Джон Фоллейн

ШАКАЛ

Тайная война Карлоса Шакала

Моей семье посвящается

John Follain

JACKAL

The Secret Wars of Carlos the Jackal

ШАКАЛ — плотоядное животное семейства псовых, напоминающее волка, славящееся, как и гиены, своей трусостью.

Обитают в основном на открытых пространствах. Будучи ночными животными, днем предпочитают скрываться в низкорослых кустарниках и зарослях, отправляясь на охоту с наступлением сумерек. Живут одиночками, парами, а также в стае, питаясь любыми мелкими животными, растениями и падалью. Следуют за львами и другими крупными кошачьими, доедая за ними их добычу; охотясь стаей, могут повалить антилопу или овцу.

Как и другие представители этого рода, шакалы воют по ночам, издавая звуки еще более ужасные, чем гиены.

Новая Британика

Основные действующие лица

Группа Карлоса:

Иоган Вайнрих — правая рука Карлоса в Париже и Восточном Берлине.

Али аль-Исса — офицер сирийской разведки, один из основных сообщников Карлоса.

Магдалина Копп — первая жена Карлоса.

Ганс Иоахим Кляйн — член западногерманской Революционной ячейки.

Габриель Крегер-Тидеман — член западногерманской Революционной ячейки.

Нидия Тобон — колумбийский адвокат и любовница Карлоса в Лондоне.

Фуад Авад (Антонио Дэгю-Бувъе) — бывший офицер ливанской армии.

Бруно Бреге — швейцарский боевик.

Криста Марго Фрёлих — западногерманская учительница, бывший член фракции Красной армии.

Палестинцы:

Доктор Джордж Хабаш — основатель и руководитель Народного фронта освобождения Палестины (сокращенно “Народный фронт”).

Доктор Вади Хаддад — глава иностранного отдела Народного фронта.

Бассам Абу-Шариф — руководитель отдела вербовки Народного фронта.

Мохаммед Будиа — глава европейского представительства Народного фронта.

Мишель Мухарбал — преемник Будни.

Французы:

Граф Александр де Маренше — глава управления внешней разведки.

Пьер Марион — преемник де Маренше в управлении внешних дел и контрразведки, переименовавший его в главное управление внешней безопасности.

Ив Бонне — глава контрразведки.

Генерал Филипп Рондо — арабист, связанный с деятельностью управления внешних дел и контрразведки, а затем с главным управлением внешней безопасности.

Комиссар Жан Арран — глава средневосточного отдела главного управления внешней безопасности.

Комиссар Пьер Оттавиоли — глава отдела криминальных расследований.

Гастон Деффер — министр внутренних дел.

Шарль Паскуа — один из преемников Деффера на посту министра внутренних дел.

Жан-Луи Брюгье — глава отдела расследований по борьбе с терроризмом в Париже.

Жак Верже — адвокат Карлоса.

Американцы:

Дуэйн Клэрридж — заместитель начальника ближневосточного отдела ЦРУ, затем глава контртеррористического центра.

Джон Сиддел — глава парижского отделения ЦРУ.

Марк Палмер — заместитель помощника секретаря госдепартамента по делам Восточной Европы и Советского Союза.

Восточные немцы:

Генерал Эрих Милке — министр госбезопасности (тайная полиция Штази).

Генерал Маркус Вольф — глава внешней разведки Штази.

Полковник Гарри Даль — глава отдела Штази по борьбе с терроризмом.

Подполковник Гельмут Войт — глава отдела Штази по борьбе с международным терроризмом.

Венгры:

Генерал Миклош Ридей — глава контрразведки госбезопасности.

Полковник Андреаш Петрешевич — глава отдела по борьбе с терроризмом.

Сирийцы:

Хафиз аль-Асад — президент.

Рифат аль-Асад — брат Хафиза, глава министерства обороны.

Генерал Мохаммед аль-Кули — глава военно-воздушной разведки.

Суданцы:

Шейх Хасан аль-Тураби — спикер парламента.

Генерал Хаким Абу Зейд — глава суданской секретной службы.

ПРОЛОГ

Воскресным вечером 30 декабря 1973 года было настолько холодно, что шагавшему черев Сент-Джон-Вуд высокому, плотно сложенному мужчине пришлось замотать нижнюю часть лица толстым шерстяным шарфом, не говоря уже о меховом капюшоне зеленой армейской парки, натянутом на голову. В кармане парки лежала итальянская 9-миллиметровая “беретта”.

Как и на большинстве лондонских улиц, половина фонарей на Куинс Гров не горела в связи с энергетическим кризисом, вызванным эмбарго на арабскую нефть, которое совпало с забастовкой угольщиков. Правительство Хита обратилось к гражданам с просьбой о более экономном расходовании угля, электричества и бензина. Промышленность была переведена на трехдневную неделю. В то утро сама королева подала всем пример экономии, отказавшись от своего обычного кортежа и отправившись в приходскую церковь Сэндрингхэма в микроавтобусе — только для того, чтобы встретить там принца Чарльза, явившегося со своей подругой леди Джейн Уэлсли и собравшего рекордную со времен войны толпу в 10 000 человек, практически все из которых прибыли на машинах.

Мужчина свернул с широкого, усыпанного листьями тротуара, распахнул, кованые ворота с номером 48 и двинулся по мощеной дорожке к портику особняка в псевдогеоргианском стиле. По бокам от входа располагались две величественные колонны, увенчанные мраморным фризом с изображением изящно возлежащей лани. Дом принадлежал Джозефу Эдварду Зифу, президенту компании “Маркс и Спенсер”. Будучи почетным вице-президентом Британской сионистской федерации, Зиф помог собрать миллионы фунтов стерлингов для нужд Израиля. Как и остальные крупные еврейские бизнесмены Лондона, он был предупрежден Скотленд-Ярдом о возможности получения мин-ловушек, рассылаемых по почте палестинскими террористами.

Мануэль Перлойра, молодой дворецкий из Португалии, открывший дверь, увидел перед собой смуглого незнакомца, на вид лет двадцати с небольшим, который целился в него из пистолета. “Отведи меня к Зифу”, — тихим голосом распорядился незнакомец. Он говорил с сильным акцентом, но дворецкий не смог определить его происхождения. Перлойра с приставленным к его спине дулом пистолета поднялся по лестнице, которая вела в спальню. Незнакомец не проявил никакого интереса к картинам Гейнсборо, Тьеполо и Уорхола, висевшим на стенах. Вторая жена Зифа, Лоис, урожденная американка, увидела с площадки первого этажа, как вооруженный мужчина подталкивает пистолетом дворецкого вверх по лестнице. Она бросилась в свою спальню, закрыла за собой дверь и позвонила в полицию. Ее звонок был зарегистрирован в две минуты восьмого.

На поиски Зифа ушло немного времени. Шестидесяти-восьмилетний хозяин особняка, суровое выражение лица которого смягчалось круглыми очками, придававшими ему некоторое сходство с совой, приводил себя в порядок в ванной комнате перед ужином. Он услышал голос дворецкого и открыл дверь. Перед ним возникла рука в кожаной перчатке, сжимавшая пистолет, и он отолбенел, не веря собственным глазам. Дуло тряслось, как перепуганный кролик. Пуля, выпущенная с расстояния метра, попала Зифу в лицо, и он упал на пол. Продолжая стоять в дверях ванной, незнакомец опустил руку и, прицелившись в бесчувственного Зифа, попытался выстрелить еще раз, но пистолет заклинило. В четыре минуты восьмого — через две минуты после отчаянного звонка жены Зифа — к дому подъехала полиция. Но преступник исчез, так и не узнав, чем завершилось его предприятие. Никто не видел, куда он побежал.

Смерть прошла от Зифа на расстоянии нескольких миллиметров, но он выжил. Пуля прошла сквозь верхнюю губу, но была остановлена исключительно крепкими передними зубами, и, вместо того, чтобы попасть в яремную вену, застряла в челюсти. Он не захлебнулся в собственной крови лишь потому, что жена перевернула его на живот. Хирурги, прооперировавшие его в тот же вечер, извлекли не только пулю, но и осколки кости. Когда Зиф достаточно поправился, чтобы начать говорить, он сказал: “Дверь в ванную комнату отворилась, я увидел пистолет и больше ничего. Следующее, что я помню, что нахожусь в больнице”.

Для начинающего убийцы это было не слишком удачным крещением. Однако новичок продемонстрировал смелость, присутствие духа и смог скрыться незамеченным. Имя будущего убийцы было Ильич Рамирес Санчес. Так Шакал совершил свой первый шаг на пути террора.

МАРКС И СВЯТОЙ КРЕСТ

Я подтверждаю, что меня зовут Ильич Рамирес Санчес, или Карлос. Я родился в 1949 году в Каракасе в Венесуэле. Моя профессия — международный революционер.

(Карлос на допросе во французской контрразведке).

Никто не спорил относительно того, какую фамилию будет носить мальчик, родившийся в клинике Розетта в Каракасе в 5 часов утра 12 октября 1949 года. Как и принято в испаноязычных странах, он унаследовал фамилии обоих родителей — отца-марксиста и католички-матери: Рамирес и Санчес. Камнем преткновения стало имя ребенка.

Эльба Мария Санчес умоляла разрешить ей дать ее первенцу христианское имя, но ее муж был непреклонен. “Величайшим человеком в истории человечества, — повторял он, — является Владимир Ильич Ульянов, более известный как Ленин. Вся история человечества делится на два периода — до и после Ленина. По сравнению с ним Христос был заурядным обывателем”.{1}

Таким образом Хосе Альтаграсиа Рамирес Навас пресек все возражения своей жены и, не обратив никакого внимания на высоко поднятые брови регистратора, одним росчерком пера заплатил личную дань уважения отцу большевистской революции. Впоследствии он приходил в ярость от клички, под которой прославился его сын. “Почему его называют Шакалом? Его зовут Ильич. Это достойное, славное имя, имя настоящего революционера”.{2} Так с первых минут жизни Ильич Рамирес Санчес стал воплощением революционных идеалов своего отца, хоть они и были выражены пока только в данном ему имени.

Венесуэла, относящаяся как к Карибскому бассейну, так и к Южной Америке, была названа “благословенной землей” Колумбом, открывшим ее во время своего третьего путешествия в Новый Свет в 1498 году. Однако последующая история не оправдала этого названия, так как испанские завоеватели вырезали коренное население или превратили его в рабов. В начале XIX века по меньшей мере 150 000 венесуэльцев погибли во время войн за независимость, и местные революционеры устремились дальше, возглавив освободительные движения по всей Южной Америке. Разоренное и обескровленное борьбой молодое государство с трудом выбиралось из хаоса переворотов и гражданских войн. И наконец, по прошествии многолетнего упадка открытие залежей нефти в начале XX века изменило положение страны.

Как и четверо диктаторов, правивших Венесуэлой в первой половине столетия, Ильич Рамирес Санчес родился в западном штате Тачира, население которого отличалось агрессивным упрямством и фанатичной религиозностью. Словно сами Анды, проходящие через эту небольшую провинцию, стали становым хребтом для нравов местного населения. Уроженцы

Тачиры (и других провинций, лежащих в районе Анд) славились также еще одной странной физической особенностью — головы у них не закруглялись от макушки к затылку, а были резко скошены, поэтому остальные венесуэльцы шутили, что причиной этого являлись подзатыльники, которыми матери награждали здесь своих младенцев. Столица штата, Сан-Кристобаль, удобно расположен на широком плато, находящемся на 900 метров выше уровня моря, всего в нескольких сотнях километров от того места, где Анды уходят в глубь Карибско-го моря. Архитектура кафедрального собора и дворцов несет на себе отпечаток колониального стиля испанцев, которые и основали город.

Рамирес Навас отличался непоколебимыми убеждениями неофита. В детстве он ощутил религиозное призвание и поступил в семинарию Святого Фомы Аквинского, находившуюся под покровительством французского ордена эвдистов. Затем он резко порвал с церковью и уже в подростковом возрасте объявил себя атеистом.

“Три года я учился на священника, и мне потребовалось сжевать 1800 просвирок, чтобы понять в свои шестнадцать лет, что все это ложь”, — вспоминал уже в зрелом возрасте Рамирес Навас, превратившийся в легкого, подвижного мужчину с глубоко посаженными глазами и жесткими волосами.{3}Семинарский недоучка забросил свои богословские учебники, собрал вещички и в начале 1930-х годов вернулся домой в городок Мичелена в Тачире. Тут его поджидало еще одно столкновение с властями, на этот раз не с церковными, а гражданскими: он был выслан из Тачиры за укрывательство преступника. Власти сочли его коммунистом несмотря на его возражения: “Я даже не знал тогда, что это означает”.{4}

Однако он довольно скоро это выяснил. Порвав со своим духовным призванием, юный Рамирес Навас пересек расположенную поблизости границу с Колумбией и поступил на юридический факультет Свободного университета в Боготе. Знакомство с трудами Маркса и Ленина, подкрепленное его личными впечатлениями о жестокости венесуэльского режима, разожгло его бунтарский дух. Он сблизился с двумя выдающимися представителями левого движения, жившими в Боготе, — колумбийцем Джорджем Элиезером Гаэтаном, который стал его другом, и эмигрантом Густаво Мачадо, лидером запрещенной коммунистической партии Венесуэлы. К тому моменту, когда Рамирес завершил свое образование в Центральном университете Каракаса и начал свою профессиональную деятельность в Тачире, куда ему позволили вернуться, он уже превратился из растерянного несостоявшегося священника в убежденного марксиста-ленинца.

Середина 1930-х была эпохой разброда для левого движения в Венесуэле, поскольку первые три десятилетия века страной правил тиран генерал Хуан Винсент Гомес — недоверчивый скотовод, похожий на Сталина. Его диктатура уничтожала в зародыше любую оппозицию с помощью умелой тайной полиции, а также амбициозной программы по строительству новых дорог и созданию средств коммуникаций. И та, и другая гарантировали ему, что вне его ведома даже упорные агитаторы из его родной провинции Тачира не смогут собрать достаточные силы для противодействия. Типичный латиноамериканский деспот с великолепными ухоженными усами и отец более чем сотни отпрысков (притом что генерал никогда не был женат), Гомес был настолько осмотрителен, что запретил жителям Каракаса основать Ротарианский клуб, опасаясь, что тот может стать политической силой. Его аппарат подавления был настолько действенным, что Гомес лишился власти лишь в 1935 году, да и то только потому, что тихо скончался в возрасте 79 лет.

Эйфория, последовавшая за смертью генерала, вовлекла Рамиреса Наваса в большую политику: так он стал одним из основателей Демократического действия — новой партии, лидером которой был откровенный идеалист Ромуло Бетанкур. Однако юного адвоката ждало еще одно разочарование: когда партия пришла к власти после широкомасштабной революции 1945 года, он убедился в том, что разница между его друзьями и их предшественниками не столь уж велика. Своего мнения он не скрывал, а потому на короткое время даже попал за решетку за свою откровенность. После освобождения он примкнул к просоветской коммунистической партии, подвергавшейся гонениям со стороны разных правящих режимов и потому скрывавшейся в подполье вплоть до начала 1940-х годов. Несмотря на всю свою идеологическую пристрастность Рамирес Навас не одобрял партаппаратчиков. С его точки зрения, они были слишком консервативны, поэтому он так никогда и не стал членом партии, что еще раз говорит о его независимости.

Впрочем, его взгляды не помешали ему поддерживать власть, отдававшую приоритет частной собственности и капитализму. Он стал успешным адвокатом и прочно обосновался в Сан-Кристобале. Говорят, противоположности притягиваются друг к другу, поэтому женщина, в которую влюбился Рамирес Навас и на которой он женился в 1948 году, была столь же убежденной католичкой, как он сам атеистом. Религиозные чувства прелестной черноволосой общительной Эльбы оказались гораздо более стойкими, и она так никогда и не смирилась ни с нетерпимостью своего мужа к ее вере, ни с его неверностью. Она тоже была энергичной и сильной личностью, но битву за имя своего первенца она проиграла.

Через год, когда в результате очередного переворота власть снова была захвачена военной диктатурой, по словам Рамиреса Наваса, его старшему сыну пришлось поплатиться за революционную страсть отца и за навязанное ему при рождении ленинское имя. Речь не шла о том, чтобы Ильич повторял путь своего отца, теряя годы на жестких церковных скамьях и препарируя Библию. Марксистские доктрины, которые Рамирес Навас открыл для себя в студенческие годы, были усвоены Ильичом задолго до того, как он достиг половой зрелости. Разоблачение Хрущевым в 1956 году культа личности Сталина, когда Ильичу было семь лет, не оказало на его отца никакого впечатления. Он хвалился тем, что к десятилетнему возрасту его сын уже дважды прочитал книгу Троцкого “Жизнь Ленина”. (Такой книги не существует. Возможно, Рамирес Навас имел в виду книгу Троцкого “Ленин. Заметки для биографа” или сочинение “Сталин” того же автора).

Мальчик был вынужден соответствовать высоким требованиям своих родителей. “Хотя его отец был строгим, он любил свою семью и очень о ней заботился”, — вспоминает Мирейя Гонзалес де Руис, друг Ильича и двух его других братьев — Ленина и Владимира (они родились в Каракасе соответственно в 1951 и 1958 годах), который, как и остальные дети, боялся его строгости. “Однако больше всех Рамирес Навас любил Ильича. Что бы тот ни сделал, он всегда его хвалил. Вне всякого сомнения, Ильич был его любимцем”.{5} Ни Ленин, ни Владимир не оправдали своих имен, и надежды их отца вывести династию доблестных коммунистов оказались обреченными на неудачу, хотя однажды Рамирес Навас и назвал, смущаясь, своего второго сына Ленина “марксистом-ленинцем, правда, не интересующимся политикой”.{6}

Рамирес Навас сделал все возможное, чтобы его первенец, обреченный на существование в буржуазной обстановке в силу профессиональных занятий отца, получил максимум представлений о Южноамериканской революции. Снова и снова он повторял Ильичу, что бога нет и человек должен сражаться, чтобы стать сильным. Не было недостатка и в бряцающих оружием революционных предках, на которых должен был равняться юный Ильич, не говоря уже о самом почитаемом во всей Южной Америке герое борьбы за независимость, великом освободителе — Симоне Боливаре, чьи скульптурные изображения украшали почти каждый венесуэльский город, селение или деревню.

Дядя Ильича принимал участие в перевороте, приведшем в 1945 году к свержению президента страны Исайи Медины. Но истинным семейным героем был дедушка Эльбы — врач, превративший группу своих последователей в настоящую армию, которой удалось в 1899 году совершить государственный переворот в Каракасе и несколько лет продержаться у власти. Непобедимый доктор многократно покушался на жизнь губернатора Тачнры, а потом в одиночку принял бой, отважно противостоя правительственным силам, чтобы дать возможность своим товарищам скрыться в Андах. Ильич был в восторге от того, как его прадед, будучи схваченным, под пытками отказался предать своих товарищей. “Несмотря на свою хрупкость, он был физически сильным человеком, — вспоминал позднее Ильич, — который вышел после пыток согбенным стариком. — Но он не назвал ни одного имени. Он пробыл в тюрьме семь лет, и за все это время с него ни разу не снимали тяжелых железных оков даже во время пыток. Жена любила его за силу духа и благородство. Через семь лет его освободили, но его семья лишилась всего”.{7}

Идейное воспитание старшего сына Эльбы в значительной степени определялось ее собственной родословной, тем не менее такое положение вещей вызывало у нее все больший протест. Физически Ильич Рамирес скорее походил на мать, чем на Рамиреса Наваса: круглое лицо и полные губы, бледное лицо, легко заливавшееся краской, и мягкий высокий голос — все это было наследием Эльбы. Но орлиный нос не оставлял сомнений в том, кто его отец. В отчаянии от того, что вся ее борьба оказалась бесплодной, Эльба горько жаловалась друзьям на нелепые имена, которыми муж наградил ее детей.

Как утверждают друзья семьи, пренебрегая взглядами мужа, она даже втайне окрестила Ильича с помощью местного священника. А когда Рамирес Навас был занят с клиентами или отправлялся в суд, она украдкой водила братьев к мессе. Однако эта подпольная борьба, которую вела Эльба, не возымела успеха. Вспоминая свое детство, Ильич проявляет полное пренебрежение к римско-католической вере точно так же, как это делал его отец: “В течение длительного времени моей религией был не католицизм, а марксизм, который я получил, конечно же, по наследству. Он витал в атмосфере нашего дома. Это было в крови у моих родителей”.{8}

Ильич не любил рассказывать об Эльбе. “Я был сильно привязан к своей матери. Она смелая и честная женщина”, — это все, что он сказал во время судебного разбирательства.{9} Он отказался описывать ее или вдаваться в детали ссор, сотрясавших дом; что же касается смелости, которой он восхищался, то она выражалась как в отказе матери подчиняться властному мужу, так и в том, что она смирилась с карьерой, избранной ее старшим сыном. Ильич был более откровенен со своими друзьями, одному из которых он рассказывал, что Эльба была красивой, мягкой, тонко чувствующей женщиной, лишенной какой-либо претенциозности, что она любила природу и общение с другими людьми.{10} Согласно утверждению другого его приятеля, Эльба была “единственным человеком, которого Ильич по* настоящему любил”. Он был готов на все ради своей матери и неизменно говорил о ней с глубокой нежностью.{11}

Описывая своего отца, вскормившего его едва ли не с рождения коммунистической идеологией, Ильич говорил, что был “глубоко убежденным человеком, относящимся к своим взглядам чуть ли не с религиозным пиететом”. Любые намеки на то, что адвокат Рамирес Навас был миллионером, приводили Ильича Рамиреса в ярость: “Вы знаете, сколько вранья нагорожено вокруг этого? В нашей семье есть люди и побогаче.

Например, мой дядя, который владеет кофейной плантацией. Он до сих пор живет в Сан-Кристобале. Что же до моего отца, он просто любит жить с комфортом. Вот и все”.{12} Тем не менее его отец был владельцем сельскохозяйственных угодий, и сам Ильич определил социальный статус своей семьи как мелкобуржуазный. Точно так же Ильича не слишком волновали причины, по которым Рамирес Навас наградил своих отпрысков столь причудливыми именами. “Отец поступил очень глупо, дав своим детям такие дурацкие имена, — утверждал он. — Такие вещи всю жизнь оказывают на детей свое влияние. Мне повезло, а вот с братьями все получилось иначе. Они не стыдились своих имен, но у них возникали из-за них проблемы”.{13}

Друзья, игравшие с Ильичом и его братьями, не могли не заметить напряженность, существовавшую между их родителями, которая подогревалась внебрачными связями отца и несовместимостью взглядов. Как только появлялся отец, братья становились скованными и теряли всю свою непосредственность, изо всех сил стараясь соответствовать нормам поведения, изложенным в составленном для них кодексе “Социальное, моральное и гражданское формирование личности”. Один из лозунгов отца гласил: “Я всем говорю правду в глаза”.{14} В присутствии матери дети расслаблялись и становились нежнее.

Для своих лет Ильич был довольно высок, но немного тяжеловат. Прозвище Толстяк доводило его чуть ли не до слез, он заливался краской и начинал пронзительно кричать: “Вы еще обо мне услышите!” В течение какого-то времени Ильич был огражден от подобных насмешек. Успешная карьера дала возможность его отцу нанять частных преподавателей-коммунистов, которые давали Ильичу уроки в комфортабельных домашних условиях. Нельзя сказать, чтобы Ильич стремился к такому затворничеству, более того, оно ему не нравилось, так как возможность поиграть со сверстниками резко сокращалась: “Мы учились дома с частными учителями. Это было ненормально”.{15}

Среди товарищей по играм Ильич был признанным лидером. “Когда нужно было что-то организовать, этим всегда занимался Ильич. Он был вожаком. Он принимал решения, но ему никогда не была свойственна властность. Просто он был более собранным, умел взять на себя инициативу и установить правила, — вспоминает Эмир Руис, приятель детских лет Ильича. — Его любимой игрой были «казаки-разбойники» — занятие, ставшее позднее главным делом его жизни. Ильич любил играть в «хороших» и «плохих». У нас были пистолеты из пластмассы. В нашей компании Ильич был самым сильным и самым агрессивным”.{16} Именно Ильич научил своих друзей надевать на кончик стрелы металлический наконечник, чтобы мелкие птички, на которых они охотились, не превращались в месиво. По окончании игр он с Лениным мчался в ванную и выходил оттуда уже аккуратно причесанным и с чистыми ногтями. В его ведении находилось также приготовление бутербродов для детей.

Из-за обострившихся отношений в семье Эльба забрала всех своих сыновей и в конце 1958 года отправилась в длительное путешествие, которое оборвало образование Ильича и повлияло на его академическую успеваемость. Сначала он поступил в протестантскую школу в Кингстоне на Ямайке, затем они переехали в Мексику, потом снова вернулись на Ямайку, а затем в Каракас. Когда Эльба уехала в Боготу с болезненным Владимиром, Ильич остался с отцом и Лениным в Каракасе. Он с трудом приспосабливался к разным странам, школам и друзьям, что отчасти сглаживалось его природной склонностью к языкам, которую он унаследовал от отца.

Годы странствий закончились в 1961 году, когда супруги получили время на размышления. В течение многих лет Эльба в соответствии со своими католическими взглядами противилась разводу, на котором безжалостно настаивал ее муж. Она согласилась выйти замуж за неудавшегося семинариста и убежденного марксиста, но разводиться с ним была не согласна. Наконец она сдалась, и родители развелись, когда Ильич только-только достиг подросткового возраста, впрочем, как это ни странно, они решили жить вместе в Каракасе. Рамирес Навас откровенно пояснял: “Я решил развестись, поскольку полагал, что являюсь единственным, кто поступает правильно”.{17}

Развод принес Ильичу облегчение. Годы спустя он вспоминал: “Мой отец приводил к нам в дом своих любовниц. Моя мать очень страдала от этого. Мы жили под одной крышей, и это было невыносимо. Я был очень рад их разводу… гораздо больше, чем братья”.{18} В его показаниях существует лишь одно упоминание о болезненности этого эпизода, которое резко контрастирует со всем остальным: “Мои родители развелись в 1962 или в 1963 году, но продолжали жить вместе вплоть до 1966 года”.{19} Он всегда поразительно точно помнил даты, однако не смог назвать даже год, когда развелись его родители. Скорее это объясняется не тем, что его поразительная память вдруг дала сбой, а бессознательным стремлением избежать болезненных воспоминаний.

В 1962 году Эльба потерпела еще одно поражение, не сумев помешать своему мужу отправить Ильича в лицей Фер-мина Торо в Каракасе, который был рассадником радикализма в ту эпоху, когда улицы столицы сотрясались от левых демонстраций. Наиболее решительные студенты покидали аудитории и присоединялись к маршам протеста против запрещения либеральным правительством коммунистической партии. “Это была знаменитая школа. В ней учились все революционеры, — вспоминал Ильич. — Ее выбрал отец. Что касается мамы, то она не испытывала особого энтузиазма по этому поводу. Возможно, отец специально выбрал ее, чтобы позлить мать”.{20}

По его собственным словам, Ильич впервые бросил вызов властям в январе 1964 года, когда ему было 14 лет. Он вступил в запрещенный Союз коммунистической молодежи Венесуэлы. “Именно там состоялся мой дебют в революционном движении. Я был одним из руководителей этой организации в нашем лицее, в Каракасе”.{21} В 1965—66 эта банда юнцов насчитывала 200 членов, и Ильич утверждал, что он участвовал в организации антиправительственных уличных шествий, которые напугали президента Венесуэлы Рауля Ле-они. В то же время он научился изготовлять “коктейль Молотова” и поджигать автомобили, а посещение трущоб на окраинах Каракаса, по его собственным словам, открыли ему глаза на бедственное положение бедняков. Однако подвиги Ильича, похоже, не произвели большого впечатления на современников, так что, вероятно, он их рисует в несколько преувеличенном виде. Президент Венесуэльской коммунистической партии Педро Ортега Диас в письме, адресованном судебным властям, утверждал: “Его деятельность не выходила за рамки нормы, и ничего выдающегося отмечено не было”.{22}

“Революция является для меня высшим наслаждением”, — как-то заявил Ильич.{23} То, что впервые вкус этой эйфории он испытал благодаря Фиделю Кастро и советскому Комитету государственной безопасности, более известному как КГБ, давно уже неопровержимо установлено средствами массовой информации.

По имеющимся сведениям, отец послал Ильича на Кубу (возможно, в конце 1966 года) для того, чтобы тот завершил свое образование в политическом лагере, в котором одновременно проводились курсы по изучению техники саботажа. Это был лагерь Мантанзас, неподалеку от Гаваны, опекавшийся секретной службой Фиделя Кастро — Главным управлением разведки, и местным руководителем КГБ, генералом Виктором Семеновым. Согласно двум свидетельствам, Ильич был “лучшим выпускником" Главного управления разведки.{24}Говорят, что среди его учителей был эквадорский специалист по ведению партизанской войны и старший представитель КГБ Антонио Дэпо-Бувье, который, согласно сообщениям, сразу же взял Ильича под свое покровительство и уже не выпускал его из рук. Там же Ильич познакомился с отцом Камилло Торресом — колумбийским священником, который стал руководителем повстанцев и сражался бок о бок с Че Геварой. Много лет спустя министр внутренних дел Франции подтвердил эти сведения, написав, что Ильич прошел “курсы подготовки террористов на Кубе, включавшие владение автоматическим оружием, подготовку диверсий, взрывов, установку мин, разрушение трубопроводов, шифрование, навыки фотографирования и подделки документов".{25}

Не подтверждая и не отрицая своего прохождения террористической подготовки, сегодня Ильич предпочитает прятаться за постулатами того революционного движения, к которому он тогда впервые примкнул. На вопрос, посещал ли он Кубу в 1966 году, заданный во время судебного разбирательства, Ильич, вспомнив о своем партийном долге, ответил: “В Коммунистическом союзе молодежи Венесуэлы, к которому я тогда принадлежал, существовала строгая дисциплина. Я не имею права говорить об этом. Если вас интересует, был ли я на Кубе, обратитесь с запросом к коммунистической партии Венесуэлы, существующей по сию пору. Или к кубинским властям”.{26}

Но под давлением он опроверг то, что сам называл “вопиющими байками об этом предполагаемом кубинском эпизоде, который больше напоминает мыльную оперу. Я читал, что в лагере Мантанзас, где я якобы был, меня учили терроризму. Все это чушь”.{27} Он также отрицал, что когда-либо встречался с отцом Торресом. И действительно, крайне сомнительно, чтобы Ильич мог встретиться с отцом Торресом на Кубе, поскольку священник был убит в схватке с правительственными войсками Колумбии в феврале 1966 года.{28} К тому же существует еще одна дата, вызывающая противоречия. Гене-рал Семенов был утвержден ответственным за операции КГБ в Гаване лишь в 1968 году, то есть двумя годами позже предполагаемого посещения Кубы Ильичом.

Заявление о том, что Ильич прошел ритуал посвящения в террор под сенью Кастро, есть не что иное, как пропаганда ЦРУ. Когда эти сведения появились впервые, ЦРУ заявило, что они основаны на откровениях Орландо Кастро Идальго — перебежчика кубинской разведки, работавшего в кубинском посольстве в Париже, который якобы сообщил ЦРУ, что Ильич был одним из 1500 латиноамериканцев, которые ежегодно обучались на Кубе. При этом он добавил, что венесуэльцы отдавали предпочтение партизанским операциям и методам саботажа. Сегодня бывший глава контртеррористического отдела ЦРУ, хорошо знакомый с файлом на Ильича, признает, что у ЦРУ нет убедительных доказательств пребывания Ильича на Кубе.

Однако западные силы безопасности не нуждались в подобных откровениях, самостоятельно подвергнув сомнению эти сведения. В досье, составленном Французским отделом убийств (криминальной бригадой), есть следующее двусмысленное замечание: “Разведка США утверждает, что в 1966 году отец послал Ильича на Кубу”.{29} Трудно сказать, был ли Ильич завербован кубинской разведкой, заключают французские эксперты.

Если бы Ильич учился в университете у себя на родине, возможно, он повторил бы судьбу своих мятежных предков: стал бы местным революционным деятелем, в лучших сапатистских[1] традициях сражающимся с венесуэльской диктатурой. Венесуэльцы отличаются своим упорным нежеланием эмигрировать. Они не желают покидать белые пляжи Кариб-ского моря, снежные вершины Анд и влажные джунгли, красочно описываемые во всех туристических справочниках. Однако Рамиреса Наваса очень тревожила деятельность Ильича: он опасался, что его старший сын может пострадать в жестоких уличных схватках, сотрясавших Каракас. В 1966 году Рамирес Навас решил отправить Ильича и его братьев учиться за океан, в Лондон, в сопровождении Эльбы. Под материнской защитой мальчики должны были выучить новый для них язык и приобщиться к европейской культуре.

Конец бурных 1960-х, лондонская ночная жизнь и лишенные предрассудков молодые женщины стали откровением для Ильича. Много лет спустя он вспоминал, что без труда адаптировался к жизни на разных континентах и не испытывал ностальгии, приехав в Лондон в августе 1966 года. Братья вместе со своей матерью часто переезжали с одной квартиры на другую, которые они снимали в западной части Лондона, порой оказываясь втроем в одной спальне. Одна из таких квартир располагалась в Эрл Корте.

Сначала Ильич учился в Стаффордском педагогическом колледже в Кенсингтоне, где сдал экзамены по программе средней школы по английскому языку, физике, химии и математике. Преподаватели этого привилегированного учебного заведения не были в восторге от 17-летнего юнца и жаловались на его лень и раздражавшее их пустословие. “Он был жалким ничтожеством”, — нелицеприятно вспоминала его преподавательница английского языка Хилари Кинг. “При этом он был убежден, что является для всех господним подарком. Одутловатый и толстый, он всегда был безупречно и очень дорого одет. Он откровенно лгал и при любой возможности отлынивал от работы”. Однако лень не помешала сообразительному Ильичу, изучавшему английский еще до приезда в Лондон, и он перешел на следующий курс в педагогический колледж Эрл Корта.

В отсутствие Рамиреса Наваса Ильич стал настоящим авторитетом для своего младшего брата Владимира. “Мой брат заменил мне отца, — вспоминал тот. — Он объяснял мне, как надо себя вести в семье и в обществе. Он всегда представлялся мне очень правильным, хорошим и нравственным человеком. Он не был грубым, всегда был расположен к людям и он был нежным, любящим братом”.{30}

Британские газеты приписывали братьям, Ильичу и Ленину, одно жестокое хобби: оба они якобы увлекались стрельбой из огнестрельного оружия в Королевском стрелковом клубе Кенсингтона. При этом делались ссылки на некие анонимные заявления бывших членов клуба, которые помнили двух элегантно одетых юношей из Венесуэлы. Однако в регистрационном журнале клуба нет никаких упоминаний о братьях, отсутствуют записи и о трехмесячном испытательном сроке, обычном для кандидатов в члены клуба. Согласно результатам расследования, проведенного отделением антитеррористической деятельности Скотленд-Ярда СО-13, Ильич и Ленин даже близко не подходили к этому клубу.

В это время Ильича гораздо больше интересовали хлопки пробок открываемых бутылок шампанского, чем оружейная стрельба. Облаченный в синий морской блейзер или в элегантный костюм с жилетом, так, чтобы выглядеть старше своих лет, он сопровождал свою общительную мать на приемах, которые латиноамериканские посольства устраивали для оказавшихся за пределами родины соотечественников. Если судить по редкой фотографии, сделанной на одном из приемов, сыновний долг был не единственной причиной, побуждавшей его посещать подобные сборища. На ней мы видим Ильича с безупречно расчесанными на пробор волосами, жадно горящими глазами и застывшей на лице кривой улыбкой; он стоит за спиной матери, увешанной драгоценностями, сжимая левой рукой локоть симпатичной темноволосой девушки, стоящей рядом с чопорным видом. “Светская жизнь латиноамериканского плейбоя”, — насмешливо прокомментировала этот снимок много позднее французская полиция.{31}

Ильич не видел поводов скрывать свою любовь к роскоши и открыто восхищался образом жизни, основанным на простых удовольствиях и дружбе, который проповедовал греческий философ Эпикур. “Я люблю вкусную пищу, добрую выпивку и хорошую сигару, — признавался Ильич. — Люблю спать в удобной, только что застеленной постели. Люблю хорошую обувь. Люблю играть в карты — в покер и блэкджек. Люблю вечеринки и танцы. Но я против «права собственности». То, что имею я, принадлежит и остальным”.{32} Ильич утверждал, что все, от чего он получает удовольствие, может быть выражено тремя словами — “жизнь, долг, революция”.

Вскоре после приезда в Лондон он познакомился с группой молодых британских активистов, которые хотели организовать международный коммунистический союз студентов. Помощь Ильича была встречена с огромной благодарностью, однако в действительности он отошел от этой группы после первого же собрания, “потому что я понял, что за нами круглосуточно следит полиция”.{33} Ильич предпочитал делать первые шаги в политике более осторожно. Задание, порученное ему агентом подполковника Хуана де Диоса Монкада Видала, возглавлявшего основную группу венесуэльских повстанцев “Революционные силы национального возрождения” (I960— 1970-ые годы), впервые познакомило его с Восточным коммунистическим блоком: “Меня попросили создать единую молодежную организацию Венесуэлы на территории Восточной £вропы. И я сказал, что готов выполнить это задание”.{34}

Деятельность Ильича была прервана в конце 1967 года в связи с прилетом из Венесуэлы его отца. Рамирес Навас решил забрать Ильича и Ленина из Лондона, чтобы они поступили в Сорбонну, и поэтому отправился с ними через пролив в исследовательскую экспедицию, чтобы разузнать все относительно читающихся курсов и условий жизни. Для братьев это было первое посещение французской столицы. Отец с сыновьями неторопливо обходили лекционные залы, богато украшенные лепниной, и бесконечные коридоры древней Сорбонны, а представители не менее древней французской бюрократии посвящали их в тайны византийской вступительной процедуры.

Однако все их усилия оказались бесплодными, так как в мае 1968 года начались студенческие волнения, когда студенты перегородили баррикадами Латинский квартал, подняли красные флаги и начали забрасывать камнями ненавистных полицейских. Несмотря на то, что эти крупнейшие в современной истории Франции волнения в значительной степени были инспирированы марксистами, отец Ильича не захотел видеть своих отпрысков на баррикадах или среди тех 800 человек, которые пострадали во время боев. Рамирес счел, что обстановка во Франции слишком напряженная, и план обучения в Сорбонне был отвергнут.

Вместо этого Рамирес Навас решил отправить братьев в Москву, которая за год до этого отметила пятидесятую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. Давление, оказанное отцом Ильича и Ленина на культурного атташе посольства СССР в Лондоне, увенчалось успехом, хотя дипломат не мог не оценить театральные заверения Рамиреса, что “мы не состояли, не состоим и не будем состоять в коммунистической партии Венесуэлы”. Ильич и Ленин получили места в Университете дружбы народов имени Патриса Лу-мумбы и приступили к занятиям в сентябре 1968 года.

И снова тень КГБ пересекает жизненный путь Ильича. Означает ли его поступление в университет то, что он был завербован советской секретной службой, как это склонны считать многие источники? Сам Ильич только подливает масло в огонь. “Еще до приезда в Москву я встретился с представителем КГБ в Лондоне, работавшим в Советском посольстве. Благодаря этому я смог получить советскую визу и билет на самолет до Москвы, невзирая на то, что у меня не было гранта для получения стипендии, который получил в тот год мой брат Ленин. Это придало мне определенный вес в Москве”, — заявил Ильич во время судебного разбирательства во Франции.{35}

Однако на следующем допросе Ильич берет свои слова обратно: “На предыдущем допросе я сказал вам, что резидент КГБ в Лондоне предложил мне авиабилет до Москвы. На самом деле все было не так. Он предложил мне билет, но я отказался. Я купил его, заплатив из собственного кармана, на те деньги, которые дал мне отец. Я должен был лететь самолетом британских авиалиний”.{36} А некоторое время спустя уже другому французскому судье он признался, что этими противоречивыми заявлениями он хотел привлечь внимание к своему положению. “Мне нужно было попасть на страницы газет. «Карлос и КГБ» — я был уверен, что из этого что-нибудь выйдет. Летом 1968 мне было восемнадцать с половиной лет. Неужели вы думаете, что такой юнец мог знать резидента КГБ в Лондоне? Бросьте, не смешите людей”.{37}

Врал ли он в первый раз или позднее испугался, что зашел слишком далеко, говоря о “связи с Кремлем”? Протоколы коммунистической партии Венесуэлы свидетельствуют о том, что грант на учебу Ильич получил от Общества советско-венесуэльской дружбы — это подтверждено письмом руководителя партии, адресованным следствию по делу Карлоса, что говорит об определенной помощи, которую оказывал ему Советский Союз.{38}

* * *

Университет им. Патриса Лумумбы, более известный, как Университет дружбы народов, служил кузницей кадров руководящего состава для стран “третьего мира”, являвшихся клиентами Советского Союза. Одно его название звучало как осуждение инициаторов “холодной войны”: осенью 1960 г. с благословения ЦРУ молодой полковник конголезской армии Жозеф Мобуту арестовал премьер-министра Лумумбу — ключевую фигуру в африканских амбициях Москвы. Лумумба был подвергнут пыткам и затем казнен. Мобуту совершенно не нуждался в дюжине приготовленных ЦРУ ядов, которые предполагалось подмешать премьер-министру в еду или зубную пасту.

“Мы мечтали о том, чтобы поехать в Москву”, — говорил Ильич много лет спустя.{39} Он вместе с младшим братом приступил к учебе через несколько недель после того, как советские танки вошли в Чехословакию и раздавили бурную “пражскую весну”. Вскоре они выяснили, что дисциплина в этом космополитическом университете, шесть тысяч студентов которого были отобраны на местах коммунистическими партиями, столь же строга, как и его модернистская архитектура. Однообразные здания из серого бетона окружали безобразный искусственный пруд. Единственное цветовое пятно приходилось на карту мира, нарисованную на фасаде одного из зданий, которая должна была символизировать идеалы университета: факел на фоне раскрытой книги (символа знаний) полыхал разноцветными языками пламени, которые волнами расходились по планете. Возможно, Ильич черпал некоторое утешение в этой фреске, когда, съежившись от холода суровой русской зимы и надвинув черный берет, который он носил в память о Че Геваре, павшем под пулями за год до этого, он тащился на лекции через унылую площадь. По случайному совпадению, центр пламени располагался поблизости от Венесуэлы.

С того самого момента, как Ильич официально приступил к обучению на подготовительном курсе, призванном дать ему представление о русском языке и познакомить его со всеми прелестями марксистского общества прежде, чем он перейдет к изучению избранных им предметов — языков и химии, вся его жизнь строго регламентировалась правилами и инструкциями. Однако Ильич отказывался им повиноваться, предпочитая бегать за девушками. Частенько он возвращался в свою комнату пьяным. Его университетские профессора, часть из которых была детьми ветеранов гражданской войны в Испании, вынужденных бежать в свое время в Москву, не были в восторге от его академической успеваемости.

“Одно его имя, Ильич Рамирес Санчес, звучало настолько странно, что вызывало любопытство у окружающих", — рассказывал приятель Ильича Кирилл Привалов, журналист газеты “Дружба”, выходившей в университете. Эскапады венесуэльца, по меркам университета выходившие за все рамки допустимого, только подогревали интерес к нему. “Ильич абсолютно не походил на рядового студента, посланного на учебу его родной коммунистической партией. Еще меньше походил он на “верного солдата Мао”, вкалывающего каждое лето на полях. Он был симпатичным молодым человеком, хотя лицо его выглядело несколько опухшим, и большим любителем женского общества”.{40} Битком набитый деньгами, которыми снабжали его родители, он мог позволить себе щедро тратить их на виски и шампанское, которые продавались в специальных магазинах, торговавших только за валюту, что было практически недоступно для остальных студентов. Этот привилегированный студент и его друзья, отличавшиеся еще более русскими замашками, чем сами русские, швыряли через плечо не только пустые стаканы, но и полные бутылки.

Университетские власти, разгневанные своими неудачными попытками приучить Ильича к дисциплине, пришли к выводу, что свободу его действий можно существенно ограничить, если сократить пособие, высылаемое ему отцом. Однако, когда они попросили Рамиреса Наваса проявлять меньшую щедрость, тот возмущенно ответил, что его сын никогда ни в чем не нуждался. “В университете существовало нечто вроде полиции нравов, — вспоминает Привалов, — и считалось, что ночью студенты должны либо заниматься, либо спать…”

Как — то ночью дежурный по общежитию открыл комнату Ильича и обнаружил целую батарею пустых бутылок и стаканы, в то время как никого, кроме венесуэльца, в комнате больше не было. Дежурные открыли дверь платяного шкафа, и из него выпала совершенно пьяная обнаженная девушка, сжимавшая в руках свою одежду. На вопрос, что она здесь делает, девушка ответила: “Выражаю свое сочувствие угнетенным!” Скорее всего, она была проституткой. Следующую девицу Ильич даже не удосужился прятать в шкаф. Он просто выбросил ее из окна не то со второго, не то с третьего этажа. Слава Богу, она была одета, так как внизу был двухметровый слой снега. Она не пострадала и, встав, принялась осыпать Ильича проклятиями.{41}

Все эти выходки вольнолюбивого студента свидетельствовали о его неумении, по крайней мере до тридцатилетнего возраста, поддерживать с кем-либо длительные любовные отношения. “Я люблю женщин, — говорил Ильич. — Люблю веселую жизнь. И дело тут не только в сексе. В конце концов я люблю и очень ценю дружбу. У меня не такой уж обширный любовный опыт…И в то же время я влюбляюсь как мальчишка и могу любить в одно и то же время нескольких женщин”.{42}

Соня Марина Ориола стала исключением из этих правил. Кубинка, пережившая неудачный брак, она была единственной большой любовью молодого Ильича. “Я очень люблю женщин, но не люблю терять самообладания. С Соней я занимал подчиненное положение. Мы были одним целым”.{43}Выходцы из Латинской Америки, чувствовавшие себя несчастными в Москве, они очень походили друг на друга. Много лет спустя Ильич вспоминал, что именно Соня приучила его к сигарам. Однако их роман завершился, и Соня вернулась в Гавану, где в 1970 году родила дочь, когда отцу исполнилось 20 лет. Несколько раз Ильич писал Соне, прося ее хотя бы сообщить ему имя дочери — он хотел, чтобы ее тоже звали Соня, как и мать, — но ответа он не получил. Когда пятнадцать лет спустя — к этому времени Ильич уже дважды был женат ~ французский судья спросил его, был ли он женат на Соне, Ильич оставил этот вопрос без ответа. Однако судья неправильно произнес ее имя, спросив, был ли Ильич знаком с женщиной по имени Соня Мария (вместо Марина) Ориола, поэтому ответ Ильича прозвучал более чем насмешливо: “Я не знаю женщин с таким именем. Я знаком с несколькими Сонями, в частности так зовут мою кузину. А названная вами особа, скорее всего, попросту не существует”.{44}

Учебная программа интересовала Ильича гораздо меньше, чем левацкая политика, в чем он с готовностью признавался: “Я выработал собственную культуру, путешествуя по России и другим странам. Я научился пользоваться диалектическим методом Маркса. Это необходимо любому революционеру”.{45}Однокурсники отмечали его страсть к марксизму, которая носила скорее романтический оттенок, нежели идеологический. Представитель компартии Венесуэлы счел юношу многообещающим. Однако, когда член политбюро доктор Эдуардо Гальегос Мансера предложил ему занять пост представителя партии в Бухаресте, Ильич отказался. Как и отец, Ильич предпочел подальше держаться от партии и отклонил предложение доктора Мансеры.

Его отказ не прибавил к нему любви коммунистической партии Венесуэлы, а оказанная им поддержка повстанческой фракции еще больше запятнала его имя. Начиная с 1964 года, после того как молодой командор Дуглас Браво, возглавлявший вооруженные силы партии и исповедовавший идеи Че Гевары, отказался подчиниться официальной линии партии, Венесуэла снова превратилась в бурлящий котел. Политическая линия партии предполагала, что от вооруженной борьбы как метода революции следует отказаться в пользу “широкого народного движения за прогрессивные демократические перемены”. Буря грянула в конце 1960-х, когда Браво вышел из рядов партии. Ильич, продолжавший учиться в университете им. Патриса Лумумбы, горячо поддержал Браво “как истинного революционера”, что привело в начале лета 1969 года к его исключению из рядов Союза коммунистической молодежи Венесуэлы, первого политического движения, к которому он примкнул.

Лишенный поддержки партии, пользовавшейся доверием Советского Союза, Ильич оказался беззащитным перед университетскими властями, которые он снова привел в ярость в 1969 году, присоединившись к демонстрации арабских студентов. Москва не собиралась тратить время на последователей Браво; в одной из передовиц “Правда” заклеймила одно из революционных движений Латинской Америки, пользовавшееся поддержкой Кубы, типа движения Браво, назвав его “антимарксистским” и заявив, что только правоверным компартиям принадлежит будущее. Вспоминая этот период, Ильич возлагает вину за все свои беды на Густаво Мачадо, одного из руководителей коммунистической партии Венесуэлы. Именно Мачадо помог Ильичу попасть в Университет им. Патриса Лумумбы, оказав ему незаменимую поддержку, учитывая тот факт, что ни сам Ильич, ни его отец не имели партийных билетов и не являлись членами партии. “Я видел Ильича в Москве. Учебой он не занимался, — свидетельствовал разочарованный Мачадо. — Вел себя своевольно. Он получал очень много денег и предпочитал играть на гитаре и ухлестывать за женщинами. Вел себя как настоящий бабник.{46} Ректор университета, — добавлял Мачадо, — отрицательно отнесся к тому, что Ильич снимался в русском национальном костюме, наигрывая на балалайке".

Ильич проигнорировал Мачадо точно так же, как и университетские власти, которые приняли решение избавиться от беспокойного студента, обвинив его в “антисоветских провокациях и нарушении дисциплины"; брата его исключили в то же самое время. Ильич оказался среди тринадцати членов Коммунистического союза молодежи Венесуэлы и семи других венесуэльских студентов, чья успеваемость была признана неудовлетворительной и которые были отчислены в 1970 году. Сам Ильич утверждает, что его академическая успеваемость была вполне удовлетворительной, однако это откровенно противоречит мнению тех, кто знал его в студенческие годы.{47} Его отчисление мало кого огорчило. Большинство сокурсников полагало, что он вернулся к своей богатой матери в Лондон, и все вскоре забыли о нем.

В бесчисленных газетных статьях говорилось, что исключение Ильича из университета было задумано КГБ, чтобы скрыть факт его вербовки. Подобные дымовые завесы широко применялись советской разведкой, а КГБ использовал университет Патриса Лумумбы как своего рода питомник для выращивания агентов для стран “третьего мира". Подобная практика осуществлялась и во многих других учебных заведениях, где было легко наблюдать за студентами. Со своим славянским именем, лучше которого было не придумать, марксистским воспитанием и ранним участием в молодежном коммунистическом движении теоретически Ильич был идеальным кандидатом. Однако никаких свидетельств того, что Ильич был платным агентом КГБ в университете, не существует. Даже представители ЦРУ и МИ-6 признают, что у них нет доказательств этого. По словам одного из разведчиков МИ-6: “Восточноевропейские секретные службы хотели иметь дело с управляемыми людьми и с подозрением относились к тем, кто мог сорваться с цепи. Однако это не означает, что они не могли использовать его как пешку”.

Существовало множество причин, по которым КГБ должен был избегать Ильича: он много пил, любил хвастаться и был широко известен в среде студентов благодаря целой веренице скандалов. К тому же всем своим поведением он давал понять, что не испытывает особой любви к советскому образу жизни. Его дальнейшие прохладные отношения с Москвой показали, что он был слишком независимым, чтобы выполнять приказы авторитарных Советов. Даже если они и сделали попытку завербовать его, попытка эта была обречена на неудачу. “Они преисполнены самоуверенности и убеждены, что являются единственными носителями истины”, — с горечью признавался Ильич одному из своих адвокатов много лет спустя. Ему же он поведал о том, что ненавидит русских коммунистов. Он демонстрировал свою независимость от Москвы, считая это делом национальной гордости. “В отличие от других, коммунистическая партия Венесуэлы ничем не обязана Москве, хотя и связана особыми отношениями с Советским Союзом. Венесуэльцы — гордый народ. И в нашей стране существуют устойчивые либеральные традиции”.{48}

Ганс-Иоахим Кляйн, спутник Ильича во время его шестимесячного путешествия в середине 1970-х годов, тоже вспоминает о неприязни Ильича к русским коммунистам: “Он не любил их. Он говорил, что все они продажны. Он не считал себя марксистом и говорил, что он — международный революционер в духе Че Гевары”. Кляйн категорически отметает версию о том, что Ильич был агентом КГБ: “Это неудачная шутка. Его выгнали из университета Патриса Лумумбы после того, как он принял участие в какой-то демонстрации. Им это очень не понравилось”.{49}

На знамени Ильича не было ни серпа, ни молота. Еще до того, как его исключили из университета, этот одаренный, пылкий и много поездивший по миру уроженец Венесуэлы, однажды сказавший о себе, что “он — консерватор в политике и авантюрист в жизни”, стал искать приключений за пределами скучного студенческого мирка.{50}

2. ПОДГОТОВКА К ТЕРРОРУ

“Мы все тут пользуемся кличками. Как ты относишься к имени Карлос?” — спросил я. Он блеснул ровным рядом своих зубов: “Карлос? Годится”.

Бассам Абу-Шариф из Народного фронта освобождения Палестины.

На первый взгляд, у будущего революционера из Латинской Америки было мало причин для того, чтобы погружаться в пучину арабо-израильского конфликта. На примере собственных предков Ильич мог убедиться, что бороться с диктатурой с тем или иным успехом можно и у себя на родине. Поэтому изгнанному студенту, равнявшемуся на Че Гевару, резоннее было бы вернуться домой и присоединиться к Дугласу Браво, взгляды которого он поддерживал и разделял. По прошествии многих лет Ильич продолжал очень болезненно воспринимать намеки на то, что он пренебрег участием в политических схватках на родине. Отвечая на вопрос, не возникало ли у него желание присоединиться к партизанской войне у себя на родине, он заявлял: “Состоя в рядах Коммунистического союза молодежи Венесуэлы с января 1964 года, я никогда не прекращал вооруженной борьбы во имя венесуэльской революции”.{51}

Университетские годы Ильича совпали со временем палестинских волнений. Унижение, вызванное поражением арабов в шестидневной войне в июне 1967 года, когда израильские войска, неудержимо двигаясь вперед, захватили Синайский полуостров, Голанские высоты, Восточный Иерусалим и западный берег реки Иордан, породило волну возмущения среди палестинских беженцев, скопившихся в близлежащих арабских странах. Палестинские боевики, базировавшиеся в Иордании, не сомневались в том, что все должны взять в свои руки, и занимались тем, что организовывали рейды на израильскую территорию. Будучи уроженцем другого континента и получив привилегированное воспитание, Ильич не имел ничего общего ни с этими боевиками, ни с теми 800 тысячами палестинцев, которые покинули Израиль во время провозглашения его независимости в 1948 году. Однако десятки тысяч левых студентов по всему миру объединились в борьбе за возвращение им их территорий.

Предшествующие беседы с отцом также могли сыграть свою роль в формировании взглядов Ильича. Рамирес На-вас не скрывал, кому он отдавал свои симпатии: “Неужели ты думаешь, что евреи, израильтяне и сионисты решились бы на все эти преступления на Ближнем Востоке, если бы им не помогали Соединенные Штаты? Или сами евреи неуязвимы?”{52} В Москве Ильич донимал своих друзей из рядов палестинцев разными вопросами, и они рассказали ему о человеке, которого позднее он стал называть “Учителем”, а именно — о Вади Хаддаде, который был старше его на двадцать лет.

Как и Ильич, Хаддад родился в буржуазной семье в Галилее. Его отец был известный арабист и профессор математики. В тот день, когда израильская армия разрушила его родной дом, Хаддад поклялся, что будет уничтожать израильтян до конца своей жизни.{53} Будучи студентом медицинского факультета в Американском университете Бейрута, он начал обсуждать со своими друзьями способы достижения своей цели. Его ближайшим другом был другой будущий медик, Джордж Хабаш. Вместе они открыли бесплатную клинику для палестинских беженцев в Иордании, а затем приняли активное участие в организации — в начале 1950-х годов — Арабского национального движения, имевшего целью возвращение в Палестину. Горечь, которую они испытали после поражения в шестидневной войне, превратило движение в Народный фронт за освобождение Палестины, который был основан через несколько недель под руководством Хабаша. С самого начала выраженный одной строчкой манифест Народного фронта гласил, что он будет бороться за освобождение Палестины силовыми методами. Идеологией нового движения стал марксизм, а его основной тактикой — террор.

Идея террора принадлежала Хаддаду. Убежденный в бесплодности налетов феддеинов на израильские военные цели, он организовал в июле 1968 года первый угон самолета. Два боевика заставили “Боинг-707” авиакомпании “Эль-Аль”, летевший обычным рейсом из Рима в Тель-Авив, приземлиться в Алжире, переименовав его в “Палестинское освобождение 007”.

Израильское руководство заявило о своем отказе вступить в переговоры с террористами, однако в течение последующего месяца оно только этим и занималось. В обмен на освобождение пассажиров угонщики получили шестнадцать палестинцев, отбывавших тюремные сроки в израильских тюрьмах. Могущественный победитель в шестидневной войне был, хоть и ненадолго, поставлен на колени. “Убийство одного мирного еврея, — заключил Хабаш, — гораздо эффективнее, чем убийство сотни на полях сражений”.

С этого времени заголовки газет начали пестреть сообщениями об угонах самолетов и других насильственных действиях, заставив правительства Запада прислушаться к палестинцам. В том же году Организация освобождения Палестины, которая включала в себя Народный фронт и другие повстанческие фракции, опубликовала декларацию, в которой провозгласила вооруженную борьбу единственным средством, ведущим к освобождению Палестины, а “диверсионную деятельность — ядром народной войны за освобождение”.

Обещанная Хаддадом мировая революция откликнулась в душе венесуэльского студента, воспитанного на марксистской идеологии. Для Хаддада уничтожение Израиля и рождение революционной Палестины было лишь первым шагом в битве, объявленной такими учителями, как Че Гевара и Мао Цзэдун. “После этого, — обещал Хаддад, — мы низвергнем феодальные арабские троны, а затем распространим нашу революцию по всему миру”. В последовавшие годы революционеры и боевики всего мира с радостью принимались Хаддадом, включая западногерманскую банду Баадер-Майнхоф, итальянские “Красные бригады”, японскую “Красную армию” и движение “Ту-памарос” из Южной Америки. Впрочем, несколько лет спустя, после долгого и напряженного разговора с Ильичом, шейх Ямани из Саудовской Аравии убедился в том, что Ильич никогда не верил ни в цели, провозглашенные палестинцами, ни в арабский национализм, и если он и оказывал им поддержку, то потому лишь, что они казались ему средствами достижения мировой революции.

Привлеченный идеологией Хаддада и восхищенный его пропагандистскими ударами, Ильич загорелся желанием все разузнать о партизанских тренировочных лагерях Народного фронта, в которых наиболее способных учеников обучали тому, как вести бой в захваченных самолетах. Друзья Ильича утверждали, что именно в Москве он впервые сошелся с палестинцами.{54} Советские власти относились весьма благосклонно к палестинцам, и КГБ именно в это время делал первые попытки сблизиться с Хаддадом. Глава КГБ Юрий Андропов в письме Генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Брежневу характеризовал эти контакты как “секретные и активные взаимоотношения”.{55} Говоря о своем первом контакте с Народным фронтом, Ильич называет имя Рифаата Абула Ауна, который был представителем этого движения в Москве. Эмиссару палестинцев Ильич понравился, и вместе с группой студентов из Латинской Америки он получил приглашение посетить военный тренировочный лагерь для иностранцев в Иордании.

“Идея нам понравилась, и мы начали размышлять о том, как это сделать, не прерывая обучения в Москве. Однако, когда нас исключили из университета им. Патриса Лумумбы, мы столкнулись с неожиданной проблемой. Уехав из Советского Союза, мы уже не могли вернуться обратно”, — объяснял позднее Ильич.{56} По его собственным словам, они собирались пройти лишь краткий тренировочный курс перед возвращением в Москву. После чего они собирались применить приобретенные знания в отрядах Дугласа Браво в Венесуэле. Молодые радикалы выбрали Ильича разведчиком, и в июле 1970 года, в возрасте двадцати лет, он в одиночку отправился на Ближний Восток, “потому что у меня было больше опыта, чем у других, и потому что я владел несколькими языками. Кроме того, я раньше других завязал контакты с палестинцами”.{57}

В это же время, одиннадцатого июля, Хаддад чудом остается жив, когда шесть “катюш” советского производства врезаются в его квартиру в Бейруте, где он беседует с двадцати-трехлетней Лейлой Халед, угнавшей в Дамаск (в августе 1969 года) самолет авиакомпании TWA. Электронный таймер должен был выпустить ракеты из дома напротив. Две из них не взорвались, зато четыре оставшихся сделали свое дело. Каким-то чудом Хаддад и Лейла Халед отделались незначительными травмами, зато жена Хаддада, Самия, и их восьмилетний сын получили серьезные ранения и ожоги. Палестинцы единодушно сочли, что это покушение — дело рук “Моссада”.

После ночного перелета Москва — Бейрут Ильич неожиданно появился в офисе Бассама Абу-Шарифа, считавшегося “общественным лицом террора”, так как тот был официальным представителем Народного фронта. Палестинец родом, вынужденный покинуть родительский дом в Иерусалиме после объявления Израиля независимым государством, Абу-Ша-риф познакомился с Хабашем во время обучения в Американском университете Бейрута. Фактически Абу-Шариф был неофициальным вербовщиком идеалистически настроенных молодых иностранцев, которые стучались к нему в дверь, в том числе двух немцев, ставших вскоре пресловутыми партнерами Ильича — Андреаса Баадера и бывшей тележурналистки Ульрики Майнхоф.

Занимая эту выгодную позицию, Абу-Шариф рисовал жизнеутверждающую картину мотивировок своих рекрутов: “Акции Хаддада доказали, что относительно небольшая группа сплоченных и преданных делу людей может нанести Западу неожиданный и чувствительный удар и безнаказанно уйти после этого. Подобные возможности как магнитом притягивали всех этих неоперившихся подражателей Че Гевары. Многие из них действительно ненавидели капитализм с его властью большого бизнеса и сильных правительств, стремящихся сокрушить стремление к независимости. Они рвались к свободе и власти. И Палестина стала олицетворением их революционных надежд”.{58}

Ильич не был исключением. Пока он ожидал приема в офисе Абу-Шарифа в Западном Бейруте на Корниш Маз-раа, наблюдавший за ним палестинец был поражен искренностью его по-детски округлого лица и широко раскрытых глаз. Взгляд был одновременно застенчивым и полным решимости. Речь свою Ильич приготовил заранее: “Я прибыл из Венесуэлы. Я учился в Москве, в университете Патриса Лумумбы. Я сочувствую вашей борьбе. Я хочу присоединиться к Народному фронту освобождения Палестины, потому что я интернационалист и революционер”.

Абу-Шариф внимательно оглядел его, отметив отлично сшитый костюм, шелковый галстук и кожаные туфли ручной работы, и не смог сдержать снисходительной улыбки. “Это не так-то просто стать бойцом”, — сказал он юному незнакомцу.

“Я справлюсь. Я больше не хочу быть студентом. Я хочу сражаться за идею”, — резко ответил Ильич, вставая по стойке «смирно» (словно кавалерийский офицер старой школы, подумал Абу-Шариф). Ильич рассказал палестинцу о своем отце, после чего речь зашла о книгах, и Ильич продемонстрировал свое знание латиноамериканской литературы.

Абу-Шариф решил еще раз встретиться с этим приезжим, который был всего на четыре года моложе его. Что-то угадывалось за этим юношеским очарованием — стальная сердцевина, которую следовало использовать, и он пригласил Ильича зайти на следующий день. Ильич грациозно поцеловал руку секретарше и вышел.

К чему было охлаждать пыл таких добровольцев? Для Хаддада появление иностранцев было чрезвычайно важным, так как это свидетельствовало о том, что дело палестинцев обладает всеобщей ценностью, к тому же он любил собирать талантливых людей разных национальностей, формируя группы, выполняющие его задания. Через 24 часа после прибытия Ильича Абу-Шариф уведомил его, что он может приступить к тренировкам, и дал ему кличку “Карлос”, поскольку это имя является искаженным испанским вариантом арабского имени Халиль, восходящего к библейскому Аврааму. “Я решил, что это имя подойдет латиноамериканцу, который так пылко хотел сражаться за цели арабской нации. Мне показалось это забавным”, — вспоминал позже Абу-Шариф.{59}

Желая выразить свою благодарность, новый доброволец преподнес Абу-Шарифу ценный подарок, который привез из Москвы. Сначала Абу-Шариф решил, что в коробке находится какое-то оружие, но там оказалась изготовленная в России фотокамера с набором сменных объективов. Через несколько лет Абу-Шариф лишился глаза и нескольких пальцев, когда вскрывал пакет с другим подарком — книгой о Че Геваре, которая оказалась бомбой, посланной Моссадом.

Получив новое имя, Карлос полетел в столицу Иордании Амман. Несмотря на весь свой опыт и лингвистические способности, он оказался совершенно неподготовленным к тому, что его ожидало. Трудно себе представить больший контраст между тем, что он увидел, и советской серостью, в которой ему довелось жить.

“Повсюду царила сплошная анархия: бесконечные организации, куча иностранцев. Французы, скандинавы, итальянцы, представители чуть ли не всех национальностей. Когда я познакомился с Народным фронтом, окружающие считали, что я комсомолец, потому что у меня был красный паспорт, и все думали, что он советский. Но я объяснил, что представляю Венесуэлу и что у нас есть коммунистические боевые отряды, умеющие вести революционную борьбу”.{60}

Ильич был отправлен в Джерах, на возвышенности Галаад, к северу от Аммана. Некогда жемчужина в короне Римской империи, место, где, по преданию, Иисус изгнал бесов, вселившихся в одного из местных жителей, и превратил их в стадо свиней, Джерах с 1970 года становится тренировочным лагерем палестинцев, в который Ильич и попал в числе других 90 новобранцев. В основном это были французы, бельгийцы и представители других европейских стран. Проявляя гораздо больше внимания, чем во время обучения в школе или университете, Ильич погрузился в насыщенную атмосферу лекций и политических семинаров, а также практических занятий по применению легкого оружия и взрывчатки. В лагере любили испытывать отвагу новобранцев, предлагая им встать на расстоянии метра от того места, где на открытом воздухе взрывали пластиковую бомбу. Во избежание несчастных случаев экзаменаторы применяли взрывчатку, которая представляла опасность только в замкнутом пространстве. Главный инструктор Карлоса, майор, дезертировавший из иракской армии, был впечатлен его успехами и не уставал хвалить своего ученика за сообразительность, умение вести полемику и отвагу. Однако Карлос не испытывал никакого восторга. “Мы проходили военное обучение, но это было не слишком серьезно. В основном все делалось ради пропаганды…” — жаловался он.{61}

Когда курс обучения подходил к концу, педагоги инсценировали ложную атаку, чтобы проверить навыки своих учеников. Строчили пулеметы, поверх голов велся огонь из автоматов. Группе Ильича было приказано форсировать близлежащую реку и перегруппироваться на другом берегу для контратаки. Когда Абу-Шариф и иракский майор вошли в лагерь, они увидели, что все, кроме Карлоса, выполнили распоряжение, а тот лежал, растянувшись на своем вещмешке, и спокойно курил. “Какого черта вы делаете здесь? На вас совершено нападение. Давайте, действуйте!” — закричал Абу-Шариф. “Чушь, — невозмутимо ответил Карлос. — Если бы это было настоящее нападение, я давно уже был бы покойником”.{62}

“Жестокая реальность”, о которой мечтал Карлос, вторглась внезапно тем же летом, когда израильские самолеты на брею-щем полете разбомбили находившийся поблизости тренировочный лагерь палестинцев, где они обучали новобранцев. Во время нападения один из личных телохранителей председателя Национального фронта Ясира Арафата, член ФАТХ’а, погиб, а другой получил ранения. Это было первое знакомство Карлоса с войной и со смертью. Он вспоминает об этом бесстрастно: “Израильтяне разбомбили лагерь в июле 1970. Один человек погиб, другого ранило. Оба принадлежали к ФАТХ’у, бойцы которого находились за рекой, неподалеку от нашего лагеря”.{63}

Через неделю после авианалета, устав от нескончаемых учений, Ильич вернулся в Амман и попытался встретиться с лидером Народного фронта. “Никто не принимал меня всерьез. А ведь я приехал воевать”, — вспоминал Карлос позднее.{64} Абу Семир, член Политбюро, отвечавший за положение дел в иорданском секторе, выслушал Карлоса и направил его в элитный тренировочный лагерь подготовки коммандос, где учились исключительно арабы, в основном из Палестины. Там-то и началась его “походная жизнь”. “Из соображений безопасности мы постоянно меняли местоположение”, — вспоминал Карлос.{65} Здесь он тоже удостаивался высших оценок от своего начальства. Однако ему не удалось выполнить задачу, доверенную ему его московскими товарищами: ни один из венесуэльских студентов так и не попал на Ближний Восток, потому что он просто не мог с ними связаться. “Я знаю, — объяснял он позднее, — что они вернулись в Венесуэлу. И половина из них оказалась в тюрьме”.{66} Если бы Карлосу не удалось уехать на Ближний Восток, его ожидала бы та же участь.

Еще до завершения обучения Карлосу была доверена “дипломатическая” миссия. В своих показаниях французским следователям он заявил, что в течение 1970 года он несколько раз посещал Францию, используя свой венесуэльский паспорт. На вопрос, почему он отказывается объяснить цели этих поездок, Карлос обтекаемо ответил: “Я не отказываюсь. Просто я хочу показать вам, что вопросы, которые вы мне задаете, противоречат интересам Франции, и вы просто хотите выкачать из меня информацию”.{67}

Война, которую Карлос с таким нетерпением ожидал, разразилась в результате не с заклятыми врагами Народного фронта, а была начата против самих же арабов, которые с большим трудом уживались друг с другом, создав сотни конкурирующих независимых группировок. Согласно одному из опросов, иорданское правительство насчитывало пятьдесят две палестинские группировки на своей территории, часть из которых проповедовала не ислам, а марксизм с высоты минаретов. Молниеносные набеги палестинских боевиков на Израиль и вероломное укрепление базы Народного фронта на восточном берегу реки Иордан подрывали власть короля Хусейна и делали его страну уязвимой для израильского возмездия. В феврале 1970 г. палестинские феддаины в течение трех дней вели бои с иорданской регулярной армией на улицах Аммана. Они вынудили монарха отменить декрет, запрещавший им открыто носить оружие в черте города и предписывавший сдать его вместе со взрывчатыми веществами.

Несколько месяцев спустя Народный фронт осуществил акцию, которая затмила все предшествующие. 6 сентября 1970 года отряд Хаддада попытался захватить одновременно сразу четыре самолета, летевших в Нью-Йорк, на борту которых находилось несколько сот пассажиров.

Самая трудная задача была поставлена перед Лейлой Ха-лед, которая должна была захватить “Боинг-707” авиакомпании “Эль-Аль", совершавший рейс на Нью-Йорк из Тель-Авива через Амстердам. Интерпол внес имя Лейлы Халед в розыскной список угонщиков после похищения ею самолета компании TWA годом раньше. Но прелестная Лейла изменила свою внешность с помощью пластической операции, сде-данной ей немецким хирургом, так что служба безопасности Израиля не смогла узнать ее в жизнерадостной полногрудой мексиканке в сомбреро и болеро, которая совершала свадебное путешествие в сопровождении своего псевдомужа, роль которого досталась Патрику Аргуелло, американцу никарагуанского происхождения. Когда самолет пролетал над территорией Восточной Англии, они поднялись со своих мест и с пистолетами в руках направились к кабине пилотов. Однако пилот успел послать самолет в пике. В результате неожиданного маневра оба террориста упали, и в последующей неразберихе сотрудник израильской службы безопасности застрелил Аргуелло — правда, тот успел выдернуть чеку гранаты и швырнуть ее в проход между креслами. К счастью, она не взорвалась. Лейла Халед попыталась вытащить гранаты, спрятанные в бюстгальтере, но была сбита с ног пассажирами, которые едва не растерзали ее на месте. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что ожидало ее в аэропорту Хитроу, где самолет вынужден был совершить аварийную посадку: британская полиция и служба безопасности “Эль-Аль”, ухватив ее за ноги и за руки, устроили форменное перетягивание каната, выясняя, в чье распоряжение она должна поступить, пока, наконец, израильтяне не отказались от своих попыток забрать Халед.

Смерть Аргуелло была первой потерей иностранного добровольца в команде Хаддада.

Следующая попытка угона тоже пошла не по плану. “Боинг-747”, принадлежавший компании Пан-Ам, захваченный в Амстердаме, оказался слишком большим, чтобы безопасно приземлиться в аэропорту, выбранном Хаддадом и расположенном в иорданской пустыне возле Зарги. Поэтому самолет пришлось посадить в Каире. Пассажирам и команде дали всего несколько минут на то, чтобы очистить лайнер, после чего самолет был взорван. Зато два других рейса — “Боинг-707” компании TWA из Франкфурта и швейцарский самолет “ДС-8” из Цюриха — были посажены, как и планировалось, на отдаленной базе, которая в свое время принадлежала Королевским ВВС и носила название “поле Доусона”. Палестинцы переименовали это место в “аэропорт революции”.

Наиболее известной фигурой среди боевиков, сопровождавших пассажиров, был Абу-Шариф. “Примите наши извинения, — обратился он к ним. — Нам пришлось похитить ваш самолет и посадить его в пустыне, в Иордании. Иордания — это страна на Ближнем Востоке, лежащая между Сирией и Израилем. Мы ведем справедливую войну за освобождение нашей страны от израильской оккупации. Прошу вас не волноваться: вам будет предоставлена пища и питье”.{68}Угонщики заявили также, что данный эпизод, направленный против американских авиалиний, “поскольку Америка пытается уничтожить палестинское движение, снабжая Израиль оружием”, может быть легко исчерпан, если правительства Швейцарии и Западной Германии освободят несколько их товарищей, томящихся в тюрьмах.

Израиль привел свои войска в состояние повышенной боевой готовности, а президент Никсон отдал приказ Шестому флоту разбомбить базы палестинцев; рейд не состоялся только благодаря секретарю безопасности Мелвину Лерду, который объяснил это неблагоприятными погодными условиями. Незапланированным добавлением к акции в пустыне стал угон английского самолета “VC-10” компании ВОАС, летевшего из Бомбея в Лондон, совершенный добровольным поклонником Лейлы Халед, который посадил его там же вместе со 150 пассажирами на борту, надеясь таким образом вызволить Лейлу из тюрьмы. Боевики взорвали оба самолета (стоимостью 30 млн. долларов), однако никто из 360 пассажиров, чьи паспорта были проштемпелеваны словосочетанием “освобожденная зона”, не пострадал. Последний заложник был отпущен в обмен на освобождение Халед и шести других осужденных террористов после двадцатичетырехдневных переговоров. Безусловно, подавленная своей неудачей, Халед, тем не менее, заявила на пресс-конференции после своего освобождения, что угон самолета является “совершенно нормальной акцией, которой должны пользоваться все борцы за свободу”.

Оставшийся в тени, Карлос неистовствовал: его даже не пригласили принять участие в деле, которое он окрестил “Операцией революционного аэродрома”.

Убитый угонщик Аргуелло, как и Карлос, вырос в буржуазной семье в Латинской Америке и точно так же проникся симпатией к палестинскому движению в университетские годы. “Вместо того чтобы выбрать меня, они послали других, более, как им казалось, подготовленных, а меня заставили сторожить склад с амуницией для новобранцев, — жаловался Карлос.{69} Я был в бешенстве и сказал об этом старшему офицеру по лагерю. Тем не менее, я остался ни с чем и продолжал нести службу неподалеку от крошечной иорданской деревушки Оум-Джерзи”.

Поле Доусона оказалось последней каплей, которая переполнила чашу терпения Иордании, вызвав глубокое возмущение не только Народным фронтом, но и остальными фед-даинами. Иорданские войска окружили аэродром танками и бронемашинами, но ничего не смогли сделать, поскольку оба самолета были заминированы. “Народный фронт зашел слишком далеко, — бушевал униженный король Хусейн. — Мало того что они устроили пиратский аэродром на моей территории, они еще изготовливают официальные печати, выдают визы и управляют дорожным движением на главных дорогах, захватывают заложников и ведут переговоры с иностранными державами”. Стремясь избавить свое королевство от их открытого засилья, Хусейн надел свой маршальский мундир, объявил в стране военное положение и бросил в бой преданных ему бедуинов. В результате последовавшего столкновения, известного как “черный сентябрь”, Ясир Арафат с теми, кому посчастливилось уцелеть, оказался в Ливане.

Положение палестинцев все ухудшалось, и Карлос, в конце концов, очутился на передовой. “Это была настоящая бойня, — вспоминал он. — Тысячи убитых. Я сражался до 1971 года. Я был на передовой, в горах. Неприятель пытался заставить нас спуститься вниз, к берегу реки Иордан”.{70}

Абу-Шариф сражался с ним бок о бок в горах Аджлуна, куда были вынуждены отступить палестинцы вместе с поддерживавшими их сирийскими войсками. Из деревни, защищенной древней крепостью, которая когда-то остановила крестоносцев, Карлос и его товарищи контролировали долину реки Иордан. Перспектива, открывавшаяся отсюда, включала в себя холмы Иудеи на западе и покрытые лесом горы над Джера-шем, окруженные иорданской армией, на востоке. Осажденные феддаины надменно называли этот клочок земли “Палестинской республикой”.

Долгие и порой скучные месяцы учений превратили круглолицего незнакомца в безжалостного солдата. “Он не только проявлял хладнокровие при обстрелах, он мог убить не моргнув глазом, — одобрительно отзывался о нем Абу-Ша-риф. — Иорданцы обстреливали нас днем и ночью. И несмотря на этот непрерывный огонь, Карлос снова и снова поднимался, участвуя в нескольких успешных контратаках. Он был весь в крови”.{71} Палестинцы, в рядах которых сражался Карлос, были вооружены лишь купленными где-то “Калашниковыми”, ручными гранатами и небольшим количеством минометов; у них не было даже палаток, в которых можно было бы укрыться от снежных бурь, то и дело поднимавшихся в горах. Около трех тысяч палестинцев погибло, противостоя авиации и прошедшим британскую выучку войскам Иордании. Карлос был ранен вместе с командиром отряда, его ровесником, однако рана оказалась не настолько серьезной, чтобы заставить его покинуть передовую.{72}

По словам Карлоса, этот опыт вооруженной борьбы сформировал его дальнейшие взгляды: “Я поддерживал палестинское движение еще до того, как попал в Москву. А то, что я оказался свидетелем бойни в Иордании в сентябре 1970-го, заставило меня стать застрельщиком в этой борьбе”.{73} Таковы были его соображения, которых он придерживался в течение своей дальнейшей профессиональной деятельности. В этом смысле его взгляды совпадали с позицией многих палестинцев, включая Абу Айяда, который позднее возглавил разведывательную службу Арафата, оправдывавшего терроризм и называвшего его реакцией на то ‘‘состояние отчаяния”, которое охватило всех после поражения, нанесенного иорданской армией.

Для Карлоса война закончилась зимой 1970 года, задолго до того, как иорданская армия окончательно изгнала остатки обезоруженных боевиков из их цитадели Джераш-Алджун в июле 1971 года. В последние месяцы иорданцы казнили большинство пленных, в результате чего 90 палестинцев предпочли бежать в Израиль, нежели оказаться в руках бедуинов короля Хусейна. Карлос получил приказ с самого верха: “Джордж Хабаш, генеральный секретарь движения, только что вернулся из Северной Кореи и Китая. Он пригласил меня к себе и сообщил, что дело палестинцев находится в опасности и что мне следует оставить свои позиции в Иордании, поскольку я нужен ему для работы за границей”. Карлос рассказывает, как заботливый Хабаш расспрашивал его о родителях, о его кубинской возлюбленной Соне, а также о его дочери. Явно польщенный таким вниманием, Карлос завершает свой рассказ об этой встрече следующим образом: “Я уже был членом Народного фронта, членом политической организации, и я был единственным иностранцем, принимавшим участие в сражениях войны 1973 года”.{74}

Приказ, данный Хабашем по его возвращении из азиатского турне, во время которого он встречался с лидерами Японской Красной армии и занимался сбором средств, свидетельствовал о смещении акцентов в стратегии движения. Как и шестидневная война, “черный сентябрь” вызвал глубокий гнев палестинцев, которым бойня, учиненная иорданскими войсками, ясно показала, что, несмотря на всю риторику, арабские государства всегда будут прежде всего думать о своих собственных интересах. Это стало оправданием для наращивания террора. Выбор Хабаша остановился на Карлосе, потому что тот был молод, предан и доказал свою храбрость на поле боя. Кроме того, он много путешествовал и говорил на многих языках (последний, которым он овладел, был арабский) — и это тоже выделяло его среди остальных.

Однако перед отправкой ему пришлось пройти еще один курс обучения. Карлос последовал за Абу-Шарифом в Бейрут, где в течение последующих нескольких месяцев проходил подготовку “по специальной программе черного искусства терроризма под руководством Учителя”.{75} И снова Карлос добился впечатляющих успехов, полностью удовлетворив высоким требованиям, предъявляемым Хаддадом к выпускникам, которые должны были отличаться умом, решительностью, силой характера, находчивостью и силой. Однако, кроме академических успехов, Карлос за время обучения установил тесные взаимоотношения с разными людьми, которые стали его наставниками в первые годы его террористической деятельности. Он безгранично восхищался Хаддадом, который, с его точки зрения, превосходил даже Че Гевару.

Считалось, что Карлос, уже хлебнувший войны, готов теперь к более тайной борьбе. “В феврале 1971 года я улетел из Аммана в Лондон. Я выполнял приказ доктора Хабаша, попросившего меня вернуться в Европу для революционной деятельности. Он полагал, что это будет интереснее, чем то, что я делал в зарослях Иордании”.{76} По словам Карлоса, это назначение выглядит как повышение по службе и переход в звено средне — го менеджмента, которое он безропотно и принял.

Карлос вернулся к семье или, по крайней мере, к матери в начале 1971 года. Эльба и его братья не имели с ним связи в течение нескольких месяцев, если не считать единственного письма, посланного им Карлосом, на которое они ответили через редакцию газеты Народного фронта “Аль Хадаф”. Карлос принялся исполнять роль послушного сына несмотря на тот факт, что со времени последней встречи с матерью он прошел многочисленные тренировки в лагере боевиков, убивал иорданских солдат во время “черного сентября” и был послан в Лондон экстремистской палестинской организацией.

Он вернулся в мир вечерних приемов и стал посещать лекции по экономике в Лондонском университете, хотя так и не получил академической степени, а также курсы русского языка в Центральном Лондонском политехническом институте. Вместе с матерью он переехал на улицу Уолпол в Челси. Однако и квартира, в которой он жил вместе с родными, и приемы, и русские курсы — все это было лишь видимостью.

“Более интересное занятие”, ради которого Карлос вернулся в Лондон, предполагало его подчинение симпатичному узколицему алжирцу по имени Мохаммед Будиа, который был представителем Хаддада со штаб-квартирой в Париже. Во время войны за независимость Алжира Будиа попал в тюрьму за участие в успешном нападении на нефтехранилище в Мурепиане на юге Франции, во время которого сгорело 16 млн. литров нефти. Конец французского колониального правления привел к его освобождению после трехлетнего заключения, и Будиа, став знаменитым драматургом, начал блистать в артистических кругах в качестве директора Алжирского национального театра. Он появился в Париже после государственного переворота, совершенного полковником Бумедье-ном, и основал театр в Болонь-Билланкур — западном пригороде французской столицы. Однако театр был всего лишь ширмой, а настоящая жизнь Будиа протекала за кулисами, где он режиссировал в компании совсем других исполнителей, среди которых теперь числился и Карлос.

Именно под руководством Будии, время от времени присылавшего из Парижа деньги, Карлос начал составлять список лиц, которых следовало похитить или убить. Кандидатами на похищение были в основном состоятельные арабы из Саудовской Аравии, с помощью которых можно было собрать средства для обнищавшего Народного фронта, который пытался оправиться от удара, нанесенного Иорданией. Среди них оказался и посол “презренного и реакционного” Хуссейна в Лондоне. Карлос черпал вдохновение на страницах газет. Больше всего его привлекали имена общественных деятелей из разных областей жизни, особенно те, кто так или иначе имел отношение к евреям. Светская жизнь Лондона была еще одним источником информации, а сочетание внешней привлекательности, хороших манер и отлично сшитого костюма-’’тройки” сделало Карлоса популярной фигурой на дипломатических приемах. Среди его поклонников оказался и капитан Поррас, военно-морской атташе Венесуэлы: “Он был очень приятным, хорошо воспитанным молодым человеком. Он носил костюмы, сшитые у самых лучших портных. Не думаю, что его мать знала, чем он занимается. Я уверен, что он лгал ей”. Когда же этот молодой человек начинал описывать годы своей учебы в Москве, атташе дипломатично уводил разговор в сторону от политики.

Карлос собрал такое количество информации, что вполне мог претендовать на роль автора светской колонки в одной из газет на Флит-стрит. Он писал красными чернилами детским почерком, унаследованным от матери,{77} заполняя страницу за страницей именами, составлявшими цвет политики, искусства и делового мира, пока их не набралось пять сотен. Его детективная деятельность, включавшая тщательное изучение “Еврейской хроники", привела к тому, что он стал обладателем бесценных сокровищ — частных адресов, номеров телефонов, а в некоторых случаях даже прозвищ, известных лишь очень близким друзьям.

Так он обнаружил адрес и номер домашнего телефона в Сассексе Веры Линн. Так он прочесал мир искусства и выловил там имена режиссеров Ричарда Аттенборо и Сэма Вейнмейкера, драматурга Джона Осборна и виртуоза Иегуди Менухина — все они попали в список возможных жертв. Были признаны заслуживающими внимания также лорд и леди Сейнсбери и издатель лорд Вейденфельд. Британские политики интересовали его меньше, хотя бывший премьер-министр Эдвард Хит тоже не был позабыт. По непонятной причине Карлос также включил в свой список Национальный совет по гражданским свободам. Дополнил он его вырезками из газет об израильских политиках, многие из которых были изображены во время посещения Англии и встреч с местной еврейской общественностью. Кроме того им были подобраны рекламные объявления туристических компаний, предлагавших путешествия по Израилю, а также обращения различных фондов помощи Израилю.

Карьера Карлоса вместе со столь заботливо составленным списком чуть не рухнула в один прекрасный день, за три дня до Рождества 1971 года. Бригада Особой службы, действуя, по мнению Карлоса, по наводке конкурирующей фракции боевиков, прибыла на семи грузовиках к дому друзей, где проживал один из его братьев. Офицеры, обнаружив тайный склад оружия, к которому предположительно был причастен Карлос, взяли всех присутствующих на мушку. Затем отряд отправился на улицу Уолполл и около десяти часов вечера ворвался через подвальное окно в квартиру, где Карлос проживал вместе с матерью. Карлос и Эльба смотрели телевизор. Карлос ничего не мог поделать с полицией, предъявившей ордер на обыск, однако ей ничего не удалось найти, чтобы арестовать его. Как ни странно, фальшивый итальянский паспорт с вклеенной в него фотографией Карлоса не вызвал у полицейских никакого интереса, и единственным неудобством стало то, что в течение нескольких последующих дней он находился под надзором полиции. Через два месяца вся семья переселилась на улицу Кенсингтон в квартиру с двумя спальнями, одну из которых Карлосу пришлось делить со своими братьями.

Испытывая недостаток средств, который не мог быть восполнен чеками, присылаемыми отцом, Карлос начал преподавать — с сентября 1972 по июль 1973 гг. — испанский язык в Лангхэмском секретарском колледже. Благовоспитанные юные леди этого чинного учебного заведения на Мэйфэр, неподалеку от Парк-Лейн, воротили носы от заигрываний лощеного латиноамериканца, от которого слишком разило лосьоном после бритья.

Одна из девушек, Линн Кракнелл, жившая некоторое время в Каракасе, любила обмениваться с Карлосом анекдотами о его ночных клубах, но при этом замечала, что несмотря на элегантность, одевался он несколько старомодно: вечный блейзер и серые фланелевые брюки. Еще более беспощадно она оценивала его преподавательские способности: “Большую часть времени он болтал по-английски и лишь последние минут десять по-испански”, “ сообщила она в Скотленд-Ярде много лет спустя. “Он постоянно приставал ко мне со своей болтовней… это меня очень раздражало. Он упоминал своего брата Ленина, который занимался плаванием, и говорил, что если я не хочу встречаться с ним, то он может познакомить меня с братом”.{78}

Получив резкий отпор от Линн, в тетради которой Карлос записал свой домашний адрес на случай, если ей потребуются дополнительные занятия “в любое время дня и ночи”, он решил попытать счастья с другой своей ученицей, девятнадцатилетней Хилари Слейд. “Он постоянно приглашал к себе. Потом подробно записал свой адрес на клочке бумаги. Скорей всего я его тут же выбросила”.{79} Однако она сохранила экземпляр книги Габриеля Гарсиа Маркеса “Сто лет одиночества”, который он ей подарил. Младшему брату Карлоса, Владимиру, везло гораздо больше с местными девушками, и, к зависти Карлоса, он регулярно встречался с ирландками и англичанками, которые учились вместе с ним в средней школе Сент Мэрилбоун.

Попытки Карлоса добиться успеха у противоположного пола оказались более успешными, когда через месяц после начала своей преподавательской деятельности он познакомился с эмигранткой из Колумбии. Как и Карлос, тридцатисемилетняя Мария Нидия Ромеро де Тобон могла гордиться своей родословной: ее дед принимал участие в основании Колумбийской либеральной партии, а отец был преуспевающим бизнесменом в Боготе. Имея университетский диплом по юриспруденции и политике, она основала собственную юридическую контору и заслужила всеобщее уважение своей непримиримой борьбой за права трудящихся. Однако после неудачного брака с профессором права Колумбийского университета она решила вернуться в Лондон, чтобы продолжить свою академическую карьеру.

Мать Карлоса познакомила их на приеме, устроенном в честь Dia de la Raza, — празднике, посвященном открытию Колумбом Венесуэлы, который состоялся в Колумбийском культурном центре в Лондоне, где Нидия периодически подрабатывала. Нидия была потрясена неординарной личностью своего нового знакомого, чей день рождения совпадал с праздником. Ее пленили его улыбка, его “магнетизм, который свидетельствовал о настоящей харизме”, и его властная манера поведения.{80} “Мы говорили не умолкая. Разговор тут же перешел на политику: мы обсуждали положение в наших странах и Че Гевару. Карлос был молод и полон энтузиазма. Он говорил, что когда-нибудь мы вернемся в Латинскую Америку и организуем революцию, которая все изменит".{81} Нидия чувствовала родство политических взглядов с Карлосом, полагая, что он, как и она, является маоистом, считающим Россию излишне буржуазной. Карлос, в свою очередь, рассказывал ей о своем кратком пребывании в университете им. Патриса Лу-мумбы и говорил, что ему не понравилась советская модель социализма.

Вскоре их отношения стали довольно близкими — отчасти благодаря тому, что Нидия не могла не испытывать благодарность Карлосу за тот отеческий совет, который тот дал ее старшему сыну Альфонсо. Его приезд в Лондон оказался неудачным, так как у него тут же возникли неприятности с полицией из-за употребления наркотиков и воровства, что довело его мать чуть ли не до нервного срыва, поскольку она опасалась, что его вышлют из страны, если он появится в суде.

Через несколько месяцев после знакомства Карлос сделал первую попытку завербовать Нидию. “Нидия, ты нужна мне. Если мы преданы делу революции, мы должны совершать ее повсюду. Нам не должно быть стыдно за то, что мы живем”, — заявил он и предупредил, что их ждет долгая и кровавая борьба до того, как социализм победит во всем мире. После чего, со смесью скромности и высокомерия, произнес: “Знаешь, я посвятил себя бесславной борьбе, в которую вложил все свои силы, всего себя, все, что у меня есть. Я не сложу оружия и не боюсь смерти. Напротив, я уверен, что люди надолго запомнят меня”.{82}

В обязанности Карлоса входила организация сети явочных квартир для него самого и других агентов, прибывающих в город; Нидия стала его первой помощницей в этом деле. Несмотря на то, что его попытки соблазнения будущих английских секретарш провалились, именно в Лондоне Карлос освоил искусство манипулирования покоренными женщинами, которых научился использовать как орудие своего ремесла в соответствии с тем, чему его учили: “Для того чтобы добиться успеха, нужно использовать женщин. Необходимо завязывать дружеские отношения с этими безобидными созданиями, потому что они могут оказаться очень полезными, предоставляя убежища и отводя подозрения”.{83}

Карлос дал Нидии незаполненное краденое итальянское удостоверение личности и велел вывезти Альфонсо из страны с тем, чтобы больше никогда с ним не видеться, так как, по его словам, спасти его уже было невозможно. Это был циничный совет, учитывая то, что Карлос собирался использовать Индию, а ее сын служил ему помехой в силу своей репутации. По просьбе Карлоса Индия стала выдавать себя за жену человека с эквадорским паспортом, выданным на имя Антонио Дэпо-Бувье. Она помогла ему найти квартиру в Вест-Энде и хранила деньги и документы обоих. Агенты по недвижимости не заметили ничего подозрительного в латиноамериканской паре, снявшей квартиру в Камра-Мьюз. Еще две явочных квартиры были сняты Карлосом на Честер-роуд и Коулхерн-роуд.

В течение многих лет Дэгю-Бувье был полной загадкой в истории Карлоса. Его неоднократно называли старшим офицером КГБ, который якобы обучал Карлоса на Кубе, затем передал его под крыло советской разведки и в дальнейшем сыграл решающую роль в его деятельности в Лондоне и Париже. Ему удавалось сбивать с толку разведку многих стран. В течение какого-то времени Скотланд-Ярд вообще считал Карлоса и Дэгю-Бувье одним и тем же человеком из-за того, что последний на фотографии в паспорте очень похож на постаревшего Карлоса.

Британским следователям лишь недавно удалось разоблачить Дэгю-Бувье. За испано- и франкоязычными именами скрывался бывший офицер ливанской армии Фуад Авад, который в возрасте тридцати двух лет помог организовать переворот в собственной стране. В 1961 году смехотворно маленький отряд из сорока человек двинулся из Тира на Бейрут на восьми бронированных машинах в то время, как в самой ливанской столице два офицера пытались сплотить вокруг себя сирийскую народную партию. Регулярные войска мгновенно остановили колонну и подавили попытку переворота. Когда его мечта о захвате власти разлетелась вдребезги, Авад включился в борьбу палестинцев и перешел на сторону феддайнов.

Когда во время допроса Карлоса спросили, с каким именно заданием он был послан в Англию в 1971 году, он невнятно ответил: “Мы занимались бизнесом. Били израильтян и иорданцев. Мы повсюду убивали друг друга, потому что это была война… Я выполнял свою работу, потому что был офицером Народного фронта и выполнял все задания, которые мне поручались не только в Англии, но и во всем мире”.{84}

Это — откровенное хвастовство. Карлос пытается приукрасить период относительной бездеятельности и отсутствия серьезных заданий, в то время как другие группы, находившиеся в распоряжении Хаддада, были постоянно заняты делом. В феврале 1972 года одна из таких групп угнала в Аден крупный авиалайнер, принадлежавший “Люфтганзе”, со 172 пассажирами на борту, включая Джозефа Кеннеди, сына покойного сенатора Роберта Кеннеди. Правительство Западной Германии заплатило выкуп в 5 млн. долларов, чтобы получить самолет обратно. В мае Хаддад использовал троих экстремистов из Японской Красной армии, чтобы учинить бойню в Тель-Авивском аэропорту. Войдя в пассажирский зал ожидания, они сняли с ленты конвейера два чемодана, открыли их и достали оттуда пулеметы и гранаты. Японцы убили двадцать шесть человек, в основном католических паломников из Пуэрто-Рико, и ранили семьдесят шесть. Один из японцев был убит случайной пулей, выпущенной его же товарищем, другой подорвался на собственной гранате.

Беспрецедентная акция была совершена группой “Черный сентябрь” в отместку за поражение в Иордании: 5 сентября на рассвете палестинцы ворвались в спальный корпус израильской команды на Олимпийских играх в Мюнхене. Они убили тяжелоатлета и тренера по борьбе, которые держали дверь, пока остальные пытались убежать. Нападавшие потребовали освободить 200 палестинцев, находившихся в израильских тюрьмах. После переговоров, продолжавшихся целый день, западногерманские власти согласились предоставить террористам самолет, чтобы те вместе с заложниками смогли улететь в Каир. Однако в аэропорту немецкие снайперы открыли огонь, и в последующей неразберихе террористы перестреляли как полицейских, так и заложников. Были убиты девять израильских атлетов и пять членов группы “Черный сентябрь”.

Карлос следил за развитием событий с возрастающим нетерпением. Пока его подпольная деятельность никак не могла претендовать на то, чтобы войти в легенды, не говоря уже о том, чтобы составить ему репутацию революционера.

3. АПТЕКА В СЕН-ЖЕРМЕН

Не понимаю, почему японцы не прикончили своих заложников одного за другим.

(Карлос после захвата японскими боевиками французского посольства в Гааге).

Директор театра и непосредственный начальник Карлоса, Мохаммед Будиа вел настолько разгульную жизнь, что израильская разведка, державшая его под наблюдением, дала ему прозвище “Синяя борода”. Одной из его первых побед после возвращения во Францию стала кассирша Эвелин Барг, большеглазая блондинка из Германии, похожая на молодую Брижит Бардо. Очарованная не только самим мужчиной, но и его идеалами, она отправилась с ним в Роттердам, чтобы взорвать израильский торговый склад. Однако несмотря на то, что Будиа считался специалистом по пиротехнике, взрывчатка оказалась заложенной неверно и вместо израильского склада разрушила очистительный завод компании “Галф ойл”.

Однако это не поколебало возлюбленную Будии, и она вызвалась предпринять еще одну попытку. В пасхальные каникулы 1971 года он отправил ее в Иерусалим вместе с двумя марокканскими красавицами. Им было поручено уничтожить несколько гостиниц. Будиа превратил эту троицу в ходячую взрывчатку — их бюстгальтеры, пояса, тюбики для губной помады были начинены взрывчаткой и таймерами, а нижнее белье пропитано горючими веществами. В коробках для полотенец помещалось другое жизненно важное оборудование. Однако израильская полиция арестовала их в аэропорту, и после допроса, касавшегося их происхождения, политических взглядов и отношений с Будиа, стало очевидно, что все трое руководствовались любовью.

Владелец театра быстро пережил эту потерю. У него начался роман с Терезой Лефевр — французским физиотерапевтом сорока с небольшим лет, однако и эта попытка соединить любовь с подрывной деятельностью ни к чему не привела. Пара безуспешно попыталась взорвать замок Шёнау в Австрии, который служил транзитным лагерем для евреев из России на пути в Израиль. Были, впрочем, и удачи, когда Бодиа и Тереза в августе 1972 года с помощью 20 кг взрывчатки взорвали очистительный завод в порту Триест в Северной Италии, который питал трансальпийский трубопровод, перегонявший топливо в Вену, Баварию и Центральную Европу. Пожар бушевал два дня, уничтожив 250000 тонн неочищенной нефти и превратив в дым 2,5 миллиарда долларов.

28 июня 1973 года, вскоре после полудня, Будиа вышел из дома одной из своих парижских любовниц на улице Фоссе-Сен-Бернар, который располагался неподалеку от Сены прямо напротив естественнонаучного факультета университета. Как обычно, опытный специалист по взрывчатке заглянул в выхлопную трубу своего серого “Рено-16” и внимательно оглядел стартер перед тем, как сесть в машину. Удовлетворенный осмотром, он открыл дверь автомобиля и, держа в руках ключ зажигания, проскользнул внутрь на водительское место.

Он еще не успел оторвать от земли левую ногу, как прогремел взрыв, разорвавший его в клочья. Сила взрыва была такова, что ему оторвало голову, и ошметки плоти завалили багажник машины, стоявшей впереди. Тело окаменело, словно пораженное ударом молнии, рука застыла на приборной доске, а левая нога так и осталась на мостовой. У него на коленях французский полицейский позднее обнаружил ключ зажигания.

“Нам не остается ничего другого, как наносить удары по террористическим организациям повсюду, куда мы только сможем дотянуться”, — предупредила палестинских боевиков премьер-министр Израиля Голда Мейер после бойни на Мюнхенской Олимпиаде. Будиа стал одной из последних жертв группы под названием “Гнев Господень”, созданной властями Израиля специально, чтобы отомстить за резню в Мюнхене.

Убийцы Будии знали, что поместить мину-ловушку под днище автомобиля им не удастся, поскольку он обнаружит ее во время обычного осмотра машины. Поэтому израильтяне попросту подложили нажимную мину под водительское сиденье, когда “Рено” стоял на улице. Поскольку у такой мины нет проводов, используемых в обычных минах, которые срабатывают в момент включения зажигания, ее установка потребовала меньше одной минуты. Чтобы исключить всякие подозрения, команда “Гнева Господнего” и применила такой элементарный способ. Однако их причастность к убийству была установлена Разведывательным управлением, которое занималось контрразведкой, когда им была выслежена группа наблюдения Моссада, снимавшая в Париже несколько квартир.{85} По чистой случайности во время взрыва никто больше не пострадал.

Через месяц после этого убийства Карлос вылетел в штаб-квартиру Народного фронта, находившуюся в Бейруте. Палестинцы остались довольны его работой в Лондоне и приказали расширить поле деятельности, чтобы заполнить брешь, образовавшуюся после убийства Будии. Однако успехи Карлоса были не настолько впечатляющими, чтобы он мог заменить Будию, и после своего возвращения в Европу в сентябре он снова осел в Лондоне. А на место Будии был назначен Мишель Мухарбал, невысокий щеголеватый ливанец с высокомерным, пристальным взглядом и свисающими усами, которому был присвоен громкий титул “главы комитета внешних сношений в Европе”. К своему огорчению, Карлос был назначен лишь его помощником.

Порывистому двадцатитрехлетнему Карлосу претила мысль о необходимости подчиняться Мухарбалу, который очень мало походил на борца за свободу. Выпускник Бейрутской школы искусств и профессиональный декоратор интерьеров, он не был даже членом Народного фронта, хотя и числился бойцом одной из групп, близких к нему. Тридцатидвухлетний Мухарбал поселился во Франции в 1960-х годах и к 1973-му имел жену и любовницу, которые не подозревали о его тайной деятельности, включавшей переправку денег для создания склада оружия и взрывчатки, а также изготовление фальшивых паспортов для членов “Черного сентября”.

“Он был умелым, умным и трудолюбивым человеком, но храбрым я бы его не назвал”, — такова была сдержанная оценка, данная Карлосом своему боссу.{86} Своим друзьям он постоянно жаловался на Мухарбала. Подруга Карлоса Индия тоже ощутила напряженность при их встрече. “Только я имею право говорить тебе, что делать, а что нет, — утверждал Карлос. — Берегись Мухарбала и держись от него подальше. Запомни, что из соображений безопасности ты должна говорить мне обо всех его предложениях”.{87}

Несмотря на явные различия, Карлос и Мухарбал были едины в своем мнении, что за смерть Будиа необходимо отомстить. Наконец Карлос нашел применение своему списку смертников и сделал свой первый выстрел в Джозефа Эдварда Зифа, президента компании “Маркс и Спенсер”. “Как ни странно, но Зиф остался жив, — вспоминал Карлос несколько лет спустя. — Несмотря на тяжелое ранение, врачи ухитрились спасти его. А когда через две недели я решил предпринять еще одну попытку, он уже улетел из Лондона на Бермуды”.{88} Днем позже, в канун Нового года, Народный фронт запоздало взял на себя ответственность за это покушение, объявив об этом на пресс-конференции в Бейруте.

Карлос настолько приукрасил покушение в своем воображении, что начал неправильно излагать факты. “Я выстрелил три раза, — вспоминал он. — Пуля попала Зифу в верхнюю губу. Обычно я стреляю трижды в нос — это убивает мгновенно. Слуга попросту ничего не видел. Я ушел с ножом-выкидушкой в кармане и револьвером, в котором еще оставалось две пули”.{89} На самом деле он выстрелил в Зифа один раз, а не три: на полу была обнаружена одна-единственная гильза.

Карлос понял, что плохо подготовлен. “Для того, чтобы кого-нибудь убрать, нужно два пистолета. Один с глушителем, а второй — очень мощный. Тогда вы можете защищаться, если произойдет что-то непредвиденное. Кроме того нужно иметь две гранаты и шофера. Вот и все, что необходимо для проведения операции. У меня же не было ничего. У меня был только этот старый пистолет с пятью пулями, которым я не смог даже до конца воспользоваться”. И все же он наконец приступил к тому, что считал своим революционным долгом. “Время, когда я был бунтующим студентом с революционными идеалами, прошло. Я начал действовать. Именно в это время и родился настоящий Карлос”.{90}

Меньше чем через месяц Карлос предпринял менее дерзкую попытку. И на этот раз его мишенью были израильтяне, а именно банк “Апоалим” в Чипсайде. “Я изготовил две пластиковые бомбы, обе по 200 г взрывчатки в тротиловом эквиваленте. Швырнул их через центральный вход по направлению к кассам. Одна их них упала прямо перед служащим вместо того, чтобы проскользить по паркету. Он остался жив, потому что вовремя отскочил назад. Взрыв полностью разрушил фасад банка. Эта операция наделала много шума в средствах массовой информации несмотря на то, что обошлось без жертв{91}.

Тем не менее Карлос снова придает своим достижениям более радужные тона. На самом деле он просто подошел к банку утром 24 января, одной рукой открыл входную дверь, а другой попытался швырнуть бомбу, упакованную в коробку из-под обуви и обернутую в коричневую бумагу, через стойку. Однако, захлопываясь, дверь выбила у него сверток из рук. Тот заскользил по полу и ударился о стойку, где и взорвался, проделав небольшую дыру в полу, разбив окна и ранив девятнадцатилетнюю секретаршу. Взорвался только детонатор. Полиция определила ручную гранату русского производства, которая была начинена 600 г сильной взрывчатки оранжевого цвета. Взрывчатка была того же типа, который применялся Народным фронтом в предыдущих акциях.

В своих судебных показаниях Карлос не стал ни подтверждать, ни отрицать того, что стрелял в Зифа и взрывал банк, и предпочел сослаться на свои “моральные” обязательства как недавно назначенного офицера: “В Народном фронте существует дисциплина, моральный кодекс и разделение труда. И я не вправе выступать от имени всей организации и брать на себя ответственность за ее действия. К этому времени я уже был профессиональным революционером, и все мои действия без исключения были частью войны за освобождение Палестины. К тому же я находился на содержании у этой организации.{92}

Однако он вполне мог рассказывать о своей деятельности родным. В течение долгого времени его родители находились в полном неведении о новых занятиях своего сына, и его откровения вызвали настоящий шок. Во время одного из редких визитов его отца в Лондон Карлос решил объясниться начистоту. “Ильич собрал нас в Лондоне и сказал, что примкнул к боевикам, — вспоминал Рамирес Навас. — Это должно было подготовить меня к дальнейшему, иначе дело кончилось бы инфарктом”.{93}

Услышав рассказ сына, старый марксист разрыдался, и его не могли успокоить в течение четверти часа. Однако сын, уже утративший страх перед отцом, строго произнес: “Реакцию лучшего из отцов я уже видел. Теперь я жду реакции товарища, ибо именно ты наставил меня на этот путь, и каждый день с утра до позднего вечера я думал лишь о том, чтобы быть достойным своего отца”.{94} После этих слов Рамирес Навас вытер слезы, и они обнялись. “В кругу семьи отец проявлял огромную нежность, в то время как посторонние считали его суровым и строгим”, —как-то заметил Карлос о Рамиресе Навасе.{95}

В течение многих лет отец и сын часто ссорились из-за своих политических разногласий, однако на людях Рамирес Навас всегда поддерживал позицию своего наследника: “Переход от капиталистической системы к социалистической возможен только с помощью вооруженной борьбы. Поэтому, с философской точки зрения, я полностью разделяю взгляды своего сына Ильича, хоть мы и расходимся в воспросах стратегии”.{96} Как-то позднее Карлос объяснял отцу: “Неужто ты считаешь, что мы можем изменить этот мир? Конечно же, нет. Сменятся бесчисленные поколения, но каждое из них должно оставить свой след в этой жизни”.{97}

Для того чтобы самому оставить подобный след, Карлос все активнее использовал своих любовниц как в Лондоне, так и в Париже. За несколько недель до покушения на Зифа в пабе “Утки и селезни” он познакомился с испанской официанткой Марией Анжелой Отаолой Баранка (для друзей — просто Анжела). За завтраком он разговорился с ней по-испански и рассказал о своих путешествиях и многочисленных языках, которые ему удалось выучить. Через три дня он пригласил эту темноволосую двадцатилетнюю проказницу на свидание. И она не упустила случая заметить, как контрастируют его маленькие изящные кисти с плотным телосложением и как завиваются на шее его волнистые волосы.

Анжела приняла приглашение и сочла Карлоса приятным и воспитанным молодым человеком. Они разговаривали о политике, сепаратизме басков и ситуации в Палестине, причем, что касается последней, Карлос не проявлял никакой воинственности. Он назвался Карлосом Мартинесом Торресом, экономистом из Перу, работающим в Лиме. Анжела стала одной из первых женщин, которой он назвал кличку, данную ему палестинцами. Вскоре они стали любовниками, а чтобы объяснить свои частые отлучки, Карлос сказал, что его работа предполагает частые поездки, главным образом во Францию, Германию и Швейцарию. Квартира, в которой Карлос жил вместе с матерью и братьями, совсем не годилась для подобного рода отношений, поэтому они встречались либо в Королевском отеле в Инвернесс-Террас, либо в ее скромной квартирке на последнем этаже, которую она снимала над прачечной в Бэйсуотере на улице Хирфорд в доме 24-В.

В конечном итоге из-за своих частых поездок за границу Карлос потерял Анжелу, которая предпочла Барри Вудхэмса, ученого, работавшего на военном предприятии в исследовательском центре в Портон-Даун в Уилтшире. Она познакомила их у себя дома, и оба со временем стали собутыльниками. “Он мне очень понравился, вот и все, — вспоминал Вуд-хэмс. — Мы пили и разговаривали, и он был очень мил. В основном мы болтали о жизни”.{98}

В обществе Анжелы и Вудхэмса Карлос обычно напускал туману и таинственно намекал на то, что он путешествует нелегально, и хвастался суммами, которые он выигрывал в покер. Он очень переживал из-за своего веса. Как-то обидевшись на то, что его попросили подвинуться, он заставил Вудхэмса встать на весы в кухне, чтобы разрешить спор. Обсуждая смертный приговор, вынесенный двум преступникам во Франции, которых должны были гильотинировать, Карлос заявил, что люди, убивающие из-за денег, а не по политическим причинам, заслуживают смерти.

Вудхэмс, рассказывавший Карлосу об африканских сафари, в которых он принимал участие в детстве, обнаружил, что его друг разделяет его интерес к оружию. Карлос утверждал, что хорошо стреляет из пистолета, намекая, что занимался этим в тире. Во время одной из вечерних встреч Карлос хвастливо заявил Вудхэмсу, что умеет отлично стрелять и может поразить мишень из пистолета 22 калибра на расстоянии в 25 метров. Он также утверждал, что несмотря на все предосторожности, предпринимаемые в аэропортах службами безопасности, к примеру в парижском аэропорту имени Шарля де Голля, любой обученный диверсант может захватить самолет.

Карлос по-прежнему встречался с Анжелой и колумбийским адвокатом Нидией Тобон, когда в июне 1974 года познакомился в Париже с молодой и красивой брюнеткой, которая вскоре пополнила список его любовниц. Карлос встретился с двадцативосьмилетней колумбийкой Ампаро Сильвой Масмелой в “Канделярии” — южноамериканском кабаре на улице Месье-лё-Прэнс в Латинском квартале. Застенчивая Ампаро Сильва Масмела жила на постоялом дворе ордена сестер вознесения в XVI округе. Она приехала в Париж, чтобы изучить французский язык, и зарабатывала на жизнь уборкой в домах зажиточных парижан.

Карлос пленил ее своими разглагольствованиями о революции и бесконечными букетами цветов. Вопреки своим правилам, он признался ей, что является членом Народного фронта, ответственным за операции вместе с официальным политическим лидером Андре (псевдоним Мухарбала) и что они собираются истребить всех евреев в Европе, повинных в смерти Будиа.{99}

Однако самые близкие отношения у Карлоса были с Индией, и именно к ней он обратился за помощью, когда создавал склад оружия для операций в Европе. Как-то июльским вечером 1974 года он позвонил Нидии из Парижа и попросил ее как можно скорее приехать. Она прилетела, и Карлос вручил ей тяжелый черный чемодан. “Держи это у себя до моего приезда или до тех пор, пока к тебе кто-нибудь не зайдет и не назовет точную дату моего рождения”, — это было все, что он удосужился ей сказать.{100}

По словам Нидии, забравшей чемодан в Лондон, она лишь позднее обнаружила, что в нем находится. “Ты только посмотри, любимая, на эту красоту. Это чешский скорострельный автоматический пистолет М-32. Просто чудо!” — произнес Карлос, с детским восхищением знакомя ее с содержимым чемодана, когда они встретились снова. “Карлос поднес дуло ко рту и дунул в него с такой нежностью, словно хотел поцеловать. Затем он вытащил гранату… и сунул ее мне в руки, показав, как нужно выдергивать чеку. “Забудь, что ты женщина, — высокомерно добавил он, — и не закрывай глаза”.{101}

Летом 1974 года антисионистская кампания, организованная Мухарбалом и Карлосом, который все больше времени проводил в Париже, оказалась направленной против трех французских газет. Плюс к этому они решили нанести удар и по Дому радио — огромному круглому зданию на Сене, в котором находилась государственная радиовещательная корпорация. В августе месяце при поддержке боевиков из левоэкстремистской группы “Прямое действие” они нанесли удар по редакциям газеты “Аврора”, которая славилась своими произраильскими симпатиями, еженедельника правого толка “Минута” и ежемесячника “Ковчег”, в здании которого размещался Объединенный еврейский национальный фронт. При этом была проявлена определенная гуманность: “Мы начали операцию около двух часов ночи. То есть мы дождались, пока в помещении никого не осталось. Нам не нужны были жертвы. Можете себе представить всю трудность этой грандиозной операции против трех сионистских компаний и одной государственной, которую нужно было осуществить в самом центре Парижа”.{102}

Карлос заблаговременно предупредил газеты о готовящихся взрывах. Автомобили, арендованные заранее и начиненные взрывчаткой, взорвались у стен газетных редакций, а таймер на бомбе в Доме радио был установлен неправильно, и она не взорвалась. Тем не менее, Карлос был доволен своей, к тому времени самой успешной операцией и отсутствием жертв. Организация, назвавшаяся “группой коммандос имени Будиа”, взяла на себя ответственность за взрывы, назвав пострадавшие газеты “орудием преступных махинаций израильских секретных служб в Европе”.

До этого момента теракты Карлоса в Лондоне и Париже обходились без гибели людей, если не считать случая с Зи-фом, когда его целью было именно убийство. Однако его следующий шаг вызвал резкое повышение ставок. Хаддад поставил Карлоса и Мухарбала в известность, с кем они должны кооперироваться и каковы их дальнейшие задачи. Их новыми сообщниками оказались члены Японской Красной армии — небольшого, но очень активного движения, возникшего в результате противодействия войне во Вьетнаме и призывавшего к полному уничтожению капитализма. Они прославились тем, что заживо закапывали своих членов, которые, с их точки зрения, проявляли недостаточную преданность революции. Во время своего первого угона самолета в марте 1970 года члены Японской Красной армии использовали ритуальные самурайские мечи и трубчатые бомбы для того, чтобы заставить японский авиалайнер приземлиться в Северной Корее. После того как Соединенные Штаты начали выводить свои войска из Вьетнама, Японская Красная армия примкнула к палестинскому движению и в мае 1972 года по приказу Хаддада учинила бойню в израильском аэропорту “Лод”. И теперь Мухарбалу и Карлосу предстояло сотрудничать с этими головорезами.

За месяц до взрывов в редакциях парижских газет французская полиция случайно арестовала одного из членов Японской Красной армии. Атлетически сложенный 25-летний Ютака Фуруйя был задержан пограничной службой в аэропорту “Орли” в тот момент, когда он сошел с самолета, приле-тевшего^из Бейрута. Фуруйя, которого на самом деле звали Ямада Иошиаки, как определила полиция, отказался объяснить происхождение трех фальшивых паспортов с его фотографиями, которые были обнаружены в черном хромированном чемодане. Мало чего удалось от него добиться и по поводу 10 000 фальшивых долларов и груды зашифрованных записей. “Я марксист-ленинист. Я действую из идеологических соображений, я поддерживаю палестинцев и Японскую Красную армию”, — сообщил он полиции в аэропорту, добавив, что является безработным.

Безработный путешественник был препровожден в ДСТ — французскую службу контрразведки, к комиссару Жану Аррану, который был новичком в отделе по борьбе с терроризмом. В ДСТ, ближайшем аналоге британской МИ-5 или американского ФБР, лишь за два года до этого было создано бюро под кодовым названием В, которое специализировалось в области борьбы с терроризмом. Ранее этим занимались подразделения А (контрразведка) и С (техническое обеспечение и телекоммуникации). Все три подразделения располагались в штаб-квартире ДСТ возле Елисейских полей в зданиях, в которых во время войны находилось гестапо. Это оставшееся от нацистов наследство очень раздражало главу ближневосточного отдела В-2 Аррана, который в свое время входил в десант, высадившийся в Нормандии в “день Д” вместе с войсками “Свободной Франции” генерала де Голля.

Перед тем, как встретиться с Фуруйя, Арран прочесал имевшиеся у него досье. Проведенное расследование показало, что Фуруйя был отнюдь не случайным курьером, а являлся активным членом японской “Красной армии”, участвовавшим в январе того же года в подрыве нефтеочистительного завода в Сингапуре, принадлежавшего компании “Шелл”. С помощью японского посла в Париже криптографы “раскололи” шифры, найденные в его бумагах, и выяснили, что они содержат детально разработанные планы нападений на японские посольства и различные компании в семи европейских городах. Одно из посланий, написанное на рисовой бумаге, выглядело внешне совсем безобидно:

“Маленькая мисс Полная Луна!

Я умираю от любви к тебе.

Позволь мне снова обнять твое прекрасное тело.

Твой раб Сузуки”.

Предметом страсти Фуруйя оказалась Марика Ямамото, также входившая в Японскую Красную армию, которая работала продавщицей в одном из роскошных бутиков на авеню де ла Опера, обслуживавшем японских туристов.

Несмотря на то, что Арран засыпал его градом вопросов, Фуруйя продолжал хранить молчание. Однако его записная книжка оказалась более красноречивой. Она позволила ДСТ арестовать тридцать членов и сторонников “Красной армии”. Министерство внутренних дел Франции объявило, что все сторонники “Красной армии” в Париже арестованы, не упомянув о том, что один из них, француз по национальности, являлся членом коммунистической партии и занимался подделкой паспортов для японцев. Несмотря на возмущение ДСТ, он был выпущен по распоряжению министра внутренних дел князя Мишеля Понятовского, потомка последнего польского короля, известного своими правыми убеждениями. С Фуруйей тоже обошлись чрезвычайно мягко: он был обвинен лишь в хранении трех фальшивых паспортов и поддельных денег и приговорен лишь к нескольким месяцам тюремного заключения.

Понятовскому, прославившемуся своими “ударными” рейдами, с помощью которых полиция очищала парижское метро от наркоторговцев, не удалось оправдать свою репутацию бескомпромиссного борца с криминалом, и восемь членов Японской Красной армии были высланы по его приказу в нейтральную, но дружественную Швейцарию. Приняв сомнительный подарок, швейцарцы туг же переправили их в Западную Германию, которая не замедлила перебросить их через голландскую границу.

Через несколько дней боевики “Красной армии” нанесли удар по французскому посольству в Гааге. “Знаете, кто это сделал? Те самые ребята, которых вы выставили!” — заявил через несколько часов голландский полицейский представителю ДСТ.

План нападения на посольство был разработан за несколько недель до этого, и осуществившие его японцы входили в группу, с которой работали Мухарбал и Карлос. И тот, и другой участвовали в организации нападения, предоставив необходимые средства, автоматы и гранаты. 3 сентября Карлос прибыл в Цюрих, чтобы еще раз обговорить детали с тремя боевиками “Красной армии”, высланными из Франции. Через неделю он еще раз посетил Цюрих вместе с Мухарбалом, чтобы передать японцам 4000 франков на покрытие их расходов.

В соответствии с планом японцы должны были захватить французского посла и прорваться в посольство. Однако они опаздали, и Карлосу пришлось уносить ноги, поскольку охрана близлежащего американского посольства стала проявлять к нему интерес. Через полчаса он услышал завывание полицейских сирен и увидел людей, бежавших по направлению к посольству Франции. “Я подошел поближе, чтобы посмотреть, что происходит. Из посольства донеслись звуки выстрелов. В тот же момент я увидел, как из посольства выходит женщина в полицейской форме. Она была ранена. Я постоял еще некоторое время вместе с другими зеваками, пока не появилась полиция. Я позвонил в приемную посольства из телефонной будки, но полиция уже перерезала провода. Так что же там произошло:{103}

Группа из трех террористов, прибывшая к французскому посольству слишком поздно, чтобы встретиться с Карлосом, захватила автомобиль посла, в котором кроме шофера никого не было. Под угрозой оружия они заставили его провести их в кабинет посла. Когда в происходящее вмешался находившийся поблизости полицейский патруль, началась перестрелка. Руководитель группы был ранен в руку. Два офицера полиции тоже получили ранения. Но японцы сумели избавиться от полиции и захватили посла, бывшего бойца Сопротивления, графа Жака Сенара вместе еще с десятью заложниками. В письме, выброшенном через окно, японцы потребовали освобождения находившегося во французской тюрьме Фуруйи и самолета “Боинг-707” с экипажем на борту. Японцы заявили, что все заложники будут находиться в кабинете посла, и отказались принять химический туалет, предложенный голландскими властями. Поскольку все были вынуждены пользоваться одной корзиной для бумаг, которая неопорожненной оставалась в помещении, царившая вонь делала положение людей невыносимым.

Когда Карлос вылетал в пятницу в Париж, закованный в наручники Фуруйя уже двигался ему навстречу. “Решение было принято немедленно, — признавал Пьер Оттавиоли из элитной группы криминальной бригады, принимавшей участие в переговорах. — Условием освобождения заложников было освобождение одного заключенного. А в посольстве было много людей”.{104} Премьер-министр Жак Ширак приказал освободить Фуруйя из сверхнадежной тюрьмы Ла Сайте в Париже, и в сопровождении разговорчивого комиссара Брус-сара и его бригады по борьбе с терроризмом пленник вылетел в амстердамский аэропорт “Шипол”, где ему предстояло дожидаться конца переговоров.

Фуруйя вел себя уверенно и находился в прекрасном расположении духа. Перед посадкой в самолет, принадлежавший министерству юстиции, он довел до белого каления шефа полиции Жана Равиоли своим весельем. “Он не разговаривает. Он только смеется”, — пожаловался Паолини премьер-министру Жаку Шираку.

В своих мемуарах Бруссар пишет, что Паолини приказал ему принять участие в переговорах и приготовиться к захвату посольства вне зависимости от участия голландской стороны, поскольку дипломатическое представительство считается французской территорией. “С другой стороны, вопреки тому, что писали позднее журналисты, я не получал приказа застрелить Фуруйю в случае, если террористы начнут убивать заложников! Способствуя утечке подобной информации, французские власти, возможно, хотели произвести впечатление на противника…”{105}

На самом деле такой приказ был. В тот же вечер один из членов ДСТ, безуспешно возражавший против высылки боевиков Японской Красной армии, написал Понятовскому рапорт о захвате посольства. Незадачливый чиновник был затребован к начальству прямо из ресторана, расположенного напротив министерства внутренних дел. Он застал министра в кабинете с сигарой в одной руке и бокалом бренди в другой за перевариванием жареного цыпленка, остатки которого еще не были убраны с его величественного стола. Понятовский сообщил ему, что ДСТ отстранена от этого дела. “Если с послом что-нибудь случится, комиссар Бруссар пристрелит Фуруйю”, — заявил министр. Понятовский был всецело за то, чтобы отпустить заключенного японца, особенно учитывая, что тому оставалось сидеть всего лишь три месяца. К тому же он опасался, что отказ выполнить требования японцев может повлечь за собой террористические акции на территории Франции. Выслав всех членов Японской Красной армии, глупо было оставлять у себя Фуруйю.

Кровожадный замысел министра всего лишь отражал мнение премьер-министра, о чем не мог догадываться чиновник из ДСТ. Когда через несколько дней Ширака попросили подтвердить сообщения, что он предупреждал похитителей о том, что их товарища ждет смерть, если хоть один заложник будет убит, он недвусмысленно ответил: “Когда мы становимся свидетелями такого примитивного проявления насилия, я склоняюсь к тому, чтобы уничтожать нарушителей спокойствия, которые в действительности не являются ни выразителями какой-либо философии, ни представителями какого-либо политического течения”.

Бруссар не ожидал, что ему придется так долго охранять молчаливого Фуруйю на взлетном поле опустевшего амстердамского аэропорта “Шипол”, на котором стоял лишь французский самолет в окружении голландских солдат и танков. Голландские власти, стремившиеся к тому, чтобы у японцев сложилось самое благоприятное впечатление об их стране, обеспечивали того газетами, горячей пищей и выпивкой. Французам же выдавался только сухой паек. По просьбе охраны Фуруйя любезно согласился заказывать несколько больше того, что был в состоянии съесть, чтобы охранники могли добавлять это к своему рациону. Впрочем, это не вызвало с их стороны особой благодарности. По инициативе Бруссара французы решили припугнуть Фуруйю, который время от времени связывался с посольством по радио. Инспектор достал свой “магнум-375” и приставил его к виску японца. “Если твои друзья убьют хотя бы одного заложника, ты станешь трупом. Понял?” Фуруйя не отреагировал на это заявление.{106}

Переговоры тянулись более двух дней, в течение которых похитители отказывались от всякой пищи, опасаясь яда или снотворного. Смрад, царивший в кабинете посла Сенара, усугублялся запахом загноившейся раны одного из японцев. Се-нар мужественно подбадривал своих товарищей по несчастью, развлекая их карточными играми и стоически перенося все издевательства похитителей, которые, изрешетив фотографию президента Франции, висевшую над столом, начали стрелять, целясь послу между ног.

В Париже Карлос ломал себе голову над тем, каким образом он может помочь боевикам. Если бы он знал, что правительство Ширака готово согласиться на шантаж боевиков, он, возможно, отказался бы от тактики, к которой прибегали французские анархисты. Но он опасался, что Франция, отказавшись выслать террористам “Боинг”, будет стоять на своем и не освободит Фуруйю. К тому же он считал, что решимость японцев слабеет. “Я не понимаю, почему они не начали убивать заложников. Одного за другим”, — признавался он позже.{107}

В воскресенье днем, вооружившись пистолетом и двумя осколочными гранатами US-M26, Карлос отправился в Сен-Жермен де Пре на левом берегу Сены — место, облюбованное парижскими интеллектуалами и художниками. В самом центре этого микрорайона под сенью массивной колокольни церкви Сен-Жермен ютилось кафе “Дё-Маго”, излюбленное место встречи интеллектуальной элиты, привлекавшее к себе любителей Оскара Уайльда, Эрнеста Хемингуэя и Жана-Поля Сартра. На противоположной стороне бульвара располагалась аптека Сен-Жермен, совмещавшая под одной крышей кафе, ресторан и комплекс бутиков, сверкающих стеклом и хромом и ведущих оживленную торговлю в то время, как большинство местных лавок было закрыто. Этот шикарный французский вариант американских аптек привлекал толпы стильной молодежи и принадлежал Марселю Блуштейну-Бланше, еврею по национальности и владельцу рекламной империи.

Карлос вошел в аптеку Сен-Жермен и поднялся в ресторан, расположенный на втором этаже. Облокотившись на медную балюстраду, он принялся разглядывать толпу, входящую и выходящую из бутиков. Затем он медленно и осторожно вытащил чеку из одной гранаты и бросил ее в толчею перед табачным киоском. Отскочив от мраморного покрытия, граната откатилась в сторону и остановилась около молодой пары, которая разглядывала пластинки. Карлос успел очутиться снаружи прежде, чем граната взорвалась, и сотни металлических осколков впились в тело молодого человека и его жены. Несмотря на тяжелые ранения и потерю двух пальцев, женщине, Ярушке Бенцо, удалось выжить. Ее муж скончался от потери крови.

Популярному певцу Жану-Жаку Дебу чудом удалось избежал ранения, когда он решил не стоять в длинной очереди за сигаретами. Он уже выходил на улицу, когда раздался взрыв: “В жуткой панике люди давили друг друга. Я видел маленького мальчика, лет, наверное, двенадцати — он с невероятным изумлением смотрел на свою левую руку, которой не было”. Официанты из ближайшей закусочной пытались накладывать грубые жгуты, используя салфетки и скатерти, чтобы остановить кровь. Во время взрыва было убито двое и ранено тридцать четыре человека.

Тем же вечером японцы, скрывавшиеся в здании посольства в Гааге, восторженно приветствовали эту акцию, хотя и не сразу связали ее с деятельностью своего сторонника. Этот взрыв, помеченный в записной книжке Мухарбала словами “японская операция”, оказался бессмысленным. Однако Карлос, через четыре дня улетевший в Лондон в одну из своих явочных квартир с перуанским паспортом под именем Карлоса Андреса Мартинеса Торреса, отказывался признавать это. Он утверждал, что именно его вмешательство заставило Францию отступить: “французское правительство испугалось общественного мнения”.{108}

Французская разведка и полиция не увидели никакой связи между взрывом гранаты в Париже и осадой посольства, и переговоры продолжились в течение еще двух дней. Французы не только освободили Фуруйю, но также снабдили японцев “Боингом” и 300 000 долларами выкупа, поскольку опасались за жизнь заложников. Акция Карлоса не сыграла при этом никакой роли. Посол Сенар не смог сдержать слез от стыда за “капитуляцию”, которой завершилось 100-часовое испытание. На первом же заседании кабинета министров президент Франции Валери Жискар д’Эстен попытался придать героический оттенок исходу дела, заявив, что Франция “повела себя как великая держава и сумела защитить своих граждан”.

Лишь после того, как были проанализированы три гранаты, оставленные японцами в аэропорту “Шипол” перед отлетом в Дамаск, полиция установила связь между взрывом в аптеке и захватом посольства. Граната, брошенная в кафе, принадлежала тому же типу, и все четыре относились к партии из семидесяти пяти штук, похищенной в июне 1972 года с американской военной базы в Ниссау, в Западной Германии.

Через несколько недель после кропотливого восстановления, направленного прежде всего на уничтожение всех следов крови, битого стекла и металлических осколков, кафе и ресторан открылись снова. Среди завсегдатаев, хлынувших обратно, оказался и Карлос: позже полиция обнаружила записи, свидетельствующие о том, что он расплачивался по кредитной карточке за всякие мелочи, приобретенные им там четыре месяца спустя в январе 1975 года.{109}

“После «японской операции» работать стало труднее, — вспоминал Карлос. — С этого момента для выполнения задания стало требоваться больше мужества, осторожности и умения”.{110} Тем не менее, Карлос оставался вне поля зрения французской полиции. Британское особое подразделение знало о нем лишь то, что у него есть фальшивый паспорт. Для Хаддада и Народного фронта Карлос был чрезвычайно ценным агентом, и вскоре ему предоставилась возможность вызвать еще больший хаос.

Вначале Хаддад и Мухарбал планировали захватить самолет компании “Эль-Аль” в аэропорту “Орли” в декабре 1974 года. Но несанкционированная забастовка персонала “Эль-Аль” сорвала разработанный план, поскольку израильские самолеты перестали приземляться в этом аэропорту. Карлос, пониженный в должности до мойщика табло прибытия и убытия самолетов и схемы аэропорта, был вынужден заниматься этим в течение нескольких недель до окончания забастовки. Наконец, 13 января он и его западногерманский сообщник, рекомендованный ему Хаддадом, получили приказ приступить к акции.

Новым помощником Карлоса стал хрупкий, но самоуверенный двадцатисемилетний Иоганн Вайнрих, являвшийся совладельцем радикального книжного магазина во Франкфурте под названием “Красная звезда”. Семью годами ранее, в период обучения во Франкфуртском университете, Вайнрих и еще один юный радикал Уинфред Безе оргниэовывали протесты против войны во Вьетнаме, выводя на улицы тысячи студентов. Затем двое друзей создали Революционные ячейки, которые служили прикрытием для небольших независимых групп, утверждавших, что все правительства мира куплены американскими мультимиллионерами, и занимавшихся поджогами офисов американских компаний в западногерманских городах. Считается, что Карлос познакомился с Вайнрихом в палестинских лагерях боевиков.

Вскоре после полудня 13 января Карлос и Вайнрих припарковали арендованный белый “Пежо-304” седан к обочине внутренней дороги, соединявшей терминалы аэропорта “Орли”, там, откуда прекрасно просматривалась взлетная полоса западного комплекса, и стали поджидать прибытия самолета авиакомпании “Эль-Аль”. Карлос выбрал “Боинг-707”, следовавший из Тель-Авива в Нью-Йорк с промежуточной посадкой в Париже. Самолет имел на борту 136 пассажиров, в основном американских туристов, и семь человек экипажа. Когда самолет был уже на расстоянии ста с небольшим метров от земли, оба вышли из машины. С заднего сиденья они вытащили длинное сигарообразное оружие, покрытое до того момента оранжевым брезентом.

Это была базука российского производства РПГ-7, способная пробить танковую броню толщиной в тридцать сантиметров и отличавшаяся небольшими размерами и весом. Это было одно их тех немногих видов вооружения, которое палестинцы применяли против иорданских войск зимой 197О-го. В совершенно неподходящем для этого месте Вайнрих принялся устанавливать гранатомет на плече, стоя у белого ограждения, отделявшего дорогу от взлетной полосы аэродрома. Его ужимки и прищуренный взгляд, направленный в оптический прицел, привлекли внимание прохожих. Служащему, продававшему билеты авиакомпании “Люфтганза” в двадцати метрах от Вайнриха, такое поведение показалось странным, насторожило оно и охранника компании “Эль-Аль”, находившегося на ближайшей крыше. Потом базуку заметил офицер парижской полиции, стоявший на взлетной полосе.

Авиалайнер “Эль-Аль” находился примерно в 130 метрах, когда Вайнрих выстрелил из оружия, прицельная дальность которого равна 300 метрам. Однако реактивный снаряд прошел над кабиной пилота. Не дожидаясь результатов первого выстрела, Вайнрих наскоро посоветовался с Карлосом и перезарядил базуку. Первый снаряд попал в припаркованную машину, а затем влетел в пустую мастерскую по изготовлению “черных ящиков”. При этом он не взорвался. Через мгновение радио в кабине пилота “Эль-Аль” передало срочный приказ авиадиспетчеров всем самолетам на взлетном поле немедленно прекратить движение. Командир израильского самолета, бывший военный летчик с боевым опытом, не имел ни малейшего намерения его выполнять, так как понимал, что таким образом может стать легкой мишенью для нападающих, поэтому он начал резко набирать высоту.

Спеша сделать второй выстрел, Вайнрих забыл об отдаче, которая отбросила его назад, и стальное дуло базуки выбило ветровое стекло их машины. Реактивный снаряд пробил фюзеляж пустого югославского лайнера “DC-9” и вышел с другой стороны. Осколки металла легко ранили стюарда, полицейского и укладчика багажа, однако и этот снаряд не взорвался, врезавшись в пустые кухонные помещения.

Вайнрих и Карлос запрыгнули в машину и рванули прочь, бросив автоматический пистолет советского производства на обочине дороги. Через несколько километров они оставили “Пежо” на подъезде к кладбищу Тиэ, набросили чехол на базуку, оставшийся неиспользованным третий реактивный снаряд, две гранаты и еще один пистолет советского производства, которые лежали на заднем сиденье, после чего перебрались в другой арендованный автомобиль. Карлос во всем винил своего напарника: Вайнрих, объяснял он, “человек опытный и смелый, но в последний момент он сплоховал”.{111} Некоторое время спустя кто-то позвонил в агентство “Рейтер” и приписал ответственность за нападение “группе Мохаммеда Будиа”. Сообщение заканчивалось словами: “В следующий раз мы не промахнемся”.

Через несколько часов аэропорт “Орли” был окружен плотным кольцом полиции, жандармерии и силами безопасности (CRS). Патрульные машины полиции сопровождали самолеты “Эль-Аль” от прибытия до отлета. Но это не охладило пыл боевиков Хаддада. “Мы должны предпринять еще одну попытку”, — заявил Мухарбал, и все (включая Вадди Фареса Радана, ливанца, утверждавшего позднее, что именно Карлос и Мухарбал стояли за новым терактом{112}) согласились. Было выбрано новое место — обзорная площадка, открытая для публики. Карлос возражал против того, чтобы назначать акцию на воскресенье, опасаясь обилия народа. Однако его не послушали.

В пятницу, через четыре дня после первого нападения, Карлос прибыл в аэропорт, чтобы помочь трем палестинским боевикам, выбранным Мухарбалом, провести нечто вроде “генеральной репетиции”. Безоружная группа установила, что их будет отделять от цели очень небольшое расстояние. “Нам предстояло решить три проблемы, — вспоминал Карлос. — Для того чтобы скрыться, нам нужны были заложники. Такая операция могла привести к гибели нескольких ни в чем не повинных людей, а это не входило в наши планы. К тому же это могло представлять опасность для нас самих”.{113} Через два дня, в воскресенье, Карлос и его команда вновь оказались в аэропорту. День стоял солнечный, и, как он и предсказывал, терраса и в самом деле была переполнена гуляющими с детьми.

Поскольку за неделю до этого Карлос и Вайнрих бросили свое оружие в “Пежо”, единственное, что Мухарбал смог организовать для них за столь короткий срок, была менее мощная базука типа РПГ-2. Она была спрятана в ближайшем к обзорной террасе туалете. Поскольку повсюду было полно народа, группе понадобилось больше, чем ожидалось, времени на то, чтобы ее достать. После чего, боясь опоздать, боевики бегом бросились на террасу. Заметивший их с более высокой террасы офицер службы безопасности тут же открыл огонь. Дело могло кончиться страшным кровопролитием, поскольку нападавшие успели смешаться с толпой зевак. К счастью, никто не пострадал, и пули разбили лишь стеклянное ограждение, шедшее по периметру террасы. Толпа заметалась в поисках укрытия, и один из палестинцев усугубил панику, открыв огонь в воздух и швырнув гранату. Другой вытащил базуку, которую он прятал под пальто, и прицелился в авиалайнер “Эль-Аль”.

Самолет, направлявшийся в Тель-Авив, с 222 пассажирами на борту находился уже на расстоянии 400 метров, что вдвое превышало предельную дальность стрельбы для базуки типа РПГ-2. Поэтому в течение нескольких секунд палестинец не мог решить, стрелять ему или нет. В этот момент его и сфотографировал любитель-фотограф, до этого снимавший самолеты. “Террорист двинулся ко мне, нацелив на меня базуку. Я был от него в трех шагах, — вспоминал он позднее. — Сердце у меня ушло в пятки. Но он пробежал мимо”.{114}

Боевики (Карлос к этому времени уже улизнул) ворвались в здание и, паля из автоматов и швыряя гранаты, начали расчищать себе путь через зал ожидания, однако натолкнулись на патруль службы безопасности, который тут же открыл огонь. Пассажиры метались в поисках укрытия. В перестрелке восемь человек были серьезно ранены, включая офицера CRS, получившего пулю в живот. Однако палестинцам удалось сдержать натиск полиции, захватив заложников, которых они загнали в ближайшие туалеты. Лишь одному смельчаку удалось отбиться самому и отбить у них свою жену. Другая пожилая дама, исполнявшая приказы недостаточно быстро, получила пулю — к счастью, не задевшую ее и попавшую лишь в туфлю.

Всего боевики ухитрились захватить десять человек, включая беременную женщину, девочку четырех лет и священника. В первом ультиматуме, переданном из-под двери, они потребовали предоставления самолета с целью вылета за пределы Франции. Ультиматум был подписан уже знакомой полиции “группой Мохаммеда Будиа”. За время мучительного ожидания священник успел отпустить грехи всем заложникам. “В целом они вели себя очень вежливо; однако если бы переговоры закончились провалом, думаю, они так же вежливо отправили бы нас на тот свет”, — не без иронии заметил он позднее.{115}

У французского правительства не было никакого желания проявлять твердость. После семнадцати часов переговоров, во время которых заложники вынуждены были стоять, оно сдалось и согласилось предоставить “Боинг-707”, который доставил палестинцев невредимыми в Багдад.{116} Комиссар Оттавиоли из криминальной бригады, который был вызван в “Орли”, пришел в ярость от этой новой капитуляции: “Я был готов на все, чтобы их уничтожить. Я вызвал элитное подразделение жандармерии. Я до сих пор не понимаю, почему мы уступили. Можно было сделать массу разных вещей, чтобы выиграть время”.{117}

После очередного провала Мухарбал и Карлос вылетели в Лондон в сопровождении нового соратника по движению Ганса Иоахима Кляйна. Судейский клерк из Франкфурта и член революционной ячейки, в которой его звали “Эскалопом” за пристрастие к свинине, длинноволосый Кляйн познакомился с Карлосом в Париже как раз накануне. “Я увидел парня, которого принял за мафиози. Именно так он выглядел. На нем был шелковый итальянский костюм, от него пахло парфюмерией, и он вел себя очень экзальтированно”, — говорил Кляйн о своем Новом знакомце.{118}

Однако вскоре Кляйн изменил свое мнение и пришел в полный восторг, когда элегантный, уверенный в себе полиглот Карлос привел его на свой склад оружия, который Кляйн назвал “лавкой вооружений Джеймса Бонда”. Он демонстрировал его с таким спокойствием, словно показывал коллекцию марок. “Потом мне рассказали, как он учился в Москве и что он был единственным иностранцем, сражавшимся на стороне палестинцев в Иордании. В то время я был без ума от оружия, а когда я узнал обо всем, что сделал этот человек, я стал смотреть на него так, словно он был вторым Че Геварой. К тому же мне сказали, что Карлос был из богатой семьи и вполне мог вести другой образ жизни”.{119}

В Лондоне Мухарбал собирался похитить посла Объединенных Арабских Эмиратов и получить за него выкуп в 40 млн. долларов. Но план сорвался после того, как через две недели наблюдений за посольством из Кенсингтон-Гардене, большей частью проведенных под дождем, выяснилось, что в посольстве не придерживаются сколько-нибудь твердого распорядка. “После всех этих событий мы решили полностью пересмотреть наши планы, учитывая, что все эти операции, честно говоря, нельзя было назвать успешными”, — признавал Карлос.

К этому времени французская служба безопасности продолжала оставаться в полном неведении, кто такой Карлос, уже не говоря о том, что она не соотносила его имя ни со взрывами редакций газет, ни с терактом в аптеке Сен-Жермен, ни с акциями в аэропорту “Орли”. “Для нас Карлос просто не существовал. Лишь в июне 1975 года мы выяснили, кто он такой, и попытались его выследить”, — признавался бывший руководитель службы французской контрразведки.

4. ТАЙНЫ И ЛОЖЬ

Я не профессиональный убийца. Убить человека, который смотрит тебе в глаза, очень непросто.

Карлос в интервью журналу “Аль Ватан аль Араби”.

Даже после захвата заложников во французском посольстве в Гааге и взрыва гранаты в аптеке Сен-Жермен французская служба контрразведки продолжала уделять очень мало внимания борьбе с террором. Считалось, что с этим вполне может справиться одна подкомиссия со штатом, насчитывавшим не более двадцати человек. Марсель Шале, назначенный главой ДСТ в 1975 году, выражал общее мнение, когда утверждал, что контртеррористическая деятельность “относительно незначительна по сравнению с основной задачей ДСТ, а именно вопросами контрразведки”.{120}

Поэтому неудивительно, что штаб ДСТ не обратил никакого внимания на арест, осуществленный в Бейруте 7 июня 1975 года.

Задержанным оказался элегантно одетый Мухарбал, который в очередной раз приехал в штаб-квартиру Народного фронта. Ливанская криминальная полиция, действуя, похоже, по наводке, арестовала его в тот момент, когда он собирался сесть на самолет, чтобы вернуться в Париж. Ошеломленные обнаруженными в его кейсе записями, которые совершенно очевидно содержали детально разработанные планы нападений и убийств, а также найденными там же фальшивыми паспортами и наличными суммами, полицейские обратились к французам за помощью. Человек, к которому они обратились, был Жан-Поль Морье, бывший офицер ДСТ, посланный в Бейрут для обучения ливанских подразделений по борьбе со шпионажем. Морье был больше всего обеспокоен физическим состоянием Мухарбала после ночного допроса. В свое время он возглавлял контртеррористический отдел ДСТ и был знаком с жесткими методами ливанских следователей. “Мы его и пальцем не тронули”, — ответили ему.{121}

Полиция Бейрута знала о Мухарбале только то, что он был ливанским христианином из хорошей семьи, успешно занимался оформлением интерьеров и являлся членом Сирийской народной партии, целью которой было создание “Великой Сирии”, включавшей в себя Ливан. Заметки, найденные у Мухарбала, были весьма интригующими. Они содержали подробное описание распорядков дня известных лиц в Париже и Лондоне — таких, например, как министр внутренних дел Франции князь Понятовский, посол Израиля в Париже и председатель совета директоров компании “Маркс и Спенсер”. По совету Морье полиция разработала новый план допроса.

Обработка Мухарбала продолжалась в течение двух дней. Следователи и Морье, которого держали в курсе происходящего, выяснили, что он возглавляет парижскую группу и работает на Джорджа Хабаша. Однако в полный тупик их поставило имя некоего Нуреддина, с которым, по словам Мухарбала, он должен был встретиться в Париже. А как его полное имя? — спросили следователи. Мухарбал ответил, что не знает. Что он может еще сказать о нем? Ничего. Он — мой исполнитель. Убийца, вот и все.

Откровения Мухарбала стоили того, чтобы их передать в Париж. Морье и глава местного отдела французской контрразведки засели во французском посольстве и начали передавать шифрованные радиограммы с описанием всех сведений, полученных от Мухарбала, включая адреса, подробности, обнаруженные в его записной книжке, и номера изъятых у него паспортов. С соблюдением строжайших мер предосторожности отчет посылался серией коротких сообщений с последующим ожиданием подтверждения о получении каждого из Парижа. Оба приговорили полную бутылку виски, пытаясь скрасить это скучное занятие.

Ливанским следователям стало ясно, что больше им ничего не удастся добиться от Мухарбала, и, посоветовавшись с Морье, они решили отпустить его и посадить на парижский самолет. К несчастью для французской контрразведки, готовность к взаимодействию у ливанцев распространялась не только на западные спецслужбы. Во имя совместной борьбы арабской нации за права палестинцев контрразведка Ливана тесно взаимодействовала также с группами боевиков, ведущих войну с Израилем. Народный фронт, быстро узнавший об аресте Мухарбала, запросил главу департамента криминальных расследований полковника Антуана Дада о подробностях происшедшего. Сведения, разглашенные полковником, вполне объясняют тот факт, что уже в четверг, 12 июня, Карлос знал об аресте Мухарбала.

В тот же четверг, вечером, Карлос позвонил своей хорошенькой колумбийке Ампаро из одного парижского кафе. Их любовная связь оборвалась в декабре, когда Ампаро, выяснив, что Карлос ухаживал и за другими женщинами, выгнала его из своей квартиры. Теперь по телефону Карлос просил ее о небольшой услуге. Он сказал, что ждет возвращения в Париж своего начальника, после чего он сможет продолжить свою революционную борьбу. Однако тот был арестован в Бейруте, и теперь Карлос опасается, что полиции станет известен его адрес на улице Тулье в Латинском квартале, где спрятана часть оружия. Поэтому не согласится ли Ампаро, чтобы он перенес это оружие к ней домой, на улицу Амели возле Эйфелевой башни? Поскольку ее адрес никому не известен, она будет в полной безопасности. Она мгновенно согласилась: “Я совершенно искренне считала, что просто оказываю услугу человеку, который мне нравился”.{122}

Когда на следующий день она вернулась домой с работы — она нашла работу в отделении Банка Ллойда неподалеку от здания Оперы, — то увидела, что Карлос, у которого сохранился ключ от ее квартиры, уже перенес часть своих чемоданов к ней на второй этаж. Он еще раз зашел тем же вечером и принес еще более тяжелые сумки, которые позвякивали каждый раз, когда он случайно делал резкое движение. Не показав ей, что находилось внутри, он убрал все подальше на чердак.

* * *

В пятницу, 13 июня, Мухарбал свободно сел в самолет, совершавший рейс из Бейрута в Париж. Однако, когда самолет приземлился в “Орли”, переодетый полицейский, следивший за Мухарбалом, незаметно указал на него ожидавшей их бригаде ДСТ. Французы не сомневались в том, что Мухарбал заляжет на какое-то время, но рано или поздно совершит ошибку и выведет их на своих сообщников.

Тот забрал свой чемодан и взял такси до Латинского квартала. Там ливанец вошел в грязный серый дом под номером 9 по улице Тулье, из которого вышел через четверть часа в сопровождении высокого, плотно сложенного человека с бледным лицом и черными волнистыми волосами, который нес его чемодан.

С помощью телеобъектива наблюдатели из ДСТ сделали два снимка этой пары и один — неизвестного спутника Му-харбала, когда, увлеченные разговором, те повернули на улицу Суффло и двинулись по направлению к Люксембургскому саду. На одной фотографии Мухарбал, еще более элегантный, чем обычно, несмотря на суровые испытания, постигшие его в Бейруте, что-то доказывает, рамахивая сигаретой. Его приятель внимательно слушает, оттопырив нижнюю губу, а полы расстегнутого пиджака раздувает ветер.

Человек из ДСТ, следивший за Мухарбалом, отметил его встречи с французской секретаршей Катериной Боннфой, и не более того. Бюджет ДСТ был скуден, а наблюдение за объектом обходилось дорого. Руководство ДСТ, с самого начала не сомневавшееся в том, что понапрасну тратит время на Мухар-бала, воспользовалось первым же поводом, чтобы прикрыть эту операцию. Через несколько дней после возвращения Му-харбала в Париж шифрованные сообщения, посылавшиеся на имя Морье через французское посольство в Бейруте, перестали поступать.

Слежка за Мухарбалом стала настолько нерегулярной, что 20 июня он сумел ускользнуть от ДСТ и перебраться в Великобританию. Правда, на следующий же день с помощью французов Специальная служба разыскала его и выслала обратно из Англии. В Кале он был с рук на руки передан региональному отделению Секретной полиции, занимающейся внутренней разведкой и более известной простым французам сотнями тысяч досье, которые она на них собирает. ДСТ было вынуждено униженно просить о передаче Мухарбала, мотивируя это необходимостью проведения допроса.

Оказавшись лицом к лицу с комиссаром Арраном в штаб-квартире ДСТ неподалеку от Елисейского дворца, Мухарбал начал играть в “кошки-мышки”. “У меня трое братьев и три сестры. Я занимаюсь живописью и выполняю декорационные работы”, — это все, что он заявил на первом допросе.{123}Однако на следующий день он подтвердил, что среди тех, с кем он встречался в Париже в течение нескольких предыдущих дней, был и Нуреддин. Мухарбал добавил, что он передал Нуреддину 10 тысяч франков и письмо из Бейрута; от кого именно, он говорить отказался.

Наконец, на пятый день содержания под арестом, 27 июня, Арран пригрозил Мухарбалу, что посадит его в самолет и на следующий же день отправит в Бейрут. Измученный допросами, Мухарбал сдался. Он знал, что его откровения ливанской полиции очень скоро станут известны его палестинским хозяевам, и возвращение в Бейрут для него будет равносильно смерти. Он прохныкал, что боится смерти, и сдал Нуреддина. Этот человек, солгал он, — основной связной Народного фронта в Париже. Мария-Тереза Лара, выдумывал он далее, его венесуэльская любовница, может знать о нем больше. Она живет в Латинском квартале, снимая студию в доме 9 по улице Тулье. Однако Мухарбал ничего не сказал ДСТ о Нэнси Санчес Фалькон, которая снимала эту квартиру пополам с Марией-Терезой. Студентка факультета антропологии, Нэнси той зимой влюбилась в Карлоса, и ее квартира в течение некоторого времени служила ему оружейным складом.

* * *

В противоположный берег Сены, прямо напротив ДСТ, упиралась коротенькая улочка, круто спускавшаяся вниз от университета Сорбонны — там-то и находилась упомянутая Мухарбалом квартирка. Оба ее окошка были распахнуты настежь, поскольку Париж в эти дни изнемогал от небывалой жары. Ни единое дуновение ветерка не колебало зеленые шторы. А раскаленное пекло двора, к ярости соседей, измученных бесконечными шумными вечеринками, заполняли доносившиеся из нее раскаты смеха и звуки латиноамериканской музыки.

Карлос и три молодых венесуэльских студента — Лейма Паломарес, Эдгар Марино Мюллер и Луис Урданета Урбина — зашли туда в пять часов вечера, чтобы выпить за здоровье Нэнси, которая уезжала на летние каникулы в Венесуэлу. После нескольких рюмок Карлос проводил Нэнси до остановки такси на улицу Суффло. Не потрудившись проводить свою подружку до аэропорта, он помахал ей рукой и отправился купить бутылку виски “J&В,”чтобы продолжить веселье.

В отсутствие обеих девушек, снимавших эту квартиру (Мария-Тереза была в Марселе, откуда она отправлялась на каникулы в Алжир), Карлос играл роль хозяина. Общение с латиноамериканцами позволяло ему расширить круг своих сторонников не только за счет бывших и настоящих любовниц, но и включить в их число единомышленников мужского пола. Урданете при первом знакомстве в начале лета Карлос представился перуанцем; а при повторной встрече назвался аргентинцем, находчиво пояснив, что у него двойное гражданство. Студент социологического факультета счел его неглупым и довольно проницательным киноманом.{124}

Квартирка на улице Тулье, украшенная плакатами, среди которых была знаменитая фотография Фиделя Кастро, а также череп с двумя скрещенными мечами над лозунгом “Una pelea cubana contro los demonios” (Куба воюете дьяволом), мало подходила Карлосу. Единственным робким намеком на личную жизнь в комнате, где спали обе девушки, служила штора, которую можно было задернуть вокруг кровати Нэнси. Однако квартира находилась в самом центре Парижа и была дешевой, платить за нее приходилось всего 650 франков в месяц. Карлос, который к этому времени уже прочно обосновался во французской столице, постоянно приставал к Нэнси с просьбами пустить его жить вместе с ними. Однако ее подруга настолько активно возражала против этого, что девушки даже перестали разговаривать друг с другом. У Карлоса здесь стояла своя походная кровать, на которой он время от времени оставался ночевать, а кроме того ему было выделено небольшое пространство в стенном шкафу, где он развешивал свою одежду, по большей части она была настолько роскошной, что выглядела в данных условиях совершенно неуместно: это был плащ с ярлыком Савиль Роу, галстуки от Нины Ричи, итальянские кожаные туфли, очки от Кристиана Диора и жилеты из чистого хлопка от Маркса и Спенсера.

Знакомясь с Карлосом, молодые люди прежде всего обращали внимание на его одежду. Анджела Армстронг, белокурая англичанка, работавшая секретаршей в научном институте Коллеж де Франс и подруга Нэнси, так описывает свое первое впечатление от встречи с Карлосом на улице Тулье:

“Я вошла в комнату, в которой было только одно большое кресло; в нем он и сидел. Он был довольно хорошо сложен, но все вокруг называли его «Еl Gordo», что означает «толстяк». Он вел себя как дома, чувствовал себя уверенно и одет был гораздо лучше большинства студентов — классический стиль, никаких джинсов и длинных волос. Думаю, он вел себя даже слишком самоуверенно”{125}. Анжела знала, что он является любовником Нэнси и занимается торговлей коврами.

В квартире был лишь один изъян — в ней не было телефона. Поэтому Карлосу приходилось пользоваться близлежащими кафе, в связи с чем у него вечно отвисали карманы, набитые мелочью, необходимой для международных звонков. До того как Карлос прочно обосновался в квартире, друзья хозяев заходили туда без стука. Однако Карлос вставил в дверь глазок, и теперь гостям приходилось ждать, пока их впустят.

Карлос с раскрасневшимся от алкоголя лицом присоединился к вечеринке в тот момент, когда студенты под аккомпанемент кватры (четырехструнный инструмент, напоминающий гавайскую гитару) уже исполняли оживленную венесуэльскую песню. Однако его добродушие было обманчиво. Он уже знал, что Мухарбал был арестован ДСТ несколько дней тому назад, и опасался, что ливанец мог о нем рассказать.

* * *

Тем вечером комиссар Арран должен был встретиться со своей семьей в Тулузе, поэтому он очень спешил закончить дело Мухарбала перед его возможной высылкой на следующий день, в субботу. Откровения последнего не оставляли ему выбора, так что единственное, что он мог сделать, это нанести визит на улицу Тулье.

Время было позднее, и все водители давно уже разошлись по домам. Арран сел за руль первой же попавшейся машины, прихватив с собою двух инспекторов и арестованного. Инспекторами были Раймонд Ду, ветеран войны в Алжире, которого коллеги называли интеллектуальным пацифистом, и красавчик Жан Донатини, новичок из провинции Шампань, который только что вернулся с вечеринки, посвященной уходу одного из полицейских на пенсию. Ни у кого из них не было при себе служебного оружия, поскольку им не хотелось возвращаться обратно в управление, чтобы сдать его. Арран сдал его всего за два часа до этого, перед тем как идти на вечеринку.

Пока они ехали до Латинского квартала, разговорившийся Мухарбал подробно описал, как выглядит Нуреддин. Около половины девятого они добрались до улицы Тулье и еще некоторое время потратили на поиски парковки. Дело кончилось тем, что Арран поставил машину на некотором расстоянии от нужного им дома. Он вышел из машины и приказал Ду сопровождать его, а Донатини оставаться в машине и приглядывать за Мухарбалом.

Консьержа в доме номер 9, представлявшем собой целый лабиринт лестниц и коридоров, не было. Держась за латунные ограждения, Арран и Ду поднялись по крутой лестнице на второй этаж и перешли по металлическому мостику ко второму зданию, стоявшему в глубине и служившему когда-то помещением для прислуги. Лестница на третий этаж оказалась еще круче, кроме того она была очень темной. В поисках выключателя Арран случайно нажал на кнопку дверного звонка соседней квартиры. Дверь открыла молодая испанка по имени Инкарнасьон Карраско, которой пришлось для этого бросить своих гостей. “Прошу прощения, я ошибся”, — извинился Арран и двинулся дальше, не собираясь выслушивать жалобы испанки на ее шумных соседей.

* * *

В этой квартире редко удавалось создать интимную обстановку, поэтому Карлос и двадцатилетняя Лейма Паломарес уединились в крошечной ванной, чтобы обсудить ее ухудшающиеся отношения с мужем. Лейма познакомилась с Карлосом за год до этого, но несмотря на частые встречи она мало что знала о нем.{126} Карлос в неудобной позе сидел на крышке унитаза, а Лейма, пытаясь пристроиться рядом, нагнулась, чтобы отодвинуть большой коричневый чемодан, стоявший на полу. “Осторожней!” — закричал Карлос. Лейма замерла, а затем бросила на него вопросительный взгляд. Карлос спросил, не хочет ли она заглянуть внутрь, после чего открыл чемодан и вытащил пистолет с длинным стволом. Оружие мало интересовало молодую женщину, зато Карлос нежно обнял чешский автоматический пистолет системы CZ vzor 52. Это был мощный автомат калибра 1.62 со скорострельностью восемь пуль в секунду.

Через несколько минут к ним заглянула приятельница и сообщила, что у дверей стоит полиция. Лейма вышла из ванной первой. Арран обратился к ней в очень агрессивном тоне, и она, выйдя из себя, попыталась выхватить у него из рук полицейский жетон. Друзья принялись их успокаивать.

Когда Арран попросил, чтобы все предъявили документы, Карлос подал ему свой паспорт.

— Среди ваших знакомых есть арабы? — спросил его Арран.

— Нет, я их ненавижу.

— А как вы объясните бейрутский штемпель в вашем паспорте?

— Любой может побывать в Бейруте в качестве туриста, — ответил Карлос. Поскольку он явно нервничал да еще пил, Арран обыскал его, но никакого оружия не нашел.

Ду вынул из кармана пиджака три фотографии и повернулся к Карлосу. На обратной стороне одного из снимков кто-то написал: “Мухарбал”, но Ду держал фотографию так, что этого нельзя было увидеть.

“Что вы делали 13 июня?” — спросил у Карлоса Ду. Карлос возразил, что он совсем не похож на высокого человека, изображенного на фотографии. К тому же он не знаком с ним и никогда не носил его чемодан. Поскольку Арран и Ду продолжали нажимать на него, переходя на повышенные тона, Карлос пригрозил, что обратится к своему послу, крикнув при этом: “Вы еще не знаете, кто мой отец!”

Однако избавиться от полицейских оказалось не так-то просто. Карлос предложил им виски. Арран согласился, и атмосфера несколько разрядилась. Лейма взяла Марино за руку и усадила рядом с собой на кровать, заявив, что будет петь и играть на кватре. Она запела, а Карлос извинился и ушел в ванную. Он закрыл за собой дверь и незаметно достал свой чемодан. Когда несколько минут спустя он вышел, чешский автоматический пистолет уже находился у него в заднем кармане брюк.

Аррана протесты Карлоса не убедили, и он попросил Ду привести Мухарбала. Пытаясь разрядить обстановку, он начал расспрашивать студентов об их политических взглядах. Те ответили, что придерживаются левого направления, но против насилия.

— Если вас не интересует политика, то чем же вы занимаетесь? — спросил Карлос.

— Я охраняю безопасность граждан, — ответил Арран.

— Понятно, ДСТ, — прошипел Карлос, указывая на него пальцем.

Донатини, которому до смерти надоело ждать, был рад приходу Ду. До этого момента его единственное развлечение заключалось в разглядывании фланирующей публики из-за окон душной машины. В самом начале одиннадцатого все трое пересекли пешеходный мостик над двором. Их приветствовала венесуэльская песенка “Барловенто”, доносившаяся из открытых окон квартиры:

Барловенто, Барловенто,

Серебром звенит там-там,

Негритянка с красной лентой

Приходи. Я буду там.

Они начали подниматься по узкой лестнице.

Донатини был изумлен, когда, войдя в квартиру, увидел комиссара Аррана со стаканом виски в руке. Рядом на кровати сидела какая-то юная особа, аккомпанировавшая себе на каком-то музыкальном инструменте. И лишь Карлос стоял в стороне, выпадая из общей атмосферы. Он приглаживал волосы в тот момент, когда Мухарбал вошел в комнату, и был поражен тем, как тот изменился. “Мишель был просто неузнаваем. Казалось, он впал в летаргию. Несомненно, это было следствием психологических или физических мучений, перенесенных им”.{127}

Смущенный видом комиссара Аррана, пьющего вместе с Карлосом виски в подобной компании, Мухарбал попросил внимания. Ду спросил его, узнает ли он кого-нибудь из присутствующих. Ливанец поднял руку — он был так слаб, что не мог сдержать дрожь — и указал на Карлоса. Срывающимся от усталости голосом он подтвердил личность человека, которого до сих пор называл Нуреддином. “Вот он. Это тот человек, который нес мой чемодан”.

Карлос замер, а затем резко выкинул вперед руку с пистолетом. Лейма увидела лишь “огонь или вспышки”, которые ослепили ее.{128} Она услышала сухой треск очереди, потом закрыла голову руками и упала на кровать.

Мухарбал рухнул. Его шея была пробита пулей, которая вошла ниже правого уха, задела позвоночник и вышла около левого уха. Карлос, по свидетельству одного из присутствующих, “палил как сумасшедший”.{129} Однако в этом безумии была своя логика. Он уже понял, кто был старшим из трех офицеров ДСТ, и направил пистолет на комиссара Аррана, который стоял справа от него. Но когда Карлос нажал на курок, ветеран Второй мировой войны резко пригнулся. Пуля прошла по касательной, распоров могучую шею комиссара.

Арран, ударившись лицом о паркетный пол, сломал два зуба, но все еще оставался в сознании и слышал продолжающуюся стрельбу. Донатини, стоявший ближе других к Карлосу, был убит пулей, попавшей ему в верхнюю губу; выстрел был произведен с такого близкого расстояния, что все лицо Донатини оказалось обожженным порохом. Ду чуть не удалось увернуться, но он был ранен в правую руку. Сила удара развернула Ду, и Карлос выстрелил снова, пропоров ему щеку. Следующий выстрел пришелся в основание черепа. Ду и Донатини упали рядом, и их кровь, смешиваясь, начала впитываться в коврик на полу. Карлос действовал настолько быстро и с такой холодной расчетливостью, что никто даже не успел скрыться в коридоре, который находился в нескольких шагах. Тела лежали на расстоянии нескольких футов друг от друга.

Ниже этажом завершался ужин у Инкарнасьон Карраско. Она стояла у двери, провожая одного из гостей, когда две пули, пробив потолок, врезались в пол. Карраско увидела человека, который несся вниз по крутой лестнице, перепрыгивая сразу через четыре ступени.

Фотограф Оливье Мартель, живший на первом этаже и тоже уставший от раздававшегося сверху шума, услышав выстрелы, бросился к окну. Он увидел силуэт человека, который держал в руке длинноствольный пистолет. Человек перебежал через пешеходный мостик, настил которого затрещал под его весом, спрыгнул во двор и начал карабкаться по лесам, стоявшим у четырехметровой стены, которая отделяла один внутренний двор от другого.{130} Еще через несколько мгновений раздался женский крик: “ Боже мой, что происходит?”

Карлос перелез через стену, открыл дверь, которая никогда не запиралась, и бросился бегом по коридору дома номер 11, по дороге запихивая пистолет в задний карман брюк. Оказавшись на улице, он заставил себя замедлить шаг и мысленно поблагодарил судьбу за внезапный перепад напряжения, который погрузил улицу Тулье во мрак, когда он проходил мимо вооруженного патруля полиции.

Студенты, оставшиеся в крохотной квартирке, наполненной едким пороховым дымом, были в ужасе. Марино, бросившийся на пол, когда началась стрельба, кинулся на улицу, крикнув Лейме, чтобы та следовала за ним. Лейма требовала, чтобы он вернулся и забрал ее сумку. Вместе с Урданетгой они выскочили на улицу и побежали к улице Суффло.

Они добежали почти до Люксембургского сада, когда Ур-данетта внезапно остановился и стал убеждать приятелей, что они не сделали ничего дурного, поэтому должны вернуться и помочь раненым. Перед домом Нэнси они натолкнулись на залитого кровью Аррана, который уже терял сознание. Студенты помогли ему забраться в такси, которое и доставило его в госпиталь Кошен. Из четырех жертв Карлоса в живых остался только он.

Врачи, вызванные Карраско, перевернули тела на спину, чтобы выяснить, могут ли они чем-нибудь помочь. Чуть позже появился комиссар Даниэль Марку, который осторожно обошел лужи крови, впитывавшиеся в ковер и паркет. Он осмотрел одежду убитых и выяснил, что у них не было при себе оружия.{131} Мухарбал лежал в ногах двух офицеров контрразведки, его лицо и шея были залиты кровью, вытекавшей изо рта. Глаза и рот были широко раскрыты. Его опознали позднее, поскольку в момент осмотра при нем была найдена только пишущая ручка и восемьдесят франков.{132} Ду и Донатини лежали рядом

“Мне довелось многое повидать на своем веку, но три трупа в одной комнате — это многовато”, — заметил Пьер Оттави-оли из отдела криминальных расследований.{133} Пока судебная полиция снимала отпечатки пальцев, Оттавиоли пытался хоть что-то понять из тех показаний, которые давали трое перепуганных венесуэльцев. Однако они мало что знали о человеке, которого называли “Карлосом”, и никто из них не был знаком с убитым Мухарбалом.{134}

В сопровождении помощника прокурора Оттавиоли уехал в госпиталь Кошен, чтобы допросить Аррана. Комиссар находился в отделении интенсивной терапии, где его готовили к операции. Однако он успел кое-что сказать своим посетителям. Он назвал имя Мухарбала, сказал, что тот был заключенным и что, войдя в квартиру, он опознал человека с пистолетом.{135}

Сотни полицейских и жандармов оцепили улицу Тулье, обратившись с просьбой к жильцам не покидать свои квартиры. Консьержки брюзжали, что они не видели такого количества фликов с тех пор, как студенты Сорбонны разбирали мостовые в мае 1968 года.

* * *

Той же ночью настойчивый телефонный звонок разбудил Ампаро, спавшую в другой парижской квартире примерно в миле от места происшествия. Звонил Карлос, чтобы узнать, не может ли он зайти — но не для того, чтобы вновь раздувать пламя затухающей страсти, а для того, чтобы забрать кое-какие бумаги. Раздраженная столь поздним звонком, Ампаро сказала, чтобы он зашел позже, так как она спит. Если нужно, пусть зайдет поближе к утру. Она повесила трубку и механически взглянула на часы. Они показывали полночь.

Ранним утром Карлос разбудил еще одну свою подругу, Нидию, спавшую в это время в Лондоне. “Привет, любимая, это я, — сообщил он из телефонной будки. — Мне пришлось это сделать. Мухарбал оказался трусом, полиция схватила его, и он нас продал. Чтобы вырваться, мне пришлось стрелять. Другого пути не было. Надо было решать — он или я. Думаю, они убили бы меня, попадись я им в руки".{136}

На самом деле, до того, как Карлос совершил тройное убийство и одного ранил, полиция ничего на него не имела. Только теперь появились свидетели и улики. Если бы он спокойно сдался ДСТ, единственное, в чем бы его обвинили, это в незаконном владении оружием. Если же он хотел скрыться, то вполне достаточно было бы просто пригрозить пистолетом. Даже тот путь бегства, который он избрал, включая прыжок с пешеходного мостика во двор, был абсолютно нелеп. Гораздо разумнее было бы подняться на пятый этаж и проскользнуть по одному из коридоров, которые соединяют большинство старых парижских домов, что позволило бы ему скрыться незамеченным.

Карлос отпустил Ампаро только пять часов сна. Около пяти утра с пистолетом, засунутым за пояс, он открыл дверь ключом, который она когда-то ему дала. У него не было никакой уверенности в том, что Мухарбал не “засветил” и эту квартиру на улице Амеле, как он сделал с квартирой на улице Тулье. Но это уже не тревожило Карлоса. Даже не поздоровавшись, он включил свет, подошел к комоду, стоявшему рядом с кроватью, и вытащил с нижней полки бумажный пакет. Высыпав содержимое на стол, он нашел и положил в карман красный чилийский паспорт. Затем он вытащил еще один пакет и принялся копаться в нем. В спешке он ошибочно позвонил на Восточный вокзал, вместо Северного, чтобы узнать, когда отходит ближайший трансевропейский экспресс до Брюсселя.

Получив необходимые сведения, тот, кого Ампаро полюбила когда-то за галантность, соизволил, наконец, обратить на нее внимание. То, что он сказал, лишило ее последнего сна. Непрерывно поглядывая на часы, он рассказал ей, что убил своего шефа, потому что тот оказался предателем, а кроме того, ему пришлось убить трех полицейских (как он считал), и что теперь он вынужден уехать в Брюссель. Он попросил Ампаро соблюдать осторожность. Угрожающий тон, в котором был дан этот совет, заставил ее впервые почувствовать тревогу за Карлоса.

Он вытащил пистолет, достал обойму, перезарядил ее и снова поставил на место; после чего взял ручку, лист бумаги и стал писать. Это была наспех написанная по-испански записка, адресованная другой его, лондонской, подруге, Анжеле Отао-ле. Он адресовал ее в бар, где она работала, — “Бистро-17” в Квинсуэй. Подписавшись, он дважды подчеркнул свое имя:

“Дорогая Анжела!

Как ты знаешь, все очень серьезно. Я еле унес ноги. Сейчас собираюсь за границу. Я не звоню, потому что порвал карточку. Посылаю это письмо по двум адресам — в бистро и тебе домой на случай, если меня подводит память и я напутал с адресом; одно из этих двух посланий тебя найдет. Не звони моей подружке. Я уезжаю и не знаю, насколько, но надеюсь, что моего возвращения не придется ждать слишком долго. Что до “Малыша”, я отправил его в мир иной, потому что он оказался предателем.

Целую,

Карлос".{137}

Затем он позвонил Линде Эскобари, другу семьи, которая работала в Лондоне стюардессой, и попросил ее мужа переслать его матери в Венесуэлу следующий текст на испанском языке: “Я уезжаю в Азию”.{138} Он еще раз посмотрел на часы. В шесть он поднялся, коротко попрощался с Ампаро и вышел вон.

Он не сразу отправился на Северный вокзал, но сначала побродил неподалеку перед тем, как снова рискнуть жизнью. Совершенно необъяснимым образом он спокойно вошел в здание, которое полиция должна была охранять бдительнее всего, — а именно в автобусный терминал компании Эр-Франс. Около восьми утра он случайно столкнулся с Анжелой Армстронг, английской секретаршей, которая покупала там билет на самолет. С ней была ее пятилетняя дочь, Нина. Карлос совершенно спокойно поздоровался с ней, а потом, взяв за плечи, завел ее и Нину в укромный уголок.

— Ты слышала сегодняшние новости? — спросил он ее по-английски.

— Нет.

Карлос резко перешел на испанский и разразился страстной бессвязной речью.

— Я прикончил трех полицейских и одного грязного араба, который предал меня. Я не люблю убивать. Но убиваю всех предателей. Напиши Нэнси, чтобы оставалась в Венесуэле, там с ней ничего не случится. Я уезжаю на Ближний Восток, чтобы отвезти кое-какие документы, а потом вернусь”.

После чего он исчез.

“Он или пьян, или рехнулся”, — подумала Армстронг. Но когда она проходила мимо газетного киоска на выходе их терминала, ее внимание привлекли заголовки: “Два полицейских убиты, один ранен. Двое убийц предположительно граждане Венесуэлы. Один из них также убит”, — ошибочно сообщала популярная ежедневная газета “Аврора” (редакцию которой Карлос пытался взорвать предыдущим летом), знакомя своих читателей с предварительной версией. И постепенно до нее начало доходить. И теперь фраза: “Я убиваю всех предателей” показалась ей скорее угрозой, чем откровением.{139}

* * *

В течение недели ДСТ не обращала внимания на улики, которые могли бы предотвратить убийства. В квартире Мухарба- ла на улице Клод-Вельфо в восточном Париже следователи обнаружили чек на 2500 франков, выписанный на имя Ампаро. Чек был подписан ювелиром, сообщившем, что она попросила одолжить ей деньги, и он назвал ее адрес. Однако полиция добралась до квартиры на улице Амели лишь в понедельник, 30 июня, через три дня после резни, устроенной Карлосом.

“Ее квартира, — изумленно писала «Аврора», — сравнима лишь с пещерой Али-Бабы и сорока разбойников”. Ампаро никогда не интересовалась у Карлоса, что находится в его сумках, да и он не показывал ей свою выдающуюся коллекцию, которая превратила ее квартиру во взрывоопасную зону. Среди наиболее ценных экспонатов были чешские пистолеты-пулеметы системы “Скорпион” — легкое оружие, славившееся гораздо большей дальнобойностью, чем обычные пистолеты. Кроме этого в сумках были обнаружены еще десять пистолетов, также в основном чешского производства, тридцать три обоймы, двадцать восемь гранат, пятнадцать шашек динамита, шесть килограммов пластиковой взрывчатки, детонаторы, тридцать запалов, а также три самодельные бомбы, готовые к употреблению.

Среди гранат из Восточной Европы находились два запала с маркировкой “UZRGM 08-73354” — точно такой же, как на осколках гранаты, найденных в аэропорту “Орли” после второй неудавшейся попытки нападения на самолет компании “Эль-Аль”. А маркировка М26 на ручной осколочной гранате свидетельствовала о том, что она идентична гранате, брошенной в аптеке Сен-Жермен, а также трем другим, оставленным членами группы Японской Красной армии после захвата французского посольства в Гааге.{140}

Кроме взрывчатки, оружия и снаряжения Карлос хранил в квартире Ампаро “набор фальшивомонетчика” и список известных французских евреев и лиц, связанных с евреями, включавший в себя популярного политика и министра здравоохранения Симона Вейля, пережившего во время войны Аушвиц. Список Карлоса включал в себя и имя министра нефтяной промышленности Саудовской Аравии шейха Ахмеда Заки Ямани. Кроме этого там были обнаружены папки с планами расположения редакций трех парижских газет, взорванных предыдущим летом, и принадлежавшая Мухарбалу зеленая записная книжка, содержавшая подробные описания операций и перечень расходов за минувший год, вплоть до билета на обзорную галерею в аэропорту “Орли” стоимостью в два франка.

При тщательном обыске квартиры Ампаро среди вещей, принадлежащих Карлосу, ДСТ обнаружила четыре паспорта с его фотографиями. Однако у ДСТ не было ни малейшего представления о том, кто из четырех Карлосов является настоящим — Сенон Кларк, гражданин США, родившийся в Нью-Йорке 20 июня 1945j\, Гленн X. Гебхард, также американец, родившийся в Нью-Йорке 1 августа 1950 г., Карлос Андрес Мартинес Торрес, перуанец, родившийся в Солтеро 4 мая 1947-го или, наконец, Ильич Рамирес Санчес, венесуэлец, родившийся 12 октября 1949 г. в Каракасе. И лишь гораздо позднее отпечатки пальцев, обнаруженные в квартире на улице Тулье, были идентифицированы с теми, что были присланы во Францию венесуэльскими властями.{141}

“Я его люблю”, — заявила Ампаро в суде после предъявления ей обвинения в хранении оружия и взрывчатых веществ, а также в сотрудничестве с агентами иностранной державы — это обобщающее обвинение часто использовалось следователями отдела по борьбе с терроризмом. Однако она охотно описала следователю все подробности утреннего визита обезумевшего Карлоса.{142}

Так зависимость Карлоса от женщин позволила полиции приблизиться к нему еще на один шаг. В Лондоне, в середине июня, когда Анжела Отаола и ее приятель Барри Вудхэмс передвигали мебель, они обнаружили два конверта с просроченным чилийским паспортом на имя Адольфо Хосе Мюллера Бернала и с международными водительскими правами, выданными в Кувейте, также с фотографией Карлоса, но выданными на другое имя. Там же находился список видных британских лиц, в основном еврейской национальности. Заинтересовавшись этими находками, Вудхэмс вскрыл дешевый замок на черной сумке, которую по просьбе Карлоса Анжела спрятала за шкафом за несколько месяцев до этого. В аккуратном пакете, лежавшем на самом верху сумки, находился чешский автоматический пистолет с глушителем и запасными обоймами. Вудхэмс не рискнул лезть дальше, опасаясь, что Карлос догадается о том, что он открывал сумку.

1 июня, через день после того, как ДСТ обнаружила оружейный склад в квартире Ампаро в Париже, Вудхэмс прочитал в “Гардиан” репортаж о событиях на улице Тулье. Это не могло не навести его на размышления о том, не являются ли убийца Карлос и его знакомый одним и тем же человеком. Как и Париж, Лондон изнемогал от жары, и в квартире было нестерпимо душно, когда он вернулся вечером домой. Кроме того в ней стоял тошнотворно-сладкий запах. Вудхэмс еще раз заглянул в сумку, оставленную Карлосом, и обнаружил в ней три пистолета со спиленными номерами: “браунинг” и два чешских, на один из которых был навинчен глушитель. Кроме того там находились две резиновые дубинки, боеприпасы, а также резиновые штемпели для подделки въездных виз в разные страны. Странный сладковатый запах исходил от упаковок с нитроглицерином, который был настолько чувствителен, что мог взорваться от щелчка выключателя.

Левацкие взгляды Вудхэма помешали ему прибегнуть к помощи полиции, поэтому он решил “обратиться к той прессе, которой мог доверять”. Но когда он позвонил в “Гардиан”, дежурный репортер заподозрил, что имеет дело с одним из бесчисленных шутников, которые ежедневно звонят в газеты. “Принесите сумку сюда”, — услышал Вудхэмс, после чего явился в отдел новостей с пистолетом и списком, обнаруженным в сумке.

Один из репортеров “Гардиан”, отправившийся с Вудхэм-сом к нему домой, заметил на книжной полке экземпляр триллера Фредерика Форсайта “День Шакала”, который он недавно прочитал. Так родилась новая кличка Карлоса — Шакал. И не важно, что герой романа был высоким светловолосым худым англичанином с холодным, как туман над проливом, взглядом серых глаз, не играло роли и то, что он не имел никакого отношения к палестинским экстремистам.

Хотел ли сам Карлос походить на убийцу из романа Форсайта? Много лет спустя Вудхэмс писал об этом в одной из газет: “Какая из версий наиболее точна? Был ли Шакал поклонником творчества Фредерика Форсайта? А может, что еще более невероятно, он сам стремился к получению этого прозвища? Думаю, что вторая версия неверна. Книга Форсайта, принадлежала не Карлосу, а мне, и именно я был поклонником его творчества”.{143}

Пока Скотленд-Ярд, вызванный “Гардиан”, переворачивал квартиру вверх дном, Анжела Отаола курила сигарету и играла с полицейским шлемом, который был для нее непомерно велик. На вопрос об ее отношениях с Карлосом она ответила, что “Карлос — ее друг. Ну, теперь уже бывший друг”. Черная сумка была отправлена в судебную лабораторию министерства внутренних дел, где специалисты по взрывчатым веществам занялись анализом ее содержимого. Они обнаружили детонаторы, запалы для гранат, три полностью снаряженные ручные гранаты Миллса, находящиеся на вооружении британской армии, полукилограммовую плитку оранжевой глинообразной пластиковой взрывчатки “семтекс” чешского производства, три плитки другой взрывчатки предположительно шведского производства, две бухты запального шнура и русскую осколочную ручную гранату Ф-1.

И Барри Вудхэмс, и Анжела Отаола были арестованы. Барри освободили через три дня. А Анжеле пришлось провести в тюрьме целый год по обвинению в хранении оружия, после чего она была депортирована. Откровенияния Вудхэм-са полностью разрушили их отношения: “После ареста она не произнесла со мной ни слова”.{144}

Анжела Отаола была не единственной женщиной, пострадавшей из-за Карлоса. Поплатились все, даже те, кто не стремился к общению с ним. После неожиданной встречи в автобусном терминале в Париже Анжела Армстронг была слишком напугана, чтобы писать своей подруге Нэнси, как ее просил Карлос. Она было обратилась с этой просьбой к своему приятелю в Лондоне, но тот тоже читал газеты и отказался ее выполнить. Опасаясь, что ее жизнь находится в опасности, Анжела Армстронг вылетела в Лондон и только через день поняла, что ей следовало обратиться в полицию. По возвращении в Париж она была арестована. Весь день ее держали в камере, а ночью вызывали на допросы. Когда она не выдержала напряжения и с ней началась истерика, один из следователей ударил ее по лицу. Ее освободили только через двадцать пять дней. Однако дороже всего знакомство с Карлосом обошлось Нидии Тобон. Следователи выяснили, что она была банкиром Карлоса и помогала ему пользоваться фальшивыми документами. И хотя свидетельств того, что она знала или подозревала о его террористической деятельности, обнаружено не было, Центральный уголовный суд в Лондоне приговорил ее к одному году тюремного заключения.{145}

Сообщение “Гардиан” о том, что Карлос жил долгое время в Лондоне, всколыхнуло всю Британию. Испуганная Дэлия Фуэнтес, служащая венесуэльского консульства, знакомая с Карлосом, сообщила, что как-то вечером он явился к ней в дом, но она его не впустила, поскольку он выглядел очень грязным, что резко контрастировало с его обычной аккуратностью. Много лет спустя Карлос заметил, что это было обычной женской хитростью, тактическим ходом, с помощью которого Фуэнтес хотела вернуться на родину, чтобы продолжать преследовать бывшего венесуэльского посла, в которого она была влюблена.{146} Однако сегодня очевидно, что после убийства в Париже Карлос отправился в Брюссель, а оттуда в Бейрут, чтобы изложить Хаддаду свою версию случившегося.{147}

В это время в Бейруте, через день после совершения тройного убийства, глава отдела уголовных расследований полковник Дада вызвал к себе бывшего сотрудника ДСТ Жана-Поля Морье, который помогал допрашивать Мухарбала. В присутствии высших чинов департамента, облаченных в парадные мундиры, полковник мрачно сообщил о событиях в Париже и заверил Морье, что все сотрудники выражают ему глубокое сочувствие и готовы и впредь сотрудничать с Францией.

Народная партия Сирии, к которой принадлежал Мухарбал, не стала откладывать своих планов мести за убитого товарища. Не успел Морье вернуться домой, как стены его квартиры прошила пулеметная очередь, заставив его вместе с женой броситься на пол в поисках укрытия. Однако на Морье охотилась не только Народная партия Сирии. Карлос также жаждал реванша. “Полковник Дада сказал мне, что вернувшийся в Бейрут Карлос жаждет пристрелить меня”, — буднично вспоминал Морье позднее. Но ему повезло. “Палестинцы предупредили Карлоса, что, если он пойдет на это, Французская секретная служба придет в ярость и тогда многие погибнут. И один из руководителей Народного фронта освобождения Палестины Абу Айяд отправил его в столицу Ливии Триполи”.{148}

Ввиду отсутствия какого-либо прогресса в расследовании, после того как на квартире Ампаро был найден арсенал оружия, Министерство внутренних дел Франции объявило 10 июля, что оно приняло решение о высылке из страны трех кубинских дипломатов, причастных к делу Карлоса, и его друзей из квартиры на улице Тулье. Министерство заявило, что первый секретарь посольства и два культурных атташе являлись агентами кубинской секретной службы (ДГИ), тесно сотрудничавшей с советским КГБ.

Министерство недвусмысленно намекнуло, что после убийства Карлосу было предоставлено убежище в кубинском посольстве. Официальные лица министерства внутренних дел, с одобрения князя Понятовского, распространили слухи, что ДГИ помогло Карлосу переправиться из Марселя в Алжир на грузовом судне, перевозившем фрукты, или способствовало его более Комфортабельному путешествию на автомобиле под защитой кубинского дипломатического паспорта в Восточную Германию, откуда он перелетел на Ближний Восток. Высылка за содействие терроризму производилась Францией впервые, до этого момента подобная мера применялась к дипломатам только за шпионаж. “Некоторые иностранные секретные службы, — возмущался Понятовский, — помогают международным террористическим организациям”. Пресса получила счастливую возможность поискать в деле Карлоса “руку Москвы”.

Проявив благоразумие, Куба немедленно отозвала Педро Лару Замору, второго секретаря кубинского посольства в Париже, который должен был покинуть Францию через месяц. Офицер ДГИ Замора был частым гостем Нэнси Санчес Фалькон в ее квартире на улице Тулье, где он любил поговорить о политике с ее друзьями и откуда нередко сопровождал ее на различные мероприятия, организуемые в культурном центре Дома Кубы.

Убийства на улице Тулье поставили ДСТ в крайне неловкое положение. Контрразведывательная служба совершила роковую ошибку, не оценив всю степень серьезности шифрованных сообщений, полученных из Бейрута. Показания Мухарбала содержали достаточное количество доказательств того, насколько он опасен и что на улице Тулье у него должен быть сообщник. Происшедшее побоище стало следствием недооценки Мухарбала и той небрежности, с которой было осуществлено посещение квартиры: три невооруженных офицера, отсутствие прикрытия, употребление алкоголя до и во время операции. Частично вину за это взял на себя Арран, официально признав, что счел Карлоса мелкой рыбешкой. Все последующие годы Арран вздрагивал каждый раз, когда в телевизионных программах упоминалось имя Карлоса. “Он думал только о том, как бы его выследить, и ни на минуту не забывал об этом, — говорил сын комиссара Аррана Жан-Ноэль. — Следить за каждым его шагом стало целью жизни моего отца."{149}

В одной из самых ранних кампаний по дезинформации ДСТ подвигла газеты, расследовавшие это убийство, на дискуссии по вопросу, были ли вооружены офицеры ДСТ. В одной из статей сообщалось, что ДСТ не подтверждает и не отрицает тот факт, что жертвы Карлоса были безоружны, хотя последнее было установлено в первые же часы после совершения преступления. В рапорте, поданном первым офицером полиции, появившимся на месте происшествия, комиссаром Марку, говорилось, что никакого оружия у мертвых или рядом с ними обнаружено не было.{150} Старший офицер ДСТ Филипп Паран, приехавший чуть позднее, подтвердил, что штатное оружие убитых полицейских оставалось в сейфе управления.{151} “Это была техническая небрежность. Офицеры ДСТ не могли себе представить, что Карлос станет защищаться таким образом, поэтому они и не были вооружены”, — признался бывший президент Франции Валери Жискар д’Эс-тен.{152} Следующий раз соль на раны ДСТ была посыпана тогда, когда прокурор в своем обвинительном акте по поводу убийств на улице Тулье высказал критическое замечание в адрес контрразведки за то, что ее офицеры отправились на подозрительную квартиру безоружными.

Новых унижений службе ДСТ удалось избежать, лишь запретив публикацию дальнейших свидетельств о том, насколько беззаботно было организовано посещение квартиры на улице Тулье. Аутопсия Донатини показала, что уровень алкоголя в крови составлял 1.45 грамма на литр, что официально характеризуется как “состояние легкого алкогольного опьянения”, которого, однако, вполне достаточно, чтобы воздействовать на зрение, замедлить реакцию и понизить уровень бдительности.{153}Донатини не имел права идти на улицу Тулье ни при каких обстоятельствах. Но ДСТ засекретила результаты аутопсии.

В своих неуклюжих попытках спрятать концы в воду секретная служба пошла даже на подделку фотографии, изображавшей Карлоса и Мухарбала. Официально ДСТ утверждала, что ей был неизвестен адрес на улице Тулье до того момента, пока Мухарбал не назвал его за несколько часов до кровавой бойни. В действительности же в материалах судебного расследования содержатся два экземпляра фотографии, на одной из которых название улицы Суффло и номер дома (№ 20) затерты, что явно свидетельствует о попытке скрыть тот факт, что еще двумя днями ранее ДСТ довольно близко подобралась к Карлосу. В то же время в Бейрут на имя Морье было отправлено зашифрованное донесение о визите Мухарбала на улицу Тулье после его прибытия в Париж.

Однако искажением фактов занималась не только ДСТ. “Я не являюсь профессиональным убийцей”, — скромно заметил Карлос четыре года спустя, рассказывая об этих событиях. По его словам, он сначала выстрелил в офицеров ДСТ, а затем направил оружие на Мухарбала, который приближался к нему, закрыв лицо руками. “Наступил роковой момент. Но таковы правила игры — предатель обречен на смерть. Когда он оказался передо мной, я выстрелил ему между глаз. А когда он упал, я выстрелил еще раз в левый висок”.{154} Вскрытие, однако, показало, что в Мухарбала была выпущена лишь одна пуля, прошившая его шею слева направо.{155}

Когда через двадцать лет Карлосу показали фотографию, сделанную французской службой наблюдения — ту самую, о которой офицеры ДСТ спрашивали его в квартире на улице Тулье, — он снова заявил, что это не он. “Этот человек похож на ливанца, но это не он, потому что снимок сделан двадцать лет назад, а в то время он был еще ребенком. И это не я. Вы только взгляните — это же какое-то нечеловеческое лицо. Как будто на нем надета маска”, — начал юлить он.{156}

Зато в отношении Мишеля Мухарбала, которого Карлос назвал руководителем военных операций Народного фронта в Европе, он оказался куда как более словоохотливым. Одновременно он заклеймил его как “предателя и тройного агента, работавшего и на израильский Моссад, и на французские секретные службы, возможно даже на ДСТ. Он погиб, находясь под защитой французской полиции”. Когда Карлоса спросили, был ли он в Париже в день убийства на улице Тулье, он ответил: “По прошествии двадцати лет трудно сказать, где я был в этот день, так как я объездил почти все страны мира”.{157}

Не прошло и нескольких часов после смерти Мухарбала, как его палестинские хозяева уже объявили его “боевым товарищем, принимавшим участие в организации и осуществлении многих героических и смелых акций”, после чего следовал вывод: “Смерть товарища Мухарбала — это не конец, но лишь новый стимул к дальнейшей борьбе”. Однако из показаний Карлоса явствует, что поведение “товарища Мухарбала” вызывало у Народного фронта некоторую тревогу. “Парижская служба безопасности нашей организации заметила, что за Мухарбалом установлено наблюдение, что очень нас беспокоило, поскольку мы не могли определить, кто проявляет к нему интерес. Организация сообщила об этом Мухарбалу и попросила его носить с собой оружие или согласиться на сопровождение телохранителей. Его ответ был уклончив, и он отказался от защитных мер. Тогда ему предложили перевод в другое место, но он снова отказался. Ситуация становилась критической, предупредительных знаков было предостаточно. Однако он продолжал вести себя самым странным образом, что становилось подозрительным”.{158}

Лишь по прошествии некоторого времени после смерти Мухарбала Народный фронт нашел объяснение его загадочному поведению. Согласно утверждениям Карлоса, Моссад предложил Мухарбалу поистине царский оклад в размере 40 000 франков в месяц. “Совершенно ясно, Народный фронт не мог получить реальных доказательств этого, однако мы пришли к этому выводу, сопоставив некоторые факты”, — позднее заявил Карлос.{159} Бывший моссадовский “катца”, офицер израильской разведки Виктор Островский, писал, что Мухарбал был завербован еще в июне 1973 года и поставлял сведения о своем предшественнике Будиа, благодаря которым тот и был уничтожен группой коммандос “Гнев божий”.

Островский, бывший эксперт по оружию, решил написать книгу о своем четырехлетием пребывании в рядах Моссада потому, что хотел обличить “порочные идеалы, эгоистический прагматизм…жадность, похоть и абсолютное отсутствие уважения к человеческой жизни”, которые, по его словам, разъели эту организацию.{160} Он также рассказывает о том, как парижский агент Орен Рифф, возглавивший впоследствии подготовку будущих разведчиков, завербовал Му-харбала в одной из лондонских гостиниц. Перечислив все известные ему сведения о ливанцах, Рифф якобы прямо заявил: “Я агент секретной службы Израиля, и мы готовы предложить вам кругленькую сумму. Мы хотим, чтобы вы работали на нас”. Мухарбал широко улыбнулся и ответил: “Чего же вы так долго ждали?” Согласно утверждениям Островского, Мухарбал согласился на сотрудничество не столько из-за денег, сколько из-за желания обеспечить себе безопасность с обеих сторон.

Народный фронт с радостью принял версию Карлоса. После бегства из Парижа он получил вотум доверия со стороны Бассама Абу-Шарифа, который публично назвал Карлоса “самым блестящим агентом и нашей основной силой на международной арене. Карлос недосягаем для полиции, которая за ним охотится. И мы можем не сомневаться, что вскоре его присутствие станет достаточно ощутимым. Он оправдает наши ожидания”.

5. ЖУТКАЯ ВЕЧЕРИНКА

Скажите им, что я из Венесуэлы и что меня зовут Карлос. Скажите им, что я — тот самый знаменитый Карлос. Они меня знают.

(Карлос — посреднику во время налета на ОПЕК).

В глазах его палестинских хозяев Карлос достаточно проявил силу своего характера в Париже, убив представителя Народного фронта, отвечавшего за работу в Европе. И в Бейруте ему удалось убедить Хаддада в том, что Мухарбал был предателем. Его доводы, а также его дурная слава, как во Франции, так и в Великобритании сделавшая его объектом охоты всех спецслужб мира, заслуживали скорее похвал, нежели укоров.

Во время встреч в Бейруте и Адене в конце лета и начале осени 1975 года Хаддад обсуждал с Карлосом дальнейшие планы. До сих пор задача Карлоса заключалась лишь в создании персональной агентурной сети в Лондоне и Париже, члены которой были связаны с ним сложными личными отношениями и подчинялись только ему одному. Новое задание Хаддада подразумевало, что Карлосу потребуется нечто большее, чем подружки, так или иначе находящиеся с ним в любовных отношениях и готовые выполнять его поручения или прятать у себя его оружие. Теперь, с благословения Хаддада, Карлосу предстояло расширить круг своих действий.

Из всех европейских террористических групп Карлос лучше всего знал Революционные ячейки Западной Германии. Немцы помогли ему организовать первый теракт в аэропорту “Орли” и теперь согласились составить основу новой команды. Карлос обратился к своему другу Уилфриду Безе, одному из основателей Революционных ячеек. Они договорились, что Безе поставит обо всем в известность длинноволосого Ганса Иоахима Кляйна, того самого отставного судейского клерка, который ошибочно принял Карлоса за мафиози при первой встрече. В какой-то мере с помощью Революционных ячеек Кляйн пытался избавиться от своего прошлого; большую часть своей жизни он провел в убеждении, что его вечно пьяный отец, избивавший его в детстве, служил в войсках С С, а мать была еврейкой, пережившей ужасы концлагеря Равенсбрюк. В действительности же его отец был солдатом вермахта, воевавшим на страшном Восточном фронте в России, а мать никакого отношения к евреям не имела. Карлос доверял Кляйну после неудачной попытки похищения посла Объединенных Арабских Эмиратов в Лондоне, которую они предприняли несколькими месяцами ранее.

В ноябре, в лесу неподалеку от Франкфурта, в стороне от посторонних глаз, Безе ввел Кляйна в курс дела. Теперь наступила его очередь нанести сокрушительный удар в борьбе за свободу Палестины, сказал Бёзе. Фиддеинам, базировавшимся в Бейруте, грозила опасность, а преуспевающие арабские страны не желали принимать в этом никакого участия. Народный фронт должен был заставить производителей нефти из арабских стран, большинство из которых выступало за мир между Египтом и Израилем, перейти на сторону их палестинских братьев.

Когда Кляйн поинтересовался, как именно они собираются достичь этого, ответ Бёзе потряс его. Похитить всех государственных министров на очередной сессии Организации экспортеров нефти (ОПЕК), которая намечена на следующий месяц в Вене. Кляйн возразил, что штаб-квартира ОПЕК в австрийской столице наверняка надежно охраняется. Бёзе ответил, что боевики рассчитывают на помощь одной из стран — членов ОПЕК; подобная предварительная информация отсутствовала, когда Карлос помогал Японской Красной армии захватывать французское посольство в Гааге. Сам план был предельно прост: Карлос пройдет с группой боевиков в здание, захватит министров по делам нефти и потребует выкуп, который поможет Палестинскому движению сопротивления. После получения выкупа двух министров — шейха Ямани из Саудовской Аравии и Джамшида Амузегара из Ирана — оставят в заложниках и казнят.

Кляйн согласился. И Революционные ячейки предоставили Карлосу свою активистку, двадцатитрехлетнюю Габриелу Крёхер-Тидеман, утверждавшую, что она имеет “боевой” опыт. За два года до этого полиция Западной Германии поймала ее, в то время студентку социологического факультета, когда она отвинчивала автомобильные номера в автопарке. Она успела выхватить пистолет и даже ухитрилась ранить одного из полицейских прежде, чем ее заставили сдаться. В соответствии с описанием Интерпола у нее была “плоская грудь, каштановые волосы, которые она время от времени перекрашивала в рыжий цвет, бледное лицо, серо-голубые глаза, большой веснушчатый нос, маленький рот и большие зубы”. В разделе “отли-читальные признаки" значилось: “послушна, заядлая курильщица”.{161} Остальными членами группы Карлоса стали палестинец и два ливанца, которых знали только по кличкам (Халид, Юсеф и Джозеф).

В начале декабря после короткой встречи с Хаддадом в Адене Карлос вернулся в Европу. Он выбрал живописный альпийский маршрут из Швейцарии в Австрию и сел на тот же поезд, что и Бёзе с Кляйном, не поставив их об этом в известность. Прибыв на место, Карлос поселился в отеле “Хилтон”, к востоку от центра Вены, первом современном отеле, построенном здесь после войны. Роскошные старомодные дворцы эпохи Габсбургов, переделанные в гостиницы, были не для него.

Бёзе и Кляйн остановились в менее роскошном отеле неподалеку от собора, порицая Карлоса за его шикарные замашки. “Когда Карлос начинал говорить о своем образе жизни, он сам признавал, что так и остался буржуа”, — объяснял Кляйн. “И должен признать, что подобный образ жизни не раздражал нас, хотя мы и относились к этому критически. Он всегда шикарно одевался и останавливался в самых дорогих отелях. Он утверждал, что так безопаснее. Должен сказать, что при таких операциях у нас не было проблем с деньгами. По сотне долларов каждому в день. С такими деньгами можно жить”.{162}

За последние несколько недель двадцатишестилетний Карлос отрастил козлиную бородку и бакенбарды. Он носил длинные волосы и нуждался лишь в одном завершающем штрихе, который окончательно сделал бы его похожим на его героя — Че Гевару. Походив несколько дней (без оружия) по городу, он, в конце концов, нашел то, что ему было нужно в одном шикарном магазине. Это был черный берет.

Бёзе и Кляйн, встретившие Карлоса в тот самый момент, когда он выходил из магазина, залихватски надвинув на лоб только что купленный берет, начали расспрашивать его о подровностях планируемого нападения. Однако Карлос, как всегда наслаждавшийся жизнью, поделился с ними лишь мелочами, пока они обедали в дорогом ресторане. Карлос не владел немецким, поэтому Бёзе переводил его слова Кляйну с английского. Начало операции было назначено на 19 или 20 декабря. Крёхер-Тидеман должна была появиться с минуты на минуту. Трое остальных членов группы вместе с оружием и взрывчаткой должны были прибыть чуть позднее. Кроме этого в Вену прибыли еще четыре члена Революционных ячеек, которые арендовали две квартиры в пригородах Вены и помогали подготовить все необходимое для нападения. Они осуществляли наблюдение за штаб-квартирой ОПЕК, а также изучали архивы местных газет, выискивая фотографии и статьи, касающиеся предыдущих сессий. Кроме того Карлос сообщил, что Бёзе не будет участвовать в операции.

Кляйну не оставалось ничего другого, как ждать. Вскоре ему надоело шататься по городу и ходить в кино. Прошла еще неделя, прежде чем Карлос снова собрал их вместе в гостиничном номере Бёзе. На этот раз он был более разговорчив. Он объявил, что, как только министры стран ОПЕК будут захвачены, боевики выдвинут требование предоставить им самолет, чтобы вывезти заложников за пределы Вены. Самолет вылетит в неизвестном направлении и доставит их туда, где они пересядут на другой авиалайнер, способный совершить дальний рейс. Министров по одному будут высаживать в их собственных странах, но лишь после того, как их правительства заявят по радио о своей поддержке палестинцев. В случае отказа сделать это соответствующий министр будет немедленно расстрелян. Судьба же шейха Ямани и министра Амузегара была предрешена: по словам Кляйна, Карлос собирался покончить с обоими, как только они окажутся за пределами Вены. “Мы предпочитали не распространяться на эту тему. Предполагалось, что Карлос сделает это сам без чьей-либо помощи. Так это и делается — такими вещами должен заниматься глава операции”.{163}

Следующий перечень указаний привел Кляйна в бешенство. “Если кто-нибудь попробует оказать сопротивление, то будет немедленно казнен,” — предупредил Карлос. “Несвоевременное выполнение приказа также будет караться смертью. Попытка бегства — смерть; любое проявление истерики или невменяемости — смерть. Если член команды откажется выполнить мой приказ или поступит вопреки инструкциям, согласованным заранее, что подвергнет опасности успех операции — он тоже будет убит”.{164}

Кляйн заметил, что если кому-то удастся сбежать или у кого-то случится нервный срыв, то стрелять в таких людей бессмысленно. Но Карлос был непоколебим. Если убивать всех, оказывающих сопротивление, это заставит задуматься остальных заложников. А если не пристрелить на месте истеричную секретаршу, то ее поведение может спровоцировать массовую панику. Карлос и Кляйн при посредничестве Безе спорили об этом два часа, пока вдруг не поняли, что кричат настолько громко, что их могут услышать в коридоре или в соседнем номере, после чего мгновенно разошлись. Кляйн не сомневался, что Бёзе в своем переводе пытался смягчить его доводы, иначе Карлос просто исключил бы его из своей команды.

Но Карлос не мог себе позволить с кем-либо расстаться, отчасти из-за того, что подготовка шла с отставанием от плана. Крёхер-Тидеман все еще не добралась до Вены, и это грозило крахом всей операции. Помимо этого Карлос все еще не получил оружия и взрывчатки, а также обещанной информации (включая расположение помещений в офисе ОПЕК). Ему ничего не оставалось, как отложить операцию на несколько дней.

Карлос обратился за помощью к Бёзе. Не могли бы товарищи из Революционных ячеек передать ему все свое оружие, взрывчатку и боеприпасы, которые у них были в резерве? По словам Кляйна, Карлос затребовал оружие и от своего тайного источника, работавшего в секретной службе одной из стран — членов ОПЕК, чье имя так и осталось нераскрытым. В ожидании ответа Карлос выехал из отеля “Хилтон” и снял квартиру для себя и остальных членов команды. Вскоре после этого на связь вышла Крёхер-Тидеман. Наконец, вся группа была в сборе.

19 декабря, в пятницу, Карлос вернулся с победоносным видом после встречи со своим таинственным источником. При себе у него были две сумки, битком набитые пистолетами и пулеметами “беретта” итальянского производства, скорострельными винтовками М-16, автоматическими пистолетами “скорпион”, револьверами Р38 и почти 13 кг взрывчатки. По прошествии нескольких часов в дверях квартиры появилась представительница Революционных ячеек, доставившая еще одну партию оружия, которую она контрабандным путем ввезла в Австрию в огромном дорожном чемодане. Всю ночь и последующий день террористы чистили и смазывали выбранное оружие, большая часть которого была абсолютно новой и все еще находилась в упаковке.

* * *

21     декабря, в воскресенье утром, Карлос привел в порядок свою козлиную бородку, усы и бакенбарды. Он надел брюки цвета хаки, легкий серый пуловер и коричневый кожаный пиджак от Пьера Кардена, заломив берет чуть менее залихватски. Оружие, боеприпасы, взрывчатка, запалы и детонаторы были сложены в спортивные сумки “Адидас", которые Карлос, Кляйн, Крёхер-Тидеман и три араба повесили через плечо.

Вся шестерка вышла из квартиры и села на трамвай, шедший по кольцу Доктора Карла Люгера на запад от центра города к Кристкиндмаркету — регулярно устраивавшемуся рождественскому рынку, где по вечерам под оглушающие вопли динамиков шла бойкая торговля жареными австрийскими сосисками и прочей праздничной снедью. Однако, когда боевики сошли на скользкую, покрытую снегом мостовую, здесь царила тишина. Ледяной ветер продувал их плащи и легкие пальто. Сгибаясь под тяжестью своих сумок, они медленно двинулись в сторону штаб-квартиры ОПЕК, расположенной чуть дальше по проспекту. Они добрались до семиэтажного здания, вмещавшего также Канадское посольство и местное отделение компании “Тексако”, ровно в половине двенадцатого.

Кляйн беззаботно поздоровался с молодым полицейским, стоявшим у входа в здание, и тот едва кивнул ему в ответ. Все утро в здание входили и выходили министры и сопровождающие их лица, поэтому полицейский решил, что нет никакого смысла заниматься проверкой конкретно этой группы. Начало сессии ОПЕК и возможность перехватить по дороге кого-нибудь из участников переговоров привлекли около тридцати журналистов. И хотя никаких значительных заявлений не ожидалось, собрание производителей нефти вызывало интерес особенно с тех пор, как ОПЕК начала резко поднимать цены на нефть. Однако после половины одиннадцатого, когда переговоры продолжились за закрытыми дверьми, в здании осталась лишь горстка корреспондентов. Когда Карлос вошел в здание, лишь трое журналистов, для которых стоическое ожидание в надежде на случай стало второй натурой, прятались в холле от декабрьской стужи.

Карлос спросил их по-английски, не закончилась ли сессия, и, получив отрицательный ответ, двинулся во главе своей ничем не примечательной группы вверх по лестнице. Вид у всех был несколько потрепанным, словно это была группа младших сотрудников какой-нибудь малозначительной делегации. Никто даже не обратил внимания на невысокую девушку в длинной юбке и шерстяной шапочке. А присутствовавшие арабы позволили Бартелеми Хили из “Ассошиэйтед Пресс” отпустить им вслед замечание: “А вот и делегация из Анголы”.{165} Поднявшись по лестнице, Карлос и его команда расстегнули свои сумки, достали оружие и бросились бежать. Кляйн натянул на голову вязаный шлем.

Заседание продолжалось, но часть делегатов прогуливалась возле стойки регистрации и по коридору, шедшему к конференц-залу. Безопасность на первом этаже обеспечивали всего два полицейских в штатском. Это были австрийские инспекторы Антон Тишлер и Йозеф Янда. Они были первыми, кто увидел, как Карлос и его команда, вооруженная автоматами и гранатами, ворвались через красные стальные двери, отделявшие главную лестницу от холла. Началась стрельба.

Кляйн должен был установить контроль над телефонным коммутатором и обыскать обслуживающий персонал, чтобы убедиться в том, что присутствующие безоружны. Однако в плане не было предусмотрено появление серьезной молодой блондинки в очках по имени Эдит Хеллер. Спрятавшись за регистрационной стойкой, выходившей к дверям и к лифтам, она успела позвонить в полицию и сообщить: “Это ОПЕК. Здесь повсюду стреляют”. Кляйн понял, что она делает, подбежал к ней и приставил к голове девушки пистолет. Хеллер показалось, что голова ее разлетелась на части, когда Кляйн медленно отвел дуло и выстрелил в телефонную трубку, которую она держала в руках.

“Я пытался дать ей таким образом знак, чтобы она перестала звонить, — объяснял Кляйн позднее. — Но поскольку она не отреагировала, мне пришлось расстрелять все аппараты. Но ей все было нипочем. Это было просто невероятно. Я стрелял по аппарату из своей “беретты”, а это здоровенный пистолет, производящий страшный грохот. Но она тут же хватала следующую трубку, и мне приходилось стрелять снова. В конце концов, я расстрелял по коммутатору всю свою обойму."{166}

Ворвавшись в зал регистрации, Карлос сразу повернул направо и бросился по коридору к конференц-залу. Инспектор Тишлер с проворностью, удивительной для его шестидесяти лет (через два месяца он должен был выйти на пенсию), бросился вперед и схватил ствол его пистолета, но Карлос вырвался. Инспектора он оставил Крёхер-Тидеман, бежавшей сзади. Та задала только один вопрос: “Вы полицейский?” Инспектор стоял с поднятыми руками и не мог достать свой автоматический “вальтер-ППК” из кобуры на поясе. Он начал было отворачиваться от стоявшей на расстоянии метра от него девицы, но его положительный ответ стоил ему пули, которая вошла в основание черепа и вышла через горло. Крёхер-Тидеман засунула смертельно раненного Тишлера в один из трех лифтов и нажала на кнопку нижнего этажа.

Через мгновение Крёхер-Тидеман увидела широкоплечего мужчину, который уходил от нее с поднятыми вверх руками по направлению к лестнице. Кляйн тоже заметил его: “Огромный неповоротливый детина, — подумал он. — Вот и хорошо, одним меньше”. Но Крёхер-Тидеман догнала беглеца, иракского агента службы безопасности по имени Хасан Саид аль Хафари, и приставила пистолет к его груди, нимало не смущенная тем фактом, что он существенно превышал ее по своим размерам. Хасан обхватил ее за пояс и потащил к лестнице, так что пистолет оказался плотно зажатым между ними. Затем они скрылись из поля зрения Кляйна.

Когда Кляйн снова увидел иракского охранника, его мозги были разбрызганы по полу. Крёхер-Тидеман ухитрилась вынуть другой пистолет. Позднее она принесла свои извинения иракскому дипломату за это убийство. “Мне пришлось это сделать, — объяснила она, — поскольку он пытался отнять у меня оружие”. После чего она продемонстрировала свой порванный жакет. “Она выполняла инструкции Карлоса”, — подтвердил Кляйн.{167}

Отделавшись от^инспектора Тишлера, Карлос схватил крепкого инспектора Йозефа Янду и потащил его к конференц-залу. Янда, ветеран Второй мировой войны, прикинул силы нападавших и понял, что попытка вытащить свой служебный “вальтер-ППК” в данных условиях будет равна самоубийству. Он почти не сопротивлялся Карлосу, который не догадывался, что в его руках офицер полиции. Через несколько мгновений он затолкнул инспектора в одну из боковых комнат, расположенных вдоль коридора. На сохранившейся записи телефонного звонка Янды в штаб-квартиру венской полиции, сделанного в 11:44, слышен не только его голос: “Офицер криминальной полиции Янда. Департамент один. Нападение на ОПЕК. Стрельба из автоматов”, но и звуки выстрелов.

Сопротивление, оказанное ливанским экономистом Юсе-фом Исмирли, чуть было не погубило Карлоса. Карлос находился в полутемном коридоре, так как несколько лампочек оказалось разбитыми выстрелами, когда безоружный Исмирли, по всем свидетельствам обладавший тихим и ровным характером, внезапно выхватил у него пистолет. К несчастью, ливанец не знал, как обращаться с “береттой”, и начал неумело вертеть ее в руках. Карлос же тем временем вытащил из-под кожаной куртки второй пистолет. Хватило бы одного выстрела, чтобы вывести Исмирли из игры. Но Карлосу этого было недостаточно. Сначала он прострелил ливанцу руку, отчего тот выронил “беретту”, потом ногу, затем выпустил пулю в живот и лишь после этого прикончил его выстрелом в затылок. “Я был в бешенстве, — хладнокровно объяснил потом Карлос. — Но кроме этого я хотел всех проучить”. Это полностью соответствовало его любимому девизу: “Хочешь достичь результата — научись шагать по трупам”.{168} Кляйн придерживался иных взглядов. “Это было просто издевательство, чистая показуха и неоправданная жестокость, потому что этот человек уже не мог сопротивляться”.{169}

* * *

Когда группа Карлоса вошла в здание, в обшитом деревянными панелями конференц-зале шла полемика, ставки сторон в которой составляли миллионы долларов. Терпение всех одиннадцати министров по делам нефти было на исходе — все были выведены из равновесия сорвавшимся подписанием договора о ценах на нефть, который предполагалось заключить еще в пятницу.

После того, как шестьдесят с лишним человек, находившихся в конференц-зале, услышали первые выстрелы, туда вошли двое вооруженных налетчиков с масками на лице, которые выпустили в потолок несколько очередей. Полностью проигнорировав протокол и не проявив никакого уважения к министерской должности, один из террористов приказал всем лечь на пол и не шевелиться. Первой мыслью шейха Ямани было то, что он стал жертвой нападения европейцев, желавших отомстить ОПЕК за резкий подъем цен на нефть. Уверенный в том, что вскоре ему предстоит умереть, сорокапятилетний Ямани начал повторять про себя строки Корана: “И скажут праведникам: покойтесь в мире и блаженстве. Вернитесь к своему создателю в согласии с собой и на радость ему. Войдите в ряды верных; и да откроются для вас небеса”.{170}

Министры и прочие официальные лица пытались из своих неудобных положений рассмотреть высокого человека с бледным круглым лицом и орлиным носом, который отдавал распоряжения на арабском языке, говоря с сильным акцентом: “Юсеф! Положи свою взрывчатку”. Потом Карлос задал вопрос на английском: “Вы нашли шейха Ямани?” Прятаться было негде. “Я здесь”, — сказал министр. Позднее он вспоминал, как боевик осмотрел всех присутствовавших и, “встретившись со мною взглядом, издевательски меня поприветствовал и представил своим сообщникам”.{171}

И только позднее, когда Карлос обнаружил министра нефти Венесуэлы Валентина Эрнандеса Акосту, до Ямани дошло, что происходит: “Главарь очень доброжелательно начал беседовать с венесуэльским министром. И тогда мы поняли, что это всемирно известный террорист Карлос. Для меня это было весьма неприятным открытием, поскольку во время обыска в его квартире предыдущим летом французские власти обнаружили среди его бумаг и документов план моего убийства”.{172}

Кляйн вместе с Юсефом, который, по его словам, до того момента где-то прятался, расположился в коридоре, который вел к конференц-залу. К этому моменту они уже целиком контролировали весь второй этаж. “Наверное, и снаружи это понимают, — подумал он. — Теперь в штаб-квартире ОПЕК царила гробовая тишина”.{173} Нападавшие при этом не знали, что через несколько секунд после звонка инспектора Янды дежурный офицер центрального полицейского управления Вены поднял по тревоге спецподразделение полиции. Еще через несколько минут, в то время, когда Карлос уже находился в помещении конференц-зала, три бойца в стальных шлемах и бронежилетах, вооруженные “узи”, ворвались в фойе нижнего этажа. Удостоверившись в том, что спасти инспектора Тишлера, тело которого наполовину вывалилось из лифта, невозможно, они бросились наверх. На втором этаже их встретил шквал огня.

Кляйн и Юсеф прикрывали коридор и стойку регистрации. Командир антитеррористической группы Курт Леопольдер оттеснил их в глубь слабоосвещенного коридора и приказал открыть ответный огонь. Одна пуля, отскочив от стены, попала Кляйну в живот, другая царапнула по бедру, третья врезалась в его пистолет. Леопольдер, получив пулю в зад, начал отступать. Кляйн, не ощущавший боли от своей раны, бросил гранату, но неудачно: она взорвалась в четырех метрах от него и в шести от его цели. Кляйн успел пригнуться, и большая часть осколков врезалась в стены коридора.

Эта граната, подкрепленная непрерывными предупреждениями Кляйна о том, что все заложники будут убиты, если штурм не прекратится, убедила австрийцев, что им ничего не остается, как отступить. Кляйн прошел в кухню, примыкавшую к коридору, закурил сигарету и, подняв свитер, начал рассматривать свою рану. Как ни странно, крови не было. Когда он вошел в конференц-зал, чтобы показать Карлосу свою рану и сообщить ему о раненом австрийце в зале регистрации, тот ласково потрепал его по голове и велел охранять заложников. Потом к Карлосу медленно приблизилась Крёхер-Тидеман: “Я тоже прикончила двоих”. Карлос ответил ей улыбкой: “Отлично. Я тоже пристрелил одного”.{174} Она спросила о Ямани, и Карлос показал ей министра.

Карлосу было отчего улыбаться. К полудню, после боя, длившегося менее получаса, он уже выполнил первую часть своего плана. Его группа захватила штаб-квартиру ОПЕК и удерживала 62 заложника. Из окон конференц-зала Карлос видел столпившиеся вокруг здания войска специального назначения, вооруженные автоматами и слезоточивым газом. Однако никаких действий они не предпринимали.

Карлос приказал заложникам встать. Пока министры и члены их делегаций отряхивали от пыли свои костюмы, им было приказано разбиться на три группы: “либералы и полу-либералы”, “преступники” и “нейтралы”. Алжир, Ирак, Ливия и Кувейт были отнесены к “либералам”, и их представителей загнали в дальний конец овального стола, неподалеку от окна, где Юсеф складывал взрывчатку и подсоединял ее к электродетонаторам. Представители “нейтральных” стран — Эквадора, Габона, Индонезии, Нигерии и Венесуэлы были размещены на противоположном конце стола. Саудовская Аравия, Иран, Катар и Объединенные Арабские Эмираты, чьего посла Карлос планировал похитить в Лондоне, были объявлены “преступниками”. Повернувшись к Ямани, Карлос сказал: “Я — Карлос. Вы меня знаете”. “Очень хорошо”, — спокойно ответил Ямани.{175}

Карлос чувствовал, что заложники ждут от него объяснений. На достаточно беглом арабском языке он объявил, что командует подразделением палестинских коммандос и что в основном его действия направлены против Саудовской Аравии и Ирана. Он пообещал, что если ему будет оказано содействие, то никто не пострадает. После чего Карлос приказал молодой англичанке-секретарше, Гризельде Кэри, напечатать обращение, составленное на английском языке. Оно было кратким и очень конкретным:

“Австрийским властям.

Мы удерживаем заложников — членов сессии ОПЕК. Мы требуем, чтобы наше коммюнике передавалось по австрийскому радио и телевизионной сети каждые два часа, с тем чтобы первый выход в эфир был осуществлен по прошествии двух часов от настоящего момента.

Завтра в 7 утра нам должен быть предоставлен большой автобус с занавешенными окнами, который доставит нас в аэропорт, где нас должен ждать самолет ДС-9 с заправленными баками и командой из трех человек.

Любая задержка, провокация или попытка проникновения в здание ставят под угрозу жизнь заложников.

Вооруженные силы арабской революции.

Вена. 21.12.75.”

Потом Карлос приказал Кэри напечатать еще одно послание, на этот раз по-французски. Это было довольно бессвязное коммюнике, явно носившее признаки стиля Хаддада и занимавшее семь страниц. Арабский народ, провозглашал манифест, является жертвой страшного заговора, призванного обеспечить победу силам сионизма. В заговоре участвуют американские империалисты, сионистские агрессоры и некоторые арабские правительства, которые стремятся сломить сопротивление палестинских революционеров и посеять раздор в арабском мире. В коммюнике также заявлялось о невозможности заключения каких-либо договоров, ведения переговоров и признания Израиля; капитуляция перед лицом израильской оккупации “арабской земли Палестины” была исключена. Манифест требовал вторжения в Израиль египетской армии с созданием единого ирако-сирийско-палестинского фронта на северо-востоке. В нем заявлялось о необходимости восстановления арабского единства и выдвигалось требование использовать “нефтяные ресурсы на благо арабского народа и других народов «третьего мира»”.

Когда Кэри закончила свою работу, Карлос велел ей взять письмо и манифест и передать их властям. По дороге она должна была помочь выбраться из здания раненому полицейскому. Это было пугающее задание для Кэри. Сжимая в руке послания Карлоса, она прошла темным коридором и нашла раненого Леопольдера, несмотря на отсутствие света. Она сказала ему, что террористы согласны, чтобы он покинул здание при условии, что его подразделение прекратит стрельбу. Леопольдеру, группа которого отступила вниз по лестнице, ничего не оставалось, как принять это условие. Выполнив свою задачу, дрожащая Кэри с криком: “Не стреляйте! Не стреляйте!”, наконец, вышла на улицу.

Карлос чувствовал себя настолько уверенно в ожидании ответа на свое послание, что пренебрег теми правилами, которые он еще недавно пытался вдолбить Кляйну, и отпустил австрийскую секретаршу, с которой началась истерика. Потом он небрежно оставил на столе заряженную “беретту” рядом с группой министров и отошел в сторону с автоматическим пистолетом. Если бы кто-нибудь по недомыслию попробовал бы ее схватить, Карлос тут же застрелил бы его, попутно ранив окружающих. “Мне нужно было выявить агентов службы безопасности”, — говорил он позднее в свое оправдание. Это была одна из характерных забав Карлоса: он любил играть жизнью заложников. “То нам казалось, что все обойдется, а потом нас охватывала уверенность, что смерть неминуема”, — вспоминал венесуэльский министр нефти Эрнандес Акоста, который попросил Карлоса вернуться за своим пистолетом. Другой делегат сессии сравнивал их положение “с состоянием гостей на жуткой вечеринке, с которой никому не дано уйти”.

Австрийцам, знавшим, что конференц-зал начинен взрывчаткой, а всех заложников держат на прицеле, не оставалось ничего другого, как вступить в переговоры. Белаид Абдессалам, министр по делам нефти Алжира и врач по образованию, передал представителям правительства, ожидавшим на цокольном этаже, требование Карлоса немедленно госпитализировать Кляйна для оказания ему срочной помощи. Предварительно Карлос выпотрошил все карманы Кляйна, чтобы полиция не смогла найти никаких бумаг, удостоверяющих личность раненого террориста. Затем алжирский министр сопроводил Кляйна по лестнице вниз, помогая ему держать руки поднятыми вверх. Когда Кляйна, зажимавшего правой рукой рану, а левой прикрывавшего лицо, несли на носилках к машине скорой помощи, полицейский спросил его по-немецки: “Вы заложник?” Кляйн, стараясь изо всех сил, ответил ему по-английски: “Моя кличка Энджи”, после чего потерял сознание. Он оказался исключительно живучим. На операционном столе хирург обнаружил, что пуля, находившаяся внутри, повредила не только толстую кишку, но еще и поджелудочную железу и одну из артерий.

Карлос потребовал, чтобы посол Ливии в Вене выступил в качестве посредника, однако тот в это время находился в Венгрии. Тогда функции посредника предложил взять на себя иракский поверенный в делах Рийад аль-Аззави, и его кандидатура была принята как австрийцами, так и Карлосом, который встретил его вызывающим заявлением: “Передайте им, что я из Венесуэлы и меня зовут Карлос. Скажите, что я ~ тот самый знаменитый Карлос. Они меня знают”. С этой минуты все переговоры проводились через аль-Аззави, который передавал требования похитителей австрийским властям, расположившимся на цокольном этаже здания ОПЕК. Единственный доступный телефон находился в комнате швейцара. Поэтому стороны оповещали о случившемся всех членов организации по очереди.

Карлос непреклонно стоял на своем: он требовал самолет с экипажем, возвращения раненого Кляйна, которого он хотел забрать с собой, радио, двадцать пять метров веревки и пять пар ножниц. Если требования не будут выполнены или правительственные войска окажутся настолько глупы, что попробуют штурмовать здание, он начнет расстреливать заложников.{176} Посредник сообщил Карлосу, что врачи общедоступной больницы, где полицейские сфотографировали Кляйна и взяли у него отпечатки пальцев, настаивают на том, что Кляйну нужен месяц на реабилитацию, добавив, что жизнь того зависит от аппарата искусственного дыхания. Карлос повернулся к членам своей группы, чтобы обсудить это. Решение было принято единогласно. “Пусть умирает в самолете, — заявил Карлос. — Мы вместе пришли и вместе уйдем”.{177}

Требования Карлоса были переданы канцлеру Австрии, социалисту Бруно Крайскому. Вертолетом ВВС его доставили в Вену, испортив ему рождественские каникулы, которые он с семьей проводил на горном курорте в 600 километрах от Вены в местечке Лех, чтобы он разрешил ситуацию, которую сам он впоследствии называл “исключительно трудной".

В три часа дня пополудни, через три часа после того, как прогремели первые выстрелы, Карлос вывел шейха Ямани из конференц-зала в небольшую комнату. Из всех заложников Ямани был самой знаменитой личностью. Будучи главным инициатором нефтяного эмбарго, которое привело к резкому изменению роста цен на топливо, он уже в течение многих лет вызывал ужас у западных стран. Однако принятое весной 1974 года решение снять эмбарго навлекло на него гнев палестинских экстремистов. Народный фронт надеялся, что это эмбарго позволит поссорить Израиль с такими его союзниками, как Вашингтон. Двусторонняя ненависть Запада и Хаддада к шейху Ямани делала его идеальной мишенью.

Ямани не сомневался в том, что его собираются расстрелять. Поэтому он очень удивился, когда Карлос принялся его успокаивать и чуть ли не петь ему дифирамбы. Но вскоре эта маска слетела с него. Карлос заявил, что судьба Ямани должна была послужить уроком Саудовской Аравии. И несмотря на то, что лично он, Карлос, глубоко уважает шейха, у него нет выбора и ему придется убить его. Если австрийские власти откажутся зачитать по радио переданное им коммнюнике и не предоставят самолет, он будет убит в шесть часов вечера, после чего его тело будет выброшено на улицу. Человек такого ума и мужества, с пафосом заключил Карлос, не станет держать зла на своих убийц и сможет понять все благородство их целей и намерений.

“Как у вас только язык поворачивается сначала говорить, что вы меня убьете, а потом требовать, чтобы я не держал на вас зла? — осведомился шейх. — Вы пытаетесь меня к чему-то принудить”.

“Вас? С чего бы мне давить на вас? — воскликнул Карлос. — Я хочу оказать давление лишь на правительство Австрии, чтобы выбраться отсюда. А что касается вас, то я просто ставлю вас в известность о том, что происходит”.{178}

Ближе к вечеру Карлос окончательно расслабился. Министрам и официальным лицам было позволено свободно выходить из конференц-зала в туалеты, не спрашивая на то особого разрешения. Веревку, полученную от австрийцев, сложили в углу комнаты. Радио, которое посредник из иракского посольства принес из своего дома, работало в другом конце зала, и члены группы Карлоса по очереди слушали сообщения о своем налете в ожидании, когда Крайский передаст их коммюнике. Карлос дружелюбно болтал с присутствующими на арабском, французском и испанском языках. Он понимал немецкую речь, но воспользовался этим языком лишь единожды, когда вежливо спросил одного из заложников, достаточно ли им сигарет.

Карлос сообщил заложникам, что он ведет непримиримую борьбу с капиталистическим обществом, и объявил себя лидером, который должен привести свои войска к окончательной победе. “Что до меня, то я просто солдат и довольствуюсь палаткой”, — заявил он. Когда делегат от Габона, подойдя к Карлосу, назвал свое гражданство, Карлос успокоил его: “Вам нечего беспокоиться. Против вас мы ничего не имеем. Вы защищаете страны «третьего мира»”. Иранскому министру нефти Карлос сказал, что это нападение на ОПЕК не является последним, и похвастал, что в его, Карлоса, распоряжении есть еще сорок коммандос, готовых в любую минуту организовать нападение в любой точке земного шара.

К пяти часам коммюнике все еще не было оглашено по радио. Карлос подошел к шейху Ямани и с улыбкой напомнил ему о недавнем разговоре. “Мое настроение изменилось, и я уже начал меньше бояться, — вспоминал шейх. — Я начал думать не о себе, а о своей семье, детях и близких; о тех, за кого я был в ответе. Я написал им прощальное письмо и объяснил все, что я хотел сделать”.{179}

Канцлер Австрии согласился передать сообщение Карлоса по радио лишь в 6:22 вечера. Оно не могло произвести большого впечатления на австрийскую публику, хотя в нем и выражалось “сожаление по поводу того затруднительного положения, в которое данная операция поставила миролюбивый народ Австрии”. Австрийский диктор зачитывал его серьезным голосом на смехотворном французском языке каждые два часа до четырех часов утра следующего дня.

Сделав одну уступку, канцлер Крайский потребовал проведения консультаций с заложниками перед тем, как предпринять следующие шаги. По просьбе Крайского все 13 министров и главы делегаций написали ему письма, и Карлос демонстративно с большим уважением отнесся к их конфиденциальности. Все просили Крайского выполнить требования Карлоса и сообщали, что хотят покинуть пределы Австрии под его охраной. Ямани просил Австрию незамедлительно выполнить его требования, чтобы избежать бессмысленного кровопролития.

Чтобы накормить своих боевиков и заложников, никто из которых не ел с самого утра, Карлос потребовал доставки ста бутербродов и фруктов. Австрийцы поспешно выполнили эту просьбу, однако оказалось, что большинство бутербродов было с ветчиной. Поскольку в зале находились преимущественно мусульмане, Карлос отправил все обратно, попросив взамен цыплят и чипсы. Решить проблему помог отель “Хилтон”. В тот вечер там был запланирован прием в честь участников конференции ОПЕК. И поскольку ни о каком приеме речь уже не шла, еда была отправлена в здание ОПЕК к 10 часам вечера. Так как большинство лампочек в конференц-зале было перебито во время стрельбы, министрам и членам делегаций пришлось ужинать при свечах. Карлос не высказывал никаких сожалений по поводу пролитой утром крови. Возможно, ливийский экономист, которого он убил, принял его за агента Моссада. “Но я не виноват, что похож на еврея”, — громко шутил он.

После полуночного заседания совета министров выглядевший очень напряженно канцлер Крайский заявил, что между Карлосом и австрийским правительством совместно с руководством ОПЕК достигнуто соглашение. Австрия уступает, желая предотвратить дальнейшее кровопролитие, в обмен на обещание, что заложники будут освобождены по прибытии в свои страны. Когда один из репортеров усомнился в правильности принятого решения, Крайский рявкнул: “А что вы предлагаете? Штурмовать здание? Это не выход. Мы не имеем права рисковать жизнью других людей”.

Далее канцлер напомнил об убийствах в первые минуты нападения на ОПЕК, о взрывчатке, размещенной по периметру конференц-зала и о требовании Карлоса, чтобы тяжелораненый Кляйн был доставлен к самолету, даже если это будет стоить ему жизни, и указал, что все это свидетельствует о том, насколько мало банда террористов ценит человеческую жизнь.{180}Алжир, одна из стран, перечисленных Карлосом как возможное место назначения, согласился принять самолет с террористами и их заложниками. Крайский не видел оснований отказываться от подобного предложения, но выдвинул при этом условие, чтобы Карлос освободил всех служащих ОПЕК перед вылетом из Вены.

Требование канцлера привело Карлоса в бешенство. Он обрушился с бранью на иракского посредника: “Здесь я отдаю приказы Крайскому и всем остальным. Я решаю, кого отпустить, а кого нет”. Правда, затем, несколько поостыв, он раздраженно добавил: “Я и не собирался увозить их. Но я не желаю, чтобы мне указывали, кого брать, а кого нет”. Что же до места назначения — Карлос еще не принял решения. Ранним утром в понедельник он попросил иракского посредника уточнить, какие из арабских стран готовы их принять.

Заложники провели тяжелую ночь, расположившись кто в креслах вокруг стола, кто прямо на полу. Труп ливанского экономиста, вступившего в единоличную схватку с Карлосом, так и не был убран.

На следующее утро без двадцати семь к черному ходу здания ОПЕК подъехал желтый автобус австрийской почтовой службы — единственный, в котором оказались занавески. “Если бы мы захотели, мы могли бы заставить Крайского даже танцевать на столе”, — хвастался Карлос. Стоя в снегу рядом с автобусом, как школьный учитель, вывозящий своих подопечных на загородную экскурсию, Карлос сердечно пожимал руки и похлопывал по плечу тех, кого он согласился отпустить. На виду у телевизионных камер он даже попытался обнять одного из заложников, но этому помешала “беретта”, висевшая у него на груди. Карлос выполнил требования Крайского, оставив при себе 42 заложника.

Помня о спровоцированной в подобных же обстоятельствах бойне, приведшей к убийству израильских спортсменов в Мюнхене во время Олимпийских игр 1972 года, австрийцы даже не попытались застрелить Карлоса или кого-нибудь из его сообщников в течение того часа, что они провели вне здания. Затем автобус с задернутыми занавесками тронулся с места и двинулся по кольцу Доктора Карла Люгера в сопровождении кареты скорой помощи и двух полицейских машин с синими “мигалками”. Стоя возле шофера, Карлос приветливо махал рукой прохожим. За лобовым стеклом значилась надпись “Специальный”. Чуть раньше другая машина скорой помощи доставила Кляйна и врача, согласившегося сопровождать его в полете, к терминалу австрийских авиалиний венского аэропорта, где уже стоял готовый к вылету ДС-9.

Самолет уже готов был тронуться, когда министр внутренних дел Отто Рёш, бывший некогда членом “гитлерюгенда”, бросился пожимать Карлосу руку. Рука Карлоса запуталась в наплечном ремне кобуры, тем не менее он сумел обменяться с австрийцем неловким рукопожатием, которое на следующий день все газеты окрестили “рукопожатием позора” с человеком, чей сообщник застрелил австрийского инспектора полиции. (По прошествии двадцати с лишним лет австрийские офицеры полиции, допрашивавшие Карлоса, отказались пожать ему руку, объяснив это тем, что не желают навлекать на себя критику подобно Рёшу).

Рассаживая заложников в салоне самолета, Карлос отделил от основной группы Амузегара, шейха Ямани и его заместителя. Под их кресла была положена взрывчатка. По словам Кляйна, Амузегар попал в черный список, поскольку он возглавлял тайную полицию “Савак” и разведку шаха, что сам Амузегар всячески отрицал. Созданная при активной помощи ЦРУ и Моссада, “Савак” пустила глубокие корни как в самом Иране, так и за рубежом, доведя число своих агентов до внушительной цифры в 30 000 человек, не считая бесчисленных осведомителей. Для Хаддада одно то, что дипломатия шаха признавала существование государства Израиль, было достаточным основанием для уничтожения Амузегара.

Карлос почувствовал облегчение сразу после того, как самолет взлетел. Это произошло в девять часов утра, в понедельник. Место назначения оставалось для заложников тайной. Карлос, держа свой автомат на коленях, спокойно и вежливо беседовал с Амузегаром и шейхом Ямани. Он даже передал Ямани телефон своей матери в Венесуэле, попросив его дозвониться до нее и сказать, что у ее сына все в порядке. “О чем мы только не говорили — о его личной жизни, юности, его учебе в Лондоне, — вспоминал Ямани. — Он любил жизнь, любил ухаживать за девушками, любил удовольствия. Он был прекрасно одет. Он болтал с нами и шутил, но я не мог отделаться от мысли, что передо мной тот самый человек, который хладнокровно обещал пристрелить меня”.

Воспользовавшись хорошим расположением духа Карлоса, шейх Ямани попытался выяснить у него, что их ждет дальше. Самолет долетит до Алжира, проведет там пару часов, а затем двинется в Триполи. Ямани поинтересовался, не боится ли Карлос, что с Ливией у него могут возникнуть проблемы. Карлос очень удивился: “Напротив, нас там будет ожидать премьер-министр, а затем мы пересядем в боинг, который доставит нас в Багдад”. Когда Ямани спросил, не входит ли в планы Карлоса остановка в Дамаске, тот ответил: “Нет. Они — опасные отщепенцы, и ноги моей там не будет”.{181}

Во время полета Карлос раздавал всем желающим свои автографы. “Он вел себя, как кинозвезда”, — вспоминал венесуэльский министр Эрнандес Акоста. Представителю Нигерии Карлос написал просто: “В память о полете Вена — Алжир. Карлос. 22.12.75”. И подчеркнул свою подпись. Эрнандесу Акосте Карлос похвастался, что в июне этого года в Париже “ликвидировал” французских офицеров контрразведки и Му-харбала. Когда позднее кто-то сказал Амузегару, что эта раздача автографов и то, как Карлос махал рукой прохожим из автобуса, чем-то напоминает поведение Робин Гуда, иранец согласился, заметив, что Карлос жаждет всеобщей любви и чувствует себя борцом за права униженных бедняков.{182}

Все время полета Крёхер-Тидеман сидела рядом с Кляйном в хвосте самолета, вытирая ему со лба пот, смачивая водой потрескавшиеся губы и шепча слова утешения. Она только раз оторвалась от Кляйна, чтобы поразвлечь заложников рассказом, прерывавшимся ее смехом, о том, как она пристрелила “этого старикана” (инспектора Тишлера). Затем она сломалась и зарыдала.

Через два с половиной часа бело-красный двухмоторный самолет приземлился в аэропорту Дар-эль-Бейда, неподалеку от столицы Алжира. Карлос вышел из самолета без оружия, все в том же берете и солнцезащитных очках. Улыбающийся

Абдель Азиз Бутефлика, в течение многих лет исполнявший обязанности министра иностранных дел Алжира, обнял его и, похлопывая по плечу, повел в зал для особо важных персон.{183} Машина скорой помощи Алжирского Красного Креста увезла Кляйна, и когда он пришел в себя, то уже снова был в больнице.

В течение пяти часов Карлос вел переговоры с Бутефли-кой и алжирским министром по делам нефти Белаидом Аб-дессаламом (при этом продолжали работать двигатели самолета). Заложники все это время сидели с закрытыми иллюминаторами. По воспоминаниям шейха Ямани, внутри, в ожидании развязки, царил “тихий ужас, вызванный настороженностью и тревогой, исходившей от террористов”.

Карлос согласился отпустить в аэропорту большую часть заложников неарабского происхождения — около тридцати министров и членов их делегаций. Соотечественник Карлоса, Эрнандес Акоста, оказавшийся в их числе, прежде чем покинуть самолет, спросил: “Скажите мне, Карлос, вы действительно убили бы всех нас?”

“Только в самом крайнем случае”, — утешил его Карлос.

Шейху Ямани и Амузегару вместе с пятнадцатью другими официальными лицами арабских делегаций было приказано оставаться в самолете. “Я собираюсь вас убить, — сказал Карлос Ямани. — Возможно, не сейчас, но я это сделаю. Вы преступник, и жить вам осталось недолго”.{184}

Несмотря на изначально теплый прием, переговоры с алжирскими властями шли не так хорошо, как рассчитывал Карлос: “Мы потребовали предоставить нам другой самолет, но они отказали, заявив, что у них его нет. Мы прилетели на ДС-9, который совершенно не годился для дальних перелетов”.{185} Во второй половине дня в понедельник Карлос решил попытать удачи в другой арабской стране. Самолет заправили горючим, и он поднялся в воздух, держа курс из Алжира в Триполи.

Но и в Триполи прием, оказанный Карлосу, не оправдал его ожиданий. Власти Ливии приказали самолету оставаться на взлетно-посадочной полосе и отказались оказать Карлосу торжественный прием. Раздраженный и разочарованный Карлос заявил, что он целый месяц готовился к захвату министров ОПЕК и не может работать с недисциплинированными ливийцами.

Подогретая нервозностью Карлоса атмосфера на борту самолета стала удушающе зловещей. Одному из измученных боевиков стало плохо, и его начало рвать. После переговоров с австрийским послом в Ливии, выполнявшим функции посредника, Карлос на рассвете 23 декабря освободил ливанского и алжирского министров, а также пятерых других делегатов. Один их двух освобожденных саудовских чиновников, желавший остаться со своим министром, сказал Карлосу перед уходом: “Ради бога, ничего не делайте шейху Ямани”. Карлос ответил: “Здесь, в Ливии, я получил инструкции от своего начальства не причинять вреда ни ему, ни иранскому министру, так что теперь я могу обещать вам, что с ними все будет в порядке. В Алжире я бы такого обещания не дал”. Ямани, слышавший этот диалог, не знал, верить ему или нет.{186}

Второй этап спланированной Хаддадом акции был под угрозой срыва. Ливия отказалась предоставить самолет, способный совершать перелеты на большие расстояния. Саудовская Аравия, на которую пытались надавить с помощью шейха Ямани, также не желала уступать. Одна лишь Австрия передала в эфир политическое обращение террористов. Задуманный галоп по столицам Ближнего Востока с последующей высадкой или убийством министров в зависимости от решения, принятого их правительством, был на грани срыва.

Самолет вылетел из Триполи в час ночи и снова направился в Алжир. Но, когда он пролетал над Тунисом, авиадиспетчеры отказались дать разрешение на посадку. Однако Карлос не нуждался в чьих-либо разрешениях и пренебрег этим запретом. Он приказал командиру самолета заходить на посадку, но диспетчеры отключили освещение взлетно-посадочной полосы. “Мы знали, что схватка, скорее всего, разразится в момент нашего прибытия в Тунис, — с горечью вспоминал Карлос. — Это было глупо со стороны тунисцев. Пилот устал, и мы сказали, чтобы он возвращался в Алжир. Мы тоже устали. Мы не спали четыре дня, наши нервы были на пределе, и отдых был абсолютно необходим”.{187}

В 3:40 ДС-9 снова приземлился в Дар-эль-Бейде, аэропорту на окраине Алжира. Карлос снова уединился с министром иностранных дел Бутефликой, который отнюдь не был рад его возвращению. Вскоре Карлос вернулся в самолет и сел рядом с двумя самыми ненавистными заложниками Ямани и Амузега-ром. “Я не знаю, что мне делать, — сказал он. — Я демократ, а вы даже не понимаете, что означает демократия. Я посовещаюсь сейчас с коллегами, и мы решим, что с вами делать. Когда решение будет принято, я сообщу вам о нем”.

Министры не слышали, о чем говорил Карлос со своими сообщниками у кабины пилота, но они видели, что Крёхер-Тидеман и Халид были чем-то раздражены. Министры молча ждали своей участи. Затем Карлос вернулся. “Мы решили отпустить вас в полдень, так что теперь вам ничего не угрожает”.

“Зачем же откладывать? — спросил Ямани. — Сейчас глубокая ночь, и если вы освободите нас прямо сейчас, мы все сможем наконец отдохнуть”. Карлос ответил, что ему надо подержать всех в напряжении до полудня. “Мы выключим свет и закроем иллюминаторы, — предложил он. — Зная, что ваша жизнь вне опасности, вы можете спокойно спать”. Крё-хер-Тидеман, которая, судя по всему, возражала против сохранения жизни министрам, пришла в ярость от миролюбия Карлоса. “Да пошел ты…!” — закричала она.

Затем алжирцы вновь связались с Карлосом и попросили его вернуться в зал VIР, чтобы продолжить переговоры. Через два часа Карлос вернулся в самолет и сразу направился к Ямани и Амузегару. Шейх Ямани заметил, что его настроение резко изменилось — возможно, под давлением алжирцев. “Я покидаю самолет, — объявил Карлос. — А вы можете это сделать через пять минут”. Группа Карлоса вышла из самолета вместе с ним. Ямани заподозрил, что самолет будет взорван. Прождав пять минут, он двинулся к выходу, но его заместитель вызвался сделать это первым: “Я пойду, может, они ждут у трапа, чтобы пристрелить вас.”

Когда наконец все оставшиеся заложники осмелились покинуть самолет и пройти в зал для особо важных персон, куда их препроводила полиция, они оказались в одном помещении с теми, кто похитил их за 44 часа до этого. И тут замысел Хаддада чуть было не осуществился. Когда Ямани и Амузегар сели, чтобы обсудить с алжирским министром иностранных дел Бутефликой выпавшие на их долю испытания, к ним с безумным видом подошел Халид, который начал им угрожать, нервно почесывая грудь. Бутефлика пихнул ему в руку стакан сока, дав тем самым возможность алжирским полицейским обыскать его. Они обнаружили, что Халид нарушил приказ Карлоса и спрятал свой пистолет под мышкой. “Я пришел, чтобы привести в исполнение вынесенный этим преступникам приговор, — заявил Халид полицейским, — а вы не дали мне это сделать”.{188}

Карлос подготавливал себе длительные овации. На пути из аэропорта черный автомобиль, на переднем сиденье которого развалясь сидел Карлос, притормозил возле группы журналистов. В течение минуты Карлос пристально разглядывал их, после чего кортеж из трех машин, в которых располагались его сообщники, двинулся дальше.{189}

Интересно, что именно Эрнандес Акоста подтвердил замершему в ожидании миру, что лидер венских похитителей и знаменитый венесуэльский террорист Карлос по кличке “Шакал” является одним и тем же лицом. Прилетев из Алжира в аэропорт имени Шарля де Голля в Париже, Акоста процитировал хвастливый рассказ Карлоса об убийстве офицеров ДСТ и показал представителям французской полиции письмо, переданное ему Карлосом. Оно было адресовано госпоже Эльбе Санчес, дом 28, резиденция Лас Америкас, авеню Лас Америкас, Каракас.

Министерство внутренних дел Франции, расстроенное тем, что положительная идентификация автора письма может вынудить Париж оказать давление на правительство дружественного Алжира с целью экстрадиции Карлоса, поспешно заявило об отсутствии этого документа. “Нет прямых доказательств, — гласило заявление министерства внутренних дел, — что подобное письмо существует, уже не говоря об отсутствии каких-либо его копий в распоряжении руководства французской полиции”. Спустя несколько часов министерство внутренних дел признало ложность своих утверждений и заявило, что Эрнандес передал полиции фотокопию письма. Но и это не соответствовало истине. Эрнандес Акоста полагал, что из соображений чести он должен с уважением относиться к личной жизни автора письма, которого он охарактеризовал как “молодого, порывистого и склонного к разглагольствованиям человека”. Он не разрешил полиции снять фотокопию письма, и в рапорте, написанном в это время, содержится лишь фотокопия конверта.{190}

Согласно заявлению министра внутренних дел, графологическая экспертиза не смогла однозначно установить связь между надписью на конверте и теми заметками, которые были найдены на парижском складе оружия Карлоса. Зато Скотленд-Ярд в считанные часы устранил сомнения своих французских коллег, установив, что адрес на конверте сделан той же рукой, что и записи, найденные на квартире Анжелы Отаолы. Их автором и организатором налета в Вене, несомненно, являлся Ильич Рамирес Санчес по прозвищу Карлос Шакал.

Передача письма через венесуэльского министра была на редкость неосмотрительным и одновременно вызывающе демонстративным поступком. Не было никакой необходимости делать из Эрнандеса Акосты личного курьера. Карлос мог просто наклеить на конверт почтовую марку и опустить его в любой почтовый ящик, и французская полиция, охотившаяся за ним, ничего бы не узнала. Однако, как показала его раздача автографов, Карлос в прямом смысле слова хотел расписаться в своем участии в этой операции.

“Оглядываясь назад, — говорил Кляйн, — я думаю, им двигал авантюризм и деньги”.{191} Венская операция обеспечила его и тем, и другим: сохранив жизнь Ямани и Амузегару, Карлос разбогател. По оценкам западных разведывательных служб, он заработал на этом двадцать миллионов долларов. И ему снова удалось скрыться безнаказанным.

6. РЕВОЛЮЦИОНЕР-РЕНЕГАТ

Звезды — очень плохие исполнители. Ты тоже не выполнил мои распоряжения. Мои боевые бригады не предполагают присутствия в них звезд. Так что можешь идти.

(Вади Хаддад — Карлосу).

В январе 1976 года в Афины прилетел Дуэйн Р. Кларидж, заместитель директора ЦРУ по ближневосточным операциям в арабских странах. Центральное разведывательное управление, обеспокоенное той опасностью, которой подвергались жены и дети офицеров, несущих службу в Бейруте, приняло решение эвакуировать их из Ливана и расселить в гостиницах греческой столицы. Жены — молодые женщины тридцати с небольшим лет — не могли поверить в то, что им что-либо угрожает, и высказывали недовольство решением ЦРУ. Так что официально Кларидж был послан в Афины для того, чтобы успокоить их. Кларидж выслушал их жалобы, но, несмотря на все его сочувствие, его больше волновала другая проблема, ради которой он и покинул Лэнгли.

ЦРУ стало проявлять интерес к Карлосу в 1974 году, когда обновленное отделение в Бейруте прослышало о многообещающем новичке, появившемся в рядах Народного фронта, располагавшегося в ливанской столице. В это же время бейрутское отделение ЦРУ начало получать неопределенные сведения о том, что Народному фронту Хаддада помогает Советский Союз. И действительно, в мае 1975 года глава КГБ Юрий Андропов охарактеризовал Хаддада как “официального информатора разведывательной службы КГБ”.{192}

И хотя у ЦРУ не было сведений о том, что Карлос угрожает американским интересам, было решено начать против него активные действия, поскольку он представлял собой возможную угрозу.{193} После убийств на улице Тулье американцы провели консультации с ДСТ. Однако отношения между двумя секретными службами были достаточно прохладными, и французы дали ясно понять, что они не заинтересованы в совместной работе.

“После операции в Вене Карлос всех довел до ручки, — пояснил Кларидж много лет спустя. — Он заставил выглядеть секретные службы демократических стран глупыми и некомпетентными. И хотя престиж ЦРУ не пострадал, нас тревожила деятельность Карлоса, поскольку она затрагивала такие важные вопросы, как палестинское движение. Поэтому мы задумались над тем, что здесь можно предпринять”.{194} Управление держало у себя в руках сильную карту — человека, знакомого с Карлосом. И истинная цель поездки Клариджа в Афины и заключалась в розыгрыше этой карты.

Вид Акрополя, купающегося в лунном свете, плохо окупал пронизывающий зимний холод, который Клариджу приходилось терпеть в баре, расположенном на крыше афинской гостиницы. Но Кларидж хотел гарантировать полную безопасность своей встрече, и пронзительный холод давал гарантии, что ему и его гостю никто не помешает. Вскоре к нему присоединился потенциальный агент, завербованный офицером ЦРУ в Бейруте, имя которого не разглашалось. Кларидж мало что о нем знал — привлекательный, хорошо образованный европеец, придерживавшийся левых взглядов и бегло говоривший по-английски, — единственное, что было о нем известно, так это то, что он имеет доступ к Карлосу. “Если Карлос будет убит, значит, так тому и быть”, — сказал Клариджу старший офицер в штабе ЦРУ перед тем, как тот отправился в Афины.

Пока Кларидж осторожно изучал агента, тот рассказывал о Карлосе, называя его чуть ли не харизматической фигурой, и неторопливо объяснял, что заставило его принять предложения ЦРУ. “Он утверждал, что ему надоели террористы с их непредсказуемостью и манией преследования, но я думаю, что на самом деле ему нужны были деньги, — вспоминал позднее Кларидж. — И это мне было больше по душе: идеологические предпочтения могут меняться. Его возможности были многообещающими, но не стопроцентными. Так или иначе, надо было попробовать, и я решился. Когда я закончил, он сказал, что все понял и будет стараться”.{195} Через месяц президент Форд исполнительным указом 11905 запретил совершать убийства государственным агентствам. В своей автобиографии, опубликованной с разрешения управления публикаций ЦРУ, Кларидж написал, что не просил агента нарушать этот указ.

В действительности агенту было сказано, что ЦРУ хочет получить предварительную информацию о том, когда Карлос в следующий раз отправится во Францию, Великобританию или Западную Германию. Но, кроме того, ему было обещано десять тысяч долларов, если он сумеет организовать убийство Карлоса или убьет его сам. “Я подозревал, что у него не хватит мужества самому нажать на курок, — пояснял Клэрридж. — К тому же у него не было прикрытия; он работал один. Его возможности добраться до Карлоса были весьма ограничены, так что, если бы это удалось, это было бы просто счастливым случаем. В то время мы полагали, что Карлос находится в Бейруте или в одной из близлежащих стран, и у нас не было никаких сведений о том, что он в Европе. После Вены он старался держаться поближе к своим палестинским коллегам, так что агент мог вообще с ним не встретиться”.{196}

Вена породила Карлоса. Или, точнее, она породила миф о “Шакале” Карлосе. Не последнюю роль в создании этого мифа сыграл и сам Карлос. Занимаясь делом, в котором осторожность зачастую является наилучшим проявлением доблести, Карлос потрудился расписаться на всех страницах саги о захвате ОПЕК. Он неустанно занимался саморазоблачением, но именно письмо к матери, переданное Эрнандесу Акосте, хоть и проигнорированное французами, предоставило Скотленд-Ярду доказательства того, что во главе боевиков в Вене стоял действительно Карлос.

За одну ночь Карлос стал воплощением терроризма. Налету на ОПЕК были посвящены многочасовые передачи по телевидению и тысячи газетных статей по всему миру. Освещение в печати совершенного Карлосом убийства двух офицеров ДСТ не выдерживало с этим никакого сравнения. Газета “Аврора”, редакция которой была взорвана Карлосом, изумлялась, говоря об этом “проницательном и склонном к эксгибиционизму цинике, который насмехается над государственными границами и западной полицией с оскорбительной наглостью”.

С тех пор имя Карлос Шакал стало ярлыком, который мировая пресса начала приклеивать к любому преступлению вне зависимости от того, насколько это соответствовало действительности. Через два месяца после венских событий, в марте 1976 года, египетский еженедельник “Аль Муссавар” сообщил, что у Ливии теперь появился новый лидер, которого зовут Карлос. В мае газеты распространили слух, что именно

Карлос застрелил среди белого дня на оживленных улицах Парижа посла Боливии во Франции. В том же мае 1976 года пронесся слух, что Карлос взорвал себя в Тель-Авиве в аэропорту Бен Гурион вместе с израильским офицером секретной службы. Несколько раз сообщалось о его аресте, попытках ареста, а также о его смерти.

В результате Карлос сам уверовал в образ, созданный газетами. Он требовал, чтобы друзья переводили ему статьи, которые он не мог прочитать. Читал он или нет “День Шакала” Форсайта до того, как эта книга была найдена в лондонской квартире, служившей ему складом оружия, неизвестно, зато он прочитал ее позднее и постоянно сравнивал себя с описанным в романе убийцей.

Однако в Вене Карлос достиг не только всемирной известности. Позднее он уверял Кляйна, что решил не убивать министров и приостановить операцию после того, как алжирское правительство предложило ему деньги и убежище: “Народный фронт не смог бы защитить меня от преследований Саудовской Аравии и Ирана”.{197} Через несколько лет Карлос заявил, что получил от Саудовской Аравии выкуп в 50 миллионов долларов. Но он отрицал, что присвоил эти деньги себе: они были потрачены на дело революции. Если бы он взял хотя бы один цент, убеждал он одного из своих адвокатов, он подписал бы тем самым себе смертный приговор.{198}

Бассам Абу Шариф подтвердил, что Карлос получил крупную сумму, а Кляйн цитировал слова Карлоса, который совершенно открыто признавался в этом сам: “Он получил деньги, а затем припрятал их в безопасном месте в Алжире. Для себя, а не для нашей группы. В мире терроризма махинации совершались постоянно. Никогда нельзя было понять точно, кто дергает за веревочки. Когда на операции выделялись такие огромные суммы денег, без махинаций было не обойтись. Речь шла о сотнях тысяч долларов”.{199}

Кто управлял Карлосом? Кляйн говорил, что налет на ОПЕК осуществлялся по заданию “одного из арабских президентов”, которого он отказывался называть. “Все сведения о конференции и предпринимаемых мерах безопасности были получены нами от представителей страны, являвшейся членом ОПЕК, которая присутствовала на этой сессии”, — вспоминал Кляйн.{200} Западные разведывательные службы не сомневались, что теракт был оплачен Ливией и, возможно, Ираком. Ливия хотела навязать арабскому миру свою политику по отношению к Израилю, а Ирак был раздражен сопротивлением Саудовской Аравии повышению цен на нефть. Из всех членов ОПЕК только эти две страны, кстати, патронировавшие Народный фронт, были непримиримыми врагами Саудовской Аравии и Ирана. Сам Карлос никого не называл, но и по прошествии времени он продолжал жестоко критиковать Ливию за отказ предоставить ему самолет в аэропорту Триполи, чем, по его словам, она показала, что не возражает против резни, когда на кон были поставлены жизни заложников.{201}Много лет спустя один из сообщников Карлоса подтвердил, что полковник Муамар Каддафи оплатил налет на ОПЕК, обещая за это Карлосу в качестве награды 1 миллион долларов ежегодно.{202}

Пока весь мир ломал себе голову, куда пропал Карлос после своего театрального отъезда из аэропорта Алжира, Австрия, предполагавшая, что он все еще находится в Алжире, обратилась с просьбой о его экстрадиции. Но австрийский посол в Алжире был вежливо извещен, что между Австрией и Алжиром не существует официального соглашения об экстрадиции, а поэтому просьба не может быть выполнена по причинам юридического свойства. Франция воздержалась от того, чтобы последовать примеру Австрии, хотя у нее на руках имелись материальные доказательства (письмо Карлоса матери) того, что нападение на ОПЕК было делом рук Карлоса. Франция полагала, что требование арестовать Карлоса может оскорбить их бывшую североафриканскую колонию и всколыхнуть неприятные воспоминания об убийствах на улице Тулье. Лучше было не будить спящих собак. И шакалов тоже.

Таким образом, президенту Алжира Хуари Бумедьену было позволено взять Карлоса под свою защиту. “Когда алжирцы предложили нам политическое убежище в обмен на заложников, мы согласились, — объяснял впоследствии Карлос. — Алжир относился к нам лояльно и дружелюбно”.{203} Глава государства баловал Карлоса своим гостеприимством, предоставив в его распоряжение живописно раскинувшуюся виллу с превосходным видом на Алжир, в которой в свое время отдыхал главнокомандующий вьетнамской армии генерал Гиап. Кроме того Бумедьен предоставил Карлосу телохранителей.

Карлос оставался на этой вилле по меньшей мере в течение двух недель, пока поправлялся Кляйн, которого он навещал в больнице. За это время он успел несколько раз пообедать с министром иностранных дел Бутефликой, обнявшим его, когда он вышел из самолета, а также поужинать с главой секретной службы и начальником полиции. Когда Кляйн настолько окреп, что смог выписаться из больницы, начальник полиции потряс его тем, что начал петь дифирамбы его покойному соотечественнику Адольфу Гитлеру.

Через три недели после венских событий Карлос и поправившийся Кляйн улетели в Ливию. Не успели они выйти из самолета, как были приветливо встречены телевизионными операторами, посланными государственной радио- и телекомпанией для освещения их прибытия.

Согласно сообщениям французской разведки, расходы Карлоса в Алжире были оплачены полковником Каддафи. После серии официальных встреч, которые были вполне объяснимы в стране, которая финансировала и занималась подготовкой боевиков арабского и неарабского происхождения, полковник предоставил Карлосу и Кляйну частный самолет, чтобы они могли вылететь на собрание представителей Народного фронта в Южный Йемен.{204} Отказ Каддафи арестовать Карлоса обеспечил Ливии почетное место в “черном списке” пособников терроризма, составленном американцами. После чего Каддафи в том же году разрешил Карлосу еще дважды посетить Ливию.

Февральская встреча в Адене, ставшая некрологом венской операции, отрезвила Карлоса. Протагонисты собрались перед лицом наставника Карлоса Вади Хаддад, который за два года до этого основал в столице Южного Йемена оазис марксизма-ленинизма. Присутствие Хаддада на всех докладах, растянувшихся на несколько дней, создавало нервозную атмосферу. Он все это время хранил ледяное молчание и лишь вел записи. Отчет превратился в обмен взаимными обвинениями и перебранку, в которой участники венской операции пытались оправдаться перед Хаддадом.

Карлос и Крёхер-Тидеман резко осуждали Кляйна за то, что он позволил уйти иракскому агенту службы безопасности. Они обвиняли его в том, что он слишком долго провозился с коммутатором и не проявил должной агрессивности, отражая нападение спецподразделения австрийской полиции. Кляйн отвечал, что иракский агент уже уходил с поднятыми вверх руками, а у него в тот момент было много других, более важных дел, так что его вполне устраивал уход со сцены лишнего персонажа. Но эти объяснения не могли удовлетворить Карлоса и Крёхер-Тидеман. По их словам, Кляйн подверг их опасности, поскольку Крёхер-Тидеман пришлось взять агента на себя при полном бездействии со стороны Кляйна. Но, несмотря на попытки Карлоса сделать Кляйна козлом отпущения, ему не удалось избежать дотошного расследования со стороны Хаддада. Снова и снова он пересказывал события, которые привели к отмене запланированного турне по ближневосточным столицам и отказу от убийства шейха Ямани и Амузегара.

Группа Карлоса напряженно ожидала решения Хаддада. После бурного обсуждения Карлос и Кляйн были отправлены в тренировочный лагерь Народного фронта, находившийся неподалеку от бывшей резиденции британского губернатора в Адене. И ветераны Вены снова сели за парты и окунулись в премудрости военной теории. Взрывную практику они проходили в пустыне.

Контингент студентов состоял из представителей различных радикальных групп, которые представляли собой не менее взрывоопасную смесь: там были марксисты и христиане-фалангисты всех мастей. Предусмотрительный Хаддад распорядился, чтобы боевики вступали в разговоры с представителями других движений только с его разрешения. Тест, предложенный кандидатам в отряд смертников, только усугубил обстановку. Он предполагал, что курсанты занимаются привычными делами, держа в одной руке гранату, а в другой — заряженный автомат, откладывать которые запрещалось в течение трех недель.

Не удивительно, что после напряженных венских событий Карлосу и Кляйну было скучно в лагере. Чтобы как-то убить время, а также поддержать физическую форму, Кляйн начал бегать трусцой по пустыне. После занятий оба отправлялась в ночные клубы Адена потанцевать и выпить, где Карлос не скупясь тратил деньги. “Самолетный террорист”, как называл его Кляйн, близко сошелся с офицерами “Штази” (восточно-германской тайной полиции), обосновавшимися в Адене. По ночам, чтобы освежиться после пьянки, друзья зачастую отправлялись поплавать в “Заливе дипломатов” — одном из немногочисленных пляжей Адена, куда не заходили акулы.

Полгода, проведенные Кляйном бок о бок с Карлосом, предоставили ему отличную возможность близко познакомиться с ним. Кляйн пришел к выводу, что одной из характерных черт Карлоса было тщеславие. Объявление о розыске Карлоса, распространенное Западной Германией, задело его гордость настолько, что он собрался обратиться к западногерманским властям с протестом против того, что его голова оценивалась в ту же сумму, что и остальных боевиков: он счел это личным оскорблением.{205} Этим же тщеславием объясняется неистребимая любовь Карлоса к маникюру и педикюру; а Кляйн доводил его до бешенства своими насмешками над тем, что он постоянно моется и принимает душ. С точки зрения Кляйна, Карлос был “страшно сексуально озабоченным типом”:

“Он очень заботился о своей внешности. Он принимал душ по меньшей мере полтора часа. Потом, как младенец, с ног до головы посыпал себя тальком. Он буквально обливался одеколоном и духами. Когда он выходил из ванной, от него так разило парфюмерией, что мухи дохли. Как-то мы поспорили. Поскольку его лицо уже было всем известно, ему предложили сделать пластическую операцию в Швейцарии. Однако его волновало лишь то, что у него слишком большая грудь, как у 14-летней девочки, и он хотел знать, нельзя ли ее подвергнуть операции. Когда мы купались, он никогда не снимал футболку”.{206}

Вердикт Хаддада гласил, что Карлос нарушил приказ, отказавшись расстрелять министров по делам нефти и освободив их за выкуп (который он поделил с Хаддадом) и предоставление безопасности. Политические интересы были принесены в жертву на алтарь мамоне, в результате единственной акцией, получившей общественный резонанс, стало невразумительное выступление австрийского радио на французском языке. Хаддад изгнал своего ученика, произнеся следующее: “Звезды — очень плохие исполнители. Ты тоже не выполнил мои распоряжения. Мои боевые бригады не предполагают присутствия в них звезд. Так что можешь идти”.{207}

Позднее Карлос утверждал, что добровольно ушел из Народного фронта и что его палестинские друзья горько оплакивали его уход.{208} На самом деле он был изгнан. И виной тому стали жадность и недисциплинированность.

Хаддад разрешил Карлосу скрыть этот факт, предоставив ему время на размышления, чем он будет заниматься после того, как лишился поддерживавшей его организации. Расстроенный Карлос сетовал на некомпетентность Народного фронта. “Я не хочу больше иметь с ними ничего общего, моя репутация слишком страдает от этого”, — жаловался он Кляйну.

С точки зрения Кляйна, единственной целью Карлоса было создание имиджа, который был бы столь же неразрывно связан с его именем, как кличка “Шакал”. Разница была лишь в том, что он торговал не мылом, а терактами. “Карлос говорил: «Чем больше обо мне пишут, чем больше рассказывают о том, как я опасен, тем меньше будет у меня трудностей, когда я столкнусь с настоящими проблемами», — вспоминал Кляйн. — У него была своя теория совершения массовых убийств. Он говорил: «Чем ужаснее будут совершенные мною акты насилия, тем с большим уважением будут ко мне относиться. Например, если меня поймают во Франции, меня просто вышлют из опасения ответных действий». Эта репутация и обеспечивала ему безопасность”.{209}

Любимой темой обсуждения для Карлоса была не политика, а его будущая карьера. Он избегал политических дискуссий даже с палестинцами. Он избавился от идеологического наследия своего отца: “Он руководствовался теперь словами Хо Ши Мина: “Несите революцию во все страны”. Поэтому он переезжал из одной страны в другую, стараясь повсюду вызвать брожение. Он не любил коммунистов, он считал их продажными. Он не причислял себя к марксистам… скорее он видел себя международным революционером, чем-то наподобие Че Гевары”.{210}

Карлосу потребовалось время на то, чтобы выбрать для себя новое поприще. Глубоко уязвленный жесткими словами Хаддада, он покинул тренировочный лагерь в Адене и без предупреждений отправился к Абу Шарифу в Бейрут. “Он выглядел ужасно. Я никогда не видел его в таком отчаянии, — вспоминал Абу Шариф. — Он сказал, что будет действовать самостоятельно, создаст собственную боевую группу, возможно, в Южной Америке, где много фашистов, с которыми надо разобраться. Но я знал, что из этого ничего не получится. Для того чтобы возглавлять такие операции, нужен выдающийся ум, а передо мной был исполнитель, которому не удалось выполнить свою задачу”.{211}

Отстранение Карлоса оставалось тайной в течение нескольких месяцев, что отчасти объясняет тот факт, что пресса в июле 1976 года, когда был похищен аэробус компании “Эр Франс”, посаженный в аэропорту Энтебе, называла его местонахождением Уганду. В действительности он все еще находился в тренировочном лагере в Адене. Ему пришлось следить за событиями по сообщениям радио, и его отсутствие в этой операции свидетельствовало о холодных отношениях с Хаддадом. Однако уже через несколько часов после угона самолета газеты сообщили, что возглавляет эту операцию Карлос. На самом же деле заложники оказались в руках его старого друга Уил-фрида Бёзе и его группы, позднее назвавшей себя “отрядом имени Че Гевары” вооруженных сил Палестинского фронта освобождения.

Сведения о том, что Бёзе, который выбрал для похищения аэробус, так как “самолеты «Эр Франс» похищать легче, чем самолеты Эль-Аль”,{212} отделил обладателей израильских паспортов от остальных пассажиров, привели Карлоса в ярость. Это было редким проявлением солидарности с евреями с его стороны. В действительности Хаддад приказал Бёзе убить всех израильских заложников вне зависимости от того, будут выполнены требования похитителей или нет, и этот разговор был перехвачен израильтянами.

Через несколько дней отрад десантников израильских вооруженных сил атаковал здание аэропорта в Энтебе, где находилось 106 еврейских заложников. Когда группа захвата ворвалась внутрь, Безе решил было взорвать заложников, но затем передумал. Он успел сделать всего несколько выстрелов, прежде чем свалился подкошенный шквалом огня. Бёзе погиб через сорок пять секунд после начала операции “Удар молнии”, во время которой израильтяне, разгневанные радушным приемом, оказанным президентом Уганды Иди Амином угонщикам, сожгли одиннадцать советских “МиГов”, стоявших на взлетных полосах. Руководитель операции подполковник Ионатан Нетаньяху (старший брат премьер-министра Израиля Беньямина Нетаньяху) был убит угандийским солдатом выстрелом в спину.

Карлос не скрывал своего восхищения действиями израильтян. И Кляйн подумал тогда: “В нем есть что-то от доктора Джекила и мистера Хайда”.{213}

* * *

Поскольку у палестинского движения были прекрасные отношения с Белградом, Карлос решил отдохнуть в Югославии. В сентябре 1976 года в сопровождении Кляйна он провел там целых три недели, объехав всю страну и наслаждаясь теплой летней погодой. Особенно Карлосу понравились острова Бриони, хотя вряд ли он догадывался, что в этом отношении повторяет путь европейской аристократии, а если говорить о более близких временах, — маршала Тито, приказавшего построить роскошные виллы на крошечном архипелаге Адриатики, чтобы принимать там самых высокопоставленных гостей.

Разведка Западной Германии узнала о визите Карлоса в Югославию и поставила об этом в известность своих югославских коллег из Совета по национальной безопасности. Западная Германия настаивала на аресте Карлоса и выдаче его Бонну. Карлос, который путешествовал под фальшивым именем по алжирскому дипломатическому паспорту, был арестован и препровожден в спешно приготовленную лично для него тюрьму, занимавшую целый этаж в помещении федеральной полиции на улице Сараевской, 34, в Белграде.

Тюремщиком Карлоса оказался начальник корпуса федеральной полиции словенец Павле Целик, высокий и румяный социолог тридцати с лишним лет, которому отпустили всего один день для организации места заключения Карлоса. “Я не знал, о ком идет речь. Мне сказали только, что этот человек останется в тюрьме до суда, и еще, что его давно уже разыскивает правосудие и он очень опасный враг государства”.{214} И только благодаря своим друзьям Целик узнал, что усатый иностранец, доставленный под усиленной охраной в импровизированную тюрьму, был Карлосом. Он прибыл в сопровождении Кляйна и телохранителя. Карлос не выказывал никакой тревоги. Целик отмечал его “удивительное спокойствие, что, впрочем, было вполне естественным, учитывая род его занятий."{215}

По прошествии четырех дней, в течение которых Карлос удостоился посещения министра внутренних дел Югославии Франьо Герлевича, маршал Тито распорядился его освободить. Присутствие Карлоса в Белграде во время подготовки к предстоявшему визиту президента Франции Валери Жискар д’Эстена не слишком устраивало Югославию. Белград парировал довольно серьезные обвинения Бонна и Вашингтона, уверяя немцев и американцев, что, по имеющимся сведениям, Карлоса в Югославии нет. “Это было политическое решение, принятое на самом верху, — говорил Целик. — Как полицейский, я обязан был подчиниться… Шла “холодная война”. Поэтому было вполне логично, что социалистические страны предоставляли убежище террористам, которые боролись против капиталистических режимов. Югославия пыталась оставаться нейтральной… Отпустив Карлоса, мы выиграли, поскольку против Югославии не было совершено ни одной террористической акции”.{216}

Карлосу и Кляйну сообщили, что они будут отправлены в столицу Ирака Багдад первым же самолетом, который по пути совершит посадку в Дамаске. Затем их посадили в машину, и Карлоса бросило в холодный пот, когда в расписании международных рейсов он не нашел рейса на Багдад. Однако его опасения, что их с Кляйном могут доставить совсем в другое место, оказались беспочвенными. Однако в аэропорту Дамаска сирийцы внезапно запретили им взлет. Ни у Карлоса, ни у Кляйна не было с собою оружия. “Если мы выйдем из самолета, они нас убьют”, — сказал Карлос своему спутнику. В самолет попыталась войти группа из нескольких человек, назвавшихся уборщиками, но их оттопыривавшиеся карманы выдавали в них сотрудников тайной полиции. Однако пилот потребовал, чтобы они не входили в кабину самолета, которая, согласно международным правилам, является суверенной территорией. “Карлос вооружился топором, какие всегда имеются на борту самолета, — вспоминал Кляйн. — Его все больше и больше охватывал страх; впервые я видел его настолько испуганным. Мне тоже было страшно”.{217}

После пятичасовых переговоров, за время которых “команда по уборке” ухитрилась отвинтить у самолета шасси, чтобы он не мог взлететь, югославским дипломатам, к которым обратился Карлос, удалось надавить на сирийцев, и они дали разрешение на взлет. После этого Карлос и Кляйн благополучно долетели до Багдада, где их снабдили телохранителями и бронированным американским лимузином.{218}

Венские ветераны провели в Ираке несколько недель. То, что Саудовская Аравия объявила награду за голову Карлоса в размере 1 миллиона долларов, и инцидент в Дамаске явно свидетельствовало о шаткости их положения. И Карлос решил перебраться в Южный Йемен — страну, где его не предадут. Покровительство ливийского полковника Каддафи, оплачивавшего все его расходы, служило дополнительной гарантией его безопасности. Таким образом, благодаря своей славе и опыту Карлос вскоре оказался в тренировочном лагере под Аденом, где начал исполнять обязанности инструктора по подготовке многочисленных радикальных групп.{219}

Однако амбиции Карлоса не могли быть удовлетворены обучением будущих боевиков. Как он заявил скептически настроенному Бассаму Абу Шарифу в Бейруте, он собирался создать собственную организацию. Однако он все еще не решил, где это делать — в Южной Америке, на Ближнем Востоке или где-нибудь еще. И несмотря на то, что он установил влиятельные контакты в Алжире, Ливии и Ираке, ему по-прежнему не хватало новобранцев и постоянного источника финансирования, которые были необходимы для создания подобной организации.

Однако ему быстро удалось найти себе помощника. Он бесцеремонно воспользовался связями, установленными Хаддадом, и вновь обратил свой взор на Революционные ячейки Западной Германии. Поскольку Бёзе был убит во время угона самолета в Энтебе, Карлос послал за Йоханнесом Вайн-рихом, который помогал ему во время первого нападения на самолет “Эль-Аль” в аэропорту “Орли”. Через два месяца после операции в “Орли” Вайнрих был арестован во Франкфурте, поскольку использовавшиеся автомобили были взяты в прокат на его имя. После восьми месяцев, проведенных в тюрьме, он был выпущен на поруки по состоянию здоровья, после чего скрылся и находился в бегах. Вайнрих принял предложение Карлоса, и ему было поручено уговорить Ганса Иоахима Кляйна.

В течение всего времени, проведенного рядом с Карлосом, Кляйн скрывал свое растущее неприятие применения насилия. Его сомнения уже вызвали бурные споры с Карлосом накануне налета в Вене, и ему не хотелось провоцировать новый взрыв. Когда Вайнрих приехал в шале в Итальянских Альпах, где скрывался Кляйн, между ними разразилась бурная полемика. Кляйн понял, что дни его сочтены. Он отрекся от Народного фронта, заклеймил насилие как таковое и сбежал в Милан. В апреле 1977 года он отослал свой пистолет вместе с письмом в журнал “Шпигель”, выдав попутно планы убийства Революционными ячейками двух членов еврейской общины в Германии, после чего ушел в подполье. “Если мои бывшие друзья узнают, где я, они меня убьют. Если меня поймает полиция, мне не миновать тюрьмы, и кто знает, может быть, мне суждено там остаться до конца жизни”.{220} Какие бы чувства ни испытывал Карлос по отношению к Кляйну, он их держал при себе. Даже много лет спустя он отказывался отвечать на вопросы немецких следователей о роли Кляйна в венской операции.{221}

Отступничество Кляйна было для Карлоса ударом. Его близкий друг не только отказался примкнуть к новой организации, но и переметнулся на другую сторону. В этот момент Карлос принимает решение отдохнуть от сложностей ближневосточной политики и иссушающей жары Аравийского полуострова и отправляется в Латинскую Америку. Он едет в Колумбию, чтобы изучить возможности повтора революционных подвигов своих предков на латиноамериканских просторах. Однако он решает, что эта территория ему не подходит, и снова возвращается на Ближний Восток. Пока Карлос продолжал заниматься поисками нового поприща, Хаддад и Народный фронт пытались выработать новую стратегию. Ни захват заложников в Вене, ни угон самолета в Энтебе нельзя было считать успешными операциями. Однако Хаддад отказывался верить в то, что он теряет нюх, поэтому он начал планировать новый угон самолета. Карлос, вернувшийся к этому времени в Аден, снова не был привлечен к готовящейся операции.

Вместо него в четверку, выбранную для того, чтобы смыть унижение в Энтебе, вошла Сухалия Андрос. 13 октября 1977 года, через день после того как Карлосу исполнилось 28 лет, был угнан “Боинг-737” компании “Люфтганза”, летевший в Сомали. 86 пассажиров были объявлены заложниками, выкуп составлял 13 миллионов долларов и немедленное освобождение палестинских боевиков и членов группы Баадер-Майнхоф.

В течение последующих пяти дней командир самолета Юрген Шуман был вынужден подчиняться приказам угонщиков и сажать лайнер в Италии, на Кипре, в Бахрейне, Дубайе и Южном Йемене. Пассажирам было велено сидеть пристегнувшись к креслам, и их поливали керосином, одеколоном и спиртными напитками из бара, угрожая поджечь. Заложники вспоминали, что Андрос с гранатами в руках и чеками, привязанными к кольцам на пальцах, походила на фурию, которая непрерывно о£>ала на них.

В Южном Йемене обезумевший руководитель группы Махмуд бросился с побоями на капитана Шумана за то, что тот разговаривал с представителями власти в Адене. Несмотря на возражения Шумана, он заставил его встать на колени в центральном проходе и обвинил в попытке бегства. “Да или нет?” — визжал Махмуд, после чего запихал в рот капитану дуло пистолета и нажал курок. Андрос встретила это взрывом хохота. “Женщины едва успели прикрыть своим детям глаза, как капитан повалился замертво, — вспоминал один из пассажиров. — Они так и оставили его лежать на полу, и нам приходилось перешагивать через его тело, когда мы шли за водой или в туалет”. Затем тело капитана Шумана было сброшено вниз на взлетную полосу.{222}

После того, как второй пилот посадил самолет в аэропорту Могадишо в Сомали, и за девяносто минут до крайнего срока, ультимативно выдвинутого угонщиками, подразделение “зеленых беретов” западногерманских GSG-9, беря реванш за фиаско на Олимпийских играх 1972 года в Мюнхене, предприняло попытку штурма. Ослепленная, как и все остальные в самолете, вспышками магнезиевых осветительных гранат, брошенных офицерами безопасности С АС, Андрос едва успела укрыться в туалете, откуда открыла огонь по своим преследователям. Ответные очереди полностью изрешетили дверь. Андрос получила семь пуль в конечности, залив кровью портрет Че Гевары на футболке, прежде чем вывалилась в проход. Уже когда ее, стонущую от боли, уносили на носилках, она нашла в себе силы поднять два пальца в знак победы и крикнуть: “Арабы победят!” и “Палестина!” Из всех угонщиков в живых осталась она одна.

Новая неудача Хаддада со всей очевидностью показала Карлосу, что пришло время реализовывать собственные планы. Жесткие ответные меры Израиля и Западной Германии в Энтебе и Могадишо показали, что тактика Хаддада требует усовершенствования. В сопровождении офицеров ливийской разведки Карлос в декабре 1977 года совершил путешествие в Ирак. По сведениям французской разведки, во время этого визита Карлос встречался с президентом Ирака Саддамом Хусейном.{223} Ирак, с благословения своей мощной тайной полиции “Аль Мухарабат”, состоявшей из выучеников КГБ, первым оказал Карлосу поддержку.

Могадишо стал лебединой песней Хаддада. В марте 1978 года бывший наставник Карлоса скончался в возрасте 49 лет при загадочных обстоятельствах: официальная версия утверждала, что от лейкемии в клинике Восточного Берлина, однако ходили слухи, что его отравили иракцы. Его соратник Хабаш оплакивал его, как истинного великомученика: “Вади никогда не был террористом. Он был мягким человеком, у которого на глаза наворачивались слезы при виде детских страданий. Он был гуманистом и революционером, который ненавидел зло. Он был для нас Че Геварой”.{224}

Карлос, без сомнения, подписался бы под словами, сказанными другим бывшим учеником Хаддада, лидером японской “Красной армии” Шигенобу Фусако: “Он уделял огромное внимание деталям. Для него не было ничего важнее секретности. Малейшая ошибка при нем была исключена. Он одурачил множество секретных служб, включая Моссад. Даже сейчас, после своей смерти, он остается нашим учителем и образцом для подражания”.{225}

Смерть Хаддада подействовала на Карлоса подобно катализатору. Она избавила его от могущественного соперника в борьбе за благосклонность государств Ближнего Востока, предоставила боевиков, ранее преданных лично Хаддаду, и сделала его востребованным предводителем наемников, не зависимых от уз палестинского движения. Не опасаясь нареканий от уже мертвого и погребенного учителя, Карлос позаимствовал название для своей группы “Организация арабской вооруженной борьбы” у Мишеля Мухарбала, убитого им в Париже за три года до этого. Это название впервые было упомянуто после смерти Мухарбала в статье, опубликованной в газете Народного фронта “Аль Хадаф”.

Для того, чтобы привлечь покровителей, готовых оплачивать акты насилия, совершаемые по их заказу, Карлос должен был обладать профессиональной армией, готовой взрывать, убивать и похищать людей. Он стремился к тому, чтобы выполнять сразу несколько заказов, поэтому он должен был иметь организацию, способную выполнять одновременно несколько операций в одной и той же или разных странах. Выполнение каждого задания должно было сопровождаться тщательной разработкой плана, детальным наблюдением за объектом, что, в свою очередь, требовало большого числа участников, обладающих самыми различными способностями и навыками.

Карлос нуждался не только в сплоченной группе исполнителей, преданных своему делу, но и в международной сети “кротов”, которых можно было бы быстро использовать для выполнения конкретных заданий: длительной слежки за определенными объектами, переправки оружия и взрывчатки через границы или организации безопасных явок. Кроме этого Карлосу нужны были надежные помощники, не являющиеся полноправными членами организации, но готовые снабжать группы фальшивыми документами, вести разведывательную работу и при необходимости собирать деньги.

Группа лиц, принесшая клятву на верность Карлосу после смерти Хаддада, состояла из людей разной национальности. Здесь были сирийцы, ливанцы, западногерманские и швейцарские радикалы. Ядро организации Карлоса, члены которого выполняли только его приказы, было сформировано из представителей западногерманских Революционных ячеек, с которыми он уже работал в предыдущих операциях. Карлос также заручился поддержкой офицера сирийской разведки Али аль-Иссы по кличке Абу Хакам.

Ценным приобретением Вайнриха стала его подружка, в которую он влюбился после развода со своей американской супругой. Вайнрих познакомился с дочерью почтового служащего Магдалиной Копп, когда, по окончании курсов фотографии в Западном Берлине, она не смогла найти себе работу и устроилась в принадлежавший ему книжный магазин “Красная звезда”. В это время Копп была замужем, и у нее была маленькая дочь, которую воспитывали ее родители. Однако отношения с Вайнрихом привели ее к разводу с мужем, после чего в начале 1970-х годов она стала членом Революционных ячеек, где приобрела репутацию специалиста по подделке документов.

После того, как Вайнрих рассказал о ней Карлосу, тот попросил познакомить его с ней, и Копп вылетела в Алжир, где в то время находился Карлос. Карлос пришел в восторг от хрупкой рыжеволосой красавицы с волоокими глазами и тонкими чертами лица, которая была всего на год моложе его. Несмотря на ее отношения с Вайнрихом, Карлос тут же начал ухаживать за ней, не испытывая при этом особых угрызений совести.{226} Сначала Копп сочла Карлоса льстецом. Однако, когда он позднее явился к ней в гостиницу с бутылкой вина, она встретила его ухаживания более благосклонно, и они провели ночь вместе, после чего ее мнение о Карлосе изменилось в лучшую сторону: “Он был настоящий соблазнитель. Очень обаятельный. Он знал, как обольстить женщину”.{227} Впрочем, партнерство Карлоса с Вайнрихом от этого не пострадало. Как позднее замечала Копп: “А что он мог сделать? Куда бы он делся?”{228} В последующие годы Карлос без сомнений оставлял Копп на попечение Вайнриха, когда ему было нужно уезжать за границу.

После того, как через несколько месяцев после смерти Хаддада Карлос сформировал ядро своей организации и заручился поддержкой некоторых арабских стран, он начал искать покровителей в Восточной Европе. И в этом он также следовал примеру своего покойного опекуна.

* * *

Приблизительно в то же время, когда ЦРУ наняло агента для выполнения грязной работы, французская секретная служба тоже начала охоту за Карлосом. Она была инициирована в конце 1970-х годов президентом Франции Валери Жискар д’Эстеном, приказавшим секретному подразделению СДЕКЕ задержать Карлоса во время его следующего появления во Франции или в Европе.

В штаб-квартире СДЕКЕ, находившейся на закопченной северо-восточной окраине Парижа за кладбищем Пер Лашез, дело было поручено молодому и блестящему выпускнику военной академии Сен-Сир Филиппу Рондо, бывшему всего на тринадцать лет старше Карлоса. Глава секретной службы, граф Ален де Гажнерон де Мароль, считал Рондо французским Лоуренсом Аравийским из-за его широких связей в арабском мире. С непоколебимой картезианской логикой Рондо начал с самых истоков, с родины того, кому предназначено было стать его добычей. Его группа с помощью некоторых дружественных секретных служб сосредоточила свое внимание на семье Карлоса, особенно на его родителях.

Письмо его матери Эльбе, переданное Карлосом через венесуэльского министра по делам нефти после венских событий, свидетельствовало о теплых чувствах, которые он к ней испытывал. К тому же у СДЕКЕ были сведения о том, что Карлос навещал своих родителей. Французы решили использовать любовь Карлоса к родным, особенно к Эльбе, как брешь в его системе безопасности.

В Колумбию был отправлен полковник секретной службы, которому удалось подружиться с Эльбой, проживавшей там после развода с Рамиресом Навасом. В 1977 году Карлос был замечен в ресторане колумбийской гостиницы, но офицер разведслужбы совершил грубейшую ошибку, заговорив со своим спутником по-французски. Карлос, сидевший за соседним столиком, тут же покинул ресторан. “Карлос был очень осторожным парнем. Он обладал повышенным чувством опасности подобно опытному воину или охотнику, — признавался граф де Мароль, служивший в свое время в И-ом ударном батальоне коммандос в Индонезии и Алжире. — В подполье выживают только бдительные”.{229}

В это время за границей другой офицер секретной службы свел знакомство с Рамиресом Навасом в Сан-Кристобале, завоевав расположение последнего тем, что выдал себя за любителя велосипедного спорта. Затем пресса широко распространила сообщения о том, что Рондо с благословения Парижа отправляется в Южную Америку, чтобы поднести Рамиресу Навасу концентрат вируса “гепатит А”, усиленный, при необходимости, прививкой вируса “гепатит В”.{230} В соответствии с этим малопривлекательным планом Карлос, узнав о болезни отца, должен был броситься к его постели, где его уже ожидали бы агенты СДЕКЕ, чтобы отправить его на маленьком частном самолете в Вест-Индию или Французскую Гвиану. Впрочем, этот план так и не был реализован, и все офицеры французской секретной службы были отозваны на родину.

Ничего сверхъестественного в том, что секретные службы могли бы воспользоваться ядом для устранения своей жертвы, не было, хотя обычно подобные методы скорее ассоциировались с действиями КГБ, а не западных разведок. По заявлению одного из старших офицеров французского тайного подразделения СДЕКЕ, “убийство является обычной работой. Сотрудники послушно исполняют приказы и гордятся своим мастерством, которое ни в чем не уступает навыкам работников КГБ или гестапо”.{231} Об этом же говорит Рондо в своем эссе о работе секретных служб: “Специальные операции — это продолжение дипломатии другими способами. Конечно, кто-то может счесть, что любые подобные «специальные операции» в странах западной демократии являются нелегальными, антиконституционными, аморальными и недостойными”.{232}

Если приказ об убийстве Карлоса и существовал, он мог исходить только от французского президента. Однако, когда Жискара д’Эстена спросили, выдавал ли он разведке лицензию на убийство Карлоса, его брови изумленно поднялись вверх: “Даже вопроса не стояло о том, чтобы его убивать.

Такого приказа никогда не было. Существовало задание идентифицировать его, следить за ним, сблизиться с его родными и, выяснив его намерения, захватить его, когда он появится в Европе. Никаких планов внешних операций не было. Офицеры не предлагали мне ничего подобного. Мы уважаем международные законы и правосудие. Мы хотели привлечь его к суду”. Однако, уйдя в отставку, бывший президент Франции признался: “Если бы обстоятельства сложились иначе и Карлос был бы вооружен, исход мог бы быть другим”.{233}

Граф де Мароль, позднее возглавивший разведку С ДЕКЕ и ушедший в отставку после неудачной попытки покушения на полковника Каддафи в августе 1980 года, со смехом отнесся к предположению о том, что кто-либо из его людей мог прибегнуть к заражению вирусом: “Это из разряда фантастики. Это противоречит этике нашей службы. Задача заключалась в том, чтобы присутствовать везде, где могла появиться намеченная жертва, и наши люди действительно были повсюду”.{234} Ресторан в Колумбии оказался местом, где французская секретная служба ближе всего подобралась к Карлосу за очень долгое время.

Задание Жискара д’Эстена так и не было выполнено. Согласно ошибочным утверждениям секретной службы, Карлос не появлялся в Европе все то время, пока Жискар д’Эстен занимал свой кабинет, то есть до мая 1981 года. Передавая свой пост Франсуа Миттерану, он поставил победившего представителя социалистов в известность об операции по поимке Карлоса:{235} “Я сказал Миттерану, что операция не закончена, рассказывая ему об ответственности президента в нерегламентированных вопросах, но он не проявил никакого интереса и ничего мне на это не ответил. Все было закончено к лету 1981 года. Я не знаю, чем это было вызвано”.{236} Рондо, тем не менее, не сдался. По словам бывшего главы СДЕКЕ Александра де Маранша, “с тех пор для Рондо это стало делом чести”.

7. СОЮЗ, ЗАКЛЮЧЕННЫЙ В ПРЕИСПОДНЕЙ

Карлос был страшным хвастуном и совершенно неуправляемым авантюристом. Ночи он проводил в барах с револьвером на боку в окружении девиц, где пил как лошадь.

(Глава восточногерманской разведки генерал Маркус Вольф).

Несмотря на неблагоприятное начало, роман Карлоса с Магдалиной Копп развивался вполне успешно. Она была столь же кротка и застенчива, насколько Карлос напорист и самоуверен, однако его слава “революционера” способствовала завоеванию Копп, которая разделяла его взгляды. В январе 1979 года двадцатидевятилетний Карлос заключил в Ливане брак с Копп, которая была чуть моложе его.{237} По-видимому, в этот период времени, совпавший с поворотной точкой его карьеры, Карлос решил придать большую стабильность своей личной жизни. Благодаря Вене он понял, что заказной терроризм является доходным делом, обеспечивающим деньги и славу. Изгнание из рядов Народного фронта побудило его начать все сначала уже не в качестве члена какой-то организации, а в качестве руководителя собственной армии.

Для того, чтобы выяснить, какое впечатление он произвел на разведывательные службы стран коммунистического блока, Карлос появился в Восточном Берлине, который являлся настоящей “шпионской” столицей эпохи “холодной войны”. Группа Карлоса неизбежно привлекла к себе внимание агентов “Ministerium fiir Staatssicherheit” (министерства государственной безопасности) или сокращенно “Штази” — главную ненавидимую всеми опору Германской Демократической Республики. КГБ, принимавший непосредственное участие в ее рождении, определил ее структуру, цели и методы, в частности включавшие трудоемкую работу по созданию картотек по примеру царской тайной полиции. Имея в своем распоряжении секретную службу, контрразведку, тайную полицию и даже параллельную судебную систему, Штази держала под наблюдением каждого из семнадцати миллионов жителей Восточной Германии, которая считалась самой контролируемой страной в новейшей истории. Подобно КГБ, Штази считала себя щитом и мечом коммунистической партии, насчитывая в своих рядах более 400 000 агентов и служащих.

Генерал Эрих Мильке, занимавший пост министра государственной безопасности начиная с 1957 года, играл роль Большого брата для жителей Восточной Германии. Сын ремесленника, занимавшегося изготовлением телег, Мильке бросил школу в возрасте 16 лет и начал работать разносчиком. В 1925 году он начал сотрудничать в коммунистической газете “Rote Fahne” (“Красное знамя”), но вскоре стал бойцом уличных отрядов коммунистической партии Германии, боровшейся против нацистских банд в Берлине. В 1931 году Мильке со своим товарищем застрелил на городской площади двух полицейских, после чего сбежал в Москву. Будучи убежденным сталинистом, он не терпел возражений и на всех официальных приемах неизменно поднимал тост за своего героя, провозглашая троекратное “ура” в честь “организатора и вдохновителя наших побед”. По словам главы иностранной разведывательной службы генерала Маркуса Вольфа, Мильке был “настоящим извращенцем даже по тем специфическим стандартам морали, которые бытуют в мире шпионажа”{238}.

Впервые восточные немцы обратили внимание на пропалестинский терроризм после убийства израильских спортсменов в августе 1972 года во время Мюнхенских Олимпийских игр. По распоряжению главы Восточной Германии Эрика Хонек-кера Штази установила контакт с палестинскими боевиками. Эта деликатная задача была поручена Вольфу, известному на Западе как “человек без лица”, поскольку до 1979 года никто не представлял себе, как он выглядит.

“Хонеккер встретился с Ясиром Арафатом в конце 1972 года, — вспоминает Вольф, — а еще позднее, в Москве, мой заместитель, ответственный за связи с арабскими странами, переговорил с Арафатом и сообщил ему, что мы готовы предоставить ему поддержку при условии, что территория ГДР не будет использована как опорный пункт для проведения террористических акций. Разумеется, было бы наивным полагать, что это условие будет выполняться. Мы также дали понять Арафату, что весьма огорчены акцией в Мюнхене”.{239} С точки зрения Вольфа, обе стороны только выиграли от дальнейшего сотрудничества. Палестинские офицеры отправлялись в Восточную Германию, где обучались шпионажу, владению оружием и применению взрывчатых веществ, а также тактике ведения боевых операций. Штази, в свою очередь, получала необходимую информацию об Израиле и арабских странах, которую не могла бы получить иным способом и которую Вольф с гордостью передавал в Москву.

В 1975 году Мильке образовал в министерстве государственной безопасности новый департамент, “подразделение XXII”, номинально отвечавшее за контроль и противодействие иностранным террористам на территории Восточной Германии, а на самом деле поддерживавшее тесные связи с палестинцами и другими повстанческими движениями. Контртеррористическим это подразделение только называлось. Оно не столько противодействовало терроризму, сколько фиксировало происходящее. Противодействие вызывали лишь те иностранные боевики, которые угрожали ГДР и другим странам советского блока. Боевикам, проезжавшим через Восточную Германию транзитом и постоянно проживавшим в ней, офицеры Штази предлагали политическое убежище и поддержку в обмен на обещание не совершать в ГДР никаких актов агрессии. Члены крайне левой западногерманской организации “Группировка Красной армии” постоянно укрывались на территории Восточной Германии. Палестинцы тоже были здесь желанными гостями, поскольку считалось, что они занимаются “международным освободительным движением”.

Еще не просохли чернила на мирном договоре 1979 года между израильтянами и Египтом, когда в конце марта до Штази дошли слухи от одного из арабских источников о том, что в Восточный Берлин приезжает Карлос.{240} Офицеры Штази взяли под контроль гостиницу “Штадт Берлин” (сейчас переименованную в “Форум”) — роскошный отель, мрачно возвышавшийся над Александр-плац. Карлос зарезервировал себе место в этой одной из немногих открытых для иностранцев гостинице под именем йеменского дипломата Ахмеда Али Фаваза. В одном из своих первых донесений, касающихся Карлоса, Штази осторожно отметила его политическую лояльность и привела слухи, распускаемые ЦРУ, о том, что Карлос является агентом КГБ. “Западная пресса уже внесла свой вклад в дискредитацию Палестинского освободительного движения и в разжигание антикоммунистической истерии, заявив, что Карлос действовал по заданию “восточноевропейских секретных служб”.{241}

Опасаясь вступать в непосредственные контакты с Карлосом, офицеры Штази ограничились тем, что дали ему ясно понять, что он находится в их поле зрения. Слежка и беседы с правой рукой Карлоса Иоханнесом Вайнрихом, который тоже приехал в Восточный Берлин, вскоре прояснили цель их приезда. Написанный генералом Ирмлером, ближайшим соратником Мильке, рапорт под грифом “Совершенно секретно. Вернуть после прочтения” был передан министру, его первому заместителю Герхарду Найберу и Вольфу, после чего был подробно обсужден на заседании политбюро под председательством Хонеккера. Вайнрих не скрывал намерений Карлоса:

“Создать базы в столице ФРГ и засылать агентов из группы Карлоса с заданиями в Западную Германию и Западный Берлин; установить постоянные контакты с Йеменом, Ираком и Ливийской республикой, а также с Народным фронтом в столице Восточной Германии; добывать оружие, взрывчатку, деньги и информацию… осуществлять вооруженные нападения и теракты, направленные против конкретных лиц, с целью противодействия империалистической политике Соединенных Штатов и сионизма; возобновить контакты с анархо-террористическими силами в Западной Германии и в Западном Берлине. К тому же группа хотела бы получить гарантии того, что посольства Восточной Германии и Советского Союза в Дамаске помогут организовать ей опорные пункты в Сирии”.{242}

“Фундаментальная идеологическая ориентация” Карлоса сыграла ключевую роль в его оценке Штази, которая отметила, что он “борется против империализма, расизма и колониализма, а также других реакционных сил. Вооруженная революционная борьба является приоритетной для группы Карлоса. А социалистические страны рассматриваются им как плацдарм для развертывания боевых сил”.{243}

Эта организация, которая, как и весь остальной госаппарат Восточной Германии, была едина в своих идеологических взглядах и исповедовала принцип “враг моего врага — мой друг”, не произнесла ни единого слова осуждения в адрес Карлоса. Несколько обескураженная длинным списком намеченных жертв и целей, Штази с трудом разобралась в том, с кем же все-таки собирается бороться группа Карлоса. Тем не менее его безоговорочное руководство не укрылось от взора бдительной Штази. Во всех отчетах Карлос называется истинным создателем новой организации и ее бесспорным лидером. С точки зрения Штази, Карлос также являлся организатором международных связей своей группы с другими государствами и их секретными службами.

В апреле 1979 года фигура Карлоса отдельно обсуждалась на заседании замминистров внутренних дел стран Варшавского Договора, проходившем в Праге. В процессе подготовки к проведению Олимпийских игр в Москве русские, памятуя о резне, учиненной в Мюнхене, были крайне обеспокоены вопросами обеспечения безопасности и в связи с этим оказывали сильнейшее давление на своих союзников, требуя самой точной информации о намерениях боевиков вообще и Карлоса в особенности. Попытка выработать единый подход к действиям подобных групп ни к чему не привела. Задуманный Советами тактический ход собрать максимально возможное количество информации от своих союзников, не выдавая им ничего взамен, закончился бессмысленным коммюнике, предостерегавшим о происках “реакционных сил”, толкающих террористов на перенос их деятельности на коммунистическую почву.

“Я никогда не встречался с восточногерманскими лидерами и их разведывательными службами, — утверждал Карлос.

— И если генерал Мильне нес ответственность за «управление» мною, мне об этом ничего не известно. И мне интересно было бы узнать, как он это делал и чего сумел достичь”.{244} Но архивные документы Восточной Германии свидетельствуют о другом. Карлос нуждался в поддержке со стороны государства, которое могло бы предоставить ему убежище и постоянно снабжать необходимыми орудиями его ремесла: деньгами, оружием, явочными квартирами и разведывательными данными. Из всех стран, заключивших с Карлосом этот недостойный союз, самой щедрой оказалась Восточная Германия. Карлосу объяснили, что он может рассматривать руководство страны как своих “союзников в борьбе против империализма”. А Мильке выпустил специальную инструкцию, в соответствии с которой власти должны были поддерживать Карлоса и другие подобные группы “во время транспортировки оружия, предназначенного для боевиков в зоне их операций”. Этой зоной была вся Западная Европа и Западная Германия в частности.{245}

По словам Вольфа, в течение трех десятилетий возглавлявшего службу внешней разведки, Штази пошла на сделку с Карлосом потому, что хотела тем самым защитить Восточный блок: “Я могу понять образ мыслей Мильке: он хотел нейтрализовать террористов на территории социалистических стран и Германской Демократической Республики. Иными словами, мы хотели защитить самих себя. Министерство старалось следить за перемещением террористов через наши границы, следовательно, речь шла не столько о поддержке, сколько о наблюдении за ними”.{246}

Еще одной причиной осторожного обращения с Карлосом были дипломатические паспорта, выданные несколькими арабскими странами, включая Южный‘Йемен, которыми пользовался он сам и остальные члены его группы. Штази не хотела рисковать отношениями между ГДР и этими странами.

Покидая Аден, Карлос заручился хорошими связями с властями Южного Йемена. Его счета за проживание в гостиницах Восточного Берлина были любезно оплачены посольством Народной Демократической Республики Йемен за счет южнойеменских налогоплательщиков. Эти паспорта красноречиво свидетельствовали не только об уровне высокого покровительства, оказываемого Карлосу; они также избавляли самого Карлоса и его сообщников от досмотров при въезде в любую страну. Даже в случае обнаружения в их багаже оружия, взрывчатки или боеприпасов, которые они часто провозили с собой, у пограничной службы не было полномочий на их арест. Согласно Венской конвенции о дипломатических привилегиях, максимум, что могла сделать таможенная служба, — это вернуть обладателей дипломатических паспортов в ту страну, из которой они прибыли.

Свойственная бюрократии осторожность требовала постоянного потока донесений, часто помеченных грифом “Совершенно секретно” и время от времени доходивших до политбюро. Приезды и отъезды соратников Карлоса строго фиксировались, и за ними постоянно велась слежка. Гостиничные номера в отеле “Штадт Берлин”, “Метрополь” и “Палас отель”, равно как и снимавшиеся квартиры, были нашпигованы жучками. Принадлежавшие им вещи обыскивались. Переписка Вайнриха и Карлоса, а также записные книжки последнего постоянно перлюстрировались. Особенно информативными были записи Вайнриха, у которого была привычка записывать все сведения о деятельности группы, ее контактах и расходах.

По крайней мере вначале, Карлоса не слишком возмущали тщательные досмотры, проводимые Штази. В одном из ранних отчетов говорится, что он называл сотрудников службы безопасности “международными террористами”, что в устах Карлоса могло звучать только как похвала, и считал их людьми “открытыми, скромными и общительными”.

Как и подобало гражданам советского сателлита, они получили “основательное марксистское образование и обладали ясным мышлением”. Штази с почтением отмечала, что номер Карлоса в “Палас отеле”, напоминавшем симбиоз мавзолея и военной крепости, был превращен в “разведывательный центр. Приходящие на имя группы Карлоса телексы тут же переправлялись в другие страны, если адресат отсутствовал”.{247}

В течение последующих месяцев офицеры Штази, включая полковника Гарри Даля, главу контртеррористической Секции XXII, и майора Гельмута Фогта, ответственного за ее международное подразделение (Секция XXII/8), несколько раз встречались с Вайнрихом. Вайнрих был основным связным Штази, поскольку он жил в Восточном Берлине, в то время как Карлос постоянно находился в разъездах. Он приезжал ненадолго и тратил все свое время на встречи с арабскими дипломатами, хождение по магазинам и посещение баров.

В результате своих наблюдений Штази пришла к выводу, что Карлос является идейным главой группы, а Вайнрих исполняет обязанности интенданта. Именно Вайнрих снабжал членов частной армии настоящими (и фальшивыми) паспортами, водительскими удостоверениями, сертификатами о вакцинации и другими документами. Его заметки свидетельствуют о том, что группа располагала неограниченным количеством паспортных бланков многих стран (включая Соединенное Королевство, Францию, несколько латиноамериканских государств и даже Израиль). Используя свой предыдущий опыт хозяйствования в книжном магазине, тридцатидвухлетний Вайнрих вел подробную отчетность.{248} Он занимался организацией поездок, включая заказ гостиничных номеров и получение виз. Он поддерживал связи с организацией баскских сепаратистов ЭТА, с греческой ЭЛА и Революционными ячейками, одним из основателей которых был он сам. Он способствовал налаживанию связей с агентами из Сирии, Ливии и Йемена, работавшими на секретные службы в Восточном Берлине. Штази вызывала у Вайнриха все большую настороженность, поэтому он постоянно составлял списки новых кличек для членов группы. Правда, все его усилия были напрасны — фотокопии этих списков немедленно оказывались в руках его покровителей.

Карлос добился поддержки Штази, но его амбиции простирались далеко за пределы ГДР. Как только он наладил свои дела в Восточной Германии, 2 мая 1979 года он совершил свою первую поездку в столицу Венгрии Будапешт. Ничего глупее нельзя было придумать. Когда во время регистрации в отеле “Интерконтиненталь” его попросили предъявить кредитную карточку, он раздраженно бросил свой кейс на стойку и раскрыл его. Первое, что предстало взгляду консьержа, был огромный пистолет, лежавший на толстых пачках сто долларовых купюр. Карлос и сопровождавший его Вайнрих приехали по дипломатическим паспортам Южного Йемена под именами Ахмеда Али Фаваза и Мохаммеда Хусейна.

Предупрежденные гостиничными служащими контрразведчики Службы госбезопасности Венгрии навели справки и быстро установили личность путешественников. Но как и Штази, когда та впервые обратила внимание на эту пару, венгры воздержались от прямых контактов. Лишь во время третьего визита Карлоса в Будапешт венгерская контрразведка, ожидая совета из Москвы, решила взять его под свое наблюдение.

Карлос к этому времени уже снимал виллу на улице Венд, расположенной на “Холме роз” — фешенебельном районе на правом берегу Дуная, в котором жили члены политбюро, дипломаты и состоятельные бизнесмены. Вечером 29 августа служба наблюдения заметила, что он в сопровождении жены и Вайнриха выходит на улицу и садится в такси. Офицер контрразведки воспользовался этим обстоятельством и в их отсутствие обыскал виллу, обнаружив там боеприпасы и оружие. В это же время агенты госбезопасности, посланные главой разведывательной службы генералом Микло-шем Редей, обнаружили Карлоса, Вайнриха и Копп в аэропорту, где они явно кого-то ожидали. Карлос вскоре понял, что за ним следят, и уехал на такси вместе с Вайнрихом; Копп села в другую машину. Карлос и Вайнрих возвращались на виллу в сопровождении целого эскорта. Карлос пообещал шоферу круглую сумму, если тот сумеет оторваться от “хвоста”, но его попытки ни к чему не привели. Вскоре после полуночи, когда они, наконец, оказались на вилле, Карлос вышел на дорогу и повернулся лицом к одному из автомобилей преследования с сидящими в нем офицерами контрразведки. Он достал свой пистолет “парабеллум-38”, медленно прицелился и примерно с 30-ти метров выпустил в дверь автомобиля пять пуль, две из которых попали в переднее сиденье чуть ниже расположившегося на нем офицера. Как объяснил потом Карлос, номерной знак автомобиля не был венгерским, и он решил, что его преследуют секретные службы Запада.

Отношения Карлоса с венграми вряд ли улучшились, когда на следующий день он с криком “руки вверх!” набросился на другого офицера, следившего за ним. Приставив дуло пистолета к его виску, Карлос препроводил его в ближайший полицейский участок. Через несколько дней Карлос понял, что, если он хочет остаться в Будапеште, ему нужно получить на это хотя бы молчаливое согласие венгров, и смиренно обратился к ним с просьбой о покровительстве и^защите. Общение с Карлосом было поручено полковнику Йозефу Варге из подразделения контрразведки.

Когда Варга в сопровождении двух офицеров явился в виллу Карлоса, тот пригласил всех пройти внутрь, усадил их и положил на стол крупнокалиберный револьвер. Однако вскоре Карлос понял, что венгры безоружны, и тогда он приказал безропотной Копп убрать оружие, добавив, что его надо взять за ствол во избежание излишних подозрений со стороны гостей. Варга поставил Карлоса в известность, что о его длительном пребывании в Венгрии не может быть и речи, и возмущенный венесуэлец разразился длинным монологом о мировой революции: “Как социалистическая страна может отказаться помогать борцу с империализмом, Америкой и другими странами, угнетающими простых людей?” На что Варга ответил, что Карлос может бороться с кем угодно, но только не на территории Венгрии, и определил крайний срок его выезда из страны.{249}

Венгерская разведка ожидала советов из Москвы. Но резидент КГБ в Будапеште, генерал Александр Александрович Косов, молчал. Когда же венгры напрямую обратились в международный отдел КГБ, то получили ответ, что Москва знакома с Карлосом лишь в связи с тем, что он был исключен из университета им. Патриса Лумумбы за свое поведение. Что же касается Венгрии, то она является независимым государством и должна сама решать, как ей поступать. “Если бы у Советов были с Карлосом деловые отношения, они сообщили бы нам об этом, — считал полковник Варга. — Они нам ничего не сообщили и ясно дали нам понять, что это наше дело”.{250}

Возможно, полковник Варга надеялся, что первая его встреча с Карлосом окажется и последней. Однако им предстояло еще встретиться более двадцати раз. В последующие пять лет Карлос сделал Будапешт своей основной базой. Сначала они с Копп сняли для себя отдельную виллу, а затем политбюро предоставило им несколько явочных квартир в черте города. По словам офицера разведки, “Карлос вел образ жизни космополита, человека мира”,{251} проводя время с женщинами, которых поставляла ему секретная служба за спиной Копп, и потягивая лучшее виски. Напиваясь, он любил палить из своего пистолета в потолок.

Щедрость венгров уравновешивалась жесткой слежкой и тщательными обысками квартир группы Карлоса.{252} Кроме того, венгры постоянно отказывались предоставлять Карлосу оружие и взрывчатку, превращая жизнь полковника Варги в непрерывный кошмар: “Я побаивался Карлоса. Поэтому постоянно держал под рукой своих людей. Однажды они чуть не ворвались в дом, когда Карлос начал лупить кулаком по столу. Время от времени его охватывала такая ярость, что он становился абсолютно неуправляемым. Я не хочу сказать, что он был сумасшедшим, но у него был бешеный темперамент, и он был способен на насилие и жестокость”.{253} Однако вопрос об аресте Карлоса никогда не поднимался. Генерал Редей считал его неприкасаемым: “Мы знали, что, если с Карлосом что-нибудь случится, вся его группа объявит джихад Венгрии. И все наши посольства за рубежом станут объектами их мщения”.{254}

Несмотря на свои административные обязанности, выполняемые в группе Карлоса, Вайнрих тоже был способен на агрессию, что он продемонстрировал в венгерском консульстве в Праге в ноябре 1979 года. Спеша попасть в Будапешт, Вайнрих потребовал, чтобы чиновник консульства выдал ему визу немедленно. Однако у чиновника зародились сомнения в подлинности паспорта, выданного Южным Йеменом на имя Табета Али Бена Али, и он отказал Вайнриху, который в ответ вытащил автоматический пистолет и, положив его на стол, потребовал, чтобы тот связался с йеменским посольством. После телефонного звонка чиновнику пришлось извиниться. Йеменское посольство сообщило ему, что паспорт Вайнриха не только действителен, но и выдан с разрешения самых высоких властей, поэтому любое неподобающее обращение с его владельцем будет рассматриваться Республикой Йемен как оскорбление.

Тем не менее, не все страны советского блока, где Карлос пытался основать свои базы, принимали его с распростертыми объятиями. Постоянно совершая поездки по странам Варшавского Договора, Карлос заметил, что некоторые правительства терпят его присутствие с трудом, в то время как другие страны охотно предоставляют ему явочные квартиры и позволяют устраивать склады оружия. Югославия, к примеру, закрывала глаза на провоз оружия с Востока на Запад и предоставила в его распоряжение виллу в Белграде. Чехословакия позволила ему и его группе пользоваться ее тренировочными лагерями. Болгария была не более чем перевалочным пунктом, хотя члены его организации разгуливали по окрестностям Софии не пряча своих пистолетов.

“Война, — говорил Клаузевиц, — является продолжением дипломатии иными средствами”. Поэтому, установив связи с секретными службами большинства стран Советского блока, Карлос счел, что с дипломатией покончено, и он может перейти к военным действиям.

Даже после разрыва с Народным фронтом Карлос позаботился о том, чтобы сохранить контакты с некоторыми палестинскими группами, включая НФО [2], который, по крайней мере публично, всячески порицал акции Хаддада. Как и во взаимоотношениях с Восточным блоком, Карлос прибегнул к услугам офицера разведки Амина Эль Хинди, отвечавшего за безопасность арафатовской организации ФАТХ. Палестинцы решили продолжить свои взаимоотношения с изгнанником, и Эль Хинди начал выполнять роль посредника между Карлосом и Абу Айадом — главой разведывательного управления Народного фронта освобождения Палестины. В 1979 году Карлос и НФО договорились о совместной операции по организации убийства короля Хусейна — “предателя”, армия которого восемь лет назад вышвырнула бойцов Палестины из Иордании. Но Карлос заломил слишком высокую цену, и проект лопнул.{255}

Расстроенный неудачей с убийством Хуссейна, Карлос решил усовершенствовать свой имидж. Во время короткой остановки в Западном Бейруте в конце 1979 г. он дал большое интервью своему другу, ливанскому поэту и журналисту Ассаму эль Джунди. Карлос показал Джунди свои поэтические опыты и попросил его написать свою биографию. Когда Джунди выбрал фотографию Карлоса к статье, тот подписал ее: “Выдающемуся поэту от начинающего поэта. Карлос”. Интервью было опубликовано в трех номерах журнала “Аль Ватан аль Араби”[3], который выходил в Париже на арабском языке. Согласно материалам Штази, подтвержденным одним из сотрудников журнала, материал о Карлосе был написан в сотрудничестве с палестинцем, который в свое время завербовал Карлоса в ряды Народного фронта. Речь шла о Бассаме Абу-Шарифе.

Это интервью было не простым делом. Представления Карлоса о дружбе и его своеобразное чувство юмора могли довести любого, как вспоминал один из его близких приятелей. Однажды между ними завязался спор из-за карт или какой-то другой ерунды, и Карлос начал звереть.

“Если ты еще раз так начнешь разговаривать со мной в присутствии других, ты об этом очень пожалеешь”.

Через некоторое время приятель ушел спать, но в восемь утра его разбудил стук в дверь. Это был Карлос с пистолетом в руках.

“Помнишь фильм, в котором один ковбой говорит другому: я могу убить тебя из-за денег, могу убить из-за женщины и могу убить просто так, потому что ты мой друг”? — осведомился Карлос, не удосуживаясь даже войти внутрь, и приставил дуло к голове приятеля, не преминувшего позднее указать, что это был большой пистолет советского производства.

“Я убью тебя просто так, потому что ты мой друг”, — сказал Карлос и крепко обнял своего обомлевшего приятеля. Таковы были его представления о шутках.{256}

Это интервью привело французскую полицию в редакцию “Аль Ватан аль Араби” в поисках убийцы с улицы Тулье. Но редактор еженедельника ливанец Валид Абу Зар отказался помогать полицейским. Через несколько недель Абу Зар оказался в Багдаде, где Бассам Абу-Шариф познакомил его с одним человеком: “Вы знакомы? — спросил он Абу Зара. — Вы писали о нем”. “Значит, это Карлос,” — ответил редактор. “Мы пожали друг другу руки и заговорили о политике, — вспоминал позднее Абу Зар. — Карлос рассказывал о том, что на Ближнем Востоке и в Европе может восторжествовать свобода, а Израиль и империалистическая Америка могут быть уничтожены. Всем было понятно, что это нереально. Но Карлос был тогда законченным идеалистом”.{257} Карлос скрыл от редактора, что крайне недоволен публикацией. Он был убежден, что статья принесла ему больше вреда, чем пользы, и решил в прямом смысле слова уничтожить ее автора. Материалы Штази свидетельствуют о том, что Карлос считал это интервью частью заговора, организованного секретными службами Ирака с целью его дискредитации за отказ сотрудничать с ними.{258}

Валид Абу Зар не боялся опасностей. В свое время упитанный очкастый редактор в течение многих лет боролся с сирийским режимом. Когда возглавляемая им газета “Аль Мохаррер” подвергла критике ввод сирийских подразделений в Бейрут, ее редакция в столице Ливии была окружена солдатами и танками оккупационной армии. В течение двух часов здание подвергалось обстрелу, во время которого были убиты трое охранников и менеджер газеты. Газета была прикрыта, а сам Абу Зар перебрался в Париж, где начал издавать “Аль Батан аль Араби” организовавшую кампанию против сирийского правительства и предоставившую свои страницы лидерам сирийской оппозиции. На имя редактора начали поступать угрожающие послания. В 1979 году он едва избежал смерти, когда банда вооруженных ножами убийц ошибочно напала на его соседа. Тот выжил.{259}

Опубликованное интервью с Карлосом прибавило Абу Зару еще одного врага. В записях, сделанных Карлосом весной 1980 г., копии с которых были сняты венгерской разведкой в Будапеште, содержались подробные планы помещений редакции “Аль Ватан”. С точностью до минуты в них были отмечены передвижения сотрудников газеты, включая самого Абу Зара, а также прилагались фотографии нескольких ведущих журналистов.{260} Одна из записей, возможно сделанная Вайнри-хом, откровенно говорила о намерениях организаторов операции: “Эти две фотографии показывают, как можно совершить убийство прямо перед зданием редакции”. Карлос планировал убить редактора и одновременно с этим взорвать здание газеты. Бомба с дистанционным управлением, заложенная в автомобиль, должна была взорваться в тот момент, когда мимо нее проходил Абу Зар. В то же самое время внутри здания должна была взорваться другая бомба.{261}

Вскоре после публикации интервью Карлос поручил убийство автора статьи, Ассама Эль Джунди, кандидату в члены его организации, двадцатидвухлетнему курдскому беженцу Джамалю аль-Курди в качестве проверочного испытания. Однако новобранец отважно отказался выполнять это задание; избежать гнева Карлоса ему удалось лишь потому, что за это взялся один из ближайших помощников Карлоса, скорее всего Исса. 19 июня 1980 года в ливанском городе Бурже эль Бражне “неустановленный убийца” выстрелил журнали-сту Джунди в голову из пистолета с глушителем. Пуля проделала огромное отверстие за ухом Джунди, но журналисту удалось выжить.

Исса, который, как и Карлос, в свое время был последователем Хаддада, являлся его единственным сообщником, разговаривавшим с ним на равных, согласно сообщениям Штази.{262}То, что в качестве своего основного исполнителя Карлос выбрал Иссу, офицера сирийской секретной службы, было явным признаком его новой стратегии в области выбора союзников. Отношения Карлоса с Ираком разладились в начале 1979 года после того, как он сначала обиделся на самовластное поведение иракских секретных служб, а потом испугался, что они накажут его за отказ выполнять порученные ему задания в обмен на их поддержку. Поэтому он очень нуждался в новом спонсоре, и Исса играл жизненно важную роль в налаживании взаимоотношений с Сирией, которая в августе 1976 года пыталась захватить Карлоса и Ганса Иоахима Кляйна в дамасском аэропорту.

Не будучи более связанным с Народным фронтом и возглавляя свою собственную организацию, Карлос с помощью Иссы убедил сирийцев в том, что может быть им очень полезен. Начиная с 1979 года сирийцы начали гостеприимно встречать Карлоса каждый раз, когда он посещал Дамаск, предоставляя ему склады оружия, явочные квартиры и тренировочные лагеря. Возможности Иссы были неограниченны. Он связал Карлоса с братом президента Сирии Рифатом аль-Асадом,{263} возглавлявшим батальоны обороны, прозванные “Розовыми пантерами” из-за цвета обмундирования, которые представляли собой мощную военную силу. В начале марта 1981 года Карлос лично встретился с президентом Сирии Хафизом аль-Асадом во время переговоров о посадке в Сирии угнанного пакистанского самолета, в которых он исполнял роль посредника.

Поддержка Сирии очень помогала Карлосу в Восточной Европе. Когда офицеры Штази запросили посла Сирии в Восточном Берлине о действительности дипломатического паспорта Иссы, тот ответил, что подобные документы выдаются членам палестинских групп по личному распоряжению президента Асада. В июле 1980 года Карлос пользовался сирийским дипломатическим паспортом, выданным на имя Мишеля Хури, а Копп — на имя Мариам Тума для переправки оружия и боеприпасов из Восточного Берлина в Венгрию. Сирийский посол в Восточном Берлине был лишь одним из многих сирийских дипломатов, оказывавших поддержку Карлосу. Остальные сирийские посольства в странах советского блока — в Венгрии, Чехословакии и Болгарии — получили из Дамаска точно такие же указания.

В середине 1980 года Карлос вылетел из Адена в Восточный Берлин через Москву, снова используя сирийский дипломатический паспорт. В его багаж, полученный “Аэрофлотом”, входил огромный металлический ящик, адресованный сирийскому посольству в Восточном Берлине.{264} Через некоторое время Вайнрих под именем Абдулы Наби Мохаммеда Хусейна, сотрудника йеменского посольства, также провез в Восточную Германию тяжелый сверхпрочный чемодан. В чемоданах находились десять ручных гранат, пять полуавтоматических пистолетов “беретта”, двенадцать девятимиллиметровых пистолетов “браунинг”, пять детонаторов, сто запалов, четыре реактивных снаряда РПГ-75 советского производства и боеприпасы. Вся эта партия предназначалась для передачи организации баскских сепаратистов ЭТА.

Несмотря на дипломатическое прикрытие, эта операция потерпела неудачу, когда Штази, предупрежденная таможенной службой, конфисковала весь арсенал. “В то время все опасались оказывать излишнее давление на группу Карлоса, чтобы не стать его жертвами, — признавал позднее полковник Гюн-тер Джекел, советник Штази, работавший с Насером и Мен-гисту. — Русские молчали. Это давало обильную пищу для размышлений. Но несмотря на это мы задержали оружие”.{265}Карлос отправил Вайнриха вести переговоры со Штази, его энергичный протест — он обвинил ГДР в нарушении соглашения с Советами о транзите оружия — был передан замми-нистру Найберу. Поскольку Вайнрих гарантировал, что оружие не останется в Восточном Берлине, а перейдет из рук в руки баскским сепаратистам, Найбер приказал вернуть конфискованное оружие.

После этой заминки два члена ЭТА отправились за грузом. В октябре месяце в Восточный Берлин на микроавтобусе “Тойота” с французскими регистрационными номерами прибыли Патрик Шаброль и Эдит Кересбар. Младший офицер Штази Вильгельм Боростовский препроводил их в полицейский гараж в центре города, где под покровом ночи оружие было передано Вайнриху и представителям ЭТА. Оружие было спрятано под крышей автобуса, и он отправился в обратный путь через государственную границу в районе Мариен-борна после того, как пограничники Восточной Германии получили от Штази указания не досматривать груз. “Не знаю, совершала ли ЭТА теракты по заданию группы Карлоса в обмен на доставленное оружие, — объяснял позднее полковник Джекел. — Члены ЭТА собирались его использовать в борьбе за освобождение Сальвадора”.{266}

Затем помощь Карлосу предложила Куба. Офицеры DGI, кубинской разведки, числившиеся в кубинских посольствах стран Варшавского Договора в качестве дипломатов, поддерживали революционные организации по всему миру. Хуан Мигель Рок Рамирес, представитель DGI в Восточном Берлине, неоднократно встречался с Вайнрихом, а в мае 1980 года Вайнрих посетил Кубу. Но уже в 1981 году, возможно под влиянием крестового похода, объявленного против терроризма президентом Рейганом, руководство Кубы решило оборвать отношения с Карлосом и распорядилось закрыть остров для его деятельности.{267}

Из всех режимов Восточного блока, которые обслуживал Карлос, самой отвратительной была диктатура Николае Чау-шеску и его жены Елены. И немногие преступления Карлоса могут поспорить с тем, что было совершено этим “карпатским гением” в его решимости смести все преграды, стоящие на пути к его культу личности. После переговоров с политической полицией Чаушеску “Секуритате” Карлос начал готовиться к очередной резне — убийству пяти румынских диссидентов и членов их семей, проживавших в изгнании.{268}

3 февраля два наиболее непримиримых критика режима Чаушеску, проживавших в Париже, бывший министр внутренних дел Николае Пенеску и писатель Пауль Гома, получили по почте адресованные им бандероли. 85-летний Пенеску, распечатав пакет, обнаружил в нем книгу, написанную Никитой Хрущевым. Раскрыв ее, он привел в действие спрятанное внутри взрывное устройство. Гома же, который до этого уже дважды получал письма с угрозами с тех пор как поселился во Франции, почувствовал неладное и вызвал полицию. Обе бандероли были посланы по распоряжению Карлоса и изготовлены с помощью баскских террористов ЭТА.{269} Карлосу не удалось осуществить покушение и на трех других диссидентов, включая бывшего заместителя начальника внешней разведывательной службы Румынии (DIE) генерала Иона Михая Пакепу, приговоренного к смерти за побег в США в 1978 году.

В верхней части списка врагов Секуритате значились два кита пропагандистских битв между Востоком и Западом: радио “Свободная Европа” и “Свобода”. Спонсируемая ЦРУ и вещавшая из Мюнхена на страны советского блока на всех восточноевропейских языках, эта станция первой сообщила о закрытом докладе Хрущева, разоблачавшем культ личности Сталина. Когда же она стала освещать восстание “Солидарности”, начавшееся в Польше в начале лета 1980 года, коммунистические режимы удвоили свои усилия по жесткому глушению передач радиостанции.

Опросы, проведенные в Румынии, показали, что три четверти населения регулярно слушали новости именно по этим двум каналам. Глушение оказалось малоэффективным, и тогда Секуритате распорядилась поставить начиненный взрывчаткой автомобиль возле здания радиостанций, расположенного на окраине Мюнхена в районе весьма популярного Английского парка. Взрыв, произведенный поздно вечером 21 февраля 1981 года, разрушил большую часть здания. 8 из 30 человек, работавших в этот субботний вечер, были ранены. Но несмотря ни на что, уже через час радио “Свободная Европа” снова вышло в эфир.

Секуритате, которая, согласно данным венгерской разведки, предоставила Карлосу план здания, устроила ему торжественный прием, когда он приехал в Бухарест после взрыва, хотя ему и Не удалось вывести из строя “Свободную Европу”. Однако на кону стояли не только дружеские объятия и славословия. Карлос заработал на этом, согласно утверждениям западных разведслужб, 400 000 долларов и снискал благосклонность одной из самых сомнительных секретных служб Восточного блока. Теперь Секуритате не отказывала ему ни в чем. Он получил конспиративную квартиру в самом центре Бухареста, шестьдесят паспортов на вымышленные имена (некоторые из них были дипломатическими), три пусковые установки с восемнадцатью реактивными снарядами и дистанционные управления румынского производства.{270} Ему даже предоставили банковский счет в Бухаресте за номером 47112103502, который был открыт Анной Луизой Крамер (или Магдалиной Копп) в Румынском банке внешней торговли.{271}

* * *

В апреле 1980 года Карлос написал вежливое письмо венгерскому лидеру, которого он называл “товарищ Янош Кадар”. В письме он выражал признательность и благодарил “за предоставленную возможность пользоваться территорией Венгрии для подготовки революционных операций”, а также “за обеспечение безопасности и свободного проезда”. “Мы осуществляем наши международные связи с венгерской территории, укрепляя контакты с революционерами всех стран без каких-либо помех со стороны венгерских властей. Социалистические страны позволяют свободно передвигаться нашим вооруженным группам и совершенствовать связи между различными организациями…” — писал он.{272}

Но по мере того, как активность группы Карлоса возрастала, отношение к ней венгров становилось все более прохладным. В апреле 1981 года, через два месяца после взрыва в Мюнхене, венгр Варга известил своих коллег в Восточном Берлине (Даля, Джекела и Фогта), что он собирается выслать Карлоса и его единомышленников к середине следующего месяца.{273} 15 мая Андреас Петрешевич, глава недавно созданного отдела по борьбе с терроризмом, пригласил Карлоса и Вайнриха к себе в кабинет, предварительно установив камеру за стеклянной дверцей шкафа. Зернистая пленка запечатлела подробности встречи, произошедшей под большим портретом Ленина, во время которой Петрешевич и его помощник предупреждали гостей по-русски о том, что западная разведка вышла на их след. Они вручили Карлосу запрос Интерпола (сфабрикованный венграми), в котором сообщалось о его местонахождении в Будапеште. “Вы должны ликвидировать свои операционные базы на территории Венгрии, — жестко потребовал от Карлоса Петрешевич. — Вы должны прекратить использовать Венгрию в качестве штаба своего движения — это становится опасным. Ваши действия могут оказаться под угрозой. Более того, если вы не остановитесь, интересы Народной Республики Венгрии могут также оказаться под утрозой.

Карлос слушал Петрешевича с видимым беспокойством, глубокомысленно надув губы и то вынимая, то вновь засовывая руки в карманы. Вайнрих с бешеной скоростью конспектировал происходящее. “Вы идете на уступки империалистам, — взорвался Карлос. — У нас есть определенные соглашения, а вы их нарушаете”. Петрешевич возразил, что никаких письменных соглашений не существует, и в примирительном тоне добавил, что Венгрия может пойти лишь на краткие визиты Карлоса.

Ерзая на месте и постоянно оглядываясь по сторонам, Карлос снова взорвался негодующей речью, на этот раз по-испански: “Я не знаю, что такое письменные соглашения. Я признаю единственный документ”. И с этими словами он распахнул свой пиджак и указал на пистолет, покоившийся в кобуре у него на поясе. Затем Карлос потребовал доступа ко всем секретным донесениям тайных служб Восточной Европы, касающихся террористической деятельности в Западной Германии, после чего разразился политической речью, изобилующей риторикой, которую он так любил: “В течение многих лет мы боролись и проливали свою кровь не ради собственного благополучия, а ради победы социализма. Мы ведем борьбу с врагами нашего лагеря в интересах угнетенных масс всего мира. У нас один общий враг”. Подобная лексика была отлично известна всем присутствующим, однако дипломатические способности Карлоса, основанные по большей части на угрозах, обеспечили ему небольшой тайм-аут.{274} Контрразведка оставила его под наблюдением, и ее прослушивающие устройства зафиксировали реакцию Карлоса на сообщение по радио об убийстве египетского президента Анвара Садата, совер-шейного исламскими радикалами во время военного парада 6 октября 1981 года. “Мы только что лишились контракта с Каддафи на 4 миллиона долларов! — закричал он. — У нас все уже было готово”.

Карлос становился обузой не только для венгров. Его непредсказуемая личность раздражала и его восточногерманских покровителей, и их окончательное мнение о характере Карлоса было весьма неблагоприятным. Их отчеты, неизбежно отражающие свойственную Штази манию преследования, подчеркивают непредсказуемость и неконтролируемость Карлоса. Его комплекс превосходства и ненадежность, замечали сотрудники Штази, свидетельствуют о неумении идти на компромиссы. При любом противодействии он теряет над собою контроль и начинает руководствоваться соображениями мести.

Несмотря на то, что к концу 1981 года силы Карлоса, по оценке Штази, доходили до 40 человек в Европе и 200 членов в арабских странах, его считали настолько неуправляемым, что он не рассматривался в качестве серьезной воинской силы в случае перерастания “холодной войны” в вооруженное противостояние. “Мильке считал, что в случае войны дисциплинированные члены западногерманской «Группировки Красной армии» могут быть использованы как диверсанты в тылу врага для взрывов мостов и нападений на стратегические объекты, — вспоминал генерал Вольф. — Но Карлосу никто не доверял. Все его поведение говорило о том, что его нельзя использовать для проведения серьезных операций. Он был неуправляем”.{275}

Равным образом Штази, взращенная на коммунистической ортодоксии, не слишком одобряла его своеобразную идеологию. “Карлос считает себя марксистом и коммунистом, но его взгляды примитивны, а зачастую и ошибочны”, — неодобрительно говорилось в одной статье.{276} Его бесконечные разглагольствования о коммунизме и мировой революции были лишены логики, а его политические цели были псевдореволюци-онными. По мнению Штази, группа Карлоса мало соответствовала тем громким названиям, которые она любила себе давать: “Мировая революция”, “Международная революционная организация" или “Организации международных революционеров”.

Роскошный образ жизни, который вел Карлос, также плохо согласовывался с образом террориста, предпочитающего держаться в тени. Он часто останавливался в “Палас-отеле”, отвергая советы Штази держаться менее заметных мест и не высовываться из своего номера. Напротив, все вечера он проводил в барах или ночных клубах, не расставаясь с пистолетом, висевшим у пояса, и напиваясь до потери сознания в компании самых дорогостоящих проституток, совмещавших обязанности агентов Штази. Он имел привычку обедать в самых дорогих ресторанах, где все, что он заказывал, тут же аккуратно передавалось Штази. Вайнрих не меньше Карлоса любил общество роскошных женщин, которым он представлялся как “доктор Салиби”, служащий системы ОПЕК. “Мильке чувствовал себя очень неудобно из-за присутствия Карлоса в ГДР, — рассказывал генерал Вольф, называвший Карлоса «челове-ком-бомбой» из-за тех страшных последствий, которые он мог навлечь на своих опекунов из Штази. — Карлос играл не по правилам. И это было ужасно”.{277} Штази отмечала, что Карлос постоянно рисковал “быть опознанным коммандос или специалистами Моссада”.

Опасения Мильке оправдались, по крайней мере частично, когда в начале августа 1979 года министерство иностранных дел Западной Германии уведомило венгерского посла в Бонне о пребывании Карлоса в Будапеште, назвав при этом даже гостиницу “Интерконтиненталь”, в которой тот остановился (здесь немцы допустили ошибку). Но этот шаг западных немцев не повлек за собой никаких последствий. Через несколько месяцев западногерманская разведка точно установила местонахождение Карлоса и Вайнриха, но не стала делать эти сведения достоянием широкой публики, опасаясь ухудшить отношения, существовавшие между двумя Германиями.

Даже если Штази и хотела арестовать группу Карлоса, она боялась это сделать, опасаясь, что остальные его единомышленники останутся на свободе. Наличие влиятельных друзей, которыми террористы обзавелись среди секретных служб пятнадцати стран, по преимуществу арабских, заставляло Штази проявлять осторожность. ‘Труппа Карлоса занимала особое положение в связи с тем, что члены ее пользовались арабскими паспортами, — пояснял полковник Джекел. — Таким образом, в деле были замешаны дипломатические отношения. А конкретнее, они в основном пользовались сирийскими дипломатическими паспортами. До 1980 года паспорта были по преимуществу иракскими или йеменскими. Естественно, это сильно затрудняло действия наших подразделений по борьбе с терроризмом”.{278}

Штази обратилась за помощью к КГБ, но запрос оказался безрезультатным. КГБ не мог сообщить восточным немцам ничего нового. Штази отметила, что “наши друзья” (обычное выражение, обозначавшее КГБ) подтвердили лишь то, что Карлос — марксист и учился в университете им. Патриса Лумумбы. Подобное отношение Москвы означало лишь, что русские заинтересованы его деятельностью, но не более того. Карлос не был советским агентом. Через много лет он писал об этом сам: “Я никогда не был агентом какой-либо секретной службы, тем более КГБ, и никогда не стремился им стать”.{279}В тысячах донесений, сохранившихся в архивах Штази, нет ни единого упоминания о том, что Карлос был агентом КГБ, хотя и Карлос, и Вайнрих любили намекать на свои связи с Кремлем и неоднократно утверждали, что КГБ получал информацию об их деятельности.

Архивы Штази свидетельствуют о том, что Карлос несколько раз посещал Москву, пытаясь заручиться поддержкой Советов. Открыто провозглашавшаяся Карлосом причастность к борьбе палестинцев, бесспорно, должна была привлечь к нему внимание Москвы, поскольку Советский Союз поддерживал как Народный фронт, так и экстремистские организации палестинского сопротивления. Но самое большое, на что были готовы пойти Советы, так это на то, чтобы он провез через Москву чемодан с оружием, которое затем было продано баскским сепаратистам.

Один из документов Штази приводит слова Карлоса, заявлявшего, что только Москва может помочь ему установить более теплые отношения с другими коммунистическими странами и что он подумывает о том, чтобы обратиться напрямую к руководству Советского Союза.{280} Подобная бравада была весьма характерна для Карлоса, который многое бы отдал за то, чтобы быть признанным КГБ.

Генерала Маркуса Вольфа с обеих сторон железного занавеса считали “человеком Москвы”, к тому же он был близким другом бывшего главы КГБ, а затем Генерального секретаря КПСС Юрия Андропова. Вольф исключает возможность того, что Москва в свое время могла связаться с таким ненадежным человеком, каким был Карлос. “Он был последним человеком, с кем мог бы связаться КГБ, — утверждал Вольф. — Если уж он не был завербован во время своего обучения в университете Лумумбы, то вряд ли его стали бы вербовать, когда он стал уже действующим террористом. Такой шаг был бы слишком опасен для КГБ”.{281}

В материалах Штази содержатся копии донесений с подробным описанием передвижений Карлоса и его сообщников вместе со сведениями о перевозимом ими оружии. Секретные службы СССР, Венгрии, Польши, Румынии, Чехословакии и Болгарии обменивались этими данными, которые, вне зависимости от того, посылались они в Москву или нет, систематически переводились на русский язык исключительно для пользования офицерами КГБ, прикомандированными к подразделениям секретных служб всех стран Варшавского Договора.

Молчание Москвы мало способствовало уничтожению атмосферы страха и недоверия, с которыми секретные службы Восточного блока относились к Карлосу. По мере того как росли опасения, что общественное мнение Запада не преминет обвинить коммунистических лидеров в пособничестве терроризму, если местонахождение Карлоса станет известным, старшие офицеры разведки Восточной Германии и Венгрии все чаще обсуждали этот вопрос. Протоколы этих встреч также переводились на русский язык и передавались резидентам КГБ.

Венгерские службы разведки непрерывно ходатайствовали о высылке Карлоса из страны, но все, чего им удавалось добиться, — это его отсутствия в течение нескольких недель или месяцев на время проведения встреч лидеров коммунистического блока, партийных конференций, визита иностранных делегаций или проведения Всемирной ассамблеи лютеран. Но после этого Карлос неизменно возвращался. Полковник Варга утверждал, что группа Карлоса не получала никакой поддержки и не привлекалась к сотрудничеству. Однако он признавал, что Карлос мог планировать свои террористические операции в конспиративной квартире в Будапеште, добавляя с легким оттенком сожаления: “Оглядываясь назад, думаю, и этого не надо было позволять”.{282}

8. ГРЯЗНАЯ ВОЙНА

Наша группа будет вести грязную войну с Францией до тех пор, пока силой не освободит всех заключенных.

(Вайнрих на допросе по поводу доставки в Восточный Берлин 53 фунтов взрывчатых веществ).

Личная армия Карлоса действовала уже в течение полутора лет, когда он согласился организовать теракт на территории Франции. В январе 1982 года он заключил союз с экстремистски настроенной организацией швейцарских защитников окружающей среды с тем, чтобы вывести из строя атомную станцию, построенную в Крей-Мальвилле в центре Франции. До этого времени непритязательная Магдалина Копп играла незначительную роль в организации своего мужа. Однако на этот раз ей была поручена доставка реактивного пускового устройства РПГ-7, которое за семь лет до этого Карлос и Вайнрих столь неэффективно пытались использовать в аэропорту “Орли” во время нападения на самолет авиакомпании “Эль-Аль”.

18 января около полуночи они выпустили с противоположной стороны Роны пять ракет, которые попали во внешнюю оболочку атомного реактора. Однако ракеты оказались недостаточно мощными, чтобы пробить метровую бетонную оболочку, рассчитанную на то, чтобы выдержать падение самолета.{283} Несмотря на незначительность причиненных разрушений, Копп позднее чрезвычайно гордилась своей ролью в этой операции. “Французы полностью заслужили это, — утверждала она, — своей гнусной политикой в области применения атомной энергии”.{284} Увы, жене Карлоса предстояло это испытать на себе.

До той поры ее роль сводилась к подделке документов и к тому, чтобы поддерживать добрые отношения с террористическими движениями в Европе, такими, например, как баскская ЭТА. Через месяц после нападения на атомный реактор Карлос доверил ей более серьезное задание. В качестве напарника ей был предоставлен швейцарский новобранец Бруно Бреге — высокий, хорошо сложенный парень со скорбным выражением лица. Устав от изучения наук в луганском[4] лицее и вдохновленный легендами о Че Геваре, Бреге в 1970 году, как и Карлос, оставил дом в возрасте 19 лет и отправился добровольцем воевать в Ливан в рядах Народного фронта. В июне 1970-го, всего через несколько недель после начала новой жизни, Бреге появился в хайфском порту с двумя килограммами взрывчатки под плащом. Он собирался взорвать “Башню Соломона” — небоскреб в Тель-Авиве. Однако дальше израильской таможни ему пройти не удалось, где пограничники сочли его плащ несколько странной одеждой при палящей жаре. “Я согласился провезти взрывчатку в Израиль за 5000 долларов”, — нагло заявил он. Но его выдал багаж — запалы советского производства, немецкие детонаторы и медные бирки, помеченные буквами НФОП (Народный фронт освобождения Палестины).

Когда в сентябре 1970 года Народный фронт угнал в Иорданию несколько самолетов, одним из требований Хаддада было освободить Бреге. Но Израиль не пошел на уступки. И результат был достигнут с помощью менее жестких методов. Родителям Бреге позвонил профашистски настроенный швейцарский банкир, симпатизировавший палестинцам, по имени Франсуа Жену, который вызвался помочь своему соотечественнику, “поступившему, как бойскаут. В том возрасте, когда его сверстники не интересуются вообще ничем, он решил, быть может, просто по глупости, сделать что-нибудь «интересное»”. Жену вступил в гуманитарное общество, в котором состояли такие выдающиеся люди, как Жан-Поль Сартр, Симона де Бовуар, Ноам Хомски и другие интеллектуалы. В результате этой кампании юный швейцарец, который стал первым европейцем, осужденным в Израиле за пропалестинскую деятельность, был освобожден в 1977 году после отбывания 7 лет из 15, полагавшихся ему по приговору.

В феврале 1982 года Копп и Бреге по распоряжению Карлоса отправились из Будапешта в Париж, используя фальшивые австрийские паспорта. Однако какой-то жулик стащил у Копп ее сумку, в которой находилось 50 000 долларов, ее австрийский паспорт и еще два запасных паспорта. Еще через два дня эта пара была замечена в подземной автостоянке на Елисейских Полях возле подержанного “Пежо-504”, который, несмотря на свой почтенный возраст, имел новенькие номерные знаки. Охранники, встревоженные их поведением и заподозрившие в них угонщиков, попросили предъявить документы на машину.

Поскольку никаких документов у подозрительной пары не оказалось, им предложили подождать, пока охранник не позвонит в полицию. Но Бреге выхватил из-под своей куртки девятимиллиметровый “герстал ГП-35” — автоматический пистолет бельгийского производства — и приказал охраннику положить трубку, после чего бросился бежать вместе с Копп. Та на улице была схвачена полицией. Но Бреге прицелился в полицейского и нажал курок. Пистолет дал осечку, и Бреге был тоже схвачен.

Среди немногочисленных женских принадлежностей полиция обнаружила конверт с двумя тысячами долларов. У мужчины оказалось при себе два паспорта. “Я солдат”, — сказал Бреге по-английски полицейскому, который надевал на него наручники. Более продуктивным оказался обыск “Пежо”: четыре пятисотграммовые упаковки взрывчатки “пентрит”, которая редко встречалась в это время, две чешских гранаты, часовой механизм, установленный на половину одиннадцатого вечера, электробатарея с проводами, а также еще один пистолет марки “ГП-35”.

В помещении уголовной полиции на набережной Орфевр на берегу Сены от этой пары ничего не удалось добиться. В течение многочасовых допросов они повторяли одну и ту же фразу: “Мы члены — международной революционной организации. Мы не собирались причинять вреда французским интересам и осуществлять какие-либо акции на территории этой страны”.

Французы даже не догадывались о том, кого они поймали. Правда, они довольно быстро выяснили, что паспорта стрелявшего мужчины, выданные на имя швейцарца Анри Ришо и француза Жильбера Дюрана, были фальшивыми. Что до второй фигурантки этого дела — “такой заурядной, что никто на улице не обернулся бы, чтобы посмотреть ей вслед”, как не без ехидства заметил один из полицейских, — то у нее при себе не оказалось вообще никаких документов, удостоверявших ее личность, не было их и в гостинице, где она остановилась.

Но с помощью коллег из западногерманской криминальной полиции французы идентифицировали эту пару и выяснили их прошлое. Что касается Копп, то разведслужбы Западной Германии разыскивали ее за доставку взрывчатых веществ группе Баадер-Майнхоф. К несчастью для немецкой полиции, их данные давно уже устарели, так как она все еще значилась там как подруга Вайнриха, а не как жена Карлоса. Французской полиции также удалось узнать о досрочном освобождении Бреге.

Однако эта информация мало что давала. Среди вещей, принадлежавших Бреге, был найден адрес ресторана неподалеку от парижского муниципалитета, постоянным посетителем которого значился мэр Парижа Жак Ширак. Может, эта пара намеревалась взорвать ресторан? Но в машине не было обнаружено ни одного детонатора. Поэтому, возможно, в их задачу входила лишь доставка снаряжения. Было установлено, что машина принадлежала Мишелю Жако, безработному бухгалтеру коммунисту, за которым не числилось никаких связей с террористами. Он делил квартиру с одним корсиканцем, подозревавшимся полицией в связях с сепаратистами, которые взрывали общественные здания на этом средиземноморском острове.

Этими результатами нельзя было похвастаться, но контрразведчиков из ДСТ в этом нельзя было винить. Они узнали о приезде Бреге в Париж от своих осведомителей из западно-германской разведки, которые отслеживали его связи с Восточной Германией и палестинскими экстремистами. Кроме того, им было известно о его встречах с левыми боевиками в Париже, но все эти сведения не были вовремя переданы ни полиции, ни следователю Жану-Луи Дебре. В результате, именно Карлос оказался человеком, который в силу собственной халатности восполнил пробелы в познаниях французской уголовной полиции.

* * *

Когда сведения об аресте Копп и Бреге дошли до Карлоса через 24 часа, он находился в Будапеште, откуда пара и начала свое злосчастное путешествие. Эта информация дошла и до службы госбезопасности Венгрии, и 17 февраля, через день после произведенных во Франции арестов, ее офицеры поставили Карлоса в известность, что на этот раз он должен исчезнуть из Венгрии безотлагательно. Венгры опасались, что французские следователи рано или поздно установят личности арестованных и обнаружат ее связи с Карлосом и Будапештом. Карлос пообещал уехать, хотя и настоял на нескольких неделях отсрочки.

Карлос пригласил Вайнриха и еще четырех членов группы, и после нескольких часов дискуссии 23 февраля появилось написанное по-французски письмо, позднее датированное 23 числом. Карлосу понадобилась неделя, чтобы должным образом отреагировать на аресты. По-прежнему пребывающий в уверенности, что именно его взрывы в аптеке Сен-Жермен в Париже вынудили правительство уступить восемь лет назад, Карлос собрался повторить то же самое во имя спасения своей жены.

“Его превосходительству господину Гастону Деффере —

Государственному министру и министру внутренних дел

Хочу уведомить Вас:

Во-первых: двое активистов нашей организации Магдалина Цецилия Копп и Бруно Бреге были арестованы в Париже французскими силами безопасности.

Во-вторых: наши активисты были арестованы при выполнении задания, которое не было направлено против Франции, в соответствии с распоряжениями руководителей организации.

В-третьих: наши активисты не заслуживают тюремного заключения в качестве наказания за преданность делу революции.

В-четвертых: наша организация никогда не бросает своих активистов.

По решению центрального руководства нашей организации заявляю следующее:

1) Мы не согласимся с пребыванием наших товарищей в тюрьме.

2) Мы не потерпим, чтобы они были высланы в какую-либо другую страну.

Поэтому мы требуем:

1) Немедленно прекратить допросы наших активистов.

2) Освободить их в течение 30 дней со дня написания этого письма.

3) Возвратить нашим людям все захваченные у них документы.

4) Разрешить нашим товарищам вместе вылететь обычным рейсом в любую страну по их выбору, как это принято в отношении обладателей французских паспортов.

Мы не испытываем враждебных чувств по отношению к социалистической Франции, и я искренне советую Вам не вынуждать нас к чему-либо подобному.

Заверяю Вас, что содержание этого письма будет держаться нашей организацией в тайне. Хотя, не скрою, что мы были бы заинтересованы в том, чтобы оно стало достоянием общественности.

Надеемся, что все вскоре закончится и разрешится самым благополучным образом.

От имени Организации арабского вооруженного сопротивления — рука арабской революции

Карлос.

P.S. Ниже находятся отпечатки моих больших пальцев для идентификации письма”.

Карлос передал это письмо Кристе Марго Фрёлих, бывшей учительнице, проживавшей в Ганновере, в Западной Германии, с которой его познакомил Вайнрих. Фрёлих, участвовавшая ранее в работе “Группировки Красной армии” и Революционных ячеек, присоединилась к группе Карлоса за год до этого. Она приехала в Будапешт, чтобы забрать у Карлоса письмо, которое затем вечером 26 февраля передала во французское посольство в Гааге вместе с запечатанным письмом самому послу.

В обоих письмах был приведен полный официальный титул адресата. Французский посол в Голландии именовался “Его превосходительство господин Жан Юргенсен, Чрезвычайный и Полномочный Посол”. Несмотря на жаргонизмы и орфографические ошибки письмо к французскому министру поражало своим самоуверенным тоном — Штази назвала его “чванливым”. Трудно припомнить случай, когда угрозы высказывались в столь учтивой форме. Складывалось ощущение, что 32-летний Карлос, удобно расположившись за столом Деффере, пытается разрешить с ним на равных какой-то щепетильный бюрократический вопрос.

Французское посольство в Гааге было выбрано не случайно. Именно там в сентябре 1974 года японская “Красная армия” с помощью Карлоса захватила 11 заложников, пытаясь вызволить из тюрьмы своего товарища Фуруйю. А посол Юргенсен, к которому Карлос обращался с таким уважением, во время Второй мировой войны сражался в рядах Сопротивления, точно так же, как и министр внутренних дел Деффере. Служба информации у Карлоса действовала очень оперативно.

Терроризм для нового французского руководства левого толка был предметом весьма щекотливым. С момента избрания социалиста Франсуа Миттерана в мае 1981 года президентом Франции правые начали подвергать его критике за слишком мягкое отношение к преступникам. Вашингтон открыто критиковал его за отсутствие прогресса в расследовании убийства помощника военного атташе Чарльза Р. Рея. Западные союзники тоже не отставали от американцев, оказывая на Миттерана постоянное давление. Итальянцы обвиняли президента Франции в потворстве “Красным бригадам”, которые обосновались во Франции с момента его прихода к власти. И тогда для придания кабинету более сурового облика министром внутренних дел был назначен семидесятилетний Деффере, известный в своем родном Марселе как “крестный отец” и правивший городом железной рукой.

“Я прошу Вас, — со всевозможной учтивостью писал, обращаясь к французскому послу в Гааге, Карлос, — лично позаботиться о том, чтобы это письмо как можно быстрее было доставлено господину Гастону Деффере. Дело не терпит отлагательств! Благодарю Вас за содействие”. Посол послал письмо непосредственно своему старому товарищу по Сопротивлению. И лишь позднее он поставил министра иностранных дел в известность об угрозах Карлоса через более официальные каналы.

Собрав руководство полиции и секретных служб, министр внутренних дел беспечно заявил, что у них с Карлосом много общего. “Деффере заявил нам, что Карлос обратился именно к нему, так как в свое время он (Деффере) тоже занимался террором, когда возглавлял подпольную сеть Сопротивления в Провансе, — вспоминал Пьер Марион, в то время глава разведывательной службы С ДЕКЕ. — Он сказал, что именно благодаря его боевому прошлому лишь он из всего правительства может вести переговоры с Карлосом. Мы смотрели на него, широко раскрыв глаза от удивления. Я сказал, что с Карлосом нельзя вести переговоры, что на него можно действовать только силой. Но Деффере смотрел на это иначе. Он считал Карлоса своим братом по оружию и сказал, что хочет встретиться с ним лично, «лицом к лицу»”.{285}

Для многих это явилось открытием. То, что министр правительства был готов разговаривать с человеком, которого большинство французов считало террористом, стало характерной чертой французской политической жизни. “Французы никогда не захлопывают дверь прежде, чем чего-нибудь не попробовать, — замечал позднее один из офицеров «МИ-6». — Как нации им гораздо больше нравится импровизировать”.

Подтекст письма не ускользнул от Деффере. “Когда вы получаете подобное послание, все сразу становится понятным”, — сетовал министр внутренних дел. В считанные часы после того, как письмо попало в руки министра, он приказал увеличить число своих личных телохранителей и добавил еще одну машину сопровождения.

ДСТ подняла документы по делу об убийстве на улице Тулье и проверила отпечатки пальцев. Они не оставили сомнений в том, кто являлся автором письма. Деффере приказал держать письмо в тайне и не ставить о нем в известноть даже незадачливого судью Дебре, который вел дело об аресте Бреге и Копп. Но 5 марта популярная газета “Франс-суар” напечатала письмо на первой странице. Деффере пришел в такую ярость, что “у него пена выступила изо рта”, как утверждал один из высокопоставленных чиновников. “Это слишком серьезный вопрос, — неистовствовал министр. — Карлос — страшный человек. У него есть своя организация. С этим надо считаться. Те, кто разгласил содержание письма, совершили непростительную ошибку. Если завтра начнут убивать людей, отвечать за это будут они”. Министр составил список подозреваемых в утечке информации, но виновный так и не был найден. Публикация письма разгневала Карлоса не меньше, чем Деффере.

Деффере позволил себе столь публично выразить свой гнев, потому что опасался, что подобная утечка информации может подвигнуть Карлоса на применение насилия. Однако истинной причиной их ярости было то, что эта утечка грозила раскрыть их усилия по-джентльменски разрешить все противоречия путем секретных переговоров. Что касается французского правительства, это обнаруживало его стремление превратить страну в свободный от терроризма заповедник, даже ценой примирения с преступником, разыскиваемым по обвинению в убийстве двух офицеров ДСТ.

* * *

Несмотря на его страстное желание встретиться с Карлосом, Деффере так и не удалось это сделать. Вместо этого ему пришлось иметь дело с его представителем Жаком Верже, самым скандальным адвокатом Франции.

Родившийся в Таиланде в 1925 году, Верже перебрался во Францию, где приобрел печальную известность “адвоката дьявола”, с готовностью берущегося защищать самые безнадежные дела, которые он проводил, следуя самым радикальным тенденциям. Чем более безнадежным было дело, тем больше ему это нравилось. Адвокат написал о своей стратегии защиты целую книгу, опубликованную в предгрозовое время 1968 года, в которой он описывал то, что сам называл “defence de rapture” — тактикой разрушительной защиты, которая отрицала саму правомочность противной стороны, осуждала судей и бросала вызов политическому истеблишменту. Угрозы были характерной чертой стиля Верже.

Многие черты Верже импонировали Карлосу. В юности он был лидером сталинистского толка студенческой организации французской компартии. Его идеалами были другой ловкий адвокат Максимилиан Робеспьер и Наполеон. Затем он издавал маоистский журнал “Революция”, был боевиком в рядах мозамбикских повстанцев, сражавшихся против колониальных войск Португалии в Мозамбике и Анголе, и являлся сторонником палестинских и алжирских борцов за независимость. “Как можно понять преступника, — писал Верже несколько позже, — если самому, хотя бы в воображении, не испытать суть преступления”.{286} Сам Верже перешел в ислам, чтобы жениться на Джамиле Бухиред, “борце за свободу”, которой он помог избежать смертного приговора, опубликовав в ее защиту страстный памфлет.

Период жизни Верже с весны 1970 года до конца 1978-го покрыт мраком тайны, которую он всячески поддерживал, говоря, что провел это время “в Зазеркалье”. Его дружба с юным кампучийцем Пол Потом давала основания подозревать, что это время он провел среди “красных кхмеров”. В соответствии с другой версией, он отбывал длительный срок заключения в Китае, Советском Союзе или в Алжире. “Твои тайны — это твоя кровь. Разгласишь — умрешь”, — гласила пословица берберов, которую любил повторять Верже.

По сведениям французской разведки, именно в этот период времени Верже мог познакомиться с Карлосом. Сам Верже это отрицал, говоря, что сведения о Карлосе получил от Копп и Бреге, которых ему поручили защищать. Через много лет Верже весьма лестно отозвался о Карлосе: “Он представлял собою современную смесь идеалиста и человека действия. Он восхищался опытом Кубы и легендарной фигурой Че Гевары и решил до конца посвятить себя борьбе палестинских арабов…”{287}

57-летний Верже проявил такую энергию, защищая Копп и Бреге, что Штази назвала его “одним из важнейших контактеров группы”.{288} Верже и другие адвокаты обеспечили Карлосу возможность общаться с заключенными и быть в курсе судебного расследования. Вайнрих, который за этот период времени, по меньшей мере, один раз встречался с Верже в Восточном Берлине, передавал через него деньги и письма, среди которых было и оптимистичное послание его бывшей подруге: “Надеемся, у вас все в порядке. Мы делаем все, чтобы вытащить вас оттуда…”{289}

Деффере дал указание своему официальному советнику Ролану Кессу не пресекать возможные контакты с Карлосом. В результате, Кессу и Верже встречались каждые две недели в период с марта по август 1982 года. Кессу дал уничижительную характеристику Верже: “Помню, к. — у< он часами простаивал перед зеркалом, произнося свои речи и постоянно приглаживая волосы. Было очевидно, что он сам любуется собой. Он объяснял, что адвокат это художник, а судебная защита является произведением искусства”.{290} Верже убеждал Кессу, что “не в интересах Франции” держать эту пару в тюрьме, и предлагал установить “прямой контакт” с самим Карлосом. Он даже пытался добиться аудиенции у президента страны Франсуа Миттерана, но глава личной канцелярии президента Жан-Поль Колльяр ответил на его просьбу отказом.

Затем в ход пошли угрозы. Верже дважды встречался с Луи Жуане, советником премьер-министра Пьера Моруа. Сначала Жуане принял Верже у себя в кабинете, а затем, ввиду деликатности переговоров, пригласил адвоката на завтрак к себе домой. “Я спросил Верже, поддерживает ли он контакты с Карлосом, так как он выступал с угрозами от его имени, — вспоминал Жуане. — Он ответил, что поддерживает с ним связь, давая зашифрованные объявления через газету «La Matin du Paris»”.{291} Жуане успокоил Верже в отношении предстоящего суда над Копп и Бреге, заверив того, что правительство надавит на судью, чтобы приговор не оказался слишком суровым: “Третья власть наиболее послушна и податлива влиянию правительства”.

Однако еще до того, как дело поступило в суд, на судью Дебре начали оказывать давление через прокурора Парижа Пьера Арпаланжа. “Прокурор начал убеждать меня в том, что дело не заслуживает такого шума, и посоветовал мне не слишком усердствовать, так как по нему может быть принято внесудебное решение”, — вспоминал Дебре.{292} Его заверения, что он не поддался на это давление, расходятся с судебным приговором, который был вынесен сообщникам Карлоса. Один из свидетелей, присутствовавших на встрече Дебре с Арпаланжем, вспоминает, что судья просто получал приказы от своего начальства.

Полицейские, поймавшие Бреге, настаивали на том, что он пытался убить одного из них, в связи с чем Дебре вначале обвинил Бреге в незаконном владении оружием и взрывчаткой и в покушении на убийство. В соответствии с законом Бреге должен был предстать перед судом присяжных, учрежденным исключительно для рассмотрения дел по особо тяжким преступлениям. Но затем судья, ссылаясь на недостаточность улик, снял обвинение в покушении на убийство, хотя эксперты по баллистике и доказали, что Бреге нажал на курок, но пистолет дал осечку.

Снисходительность Дебре свидетельствовала о том, что Копп и Бреге предстанут 15 апреля перед городским судом, где их ожидал значительно более мягкий приговор, чем тот, который мог быть вынесен в суде присяжных. “Шантаж Карлоса придал всему исключительную щекотливость и привел к тому, что правительству пришлось серьезно повертеться, — пояснял помощник прокурора Ален Марсо. — Правительство в лице Деф-фере и министра юстиции Робера Бадентера подталкивали правосудие к тому, чтобы поскорее закончить это дело и отпустить обвиняемых. А судебные органы позволяли давить на себя”.{293}

Словно в подтверждение реальности угроз Карлоса, двухмесячные переговоры, предшествовавшие суду, были отмечены перестрелками и взрывами. Все жертвы— как в Европе, так и на Ближнем Востоке — были французами. 15 марта пятикилограммовая бомба была взорвана на вилле в Бейруте, где располагался Французский культурный центр. 5 человек получили ранения. А 29 марта в 8:41 вечера, через 4 дня после истечения срока ультиматума, предъявленного Карлосом Деф-фере, к северу от Лиможа на воздух взлетел трансевропейский экспресс Париж — Тулуза. Десять килограммов пентрита разорвали на части 60-летнюю женщину и ее дочь. Тело одной из жертв было отброшено на шестьдесят с лишним метров от поезда, другому пассажиру оторвало голову. 5 пассажиров погибли, 30 получили ранения. Машинист поезда, каким-то чудом уцелевший в груде окровавленного и искореженного железа, не дал поезду сойти с колеи.

“Бесспорно, это Карлос, — написал в своем дневнике специальный советник Миттерана Жак Аттали. — Президент воспринял эти новости довольно хладнокровно. В этом не было ничего неожиданного. Все было заранее известно: любовь Карлоса к Магдалине Копп недешево обошлась Франции”.{294} Пока Деффере усиливал полицейские патрули на железнодорожных станциях, в полицию позвонил неизвестный, который говорил по-французски без малейшего иностранного акцента. “От имени Террористического интернационала и как личный друг Карлоса я беру на себя ответственность за взрыв экспресса «Капитоль». Если вы не освободите наших друзей, Бруно Бреге и Магдалину Копп, мы осуществим и другие, еще более ужасные акции”.{295} Террористический интернационал являлся общим названием для организаций террористов, занимавшихся подрывной деятельностью. Взрыв поезда, спланированный Вайн-рихом по поручению Карлоса, был осуществлен баскскими сепаратистами ЭТА в обмен на оружие.{296}

Бомба была спрятана в огромном портфеле, который, с точки зрения следователей, был погружен в поезд помощницей Карлоса Кристой Марго Фрёлих незадолго до отправления экспресса с вокзала “Аустерлиц” в Париже. Она оставила портфель в 18 вагоне, который был зарезервирован для обладателей специальных карточек VIP, выдаваемых железнодорожной компанией. Этим поездом собирался ехать мэр Па-рижа и бывший премьер-министр Жак Ширак, отправлявшийся по делам в Коррез, однако в последнюю минуту он передумал и решил лететь самолетом. Позднее Карлос писал, что взрыв, “совершенно очевидно’* был попыткой покушения на жизнь Ширака.{297} Согласно материалам Штази, основанным на записях Вайнриха, Верже дал ему понять, что Ширак возражает против каких-либо переговоров с группой Карлоса. В день взрыва Вайнрих записал: “29.3. «Капитоль». Ширак (!) забронировал место в купе". Однако очевидных доказательств того, что Карлос или Вайнрих знали об этом в момент установки бомбы, не существует.

3 апреля французское посольство в Гааге, куда в свое время Карлос отправил письмо на имя Деффере, получило записку, подписанную местным отделением западногерманской “Группировки Красной армии”. Она была немедленно переправлена в ДСТ, и ее содержание сохранялось в тайне французскими властями. Эта записка свидетельствует о тесных взаимоотношениях Карлоса с западногерманским движением, а также о том, что он не собирался останавливаться на достигнутом.

“Французскому посольству в Голландии.

Мы заявляем о своей поддержке нашего товарища Карлоса и планируемых им акций. Мы требуем немедленного освобождения наших товарищей Бруно Бреге и Магдалины Копп. Они томятся у вас в тюрьме. Если вы полностью не удовлетворите это требование, мы со своей стороны предпримем против вас действенные меры. Они будут сравнимы с тем, что делаете вы в своем государстве, когда уничтожаете свободу и угнетаете человеческое достоинство. Это послание — первое и последнее. Если оно не будет принято вашим правительством, это будет означать, что оно отказывается от диалога. Наш долг — защищать наших товарищей, ибо, когда государство попирает демократию с помощью тюрем, сопротивление становится долгом каждого. Революция победит”.{298}

Суд над Копп и Бреге должен был начаться 15 апреля, но из-за забастовки тюремной охраны эта дата была перенесена. Тем же вечером в Бейруте 28-летний офицер Ги Кавалло, служащий французского посольства, и его 25-летняя жена Мари-Кэролайн, преподавательница математики, находившаяся на седьмом месяце беременности, готовились к приходу гостей. “Эта территория находится под защитой французского посольства”, — гласила трехцветная наклейка на двери квартиры, расположенной в районе, контролировавшемся вооруженными отрядами палестинцев и сирийцев.

Когда прозвенел звонок у входной двери, Мари-Кэролайн посмотрела в “глазок”, но различила лишь огромный букет гладиолусов и роз. Букет был настолько большим, что из-за него ничего не было видно. Она открыла дверь и протянула руки к цветам. Две пули, выпущенные из пистолета калибра 7.65 мм с глушителем, прошили ее насквозь. Бросившийся ей на помощь муж был убит двумя выстрелами в голову. Прибывшие гости увидели кровь, вытекавшую из-под закрытой двери. Они ворвались внутрь и обнаружили тела убитых; Мари-Кэролайн продолжала сжимать цветы. Официально Ги Кавалло числился в посольстве шифровальщиком, но на самом деле он работал на французскую секретную службу СДЕКЕ, что еще раз свидетельствует о том, насколько хорошо была поставлена у Карлоса осведомительная работа. Теперь на руках Карлоса была кровь обеих секретных служб Франции — СДЕКЕ и ДСТ.

* * *

Целью приезда Копп и Бреге в Париж была подготовка к взрыву редакции газеты “Аль Ватан аль Араби”, той самой, что двумя годами ранее напечатала большое интервью с Карлосом.{299}

В сенсационной статье, прозвучавшей горьким пророчеством, газета за неделю до убийства Луи Деламара, французского посла в Бейруте, в сентябре 1981 года опубликовала сведения о том, что сирийская разведка собирается убить Деламара за то, что Франция потребовала вывести иностранные войска, и прежде всего сирийские силы, с территории Ливана. Сирийцы проявили свое недовольство три месяца спустя, 19 декабря. Заряд пластиковой взрывчатки, заложенный на четвертом этаже редакционного здания, должен был сработать в 8:14 утра и был обезврежен экспертами за минуту до взрыва, в 8:13. Следствие установило, что к попытке теракта был причастен Мокэйл Кассуа, культурный атташе сирийского посольства.{300} Но Франция не захотела ухудшать и без того напряженные отношения с Сирией, и министр юстиции приказал прокуратуре скрыть это обстоятельство.

В том же году, в декабре, Карлос посетил столицу Сирии Дамаск, где остановился в отеле “Меридиан”. Вернувшись в Будапешт в сопровождении двух сирийцев, он распорядился о возобновлении наблюдения за “Аль Ватан аль Араби”.{301} Бреге, входивший в группу слежения, прислал Карлосу подробный отчет о распорядке дня главного редактора Валида Абу Зара. Однако через месяц после ареста Копп и Бреге Карлос снова прилетел в Дамаск, чтобы встретиться со своим патроном и братом президента Сирии Рифатом Асадом. Считается, что в этот же приезд он встречался со своим спонсором из сирийской разведки военно-воздушных сил полковником Хайта-мом Саидом. Несколько недель спустя просочились слухи о том, что французская государственная телекомпания ТФ-1 в конце апреля собирается показать документальный фильм, посвященный убийству французского посла в Бейруте. Сирийская разведка решила взорвать телецентр. Но ТФ-1 была слишком большой и дорогостоящей мишенью, поэтому вместо нее сирийцы решили взорвать “Аль Ватан аль Араби”. Сирийцы хотели убить двух зайцев — наказать журнал и предупредить новую французскую администрацию, чтобы та не лезла в сирийско-ливанские отношения и не смела требовать вывода иностранных войск из Ливана.

В начале апреля арабский информатор предупредил Вали-да Абу Захра, что в Париж прибыло сирийское подразделение коммандос численностью в 30 человек, которое готовится к проведению супероперации. К сожалению, информатор не знал, против кого готовится эта акция. Абу Захр поставил в известность ДСТ и окружил себя девятью телохранителями. Министр Деффере отдал распоряжение полиции об охране дома главного редактора, а также помещений редакции. Поставить охрану снаружи на фешенебельной улице Марбеф ему не пришло в голову.{302}

19 апреля неряшливо одетая женщина сорока с небольшим лет вошла в агентство по прокату автомобилей “Хертц” в аэропорту Любляны и спросила, может ли она арендовать машину. Она предъявила швейцарский паспорт и швейцарские водительские права, выданные на имя Маргит Штадельман, и сказала, что собирается ехать в Вену, где и вернет машину через неделю, то есть 26 апреля. Ей выдали ключи от оранжевого “Опеля-кадета” с австрийскими номерными знаками.

И паспорт, и водительские права были поддельными; за два дня до этого они были изготовлены и выданы ей специалистами Штази, когда по дороге в Любляну она останаливалась в Восточном Берлине. Настоящее имя женщины было Криста Марго Фрёлих. За три недели до этого она поместила бомбу в экспресс “Капитоль”. В тот же день, когда она арендовала машину в Любляне, она оказалась в маленьком городке под названием Постожня, славящемся своими пещерами, а также пиротехниками. В соответствии с инструкциями, полученными от Карлоса, она должна была доехать до Парижа и передать машину, начиненную взрывчаткой, сообщнику. Чтобы запутать следы, в Триесте и Лионе она воспользовалась еще двумя фальшивыми удостоверениями, выданными на имя Мари Циммерман и Беатрис Оденаль.{303}

21 апреля была взорвана бомба перед кабинетом военного атташе во французском посольстве в Вене, где Карлос впервые заявил о себе во время нападения на ОПЕК. При взрыве был убит австрийский полицейский. Вечером того же дня французский телевизионный канал ТФ-1 показал документальный фильм, посвященный убийству посла Деламара, при этом из программы был убран материал, подготовленный “Аль Ватан”, свидетельствовавший о причастности к этому сирийских спецслужб. А еще позднее к тунисскому ресторану “Шез Бебер” на улице Марбеф подъехал оранжевый “Опель-кадет”, за рулем которого сидел молодой человек с тоненькими усиками.

Водитель по-французски спросил у официанта, не знает ли тот, кому принадлежит “Рено”, припаркованное напротив. Затем незнакомец подошел к владельцу “Рено”, обедавшему в ресторане, и спросил его, не будет ли он так любезен, чтобы поставить машину на другое место: “Я пробуду здесь всю ночь и хотел бы поставить на ваше место свой «Опель»”. Владелец “Рено” поднялся со своего места и вышел вместе с незнакомцем. За рулем “Опеля” сидел Иоханнес Вайнрих.{304} А три этажа над рестораном занимала редакция “Аль Ватан аль Араби”.

* * *

Копп и Бреге пробыли в ожидании суда в тюрьмах более двух месяцев, одна — в женской тюрьме Флери-Мероги, а другой — в мужской Фресне на окраине Парижа. Копп коротала время за спицами и успела связать для Верже несколько свитеров. Утром 22 апреля они заняли свои места на скамье подсудимых, отгороженные от зала пуленепробиваемым стеклом, в парижском Дворце правосудия, расположенном на острове Сите. В переполненном зале суда, охраняемом элитным подразделением по борьбе с терроризмом ГИГН, Верже приветствовал Копп поцелуем в щеку.

В 9:02 на другом конце города Вайнрих переходил улицу Марбёф в самый разгар утреннего часа пик. За несколько секунд до этого Нелли Гильерме, тридцатилетняя секретарша в синем клетчатом костюме, раскрыла сумочку, чтобы достать письмо, которое она собиралась опустить в почтовый ящик, расположенный рядом с рестораном “Шез Бебер”. Когда на заднем сиденье “Опеля” взорвалось двадцать килограммов взрывчатки, град осколков обрушился на беременную Гильерме и отшвырнул ее на противоположную сторону улицы. Она скончалась от полученных ранений. Взметнувшийся на высоту нескольких этажей столб пламени поднял в воздух рассыльного Филиппа Руо и отбросил его на капот машины. Ему оторвало левую ногу. Другая молоденькая секретарша, Нелли Бартомью, остановившаяся по дороге на работу, чтобы купить в ближайшей булочной круассан на завтрак, получила ожоги и была ранена осколками в лицо. Продавцы из мясной лавки, примыкавшей к ресторану, бросились в глубь магазинчика в поисках укрытия. Когда они вышли наружу в своих белых передниках, под ногами хрустели осколки разбитого стекла, черный дым застилал солнце, а огонь пожирал автомобили и навесы над лавками. Истошно выла сигнализация, приведенная в действие взрывной волной, на земле лежали с десяток раненых, еще 58 человек с более легкими ранениями стояли и сидели тут и там в состоянии шока.

От “Опеля” осталась только часть передней подвески. Двигатель врезался в машину, стоявшую впереди. Искореженные части кузова были обнаружены на крышах соседних зданий. Оплавленное боковое зеркало приземлилось на террасу кафе возле Елисейских Полей, а ручной тормоз — во дворе радиостанции “Европа 1”.

Сообщение о взрыве, оглашенное в зале суда, не произвело видимого впечатления ни на бледную и хрупкую Копп, ни на крепыша Бреге. На протяжении всего слушания они продолжали хранить молчание, напоминая золотых рыбок в аквариуме за своим пуленепробиваемым стеклом. Говорил за них Верже. Для начала адвокат обвинил израильскую секретную службу Моссад в том, что именно она начинила машину Копп и Бреге взрывчаткой, а потом начал превозносить Карлоса: “В ожидании вашего решения этот отважный и смелый человек умеет сохранять хладнокровие как истинный политик”.

Верже обратился к суду со сногсшибающим ходатайством: “Они (Копп и Бреге) уже находятся вне вашей юрисдикции. И они выйдут на волю… Они — солдаты, заложники, пострадавшие за благородное дело. Они знают, что их друзья не успокоятся, пока они находятся в тюрьме. Республиканская Франция не может так себя вести. Сколько же им еще томиться за решеткой? 48 часов… месяц… три месяца? Чем дольше это будет длиться, тем больше прольется крови…”{305}

В этой речи Верже публично повторил те угрозы, которые уже были озвучены им во время тайных переговоров с правительственными чиновниками. Мало того — адвокат обвинил Францию в том, что она не уважает негласных договоренностей о ненападении с некоторыми революционными движениями. Согласно Верже, эти договоренности основаны на принципе: “Если ты не совершаешь терактов на моей территории, я закрываю глаза на твое существование”. Карлос, по утверждению Верже, “требовал, чтобы подобные соглашения уважались. И точка”.{306}

Говоря о человеке, разгласившем письмо Карлоса к Деф-фере, Верже заявил, что “именно он понесет ответственность за пролившуюся в результате проявленной им слабости кровь”. Это было одно из самых ярких проявлений взглядов Верже, убежденного, что он должен разделять со своими подзащитными все их чувства. Верже вел себя “как настоящий защитник терроризма”, — вспоминал председатель суда Жан-Жорж Демье. “Он провоцировал нас и открыто угрожал. Причем это делалось в такой форме, что какое-то время я вынужден был находиться под защитой полиции”.{307}

Как предварительное следствие, так и процесс были тщательно срежиссированы. Полицейские, арестовавшие обвиняемых, не были вызваны в суд в качестве свидетелей, поскольку власти опасались, что они будут настаивать на том, что Бреге пытался убить одного из них. Результаты баллистической экспертизы, свидетельствовавшие о том, что Бреге действительно нажал на курок, в суд представлены не были. Прокурор, непосредственно подчиняющийся министерству юстиции, потребовал достаточно мягкого приговора: минимум три года для Бреге и два года для Копп. В своей двусмысленной речи он попросил суд “вынести важное, но взвешенное решение, в точности соответствующее проступку террористов”.{308} Вердикт, вынесенный в день взрыва на улице Марбёф, оказался несколько более суровым: 5 лет тюрьмы для Бреге и 3 года для Копп плюс штраф в 10 тысяч франков для каждого.

Через несколько часов после взрыва Деффере резко осудил происшедшее: “Выбранные средства говорят об образе мыслей организаторов этой акции, которые готовы залить кровью Францию в отместку за то, к чему наша страна не причастна”. Одновременно он объявил о высылке из страны двух сирийских дипломатов: военно-морского атташе полковника Али Хасана и атташе по культуре Мокэйла Кассуа. Представители ДСТ пояснили прессе, что сирийцы не связаны со взрывом на улице Марбёф, но уже некоторое время находились под наблюдением по подозрению в шпионаже. Однако Кассуа был связан со взрывом возле здания “Аль Ватан”, происшедшим в декабре, а Хасан участвовал в организации избиения сирийских студентов во время демонстрации возле собора Сен-Жермен де Пре.{309}

Во время следующей встречи с Вайнрихом и Иссой в Восточном Берлине Верже отругал их за организацию взрыва на улице Марбёф. Акция, заявил он, не помогла ни Копп, ни Бреге. Однако он беспокоился напрасно. Несмотря на то, что французские газеты не сомневались в причастности Карлоса к последним событиям, Деффере не собирался прерывать с ним переговоры.

Распоряжения, отданные министром внутренних дел главе отдела контрразведки ДСТ комиссару Жану Баклути, были совершенно ясны: “Деффере приказал мне оставить Карлоса и заняться сирийцами. Все было сделано для того, чтобы вина была свалена на Сирию. Высланные дипломаты стали просто козлами отпущения. Это было сделано для того, чтобы успокоить общественность и отвести внимание полиции от настоящих организаторов взрыва, чтобы можно было продолжить переговоры с Карлосом”. Однако ДСТ пренебрегла указаниями министра. “Мы продолжили расследование, касающееся Карлоса. Мы знали, что Верже в Восточной Европе встречался с представителем французского министра внутренних дел, и сделали свои выводы”.{310}

Через день после взрыва на улице Марбёф президент Миттеран созвал в своем позолоченном кабинете в Елисейском дворце то, что Деффере назвал потом “кабинетом войны”, объявленной терроризму. На это заседание были приглашены министр внутренних дел Деффере, глава ДСТ Марсель Шале, Пьер Марион, переименовавший СДЕКЕ в ДГСЕ (Главное управление внешней безопасности), и генерал Жан Сольнье, глава президентской администрации. В результате этого заседания было принято решение о том, что Деффере будет еженедельно проводить совещания по вопросам борьбы с терроризмом. Но к концу июля эти встречи потеряли какой-либо смысл. Вместо выработки новой стратегии борьбы с терроризмом участники погрязли в обсуждении малозначительных вопросов, как, например, форма особых пропусков и воспоминания Деффере о его деятельности во французском Сопротивлении.

Не прошло и месяца после взрыва на улице Марбёф, как Карлос предпринял новую попытку. Реактивный снаряд был выпущен по французскому консульству в Бейруте, вследствие чего был разрушен целый квартал, в котором жили французские дипломаты. К счастью, никто не пострадал. В мае на территории посольства в том же Бейруте взорвалось двадцать пять килограммов взрывчатки, подложенной под автомобиль. В результате одиннадцать человек, включая пятерых служащих посольства, были убиты и 27 получили ранения. Советник Миттерана Аттали заметил по этому поводу в своем дневнике: “Сигнал понятен: многие считают наше присутствие там нежелательным. Неужто нас ждет что-то еще?”{311}

Бойня, устроенная Вайнрихом, удостоилась похвалы еще одного адвоката, обслуживавшего группу Карлоса, а именно швейцарца Бернара Рамбера. В заметках Вайнриха, которого Карлос послал в Бейрут для подготовки всех этих акций, читаем: “Граф (кличка Рамбера) поздравил нас с успехом”. Заметки Вайнриха свидетельствуют о том, что готовились и новые акции. Французское и американское посольства в столице Ливана находились под постоянным наблюдением. В Париже подобное же наблюдение велось за домом министра юстиции Робера Бадинтера, в то время как Рамбер посвящал Вайнриха в детали охраны дома министра. Сам Рамбер, однако, отрицает это. В Риме другие члены организации Карлоса разрабатывали план нападения на французское посольство, располагавшееся в Палаццо Фарнезе.{312}

Объекты для нападения выбирались сирийскими хозяевами Карлоса. “Насколько мне известно, и это является моим личным убеждением, за всеми действиями Карлоса, без всякого сомнения, стояли сирийские спецслужбы, — вспоминал полковник Штази Джекел. — Особенно это касалось терактов на территории Франции. А точнее, во всем этом участвовала разведслужба сирийских ВВС. Лично я уверен, что группа Карлоса была лишь орудием в их руках”.{313}

Вайнрих сам объяснил цель этих акций, когда был задержан пограничной службой в конце мая в аэропорту “Берлин-Шене-фельд”, куда он прибыл рейсом ТАРОМ из Бухареста, имея при себе в качестве ручного багажа набитый взрывчаткой большой коричневый кожаный чемодан. Размахивая фальшивым сирийским дипломатическим паспортом, выданным на имя Джозефа Леона, он гордо заявил: “Наша группа ведет грязную войну с Францией и будет вести ее до тех пор, пока французы не освободят Копп и Бреге”.{314} Штази, тем не менее, реквизировала взрывчатку. Позднее во время встречи с майором Гельмутом Фогтом, возглавлявшим подразделение по борьбе с терроризмом, и полковником Джекелом Вайнрих уточнил, что именно он подразумевал, говоря о “войне”: “До сих пор мы не занимались поголовным истреблением населения Парижа. Но мы в состоянии это сделать и безнаказанно уйти”.{315}

“Грязная война”, которую вел Карлос, провалилась в июне, всего через два месяца после взрыва на улице Марбёф. Фрё-лих, перегонявшая в Париж “Опель-кадет”, была арестована в римском аэропорту Леонардо да Винчи при попытке пронести целый арсенал оружия в хитроумно переделанном чемодане, в котором под обшивкой было размещено три с половиной килограмма взрывчатки вместе с детонаторами. В чемодане также находился дешевый будильник, переделанный в таймер, и два электродетонатора. Следующие шесть лет Фрёлих, предъявившая при досмотре фальшивый немецкий паспорт на имя Мари Циммерман, провела в тюрьме.

После того, как взрывы перечеркнули все усилия Верже на переговорах, Вайнрих подготовил для него ультиматум, который он должен был выдвинуть в том случае, если французские власти предъявят ему какие-либо обвинения. В записке, написанной рукой Вайнриха, сказано: “Установка для Верже: Если во время встречи с представителями правительства его о чем-нибудь спросят, он должен отвечать в соответствии с директивами, полученными им от Карлоса, а именно: «Мы вступили в тайные переговоры с Деффере, а в ответ на это нам был брошен вызов. Мы его приняли и теперь будем сражаться с помощью доступного нам оружия до тех пор, пока наши товарищи не будут освобождены»”.{316}После одной из акций Карлоса между Верже и французским чиновником произошел следующий абсурдный диалог: Чиновник — “Это ужасно… этот Карлос не хочет думать ни о ком, но, может быть, у него есть какие-то политические обязательства”. На что Верже ответил: “Может, и есть, месье, но уж точно не перед Францией”.{317}

Необходимость снабжать Карлоса информацией заставляла Верже прибегать к весьма сложным процедурам, чтобы не навлечь на себя подозрения. Он аккуратно передавал послания туда и обратно, включая и такое: “Ваш долг, — писал Карлос Копп и Бреге, — выстоять психологически”. Каждый раз за неделю до своего приезда в Берлин Верже посылал телекс, подписанный “Жан” и адресованный в “Палас-отель” в Восточном Берлине на имя мистера Саида — имя, которым Вайнрих пользовался для получения писем. Официальным прикрытием для Верже во время подобных путешествий служило то, что он якобы посещал в Восточном Берлине немку, имевшую от Бреге ребенка. Если группе Карлоса нужна была встреча с адвокатом, ему посылалась почтовая открытка с бессмысленным текстом: “Поздравляем… счастливы… возле великолепной башни… с любовью — тысячи поцелуев. Твоя Даниела”. Подпись содержала особый юмор. Даниелой звали жену президента Франции Миттерана.

В Берлине Верже пользовался тайниками — испытанным и проверенным шпионским методом. Следственные документы по делу Копп и Бреге он оставлял в камере хранения на железнодорожной станции Фридрихпгграссе, пограничной между Восточным и Западным Берлином. А Вайнрих забирал их оттуда после того, как офицер Штази снимал с них копии. Вайнрих пробовал упростить процесс, попросив майора Фогта выдать адвокату специальный пропуск для прохода через Берлинскую стену. В апреле 1983 года он писал: “Верже уже много сделал для революции.” Но Штази, которая уже завела отдельную папку на Верже и предупредила о нем пограничные посты, отказала Вайнриху. Вайнрих сконфуженно отметил в одном из своих донесений: “Какой стыд! Верже отказали в визе”.

Карлосу так и не удалось освободить Копп и Бреге. Он даже подумывал о том, чтобы использовать в своих целях одно судебное дело Верже по обвинению офицера гестапо Клауса Барбье, прозванного за безжалостность “лионским мясником”. Барбье, возглавлявшему осведомительную службу гестапо в Лионе, было приказано уничтожить силы Сопротивления. Дважды заочно приговоренный французским судом к смертной казни, он был обнаружен в Боливии охотницей за нацистами Беатой Кларсфельд и арестован в феврале 1983 года. Сам Верже примкнул к движению “Свободная Франция” де Голля в возрасте 17 лет, но теперь без колебаний взялся защищать бывшего врага: “На свете не существует ни одного человека, который был бы полностью плохим или полностью хорошим. В глубине души самого заядлого преступника есть тайный уголок, что-то вроде личного рая, как и в глубине души самого достойного человека можно обнаружить выгребную яму, кишащую ужасающими гадами”.{318}

Вайнрих и Карлос начали разрабатывать план похищения 69-летнего Барбье из тюрьмы Сен-Жозеф в Лионе. Единственное упоминание о Барбье в письме Вайнриха Карлосу свидетельствует об ужасе Штази, в который ее поверг этот план: “Идея с Барбье очень интересна. Не волнуйся, я не собираюсь обсуждать это с социалистами, но как-то обмолвился об этом Гельмуту (псевдоним майора Фогта). Он пришел в ярость”.{319}

Замечания Карлоса более красноречиво говорят о его намерениях. С помощью откровений, которые он надеялся получить у Барбье, он собирался “скомпрометировать западные режимы” и поведать миру, как нацисты сотрудничали с американской разведкой в послевоенной Германии. Предполагалось, что Верже окажет помощь в этом похищении и передаст Карлосу сведения об условиях содержания Барбье в заключении.{320} Однако, несмотря на все усилия Карлоса, его группе так и не удалось организовать собственный суд над офицером гестапо. Похищение так и не состоялось. Барбье предстал перед французским судом через четыре года и был приговорен к пожизненному заключению за преступления против человечества.{321}

Но Карлос был не их тех, кто легко сдавался. Раз не помогали взрывы, он решил организовать побег Копп и Бреге. И снова потребовалось участие Верже. Адвокат предложил, чтобы Копп симулировала попытку самоубийства, после чего можно было бы организовать ее побег из тюремного лазарета, куда ее неминуемо отправят. Что касается Бреге, то он предложил подкупить охранника, чтобы тот помог ему сбежать через канализацию.{322} Зима была признана самым подходящим сезоном для этого. Согласно плану, все должны были оказаться в Дамаске, но Бреге заявил, что, оказавшись на свободе, хочет сам распоряжаться своей судьбой.{323}

Карлос рассказывал одному из своих адвокатов, что именно в это время он был приглашен в Москву КГБ, который предупредил его о ловушке, устроенной французской разведкой. Доказательств этому не существует, однако Карлос отказался от своих планов, а Копп и Бреге остались за решеткой.

9. ЛИЦЕНЗИЯ НА УБИЙСТВО

Я разрешаю убить только Карлоса и Абу Нидаля.

(Президент Франсуа Миттеран главе ДГСЕ Пьеру Мариону).

Учитывая быструю сменяемость руководства в верхних эшелонах французской секретной службы, экстравагантный граф Александр де Маренше был фигурой исключительной в послевоенной французской разведке, во главе которой он находился целых 11 лет, с 1970-го по 1981 год. Этот рекорд так и остался непревзойденным для его преемников{324}. Именно де Маренше первым пустил СДЕКЕ по следу Карлоса. В юные годы общительность графа чуть было не стоила ему карьеры, уже не говоря о жизни. Сбежав из оккупированной Франции, он в поезде на Мадрид вступил в беседу с одним хорошо одетым джентльменом. Ослепленный успехом своего побега, восемнадцатилетний де Маренше поведал незнакомцу о том, как он перешел через Пиренеи, не проронил ни слова на допросе, учиненном ему гражданской гвардией на границе с Испанией, и как он теперь собирается присоединиться к “Свободной Франции” генерала де Голля. Его спутник по купе был немало впечатлен: “Серьезно? Как интересно. Но это, наверное, будет не просто,” — учтиво поддержал его собеседник. И только когда поезд прибыл в Мадрид, де Маренше выяснил, что делился своими успехами с послом Гитлера в Мадриде бароном фон Шторером. К счастью для де Маренше, барон не сделал ничего, что осложнило бы жизнь будущего участника Сопротивления.{325}

Став руководителем СДЕКЕ, аристократ, прозванный друзьями и поклонниками “Трех мушкетеров” Портосом за его внушительные размеры, оказался во главе организации, которую сам он называл “гангстерской бандой”. “Одни занимались торговлей наркотиками и оружием, другие — похищениями и убийствами, участвуя в самых кровавых разборках”.{326} В результате проведенной им чистки СДЕКЕ избавилась от большинства своего руководящего состава и нескольких сотен младших офицеров, подозреваемых в антиамериканских настроениях, запятнанных скандалами во время алжирской войны за независимость и просто не заслуживавших его доверия.

Единственным подразделением, которому де Маренше всецело доверял, была Служба противодействия, — секретное подразделение СДЕКЕ; ему он и поручил поимку Карлоса. В конце 1975 года, спустя несколько месяцев после тройного убийства двух секретных агентов ДСТ и Мухарбала, совершенных в Париже, Карлос был обнаружен в Алжире в его любимом ночном клубе “Дар Салем”. Обнаруживший его офицер Службы противодействия Филипп Рондо имел возможность наблюдать за ним, пока тот напивался в окружении женского общества. Переговорив с главой Службы противодействия графом де Мароллем, де Маренше предложил воспользоваться одним из запоев Карлоса, чтобы “нейтрализовать” его.

Однако ночной клуб был неподходящим местом для похищения, так как это могло осложнить дипломатические отношения, поскольку он принадлежал родному брату президента Алжира. Служба противодействия бросилась искать альтернативное решение. Однако к тому моменту, когда группа была сформирована, жертва, являвшая собой, по словам де Маренше, “прекрасного юнца, рожденного в шампанском и с гранатой в кармане”, уже исчезла.{327}

В 1976 году Рондо вновь напал на след Карлоса в отеле “Райский пляж” на Мальте. Служба противодействия предложила убрать Карлоса методом, введенным в оборот израильским Моссадом, а именно — заложив взрывное устройство в телефонную трубку в его гостиничном номере. Маренше считал, что, “имея дело с террористами, можно не соблюдать правила, и для борьбы с ними годятся любые средства”. Однако, согласно опубликованным сообщениям, президент Жискар д’Эстен не позволил СДЕКЕ пойти на это убийство. Впрочем, бывшие агенты Службы противодействия утверждают, что убийство не входило в их планы и речь шла только о поимке Карлоса и передаче его в руки французского правосудия. При этом они добавляли, что, если бы Карлос подверг их жизнь опасности, они бы приняли более жесткие меры. В 1977 году Карлос был обнаружен в Колумбии, где в то время жила его мать. И снова служба противодействия упустила возможность захватить его.

Ко времени избрания Миттерана на пост президента Франции в мае 1981 года все попытки французских спецслужб задержать Карлоса так ни к чему и не привели. Убийства и взрывы на улицах Парижа весной и летом 1982 года ознаменовали первое столкновение Миттерана с терроризмом. Двадцать один теракт за полгода, унесшие 30 жизней, не считая 178 раненых — такова цена, которую заплатила Франция за вторжение в Ливан и вмешательство в арабо-израильский конфликт. “Фракция ливанского вооруженного сопротивления” организовала убийство американского полковника Чарльза Рея и израильского дипломата Якова Барсиментова; Карлос взрывал французские объекты в Бейруте, он же взял на себя ответственность за взрыв трансэкспресса “Капитоль”, и его же группа с помощью сирийцев установила бомбу на улице Марбёф.

Список терактов был продолжен, когда вооруженные бандиты по указанию известного террориста Абу Нидаля совершили расистскую акцию в самом сердце Парижа. Кошерный ресторан и магазин деликатесов, принадлежавшие Джо Голденбергу и специализировавшиеся на обслуживании восточноевропейской диаспоры, как всегда, были переполнены днем 9 августа 1982 года, когда в окно влетела граната чешского производства. Пока посетители и официанты, многие из которых уже получили ранения, пытались понять, что произошло, внутрь ворвалась группа из четырех или пяти вооруженных людей в масках — точное их число в общей сумятице так и не удалось установить, — которая начала поливать посетителей автоматными очередями. Четверо были убиты и 30 человек ранены, 12 из них тяжело. Официант-марокканец, пытавшийся скрыться, был застрелен на кухне. Выбежав на улицу, убийцы расстреляли пожилого служащего ресторана и жившую по соседству женщину пятидесяти лет. Расследование дела было поручено Жану-Луи Брюгьеру, который оказался одним из немногих парижских следователей, остававшихся в городе в выходные. Уже через несколько часов после побоища он занялся поисками вещественных доказательств и улик. Это было его первое знакомство с терроризмом, до этого Брюгьер в основном имел дело с представителями парижского “дна”.

Через 8 дней после бойни в ресторане Голденберга Миттеран, потрясенный криками “Миттеран — убийца” и “Миттеран — предатель”, которыми его встретил еврейский квартал, отвернулся от существовавшего аппарата по борьбе с терроризмом и впервые в истории Республики создал оперативное антитеррористическое подразделение, базировавшееся в Елисейском дворце и подчинявшееся лично ему. Новое подразделение возглавил энергичный полковник Кристиан Пруто, который руководил элитной частью военизированной полиции “GIGN” (Groupe merit сГ Intervention de la Gendarmerie National).{328} Группа Пруто уже выставляла на общее посмешище силы безопасности Елисейского дворца, когда умудрилась пронести в президентскую резиденцию мешок со взрывчаткой. В одночасье чисто боевое подразделение Пруто было наделено правом “вести координационную, разведывательную и военную деятельность в борьбе с терроризмом”.

Назначение Пруто представляло собой не только смену коней на переправе, но и стало причиной полного разброда в рядах уже существовавших сил безопасности и полиции. “Уже через несколько дней никто не мог понять, кто за что отвечает”, — вспоминал бывший глава ДСТ Марсель Шале, выражая общее возмущение отрядом Пруто, который называли не иначе как бандой диких ковбоев. “Наши зарубежные партнеры были смущены тенью сомнения, брошенной на устоявшуюся систему разведки, и грозились закрыть шлюзы”.{329} А подразделение Пруто уже выполняло распоряжения Миттерана, нелегально прослушивая телефонные разговоры политиков, кинозвезд и журналистов.

Создание Миттераном особого антитеррористического подразделения выявило его давнее недоверие к французской разведке, которая запятнала себя длинной цепью послевоенных скандалов. Конфиденциальное донесение, посланное ДСТ на имя Миттерана после его избрания, еще больше понизило его мнение о деятельности секретных служб. В этом донесении сообщалось, что один из младших членов правительственного кабинета Реджи Дебре, разделявший взгляды Че Гевары и признававший “стратегическую ценность” терроризма, являлся марионеткой Фиделя Кастро. Как заявил однажды Миттеран, французские спецслужбы были не кем иным, как “дорогостоящими очковтирателями”, которые находились в “интеллектуальной зависимости у американцев”.{330} В поисках преемника для Маренше на посту главы СДЕКЕ Миттеран обратил свой взор за пределы этой организации и остановился на Пьере Марионе, занимавшемся аэрокосмической промышленностью.

В конце августа 1982 года, вскоре после кровавой бойни у Голденберга и через четыре месяца после взрывов на улице Марбёф, Пьер Марион пересек двор Елисейского дворца. Высокого роста, с пристальным взглядом и одетый как английский джентльмен, он был препровожден старшим церемониймейстером к президентскому кабинету. Марион чувствовал себя вполне уверенно: он не сомневался в том, что с Миттераном можно иметь дело. Это убеждение возникло у него после президентской реакции на убийства у Голденберга. Миттеран сразу же собрал всех руководителей секретных служб и полиции и объявил терроризм врагом номер один, приказав вступить с ним в беспощадную войну.

Марион воспринял это как прямой призыв к действию. Начиная с середины 1981 года Служба противодействия сумела внедрить своих информаторов в ряды некоторых поддерживавших террор организаций, и с их помощью удалось составить список потенциальных кандидатов на “нейтрализацию”. Имени Карлоса в этом списке не было, поскольку Марион считал его не стоящим внимания. “Мы полностью проигнорировали Карлоса, — признавался Марион. — Он был нам неинтересен. Он лишился своей харизмы. Когда я находился на секретной службе, он, по всеобщему мнению, больше не представлял опасности. Мы не считали его настоящим террористом”.{331}

Всего в списке Мариона оказалось 12 имен. Пять из них находились в Париже, а остальные семь разбросаны в Риме, Женеве, Франкфурте, Мадриде и Брюсселе. В основном это были сирийцы, ливанцы и граждане Ирака, прикрывавшиеся дипломатической деятельностью. Основываясь на разведывательных данных Моссада и Фронта национального освобождения Палестины, Марион был уверен, что по крайней мере 10 человек из списка помогали террористам. В отношении двух оставшихся лиц у него были кое-какие сомнения, но, с точки зрения Мариона, право Франции на самозащиту означало, что “интуитивной уверенности” достаточно для того, чтобы оправдать их убийства.

Марион отобрал добровольцев из 200 членов Службы противодействия — “отлично дисциплинированных и наблюдательных исполнителей”.{332} Не было недостатка и в кандидатах, занимавшихся в тренировочном лагере Серсо неподалеку от Орлеана, который принадлежал С ДЕКЕ, переименованном в ДГСЕ. Для каждого убийства были созданы группы из четырех членов, каждый из которых был вооружен таким образом, чтобы подозрение пало на других террористов. Все группы находились в постоянной боевой готовности. Но Марион ничего не мог сделать без предварительной консультации с Миттераном. Шеф секретной полиции стремился к полной конспиративности. Так что единственное, о чем он собирался ставить президента в известность, так это о количестве целей, не упоминая имен.

Личная встреча Мариона с Миттераном, которая проходила без свидетелей, поскольку Миттеран утверждал, что “там, где больше двоих, секреты заканчиваются”, закончилась неудачно. Президент находился в дурном расположении духа и сидел с каменным выражением лица. Передавая Миттерану список предложенных операций, Марион заверил главу государства, что в случае провала или утечки информации, согласно существующим правилам игры, роль козла отпущения он возьмет на себя. Однако президент, держа список смертников в своих изящных руках (Марион отметил про себя, что у Миттерана руки скрипача) отказался дать разрешение на убийства.

Спустя восемь дней, в сентябре, Марион обратился с просьбой предоставить ему еще одну аудиенцию. Встреча, также прошедшая без свидетелей, снова оказалась довольно натянутой. Холодно пожав руку Мариону, президент осведомился о причине такой поспешности. Когда Марион предложил ударить по базе Абу Нидаля и тренировочным лагерям террористов в Бейруте, лицо президента исказилось и он начал барабанить по столу пальцами правой руки. Наконец, он нарушил долгое напряженное молчание: “Нет, можете ликвидировать только Карлоса и Абу Нидаля.”

Марион возразил, что оба слишком надежно защищены. Французская разведка ошибочно полагала, что Карлос, вооруженный до зубов, скрывается в какой-то чешской крепости. Абу Нидаль, рассорившийся с Арафатом в середине 1970-х годов, скрывался в Сирии. Выпускник Высшей политехнической школы, Марион следовал девизу “око за око, зуб за зуб”. Он не сомневался в правомочности санкционированных государством убийств, и это в стране, где гильотина была упразднена лишь в 1981 году (по инициативе Миттерана): “Мы противостоим фанатикам, которые не останавливаются ни перед чем для достижения своих целей во имя выполнения приказа или получения вознаграждения… В конце концов, с точки зрения морали, убийство террористов более оправданно, чем приказ солдатам стрелять в других солдат, участвующих в конфликте только в силу воинской дисциплины. К тому же подобные акции “нейтрализации” будут проводиться вне рамок, поэтому угрызения совести мучают меня гораздо меньше. Ради таких акций и существует секретная служба, и в исключительных обстоятельствах она может нарушать рамки закона.{333}

Позиция Мариона отражала взгляды и практику секретных служб. Во время войны с борцами за независимость Алжира Служба создала для собственного прикрытия организацию, ставшую известной под именем “Main Rouge” (“Красная рука”), которая занималась ликвидацией националистических лидеров и поставщиков оружия во всей Европе и Северной Африке, а кроме того взрывала морские суда и грузы последних. Так, один бывший контрабандист, разбогатевший на торговле алкоголем и табаком и перешедший впоследствии на операции с оружием, некто Жорж Пуше, имевший склады в Гамбурге, пренебрег в 1957 году предупреждением, полученным от Службы противодействия. Когда стало ясно, что он не реагирует, три его судна были взорваны, так что вскоре он просто разорился. Его компаньон был убит в женевской гостинице отравленной стрелой. Секретная служба не щадила и родственников: другой немецкий торговец оружием, Отто Шлютер, прекратил поддерживать алжирских националистов после того, как в автомобиль его матери была подложена бомба. Согласно утверждениям бывшего советника премьер-министра Константина Мельника, за один только 1960 год Службой противодействия было уничтожено 135 человек.{334}

Один из преемников Мариона адмирал Пьер Лакост, уволенный в отставку после того, как французские секретные службы пустили на дно корабль “Rainbow Warrior”, принадлежавший движению Гринпис, с радостью бы уничтожил Карлоса, чтобы угодить Миттерану: “Если бы я держал Карлоса на прицеле своей винтовки, я бы добился разрешения уничтожить его. Уж я бы не стал скромничать. Но мы, к сожалению, так и не смогли подобраться к нему достаточно близко, чтобы я мог попросить у Миттерана разрешение на его убийство”.{335}

Биографы неизменно подчеркивают, что социалист Франсуа Миттеран отказывался санкционировать внеюридическую расправу. Считается, что он не только отменил смертную казнь, но и пресек такие акции, как “мокруха” или, в терминах ЦРУ, “операции по устранению в чрезвычайных обстоятельствах”. Тем не менее, Служба противодействия активно функционировала в течение всего его длительного правления.

Французский посол в Бейруте, 59-летний Луи Деламар, знал, что его жизни угрожает опасность. Он то и дело получал письменные угрозы. Однако он отказался как от телохранителей, так и от бронированного автомобиля, заявив, что подобный эскорт бесполезен и приведет лишь к гибели нескольких людей вместо одного.

Деламар ехал один со своим шофером, когда 4 сентября 1981 года на посольский автомобиль с трепещущим на ветру трехцветным флажком было совершено нападение. Четыре вооруженных автоматами бандита выскочили из белого БМВ, перегородившего дорогу, и, пока шофер пытался укрыться на полу, один из них прицелился в посла и открыл огонь прямо через стекло. Шесть пуль, выпущенных в упор, попали Дела-мару в голову, сердце и живот.

Свидетели покушения, включая шофера, показали, что убийца, прежде чем открыть огонь, подбежал к машине посла и попытался открыть дверцу, которая оказалась заблокированной изнутри. За происходящим наблюдали сирийские солдаты и офицеры разведки, находившиеся на блокпосту всего в нескольких десятках ярдов от места происшествия. А когда белый “БМВ” приблизился к блокпосту, они не сделали ничего, чтобы остановить его.

Трое из четырех убийц Луи Деламара были уничтожены Службой противодействия. Через несколько часов после гибели посла Марион отдал приказ своим агентам на Ближнем Востоке найти и установить личности преступников. Предварительные донесения из Ливана, Палестины и Сирии указывали на Дамаск. Расследование, продолжавшееся несколько месяцев, подтвердило, что организатором убийства действительно являлась Сирия, хотя изначально планировалось захватить Деламара в заложники так же, как это было ранее сделано с иорданским дипломатом для оказания давления на Францию.

Французские агенты выяснили, что убийцы являлись членами “Красных рыцарей” — новой военизированной организации, возникшей тем летом и размещавшейся в Ливане по распоряжению брата сирийского президента Рифата аль Асада. Они прошли специальную подготовку в тренировочном лагере в Сирии, находившемся в распоряжении подчиненного лично Рифату Асаду корпуса обороны, насчитывавшему в своих рядах 50 000 человек. После убийства посла они были переправлены сирийской разведывательной службой в Дамаск, где и были отпущены после подробного допроса.

Французы смогли установить личности лишь троих участников нападения и выследили их в конце 1982 года в ливанском поселении Бекаа. Марион отправил туда группу, состоявшую из дюжины бойцов Службы противодействия, которые пристрелили двоих террористов на месте и тяжело ранили третьего. Коммандос запросили у Мариона разрешения на продолжение операции и получили его, после чего французский офицер последовал за тяжелораненым террористом до больничной койки и, улучив момент, отключил ему кислород и прочие приборы жизнеобеспечения, “чтобы его больше не мучили воспоминания”, как сказал один из старших офицеров. О завершении операции группа радировала в Париж.

Карлосу удалось избегнуть подобной участи, уготованной ему Службой противодействия, но соперничающая с ней и мстительная ДСТ, потерявшая от его пуль двух своих товарищей, рвалась восполнить этот пробел и прикончить его.

В декабре 1982 года глава парижского отделения ЦРУ Джон Сиддель позвонил новому руководителю ДСТ Иву Бонне. Сиддель, которого Бонне называл не иначе как с приставкой “фон” из-за прусской чопорности американца, настаивал на срочной встрече. Представитель ЦРУ преподнес своему французскому коллеге царский рождественский подарок — шанс схватить Карлоса. Бонне занимал этот пост всего месяц, перейдя на работу в ДСТ с гражданской должности, но ему не потребовалось много времени, чтобы понять, насколько важна эта информация: “Убийства на улице Тулье все еще были живы в памяти ДСТ. Карлос превратился для всех в какое-то мифическое существо; без всякого сомнения, это был враг номер один для любого сотрудника ДСТ”.{336}

Сиддель был убежден, что его источник, осведомитель ЦРУ из Сирии, вполне надежен. Карлоса видели в Дамаске, и в ближайшие дни он собирался уехать на швейцарский курорт Гштаад, излюбленное место отдыха европейской элиты, и пробыть там все Рождество. Сиддель знал название гостиницы, в которой он собирался остановиться, и дату его прибытия. Начальник Бонне, министр внутренних дел Деффере, никак не мог упустить возможность разделаться с человеком, с которым он пытался вести переговоры, и получил взамен лишь убийства и взрывы. “Возьмем на себя смелость поймайть его и пристрелить, — воодушевлял Бонне Деффере. — Я беру на себя всю ответственность. Я не стану обращаться с этим к президенту Франции, потому что он не может санкционировать убийство”.{337}

Технически ДСТ не имела права готовить подобную акцию. В ее задачу входило поддержание внутренней безопасности, что недвусмысленно выражено в законе, определявшем, что она отвечает “за обнаружение и предупреждение на территории Французской республики деятельности, вдохновляемой, осуществляемой и поддерживаемой внешними силами, которые создают угрозу безопасности страны”. Операции за границами Франции были подведомственны ДГСЕ. Бесчисленные руководители ДСТ делали все мыслимое и немыслимое, чтобы расширить границы своих возможностей, но это всегда пресекалось их конкурентами.

Поскольку даже речи не могло идти о том, чтобы передать ДГСЕ информацию, полученную от ЦРУ, Деффере не оставалось ничего другого, как обратиться за помощью к полковнику Пруто, лишь пять месяцев до этого назначенному главой нового подразделения по борьбе с терроризмом. Стремясь к тому, чтобы его подразделение было признано законным критически настроенными коллегами из полиции и французских секретных служб, Пруто лично взялся возглавить команду десантников, отправившихся в Гштаад, где его военизированная команда не без труда растворилась в толпе блистающих драгоценностями и одетых в меха отдыхающих.

Полковник Пруто не обнаружил Карлоса ни в гостинице, ни на горных склонах. “Если какой-нибудь знаменитый террорист и находился в этом городе, чего мы не можем подтвердить, то это был не Карлос”, “ писал он в конфиденциальном донесении Миттерану, ссылаясь на приказ того поймать Карлоса: “Учитывая всю опасность, которую представляет собой Карлос, мы понимаем, как важно обезоружить его при первом же обнаружении”.{338}

Взбешенный Пруто обвинил в провале операции ЦРУ и Сидделя: “Вы сделали из нас полных идиотов”, — заявил он американцу. “Нет, месье, нет. Мы были абсолютно уверены. Мы пропустили нашего агента через тест на детекторе лжи,” — ответил Сиддель. Таким образом, ЦРУ снова в который раз расплачивалось за свою веру во всемогущество полиграфа, которую не разделяли не только разведывательные службы других стран, но и некоторые сотрудники в самом ЦРУ. “Для некоторых этнических групп полиграф дает достаточно эффективные результаты, для других — менее эффективные, — замечал политически некорректный Клэрридж, который в свое время, в середине 1970-х, сам пытался нейтрализовать Карлоса. — Американцы, в силу пуританской традиции, определяющейся понятиями «правды» и «лжи», являются благодатными субъектами проверки на полиграфе. Арабы и индийцы, к примеру, представляют значительные трудности, поскольку ложь в определенных обстоятельствах для них культурологически приемлема”.{339}

В течение года, последовавшего за поднятой Карлосом волной террора против французов, все усилия, предпринимавшиеся французскими секретными службами, напоминали бой с его тенью. Самое близкое расстояние, на которое им по отдельности удалось к нему подобраться, это — сирийская разведка, которая являлась в то время главным спонсором Карлоса. Действия в обход громоздкого дипломатического аппарата не представляли собой чего-либо исключительного во Франции, где политики, главы государственных корпораций и секретных служб старались организовать собственную сеть разветвленных контактов с заграничными партнерами, считая это частью своей работы.

Во время своей сентябрьской встречи с Миттераном Марион добился от президента Франции разрешения (“Делайте, но быстро.”) договориться со вторым лицом Сирии Рифатом аль Асадом о соглашении, в соответствии с которым Сирия отказывалась бы поддерживать террористические акции, направленные против Франции. С сирийцем было нелегко вести переговоры. За год до этого, в феврале 1981 года, Рифат Асад жестоко подавил мятеж фундаменталистов из “Мусульманского братства”. Повстанцам удалось захватить старинный город Хама на севере от Дамаска, прежде чем Рифат послал туда воинские части, поддержанные танковой дивизией. Считается, что во время последовавшей бойни было убито около десяти тысяч членов “Мусульманского братства” и гражданских лиц.

Марион уже успел продемонстрировать сирийцам, что он имеет в виду под бизнесом. Через пять дней после взрыва на улице Марбёф группа Службы противодействия, расположенная в Мадриде, обрушила шквальный огонь на Хасана Дэйюба, сирийского атташе по культуре, когда он возвращался домой. Дэйюб подозревался в организации убийств нескольких лидеров сирийской оппозиции, находившихся в изгнании в ряде европейских стран. Но его даже не задело. Службе противодействия было приказано нанести ему ранения, но она не сумела выполнить даже этого.

Вдохновленный президентом, Марион в том же сентябре организовал встречу с Рифатом аль-Асадом, которая состоялась на роскошной вилле, принадлежавшей сирийцу и расположенной рядом с парижским гольф-клубом Сент-Нон ла Бретеш, на западной окраине города. Местные жители утверждали, что, когда Рифат появлялся в окрестностях клуба, он всегда был окружен плотной толпой телохранителей. Мариону было предложено явиться без охраны на эту встречу, но офицеры ДСТ ненавязчиво развернули сеть наблюдения в пределах видимости виллы. Мариона, пришедшего лишь в сопровождении своего шофера, встречала целая толпа телохранителей, вооруженных автоматами.

За время двух раундов пятичасовых переговоров Рифат яростно отрицал какую-либо свою связь с террористами. Марион применял политику “кнута и пряника”. Пряником была возможность установления более теплых отношений с Францией; кнутом — угроза разгрома всей террористической сети во Франции и других европейских странах, включая санкции по отношению к так называемым сирийским “дипломатам”, хотя именно на это Миттеран и не давал разрешения. Однако блеф Мариона был принят за чистую монету, и оба скрепили рукопожатием “пакт о ненападении”. “Вы можете положиться на мое слово, — сказал Рифат в конце встречи.

— Абу Нидал больше никогда не предпримет никаких действий против вас”.{340}

Имя Карлоса на встрече не упоминалось. “Переговоры не касались вопроса о Карлосе, — вспоминал Марион. — В соответствии с утверждениями ДГСЕ, Сирия его больше не поддерживала. Более того, сирийцы вообще считали, что он вышел из игры”.{341} В действительности же, как сам Карлос вскоре и продемонстрировал, он в то время являлся важнейшим звеном всех планов Рифата аль-Асада. Глава ДСТ Ив Бонне был также одурачен сирийцами. Через несколько месяцев после встречи Мариона с Рифатом Бонне полетел в Дамаск, чтобы самому заняться дипломатией.

Руководители двух подразделений французской разведки не сделали никаких попыток скоординировать свои действия. “У меня никогда не было такой привычки — спрашивать у ДГСЕ разрешения, когда я отправлялся за рубеж”, — презрительно фыркал Бонне.{342} Сторонний наблюдатель из “МИ-6” замечал: “Французские секретные службы поддерживали хорошую форму не столько с помощью координации своих усилий, сколько благодаря конкуренции друг с другом”. Непримиримая вражда между разведками уходит корнями в “дело Дрейфуса”, которое породило недоверие руководителей Франции и общественного мнения к разведывательным службам. У самой разведки решение лишить военных их обязанностей по внутренней контрразведке вызывало лишь возмущение. Секретная военизированная служба, наследницей которой являлась ДГСЕ, постоянно соперничала со своим гражданским конкурентом (ДСТ), который не упускал возможности отплатить по принципу “око за око”.

Как и Мариону, Бонне пришлось выслушать двухчасовое обвинение в адрес Франции за ее вмешательство в ливанские дела, к которому сводился монолог генерала Мохаммеда аль-Кули, возглавлявшего элитное подразделение сирийской разведки, а именно — разведки сирийских ВВС. Однако вскоре атмосфера стала более теплой, и когда грузный генерал, друг и ближайший советник президента Сирии Ас ада, вызвался пройтись с Бонне по улицам Дамаска в окружении, как тот вспоминал, “его симпатичных коллег с оттопыривающимися карманами”, он даже предложил французу сигару. В мечети Омайада в сопровождении все того же, только босого, эскорта Кули обратил внимание Бонне на великолепные мозаики.

Бонне избегал говорить о том, с кем он еще общался во время своих посещений Дамаска в 1983 и 1985 годах. Он подтверждал, что видел “людей из группы Абу Нидаля: довольно милые, правда, несколько возбужденные, к тому же с совершенно идеалистическими представлениями”. Но он отрицал, что встречался с самим Абу Нидалем. Впрочем, представляется довольно странным, что глава французской ДСТ, предпринявший поездку в столицу Сирии, чтобы встретиться с генералом аль-Кули, тратил время на безвестных подчиненных Абу Нидаля. Этому противоречит тот факт, что в 1985 году Абу Нидаль передал через посредника личные устные соболезнования Бонне в связи с его увольнением из рядов ДСТ: “Ваше увольнение не повлияет на нашу дружбу”.{343}

Как и Марион, Бонне приписывает себе заслугу двухлетней передышки в деятельности террористических групп во Франции, поддерживаемых Сирией, которая, по его собственному признанию, была получена на достаточно эгоистичных условиях: “Террористические акции продолжались во всех остальных странах, за исключением Франции. Перемирие базировалось на сбалансированных взаимоотношениях — обмене информацией и договоре о взаимном ненападении, исключавшим агрессивные действия против Франции как внутри страны, так и за ее пределами. В то же время подспудно имелось в виду следующее: «Французские спецслужбы закрывают глаза на любые акции против врагов Сирии при условии, если эти акции будут проводиться за пределами Франции». Арабов весьма интересовала информация о противниках сирийского режима, осевших во Франции. Но я не сделал ничего, что повлекло бы за собой чью-нибудь смерть. На моей совести нет ни одной смерти", — утверждал Бонне.{344}

И снова во всех этих переговорах не фигурировал Карлос. “Карлос не представлял для меня интереса. Гораздо больше я был озабочен советским шпионажем, — вспоминал Бонне. — Когда я спросил у аль-Кули о Карлосе, он сказал мне: «Нечего так беспокоиться о человеке, который ничего из себя не представляет». Палестинцы тоже заверили меня, что Карлос совершенно погубил себя алкоголем и наркотиками. То же говорили мне и люди Абу Нидаля”.{345}

Недееспособный и погрязший в алкоголе и наркотиках. Не слишком лестный портрет. Но и не слишком точный. Как Марион, так и Бонне упустили возможность схватить за руку того, кто направлял действия Карлоса. Материалы Штази отчетливо свидетельствуют о том, что с середины семидесятых годов и далее Рифат аль-Асад, генерал аль-Кули и его заместитель Хайтам Саид являлись главными посредниками Карлоса, через которых он поддерживал контакты с сирийской разведкой.

Через полтора года после своего первого посещения Восточного Берлина Карлос установил прямой контакт с сирийским послом и попросил его о помощи. Зимой 1980 года посол принял Карлоса, его жену Магдалину Копп и Иоханне-са Вайнриха, которые обладали дипломатическими сирийскими паспортами, и провел с ними получасовую беседу в своем кабинете. После этой встречи посол приказал третьему секретарю посольства, отвечавшему за безопасность, Набилю Шри-таху “присматривать” за группой Карлоса. Вскоре после этого министр иностранных дел Сирии прислал шифрованную телеграмму из Дамаска с распоряжением об оказании Карлосу любой требуемой поддержки.{346}

30-летний Набиль Піритах работал переводчиком при президенте Асаде во время визитов главы государства в немец-коговорящие страны, однако, с точки зрения восточногерманского Штази, Шритах был просто сирийским шпионом. Сначала Карлос и Вайнрих обращались к нему с пустяковыми просьбами. В основном им нужны были рекомендательные письма для получения венгерских, румынских и чешских виз. Обмен валюты. Резервация номеров в гостиницах, аренда автомобилей. В записях Вайнриха можно найти упоминания о суммах, переданных ему дипломатом. Через несколько дней после первой встречи с сирийским послом в Восточном Берлине Вайнрих попросил Шритаха спрятать у себя чемодан с оружием и взрывчаткой, уложенной в коробки из-под парфюмерии. Посол, по утверждению Вайнриха, не имел ничего против этого. Затем в огромном служебном сейфе Шритаха был размещен весь арсенал Вайнриха, состоявший из автоматов, пистолетов, боеприпасов, детонаторов и других предметов. Раз в месяц Вайнрих что-нибудь брал оттуда.

Вайнрих всегда был уверен в теплом приеме, который ожидал его в сирийском посольстве. Он был на “ты” с самим послом Амином Аскари (а с 1981 года и с его преемником Файсалом Суммаком), который являлся посредником между Карлосом и Рифатом Асадом. В своем письме к Карлосу Вайнрих пишет, что для установления контакта с Рифатом ему достаточно позвонить ему в Дамаск и сказать: “Это Стив (одна из кличек Вайнриха). Привет от Карлоса, а также от Амина Аскари из Германии”.{347}

Изъятие взрывчатки в аэропорту Восточного Берлина 31 мая 1982 года, повлекшее за собой заявление Вайнриха о том, что “Карлос ведет грязную войну против Франции”, всех насторожило. Взрывчатка, аккуратно завернутая в небольшие пакеты, была отдана на исследование экспертам в специальную техническую лабораторию Штази, где было установлено, что это “нитропента” весом 24,38 кг. Штази пришла к выводу, что взрывчатка была предоставлена террористам румынской политической разведкой Секуритате. Во время напряженных встреч с главой восточногерманского антитеррористического подразделения Штази майором Фоггом Вайнрих настоятельно требовал, чтобы ему вернули его собственность. Однако он отказывался объяснить восточным немцам, на что она будет употреблена, утверждая лишь, что ее поделят между “освободительными движениями”.

Взбешенный отказом Вайнриха сотрудничать с ним, Фогт приказал одному из подчиненных ему офицеров, Боростовско-му, обыскать номер Вайнриха в гостинице “Метрополь”. В портфеле Вайнриха было обнаружено множество свидетельств того, для чего тот собирался использовать эту взрывчатку. В частности, там находился план Дома Франции, в котором размещались французское консульство и культурный центр, расположенный на самой красивой улице Восточного Берлина Курфюрстендам. К плану были приложены сделанные рукою Вайнриха заметки, уточняющие результаты наблюдения за консульством, которое осуществлялось двумя членами группы Карлоса. Во время дальнейшего обыска были обнаружены планы нападения на штаб командования французскими войсками в Западном Берлине, проект похищения в Бейруте, планы взрывов здания университета и отеля “Меридиан” в главном городе Французской Ривьеры Ницце, нападений на французское и американское посольства в Бейруте и французское посольство в Бонне.{348}

Личная армия Карлоса была настолько большой и была так хорошо размещена, что он мог одновременно осуществлять свои акции как в Западной Европе, так и на Ближнем Востоке. Трудоемкий процесс наблюдения сразу за тремя посольствами — в Бейруте и Бонне уже был осуществлен членами группы Карлоса. Боростовский пророчески отмечал в своем рапорте: “Все акции группы направлены на освобождение ее членов (Копп и Бреге) путем силового давления. Чем дольше они будут находиться в тюрьме, тем большую жестокость будут приобретать эти теракты. Группа намерена продолжать свои террористические акции до тех пор, пока пленники не будут освобождены”.{349}

Первая неудача постигла организацию Карлоса в середине 1983 года, когда курдский беженец Джамаль аль-Курди предал ее после ареста в Швейцарии, где он был задержан как нелегальный иммигрант. Начиная с 1979 года, когда он отказался убить журналиста, взявшего у Карлоса интервью для “Аль Ватан аль Араби”, аль-Курди еще несколько раз отказывался от участия в операциях Карлоса. Согласно неподтвержденным сообщениям, дошедшим до Вайнриха, аль-Курди предал организацию во время судебного разбирательства в швейцарском суде, опасаясь репрессий. Однако эти сообщения не слишком взволновали организацию, поскольку аль-Курди был не настолько осведомлен, чтобы представлять собой опасность. И Штази, знавшая об аль-Курди в результате слежки за Вайнрихом, также пришла к выводу о том, что вряд ли на основании его показаний ГДР будет обвинена в предоставлении Карлосу укрытия.

После более чем годового давления на Штази Вайнрих добился своего: майор Фогт в августе 1983 года приказал Боростовскому вернуть взрывчатку “нитропента” владельцу, изъяв ее из военного склада Штази, где она хранилась все это время. Сделано это было вопреки предупреждениям Борос-товского о том, что взрывчатка будет тут же пущена в дело, и в нарушение общепринятой практики, в соответствии с которой захваченная Штази взрывчатка уничтожалась. Вайнрих получил обратно свой бесценный груз лишь с робким напутствием Штази не использовать взрывчатку таким образом, чтобы Запад не смог обвинить восточных немцев в связях с группой Карлоса. Вечером 21 августа 1983 года Вайнрих отнес ее вместе с детонаторами в свой арсенал, расположенный в сирийском посольстве.

За день до этого в аэропорт Берлин-Шёнефельд прилетел из Дамаска один из сообщников Карлоса Мустафа Ахмед эль-Сибаи. Ливанец по национальности, Сибаи остановился в гостинице “Метрополь” в Восточном Берлине, которая была удобно расположена напротив станции метро Фридрихштрассе. Он получил ключи от номера 1108, через две двери от номера Вайнриха.{350} Планы Сибаи были хорошо известны Штази, которая накануне получила от венгерских спецслужб телеграмму, касающуюся Сибаи, в которой он был назван “кандидатом в камикадзе”. Несколькими днями ранее правая рука Карлоса сириец Али аль-Исса занял номер в отеле “Палас”, также находившемся в Восточном Берлине.

Утром 23 августа Вайнрих снова позвонил в сирийское посольство, расположенное за разрушенным зданием рейхстага, и попросил Набиля Шритаха, третьего секретаря посольства, отвечавшего за безопасность, принести ему коричневый кожаный кофр со взрывчаткой “нитропента”, который хранился в его сейфе. Затем он попросил еще об одной услуге — переправить его через Берлинскую стену. Не зная, как далеко должна распространяться его помощь, Шритах обратился к послу Суммаку за советом. Тот ничем ему не помог, сказав, что это личное дело Шритаха. И Шритах отказал Вайнриху.

Однако Вайнриху не составило труда найти другого курьера. Не желая тащить тяжелый кофр даже на короткое расстояние, верный помощник Карлоса взял такси до станции метро Фридрихштрассе, связывавшей Западный и Восточный Берлин, где его ждал запасной курьер Исса. Через несколько минут тот, не вызывая подозрений, пересек границу между Востоком и Западом вместе со взрывчаткой. При этом он воспользовался сирийским дипломатическим паспортом.

Перейдя плотно охраняемую границу, Исса встретился с другим членом группы Карлоса Сибаи, который перебрался в Западный Берлин чуть ранее.

Утром 25 августа на третьем этаже Дома Франции, где располагался культурный центр и его офисы, а также ресторан, видели хорошо одетого мужчину с флюоресцентной походной сумкой, который прижимал к груди пакет, завернутый в коричневую бумагу. Немного позднее он был замечен на четвертом этаже, который практически был пуст из-за ремонтных работ.

В 11 часов 20 минут взрыв поднял на воздух крышу Дома Франции, уничтожив четвертый этаж, где была оставлена бомба, и обрушив часть здания. Мишель Хариц, который за несколько дней до этого примкнул к религиозному движению “Молодежь за мир” и собирался подать петицию французскому консулу с протестом против французских ядерных испытаний в южной части Тихого океана, был заживо погребен под обломками потолка третьего этажа. 26-летний Хариц скончался от удушья. Еще 22 человека, оказавшихся в здании или поблизости от него, включая младенца в коляске и пятилетнего мальчика, были ранены разлетевшимися кусками бетона, осколками стекла и строительного мусора.

Через 25 минут после взрыва, который, по оценке полиции, был вызван 20 или 30 кг взрывчатки, Сибаи, доставивший взрывчатку на место, и Исса снова пересекли государственную границу на станции метро Фридрихштрассе. Днем Вайн-рих еще раз посетил сирийское посольство в Восточном Берлине и посоветовал Шритаху включить радио и прослушать последние новости, передававшиеся в час дня. “Моих рук дело”, — самодовольно произнес он, услышав сообщение о взрыве.{351}

Первого сентября Карлос написал по-английски письмо, которое через его посыльного было доставлено в западногер-майское посольство в Саудовской Аравии. Угрозы, содержавшиеся в этом послании, адресованном министру внутренних дел ФРГ Фридриху Циммерману, были такими же, как и в письме министру внутренних дел Франции Гастону Деффе-ре после ареста Магдалины Копп и Бруно Бреге.

“Его превосходительству

От имени центрального руководства нашей организации.

1) Мы разрушили французское консульство в Западном Берлине в 11:20 25 августа текущего года. Эта операция является ответом на вооруженный конфликт, навязанный нам французским режимом. Схемы и пояснения, касающиеся этой операции, прилагаются.

2) Выбор Западного Берлина обусловлен желанием подвигнуть Вас на прекращение действий, начатых вашими предшественниками против нашей организации. Миссис Габриель Крёхер-Тидеман, которая никогда не являлась членом нашей организации, подвергнута экстрадиции за ее предполагаемое участие в операции против стран ОПЕК 21 декабря 1975 года. Любые судебные или полицейские преследования миссис Крёхер-Тидеман (или любых других лиц) по подозрению в причастности к деятельности нашей организации будут рассматриваться нами как грубая агрессия, на которую последует адекватный ответ.

От имени Организации вооруженной борьбы арабской революции

Карлос".

Как обычно, Карлос добавил отпечаток своего большого пальца, приложив его под своей подписью. Кроме этого, во избежание каких-либо сомнений относительно достоверности изложенного, он вложил в конверт план четвертого этажа Дома Франции, озаглавленный “набросок 4-го этажа в момент вэрыва” с такими уточняющими деталями, как стрелка с надписью “туалет (закрытый)” и “закрытая стеклянная дверь, ведущая на галерею”. Еще одна стрелка с надписью “маленькая кладовка” сопровождалась пояснением: “сюда было заложено 25 кг пластиковой взрывчатки”.

Таким образом с помощью сирийцев благородный Карлос отомстил не только за Копп и Бреге, что, по его утверждению, являлось частью “вооруженного конфликта, навязанного французским режимом”, но и за свою подругу Крёхер-Тидеман. За два месяца до этого прокурор западногерманского города Кёльна потребовал экстрадиции Крёхер-Тидеман из Швейцарии, где она отбывала тюремное заключение. Будучи загнанной в угол, она (вместе с напарником), как всегда, открыла стрельбу по швейцарской полиции, когда в декабре 1977 года ее попытались остановить при переходе границы с Францией. До того, как их удалось обезвредить, они успели ранить двух пограничников. Кёльнский прокурор добивался экстрадиции, чтобы она могла предстать перед судом по обвинению в двух совершенных ею убийствах во время захвата заложников членов ОПЕК. В конечном итоге Крёхер-Тидеман была освобождена, но не благодаря заступничеству Карлоса, а потому, что свидетели отказались от своих показаний в отношении совершенных ею убийств в Вене во время суда, состоявшегося в 1992 году, и кёльнскому суду не оставалось ничего другого, как отпустить ее на волю.

Через два дня после взрыва Дома Франции Вайнрих (по кличке Питер) послал из Белграда отчет о нападении Карлосу (Мишелю), который находился в это время в столице Румынии Бухаресте. Под заголовком “Берлинская операция” Вайнрих писал: “Операция произвела большее впечатление, чем я ожидал. Посылаю тебе несколько снимков”. 27-страничный отчет о проделанной и предстоящей работе свидетельствует об уверенности Вайнриха. “Палестинцы знают, что ты в Бухаресте. Я понял это из их расспросов, касающихся тебя. Я сказал им: «Мы нигде, и мы везде в одно и то же время. Нас можно найти только в подполье»”. Письмо Вайнриха заканчивается следующими словами: “Дорогой Мишель, я пытаюсь все дер-жать под контролем. Я хотел бы увидеться с тобой — и чем скорей, тем лучше. Пожалуйста, береги себя и наших товарищей. Каждый нам нужен… Целую тебя крепко

Твой Питер”.{352}

10. ИЗГНАННЫЙ С ХОЛОДА

С сегодняшней точки зрения все выглядит иначе. А в то время все мы опасались слишком сильно давить на группу, чтобы самим не оказаться жертвами.

(Полковник “Штази” Гюнтер Джекел)

Полковник Каддафи начал оказывать Карлосу щедрую поддержку с тех пор, как тот захватил в заложники министров по делам нефти стран ОПЕК. В 1979 году, когда основная база Карлоса все еще находилась в Южном Йемене, ливийский лидер приказал высокопоставленному армейскому чину майору Абдулле Зекри связаться с Вайнри-хом.{353} В качестве посредника ливанец использовал старшего чиновника южнойеменского министерства иностранных дел Абдель Мосен Ассафа, который помогал группе Карлоса обосноваться в стране и снабжал его товарищей дипломатическими паспортами. Карлос был приглашен в Триполи, где его встречали руководители секретных служб и сам Каддафи. В материалах Штази говорится, что Каддафи и Карлос встречались несколько раз.

Деньги, оружие и снаряжение — все это было предоставлено Карлосу ливийцами. В 1980 году одна из партий содержала автоматы марки “инграм”, пистолеты, оборудованные глушителями и ручные гранаты.{354} В описях, составленных Карлосом и Вайнрихом, также упоминаются полученные из Ливии детонаторы с дистанционным управлением, таймеры и другое оружие. В обмен организация Карлоса брала на себя обязательство помочь Каддафи избавиться от “заблудших овец” — политических противников, находившихся в изгнании. Выполняя одно из первых заданий для Каддафи, Карлос послал несколько своих подчиненных в Швейцарию, чтобы они подготовили все необходимое для нападения на главного противника ливийского режима Омара Яхайю. В течение нескольких дней за его виллой на Женевском озере велась слежка, но убийство так и не было совершено.

Каддафи также просил Карлоса о нападении на военные и дипломатические объекты США и Израиля, а также об осуществлении убийств официальных лиц Саудовской Аравии, включая дипломатов, проживающих в Париже. В мае 1981 года Карлос организовал несколько наблюдательных операций в Бейруте, включая слежку за посольствами США и Франции. Однако количество терактов было незначительным, и на какое-то время отношения Карлоса и ливийского полковника стали прохладными. Возможно, что цена, затребованная Карлосом, оказалась слишком высокой. В Триполи не поддержали и его идею убить президента Рейгана за 100 млн. долларов ~ операция, в которой должна была быть задействована подводная лодка.

Однако в 1983 году офицер ливийской секретной службы Салем Абу Шреда во время одной из своих встреч с Вайнрихом в Восточном Берлине устроил нагоняй ближайшему помощнику Карлоса. Он упрекнул Вайнриха за то, что организация больше не работает на Триполи. Майор пообещал, что, если группа согласится выполнять задания ливийского правительства, они получат существенную поддержку и помощь со стороны ливийской спецслужбы. “Вы получите больше, чем от Сирии, Ливии и Москвы, вместе взятых”, — заверил Вайнриха ливийский офицер.

Это заманчивое предложение подвигло Карлоса на то, чтобы возобновить отношения с Каддафи. Посол Саудовской Аравии в Греции чудом избежал смерти в июне, когда группа, посланная Карлосом по приказанию ливийской разведки, напала на кортеж саудовского посла. Машина, начиненная взрывчаткой, взлетела на воздух в тот момент, когда кортеж автомобилей проезжал мимо. “Странно, что сидевшие в первой машине уцелели. “Возможно, Джордж (один из членов группы Карлоса) нажал на спуск долей секунды раньше, — писал Вайнрих Карлосу, с надеждой добавляя: — Хотя, возможно, кто-нибудь и погиб”.{355} Вайнрих тщательно изучил прессу в надежде представить Карлосу выдержки из газет и снимки произведенных разрушений: “Газеты врут насчет посла, когда пишут, что он принял чрезвычайные меры безопасности, никогда не подъезжает к посольству на машине, выходя из нее за километр до посольства и проделывая оставшийся путь пешком. Все это чистые выдумки”. Частично из-за неудавшегося покушения отношения Карлоса с Триполи разладились на долгие месяцы.

* * *

В своем многословном письме Карлосу, написанном сразу после взрыва в Доме Франции, Вайнрих не мог сдержать своей радости по поводу того, как ему удалось обмануть Штази. Майор Гельмут Фогт “все время просил нас не проводить операции на Западе с последующим возвращением на Восток”, — писал Вайнрих Карлосу на своем примитивном английском. “Мы все отрицали и скрывали то, как сумка была переправлена на Запад. По-моему, они сомневаются в том, что это наших рук дело. Мы всегда делали все, что хотели, даже когда они пытались воспрепятствовать нашей деятельности. Надеюсь, это послужит им уроком, когда они получат официальные подтверждения, что это были мы. Я не собираюсь использовать Берлин слишком долго, а лучшего урока и придумать нельзя”.{356}

Вайнрих был настолько преисполнен боевого духа, что даже составил список новых французских объектов для нападения под кодовым названием “Ватерлоо”: штаб французского командования и французская библиотека в Западном Берлине; французское консульство в Дюссельдорфе, французские посольства в Бёрне и Цюрихе. Бодрый тон письма Вайнриха Карлосу был омрачен лишь легкой тревогой относительно реакции Штази: “Совершенно очевидно, что их неприязненное отношение к нам приведет к тому, что они нас предадут”. Но самоуверенный Вайнрих тут же отказался от этой мысли.

“Грязная война” Карлоса за освобождение Копп и Бреге, столь далекая от провозглашенных им вначале и поддержанных Штази принципов мировой революции, вызвала сильнейшее раздражение секретной полиции. Ежедневные контакты Штази с Вайнрихом, длившиеся с середины 1982 года, привели к полной утрате симпатий к нему этой организации из-за постоянного роста его требований: оружие, взрывчатка, документы, необходимые для путешествий, визы для посещения Восточного Берлина, материально-техническое обеспечение при переправке оружия за “железный занавес”, агентурные квартиры и предоставление убежища в Восточном Берлине в случае угрозы со стороны “врага”. После очередной стычки с майором Фогтом в октябре 1982 года Вайнрих раздраженно записал в своей записной книжке: “Кажется, пришло время доставать мой пистолет с глушителем”.{357}

Чем больше возрастали требования Вайнриха, тем больше Штази видела в его требованиях угрозу безопасности Восточной Германии и тем чаще отказывало ему. Встречи приобретали все более ожесточенный характер, поскольку Вайн-рих постоянно обвинял своих хозяев в слабости и в нежелании нанести удар по базам НАТО, расположенным в Западной Германии. “Если мы не нужны вам, — кричал он, — выгоните нас, и мы уйдемГ Судя по всему, нетерпеливый майор Фогт все меньше старался скрыть свои истинные чувства к помощнику Карлоса, которого он называл не иначе как “политической пустышкой, страдающей гигантоманией”.

Восточные немцы обвиняли группу Карлоса в недостатке осторожности и личной заинтересованности, определявшей их акции, что расходилось с официальной идеологией коммунистического государства. Штази пришла к выводу, что группа совершенно не поддается контролю из-за особенностей личности ее руководителя, который проявляет “жестокость и безразличие к человеческой жизни”. Это было авторитетное мнение, высказанное секретной службой советского блока, уступавшей по своему значению лишь КГБ. Восточные немцы отмечали “самоуверенность Карлоса, основанную на переоценке его возможностей” и его страсть к появлению на публике. При определенных обстоятельствах он мог полностью потерять самообладание и начать вести себя абсолютно непредсказуемо.

“Карлос был стопроцентным разрушителем. Вряд ли он исповедовал хоть какую-нибудь идеологию, — говорил много лет спустя генерал Штази Маркус Вольф. — Возможно, в юности у него и были какие-то идеалы, но теперь он стремится только к разрушению. Карлос и Че Гевара совершенно разные люди, с моей точки зрения; и хотя я считаю, что у Че было мало шансов на успех, его действия были более продуманными и благородными, чем у Карлоса”.{358}

Несмотря на все усилия Вайнриха скрыть участие группы в нападении на Дом Франции, для Штази не составило большого труда докопаться до правды и установить роль Сирии в хранении взрывчатки. Донесение, подписанное Фогтом, неопровержимо свидетельствовало: “Акция в Западном Берлине показала, что группа Карлоса использовует предоставленные ей средства для террористических целей, несмотря на то, что мы предупреждали ее о наших проблемах безопасности. Поэтому необходимо усилить меры контроля и наблюдения за этой группой и одновременно потребовать от нее строгого соблюдения дисциплины”.

Как ни странно, Штази воздержалась от высылки Вайнриха и его помощников.{359} Самым решительным ее действием стало изъятие у Вайнриха пистолета, на ношение которого у него не было разрешения. Позднее он был возвращен, и Вайн-рих отнес его в сейф сирийского посольства. Однако Штази усилила слежку за непокорной организацией. Восточные немцы прибегли к излюбленной тактике генерала Вольфа, так успешно использовавшего своих Ромео на территориях иностранных государств; таким образом, они еще больше приблизили шпионаж, называемый второй древнейшей профессией, к первой, а именно — к проституции.

В результате наблюдения за двумя ближайшими помощниками Карлоса Вайнрихом и Иссой выяснилось, что у каждого из них имелось по несколько восточногерманских любовниц. Разумеется, ни тот, ни другой не рассказывали своим подругам о своей настоящей деятельности, представляясь бизнесменами. Разузнав об этих отношениях, Штази решила использовать их. Офицеры Штази вступили в контакт с некоторыми из этих дам и попытались завербовать их. Одной из них оказалась молодая немка из Восточной Германии Виль-гельмина Гётинг. Однако стратегия, дававшая столь успешные плоды в рядах западногерманского правительства и в штаб-квартире НАТО в Брюсселе, полностью провалилась в Восточной Германии. Более того, она обернулась против Штази. Наслушавшись Карлоса и проникнувшись идеями мировой революции, Гётинг стала полноправным членом группы Карлоса и, более того, личным секретарем Вайнриха.

Когда Карлос понял, что Штази пытается внедрить своих людей в его группу, это катастрофически испортило их взаимоотношения. Карлос начал рассматривать восточных немцев как своих потенциальных врагов. Он пригрозил захватом восточногерманского посольства в Париже, если Штази не поможет ему добиться освобождения Бреге и Копп. После этого немцы усилили охрану посольства. Через некоторое время Вайнрих составил планы взрывов или обстрелов одного из объектов в Восточном Берлине. Они были своевременно обнаружены во время одного из обысков, которые регулярно проводились Штази в квартире Вайнриха.

Штази отнеслись к угрозам Карлоса очень серьезно, и ее многочисленные материалы подверждают, насколько всесильная секретная полиция преувеличивала, случайно или намеренно, значение и истинные возможности группы Карлоса, особенно ее способность причинить вред интересам Восточной Германии. “С сегодняшней точки зрения все выглядит совсем иначе, — признавался полковник Джекел,{360} — но в то время мы боялись, что можем сами пострадать, если начнем оказывать на группу слишком большое давление. В общем, наша цель была усмирить группу Карлоса любыми средствами, включая устные увещевания. Ни Вайнриха, ни Иссу нельзя было исправить". Так могущественная секретная служба, которую боялись как на ее родине, так и за рубежом, была поставлена на колени маленькой частной армией наемников.

* * *

В конце декабря 1983 г. Вайнрих на своем корявом английском записал в записную книжку одну фразу: “Что нужно сделать: взорвать Марсель”. Эта короткая запись была связана с письмом, которое Карлос отправил французскому министру внутренних дел Гастону Дефферре после ареста Копп и Бреге в феврале 1982 года. Предлагаемая операция должна была быть осуществлена в средиземноморском портовом городе, где Дефферре был некогда мэром.

Сверхскоростной поезд на Париж, вышедший с только что открытого марсельского вокзала Сен-Шарль вечером последнего дня 1983 года, был почти пуст. Три пассажира подбадривали себя выпивкой в баре. Официантки и проводницы, чуть опережая время, пожелали всем счастливого Нового года. Никто из дюжины пассажиров третьего вагона не обратил внимания на человека, который забросил на полку для багажа тяжелый чемодан и после этого ушел.

Бомба взорвалась в 7.43 вечера, когда поезд миновал сонный городок Тен-Л‘Эрмитаж в долине Роны. Взрывчатка пробила в крыше и стенках третьего вагона огромные отверстия; взорвись бомба на 35 секунд раньше, она захватила бы еще один состав сверхскоростного экспресса, шедшего навстречу со скоростью 130 км/ч. Задуманный и спроектированный с учетом “естественных” несчастных случаев, таких, как внешние удары или схождение состава с рельсов, вагон превратился в месиво из искореженной стали, опрокинутых сидений, осколков стекла и потоков крови, сквозь которые пробирались проводницы, чтобы оказать первую помощь пострадавшим пассажирам. Две женщины скончались мгновенно, включая жену антрепренера, который днем позже также скончался от полученных ранений, не приходя в сознание.

В 8.05. экспресс из Парижа затормозил под огромным стеклянным куполом вокзала Сен-Шарль в Марселе. К приезжим кинулись поздравляющие, по большей части — уроженцы Северной Африки, осевшие в этом портовом городе. Через четыре минуты взрыв в багажном вагоне разнес в клочья двух эмигрантов — алжирца и югослава, которые проходили мимо, и ранил еще 34 человека. К елке, украшенной лампочками и игрушками на главном перроне, начали стекаться лужи крови. От взрыва остановились вокзальные часы.

Время и место обоих взрывов, произведенных с помощью сложнейших устройств военного типа, чтобы обеспечить максимальное количество разрушений, ясно дало понять французскому правительству, кому было адресовано это кровавое послание. Бомбы взорвались в тот самый момент, когда на экранах телевизоров появился президент Миттеран, чтобы произнести свое новогоднее обращение. Как и после взрыва “Капитоля” в марте предыдущего года, министр внутренних дел Дефферре заявил, что охрана поездов будет усилена на этот раз с помощью дополнительных нарядов полиции, которые будут сопровождать пассажирские перевозки.

По словам Копп, обе бомбы были установлены Вайнрихом.{361} Через день после взрывов Вайнрих отправился из Цюриха в Будапешт с фальшивым английским паспортом, выданным на имя Джеральда Энтони Аллена. Стремясь, как всегда, расписаться в содеянном, Карлос не менее трех раз заявил о том, что взрывы были произведены Организацией арабской вооруженной борьбы. Заявления эти были посланы в парижский и берлинский офисы агентства новостей “Франс-Пресс” и в Триполи в агентство “Рейтер”. Своим ученическим почерком Карлос объяснил эти нападения как месть за недавнюю бомбардировку французской авиацией учебного лагеря мусульманских боевиков в Баальбеке, в Восточной Ливии. Военное ведомство Франции было расколото взаимными обвинениями по поводу этих бомбежек, поскольку результаты их оказались гораздо менее впечатляющими, чем ожидалось. Тем не менее, жертв было достаточно, чтобы побудить Карлоса к действиям. Или, по крайней мере, так он утверждал в своих посланиях: “Мы не потерпим, чтобы только наши дети оплакивали кровь убитых в Баальбеке.” Еще через день бомба разрушила Французский культурный центр в Триполи. Эта акция тоже была приписана группе Карлоса.

Забыв о какой-либо осторожности, Карлос (или кто-то из членов его группы) отправил письмо в западноберлинский офис агентства “Франс Пресс” из Восточного Берлина. Это заставило правительство Хонеккера со всей решительностью отрицать факт пребывания Карлоса в Восточном Берлине. Тем не менее Штази по-прежнему не знала, как ей вести себя по отношению к Карлосу. После того как Вайнрих и Исса открыто похвалялись перед офицерами Штази своими связями с Советским Союзом, восточные немцы решили проверить это. В феврале 1984 года Штази обратилась с запросом в КГБ и попросила предоставить имеющуюся информациию о Карлосе. Запрос остался без ответа.{362}

К маю 1984 года отделение по борьбе с терроризмом Штази получило новые основания для своей неприязни к Карлосу. Другое подразделение министерства государственной безопасности, HA-III, ответственное за шпионаж на территории Западной Германии, обнаружило, что “враги” были прекрасно осведомлены обо всех базах Карлоса в Восточном Берлине и других странах Восточного блока.{363} Теперь Штази понимала, что в любой момент она может быть выставлена перед общественным мнением Запада как защитник Карлоса — угроза, которая нависла над восточногерманской тайной полицией подобно Дамоклову мечу.

Боязнь публичных обвинений со стороны Запада была свойственна всем коммунистическим покровителям Карлоса, что еще больше усилилось после вмешательства американской администрации в 1984 году. Напряженность между Вашингтоном и Восточным блоком только-только начала спадать благодаря тому, что президент Рейган стал постепенно смягчать политическую стойку “империи зла”. Восточноевропейские страны усилили давление на Соединенные Штаты с тем, чтобы добиться установления экономических связей. Государственный департамент США готов был снизить барьеры, мешавшие более тесным политическим и экономическим отношениям. Но не любой ценой.

В середине 1984 года пять послов, представлявших в Вашингтоне пять стран Варшавского Договора — Болгарию, Чехословакию, Восточную Германию, Венгрию и Румынию, были приглашены в Государственный департамент, на встречу с Марком Палмером, заместителем помощника госсекретаря, отвечавшего за отношения с Восточной Европой и СССР. Его сообщение повергло приглашенных в ужас. По словам Палмера, Соединенным Штатам стало известно, что страны, представляемые приглашенными послами, предоставляли Карлосу и другим террористам поддержку и укрытие. А потому ни одна из стран Восточного Договора может не ожидать улучшения отношений с Вашингтоном до тех пор, пока они не прекратят поддерживать международный терроризм и шпионскую деятельность. Для Палмера Карлос был символом такой поддержки, осуществляемой советским блоком.

Некоторые из послов, выслушав сообщение Палмера с каменными лицами, тут же принялись опровергать его обвинения. Однако Палмера не на шутку волновала эта проблема, ибо он не без злорадства заметил: “Подобные возражения абсолютно неприемлемы и неправомочны. Если ваши правительства хотят добиться сбалансированных и позитивных отношений с Соединенными Штатами, они должны прекратить поддерживать террористов”. Послы не могли обещать это Палмеру. “Представители Восточного блока вели себя очень уклончиво и не могли твердо обещать, что прекратят поддерживать терроризм, — вспомнил позднее Палмер. — А ведь мы просили о столь малом. В действительности же мы стремились к гораздо большему — к тому, чтобы они изменили свои приоритеты и перешли от коммунизма к демократии”.{364}

Палмер держал в тайне источники своей информации по поводу Карлоса. Но получал он ее от ЦРУ, которое обладало подробнейшими сведениями о передвижениях Карлоса, вплоть до названия гостиниц, в которых он останавливался во время своих визитов в страны Восточной Европы. Возможно, эти сведения поступали от секретной службы Западной Германии. Палмер выступил с предположением использовать эти силы для захвата Карлоса или, на зудой конец, для его убийства. “У меня всегда было ощущение, что неспособность противостоять Гитлеру, Сталину или Саддаму Хусейну должна нас чему-нибудь научить, — пояснял Палмер. — Карлос был преступником. А цивилизация должна уметь защищаться от таких людей. Она должна обладать политической волей и техническими средствами для их устранения”.{365} Но даже несмотря на то, что ЦРУ в это время возглавлял Билл Кейси, активно расширявший разведывательную деятельность, этот план был отвергнут. Агентство заявило, что подобная миссия бесперспективна и американский народ ее не поддержит.

Отказ от вмешательства, заявленный ЦРУ, повлиял на позицию и другой западной спецслужбы, которая также была осведомлена о расположении баз Карлоса. Как и ЦРУ, британская служба МИ-6 также решила не предпринимать активных действий. “Если бы мы вторглись на территорию Восточного Берлина, чтобы захватить Карлоса, началась бы третья мировая война, — вспоминал один из членов МИ-6. — Если бы мы воспользовались авиацией, то не смогли бы улететь обратно или самолет был бы сбит. Мы не могли потребовать выда-чи Карлоса, как какого-нибудь бывшего нациста в Боливии. У нас были связаны руки, по крайней мере так мы тогда считали”.

22 сентября 1984 года терпение Штази, наконец, лопнуло. Ее офицеры официально уведомили Вайнриха, что он высылается из Германской Демократической Республики. Официальная причина была сформулирована как “риск, которому подвергается безопасность Германской Демократической Республики”.{366} Карлос, однако, вовсе не собирался прощаться с Восточным Берлином. Узнав о высылке Вайнриха, Карлос быстро заменил его своим другим помощником — добровольцем из сирийской разведки Иссой. Штази тут же пригрозила выслать и его. Восточные немцы предупредили Иссу, что потерпят его присутствие только в том случае, если он сможет доказать, что находится в ГДР в качестве гостя сирийского или какого-либо другого посольства.

В ответ на выволочку, устроенную в Вашингтоне послам восточноевропейских стран Марком Палмером, большая часть членов Восточного блока охладела к Карлосу. Даже его взаимоотношения с Румынией заметно ухудшились после взрыва на радиостанции “Свободная Европа”. Секуритате обратилась к Карлосу с просьбой организовать убийство одного из руководителей французской фирмы, расположенной в Греции (“Мне это нравится”— сообщил Вайнрих в письме Карлосу{367}), и нападение на французское посольство в Афинах, однако ни то, ни другое так и не было выполнено. Начиная с 1984 года представители Карлоса в Бухаресте непрерывно жаловались на непрекращающуюся слежку. В апреле 1985 года Чехословакия объявила, что разрывает все связи с Карлосом и его группой. По мере того, как двери Восточного блока начали перед ним закрываться, Карлос на несколько дней вернулся в о^но из своих первоначальных убежищ — столицу Южного Йемена Аден. Он принял участие во встрече политических экстремистов, проходившей в гостинице “Франтель”, только для того, чтобы убедиться, что он растерял и то немногое, что когда-то роднило его с фидаинами…

* * *

Ранним утром 4 мая 1985 года Жак Верже с огромным чемоданом подъехал к воротам женской тюрьмы Флери-Мероджи на окраине Парижа. Адвокат прибыл, чтобы встретить 36-летнюю Магдалину Копп — “мою самую любимую клиентку после Клауса Барбье”, которую должны были освободить в то утро. Ее освобожение вызвало ожесточенные споры за пределами тюрьмы, однако она была образцовой заключенной и заслужила максимум поощрений за свое примерное поведение.

Втайне от Верже французская контрразведка тоже готовилась к освобождению Копп. Накануне главе ДСТ Иву Бонне позвонил Пьер Вербруге, начальник полиции, которому за два года до этого президент Миттеран поручил возглавить борьбу с терроризмом.

— Магдалине Копп обеспечено досрочное освобождение. Завтра она выходит из тюрьмы. Она не должна остаться во Франции, — сказал Вербруге Бонне.

— Хорошо. Но она имеет право не уезжать.

— Надо, чтоб уехала.

— Это будет противоречить букве закона. Но мы можем схватить ее и отправить в Западную Германию.

— Хорошо.

— А если она возьмет и вернется? — спросил Бонне.

— Можете не беспокоиться. Это уже не ваше дело.

Бонне тут же перезвонил своему коллеге в Бонн, в управление контрразведки, которое входило в западногерманское ведомство по защите конституции, и сообщил, что на следующий день он отправит “посылочку по имени Магдалина”. Глава ведомства заверил, что посылочка будет встречена должным образом при одном условии: “Я готов принять вашу даму, но не раньше 9 часов вечера. Нам не нужна огласка”.

В день освобождения Магдалину Копп разбудили на час раньше обычного. Она должна была выйти из тюрьмы в восемь часов утра и была удивлена, когда надзиратели сообщили ей, что ее выпустят раньше. Следующий сюрприз ожидал ее, когда она стояла у ворот со своими немногочисленными пожитками, — тюремные ворота еще не успели открыться, как на нее набросились двое мужчин и одна женщина, которые связали ее и затолкали в близстоявший автомобиль. Ошеломленная Копп даже не успела оказать сопротивления. Ее уложили на заднее сиденье так, чтобы ее не было видно, и машина в сопровождении еще двух автомобилей рванула прочь от тюрьмы. Копп так и не увидела Верже, ожидавшего ее с чемоданом в руках.

Отъехав от тюрьмы на безопасное расстояние, похитители Копп, являвшиеся офицерами ДСТ, представились ей и сообщили, что у них есть приказ доставить ее в Хоффенбург в Западной Германии. Однако до этого им предстоит вместе провести 14 часов, поэтому машина начала еле-еле объезжать парижские пригороды. Офицеры ДСТ провели за рулем весь день, кружа на одном месте и то и дело останавливаясь, чтобы перекусить. Бонне очень боялся того, что Копп может предъявить ДСТ обвинения в похищении, пытках, а может, даже в изнасиловании. “Потому я и включил в группу женщину. Если бы Копп вздумала обвинять нас в изнасиловании, стало бы ясно, что такие вещи в присутствии другой женщины маловероятны”, — пояснял Бонне.{368}

Но он напрасно беспокоился. В течение всего этого времени Копп вела себя очень спокойно и после передачи в руки полиции Западной Германии не предъявляла никаких формальных жалоб. После короткого допроса ее отпустили, и она уехала в родной город Ной-Ульм к своей матери Розине. Не успела она добраться до дому, как позвонил телефон: Карлос уже все знал и теперь интересовался ее самочувствием.

“Это было замечательное время, — вспоминала Розина. — Она была со мной и отдыхала. Ей нужно было получить новые водительские права и паспорт, поскольку все было утрачено. Мы вместе ездили на велосипедах на кладбище на могилу моего мужа. Я надеялась, что она останется, но Магдалина сказала, что ей нужно во Франкфурт. И я поняла, что она возвращается к Карлосу”.{369} Словно заключив негласное соглашение, они никогда не обсуждали роль Карлоса в жизни Магдалины.

Предположение Розины соответствовало действительности, но Франкфурт был не конечным пунктом путешествия Магдалины. Карлос, находившийся в это время в Дамаске, приказал Иссе привезти Магдалину в столицу Сирии. Все, чего он достиг своими взрывами и стрельбой, было сокращение срока заключения на один год. Через пять месяцев, в сентябре, был досрочно освобожден и сообщник Магдалины Бруно Бреге за “отличное поведение” в тюрьме, где он успел сдать несколько экзаменов и приобрести профессию дипломированного чертежника. Отказ Бреге вновь примкнуть к группе несмотря на то, что “грязная война” велась и из-за него, мог быть расценен Карлосом как проявление неблагодарности. Как и Магдалина Копп, Бреге вернулся в Лугано к своей подруге, с которой он жил до ареста.

После встречи со своими патронами в Дамаске Карлос вместе с Копп вернулся в Будапешт. Но им дано было всего лишь несколько месяцев на то, чтобы отпраздновать свое воссоединение. В конце августа 1985 года государственный департамент США усилил давление на покровителей Карлоса, и на этот раз особенно на Венгрию. В том же помещении, где за год до этого Марк Палмер встречался с пятью послами советского блока, он принял поверенного в делах Венгрии в Вашингтоне. Они обсудили двусторонние отношения, и, только прощаясь, Палмер упомянул об основной цели этой встречи. “Да, кстати, — расплывшись в улыбке, небрежно заметил он. — Я слышал, что Карлос опять в Будапеште. Надеюсь, ему там нравится”.{370}

Неожиданный выпад Палмера заставил венгров действовать. Через несколько дней управление госбезопасности известило Карлоса о своем решении лишить его явочных квартир и выселить его организацию с территории Венгрии на сей раз навсегда. Протесты Карлоса услышаны не были. Вайнрих прилетел в Бухарест 4 сентября, а через день за ним последовал Исса. 13 сентября Копп отправилась в Дамаск, а Карлос на следующий день улетел в Багдад. 18 сентября полковник Джозеф Варга, возглавлявший венгерскую контрразведку, наконец со спокойной душой сообщил Штази, что Будапешт избавился от Карлоса и его группы.{371} Румыния также наконец уступила давлению со стороны Западной Германии и выслала Вайнриха и Иссу.

Добросовестно выполняя свой долг до последней минуты, офицеры Штази дотошно записали мнение Карлоса о бросивших его восточноевропейских режимах: “Коммунисты отвратительны. Они еще хуже империалистов. Но хуже всех — восточные немцы”.{372} Наконец, Штази избавилась от Карлоса, чего при желании могла добиться много лет назад. Бывший генерал Штази Маркус Вольф вполне естественно преуменьшает связи восточных немцев с Карлосом: “Министр Мильке пребывал в иллюзиях. Он считал, что контроль над группой Карлоса сможет спасти Германскую Демократическую Республику от подозрений в причастности к террористическим актам на Западе. Конечно, Штази не оказывала прямой поддержки этим терактам, но я вынужден признать, что она несет за них определенную ответственность”.{373}

Тот факт, что Штази вернула Вайнриху конфискованную взрывчатку, зная о том, что он собирается использовать ее для организации диверсий в Западном Берлине, свидетельствует о том, что утверждения Вольфа не соответствуют действительности. Он залился краской, когда ему было указано на это, и начал ссылаться на собственное неведение. Тут феноменальная память генерала Вольфа, позволившая совершить головокружительную карьеру разведчика, ему изменяет: “С сегодняшней точки зрения можно обвинить Штази в соучастии. Но я не думаю, что это совершалось из-за того, что кто-то из членов правительства осознанно стремился оказать поддержку террористам. Я не могу объяснить, каким образом задержанная на границе взрывчатка вновь оказалась в руках Вайнриха. К сожалению, деятельность нашей контрразведки известна мне не во всех подробностях”.{374}

Вынужденный оставить свои базы в Восточной Европе, Карлос, как и за несколько лет до этого, когда он только приступал к организации своей группы, начал подыскивать новое убежище. Он попробовал улучшить расстроившиеся отношения с Ливией и послал туда Иссу на разведку. Исса вернулся очень быстро и привез неутешительные новости. Карлосом пренебрегли в силу влияния, приобретенного лысым коротышкой Сабри Халилем аль- Банной, или Абу Нидалем, который был затворником в не меньшей степени, чем Карлос шоуменом. В конце 1970-х, когда Абу Нидаль находился под патронажем Ирака, он испытывал лишь уважение к деятельности своего коллеги. “Моему другу Карлосу не страшны все полиции мира, — заявлял он в одном из своих интервью в то время. — Я поддерживаю все его акции, направленные против американского империализма и реакционных режимов Ливана и Саудовской Аравии. Конечная цель всех наших действий — образование демократического государства Палестины".{375}

Однако в середине 1985 года Абу Нидаль перенес штаб-квартиру своей организации из Дамаска в Триполи, где, по сообщению ливийских новостных агентств, он встретился с Каддафи и получил убежище, поддержку и право пользоваться тренировочными лагерями в обмен на согласие служить Ливии. Именно Абу Нидаль лишил Карлоса расположения Каддафи, сплетничая за его спиной, дабы избавиться от конкурента.{376} В январе 1986 года торжествующий Абу Нидаль расточал комплименты ливийскому лидеру за “огромную помощь и благородство, благодаря чему нас связывают с ним столь крепкие узы”. И без того шаткое положение Карлоса еще больше ухудшилось, когда его претензии на защиту палестинцев стали резко терять доверие. После угона круизного судна “Achille Lauro” в ноябре 1985 года, совершенного бандой палестинцев под командованием Абу Аббаса, которое закончилось отвратительным убийством парализованного еврея Леона Клингхофера, Ясир Арафат осудил всяческие “военные действия” палестинцев за пределами Израиля.

Кроме Ближнего Востока Карлос попробовал вдохнуть новую жизнь в свои взаимоотношения с Кубой и ее центральным управлением разведывательной службы (ДГИ), которые достигли самой низкой отметки к 1981 году, когда Фидель Кастро разрешил группе Карлоса лишь ненадолго останавливаться на острове. Однако в начале 1982 года Куба была готова возобновить старые связи, и Карлос встретился с разведчиком из ДГИ в Венгрии, чтобы обсудить возможное партнерство. Но договориться ни о чем не удалось, и переговоры были резко прерваны.{377} Летом 1983 года Карлос предпринял еще одну попытку договориться со своими латиноамериканскими единомышленниками. Вайнрих установил отношения с резидентом кубинских спецслужб в Восточном Берлине Хуаном Мигелем Роком Рамиресом, и тот начал выполнять роль посредника между Карлосом и Гаваной. Группа держала Рока Рамиреса в курсе своей деятельности. “Мы устроили взрывы в Марселе в ответ на бомбардировку ливийской деревни французскими ВВС”, — сообщал Вайнрих Року Рамиресу в феврале 1984 года, согласно материалам Штази, и добавлял, что планируется проведение новых акций.{378} Однако, несмотря на последовавший за этим визит Карлоса на Кубу, достигнуть взаимопонимания не удалось. Вне ведома Карлоса Рок Рамирес передавал полученную от Вайнриха информацию своим коллегам из Штази.

Сирийцы оказались самыми верными союзниками Карлоса, и именно в Дамаске он обрел убежище после изгнания из Восточной Европы. Среди почестей, которых Карлос, согласно Штази, был удостоен, упоминается и 6-часовая личная аудиенция президента аль-Асада.{379} Следуя распоряжениям главы государства, руководители разведывательных органов помогли Карлосу обосноваться в сирийской столице. Карлос со своими помощниками перевезли туда весь свой арсенал и фальшивые документы, а также картотеку и финансовые отчеты Вайнриха.

Сирийцы заключили выгодную сделку и надеялись, что Карлос щедро расплатится с ними за оказанное ему гостеприимство: они планировали нанесение ударов по отдельным представителям сирийской оппозиции, скрывающимся за рубежом, в особенности по “мусульманским братьям”, обосновавшимся в Западной Германии, устрашение “реакционных арабских режимов, выступающих против президента аль-Асада”, участие в совместных действиях Сирии и Ирана против Саудовской Аравии и других стран Персидского залива и акции, направленные против Израиля и других антисирийских сил в Ливане. Архивы Венгрии и Восточной Германии свидетельствуют о том, что в этот список Сирия также включила похищение президента (какого именно, не уточнялось) за выкуп в 10 млн. долларов.

Внезапное закрытие границ Венгрии и Чехословакии для организации Карлоса застало его врасплох и вынудило лишиться значительных сумм, оставшихся на банковских счетах обеих стран. Однако Карлос совершенно не собирался расставаться со своим богатством. 10 июня 1986 года Карлос, Копп, которая к тому времени была на седьмом месяце беременности, и их телохранитель, прилетели в столицу Чехословакии Прагу, используя сирийские дипломатические паспорта, выданные на чужие имена. Однако чешские секретные службы очень быстро установили их личности, и через три дня несколько офицеров разведки наведались в гостиничный номер супружеской пары. Карлос нервно курил одну сигарету за другой, в то время как гости убеждали его покинуть страну. Встреча проходила в такой напряженной атмосфере, что всякий раз, доставая новую сигарету, Карлосу приходилось делать знак телохранителю, чтобы тот не счел это за попытку достать оружие.

Телефонный разговор с представителем Фронта освобождения в Чехословакии убедил Карлоса в необходимости уехать из Праги. Он был сфотографирован в пражском аэропорту вместе с Копп. Снимок подчеркивает его орлиный профиль и выступающий подбородок. В костюме с галстуком плотно сложенный Карлос походил на усталого бизнесмена после тяжелого рабочего дня. Единственное, что противоречило этому образу, так это содержимое пухлых чемоданов, в которых находился привычный арсенал оружия, что даже привело к краткой полемике с пилотом прежде, чем он был допущен на борт самолета. Самолет летел в Москву, где Карлос и его спутники пересели на другой рейс, отправлявшийся на Ближний Восток.

* * *

Случайным знакомым в Дамаске Карлос представлялся мексиканским бизнесменом, торгующим с арабским миром, хотя у него были сирийские паспорта на имена Мишеля Кури и Мишеля Ассафа. Его хозяева предоставили ему квартиру с просторной террасой на улице Аль-Акрам бен Сейфи в фешенебельном районе города. В этом микрорайоне, находившемся под усиленной охраной, жили высокопоставленные представители сирийского истеблишмента и офицеры военно-политической академии. Многие улицы этого квартала, называемого Меззех, были закрыты для посещения рядового населения. Среди ближайших соседей Карлоса оказался разыскиваемый разведчиками многих стран нацистский преступник Алоис Брюннер, повинный в смерти 120000 евреев, в том числе более 46000 были отправлены им в 1943 году из Салоник в Аушвиц. Как и Карлоса, Брюннера, однажды заявившего немецкому журналисту: “Эти отбросы человечества (евреи) заслуживают смерти”, разыскивала Франция, которая уже дважды заочно приговорила его к смертной казни за то, что он работал помощником Адольфа Эйхмана.

Как свидетельствует грубый план, сделанный рукой Карлоса, из окон его дома открывался вид на фруктовые сады; а сам дом был расположен неподалеку от женского педагогического института и в удобной близости от аэропорта. Единственным напоминанием о революционном прошлом Карлоса был “Калашников” — возможно, самое популярное оружие, собственноручно обрезанное Карлосом, — с которым регулярно ходил телохранитель, сопровождавший его во время любых выходов на улицу. По вечерам его сопровождало не меньше шести телохранителей.

Материалы Штаэи свидетельствуют о том, что среди доброжелателей, посещавших Карлоса в Дамаске, был и адвокат Верже. Сам он всегда отрицал, что встречался с Карлосом в Сирии. “Но даже если это и соответствовало бы действительности, это могло происходить только в рамках моей профессии, — заметил он однажды. — Если арестовывают женщину, я имею право видеться с ее мужем. Если ее муж является объектом судебного разбирательства, я не могу помогать ему, но могу встречаться с ним”.{380}

Восточные немцы продолжали следить за Карлосом и его организацией, хотя теперь уже издалека. В материалах Шта-зи упоминается визит Верже, который тот нанес Карлосу в Дамаске в июле 1986 года. Как и посещения Восточного Берлина, его приезд в Дамаск был окутан тайной и осуществлялся с применением мер крайней предосторожности, изобретенных Вайнрихом. Верже обговорил все бюрокротические формальности этого путешествия с сирийским послом в Париже, а также с первым секретарем посольства. Официальной причиной его поездки была названа необходимость встретиться с тремя его клиентами — ливанцами, проживавшими в Дамаске. Верже было велено забронировать себе номер в отеле “Меридьен” и ждать звонка Вайнриха или Иссы.{381}

Согласно сведениям французской разведки, 17 августа 1981 года в Бейруте Магдалина Копп родила дочь.{382} Карлос назвал девочку в честь своей матери и жены Эльба Роза. Воспоминания его ливийского друга Ассама эль-Джунди свидетельствуют о реакции Карлоса на рождение дочери: “У него было странное отношение к детям. Казалось, они приводят его в полное изумление. Когда друзья знакомили его со своими детьми, он был абсолютно счастлив. В присутствии детей в его взгляде появлялось выражение грусти и невероятной гордости”.{383}

Бывший нацист, а затем швейцарский банкир на пенсии Франсуа Жену, поддерживавший Карлоса с начала 1970-х годов, также регулярно навещал его в столице Сирии. “Черный банкир” плохо сочетался с революционными взглядами Карлоса. После войны Жену помогал скрываться фашистам и приобрел права на сочинения Адольфа Гитлера, Мартина Бормана и Йозефа Геббельса, которые он издавал. Он испытывал сильную симпатию к палестинским экстремистам и считал нацизм частью “всемирной войны с сионизмом”. Жену сам признавался в том, что посещал Карлоса и Вайнриха в Дамаске, называя их гостями сирийского правительства, приютившего их как “братьев палестинской революции”.{384}

Ненасытная жажда приключений наконец начала покидать Карлоса. Однако мировая пресса продолжала видеть его тень за всеми террористическими актами. В сентябре 1980 года именно ему было приписано убийство бывшего диктатора Никарагуа Анастасио Самосы в центре Асунсьона в Парагвае. В том же году на него была возложена ответственность за организацию захвата заложников в посольстве Соединенных Штатов в Тегеране. А в декабре 1981 года его объявили ответственным за подготовку покушения на президента Рональда Рейгана. Утверждалось также, что в июле 1984 года он был арестован израильтянами, схватившими его, по утверждению “Ивнинг стардарт”, с помощью морских котиков на пароме “Alisur Blanco”, направлявшемся с Кипра в Бейрут. Два года спустя, в феврале 1986 года, его некролог был напечатан в израильской газете “Дамар”, сообщавшей, что он был казнен ливийской спецслужбой и останки его погребены в песках ливийской пустыни. По утверждению одного из ведущих офицеров израильской военной разведки “Атан” генерала Иегошвы Саги, “он слишком много знал, и его сведения об участии лидеров арабских стран и подчиненных им секретных служб в международном терроризме представляли определенную опасность; поэтому от него просто избавились”.

На самом деле Карлос был жив и здоров, хотя его сирийские хозяева проявляли к нему все меньше и меньше интереса. На многие годы Карлос оказался обреченным на праздное существование. Когда маленькая Эльбита, ангельские черты которой напоминали отца, подросла, Карлос в сопровождении телохранителя любил гулять с ней по улицам, держа ее за руку. Карлос и Копп часто обедали в ресторане “Золотая звезда”, который располагался на 15 этаже гостиницы “Чам-палас" и славился своим вращающимся полом, благодаря чему посетители могли обозревать весь город. По праздникам Карлос вывозил свою семью на морское побережье.

Копп, телефонные звонки и письма которой, включая большой набор фотографий Эльбиты, продолжали перехватываться немецкой полицией, давно уже вела спокойный образ жизни. “У меня все в порядке. У нас все хорошо, — сказала она в одном из телефонных разговоров со своей сестрой”. В письме, отправленном с Кипра, она писала: “Мне нужны новые очки. Похоже, я начинаю стареть”. Не исключено, что то же самое она думала о своем муже.

Вскоре хозяева Карлоса предостерегли его от каких-либо попыток нарушить сложившуюся ситуацию. Расследование взрыва самолета авиакомпании “Pan-Аm” над Локкерби (Шотландия) в декабре 1988 года привело к тому, что подозрения пали на Сирию.{385} Учитывая нарастающее давление со стороны Запада, президент аль-Ассад решил продемонстрировать свое равнодушие к террористам и выслал несколько групп из контролируемой Сирией долины Бекаа. Карлосу было заявлено, что его присутствие в столице возможно только в том случае, если он будет продолжать вести бездеятельный образ жизни. Единственное предложение о нападении на американскую базу в Греции, высказанное Карлосом в 1989 году, было отвергнуто. И лишь Вайнрих, проводивший большую часть времени в столице Южного Йемена Адене, продолжал вести активный образ жизни. Он курировал лагеря террористов в Сирии, Ливане и на острове Сокотра в Индийском океане.

Еще не достигнув и 40 лет, Карлос оказался отстраненным от дел тем самым режимом, который в течение длительного времени снабжал его деньгами и оружием. По замечанию одного из офицеров МИ-6, конец 1980-х годов стал временем, когда Карлос “окончательно выдохся”. Полное отсутствие интереса к нему, которое демонстрировали и некоторые западные службы, грозили превратить в насмешку его почетный титул “самого разыскиваемого человека в мире”. Самый разыскиваемый — кем? Для ЦРУ в конце 1980-х годов Карлос был уже прошлым. Для Винсента Каннистраро, возглавлявшего отдел по борьбе с терроризмом вплоть до 1990 года, Карлос был не более чем “исторической достопримечательностью, к тому же довольно печальной. Коммунистическая пивная бочка, не верящая в Бога и больше не нужная мусульманским государствам. Ему приписывались разные операции только потому, что никто не знал, кто их совершил на самом деле. В Дамаске он пил не просыхая”. “Моссад” также относился к Карлосу достаточно равнодушно, невзирая на его связи с палестинским движением, может быть, поскольку он не совершал нападений на израильские объекты после обстрела самолета компании “Эль-Аль” в 1975 году.

Даже ДСТ почти не уделяло внимания этому беглецу, который застрелил двоих и ранил одного из его офицеров. “Мы решили, что он отошел от дел, — говорил бывший глава ДСТ. — Мы всегда более или менее точно знали, где он находится. Кое — кто из наших агентов бывал поблизости от его дома в Дамаске, и мы знали, где он живет. Но он не был нам нужен. В любом случае президент Миттеран никогда не давал нам зеленый свет, чтобы мы покончили с ним в Дамаске”.

* * *

Неистовствующая толпа в миллион человек устремилась через Берлинскую стену в ночь на 9 ноября 1989 года, впервые за 28 лет ощутив вкус свободы. Она заполонила Западный Берлин и с раскрытыми ртами рассматривала сияющие бутики на Курфюрстендам. В эту опьяняющую ночь молодые немцы с обеих сторон “железного занавеса” стояли на обреченной к сносу стене и поливали друг друга шампанским.

В последующие недели, после того как Восточная Германия разрешила беспрепятственный проход через Берлинскую стену, КГБ предсказывало, что веселье это закончится скверно. Михаила Горбачева предупредили о том, что жители Восточного Берлина могут напасть на бараки Советской Армии, расположенные в черте города. Однако берлинцы предпочли уничтожить самый ненавистный символ коммунистического режима — главный штаб Штази. 15 января 1990 года разъяренная толпа хлынула через мрачный комплекс зданий на Норманенштрассе в сером рабочем квартале Восточного Берлина, известном как Штазиград.

Сотни повстанцев бежали по длинным коридорам высоких и безжизненных зданий. Они оставляли за собой надписи: “Нацистские свиньи” и “Гестапо” и мочились на стены. Окна были разбиты, закрытые на замок двери высажены, тысячи досье выброшены наружу. Этот штурм, вдохновленный, по слухам, западногерманской секретной службой, убедил в том, что множество дел, заведенных на граждан ГДР, уцелело. Архивы красноречиво свидетельствовали о том, что год за годом сосед доносил на соседа, друг на друга и даже жены на мужей.

Система, столь долго прикрывавшая Карлоса, развалилась подобно Берлинской стене. Восточные немцы, устремившиеся за Берлинскую стену, не только похоронили марксизм и “холодную” войну, но и начали заново переписывать правила международного террора. Глубоко в недрах министерства государственной безопасности аккуратными рядами стояли тысячи папок с донесениями, фотокопиями писем и расшифровками подслушанных разговоров, которые красноречиво рассказывали о жизни Карлоса в объятиях Восточного блока.

11. ИЗГНАНИЕ ПРИЗРАКА

Не было дня, чтобы мы не думали о Карлосе. Каждый раз, когда мы сталкивались с каким-нибудь человеком, который мог что-то знать, мы всегда задавали ему один и тот же вопрос: “А не знаете ли вы, где сейчас Карлос? Может, вы можете свести нас?” Это был наш долг задавать подобные вопросы.

(Бывший глава ДСТ Жак Фурне).

Не прошло и двух недель после того как 2 августа 1990 года Саддам Хусейн приказал двинуть свои танки через пустыню в соседний Кувейт, как западные службы вновь вспомнили о Карлосе. Донесения со всего Ближнего Востока свидетельствовали о том, что Саддам планировал проведение кампании глобального террора против Соединенных Штатов и их союзников. По сведениям “Моссада”, проведение этой операции было поручено Абу Нидалю, которого президент Ирака вызвал из Триполи. Однако координация всех действий, по донесениям секретных служб Запада, должна была быть возложена на Карлоса.

“Объявленный Хусейном джихад, т. е. священная война с врагами ислама, заставил нас принять меры против возможного нападения на различные объекты в Великобритании и действий против британских войск в районе Персидского залива, — признавал офицер МИ-6. — Нас тревожила возможность использования наемников, а потому мы послали своих людей, которые должны были установить их местонахождение, включая Карлоса”. Однако вероятность того, что Карлос мог откликнуться на приглашение Саддама Хусейна, была исключительно мала, поскольку он продолжал жить в Дамаске, а Сирия осудила вторжение Ирака в Кувейт. Тем не менее, война в заливе, которая последовала за вторжением, вдохнула новые силы в охотников за Карлосом. А вели эту охоту сотрудники ЦРУ, всячески подталкивавшие французов к новым попыткам поймать его.

Как и многие другие арабские страны, Сирия была вынуждена умерить враждебность по отношению к Западу после распада советской империи. Агрессия Саддама Хусейна подтолкнула Сирию к союзу с Западом, и в качестве первого шага на пути к этому союзу президент аль-Асад решил расстаться с Карлосом. Однако западные секретные службы гораздо больше волновало не то, почему Сирия наконец решила избавиться от Карлоса, а то, почему она так долго его опекала. По всем подсчетам, он уже в течение нескольких лет находился в положении иждивенца, не принося ей никакой пользы.

Пока полумиллионная группировка вооруженных сил США совместно с войсками союзников сосредотачивалась на территории Саудовской Аравии перед решающей схваткой с Ираком, сирийская разведка помогала ЦРУ и ДСТ разработать план по захвату Карлоса. Чтобы не потерять остатки достоинства, предавая былого союзника, сирийцы не позволили франко-американской группировке схватить своего многолетнего гостя прямо в его доме. Они стремились к своему минимальному участию в этом деле, и наилучшей возможностью представители разведки сочли то время, когда Карлос покинет пределы Сирии.

Праздная жизнь, на которую обрек Карлоса президент аль-Асад, постепенно иссушила источники доходов террориста в отставке, и в конце 1990 года Карлос решил посетить Венгрию и Чехословакию, чтобы получить деньги, хранившиеся у него в банках этих стран на многочисленных счетах. Слухи о том, что Карлос собирается посетить эти страны бывшего советского блока, служившие ему некогда прибежищем, достигли сирийской разведки, которая не замедлила поделиться этими сведениями с ЦРУ- Но у американцев были связаны руки, поскольку у них не было юридически обоснованных претензий к Карлосу. Согласно акту верховного суда от 1986 года, ЦРУ могло преследовать террористов на территории иностранного государства только в том случае, если они совершали свои теракты против граждан США.

Однако ничто не мешало ЦРУ оказать посильную помощь своему старому союзнику. Как и в 1982 году, когда ЦРУ ошибочно известило своих коллег, что Карлоса следует искать среди лыжников, празднующих Рождество в Гштааде, Лэнгли решил помочь ДСТ, которая больше всех пострадала от рук Карлоса. Французы не держали зла на ЦРУ за фиаско в Гштааде, и, работая в тандеме с сирийцами, обе спецслужбы приготовились встретить Карлоса по его прибытии в Западную Европу. Но и на этот раз попытка похищения не удалась, поскольку Карлос отложил свое путешествие, опасаясь, что надвигающаяся война в заливе помешает ему вернуться в Сирию. “Мы обнаружили его, мы его видели и мы его потеряли”, — только это и смог сказать глава ДСТ Жак Фурне по поводу нового провала.{386}

ДСТ было вынуждено запастись терпением. Однако сотрудничество французской, американской и сирийской разведки обещало быть плодотворным. С первого взгляда Фур-не ощутил, что ему будет сопутствовать удача, и с этого момента охота на Карлоса перешла на новый этап: “Не было дня, чтобы мы не думали о Карлосе. Каждый раз, когда мы сталкивались с каким-нибудь человеком, который мог что-то знать, мы всегда задавали ему один и тот же вопрос: «А не знаете ли вы, где сейчас Карлос? Может, вы можете свести нас?» Это был наш долг задавать подобные вопросы”.{387}

* * *

Тайная деятельность французской судебной системы очень мало волновала Карлоса, когда он пытался найти безопасное место за пределами стран Варшавского Договора, а потом как можно лучше обустроиться в Дамаске. К тому же впервые за многие годы у него не было никаких оснований беспокоиться, так как большая часть расследований его преступлений была похоронена. Так, дела, связанные со взрывом экспресса “Ка-питоль” и двойным взрывом сверхскоростного поезда и на вокзале в Марселе, были переданы на рассмотрение провинциальным чиновникам, не имеющим никакого опыта борьбы с терроризмом. Следователи не смогли установить их связь с организацией Карлоса. В результате все три дела были закрыты по причине отсутствия доказательств. И только благодаря непрерывному давлению со стороны жертв террора французское правосудие наконец подняло голову

Одной из таких жертв была Франсуаза Рудетски, которая за два дня до Рождества вышла из ресторана “Ле гранд Ве-фур”, где она вместе со своим мужем отмечала десятую годовщину их брака. Рудетстки, миловидная выпускница юридического факультета, полька по национальности, работала в компании по пошиву одежды. У супружеской пары был маленький ребенок, ждавший их дома. Бомба, взорвавшаяся в тот момент, когда они вышли из ресторана, бросила ее на землю, и обломки искалечили ей ноги. Ее муж получил ожоги, а от взрыва у него лопнули барабанные перепонки. Кроме супругов Рудетски, пострадали еще восемь человек.

Раны, полученные Франсуазой, оказались настолько серьезными, что врачи настаивали на ампутации обеих ног, от чего она категорически отказалась. Пока она училась заново ходить, она лишилась работы и оказалась брошенной как французским государством, так и французским правосудием. Представитель соцобеспечения сообщил прикованной к инвалидной коляске женщине, что жертвам терактов не выдаются пособия. Ей так и не удалось узнать, кто заложил бомбу в ресторане.

Отчаяние Франсуазы привело к тому, что она создала объединение людей, жизнь которых была искалечена терактами. Организация “SOS — пострадавшим!” была создана “жертвами для жертв”. Через год, в течение которого более дюжины взрывов, организованных террористами из Ливии, потрясли Францию, начиная с нападения на галерею Лафайетт, давление со стороны “SOS — пострадавшим” и симпатизировавших этой организации судей привело к тому, что Франция наконец получила юридические основания, необходимые для того, чтобы привлечь Карлоса к суду.

За это время, которое иначе как правовой революцией и назвать нельзя, отдел прокуратуры, организованный в Париже в 1986 году исключительно для ведения дел, связанных с терроризмом, взял на себя расследование всех терактов, приписываемых Карлосу. В результате этой реформы терроризму наконец было дано правовое определение, и полиция получила право задерживать подозреваемых на срок до четырех суток без предъявления объяснения. Кроме того, был образован специальный суд присяжных, в котором роль присяжных исполняли чиновники после того, как один из заключенных, принадлежавший к группе “Прямого действия”, довел их своими угрозами до такого состояния, что они отказались от выполнения своих обязанностей.

“SOS — пострадавшим” получила право присутствовать в качестве истца при всех следственных процедурах, оказывать поддержку жертвам терактов из фондов министерства юстиции и следить за ходом следствия с правом подачи жалобы в случае каких-либо препятствий. После многочисленных обращений Франсуазы Рудетски президент Миттеран создал специальный фонд, приравняв привилегии, предоставляемые жертвам терроризма во Франции (вне зависимости от национальности), к тем, которыми пользовались инвалиды войны. Права, предоставляемые во Франции жертвам терактов и членам их семей, не имеют аналога среди других европейских стран. “Пострадавшие объединились и ведут свою борьбу без ненависти и желания отомстить”, — бесстрастно объясняла Рудетски. “Они являются жертвами новой войны, но о них слишком часто забывают”.{388} После операций по пересадке тканей и курса реабилитации она научилась ходить на костылях.

Через несколько лет юридическое расследование, начатое после того как Карлос убил двух офицеров ДСТ и Мухарбала, наконец, было завершено. В конце 1990 года прокуроры парижского отдела по борьбе с терроризмом эксгумировали ордер на арест Карлоса, датированный 9 января 1976 года. В июле 1991 года полицейские из уголовной полиции вернулись в квартиру на улице Тулье — последний известный им адрес Карлоса — с заведомо бессмысленной задачей поставить его в известность о грядущем суде, как того требовал закон. В июне 1992 года, рассмотрев дело в отсутствие Карлоса, суд приговорил его к пожизненному заключению за убийства на улице Тулье. Это был первый приговор, вынесенный Карлосу. В отдельном расследовании, которое касалось взрыва на улице Марбёф, адвокаты работавшие на “SOS — пострадавшим”, отмечали значительный прогресс и всячески способствовали тому, чтобы все улики были расследованы.

Не считая отчетливого представления, что в случае задержания на французской территории ему уготована жизнь за решеткой, Карлос не мог не чувствовать того, что петля вокруг него затягивается все туже. В конце 1990 года во французской и немецкой прессе появились статьи, в которых сначала был назван район Дамаска, где он жил, и вымышленное имя, под которым скрывался, а потом и точный адрес, сопровождавшийся фотографией дома, охраняемого неряшливым телохранителем.{389} Внезапный всплеск интереса к нему льстил самолюбию Карлоса, однако вместе с тем и служил предупреждением. Оно прозвучало и в статье, посвященной соседу Карлоса по Дамаску — нацистскому военному преступнику Алоису Брюннеру, которая была написана французским журналистом и “охотником за нацистами” Сержем Кларсфель-дом с целью усиления давления на президента аль-Асада, чтобы тот выслал Брюннера.

Местонахождение Карлоса привлекло внимание еще одной секретной службы, которая тайно присоединилась к ЦРУ и ДСТ. В 1991 году немецкая разведка получила сведения о том, что Вайнрих также находится в сирийской столице вместе с Карлосом. Вайнриха выдала пустая пачка сигарет “Лаки страйк”, которая, вопреки названию, не принесла ему удачи, и которую он выбросил в урну в выставочном зале компании “Мерседес” в Дамаске. Она была изъята немецким разведчиком и передана криминалистам, которые обнаружили на ней отпечатки пальцев Вайнриха.

* * *

Среди пассажиров, прилетевших на авиалайнере, принадлежавшем сирийской авиакомпании, 21 сентября 1991 года, было пять человек, которые не испытывали желания посещать столицу Ливии Триполи, хотя они и старались скрыть свои чувства. У четверых из них были дипломатические паспорта, пятой являлась пятилетняя девочка. Их багаж состоял из двух пистолетов системы “беретта”, двух ручных гранат, боеприпасов, драгоценностей и миллиона долларов наличными.

В аэропорту Триполи высокий человек с толстым лицом и густыми усами предъявил ливийскому пограничнику дипломатический паспорт Йемена на имя Наги Абубакера Ахмеда. “Мы — палестинцы, высланные из Сирии, и хотим обосноваться в Ливии,” — заявил дипломат на паспортном контроле.{390} Насколько могли судить представители таможенного контроля на основании предъявленных документов, остальные взрослые были марокканскими и йеменскими дипломатами. Это было странное сочетание национальностей, и дипломатам было предложено открыть чемоданы для досмотра. Их содержимое не только не рассеяло их сомнений, но вызвало еще больше вопросов. Полицейские пригласили в аэропорт сирийского консула, но и его вмешательсво не помогло Наги Абубакеру Ахмеду получить разрешение на въезд в страну.

Позднее ливийские власти утверждали, что они и представить себе не могли, что этими дипломатами были Карлос, его жена Магдалина Копп, его мать Эльба Санчес и ближайший помощник Вайнрих. Лишь Вайнриху, который славился своими тесными контактами с ливийцами, разрешили въехать в страну. Остальные трое, от которых Сирия столь хитро избавилась, не поставив ливийцев даже в известность об их приезде, особого восторга в Триполи не вызвали. Ливийской разведке было более чем достаточно Абу Нидаля, который обосновался в Триполи, после того как его изгнали из Дамаска. И без того напряженные отношения Каддафи с Вашингтоном крайне обострились после того, как администрация Буша обвинила ливийских националистов во взрыве американского авиалайнера над Лок-керби и французского над Сахарой.

Изгнание Карлоса из Сирии было продиктовано желанием президента аль-Асада установить более теплые отношения с Вашингтоном. Участие сирийских войск в войне в заливе сыграло хоть и незначительную роль с военной точки зрения, зато существенно улучшило отношения с Вашингтоном. Однако Сирия продолжала числиться в списке государств, поддерживающих терроризм, который был составлен госдепартаментом, что лишало ее возможности получать помощь от Америки. Отказ от поддержки лиц, подобных Карлосу, со стороны Сирии позволил бы Вашингтону включить ее в арабо-израильские мирные переговоры. Уже в течение нескольких месяцев покровитель Карлоса полковник Хайтам Саид недвусмысленно давал ему понять, что его присутствие в стране является обременительным. Карлосу эта неловкая ситуация лишь напоминала о том, как за несколько лет до этого от него пытались избавиться секретные службы стран советского блока.

После препирательств в аэропорту Триполи Карлос понял, что в сирийской столице отнюдь не рады его вынужденному возвращению. На следующий же день раздраженные офицеры сирийской разведки уже встречали самолет ливийских авиалиний в Дамаске. Карлос, не менее взбешенный унижением (“с нами обращались как с собаками”, — вспоминала позднее Копп), отказался идти навстречу сирийцам. Он отказался даже временно останавливаться в Ливане. По прошествии нескольких дней Вайнрих понял, что ничто не заставит ливийцев изменить свое решение, и отправился обратно в Дамаск, чтобы присоединиться к Карлосу.

После поисков другого арабского государства, которое могло бы принять ^Карлоса, Сирия в декабре 1991 года отправила его и Копп в Йемен, объединившийся за год до этого, когда лидеры просоветского юга и прозападного севера согласились разделить власть в новом государстве. Чету встречали не больше не меньше как в зале ожидания для особо важных персон. Однако увещевания Йеменской социалистической партии не поколебали лидеров новой страны, и через 24 часа супружеская пара на том же самолете была отправлена обратно в Дамаск. Западная разведка узнала о визите Карлоса в Йемен только после его отлета. “Мы упустили его только потому, что Йемен вовремя не поставил нас в известность”, — констатировал офицер МИ-6.

В конце 1991 года Карлос и его семья с помощью сирийцев незаметно проскользнули в Иорданию, на сей раз с фальшивыми йеменскими паспортами — паспорт Карлоса, выданный йеменским посольством в Дамаске на имя Абдурабо али-Мохаммеда, обладал дипломатическим статусом. Никто не удосужился испросить разрешения на его въезд у властей иорданской столицы. И лишь летом 1992 года иорданская секретная служба обнаружила Карлоса, и власти предоставили ему несколько месяцев испытательного срока. Однако происшедший инцидент, во время которого Карлос неумышленно, по утверждению его адвокатов, убил иракца, вскоре убедил иорданцев в том, что от него надо избавляться.

Тринадцатилетний брак Карлоса с Магдалиной Копп, который был отмечен ее тюремным заключением и принес столько страданий Франции, дал трещину, как только их кочевой образ жизни начал становиться все более опасным. Именно Карлос предпринял решительный шаг, обменяв свою подругу жизни и соучастницу в преступлениях, на молодую иорданку, которая была младше его в два раза. Однако несмотря на то, что брак был разрушен, Карлос при всем своем желании не мог развестись. Союз, во имя которого Карлос вел свою грязную войну, так и не был похоронен в судебных дрязгах. Карлос и Копп расстались друзьями через несколько недель после своего приезда в Иорданию, договорившись о том, что их дочь Эльба останется на попечении матери.

Продолжая сохранять теплые отношения с семьей Карлоса, брошенная Копп вместе с дочерью и матерью Карлоса отправилась в Венесуэлу, где поселилась в роскошном районе Каракаса в восточной части города. Мать Карлоса, давно уже разошедшаяся со своим мужем Рамиресом Навасом, поселилась поблизости. Пока местная секретная служба приглядывалась к приезжим, семейство Карлоса обихаживало мать-одиночку, которая оказалась в чужой стране. Отец Карлоса безуспешно пытался добиться гражданства для нее и ее дочери. Брат Карлоса Ленин, выбравший себе более спокойную карьеру инженера-электрика, помогал Копп уладить ее финансовые дела.

Новой любовнице Карлоса было всего 23 года. Стройная и поразительно красивая Абдель Салам Адман Жарра Лана была потрясена харизмой и опытом сорокадвухлетнего венесуэльца. Палестинка по происхождению, Лана родилась в Аммане и училась на дантиста в Дамасском университете. Возможно, Карлос познакомился с ней в сирийской столице еще до приезда в Иорданию. Поскольку вопрос о разводе не стоял, Карлос через несколько недель после отъезда своей жены и дочери в Латинскую Америку решил жениться на своей новой возлюбленной по исламской традиции, допускающей полигамию.{391}

Странствия Карлоса были еще далеки от своего конца. После короткого визита на Кипр, где он восстановил свои связи с палестинскими экстремистами, Карлос попытался сблизиться с иранцами, но они отказались принять его. Вместо этого, согласно адвокатам Карлоса, они выдали ему 1,2 миллиона долларов и посоветовали попытать счастья в другой мусульманской стране — Судане. Однако сепаратные переговоры Иссы с повстанцами проиранской Хэзболлы и с представителями экстремистского движения Хамас о предоставлении Карлосу убежища в ливанской долине Бекаа, раскинувшейся между заснеженными горными вершинами, также провалились. Сирия, которой принадлежала долина, давно уже служившая рассадником повстанческих движений, решительно пресекла все попытки Иссы. И осенью 1993 года, за неимением лучшего, Карлос, Лана, Вайнрих и Исса вылетели в Судан.

Для такого любителя развлечений, каким был Карлос, хуже Судана и придумать было нельзя. Малонаселенная территория, представляющая собой в основном пустыню и бедная природными ископаемыми, — это крупнейшее африканское государство занимает почти 1,5 миллиона квадратных километров к югу от Египта и Ливии и имеет короткую прибрежную полосу вдоль Красного моря. В путеводителе Кука, выпущенном в 1929 году, упоминаются такие развлечения, как охота на крупных млекопитающих в болотах и джунглях Белого Нила. Глинобитные стены городов и соломенные крыши деревень, утверждает Кук, “скрывают истинный дух Африки, который ныне могут ощутить только отважные путешественники и исследователи”. Мир и благоденствие царили на этой земле, управлявшейся тогда англо-египетскими властями, и “путешественник, не опасаясь нападений, мог пройти повсюду, куда простиралась эта власть”. Столица Судана Хартум также была удостоена похвалы: “скорость ее экономического и социального развития превратила Хартум з один из самых приятных городов Африки”.{392}

К 1993 году Судан мало напоминал эту розовую картинку, когда его население было “мирным и спокойным”. Военная диктатура, захватившая власть после переворота в июне 1989 года, превратила страну в крупнейший бастион исламского фундаментализма в Африке и всем арабском мире. Совместно с Ираном его правители мечтали осуществить революцию во всем исламском мире и за его пределами. Алкоголь и супружеская неверность, знакомые Карлосу не понаслышке, карались бичеванием и побиванием камнями в соответствии с законами шариата.{393} Так был извращен аскетичный, мистический и веротерпимый вариант ислама, исповедовавшийся в Судане в течение многих десятилетий.

После переворота 1989 года суданские власти совершили, по данным международной амнистии, все мыслимые и немыслимые нарушения прав человека, включая пытки, которым подвергались узники совести в так называемых “домах привидений". Наиболее распространенными пытками были сдавливание яичек щипцами и втыкание булавок и отверток в гениталии.{394} Наблюдатели ООН описывали массовые казни, исчезновения людей, пытки и работорговлю детьми.{395}

Доведенное до крайней нищеты население юга страны, контролируемого в основном повстанческой христианской Суданской армией освобождения, несло на себе все тяготы одной из самых отвратительных гражданских войн. За последнее десятилетие этот расистский и религиозный конфликт между исламским севером и христианским югом унес более 1,3 миллиона жизней. Пленных почти не было, поскольку обе стороны убивали неприятелей, захваченных во время сражений.

В августе 1993 года это изолированное государство, усугубившее свое положение оказанной им поддержкой Ираку во время войны в Персидском заливе, было занесено американским госдепартаментом в список государств, поддерживающих терроризм, наряду с Сирией, Ираном, Ираком, Ливией, Северной Кореей и Кубой. В результате Вашингтон прекратил оказывать Судану какую-либо помощь, за исключением экстренной гуманитарной. В ежегодном отчете госдепаратамента по глобальным течениям терроризма Судан был назван убежищем для Абу Нидаля, Хэзболлы, движения Хамас и палестинского движения Исламский джихад, превративших эту страну “в пере-в алойный пункт, место встреч и безопасное укрытие для проирански настроенных экстремистских групп”.{396}

Официальный Судан утверждал, что Карлос тайком проник в Хартум под прикрытием иорданского дипломатического паспорта. Пыльная суданская столица с шестьюстами тысячами населения славилась своими широкими бульварами и зданиями, напоминавшими о британском присутствии. На окраинах Хартума теснились хижины беженцев. Суданцы утверждали, что им ничего не было известно о Карлосе, и открыли файл на таинственного незнакомца под кодовым названием “Призрак”. Согласно этой версии, суданских агентов безопасности, наблюдавших за гостем, встревожила “его подозрительная деятельность, направленная на совершение терактов против некоторых иностранных учреждений на территории Судана”. Как утверждали суданцы, только благодаря французской разведке им удалось выяснить, кто такой Призрак.

Однако в действительности суданцы сами выяснили, кто такой Карлос, благодаря одной бдительной проститутке, которая обратила внимание на его акцент и донесла на него полиции. Закулисная власть в лице шестидесятилетнего шейха Хасана аль-Тураби, идеолога, составившего новый кодекс наказаний, приняла Карлоса с распростертыми объятиями как защитника палестинского движения. Отвергнутый большинством арабских и африканских государств как глава Исламского международного движения, проповедующий необходимость вооруженного восстания в Египте, Алжире и Афганистане, стройный бородатый аль-Тураби являл собой странную смесь европейской образованности и исламского фундаментализма. Получивший образование в Лондоне и Сорбонне, профессор юриспруденции и автор таких религиозных трактатов, как “Молитва и ее влияние на жизнь человека”, “Молитва как столп веры” и “Диалоги о религии и искусстве”, он открыто признавал, что почерпнул у Макиавелли свое убеждение в том, что цель, каковой является конечное торжество ислама, оправдывает средства.

Поддержка аль-Тураби, власть которого покоилась на активистах “Мусульманских братьев”, внедренных им в правительство, академию и военные круги, распахнула Карлосу все двери Хартума. Аль-Тураби распорядился, чтобы его личный советник по безопасности Садик Мохаммед Бабикри удовлетворял все нужды Карлоса.{397} Сначала Карлос и Лана жили в “Гранд-отеле” на берегу Голубого Нила, а затем ему была предоставлена большая квартира на Африканской дороге в новом районе рядом с аэропортом. К несчастью, она оказалась удручающе уродливой. Основным предметом в гостиной, украшенной дешевыми репродукциями натюрмортов, оказался огромный металлический шкаф, прогибающийся под тяжестью коробок с “Джонни Уолкером” и упаковок пивных банок.

Аль-Тураби обратился к Карлосу с просьбой воспользоваться своими контактами для поставки оружия правительственным войскам, сражавшимся на юге. Карлос также начал преподавать в местных военных академиях, где фигурировал в качестве эксперта в области стратегии. Однако Карлос надеялся на то, что сможет работать на иранцев, организуя нападения на представителей оппозиции за рубежом или, в худшем случае, занимаясь подготовкой боевиков в суданских лагерях, принадлежащих иранцам.

Карлос оживал к вечеру. В Хартуме он вместе со своей новой женой вел активный образ жизни, выдавая себя за иорданца Абдаллу Барахата. Влюбленные друг в друга и не желающие это скрывать, согласно утверждениям друзей, они перемещались с вечеринок в ночные клубы и на свадебные торжества в сопровождении телохранителя. Карлос и Лана были завсегдатаями фешенебельных клубов для иностранцев и суданского истеблишмента, где из-под полы за баснословную цену можно было купить контрабандные алкогольные напитки. В армянских и сирийских клубах или в греческом клубе “Аполлон” Карлос заказывал бутылку, давал щедрые чаевые и вступал в разговоры с соседями, которых тут же принимался угощать. Больше всего Карлос любил армянский клуб, где он потягивал виски, а Лана исполняла танец живота. По пятницам он обычно бывал в филиппинском клубе на традиционных петушиных боях.

Бенедикт Фальтанг, местный представитель продовольственной программы ООН, живший над Карлосом и Ланой, утверждал, что оба были допущены и в клуб дипломатов. С ранней юности знакомый с подобным времяпрепровождением, Карлос прекрасно вписывался в эту компанию. “Он был очень симпатичным парнем, веселым и доброжелательным”, — вспоминал Фальтанг. Судя по тому образу жизни, который вел Карлос в Хартуме, он чувствовал себя в полной безопасности. Однако его безрассудное увлечение Ланой постепенно пошло на убыль, и он завязал роман с генеральской вдовой среднего возраста Зейнаб Сулиман, которая была владелицей ювелирного магазина.

После неудачной попытки поймать Карлоса во время войны в Персидском заливе ЦРУ пообещало французским союзникам не ослаблять своих усилий. Через несколько недель после прибытия Карлоса в суданскую столицу сирийская секретная служба сообщила американцам о его местонахождении.

Однако Судан был неизведанной и враждебной территорией для ЦРУ- Оперативное управление ЦРУ, разведывательная деятельность которого сделала его притчей во языцех, послало в суданскую столицу группу чернокожих офицеров для проверки сирийских сведений. Они провели несколько недель, следя за Карлосом, и умудрились даже познакомиться с ним. Выпивая в армянском клубе, один из агентов ЦРУ прикарманил пустой стакан Карлоса, когда тот отвернулся.

Отпечатки пальцев с него были отправлены на экспертизу, после чего ЦРУ получило неопровержимые доказательства того, что человек, за которым велась слежка, был действительно Карлосом. Однако законы, препятствующие ЦРУ брать на себя обязанности правосудия, помешали американцам послать Карлосу взрывающиеся сигары или какие-нибудь подобные подношения, что однажды уже было сделано по отношению к Фиделю Кастро. Таким образом, настало время поставить обо всем в известность французов, которые после оказанной ими помощи во время войны в Персидском заливе более чем заслуживали такую услугу.

Для слежки за Карлосом ЦРУ наняло информатора с темным прошлым. Этим агентом оказался бывший террорист, участвовавший в середине 1980-х в организации двух взрывов в Европе (личность его так и осталась неизвестной). Среди пострадавших во время этих терактов были и американцы. Как объяснял Кларридж, пытавшийся двадцатью годами ранее нанять информатора для убийства Карлоса: “В шпионском деле иногда не приходится выбирать, с кем иметь дело; к несчастью, зачастую самой ценной информацией обладают самые отвратительные личности”.{398}

Суданская и французская разведка установили между собой неформальные связи еще задолго до приезда Карлоса в Хартум. Несмотря на положение отщепенца, которое занимал Судан, и вопреки неодобрительному отношению Вашингтона, французская ДГСЕ заключила в 1989 году соглашение, пообещав новому суданскому правительству помощь в войне с южными повстанцами.

Согласно этому договору, подписанному полковником Жаном-Клодом Мантионом, суданская армия получала право передвижения по коридору шириной в десять километров, который проходил через Центральную Африканскую Республику. Там полковник, носивший звание вице-короля, исполнял обяэанности специального советника при президенте Андре Колингба. В обмен на возможность с тыла обойти силы повстанцев Хартум обещал не распространять свой фундаменталистский крестовый поход на Центральную Африканскую Республику. Договор продолжал сохранять свою силу даже после того, как суданская армия умышленно сбила самолет, принадлежавший благотворительной организации “Врачи без границ”, и убила трех французских врачей, которые собирались работать на юге страны.

Верная своей традиции вторжения на территорию соперника, ДСТ также установила дружеские отношения со страной, которая находилась на границе исламского мира и черной Африки. Глава французской контрразведки Жак Фурне всегда считал, что лучше вести переговоры с дьяволом, чем вступать с ним в какие-либо другие отношения. “Я даже придумал поговорку, — чистосердечно признавался он: «Нет настоящих друзей, нет настоящих врагов, есть только общие интересы»”.{399}Для Франции Судан представлял непреходящий интерес, поскольку он граничил с Чадом и Центральной Африканской Республикой, которые входили в состав зоны влияния Парижа. Враждебное отношение к Судану американцев и англичан только подхлестывали установление более тесных контактов, которые после первых неуверенных шагов начали всемерно укрепляться.

И ДСТ, и ДГСЕ начали приглашать в Париж командный состав суданских разведывательных служб — управления военной разведки и службы внешней безопасности. ДСТ также взялось за обучение нескольких суданских офицеров, которых особенно интересовали средства связи. Французы снабжали их сведениями о последних разработках в этой области, а также поставляли оборудование, изготовленное во Франции. Чтобы не отстать от ДСТ, ДГСЕ предоставляло суданцам спутниковые фотографии позиций, удерживаемых повстанцами. Наводка ЦРУ относительно местонахождения Карлоса дала французам возможность использовать свои особые отношения с суданцами.

Для французской разведки не стояло вопроса о том, кто будет заниматься Карлосом. Выбор, естественно, пал на Филиппа Рондо, разведчика, который в 1970-х годах шел по его следу в Алжире, Колумбии и на Мальте и никогда не отступал от своей цели поймать его. Военный дебют Рондо в алжирской войне, на которую он попал после окончания престижной военной школы Сен-Сир, только подогрел его интерес к арабскому миру, который он унаследовал от своего отца, создавшего сирийскую полицию, когда страна находилась под французским мандатом. Обширные знания Рондо в области ближневосточных дел наряду с другими качествами обеспечили ему место в секретной службе Франции. Именно во время работы в Службе противодействия, занимавшейся наблюдением за пропалестинскими боевиками, и проснулся его интерес к Карлосу.

Однако карьера Рондо во французской разведке была неожиданно прервана. Вскоре после халтурной попытки задержать Карлоса в Алжире, против чего Рондо возражал по возвращении в Париж, он пережил тяжелейший удар: в 1977 году граф де Маренше уволил его из рядов С ДЕКЕ. Официальной причиной увольнения стало отсутствие Рондо в течение 48 часов на своем рабочем месте заместителя резидента во французском посольстве в Бухаресте. Однако, учитывая то, что этот эпизод имел место за 10 лет до этого, скорее всего Рондо стал жертвой интриг. В начале 1980-х годов Рондо обратился с просьбой о восстановлении к преемнику де Маренше Пьеру Мариону и получил отказ, отчасти объяснявшийся его репутацией среди ближайших сподвижников Мариона, которые опасались его независимости и едкого, язвительного остроумия. И лишь в 1984 году Рондо был реабилитирован.

Тем временем разведчик превратился в ученого. Рондо защитил докторскую диссертацию по политической социологии, опубликовал справочники по Сирии, Иордании и Ираку и написал статьи для “Всемирного исламского атласа” и французской энциклопедии. Через год после реабилитации он снова выступил в печати с очерком, озаглавленным “О правильном использовании специальных служб”, в котором, цитируя Джона Ле Карре наряду с другими авторами, защищал французскую разведку в тот самый момент, когда разгорался скандал, связанный с потоплением судна Гринпис “Rainbow Warrior”. Он утверждал, что тайные операции “соответствуют той внешней политике, которую они призваны поддерживать”.{400}

Шпион на все времена, служивший и при правых, и при левых, Рондо был настолько предан Франции, что писал название этой страны большими буквами и клялся, что возьмет всю ответственность на себя, если что-то сорвется: “Это неизбежный закон. Люди, подобные мне, ни при каких обстоятельствах не имеют права компрометировать свое правительство”.{401} И он тщательно избегал этого при выполнении целого ряда деликатных поручений. В 1982 году после взрыва в ресторане Голденберга президент Миттеран отправил его на переговоры с иракской разведкой, и Рондо добился высылки Абу Нидаля, с которым, как говорят, он лично встречался, из Багдада в Дамаск. Через десять лет в августе 1991 года, уже в должности советника министра обороны и генеральском звании, он спас жизнь генералу Мишелю Ауну, вытащив того из Бейрута, где сирийцы удерживали его в качестве заложника. Успехи Рондо вынудили ДСТ снова призвать его в свои ряды в 1993 году как единственного военного специалиста по улаживанию ближневосточных конфликтов. Согласно утверждению главы ДСТ, взявшего его обратно на службу, Рондо был “очень таинственной личностью, но у него баснословная визитная карточка — его арабские связи”.{402}

Однако ни одно из многочисленных увлечений Рондо не могло отвлечь его от Карлоса, и когда ДСТ обратилось к нему с просьбой о помощи, он принял это предложение без тени сомнений. Пятидесятисемилетний Рондо сложил свои вещи и вылетел в Хартум. Следя за Карлосом с безопасного расстояния, а однажды даже оказавшись с ним в одном кафе, Рондо выискивал любую возможность, которая могла бы быть им использована. Француз обратил внимание на то, что Карлос имел обыкновение оставлять Лану по вечерам дома одну и отправляться на поиски женского общества в ночные клубы, а также на бутылки виски, за которые он расплачивался новенькими деноминированными долларовыми купюрами. “Если бы я пил столько, сколько он, моя печень давно бы уже взорвалась", — позднее вспоминал Рондо. “Я старался держаться в тени, а для этого просто не надо было выделяться”. Не прошло для Рондо незамеченным и посещение Карлосом частной клиники, где он подвергся липосекции с целью удаления лишнего жира в области талии.

Рондо быстро понял, что Карлос находился в Хартуме с разрешения суданских властей, и выяснил, что он должен обращаться к шейху Хасану аль-Тураби и генералу Хакиму Абу Зейду, возглавлявшему суданскую военную секретную службу. Однако первые контакты Рондо с суданскими властями оказались неудачными. Когда он объяснил им, что привело его в Хартум, суданцы заявили, что им ничего не известно о присутствии Карлоса.

Рондо потребовались доказательства. Он добыл их, сфотографировав Карлоса скрытой камерой с телефотолинзами. На снимке изображен пухлолицый толстый мужчина с усами и густыми волосами, переходящий улицу рядом с больницей Ибн Халдун. Голова его опущена, и лоб слегка нахмурен. Снимок получился зернистым, но его было вполне достаточно для того, чтобы опровергнуть утверждения суданцев. Вместе с данными, предоставленными ЦРУ, он позволил Рондо продвинуться вперед. Суданские чиновники были вынуждены признать, хотя бы косвенно, что солгали. И Рондо приступил к переговорам.

Если соотечественники и вспомнят своего грубоватого министра внутренних дел Шарля Паскуа, то только благодаря его резкому заявлению, сделанному во время парламентской речи после взрывов середины 1980-х годов: “Мы должны затерроризировать террористов”.

Такая возможность представилась честолюбивому Шарлю, метившему на пост премьер-министра как раз в связи с Карлосом. Сторонник правых, Паскуа завоевал себе репутацию карателя мусульманских и прочих террористов благодаря таким неоднозначным акциям, как кровавое освобождение заложников в Новой Каледонии в 1988 году. Большинством своих успехов он был обязан своей тайной сети личных и деловых контактов, которая охватывала большую часть Африки и Ближний Восток.

Уникальные способности переговорщика, которыми обладал Паскуа, ставили в тупик ЦРУ. “Паскуа проявлял поразительную гибкость, имея дело в террористами и поддерживавшими их странами. Все зависело от того, в каких отношениях находилась Франция с данной конкретной страной: он мог проявлять как крайнюю жесткость, так и уступчивость. Никогда нельзя было быть уверенным в том, что настоящее решение не принимается на каком-то другом уровне”, — говорил глава ЦРУ Клэрридж, который имел дело с Паскуа в середине 1980-х годов.{403} Когда Париж потрясла серия взрывов, американцы предоставили Паскуа, который занимал в это время пост министра внутренних дел, оборудование, с помощью которого в лесу Фонтенбло был найден большой склад взрывчатки, спрятанный там шиитскими фундаменталистами. Несмотря на просьбы ЦРУ сохранить это в тайне, Паскуа публично поблагодарил Вашингтон за оказанную помощь, вызвав тем самым раздражение у Клэрриджа. Однако уже через десять лет Лэнгли сменил гнев на милость, и американцы сообщили о местонахождении Карлоса именно ДСТ, которое находилось в ведении Паскуа.

Официально Паскуа называл Карлоса “настоящим профессионалом терроризма и наемником”, говоря о нем как “о главной цели в течение уже длительного времени”. Но свою неспособность поймать его он объяснял довольно беспомощно: “Карлос часто меняет свое местонахождение. Он никогда нигде не задерживается, чтобы мы могли обнаружить его и начать действовать”.{404} Но в действительности Паскуа просто не проявлял интереса к Карлосу. Однако теперь ДСТ поставила его в известность, что тот может быть пойман, если за это будет как следует заплачено.

И вскоре после обнаружения Карлоса в Хартуме с благословения Паскуа начались переговоры с суданской секретной службой. Паскуа, известный своими жесткими преследованиями мусульман, заподозренных в фундаменталистских симпатиях, признал, что встречался с главой суданской разведки генералом Абу Зейдом, когда последний в декабре 1993 года был приглашен им в Париж.{405} Главной темой переговоров была судьба Карлоса. Инициатива Паскуа вызвала переполох не только во французской разведке, но и в гораздо более широких кругах. Как замечал бывший глава ДГСЕ Клод Зильберзан, “официальные представители республики не могли вступать в переговоры со страной, которая являлась одной из главных пособниц терроризма (не случайно, что Карлос нашел убежище именно там!)”.{406} Помощник секретаря госдепартамента по делам Африки Джордж Мус в январе 1994 года заявил протест в связи с этим визитом в Париж, подчеркнув, что французы занимаются обучением офицеров суданской разведки, которые, по сведениям США, принимали участие в осуществлении терактов.

Вечером 30 декабря 1993 года, в ночь под Новый год, канцелярия премьер-министра Эдуарда Балладура выпустила коммюнике, от принятия которого она уклонялась в течение нескольких месяцев. В нем сообщалось, что премьер-министр принял решение не высылать в Швейцарию двух иранских террористов Ахмада Тахери и Мосена Шарифа Эсфахани, которые находились во французской тюрьме с ноября 1992 года. Вместо этого их отправляли в Тегеран. Это означало предоставление свободы двум убийцам, которые, согласно швейцарским следователям, входили в состав группы из тринадцати человек, осуществившей нападение на известного критика иранского режима Казема Райави, когда тот 24 апреля 1990 года проезжал через швейцарский кантон Во. Две машины заблокировали шоссе, после чего в жертву было выпущено шесть пуль. Казем Райави являлся бывшим представителем Ирана при ООН, был одаренным оратором и неутомимым борцом за права человека в Тегеране.

Решение Франции ошеломило не только Швейцарию, которая за месяц до этого уже была поставлена в известность о скорой выдаче иранцев, поскольку все документы уже были оформлены. Швейцарцы знали, что акт об экстрадиции был подписан Балладуром еще в августе, после того как французский суд дал ему подобную рекомендацию. Однако передача дважды откладывалась. С точки зрения швейцарцев, положительный ответ на их просьбу об экстрадиции был тем более ожидаем, что за два года до этого они выдали Франции двух иранских агентов, замешанных в убийстве последнего премьер-министра шаха Шапура Бахтиара, которое произошло в его доме в пригороде Парижа.

Швейцарцы были настолько потрясены, что даже забыли о своем осторожном нейтралитете и выразили “глубокое сожаление” в связи с таким грубым нарушением международной правовой конвенции, хотя и поспешили добавить, что считают инцидент исчерпанным и что он ни в коей мере не повлияет на их отношения с Францией. Однако иранские диссиденты, скрывавшиеся во Франции, проявили гораздо меньшую готовность простить и забыть и обвинили Балладура в том, что он поощряет новые убийства в их среде.

Ссылка на “национальные интересы” прозвучала довольно странным объяснением происшедшего. “Я не прошу о многом, я прошу только о том, чтобы мне доверяли в этом деле”, — оправдывался премьер-министр. Неназванные “источники” в правительстве сообщили прессе, что Франция изо всех сил пытается избежать повторения оплачиваемых Ираном терактов на улицах Парижа, которые в 1985—86 годах унесли тринадцать жизней и еще 300 человек оставили калеками. Однако Вашингтон продолжал настаивать на объяснениях. “Пусть каждый держит свои секреты при себе, — заявил Паскуа и язвительно добавил: — Я не состою на службе у мистера Клинтона”. Все эти объяснения напоминали дымовую завесу, а молчание французских лидеров было вполне объяснимо. Ибо под “национальными интересами” надо было понимать Карлоса.

Пока Рондо вел переговоры в Хартуме, Паскуа открыл еще один фронт против Карлоса. Министру не пришлось долго искать потенциального союзника. Он пришел к выводу, что единственная страна, которая может взять на себя роль посредника, это Иран. Иранские муллы имели много общего с суданскими лидерами, и Иран рассматривал Судан как свой аванпост на африканском континенте. Иран регулярно посылал в Судан боевиков из движения Хэзболла, того самого, которое в октябре 1983 года взорвало казармы морских пехотинцев в Бейруте, уничтожив 241 американца и 58 французов, чтобы они учились и готовились к нападению на “безбожный Запад”.

Иранская революционная гвардия руководила несколькими тренировочными лагерями в Судане, и, согласно сведениям американской разведки, Судан помогал Тегерану переправлять оружие мусульманским фундаменталистам в Алжир. Французская разведка считала Судан единственной страной, которая посылала учиться в Тегеран армейских офицеров и пилотов военно-воздушных сил. У Ирана и Судана были общие враги “ США, Египет и Саудовская Аравия. Иран снабжал Судан нефтью и оказывал ему экономическую помощь, оплачивая его закупки оружия у коммунистического Китая.

Решение премьер-министра Балладура отправить на родину двух иранских убийц, что стоило ему резкой, но безрезуль-тативной критики со стороны Совета республики (высшей французской административной инстанции), было результатом давления Паскуа. По свидетельствам официальных лиц, вовлеченных в переговоры по поводу Карлоса, рискованная игра, затеянная министром внутренних дел, стала следствием недвусмысленных намеков, что возвращение на родину арестованных иранцев подвигнет Иран на то, чтобы убедить Судан в необходимости расстаться с Карлосом. “Иранцы — тяжелые партнеры, они никогда ничего не отдают просто так”, — заметил один из высокопоставленных суданских чиновников, участвовавший в переговорах по Карлосу. Иран мало что связывало с Карлосом, и ему нечего было терять, вздумай тот распространяться о своем прошлом.{407}

В начале июля 1994 года, разыграв иранскую карту, Паскуа наконец встретился с главным защитником Карлоса. Шейх Хасан аль-Тураби делал вид, что недосягаем, и посредники в течение нескольких месяцев ездили туда и обратно, пока он наконец не принял приглашение Паскуа встретиться с ним в Париже. При встрече аль-Тураби заявил, что выдача гостя, обратившегося с просьбой об убежище, приравнивается к предательству. Паскуа пообещал ему дипломатическую помощь в случае выдачи Карлоса, заявив, что Франция готова выступить от лица Судана перед Международным валютным фондом и Всемирным банком, чтобы обеспечить ему займы вопреки возражениям Соединенных Штатов. Кроме того, он намекнул на возможность списания внешних долгов Судана.

Паскуа превзошел самого себя. Обещания, данные министром внутренних дел, фактически находились в прерогативе министра иностранных дел Алена Жуппе. Если бы Паскуа рискнул обратиться к нему за поддержкой, он получил бы довольно холодный прием, учитывая их напряженные личные отношения. Министерство иностранных дел ревностно охраняло свое преимущественное право распоряжаться глобальными интересами нации. А потому обещания, данные Паскуа, были пустым звуком. Как гласила одна из его любимых поговорок: “В политике обещания связывают лишь тех, кто в них верит”.

Однако не только французы шли по следу Карлоса. Египетская секретная служба, относившаяся к суданцам гораздо более враждебно, также обнаружила, где он находится. Таким образом, давление на Судан все увеличивалось. “Тот факт, что уже несколько секретных служб знало о местонахождении Карлоса, делал факт его выдачи лишь вопросом времени”, — пояснял один из суданских чиновников. “Карлос превратился в бомбу, которая могла взорваться в любой момент, особенно учитывая то, что американцы и египтяне обвиняли Судан в пособничестве терроризму. У нас был выбор — или выдать Карлоса Западу, или оставить его в стране, рискуя при этом тем, что он будет обнаружен и Судан будет разоблачен”.

Рондо получил из Каира видеозапись, тайно сделанную египетским разведчиком на частной вечеринке. Это дало возможность Рондо подробно изучить свою жертву на досуге. Он просматривал ее снова и снова, запечатлевая в памяти манеру поведения Карлоса.

На пленке был заснят прием, на котором присутствующие, в основном среднего возраста, сидели за узкими столами, поставленными в шатре. Мужчины — в основном в смокингах, женщины блистают всеми своими драгоценностями. Вокруг столов бегают несколько детей. Алкогольные напитки на столах отсутствуют, и лишь несколько бутылок с минеральной водой стоят вокруг одной-единственной белой гвоздики. Камера скользит по переполненным столам, а затем останавливается на одной выделяющейся паре, поскольку мужчина одет лучше всех присутствующих, а женщина явно красивее всех остальных.

В Карлосе уже ничто не напоминает Че Гевару. Его седеющие волосы коротко подстрижены и аккуратно причесаны, а общий вид и манера поведения скорее напоминают мафиози, чем революционера. Бледное лицо тщательно выбрито, и накрахмаленный воротничок безукоризненно белой рубашки слегка врезается в его полную массивную шею, вокруг которой повязан аскотский галстук в горошек. Из нагрудного кармана темного пиджака выглядывает такой же платок. В углу рта зажата длинная белая сигарета. Лана, гладкокожая брюнетка с длинными волосами и вздернутым носиком, одета в белое платье с глубоким вырезом и коричневый жакет, на ее шее видна золотая цепочка. Она сидит с поджатыми губами, задумчиво скользя взглядом по присутствующим. Вид у нее скучающий.

Потом Карлос внезапно оживает. Он замечает присутствие камеры и резко поднимает правую руку. Со стороны это выглядит так, словно он просто приветствует кого-то из знакомых. Однако одновременно он откидывается назад, чтобы спрятаться за соседа. Это хитрый ход — жестом руки он привлекает внимание оператора, а телодвижением дает ему понять, что не хочет быть запечатленным на пленку. Объектив камеры смещается в сторону, но Карлосу удается избавиться от навязчивого внимания лишь ненадолго, и когда оператор вновь устремляет на него камеру, он делает вид, что ему это безразлично, и довольно долго смотрит в объектив.

Следуя за Ланой на танцплощадку, Карлос идет с неподвижным, чопорным видом, держась чуть позади. Чувствуя себя совершенно свободно, он машет рукой окликнувшему его приятелю. Музыка мало напоминает те мотивы, под которые он танцевал в юности в Латинском квартале, однако после непродолжительной возни с носовым платком он с самодовольной улыбкой начинает покачиваться в такт арабским народным мелодиям — плотный мужчина с редеющими волосами и потным лбом возвышается над стройной юной Ланой, то и дело откидывающей прядь волос, которая падает ей на лицо.

Это не единственный случай, когда Карлос был заснят на пленку в Хартуме. На другой частной вечеринке в июне какой-то любитель снимал его в течение двух минут, пока он раскачивал бедрами в такт ламбады. Видя направленную на него камеру, Карлос не проявлял излишнего беспокойства, однако ни разу не повернулся к ней лицом.{408}

Пьянство, гулянки и широко афишируемые любовные связи Карлоса переполнили чашу терпения аль-Тураби. В начале августа суданский лидер окончательно распростился с какими-либо надеждами использовать его в своих целях. “Мы собираемся выдать Карлоса в ближайшие дни”, — заявил он одному из официальных лиц Судана. “Мы приняли его как борца, сражавшегося за дело палестинцев, за благородные цели. Однако он превратился в хулигана и ведет себя постыдно. Он столько пьет и так много времени проводит в обществе женщин, что я сомневаюсь в том, что он исповедует ислам. Учитывая, что его присутствие стало представлять для нас угрозу, мы его выдадим без всяких сожалений. А из-за его поведения никто не посмеет нас обвинить в этом”.

После года пребывания Карлоса в Хартуме суданцы уступили французам, но потребовали, чтобы Карлос при этом не пострадал, так как они опасались ответных мер. Французы проявили себя как истинные торгаши, и наконец руки у Рондо и ДСТ оказались развязанными. Карлос был в их распоряжении.

12. ПРЕДАТЕЛЬСТВО И МЕСТЬ

Если вы знаете врага и самого себя, вам не страшна и сотня битв. Если вы знаете себя, но не знаете врага, победы будут чередоваться с поражениями. Если вы не знаете ни себя, ни врага, вы глупец, и вас ждут одни поражения.

Китайский полководец VI в. до н. э. Сун-Цу “Искусство войны"

Несмотря на все свое обаяние и любовь, Лана не могла возместить Карлосу утрату дочери, которая была увезена Магдалиной Копп в Венесуэлу. Маленькая Эльбита присылала ему письма, написанные по-испански, которые были переполнены детской привязанностью к ее “дяде Ильичу”. Согласно утверждениям его друзей, Карлосу всегда нравилось детское общество, и он очень тяжело переживал потерю Эльбиты. Карлос не скрывал своего желания еще иметь детей, и Лана мечтала о том, чтобы родить ему кого-нибудь.

За несколько месяцев до этого тщеславие заставило сорокапятилетнего Карлоса лечь на операцию по липосакции, теперь ему предстояло вернуться в больницу уже по другому, более серьезному поводу. Врачи больницы Ибн Халдун диагностировали низкое содержание сперматозоидов, вызванное варикозным расширением вен правого яичка, что довольно часто встречается у мужчин среднего возраста. Карлос с готовностью согласился лечь на операцию, тем более что при жаркой погоде боль усиливалась, вызывая ноющие ощущения в пораженных венах, которые врачи бестактно сравнили с мешком червей.

Краткое пребывание в больнице не заставило Карлоса расслабиться и потерять бдительность. Он получил разрешение разместить в коридоре перед палатой своих телохранителей, а в нарушение еще одного правила Лане было позволено провести с ним ночь перед операцией. Операция, проводившаяся под общим наркозом в субботу 13 августа, прошла успешно, и Карлоса привезли обратно в палату, где он начал отходить от анестезии под наблюдением Ланы.

Карлос еще не окончательно пришел в себя, когда в его палату, миновав телохранителей, вошел посетитель в форме. Он назвался представителем Суданского департамента уголовных расследований. Даже находясь в своем потемочном состоянии, Карлос понял, что принесенные им известия довольно тревожны: суданская полиция раскрыла заговор, целью которого было убийство Карлоса. Поскольку Карлосу требовалось время на поправку после операции, офицер настаивал на его переводе в военный госпиталь, где ему могли предоставить более действенную защиту. Офицер уверял, что это всего лишь временная мера. Его лаконичные ответы на вопросы, которые задавали Карлос и Лана, мало что объяснили им, однако Карлос не мог отказаться от предложения усилить его охрану.

Вооруженный эскорт ожидал супружескую чету рядом с больницей Ибн Халдун, однако направился он отнюдь не к воєнному госпиталю. Видимо, в последнюю минуту кто-то изменил планы. Вместо этого Карлоса и Лану доставили в штаб управления госбезопасности Судана. Там заместитель директора доктор Нафаа, с которым прежде Карлос никогда не встречался, посвятил их более подробно в планы по усилению их безопасности. И снова, с согласия Карлоса, их отвезли на пустую виллу на окраине Хартума, которая, как знал Карлос, располагалась неподалеку от дома шейха Хасана аль-Тураби.

Карлос и Лана не испытывали никакого восторга по поводу своего нового укрытия. Несмотря на прекрасный внешний вид, вилла находилась в плохом состоянии и изнутри выглядела убого. Из личных вещей у Карлоса и Ланы было только то, что они успели захватить из больницы. Они провели тяжелую ночь, к тому же Карлос страдал от швов в мошонке. Утром в воскресенье оба горели желанием вернуться домой. Однако их настойчивые обращения к телохранителям, гулявшим вокруг виллы, ни к чему не привели. Не смог ничего сообщить Карлосу и врач, который навестил его, чтобы проверить, как идет выздоровление. И наконец супругам пришлось смириться с тем, что им предстоит еще одна ночь в непривычном месте. Около десяти вечера, когда нестерпимая дневная жара начала спадать, Карлос, который еще не мог передвигаться самостоятельно, послал Лану с шофером к ним в квартиру на Африканской дороге, чтобы она привезла оттуда кое-какие вещи.

Лана долго не возвращалась, и Карлос, все еще страдавший от последствий хирургического вмешательства, перестал ее ждать и лег в постель. В три часа ночи он почувствовал, как что-то сдавило его грудную клетку и он оказался обездвиженным. Он тут же проснулся от ужаса и потрясения, но не успел схватить пистолет, который всегда держал на прикроватном столике. Беспомощно изгибаясь под тяжестью злоумышленников, Карлос среди десятка людей, сгрудившихся в спальне, узнал и своих суданских телохранителей. Руки ему завели за спину и надели на них наручники. Ноги заковали в кандалы. На голову надели капюшон. Однако тот оказался слишком тонким и не помешал Карлосу разглядеть, что последовало за этим.

Карлос различил суданского военного врача, отметив про себя, что тот находился в ранге майора, который приблизился к нему, держа в руках шприц. Карлоса, который так и не избавился от своего детского страха перед уколами, скрутили и заставили лежать неподвижно, пока врач что-то вводил ему в бедро. “Наверное, яд”, — мелькнуло у него. Однако один из нападавших заверил его в том, что это всего лишь транквилизатор. И уже через несколько минут Карлос ощутил его действие, когда его подняли и перенесли из виллы к ожидавшему снаружи фургону. Его бесцеремонно запихали внутрь и уложили на носилки.

После непродолжительной поездки по пустынным и плохо освещенным улицам Хартума фургон резко затормозил. К этому времени Карлос уже должен был заснуть, но каким-то образом ему удалось справиться с транквилизатором и сохранить ясное сознание. Пока он судорожно пытался понять, что происходит, до него донесся рев самолетного двигателя. Когда открылась задняя дверца, он увидел, что фургон стоит на взлетной полосе хартумского аэропорта рядом с небольшим самолетом без опознавательных знаков. Насколько он мог судить, это был самолет “представительского” типа. Еще через несколько мгновений его подняли на борт, дверца захлопнулась, самолет отбуксировали на взлетную полосу, и он начал разгоняться.

Когда самолет взлетел, охранники, наблюдавшие за Карлосом, наконец сообразили, что его капюшон слишком тонок, и надели на него еще один шерстяной колпак. Карлос показал жестом, что задыхается, и колпак слегка приподняли, чтобы освободить ему рот. Однако это была последняя уступка, после чего Карлоса запихали ногами вперед в большой плотный джутовый мешок, стянув ноги и предплечья кожаными ремнями, так что снаружи оказалась одна голова. (“Его стянули как сосиску”, — заявляли позднее адвокаты Карлоса.)

Меньше всего похитители Карлоса были заинтересованы в том, чтобы он восстановил свои силы, црэтому в течение шестичасового полета его не кормили и не поили. Все еще борясь с действием транквилизатора и пытаясь понять, кто его похитил, Карлос разобрал тихую английскую речь. “Неплохо, — произнес Карлос, стараясь, чтобы его расслышали за гулом самолетного двигателя. — Вы, наверное, американцы”. Но ему ответили по-французски с оттенком галльской гордости: “Нет, вы находитесь на французской территории”.{409}

Карлос оказался в руках генерала Филиппа Рондо и сопровождавшей его группы из ДСТ. Самолет представлял собой “Дассо Мистери Фалькон” из специального авиаподразделения, официально зарезервированного исключительно для правительственного пользования. Однако, как выяснилось во время позднейшего скандала, эти самолеты довольно часто использовались министерскими женами и любовницами, которые считали ниже своего достоинства прибегать к услугам общедоступных видов транспорта.

Идея, чтобы группа говорила по-английски, принадлежала хитроумному Паскуа. Страна, правительство которой вело не-прекращающуюся войну с так называемым англо-саксонским лингвистическим и культурным империализмом, наняла в виде исключения англоговорящих агентов, чтобы убедить Карлоса в том, что он захвачен Моссадом. “Карлос похвалялся тем, что убивал израильских разведчиков, — пояснял Паскуа. — И теперь, услышав английскую речь, он мог счесть, что оказался в руках израильтян, которым проведение подобных операций было более свойственно, чем французам”.{410}

Однако, когда контрразведчики убедились в том, что их операция подходит к благополучному концу, один из них не смог удержаться и воскликнул по-французски: “Ура, Паскаль, мы победили!” А через несколько минут “Мистери” приземлился на военном аэродроме неподалеку от Парижа. Рондо передал Карлоса встречавшей их группе из ДСТ, и его запихали в “универсал”. Кто-то накрыл Карлоса одеялом, и сверху на него сели два агента. Один из них крепко придавил его голову к днищу машины несмотря на то, что Карлос по-прежнему находился в джутовом мешке.

Только после того как машина въехала на территорию штаба ДСТ, находившегося под сенью Эйфелевой башни, Франция официально заявила Карлосу о том, в чьих руках он находится. Ему был предъявлен ордер на арест, выданный судьей Жаном-Луи Брюгьером, который специализировался в области борьбы с терроризмом начиная с 1982 года после кровопролитий в ресторане Голденберга.{411} ДСТ не сомневалась в том, что Карлос окажется за решеткой. Вид присмиревшего Карлоса, идущего через двор в наручниках и кандалах через девятнадцать лет и сорок девять дней после убийства комиссара Аррана, инспектора Ду и инспектора Донатини, был слишком отрадным зрелищем, чтобы его можно было пропустить.

В своем страстном желании отплатить по старым счетам ДСТ не колеблясь позволила себе некоторые вольности в толковании французского законодательства, правда, тут же попыталась замаскировать свое развязное поведение. Согласно официальным сообщениям, Карлос добровольно сел в самолет, направлявшийся на военную базу в Виллакублэ. В своем первом рапорте комиссар Пуссель писал, что 15 августа он дежурил в штабе контрразведки, когда в четверть одиннадцатого утра ему поступило сообщение, что “человек, опознанный как Ильич Рамирес Санчес, или Карлос, родившийся в 1949 году в Каракасе и проживавший в Судане, находится в Виллакублэ”.{412}

Согласно отчету Пусселя, в половине одиннадцатого он прибыл в аэропорт и, обнаружив, что у путешественника нет ни паспорта, ни других документов, удостоверяющих личность, приказал переправить его в штаб контрразведки.{413} В отчете Пусселя не объясняется, как он мог проверить документы Карлоса, когда тот лежал на взлетной полосе в узком мешке, скрывавшем его до шеи, с закованными эа спиной руками и двумя колпаками на голове.{414}

Франция нарушила как национальный, так и международный законы. Она не смогла добиться экстрадиции Карлоса из Судана правовыми методами, и у нее не было ордера на арест, чтобы оправдать его захват. Ордер на арест, выданный за убийства на улице Тулье, устарел, а что касается взрыва на улице Марбёф — единственного расследования, которое еще не было отправлено на полку, — то этот ордер имел силу только в пределах Франции.

Интересным совпадением является и тот факт, что ордер на арест Карлоса за взрыв на улице Марбёф был выдан судьей Брюгьером в июне, за три месяца до этого. Таким образом, была обойдена процедура обращения в Интерпол для получения разрешения на экстрадицию Карлоса из Судана. Если бы Франция прибегла к ней, это дало бы Карлосу время на то, чтобы улизнуть.

К полудню оказавшись перед членами ДСТ впервые после расстрела троих из них на улице Тулье, Карлос занял воинственную позицию. “Я — революционер-интернационалист”, — гордо заявил он.{415} У него были сняты отпечатки пальцев, их сравнили с теми, что были найдены на стаканах с виски на улице Тулье, и оставленными на письме с угрозами, которое он послал министру внутренних дел Деффер-ре после ареста Копп и Бреге. К двум часам дня ДСТ окончательно убедилась в том, что перед ними был Карлос. Карлос был препровожден в тюрьму с усиленной охраной, носившую довольно странное название “Сан” (“Здоровье”) и расположенную к югу от Латинского квартала и улицы Тулье.

Согласно утверждению Ива Бонне, пытавшегося убить Карлоса в 1982 году на швейцарском курорте, это было сделано с излишней поспешностью. Будучи избранным в парламент в 1993 году от партии консерваторов, он, однако, не спешил испортить праздник ДСТ и придержал свои опасения при себе. Однако позднее он высказал их в довольно открытой форме. “Единственное, что нас интересовало и что оправдывало арест Карлоса, а не его убийство, заключалось в установлении его сообщников, тех, кто помог ему уехать из Франции после убийств на улице Тулье, — утверждал он. — Вместо того чтобы везти его обратно с такой помпой, надо было спрятать его где-нибудь и допросить. Такого негодяя, как Карлос, можно было избивать и подвергать пыткам. Я бы сам отлупил его полицейской дубинкой. Может, это растянулось бы на несколько месяцев, но Карлос не вышел бы из подвалов ДСТ, так и не открыв рта. А теперь мы никогда ничего не узнаем”.{416}

Известие о поимке Карлоса заставило Паскуа встать в то воскресное утро в половине пятого. Однако он не стал сетовать на столь раннее пробуждение. Карлос еще не был доставлен в “Сан", а министр внутренних дел уже созвал пресс-конференцию. Паскуа не пришлось делиться славой, поскольку Рондо решительно отклонил его приглашение.

Паскуа выступил в самом величественном и большом зале своего министерства. Положив локти на стол, покрытый ярко-красным сукном, он принялся читать подготовленное заявление, останавливаясь лишь для того, чтобы облизать губы или бросить величественный взгляд на собравшихся журналистов. Брифинг, устроенный главным полицейским Франции, являлся грубым примером того, как фабрикуются новости. Самое честное заявление, сделанное им, звучало следующим образом: “В течение долгого времени мы надеялись на то, что Карлос будет передан нам. Но все наши надежды оказались тщетными”, после чего он кратко упомянул “дружественные службы”, оказавшие помощь Франции.

По версии министра внутренних дел, он еще в начале года был проинформирован о том, что Карлос, возможно, находится в Судане, после чего он отдал распоряжение предпринять необходимые меры по проверке этой информации с целью получения “неопровержимых доказательств”. Утром 14 августа суданские власти сообщили Франции, что они установили личность Карлоса и готовы немедленно отреагировать на французский ордер на арест. В результате ДСТ, заявил в заключение Паскуа, задержала Карлоса на авиабазе Виллакублэ. Больше ничего сообщено быть не может, поскольку правительство засекретило остальную информацию, связанную с этим эпизодом. В действительности Паскуа знал, что Карлос находится в Судане и, получив все “неопровержимые доказательства” от ЦРУ, на протяжении долгих месяцев вел переговоры с суданцами, а потом лично послал в Хартум группу агентов ДСТ для его захвата.

Паскуа отвечал за то, чтобы цена, заплаченная за выдачу Карлоса, а именно возвращение двух убийц в Тегеран и разнообразные обещания, данные министром внутренних дел Судана, сохранялись в тайне. Любые слухи о том, что за выдачу Карлоса было заплачено будь то в форме сотрудничества с секретными службами Судана или в любой иной форме, он опровергал, называя их “ложью, дезинформацией и жаждой скандала”. Только “извращенное сознание” может допустить мысль о том, что Франция может вести переговоры с Суданом. Не сам ли Паскуа провозгласил в ноябре 1986 года, когда теракты сотрясали Париж, “никаких переговоров и никаких сделок”? Утверждение Паскуа, что ему лишь недавно стало известно о местонахождении Карлоса, было направлено на то, чтобы в зародыше уничтожить все предположения, что в этой операции мог принимать участие Иран.

Судан в этой хорошо организованной кампании по формированию общественного мнения поддержал Францию. “Мы ни о чем не договаривались и не ставили себе целью получение какой-нибудь помощи”, — заявлял президент Хасан Омар аль-Башир, добавляя, однако, что выдача Карлоса “положительно повлияла на отношения между Суданом и Францией”. Любые же предположения о том, что в деле мог быть замешан шейх Хасан аль-Тураби, ошибочны, решительно утверждал он. “Доктор аль-Тураби не вмешивается в такие дела”.{417}

Паскуа был настолько счастлив, что Судан наконец уступил его уговорам, что попытался восстановить его международную репутацию. Выдав Карлоса, заявлял Паскуа, Судан порвал с терроризмом. Однако Вашингтон, по-прежнему находившийся в достаточно прохладных отношениях с французским министром внутренних дел, умерил его энтузиазм своим бесстрастным заявлением о том, что Судан сохранит свое место в черном списке госдепартамента. И лишь много позднее Паскуа выразил признательность Вашингтону и ЦРУ. “Проведение операции по захвату Карлоса оказалось возможным только благодаря потеплению отношений между США и Сирией,” — признавал он. “Соединенные Штаты оказывали давление на Сирию с тем, чтобы она прекратила оказывать поддержку террористам. И действительно, определенные представители ЦРУ помогли нам установить местонахождение Карлоса. Именно они нашли его”. Но Паскуа не мог удержаться от того, чтобы тут же не добавить ложку дегтя: “Мы тоже выяснили, где он находится”, — добавляет он. Еще меньше он склонен был к тому, чтобы отдать должное генералу Рондо, которого он вообще не упоминал. С другой стороны, он не мог не признать стремления отомстить, которым было движимо ДСТ: “Когда секретная служба терпит серьезную неудачу, как это было на улице Тулье, и когда это приводит к гибели ее сотрудников, она обязана отомстить, отомстить за погибших. С того самого момента, как Карлос убил офицеров ДСТ, эта организация только и стремилась к тому, чтобы арестовать его и заставить заплатить за совершенные им преступления”.{418}

ДСТ насладилась местью, потому что Карлоса предали его спонсоры. Арабские лидеры, в течение многих лет поддерживавшие, укрывавшие и пользовавшиеся его услугами, хранили гробовое молчание. Из всех покровителей Карлоса лишь его бывший учитель Джордж Хабаш из Народного фронта осудил эту сделку. Полупарализованный Хабаш выразил свое возмущение “дешевым сговором, направленным против борца за освободительное движение. Правительство Судана могло попросить Карлоса уехать из страны, если его присутствие представляло для них опасность или приводило к усилению внешнего давления”.{419}

За исключением палестинских экстремистов, лишь один голос был подан в защиту Карлоса. Кто-то из друзей позвонил его отцу Рамиресу Навасу, чтобы сообщить, что жизнь его сына подошла к логическому концу. Рамирес Навас был потрясен этим известием и разрыдался точно так же, как он это сделал за двадцать лет до этого, когда сын сообщил ему о своем решении стать боевиком. Первой, кому он позвонил, была его бывшая жена. Только атеистическое мировоззрение и симпатия к политическим взглядам сына заставляют его смиряться с постоянной болью, которую он испытывает из-за сына, сообщил бывший адвокат. Рамирес Навас предпринял попытку найти убежище для своего блудного сына на родине. Однако его обращения к бывшему президенту Рамону Веласкесу ни к чему не привели, особенно после того, как Франция, узнавшая об этом, пригрозила Венесуэле тем, что прекратит поставлять запчасти для самолетов “Мираж”.

Рамирес Навас, давно распрощавшийся с надеждой на грядущую революцию, в течение последних лет занимался гневным обличением политической коррупции у себя на родине. Он выражал свои горькие чувства в стихах, одно из которых “Отмщение” читал только самым близким друзьям. “Я тоже боролся за установление справедливого общества”, — утверждал крепкий и жилистый Рамирес Навас, одетый в свои семьдесят столь же элегантно, как и в юные годы. “И не то чтобы я устал, я просто понял, какие силы противостоят этому. Не сомневаюсь лишь в одном: Ильич умрет той смертью, которую он сам себе выбрал. Возможно, он — единственный, кому это удастся сделать”.{420}

После ареста Карлоса Рамирес Навас повесил тяжелый замок на серые ворота своего скромного дома с оцинкованной крышей, в котором висящие в дверных проемах простыни заменяли двери, а имена и номера телефонов были записаны на деревянных стенах, чтобы разделить участь своего первенца. “Мой сын — величайший герой во всем мире”, — заявлял Рамирес Навас. “Он — великий человек, поступающий в соответствии с собственными убеждениями. Я живу только ради своих сыновей, своих трех мальчиков, хотя некоторые полагают, что я это делаю только ради одного из них”.{421} Позднее из тюрьмы Карлос послал отцу свою фотографию, где он стоит на фоне мирного сельского пейзажа, украшавшего стену его камеры. “Моему старику в память о нашей духовной общности”, — нацарапал он на ней.

Мать Карлоса держала свои чувства при себе. Когда в Каракас прилетели представители французской уголовной полиции, чтобы навести справки о юности Карлоса, Эльба отказалась их принять, сославшись на то, что она только что перенесла зубоврачебные процедуры. Однако позднее она решила присоединиться к своему бывшему мужу и брату Карлоса Ленину — миллионеру, возглавляшему строительную компанию, когда тех начали вызывать в судебные инстанции. Она ничего не могла сообщить французским полицейским, за исключением того, что подтвердила свое право не отвечать на их вопросы, так как в соответствии с конституцией Венесуэлы граждане освобождались от дачи показаний против своих родственников.{422}

И лишь младший брат Карлоса Владимир, инженер по профессии, согласился давать показания, но и он был чрезвычайно сдержан в своих ответах, главным из которых стал “не знаю”. Проявляя редкую преданность брату, он заявил, что ему мало что известно о любовных похождениях Карлоса: “Мне известно лишь о его отношениях с Магдалиной Копп, в результате которых родилась моя племянница Эльба”.{423}

Получив обнадеживающие сведения из Судана, Паскуа первым делом позвонил главе расследований всех терактов на территории Франции судье Брюгьеру: “Добрый день, месье судья. У меня для вас посылочка”, — сообщил ему министр. Тремя месяцами ранее он поставил Брюгьера в известность о своих переговорах с суданцами. С этого момента судья, которому в течение последующих нескольких лет предстояло встречаться с заключенным бесчисленное количество раз, стал для Карлоса представителем Франции и его спарринг-партнером.

Родившийся в стране басков в семье, которая славилась тем, что ее представители в течение уже шести поколений занимали административные должности (среди его предков были тулузские парламентарии, находившиеся в оппозиции Людовику XIII), пятидесятилетний Брюгьер был не из тех, кого можно обвести вокруг пальца. Он открывал рот только для того, чтобы всунуть в него трубку или гаванскую сигару, и отнюдь не был склонен к откровениям. Даже когда ему и приходилось делиться какими-нибудь тайнами, он делал это чрезвычайно неохотно, бормоча себе под нос. Когда он сердился, морщины у него на лбу становились глубже и он выпячивал подбородок, за чем следовала вспышка холодной ярости, которую он нередко умышленно инсценировал, если она могла помочь ему добиться желаемого результата.

В течение последних двадцати лет он имел дело с отбросами парижского “дна” — хозяйкой великосветского публичного дома мадам Клод; японскими гангстерами и японским убийцей, съевшим свою голландскую подругу и ставшим последним человеком во Франции, которого приговорили к смертной казни; с торговцами оружием, переправлявшими его из Ливии Ирландской республиканской армии; арабскими боевиками и ливийскими шпионами. Ему чудом удалось избежать смерти, когда телохранитель обнаружил гранату, привязанную в двери его квартиры нейлоновой ниткой. “Профессиональный риск”, — сухо откомментировал этот эпизод Брюгьер. В течение десяти лет он не расставался с пистолетом системы “магнум 357”, настолько мощным, что пулей, выпущенной из него, можно было пробить багажник кадиллака, убить шофера и повредить двигатель. Благодаря этому пистолету он получил свое прозвище “Шериф”, которое вполне подходило человеку, любившему демонстрировать коллегам быстроту своих реакций и однажды доставшему пистолет для того, чтобы расчистить себе путь на автостраде.

Брюгьер снискал себе и другое прозвище — “Адмирал”, когда он командовал французским военным кораблем и попытался войти в Ливию, чтобы расследовать взрыв французского авиалайнера в сентябре 1989 года. Полковник Каддафи помешал ему это сделать. Тогда он лично поднял тяжелый транспортный самолет, пересек Сахару и, передав управление, выбросился с парашютом в полном военном обмундировании, чтобы отыскать обломки погибшего авиалайнера. “Я не люблю ходить проторенными путями”, — признавался судья. “Я действую разрушительно, но только в рамках закона, правда, закона в его предельных выражениях. Это неизбежно приводит к конфликтам, иногда межведомственным”.{424}

Карлос стал для него самым большим подарком, и он задолго начал готовиться к этой встрече. Выяснив, что, возможно, речь шла о похищении, Брюгьер решил получить документы Штази. За два года до этого глава ДСТ Жак Фурне отправил в Берлин своего агента, чтобы тот обобщил имеющиеся сведения о Карлосе. Фурне был уверен в том, что его агенту показали все, что было можно. “Когда Берлинская стена пала, началась эйфория. Мы были уверены, что все архивы всплыли наружу”, — пояснял Фурне, занимавший пост советника президента Миттерана. “Кое-что действительно всплыло, но не все. Немцы хотели сохранить целостность государства и через несколько месяцев прекратили выдачу материалов. Нам удалось многое выяснить, но мы не знали о том, что у них еще оставалось. Возможно, у них есть материалы по Карлосу и КГБ, которые всплывут не раньше чем через 20 лет”.{425}

Копии оригинальных досье Штази начали поступать к судье Брюгьеру в июле, и он пребывал в хорошем настроении, готовясь к встрече с Карлосом во Дворце правосудия, поскольку предпочитал вести бой на своей территории, а не в тюрьме. Возглавляя расследование всех преступлений Карлоса, совершенных им на территории Франции, именно Брюгьер отвечал за проведение допросов в соответствии с законом. Именно Брюгьеру предстояло собрать и предъявить улики, подтверждающие вину Карлоса, а затем выступить со своими рекомендациями перед апелляционным судом, чтобы решить вопрос о том, должен ли тот предстать перед судом.

Судья Брюгьер уже слышал о том, как высокомерно вел себя Карлос в штабе ДСТ накануне, поэтому он был изумлен тем добродушием, которое он излучал, войдя в кабинет. И выглядел он совсем неплохо после первой ночи, проведенной в тюрьме. Усатый лысеющий посетитель с закованными за спиной руками был одет так, словно собирался на летнюю вечеринку с коктейлями: на нем были безупречно белые брюки, белая рубашка и темно-красный пиджак.{426} Прославленный мастер маскировки, перенесший, по слухам, пластическую операцию, выглядел чуть менее привлекательным, чем на своих паспортных фотографиях, которые с таким усердием собирали все полиции мира, однако был вполне узнаваем.

В то солнечное августовское утро конвой забрал Карлоса из тюрьмы “Сан” и под вой сирен доставил его через Париж во Дворец правосудия. Движение было затруднено из-за целого роя фотографов и телеоператоров, следовавших рядом на мотоциклах. Фургон, перевозивший Карлоса, имел несколько больших окон, и, хотя разглядеть через них Карлоса было невозможно, сам он мог наблюдать за столь хорошо ему известными пейзажами: тенистыми набережными Сены с живописными букинистическими лавками и собором Нотр-Дам. Снайперы в черном замерли на крышах домов, когда фургон выехал на набережную Орфевр и свернул к зданию суда.

Судя по всему, эта поездка не сильно взволновала Карлоса. То ли он еще не понял, что оставшуюся жизнь ему предстоит провести за решеткой, то ли он делал вид, что не понимает этого. Судья Брюгьер приготовился к схватке, однако непосредственность Карлоса располагала к ведению шутливой беседы. Пока собеседники изучали друг друга, Карлос изо всех сил старался не проявлять ни страха, ни тревоги.

Его первые слова были адресованы конвоирам — четырем вооруженным офицерам из полиции жандармерии в пуленепробиваемых жилетах. “У нас в Ливане тоже были прицельные винтовки. Хорошее оружие”, — произнес Карлос по-французски с сильным южноамериканским акцентом.

“А вот и господин судья. Как поживаете?” — насмешливо добавил он, увидев Брюгьера. “А вы?” — парировал тот. “Пока жив”, — с улыбкой ответил человек, некрологи которого печатались уже не один раз, и, повернувшись к вооруженным офицерам, надменно добавил, указывая на Брюгьера: “Он ведь у вас теперь звезда!”

В течение двухчасового разговора, в течение которого Карлос вместе с судьей выкурил по сигаре, он вел себя с ним на равных. Он говорил о политике, женщинах, философии, делился своими воспоминаниями о Хартуме. Брюгьер был изумлен осведомленностью Карлоса в области результатов проведенных расследований. В той же легкомысленной манере Карлос пригласил судью отобедать в “Лютеции” — фешенебельном ресторане на левом берегу Сены, пообещав рассказать ему о своих подвигах. Судья вежливо отклонил его предложение. Ничуть не смутившись, Карлос продолжил: “Мы с вами сделаны из одного и того же теста, так что мы прекрасно поладим”. Когда судья поинтересовался, услугами кого из адвокатов Карлос хотел бы воспользоваться, тот назвал Жака Верже, защищавшего Магдалину Копп. “Я выбрал Верже, потому что он еще больший террорист, чем я, — пояснил Карлос. — И на его совести гораздо большей смертей, чем на моей. Он террорист такого уровня, что мне становится страшно”.

Карлос почувствовал себя менее уверенно, когда судья официально предъявил ему обвинение во взрыве редакции “Аль Ватан аль Араби” в 1982 году и опроверг его заявление о том, что он был похищен из Судана. Карлос на повышенных тонах начал настаивать на том, что его предали офицеры суданской госбезопасности, что его обкололи наркотиками и доставили в Париж. Однако Брюгьер был твердо намерен не вступать на это минное поле и продолжал выдвигать свои обвинения. Выходя из кабинета Брюгьера, Карлос выглядел уже гораздо менее жизнерадостным. “Мы оба профессионалы, — заметил позднее судья с широкой улыбкой. — Может, Карлос и не поверил мне, но он точно понял, что его песенка спета. И ему еще повезло, потому что его конец мог оказаться гораздо более страшным и внезапным”.

13. ШАКАЛ В КЛЕТКЕ

Я — простой человек и прежде всего — отец.

Записка Карлоса, переданная из тюрьмы “Сан”

Карлоса вернули по адресу дом 42 по улице де ля Сан. В качестве редкого исключения начальник тюрьмы встретил его прямо во дворе, который когда-то украшало кровавое изобретение доктора Гильотина и где теперь кровенела лишь красная герань. У Карлоса снова сняли отпечатки пальцев, его обыскали и, всучив простыню и одеяло, препроводили в объятия новой жизни.

Тюрьма “Сан”, построенная в 1867 году в соответствии с новейшими американскими теориями тюремной архитектуры и претерпевшая с тех пор мало изменений, находилась неподалеку от центра Парижа. В свое время эта близость даже мешала Гильому Аполлинеру, который в 1911 году провел в ней некоторое время по подозрению в воровстве произведений искусства и написал следующие строки:

Я слышу города отчетливые звуки

И в дни, неотличимые от тьмы,

Гляжу на стены голые тюрьмы

И вижу смерть за горизонтами разлуки.

Эта тюрьма служила приютом представителям самых разных политических убеждений. Кого-то только не видели ее грязные застенки — анархистов, коммунистов, роялистов, борцов Сопротивления во время оккупации Парижа и нацистских коллаборационистов после его освобождения. В апреле 1919 года в ней содержался Анри Ландрю, выискивавший свои жертвы по брачным объявлениям в газетах, а затем расчленявший и съедавший их (в основном вдов, соблазненных его обещаниями о вступлении в брак).

В последние годы репутация тюрьмы поддерживалась в основном благодаря захватывающим побегам, которые совершали из нее заключенные. Всего лишь за неделю до появления Карлоса насильник перепилил решетку в своей камере и перебросил через внешнюю стену электрический кабель, оснащенный металлическим крюком, после чего зацепил его за медную трубу и соскользнул по нему вниз. За восемь лет до этого с крыши тюрьмы был снят гангстер Мишель Вожур, которого его жена Надин увезла на вертолете. А в 1978 году другой гангстер — враг народа номер один Жак Мисрен сбежал, переодевшись охранником и воспользовавшись его оружием и баллончиком со слезоточивым газом.

Судя по отзывам сокамерников Карлоса, охранники в этой тюрьме вели себя не слишком сурово. “По сравнению с другими тюрьмами, в которых мне доводилось бывать, таких, как Фресне и Флёри-Мероги, тюрьма «Сан» представляет собой очень спокойное место”, — говорил один из заключенных после года пребывания в ней. “Во Фресне совсем другая атмосфера. Там нельзя курить, а на прогулке надо ходить вдоль желтой линии, проведенной рядом со стеной, держа руки по швам”.{427}

Однако с Карлосом начальник тюрьмы решил не рисковать. В течение первых нескольких недель его пребывания в ней снаружи был выставлен отряд полицейских, вооруженных автоматами. Охранникам было приказано смотреть в глазок через каждые семь минут. Карлос был важной фигурой, поэтому ему удалось избежать содомизации, которую приходилось терпеть большинству хулиганов и мелких наркоторговцев, засунутых по шесть человек в двенадцатиметровые камеры, в которых уборная отделялась в углу перегородкой, доходящей лишь до пояса.{428}

Владения Карлоса, когда-то простиравшиеся от Советской империи до Ближнего Востока, теперь резко сократились до площади десятиметровой камеры № 258187. За дверью, выкрашенной в пастельно-зеленый цвет, размещались койка, металлический стул, бетонный стол, встроенный в стену, раковина и клозет. Карлос ничего не мог различить сквозь плексигласовое окно, так плотно переплетенное металлическими прутьями и проволокой, что через эту сетку нельзя было просунуть и сигарету. В таких камерах сидели насильники, убийцы и корсиканские сепаратисты. Двумя этажами выше сидели политики и промышленные магнаты, обвиненные в коррупции. “В течение 23 часов в сутки только десять квадратных метров. Я бы даже собаку не обрек на такое”, — вспоминал один из высокопоставленных персон — словоохотливый начальник футбольного клуба и бывший министр правительства Бернар Тапье. “Тюрьма — это машина по уничтожению человека. Там к тебе относятся, как к последнему дерьму. Неудивительно, что после полугодового заключения люди выходят на волю с одним желанием убивать всех подряд”.{429}

Исключения встречались редко. Около семи утра охранник будил Карлоса, и тот вручал ему свою почту, после чего подавался завтрак, состоявший из кофе с хлебом, за этим следовала уборка камеры и разминка в течение часа, которую Карлос обычно пропускал, предпочитая еще полежать. Ожидание ежедневного душа в маленькой кабинке в конце коридора могло бы довести до бешенства любого чистюлю. Ланч, по описанию капитана Боба Денара, был холодным, и от него “несло как от покойника”.{430} Днем выдавалась почта и выделялся еще один час на физические упражнения, свет гасился в 11 вечера.

В качестве исключения Карлосу был выдан телевизор — правда, ему пришлось дожидаться этого в течение нескольких дней, а потому он пропустил программы новостей, в которых фигурировал сам, и, кроме этого, каждую неделю он мог брать из тюремной библиотеки по три книги. Любые визиты, кроме его адвокатов, были запрещены. Не позволили ему участвовать и в футбольных матчах, в которых заключенные играли против охранников во дворе площадью в сорок пять метров. Ему запретили ходить к мессе по четвергам, а также посещать занятия по французскому языку, рисунку и живописи.

Всякий раз, когда Карлос выходил из камеры, охранники расчищали все коридоры, так как, в соответствии с правилами, его никто не должен был видеть. “Карлоса нельзя было переводить как простого воришку, укравшего курицу с фермы”, — вспоминал начальник тюрьмы Ив Тигуле.{431} Впрочем, он готов был идти навстречу некоторым слабостям своего прославленного заключенного. Карлос стремился к тому, чтобы сохранить присущий ему образ жизни. После того как он пожаловался на то, что у него появилось раздражение на коже от тюремных простыней, ему выдали шелковые. Охранники доставляли ему самые дорогие кубинские сигары “Кохиба”, которые курил Фидель Кастро. И то, и другое приобреталось на деньги, присылаемые Карлосу отцом. Оставленный ему ножик для обрезания сигар стал еще одним исключением из тюремных правил. А когда Карлос узнал о том, что бывшему политику из крыла для особо важных персон позволили пользоваться диктофоном, он тут же потребовал, чтобы ему предоставили такую же привилегию.

Если лишение свободы и начало оказывать на него свое влияние, он делал все возможное, чтобы не показать это, что произвело достаточно сильное впечатление на одного из старших офицеров: “Карлос относился ко всему довольно спокойно. Он не сомневался в том, что его жизнь по-прежнему дорого стоит”. Он бодро вел себя с охранниками, с которыми болтал без умолку, когда его выводили на необременительную разминку в один из дворов, называемый “камамбером” из-за его треугольной формы, напоминавшей порции этого вонючего сыра. Он любил поговорить о женщинах, о Лане и Магдалине Копп, а также хвастался другими красавицами, с которыми у него были романы. Кроме того, он любил перечислять лидеров арабских стран, с которыми ему доводилось встречаться. “Смерть для него — ничто, — передавал один из охранников. — Он спокойно рассказывает о тех, кого убил, и о тех, кого собирается убить. Когда я спросил его, давно ли все это началось — я не стал произносить слово “терроризм”, потому что он называет это иначе — он ответил: «С тех пор, как мне исполнилось тринадцать»”.{432} Другому охраннику Карлос посоветовал: “Ты зарабатываешь всего 9 тысяч франков в месяц. Тебе надо сменить работу”. Тот ответил: “Меня это вполне устраивает. По крайней мере, лучше быть на моем месте, чем на твоем”.

Взяв 30 тысяч долларов, которые были припрятаны Карлосом в их хартумской квартире, Лана прилетела в Париж, где сразу же обратилась к правоохранительным властям с просьбой о свидании с мужем, но ей было отказано в этом. Карлос вскоре узнал о ее приезде в Париж, однако это было последнее, что ему довелось о ней услышать: “Только вспоминая Лану, он понимал, чего его лишило тюремное заключение”, — позднее говорил один из его адвокатов. Лана стала второй возлюбленной Карлоса, бесследно исчезнувшей из его жизни. Вернувшись в Лондон в начале 1970-х годов после своего обучения в Москве, он столь же безуспешно пытался отыскать свою кубинскую подругу Соню, потратив на это несколько месяцев.

Адвокат-авантюрист Жак Верже был вне себя от счастья, когда ему представилась возможность защищать Карлоса, которого он считал “мифом и легендой”, отважным идеалистом, которому грозило, по его словам, общественное линчевание. При этом он добавлял, что выбрал эту профессию не для того, чтобы защищать мать Терезу. Через два дня после заключения Карлоса Верже опубликовал душещипательный бюллетень, посвященный образу мыслей своего подзащитного: “У него отличный боевой дух, он находится в хорошей форме и постоянно шутит. Он собирается отстаивать свою правоту, свои политические взгляды и идеологические устремления. Он не собирается раскаиваться в том, что ставится ему в вину”. “Карлос — человек, — пояснял далее Верже. — Он сожалеет о погибших и раненых. И в то же время он уверен в том, что ему приходилось вести борьбу в очень жестких обстоятельствах”.{433}

Теперь Карлос хотел оповестить весь мир о том, что не чувствует себя проигравшим. Он начал работать на этот образ еще в кабинете судьи. Взбешенный тем, как средства массовой информации освещали его арест, их красочными рассказами об его алкоголизме, операции по липосакции и о его связях с проститутками, Карлос написал в тюрьме страстный ответ. Его заявление, опубликованное через две недели одной из французских газет, было призвано исправить его поблекший имидж:

“Меня схватили в лучших традициях мафии. А теперь, когда я ни для кого не представляю угрозы, вместо того чтобы убить меня физически, меня убивают нравственно. Я этого не понимаю. Почему меня пытаются выдать за алкоголика? Это не соответствует действительности, я никогда не был пьяницей. Почему говорят, что меня оперировали ПО ПОВОДУ ЛИПО-сакции, когда речь шла о варикозном расширении вен!* Не понимаю. Я — простой человек и прежде всего — отец. Моя жена и дочь живут в Венесуэле в кругу моей семьи рядом с моей матерью”.{434}

Несмотря на всю свою обиду на суданцев и другие покровительствовавшие ему режимы, Карлос не собирался следовать их примеру и доносить на них. “Я — один из основателей Организации международных революционеров и остаюсь ее членом, — заявлял Карлос в своем послании. — Мы убиваем предателей в своей организации. Поэтому не ждите, что я начну выдавать дружественную нам страну и называть чьи-то имена”.{435} Много позднее он туманно намекнул на то, что план “по нейтрализации Карлоса” (он называл себя в третьем лице) был задуман американцами и французами при финансовой поддержке Израиля и Саудовской Аравии. Только французы, говорил он, способны “превратить похищение в законный юридическим процесс".{436}

Вскоре после ареста Карлоса Верже поклялся вчинить иск французскому суду, утверждая, что его клиент, которого он называл не иначе как “Доном Карлосом”, был похищен, а потому должен быть немедленно освобожден. В случае провала он собирался обратиться в Европейский суд по правам человека. Те же доводы Верже использовал при защите бывшего офицера гестапо Клауса Барбье. Арестованный боливийской полицией за неуплату крупной суммы штрафа после банкротства одной из его компаний, Барбье был посажен на французский военный самолет “Геркулес С-130”. К нему были приставлены два офицера Службы противодействия, которые предъявили ему ордер на арест, как только самолет приземлился во Французской Гвиане, откуда Барбье был доставлен во Францию.

С другими жертвами французского произвола поступали не лучше. В деле полковника Антуана Аргу, возглавлявшего движение военных заговорщиков, выступавших против предоставления незавивимости Алжиру, Франция заняла позицию полной непричастности к его похищению в Мюнхене в феврале 1963 года. Согласно официальной версии, блестящий офицер и самый молодой полковник Аргу был обнаружен благодаря анонимному звонку закованным в цепи в фургоне, который был удобно припаркован неподалеку от Нотр-Дам в непосредственной близости от штаб-квартиры уголовной полиции. “Посмотрите, как французская полиция поступает с французским офицером!” — воскликнул бывший борец свободной Франции при виде офицера полиции.

Однако вскоре защита Верже начала страдать от просочившейся в прессу информации о прежних связях адвоката с заключенным. Словно направляемая чьей-то невидимой рукой информация из архивов Штази проникла на страницы газет. Верже перешел в оборону и заявил, что президент Миттеран приказал его убить — предположение, которое было воспринято со смехом главами секретных служб и помощниками президента. Карлос шутил: “Скоро мы поменяемся местами, и тогда я буду приносить вам апельсины”. В прессе появились предположения о том, что судья Брюгьер собирается возбудить дело против Верже на основании документов Штази, свидетельствующих о его связях с Карлосом.

Несмотря на всю предшествующую помощь Верже, Карлос был разочарован. В книге, опубликованной в ноябре 1994 года, Верже сделал неосторожное признание в том, что Карлос повинен в побоище, устроенном на улице Тулье. “В Париже на улице Тулье он действительно совершил прискорбные поступки, чтобы избежать ареста. Однако как борец он имел на это право, — пишет Верже. — Он пристрелил человека, который возглавлял сеть агентов Народного фронта, а затем перешел на сторону Моссада и оказался под защитой французской полиции”.{437} Это признание взбесило Карлоса, но только после того, как он понял, что у него нет шансов на освобождение, его отношения с адвокатом непоправимо испортились. Карлос перестал ему доверять и в 1995 году отказался от его услуг. Верже дипломатично пояснил, что у них разошлись взгляды на стратегию защиты и роль защитника.

Верже был не единственным адвокатом, вступившим в конфликт с Карлосом. Мурад Уседик, алжирский француз по национальности, назначенный работать вместе с Верже, заработал свою репутацию, защищая борцов за независимость Алжира и бывшего патрона Карлоса Джорджа Хабаша, когда тот был арестован в Париже в январе 1992 года. Официальной причиной его разрыва с Карлосом опять-таки была названа проблема “взаимоотношений адвоката с клиентом”. В действительности же в феврале 1995 года на одном из закрытых (слушаний Карлос обвинил одного из коллег Уседика в том, что тот шпионит за ним в интересах французской полиции. На следующее же утро разъяренный Уседик вместе со своим расстроенным коллегой нанес ему визит в тюрьме. “Плевать я хотел на таких террористов! — кричал Карлосу Уседик, после чего вылетел прочь, бросив на ходу заместителю начальника тюрьмы: — Заберите этого несчастного идиота!” Карлос проводил его угрюмым молчанием.

Через несколько месяцев после ареста Карлоса его частная армия распалась. По оценкам французской разведки, она насчитывала не более дюжины человек, часть из которых видели в Бейруте, Аммане и Дамаске. В^начале 1995 года офицеры ДГСЕ обнаружили 48-летнего Иоханнеса Вайнриха, когда он проезжал через Джибути к мысу Горн, чтобы отправиться оттуда через Аденский залив в бывшее марксистское убежище Карлоса. Однако разразившаяся за год до этого гражданская война, в результате которой марксистские повстанцы Южного Йемена потерпели поражение и было подтверждено объединение Северного и Южного Йемена, означала, что это убежище стало гораздо менее безопасным. Живя в Адене под именами Джона Салеха и Питера Смита, он судорожно собирал по разным тайникам и рассеянным членам обезглавленной организации все свои записи, которые он столь подробно вел в течение многих лет. В Адене его видели представители по меньшей мере трех секретных служб — ДГСЕ, ЦРУ и немецкой БНД. Неопровержимые улики были получены с помощью отпечатков пальцев, которые Вайнрих оставил на тарелке в ресторане.

Немецкая разведка настаивала на том, что именно она должна получить соотечественника, столь долго находившегося в бегах. У ЦРУ оснований для захвата Вайнриха было не больше, чем Карлоса, поэтому оно предпочло отступить. Французы полагали, что Карлоса им больше чем достаточно, и с радостью предоставили Вайнриха немцам. Офицеры БНД с безопасного расстояния пронаблюдали за тем, как в июне 1995 года, почти через год после выдачи Карлоса, йеменская полиция арестовала Вайнриха в пригороде Адена. С ним обошлись гораздо мягче, чем с его боссом, надев всего лишь наручники перед посадкой в самолет, что Вайнрих, которого Штази считала “неженкой”, должен был оценить в полной мере.

Список обвинений, ожидавший Вайнриха в старой Моа-битской тюрьме, где среди заключенных оказался и бывший глава Штази Эрих Мильке, можно было сравнить только со списком, предъявленным Карлосу: первая из неудачных попыток взрыва самолета в аэропорту Орли, неудавшееся покушение на жизнь посла Саудовской Аравии в Афинах, взрыв радиостанции “Свободная Европа” в Мюнхене, взыв марсельского экспресса и железнодорожного вокзала в Марселе, взыв Дома Франции в Западном Берлине. Карлос не мог удержаться от того, чтобы не написать эпитафию “товарищу Вайнриху”, которого он назвал “одним из величайших революционеров немецкого народа”. В одном из французских журналов, где Вайнрих был назван ближайшим помощником Карлоса, роль его всячески преуменьшалась, что, безусловно, было оскорбительным для друга и соратника “великого революционера".{438}

Через несколько месяцев пал еще один боец группы Карлоса — Криста-Марго Фрёлих, которая в 1982 году перегоняла в Париж машину со взрывчаткой, использованной во время теракта на улице Марбёф. Судя по всему, она готовилась к совершению еще одного нападения, когда в июне того же года ее арестовали в римском аэропорту Леонардо да Винчи, когда она направлялась в Париж с несколькими килограммами взрывчатки в своем чемодане.{439} После шести лет, проведенных в итальянской тюрьме, она отошла от организации Карлоса и, когда того схватили в Судане, уже вела тихую жизнь в своей родной Германии. Опасаясь, что ее прежние связи с Карлосом могут дорого ей обойтись, она наивно обратилась к итальянским властям, чтобы узнать, не арестуют ли ее, если она приедет навестить своего мужа — члена “Красных бригад”, который отбывал срок заключения в Риме. Итальянские власти передали ей через адвокатов, что в Италии ей ничто не угрожает. Это был коварный ответ.

И когда в одну из октябрьских суббот 1995 года Фрёлих прилетела в Рим на встречу с мужем, ее арестовали, предъявив международный ордер, выписанный судьей Брюгьером. Ее муж безуспешно пытался воспрепятствовать ее экстрадии во Францию. Фрёлих отказалась говорить, и до суда ее поместили во французскую тюрьму. Останься она в Германии — и свобода была бы ей гарантирована. Немецкие судебные следователи уже изучили ее прошлое с помощью материалов венгерской и восточногерманской разведки и пришли к выводу, что у них нет достаточных оснований для того, чтобы предъявить ей обвинение. И дело ее было закрыто. “Фрёлих арестовали с единственной целью экстрадиции. У нас на нее ничего не было”, — признавал старший офицер итальянской полиции.{440} Скрыться удалось лишь сирийцу Иссе. Он оказался настолько недосягаемым, что его не могли найти не только западные разведки, но и Вайнрих в свои последние месяцы на свободе.

Брошенная Карлосом Магдалина Копп распростилась со своим скромным революционным прошлым задолго до ареста мужа. И в Венесуэле, и в Баварии, куда Копп переехала в конце 1995 года, чтобы дать своей девятилетней дочери немецкое воспитание и быть поближе к своей пожилой больной матери, она была занята только будущим Эльбы, которая, в отличие от своего отца, не подвергалась никакой идеологической обработке. Эльба училась в местной государственной школе в родном городе своей матери Ной-Ульме. Она была усердной ученицей, которую родители учили не только немецкому языку, но, кроме этого, английскому и испанскому.

Когда судья Брюгьер отправил следователей, чтобы допросить ее, Копп воспользовалась своим правом не давать показаний против человека, который юридически оставался ее мужем несмотря на его женитьбу на Лане.{441} Забота о будущем дочери и страстное желание того, чтобы ее оставили в покое, заставили ее принять одно из самых дараматичных решений в жизни. И она предала не только своего мужа Карлоса, но и бывшего возлюбленного Вайнриха.

“Война закончилась, а Карлос не понимает этого”, — заявила та, ради освобождения которой Карлос организовал целую череду кровавых расправ, — следователю Дитеру Мелису в декабре 1995 года. И хотя откровения Копп берлинскому судье в основном касались Вайнриха, они не могли не повлиять на судьбу Карлоса. “Судя по тому, что она говорила о Вайнрихе, можно было заключить, что ничто не происходило без ведома или без непосредственного участия Карлоса”, — заметил один из следователей. Впрочем, следователи не допрашивали ее об участии Карлоса в разных преступлениях, так как он был ее мужем и отцом ее дочери.

Копп пояснила, что именно Вайнрих поставил оранжевый “Опель”, нашпигованный взрывчаткой, на улице Марбёф в 1982 году. И через год после этого опять-таки Вайнрих, возможно, с чьей-то еще помощью поместил чемоданы с бомбами в скоростной поезд на вокзале в Марселе, которые взорвались с промежутком в несколько минут.

Казалось, Копп была сконфужена, увидев последствия своих опрометчивых заявлений. “Что бы я вам ни рассказала, все равно Вайнрих и Карлос проведут остаток своей жизни за решеткой”, — сказала она судье Мелису, и тому оставалось только согласиться с ней. Карлос не мог понять, что заставило ее так разоткровенничаться. Когда один из его адвокатов дозвонился до Копп по телефону и спросил ее об этом, единственное, что она смогла ответить, так это “не знаю”. Карлос решил, что, поскольку она лишилась источников дохода и находилась в руках немецкой полиции, у нее не было другого выбора, как сотрудничать с властями. В журнальном интервью, которое она дала за крупное вознаграждение, Копп заявила, что Карлос одержим жаждой власти и страдает гигантоманией, а кроме того, может убить не моргнув глазом. “Карлос ни за кого не сражался, — сказала она. — Он все делал исходя из собственных интересов. Я бы хотела, чтобы этот миф был развенчан. И он никогда меня не любил”, — с горечью добавила она.{442}

Даже в тюрьме Карлос продолжал следить за своей внешностью и изображать Дон Жуана. В первые месяцы заключения его белье стирала горничная Верже, однако качество ее стирки не удовлоряло Карлоса, и он единственный из всех заключенных начал отправлять свои вещи в местную химчистку.

Он заработал репутацию самого чистого и элегантного узнику тюрьмы. Как-то во время встречи с судьей Брюгьером Карлос повернулся к привлекательной секретарше и галантно поинтересовался, как ее зовут. “Изабель”, — ответила изумленная секретарша, слегка покраснев. “Какое красивое имя”, — проворковал Карлос, нагибаясь и целуя ее руку, которую она не успела убрать. Его адвокаты женщины тоже становились объектом его галантности, и суровые тюремные условия ничуть не мешали ему проявлять свои чувства. Как-то охранник застал одну из помощниц Верже Мари-Аник Рамассами-Верже (его однофамилица) сидящей на коленях у Карлоса в комнате для свиданий, после чего строго предупредил ее о том, чтобы “она себя вела более подобающим образом”.{443}

В следующий раз Карлос замер на полпути, когда вооруженный полицейский эскортировал его к фургону, стоявшему на тюремном дворе, а снаружи ревели моторы мотоциклов и улица была заблокирована полицейскими кордонами. Он увидел своего другого адвоката Изабель Кутан-Пейре. Карлос широко улыбнулся и, не обращая внимания на охранников, подошел к ней и поцеловал ей руку, произведя на нее огромное впечатление. “У него очень много достоинств”, — заметила она позднее. — Он прекрасно воспитан, интеллигентен, и у него замечательная память. В его обществе приятно находиться”.{444} Вероятно, это было настолько приятно, что оба взяли в привычку потягивать кубинские сигары в тесной комнатке для свиданий, обсуждая стратегию защиты.

Осенью 1995 года пожилой джентльмен предъявил швейцарский паспорт у ворот тюрьмы Фресне, после чего его провели в комнату для свиданий, которая почти наверняка прослушивалась. Через несколько мгновений там же появился Карлос, которого временно перевели во Фресне. Мужчины провели вместе около часа. Карлос сообщил своему посетите-лю, что сохраняет боевой дух, хотя знает, что ему больше никогда не доведется увидеть родную Венесуэлу и у него до сих пор нет никаких сведений о Лане.

Этим посетителем был “черный банкир” Франсуа Жену, бывший нацист и друг Карлоса, который стал единственным человеком, не считая адвокатов, получившим разрешение у судьи Брюгьера на посещение Карлоса. Именно Жену Карлос написал о своей преданности делу мировой революции. В архиве Жену письма Карлоса хранятся вместе с посланиями от Мартина Бормана, Клауса Барбье, Эммы Геринг и Освальда Мосли. Послания от революционера-самозванца свидетельствуют о том, что нацист Жену, отрицавший сам факт холокоста, был для Карлоса чем-то вроде отца.{445}

Жену хвастался тем, что установил “небольшую бомбочку” против британских войск в Палестине, а в 1969 году он появился рядом с Верже, чтобы защитить трех членов Народного фронта, напавших на самолет “Эль-Аль” в Цюрихе. А через три года Жену помог угнать самолет “люфтганза”, получив от авиакомпании выкуп в пять миллионов долларов.{446}Подобные действия заслужили ему вечную благодарность от его палестинских друзей. Позднее Жену не скрывал своей симпатии к Карлосу. С точки зрения Жену, “Карлос всей душой отдался делу борьбы за палестинскую независимость и неоднократно рисковал своей жизнью ради этого. Он мужественный человек, глубокие убеждения которого находятся вне всяких подозрений. Он никогда не боялся рисковать собственной шкурой ради других. Вспомните только захват министров ОПЕК. Я восхищаюсь им за это”.{447}

В одном из первых писем “дражайшему другу”, отправленном из тюрьмы и датированном 4 декабря 1994 года, Карлос благодарит его за 10 тысяч франков и выражает восхищение интервью, которое Жену дал швейцарской газете. В этом интервью Жену впервые признается в своих дружеских отношениях с Карлосом. “Я восхищаюсь вашим бесстрашием, с которым вы обличили бесчестье властей сразу после моей выдачи суданцами”, — пишет Карлос, заверяя своего друга, что он пребывает в добром здравии и хорошем настроении. Суданский режим более чем заслуживал осуждения, с точки зрения Карлоса, однако он предостерегал Жену от того, чтобы не ослабить арабские государства в целом: “Осуждение Хасана аль-Тураби не должно означать осуждения истинных исламских революционеров, которые образуют авангард борьбы с империализмом и сионизмом. Что касается других арабских государств, то, с моей точки зрения, любое обвинение в предательстве должно быть соотнесено с теми последствиями, которые оно может за собой повлечь — в частности необходимо учитывать то, как это может сказаться на способности арабов противостоять врагу”.{448}

Карлос не советовал Жену навещать его в тюрьме, которую он называл “великой школой революционеров”. Визит в тюрьму, писал Карлос, может “повлечь за собой резкую критику в ваш адрес, поскольку вы являетесь символом противодействия сионистской лжи и клеветническим измышлениям. К тому же у нас не будет возможности свободно переговорить с глазу на глаз”. В последнем замечании содержится намек на то, что комната для посетителей в тюрьме прослушивается. Карлос просил Жену попытаться найти Лану, так как он ничего не слышал о ней с момента своего ареста. Письмо подписано: “ваш соратник в деле революции”. Позднее Жену улетел в Бейрут, а затем в Амман, чтобы найти Лану, собрать деньги для защиты своего друга и передать письма друзьям Карлоса. Лана, однако, исчезла бесследно.{449}

В следующем письме Жену, датированном 19 января 1995 года, Карлос снова благодарит его за присланные деньги, на этот раз пять тысяч франков. Вскоре в этом не будет необходимости, пишет Карлос, так как он ждет помощи от своей семьи. Карлос гордо сообщает, что он начал формировать группу адвокатов для обеспечения своей защиты. Они еще “не продали души дьяволу и с уважением относятся к справедливости”. Он благодарит Жену за письмо, “полное боевого духа, которое действительно улучшило мое настроение”. В длинном и страстном письме от 18 марта Карлос сообщает Жену, что тот является единственным человеком, не считая родных, кому он пишет. “Если мы больше не увидимся, мы встретимся в Валгалле, где сможем соразделить свои переживания со всеми дорогими и ушедшими мучениками… Я был бы счастлив дожить до вашего возраста и сохранить хотя бы десятую часть вашей неуемной энергии. Знайте, что я искренне восхищаюсь вами, доверяю вам и очень ценю нашу дружбу”.

30 мая Карлос просит своего друга подыскать ему французского адвоката, который смог бы защитить его и не предал бы его врагам. “Как всякий истинный революционер, я оптимист, но вряд ли коварный враг позволит мне живым добраться до Венесуэлы… И тем не менее я буду бороться до последнего вздоха”. Дружба Карлоса с Жену заставила судью Брюгьера допросить последнего 6 июля 1993 года. Жену попросту объяснил, что симпатизирует арабам и именно поэтому поддерживает Карлоса. Жену был настолько предан Карлосу, что даже отправился по его просьбе в Венесуэлу, чтобы убедить Магдалину Копп не возвращаться в Германию. Жену сдержал свое обещание, но уговорить ее ему не удалось.

Письмо, написанное Карлосом 30 августа 1993 года, свидетельствует о том, что он чувствовал свое родство с исламскими фундаменталистами: “Наше материалистическое воспри-тие мира не могло помешать нам еще много лет тому назад предвидеть появление нового типа исламского революционера, примкнувшего ныне к революции и возглавившего ее авангард. Многим нашим соратникам по революции догматизм мешал увидеть это”.

Переписка Карлоса с Жену закончилась весной 1996 года. 30 мая Жену собрал своих друзей у себя дома в Лозанне, где находилось одно из самых ценных его приобретений — акварель, написанная Гитлером в Вене в 1913 году, когда он еще был безвестным художником. В присутствии членов “Исхода” — группы, проповедовавшей самоубийство, в которую он вступил за год до этого, Жену выпил яд и лег дожидаться смерти. Он решил самостоятельно выбрать время своей кончины, чтобы “уйти с достоинством до наступления физического распада”.

Близость Карлоса с этим человеком, который оплачивал адвокатов Адольфа Эйхмана и Клауса Барбье, по крайней мере, отчасти объясняется свойственным обоим антисемитизмом. Карлос получил его в наследство от своего отца Рамиреса Наваса. Когда средства массовой информации обрушились с критикой на одного из братьев Карлоса, отец Карлоса назвал журналистку, подготовившую этот материал, “грязной еврейкой”.{450} Родственники Карлоса подтверждали его расистские наклонности. “Он верил в независимое государство Палестины и презирал евреев”, — говорил его кузен, профессор хореографии Луис Санчес.{451} Много позднее, разговаривая со своим еврейским адвокатом, Карлос презрительно назвал Ганса-Иоахима Кляйна, участвовавшего в захвате заложников ОПЕК, “еврействующим типом”. Эти его взгляды проявились и во время суда. Уязвленный нападками адвокатов жертв его терактов, он назвал Франсуазу Рудетски, возглавлявшую французскую Ассоциацию жертв насилия и террора, “наследницей Владимира Жаботинского” — одного из основателей сионизма.{452}

По мере того как проходили месяцы, а потом и годы заключения, изоляция, которую Карлос называл “белой пыткой”, начинала брать свое. Его уверенность в том, что это явление временное, была поколеблена, и самообладание начало отказывать ему. Однажды вечером в июне 1996 года, когда два заключенных обсуждали через окошки камер телевизионные программы, их разговор был прерван высоким пронзительным голосом: “Это я, Карлос! Я — Карлос!” Однако этот призыв не вызвал должной реакции, так как один из заключенных спросил: “Какой такой Карлос?” Однако, когда сокамерники поняли, кто к ним взывал, наступило гробовое молчание. Карлосу никто не ответил, так что охранникам никого не пришлось призывать к порядку. “От его голоса людям становилось не по себе, — вспоминал наемник Боб Денар, занимавший камеру двумя этажами выше Карлоса. — Казалось, его голос раздается откуда-то из преисподней. Он был один, и ему было не с кем поговорить. Мы его не обсуждали между собой — это была запретная тема. Его руки были по локоть в крови, и это потрясало даже преступников”.{453}

Подавленное состояние Карлоса определялось особенностями его характера, которые за несколько лет до этого были отмечены еще сотрудниками Штази, наблюдавшими за ним: комплекс превосходства в соединении с манией преследования делал его абсолютно неспособным переносить трудности. Те немногие люди, которым было позволено общаться с Карлосом в тюрьме, вспоминают его как приятного, общительного и добродушного человека, который, однако, мгновенно впадал в ярость, если ему не оказывали должного уважения.

Постоянным объектом его нападок были тюремные охранники, сопровождавшие его на допросы к судье Брюгьеру. Когда в ноябре 1996 года кто-то из охранников потребовал, чтобы он снял ремень, как того требовали правила, Карлос начал кричать. Ему поспешно надели наручники, заковав руки за спиной, и забросили его в фургон. У суда его уже дожидались представители Скотленд-Ярда, которым наконец позволили допросить Карлоса, хотя их первый запрос об этом был послан сразу после его ареста. Английские офицеры с полным изумлением взирали на то, как тюремная охрана пропихивает Карлоса за руки и за ноги сквозь узкие бронированные двери, а судья тщетно пытается его привести в чувства.

Карлос не стал подавать жалобу и вежливо заверил представителей Скотленд-Ярда, что этот инцидент никоим образом не связан с их присутствием. Вернувшись в тюрьму, Карлос потребовал проведения медицинского осмотра в связи с полученной ссадиной, так как один из охранников воспользовался дубинкой. Карлос пришел в такую ярость, что заставил своего адвоката послать протест в консульство Венесуэлы, в котором заявил, что грубое обращение с ним не дает ему возможности появляться перед судьей “в надлежащем виде” и что оно нарушает Европейскую конвенцию по правам человека.{454}

Когда представители Скотленд-Ярда вернулись в Париж через месяц, чтобы допросить Карлоса о покушении на президента компании “Маркс и Спенсер” Джозефа Эдварда Зифа в декабре 1973 года, а также о взрыве в израильском банке в январе следующего года, они узнали от него мало что нового. Он заявил, что Великобритания идет на поводу у сионистов, занимаясь расследованием покушения на Зифа. Когда Карлосу сообщили, что один из револьверов, найденных в его парижском тайнике летом 1973 года, был тем самым, из которого стреляли в Зифа, он сделал вид, что ничего не понимает в баллистической экспертизе, и спросил, откуда они это знают.

Обостренное чувство собственной значимости стало причиной еще одной ссоры Карлоса с одним из охранников, темнокожим толстяком, отказавшимся принять у него письмо. “Ах ты гну!” — заорал на него Карлос. Тюремные власти возбудили против него дело, и заявления Карлоса о том, что “гну” это всего лишь африканская антилопа и не может расцениваться как оскорбление, не смогли убедить начальника тюрьмы. Карлоса приговорили к десятидневному заключению в карцере с отсрочкой исполнения до первого нарушения.

Карлос часто обращался к экземпляру тюремных правил, которые хранились у него в камере, и любил ссылаться на их разделы и параграфы. “Мой отец адвокат, и я очень уважаю закон. Я стремлюсь к тому, чтобы он соблюдался во что бы то ни стало”, — заявил он на одном из закрытых судебных слушаний. Особенно его раздражал тот факт, что тюремные власти перехватывали и задерживали его корреспонденцию с семьей, и однажды он даже позволил себе стукнуть кулаком по столу судьи Брюгьера, негодуя по поводу нарушения его права на частную жизнь.

Добродушные шутливые отношения Карлоса с судьей быстро начали портиться. Сначала жизнерадостный Карлос приезжал в суд в желтом шарфе и с брошюрой кроссвордов, торчавшей из кармана пиджака. Поначалу он отказывался отвечать на какие-либо вопросы, протестуя тем самым против того, как он был захвачен. “Меня нет, я не существую, поэтому и допрашивать некого”, — язвил он. Однако Брюгьер продолжал настаивать, и вскоре Карлос не смог противостоять искушению общения с ним. Тогда он начал подробно рассказывать о своей юности и начале своей карьеры. Однако на вопросы, касавшиеся конкретных терактов, он по большей части отвечал гробовым молчанием или глубокомысленно повторял, что как руководитель революционной организации не имеет права отвечать за ее действия.

С точки зрения Брюгьера, Карлос вел себя на допросах “со смесью удивления, симпатии, негодования и тревоги. Он всегда был оживлен, хвастлив, обаятелен и вел себя вызывающе, проявляя все эти качества одновременно”. Подходы издалека и длинные вопросы Брюгьера, занимавшие целые страницы в протоколе, выводили Карлоса из себя, и он отвечал на них односложно. Когда Карлос был в более общительном настроении, они сцеплялись в словесном поединке, борясь за каждый дюйм формулировок, выражаемых Карлосом на литера-турном французском, который он учил в школе. Как-то раз оба проспорили сорок минут из-за одного слова, причем Брю-гьер, имевший классическое образование, возводил его этимологию к латыни и греческому, а Карлос приводил его переводы на английский и испанский.

После трехлетнего заключения Карлос обрушился на судью с обвинениями, усомнившись в его независимости и беспристрастности из-за его связей с Ассоциацией жертв насилия и террора, которая по французским законам имела доступ к следственным материалам как гражданский истец. Он обвинил судью Брюгьера в том, что шесть лет тому назад он вместе с Франсуазой Рудетски участвовал в церемонии на кладбище Пер Лашез, посвященной памяти пострадавших во время взрыва французского авиалайнера DC10. Однако один из адвокатов Ассоциации заявил, что ее члены встречались с судьей не реже одного раза в неделю, и это не является противозаконным, согласно французским законам.{455}

В течение первых нескольких лет, последовавших за арестом Карлоса, Франция не проявляла никакого желания предоставить ему возможность официально заявить о противозаконности его ареста. Его эпизодические появления в суде, когда слушания то и дело прерывались его заявлениями о том, что его содержание под стражей незаконно, ибо он был похищен из Судана, за исключением одного случая проходили за закрытыми дверьми. Да и тогда он устраивал театр одного актера. При появлении судьи Карлос вставал, складывал руки и произносил традиционное арабское приветствие “Салям алейкум” (мир вам). Будучи лишенным зрителей, Карлос расценивал эти слушания как генеральную репетицию перед ожидавшим его общественным просмотром.

Решимость Карлоса настаивать на своем иске о похищении принесла ему юридическую победу. В тот же день, когда он был привезен во Францию, министерство юстиции дало ясно понять, что не намерено расследовать обстоятельства его выдачи, так как это считается государственной тайной. Следователь сослался на “технические причины”, не позволившие ему принять жалобу Карлоса. Однако почти через два года после ареста, в июне 1996 года, апелляционный суд решил дело в пользу Карлоса. Вынесенное им решение стало публичной пощечиной как министру внутренних дел Паскуа, так и судье Брюгьеру. Суд признал, что арест был произведен “вне каких-либо правовых рамок, без международного ордера на арест и соглашения об экстрадиции”.{456} Суд распорядился начать расследование “событий, в которых принимали участие французы на борту французского самолета и непосредственно на территории Франции”.{457} Однако это постановление оказалось лишь временной победой Карлоса, так как позднее оно было отменено верховным судом.

14. СУД

Существует миф о Карлосе, который раздут сверх всякой меры. Карлос тут, Карлос там, Карлос — советский агент, Карлос делает атомную бомбу, чтобы взорвать Нью-Йорк…

Выступление Карлоса на суде

Парижский суд присяжных является одним из самых пышных и величественных помещений Дворца правосудия, который занимает весь остров Сите, с одной стороны которого находится здание уголовной полиции, а с другой — тюрьма Консьержери, где королева Мария-Антуанетта провела свои последние часы перед тем, как отправиться на гильотину. Под сине-белым, кессонированным золотом потолком располагается огромная фреска, занимающая почти всю стену, на которой изображены кардиналы в красных мантиях и нобилитет, присягающие Генриху IV Наваррскому во время его коронации. Торжественность изображенной церемонии идеально гармонировала с помпезностью судебных слушаний, проходивших в этом зале.

Два льва в натуральную величину, высеченные из белого камня, высятся над дверьми, через которые в зал суда входят судья и присяжные, а дубовые панели, обрамляющие стены зала, украшены барельефами маленьких львов с разинутыми пастями и обнаженными зубами. Скамья подсудимых способна вместить на себе до двадцати человек. Почти за сто лет до этого, в 1898 году, на ней побывал Эмиль Золя за свой ядовитый манифест “Я обвиняю”, написанный в защиту еврейского офицера Альфреда Дрейфуса. На ней сидели многие представители высшей французской власти, обвиненные в сотрудничестве с нацистами, здесь же был вынесен последний смертный приговор человеку, который затем был помилован президентом Миттераном.

Сорокавосьмилетний Карлос, появившийся там в начале второго дня 12 декабря 1997 года, выглядел так, словно он зашел в кафе выпить аперитив перед обедом. Из всего списка преступлений, в которых он обвинялся, французское правосудие выбрало для слушания первым убийство трех офицеров ДСТ и Мишеля Мухарбала на улице Тулье, за которое Карлос уже был приговорен к пожизненному заключению — решение было вынесено за пять лет до этого в его отсутствие.

На нем были брюки цвета хаки, белая рубашка, бежевый пиджак и щегольски повязанный серый аэскотовый галстук в желтую полоску. Наручники с него сняли за несколько минут до того, как ввести в зал суда. Он вошел, слегка помахивая пластиковым продуктовым мешком, и словно в поисках знакомых лиц оглядел публику. На груди у него болтались очки в золотой оправе, и, судя по всему, он пребывал в прекрасном состоянии здоровья. Лишь волосы его стали более редкими и седыми, а лицо побледнело и стало более морщинистым по сравнению с видеозаписью, на которой он изображен танцующим в Судане.

Волосы Карлоса были зачесаны назад, усы подстрижены и превращены в узенькую полоску, как у денди. Если бы не величественный нос и глубоко посаженные проницательные серые глаза, его круглое лицо выглядело бы вполне добродушным. От его юношеской резкости не осталось и следа. Ничто не выдавало в нем внутреннего напряжения, если не считать легкого румянца. Он сел, облокотился на деревянную стойку, огляделся и принялся беседовать со своими адвокатами, сидевшими перед ним.

Расположение зала суда представляло собой прекрасную сцену для предстоящего противостояния. Карлос сидел спиной к стене в окружении трех мрачных жандармов в черных костюмах, которые вставали вместе с ним каждый раз, когда ему предоставлялось слово. Стеклянные перегородки отделяли скамью подсудимых от присяжных с одной стороны и от присутствующей публики — с другой. В противоположном конце зала лицом к Карлосу сидели родственники офицеров ДСТ, застреленных на улице Тулье: комиссара Жана Аррана, инспекторов Жана Донатини и Раймона Ду. Сам Арран, которому удалось тогда выжить, умер за четыре года до этого от рака.

Справа от Карлоса за высокой кафедрой восседал председательствующий судья Ив Корнелу. В отличие от своих англосаксонских коллег, судья во Франции играет главную роль: ему предоставлено право самостоятельно допрашивать обвиняемого и свидетелей, а также оглашать материалы, собранные следователями. Любые вопросы адвокатов истцов и общественного обвинителя к обвиняемому и свидетелям могут передаваться только через него.

“Имя, фамилия, дата и место рождения, профессия, адрес”, — произнес судья. Карлос встал. “Меня зовут Ильич Рамирес Санчес. Я родился в Каракасе, Венесуэла, 12 октября 1949 года. Я профессиональный революционер в традициях ленинизма. Мой последний адрес? Послушайте, весь мир принадлежит мне, я — революционер-интернационалист, а мое последнее место жительства — Хартум в Судане”. Переполненный зал суда разразился хохотом, когда Карлос назвал свою профессию. Он говорил спокойно и уверенно на французском языке с сильным испанским акцентом, из-за которого порой его трудно было понять. Во всех остальных отношениях он прекрасно владел языком и улавливал все нюансы полемики.

Запихав руку в большую чашу, судья Корнелу извлек имена девяти человек, которые вместе с ним и еще двумя чиновниками должны были войти в состав присяжных. Напротив Карлоса на местах, зарезервированных для прессы, окончания этой процедуры дожидалось сорок кандидатов, выбранных наугад из избирательных бюллетеней, чей возраст превышал 22 года. Двенадцати из них предстояло решить, виновен ли Карлос в убийстве Донатини, Ду и Мухарбала и в покушении на жизнь Аррана. В случае обвинительного приговора им также предстояло определить ему наказание. Поскольку смертная казнь была отменена в 1981 году, высшей мерой наказания являлось пожизненное заключение.

Шесть женщин и трое мужчин, выбранных судьей наугад, прошли мимо Карлоса и заняли свои места с обеих сторон от судьи и двух профессиональных чиновников, сидевших лицом к залу. И снова Карлос невольно вызвал смех у публики, когда расплылся в улыбке при виде проходившей мимо одной из присяжных — молодой блондинки в костюме цвета электрик. Присяжных привели к присяге, и они поклялись “учитывать интересы как обвиняемого, так и обвиняющего его общества… не руководствоваться ни ненавистью, ни злобой, ни страхом и быть беспристрастными… и держать свое обсуждение в тайне даже после завершения дела”. По большей части это были молодые, небрежно одетые люди, которые явно чувствовали себя неловко в столь торжественном месте. В течение всего последующего времени они были заняты ведением скрупулезных записей, стараясь ничем не проявить своих чувств, как это и предписывалось законом.

Позднее один из присяжных, при условии сохранения анонимности, согласился дать интервью для этой книги, раскрыв некоторые подробности, которые в противном случае остались бы неизвестными. Присяжный X, как мы будем называть это лицо, узнал о том, что может оказаться в числе присяжных, за несколько недель до суда. “Как и все остальные, я давно знал об этом террористе, — пояснил присяжный X. — Однако я мало что читал о нем, к тому же со времени связанных с ним терактов прошло уже много времени”.{458}

Присяжный X был потрясен сообщением о том, что присяжные будут охраняться полицией. И действительно, на время судебного слушания всем присяжным было предоставлено по два телохранителя. Однако меры безопасности выглядели несколько скудно: телохранители просто сопровождали присяжных из дома в суд и из суда домой. “Я довольно быстро понял, что эта охрана прежде всего направлена на то, чтобы обезопасить меня от возможного давления прессы, — рассказывал присяжный X. — Благодаря ей я мог сохранять независимость в процессе слушаний. К тому же это давало возможность вести относительно нормальную жизнь за пределами Дворца правосудия”. С этого момента присяжного X начало все больше захватывать происходящее: “Я чувствовал себя не столько зрителем, сколько действующим лицом и изо всех сил пытался запомнить все услышанное. Я исписывал десятки страниц, а по ночам мне снился суд и голос Карлоса”.

Карлос, не теряя времени, сразу же дал понять, что сам будет руководить своей защитой, а его адвокаты будут играть второстепенную роль. Опробовав микрофон и убедившись в том, что его будет слышно, он извинился за свой акцент. “Мне не позволили брать уроки французского. Поэтому я учился с помощью вашего дурного телевидения и газет”. Это был обманчиво мягкий ход. В дальнейшем Карлос не упускал ни единой возможности высказаться, периодически приветствуя поднятым кулаком своих сторонников, присутствовавших в зале суда, включая четырех юнцов в клетчатых шарфах в стиле Арафата.

Карлос вел себя абсолютно раскованно, то и дело отхлебывая из бутылки минеральную воду, которую он принес с собой. А когда один из адвокатов саркастически назвал его “террористом номер один”, он расплылся в широкой улыбке и попросил у судьи миниатюрный микрофон, чтобы он мог прикрепить его к лацкану пиджака. Судья, совершенно не склонный к шуткам, был вынужден отчитать Карлоса за его расхлябанное поведение. Карлос сидел подняв ногу и оперевшись локтем на колено. “Я — пожилой человек, мне сорок восемь лет, — улыбнувшись возразил он. “ А здесь, в отличие от вашего кресла, не очень удобно”. Однако в целом судья редко призывал Карлоса к порядку, предоставляя ему возможность высказываться.

Через несколько минут после начала слушаний Карлос потребовал отложить их, объяснив это следующим образом: он был похищен из Судана, а потому его заключение во Франции является противозаконным. “Я нахожусь в правовом вакууме, — заявил Карлос. — И сегодня я заявляю, что Франция не имеет права судить меня. Однако я вынужден отвечать, потому что не хочу попасться в вашу ловушку”. Будучи сыном адвоката, он не мог преодолеть искушения выйти на юридическую арену. Если бы судья отказал ему в удовлетворении его прошения, он по меньшей мере добился бы отвода двух адвокатов, представлявших интересы родственников погибших на улице Тулье. Ассоциация жертв насилия и террора, — утверждал Карлос, — может представлять интересы только жертв терроризма, а убийства на улице Тулье не имеют к нему никакого отношения.

Более того, заявлял он, Ассоциация, президентом которой является еврейка Франсуаза Рудетски, пользуется страданиями людей ради “своих низменных целей, а именно — пропаганды сионизма”. Таким образом, она является его личным врагом, с которым он сражается с четырнадцатилетнего возраста. “Я — политический боец, — заявлял Карлос. — Наш враг — это враг всего человечества, враг французского народа и палестинского народа, а именно американский империализм и его олицетворение — сионисты. Спекулируя на страданиях еврейского народа во время Второй мировой войны, они наложили руку на Святую землю, которая принадлежит всему человечеству и прежде всего народу Палестины”.

Когда судья спросил Карлоса о целях Народного фронта, он ответил, вызвав в зале очередной взрыв хохота: “Закупка тюльпанов в Нидерландах”. И тут же посерьезнев и стукнув рукой по перегородке, повысил голос: “Мы ведем войну с сионистами по всему миру! Мы находимся в состоянии войны”. Он не колеблясь признал, что эта война предполагает угон самолетов, захват заложников и осуществление “казней”, которые оправданы в силу военного времени. “Я несу моральную ответственность перед всем миром, перед историей, перед нашими мучениками и перед всем народом Палестины за военные действия палестинцев. Я несу политическую ответственность за все операции Народного фронта”. Вопрос о том, являлись ли убийства на улице Тулье частью этих операций, Карлос обошел стороной. Он не собирается доказывать свою невиновность, заявил он, поскольку факт его заключения является противозаконным.

Карлос изъяснялся на устаревшем революционном жаргоне, ибо, как заметила позднее Магдалина Копп, он не понимал, что война уже закончена. “В течение тридцати лет я вел войну с помощью пера, оружия, бомб и удавок. И эта борьба не окончена, я должен продолжать ее. Сегодня я веду ее с помощью слов. И будь я рядовым солдатом, я бы сидел и молчал, но я — лидер и должен сражаться до последнего вздоха”. Одна из реплик Карлоса особенно ярко подчеркнула его нежелание переворачивать страницу истории. Судья спросил у него, может ли он подтвердить, что был ближайшим помощником Мухарбала. Вопрос этот явно относился к событиям двадцатилетней давности. “Это очень деликатный вопрос, — ответил Карлос. — Народный фронт продолжает существовать, поэтому речь идет не о прошлом, а о настощем”.

Второй день слушаний, понедельник, начался с поражения Карлоса. Судья Корнелу объявил о том, что отклоняет его прошения. Европейский суд по правам человека отказался признать, что он был незаконно похищен из Судана, и передал его в распоряжение французского правосудия. Что касается удаления из зала суда представителей Ассоциации жертв насилия и террора, судья решил рассмотреть эту просьбу позднее.

Карлос сменил костюм и теперь более походил на шикарного яхтсмена в блейзере, белой спортивной рубашке, джинсах и с белым шелковым платочком, торчавшим из его нагрудного кармана. Его светские манеры начали перемежаться завуалированными угрозами в духе мафиози. Карлос посетовал на то, что его окружают жандармы, и обратился к присяжным с призывом не обращать внимания на столь усиленные меры безопасности. “Я привык к оружию, и на меня это производит мало впечатления, — заверил он их. — Напротив, это даже вызывает у меня некоторую ностальгию. Ни одно революционное движение никогда не пыталось оказывать давление на присяжных. Вам ничего не грозит. Разве что угроза манипулирования вами. Случалось, правда, что нам приходилось разделываться с официальными лицами, но я не жалею об этом”. Затем Карлос повернулся к судье и добавил: “На Вас лежит огромная ответственность, Ваша честь. Я не обязан выполнять ваши распоряжения. И не забывайте, кто я такой”.

Хотя Карлосу и не удалось задержать слушания с первой попытки, у него за щекой было еще много трюков. Теперь на сцену вышла главная защитница Карлоса Изабель Кутан — Пейре, язвительная, воинственная особа, придерживавшаяся левых взглядов и представлявшая интересы Магдалины Копп за пятнадцать лет до этого. Суд поддался давлению со стороны ДСТ, этой “политической полиции”, — заявила она, — и не может предъявить ни одного свидетеля, присутствовавшего на улице Тулье во время совершения преступления. События на улице Тулье являются частью заговора ДСТ и Моссада, завербовавшего Мухарбала, направленного на нарушение двустороннего соглашения о ненападении, заключенного между властями Франции и палестинскими организациями. Однако это заявление так и осталось ничем не подкрепленным.

Что касается следователя судьи Брюгьера, заявила Кутан-Пейре, то он допустил ошибки в написании имен свидетелей для того, чтобы полиция Венесуэлы не смогла их найти. Французское правосудие предполагает, что слушания в суде присяжных должны основываться на словесной конфронтации свидетелей и обвиняемого, и лишение Карлоса права участия в подобной полемике означает, что это будет не честный, а сталинистский суд. Кроме того, суду предоставлена только часть материалов, оригиналы же многих важных документов были утеряны. Таким образом, возникали веские основания для приостановки суда.

Адвокат родственников потерпевших Френсис Шпинер горячо возразил, что этот суд ни в коей мере не напоминает советские слушания, завершив свою речь следующим заявлением: “Дамы и господа присяжные, рассматривая это дело, вы должны ответить на один-единственный вопрос: убивал ли Карлос инспекторов ДСТ? Ваше решение должно основываться исключительно на вашем внутреннем убеждении”. Вина Карлоса может быть доказана на основании его собственных признаний, отчетов экспертов, показаний свидетелей (группы латиноамериканцев, присутствовавших в квартире) и Аррана, допрошенного через несколько часов после совершения преступления. А то, что Карлосу не предъявлены свидетели, объясняется вескими причинами, а именно — его двадцатилетним отсутствием. Что же касается французского правосудия, оно сделало все от него зависящее, чтобы найти и доставить их в суд.

Судья Корнелу обвинил неповоротливость венесуэльских властей в том, что они не смогли предоставить свидетелей. Франция не виновата в том, заявил он, что венесуэльские политики считают Карлоса национальным героем. Судья отказался отложить слушания до нахождения свидетелей и таким образом снова выступил не в пользу Карлоса. После этого Кутан-Пейре заявила, что отказывается заниматься проституцией в суде, недостойном французского правосудия, за что впоследствии извинилась, и вылетела из зала суда, не дожидаясь конца слушаний. Она отказалась подчиниться распоряжению судьи и выполнять роль барристера, назначенного судом. После неоднократных жалоб Карлоса на то, что он оставлен без адвоката, судье пришлось назначить двух других молодых защитников, которым предоставили одну ночь на то, чтобы ознакомиться с десятью томами дела.

Суд присяжных ничего не мог сделать, чтобы обеспечить явку свидетелей. Ампаро Сильва Масмела, парижская подружка Карлоса, чью квартиру он превратил в склад оружия, была обнаружена Интерполом в Испании, однако она отказалась приехать во Францию и давать показания в суде. Анжела Отаола, лондонская любовница Карлоса, отсидевшая за хранение другой части его арсенала, также предпочла уклониться от этой обязанности. “Кто такая?” — с искренним видом осведомился Карлос, когда судья зачитал ее имя. Она прислала медицинскую справку, в которой сообщалось об ее материальном положении, профессиональных соображениях, а также о том, что в течение уже восьми лет она нуждается в психологической помощи для того, чтобы вести “обычную жизнь”.

Тактика Карлоса существенно оттянула начало слушаний, и только в понедельник вечером присяжные наконец получили общее представление о событиях, которые им предстояло оценить. Чтение шестнадцати страниц обвинения не произвело на Карлоса никакого впечатления. Опустив голову, он следил за ним по собственному экземпляру, который лежал у него на коленях. Когда служащий суда перешел к описанию мест вхождения пуль, убивших Ду, Карлос принялся поглаживать свои усы. А когда вскоре после этого слушания были завершены, он, как всегда, поднялся, чтобы поприветствовать публику. Впрочем, в отличие от обычного воздетого вверх кулака, на сей раз он лишь слабо помахал рукой.

Первым свидетелем стал дивизионный инспектор уголовной полиции Даниэль Аберар, вызванный для дачи показаний во вторник утром. Низкорослый пятидесятилетний толстяк, он зачитал биографию Карлоса, составленную им на основании отчетов полиции и секретных служб Франции и других стран. Карлосу явно льстило перечисление его любовных похождений, а когда Аберар процитировал фразу одной из лондонских студенток о том, что Карлос постоянно пытался ее соблазнить, он откинул голову и рассмеялся. Согласно утверждениям присяжного X, это не произвело никакого впечатления на присяжных дам, как и то, что каждый раз, прощаясь со своим адвокатом Кутан-Пейре, Карлос целовал ей руку: “Дамы были поражены, когда прочитали в газетах о том, что Карлос считался великим соблазнителем или по крайней мере был таковым в прошлом. Они считали его просто отвратительным латиноамериканцем”.

Когда судья Корнелу спросил мнение Карлоса о только что прослушанной биографии, тот указал на многочисленные пробелы и укорил Аберара за множество допущенных фактических ошибок. Карлос заявил, что никогда не обижался на детское прозвище Толстяк, как это утверждал Аберар. К тому же он никогда не бывал на Кубе, хотя у него и есть там родственники: “Видите ли, у меня дети повсюду”. Карлос также заявил, что никогда не давал интервью журналу “Аль Ва-тан аль Араби”, в котором он якобы брал на себя ответственность за убийства на улице Тулье и ряд других терактов.

С первых же слов “профессиональный революционер” Карлос задал тон своей защиты. Когда судья спросил Карлоса о его политических взглядах, он заявил, что война за освобождение Палестины, по определению, должна вестись за пределами Палестины, а потому является мировой войной. Он же может лишь гордиться свершенным: “Я — гордый человек. Я горжусь своей борьбой, горжусь своими взглядами и теми сотнями революционеров, которых я воспитал и которые продолжат борьбу после моей смерти”. Точно с такой же гордостью он говорил о сотне паспортов и своих пятидесяти двух именах, которыми он пользовался, скрываясь от полиции.

Ни разу за время суда он не проявил ни единого признака сожаления о содеянном, не говоря уже о раскаянии. Лишь однажды, во вторник вечером, он несколько принизил свою роль в происходящей войне: “Нельзя персонализировать революцию. Существует миф о Карлосе, который раздут сверх всякой меры. Карлос тут, Карлос там, Карлос — советский агент, Карлос делает атомную бомбу, чтобы взорвать Нью-Йорк… Мои индийские товарищи присылали мне рассказы женщин о страстных ночах, проведенных со мной. А я их даже никогда не видел”.

Карлос без труда узнал единственную свидетельницу, которую удалось доставить в суд. За несколько часов до того, как его бывшая подружка и помощница Нидия Тобон должна была предстать перед судом в четвертый день слушаний, Карлос заявил, что завербовал ее в Народный фронт. Однако теперь, добавил он, Нидия живет во Франции и находится на службе у ДСТ, которое никогда не позволит ей выступить в суде. Однако ему пришлось признать свою ошибку, когда в среду днем Нидия вошла в зал суда.

Элегантно одетая в серые брюки, красный свитер и двубортный пиджак, с крупными цветными бусами на шее, она выглядела гораздо моложе своих пятидесяти девяти лет. Когда она проходила мимо, Карлос улыбнулся ей, но Нидия сделала вид, что не узнает человека, ради которого провела год в английской тюрьме. Она давала свои показания, не принося присяги. Тихим и сдержанным голосом с испанским акцентом она поведала о том, как пересеклись их пути. “Мы несколько раз встречались, чтобы развлечься. Однажды я поднималась на эскалаторе на станции Холборн. Там очень глубокое метро. Я подняла голову и увидела, что он стоит чуть выше. Я бросилась к нему, чтобы поздороваться, потому что он мне очень нравился.” Карлос улыбнулся при этих воспоминаниях. “А однажды в ресторане, — продолжила Нидия, — он сказал, что счастлив, потому что нашел дело, ради которого стоит бороться, — Палестину. Я ответила, что для меня гораздо важнее Латинская Америка и моя страна, но я с уважением отношусь к его выбору. Я его высоко ценю”.

Судья, первым задававший вопросы Нидии, спросил ее о том, в каких они находились отношениях во время убийств на улице Тулье. И как она узнала об этих убийствах? Из газеты “Гардиан”, ответила Нидия. Не звонил ли ей Карлос после совершения этих убийств? Звонил, но ее не было дома, и он передал записку с другом, в которой было сказано: “Передай Нидии, что Андре (Мухарбал) мертв”. Правда ли, что в 1978 году она написала книгу о Карлосе? Правда. “Это было глупо. Я хотела сделать ее более сочной, более продажной, поэтому пользовалась газетными материалами. Я написала, что Карлос позвонил мне и сказал, что он убил Андре. Но это неправда”.

Ее заявление могло ослабить позиции обвинения. В своей книге Нидия написала, что разговаривала с Карлосом по телефону после тройного убийства и он признался ей в том, что оно было совершено им. Судья пожелал, чтобы присяжные прослушали этот отрывок вне зависимости от того, что утверждала Нидия, и он был бы переведен с испанского на французский: “Я должен был это сделать. Мухарбал был трусом, его сцапала полиция, и он продал нас. Если бы я не стал стрелять, они бы сцапали и меня. У меня не было выхода… Или он, или я. Думаю, попадись я им в руки, они бы убили меня”. Карлос помогал переводчице, подсказывая ей нужные слова, когда она запиналась.

Затем судья повернулся к Нидии. “Итак, мадам. Что вы скажете на это?”

“Все это я взяла из газетных статей, чтобы написать свой роман”, — ответила она.

“По прошествии трех лет вы получаете политическое убежище во Франции и пишете роман, который может вызвать подозрения у властей? — не унимался судья. — “Вы утверждаете, что являетесь другом Карлоса, и тем не менее пишете вещи, которые могут поставить его в ужасное положение? Как вы, будучи адвокатом, можете так клеветать на своего друга?”

Нидия ощутила шаткость своей позиции и помедлила с ответом. “Это был безрассудный поступок. Однако это вы считаете его террористом, убийцей и хладнокровным наемником. Если бы вы поговорили с моими соотечественниками из Колумбии или Венесуэлы, вы бы поняли, что они относятся к этому иначе”.

Зажатая судьей в угол, Нидия принялась робко извиняться, а потом заявила, что не может больше отвечать, так как этот допрос напоминает ей о тяжелом периоде ее жизни. Однако судья резко оборвал ее: “Ваши страдания, заключающиеся в даче показаний суду присяжных, ничто по сравнению со страданиями тех, кто двадцать два года старался понять, за что убили их отцов и мужей”.

У Карлоса, как и у его адвокатов, было право иа допрос свидетелей через судью Корнелу — право, обычно не используемое подсудимым, но на этот раз вмешательство Карлоса привело к перекрестному допросу. Когда наступил его черед допрашивать Нидию, Карлос почтительно поприветствовал ее в той форме, в какой принято обращаться к адвокатам во Франции: “Бонжур, мэтр Тобон”. Оперевшись на балюстраду, он чуть наклонился вперед: “Я очень рад тому, что вы здоровы и так хорошо выглядите. Ей почти шестьдесят, она по-прежнему неотразима”. Индия стояла неподвижно, не глядя в сторону Карлоса и ни единым жестом не отреагировав на его комплимент.

Карлос с нежностью начал вспоминать период их идиллических отношений: “Когда-то и я был красавцем. Да, мы были любовниками. Индии Тобон незачем скрывать наши отношения”. Карлос задавал ей вопросы, касающиеся их отношений и ее политических убеждений, с видом строгого адвоката, допрашивающего свидетеля, после чего вновь заявил, что Индия была завербована им для работы в Народном фронте. Возможно, таким образом он выразил ей свою благодарность за то, что она помогла ему своими свидетельскими показаниями. Что же касается ее книги, то Карлос назвал ее дешевой бульварной литературой.

Нидия Тобон была первой и последней знакомой Карлоса, давшей показания. Защита была лишена возможности допросить трех студентов, находившихся в квартире во время перестрелки. Вместо этого Карлосу пришлось иметь дело с представителями полиции, ДСТ, мед экспертами, графологами и баллистами.

И всякий раз Карлос пытался опровергнуть официальную версию ДСТ, согласно которой люди, в которых он стрелял, были безоружны. Но как и многие другие заявления Карлоса, эти утверждения остались бездоказательными. Комиссар уголовной полиции Жан Лафарг, друживший с Донатини и игравший с ним в футбол за неделю до того, как увидел его тело на улице Тулье, опроверг все показания Карлоса.

В среду вечером Лафарг заявил, что один из представителей ДСТ рассказал ему о том, что оружие трех секретных агентов оставалось в управлении. Сын Жиля Ду припомнил, что отец звонил сообщить о том, что уезжает из управления и вернется домой, уже не заезжая туда. Если бы у него было при себе оружие, ему бы пришлось вернуться, чтобы сдать его на выходные. “Даже если бы кто-нибудь из офицеров ДСТ и был бы вооружен, это ничего бы не изменило”, — заметил Жиль Ду.{459}

На заседании в четверг защита в полной мере воспользовалась недостатком вещественных доказательств. По словам одного из адвокатов Карлоса, расследования убийств бродяг в метро проводились с большей тщательностью, чем это. Капитан уголовной полиции Паскаль Лорио признал, что Скотленд-Ярд согласился предоставить оригинал письма Карлоса к Анжеле Отаола при условии предоставления французскими обвинителями официального запроса. Именно в этом письме, состоящем из 18 строк и написанном через несколько часов после убийств, Карлос сообщал о Мухарбале: “Что касается Малыша, то я отослал его в лучший мир, потому что он был предателем”.

Несмотря на всю важность этой вещественной улики, запрос в Скотленд-Ярд так и не был сделан. Французский графолог Пьер Фейдо получил лишь фотографию письма для определения подлинности почерка Карлоса. Фейдо дал свое положительное заключение, что вызвало негодование Карлоса: “Это незаконно, — закричал он. — Где оригиналы? Они не существуют. Эксперт делает свои заключения на основании фотографий и утверждает, что что-то было написано мной. Он лжет!”

Судья Корнелу зачитал еще одно предполагаемое признание Карлоса — отрывок из интервью журналу “Аль Ватан аль Араби”, в котором он рассказывает, как выстрелил Мухарбалу “между глаз”. Карлос снова заявил, что не давал никакого интервью, и набросился на судью: “Неужели вы сами верите тому, что там написано? Это не я, это не мой стиль. Эти сведения распространил кто-то другой”. Адвокаты Карлоса настаивали на том, что “молчание и утайки” — единственный способ сохранить ему жизнь, поэтому глупо было бы ожидать, что Карлос предъявит иск журналу. Однако в какой-то момент, возможно, устав от долгих прений на чужом для него языке, Карлос утратил бдительность и признал, что подпись на обратной стороне фотографии, подаренной автору интервью — “Великому поэту от поэта начинающего”, вполне могла принадлежать ему.

Со следующим свидетелем — судмедэкспертом Пьером Депортом — Карлос схватился не на шутку, всячески стараясь опровергнуть результаты экспертизы. Как подчеркивал Карлос, роль Депорта сводилась к обобщению результатов вскрытий и обследования раненого Аррана, которые были проведены другими врачами. Карлос, считавший себя экспертом по огнестрельному оружию, пригласил одного из своих адвокатов и, бодро сложив кисти рук в виде пистолета, продемонстрировал на нем возможные траектории вхождения пуль, оспаривая тем самым заключение экспертизы. А мгновение спустя он снова набросился на судью: “Это не экспертиза, это вранье!” Судья распорядился вывести его из зала, чтобы он пришел в себя, но Карлос отказался уходить. “Это конец”, — раздраженно произнес судья. “Нет, это только начало”, — отчетливо возразил ему Карлос.

Карлос оказался прав. Последующая попытка ДСТ восстановить свое достоинство, утраченное во время свалки на улице Тулье, ни к чему не привела и еще больше ослабила позиции обвинения. В суд был вызван единственный секретный агент ДСТ, глава отдела по борьбе с терроризмом Жан-Франсуа Клер, который не скрывал своей принадлежности к спецслужбам. На момент убийств 53-летний Клер возглавлял аналитический отдел и находился в подчинении у Аррана. По чистой случайности он находился в отпуске, и это спасло его от неминуемой гибели на улице Тулье. Карлос проявлял к нему уважение как профессионал к профессионалу. Клер был “опытным офицером, которого все хорошо знали”.

Посылая Клера в суд, руководство французской контрразведки возложило на него неблагодарную обязанность, которую он должен был выполнить на виду у всех. Чтобы представить события, предшестовавшие убийствам, в самом благоприятном свете, Клер заявил, что в середине 70-х годов ДСТ не обладала достаточным опытом борьбы с терроризмом. И лишь после того, как Моссад ликвидировал Мохаммеда Будиа, ДСТ стало известно, что он представлял в Париже Народный фронт. Причастность Карлоса к взрыву аптеки Сен-Жермен была установлена лишь после того, как ДСТ обнаружила аналогичное взрывное устройство в квартире его бывшей любовницы Ампаро после бойни на улице Тулье. Точно так же секретные службы не знали тогда, кто пытался взорвать в январе 1975 года израильские самолеты в аэропорту “Орли”.

Труднее всего Клеру было объяснить, почему ДСТ, получив полную информацию о Мухарбале уже через несколько часов после его ареста в Бейруте, отнеслась к нему как к агенту низшего звена. По утверждению Клера, ДСТ впервые услышала о Мухарбале, когда тот 13 июня 1975 года вылетал из Бейрута в Париж. Мухарбал считался связным Народного фронта, который, в частности, участвовал в подготовке покушения на израильского посла в Париже.

— Откуда это стало известно ДСТ? — поинтересовался судья. — Клер отказался отвечать на этот вопрос, мотивируя это тем, что ДСТ должна хранить в тайне свои источники информации.

Разве ДСТ не было известно об аресте Мухарбала в Бейруте? Клер заявил, что ДСТ узнала об этом лишь после убийств от Ампаро, которую он сам допрашивал.

ДСТ воспользовалась той же тактикой, что и при захвате Карлоса в Судане, объявив источники своей информации государственной тайной. Источником, которого Клер отказывался назвать “из этических принципов”, был бывший офицер ДСТ Жан-Поль Морье, помогавший ливанской секретной службе допрашивать Мухарбала в Бейруте. Морье подробно доложил ДСТ о произведенном аресте, и Мухарбал был отправлен во Францию с ведома ДСТ. Клер отказывался назвать свой источник лишь для того, чтобы прикрыть ДСТ. Клер также не сказал и о том, что Мухарбал упоминал имя Карлоса (или Нуреддина) на допросе в Ливане и что ДСТ было об этом известно. “Я — обыкновенный человек, но я обязан соблюдать государственные интересы”, — заявил Клер в суде.

Шесть дней родственники убитых офицеров сдерживали свои эмоции и негодование, наблюдая за тактическими маневрами защиты Карлоса (включая возвращение в зал суда Изабель Кутан-Пейре), которая делала все возможное, чтобы замедлить ход разбирательства. И только в пятницу слово было предоставлено родственникам пострадавших. Зал слушал их затаив дыхание. Карлос молча теребил усы, что-то записывал и временами, казалось, был тронут услышанным. Первым выступал сорокалетний Жиль Ду, который смог произнести лишь несколько фраз слабым голосом. “Отец всегда учил меня уважать других. Мне очень трудно говорить о нем. Он никогда не рассказывал мне о насилии и оружии. Он мечтал о том, чтобы люди стали лучше”. Луи Донатини, отставной полицейский, выступал более уверенно, но и его голос дрожал от горя и плохо сдерживаемой ярости: “Жан Донати-ни был моим младшим братом. Он стал жертвой гнусного убийцы. К несчастью, именно по моему совету он поступил на службу в полицию, а затем перешел в ДСТ. Он был убит при выполнении задания, и я просто прошу вас приговорить убийцу к пожизненному заключению, когда вы докажете его вину”.

Спортивный фотограф из Тулузы Жан-Ноэль Арран стоял неподвижно, сложив руки на груди: “Я пришел, чтобы почтить память своего отца и его сослуживцев, погибших рядом с ним. Эта бойня причинила ему как физические, так и душевные страдания, но душевные были сильнее. Мне тогда было восемь лет. Эти убийства многое изменили в моей жизни, включая наши семейные отношения, но я не буду останавливаться на этом. Сегодня он мог бы быть единственным свидетелем происшедшего, поэтому я здесь и присутствую”.

В понедельник была заслушана итоговая речь адвокатов потерпевших. Жан-Поль Леви заявил, что в течение целой недели родственники людей, хладнокровно расстрелянных профессиональным убийцей, терпели его насмешки, хвастовство, угрозы, издевательство и фиглярство. Обвиняемый пытался превратить зал суда в театр гротеска, но ему это не удалось. Вам ничего не известно о людях, которые были убиты в тот вечер, — произнес он, обращаясь к присяжным. Жан Арран принимал участие в освобождении Парижа и вытащил на себе раненого офицера из-под горящей машины. Жан Донатини был сыном итальянского строителя, эмигрировавшего во Францию перед Второй мировой войной. Раймон Ду испытывал такое отвращение к оружию, что имел за это нарекания от начальства. В ту роковую пятницу Ду позвонил жене, чтобы сообщить ей о том, что задерживается. В два часа ночи ей сообщили о том, что он убит. В течение последующих пятнадцати лет ее преследовали галлюцинации, и она видела его повсюду.

Леви бросил взгляд на Карлоса, слушавшего его с затравленным видом. “Вам ничего не стоило убить этих людей. Вы сами говорили, что были лучшим в своем тренировочном лагере. Однако дело в не в том, что вы отличный стрелок, дело в том, что вы стреляете для того, чтобы убивать”. Карлос опустил голову, впервые не вынеся взгляда оппонента.

Главный защитник родственников пострадавших Шпинер выступил с такой страстной речью, которая в английском или американском суде была бы уместна лишь в устах прокурора: “Этим мальчикам сообщили о том, что их отцы награждены посмертно, они знают о том, что убийцей был Карлос, но что им пришлось пережить до этого? Кошмар. В 1976-м они видели, как этот человек захватил министров ОПЕК, после чего ему было предоставлено убежище в Алжире. В течение многих лет они знали, что человек, причинивший им такую боль, продолжает здравствовать и о нем слагаются легенды. В течение 22 лет он считал, что может убивать безнаказанно. Однако он допустил ошибку, убив французских офицеров. Франция такого не прощает.

Три офицера отправились на улицу Тулье лишь для того, чтобы выследить тайную организацию, и поэтому они были безоружны, — продолжил Шпинер, расхаживая взад и вперед перед скамьей подсудимых и время от времени кладя руку на плечо брата Донатини. — Защита утверждает, что тела были сдвинуты после убийства, и это соответствует действительности. Однако это было сделано не для того, чтобы обезоружить их. Тела были сдвинуты вызванной бригадой скорой помощи, которая пыталась выяснить, нельзя ли еще кого-нибудь спасти. Карлоса волновало лишь одно — что он стрелял в безоружных. Это был трусливый поступок, который мог повредить его репутации. Карлос пристрелил этих людей как собак, и его вина несомненна: о ней говорят показания свидетелей, включая Аррана, его собственные признания, сделанные любовницам и в журнальном интервью, а также отпечатки его пальцев, обнаруженные на месте преступления. Карлос нажал на курок потому, что считал Мухарбала предателем. Он знал, что, если его поймают, ему не миновать гильотины. И сегодня присяжные должны вынести ему самый суровый приговор — пожизненное заключение.

Я слежу за Карлосом с 1983 года и собираю все, что было о нем написано, — заключил Шпинер. — И все эти годы я представлял себе, что встречусь с ним именно здесь. И вот, наконец, это свершилось. Я с уважением отношусь к его правам, мы не собираемся заниматься линчеванием или устраивать сталинистский суд. Должен признаться, Карлос удивил меня своим заявлением о том, что он является «профессиональным революционером». Я думал, он скажет правду: «Мне было двадцать шесть лет, я убил их, я считал, что это война». Но Карлос предпочел путь низости и оскорблений. Вы пытались унизить людей, которые погибли от ваших рук. В начале слушаний вы заявили, что не считаете себя трусом. Так вот позвольте мне вам сказать, что вы защищаетесь как трус, а не как революционер. Этот суд выведет вас на чистую воду, миф поблекнет и восторжествует демократия”. Карлос с насмешливой улыбкой на лице зааплодировал. Аплодисментами он наградил и выступление прокурора, также попросившего присяжных назначить ему высшую меру наказания.

Последний день слушаний, вторник, был полностью посвящен выступлениям защиты, после чего слово должно было быть предоставлено Карлосу. Их доводы сводились к тому, что обвинения против Карлоса сфабрикованы, а отпечатки пальцев подделаны. Отказ ДСТ назвать свой источник информации относительно Мухарбала, с точки зрения защиты, свидетельствовал о возможном сговоре между ДСТ и информатором. “Карлосу предъявлены обвинения в связи с еще четырьмя терактами, так что в любом случае он еще долго не выйдет на свободу, возможно, никогда, — сказал присяжным адвокат Оливер Модре. — Вы не можете аннулировать это судебное разбирательство, но я призываю вас признать тот факт, что права обвиняемого на нем были нарушены: так, ему не были предъявлены обвинители. Вы можете это сделать лишь одним способом — оправдав Карлоса. Я прошу вас об этом не ради Карлоса, но ради нас всех, ради этой страны, ради торжества закона и истины”.

“Карлос, действие последнее”, — записал репортер во вторник вечером, когда обвиняемый с красной пластиковой папкой и бутылкой минералки появился на скамье подсудимых. Он не утратил своей самоуверенности и, прежде чем сесть, с улыбкой оглядел собравшихся. За два дня до этого он трагически произнес: “Карлос мертв. Он никогда не сможет живым уехать из Франции. Если я попытаюсь организовать обмен заложниками, меня начинят свинцом. Но я горжусь тем, что сам выбрал этот путь еще в четырнадцатилетием возрасте, и я хочу умереть стоя, как революционер, не на коленях, но на пьедестале Революции”.

Его последняя речь была обращена не только к присяжным, которым сразу после этого предстояло удалиться для вынесения приговора, но к гораздо большей аудитории. “Меня должен услышать мир, потому что это его тоже касается”, — заявил Карлос, окидывая взглядом публику и места для прессы. В процессе речи он один раз отвлекся, чтобы спросить у аудитории, хорошо ли его слышно. Поскольку из зала прозвучало несколько отрицательных ответов, Карлос перешел к другому микрофону. Карлос чувствовал себя настолько раскованно, что в какой-то момент даже изобразил, как играл с братом Лениным в бильбоке.

Карлосу понадобилось четыре часа, чтобы прокомментировать все замечания, сделанные им в процессе слушаний. В своей бессвязной речи он возвращался к доводам, которые уже упоминались в предшествующие дни: у обвинения не было свидетелей и улик, книга Нидии — выдумка, заключения экспертов недостаточно квалифицированны. Весь суд от начала до конца направлен на то, чтобы скрыть правду, и представляет собой юридический балаган, во время которого улики не предъявляются, но обсуждаются. Карлос утверждал, что все разбирательство устроено лишь для того, чтобы развеять миф о нем: “Благодаря этому мифу палестинцы получили сотни миллионов долларов. Все от него только выиграли. Лично мне на него наплевать — его создавал не я”. Изображая из себя скорее жертву, нежели обвиняемого, Карлос обвинил адвокатов в предательстве, тюремные власти — в перехвате его личной корреспонденции и само содержание его под стражей, доставляющее постоянные неудобства, назвал незаконным.

Карлос признал, что ему кое-что известно об убийствах на улице Тулье, и назвал их заговором ДСТ и Моссада. Однако он отказался поделиться своими сведениями, заявив, что это было бы равносильно союзу с американским гегемонизмом и его израильскими метастазами. Шансы неравны, и ему предоставляется последняя возможность защитить свою честь: “Вы здесь говорите о кровожадном наемнике. Я не кровожаден, в течение тридцати лет я веду войну. Наемник — это платный убийца, который выполняет свою работу за деньги. Но мы никогда ничего не делали за деньги и никогда никому не служили. Мы боролись за благородную идею освобождения Палестины”. Он вел мировую войну, войну не на жизнь, а на смерть против “макдональдизации человечества и американского неоварварства”. Карлос не питал никаких иллюзий относительно себя: “Я старею, конец мой уже близок. И я присоединюсь к своим товарищам в раю, куда попадают все революционеры ”.

Когда Карлос сел, судья Корнелу поздравил его с отличной физической формой, благодаря которой ему удалось произне-ста столь длинную речь. Карлос ответил на этот комплимент улыбкой. В начале десятого присяжные удалились для обсуждения приговора и наказания в том случае, если Карлос будет сочтен виновным. В самом начале слушаний Карлос признался одному из своих адвокатов: “Меня приговорят к пожизненному заключению только потому, что я — Карлос”. И во время своей последней речи он заявил присяжным: “Вы можете приговорить меня к пожизненному заключению, я не боюсь этого”.

Восьмидневные слушания стали тяжелым испытанием для присяжных настолько, что в последний день одна из дам попросила судью Корнелу сделать перерыв, так как она начала терять сознание. Для присяжного X, как и для остальных присяжных, дело об убийствах на улице Тулье показалось спутанным, и им пришлось “решать эту головоломку”, складывая ее по частям из отдельных выступлений и предъявленных улик. Постоянные отсрочки, обусловленные процедурными битвами адвокатов Карлоса, также оказывали на присяжных сильное влияние. “Стратегия Кутан-Пейре, заключавшаяся сначала в ее уходе, а потом возвращении, также имела своей целью, насколько я могу судить, создание предпосылок для обращения в верховный суд”, — заметил присяжный X.

Присяжный X счел отношение Карлоса к присяжным и пострадавшим вполне почтительным, и лишь к свидетелям он проявлял меньшее уважение. “С моей точки зрения, он редко проявлял агрессию”, — говорил присяжный X. — Я бы вел себя гораздо агрессивнее, если бы мне грозило лишение свободы. Он не вызвал у меня ни ненависти, ни симпатии, если оставить в стороне ужасные преступления, в которых он обвинялся. Однако не все присяжные проявляли такое беспристрастие. Физически он выглядел старше своего возраста, вероятно, из-за пристрастия к алкоголю и курению”. Революционные убеждения Карлоса произвели на присяжных мало впечатления: “Он ни разу не объяснил, в чем именно состоят эти убеждения. Он больше походил на наемника, которого все бросили”.

Прения присяжных по закону являются строжайшей тайной. Однако присяжный X упомянул несколько вопросов, свидетельствующих о том, что по крайней мере у одного присяжного возникли серьезные сомнения в законности проходивших слушаний. “Обеспечила ли демократическая Франция справедливый суд Карлосу?” — так был сформулирован этот вопрос присяжным X. Он также отметил, что это разбирательство было крайне необычным, учитывая, что в нем рассматривались события двадцатилетней давности и что оно, по преимуществу, основывалось на письменных доводах, нежели на показаниях свидетелей. “Меня удивило, что такая процедура, как суд, осуществлялась при столь незначительном количестве свидетелей”.

Присяжный X был поражен отсутствием вещественных доказательств и упрямством ДСТ, не пожелавшей раскрыть свой источник информации: “Какой это имело смысл по прошествии двадцати двух лет? ДСТ отказывается признавать это, но ее агенты вместе с Мухарбалом были отправлены на бойню. Это был бессмысленный ход, как в дурном фильме, когда хочется сказать: «Давайте сначала»”. Что касается судьи Корнелу, присяжный X назвал его ведение дела “относительно бесстрастным”, указав, правда, “что дело было достаточно необычным. За ним стояла Франция, честь ДСТ и общие опасения, что терроризм может возобновиться”.

Прения начались с того, что судья Корнелу пересказал присяжным, рассевшимся вокруг большого стола, всю последовательность событий, приведших к убийствам на улице Тулье. По словам присяжного X, судья попросил их задавать как можно больше вопросов, чтобы в полной мере участвовать в процедуре, которую он назвал “коллективной медитацией”.

По просьбе судьи Корнелу все присяжные написали на чистых листках бумаги слово “Виновен”, а рядом “да” и “нет” в соответствии со своим внутренним убеждением. После этого листки были сложены и опущены в большую вазу. В соответствии с французским законом вынимает их тот присяжный, который был избран первым в первый день слушаний. Для признания Карлоса виновным или наоборот требовалось как минимум восемь голосов. После признания виновности процедура повторялась для определения меры наказания.

Прения продолжались в течение трех часов и сорока восьми минут, после чего присяжные в последний раз вошли в зал, когда на часах было уже начало второго ночи. Корнелу объявил, что присяжные сочли Карлоса виновным по всем статьям предъявленных обвинений и он приговаривается к пожизненному заключению. Карлос поднял вверх руку, сжатую в кулак, и воскликнул: “Да здравствует революция!” Расплывшись в широкой улыбке и с сияющими глазами он еще четырежды поднял руку, прощаясь с судом, после чего был препровожден обратно в тюремную камеру. Согласно утверждению присяжного X, присяжные за один раз вынесли приговор и еще раз проголосовали для того, чтобы единогласно утвердить меру наказания.

15. ЭПИЛОГ

Если бы я захотел, я мог бы лишить Каддафи власти. Я мог бы выдвинуть против него миллион обвинений.

Карлос в беседе с одним из своих адвокатов

Адвокаты Карлоса потерпели фиаско, пытаясь обеспечить ему убедительную идеологическую платформу, которую можно было бы использовать в суде, чтобы представить его жертвой политических репрессий. “Он не может ничего придумать, — заметил один из них. — Я не знаю, что у него творится в голове, но он точно не Фидель Кастро”. Для Карлоса революция была синонимом бездумной эйфории, беготни за юбками и роскошной жизни. Определение, которое он дал себе после ареста — “профессиональный революционер”, скорее указывает на деловую карьеру, нежели на вдохновенный идеализм.

Линия фронта, существовавшая во время “холодной войны”, предоставила Карлосу удобное обоснование для создания своей организации и, что еще важнее, предоставила укрытия и ресурсы для нанесения ударов по лагерю неприятеля. Крушение советской империи подкосило его марксистские убеждения. То же произошло с началом мирных переговоров между арабами и израильтянами, которые привели к рождению новой Палестины. Империя, созданная Ильичом Рамиресом Санчесом, исчезла с лица земли, как исчез и один из его патронов Николае Чаушеску, расстрелянный собственными солдатами за геноцид румынского народа. Хотя Карлос так никогда и не согласился с тем, что наступила новая эпоха. По прошествии трех лет после своего ареста он продолжал называть себя “солдатом революции, верным благородному делу освобождения Палестины в рамках всемирной революции”.{460}

Эта неопровержимая вера в справедливость своего дела и отказ признать то, что это дело превратилось в исторический анахронизм, стали источниками силы для Карлоса после его ареста. Его выступление на суде по обвинению в убийствах, совершенных на улице Тулье, продемонстрировало его неспособность признавать поражения. Непреклонно и дерзко он вел войну на истощение с французским правосудием, которая вынудила судью назначить новых защитников и увеличить срок рассмотрения дела, что посеяло у присяжных сомнения в вескости выдвинутых обвинений. Карлосу удалось бы добиться гораздо большего, если бы он ограничился жалобами на незаконное похищение и на то, что сфабрикованное против него дело является насмешкой над правосудием. Проведенное расследование страдало массой недостатков, и Карлос не раз проявил себя достойным противником ополчившихся на него светил юриспруденции. Однако Карлос переиграл, признавшись в том, что ему кое-что известно об убийствах на улице Тулье. Не стоило ему и произносить бесконечные монологи о собственном боевом вкладе в борьбу за освобождение Палестины и в победу мировой революции.

“Многие предпочли бы видеть Карлоса мертвым”, — заметил министр внутренних дел Франции Шарль Паскуа, заполучив его в свои руки. К тому же очевидно, что все хозяева, которым Карлос служил верой и правдой и чьи имена перечислены в материалах Штази и других секретных служб стран советского блока, продолжат свое безмятежное существование. Лишь румыны провели расследование связей своих бывших коммунистических лидеров с Карлосом. И несмотря на репутацию судьи Брюгьера как бесстрашного ниспровергателя всех дипломатических условностей, ливийским, сирийским и другим арабским патронам, пользовавшимся услугами Карлоса, по-прежнему удается избегать юридических преследований. Во время своего визита в Триполи, в связи с расследованием взрыва французского самолета DC10, Брюгьер допросил множество офицеров ливийской секретной службы, но, по его собственному признанию, не задал им ни одного вопроса о Карлосе. В результате обвинение по этому делу было выдвинуто против шести ливийцев, включая шурина полковника Каддафи.

Судья пытался довести до конца расследование дела о нападении на редакцию журнала “Аль Ватан аль Араби” в 1982 году. Однако никаких действий против руководителей сирийской разведки, одним из которых был родной брат президента аль-Асада, так и не было предпринято. Сам Карлос не скрывал своей роли исполнителя, о чем он открыто заявил на одном из судебных слушаний. С поразительной откровенностью он назвал себя “старшим офицером сирийской секретной службы”.{461} Однако Франция не хотела портить отношения с Сирией. Президент Ширак, стремившийся обеспечить Франции место в ближневосточном конфликте и считавший, по примеру генерала де Голля, что без него она не сможет соперничать с супердержавами, всячески приветствовал появление президента аль-Асада за столом арабо-израильских переговоров. Вашингтон тоже поддерживал весьма теплые отношения с Сирией, несмотря на сообщения разведки о том, что она служит убежищем для десятков тысяч палестинских, турецких и ливанских боевиков, а исламские фундаменталисты проходят обучение в долине Бекаа.

Немецкое правосудие, имевшее в своем распоряжении материалы Штази, попыталось обратить их против Дамаска, но потерпело неудачу. По просьбе Берлина в августе 1994 года, вскоре после выдачи Карлоса, в Вене был арестован Файзаль Саммак, занимавший пост сирийского посла в Восточном Берлине с 1981 по 1989 год, который позволил Вайн-риху хранить оружие и взрывчатку в своем посольстве. Однако не прошло и пяти недель, как он был выпущен на свободу. Сирийский президент аль-Асад позвонил австрийскому президенту Томасу Клестилу, чтобы походатайствовать за бывшего посла, оказавшегося родственником главы сирийского государства. Саммак, в то время уже возглавлявший сирийскую табачную промышленность, был объявлен честным дипломатом (внезапное повышение, учитывая, что он въехал в Австрию в качестве туриста), которому таким образом обеспечивался иммунитет.

Судья Брюгьер получил достаточно большое количество материалов из Берлина и существенно меньше из Венгрии. Будапешт неохотно выдал всего лишь шесть неподписанных страниц без указания даты, в которых содержался обзор всего изобилия материалов по Карлосу (более тринадцати толстых папок), заявив, что не может предоставить остального, так как это “может повредить интересам безопасности Венгерского государства”.{462} Остальные материалы, касающиеся прошлого Карлоса, могут находиться в Москве, Бухаресте, Праге и Гаване. Французский судья заявил, что не испытывает желания ехать в Москву, однако, хотя Карлос и не был агентом КГБ, в этой организации вполне могут находиться копии отчетов о нем, которые отсылались в Советский Союз его коммунистическими собратьями.

Сам Карлос вряд ли когда-нибудь приподнимет эту завесу. В частных разговорах со своими адвокатами он похвалялся знакомством с полковником Каддафи, президентом аль-Аса-дом и Саддамом Хусейном. Решись Карлос когда-нибудь предать своих хозяев, его первой жертвой оказался бы политический лидер Ливии. “Если бы я захотел, я мог бы лишить Каддафи власти. Я мог бы выдвинуть против него миллион обвинений”, — заявил Карлос в беседе с одним из своих адвокатов. На публике, правда, Карлос говорил иное: “Я никогда не работал на страны, находившиеся за железным занавесом”.{463} Если бы Карлос выдал своих патронов, будь то в советском блоке или на Ближнем Востоке, это стало бы козырем для следователей, захоти они привлечь Карлоса и его помощников к ответу за все совершенные преступления.

В течение длительного времени нежелание западных секретных служб подвергать угрозе свои хрупкие отношения с союзниками СССР и арабскими диктатурами обеспечивало Карлосу полную неприкосновенность. Его влияние было столь велико, что одна из секретных служб Франции, Общая разведка, с помощью его имени заманила в сентябре 1980 года в ловушку двух лидеров движения “Прямое действие” Жана Марка Руэллана и его подружку Натали Менигон. Для этого был использован египетский информатор, сообщивший им, что Карлос нуждается в их помощи для взрыва Асуанской плотины. Это было настолько безумное предложение, что наживка сработала. И когда Руэллан и Минегон явились на встречу с Шакалом, их встретила не протянутая рука террориста номер один, а нацеленные на них дула револьверов.

Когда же секретные службы отваживались выступить против Карлоса, их целью становилось убийство, и в этом смысле демократия прибегала к той же тактике, что и частная армия наемников. Например, бывший глава французской ДГСЕ Клод Зильберзан добивался получения “лицензии на убийство” для своего ведомства. Зильберзан полагал, что если президент фактически и лишился своего права решать вопросы жизни и смерти с отменой смертной казни, секретная служба сохранила за собой “привилегию” уничтожать преступников, а особенно террористов, за рубежом. На территории Франции их нельзя было убивать, так как их можно было арестовать.{464}

Уклоняясь от публичного обвинения режимов, поддерживавших и использовавших Карлоса в своих интересах, западные секретные службы лишили себя возможности оказывать эффективное давление на его спонсоров. В 1986 году ЦРУ решило применить именно эту тактику против конкурента Карлоса Абу Нидаля. Издание “Записной книжки Абу Ни-даля”, содержавшей схему его организации, список ее членов, соучастников и перечень совершенных преступлений, вынудило некоторые европейские правительства, включая Восточную Германию, прервать с ним свои отношения. Материалы восточноевропейских секретных служб свидетельствуют о том, что страх быть разоблаченными сыграл не последнюю роль в их решении избавиться от Карлоса.

Поэтому значительная часть вины за то, что Карлосу в течение столь долгого времени было позволено совершать свои бесчинства, должна быть возложена на секретные службы и правительства Запада. Противоречивые распоряжения, отдаваемые французским руководством, привели к срыву нескольких попыток его захвата. Поспешное создание президентом Миттераном не подготовленного подразделения по борьбе с терроризмом, подчинявшегося лично ему, посеяло раздор между существовавшими силами безопасности и отбросило Францию далеко назад в деле борьбы с терроризмом. Через несколько лет главы ДГСЕ и ДСТ по отдельности попытались положить конец сирийским акциям, направленным против Франции, однако ни той, ни другой службе не удалось установить, что Сирия покровительствовала Карлосу. И тот факт, что за получение Карлоса Франции в 1994 году пришлось отпустить двух иранцев, обвинявшихся в убийстве, и прибегнуть к нарушению всех международных законов, также не делает ей чести.

То, что Карлосу удалось привязать свое дело к тоталитарным режимам, может считаться его величайшим достижением, позволившим его частной армии существовать в течение столь долгого времени. Как военачальник он проявлял лояльность к своим подчиненным и прилагал все усилия для освобождения тех, кто был захвачен властями: Ганс-Иоахим Кляйн, Магдалина Копп, Бруно Бреге и Габриэла Крёхер-Тидеман. В отличие от Хаддада, Карлос не потерял ни одного члена своей организации в ходе операций. По замечанию Штази, Карлос управлял своей организацией железной рукой, успешно противодействуя всем попыткам восточных немцев внедрить к нему своих агентов. Его деятельность страдала лишь одним недостатком.

Несколько операций Карлоса так и не были доведены до конца: неудавшееся покушение на жизнь Джозефа Эдварда Зифа, несостоявшееся убийство министров ОПЕК, провал операций по освобождению Копп и Бреге. Однако ему удалось нанести серьезные удары по целому ряду государств Западной и Восточной Европы, а одно из них (Францию) даже заставить вступить в переговоры со своим посредником. И именно из-за таких, как Карлос, в аэропортах, правительственных зданиях, посольствах и на других значимых объектах должна использоваться более усиленная охрана. С точки зрения самой организации Карлоса и как неоднократно подчеркивалось в бодрых донесениях Вайнриха, сам факт убийства гражданских лиц и нанесения им травм, а также уничтожения зданий свидетельствует об успехе операции. Насилие становится самоцелью — и на счету группы Карлоса убийство 24 человек и нанесение тяжелых травм 257 лицам.

Эпоха Карлоса — это время официально поддерживаемого терроризма, которое закончилось вместе с окончанием “холодной войны”. Как указывал сэр Колин Макколл, в течение пяти лет возглавлявший МИ-6: “Официально поддерживаемый терроризм рухнул после окончания «холодной войны», во время которой некоторые государства, занимавшиеся им, получали помощь от Советского Союза и его союзников. Как только она иссякла, они стали уязвимы. Теперь они опасаются наносить открытые удары и ищут финансовую поддержку и инвестиции в новом мире, который образовался после отмены государственного контроля над экономикой”.{465}

Однако Карлос не является представителем ушедшей эпохи. Падение коммунизма действительно уничтожило левофланговые знамена соратников Карлоса по “Группировке Красной армии”, Красным бригадам и Японской Красной армии. Однако во многом их заменили религиозные группы, такие, как исламские фундаменталисты в Египте и Алжире, а также Хамас и Исламский джихад на Ближнем Востоке, и автономные объединения, которые несут ответственность за газовую атаку в японском метро, взрывы в Оклахоме и осаду японского посольства в Перу. По сравнению с размахом этих терактов взрывы машин и поездов, устраивавшиеся Карлосом, кажутся детскими игрушками. Ему даже не снилось, чтобы вырезать шестьдесят туристов в египетском храме, взорвать небоскреб на Манхэттене или отравить газом десятки тысяч людей в токийском метро. Поэтому еще рано слагать эпитафию официально поддерживаемому терроризму. Камикадзе Хэзболлы должны благодарить Иран за взрывчатку, с помощью которой они совершают свои теракты.

Карлос сообщил своим адвокатам, что он уже написал воспоминания, закончив их в 1992 году, за два года до ареста. Впереди его ожидают по меньшей мере еще пять лет судебных процессов по обвинению в преступлениях, совершенных во Франции: первый обстрел самолета “Эль-Аль” в аэропорту “Орли”, взрывы на улице Марбёф и экспресса “Капитоль”, взрыв сверхскоростного поезда и железнодорожного вокзала в Марселе. И хотя скорей всего он будет приговорен к нескольким пожизненным заключениям, никто не может гарантировать, что остаток своей жизни Карлос проведет за решеткой. Он совершил свои преступления задолго до того, как Франция издала закон о непоколебимости судебных решений, исключающий возможность досрочного освобождения. Как правило, пожизненное заключение приравнивается к двадцати годам лишения свободы. Так что вполне возможно, что в 2020 году в возрасте семидесяти лет Карлос выйдет из тюремных ворот, щурясь от яркого солнца. А возможно, он выйдет на свободу еще раньше, если решит предать своих бывших работодателей. Его адвокаты до сих пор говорят о “предстоящем решении” дела Карлоса.

Сегодня Карлос больше всего боится насильственной смерти. Его не столько пугает то, что остаток жизни он проведет за решеткой, как возможность отравления.{466} Он заявил одному из своих адвокатов: “Одно из двух: или я останусь в тюрьме навсегда, или меня убьют, как только я отсюда выйду. Живым мне из Франции не выехать”. Задолго до этого он уже признавался одному из своих друзей, что боится быть убитым: “Послушай, дружище, я люблю жизнь. Я люблю жить с размахом, потому что не знаю, когда меня убьют. Знаю лишь одно, что рано или поздно это случится. Отсюда и проистекает моя фанатическая жажда жизни”.{467} Возможно, он мечтал о кончине, которая увенчает созданный им миф и увековечит его, как увековечила казнь без суда и следствия великого революционера Че Гевару.

Однако вряд ли судьба проявит такую же благосклонность к Шакалу.

СЛОВА ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ

Когда в августе 1994 года Карлос был схвачен в Судане, он благодаря любезности французской контрразведки оказался неподалеку от того места, где я жил в Париже. Однако установить с ним связь было столь же невозможно, как вступить в контакт с инопланетянином. Карлоса поместили в изолированный отсек тюрьмы “Сан”, все контакты с другими заключенными и посетителями, не считая адвокатов, были ему запрещены, почта проверялась тюремными властями.

Французские власти не позволили мне взять интервью у Карлоса в тюрьме и перехватили письмо, которое я ему написал. “Встречайтесь с кем хотите, — заявил мне один из следователей, — но я никому не позволю проводить параллельное расследование”. Когда Карлос через третье лицо узнал о моем письме, он написал мне ответ с “лучшими революционными пожеланиями”. Потребовался не один месяц настойчивых просьб, а также экземпляр моей первой книги и, как ни странно, моя автобиография, которую запросил Карлос, чтобы наконец установить со мной связь. Переписку он вел с крайней осторожностью, которая граничила с паранойей. Он производил впечатление умного, но склонного к манипулированию человека, который в силу своего эгоцентризма обижался по каждому малейшему поводу.

Я хочу поблагодарить всех, без кого эта книга никогда не была бы написана. Я глубоко благодарен людям, которые, рискуя собой, предоставили мне доступ к секретным материалам следствия, проводившегося относительно всех преступлений, в которых обвинялся Карлос. Эти материалы насчитывают тысячи страниц и включают в себя показания самого Карлоса, а также показания его соучастников, друзей, подруг и членов семьи. В них также содержатся отчеты французских секретных служб, эпизодически следивших за Карлосом в течение многих лет, а также расследования зарубежных полицейских подразделений, включая Скотленд-Ярд.

Я также благодарен тем, кто позволил мне работать с архивами Штази времен “холодной войны”. Они представляют собой бесценный материал для воссоздания карьеры Карлоса и дают возможность проследить день за днем его жизнь в течение того времени, когда его группа базировалась в Восточной Германии, Венгрии и других странах — сателлитах Советского Союза. Большинство лиц, фигурирующих в материалах Штази, часто утверждают, что эти документы нельзя слепо принимать на веру. Однако офицеры, писавшие отчеты для своих начальников, зачастую сообщали о неопровержимых фактах, уже не говоря о том, что им и в голову не приходило, что в один прекрасный день их труды окажутся в руках западных разведок или будут использованы в судебных разбирательствах. В Штази широко практиковался метод сбора сведений от группы информаторов, которые не подозревали о существовании друг друга, но давали схожие показания. Проверка этих сведений осуществлялась во время обысков и прослушивания телефонных разговоров.

Арест Карлоса развязал языки многим из тех, кто становился жертвами его угроз, включая членов ДСТ и Штази. Многие агенты секретных служб, некоторые из которых впервые согласились быть названными по имени, предоставили мне бесценную информацию. Мне уделили время практически все бывшие руководители ДСТ: Жак Шартрон, Бернар Жерар, Ив Бонне и Жак Фурне. Жан-Поль Морье и Жан Баклути, возглавлявшие отдел ДСТ по борьбе с терроризмом, рассказали мне о внутренней подоплеке происходившего и высказали свою критику в адрес поведения Франции.

Я также хотел бы поблагодарить некоторых руководителей французской секретной службы ДГСЕ — Пьера Мариона, адмирала Пьера Лакоста и Клода Зильберзана. Генерал Ален де Мароль, бывший глава Службы противодействия, оказал мне существенную помощь, поделившись своими воспоминаниями о ее деятельности. Я в большом долгу перед группой бывших офицеров ДГСЕ, которые помогли мне найти многих ее членов. Я также глубоко признателен Иву Бертрану, главе отдела Общей разведки. Особую благодарность я должен выразить Дуэйну Клэрриджу за то, что он приподнял завесу над планами ЦРУ убить Карлоса. Действующие агенты МИ-6 отказались быть названными, но я не могу не выразить свою благодарность одному из них — тому, кто при первой нашей встрече спросил у меня: “Вы знаете, чем я занимаюсь?”

По дороге в Берлин Патрик Моро поделился со мной своими сведениями о Штази. Иоганн Легнер и Тобиас Вун-шик, входившие в комиссию по разбору архивов Штази, также уделили мне массу времени. Я благодарен генералу Маркусу Вольфу за то, что он рассказал мне о Карлосе гораздо больше, чем делал это прежде. И все немцы, помогавшие мне в Берлине, но не пожелавшие быть названными, также заслуживают мою благодарность.

Многие адвокаты, нанятые Карлосом после его ареста (часть из которых уже уволена), также выразили желание рассказать о своем клиенте, среди них: Мурад Уседик и его коллега Мартен Тигран, Антуан Конт, Изабелла Кутан-Пейре, Франсуа Онора, Оливье Модре и Фредерик Парьеи. Я благодарен адвокату Магдалины Копп Мануэлю Майеру и бывшему адвокату Кристы-Марго Фрёлих Жан-Жаку де Фелиси.

Много времени мне посвятили Франсуаза Рудетцки, президент Ассоциации жертв насилия и террора, и адвокат этой ассоциации Жан-Поль Леви. Кое-кто из родственников жертв терактов согласился вспомнить эти прискорбные события, особенно это касается Жана Ноэля Аррана и Жиля Ду. Кирилл Привалов поделился своими воспоминаниями о годах совместной учебы в университете с Ильичом Рамиресом Санчесом, а Валид Абу Зар, редактор “Аль Ватан аль Араби”, рассказал мне о взрыве редакции и предоставил право привести цитаты из своего интервью с Карлосом.

Эта книга значительно обогатилась благодаря материалу, предоставленному людьми, работавшими в администрациях президентов Валери Жискара д’Эстена и Франсуа Миттерана. Особую благодарность хочу выразить самому Жискару д’Эс-тену, нарушившему свое правило не давать интервью писателям и согласившемуся поговорить со мной. Ценные указания мною были получены от бывшего министра внутренних дел Шарля Паскуа, бывшего главы администрации Миттерана Жиля Менажа и бывшего советника Миттерана и генерального секретаря Елисейского дворца Юбера Ведрена. Я благодарен Пьеру Конезе, Натали Фустьер и Сесиль Жолли из министерства обороны Франции. Также помощь была оказана представителями министерства иностранных дел, которые не пожелали быть названными. Бывший представитель госдепартамента Марк Палмер с большим удовольствием рассказал мне в Вашингтоне о том, как он отчитал послов стран советского блока за укрывательство Карлоса.

Должен поблагодарить следователей, занимавшихся делом Карлоса, Жана Луи Брюгьера, Алена Марсо и Ирен Стол-лер. Пьер Оттавиоли из уголовной полиции припомнил несколько эпизодов, когда он шел по следу Карлоса. Я также благодарен Даниэлю Аберару, подготовившему для следствия биографию Карлоса, и Жаку Пуане, возглавляющему межотраслевой отдел по борьбе с терроризмом и входящему в состав отдела Скотленд-Ярда по борьбе с терроризмом.

Я благодарен Пьеру Педрону из министерства юстиции, начальнику тюрьмы “Сан” Иву Тигуле и его заместителю Андре Вариньяну за подробную экскурсию по тюрьме, которая включала в себя беседы с охранниками Карлоса. Хочу поблагодарить бывшего заключенного этой тюрьмы капитана Боба Денара, а также еще двух заключенных, имена которых не могут быть названы.

Целая группа лиц помогла мне найти редкую кинопленку, на которой снят Карлос. Я благодарен Веронике Ламбер де Гиз (студия “Кюив”), Камилле Мишель (студия “Арте”), Сирил Лолливьер (“Франция 2”), Жоелю Франсуа-Дюмону (“Франция 3”) и Ричарду Батчеру. Я также должен выразить благодарность сотрудникам ряда организаций и издательств, включая Николя Глезаля из исследовательского института внутренней безопасности, сотрудников отдела периодики Национальной библиотеки Франции, библиотеку Центра Жоржа Помпиду, Франсуазу Лотер из архива вырезок в “L’Express”, сотрудников архива “Guardian”, Совет Европы, Международную группу по изучению безопасности, Фабио Рикарди из Общества охраны здоровья, организацию “Врачи без границ”, организацию “Межународная амнистия” и Международную федерацию по правам человека. Я также благодарен пресс-атташе компании “Эль-Аль” Ли Сильверману и сотруднице архива компании “Маркс и Спенсер” Шарлотте Смит.

Пьер Пэн разрешил мне воспользоваться выдержками из писем Карлоса Франсуа Жену. Он также предоставил мне запись своих интервью с Жену. Чувствую себя обязанным поблагодарить своих коллег Роберта Фиска, Антуана Глазера, Кристину Гонсалес де Родригес, Сержа Гранже, Тима Ливси, Хавьера Рауфера, Вильяма Хосе Вивас Кано и Мэри Йетс. Лорен Тейлор, Джампаоло Кадалану и Элидар Золиа отдали много времени на то, чтобы помочь мне с переводом.

Исключительное великодушие проявили мои друзья из агентства “Рейтер”. Бернар Эдингер, Джон Моррисон и Сидни Вейланд рассказали о том, как они освещали нападение на ОПЕК в Вене и его развязку в Алжире. Тьери Левек познакомил меня с лабиринтами французской юриспруденции, а Кристиан Куртенель ввел в тайны полиции. Ирвин Ариф и Франсуа Рейтбергер давали мне ценные советы во время суда над Карлосом. Дэвид Катлер отыскивал источники и проверял фактический материал, Вилфрид Эксбрайят не уставала поддерживать меня и вносить свои предложения, а Тони Мора поделился воспоминаниями о терактах в аэропорту “Орли”. Я должен поблагодарить Франсуа Дюрио из агентства “Рейтер” за то, что он поддержал мой замысел на самом раннем этапе, а также Изабель Гриндаль и Дэвида Роджерса за то, что они освободили меня и предоставили возможность заняться книгой. Кроме того, свободное время для выполнения этого проекта мне было предоставлено Питером Грей-фом и Фредом Капнером.

Мои издатели Ион Тревен и Рави Мирчандани с самого начала поддерживали меня с огромным энтузиазмом, и я благодарен им за их профессионализм и терпение, которые позволили им превратить рукопись в настоящую книгу. Я также благодарен Рейчел Лейшон, Эльзбет Линднер, Рою Фур-нессу, Изабель Бест, Валери Дуфу и Морагу Лайолю. Мой агент Артур Гудхарт поддерживал написание этой книги с самого первого дня и самоотверженно прочел не один черновик рукописи.

Я благодарен членам своей семьи и друзьям, которые гостеприимно принимали и поддерживали меня в процессе моей исследовательской работы, а также вносили в нее свои ценные предложения. Опасения того, что идеи Карлоса по-прежнему живы, несмотря на его заключение, вынудили многих из тех, кто мне помогал, остаться неназванными, однако от этого моя благодарность им не становится меньше. Особенно к одному из них я испытываю столь глубокие чувства, что они даже не могут быть выражены словами.

Париж, май 1997 — Рим, май 1998 года.

Фотоматериалы

Хосе Альтаграсия Рамирес Навас со своими сыновьями Ильичом и Лениным в Венесуэле в 1954 году.

"Эль Гордо" — удостоверение личности Ильича, выданное ему в школе Фермин Торо.

Джозеф Эдвард Зиф со своей женой.

Последнее убежище в Хартуме (Судан).

Гостиная Карлоса.

Фотография Карлоса в фальшивом паспорте на имя перуанского экономиста Карлоса Мартинеса Торреса.

Снимок, посланный Карлосом отцу из тюрьмы.

Карлос Шакал — живая легенда мира ужаса и террора. Его именем до сих пор пугают политиков и сотрудников спецслужб всего мира. Но что сделал бы он, не стой у него за плечами КГБ? И что поделали бы с ним ЦРУ и французская разведка, не выдай они сами себе «лицензию на отстрел»?

Полная история еще не завершенной жизни прирожденного убийцы.

Кто освободит Шакала?

Может быть, бен Ладен?

Примечания

1

Сапата (Zapata) Эмилиано (1879–1919), руководитель крестьянского движения в Мексиканской революции (1910—17). Вероломно убит.

2

Фронт национального освобождения Палестины.

3

"Голос арабской нации”.

4

г. Лугано

Комментарии

1

Интервью с Хосе Рамиресом Навасом, опубликованное в “La Nacion”16.8.94.

2

Приведено в "Sunday Times” 21.8.94.

3

Там же, интервью с Рамиресом.

4

Там же.

5

Интервью с Мирейей Гонзалесом де Руисом, опубликованное в “La Nacion” 19.8.94.

6

Интервью с Рамиресом Навасом, там же.

7

Интервью с Карлосом, опубликованное "Аль Ватан аль Араби” 30.11.79.

8

Интервью с Карлосом, взятое “Аль Ватан аль Араби” и опубликованное журналом “Фигаро" 15.12.79.

9

Показания, данные Карлосом судье Брюгьеру 28.10.94.

10

Интервью с Карлосом, “Аль Ватан аль Араби” 30.11.79.

11

“Повод задуматься психиатру”, — добавляет Ганс-Иоахим Кляйн в интервью, опубликованном в “Le Nouvel Observateur” 23.2.95.

12

Показания Карлоса, данные 29.10.94 судье Брюгьеру.

13

Выступление Карлоса перед судом присяжных в Париже 16.12.97.

14

Интервью с Карлосом в “Аль Ватан аль Араби” 30.11.79.

15

Там же.

16

Интервью с Эмиром Руисом, опубликованное “La Nacion” 19.8.94.

17

Интервью с Карлосом в “Аль Ватан аль Араби” 30.11.79.

18

Выступление Карлоса перед судом присяжных в Париже 16.12.97.

19

Показания Карлоса, данные 15.11.94 судье Брюгьеру.

20

Интервью с Карлосом в “Аль Ватан аль Араби” 30.11.79.

21

Показания Карлоса, данные 28.10.94 судье Брюгьеру.

22

Письмо Педро Ортеги Диаса венесуэльским судебным властям, датированное 27.3.96.

23

Интервью с Карлосом, взятое “Аль Ватан аль Араби” и опубликованное журалом “Фигаро” 15.12.79.

24

Кристофер Добсон и Рональд Пейн. Словарь шпионажа. Лондон, 1984. Этот эпизод изложен с большими подробностями в книге “Комплекс Карлоса: обучение террору” тех же авторов (Лондон, 1977).

25

Мишель Понятовский. L’avenir n’est ecrit nulle part. Париж, 1978.

26

Показания Карлоса, данные 15.11.94 судье Брюгьеру.

27

Там же.

28

Несколькими годами позднее он воспользовался именем Торрес для одного из своих подложных паспортов, заплатив тем самым дань уважения латиноамериканскому революционеру.

29

Дивизионный инспектор Криминальной бригады Даниэль Аберар. Следствие по делу Ильича Рамиреса Санчеса 22.5.95. Запрос Аберара относительно этого эпизода, посланный через Интерпол в Гавану, остался без ответа.

30

Показания Владимира Рамиреса Санчеса, данные им в Каракасе 15.7.96 и записанные офицерами французской полиции Г юге Соме и Клодом Легро в отчете об их поездке в столицу Венесуэлы, датированном 1.8.96.

31

Криминальная бригада, Аберар. Там же.

32

Интервью с Карлосом, взятое “Аль Ватан аль Араби" и опубликованное журналом “Фигаро” 15.12.79.

33

Выступление Карлоса перед судом присяжных в Париже 16.12.97.

34

Там же.

35

Показания Карлоса, данные 28.10.94 судье Брюгьеру.

36

Показания Карлоса, данные 15.11.94 судье Брюгьеру.

37

Выступление Карлоса перед судом присяжных в Париже 16.12.97.

38

Письмо Педро Ортеги Диаса, там же.

39

Выступление Карлоса перед судом присяжных в Париже 16.12.97.

40

Интервью, взятое автором у Кирилла Привалова 4.9.97.

41

Там же.

42

Интервью с Карлосом, опубликованное “Аль Ватан аль Араби” 14.12.79.

43

Там же.

44

Показания Карлоса, данные 15.11.94 судье Брюгьеру. Выступая перед судом присяжных в Париже 16.12.97, Карлос признал, что на Кубе у него есть “семья”.

45

Интервью с Карлосом, взятое “Аль Ватан аль Араби” и опубликованное журналом “Фигаро” 15.12.79.

46

Интервью с Густаво Мачадо в документальном фильме “Карлос — терроризм без границ”, показанном по 3 каналу во Франции 2.3.97.

47

Выступление Карлоса перед судом присяжных в Париже 16.12.97.

48

Показания Карлоса, данные им 28.10.94 судье Брюгьеру.

49

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном, опубликованное в “Liberation” 5.10.78.

50

Интервью с Карлосом в “Аль Ватан аль Араби” 30.11.79.

51

Авторское интервью с Карлосом, полученное через третьих лиц, 17.6.97.

52

Интервью с Рамиресом Навасом, опубликованное в “La Nacion” 16.8.94.

53

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном, опубликованное в “Liberation” 5.10.78.

54

Там же.

55

Письмо с пометкой “секретно-конфиденциально/исключительно важное/ особое дело” было обнаружено в Кремлевских архивах бывшим советским диссидентом Владимиром Буковским. Датированное 23.4.74, опубликовано Владимиром Буковским в “Jugement a Moscou: Un dissident dans les archives du Kremlin” (Париж, 1995).

56

Показания Карлоса, данные им 15.11.94 судье Брюгьеру.

57

Интервью с Карлосом, опубликованное “Аль Ватан аль Араби” 7.12.79.

58

Бассам Абу Шариф и Уэи Манайми. Испытание огнем: испепеляющий рассказ двух людей, стоявших во главе борьбы арабов с евреями. Лондон, 1995.

59

Там же.

60

Интервью с Карлосом, опубликованное “Аль Ватан аль Араби” 7.12.79.

61

Показания Карлоса, данные им 15.11.94 судье Брюгьеру.

62

Абу-Шариф и Манайми, там же.

63

Показания Карлоса, данные им 15.11.94 судье Брюгьеру.

64

Там же.

65

Там же.

66

Там же.

67

Показания Карлоса, данные им 19.12.94 судье Брюгьеру.

68

Абу-Шариф и Манайми, там же.

69

Интервью с Карлосом, взятое “Аль Батан аль Араби" и опубликованное журналом “Фигаро” 15.12.79.

70

Показания Карлоса, данные им 15.11.94 судье Брюгьеру.

71

Абу-Шариф и Манайми, там же.

72

Интервью с Карлосом в “Аль Ватан аль Араби” 7.12.79.

73

Там же.

74

Показания Карлоса, данные им 15.11.94 судье Брюгьеру. Среди других иностранцев, присоединившихся к Народному фронту приблизительно в это же время, был и будущий сообщник Карлоса швейцарец Бруно Бреге.

75

Абу-Шариф и Манайми, там же.

76

Показания Карлоса, данные им 19.12.94 судье Брюгьеру.

77

О чем свидетельствует подпись Эльбы Марин Санчес на ее показаниях, данных ею в Каракасе 18.7.96 и записанных офицерами французской полиции Г юге Соме и Клодом Легро в отчете об их поездке в столицу Венесуэлы, датированном 1.8.96.

78

Отдел по борьбе с терроризмом Скотленд-Ярда, предварительный отчет инспектора Купера в ответ за запрос судьи Жаиа-Луи Брюгьера, датированный 22.5.95 и высланный Криминальной бригадой и судебной полицией 7.7.95.

79

Там же.

80

Нидия Тобон. Carlos: terrorista о guerrillero. Барселона, 1978.

81

Показания Нидии Тобон, данные ею присяжным на суде Карлоса 17.12.97.

82

Тобон, там же.

83

Дивизионный инспектор Криминальной бригады Даниэль Аберар. Следствие по делу Ильича Рамиреса Санчеса. 22.5.95.

84

Показания Карлоса, данные им 19.12.94 судье Брюгьеру.

85

Показания, данные генеральным инспектором отдела по борьбе с терроризмом Жаном-Франсуа Клером суду присяжных в Париже 18.12.97.

86

Показания Карлоса, данные им 29.3.96 судье Брюгьеру.

87

Нидия Тобон. Carlos: terrorista о guerrillero. Барселона, 1978.

88

Интервью с Карлосом, опубликованное “Аль Батан аль Араби” 14.12.79.

89

Там же.

90

Там же.

91

Там же. Карлос также вспоминал, что в обоих случаях пользовался машиной, чтобы скрыться. Скотленд-Ярд узнал его настоящее имя — Ильич Рамирес Санчес, дату рождения — 12.10.49 и номер машины — RAMIR 410129 199 SJ, которая, по всем данным, принадлежала Карлосу (первый номер является зеркальным отражением даты его рождения с днем и месяцем, поставленными в центре). Рапорт по делу Карлоса инспектора отдела по борьбе с терроризмом Скотленд-Ярда Дэвида Купера, датированный 29.8.96.

92

Показания Карлоса, данные им 19.12.94 судье Брюгьеру.

93

Интервью с Рамиресом Навасом, опубликованное в “La Nation” 16.8.94.

94

Там же.

95

Интервью с Карлосом, опубликованное в “Аль Ватан аль Араби” 30.11.79.

96

Интервью с Рамиресом Навасом опубликованное в "Observer” 15.2.76.

97

Интервью с Рамиресом Навасом, опубликованное в “La Nation” 16.8.94.

98

Интервью с Барри Вудхэмсом, опубликованное Рейтером 16.8.94.

99

Показания Ампаро Сильвы Масмелы, процитированные судьей Брю-гьером на допросе Карлоса 27.2.97.

100

Нидия Тобон, там же.

101

Там же.

102

Интервью с Карлосом, опубликованное в “Аль Ватан аль Араби” 14.12.79.

103

Там же.

104

Интервью автора с Пьером Оттавиоли 28.1.97.

105

Комиссар Бруссар. Воспоминания. Париж, 1997.

106

Там же.

107

Интервью с Карлосом, опубликованное в “Аль Ватан аль Араби” 14.12.79.

108

Там же.

109

Дивизионный инспектор Криминальной бригады Даниэль Аберар. Следствие по делу Ильича Рамиреса Санчеса. 22.5.95.

110

Интервью с Карлосом, опубликованное в “Аль Ватан аль Араби” 14.12.79.

111

Там же.

112

Как ни странно, Фарес Радан, он же Омар, не был осужден несмотря на его признание. Будучи задержанным венесуэльскими властями за две попытки незаконного въезда в страну в августе 1975 года и мае 1976-го, он заявил, что был одним из участников второго теракта в Орли, и предоставил подробное описание событий. Однако, похоже, коллеги венесуэльцев были настроены благосклонно. Криминальная бригада, там же.

113

Интервью с Карлосом, опубликованное в "Аль Ватан аль Араби” 14.12.79.

114

Процитировано в газете “Аврора” от 21.11.75.

115

Высказывание отца Луи Ваде-Гонне, процитированное в “Le Monde” 22.11.75.

116

Согласно свидетельству генерального инспектора Жана-Франсуа Клера (там же), боевики были тайно сфотографированы агентами DST. Клер добавляет, что ни один из них не был похож на Карлоса.

117

Интервью автора с Пьером Оттавиоли 28.1.97.

118

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном в радиопередаче “Жизнь Карлоса. Кляйн: немецкое дело”, переданной “Arte” 23.2.95.

119

Там же.

120

Марсель Шале и Тьерри Уолтон. Обитатели подполья. Париж, 1990.

121

Интервью автора с Жаном-Полем Морье 26.2.97. Морье написал шестистраничный отчет о последующих событиях, который он озаглавил “По делу Карлоса”. Глава ДСТ не дал ему разрешения опубликовать его во внутреннем бюллетене.

122

Показания Ампаро Сильвы Масмелы, данные ею следователю службы безопасности Кристиану Галю 30.7.75.

123

Протокольная запись показаний Мишеля Мухарбала, сделанная комиссаром Жаном Арраном 22.6.97.

124

Протокольная запись показаний Луиса Урданеты Урбины, сделанная инспектором судебной полиции Жаном Лаффаргом 28.6.75.

125

Интервью с Анжелой Армстронг, взятое Доном Нортом (Канадское телевидение) и процитированное Кристофером Добсоном и Рональдом Пейном в “Комплексе Карлоса”. Лондон, 1978.

126

Протокольная запись показаний Леймы Паломарес, сделанная комиссаром Гвидо Шписсаном 28.6.75.

127

Интервью с Карлосом, опубликованное “Аль Ватан аль Араби" 14.12.79.

128

Протокольная запись Шписсана 28.6.75.

129

Протокольная запись показаний Эдгара-Марино Мюллера, сделанная инспектором судебной полиции Мишелем Кальвером 28.6.75.

130

Протокольная запись показаний Оливье Мартеля, сделанная офицером полиции Бернаром Лефевром 28.6.75. И протокольная запись новых показаний Мартеля, сделанная инспектором Кальве 2.7.75.

131

Протокольный отчет дивизионного комиссара Пьера Оттавиоли парижской прокуратуре 27.6.75. Оттавиоли не указал точного времени заполнения рапорта.

132

Протокол комиссара Даниэля Марку, заполненный в 10.20 вечера 27.6.75.

133

Интервью автора с Оттавиоли 28.1.97.

134

Эксперт судебной полиции Пьер Делум сообщил автору после дачи показаний перед судом присяжных 19.12.97, что Карлос пользовался автоматическим чешским пистолетом VZOR 52, а не русским пистолетом Токарева, как сообщалось в печати.

135

Протокольный отчет Оттавиоли, 27.6.75.

136

Нидия Тобон. Carlos: terrorista о guerrillero. Барселона, 1978.

137

Протокольный отчет неизвестного офицера управления судебной полиции, 17.7.75. Письмо датировано 28 июня и отправлено в тот же день экспресс-авиапочтой.

138

Отчет о следственных действиях в Великобритании инспектора Криминальной бригады Марка Террасона, 21.7.75.

139

Показания Анжелы Армстронг судье Галю 25.7.75. Показания ее подруги Энн Эллен Гамбургер детективу Скотленд-Ярда сержанту Фиклингу 15.7.75. И показания ее друга Игоря Родора детективу Скотленд-Ярда констеблю Филлипсу 16.7.75.

140

Протокольный отчет Оттавиоли об обыске, проведенном ДСТ в квартире дома 11б по улице Амели 4.7.75.

141

Отчет инспектора судебной полиции Жака Имбера 28.7.75. В отчете упоминаются два отпечатка указательного пальца правой руки Карлоса на бутылке виски J&B и стакане, стоявшем на столе, два отпечатка указательного пальца левой руки на бутылке анисовки и стакане в ванной и отпечаток мизинца правой руки на бутылке Johnie Walker.

142

Протокол показаний Ампаро Сильвы Масмелы судье Галю, 30.7.75.

143

Опубликовано “Гардиан" в разделе писем 18.8.94.

144

Интервью с Барри Вудхэмсом, опубликованное агентством “Рейтер" 16.8.94.

145

Истинные размеры ее информированности были раскрыты самой Индией Тобон в ее книге.

146

Показания Карлоса, данные им судье Брюгьеру 27.2.97.

147

Дивизионный инспектор Криминальной бригады Даниэль Аберар. Следствие по делу Ильича Рамиреса Санчеса. 22.5.95.

148

Интервью автора с Жаном-Полем Морье 26.2.97.

149

Интервью автора с Жаном-Ноэлем Арраном 22.12.97.

150

Протокольный отчет комиссара Даниэля Марку, подписанный в 22:20 27.6.75.

151

Протокольный отчет Оттавиоли 27.6.75.

152

Интервью автора с Валери Жискар д’Эстеном 23.10.96.

153

Врач Ле Бретон. “Отчет о содержании алкоголя в крови”. 30.6.75.

154

Интервью с Карлосом, опубликованное в “Аль Ватан аль Араби” 14.12.79.

155

Результаты вскрытия, проведенного инспектором судебной полиции Жераром Луаром 28.6.75.

156

Показания Карлоса, данные им судье Брюгьеру 23.1.96.

157

Там же.

158

Показания Карлоса, данные им судье Брюгьеру 19.4.96.

159

Показания Карлоса, данные им судье Брюгьеру 7.9.96.

160

Клэр Хой и Виктор Островский. Дорогой лжи: уничижительный портрет Моссада, написанный его бывшим членом. Торонто, 1990.

161

Список примет Крехер-Тидеман Габриэллы Бригитты Хильдегард Фриды, составленный Международной криминальной полицией/Интерполом в апреле 1975 года.

162

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном, опубликованное в "Liberation" 5.10.78.

163

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном, опубликованное в “Der Spiegel” 7.8.78.

164

Процитировано Гансом-Иоахимом Кляйном в книге “Торговец смертью: свидетельства бывшего террориста из Западной Германии”. Париж, 1980.

165

Интервью автора с Сидни Веиландом, освещавшим сессию ОПЕК для агентства “Рейтер”, 18.8.97.

166

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном в радиопередаче “Жизнь Карлоса. Кляйн: история немца”, переданной студией “Arte” 23.2.95.

167

Там же.

168

Интервью с Кляйном в “Liberation” 5.10.78.

169

Радиоинтервью с Кляйном, переданное студией “Arte” 23.2.95.

170

Интервью с Ахмедом Заки Ямани, опубликованное “Саудовским ре-вью” 5.1.76 и 6.1.76.

171

Там же.

172

Там же.

173

Кляйн, там же.

174

Там же.

175

Интервью с Ямани, там же.

176

Отчет советника министерства иностранных дел доктора Тёрка, изложенный в “Инциденте 21–22 декабря 1975 года (налет на участников сессии ОПЕК)” и опубликованный австрийским правительством.

177

Там же.

178

Интервью с Ямани, там же.

179

Интервью с Ямани, там же.

180

Речь Бруно Крайского, произнесенная в австрийском парламенте 27.1.76.

181

Интервью с Ямани, там же.

182

Тони Бенн цитирует Амузегара в отрывках из своего дневника, опубликованных “Guardian” 18.8.94.

183

Интервью автора с Бернаром Эдингером, описавшим эту сцену для агентства “Рейтер” 25.7.97.

184

Интервью с Ямани, там же.

185

Интервью с Карлосом, взятое у него “Аль Ватан аль Араби” и опубликованное в журнале “Фигаро” 15.12.79.

186

Интервью с Ямани, там же.

187

Интервью с Карлосом, там же.

188

Интервью с Ямани, там же.

189

Эта история была рассказана в статье, опубликованной 16.8.94 в газете “Independent” Джулианом Нанди, который работал в это время для агентства “Рейтер”.

190

Отчет о расследовании инспектора Жерара Луара начальнику Криминальной бригады Пьеру Оттавиоли 9.1.76.

191

Интервью с Кляйном, переданное “Arte” 23.2.95.

192

Андропов в письме лидеру Советского Союза Леониду Брежневу, датированном 16.5.75. Письмо посвящено подробностям ночного переброса оружия (53 автомата, 50 пистолетов и 34000 патронов и пуль), осуществленного КГБ: “Эта поставка оружия, которая является противозаконной, была осуществлена в нейтральных водах Аденского залива в условиях строжайшей секретности с помощью патрульного катера Советского Военно-Морского Флота”. Владимир Буковский. “Jugement a Moscou: Un dissident dans les archives du Kremlin” (Париж, 1995).

193

Интервью автора с Дуэйном Р. Клэрриджем 19.6.97.

194

Там же.

195

Дуэйн Р. Клэрридж. Агент на все времена: моя жизнь в ЦРУ. Нью-Йорк, 1997.

196

Интервью автора с Дуэйном Р.Клэрриджем 19.6.97.

197

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном, опубликованное в “Le Nouvel Observateur” 23.2.95.

198

-----

199

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном в радиопередаче “Жизнь Карлоса. Кляйн: история немца”, переданной студией “Arte” 23.2.95.

200

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном, опубликованое в “Der Spiegel” 7.8.78.

201

Интервью с Карлосом, взятое “Аль Ватан аль Араби” и опубликованное в журнале “Фигаро” 15.12.79.

202

Интервью с Магдалиной Копп, опубликованное в “Stern” 11.12.97.

203

Интервью с Карлосом, там же.

204

Запись, сделанная в Штази 7.5.84.

205

Анекдот, рассказанный Кляйном в его интервью “Liberation” 5.10.78.

206

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном в радиопередаче “Жизнь Карлоса. Кляйн: история немца”, переданной студией "Arte” 23.2.95.

207

Процитировано Бассамом Абу Шарифом и Уэи Манайми в книге “Испытание огнем: испепеляющий рассказ двух людей, стоявших во главе борьбы арабов с евреями”. Лондон, 1995.

208

Интервью автора с одним из адвокатов Карлоса, отказавшимся быть названным, 27.5.97.

209

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном в радиопередаче “Жизнь Карлоса. Кляйн: история немца”, переданной студией “Arte” 23.2.95.

210

Там же.

211

Абу Шариф и Майнами, там же.

212

Фраза Бёзе приведена одним из заложников Мишелем Койотом в интервью, опубликованном “Le Monde” 8.7.76.

213

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном в радиопередаче “Жизнь Карлоса. Кляйн: история немца”, переданной студией “Arte” 23.2.95.

214

Интервью с Павле Целиком, опубликованное “Глобусом” 26.8.94.

215

Там же.

216

Там же.

217

Интервью с Гансом-Иоахимом Кляйном в радиопередаче “Жизнь Карлоса. Кляйн: история немца”, переданной студией “Arte” 23.2.95.

218

В записке Штази, датированной 17.4.79, сообщается о связи Карлоса со старшим офицером иракской контрразведки Саддуном Шакером.

219

Криминальная бригада, там же.

220

Интервью с Кляйном в “Der Spiegel” 7.8.78.

221

Показания Карлоса, данные им международной комиссии в присутствии франкфуртского прокурора Фолькера Рата и членов Государственного криминального управления Микаела Рага и Гвидо Шнайдера.

222

Поведение Андрос и весь захват заложников в целом описаны одним из заложников Эрно Кирали в интервью, опубликованном в "L’Express” 24.10.77.

223

Криминальная бригада, там же.

224

Речь, опубликованная в “Демократической Палестине” в мае 1986 года. Процитировано Ксавьером Рофером в “La Nebuleuse: leterrorisme du Moyen-Orient”. Париж, 1987.

225

Интервью с Шигенобу Фусако, опубликованное в “Аль Мостакбале” в июне 1985 года. Процитировано Рофером в ук. соч.

226

Об этом рассказала сама Магдалина Копп, давая в декабре 1995 года показания берлинскому следователю Дитеру Мелису.

227

Интервью с Копп, “Stern”, 11.12.97.

228

Там же.

229

Интервью автора с Аленом де Гажнероном де Маролем 21.7.97.

230

Шарль Вильнёв, Жан Пьер Пере. Тайная история терроризма: немыслимые приговоры. Париж, 1987.

231

Филипп Тиро де Восьоли. Ламия. Лондон, 1970.

232

Филипп Рондо. О пользе специальных операций. Опубликовано в “Politique Internationale” осенью 1985 года.

233

Интервью автора с Валери Жискаром д’Эстеном 23.10.96.

234

Интервью автора с Аленом де Гажнероном де Маролем 17.2.97.

235

В своих мемуарах Жискар написал, что раскрыл своему преемнику четыре тайны: он сказал ему, что Брежнев выбрал себе наследника, рассказал о проекте по использованию ядерной энергии, над которым Франция работала совместно с США, признался, что “Эльф-Эрап” проводила испытания системы по определению нефти, а в Египте зрел заговор против полковника Каддафи. Он не упомянул в своих воспоминаниях операцию по поимке Карлоса. Валери Жискар д’Эстен. Власть и жизнь. Париж,1988.

236

Интервью автора с Валери Жискаром д’Эстеном 23.10.96.

237

Дивизионный инспектор Криминальной бригады Даниэль Аберар. Следствие по делу Ильича Рамиреса Санчеса. 22.5.95.

238

Маркус Вольф в соавторстве с Энн МакЭлвой. Человек без лица: автобиография величайшего коммунистического шпиона. Лондон, 1997.

239

Интервью автора с генералом Маркусом Вольфом 29.9.97.

240

В соответствии с условиями мирного договора, последовавшего за Кемп-Дэвидским соглашением 1978 года, Египет отказывался от участия в арабо-израильском конфликте. Ему, однако, не удалось получить от Израиля каких-либо твердых гарантий ни по западному берегу реки Иордан, ни по сектору Г аза, ни по Восточному Иерусалиму.

241

Записка Штази, датированная апрелем 1979 года.

242

Отчет Штази, датированный 8.5.79.

243

Записка Штази, датированная маем 1979 года.

244

Письмо Карлоса в “Le Nouvel Observateur”, опубликованное 5.6.97.

245

Черновик этого законопроекта, датированный 26.6.80, был одобрен генералом Мильке.

246

Интервью автора с Вольфом, 29.9.97.

247

Записка Штази, датированная 19.1.81.

248

В одной из записей, сделанной рукой Вайнриха и датированной 25.6.84, упоминаются расходы на подарки его родителям стоимостью 80 и 245 марок.

249

Интервью с Йозефом Варгой, опубликованное в “L’Evenement du Jeudi” 25.8.94.

250

Там же.

251

Интервью с Адреашем Петрешевичем, бывшим руководителем отдела контрразведки, переданное по государственному каналу Венгерского телевидения в программе “Панорама" 7.7.90.

252

Согласно отчету комиссара Каприоли, посланному 28.8.91 парижским общественным обвинителям, документы С79 насчитывали тринадцать томов.

253

Интервью с Варгой, там же.

254

Интервью с генералом Миклошем Редей, переданное государственным каналом Венгерского телевидения в программе “Панорама” 7.7.90.

255

Записка Штази, датированная февралем 1981 года.

256

Приятель Карлоса рассказал эту историю сотруднику “Independent” Роберту Фиску при условии, что тот не станет называть его имени. Интервью было опубликовано 20.8.94.

257

Интервью автора с Валидом Абу Заром 2.5.97.

258

Записка Штази, датированная февралем 1981 года.

259

Интервью автора с Валидом Абу Заром 2.5.97.

260

Материалы венгерского отделения С79, переданные главой контртеррористической группы ДСТ Жаном-Франсуа Клэром 3.6.94 судье Брюгьеру.

261

Там же.

262

Записка Штази, датированная маем 1984 года.

263

В записке Штази, датированной сентябрем 1983 года, говорится о “близких взаимоотношениях” Иссы с Рифаатом аль-Асадом.

264

Процедура переправки оружия подробно изложена в приговоре На-билю Шрита и Вильгельму Боростовскому, вынесенном общественными обвинителями в Берлине 29.3.94 за подрыв 25.8.83 Французского культурного центра в Западном Берлине.

265

Показания Гюнтера Джекела судье Брюгьеру, Берлин, 22.3.95.

266

Там же.

267

Записка Штази, датированная 7.5.84.

268

Протокол Штази о встречах с венграми 24.4.81 и 25.4.81. Отчет Каприоли, там же.

269

Там же.

270

Опись, произведенная Штази в феврале 1981 года.

271

Записка, сделанная рукой Карлоса и датированная 24.10.81, которая была перехвачена Штази.

272

Письмо, входящее в материалы венгерского С79, датировано 2.4.80.

273

Протокол Штази о встрече с венгерскими коллегами, там же.

274

Фильм был показан венгерским государственным телевидением в передаче “Панорама” 7.7.90.

275

Интервью автора с Вольфом 29.9.97.

276

Записка Штази, датированная февралем 1981 года.

277

Интервью автора с Вольфом 29.9.97.

278

Показания Джекела, там же.

279

Неопубликованный черновик письма Карлоса, написанного в ответ на статью, опубликованную 2.11.96 в “Le Point”,был передан автору одним из его адвокатов.

280

Записка Штази, датированная маем 1984 года.

281

Интервью автора с Вольфом 29.9.97.

282

Интервью с Варгой, там же.

283

Согласно сообщению комиссара Каприоли парижскому общественному обвинителю 28.8.91, нападение “было осуществлено швейцарскими экстремистами под руководством Карлоса, возглавлявшего операцию из одной из стран Восточной Европы”.

284

Интервью с Магдалиной Копп, опубликованное в “Stem" 11.12.97.

285

Интервью автора с Пьером Марионом 21.10.96.

286

Жак Верже. О стратегии правосудия. Париж, 1968.

287

Жак Верже. Великий предатель: беседы с Жаном-Луи Ремилье. Париж, 1990.

288

Записка Штази, датированная 7.5.84. Записка посвящена попыткам Верже добиться освобождения Копп и Бреге. В этой записке, как и в записях Вайнриха, Верже упоминается под кодовыми именами “Гер-цог р і аориэль и тан *

289

Управление службы безопасности, дивизионный комиссар Мишель Герэн. Отчет о следственных действиях судьи Жана-Луи Брюгьера по докладу Марбефа. 3.10.95.

290

Письмо, датированное 12.6.92, посланное Роланом Кессу в ДСТ.

291

Процитировано в газете “Le Monde” 19.8.94.

292

Интервью с Жаном-Луи Дебре, опубликованное в “Фигаро” 23.8.94. Позднее Дебре стал министром внутренних дел.

293

Интервью автора с Аленом Марсо 17.10.96. Позднее Марсо возглавил управление по борьбе с терроризмом (1986—89).

294

Жак Аттали. Я рассказываю: хроника 1981–1986 годов. Париж, 1993.

295

Криминальная бригада, дивизионный инспектор Даниэль Аберар. Следствие по делу Ильича Рамиреса Санчеса. 22.5.95.

296

Согласно отчету Каприоли, там же.

297

Письмо Карлоса в “Le Nouvel Observateur”,опубликованное 5.6.97.

298

Перевод с французского оригинала, отправленного послом Юргенсе-ном 5.4.82 зашифрованной телеграммой с пометкой “секретно” министру иностранных дел в Париж.

299

В записке Штази, датированной 22.4.82, сообщается, что группа Карлоса собиралась убить Валида Абу Захра, когда были арестованы Копп и Бреге. Им помогали в этом Исса и Люк Гровен, отвечавшие, согласно сведениям Штази, за международные отношения в ЭТА.

300

Интервью автора с Марсо 17.10.96. Согласно его утверждению, полицией было установлено, что картонная коробка, в которой находилась взрывчатка, представляла собой упаковку от электронного оборудования “Sony”, купленного Кассуа.

301

Криминальная бригада, там же.

302

Интервью автора с Валидом Абу Заром 2.5.97.

303

Как сообщается в отчете ДСТ судье Брюгьеру, датированном 3.6.94, путешествие Фрёлих было реконструировано ДСТ с помощью документов Штаэи и венгерской разведки.

304

Показания Магдалины Копп, данные ею в Берлине следователю Дитеру Мелису в декабре 1995 года.

305

Цитируется по газете “Monde” 24.4.82.

306

Там же.

307

Цитируется по “Le Journal du Dimanche”, 21.8.94.

308

Там же.

309

Низар Хиндави, приговоренный к сорока пяти годам тюремного заключения за то, что он спрятал бомбу в багаже своей беременной подружки и пытался взорвать самолет авиакомпании “Эль-Аль” над Лондоном в апреле 1986 года, сообщил Скотленд-Ярду, что заказчиком взрыва на улице Марбеф был сирийский спонсор Карлоса глава военно-воздушной разведки Хайтам Саид. По утверждению Хиндави, Саид сам рассказал ему об этом, объяснив, что таким образом он хотел всем показать, что является серьезным террористом. Отчет судьи Ива Корнелу прокурору по делу о взрыве на улице Марбеф, датированный 15.9.87.

310

Интервью автора с Жаном Баклути, возглавлявшим контртеррористическое подразделение ДСТ с 1977 по 1984 год, 6.5.97.

311

Аттали, там же.

312

Записки Штаэи, датированные 28.4.83 и 11.5.83. Бернар Рамбер называл этот отчет, в соответствии с которым он якобы предоставил сведения об охране дома министра юстиции, “абсурдным и выдуманным от А до Я”.

313

Показания Гюнтера Джекела судье Брюгьеру. Берлин, 22.3.95.

314

Записка Штаэи, датированная 31.5.82.

315

Цитируется по обвинительному приговору, вынесенному 3.12.95 Государственной судебной палатой Йоханнесу Вайнриху за взрыв Дома Франции в Западном Берлине.

316

Управление службы госбезопасности, там же.

317

Там же.

318

Верже “Великий предатель”.

319

Письмо Вайнриха Карлосу, датированное августом 1983 года.

320

Подробности этого плана содержатся в материалах Штаэи, датированных маем 1984 года.

321

Верже утверждал, что Штази проводила кампанию по дезинформации. Он говорил, что сама идея похищения Барбье была смехотворна, и добавлял: “Когда я защищаю клиента, я делаю это с полной самоотдачей, каков бы он ни был”. Интервью с Жаком Верже, переданное Информационным каналом телевидения 27.8.94.

322

Давая показания судье Брюгьеру 22.3.95 в Берлине, офицер Штази Боростовски сказал: “Документы, обнаруженные в доме Вайнриха, свидетельствуют о том, что Верже собирался подкупить тюремные власти”.

323

Подробности этих планов изложены в материалах Штази, датированных 17.8.83 и 7.5.84. Согласно этим материалам, “Верже пытался организовать побег Копп и Бреге с помощью коррумпированного тюремного персонала”. Во второй записке сообщается: “В соответствии с захваченными рукописями группа готовила побег Копп, и Верже активно участвовал в этой деятельности, поставляя необходимые сведения относительно подробностей ее содержания. По его предложению побег должен был быть осуществлен во время медицинской консультации”.

324

В течение десятилетия, последовавшего за отставкой Маренше, его сменили на этом посту не менее пяти специалистов в области шпионажа.

325

Кристина Окрент и Александр де Маренше. О государственных тайнах. Париж, 1986.

326

Александр де Маренше и Давид А.Андельман. Четвертая мировая война: дипломатия и шпионаж в эпоху терроризма. Москва-Нью-Йорк, 1992.

327

Интервью с Александром де Маренше, опубликованное в “Le Nouvel Observateur” 17.8.96.

328

Национальная жандармерия представляет собой полицейское формирование и находится в распоряжении министра обороны.

329

Марсель Шале и Тьерри Уолтон. Пришельцы из мрака. Париж, 1990.

330

Цитируется по: Пьер Фавьер и Мишель Мартен-Ролан. Десятилетие Миттерана: 1. Перелом. Париж, 1990.

331

Интервью автора с Пьером Марионом 21.10.96.

332

Там же.

333

Пьер Марион. Миссия невыполнима. О руководстве секретной службы. Париж, 1991.

334

Константин Мильник. Смерть — их призвание. Служба противодействия во время алжирской войны. Париж, 1996.

335

Интервью автора с адмиралом Пьером Лакостом 5.3.97.

336

Интервью автора с Ивом Бонне 22.10.96.

337

Там же.

338

Сообщение о намерениях господину президенту от Кристиана Пруто, датированное 11.1.83.

339

Дуэйн Р.Клэрридж. Шпион на все времена: моя жизнь в ЦРУ. Нью-Йорк, 1997.

340

Марион, там же.

341

Интервью автора с Марионом 21.10.96.

342

Интервью автора с Бонне 22.10.96.

343

Там же.

344

Интервью автора с Бонне 28.1.97.

345

Интервью автора с Бонне 22.10.96.

346

Показания, данные Набилем Шритахом судье Брюгьеру в Берлине 22.3.95.

347

Дивизионный комиссар ДСТ Мишель Герен. Отчет о следственных действиях судьи Жана-Луи Брюгьера относительно событий на улице Марбёф". 3.10.95.

348

Результаты обысков представлены в отчетах Штази, датированных 28.4.83 и 11.5.83.

349

Отчет Штази, датированный 9.6.83.

350

Материалы Берлинского апелляционного суда: приговор, вынесенный Набилю Шритаху за участие во взрыве Дома Франции, 29.3.94.

351

Много лет спустя майор Фогт говорил в Берлинском суде: “Я доверял Вайнриху и его обещаниям. Он подло обманул меня”. Тем не менее судья приговорил его к четырем годам тюремного заключения за соучастие в убийстве, за то, что по его приказу взрывчатка была возвращена Вайнриху, что, как было сказано в приговоре, фактически являлось “разрешением на проведение теракта”.

352

Письмо Иоханнеса Вайнриха Карлосу, отправленное из Белграда и датированное августом 1983 года.

353

Записка Штази, датированная 11.3.81.

354

Записка Штази, датированная 6.1.81. В другой записке Штази упоминается сумма в 10000 динариев, которая была выплачена ливийцами группе Карлоса.

355

Дивизионный комиссар ДСТ Мишель Герен. Отчет о следственных действиях судьи Жана-Луи Брюгьера относительно событий на улице Марбёф. 3.10.95.

356

Письмо Вайнриха Карлосу, август 1983.

357

Запись, сделанная рукой Вайнриха и датированная 20.10.82.

358

Интервью автора с Маркусом Вольфом 29.9.97.

359

Согласно утверждениям Джекела, Штази продолжила предоставлять им укрытие, так как не знала, как наилучшим образом выполнить указания политбюро ГДР. “У нас с Дэлем были разные представления, — утверждал Джекел. — Дэль, руководствуясь своим опытом контрразведчика, установил прямые контакты с группой Карлоса. В 1980 году стало совершенно очевидно, что за люди выдают себя за дипломатов. Тогда-то их и нужно было выгнать из страны. Я считал членов этой группы обычными психопатами, от которых нужно было избавиться”. Однако объяснения Джекела продиктованы попыткой самооправдания и мало подкреплены материалами Штази. (Показания Гюнтера Джекела судье Брюгьеру, Берлин, 22.3.95).

360

Показания Джекела, 22.3.95.

361

Согласно утверждениям судебных источников, опрошенных автором, Копп заявила об этом в Берлине следователю Дитриху Мелису в декабре 1995 года.

362

Запрос Штаэи отправлен 7.2.84.

363

Отчет Штаэи, датированный маем 1984 года.

364

Интервью автора с Марком Палмером 25.2.98.

365

Там же.

366

Отчет Штаэи, датированный 18.1.85.

367

Письмо Вайнриха Карлосу, август 1983.

368

Интервью автора с Ивом Бонне 22.10.96.

369

Рейтер, 17.8.94.

370

Интервью автора с Палмером 25.2.98.

371

С 1986 по 1990 год Марк Палмер был американским послом в Венгрии. “Я уверен, что в течение этого времени встречался со спонсорами Карлоса, — говорил он. — Я свел знакомство с высшим командным составом разведки и партийными лидерами. И, по моим сведениям, Карлоса в Венгрии не было”. (Интервью автора с Палмером 25.2.98).

372

ДСТ, там же.

373

Интервью автора с Вольфом 29.9.97.

374

Там же.

375

Интервью с Абу Нидалем, опубликованное в “Ближневосточном ре-вью” в июле 1978 года.

376

Записка Штаэи, датированная 21.5.85.

377

Записка Штаэи, датированная 16.4.82. Офицер ДГИ упоминается под кличкой “Гранадос”.

378

ДСТ, там же.

379

Обвинительный приговор, вынесенный берлинскими прокурорами Йо-ханнесу Вайнриху за взрыв Дома Франции. Государственное управление судебной палаты, 3.12.95.

380

Интервью с Жаком Верже, опубликованное в “Le Monde” 27.8.94.

381

Подробности подготовки визита изложены в письме Вайнриха Карлосу, август 1983. В записке Штаэи, датированной 7.8.86, визит Верже подтверждается.

382

Дивизионный инспектор Криминальной бригады Даниэль Аберар. Следствие по делу Ильича Рамиреса Санчеса. 22.5.95.

383

Интервью с Карлосом, опубликованное в “Аль Ватан аль Араби” 30.11.79.

384

Пересказ интервью с Франсуа Жену, взятого французским писателем Пьером Пэном для его биографии Жену “Экстремист Франсуа Жену — от Гитлера к Карлосу”. Париж, 1996.

385

Сначала следствие сочло, что к взрыву самолета причастен Народный фронт освобождения Палестины, подразделение которого в Сирии возглавлял Ахмед Джибриль. Однако в 1981 году, когда было обнаружено, что микрочип, являвшийся частью взрывного устройства, аналогичен тем, что были найдены у ливийских разведчиков, арестованных в феврале 1988 года в аэропорту Дакара в Сенегале, вина была возложена на ливийский режим полковника Каддафи.

386

Интервью автора с Жаком Фурне 13.1.97.

387

Там же.

388

Интервью автора с Франсуазой Рудетски 28.10.96.

389

Статьи появились в “L’Express” (декабрь 1990) и в “Stern” (май 1991).

390

В соответствии с упоминанием в статье Пьера Пэна, опубликованной в “Liberation” 28.11.91.

391

Дивизионный инспектор Криминальной бригады Даниэль Аберар. Следствие по делу Ильича Рамиреса Санчеса. 22.5.95.

392

Рой Элстон. Путеводитель по Египту и Судану. Лондон, 1929.

393

Контроль за правами человека/Африка, Судан: Новый исламский кодекс наказаний нарушает основные права человека. Опубликовано 9.4.91.

394

Международная амнистия. Слезы сирот: будущее невозможно без прав человека. 1995.

395

Гаспар Биро, специальный наблюдатель ООН. Положение с правами человека в Судане. Передано Комиссии по правам человека 30.1.95.

396

Госдепартамент США. Картина глобального терроризма, август 1993.

397

Жак Верже. Общение с врагом: беседы с Жаном-Луи Ремилье. Париж, 1994.

398

Дуэйн Р.Клэрридж. Шпион на все времена: моя жизнь в ЦРУ. Нью-Йорк, 1997. После того как ЦРУ было обвинено в нарушении прав человека в Гватемале и под давлением со стороны Конгресса по вопросу об этичности найма “неблагонадежных” агентов, управление в последующие два года разорвало связи более чем с тысячей своих осведомителей, называемых “человеческими источниками”, которые были замешаны в убийствах, похищениях, терроризме, нарушении прав человека и пытках. Согласно новой политике директора ЦРУ Джона Дойча, которая была сформулирована им в начале 1996 года, офицерам запрещалось нанимать информаторов с криминальным прошлым, и лишь для старшего офицерского состава сохранялась лазейка, которая могла быть использована только в том случае, если на карту была поставлена национальная безопасность.

399

Интервью автора с Фурне 13.1.97.

400

Филипп Рондо. О правильном использовании специальных служб./ "Politique Internationale”,осень 1985.

401

Цитируется под псевдонимом “Менуэт” в книге Шарля Вильнёва и Жана-Пьера Пере “Тайная история терроризма”. Париж, 1987.

402

Слова Ива Бонне, сказанные во время интервью с автором 22.10.96.

403

Интервью автора с Дуэйном Р. Клэрриджем 19.6.97.

404

Интервью с Шарлем Паскуа, опубликованное в “ftris-Match” 25.8.94.

405

Интервью автора с Шарлем Паскуа 7.3.97.

406

Клод Зильберэан и Жан Гиснель. В сердце секретной службы: 1500 дней во главе ДГСЕ (1989–1993). Париж, 1995.

407

В этой торговле не было ничего нового. В 1990 году точно так же президент Миттеран дожидался праздников, чтобы освободить армянку Анис Наккаче, приговоренную к пожизненному заключению за покушение на бывшего иранского премьер-министра Шапура Бахтиара. Это было условием освобождения трех французских заложников в Ливане, о чем договорился помощник Паскуа, корсиканец по происхождению, Жан-Шарль Марчиани.

408

Согласно утверждениям Ричарда Батчера, работавшего в Хартуме и выпустившего эту пленку в свет, она была снята в июне с негласного разрешения Карлоса. Интервью автора с Ричардом Батчером 25.3.97.

409

Подробности похищения Карлоса изложены в его собственном рукописном прошении, отправленном в Страсбург в Европейскую комиссию по правам человека и зарегистрированном за № 28780/95 26.9.95. Решение комиссии датировано 24.6.96. Кроме этого, они фигурируют в прошении адвоката Мурада Уседика, посланном им в апелляционный суд Парижа.

410

Интервью автора с Шарлем Паскуа 7.3.97.

411

В выданном 6.6.94 ордере на арест Карлоса говорилось, что он обвиняется "в соучастии в умышленных разрушениях, повлекших за собой смерть одного человека… в убийствах и нанесении ран” во время взрыва на улице Марбёф.

412

Протокол комиссара судебной полиции Алена Пусселя, заполненный в 10.15 утра 15.8.94.

413

Там же.

414

Письмо Карлоса судье Иву Корнелу, председателю суда присяжных, датированное 23.9.97. Шизофренический автор подписал его дважды — сначала “Карлос”, а ниже неразборчиво "Рамирес Санчес”.

415

Протокол комиссара судебной полиции Эрика Бельмена-Конте, подписанный в 13.30 15.8.94.

416

Интервью автора с Ивом Бонне 22.10.96.

417

Пресс-конференция президента Хасана Омара аль-Башира в Триполи 1.9.94.

418

Интервью автора с Паскуа 7.3.97.

419

Согласно утверждению представителя Народного фронта, приведенному агентством “Рейтер” 17.8.94.

420

Интервью с Рамиресом Навасом, опубликованное в “La Nacion” 16.8.94.

421

Там же. Рамирес Навас просил представителя газеты не публиковать его заявления: “Даже не говорите, что вы у меня были. Вас здесь не было, потому что я не даю интервью”. Однако газета напечатала его заявление на первой полосе. “Когда мы прощались, он пожал мне руку”, — заключал журналист. — Я улыбнулся и глубоко пожалел о том, что после публикации он вряд ли захочет со мной видеться, потому что он просил меня ни о чем не писать и даже договорился со своим приятелем, чтобы тот проследил за этим”.

422

Показания Эльбы Марии Санчес венесуэльским следователям 18.7.96, данные ею в присутствии офицеров уголовной полиции Юга Соме и Клода Легро, о чем сообщается в их отчете о посещении Каракаса, датированном 1.8.96.

423

Показания Владимира Рамиреса Санчеса венесуэльским следователям 15.7.96, там же.

424

Интервью автора с Жаном-Луи Брюгьером 10.9.96.

425

Интервью автора с Жаком Фурне 13.1.97.

426

Подробности первой встречи Карлоса с судьей Брюгьером изложены бывшим судебным репортером агентства “Рейтер” Натали Прево, которая присутствовала при его появлении.

427

Интервью автора с заключенным тюрьмы “Сан”, имя которого не может быть названо в связи с существующими правилами. 6.12.96.

428

В соответствии с утверждением бывшего начальника железнодорожных путей Франции Люка Ле Фло-Пригана, который провел в “Сан” полгода по подозрению в коррупции, “трудно представить себе что-нибудь более разрушительное для человеческой личности и достоинства, чем тюрьма. Каждую ночь я не мог заснуть от шума, но страшнее всего был вой заключенных, особенно новеньких, которых насиловали их сокамерники, а мы даже не могли воспрепятствовать этому”. Интервью с ним опубликовано в “Le Nouvel Observateur” 23.1.97.

429

Процитировано в “Le Monde” 5.4.97.

430

Интервью автора с Бобом Денаром 30.9.96.

431

Интервью автора с Ивом Тигуле 20.11.96.

432

Интервью автора с охранником тюрьмы “Сан”, имя которого не может быть названо в соответствии с тюремными правилами, 27.11.96.

433

Интервью автора с Жаком Верже 17.8.94.

434

Заявление опубликовано в “InfoMatin” 30.8.94.

435

Там же.

436

Интервью автора с Карлосом, осуществленное через третьи лица 17.6.97.

437

Жак Верже. Общение с врагом: беседы с Жаном-Луи Ремилье. Париж, 1994.

438

Ответ Карлоса на статью в “Le Point” (2.11.96) не был опубликован и предоставлен автору его адвокатами.

439

Согласно отчету комиссара Каприоли из ДСТ, датированному 5.9.91: “Ее арест воспрепятствовал осуществлению еще одного взрыва во Франции”.

440

Интервью автора с Антонио Веччионе — секретарем шефа итальянской полиции 8.1.97.

441

Постановление об аресте обвинительного отделения апелляционного суда Парижа, 30.9.96.

442

Интервью с Магдалиной Копп опубликовано в “Stern” 11.12.97.

443

Этот эпизод описан в конфиденциальном рапорте начальника тюрьмы “Сан” Ива Титуле судье Брюгьеру, который датирован 13.11.94 и опубликован в “Le Point” 21.1.95. Адвокат заявила, что она только делала вид, что садится на колени к Карлосу, чтобы выразить свой протест против отсутствия стульев.

444

Интервью автора с Изабель Кутан-Пейре 13.10.97.

445

“Я абсолютно не верю в то, что кем-то было принято окончательное решение об уничтожении евреев, — заявил Жену одному из интервьюеров. — Их отправили на работы, но никто не собирался систематически убивать их. Возможно, что, когда у них падала производительность, их конец просто ускоряли. Это вполне возможно”. Запись интервью с Франсуа Жену Пьера Пэна, которое было взято для написания его биографии “Экстремист: Франсуа Жену — от Гитлера к Карлосу”. Париж, 1996.

446

По словам Жену, он доставил послание от Хаддада в штаб-квартиру “Люфтганза” в Кёльне. Компания выполнила указания Хаддада вплоть до последней буквы, и представитель “Люфтганзы”, встретившись с посланцами Хаддада в Ливане, передал им выкуп в обмен на “Боинг-747”, который был угнан из Нью-Дели вместе со 188 пассажирами на борту. Запись интервью с Франсуа Жену, там же.

447

Интервью с Франсуа Жену, опубликованное в “La Tribune de Geneve” 18.8.94.

448

Автор выражает глубокую благодарность Пьеру Пэну, получившему письма Карлоса от Франсуа Жену, за то, что он позволил ссылаться на них. Письма Карлоса написаны от руки по-английски.

449

Пэн, там же.

450

Интервью с Рамиресом Навасом опубликовано в “La Nacion” 16.8.94. Имя журналистки — София Имиер.

451

Интервью с Луисом Санчесом опубликовано в “El Pais” 23.8.94. Шестидесятидвухлетний Санчес, говоря о своем кузене Карлосе в прошедшем времени, словно сетуя на его арест, рассказывал следующее: “Я никогда не замечал в нем преступных намерений. Напротив. Он всегда с горечью говорил о нищете и социальной несправедливости. Он любил птиц и цветы и всегда был учтив с женщинами”.

452

Интервью автора с Жаном Полем Леви 24.7.97.

453

Интервью автора с Денаром 30.9.96.

454

Письмо адвоката Карлоса Фредерика Парьена, посланное 2.12.96 в венесуэльское консульство в Париже.

455

Интервью автора с Леви 21.10.96.

456

Постановление парижского апелляционного суда от 10.6.96.

457

Там же.

458

Автор беседовал с присяжным X в январе и феврале 1998 года, кроме того, в январе 1998 года им были переданы автору подробные письменные показания.

459

Интервью автора с Жилем Ду 18.12.97.

460

Письмо Карлоса судье Иву Корнелу, председателю парижского суда присяжных, датированное 23.9.97.

461

Как было указано Жаном Полем Леви во время интервью автору 21.10.96.

462

В соответствии с утверждением Иштвана Николица, отвечавшего за гражданскую секретную службу, “передача подобных документов иностранным державам не принята в международной практике и не подкреплена двусторонним соглашением о правовом сотрудничестве”. Процитировано новостным агентством MTI 27.6.97.

463

Письмо Карлоса в “Le Nouvel Observateur” 5.6.97.

464

Клод Зильберэан и Жан Гиснель. В сердце секретной службы: 1500 дней во главе ДГСЕ (1989–1993). Париж, 1995.

465

Конференция по вопросам терроризма "Европейские горизонты-2000: новые угрозы, новые формы терроризма”, организованная Международной группой по изучению безопасности и Парижским институтом криминологии, Брюссель, 28.11.96.

466

Интервью автора с одним из адвокатов Карлоса, который просил не называть его имени.

467

Интервью с Карлосом, опубликованное в “Аль Батан аль Араби” 14.12.79.

Content

Джон Фоллейн
ШАКАЛ
Тайная война Карлоса Шакала

ПРОЛОГ

МАРКС И СВЯТОЙ КРЕСТ

2. ПОДГОТОВКА К ТЕРРОРУ

3. АПТЕКА В СЕН-ЖЕРМЕН

4. ТАЙНЫ И ЛОЖЬ

5. ЖУТКАЯ ВЕЧЕРИНКА

6. РЕВОЛЮЦИОНЕР-РЕНЕГАТ

7. СОЮЗ, ЗАКЛЮЧЕННЫЙ В ПРЕИСПОДНЕЙ

8. ГРЯЗНАЯ ВОЙНА

9. ЛИЦЕНЗИЯ НА УБИЙСТВО

10. ИЗГНАННЫЙ С ХОЛОДА

11. ИЗГНАНИЕ ПРИЗРАКА

12. ПРЕДАТЕЛЬСТВО И МЕСТЬ

13. ШАКАЛ В КЛЕТКЕ

14. СУД

15. ЭПИЛОГ

СЛОВА ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ

Фотоматериалы

Примечания

Комментарии