Гламаздин Виктор

ОДНА ПРОТИВ ЗОМБИ

Роман о настоящей русской девушке, о той самой, что и упыря на скаку упокоит, и избу с чертями сожжет. В общем, наш ответ бородатым евроледям и пошлым гламурным тусовщицам!

Первый том

Часть I. Призрак зомби

Глава 1. Ура-а-а!

1

Мне — коренной москвичке Нике Лодзеевой — было восемь лет, когда мы с мамой пошли на премьеру широко разрекламированного отечественного ужастика.

И конечно же, никому из организаторов шоу не пришла в голову простая мысль: крутить этот фильм только для взрослых. Более того, поскольку ужастики уже давно стали сегментом детского кино, то и здесь, на премьере, не менее трети зала было забито подростками и малолетками вроде меня.

Вот объясните мне, сестрицы, что за дауны сидят у нас в Минкульте!? На вполне целомудренный эротический мувешник, где самым крутым кадром являются целлюлитные ляжки главной героини, мелкоту не пускают.

А вот на кино, где либо братва жарит утюгом пузо заныкавшему добро барыге, либо нежить трескает за обе щеки кишки еще живого человека, иди, кто хошь. И какой дурак придумал такие правила?!

Я бы этого ушлепка заперла бы суток на трое в камеру, где беспрерывно бы крутились ужастики, а потом заставила бы есть кровяную колбасу под строгим присмотром пары мордоворотов. Не хочешь жрать? Получи в лоб. Снова не хочешь? Тогда опять получая звездюлей… Ах, ты сблевал, салага! Тогда кушай колбасу другим местом! Ничего, что не пролазит. Подайте сюда его величество вазелин!

2

Впрочем, не о том речь. Да и правила вроде бы как меняют потихоньку, даже курение показывать по телеку скоро запретят, если верить обещаниям депутатов Государственной Думы.

И правильно! Нефиг детей наркомании учить! Их и так научат сверстники из семей неудачников и членов секты поклонников Зеленого Змия.

А если бы еще и взрослых, что смолят на глазах у детей, начали пороть на площадях, то я бы тогда, пожалуй, проголосовала на выборах за ту партию, которая все это предложит в предвыборной программе…

Итак, мы с мамой сели в кресла. И вполуха прослушали речи придурков, которые сварганили вышеупомянутый ужастик.

Все они несли откровенную пургу.

Эх, как же проклятая пиндосовская гламурщина испортила нашу наивную и когда-то светящуюся от охрененной духовности нежным голубовато-розовым светом русскую интеллигенцию!

Теперь даже при награждении за лучшую роль в рекламе банно-прачечного комбината, лауреаты обливаются соплями не меньше, чем получатели «Оскара», и вешают на уши беззащитным слушателям свежеизготовленную, еще дымящую паром многокилограммовую лапшу. Мол, я никогда не смог бы так гениально сыграть ту толстую бабку, что совала в бак простыни, если бы не мои друзья по сьемочной площадке и наш режиссер с продюсером, с которыми мы так творчески бухали в конце рабочего дня.

И даже самых замухранной солист какого-либо театрика, раскланиваясь перед публикой, считает своим долгом загрузить ее разной ботвой про то, что за свой потрясающий успех он должен благодарить жену Мусю, дочку Пусю и тещу Зусю, а главное мою собачку Кусю, поскольку именно укус ее блохи подарил ему столь глубокое проникновение в роль нищего забулдыги в спектакле «Обоссанные и позабытые».

Кстати, именно влиянием Пиндостана я объясняю двуличную натуру братвы из шоу-бизнеса. Хотя, конечно, называть какой-нибудь влачащий исключительно из-за государственной поддержки свое жалкое бытие репертуарного театрика уже в тысячу первый раз показывающего «Вассу Железнову» или, наоборот, какой-нибудь полный идиотизма «постмодернистский авангардизм» шоу-бизнесом, не поворачивается даже мой легкий на метафоры и гиперболы язык.

Ведь именно пиндосовское требование к звездунам и зведулькам шоу-бизнеса соответствовать общему стандарту, заставляет этих несчастных улыбаться, как положено, восторженно ахать, как положено, плакать, как положено, говорить о смене сексуальной ориентации, как положено, заниматься благотворительностью, как положено, и т. д. и т. п.

А что на самом деле чувствуют эти жертвы общественного контроля над звездунами и звездульками — наркоманы, извращенцы, депрессивники, алкоголики и лютые враги всего живого на земле, — это ни кому и на хрен не сдалось.

Когда я познакомилась с немалым количеством наших отечественных артистов-актеров-пародистов, то была удивлена ихней совершенно пиндосовской янусностью (и анусностью, кстати, тоже, но не об том речь).

Сие двуличие не считаю ни хитромудрым, ни подлым, ни изощренно-коварным. Скорее, янусность — болезнь психики, нежели игра ума.

Один лик артистов — их персонаж, и в Добре, и в Зле четкий, целеустремленный и логичный.

Второй лик лицедеев — они в обычной жизни. Он ужасен. Особенно — в критических ситуациях. Там, где ихние персонажи рисковали и бросались на амбразуру, артисты действовали хлипче обычных дворников и сантехников, ломаясь при первом же шухере.

Более того, ни в одной среде, кроме разве что наркологической клиники, я не встречала столько слабохарактерных людей.

Не знаю, как именно коцают мозги шоу-бизнес, киносъемки или театральные репетиции, но подвергшаяся им братва легко попадает под влияние всякой сволочи, быстро превращается в алкашню или наркошню, становится патологическими врунами, склочниками и мошенниками.

В общем, сестрицы, скажу вам так: если влюбились в пацана из шоу-бизнеса, то знайте, вы влюбились сразу в две личности в одном теле. И чем быстрее вы начнете усиливать самую хорошую из них, тем больше шансов лет через 20–30 полностью уничтожить в вашем избраннике депрессивного параноика, больного алкоголизмом и манией величия.

А вот если вы сами решили с головой ухнуть в то дерьмо, которое смотрите по телеку и в кино, и стать певичкой, манекенщицей или звездой сериала «Мы из помойки — 2», то сразу предупреждаю, я к вашей дальнейшей судьбе никакого больше отношения не имею, ибо не Иисус Христос, дабы спасать заблудших овец, у которых мозгов меньше, чем у заблудших баранов.

3

Наконец словесный понос киношников, обрушивающийся на наши головы широким водопадом, иссяк. И они под жидкие аплодисменты покинули сцену.

Я сильно обрадовались, что эти унылые клоуны кончили словоблудить и смылись. И когда в зале погас свет, то не удержалась и крикнула:

— Ура-а-а!

Мама осуждающе посмотрела на меня. Но ничего не сказала. Она всегда старалась не отчитывать меня при посторонних.

И за это ей большое мерси, ибо я терпеть не могу, когда родители фрагментируют мозг своему потомству на глазах у публики.

Правда, еще хуже, когда родителям вообще по хрену, чего творят их отпрыски. Тогда все кончается передачами в СИЗО и использованием связей, чтобы отмазать детишек от зоны.

Но и постоянный ор на ребенка в общественных местах тоже ни к чему хорошему не ведет.

Особенно грешат этим неврастеники. Им не важно, что эффективность такого воспитательного процесса уходит даже не в ноль, а дальше — в минус. Ибо публично выпоротый мальчуган или девчонка вряд ли когда-либо простят поднявшего на них руку родителя, особенно, если оная поднята из-за пустяка вроде выковыривания из носа очередной зеленой козявки.

Что интересно, как правило, неврастеники неглупые люди. У себя на работе они могут быть и обходительны и дипломатичны.

А вот в отношении с детьми и другими родственниками у них полный отстой — мат, удары шваброй по кумполу и вопли: «Вы мне всю жизнь сгубили, суки!»

В общем, сестрицы, если хотите повоспитывать своих чад оплеухами и громким ором, делайте это один на один. Это будет и доходчивей, и не так обидно для маленьких засранцев.

Глава 2. Слишком молода, чтобы умирать!

1

А тот фильмец начался весьма бойко и красочно. До сих пор, сестрицы, каждый оттудашный кадр стоит перед глазами, будто только что увидала.

Прикиньте, сестрицы: в кипящей красновато-оранжевой магме верхней мантии Земли возникли сияющие ярким рубиновым светом буквы. Они взлетели, словно воробьиная стая, и стремительно понеслись вверх, сквозь пласты базальта и гранита.

Каков масштаб, а!? А дальше — круче!

В близком к поверхности Земли пласте осадочных пород движение этих букв замедллилось. И для нас, зрителей, стало возможным разглядеть среди глины, песка, известняка, мергеля, песчаников и сланцев находящиеся на пути летящих букв окаменелости — останки древних существ: от кембрийских трилобитов и юрских динозавров до шерстистых носорогов и мамонтов Плейстоцена.

Достигнув слоев земли с захоронениями людей, полет букв еще более замедлился. Они медленно миновали слой нафаршированного строительным мусором суглинка и попали в залитый темной водой на треть широкий бетонный сток для отвода дождевых вод.

Здесь буквы проплыли, словно стая китов среди айсбергов, мимо кусков грязного пенопласта, фанерной таблички «Проезд закрыт! Зона биологического заражения!» и трупов мышей. И как только буквы удалились от мертвых мышей, у тех загорелись красным светом глаза-бусинки.

Покачиваясь на волнах, буквы сложились в титр: «Самый страшный фильм самого безжалостного режиссера самой ужасной киноэпохи».

Затем слова титра распадались на буквы. А те взлетели над водой и понеслись вверх, по пути рассыпаясь на искры.

Оные пролетели сквозь бетон стока и фундамент старого дома и оказались в большом подвале, где находились сваленные в кучи старые плакаты фильмов ужасов и муляжи зомби и вампиров.

И тут буквы погасли, сменившись строками с именами и фамилиями пацанов и девчонок из съемочной группы.

2

Увы, после таких замечательных кадров дальше пошел полный отсой.

Фильмец, несмотря на огромный бюджет, оказался довольной примитивной шнягой со сценарием, который сварганил на переменке школьник четвертого класса («А тут зомби набежали. А они как рванут от зомби в переулок. А там тупик. А она: «Не хочу умирать!» А они ей: «Мы не умрем, у нас есть ружье и чипсы с минералкой». А зомби им: «У-у-у-у-у-у!» А они в зомби из ружья «Ба-бах!». А зомби снова «У-у-у-у!» А они снова как рванут от зомби. А зомби как рванут за ними. А она снова: «Не хочу!» А зомби снова: «У-у-у-у!» А они снова из ружья по зомби…»).

О том, в чей карман попала большая часть выделенных на сценарий и постановку этого фильма баблосы, история отечественной кинематографии умалчивает.

Сюжет сей белиберды считался избитым еще в 1970-х годах и мог порадовать наличием в нем штампов и маразмов разве что историков кино.

Оный был прост, как мозг канадского пенсионера. Группа из истерящих некомбатантов под командованием мужественного сержанта Смита (изгнанного из армии за слишком усердное пропивание казенного имущества), заперлась в супермаркете и отбивается там от живых мертвецов, делая гранаты из бутылок с оливковым маслом и используя топоры из секции «Все для дачи».

Зомби, как положено, воют, кусаются и ломятся в магазин. А сержант с братвой, как положено, отчаянно отбиваются, постоянно идиотски спрашивая у раненных: «Ты в порядке?» (а те даже с откушенными конечностями бодро улыбаются и говорят, мол, все ништяк, зема, мне никогда еще не было так хорошо и весело).

Впрочем, столь юную и неискушенную в черных жанрах зрительницу, как я, мувешник, как говорится, зацепил.

3

Затаив дыхание от переживаний, я пялилась на экран, покудова там не начались малоприятные для меня вещи: мерзкие зомби погонались за беззащитной белокурой девочкой, кричащей: «Помогите! Спасите! Я слишком молода, чтобы умирать!»

В свои десять лет я считала себя уже взрослой и немало повидавшей дамой (поэтому и уговорила маму повести меня на фильм ужасов, со смехом обещая, что «такая ерунда» меня ничуть не испугает). Однако, как только я увидела, что белобрысой актрисе — жертве халтурщика-режиссера — грозит неминуемая и чудовищно жуткая погибель, меня стало нехило колбасить.

Несмотря на то, что девочка совершенно не походила на меня внешне, я ощущала с ней какое-то внутреннее сходство. Ну, типа, родство душ и все такое.

Я настолько сильно переживала за судьбу девочки, что наконец не выдержала: бросила пакет с попкорном (который не замедлил просыпаться, словно конфетти на головы и плечи сидящих впереди меня зрителей) в экран и заорала на весь зал:

— Не трогайте ее, проклятые зомбики!

Но кровожадные твари меня не послушались. Они схватили девочку за ногу. Радостно завыли. И начали ее грызть, чавкая и безобразно хрустя костями.

Девочка, естественно, вопила от боли и звала на помощь.

Поскольку взгляд девочки был направлен в мою сторону, то мне, естественно, показалось, что она зовет на помощь именно меня. Но чем я могла ей помочь, если никто из зала даже пальцем не захотел пошевелить, дабы пресечь кровавую вакханалию на экране.

Я отвернулась от экрана кинозала, заплакала и сквозь слезы попросила:

— Ма-а-а-ма, выключи телевизор!

— Нельзя, Ника, — мама погладила меня по голове. — Фильм не положено останавливать. Пойдем отсюда.

Мы с мамой, сопровождаемые дикими криками несчастной девочки (пожалуй, самой талантливой из всех актеров и актрис этого суперзатратного барахла), которую кушали зомби, добравшиеся уже до ее второй ноги, медленно двигались по своему ряду к проходу.

Покуда мы, натыкаясь на колени зрителей, злым шепотом ругающихся на нас, за то, что мы их отрываем от сладостного лицезрения человеческих мук, зомби зря время не теряли. И уже начали обгрызть у своей жертвы уши и щеки.

Сопровождаемые криком несчастной девочки, мы с мамой протиснулись сквозь сидящих в нашем ряду зрителей в проход и помчались по нему к выходу из зала.

— Почему никто не защитил ее от зомбиков! — спросила я маму.

— Потому что это все понарошку, — шепотом объяснила она. — На самом деле зомбиков не существуют.

Глава 3. Валим отсюда, мама!

1

«Хренасе, «понарошку»! — возмутилась я. — Мне, что, все эти ходячие трупаки и откусанные ими уши померещились, что ли?! Нет, я видела среди съемочной группы тетку, которую схавали зомбики. Но то снимали в темноте и издалека. Наверняка каскадершу дали на растерзание. А вот девочки, которую на моих глазах погрызли крупным планом, среди съемочной группы нет. Так что все ясно: наверное, бухали на работе и не смогли в той сцене защитить девочку от зомби. И те ее мигом схарчили. А теперь режиссер и его прихвостни будут всем морочить голову о спецэффектах и произносить обычную в таких случаях фразу: «За время съемок ни одно животное не пострадало». Животное, может, и не пострадало, а девчонку жаль».

— Я боюсь зомбиков! — пожаловалась я маме. — Они ведь и мне тоже могут уши пооткусывать.

— Не бойся, Ника! Клянусь тебе, они выдуманы, — стала успокаивать меня мама. — Их играют актеры. Им за это деньги платят.

Тут я впервые не поверила родной матери. И несмотря на все ее горячие заверения, я заподозрила присутствие рядом кровожадной нежити, которая пришла сюда следом за героями фильма, чтобы их всех дожрать.

Не имея смелости посмотреть на экран, я внимательно оглядела темные силуэты зрителей с ближайших к нам рядов на предмет наличия там обитателей потустороннего мира.

И мне показалось, будто среди публики прячутся всякие страшные твари — с щупальцами, длинными клювами, острыми клыками и горящими красным светом глазами.

Вот тут меня и взял за жабры Рок (он же Фатум, он же Судьбоносец, он же Предопределитель), вытащив из мира, в котором живут люди, лошади, панголины и муравьиные львы.

Рок выбросил меня в мир, полный нежити и нечисти, в котором зомби столь же привычны глазу, как привычны ему смуглые люди в тюбетейках, подметающие в сорокаградусный мороз заснеженные городские улицы, в обычном мире.

2

Слышали, сестрицы, про Теорию третьей кармы? Нет!? Ох, и темный же вы народ. Тогда слушайте и не говорите потом, будто не слышали. Благодарить не надо, я и так знаю, что практически всем вам жизнь спасла.

Некоторые ученые пацаны, ну те, кто шарит в прикладной психологии, говорят, мол, каждый, кроме социально-статусной и генетико-анатомической кармы, имеет еще и третью предопределенность в жизни. Эту карму несчастные пиплы роют себе собственными руками.

Теория третьей кармы гласит: в детстве каждый из нас программирует себя — то есть вдалбливает себе в подсознание — план будущей жизни. А дальше уж никуда не деться — план есть, главный его исполнитель есть, а второстепенные персонажи и сцену для игры подкинет реальность.

Составишь себе план, где ты идешь по трупам врагов к олигархии, станешь олигархом. Задумаешь стать быдланом (а это мечта 90 % землян), всенепременно станешь.

Вся эта хрень программируется в хрупком детском возрасте. И ничем ее позже уже из пиплов не вышибешь.

Теория так себе. Я знавала до хрена мечтателей стать олигархами, кои не доросли в жизни и до поста начальника помойки. И наоборот, немало трудяг, которые очень не хотели выбиваться в люди, были пинками загнаны начальством на престижные посты.

Однако про меня эта теория права. Я и в самом деле сварганила себе карму — быть главным среди людей спецом по избеганию встреч зомби и сматыванию от них.

Пока все остальное население планеты потихонечку сходит с ума от селфи (презираю селфистов, этих неудачников с гигантским комплексом неполноценности, больных манией величия), я готовлюсь к захвату зомбиками Земли.

Ну даже не столько самими ими, сколько ихними хозяевами. И не обязательно оные будут землянами.

Вот, скажем, вариант: звездные корабли на орбите беззащитной Земли распыляют мерзкую и коварную шнягу. В итоге: на нашей планете эпидемия — мы резко превращаемся в тупых зомби.

А потом корабли садятся. Из них выбегают кривоногие зеленые человечки. Они тырят все наше добро, а мы — зомби, — радостно завывая, грузим оное в трюмы их пиратских посудин.

И я многие годы продумывала хитроумные многоходовки по спасению нашей цивилизации от повелителей зомби. У любого продюсера блогбастеров просто дух захватило бы и слюни полились от одного только краткого пересказа моих мудрствований — это ж готовые сценарии, бери бабло, съемочную группу и все оскары твои…

Кстати, об оскарах, — давайте вернемся в кинозал, сестрицы. Сейчас там будет прикол.

3

Вдруг, один из зрителей — пьяный, наверное, — громко захрапел. Мне же этот звук показался рычанием подкрадывающегося хищника.

В моем по-детски паникерском сознании тут же возникла мысль о том, что это рычат зомби, которые заметили наше с мамой бегство, и сейчас они перестанут скрываться и бросятся нам наперерез. Потом они, ясное дело, схватят меня своими вонючими когтистыми лапами и потащат на задние ряды, чтобы там под шумок несущихся с экрана воплей и звуков пальбы схарчить с потрохами мою маленькую и беззащитную тушку.

Страх накрыл меня тяжелой холодной волной. И я завопила на весь зал:

— А-а-а-а! Валим отсюда, мама! Валим, пока не замочили! Зомбики всюду! А-а-а!..

Во время нашего панического бегства мама совершенно напрасно призывала меня к «правильному поведению», ведь правильное поведение — следствие правильного мышления. А из мыслей в моей замороженной страхом башке крутилась только одна: «Беги, Ника! Беги, пока тебя не схарчили!»

Когда мы с мамой выскочили из зала, оказалось, что я со страху немного обделалась… Эй, сестрицы, хорош хихикать! Чего вы хотите от маленького ребенка, а?

Глава 4. Умри! Умри! Умри!

1

После того проклятого ужастика меня долго еще кошмары донимали.

Мне снилась столь разнообразная хрень, что даже матерые специалисты по кошмарам вряд ли смогли бы их подвести под общий знаменатель и хоть как-то классифицировать.

Впрочем, если бы они за хорошие деньги попросили у меня помощи в своей нелегкой работе, я бы им помогла. И сообщила, что фабула моих кошмаров, сколь разнообразными ни были бы их сюжеты, всегда одна: за мной — спасительницой мира, избранной для сей роли самими Высшими силами — охотятся многочисленные враги.

Жаль, что не существует аппаратуры, которая записывает кошмары в качестве BluRay. А то бы я озолотилась. Ибо мои кошмары — это не только насыщенные высоким качеством каждого пикселя картинки преисподней и не отображаемые ни одним кодеком движения демонов. Это еще и звук, который льется не только с каждой набегающей на пляж кровавой волны, но и даже с каждой черной песчинки этого пляжа. Я б не имела бы конкурентов даже среди самых матерых героинщиков и любителей хорошего спайса.

Я уж не говорю про тщательную проработку сцен. Вот несколько из них, чтобы вы, сестрицы, имели представление о моих снах.

Бородатые чернокнижники тыкают в фотку с моей физиономией иглами, выточенными из костей невинных младенцев, и вопят:

— Умри! Умри! Умри!..

Бледные некроманты поднимают из могил нежить и пускали ее бродить возле моего дома, дабы найти меня…

В окно моей комнаты влезает харя черного дракона и пытается выковырять меня из-под одеяла, а я отбивалась от чудища подушкой, лупя ею по покрытой вороненой чешуей наглой морде…

2

Особенно неприятным было, конечно, встречаться во сне с одноклассниками. Особенно, когда до их появления в сновидениях кругом был полный ништяк.

Идешь себе по лугу. Вокруг цветочки голубеют, бабочки крылышками машут и птички поют о том, как хорошо жить на свете.

И вдруг: небо темнеет, птички-бабочки-цветочки исчезают, а вокруг начинает земля шевелиться земля, из-под которой выбираются — с обезумевшими рожами и трупными пятнами на руках — те, с кем я училась в первые школьные годы. И вся эта милая компашка устремляется ко мне, стремясь завалить меня и обглодать до косточек.

И все бы было нормально, если бы я могла смыться. Но ноги отнимаются, я застываю на месте, с ужасом наблюдая за приближением вылезших из-под земли однокашников, сверлящих меня налитыми кровью глазищами…

А еще мне часто снились, как я, идя на уроки через пришкольный яблоневый садик, вдруг попадаю в джунгли к папуасам-людоедам, деревня которых окружена изгородью, на колья которой насажены человеческие головы.

Папуасы по приказу своего шамана, очень похожего на Обаму (тогдашнего президента Пиндостана), привязывают меня к дереву, под которым большая лужа крови, а вся его листва забрызгана ошметками внутренностей. И ко мне подходит — медленно-медленно — шаман-Обама с безопилой… Тут я обычно к криком просыпалась и долго не могла снова уснуть, слушая, как беспокойно трепыхается сердечко в моем детском тельце.

После таких ночей я весь день ощущала жуткую усталость. Поэтому училась в школе довольно посредственно, несмотря на кучу талантов, во многих отношениях здравый ум и покамест еще твердую память.

3

В те детские годы меня угнетали две вещи: поганое настроение и мысли об отсутствия каких-либо перспектив в будущем мире под властью повелителей зомби.

Но, несмотря на это, именно к этой теме тянулась моя научно-фантастическая мыслительная деятельность.

А вот привычная деятельность — школа, уроки, домашнее задание — давалось с великим трудом и не приносило мне абсолютно никакого удовольствия.

Даже робкие попытки одноклассников (и некоторых одноклассниц) заигрывать со мной не приносили мне радости. И, хотя благодаря интернету я уже знала про большинство из видов сексуальной ласки, мне такая шняга абсолютно не втыкала.

Даже сейчас, когда уже я точно знаю, что благовоспитанная леди не должна присылать в торец каждому прохожему, что хватает ее за задницу, но сердцу-то не прикажешь. Оно так и кричит мне из-под ребер: «А еще и ногами его потопчи, раззвиздяя!»

В таком состоянии депрессивного вдохновения я рисовала перед собой картины разных опасностей, которые мне следовало избежать, дабы не превратиться в зомби.

Помню, посмотрела я какой-то японский мультик про то, как некогда великая сверхраса, выродилась в паразитических червяков, летящих на звездолетах, чьи поисковые системы ищут на чужих планетах разумную жизнь, в которую эти паразиты вселяются и пожирают.

И настолько меня захватила мысль, что зомби могут появляться и у сверхразумных народов, что я даже создала собственную Теорию неизбежности появления зомби во Вселенной. За основу я взяла лукасовскую гипотезу о населяющих космос колоний вирусов — мидихлорианах.

Это такие хитрозадые микробионты, используя тела разумных существ в качестве жилищ и бесплатных ресторанов, вырабатывают некое квазиразумное энергетическое поле — Силу, имеющую две ипостаси — темную и светлую.

Сила дает возможность внушать, телекинезировать, левитировать, испускать молнии, вызывать огонь, общаться с мертвыми и даже видеть будущее.

Это симбиоз. А моя теория заключается в том, что кроме симбиоза — связи биологических существ на основе того, что один пожирает часть материи и энергии другого, должен существовать некробиоз.

Некробиотическая связь заключается в том, что некробионт существа питается не его материей и энергией, а тырит их у чужаков и часть их жизненных ресурсов отдает хозяину тела.

В отличие от симбионтов, организм хозяина интересен некробионтам лишь как уютный дом. А энергию они получают извлечением жизненной силы других живых существ, делясь полученным с хозяином, которого из-за этого трудно убить, поскольку появление возле трупа любой живности тут же даст ему энергию для восстановления.

Тело с некробионтами внутри нелегко укокошить.

Прикиньте, сестрицы, такую жуть. Только что вы перестреляли кучу народа. Стоите такие все из себя веселые и хмельные от счастья из-за первых в вашей жизни лично приконченных людей.

И вдруг начинаете чувствовать, как из вас уходит жизненная сила. И не только из вас — вон со стенки посыпались мертвые тараканы, в углу, заверещав, окочурилась пара крыс.

И тут вдруг до вас доходит: «Ептыть! Да мы же кормим собой покойников!»

Получившие от вас жизненную силу трупы медленно встают и недобро на вас скалятся. Вы стреляете по ним. Они снова встают. Вы бросаете в них гранаты. А проклятым неубиенцам на них плевать. И они, как ни в чем не бывало, снова прут на ваш взвод…

Страшно? А рано еще страшиться. Я ведь не все дорассказала.

Самое важное, что пока вокруг этих тварей живая природа, он могут наращивать свои некроресурсы до бесконечности. Более того, колонии некробионтов, естественно, не будут чужды естественному отбору и видовой изменчивости.

Соответственно начнут мутировать в разных чудовищ и носители некробионтов. И тогда на Земле появится великое множество сверхопасных тварей. И не всех их можно будет уничтожить мегатонными плутониевыми боеголовками.

К чему это я? А к тому, что источником возникновения зомби на Земле, кроме Umbrella corporation, космических симбионтов, могут быть причастны еще и мистические некробионты, про биологию которых без вскрытия низших демонов и исследования их хромосом, анатомии и физиологии совершенно бесполезно разговаривать.

Я несколько раз задавала себе вопрос: а можно ли использовать в себе некробионтов, но не стать зомби? Но весь мой организм тут же передергивало от отвращения. Даже за все плюшки на планете я ни за что не заимею сродство с ходячими мертвецами. Такова моя карма. И мой принцип: заметил зомби — убегай.

Глава 5. И закопают тебя на свалке

1

Через пару лет детские кошмары стали ослабевать. Я справила свое десятилетия, спрыснув его детским шампанским и пожелав себе больше никогда не думать о зомби.

Однако чем больше я гнала от себя мысли о живых мертвецах, тем больше о них думала и говорила. А через месяц случилось страшное.

Мы с мамой шли из продуктового магазина домой вдоль липовой аллеи. И нам на глаза попались, сидящие на скамейках пенсионерки.

— Мама, а почему эти бабушки сидят без дела? — спросила я. — У них, наверное, много денег, раз работать не хотят.

— Они долго трудились и теперь заслуженно отдыхают, а государство им платит пенсию, — ответила мать.

— А почему они похожи на зомбиков?

— Они старые. У них мало сил. Ты тоже станешь со временем старой и немощной. Так что, когда станешь взрослой, заботься о трудовом стаже и высокой пенсии.

Мама погладила меня по волосам и добавила:

— Опасайся в будущем таких работодателей, которые будут пытаться тебя надуть. Есть такие нехорошие начальники, которые все соки высасывают из подчиненных, а потом выбрасывают их на улицу — больными и бессильными. И те уже не смогут добиться достаточного трудового стажа и получить достойную пенсию.

— И что тогда со мной случится? — заволновалась я.

Мать указала на спящих у помойного бака местных клошаров, укрытых грязным рваньем.

— Умрешь нищей: в прокуренной ночлежке — на вонючем, набитым клопами матрасе. И закопают твой труп черной-черной ночью в черном-черном мешке в черной-черной земле городской свалки.

— А почему вон те трупы не суют в черные-черные мешки и не закапывают черной-черной земле? — указала я на бомжей, посчитав их мертвецами.

Вдруг куча рванья зашевелилась. Из-под нее показалась опухшая от побоев и битв с зеленым змием рожа бомжа.

Он открыл мутные глаза. Увидел меня. И приглашающе замахал мне грязными руками: мол, иди к нам, подружка, у нас веселей, чем в школе — будем вместе по помойкам шастать, пить водку и искать приключения.

Тут же проснулась еще пара бомжей. Они начали чесаться и что-то бухтеть себе под нос.

— Зо-о-о-мбики! — вскрикнула я, видя, как оживают «трупы». — Это зомбики!

— Останешься без работы, превратишься в такого же «зомбика», — сообщила мне мать, указывая на бродяг.

Я ужаснулась такой перспективе и разрыдалась во весь голос…

Вдруг бомжи направились к маме. Они, вероятно, надеялись стрельнуть у нее денег на выпивку. Но я подумала, что «зомби» хотят покусать ее, и загородила маму собой.

— Идите прочь, проклятые зомби! — сквозь слезы закричала я. — Я сейчас сама вас всех покусаю!

Я достала из переполненной урны пустую банку из-под пива и бросила ее под ноги бомжарам, дабы те не усомнились в серьезности моих намерений принять бой, даже если он станет для меня последним.

Московские клошары отличаются от своих парижских коллег умом и сообразительностью. Поэтому они сразу смекнули, что мы не желаем с ними общаться и, а желаем вызвать сюда полицаев с дубинками, и быстренько свалили от нас по своим важным делам.

Мать с открытым от изумления ртом смотрела спектакль, в котором я громко ругалась и грозила кулачком бомжам.

— Процесс зашел слишком далеко, — наконец пришла в себя мама. — Думаю, Ника, тебя надо сводить к врачу.

2

Вечером этого злополучного дня мы с мамой сидели в кабинете детского врача.

Желтовато-фиолетовые круги под его глазами лучше всех учебных пособий и научно-популярных фильмов доказывали простую научную истину о том, что неправильный опохмел приводит к неконтролируемому запою.

Сей гиппократ микрорайонного розлива начал беседу с нами с более чем странного пассажа:

— Каждый высококвалифицированный специалист достоин того материального достатка, которым соответствует его способностям и прилагаемым к труду способностям.

То есть такое начало было странным для меня — десятилетней девчушки. А вот маму столь замысловатое изречение эскулапа (наверняка домашняя заготовка) ничуть не удивило.

Она достала из сумочки конверт с деньгами и положила на стол перед бескорыстным бойцом с коварным зеленым змием и бесстрашным борцом с отечественной системы бесплатной медицины.

Трясущимися с бодуна лапками врач быстренько сгреб конверт в ящик стола и, удовлетворенно хлюпнув носом, изрек:

— Маленькие деньги всегда стоят большого труда.

После этого медикус вышел из кабинета.

— Мама, а чему дядю доктора так колбасит? — спросила я у матери.

— А кого сейчас не колбасит? — ответила вопросом на вопрос мать, и я заподозрила, что в роду у нас были евреи…

Через пять минут врач вернулся — раскрасневшийся, помолодевший лет на сто и пахнущий дешевым коньяком.

— Значит, Мика, ты настаиваешь, что зомби существуют? — не стал ходить вдоль и около темы врач, усаживаясь в кресло.

— Я не Мика, а Ника, и ни на чем не настаиваю, — заявила я. — Хотите ничего не знать о зомби, не знайте. И можете даже не носить с собой микстуру от них. Только не жалуйтесь, когда покусают. Я Вас предупредила, и теперь моя совесть чиста.

— Ты всем рассказываешь про зомби? — спросил меня врач.

— Нет, конечно, — фыркнула я. — Я же не сумасшедшая. Это попы в церкви могут спокойно говорить, что черти и бесы повсюду шныряют. Их в дурку не упекут, потому что Конституция религию защищает. А вот я, чтобы про зомби рассказывать, должна сначала культ соответствующий организовать и зарегистрировать его, а потом уже трепаться о том, что кругом зомби и весь мир в опасности.

Эскулап рассмеялся и задал странный для российской медицины вопрос:

— Слушай, Ника, а кто, по-твоему, Бог?

— Человек, который может то, чего другие не могут, — ответила я. — Непонятно, почему он до сих пор не утопил в Москве-реке всех нехороших дядек и не сжег всех зомбиков планеты в Митинском крематории.

— Ты сильно боишься их? — поинтересовался у меня непутевый коллега старика Гиппократа.

— Очень, — призналась я и пустила слезу.

— Доктор, ее можно вылечить? — мать обняла меня и с надеждой посмотрела на врача.

— Вполне! — легкомысленно обнадежил маму этот шарлатан. — Главное, чтобы девочка находилась под наблюдением школьного медика.

— Но он же не психиатр! — заподозрила неладное мама.

— Да он, скорее всего, даже и не врач-то толком, — сдал с потрохами всех школьных медиков страны любитель паленого коньяка и вымогатель незаслуженных взяток. — Сами знаете, кто в школу идет работать. Явно не соискатели нобилевских наград. Но пригляд — дело нужное. Это завсегда пригодится.

— А что будет, если про фобию Ники узнают в школе? — забеспокоилась мама.

— Никто ничего не узнает, гарантирую, — заверил нас медикус. — Есть такое понятие, как врачебная тайна.

3

Этот спившийся халтурщик, которому я не доверила бы лечить даже насморк, врал нам не просто как сивый мерин, а как сивый мерин, проработавший лет десять в селе баптистских начетчиков подо Львовом.

Запомните, сестрицы: нет такого понятия, как врачебная тайна!

Сию нехитрую истину я испытала на собственной тонкочувствительной шкурке уже через неделю после нашего с мамой визита к детскому врачу.

Я сидела тихо за партой в классе, чьи были стены увешаны портретами известных русских писателей и поэтов, и, никого не трогая, ждала начала урока литературы.

И тут ко мне подошло трое придурков-одноклассников, которые стали гнобить меня и называть «больной на голову» и «дурой, верящей в зомби».

— Ничего я не больная! — обиделась я. — А зомби существуют!

Придурки расхохотались надо мной и стали корчить мне рожи и изображать оживших покойников.

Вдруг мне вспомнились мои сны про луг и вылезающих из-под земли зомби-одноклассников. И мне тут же стало казаться, будто наехавшие на меня придурки и в самом деле — сначала медленно и еле заметно, а потом уже все более и более быстро и явно — превращаются в ходячих мертвецов (ну там трупные пятна, длинные клыки, налитые кровью глазищи и все такое).

Я заорала так, что в классе задрожали стекла и со шкафа упал глобус, а потом вскочила на ноги и бросилась к выходу из класса, расталкивая одноклассников, ошалело глядящих то на меня, то на катящийся по полу глобус…

Неделю я была в совершенно невменяемом состоянии. Ну а потом, типа, отошла. Правда, школу пришлось сменить. На старую же у меня не хватало смелости даже посмотреть. Мне чудилось, будто над ней клубится мгла, а из ее окон слышатся стоны боли и крики отчаянья.

Впрочем, и в новой школе мне пришлось немало претерпеть за мою веру в зомби… Но об этом чуток попозжее. А сейчас, сестрицы, поговорим о странностях любви…

Часть II. Зомби почти не виден

Глава 1. Шум-гам, толпы дебилов

1

Не думайте, сестрицы, что я какая-то там зайчишка-трусишка. И пожалуйста, не считайте меня, паникершей! Наоборот, я человечек смелый. Порой героический. А иногда и вовсе отмороженный.

Но так вот вышло, что после того злосчастного киносеанса в детстве я — уже вовсю взрослая мадмуазель — панически боюсь зомби. Да знаю я, знаю, что их нет. А все равно боюсь.

Не подумайте также о том, будто я все эти годы даже лапкой не повела, чтобы отделаться от проклятой фобии. Я много чего делала, чтобы преодолеть свои страхи: ходила по психиатрам и экстрасенсам, прыгала с парашютом, ездила к шаманам и ламаистам, занималась рукопашкой, два года вместе с моим парнем — Толиком из Бибирево — изучала фехтование и стрельбу из разного оружия в клубе исторической реконструкции «Кольчужник»…

Кстати, о Толике. Приготовьтесь, сестрицы, я вам сейчас по секрету (знаю, вы у меня не из болтливых) расскажу сногсшибательную историю моего с ним знакомства. «Ромео и Джульетта» просто отдыхают. Старик Шекспир удавился бы от нервного расстройства, узнав, насколько моя история круче его слезливо-сопливой пьесы.

2

Началось все с того, что мои подруги — Нинель (в миру Нинка Курочкина) и Элизабет (в миру Лизка Турчак) — потащили меня в культовый ночной клуб «Опупелка».

Я по таким заведениям ходить не люблю — шум-гам, толпы впавших в детство престарелых дебилов на каждом шагу, цены на снедь и бухло выше крыши, а из всех развлечений: корчи какого-нибудь эпилептика на танцполе, массовая драка у бара и падение обдолбанного в хлам диджея со своего насеста.

Оно мне надо? Да я лучше… лучше книжку посчитаю.

Чтобы завлечь меня в это гнездо разврата мои подружки-хитрюшки предварительно опоили меня (и себя за компанию) каким-то импортным шнапсом, пахнущим растворенной в синильной кислоте мясной плесенью.

Как я оказалась на обстреливаемым лучами стробоскопа танцполе не помню Наверное, предводимые фейсконтрольщиком охранники вместо того, чтобы отогнать нас от «Опупелки» шокерами, занесли сюда меня с подругами на своих плечах.

Слава Богу, на этом полу мы оказались не в лежачем положении, а лихо отплясывая на нем какой-то похожий на капоэйру феерический канкан под песню… Названия ее не помню. Помню только, что ее чирикало лицо непонятного пола и национальности, и в припеве были такие слова: «А я так тебэ люблу, что отдамыся за еду!»

Кстати, о еде. Жрать хотелось зверски. Но бабок у нас хватало только на пиво и дешевые коктейли, а принесенные в ридикюльчиках конфеты слопала Нинель (ну вот кто она после этого!?). На нервной почве, как она сказала.

И как назло, сегодня никто до нас не домогался, и раскрутить каких-либо пьяных филантропов на жратву не имелось никакой возможности.

Нет, была пара хачиков, положивших на меня и Элизабет глаз, но мы связываться с джигитами мы не рискнули даже столь поддатом состоянии. Впрочем, на замену нам к детям гор тут же подкатили две жирные шалавы, профессиональным взглядом оценившие кредитоспособность гостей с Юга и признавшие ее вполне удовлетворительной для себя.

Глава 2. До утра было еще далеко

1

Натанцевавшись до упаду, мы с девчонками обессилено рухнули на кожаные диваны у оккупированного нами столика.

И тут к нам подвалили какие-то крутаны. Они пять минут парили наши мозги какой-то ботвой про музыкальные стили.

Мои подружки-лицемерки дружно кивали этой ботве в такт: мол, мы тоже тащимся от хауса, транса, хард-дэнса и прочего голимого эмбиента.

А потом крутаны увели с собой Нинель и Элизабет. И осталась одна. Совершенно одна. Одна в этом вертепе!

Впрочем, надо признать, что мои подружки попали под разводилово: мол, если вы не лесбиянки, то едем к нам в общагу. Нинель заорала, что с детства даже в один горшок с лесбиянками писать брезговала, а Элизабет начала что-то лопотать про свою гоячую любовь к мужскому полу.

Оставшись в одиночестве, я стала возмущаться бросившими меня на произвол судьбы подругами. И даже обозвала их «курвами». За дело обозвала. Ибо в таких местах, как «Опупелка», нам, сестрицы, следует вести себя, будто мы — разведгруппа на чужой стороне фронта. Тихо пришли, незаметно сделали свое дело и скрытно ушли, соблюдая правило: сама погибай, а подругу выручай.

Я решила за такую подставу жестоко обидеться на подруг и не разговаривать с ними целых три дня. Блин, ведь договаривались же: вместе приходим — вместе уходим. Так нет же, как только поманили этих вертихвосток, так сразу и свалили. Ну и что, что их развели, как дешевых лахудр. Так ведь надо же и пьяные мозги иногда включать.

Мне это напомнило потрясающий эксперимент моих британских коллег — психологов из Англии. Они по приколу, строя из себя крутых, типа, хакеров, намылили в разные шараги одну хитрую мессагу. Дескать, братва, я ваш сисадмин. Хотите, чтоб у вас все летало и ничего не висло, давайте пароли, зайду с удаленки и завтра ваши жестянки станут работать в сто раз мощнее.

Мессагу ту послала на хрен только четверть адресатов. Остальное стадо послушно сдало пароли от корпоративных компов глумливым экспериментаторам.

Думаете, что эти островитяне просто тупы, как бочка из-под виски? Ни фига! Фишка была в том, что в письме ставился ультиматум, если, мол, вы продвнутые юзеры, отдавайте пароль сразу, если ни фига не копенгагите в компах (иначе говоря, дебилы), то ждите, сосунки, когда усталый сисадмин к вам лично причапает, чтобы сделать такую элементарную штуку.

А кто ж согласится с тем, что он дебил?.. Гм, вообще-то, четверть согласилась. Может, они сделали сие не из-за соблюдения техники безопасности, а просто признавая свою тупорылость? В результате, команда тупых выиграла у команды «гением» в сухую.

2

Но вернемся в прокуренную «Опупелку» (где, кстати, всюду висят плакаты «Не курить!», «Курение запрещено!» и «За курение штраф — 1500 рублей»).

Оставшись одна, я почувствовала на себе множество нехороших взглядов и решила, что наступил стратегически важный момент любой войсковой операции — передислокация на заранее приготовленные позиции, то есть домой.

Зря ухмыляетесь, сестрицы. Между прочим, в Москве давно уже насчет ночных вояжей одиноких дам неспокойно. Несколько девчонок были похищены прямо на выходе из фитнесс-клубов, торговых центров и таких вот высокопробных вертепов, как эта «Опупелка».

Сценарий охотников за живым товаром прост. Барышня выходит из заведения. К ней подъезжает тачка. Из нее выскакивают мордовороты. Они хватают барышню, суют ее на заднее сиденье тачки и уезжают.

Самое ужасное даже не то, что тех барышень никто больше не видел. А то, что полицаи не рискнули всерьез расследовать ни один такой случай, наводит на определенные мысли о публике, от одного упоминания о которой ссутся в штаны столичные архаровцы даже с генеральскими погонами.

Вот так. А Нинель и Элизабет меня бросили прямо в руки бродящих где-то неподалеку коварных маньяков и честных работорговцев. И теперь, чтобы не попасть в лапы живодеров, мне придется оставаться в ночном клубе до утра, поскольку на такси баблосов не имеется (все ушло на пропой!).

Увы, до утра было еще далеко. И надо было что-то делать.

Самый простой вариант не умереть здесь с тоски — упасть кому-либо на хвост, ужраться на халяву в дребадан и проспать до утра на здешнем диване — мне не нравился. На мой взгляд, сестрицы, такой способ убийства времени унизителен для настоящей леди.

К сожалению, иного выхода из ситуации моя пьяная голова придумать была не в состоянии. Оставалось только тоскливо ждать принца на белом коне, который прискачет сюда и увезет меня в замок, где в освещенном тусклым светом факелов зале, среди манекенов в рыцарских латах и гроздьями развешенного по стенам оружия угрюмые карлики в шутовских колпаках с бубенчиками жарят на вертеле свежеприконченного ударом копья вепря, сочащегося жиром?

3

И тут ко мне за столик подсел, нет, не подсел, а, словно ангел, сошел с неба (да, именно так!) сквозь пелену стоящего в моих глазах тумана, мой спаситель — русоволосый парень лет двадцати пяти на вид (как потом оказалось — тридцати) в скромном, но стильном прикиде.

Лицо парня я поначалу даже как-то и не разглядела. А вот идущую от него ауру надежности, уверенности и доброты я восприняла сразу, несмотря на довольное мутное состояние мозга. Наверное, уловила оное другими частями тела.

Парня звали Толик, а меня… ну а уж меня-то вы, сестрицы, и так знаете, как облупленную.

Чем мы с ним парили друг другу мозги, когда знакомились, хоть убейте, не помню. В кладовых моего сознания осталось лишь то, что, несколько минут потрепавшись о какой-то мути, мы перешли с грохочущего дискаря в тихий лаунж.

Там в уютном кабачке Толик накормил меня от пуза всякой всячиной, чем снискал мое расположение, которое не смог завоевать даже если бы смог пропеть все куплеты российского гимна.

Глава 3. Отдамся за еду!

1

Так что, сестрицы, все-таки в дебильных словах: «А я так тебэ люблу, что отдамыся за еду!», — имеется некая сермяжная правда, скрывающая многотысячелетней древности тайну власти женщин-домохозяек над мужчинами-земледельцами и мужчин-кочевников над гаремными женщинами. Кто кому подкладывает хавчик в миску, тот в доме и хозяин, несмотря на «Домострой», «Стоглав» и целых 12 томов поучений «Великих Миней Четьих».

Поскольку я весь день не ела, то, набросившись на еду, испытала прилив вдохновения. А где ж тогда, скажите мне, находится самое лучшее место для проявления у голодного оратора его риторических способностей, если не в пахнущем жрачкой и наполненном звяканьем ложек-вилок кабачке? Правильно, сестрицы, — больше нигде.

Еще никогда я так не блистала остроумием и не была столь обворожительной, как во время этого праздника живота. И была готова не только выступать перед всем российским народом, но и вести его на баррикады. Из всего народа передо мной находился лишь Толик. И поэтому именно на него обрушились все сто процентов силы моей разбушевавшейся харизмы.

Мне даже казалось, будто я раздвоилась. Одна половина меня бессовестно хомячила из тарелок разный хавчик, а другая упивалась собственной крутизной.

И красотой я упивалась тоже. А чего ей не упиваться-то, коли все при мне?

Гибкая фигурка со стройными ножками в ажурных чулках, есть? Есть: фигурка — одна штука, ножке — две штуки.

А прямая спина, у меня есть? Есть! Она у меня прямая, как шпала на железной дороге Москва-Казань, и легко выдерживает тридцатикилограммовую штангу, с которой я раз по 20 приседаю на фитнессе.

А еще у меня имелись в наличии в описываемый момент высокая, но скромная антисиликоновая грудь и изящные музыкальные руки византийской принцессы. О них я, когда не могла найти осоловевшим взглядом салфетницу, с аристократическим шиком вытирала локоны своих иссиня-черных, словно аравийская нефть волос, мило улыбаясь при этом в меру накрашенными губами и обнажая безукоризненные (всего-то четыре кариеса за всю жизнь) белоснежные зубы.

Видимо, моя харизма настолько сильно шарахнула по залу, что из его темных углов к нашему столику стали выползать какие-то опухшие пузаны. Уверена, сестрицы, вы, как и я, терпеть не можете беременных мужиков, особенно на восьмом-девятом месяце беременности.

Нет, я не имею ничего против толстяков. Если хочешь умереть от сердечного приступа или диабетической комы — флаг тебе в руки и скипидар в задницу. Но я терпеть не могу, когда мужики гордятся этим своим уродством. Мол, смотрите, салаги, какой у меня здоровый живот, вам такой наедать еще лет сто понадобится…

Толику тоже не нравились беременные мужики. Поэтому он в весьма вежливой форме, почти не матерясь, посылал пузанов туда, куда положено посылать в таких случаях в соответствии с пятым и седьмым законами Заратустры.

А одного из незванцев отшила я лично (а не надо, когда я голодна, становиться на одну линию между мной и жрачкой). Полностью соответствующим ситуации тоном я закрутила заковыристую словесную байду.

В сокращенном виде суть ее состояла в том, что не стоит брызгать слюнями мне в тарелку. Однако закрутила я эту байду настолько высокопарным и мудреным стилем, что распутать этот змеиный клубок ехидных фраз до конца так и не смогла.

Но и этого оказалось достаточно, чтобы ошарашенный моей речью хмырь отвалил от нашего столика, потрясенно бормоча трехэтажные комплименты в мой адрес.

Вот с этого момента моя память работает намного лучше. И я помню, не только, о чем мы с Толиком беседовали, но и том, чего ела. Не забывая глуповато улыбаться (мужикам это офигенно нравится) и спрашивать о разных приключившихся с собеседником историях (это тоже мужикам офигенно нравится), я лихо орудовала ложкой, вилкой, щипцами, лопаточкой и ножом. Ну и зубами, конечно.

2

Ноющими от напряжения челюстями я перемалывала жратву.

То была не просто какая-нибудь там «первая стадия употребление пищи, сопровождаемая механической обработкой продуктов в полости рта». О, нет! Это, сестрицы, была фантастическая симфония желудочного тракта со своими прелюдиями и апофеозами в каждой части композиции.

Дрожащими от вожделения и не на шутку разыгравшегося аппетита (это был даже не аппетит, а нечто голодное и безумное, словно у меня в желудке проснулся демон) ручонками, я то поочередно, а то и одновременно отправляла яства в свое ненасытное чрево.

Там мигом исчез слегка отдающий тухлячком салат с крабами, осетриной и икрой.

Вслед за ним отправились в долгое и увлекательное путешествие по кишечному тракту корейка ягненка (как же мне его бедного было жалко — ела со слезами на глазах) с розмарином и куски отдающего мылом мяса из неизвестного мне доселе «морепродукта».

При этом меня совершенно не напугали ни странное блюдо, похожее на залитый горячим шоколадом борщ, ни огромное яйцо (наверное, тиранозавра), фаршированные каким-то переперченным дерьмом, ни дохловатая птичка, с виду похожую на крылатого тушканчика. Съела все!

Слопала даже пережаренный кусок мраморной телятины, макароны по-флотски, почему-то в меню названные «феттучини» и тарелку безвкусной фуагры. Меня даже хватило на десерт, от мороженного которого меня слегка вырвало.

В общем, все было вкусно и без претензий на изысканность, которые обычно приводят к мгновенной диарее.

Как в меня всего столько влезло — это загадка природы. Не исключено, что за этот рекордный ужин я даже могла бы попасть в Книгу Гиннеса в номинации «Кто быстрее умнет до хрена всякой разной шняги».

Впрочем, не исключено, я половину на пол уронила. Совсем не зря я развернула и постелила себе на колени салфетку: на ней оказались маслины, вода из чашки с водой для ополаскивания рук, крошки от хлеба, печенья и пирожных, ботва от лобстеров, пятна от жира и соуса, птичьи косточки и почему-то шашлычный шампур с накрученной на него спагеттиной…

Кстати, я чего-то не помню, как ела спагетти или шашлык. Наверное, мне их подкинули недоброжелатели из числа грубо отвергнутых мной пузанов.

3

Однако насыщение не сделало меня более адекватной. Нет, у меня еще не начало сносить крышу, но вот шифер на ней уже основательно зашуршал.

А чо вы хотите, сестрицы, от меня — худенькой, слабой девушки?! Кого угодно укатают: бессонная ночь + не меряно спиртяги натощак + несколько часов диких танцев под тупорылый музон + полностью откаченная из головы в набитый жратвой желудок кровь + и т. п. + и т. д. + и мн. др.

Поначалу Толик не хотел пользоваться моим полубезумным состоянием для склонения к интиму. Парень дал мне визитку, на которой дописал к рабочему телефону номер своего мобильника, и ненавязчиво спросил номер моей трубы.

Но не тут-то было. Я наотрез отказалась расставаться и алкала грязной любви на чистых простынях.

Дело в том, что желудочно-кишечный тракт — моя самая активная эрогенная зона. Все мужчины любят глазами. Все женщины любят ушами. А я — извращенка и мутантка — люблю желудком, набитым всякой вкусной хренотенью.

Когда я ем в мужской компании, то не просто хомячу продукты, а получаю такое же эротически-эстетическое наслаждение, какое получает сидящий в узилище матерый зэк, созерцая обнаженную красотку из «Хастлера» или «Плейбоя», наклеенную на стену тюремной камеры.

Причем заводит меня не только собственное насыщение, но и застольные действия моих соратников по трапезе, даже если они чавкают и выплевывают объедки на пол.

Не знаю, насколько это здоровый способ сексуального возбуждения, да и, признаться, даже знать не хочу…

Глава 4. Слегка выбрита и гладко поддата

1

Итак, я предложила Толику продолжить знакомство в более непринужденной обстановке. Он не возражал. И предложил зарулить к нему.

У меня тем более не имелось никаких возражений. И я быстро произвела инвентаризацию своего ридикюля, гардероба и тела.

Презервативы и предметы личной гигиены ждали своего часа в закрытом на молнию кармашке сумочки.

Прикид у меня был весьма ничего: новомодное платьице — синий электрик с диагональной плиссировкой (ну и чо, что турецкая шняга, зато выглядит лучше любых французских италий), а сверху — легкий кружевной кардиганчик, который затянула ремешком, дабы подчеркнуть талию.

Кроме того, я привела себя в порядок перед вылазкой в клуб. Приняла душ. Пользуясь маминым рецептом для придания черным волосам блеска, на полчаса нанесла на влажные волосы теплое кофе, вымыв их потом шампунем. Просушилась. Причесалась. Напомадила губы в цвет недоспелой клюквы (ведь не на панихиду же иду). В общем, вроде бы была готова к тесному общению с противоположным полом.

И вдруг меня пронзила страшная мысль, мигом изгнавшая из меня сытую эйфорию: «Мой га-а-д! Я ж не выбрита!!!»

2

О-о-о-о… Злит ли вас, сестрицы, бритье ног, лобков и прочих рук? Злит ли оно вас так же сильно, как меня, ненавидящую эту мерзость всеми фибрами души, измученной царящим в женском обществе идиотизмом? Уверена, вы ненавидите ту поганую процедуру. Но я ее ненавижу намного больше.

И дело тут даже не в том, что можно как-то пораниться или получить раздражение кожи. Сейчас уже есть вполне вменяемые эпиляторы и бритвы, которыми безопасно орудовать. А в колготках так вообще с бритыми ногами себя чувствуешь весьма уютно.

Дело в другом. Просто я ощущаю себя после такой процедуры резиновой куклой — бездушным механизмом сексуального труда, вроде вентилятора или стиральной машины. Это сильно ранит мое женское достоинство. А его у меня хватит на все бабье поголовье России, да вдобавок еще, пожалуй, и на СНГ, Прибалтику и Монголию вкупе с китайской Манчжурией.

Однако любой даме известны три великие истины (чего ждете, сестрицы, записывайте скорее): 1) чтобы захомутать парня, нужно его влюбить в себя; 2) очень важно не ударить в грязь мордой на первом любовном свидании; 3) любой недостаток внешности женщина может компенсировать красивыми и гладкими ногами.

В общем, права народная мудрость о том, что в ногах правды нет. В оных — лишь иллюзия и завлекаловка для самцов.

К сожалению, в последние годы мировое сообщество молодух все больше комплексует насчет собственной волосатости (скажу по секрету: девчонки в тыщу разов закомплексованней, нежели пацаны). И отчикрыживает под ноль все волосы, что ниже ушей.

Раньше это делали проститутки и порноактрисы. Но с их работой иначе нельзя.

А вот нормальным-то девахам чо париться-то? Они что, в день по тридцать клиентов обслуживают? И теперь всякий, кому не лень, скребет себя почем зря в свободное от здравого смысла время.

Даже пляжные мальчики уже вовсю избавляются от волос на коже, теряя последние внешние признаки мужественности. И теперь сотни километров популярнейших у туристов океанских и морских пляжей превратились в одну сплошную гей-вечеринку.

Увы, понимая всю глупость такой фигни, я всю свою короткую (но мучительную и трагическую!) взрослую жизнь была вынуждена подчинятся такой традиции, дабы на меня не косились и не шипели в переодевалке или душевой свои же однополки (в смысле соратницы по принадлежности к женскому полу).

Беда нас, женщин, в том, что зачастую мы и сами не знаем, чего хотим. На таком фоне интеллектуальной расслабухи и хронического эмоционального обострения нас легко купить такой фигней, как сказки про то что, мол, это модно, это стильно, это гигиенично, это спасет от ожирения, а это уж точно привлечет обожание самцов.

А ведь немало женщин весьма умны и образованы. Так, скажем, именно для нас на переговорах особо эффектна тактика убалтывания контрагента до потери пульса при полном сохранении собственного разума.

И если вам надо перетереть детали и поторговаться — посылайте на деловую встречу мужика. А вот ежели кого требуется настолько заморочить, чтобы он офигел и согласился на самое идиотское предложение, кидайте в бой золотую роту из штурмового бабского батальона.

Несмотря на постоянную неуживчивость и обвинения мужчин во всех катастрофах мира, начиная с гибели динозавров, женщина — вполне себе мирное существо.

Наши хромосомы не заточены под войну всех со всеми. Окрысится на всех — да. Наорать — да. Покусать — ну тоже имеет место быть.

А вот таких сумасшедших баб, как уже всеми забытая Тетчер (и я бы о ней не знала, если бы в клубе Толика мы не изучали вооружение аргентинцев и натовцев), чуть было не развязавшая Третью мировую войну в мелком южноамериканском лягушатнике, мало.

Хромосомы женщин нацелены на мир. Гены говорят женщине: защищай жилище и не дергайся, чужаков ограбят мужчины, а ты приглядывай за добром.

Правда, если баба пошла вразнос, то убегайте пацаны, мало не покажется, по себе знаю. Хотя, в целом, я маленький, миленький и смирненький зверек повышенной чистоты и пушистости.

Лучшие ораторы — мужчины. Зато лучшие провокаторы и агитаторы — женщины. Только они знают главный секрет риторики: речь — это дубина посильнее героина.

Поэтому профессиональные разводчики советуют: перед деловыми переговорами надо думать, не про логические выверты и пределы компромисса, а про то, как врываешься и всем раздаешь звездюлины. Ногами, руками и стулом. И дверкой от шкафа. И компьютерным моноблоком.

Кстати, сестрицы, запомните: все ваши воспоминания о преодолении трудностей — капитал, стоящий больше миллиона баксов. И если вам удалось заговорить кого-то до протери пульса, то продолжайте наращивать свою мощь тренировками и уверенность в своих силах не оставит вас.

3

Вся эта ботва быстро пронеслась в моих растревоженных, словно пчелиный улей, мозгах. И я, отпросившись у Толика, типа, «попудрить носик», резво бросилась искать сортир.

Туалет лаунжа выглядел намного пристойнее, чем в танцзоне. Не пахло шмалью, не валялись бычки, шприцы и использованные презервативы. На зеркалах не было высохших плевков. Зато имелись флаконы с шампунем и диспенсеры с жидким мылом, полотенца и нормальные унитазы, сиденья которых по удобству не уступали креслам Большого театра.

Кроме меня, в туалетной комнате тусовались две девушки и молоденькое Эмо.

На голове оного красовалась копна жестких черных волос, а один глаз полностью закрывала косая челка. Дополняли образ: расшитая розовыми сердечками черная курточка, сиреневые слипоны на ногах-спичках и заманикюренные черным лаком ногти.

Эмо мирно блевало в унитаз, что-то тихо и жалостливо бормоча себе под нос и не обращая ни на что внимания.

А вот девушки вели себя намного шумнее. Сопели, повизгивали и томно стонали. Их кабинка была плотно закрыта. И о том, что в ней засели именно две барышни, я догадалась только по их платьям и ажурным трусам, аккуратно развешанным на двери кабинки.

«Мир вам да любовь», — мысленно благословила я страстных дамочек. И закрылась в кабинке, равноудаленной как от экспрессивных бабенок, так и от депрессивного Эмо.

Сняв с себя все, что надо было снять, я достала из ридикюля электробритву для сухого бритья. И включила ее. Но та отказалась работать. Вероятно, сели батарейки.

«Во попала! — подумалось мне. — Придется проявить наглость. Она у меня вроде бы где-то завалялась».

Не одеваясь, я вышла из кабинки и окликнула Эмо:

— Эй, чудо-юдо! Бритва есть?

Эмо в этот момент собиралось покинуть уборную, но напуганное мной замерло на месте и уперлось в мое обнаженное тело взглядом пьяной мартышки, крепко озадаченной тем, что ее длинный хвост сжали челюсти крокодила.

— В несознанку играем?! — насупилась я. — Молчать и мусорное ведро способно. А раз тебя хороший человек спрашивает, то уж отвечай, как на духу. Мне срочно надо обрить себя. А бритва сдохла.

— И-и-у-м-м, — ответило Эмо явно на неизвестном лингвистам Солнечной системы языке.

— Я не спрашиваю тебя существо иного мира, откуда ты, для чего явилось на мою планету и в скольких слоях реальности существуешь. Я не спрашиваю тебя, в чем смысл бессмысленного и бессмысленность смысла. Ты просто скажи: у тебя есть, чем бриться, а? Может, у тебя батарейки ААА имеются? Не обязательно «Дурасель турбо». Можно, и посконный «Космос».

— Упс! — развело руками Эмо. — Печалька!

— Ты мне еще «печенюшек» предложи и скажи: «Ню-ню!»

Вдруг Эмо жалобно запищало, словно пронзенный гарпуном дельфиненок. Скривилось. Икнуло. Еще раз икнуло. И снова подалось к очку, дабы подкормить тамошнего прожорливого Ихтиандра.

«Если моя будущая дочь подастся в какие-нибудь уродские готы, удавлю собственными руками», — походя решила я судьбу еще не зачатого ребенка и постучалась в кабинку сладкой парочки:

— Девчонки! Есть чем шкурку поскоблить? Ну там, типа, электробритва, станок… сойдет на крайняк и выкидуха с наточенным лезвием, а также мясницкий топор и даже казацкая шашка.

И тут… Фигасе! Оперативность парочки меня впечатлила: я еще не успела завершить свое обращение, а мне уже под дверь кабинки просунули на розовой салфетке, пахнущей достойным парфюмом, бритвенный станок.

— Спасибочки, сестрички! — обрадовалась я. — За мной не заржавеет. Сменю батарейки — можете моей бритвой хоть всегда пользоваться. Еще и пивом угощу.

Я подошла к стойке из отполированной до зеркального блеска нержавейки и стырила оттуда флакон шампуня, решив использовать его в качестве замены гелю для бритья, и снова закрылась в кабинке.

А дальше был ад. Чтобы побриться в такой обстановке, мне пришлось проявить такой высокий уровень акробатического искусства, что, узнав про это, директор «Дю Солея», тут же предложил бы мне контракт на миллион евриков за выступление с подобным номером на цирковой арене.

Затем я сполоснула водой из умывальника все части подвергнувшихся бритью поверхностей моего многострадального тела, в результате чего пол ватерклозета стал похож на обданную морскими волнами палубу продирающегося сквозь океанский шторм речного трамвайчика.

В общем, когда я покинула отхожее место, моя кожа, несмотря на свою стерильность, чесалась и горела огнем, словно на ней паслось стадо оголодавших клопов. Но зато теперь с чистой совестью можно было со всей страстью отдаться понравившемуся мне мужчине.

Глава 5. Работают покойнички

1

И я таки ему отдалась (непонятно, откуда только силы взялись, — ведь целые сутки на ногах провела).

Нет, не на ресторанном столе, естественно. Не уважаю подобный экстрим. Всегда найдется какой-нибудь видеофетишист, который заснимет все на мобильник и выставит в интернет. И миллионы уродов будут хихикать в экран и тыкать тебя кривыми пальцами.

Мы поехали к Толику на таксо. На его заднем сидении обнялись и соприкоснулись губами, носами, зубами, лбами, языками, щеками и деснами.

Сильные руки ухажера тискали меня по всему свежевыбритому телу, но мне почему-то показалось, что Толику в такой ситуации совершенно плевать на такую идеальную побритость. Я поначалу хотела про нее рассказать, но потом решила промолчать, дабы не отвлекаться от главного.

Как очутились в спальне, забыла. Помню только, как оказавшись там, мы с Толиком тут же обхватили друг друга, будто сошедшиеся в смертельной схватке осьминоги, ногами и руками. У меня даже создалось впечатление, будто оных у нас стало по три пары. И снова никто не заметил идеальную красоту моей великолепной побритости.

Тогда я предположила, что комплименты на ее счет народ в лице Толика высыплет на меня после того, как я обнажусь.

Но мгновенно сняв (а там и снимать-то по большому счету нечего было) с меня одежку и бросив ее — скомканную и неживую, словно изрешеченный браконьерской дробью фламинго, — кучкой на сиденье кресла, Толик подхватил меня в охапку.

И я даже пикнуть не успела, как оказалась в койке. Собралась было дико возмутиться таким невниманием к идеальному состоянию моей кожи (е-мое, такая побритость зазря пропадает!), однако наши уста уже вовсю сомкнулись в жадном поцелуе, а тела начали соприкасаться, как бы сами собой, вырубая последние извилины в покоцанных алкоголем и бессонной ночью мозгах.

Мой не по-детски развитый рассудок охватило тлетворное оцепенение. И способность качать права полностью испарилась. А моя покрывшаяся потом побритая шкурка стала очень-очень чуткой на любое прикосновение, как будто ее ласкали оголенным электрическим проводом.

Ну а потом пошли совместные эпилептически-эйфорические припадки, во время оных из моего рассудка вылетели не только мысли о волосам на ногах, но и ориентация в пространстве и времени. Я даже забыла, как меня звать. На меня накатила волна сладкого безумия. И на ее гребне мое сознание унеслось в астрал, забив на бренное тело.

А когда я вернулась в него, то с трудом возвративши дар речи, принялась выяснять причину такого прихода:

— Шкфв… Шчод… Ч-ч-чо произошло? Ты чего мне в ресторане подсунул? Бабскую виагру?

— Ничего не подсовывал, клянусь потенцией! — заявил Толик.

— А с чего тогда у меня чуть крышу не снесло от экстаза?

— Просто мы подходим друг к другу. У меня тоже такого прихода никогда не случалось.

Мы стали калякать о том, о сем. И у меня появились основания полагать, что я все-таки получу дозу похвалы своему гладкокожию.

Но Толика полностью поглотила возможность вытворять со мной все, что угодно, и он занялся всякими экспериментами с моей усталой тушкой.

2

Такое безразличие к моему сортирному подвигу вызвало у моей обидчивой души чувство живейшего протеста.

— Ты так и не оценил гладкость моей кожи, — упрекнула я Толика.

Он скользнул взглядом по моему телу. Заметил полоски порезов от станка на лобке. Удивленно поднял брови. А потом расхохотался. Паразит!

— Чего смешного-то?! — несмотря на усталость, мне захотелось рвать и метать.

И тут Толик меня поразил. Он сказал мне, что его «бесит проплешина меж женских ног». Она, мол, создает впечатление, что «трахаешь мозги через трещину в лысине» (совершенно непонятная женщине ассоциация).

Теперь я насчет бритья интимных зон не парюсь. Занимаюсь лишь стрижкой. Да и ноги тоже особо часто не терзаю. Прохожусь по ним воском раз в месяц, ну еще кое-какими мазями пользуюсь.

Вообще же, абсолютно голое интимное место — признак того, что его обладательница либо профессиональная проститутка, либо просто дура, подхватившая по пьяни вместе с гонореей еще и лобковых вшей.

Опять же перед родами, визитом к гинекологу и венерологу или перед какой-нибудь полостной операцией надо, конечно, все там внизу зачистить под ноль. Но зачем из себя постоянно изображать резиновую куклу?

А ведь сколько девчонок аж с 12–13 лет мучаются из-за такой фигни, а?! А у них там брить-то почти нечего. О, мой га-а-д! И на что только мы, женщины, тратим свою короткую жизнь!?

В общем, скажу так: нам, сестрицы, надо искать не хорошую бритву, а хорошего мужика. Уж бритва-то завсегда найдется, коль будет нужна. Если что, я вам свою подарю. Чесслово!

3

Но хватит пока про наши с Толиком отношения, которые, хоть и будут связаны с окончательным решением вопроса о зомби, однако гораздо попозжее.

Сейчас же вернемся, однако, к моим индивидуальным исследованиям зомби, ибо миру пока на них плевать, лишь я одна бдю и готовлюсь к решающей схватке.

За последние годы я перечитала и пересмотрела кучу разной ботвы про зомби, ибо, как учили Наполеона Суворов с Кутузовым: врага надо знать в лицо, — то бишь в его мерзкую, гниющую, покрытую язвами поганую морду.

И конечно же, я ознакомилась с техниками африканских колдунов разных племенных культов и их гаитянских коллег — вудуистов, скрестивших в едином ритуале христианство и негритянский фольклор. Кстати, на самом деле колдуны вовсе не убивали пиплов, обращая их в зомби, а просто калечили бедолагам мозги.

Я даже выклянчила у знакомого букиниста самое первое в мировой библиографии пособие по зомбилогии — The Magic Island, книгу, где ожившие мертвецы впервые в мировой истории названы «зомби». Оная теперь стоит у меня там, где простые смертные ставят фотографии своих мужей или собак.

Эта изданная в 1929 году книженция является, типа, автобиографическим очерком некоего Вильяма Сибрука (любопытнейшая, между прочим, личность: людоед, алкоголик, наркоман и садист!) о его приключениях на Гаити.

В своей книге старина Вильям рассказал о проводимых знакомой колдуньей вудуистских тусовках.

Упомянул Сибрук и о том, что на гаитянских плантациях сахарного тростника работают покойнички. Знамо дело, приврал, конечно, старик. Однако не соврешь — красиво не расскажешь.

Та его книжка породила зомби-бум. И вот уже выходит полнометражный фильм White Zombie, где у пашущих на плантациях зомби уже есть повелитель, а в серьезных журналах ученые рассуждают о способах превращении пиплов в ходячие трупы.

Даже Вторая мировая война, принесшая горы трупов, моря крови и не меряно горя и всяческих подлых злодейств, не смогла надолго пригасить интерес к существам, обретшим новую жизнь, но навсегда потерявшим волю и разум. Как только 2 октября 1968 года в Питтсбурге состоялась премьера мувешника «Ночь оживших мертвецов», так сразу же интерес к этому новому виду существ среди публики начал стремительно возрастать, достигнув пика к концу XX века.

4

В XXI веке термин «зомбирование» начал приобретать более универсальный смысл.

Так стали называть применяемую пиарщиками, политтехнологами, рекламщиками, теледикторами, проповедниками и прочими охмурителями беззащитных человеческих биомасс систему промывания пиплам мозгов с целью превратить их в безвольных марионеток.

Поэтому на всякий случай я окончила курсы по борьбе с зомбированием, где за смешную сумму — всего двести баксов — меня научили противостоять тысяча первому кадру, психотронному облучению и козням энэлпэшников без всякого там заземления через батарею отопления и ношение шапочки из фольги.

Плюс к этому я решила получить как можно больше опыта обращения со стрелковым и холодным оружием. Благо, Толик только приветствовал мое желание (по крайней мере, мне так показалось).

А еще — тоже на всякий случай — я покрестилась. И даже заучила несколько молитв против нечистой силы. Правда, они у меня все поперепутались в голове. Но уверена, при встрече с мертвецами я найду способ убедить их в моей несъедобности.

И теперь я уже почти желала схлестнуться в беспощадной схватке с толпой голодных чудовищ и отработать на них свой арсенал приобретенных боевых навыков.

Ох, сестрицы, не даром в банковских отделах кредитования физических лиц ушлые зазывалы честно советуют каждому лоху: «Бойтесь своих желаний». Ибо, когда те сбываются, становится намного хреновее, чем до того.

Глава 6. Наемная убийца ассасинских киллеров

1

У каждого из американцев или каких-нибудь там французов есть свой скелет в шкафу. У русских таких шкафов нет. И вовсе не потому, что купить их совсем нету никаких денег.

Просто количество наших скелетов не уместит ни один шкаф. В России каждый ее гражданин еще с младенчества впутан во что-либо противозаконное. Такое уж у нас законодательство.

Поэтому, чтобы оказаться в тюряге, надо совершить уж что-то совсем непотребное. Например, маздануть с госзаказа лимонов двадцать зелени и при этом не отстегнуть даже пакетик леденцов своему доброму и мудрому начальству.

Естественно, и у меня — верной дочери своего героического народа — тоже полным полно всяческих тайн, которые не стоит знать родному государству.

Одна из оных касается регулярного нарушения уголовного законодательства, беспощадно карающего за махинации и манипуляции холодным и горячим оружием.

Однако у нас тут не какая-нибудь там Норвегия или Вьетнам. У нас в России есть целые губернии, где если ты без «калаша» за пазухой, значит, не полноценный мужик и тебя никогда не пригласят кушать шэрбэт с правильными пацанами.

Не помню кто, но несомненно ушлый и многажды битый жизнью пацан, как-то перед расстрелом произнес: «Безумная строгость той хрени, которая на Руси считается законом, компенсируется умной необязательностью ее исполнения».

Поэтому мы с Толиком сегодня даже и не думали таиться от кого-либо, занимаясь не совсем одобряемым Уголовным кодексом делом на территории района Промзона — набитом всяким хламом и отходами производства куске подмосковной территории.

2

И настал день. И встала мы, дети Сварога — я и Толик — лицом к Даждьбогу. И прикоснулись к выточенному из ясеня оберегу Макоши, прося богиню о заступничестве и покровительстве…

Короче, мы проводили испытания заделанного под старину ружьища. Наша цель состояла в том, чтобы узнать: можно ли было оное использовать для стрельбы серьезной картечью.

Имелась серьезная возможность утереть нос нашим оппонентам по изучению свойств древнего утильсырья.

Мы с Толиком — одетые в рабочие робы и в покрытые пятнами краски и оружейной смазки серые фартуки — тихо-мирно-культурно стояли, никого не трогая, под фанерным навесом возле слесарного верстака.

В тисках намертво прикрученных болтами к чугунной столешнице верстака была крепко зажата тяжелая двухметровая хрень, в смысле старинная пищаль — железная труба, прикрепленная к деревяшке. Типа, ружье древнеуродского вида.

Толик окончил объяснять мне технику стрельбы из столь убогого оружия. И я, внутренне содрогаясь от непредсказуемости момента (а все женщины терпеть не могут непредсказуемость, сколь бы не перло от нее адреналиновой романтикой; это для пацанов остаться без руки-ноги — плевое дело, а для дам даже потерянное ухо дорогого стоит) под его чутким руководство запыжила порох и нарезку из толстой железной проволоки в ствол пищали.

Было тихо. Почти тихо, ибо где-то вдалеке, там где сизом тумане горящих торфяников зеленели ивы, березы и прочие баобабы Среднерусской возвышенности, все-таки кукарекала какая-то живность.

Ее мерзкое караоке напоминало визг гиены, пронзенной отравленным дротиком пигмея. Но откуда в подмосковной лесополосе пигмеи? И откуда тут гиены? Нет, наверное, это кукарекали какие-нибудь дятлы или эти, как их… рябчики.

Вдруг тишину Промзоны нарушил какой-то подозрительный шорох. Я насторожилась. И посмотрела туда, откуда прилетели насторожившие меня звуки.

Я увидела, как покрытая лишайными пятнами дворняга пролезла в щель под старым покосившимся забором и побежала в мою сторону мимо ржавеющих останков сельхозтехники и гор из гниющих деревянных поддонов и поломанных овощных контейнеров.

Дворняга подбежала к старому бараку, на котором еще позапрошлой весной пьяный Толик гордо, но криво вывел малярной кистью: «Клуб исторической реконструкции «Кольчужник».

Псина нагло посмотрела на меня.

Я окатила шавку холодным, полным концентрированного презрения взглядом.

Но та не впечатлилась. Сладко зевнула. Задрала ногу и неспешно, с чувством, издевательски громко журча могучей струей, пометила дощатую стену «Кольчужника».

А затем эта тварь, видя, что никто из оскорбленных ей двуногих придурков не спешит делать из нее ни шаурму, ни начинку для пирожков, победоносно облаяла нас с Толиком с головы до ног, как распоследних лохов. И безнаказанно убежала, даже не заполучив палкой по хребтине.

Толик не повелся на провокацию кабыздоха и продолжил объяснять мне, как использовать фитильный замок при стрельбе из пищали.

3

Толик, удачливый человек. И легко бы мог стать крутым бизнесменом, а то и олигархом. Но вряд ли им станет, ибо тратит кучу времени на странное хобби — историческую реконструкцию.

В нее, проклятую, Толик и меня втянул, пользуясь моей безграничной доверчивостью.

Кстати, историческая реконструкция к реставрации старинных зданий никаким боком не относится. На самом деле — это детская игра в войнушку, только ведущаяся взрослыми дядьками, у которых, в отличие от малышни, есть бабло и кое-какие знания по древним орудиям убийства и облачению воинов прежних эпох…

Проклятая дворняга не угомонилась. Она, погуляв где-то пару минут, снова подбежала ко мне с Толиком и опять от души облаяла нас, словно каких-либо безработных среднеазиатов решивших с голодухи обчистить огород загородной дачи москвича — фаната выращивания на личном кале помидоров и огурцов.

Я не выдержала такого хамства. И в ответ… на повышенных тонах облаяла двухэтажным матом (трехэтажного дворняга пока не заслужила) нарывающую псяру. А потом запустила в нее взятым с верстака мотком медной проволоки.

Оный попал дворняге прямо в нос. Та завизжала и отбежала от навеса на пару десятков шагов.

— Глаз — алмаз! — похвалила я себя.

— Не отвлекайся, Ника, — сказал Толик. — Оружие не прощает ротозейства. Насчет фитиля все понятно?

Я энергично закивала головой, но все мои мысли были заняты планами мести блохастому бандиту.

— Смотри не облажайся с огнивом, как в прошлый раз, — предупредил Толик. — Лучше уж тогда зажигалкой фитиль подпали. Главное, не покалечься. И за спуск серпантина дергай аккуратно, чтобы его верхний конец опустился точно в запальное отверстие.

Я снова кивнула, но подумала вовсе не об огниве, а том, как удавить лишайную тварь.

Мы с Толиком вытащили пищаль из тисков. Постановили ее на стоящий в пяти шагах от навеса упорный кол (удержать в руках при выстреле такую бандуру, да еще и целиться из нее смог бы только андроид-убийца класса Т-800). И нацелили грозное оружие на фанерную мишень, прибитую к бревну, врытому в землю в шестидесяти шагах от упорного кола.

— Развлекайся, Ника, — улыбнулся Толик.

— Я б лучше шашкой помахала, — вздохнула я.

— Фиг тебе, а не шашку! Ты пошто Зяму вчера чуть не зарубила?

— Так я ж повинилась! Мол, увлеклась, Зяма, прости, была не права. А шрамы, кстати, мужчин только украшают.

— Но не на носу же! У нас тут не школа обучения фехтованию всяких вздорных девиц, а исторический клуб: ржавые каски и изучение фланговых атак. А ты даже основы фортификации не выучила.

Я обиженно надула губы. И отвернулась от Толика. Мой взгляд наткнулся на дворнягу.

— Уйди, сволочь, пока я тебя на куски не порубила! — вежливо попросила я хвостатую бестию.

Та не оценила моего гуманизма и зарычала на меня, оскалив желтые клыки.

— Может, я лучше сюрикены пометаю? — обратилась я к Толику. — Вон в того наглого блохастика кину их, пока тот не смылся.

— Блохастик и без тебя окочурится от какой-нибудь чумки, — махнул рукой Толик. — Давай, Ника, пальни из пищали, и начнем проверять ружья.

— А из ППШ дашь построчить?

— Ты знаешь, сколько один патрончик стоит?

— А у Тохи ты цену не спрашивал. А он, между прочим, всех галок в округе из «шпаги» перебил. Тебя на меня лишний патрон потратить жаба душит, да?

— Тоха попал в местный трансформатор и его перемкнуло. Аборигены были очень недовольны. И после этой пальбы сюда менты прикатили. Не только содрали с нас бабки, так еще и паспортные данные записали.

— Так я тихо-тихо постреляю. Никто и не услышит.

— Пока не разберешься с пищалью, не дам стрелять из автомата. А то ты все время про пыж забываешь, а, чуть что, голосишь, мол, у тебя незнамо кто заряд свистнул и порох высыпал.

— Гм!

Давая понять, что разговор о пальбе из автомата исчерпан, Толик повернулся ко мне спиной. Подошел к прислоненным к сараю кремневым ружьям. И стал осматривать замок одного из них.

Мне ничего не другого оставалось, как заняться пищалью.

— Дамы и господа! — обратилась я к несуществующим зрителям. — Представляем вам, претендующий на кучу пиндостанский «оскаров» блокбастер «НИКА — наемная убийца ассасинских киллеров»! Часть одиннадцатая приквельного сиквела под названием «Никто не хотел умирать»!

Я насыпала из деревянного пенала мелкий порох на ружейную полочку, куда должен был клюнуть тлеющий кончик фитиля, который, правда, надо было еще подпалить.

И тут на меня снова залаяла собака, отвлекая от ответственного дела и заставляя тупить на ходу.

Сначала я покалечила ноготь, когда прижав под мышкой пищальный приклад, поджигала пищальный фитиль с помощью кресала и кремня. Затем у меня два раза сдувало ветром затравку с пороховой полки. В довершении всего свернулся узлом конец фитильный конец, из-за чего мне пришлось силой забивать его в стальные губки верхнего серпантинного рычажка — прототипа будущего курка кремневого оружия.

Эти мои махинации привели к тому, что четырежды уткнутый в запальное отверстие дымящийся фитиль почему-то так и не смог, сколько я его ни уговаривала, заставить проклятое ружьище бабахнуть.

Я ударила кулаком по казенке. И снова спустила курок, ткнув зажатым в его губках тлеющим фитилем в запальное отверстие. Результат — ноль.

— Ты у меня будешь стрелять, железяка! Иначе тебя в утиль сдам, упрямая тварь! — пригрозила я пищали.

Затем я поднатужилась. Сняла пищаль с упорного кола и встряхнула ее, чтоб порох достал до опущенного к запалу дымящегося фитиля. А вдобавок еще и дунула на него. Чтобы дело пошло веселее.

И оно пошло: пищаль зашипела, как тысячеглавый змей, а потом — бах! ба-бах! ба-ба-бах! — оглушительно жахнула.

От отдачи я шмякнулась на землю.

Со вставанием я спешить не стала. Первым делом осмотрела себя с ног до головы. И лишь, убедившись, что все части мое драгоценного тела пребывают в обычном для них состоянии, оглядела место происшествия.

Над лежащей на земле пищалью вился дым. Мишень беззаботно болталась на столбе — совершенно нетронутая картечью. Вроде бы все было в порядке. Лишь в ушах неприятно звенело.

А вот от дворняги почти ничего не осталось — лишь маленькая кучка ее потрохов и задние лапы с хвостом радовали мой мстительный взгляд.

«Собаке — собачья смерть!» — злорадно подумала я, несмотря на то, что меня чуть не стошнило от такого зрелища.

Толик испуганно обернулся.

— Да все ништяк! — успокоила я его, поднялась на ноги и со злостью плюнула на коварную пищаль. — Кто достоин жить — жив, а кто не достоин — сдох.

Испуг на лице Толика быстро сменился недоумением. Но через секунду, поняв, что произошло, и видя, что я жива и здорова, он уже вовсю хохотал, резко согнувшись пополам, словно после меткого удара в пах острым мыском туфли.

— Классный выстрел, Ника! — отметил, разгибаясь после затяжного хохота, Толик плачущим от безысходного смеха голосом. — Тянет на мастера двенадцатого дана школы «Пьяный барсук».

— Сам ты барсук! Я тут чуть не родила от испуга, а тебе все хихоньки да хахоньки! Не мог, что ли, предупредить, что будет отдача?!

— Скажи спасибо, что я тебе ружейную пищаль дал. Коли б пальнула бы так из пушечной… Где твои мозги?

— У меня мозги работа и учеба съедают. Все будние дни пашу на ОВО «ЛАДИК». Ночами к сессиям готовлюсь. А в выходные тут вожусь с рухлядью. Вот и не варит уже башка.

— Я ж тебе предлагал бабки на жизнь. На кой тебе корячится на этих соковыжимателей? Переезжай ко мне, о баблосах не надо будет думать. А лишнее время будешь тратить на дела по хозяйству. Пироги, например, печь.

4

До этих слов я как-то не задумывалась ни о монотонностях брака, ни о романтических тревожностях банального сожительства.

А задумавшись, поняла, что как-то пока не готова совать шею в рабский ошейник связанных со всем этим социально-бытовых условностях и пафосной правоведческой ботвы отношений натуралов женщин с натуралами мужчинами.

В школе-то нас этому не учили. Больше просвещали о разных аспектах отношений гомофилов с гомофобами и прочими сексуалистами. До сих пор не понимаю: это в Минобразе так прикалываются или всерьез глумятся над детьми?

Нас в классе было тридцать рыл. И только двое интересовались (и то весьма скромно и скрытно, но от своих-то не утаишь) данной тематикой. Чтобы заделать под такой копеечный процент всю российскую школьную программу надо не на шутку постараться.

Я, например, искренне не понимаю, почему двое мужчин могут заключать друг с другом брак, а женщина с двумя мужчинами заключить его не имеет право? Почему нельзя пожениться, допустим, трем женщинам с двумя мужчинами? Почему современное европейское общество, практически разрешившее брак человека с животным, запрещает брак между тремя-четырьмя-пятью людьми?

А уж сколько юридической ботвы накручено вокруг развода! Диву даешься, читая судебную хронику о разделе имущества олигархов с олигархшами. Сколько маленьких юридических тонкостей и большого алчного жлобства!

Одно только радует, в России и всей остальной Европе суд на нашей стороне, сестрицы. А вот на Юге развестись с мужем и пойти босой по миру — одно и то же. Там вообще, муж может в любую минуту вышвырнуть надоевшую жену вон из дома. Достаточно в присутствии свидетелей трижды сказать: «Пошла вон, старая перечница!» И все — брак расторгнут.

А вот жене послать куда подальше мужа, да еще оставить при себе детей и часть общего имущества практически невозможно. Ей придется доказать в суде, что ее муж — полное дерьмо, кровавый маньяк и сатанист. Такая фигня, как супружеская неверность или переломанные тебе мужем руки-ноги, у судей вызывают только смех.

Более того, в уголовных и гражданских разбирательствах свидетельство женщины не стоит и половинки мужского свидетельства. И засудить бабу мужику в два раза легче, чем бабе мужика. Даже наследства она от любимого мужа не получит ни полушки. После его смерти все барахло и баблосы заберут наследники-мужики.

В Африке и Азии девочкам с раннего детства вдалбливают: «Вы неполноценные твари, которые могут компенсировать свою испорченность только служа, как собаки, мужикам».

Даже европейские либерасты давно уж смирились с тем, что демократия не бывает без паранджи, а посему и не особый грех мужчине поучить женщину палкой по башке.

Нет, если, конечно, эта женщина принадлежит к истеблишменту (ненавижу дурацкий термин «интеллигенция», выдуманный питерскими обывателями, чтобы отделить себя от чуть более быдловатых городских мещан), то ее изнасилование или мордование вызовет скандал.

А вот простым девчонкам в Европе все хуже и хуже живется. В Англии есть города, где изнасиловать «телку» такое же обычное дело, как пыхнуть ганджубасом. Например, в Южном Йоркшире изнасиловали почти всех маленьких девочек при полном попустительстве властей, которые с этого получали голоса избирателей-мужчин.

Помню, охренела, когда услышала по радио, как в саудовской женской гимназии заживо горела — истошно крича в разбитые окна — сотня учениц, а пожарные-мужчины отказались им помочь, дабы не осквернить себя пребыванием в «женском помещении». Вот так и смотрела, как горят девчонки, толпа бородатых мужиков… Своей бы рукой удавила бы этих ублюдков!

На мой взгляд, те, кто во имя каких-то там «традиций и канонов» насилует и забивает стальными прутами женщин, наслаждаясь их воплями боли и отчаянья, — враги не только человечества, но и всего Мироздания, враги любой разумной расы во Вселенной.

А это значит, рано или поздно эти подонки получат по заслугам из бортовых орудий космических линкоров инопланетят, раз все суды по правам человека на Земле ссут связываться с изуверами.

Уверена, нынешний ренесанс всяческих суеверий, по которым женщин надо лупить дубиной за появление в людном месте, случился неспроста.

Думаю, это следствие того, что женщина становится очень серьезным конкурентом мужчине в борьбе за низкооплачиваемое рабочее место, где нужен неквалифицированный труд. А такое место на Юге и в диаспорах южан в Европе — зачастую единственное средство для малограмотного мужчины выжить и прокормить семью.

Однако, сестрицы, тут возникает один прелюбопытнейший парадокс. Оный состоит в том, что там, где женщина — королева, аборигены вымирают, а их землю занимают пришедшие с Юга и Востока пацаны, для которых женщина — разновидность домашней скотины.

Европейцы со всем их благородным отношением к женщинам стремительно вырождаются. Это видно по Лондону, Парижу и даже бывшему нацистском Берлину, по которому вместо колонн штурмовиков-факелоносцев уже вовсю шастают многодетные толпы из Малой Азии.

Лет через сто в Западной Европе все аборигены вымрут окончательно, а плодящиеся, аки кролики, пришельцы-мракобесы унаследуют всю эту изрядно политую в Первую и Вторую мировые войны землю. И поделом западноевропейцам! Это им за восточноукраинцев!

5

Подумав неделю обо всем об этом — таком нелегком и непростом, — я решила взять тайм-аут и не форсировать свой переезд к Толику, сохранив независимость, толком, правда, не понимая, чем же она мне так дорога.

— Я не хочу жить на чужие деньги, как содержанка, — объяснила я Толику, когда мы копались в залежах заготовок под холодное оружие в сарае «Кольчужника».

— Если рассуждать так, то придется признать, что большинство более-менее обеспеченных семей, где жена — домохозяйка, это союз содержанки и папика, — резонно заметил Толик.

— Так и есть, — не стала спорить я. — Ну не то, чтобы уж совсем так. Но что-то подобное имеет место быть. Я, конечно, отнюдь не против совместной жизни и кучи детей в довесок. Любая нормальная девица еще с детства о таком мечтает. Просто мне надо еще чуток понадрываться на ОВО «ЛАДИК», заработать баблосов и закончить учебу на псифаке.

— Баблосы тебе не понадобятся.

— Почему?!

— От трудов таких тяжких на гособеспечение перейдешь. В сумасшедшем доме все бесплатно.

— Издеваешься?

— Есть немного.

— То есть тебе меня — бедную и несчастную — совсем не жаль?!

— Жаль, конечно… что дури в тебе еще до фига и больше.

— Ты чо!? Ты меня, типа, дурой назвал?! — мое солнечное сплетение обожгло изнутри обидой, словно туда плеснули крутым кипятком из кастрюли с варящимися пельменями.

— Суди сама, Ника. Как еще можно назвать человека, которого постоянно, как лоха, разводят сказками о баснословных премиальных. Ты бегаешь за копейки целыми днями. Разве это похоже на поведение умного, знающего себе цену человека?

— Итак, я, значит, дура…

— Ага.

— Злой ты, Толик! — внутри моего разгневанного организма все горело-кипело-плавилось, и мне даже казалось, что стоит хоть чуть-чуть расслабить уши, из них тут же с воем повалит густыми и горячими струями пар. — Ухожу от тебя! Больше не звони и не мыль мессаги! Ушла любовь, завяли помидоры!

Я — разъяренная и обиженная, словно кошка, выпоротая хозяином за абсолютно чужие какашки, — двинулась к выходу из сарая, оставив Толика за спиной. Сбила ударом ноги на землю сложенные пирамидой копья, стоящие на моем пути. И грязно-прегрязно выругалась (не надо было этого делать; не дамское дело — так ругаться незнамо из-за чего; вот было бы из-за чего, тогда совсем другое дело).

— Ты чего это? — не понял Толяк.

— Вот перестану терять тут время и сразу же сделаю карьеру, — проговорила я на ходу.

Затем я остановилась и сорвала с себя покрытый пятнами ржавчины и масла фартук. Бросила его на землю. Повернулась к Толику. И заявила:

— Вот увидишь, да вы все увидите: я стану величайшей страховщицей мира!

— А если не станешь?

— Тогда умру.

— Стоит ли оно того? — усмехнулся Толик.

— Не важно. Главное, стать творцом своей судьбы.

— Зачем?

— А затем, что меня задолбало, что все мной помыкают. Я не раба! Раба не я!

— Это, типа, восстание рабынь?

— Это личностная революция!

«А ведь хорошо сказанула, старуха! — похвалила я себя. — Тебе бы на митингах выступать, не батрачить до потери пульса на упырей из ОВО «ЛАДИК». Вгонят в могилу они меня, болезную, такой непосильной работой…

Глава 7. Какой, на хрен, чепчик!?

1

Вот только сделать теперь это было не просто, поскольку через неделю после памятной стрельбы из пищали по кабыздоху я снова поцапалась с Толиком…

Повод для второго вдрызгразругательства с Толиком был еще глупее, чем для первого.

Дело было так.

Я вошла в спортзал «Кальчужника».

Там Толик и наш общий приятель Тоха, одетые в пластиковые, крашенные под вороненую сталь щитки, имитирующие рыцарские доспехи, фехтовали на деревянных мечах.

— Всем привет! — известила я народ о своем прибытии.

Толик и Тоха остановились и сняли шлемы.

— Привет-привет! — отсалютовал мне мечом Тоха.

— И тебе, Ника, не хворать! — поприветствовал меня Толик. — А как же помидоры?

— Толик, не припутывай личное к общественному! — разозлилась я (и чего разозлилась, спрашивается?).

— Какие помидоры?! — не въехал в тему Тоха.

— Не заморачивайся, Тоха, — сказал ему Толик. — Рад, что ты сегодня на позитиве, Ника. Тогда наверняка с обрадуешься: совет стаи определил тебе, Натахе и Жанке роли придворных дам на Большой тусне реконструкторов, что в День города будем проводить.

— Мэрия дала бабки и площадку, — поведал Тоха. — Нам даже шмоток с театров навезли. Иди в большую каптерку и подбери себе платье. Там даже чепчик с вуалью и туфли сможешь подобрать!

— Чепчик?! — ужаснулась я.

— Ага, — кивнул Тоха.

— Какой на хрен чепчик, упыри!? — завопила я (и чего завопила, спрашивается?) — Это чо!? Типа, заговор?!

— О чем ты, Ника? — недоуменно спросил Тоха. — Все по справедливости.

— Фигасе — «по справедливости»! — возмутилась я (и чего возмутилась-то?). — Вы, блин, будете на лошадях — с пиками и палашами, а я в массовке с дурами из «Рябинушки» буду всяких там расфуфыренных сударынь изображать?

Не желая вступать со мной в дискуссию, Тоха и Толик надели шлемы и продолжили бой, опозорив меня таким равнодушием к моим чувствам.

А я вместо того, что затеять скандал или драку, стояла столбом, не зная, как поступить. Во мне вулканической лавой бурлило возмущение. И оно требовала от меня выпустить его наружу.

Однако этим муд… этим нехорошим парням было наплевать на бушующее в моей душе пламя негодования.

Толик сделал обманное движение, имитируя атаку рубящим ударом сверху, и в момент, когда Тоха поднял меч вверх, защищая голову, Толик уколол Тоху в живот, заявив:

— Пятнадцать — шесть! Иду на рекорд!

Стремясь отыграться, Тоха начал более энергично передвигаться вокруг Толика, активно прощупывая его защиту обманными движениями и легкими ударами в голову и по ногам.

От возмущения тем, что меня так нагло игнорируют, я покраснела — мои щеки запылали, словно их отхлестали березовыми вениками.

— Гады вы все! Ухожу от вас! — крикнула я, потрясая над головой сжатыми от злости кулаками.

Затем я повернулась к парням спиной и гордо прошествовала в раздевалку, чтобы забрать оттуда личные вещи, поскольку теперь намеревалась расплеваться с «Кольчужником» навсегда. Ну уж на пару месяцев-то точно.

Толик и Тоха, не обратив на это внимания, продолжали фехтовать…

2

В раздевалке я шипела и плевалась ядом. И уже было решила, что тут и ноги моей больше не будет, но вспомнила о том, что дал мне клуб.

А дал он мне немало. Например, именно тут я научилась настоящей рукопашке.

Дело в том, что во всех секциях меня учили, как правильно проводить тот или иной прием, а Толик и его братва натаскали меня умеренно калечить пиплов, не убивая их и не превращая в беспомощных инвалидов с текущими изо рта слюнями.

Не надо, хмыкать, сестрицы! Искусство умеренного повреждения вражеского организма — это столь же высокое искусство, как сочинение рапсодий или рисование батальных полотен.

Убить подонка легко. А вот отмазаться от судей, которым этот подонок почему-то милей родного брата, стоит больших денег и хлопот.

По российскому законодательству мера защиты при самообороне не должна превышать вред, наносимый агрессором. То есть если тебя насилуют, то ты в ответ может только сама изнасиловать насильников и то — в момент совершения ими преступных действий, а как застегнули ширинки — уже трогать никого не моги, токмо ищи свидетелей и пиши в ментуру залитую слезами заяву. А коли прострелишь гадам башку, сядешь годиков на восемь-десять в кутузку.

А между тем у нас на теле — до фига точек боли, кои могут не только обездвижить организм, но и дать ему отсроченную смерть, к которой не сможет придраться ни один судмедэксперт.

Например, не шибко сильный, но точный и жесткий костяшками пальцев удар в висок может привести как к потере сознания, так и летальному исходу. Под височной костью проходит артерия мозговой мембраны. Средняя толщина черепа в этом месте всего миллиметр.

А ежели садануть лбом по верху носовой кости (чуть ниже междубровя), под которой проходит вена, идущая к носовой полости, то противник нахлебается кровушки и ему будет трудно дышать. Убить не убьешь, но получишь минуту-другую, чтобы разобраться в обстановке.

Если вас, сестрицы, держат сзади, лучший способ разделаться с обидчиком — садануть его в колено по прямо стоящей ноге. Назад колено, естественно, не развернется, но его связки повредятся. А одноногий противник уже не боец.

И конечно король всех ударов — тычок в глаз. Одним пальцем можно надолго вывести из строя бугая, при этом совершенно не рискуя его ухандакать.

Надеюсь, вы, сестрицы, все успели записать из сказанного мною про удары? Тогда продолжу свое повествование про страшные душевные обиды, нанесенные мне теми, кого я считала боевыми товарищами и без пяти минут соратниками по борьбе с зомби.

3

Я забрала из шкафчика свои манатки и вернулась с набитым доверху баулом на спине в спортзал.

Мое возвращение осталось незамеченным, ибо в этот момент Тоха попытался поднырнуть под меч Толика, но тот врезал сопернику рукоятью по башке.

От такого удара Тоха опустился на колено, снял шлем и затряс головой, пытаясь навести в ней порядок после сотрясения.

— Шестнадцать — шесть! — торжествуя, объявил Толик.

— Чего там с Никой-то творится? — спросил его Тоха.

— Недавно из-за ерунды посрались, — не стал скрывать Толик. — Какая-то нервная она последнее время.

— Как пить дать, ранний климакс, — уверенно заявил Тоха (ну не подлец ли он после такого заявления, а?). — Не боись, лет через двадцать-тридцать у нее все в норму придет. Я ж ветеринар — в этом шарю на все сто.

— За тридцать лет она мне раз сто успеет яду в щи подсыпать, — резонно заметил Толик.

— Давненько в нашем клубе не разыгрывались такие страсти, — рассмеялся гаденыш Тоха, не замечая меня. — А классно: мечи-шпаги, любовь-морковь, сопли-вопли и куча сердечных страданий.

— Не думал, что Ника настолько тупа, чтобы впустую истерить, — сказал Толик. — Главное, чтоб она не сожгла в расстроенных чувствах наш клуб.

— Не собираюсь я жечь вашу развалюху! — объявила я пацанам. — Но ноги моей в ней больше не будет, сукины вы все дети!

Поняв, что я слышала их гнилой базар, «сукины дети» сконфузились. Тоха сделал вид, что озабочен состоянием своей деревяшки. А Толик снял шлем и, держа его в руке, попытался объясниться:

— Пойми, Ника, историческая реконструкция не только изготовление разной бодяги по старинным образцам, ремонт и скупка всякой допотопщины. Нам важнее дух того времени, которое воспроизводим. А дух большинства эпох: это когда мужчина — все, а женщина — ничто.

— А я думаю, что историческая реконструкция должна больше выражать дух нашего времени, — возразила я. — А в наше время у женщины больше шансов пробиться наверх. Мои британские коллеги все давно уж доказали. Мы более дисциплинированны, трудолюбивы и образованы. Кстати, женщины, несмотря на всю свою хрупкость, не шибко великую мышечную силу и ранимость психики, намного сильнее мужчин. Мы лучше терпим боль и меньше болеем. Мы выносливее мужчин. И лучше.

Толик и Тоха гаденько захихикали.

— Уж не себя ли, Ника, имеешь в виду? — поинтересовался Тоха.

Зная мой нрав, он не спешил снимать шлем.

— У меня, между прочим, целых два высших образования… неоконченных, — сообщила я народу. — И грамота о победе в школьной олимпиаде по литературе есть.

— Извини, Ника, мы не хотели тебя обидеть, — повинился Тоха, видимо, вовремя вспомнив, как я его на тренировке чуть было не зарубила шашкой. — Да и вообще спор о том, кто круче мужики или бабы бессмыслен.

А вот Толик полез в бутылку.

— Ты не права, Ника, — безапелляционно заявил он тоном старого, глуховатого учителя французского языка из сельской школы с прохудившейся крышей и бегающими по коридорам крысам. — Сейчас нужны не герои и героини, а тупые исполнители — люди-роботы, у которых нет эмоций и вредных привычек. Вот ты у себя в ОВО «ЛАДИК» — никто и ничто.

— Чо!!! — возмутилась я и атаковала Толика баулом, словно кистенем.

Толик пытался уйти в сторону, но я сбила его с ног подсечкой.

Шлем выпал из рук Толика и подкатился к моим ногам.

— Не убивай его, Ника! Не убивай до Дня города! — с издевкой заголосил засранец Тоха. — Иначе у нас все сорвется. А уж после праздника можешь прикопать его трупешник где-нибудь на Промзоне. Я тебе даже лопату найду.

— Издеваетесь над беззащитной девушкой, да? — ударом ноги я зафутболила Тохе толиковским шлемом в солнечное сплетение.

Тоха охнул и согнулся, держась за живот.

Толик подобрал меч, но с пола не поднимался. Сидел гад и громко хохотал надо мной и Тохой.

Я негодующе посмотрела на Толика и сказала:

— Обещаю: такую карьеру сделаю в своей компании, что вы все обзавидуйтесь!

— Не верю, — заявил Тоха.

— Не веришь?! — зашипела я.

— И я не верю, любовь моя, — поддержал мелкого гаденыша Тоху Толик.

— Прости, Толик, но я больше — не твоя любовь! — заявила я, возмущенная таким неверием в мои таланты.

— Типа, развод и девичья фамилия? — квакнул осмелевший Тоха.

— Типа того, — кивнула я ему. — А карьеру я сделаю такую, что никому из вас и не снилась. Плевала я на вашенский клуб. Чистите и дальше ржавчину с помойного старья сами. А я ухожу вас — за славой и величием. И возвышусь так, что вы будете рыдать, сожалея, что когда-то меня тут чмырили.

Я направилась к выходу. И услышала голос Тохи:

— Чо это с ней, Анатоль?

Диагноз Толика был краток:

— Паранойя, кажется.

Мне хочется быть похожей на Марин Ле Пен.

В отличие от старой карги Тетчер, что выиграла войну с Аргентиной, но потеряла родную страну, которую прибрали к рукам евро-азиаты и афро-европейцы, Марин — молодец, душой страдает за правду и своим народом дорожит.

Она всегда смело чмырит с высоких трибун продажных высокопоставленных чинуш Евросоюза, лижущих задницу империалистам Пиндостана.

И я мечтаю вот так же, как моя кумирша, смело выйти перед толпой министров и депутатов и крикнуть им что-нибудь вроде: «Ну колитесь, гадины: скока вам всем дадено?» Но сначала надо разобраться с опустившими меня ниже плинтуса скотами.

«Нет, сейчас я их убивать не стану, — решила я. — Но обязательно отомщу. И мстя моя будет столь жестока, что легендами о ней еще пару веков матери будут пугать непослушных детей».

— Нет, сукины дети! — крикнула я, обернувшись к моим хулителям. — Это никакая не паранойя! Таков мой путь — путь воина!

4

Путь истинного воина — такого, как я, к примеру — идет по лезвию его духовного меча… ну то есть может завести куда угодно.

Мой путь воина через неделю после вышеописанного скандальчика привел на Тверскую. Я пришла сюда по делу…

Нет, не подумайте плохого, я пришла туда вовсе не отбивать хлеб у знаменитых на всю страну тамошних ударниц постельного труда, знающих по пять языков и работающих, кроме иностранных разведок, еще и на mafia russa.

Да и не торчат уже на панелях возле гостиниц столичные путаны. Все работают через сутенеров и интернет.

А по московским тротуарам теплыми летними ночами нынче мотаются в романтических поисках триппера, толстых кошельков и нечаянных звездюлей лишь гостящая в столице провинциальная гопота разного пола и возраста и гостьи с бывших советских республик.

Итак, повторюсь, я пришла на Тверскую по делу.

Оное стало апофеозом всей моей многолетней борьбы за избавление от зомбифобии и заключалось в активнейшем участии в Великом московском зомби-шествии — многотысячной демонстрации загримированой под зомби молодежной братвы.

Фишка заключалась в том, что в самый последний момент власти этот тусняк запретили.

На носу были парламентские выборы. И кто-то из кремлевских мудрецов решил, что разгуливающие по Москве мертвецы, пусть и понарошку восставшие из могил, могут повлиять на результаты выборов.

О, жестокое коварство власть имущих! О, низость и кровожадность властей предержащий! Представьте себе, сестрицы, неописуемый размер моей душевной раны, когда я увидела, как наш — самый мирный на планете из всех несанкционированных градоначальством — маршей на планете зверски разгоняет ОМОН.

И чего эти мордоороты на нас взъелись? Мы ж не какие-то там проплаченные вашингтонским обкомом боевики из болотной оппозиции, латентные правосеки или, не к ночи будь помянуты, гринписовцы, выпускающие из клеток вивариев пятиголовых барсуков-мутантов, зараженных субтропической геморроидальной диареей, убивающей все живое на расстоянии восьми метров от сортира!

Да, мы немножко покусали некоторых из полицаев. И чего, нас теперь надо колотить дубинками по почкам?

Эти страшные люди даже не захотели понять, что такое кусание было всего лишь игровым элементом флеш-моба — своего рода ролевой перформанс, где и зрители-правоохранители тоже становятся участниками шоу. Я, типа, страшный зомби, а ты, типа, моя пища, чувак в «скафандре».

А раз так, то, когда по мегафону прозвучал вопль организатора нашей вечеринки: «Кусай и убегай!», я должна была кого-то за палец тяпнуть. И тяпнула-таки. Раза четыре. Троих полицаев. Чего мелочиться-то?!

Увы, меня не поняли. И совершенно ни за что нехило так отметелили. Надавали: дубинкой — по хребтине и шее, а берцами — по заднице и коленям. Я, правда, тоже не сплоховала: одному полицаю расквасила нос, а другому — вывихнула палец.

Полицаи гнались за мной чуть ли не версту. Наверняка хотели свинтить и бросить в пыточный застенок.

Но я лихо удрала от облавы, побивая в переулках и проходных двориках старой Москвы один олимпийский рекорд за другим, несмотря на ноющие от боли почки и окорока.

Глава 8. Пятьдесят с половиной человеко-пауков

1

Я тут как-то не поленилась, сестрицы, и подсчитала, что героизма в моей борьбе с зомбифобией хватила бы на тысячу джеймсов бондов, пару сотен бэтменов, сорок с половиной человеко-пауков, четырех светлых джедаев класса «магистр» и полтора ситха уровня Дарта Вейдера.

Но я все равно до сих пор панически боюсь зомби. Одно только и утешает, что к спасению своей драгоценно тушки из их грязных лап я физически, морально и интеллектуально готова, ибо готовится начала еще со школьной секции дзюдо.

Кстати, оно мне сильно помогло в школе.

Школа — это ведь облегченный вариант зоны. Тут просто меньше времени для разборок. В интернатах и детдомах этого времени больше, поэтому там царит не меньший беспредел, чем на малолетке.

Не поверите, сестрицы, но я дралась в школе так, что не только девки, но и пацаны не рисковали со мной связываться.

Кстати, большинство девчоночьих страстей в школе так или иначе было связано с сильным полом. Разборки в нашей школе между девками кипели не шуточные. Правда, всегда все кончалось глупо.

Помню, в параллельном классе была шустрая рыжая девчонка, никому зла не делавшая. Но ее одноклассницы не пускали за общий стол, потому что крутила с какими-то мальчиками французскую любовь. Увы, что в старших классах школы считается крутым, в младших классах влечет за собой лишь оскорбления.

Обиженная девчонка пожаловалась знакомым пацанам. Те взгрели наехавших на нее одноклассниц. Те пожаловались родителям. Те взгрели директрису и классрука. Почему-то еще накостыляли и школьному охраннику. Учителям все-таки удалось замять скандал. Но фингалы у директрисы долго не сходили.

В общем, все вышло прямо, как в анекдоте: «Мы их опустили, ибо суки. А они позвала старшеклассников. И те опустили нас. Глубокоуважаемая Марьиванна, поскольку нас опустили по беспределу, то разрешите нам опустить тех, кто нас опустил. За нас впрягутся пэтэушники из общаги».

Помню, в восьмом классе новой школы (у меня это была уже четвертая школа, в предыдущих я не сошлась характерами ни с училками, ни с учениками) из-за зомбифобии я в очередной раз влипла в пренеприятную историю, где пришлось применить свои навыки.

Я сдуру рассказала о своих страхах соседке по парте, считая ее подругой.

А эта сучка, представьте себе, растрезвонила обо мне всему классу, в котором количество козлов просто зашкаливало (школа располагалась в самом неблагополучном районе новой Москвы, оккупированном семьями энергично завоевывающих столицу провинциалов и мигрантов, а также проживающей тут еще со времен выселения во время Олимпиады-1980 алкашней).

Самым любимым их занятием были поиск и охота на таинственных «ботанов», но и в удовольствии потравить беззащитную девчушку-троечницу, трясущуюся от страха перед киношными зомби, эта гопота тоже не стала себе отказывать.

Мои гонители не учли одного. Бояться зомби — это одно, а вот терпеть наезды малолетней шпаны — совсем другое.

Тут я конкретно разозлилась. И мое колено, бодро крушащее зубы врагов, и ловкие руки, бросающие негодяев башкой об пол, быстро объяснили толпе быковавших малолеток всю неправильность их идеологических заблуждений.

А потом и продавшей меня врагам с потрохами девице я рыло начистила конкретно и стала… большой знаменитостью в районе, про меня даже в муниципальной газете написали. Мол, одна «преступная натура», то есть я, «держит в страхе всю школу» и «калечит беззащитных одноклассников».

Мама, прочитав сей опус, долго пила валерьянку, закусывая ее таблетками валидола.

А я часа четыре пыталась объяснить родительнице, что, если группа подростков-мальчиков — это стая волчат, которую достаточно шугануть, то группа девочек — это стадо овец-каннибалов.

Я не стала говорить маме всю правду и рассказывать о том, что все эти стаи и стада надо в обязательном порядке тотально терроризировать.

Почему? А потому, сестрицы, чтобы не вводить оные во искушение унижать и оскорблять других таких же, как они, малолетних жертв системы маразматического российского среднего образования.

Его, кстати, дружно ненавидят не только ученики с ученицами, но и учителя с учительницами, и родители с родительницами, и даже работники окружных комитетов по образованию, хоть они и имеют со всего этого безобразия свой маленький гешефт.

Причем, что любопытно и юные жертвы и их юные обидчики и обидчицы в любой момент могут залиться от справедливо и несправедливо полученных звездюлей горькими слезами, вызывая сочувствие и жалость даже у вешалок в школьной раздевалке.

И как с ними после этого общаться без глубокого психоаналитического зондирования оплеухами нежных юных душ и проведения бесчеловечных нейролингвистических опытов над детским сознанием в школьном тубзике?

2

После таких вот тяжелых эмоциональных травм и долгих размышлении об их причинах и последствиях я решила стать душеведом. И после школы пошла учиться на психфак МГУ, дабы узнать, как преодолеть груз школьных драм и исцелить связанный с зомби бзик. Вот почему я всегда называю английских мозговедов своими коллегами и цитирую их по поводу и без.

Спросите меня, сестрицы, что мне нравится изучать на психфаке. И я не стану врать, отвечу настоящую правду. Мне нравится изучать… психопатов.

Что вы так всполошились!? Нет, я вовсе похожа на них (хотя, кто его знает, что за чертей утопили в моем тихом омуте).

Просто ведь бывает же так: совершенно мирному тихоне нравится наблюдать за кровожадными акулами и крокодилами или увлеченно смотреть, как противники метелят друг друга в боях без правил.

Ведь понять суть человека можно только столкнув его с психопатами. Как в физике: пробомбардировали частицами атом — и узнали, что это за фрукт и с чем его едят.

И если в России столкновение нормального белого, гетеросексуального мужика из среднего класса со всякой оборзевшей гопотой может повлечь кучу интересных психологических наблюдений, то на Западе — такое столкновение всякий раз докажет лишь то, что там быть нормальным и быть дойной коровой и мальчиком для битья — одно и тоже.

Такая вот у них там установка в сознании сидит. По сути, кроме биологических зомби в пору говорить о психологических… Что? Хотите спросить, что такое «установка». Это алгоритмы поведения, прошивающие сознание.

Есть несколько замечательных комедий, построенных на эффекте установки.

Например, организаторы все перепутали, и в то место, где должен выступать кандидат в президенты привезли фрика из психушки, а к врачам, которые должны провести консилиум по фрику, привезли психа.

Тот изо всех сил пытался убедить в своем бреде избирателей, а они лишь хлопали и кричали, думая, что так и надо.

А настоящий кандидат в президенты объяснял врачам свою политическую платформу, а те ржали, как лошади…

Психопатология мне понравилась не только тем, что изучала людей, не признающих никакие социальные нормы. Дело в том, что сама психология чистая разводка.

И пьяному ежику ясно, что не может быть национальной или вообще фамильной наука. Нет итальянской неорганической химии, как нет и химии Менделеева или физики Фарадея.

А вот психология бывает русской, французской, американской. Есть психология Павлова — учение об условных и безусловных рефлексах, а есть психология Фрейда, напрочь отвергающая вообще что-либо, кроме инстинктов и их покалеченной воспитанием и обучением версии — невротической сублимации.

Ну разве не прикольно?! Такой наукой грех не позаниматься.

Ну а чтоб не подохнуть с голоду за годы учебы, я устроилась работать в страховую фирму. И совершенно не подозревала, что именно на этой работе меня ждет главная битва всей жизни — БИТВА С ЖИВЫМИ МЕРТВЕЦАМИ!

Часть III. Зомби еще далеко

Глава. 1. Кривлялся призрак

1

Очаровательная миниатюрная девушка — романтическая брюнетка со взглядом трепетной лани и сурово сжатыми губами профессиональной охотницы на упырей — стояла на осеннем ветру, крепко прижимая к себе толстую папку из белой кожи и бодро хлюпая простуженным носом.

Если кому интересно, то сия очаровательно хлюпающая брюнетка — это я, Ника Лодзеева. Отличный страховой агент. Настоящий гражданин нашей многострадальной Родины. Ценитель поэзии. Бесстрастный исследователь общества. Талантливый психопатолог-любитель. И просто хороший человек. Весьма тонкой души человек. Впечатлительный. Ужасно образованный. И до коликов в животе верящий в то, что появился на этот свет не набивать пузо и голову всяким говном, а по очень-очень важному для всего непутевого человечества делу.

Правда, по нынешнему моему виду никто бы не догадался, что видит перед собой будущую мессию. Вид у меня сейчас был не просто грустный, а весьма даже унылый и подавленный.

И если бы в моих руках имелся привязанный к шее булыжник, а не папка, то художникам Ивану Айвазовскому и Василию Перову с меня впору было рисовать в четыре руки социально-маринистическую картину «Маруся идет топиться в бушующем океане».

Под стать выражению лица были и мои мысли. Лучшие из них дезертировали, а те, что остались, были полной галиматьей и никуда не годились, кроме мусорного ведра.

Меня мучил страх перед неудачей. В мою голову подло влезали пораженческие размышления.

«Не важно, что я не смогу им ничего впарить, — думала я. — Важно то, что я еще глубже погружусь в пучину самоедства и неудач. Не ту я на себя работу взвалила. Вот старуха Кислицкая — она еще с Лужком работала — всю Москву, особенно всякие строймонтажкомбинаты знает. И все делает со смешком, с улыбочкой. И везет ей как незнамо кому. А я — лишь жалкое подобие страхового агента. Неумеха и неудачница».

Чтобы выкинуть такую суицидальную тематику из башки, я продекламировала мрачные строки Блока, настраивая себя на серьезные дела:

— Со мною утро в дымных ризах

Кадило в голубую твердь,

И на уступах, на карнизах

Бездымно испарялась смерть.

Дремали розовые башни,

Курились росы в вышине.

Какой-то призрак — сон вчерашний

Кривлялся в голубом окне.

И чехарда никчемных мыслей исчезла. Зато тревожное ощущение приближающейся беды усилилось многократно.

Я сунула папку под мышку. И тоскливо посмотрела на мрачные свинцовые тучи, которые неслись по окрашенному кроваво-красным рассветом небосклону.

Зря посмотрела. Такая невеселая картина опять навела меня на массу неприятных дум. И я поспешила опустить взгляд на крышу стоящего на другой стороне улицы здания.

Над той крышей сияла жутким и зловещим рубиновым светом неоновая вывеска: «Корпорация «ИNФЕRNО». И именно в этой корпорации должна была решиться моя судьба.

2

Морально и физически здоровый человек ни за что бы не назвал ветер, трепавший полы моего темно-коричневого тренча, «пронизывающим» или, там, «ледяным». Обычный октябрьский ветерок — полная фигня для вменяемо одетых пиплов.

А вот, меня, сестрицы, трясло на этом ветру так, словно я сидела в неглиже на сугробе на вершине таежной сопки посреди ледяной февральской вьюги.

Да и как тут не трястись, коли: во-первых, передо мной стоит офис корпорации, не хило поднявшейся за последние годы на похоронном бизнесе, во-вторых, сердце наполняется предчувствием беды, а в-третьих, мой ум упорно связывает первое со вторым и советует бежать отсюда как можно быстрее.

«Чего ты боишься!? — спросила я себя. — С твоим копеечным жалованием, старуха, ты — живая — не представляешь для гробовщиков и могильщиков весьма незначительный интерес. Вот отбросишь копыта, тогда заинтересуешь всерьез».

«Ничего я не боюсь! — гордо ответила я себе. — Просто немного страшновато. Уверена, в «ИNФЕRNО» работают одни маньяки: некрофилы, таксидермисты, любители котлет из человеченки и прочие патологоанатомы. Ну не станет же нормальный человек без угрозы жестокой кастрации связываться со жмуриками и их обезумевшей от горя родней?!»

Я опустила взгляд еще ниже и увидела сидящих на карнизах верхних этажей горгулий. Меня поразил жуткий вид каменных чудовищ: крылатых гиен, бесов с изогнутыми рогами и козлиными бородками, нетопырей с огромными клыками, трехголовых химер и еще каких-то тварей, породы которых мне были неведомы.

«Это ж какое больное воображение надо иметь, чтобы заказать таких уродцев для фасадных украшательств?!» — мне стало не по себе, но страшилища помимо моей воли притягивали к себе мой испуганный взгляд, полный отвращения и культурного шока.

Усилием воли я заставила себя отвести взгляд от чудищ. Но омерзение и страх, вызванные созерцанием их мерзких рож, меня не покинули.

Впрочем, они вместо парализующей мышцы паники напитали мое тело адреналином.

И несмотря на то, что моя шевелюра норовила встать дыбом, я была готова черт знает на что: нестись, петляя как заяц, под перекрестным пулеметным огнем, принять корону российских государей, натощак выпить литр паленки или же дать отсюда деру так, что за мной не смог бы угнаться даже самый быстроногий ямайский спринтер.

Вероятно, именно с таким же компотом в башке солдаты на фронтах мировых войн неслись в решительную штыковую атаку на вражеские танки, крича «Ура!», «Банзай!», «Хурра!», «Алла!» и «Йаху!»… Что?! Считаете, сестрицы, будто никто со штыком на танк не полезет?

Гм. Ну а может, такой приказ бойцу дали. И ему, бедолаге, теперь надо срочно переть на танк… Как-как?! Считаете, таких придурочных приказов никто дать не может?

Ну, сестрицы, не знаю, как там, на войне, а вот в обычной жизни подобного рода распоряжений выше крыши.

И речь в них идет о вещах, куда более бессмысленных, чем ковыряние штыком танковой брони. Я вот, допустим, от своего шефа — Пал-Никодимыча — получила указание именно такого рода…

Мои тревожные размышления внезапно были нарушены раздавшимися сзади звуками флейты.

3

Я вздрогнула, обернулась и увидела сидящего на тротуаре дудочника — узкоглазого старика-попрошайку с жиденькой седой бороденкой a la Хо Ши Мин в надвинутой на глаза шляпе нон.

Дудочник играл какую-то унылую мелодию на блокфлейте крысам, стоящим перед ним на задних лапах. Крысы стояли, не шевелясь, прижав лапки к груди и внимали музыке.

В любом другом случае я бы шарахнулась от крыс с визгом и матерщиной; очень уж противны мне эти серые твари. Но сегодня я была настолько погружена в свои чувства и мысли, что мне было плевать на хвостатых фанатов музыкального таланта дудочника.

На асфальте перед дудочником лежала жестяная банка с милостыней. Заметив мой интерес к своему унылому творчеству, попрошайка потряс жестянкой с монетами передо мной. Наверное, решил поделиться со мной выручкой.

— Оставь себе, дед! — отмахнулась я от него. — Не нужны мне твои копейки. У меня получка через неделю — с голоду не подохну. Лучше крысюков своих подкорми. А то они какие-то квелые у тебя.

Глава 2. Цитадель зла

1

Я перешла улицу, обогнула автостоянку, поднялась на широкий тротуар и оказалась у резной двустворчатой двери в офис «ИNФЕRNО».

Уже полгода моя страховая компания ОВО «ЛАДИК» пыталась всучить этой корпорации наши услуги.

Кстати, у нас таких услуг — огромнейший, не побоюсь даже сказать, бескрайний ассортимент. Страхуем у всех все, что угодно, по вполне приемлемым тарифам.

Позавчера, например, моя шарага ухитрилась уломать одного из коллекционеров экзотической живности застраховать усы своего самого породистого таракана на кучу баксов.

Так что, сестрицы, если чего страхануть хотите, обращайтесь ко мне — Нике Лодзеевой — страховщику с многомесячным стажем экстраклассной работы.

На двустворчатой двери офиса я с удивлением увидела изображение танцующих скелетов. Нервно хихикнув, я влепила в лоб каждому по щелбану и… тут из офиса до меня донеслись звуки Траурного марша Ф. Шопена.

Я вздрогнула, подавившись хихиком, испуганно метнулась назад и огляделась по сторонам, надеясь, что кто-нибудь первым войдет в проклятое здание, а я тут же проникну туда за чужой спиной.

Но, как назло, рядом никого не имелось. И мне оставалось только ждать и ругать начальника, заславшего меня в эту обитель темных сил.

Дело заключалось в том, что братва из «ИNФЕRNО» пока еще ни у кого не страховалась. Поэтому ОВО «ЛАДИК» (та шарага, где я пашу) из кожи вон лезла, дабы впарить им полис.

Но тамошние явно не пальцем деланные ребята давали всем нашим финтам стойкий отпор. И на «ИNФЕRNО» поставили в нашей компании большой жирный крест.

Правда, не все этот крест поставили окончательно. Его, допустим, совершенно никуда не собирался ставить мой непосредственных начальник Пал-Никодимыч — змеюка он подколодная.

Из-за этой змеюки и торчу здесь. Вот была бы сейчас на моем месте какая-либо другая деваха, то она уже бы давно убежала бы в испуге отсюда.

Но у меня мандраж всегда сопровождается повышенной агрессивностью. И вместо того, чтобы описаться и удрать, я готова отмутузить взвод спецназа или выйти против толпы фанатов «Зенита», размахивая спартаковским шарфиком…

Так, ладно, хватит прохлаждаться, пора штурмовать эту цитадель Зла.

2

Стиснув зубы, я нехотя приблизилась к подозрительной двери. Осторожно взялась за сделанную в виде ухмыляющегося черепа ручку на правой створке. И попыталась открыть ее.

Однако та никак не отреагировала на мои действия.

Заподозрив, что та заперта, я сделала шаг назад и поискала глазами рядом какую-нибудь шнягу вроде домофона, чтобы жмякнуть на его панели какую-нибудь пимпу и попросить охрану впустить меня в сие архизловещее заведение.

Поискать-то поискала, да вот не нашла — передо мной были лишь дверь да покрытая мрачной темно-коричневой штукатуркой стена. Ох и разозлилась же я на такие шуточки. Дернула еще пару раз за ручку-череп. На этот раз намного сильнее. Безрезультатно!

О, мой га-а-а-д, вашу мать! Как я ненавижу такие страхолюдные шараги! Тут либо чокнутые сектанты всем правят, либо криминал. Им наши полисы и нафиг не сдались. В одних таких шарагах надеются на своих богов, а в других — на бандитскую крышу.

Вы, конечно, тут же мне заявите, сестрицы, мол, нефиг туда переться, лучше пойти зоопарк покормить килькой розовых фламинго.

Эх, подруги, в какое-нибудь другое время я бы обязательно последовала вашему мудрому совету — плюнула на эту шарагу и умотала отсюда в гордом осознании своего полного духовного и интеллектуального превосходства над мерзкими гробокопателями.

Но, увы, сегодня я не имела права пройти мимо этой некромантской хохломы, ибо вчера…

3

…Вчера меня вызвал к себе Пал-Никодимыч — лысый пожилой толстяк, в последние дни проявляющий просто невероятную трудовую активность, от которой из всех его подчиненных больше всего страдала я.

Войдя в кабинет начальника, я неожиданно наткнулась взглядом на стекла его темных очков, пребывающих на том месте, где я привыкла видеть угрюмо глядящие из-под нахмуренных бровей поросячьи глазенки шефа.

«Он стал похож на старину Шварценеггера из «Терминатора», — подумала я. — Прибавить к росту полметра, убрать обвислые щеки и пивной живот, дать в руки ружьишко и получиться настоящий киборг-убийца. Хотя нет, в мувешнике всех мочил не киборг, а робот-уничтожитель, прикидывающийся киборгом-убийцей. Может, и Пал-Никодимыч тоже только прикидывался пьяницей и инфарктником, а на самом деле его брюхо наполнено вовсе не пивом, жиром и калом, а нанороботами и жидкой алмазной сталью, легко превращающейся в боевые лазеры».

Меня настолько поразило очкастое преображение начальника, что я даже позабыла с ним поздороваться и спросить, чего он, брутальный киборг-очканосец, от меня хочет.

Но Пал-Никодимыч не стал ждать от меня подхалимских восклицаний вроде «Как спалось, Пал-Никодимыч?», «Простатит не мучал?», «Не стреляло ли в левом ухе?» или «Не пошаливает ли сегодня у Вас сердечко?», а сразу взял быка за рога:

— Ты, Лодзеева, за что зарплату получаешь?

— За работу страховым агентом, Пал-Никодимыч, — ответила я, делая вид, что нисколько не удивлена тем, что начальника прибило тяжелым приступом склероза.

Я сразу же вспомнила одного моего приятеля, который резко завязал после двухмесячного запоя.

Так новоявленный трезвенник не смог сразу даже вспомнить свое отчество и целых полдня откликался на Абрамовича, чем вызывал здоровый смех у друзей, не пропустивших момента для подколок, шуток и почти безобидных розыгрышей, где фигурировали синагоги, раввины и простой, как собачья упряжка, чукча-олигарх…

Поскольку Пал-Никодимыч не спешил продолжать расспросы, я, дабы помочь болезному, взяла нить беседы в свои слабые женские руки:

— Ставка да еще комиссионные за полис… М-м… Кстати, правильно делаете, Пал-Никодимыч, что не запоминаете подобные мелочи. Все учебники менеджмента советуют думать исключительно о самом важном. Это еще в прошлом веке мои британские коллеги доказали. А британские ученые — самые лучшие в Англии, они даже лучше английских. Дедушку Дарвина помните?

— А ты разве…

— Тот как раз был ярким представителем братвы британских ученых. Их там целая мафия, однако. Покруче масонов. Правда, я теперь совершенно не исключаю, что и среди масонов найдутся пара десятков британских ученых, если хорошенько прошерстить ихние ряды. Так что, не парьтесь, Пал-Никодимыч. Если Вам отшибло память, значит, Вы просто перешли на более высокий интеллектуальный уровень управления людскими ресурсами.

— Не-е-е-т, Лодзеева, мне память не отшибло! — как всегда не согласился со мной начальник. — Просто хотел убедится, что и у тебя с ней порядок.

Пал-Никодимыч повернулся к шкафу. И взял с полки, над которой красовалась табличка с готическими… нет, скорее, кириллическими буквами, сложенными в короткую, но заставляющую истекать любопытством надпись «Агентура», желтую пластиковую папку с моей фамилией на корешке.

— На память пока не жалуюсь, — насторожилась я. — Хотя, конечно, курсы мнемоники за казенный счет, мне не помешают. Давно пора повысить квалификацию. Говорят, в Куршавеле неплохие курсы есть. И хотя меня тошнит после первого же литра французского вина и с языком ихним непорядок, однако ради нашей замечательной конторы мне совершенно не в лом слетать в это гиблое место на пару месяцев.

— Не там ты шустра, Лодзеева, где надо.

— А где надо, Пал-Никодимыч? Только скажите — мигом брошусь.

— На какую сумму делаешь страховок в месяц? — спросил Пал-Никодимыч, листая содержимое желтой папки.

Чтобы увидеть ее содержимое, я вскочила со стула и направилась к Пал-Никодимычу, задев плечом висящий на стене портрет основателя ОВО «ЛАДИК» — П.П. Прушкина, имеющего типичную для вышедшего из СССР российского предпринимателя унылую мордуленцию с обвислыми щеками и толстой шеей.

Портрет сорвался со стены. Но я успевала подхватить его в нескольких сантиметрах от пола (вот какой я молодец — реакция не хуже, чем у мангуста).

Слава Богу, увлеченный чтением Пал-Никодимыч не заметил этих манипуляций с портретом.

— Так ведь в жизни по-разному бывает, Пал-Никодимыч, — я быстро вернула портрет на место. — Сегодня густо, а завтра пусто. Тьфу! То есть, наоборот: завтра груды золота и брильянтов на платиновом блюде и фонтан из шампанского в «Савое», а пока — ни шиша.

— У тебя за все лето — только «ни шиша», — Пал-Никодимыч ткнул пальцем в дату моей последней удачной сделки.

— Это у меня-то?! — на всякий случай возмутилась я.

— У тебя-то! — Пал-Никодимыч встал и ударил папкой по столешнице.

— У меня-то?

— У тебя, у тебя, Лодзеева, не сомневайся.

Глава 3. Правильный мужик Парето

1

Помню, задумалась я тогда над словами шефа.

Да, он, конечно, засранец и придира, но сейчас, откровенно говоря, он был абсолютно прав. Летом я и в самом деле не смогла продать ни одного серьезного полиса, несмотря на то, что моталась по столице, как оглашенная.

Моталась, моталась и замоталась так, что нервы все сожгла.

И тут попалась мне брошюрка, где рассказывалось о Принципе успеха экономиста и социолога Вильфредо Парето. И как только оную прочитала, я поняла, что все это про меня и для меня.

Парето был правильный мужик и не тратил время на впаривание публике разной гештальт-пурги и фрейдизма-бихевиоризма и прочего структурализма. «Други мои, — говорил старина Парето, — не надо надрывать пупок выше собственной крыши, иначе она поедет, шурша шифером и хрустя черепицей.

Запомните на всю оставшуюся жизнь, сестрицы, лишь 20 % усилий приносят нам, как тормозам, так и торопыгам, 80 % результата, а остальные 80 % усилий — полный отстой и с трудом натянутые на уши 20 %».

То есть, ежели сосредоточится не на том, как и что делать, а на вопросе: «А на фига делать?», то можно будет подобрать для себя такой набор действий, которые сократят объем лишней суеты и шаманских плясок на пустом месте до минимума, увеличив до максимума навар и пользу для душевного здоровья.

При этом (согласно графической Кривой успешности все того же Парето) из каждой ситуации можно снять сливки только до определенного уровня. А дальше сколько не вкладывайся, эффекта не будет, хоть тресни.

Эх, если бы я знала про все это, то ни за что бы не стала постоянно цапаться с Толиком. Ибо поначалу он поддавался на мои скромные требования, а потом — бац! — и мы с ним расплевались. Видать, я выжала из ситуации все, что она могла дать, и дальнейшее повышение ставок было совершенно бессмысленно.

2

Ну ладно я, человечек контуженный кинематографом и обремененный сверхчувствительностью натуры. Пропащий, одним словом, человечек. Вычеркнутый из списка получателей сладких пряников от небесной инстанции.

Так ведь не во мне дело, сестрицы, а в вас. Вечно вам неймется довести ситуацию до предела.

Дали вам зарплату в тысячу долларов в месяц — пищите: «Мало! Дай пять!» А потом, мыкаясь по коридорам биржи труда, думаете: «Блин, надо было сначала новую работу присмотреть, а потом уже наезжать на начальство насчет прибавки жалования.

Дали вам мужика, так радуйтесь, а не гундите, мол, он для вас слишком небрутальный. А вот когда он по пьяни даст вашем милой мордочкой о стену, тогда только поймете, что лучше быть живой и здоровой с небруталом, чем мертвой и покалеченной с отморозком.

Поймите, все ваши стервозные заморочки — не ваши нутряные чувства, а навязанный с детства поведенческий стереотип. С ним вы — полуфабрикат для обработки повелителями зомби.

Ведь ясно и пьяному ежику, что захват повелителями зомби мозга человека успешнее всего идет тогда, когда у человека слишком много нерешенных проблем, большая часть из которых надумана, а остальная появляется из-за того, что человек тратит слишком много времени и сил на эти надуманные проблемы.

Будущие жертвы повелителей живут не по своей воле, хотя им-то как раз кажется, будто самостоятельней их нет никого на свете. Увы, они вечные исполнители чужой воли.

Их видно среди толпы: бредут, сутулясь, заискивающе глядя на встречных — рабы повелителей зомби.

А вот других, тех, кто идут весело и бодро, скользя оценивающим взглядом по окружающим их пиплам, фиг прозомбируешь. И именно за их души и идет постоянная война в подлунном мире.

3

«Столько Толик одних только баблосов на меня потратил, — вздохнула я. — А сколько я на него времени и чувств!? И что? Неужто все зря!? Неужто я себя будущее счастье поломала? И из-за чего? Из-за работы. Так на фига мне такая работа? Гм… А на фига мне такое увольнение?

Вдруг, появилось у меня, сестрицы, внутри организм ощущение неминуемого приближения к катастрофе, к чему-то до ужаса страшному. У меня аж испарина на лбу выступила от дрожи в правом колене.

Кстати, о работе и увольнении. Давайте, сестрицы, вернемся в кабинет Пал-Никодимыча.

Ибо, не зная моего с ним разговора, вам ни за что не понять, ради чего я приперлась в столь жуткое место, как «ИNФЕRNО», в эту таинственную шарагу, где резвятся, делая огромные бабки на мертвецах, мастера замогильных искусств…

Глава 4. Не очкуй, Лодзеева!

1

Заметив, что портрет основателя ОВО «ЛАДИК» перевернут и П.П. Прушкин висит вверх ногами, словно Бенито Муссолини в 1945-м на площади Милана, Пал-Никодимыч с подозрением посмотрел на меня.

«Блин!» — мысленно выругался я. — Интересно, как же это я так в легкую ухитрилась повесить Прушкина вниз башкой? Получается, рамка у портрета заточена под вешание как сверху верхом — снизу низом, так и низом сверху — сверху низом. Не исключаю, что нашего босса можно вешать даже левым боком к правому и правым боком к левому.

Я с наигранной задумчивостью на лице развернулась и села на прежнее место, делая вид, что не имею к наглому надругательству над священным обликом П.П. Прушкина никакого отношения.

— А ведь мы, к твоему сведению, Лодзеева, не просто с-страховщики, а еще и с-сотрудники особого маневренного отдела, — проговорил Пал-Никодимыч, пытаясь вернуть портрету нормальное положение. — А что в нем должны делать с-сотрудники?

Попытка Пал-Никодимыча придать изображению П.П. Прушкина соответствующее его рангу положение на стене привела к тому, что из нее вывалился вместе с дюбелем шуруп, на котором должен был висеть портрет главы ОВО «ЛАДИК».

— Любить своего начальника по три раза в день, — ответила я шефу и тут же уточнила: — В хорошем смысле любить. Платонически. Мои британские коллеги доказали.

— Не угадала.

Пал-Никодимыч положил портрет П.П. Прушкина на стол. Полез в нижний ящик стола. Вытащил оттуда молоток и жестяную банку с гвоздями. Достал из нее самый крупный из них. И приготовился вбить его в стену.

— Не угадала насчет любви? — полюбопытствовала я.

Права русская поговорка «Не говори под руку». После моих слов Пал-Никодимыч со всей силы ударил молотком, целя по шляпке гвоздя. И промахнулся.

По гвоздю шеф не попал. Зато попал по стене.

Выбитые из нее куски штукатурки и кирпича посыпались на пол. А сверху на Пал-Никодимыча упали детали потолочной облицовки.

Я с детским восторгом смотрела на происходящее. Затем сорвалась с места. Подскочила к покалеченной стене. И заворожено провела ладонями по краям внушительной вмятины, образовавшейся на месте удара.

«Откуда у шефа такая сила взялась? — подумала я. — Он же совсем недавно даже системник компа на своем столе не мог без чужой помощи передвинуть».

— Ну и силища у Вас, Пал-Никодимыч — таким ударом можно башку вдребезги раскурочить, — польстила я шефу. — Уверена, Вы бы легко смогли бы проломить кулаком голову нашего охранника Никиты, которую, как известно не берет даже двухлитровая пивная кружка.

— Гм…

— И я бы теперь не рискнула на Масленицу выйти с Вами на речной лед помахаться на кулаках. Да и бороться вольным и академическим стилем тоже бы не стала с Вами — даже под угрозой увольнения.

Сконфузившись, Пал-Никодимыч мигом загородил вмятину в стене шкафом с документами. Затем снял со стены календарь с какими-то голыми телками и повесил на его место портрет П.П. Прушкина.

Если бы собственными глазами не увидела, как шеф одной рукой передвинул шкаф, никогда бы в такое не поверила.

Этот дубовый шкаф с трудом четыре грузчика сюда кантовали. А теперь его — ко всему прочему набитого доверху документацией — Пал-Никодимыч одной левой передвинул, не напрягаясь.

Как такое может быть?!

Я вернулась на место, озадаченно глядя на Пал-Никодимыча.

— Повторяю: что должны делать с-сотрудники нашего маневренного отдела? — продолжил допрос шеф, садясь в кресло.

— Дайте подумать… Учить китайский язык!

— На кой он нам с-сдался?

— Китайцы скоро захомутают весь мир. И тогда мы застрахуем всех их вместе с пандами на триллионы юаней.

— Не угадала ты, Лодзеева, насчет юаней. Запомни: наши с-сотрудники должны не работать, а с-совершать героические подвиги, для этого наш отдел и с-создавали. Отныне, Лодзеева, с-слово «подвиг» должно с-стать для тебя ключевым.

Я вскочила со стула и, глядя на Пал-Никодимыча преданным взглядом, ударила себя кулаком в грудь, уронив свою любимую белую папку на пол, и пафосно произнесла:

— Уже давно стало. Я прямо-таки горю на работе. Некогда даже пепел с головы стряхивать.

Я подняла свою папку и сунула ее под мышку, изображая готовность идти в бой за родную фирму.

— Врешь! — недоверчиво покачал головой Пал-Никодимыч.

— Не вру! Клянусь в том здоровьем нашего босса — П.П. Прушкина! Чтоб он сдох, когда выцежу из себя хоть капелюшечку лжи!

— А почему ж тогда у тебя, Лодзеева, голяк? Знаешь, чем таковое чревато?

Я драматически, даже, можно сказать, трагически заломила руки. Плюхнулась на стул. Придала лицу выражение тягчайшей скорби. И развела руками, снова выронив папку на пол.

— Как доказали мои британские коллеги, голяк в страховом деле — вещь довольно абстрактная, — я подняла папку и продолжила: — В нашем бизнесе бывает по-всякому. Вон у Кислицкой: полгода голяк был, а потом, бац, две строительные корпорации да еще с филиалами. Каково, а?

2

Пал-Никодимыч, разгневанно раздувая ноздри, поднялся с кресла. Достал с полки «Агентура» красную папку (вдесятеро более толстую, чем заведенная на меня) с надписью «Кислицкая Ш.Е.».

— У Кислицкой-то все путем, а тебя, Лодзеева, за весь с-срок трудового контракта — одна мелкота, — сказал Пал-Никодимыч, возмущенно потрясая этой папкой передо мной.

— Так ведь специфика работы такая. Москва трудный город. Кругом уйма страховых контор. И все друг у друга клиента из клюва вырвать норовят. Мне иногда даже кажется, будто за мной следит какая-то банда из конкурирующей фирмы.

— Да кому ты нужна!?

— А как иначе можно объяснить такой факт: стоит мне только найти крутого клиента и замутить с ним переговоры, тут же его перехватывает какая-нибудь шантрапа, предложив более выгодные условия?

Испытывая интерес к содержимому личного дела конкурентки, я попытается выдрать красную папку из пальцев Пал-Никодимыча.

Но сила пальцев Пал-Никодимыча настолько велика, что он без труда поднял меня — вцепившуюся, как кошка, обеими лапами, тьфу, то есть руками в папку с чужим досье дуру — и удержал ее на весу.

Я изумленно посмотрела вниз. Обнаружила, что мои задние лапы, тьфу, то есть ноги болтаются в полуметре от пола. Но продолжила оправдываться:

— Ко всему прочему в нашем городе самая высокая концентрация проходимцев и хапуг. Тут даже мэров постоянно гонят в шею за рвачество.

Пал-Никодимыч — то ли от удивления, то ли от негодования — ослабил хватку. И я упала на пол, сжимая заветную красную папку в руках.

— Захлебывающаяся от нефтедолларов Москва, — Пал-Никодимыч открыл жалюзи и указал пальцем на виднеющуюся в окне кремлевскую башню, — это для тебя «трудный город»?!

— Типа того, Пал-Никодимыч, — кивнула я, раскрыв красную папку. — Кумовство, рейдеры, откаты, инсайды, недобросовестная конкуренция, липовые конторы и все такое.

Бормоча эту чушь, я быстро листала личное дело Кислицкой.

Но Пал-Никоимыч вырвал оное из моих загребущих ручонок и вернул красную папку на прежнее место.

«Сейчас, как всегда, заорет что-нибудь вроде: «Как ты меня задолбала своей простотой, Лодзеева! Я тебе что, мальчик!? Мы тебе что, благотворительный фонд!?», — подумала я, поднимаясь на ноги.

Однако вопреки опасениям Ники Пал-Никодимыч спокойно сел в кресло и язвительно поинтересовался:

— А как бы ты тогда работала в каком-нибудь провинциальном Мухосранске, где физлица — одна голытьба, а юрлиц кот наплакал, да и те ходят под бандитами?

Пал-Никодимыч даже сквозь темные стекла очков ухитрился сверлить обвиняющим взглядом мой ни в чем ни повинный лобешник.

«Странно, почему он не стал, как обычно, изображать брачные игры какаду и махать крыльями? — насторожилась я. — Это, между прочим, хуже всего. Значит, задумал что-то нехорошее».

Я смущенно отвернулась от шефа, села на стул и сделала вид, что счищаю пятнышко с рукава кофточки.

— Чего молчишь? — спросил шеф.

— А чо тут говорить-то?! И так все ясно, Пал-Никодимыч. В Мухосранске я бы, естественно, сразу подалась истопницей в мужскую баню. Работала бы в тепле, получала бы каждый день кучу чаевых и халявный стриптиз.

— Шутить изволим… Вот что я, шутница, тебе с-скажу. Меня нынче начальство пытало: кого из моего отдела можно с-сократить. Знаешь, чью я фамилию назвал?

— Конечно же, старика Оглы! Кого ж еще-то?! Тут и вопроса быть не может!

— Пхчх… — запнулся озадаченный шеф. — Почему Оглы?!

— Он старый и больной. К тому у него хронический понос. Он у нас все сортиры загадил. Сама слышала, на него уборщица жаловалась. Она разве Вам не говорила?

— Не-е-е-т, Лодзеева! Тут ты промахнулась. Со «с-старым и больным» Оглы я не с-собираюсь расставаться, даже если он… даже он у меня в кабинете все углы позасрет.

— Неужели все так серьезно?! — я обвела взглядом чистенький и уютный кабинет Пал-Никодимыча и бросила на него недоверчивый взгляд.

— Мы через Оглы имеем с-строительные ярмарки, рестораны, рынки и кучу магазинов. Да я, с-скорее, с тобой, молодой и здоровой, распрощаюсь, чем со с-стариком Оглы. Тем более что с-срок твоего трудового контракта истекает.

— Помилосердствуйте, Пал Никодимович! Как можно меня увольнять!?

— Мы тебя не уволим, а только выведем за штат. Твой Парето наверняка это бы одобрил.

— В смысле?

— Побегаешь без ставки и кабинета. Деньгу будешь получать только с отстежки по страховкам.

— О, мой га-а-а-д!

— Что!?

— В смысле: ни фига себе!

— Зато никаких отчетов и планов писать не надо. Все по-честному: как потопаешь, так полопаешь.

У меня навернулись на глаза слезы.

— Вы не можете так со мной поступить! — произнесла я дрожащим голосом.

— Это почему же? Юридическую штучку какую откопала?

— Кроме юридических, есть и другие законы. Они детально описаны Достоевским, Толстым и Чеховым, а также евангелистом Лукой.

— Против Достоевского с евангелистами ничего не имею. А потому дам тебе последний шанс.

— Беру, не глядя.

— Шарагу «ИNФЕRNО» знаешь?

— Ее слоган «Фирма веников не вяжет — фирма делает гробы!» известен по всему миру. Нехилая контора. Хоронят всех, даже королей.

— Во-во! У них с одной только хрени для жмуриков — триста лямов зеленью выходит. А еще они с-строят крематории, возводят всякие там часовни и с-склепы. Золотое дно. Нефтянка отдыхает. А еще…

— А еще они посылают к черту всю рекламную шнягу, приходящую от страховщиков, и гонят прочь всех агентов. Нам это особенно обидно, поскольку головной «ИNФЕRNО» вский офис — через квартал от нашего.

— Что ж, Лодзеева, вижу с-ситуация тебе предельно ясна. Думаю, тебе ясны и твои дальнейшие действия. Ясны?

— Как Божий день!

— Изложи.

Я встала со стула и изобразила с помощью пантомимы, как буду взламывать двери и красться по офису.

— Чтобы отомстить за наш позор, мне надо пробраться в офис «ИNФЕRNО» с канистрой бензина и спалить их всех, на хрен. Предлагаю назвать будущую боевую операцию «Напалм — 2. Возмездие равных».

— Ты прямо-таки шахид в юбке… Нет, с-сжигать похоронщиков не станем. Мы не бандиты. В с-смысле, теперь уже не бандиты.

Пал Никодимыч достал из шкафа и протянул мне доверенность.

Я взяла оную, прочитала ее и бросила на начальника удивленный взгляд.

— Не поняла, Пал-Никодимыч. Вы мне, чо, даете доверенность без лимита?!

— С-специально для такого дела выбил. С-страхуй там все, что с-сможешь. Экспертную оценку недвижимости или, с-скажем, автопарка с-сама с-сделаешь, не маленькая. Если в противопожарке и надежности охранных с-систем усомнишься, вызовешь наших с-спецов.

— Постараюсь оправдать доверие.

— Однако коли базар зайдет по медстраховке — особенно у топов — не влазь! Такие полисы выдаем только после осмотра врачей из нашей поликлиники. А то вдруг у них там, в «ИNФЕRNО», аферистов полно. Нас уже не раз крепко на этом деле нагрели.

— А что, кроме мухлежа с медстраховкой, нас как-либо иначе не кинут?

— Мы с-сами кого-хошь кинем первыми. Не очкуй, Лодзеева! В отличие от большинства московских шарашек с арендованным кабинетом и липовыми гендиром и бухгалтером, у них полный реал — только один головной офис не меньше пятисот лимонов зелени с-стоит. Есть, чего с-страховать.

— Ага-а-а-а… — задумалась я.

— Шагай туда с утра пораньше. Навяжись на прием к их начальнику и добейся от него хотя бы с-соглашения о с-сотрудничестве. Остальное сами докрутим. Пока же тебе нужен столько контракт, сколько контакт.

— Но таким образом я, как фанера над Останкинской башней, пролечу мимо комиссионных.

— Базара нет, если тебе удастся с-сразу заключить договор…

— То-о?

— …Или хотя бы получить принципиальное согласие рассмотреть условия договора…

— То-о-о?

— …При любом раскладе получишь тройную премию за квартал и благодарность с занесением в личное дело.

— И-и-и?

— А коли договор будет подписан тобой лично по доверенности, да еще выцыганишь с-солидный первоначальный с-страховой взнос, получишь десять процентов от него и будешь заласкана руководством до потери пульса.

— Вообще-то меня нет ни малейшего шанса провернуть такое дело! Вы, вот, и то — сразу заикаться начали, как только речь зашла об «ИNФЕRNО».

— С-с-с-с-с-с-с-с-с-с-ама ты заика! Знаешь, Лодзеева, каков главный принцип нашего отдела?

— «Возлюби ближнего, аки самого себя»?

— Нет, Лодзеева. Главный принцип нашей конторы гласит: коли хочешь остаться в ней работать — учись закапывать конкурентов в землю.

— А-а, понятно. Поэтому-то вы меня и гоните к гробовщикам. Типа, на стажировку. Тогда, раз уж пошла такая пьянка, режьте последний огурец — шлите в командировку к правосекам.

— Зачем?!

— Страховать их от левосеков. Пиндосы и Брюссель все оплатят.

— Подумаю.

— Вы чо, пал-Никодимыч!? Я ж пошутила!

Глава 5. Сегодня не мой день

1

Вот, сестрицы, сколько всякой экзистенциональной шняги можно навспоминать, почем зря, от всей души штурмуя в хвост и в гриву офисную дверь.

Хорошо еще, что сверху тебе на башку не летят гранитные булыжники и не льется горящая смола. И можно, спокойно матерясь, подумать о жизни, любви и происках врага номер один — Пал-Никодимыча, да сожрут его селезенку суматранские вараны.

Впрочем, я приказала себе срочно перестать растекаться соплями по сжатым, как возвратная пружина смертоносного пистолета, нервам и сосредоточиться на исполнении своего профессионального долга, впарив супостатам страховку по самым крутым расценкам.

— Что ж ты, падла, не хочешь открываться перед порядочным человеком? — спросила я у двери.

Та упорно молчала. Наверное, не хотела тратить силы на бессмысленные разговоры.

Я озлилась. И, дабы усилить напор на непослушный механизм, уперлась ногой в дверной косяк. Затем взялась за ручку-череп обеими руками и с силой дернула ее на себя.

Та не поддалась грубой женской силе.

«Прав был мой здравый смысл — сегодня не мой день», — я устало вздохнула, оперлась спиной о дверной косяк и с досады пару раз лягнула злосчастную дверь.

«Наверное, дудочник сейчас ржет надо мной вместе со своим зооуголком», — подумала я и посмотрела на то место, где встретила дудочника.

Однако там уже не было ни его, ни крыс, вообще никого. Лишь ветер трепал отклеившийся от стены край плаката какой-то индуистской секты.

На нем я увидела: взгромоздившегося на гору мертвых европеоидов гигантского омара, в седле которого сидела богиня смерти Кали, размахивающую советским флагом со странной надписью «Кайтеся, брехливые трупоеды! Рак уже свищет!»

«Если у меня все сорвется, то, и в самом деле, остается уповать лишь на Конец света, — подумала я. — Да и то, если он произойдет до моего возвращения в кабинет к шефу».

Самое хреновое в моем положение — это то, что в предстоящем сражении за впаривание полиса «ИNФЕRNО» вцам, я не смогла миновать даже разделительную полосу между нашими враждующими армиями.

И вот, как самая последняя из дур, я, не вступая в прямой контакт с противником, бессмысленно трачу силы на рвы, колючую проволоку и минные поля. Операцию «Битва за выход к входу» я проиграла вчистую.

2

Тяжело дыша, я отошла от дверей. И стала искать взглядом какой-либо другой вход в здание. Сначала на первом этаже, а потом все выше и выше.

«Блин, ко всему прочему, еще и все окна на нижних этажах закрыты, — огорчилась я. — И наверх не залезешь — у них тут даже пожарной лестницы нет. Неужели придется просачиваться туда через канализацию?»

Тут мне на глаза снова попались гнусномордые горгульи. Я вздрогнула, ибо мне показалось, будто они презрительно посматривают на меня, издевательски ухмыляясь при этом.

«Надеюсь, они мне на плешь не нагадят, — я зажмурилась, подавив в себе желание прикрыть руками голову, но тут же одернула себя: — О чем ты только думаешь, Ника!? К черту эти идиотские фантазии! Даешь исторический материализм во всей его неприглядной реалистичной критичности!»

Я озлобленно открыла глаза. И увидела, что коварные горгульи вернули себе прежний вид, прикинувшись безжизненными каменными изваяниями.

— Вот то-то же! И нефиг выделываться, попугаи обезьянистые! — довольным голосом поведала я горгульям.

Как вы думаете, сестрицы, с чего это мне поутряни мерещится такая хрень? От кофия что ли? Надо с ним завязывать. Недаром пишут: «Кофий разжижает мозги и ведет к мигреням!»

А может, у меня невроз типа фрустрации?!

Для тех, кто не в теме: фрустрация не имеет никакого сексуально-патологического смысла. Смысл тут идет от латинского понятия frustratio, что по-русски означает «облом». Это невротическое состояние возникает, когда ты ждал, что выиграешь миллион, а остался в долгах, как в шелках.

Хотя нет, сестрицы, вряд ли меня долбит фрустрацией. Я никогда себе ничего такого и не придумываю, а, напротив, жду от судьбы всяких подлянок и падающих на башку кирпичей.

3

Отдышавшись, я вернулась к двери. Снова взялась за дверную ручку. И изо всех своих лошадиных сил потянула ее на себя, крича:

— А-а-а! Позакрывались, гады!

Я повисла на ручке, упершись одной ногой в косяк, а другой — в левую створку двери. Ревя от натуги, я дернула на себя дверную ручку. С треском оторвала ее. И плюхнулась задницей на асфальт.

— О-о-о, мой га-а-а-а-д!!! Бо-о-о-льно! — пожаловалась я неизвестно кому, потирая ушибленный копчик.

Вдруг — представьте, сестрицы, мое полнейшее обалдение! — левая створка штурмуемой мною двери совершенно так себе спокойненько — бац! — распахнулась.

Поскольку ручки на этой створке не имелось, я и не догадалась идти через нее и билась с правой створкой. Вот ведь как хитро меня эти паразиты уделали!

Но я тут же позабыла про козни с дверью, ибо увидела, как из нее на улицу вышел пацан, нет, не вышел, а вырвался, словно лев, проломивший могучей грудью стальные прутья клетки.

В общем, это был настоящий мачо. Да нет, не просто мачо, мачо — это тьфу, закомплексованые уроды и скрытые гои, гаи и геи.

Тот мужик был Мачо с большой буквы — брутального вида (тащусь с такого вида) верзила (люблю верзил) в белом костюме (люблю белые костюмы) с запонками из крупного черного жемчуга (я просто обожаю черный жемчуг).

На лице у Мачо царили смятение и недоумение. Он остановился. И сделал несколько глубоких вдохов-выдохов.

Я кашлянула, чтобы привлечь его внимание к моему бедственному положению.

Мачо вымученно улыбнулся. Подошел ко мне. Протянул руку, чтобы помочь мне встать.

— Здразь-се! Меня Никой зовут, — представилась я.

Мачо пробормотал нечто невразумительное. Что-то среднее между «Иван Иваныч Иванов», «трековый детектор ядерных флуктуаций» и «король весеннего бамбука».

Я кокетливо улыбнулась великану Мачо. И протянула к нему руки, в одной из которых была оторванная от двери ручка-череп.

Мачо, увидев череп, испуганно замер, как вытащенный из шляпы фокусника кролик. И застонал:

— Не-е-е-е-е-е-е-т!!!

Затем он дернул от меня, словно от чумной или прокаженной, к стоящему неподалеку джипу. Рванул на себя дверцу. Вскочил в него. И тут же газанул с места.

4

«Это мне чо, снится? Или как?» — спросила я у своего здравого смысла, недоуменно глядя вслед удаляющейся на всех парах тачке Мачо.

Ошеломленный происшедшим здравый смысл молчал. Наверное, он тоже офигевал от всего происходящего. Блин, утро, рабочий день, город, толпа бегущих по своим делам людей… и полный сюрреализм, отягощенный тонкостями работы страховщицы-одиночки.

Впрочем, ощущение нереальности происходящего у меня быстро сменилось чувством его абсолютной неправильности. Черт с ними, с ухмыляющимися горгульями. Но когда от тебя шарахаются правильные мужики — это по-настоящему страшно.

— Эх, такого принца пуганула, — проговорила я, грустно качая головой. — Высокий. Здоровенный. Весь в белом. И карета ничего. Неужели я так жутко выгляжу? Или его так сильно в «ИNФЕRNО» зашугали?

Я размахнулась и запустила долбанной ручкой-черепом в горгулий.

Она до них не долетела. Отрикошетив от стены офиса, проклятая дверная ручка полетела в меня.

Я едва увернулась от нее и вскочила на ноги. Мне послышался издевательский смех сверху.

«Эти каменные чудовища не могут смеяться, Ника, — очнулся от обморока мой здравый смысл. — Сегодня просто действительно не твой день. Плюнь на все и иди домой пить пиво с сушеным палтусом».

Но я тут же выкинула эту предательскую мысль из головы. Отряхнулась. Достала из кармана плаща пудреницу с зеркальцем на крышке. Посмотрелась в него.

Да, сегодня у меня была какая-то совсем непутевая рожа — бледная, дурнушная и растерянная.

Вот позавчера у меня физия прямо-таки светилась красотой, совершенством и уверенностью. Будь у меня сейчас такое же личико, то этот здоровяк сразу бы предложил бы мне руку, сердце и кругленький счет в багамском оффшоре.

Нет, я бы, естественно, вежливо бы отвергла столь щедрое предложение. Во-первых, у меня Толик есть. А во-вторых, я не прыгаю на шею первому встречному олигарху — так меня мама воспитала.

Я припудрила нос и щеки. Попыталась изобразить на лице улыбку. Возвратила пудреницу в карман. И, чтобы приободриться, уязвила самодовольство насмешниц-горгулий, показав тварям фак. Сначала правой рукой. А потом, поддерживая ею под мышкой папку, — и левой.

Правда, папку я при этом все-таки выронила (слишком далеко и высоко протянула руку — хотелось уязвить проклятых каменных чудищ по полной программе). И она под дружный хохот горгулий (да нет, наверняка мне и в этот раз послышалось) шлепнулась на заплеванный асфальт.

Подняв ее с заплеванного асфальта, я снова уязвила горгулий средними пальцами обеих рук.

Горгульи мне ничем не ответили. Поняли, наглые твари, что не на ту напали.

Я подошла к левой дверной створке — к той, через которую вышел Мачо. На ней не было ни ручки, ни надписи «Вход».

— Конспираторы хреновы! — выругалась я. — Да чтоб всем вам — бимбошникам и мудрилам — этой дверью по башке настучали!.. Ладно, проехали. Хватит жевать сопли, Ника! В атаку, золотая рота! Патронов не жалеть! Пленных не брать! Раненных добивать штыками!

Я выгнула грудь колесом, подняла хвост трубой и решительно вошла в офис «ИNФЕRNО»…

Второй том

Часть I. Запах зомби

Глава 1. Иди домой пить пиво

1

Войдя в эту обитель праха и печали, я в момент натурально офигела.

В окутанном полумраком огромном вестибюле, облицованном черными плитами с барельефами разного рода чудовищ, стояли образцы надгробий.

Нет, сестрицы, то были не простые, скромные и безыскусные могильные плиты, которые за штуку баксов вам сварганят на коленке из стандартной заготовки народные умельцы.

Я увидела перед собой прямо-таки, как пишут в справочниках и путеводителях, архитектурные сооружения малых форм.

Оные представляли собой настоящие произведения темного искусства — комплексы из мраморных скульптур, гранитные стелы с выбитыми на них узорами, кресты из лабрадорита и вырезанные из дуба сцены из райской жизни.

За моей спиной раздался жутковатый скрежет закрывающейся дверной створки.

На моей спине бестолково засуетились испуганные мурашки.

— Пожалуй, Мачо не даром шуганулся, меня здесь тоже оторопь берет, — поежившись от ужасных звуков, прошептала я и перекрестилась. — «Отче наш на небеси…» помилуй Нику и спаси!

Но это было лишь началом представления. С открытым от изумления ртом я воззрилась на висящий под потолком на цепях огромный черный гроб.

На нем светилась, словно ряд острых зубов свежевынырнувшего из адской лавы демона, зловещая кроваво-красная надпись: «ФИРМА ВЕНИКОВ НЕ ВЯЖЕТ — ФИРМА ДЕЛАЕТ ГРОБЫ!»

— «А коль войду в долину смертной тени…», — прошептала я, крестясь, — избавь, Господь, от этой хренотени.

Я двинулась вперед, не отрывая взгляда от гроба, и не заметила заступившего мне дорогу вахтера.

Наткнувшись же на него — широкоплечего, кряжистого молодца в красной фуражке с кокардой в виде старухи с косой, черной униформе и темных очках — я испуганно вскрикнула:

— Я ни при делах! Меня подставили! Клянусь здоровьем моего любимого боса П.П. Прушкина. Пусть он бородавками изойдет, ежели вру!

2

— П-п-пропуск, п-п-пожалуйста, — произнес вахтер.

«Сразу выбрасывать за дверь не станут», — облегченно вздохнула я.

— Вот здорово! Какой чудесный сервиз! Какое приятное обхождение! «ИNФЕRNО» — самая вежливая корпорация в мире! Еще никогда ко мне не относились сразу, как к родной! Я люблю «ИNФЕRNО»! — обрушила я на вахтера водопад своей радости. — Пропуск мне пригодится! Давай-давай-давай! Только быстро! Спешу.

Я протянула к вахтеру руку за пропуском и добавила:

— И лучше сразу оформи на год, чтоб сто раз в ларек не бегать. У меня тут будет полно работы. Сначала офис вашенский застрахую, потом сотрудников, а затем и их имущество. Фото нужно? Вечером занесу. Или прям тут сфоткаете?

Пока вахтер с недоумением смотрел на мою пустую ладонь, а я обшмонала внимательным взглядом опытного, многажды выкинутого из кабинетов и офисов страхового агента проходную, состоящую из ряда турникетов и вахтерской будки.

Мой взгляд остановился на проходе, шириной в полтора метра, расположенном между стойкой ресепшена, за которой вместо администраторов стояли буклетница с рекламным стенд, и турникетами.

Раньше проход, наверняка, был закрыт цепью. Но сейчас она была снята и лежала у стойки.

«Вероятно, что-то громоздкое ввозили или собираются ввозить», — догадалась я.

Проход не был защищен даже фотоэлементами. И в него вполне можно было нырнуть, увернувшись от лап вахтера. Я довольно усмехнулась — у меня таки есть шанс проникнуть в «ИNФЕRNО»!

— П-п-п-предъявите п-п-п-пропуск! — повторил вахтер уже более грозным тоном и начал меня сверлить суровым взглядом.

«Как же его клинет, болезного, — поразилась я. — Или он по жизни заика? Может, он инвалид? А если он инвалид, то в беге должен быть слаб. Проверим».

Я указала вахтеру пальцем на потолок и крикнула:

— Ой-ой-ой! Там кто-то из гроба вывалился.

Пользуясь тем, что противник отвлекся разглядыванием висящего под потолком гроба, я бросилась к проходной.

Но реакция вахтера оказалась феноменальной — он вмиг оказывается передо мной и впился стальной хваткой в мое плечо, рыча:

— П-п-п-предъявите п-п-п-пропуск!

— Да он мне совсем не нужен, я ж еще вчера договорилась, что пропустят, — соврала я, с трудом отрывая от себя чужую лапу. — Мне сказали: мол, поднимись на второй этаж, сверни там налево и топай мимо третьего кабинета, что на правой стороне. Я кстати, опаздываю. Можете меня не провожать. Сама найду дорогу. Заранее благодарна. После переговоров подарю Вам коробку лучших кубинских сигар и одеколон, которым в Кремле пользуются все высокопоставленные чинуши.

3

Я попыталась обойти вахтера. Но тот схватил меня за руку. Между прочим, за самую ценную в страховом деле — за правую.

— Ты чо, блин, делаешь, дубина стоеросовая! — вскрикнула я. — Сломаешь кость — засужу по-черному! Гестаповская морда!

— Идите в б-бюро п-п-пропусков! — костолом указал мне, в какой стороне это бюро находится, и отпустил руку.

Я отскочила от вахтера. И потерла атакованную им руку, морщась от боли и мысленно призывая на его голову мышиный грипп, гастрит и свинку.

— Ты мне чуть руку не сломал! — заявила ему я и добавила шепотом: — У-у, козел! Я убивала и за меньшее!

Засучив рукав, я оглядела пострадавшее запястье. На нем были отчетливо видны лиловые следы от безжалостных пальцев проклятого мной вместе со всем его потомством заики-вахтера.

Я попыталась найти на его роже следы раскаяния или страха за содеянное. Но тот, сволочь и садист, как ни в чем не бывало — гранату ему в штаны, — повторил:

— Извините, но Вам н-необходимо идти в б-бюро п-п-пропусков!

Вахтер снова указал мне направление, в котором я должна топать от проходной.

— П-п-пройдите по к-коридору до к-конца. Извините за п-п-причиненное т-такой к-красивой д-девушке н-неудобство.

Я зло, словно перееханная трамваем анаконда, зашипела на вахтера, и направилась в указанном этим сатрапом направлении, бормоча на ходу бессмертные строки Пушкина:

— Скривив улыбкой страшный рот,

Могильным голосом урод

Бормочет мне любви признанье.

Вообрази мое страданье!

Я рассмеялась, забыв на время и про нехорошие предчувствия и почти покалеченную руку.

Глава 2. Внутренний враг

1

Я хихикала недолго. В кристально чистую работу моего сознания вторглась, омрачив и замутнив его напрочь, мысль о том, что что-то тут не так.

Судите сами, сестрицы, разве бывает так, чтобы в одном единственном месте имелось столько всякой потусторонней хрени? Череп на дверной ручке. Гогочущие горгульи. Мрачный офис, где творятся странные дела. Упертый вахтер, который по подготовке тянет на мастера-рукопашника.

Для полного соответствия антуража содержанию происходящего действа не хватало только появления какого-нибудь графа Дракулы — всемогущего повелителе нежити: свежеобращенных упырей, леших, созданных духами из умерших в лесу детей, а также ставших русалками утопленниц и поднятыми с ближайшего кладбища зомби.

«Зомби!» — мое сердце ухнуло вниз и провалилось куда-то в район мочевого пузыря.

Чувствуя приближение приступа панического страха, я изо всех сил попробовала обхихикать его. Однако чего-то мне совсем не хихикалось.

Тут я вспомнила, как лечилась от зомбифобии в одной из клиник. К нам ходили всякие студенты и преподы рассказывали им, что проблемы здешний пациентов упираются не в количество уколов и не в пачки пилюль, а исключительно в то место в душе, откуда вовсю прет внезапными страхами и мнительными сомнениями, словно дерьмом из деревенского сортира.

Не поняв, с кем или чем борешься, не победишь никого и ничего!

Главная трудность в лечении фобий как раз и заключается в том, что оные воспринимаются исключительно в качестве внешнего врага. Кто-то извне напугал. Что-то извне напрягло. И дождь вторую неделю льет так, что становится страшно, как бы не затопило на хрен в собственной квартире на двадцать втором этаже.

А на самом деле ни дождь, ни даже удар штиблетом по фейсу к нашим фобиям никакого отношения не имеют. Наш враг сидит внутри нас. И важно понять его тактику. И тогда вы, сестрицы, сильно удивитесь, выяснив, что ваш внутренний враг вовсе не желает сделать вас неудачницами и больными на голову нищими старухами.

Нет, внутренний враг заботится о вас. Только по-своему. Он уверен, что пуская вашу нервную систему в расколбас, спасает вас от всяческого сглаза, порчи и нападения шайки матерых убийц.

И из-за этого всего так глупо зашуганы человеки. Нет, не только человеки, а все млекопитающие, даже бесстрашные помоешные коты.

2

Я пошла своим путем в борьбе с внутренним своим врагом — договорилась с ним. Мол, я признаю существование зомби и их охоту за мной, а мой внутренний враг обязуется вместо парализации меня страхом, во всяких стремных случаях лить ведрами адреналин в мои артерии и раскрывать на полную катушку скрытые резервы моего организма.

Бонус от сделки был.

Теперь мой внутренний враг уже сомневается во всемирном зомби-заговоре. И мне приходилось не раз серьезно потрудиться, чтобы убедить его, что такой заговор существует, и мы должны положить ему конец либо погибнуть в неравной схватке, пожранные с кишками живыми мертвецами.

Внутренний враг умирать не захотел. Поэтому начал исправляться. А я, освобожденная от его ежедневной навязчивости, стала замечать наличие своего рода зомбированности в каждом отдельно взятом за вымя пипле.

3

На мой взгляд, начальная стадия зомбированности возникает для пациента совершенно незаметно.

Прогнулся под начальника, под тещу-свекровь, под собутыльников на даче и получил удовольствие.

Кончается все одним. На любой вопрос вроде:

— А чо ты, как зомби, тряпка тряпкой?

Следует стандартный для первой стадии зомбированности ответ:

— А чо, я один такой? Вон вся Европа зазомбирована, какой тогда с меня-то сирого и убогого спрос? И ваще, идите все на хрен, хочу лизать господские штиблеты и отдавать деньги секте «Единые во грехе», лижу, не хочу — не лижу. Я свободный человек, чо хочу, то и ворочу.

На второй стадии социальной зомбированности отмечается возникновение провалов в памяти во время разговора с хозяином. Поэтому зомби в этот период постоянно путается, сосредотачиваясь на выполнение тех задач (почти всегда второстепенных), которые ему приказали выполнить либо в начале, либо в конце чтения нотаций.

Начало третьей стадии характеризуется полной психической и физиологической зависимости от повелителей. Зомби третьего уровня даже вдали от хозяина думает: «А как отреагирует на это хозяин? А вдруг рассердится? А может, похвалит?»

У зомби на этой стадии полностью теряется чувство юмора (точнее, он смеется лишь, когда смеется повелитель), становится заметным придурковатость и склонность к сплетням и вранью.

Впрочем эта стадия, завершающая превращение зомби в полного овоща, отнюдь не мешает ему рассуждать о политике и попсе и регулярно голосовать за жуликов и слушать откровенное музыкальное дерьмо.

Стоит отметить, что депресняк — явный признак зомбированности. Свободный человек бодр и весел, даже стоя на коленях перед плахой. Кстати, полная брехня байка про то, что депрессняк давит только девок.

Дело в том, что большая часть мужчин лечит себя бухлом. И потом уже наступает крепкая, как мужская дружба, алкогольная зависимость и ее верная подруга белая горячка.

А воюя с чертями, уже не депрессухи. Тут главное побольше рогатых бестий замочить топором.

Но это уже совсем другая история. А мы, сестрицы, вернемся лучше к той, с которой я начала сей позитивнейший опус.

Глава 3. Только не зомби!

1

Поглаживая пострадавшую от грубости вахтера-садиста конечность и призывая на его голову все венерические заболевания, о которых когда-то узнала из прочитанной от корки до корки Большой медицинской энциклопедии, я шла в указанном этим паразитом направлении по длинному холлу.

Присущих таким местам кресел, рахитичных пальм, диванов и журнальных столиков со свежей прессой и корпоративной рекламой тут не имелось.

Зато имелось нечто совершенно неожиданное: стены холла украшали изображения разных версий Того Света, снабженные комментариями специалистов, разъясняющими содержание сих изображений.

Я замедлила шаг у картин, иллюстрирующих взгляд на мир иной древних греков. Прищурившись, прочла подпись мелким шрифтом под первой из картин: «Гадес — бог Аида, подземного царства мертвых, старший сын Кроноса и Реи, брат Зевса, Посейдона, Геры, Гестии и Деметры, супруг Персефоны».

Гадес произвел на меня отвратное впечатление. Замызганная хламида. Видавший виды треух из пыжика. И палочка для инвалидов в грязной руке с нестриженными ногтями. Он походил на бомжа, вылезшего из канализации, чтобы стрельнуть пару сигарет у прохожих.

Начальник Аида стоял на берегу река скорби Стикс перед вратами в Царство мертвых, поблескивающими медной в лунном свете оковкой и гостеприимно распахнутыми настежь.

Возле ног Гадеса плескались воды вытекающего из мрачного ущелья Стикса, который нес на своих волнах партии всякое дерьмо — бытовые отходы, пустые бочки, сучья деревьев и отчаянно барахтающихся в воде голых орущих пиплов — мимо лодки сутулого старика Харона — такого же чмошника, как и Гадес.

Харон вытаскивал пиплов из Стикса, давал каждому из них по мощной оплеухе, чтобы перестали истерить, и складывал штабелями в свою огромную лодку, дабы позже развезти партию новоприбывших по указанным начальством адресам.

Я с удивлением увидела, как картины начали оживать, и подумала: «Наверное, это рисовалось какими-то хитрыми технологиями. Скорее всего — какая-то невероятная мультипликация. Наверное, пресловутая 4D-графика».

Путь лодки Харона пролегал по Стигийскому озеру.

На одном его берегу, где находились кущи Элизиума, у опушки залитого солнцем леса стоял билборд с надписью «Нету местов!», под которой чья-то требующая справедливости рука нацарапала: «Враки!»

А на другом берегу — у входа в гигантскую зловещую пещеру Тартар, откуда выходили клубы ядовито-зеленого тумана и доносились вопли людей — висел кумачовый транспарант «Здесь настоящие приключения для настоящих героев!»

Я двинулась по коридору кошмаров и ужаса дальше.

2

Тут мне на глаза попались картины, иллюстрирующие опус флорентинца Данте Алигьери, почему-то названный им «Божественной комедией». Ну и народец жил в Средневековье. Их прикалывали даже адские муки земляков.

Я увидела Ахерон — ужасного вида реку, бегущую между кругами Ада, стекая водопадами вниз, ибо Ад Данте — это гигантский конусообразный карьер, уходящий в бездну. Представьте себе знаменитую якутскую кимберлитовую трубку «Мир», только в миллионы разов больше, и тогда будете иметь представление о таком вот Аде.

В его предбаннике мыкались Ничтожества, то есть жалкие людишки, творившие зло своим непротивлением ему — мелкие госслужащие, офисный планктон корпораций, бездельники из общественных организаций и прочие общественные паразиты, сосущие кровь из трудового народа и отравляющие ему мозги отходами своей трудовой жизнедеятельности.

Этим бедолагам не дали даже шанса искупить грех страданием — даже его Ничтожества не смогли заслужить. И единственное их наказание — вечное ожидание и переживание за свою дальнейшую судьбу.

В Круге первом Ада в вечной тоске томилась всякая нехристь — язычники, буддисты, исламисты, индуисты, иудаисты и прочие синтоисты, жившие скромно и порядочно, но по воле судеб пролетевшие мимо христианской благодати.

На мой взгляд, не вся эта братва заслужила Ад. Какая разница, сестрицы, каким идолам молился человек, если он честно прожил жизнь, сражаясь со Злом и помогая хорошим людям жить счастливо и по совести?

В Круге втором ураган колотил по скалам Сладострастников — производители детской порнографии и педофилов.

Среди вращаемых вихрями жертв запретной любви я узнала нескольких довольно известных в России личностей из шоу-бизнеса. Причем, вроде бы они еще не все поумирали.

В Круге третьем гнили под дождем и градом Обжоры. Здесь мучилось немало знакомых мне по телевизионным кулинарным шоу чревоугодников.

И тут тоже было немало живущих пока на Этом Свете перцев. Похоже, по мнению живописца, кое-кому из ныне живущих перцев путевка в Ад уже выписана авансом.

В Круге четвертом — месте пытки Скупцов и Расточителей — российские олигархи в полном составе перетаскивали, будучи по колено в сгнивших трюфелях и черной икре, с места на место тяжеленные сейфы и несгораемые шкафы, набитые векселями, акциями и баксами.

В правом нижнем углу картины, показывающей «прелести» Круга четвертого, два столкнувшихся друг с другом олигарха бросили сейфы и начали бить друг другу морды.

Судя по рожам остальных Скупцов и Расточителей, те были отнюдь не прочь начистить хлебало товарищам по несчастью, и вот-вот в трюфелях и икре должен был завязаться яростный бой всех против всех.

В Круге пятом тонули в Ахерузийском болоте Гневливые и Ленивые — начальники, почем зря прессующие сотрудников, и чиновники, плюющие на народ.

Тут я увидела… барахтающегося в зеленовато-черной жиже Пал-Никодимыча! И поделом ему.

Но откуда про него мог знать художник? Нет, сестрицы, что хотите мне говорите, а с этим «ИNФЕRNО» что-то нечисто. Спинным мозгом чую леденящую кровь тайну, сокрытую в кабинетах сей шараги.

В Круге шестом, похожем на Инновационный центр «Сколково», лежали в раскаленных до красноты могилах Лжеучители.

В нем я разглядела знакомых по телепередачам «новаторов», потрошащих российский бюджет под болтовню о сверхтехнологиях, изобретателей чудо-фильтров, продавцов средств для похудения и полиэкологов.

Рядом со Лжеучителями мучились Еретики — предводители сект и разного рода общественных псевдоорганизаций вроде «Борцов за права гермафродитов» или «Движение в защиту популяции блох лемуров Мозамбика».

Все вышеописанные круги служили всего лишь предместьем расположенного ниже их адского города Дит, очень похожего на созданное первым в истории России столичным градоначальников убожество — Москва-сити.

Сама же адская Москва-сити представляла собой Круг седьмой, состоящий из трех поясов.

3

В первом из них варились в кипятке из крови Тираны и Разбойники — политики-бандиты, бандиты-политики и просто бандиты и политики.

В тех из них, кто пытался вынырнуть из кипятка, суровые кентавры стреляли из луков ядовитыми стрелами в ягодицы. После такого попадая пытавшаяся сачкануть братва, воя от боли, добровольно возвращалась в кипяток, который, видимо, был менее болезнен, чем яд.

Во втором поясе стояли превращенные в деревья Насильники и Самоубийцы — маньяки-садисты, наркоманы, алкашня, игроманы, домохозяйки — любительницы тупых телесериалов и женских романов.

Сей буратиновый лес терзали сверху гарпии, а снизу адские гончие. И из ран людей-деревьев струилась на ощетинившуюся сталью траву кровь.

В третьем поясе, где в бесплодной пустыне под огненным дождем, рыскали в поисках воды и укрытия Богохульники и Содомиты, перед моим взором предстали разные звезды панк-молебнов, идейные фанатики нетрадиционных отношений вроде Кончиты Колбасы, а также великое множество представителей российской эстрады и любителей светских тусовок.

А вот и Круг восьмой — рвы боли.

В первом ползали по рву — прямо друг по другу — двумя встречными потоками бичуемые бесами Аферисты — создатели финансовых пирамид, министры финансов, известные экономисты и политические деятели, выкачивающие с помощью инфляции деньги из карманов доверчивых избирателей.

Во втором рве истязали Обольстителей.

Естественно, то были СМИшники, склонявшие читателей и зрителей к воровству, убийству, прелюбодеянию, измене Родине и Богу, то есть директора телеканалов, главные редакторы газет и журналистов, а также философы, писатели, художники и прочие деятели искусства.

Администрация Ада намертво вморозила сию хитрожопую братию и еще каких-то хмырей с символом вил на лбу в навозные кучи. Что ж за тот интеллектуальный понос, что обрушивали на нас эти «интеллектуалы», для них торчать в навозе — самое то.

В третьем рве — рве Святопродавцев — я с удивлением обнаружила не только католиков, протестантов и прочих англиканцев, отрекшихся от классики жанра — христианского константинопольского обряда — и даже ставших креститься наоборот, но и весьма высокопоставленных попов украинского православия.

Их туловища были вмурованы в бетонные пандусы, по которым струился горящий напалм, обдавая пламенем ноги грешников, променявших служение Господу на даруемые властью и богатеями блага.

В четвертом рве сидели со свернутой на 180 градусов башкой Прорицатели — футурологи, биржевые аналитики, экстрасенсы, сотрудники консалтинговых агентств, мнимые колдуны, ученые мужи из Российской академии наук, уличные гадалки, звездочеты и прочие «потомственные маги в десятом поколении».

Пятый ров. Мздоимцы… А вот тут меня ждал облом.

Вместо предвкушаемо-ожидаемых рож чинуш из министерств и ведомств, а также работников префектур, управ, муниципалитетов, депутатов, судей, глав администраций, следователей, гаишников и прочих взяточников, распильщиков и откатчиков на фоне бурлящего битума пылало багровым пламенем только число «10 039 285».

Оное норовило распасться на отдельные души, но рогатые черти в оранжевых стрингах тут же баграми возвращали страдальцев обратно в пламя, где теперь уже багровело не «10 039 285», а «10 039 286».

Наверняка еще один российский чинуша-жулик, соблазнившись наваром с казенных денежек, обрек себя на адское пекло.

«А вот интересно, если взяточник ко всему прочему еще и гневливый обольститеь, ленивый аферист, обжора и сладострастник, то в какой круг он попадет? — подумала я. — Как тут мучения раздают: по совокупности заслуг или по самому крутому из совершенных грехов?»

Увы, со мной не шел гидом дока Вергилий. И вопрос остался без ответа.

В шестом рве сидели закованные в свинцовые мантии Лицемеры — педагоги школ и вузов, артисты и актеры, репортеры, правозащитники, диссиденты и прочие гринписовцы.

Я с изумлением нашла среди этих ханжей и фарисеев кое-кого из своих преподов из своей школы и универа.

Мне их стало жалко. На своих занятиях по гуманитарным дисциплинам они врали исключительно по нужде — просто боясь быть уволенными с работы.

Тащить таких зашуганных бедолаг в столь суровый круг, на мой взгляд, совершенно нельзя. Во все времена во всех странах такие преподы говорили ученикам лишь то, что разрешал правящий режим.

И опять возникает вопрос: откуда тут могли взяться именно мои учителя? Совпадения не было — все мелкие детали их внешнего облика я помнила наизусть. Неужели 4D-графика способна влиять на мозг? Это же, блин-на-фиг, черт знает что такое!

4

«Какой же, любопытно было бы узнать, великий художник делал такие картины, что даже я — абсолютно посторонний человек — вижу там своих знакомых? — удивилась я. — Иероним Босх и Сальвадор Дали со своими страшилками-головоломками тут просто нервно курят в сторонке. Им даже и не снилось такое мастерство удивлять и пугать».

Седьмой ров кишмя кишел змеями, которые вползали Ворам — строителям финансовых пирамид, мнимым банкротам, банкирам, чинушам и предпринимателям, кинувшим народ на бабки — во все отверстия.

«Так им и надо!» — подумала я, вспомнив, как моя бабушка на чем свет стоит кляла сначала власти, лишившие ее советских накоплений, а потом — банки-аферисты, куда она вбухала свою крошечную пенсию, кинувшие, кроме моей бабули, и еще десятки миллионов россиян.

В восьмом рве сидели Лукавцы — предавшие доверие клиентов адвокаты, нарушившие слово следователи и прочие оборотни в погонах. Очищенные от кожи тела Лукавцев горели на кострах из зэковских роб.

В девятом рву копошились удушаемые собственными кишками Подстрекатели — религиозные фанатики Юга, клеветники и профессиональные провокаторы.

И снова мне на глаза попались рожи хмырей и хмырих со знаком вил на лбу. Только тут еще были и одетые в поповские одежды бородатые пиплы.

Теперь-то я точно была уверена — это расстриги из скандально известного клана «киевских патриархов».

Десятый ров баловал своих клиентов разнообразием сервиса.

Тут мучились Фальсификаторы — председатели избиркомов, устроители «каруселей», составители фальшивых избирательных бюллетеней, поддельщики протоколов и прочая братва, «помогающая» россиянам «осуществлять гарантированные Конституцией избирательные права».

Эти типчики страдали от кучи болячек — водянки, мигрени, чесотки и бешенства.

В самом низу Ада — на берегах Коцита (озера из жидкого азота) — находились четыре пояса Круга девятого.

В поясе Каина мучили Предавших родных — известных каждому из нас с детства коммунистов-интернационалистов и прочих безродных космополитов, расстрелявших, стерших в лагерную пыль и уморивших голодом миллионы своих земляков.

Все эти дзержинские, ежовы с бериями крутились на заиндевевшей от мороза металлической пентаграмме, крепко примороженные к ней.

Пояс Антенора населяли Разрушители отечества.

Здесь замерзали в снегах дремучего леса (наверное, Беловежской пущи) проткнутые ледяными трезубцами: Николай Второй, Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев, Андропов, Черненко, Горбачев и Ельцин.

А вот в поясе Толомея среди мучавшихся от разной хрени Предателей друзей я увидала себя.

«А меня-то за что? — ужаснулась я. — Нет, никак я там оказаться не могу. Наверняка, просто та девица на меня похожа, но мной не является никаким боком. И никого я не предавала! А с Толиком и братвой из «Кольчужника» обязательно помирюсь. И извинюсь перед пацанами. Честно-честно-честно!»

И тут же я увидела, как мое изображение блекнет и исчезает.

Чтобы сохранить приобретенных практически на халяву status quo, я быстро перенесла взгляд на следующий пояс — пояс Джудекка.

Там дракон Люцифер, не торопясь, довольно деликатно — по маленькому кусочку — грыз вмерзших по шею в лед Врагов человечества — манипуляторов общественным мнением, интернет-троллей, налоговиков, наркобаронов, хозяев информационных агентств, прокатчиков низкопробной киношняги и прославителей попсы.

Я пошла дальше. И тут же обнаружила, что у меня после созерцания всех этих ужасов подкашиваются от страха ноги.

Поймав себя на том, что трясусь от страха, я попрыгала на месте и заставила себя собраться в кулак, как делают это парашютисты, выпрыгивая из самолета в десятибалльный шторм.

— Неужели и тот Мачо в белом такой фигни испугался? — презрительно фыркнула я. — Какие-то нервные нынче мужики пошли. Не зря Нострадамус в своих катренах предрек: в будущем мужики превратятся в тлю, а мир будет принадлежать сильным и гордым женщинам вроде меня. Меня вот, допустим, нисколечко такой ботвой не запугаешь.

Вдруг мой непутевый взгляд наткнулся на большое полотно, где толпа выскочивших из склепа покойников, атаковала одетую в кринолин даму. И мне показалось, будто вместо дамы в когтях у зомби трепыхаюсь, словно рыба в сети, я.

От моего лица отхлынула кровь и его обдает холодом. Я уронила папку на пол, всерьез задумалась о том, чтобы грохнутся в обморок, и запричитала:

— Мой га-а-а-а-д! Только не зомби! Только не зомби! Только не зомби!

Вам, сестрицы, конечно, дико видеть, как бесстрашный страховой агент вроде меня готов бухнуться в обморок от страха. А ничего тут удивительного нет, ибо, как я уже рассказывала, с детства боюсь зомби.

А тут прямо, как в песне:

«Тьма дохнула холодами,

Зомби вертятся ужами,

Хата ходит ходуном,

А я ссусь в углу с ружьем».

Глава 4. Вконец одичавшая тетка

1

В смятенных мыслях и расстроенных чувствах я, подобрав папку и сопли, вошла в предбанник бюро пропусков.

Здесь мое внимание привлекли два стенда, висящие стенах. Сверху у каждого из них имелась надпись, под которой слегка проступали буквы других, ранее сделанных надписей.

У первого стенда из-под надписи «Смерть вырвала их из наших рядов» проступало «Никогда не забудем товарищей». А у второго стенда под «Передовики производства», присмотревшись, можно было увидеть «Победители социалистического соревнования».

«А ведь этой шараге, возможно, лет пятьдесят, а то и больше, — подумала я. — Уважаю. Не однодневка какая-нибудь. Еще при советской власти народ в могилу отправляли. Только на фасаде у них раньше, наверное, вместо горгулий болтались марксы с энгельсами и прочими бородатыми обезьянами».

Стенд «Смерть вырвала их из наших рядов» смотрелся весело и приятно: на меня глядели с обрамленных траурными рамками фоток сочащиеся радостью, умом и здоровьем лица.

Я невесело усмехнулась, увидев под этим стендом венок из искусственных цветов с траурной лентой с оптимистическим обращением к покойникам: «Мы все с вами встретимся ТАМ!». И подумала: «Главное, не встретиться с вами ТУТ».

А вот «передовики» со второго стенда произвели на меня гнетущее впечатление.

Они тоже улыбались. Но лучше б обошлось без этого, ибо на лицах «передовиков» имелись следы тяжелых психических заболеваний.

Мне это сразу бросилось в глаза, поскольку за годы отчаянной борьбы с зомбифобией я проштудировала не один справочник по психиатрии и клинике неврозов.

Две трети «передовиков» явно страдали от депрессивного психоза. Их лица выражали высшую степень тоски и душевной боли. Печать скорби настолько сильно въелась в эти физиономии, что они стали походить друг на друга.

У меня появилось ощущение, что передо мной — фотографии членов одной несчастной семьи дегенератов. И настроение мое поползло вниз, сопровождаемое мыслями о вырождении европейской расы и замещения ее азиатами, латиносами и неграми.

Но тут же мое настроение взлетело вверх, поскольку меня порадовало разнообразие диагнозов, которые можно было поставить остальным «передовикам».

Тут было все: слабоумие и шизофрения, истерия и паранойя, алкоголизм последней степени и даже полное помрачение сознания (а как иначе можно классифицировать состояние изображенного на фотке пипла, у которого один глаз смотрит на высунутый изо рта язык, а второй — куда-то вверх).

Кто бы другой на моем месте от души посмеялся бы над всеми этими бедолагами. А я вот взгрустнула и подумала: «Интересно, какой я сама стану, проработав на ОВО «ЛАДИК» лет эдак 30–40? Не превращусь ли в страшную, безумную старуху, при взгляде на которую будут ссаться от ужаса даже наши самые матерые агенты?»

2

Я миновала коридор со стендами. И очутилась в небольшом кабинете. Там сидела за компом немолодая дама с неприятным выражением лица, которую я тут же мысленно окрестила Мымрой.

На ее физии красовались такие же темные очки, как и у вахтера.

«Дикий офис и дикие люди в диких очках, — пронеслось у меня в голове. — Есть, о чем задуматься».

— С добрым утром! — бодро поприветствовала я Мымру.

Но та по-прежнему сосредоточенно пахала на компе, совершенно не обращая на мою скромную особу никакого внимания.

— Добренького всем у-у-у-у-тречка-а-а! — повторила я приветствие. — Скажите, у вашей конторы очки — это, типа, корпоративный стиль или кругом лампы с ультрафиолетом, вредящим глазам? Я тогда тоже буду сюда ходить в таких очках. Ибо нашенскую и вашенскую фирмы впереди ждет столетие совместной дружной работы по увеличению валового продукта России на одну целую и четыре десятых процента в год. Уверена Президент меня и Вас расцелует за это. И скажет: «Молодцы, подруги! Так держать!» Может, даже в Кремль пригласит. Вы когда в последний раз на приеме у Президента были?

Мымра меня по-прежнему игнорировала, с невероятной скоростью забивая данные в ячейки таблицы, словно не человек, а настоящий титановый андроид с аккумуляторами, закаченными энергией под завязку.

— Доброе утро! — не поленилась я в третий раз поприветствовать мымру, чтобы проверить ее на вменяемость. — Доброе для всех вашенских похоронных дел! Бог в помощь труженикам кладбищенских полей и зодчим могильных склепов!

Мымра продолжала работу, наплевав на мои приветствия. Но вместо недовольства я почувствовала к Мымре нечто вроде уважения, ибо никогда еще не видела, чтобы человек вкалывал с таким энтузиазмом.

Такую увлеченность своим делом я видела только у нашего дворового кота Мурзика, когда он гонял возле подъезда крысу.

Я подошла вплотную к Мымре, наклонилась к ее уху и громко произнесла:

— И я Вас тоже горячо приветствую! Как приятно иметь дело с вежливыми людьми! Так и знала, что меня тут примут, как родную. Благодарю за теплый и радушный прием. Всем расскажу, что в «ИNФЕRNО» всегда готовы к деловому сотрудничеству, особенно с партнерами, которые известны своей кристально чистой репутацией, многолетним опытом безупречной работы и приоритетом интересов клиента над собственными меркантильными поползновениями.

Мымра соизволила повернуться ко мне. Но ничего не сказала. Лишь молча разглядывала меня, словно ожидая узнать во мне личность с ментовского плаката о розыске опасного убийцы-рецидивиста, под фоткой коего написано: «За сведения, приведшие к задержанию преступника, сообщившим будет выплачено вознаграждение в размере 10 000 000 рублей».

«Какая-то вконец одичавшая тетка, — подумала я, на всякий случай отходя от Мымры на два шага. — Похожа на обкуренного паленым спайсом покемона. Не в себе баба, однозначно. То ли наркоманка, то ли просто провела слишком бурную ночь, то ли внезапно свихнулась, увидев меня. Кстати, это даже хорошо. Голова у нее, небось, сейчас варит с большим трудом. И есть возможность окончательно ее заморочить и выклянчить пропуск».

Я церемонно поклонилась Мымре, словно та была английской королевой, а я ее правящим Канадой наместником, и начала свое шоу.

— Кого Вы видите перед собой, уважаемая? — спросила я Мымру.

— Кхм! — озадачилась Мымра, ища подвох в столь простеньком на вид вопросе.

— Нет, вовсе не звезду сериала «Императрица», хотя мне все говорят: мы с ней офигительно похожи. Наверное, нас — близнецов — разлучили в роддоме. Вот прикиньте ситуацию: наша мать рожает нас в беспамятстве, а у роженицы из соседней палаты умирает дочь. Нянечка-доброхот, чтобы потерявшая ребенка женщина не покончила с собой и не засудила врачей больницы, разлучает нас с сестрой-близняшкой. Кладет ее на место умершей девочки, а трупик той тайно сжигает в печке газотурбинного генератора, обогревающего больницу. Как сюжетец?

— Кхм! — Мымра добросовестно пыталась вникнуть в ту ахинею, что я распыляла в безбрежной пустоте ее головного мозга из аэрозоли своей нездоровой фантазии.

— Итак, повторяю вопрос для особо одаренных, — в моем голосе прорезалась сталь. — Кого Вы видите перед собой?

— Кхм…

— Молчите!? И правильно! Вы не можете этого знать. И я сейчас посвящу Вас в эту тайну. Вы видите перед собой представителя ОВО «ЛАДИК» Нику Лодзееву — лучшего страхового агента среди естествоиспытателей, и лучшего естествоиспытателя среди страховых агентов. Вы знаете, что такое ОВО «ЛАДИК»?

— Кхм…

— О, мой га-а-д! Вы не знаете, что такое ОВО «ЛАДИК»?! Да быть такого не может! Никогда не поверю, что в Москве есть человек, которому ничего не известно об этой славной компании. Наверняка Вы о ней знали, вот только подзабыли чуток. Я понимаю, сама иногда не помню, как меня зовут. А Вы, кстати, запомнили?

— Кмх-кхм…

— Мы самая серьезная страховая компания в мире. Есть богаче нас, старее нас, шустрее нас, известнее нас. Но серьезнее нуту. Вы, конечно же, сразу зададите мне прямо в лоб простой, но от этого не менее конструктивный вопрос: «А чо там за шняга у вас в ОВО «ЛАДИК» имеется? А у нас имеется продукт на любой вкус и цвет. Любой каприз за ваши деньги. Более того, мы готовы предоставить «ИNФЕRNО» кучу таких бонусов, от которых у любой столичной корпорации слюньки потекут аж до Подмосковья. У нас куча иностранных клиентов самой высшей пробы. Про Microsoft слыхали? А про андронный колайдер? Если да, то Вы в теме. А к куче иностранных и отечественных клиентов у нас прицепом идет и куча высокопоставленных покровителей, не чающих в нас души и гарантирующих каждому новому клиент бурный восторг от сотрудничества с нами.

Похоже, Мымра начала приходить в себя. Уж очень внимательным взглядом она облизала меня с ног до головы.

— Вы, естественно, скажите: «Чой-то, ребята, у вас все так хорошо, что прямо тошно становится, неужто все-все-все имеете? — продолжила я камлание. — И я Вам честно отвечу: мадам, кое-чего у нас все-таки нет и никогда не будет. Знаете, чего у нас нет и никогда не будет? Волокиты и жлобства! Так что с нами вполне нужно вести серьезные по некопеечным темам.

Мымра камланию не поддалась. И даже что-то попыталась сказать, но я ее перебила.

— В общем, мне срочно надо встретиться с кем-либо из ответственных лиц «ИNФЕRNО», — я достала из папки служебные бланки, образцы полисов и рекламные буклеты и принялась махать ими, как веером, перед Мымрой, пританцовывая, будто бурятский шаман на камлании.

И начала сверлить мой лоб полным неприязни взглядом.

— Пожалуйста, побыстрее оформите мне пропуск и направьте меня к кому-нибудь из начальства, — не собиралась сдаваться я, даже если бы моей лобной кости угрожал не взгляд, а кремневый наконечник папуасского копья. — После этого будет всем вашенским работягам счастье. И все вы тут сможете наконец-то смотреть в будущее с оптимизмом, не страшась огня, наводнений, пришествия грозного демона Вицлипуцли, эпидемий мышиного гриппа, выхода Годзиллы из Яузы и атак инопланетных боевых роботов-трансформеров. После оформления нашенской страховки на сотрудников вашей корпорации не подействует непревзойденный по мощи зов Ктулху — Зверя Миров, скрывающегося от назойливого человечества на дне Тихого океана и контролирующего объединенный разум всей человеческой расы.

Мымра несколько секунд тупо таращилась на меня, а потом выдавила из себя:

— Нам услуги в-вашего агентства не н-нужны.

«И у этой дикция хромает», — не на шутку насторожилась я.

Надо признаться, женщины заякорены на чужой голос во сто крат больше, нежели мужчины.

Каждая из нас уверена, что голос полностью выражает внутренний мир человека. И мы подсознательно связываем звучание голоса с определенными характеристиками личности.

Для мужчин главное смысл сказанного. Поэтому они легче понимают, что хотят сказать сами и что им говорят другие. Мужчины внимательны к наиболее часто употребляемым собеседником словесным оборотам, выражениям, логике речи, фактам и мыслям, промелькнувшим в ней.

Для женщин же в трепотне важна сама трепотня, а именно — скорость речи, высота ее звучания, всякие там придыхания, причмокивания, покашливания, кряхтенья, гундосости и сопровождающие их жестикуляция и мимика.

С женщиной не всегда даже нужно болтать. Показал ей дулю, и дело в шляпе.

Более того, женщина — существо, чарующее голосом, — сама легко попадает в чужую голосовую ловушку.

К примеру, чей-либо ворчливый голос сбивает им весь умственный настрой. А визгливый провоцирует поистерить. Быструю сбивчивую речь мы считаем признаком неуверенности и легко клюем на разводку. А томный мужской бас будет в нас чувственность, которая жжет изнутри и кричит нам: «Беги за презервативами!»

3

Поэтому я весьма напряглась, едва заслышав какие-то странные аберрации в голосовом пертурбировании Мымры. За жутким дефектом речи, мне почудилась еще более жуткая тайна, от которой несло холодом склепов, воем призраков из развалин крепостных казематов, писком нетопырей-кровососов и вонью мертвых тел.

Чтобы учуять оную, я на всякий случай принюхалась к Мымре. И — вот, блин, да! — от нее потянуло, как и от вахтера, каким-то странным запашком, настораживающим и нарывающимся на довольно брезгливое отношение к себе.

— А эпидемии и приход Вицлипуцли нужны? — продолжала я вынос мозга у собеседницы.

— Нет, — не стала пылать красноречием она.

— Значит, от них надо страховаться! — заявила я. — Застрахуетесь и никогда даже насморком болеть не будете. А если будете, то получите при этом компенсацию в офигенском размере.

— Не н-нужно! Н-ничего не н-нужно!

Мымра сочла разговор исчерпанным. Отвернулась от меня. И продолжила работать на компе.

«Ага, наивная нанайка, думаешь, я прям так, задаром, дам тебе уйти от нашего суперделового разговора!? — презрительно рассмеялась я во весь внутренний голос. — Размечталась. Видали мы лилипутов и повеликанистее! Сейчас ты у меня попляшешь. Это я только разогревалась».

— Во-первых, мы не какое-то там задрипанное агентство, а, между прочим, компания, мирового уровня, — обиженно воскликнула я с интонацией попзвезды, принятой проходящим мимо ментом за вокзальную шлюху. — И я даже не побоюсь этого слова — мирового разума! Ну точнее той его части, которая неподконтрольна зову сидящего в Тихом океане Ктулху.

Мымра снова обратила на меня свое молчаливое внимание. Зов Ктулху явно завибрировал в каждом хрящике ее позвоночного столба.

Я поблагодарила Зверя Миров за дружескую помощь. И, чтобы расшевелить капризную дамочку, я подошла к ее столу со стороны монитора. Положила на него руки. Наградила Мымру осуждающим взглядом болонки, которую топит в пруду любимая хозяйка. И сказала:

— А во-вторых, уважаемая, Вам надо сначала посоветоваться с вышестоящим начальством, прежде чем отказываться от предложения, от которого нельзя отказаться.

— З-зачем? — не поняла мымра.

— Если каждый из представителей доблестного российского планктона станет решать все самые важные дела за начальство, то разрушится вся иерархически-бюрократическая вертикаль государства. И страшно подумать, возможно, вместе с ней разрушится и само наше тысячелетнее государство. Не над расшатывать лодку, глумиться над традициями, кощунствовать над верами и лить присланную из-за бугра сверхконцентрированную кислоту на духовные скрепы нашего многострадального народа, практически в одиночку противодействующего империалистическим потугам Запада развешать по всей планете свои радужные флаги. Не Вам решать, нужны корпорации «ИNФЕRNО» наши услуги или нет. Может, еще вчера они совершенно не нужны были, сегодня вполне пригодятся, а завтра вашенской корпорации без них уже никак не обойтись.

— В-вчера не н-нужны. С-сегодня не н-нужны. З-завтра н-ненужны.

— А послезавтра? А через неделю? Не смотрите на будущее свысока, и тогда оно не настучит Вам копытом по рогам. Учитесь видеть перспективу во всей ее футуристической непредсказуемости, и тогда Вам не придется нести ответственность за упущенную «ИNФЕRNО» выгоду в сотни миллионов тысяч евриков и баксов. Или Вы хотите разорить корпорацию? Тогда так и скажите мне: «Уважаемая госпожа Лодзеева, меня послали сюда, чтобы я осуществила со своими сообщниками хитрый план по разорению корпорации, которая милостиво приютила у себя, дав мне работу и надежду на лучшее будущее».

— Уходите! Вы м-мешаете р-работать!

— Не уйду, пока не сделаю хотя бы пару добрых дел и не просвещу Вас насчет работы на перспективу. Причем не только насчет бизнеса. В жизни ведь всякое бывает. Вот у меня был случай этой весной. Хотела выкинуть прохудившиеся кроссовки. А потом решила: пусть годик-другой полежат, может, и пригодятся. И как раз лето оказалось жарким и без дождей. А в моду вошла потрепанная обувь. И я с удовольствием носила свое старье, кайфуя от вентиляции в ногах и ловя восхищенные взгляды, гроздьями падающие на мои покоцанные штиблеты.

— Вы с-сумасшедшая?

— О, если бы! Тут намного более запущенный случай. Я хуже самого страшного маньяка. Я страховой агент. А они любого психа переплюнут. Месяц назад в одной шараге на меня средь бела дня один триппераст из конкурирующей фирмы с кулаками полез. А я ему горячим кофием ливанула прямо на… Хи-хи-хи! Такие вот у нас нравы, уважаемая. И за каждым подписанным договором стоят до краев наполненные бочки пота и ведра крови страховых агентов.

— К нам уже п-приходили с-страховые агенты. У меня р-распоряжение — б-больше н-никого не п-пускать.

— И пра-а-а-вильно!!!

Я одобрительно хлопнула по компьютерному моноблоку — хлопнула с такой силой, что он испуганно пискнул, моргнул и погас.

— Такую шваль вообще надо раздевать догола, вымазывать в саже ксероксного картриджа и целую версту гнать поджопниками по улице! — заявила я. — Мои британские коллеги доказали, что это все — жулье и прохиндеи. Запусти таких в офис — обкрадут его до последнего заржавевшего степлера, да еще накакают в лифте и изрисуют туалет похабными надписями.

То ли мымру потрясло изображенное мной непотребство конкурентов, то ли она задумалась над путями реанимации моноблока, но факт: она даже не нашла слов для комментария к той ахинее, что вылетала из моих уст.

— А вот у нас солидное учреждение, — перешла я к конструктиву. — Такое солидное, что даже глаза на лоб лезут. И если Ваше начальство узнает, откуда я притопала, то облобызает меня от радости прямо на пороге своего кабинета, а Вам выдадут бесплатную турпутевку в Египет. Там такие горячие парни, что мама не горюй! Все за 100 баксов они подарят Вам и вершину блаженства и глубину наслаждения.

— Не облобызает! Не в-выдадут! Не н-насуют!

Мымра предприняла попытку оживить комп: подергала за провода, ведущие к нему от мышки и клавы, проверила крепление штекеров в разъемах, а также жмякнула по теснящимся на нижней панели экрана пимпам его настройки.

Однако такие реанимационные потуги не оказали на здоровье моноблока абсолютно никакого положительного влияния.

Экран с упорством, достойным лучшего применения (впрочем, чего еще ожидать от бездушного механизма), показывал нам скорбную картину, которую, если использовать идею афериста Малевича о черном супрематическом квадрате, можно было бы назвать «Черный супрематический прямоугольник».

4

Кстати, раз уж пошел разговор о творчестве старины Казимира.

За долго до черных квадратов Малевича (пользуясь повышенным спросом на свою супрематистскую продукцию ушлый украинский хлопец накропал их немало) на выставке в Париже поэт Пол Било — весельчак и приколист — представил ржущей от хохота публике юмористическое полотно «Битва негров в туннеле».

Я вовсе не шучу, сестрицы! Наберите это название в любом поисковике и почитайте выпавшие из него материалы, если не верите.

Картина Било представляла собой абсолютно черный прямоугольник, в котором зрители при наличии желания и воображения могли разглядеть и расквашенные носы афро-африканцев, и их пудовые кулаки.

Журналисту Альфонсу Алле — тоже большому любителю маленьких приколов (большие приколы делали Робеспьер и Ленин) идея так понравилась, что он развил оную. И в 1893 году выставил на обозрение фанатов авангардной живописи свой черный прямоугольник — «Битву негров в пещере глубокой ночью».

Получив за такой прикол немалую долю славы Альфонс решил повторить успех, представив публике белый лист бумаги под названием «Первое причастие страдающих хлорозом девушек в снежную пору» и красный прямоугольник «Уборка урожая помидоров на берегу Красного моря апоплексическими кардиналами».

Парижские любители абстракционизма писали кипятком от восторга, глядя на такой авангардизм.

Так что, Казимир Малевич в 1915 году просто скопировал французскую картину. И молодец! К тому времени все давно уже забыли про французов. Сейчас за их полотна не дадут и ломанного гроша. А распиаренная хрень Малевича стоит по двадцать лимонов зелени каждая, да еще фига с два кто вам ее продаст. Я бы ни за что не продала. За двадцать. Только за двадцать с половиной! И ни центом меньше!..

Но вернемся в кабинет к Мымре. Пока я тут повышала, сестрицы, уровень вашего образования в области живописи и афер в изобразительном искусстве, у Мымры совершенно истощилось терпение. И она начала психовать.

5

— Идиотка! — ругнулась на кого-то или на чего-то Мымра.

Наверное, на собственную бестолковость. На кого ей еще пенять, коли голова канцелярскими скрепками набита.

— Мы с вашенской корпорацией соседи, между прочим, — сказала я, чтобы отвлечь собеседницу от самобичевания. — Моя контора — в двух шагах от «ИNФЕRNО». И вовсе не потому, что все хотят ставить свои офисы поближе к Красной площади. А исключительно ради следования самому главному закону логистики — будь в центре, и клиенты потянутся за тобой.

— И что? — спросила Мымра, которой явно были по барабану и Красная площадь и секреты логистики.

Мымра решилась на перезагрузку компа и, тяжело вздохнув, жмякнула пимпу «reset».

— А то, драгоценнейшая моя, что еще пара месяцев — и грянет Новый год, — сообщила я Мымре (вдруг она не в курсе). — Мы могли бы его встретить все вместе — народ из моей конторы и вашенская братва. Шампанского под елкой попьем. Хороводом вокруг нее попляшем голыми. Потом снова долбанем винца. И вискаря. И коньячку. И конечно же, водки. А потом дружно поприкалываемся над выпавшими в осадок коллегами. В общем, проведем наше мероприятие так, как положено проводить корпоративы. Вы елку ставите в офисе? По глазам вижу — ставите. Наверно, она шикарно смотрится под гробом на потолке, а?

После перезагрузки вырубленный мной моноблок ожил.

Дабы полностью обезопасить его от происков всяких там страховых агентов, Мымра тут же вскочила с места, обошла стол, оторвала мои руки от корпуса монитора и оттащила меня на три метра от своего рабочего стола, прорычав:

— Не м-мешайте р-работать! — зарычала Мымра.

— А кто мешает-то?! — от всей души возмутилась я. — Работайте себе на здоровье, хоть до его полной потери! Никогда не мешаю тем, кто хочет трудиться, упиться или убиться. Вы сначала послушайте, чего говорю. Уверена, по окончанию моей короткой — всего на часик — речи Вы сами лично поведете меня в кабинет к главному начальнику. И скажите ему: «Поверьте, мой лорд, эта прелестная леди сможет защитить наш бизнес даже от метеоритного метеоризма». И поверьте мне, из офиса ОВО «ЛАДИК» никто не уйдет обиженным. У нас даже бывает так: входит к нам грязный и нищий старик, а выходит молодой красавец. Выходит и садится в свой новенький Cadillac Ciel, где его уже ждут самые прекрасные топ-модели Замоскворечья.

Мымра не захотела тратить на мои басни даже часа своего времени. Она накинулась на меня, как белый медведь на китайскую хохлатую собаку, и потащила меня из кабинета, жестоко подавляя мое отчаянное сопротивление.

Ну а я, цепляясь руками за все, за что только можно было зацепиться, пыталась вырваться из захвата мымры.

Жертвами нашей борьбы тут же стали оба коридорных стенда. Они были сбиты со стен и безжалостно растоптаны. И с пола на наши с Мымрой спортивные игрища осуждающе смотрели со своих фоток покойные и ныне здравствующие работники похоронного дела.

— Черт с ней, с елкой! — закричала я, будучи оттащенной уже к выходу из бюро пропусков. — Давайте чего-нибудь другое замутим. У нас до фига проектов. Лучшие специалисты… Самые высокотехнологические… Предлагаю…

Предложить я ничего не успела. Мымра так мощно наподдала мне коленом под зад, что я пулей вылетела из ее логова, приземлившись на живот и локти. Вслед за мной из бюро пропусков на бардовый ковролин холла вылетела моя папка, а за ней — буклеты и полисы.

6

«Нет, ну я так не играю, — разобиделась я вдрызг и навечно. — Тоже мне отдел кадров — хедхантеры вшивые!»

Мне было обидно до слез. Ведь меня даже не удосужились профессионально задурить: ну там нарушить «границу психологического пространства», нагло цапнуть «личную жизнь» или «манипулировать знаниями» о моей профессиональной деятельности.

Никто даже не стал мне льстить или, наоборот, путем длительных разговоров на философские темы тыкать носом в мою никчемность по жизни, торопя покинуть офис, чтобы навсегда забыть сюда дорогу.

Да тут явно работали не профессионалы. Однако результат был налицо. И это смущало мою трепетную душу во всех направлениях ее фибров, колеблемых коридорными сквозняками.

Советую, сестрицы: если вместо положенных всяких там хитрых тонкостей и тонких хитростей вас просто отпинают в задницу, насторожитесь. Это неспроста!

Часть II. Зомби где-то рядом!

Глава 1. А вдруг тут кругом — одни зомби?!

1

— У-у, гадина! Мутантша недоделанная! — обругала я Мымру, потирая пострадавшую от коварного удара ягодицу и ушибленные при падении нижние ребра.

Вот скажите мне, сестрицы, откуда в этой кабанихе столько грубости!? Нет, чтоб вежливо сказать: «Покиньте, пожалуйста, госпожа Лодзеева, сей кабинет, иначе я буду вынуждена удалить Вас пендалями». А то сразу — бумс! — и я лечу на пол.

Вот, как пить дать, это самая грубая и невоспитанная особа в Москве. Небось, приперлась в столицу из какой-нибудь Тмутаракани, где мужикам и кобыла невеста.

О, мои г-а-а-ды! Какое дикое быдланство! За такое мои предки, а наверняка они были высокопоставленными аристократами, (возможно, даже Рюриковичами или какими-нибудь там Романовами), жестоко пороли таких неотесанных невеж на конюшне.

И поделом. Не груби и не хами. Делай, что барин приказал. Не ленись, не воруй и не пей водку, когда тебе поручили ответственное дело починки хозяйского сарая. Вся нынешняя беда России, что нет в ней настоящих дворян — честный, неподкупных, ночами не спящих в заботе о благе страны и повышения народного благосостояния.

Думаю, оттого-то и произошел ленинский переворот в 1917-м, оттого-то и спокойненько пришли к власти кровопийцы, что не осталось в стране настоящего высшего сословия. Его на фронте немцы побили. А тылу остались лишь крысы вроде Феликса Юсупова и ему подобных дегенератов. И кто они против закаленный в ссылках и эмигрантских дискуссиях большевиков? Тля против танка…

Итак, ситуация прояснилась: в «ИNФЕRNО» явно работают одни маньяки и варвары. Им калечить людей так же просто, как чинушам красть денежку из народного кармана.

— Не люди, а отстой какой-то! — громко пожаловалась я неизвестно кому, наконец-то поняв, что в какой глубокой заднице очутилась по милости подлейшего Пал-Никодимыча, покусай его бегемот.

Какой-нибудь французский критический реалист и романтик навоза и сеновала вроде Эмиля Золя, чтобы выразить всю гнусность и мерзопакостность ситуации, накатал бы по такому поводу с десяток толстенных томов, насыщенных безысходностью, мычаньем недоенных коров, криками умирающих от неразделенной любви петухов, запахами коровьих лепешек и прокисшей капусты, ну и, конечно же, безутешной тоской жителей сельской глубинки.

Но мне для описания ситуации хватило всего лишь одного слова:

— Глушняк!

Мне тут же вспомнились веселые лица со стенда «Смерть вырвала их из наших рядов». Я даже по-хорошему позавидовала им. Они ушли из жизни в уважении и почете.

Классно, наверное, придти молодым в заведение, пропахать там до самой смерти, передав перед ней молодым новичкам секреты профессии, и отправится от подъезда родной конторы на катафалке на кладбище, где знающие тебя, как облупленную, коллеги, произнесут на могиле, давясь слезами, правильные речи о твоем великом вкладе в успех ихней почтенной организации.

Меня же не сегодня, так завтра выкинут из ОВО «ЛАДИК». И я стану днем мотаться сквозь осенние дожди и снега по разным фирмам, направляемая хмырями из службы занятости. А длинными унылыми вечерами буду шариться в интернете, паря солидные компании своими неказистыми резюме.

Казалось бы, мне теперь остается только поскулить насчет грубости Мымры, не оправданной ни одной гаагской конвенцией о защите прав некомбатантов, да отправится домой и впасть в многолетнюю депрессию.

Но депрессия ко мне и близко подходить боялась. Более того, вместо того, чтобы выть от тоски, мне хотелось лаять и кусаться. В каждом желудочке моего сердца, словно раскаленная лава в жерле проснувшегося через миллионы лет вулкана, билась о предсердечный клапан пламенная пассионарность.

Я достала из папки маркер. Написала под табличкой «Бюро пропусков» предостережение: «Осторожно, злая тетка!» И пошла по холлу к вестибюлю. Тихонько так себе пошагала, понурившись и проклиная Пал-Никодимыча вместе с вахтером и мымрой до третьего поколения, но ничего не трогая и даже не харкая от отчаянья на паркет, ибо настоящий самурай и при поражении не должен терять благородства.

«М-да, уж если здесь, на первых подступах к вожделенному договору, такие заслоны, — подумала я, — то как мне, сестрицы, действовать дальше без роты десантников и пары десятков гранатометов РПГ-28, прозванных в народе «Клюквой»?

Чтобы мне на глаза больше не попалось полотно, где зомби грызут тетку, я перевела взгляд на противоположную ему стену холла. Но и там оказалось полным-полно картин со всяческими ужасами.

Только я их не сразу разглядела. Сперва, к моему удивлению, изображение в рамах, совершенно не походило на обычную живопись. Там, словно на экране плазменной панели, мелькали какие-то желтые пятна с отвратительным мертвенно-серым оттенком.

2

Неожиданно разглядываемые мной полотна окрасились в черное. А потом сквозь черноту проступили бледные тени, в которых смутно угадывались фигуры людей.

Эти тени растягивались и становились похожими сначала на пауков, а потом на паутину.

Затем эта паутина стала рваться на куски, которые тут слеплялись друг с другом. Из них начали образовываться какие-то мерзкие существа с большими животами и маленькими конечностями.

Я вздрогнула, услышав, как откуда-то с потолка раздалось весьма противное хихиканье. И одновременно с этим на мерзких существ из-под верхней планки картинной рамы полилась волнами густая, словно смола, красная краска.

Они барахтались в ней, безуспешно стараясь выплыть, но дружно шли ко дну.

Вдруг мне показалось, будто я очутилась на краю пропасти, в глубине которой я разглядела бегущие кроваво-красные волны, и вот-вот шлепнусь туда. Я применила уже проверенный сегодня способ борьбы с наваждением — зажмурилась и затрясла головой.

А еще я проговорила страшные для рядовой нежити слова:

— Чур меня, суки! Чур меня, вашу мать!

Высших демонов преисподней такие жалкие заклинания только бы рассмешили. Но вот бесы и черти вполне могли напугаться.

Когда я открыла глаза, картины обрели нормальный вид. Мой взгляд уперся в подписи под полотнами. Оказалось, что на них изображены сцен из тибетской «Книге мертвых».

Испытывая одновременно любопытство, страх и отвращение, я оглядела жуткого вида высших демонов — стражей Врат (ну тех самых, тех, что ведут на Тот Свет): Победоносного, Сокрушающего Смерть, Лошадиную Шею, Нектарную спираль, Крюка, Петлю, Цепь и Колокол.

— Чем-то вы все, ребята, похожи на эту дуру — Мымру, — сообщила я демонам. — Такие же противные, опасные и тупые. Я вас не боюсь, а токмо презираю в силу своего интеллектуального превосходства.

И тут мне показалось, что обиженные на такое сравнение жуткие твари поворачиваются ко мне и собираются повылезать из картины, чтобы хорошенько отметелить хрупкую красавицу и могучего философа Нику Лодзееву.

Я вздрогнула, обругала свое распаленное сегодняшними приключениями воображение и поспешила перейти к следующей картине.

Там красномордый и улыбчивый демон Держатель Знания танцевал с остро окровавленным кривым тесаком и черепом, полным крови, сложив пальцы в мудре «Очарование» и с ненавистью глядя на небеса.

— Я и без тебя, чувак, знаю, что и там, наверху, тоже кругом подстава и разводка, — сказала я Держателю Знания. — Надеяться нам с тобой, братан, совершенно не на что. Мое положение столь же безнадежно, как и твое. А сама я бездарна и неудачлива. Меня наверняка создала Природа, чтобы потешать более капитально сварганенных ею представителей почтенного вида Homo sapiens.

После Держателя Знания мне на глаза попались ведьмы клана Восьми Мест Сожжения Мертвецов.

Ведьм окружала толпа увешанных украшениями из человеческих челюстей людоедов, бьющих в барабаны из черепов и играющих на трубах из бедренных костей.

Все это было настолько реалистично намалевано, что я перекрестилась и поспешила отойти от картины.

— Не понимаю я Вас, Высшие силы, — заявила я неизвестно кому. — Мало того, что вы создаете нас чмошниками и амебами, так еще после смерти норовите наказать — обречь на пытки, муки и работу людоедским барабаном. Ну и кто вы после этого? Кидалы и беспредельщики!

Я сделала несколько шагов по холлу. И наткнулась взглядом на изображение христианской версии Страшного суда.

На картине воскресшие мертвецы — худые, дрожащие от страха и холода, одетые лишь в одни набедренные повязки типа бойскаутских галстуков — вылезали из могил.

И брели эти бедолаги на гору к Последнему трибуналу, еще не совсем понимая, что происходит (еще минуту назад сидел на сковороде в Аду или кайфовал в Райских кущах, и вот те на — оказался хрен знает где, хрен знает почему — поневоле офигеешь) под проливным дождем.

Дождь состоял из крови и слез такой же разнесчастной братвы с верхних ярусом горы.

Эти воскресшие человеки уже понимали суть исполняемого над ними ритуала и всю свою окончательную обреченность. И не спешили к Последнему трибуналу.

Поэтому же охранники этой унылой толпы — одетые в брезентовые армейские плащ-палатки ангелы — подгоняли своих жертв к покрытому парчой столу Последнего трибунала жестокими ударами бичей.

Сам же Последний Трибунал состоял из четырех троек апостолов. Они, переругиваясь промеж собой и суетливо листая Божий Кодекс, сверяли показания воскресших грешников с протокольными записями из Книги судеб.

— Будь проклята небесная бюрократия, обрекшая меня с самой колыбели на серое прозябание в самом низу социальной пирамиды, — заявила я ангелам и апостолам. — Какого хрена вы позволяете твориться всякой пакости на земле, где всякая шваль гонит в шею честных и интеллигентных страховых агентов? Почему не помогаете порядочным людям вроде меня? А ну отвечайте!

И тут мне почудилось, будто взгляды апостолов обратились на меня. Один из них, вытащил какую-то бумажку и, бросая на меня злые взгляды, записал что-то у себя на бумажке. А другой апостол, нахмурившись, погрозил мне пальцем.

«Ну и картины! — ужаснулась я. — Их как будто сам дьявол тут намалевал — все прям тут же оживает».

— Пардон-пардон-пардон! — извинилась я перед апостолами. — Погорячилась, святые отцы. Обуял грех гордыни. Простите рабу Божью, Нику Лодзееву, и не лишайте ее законного места в Раю. Клянусь смирить гордыню и совершить кучу добрых дел! Даже перед братвой из «Кольчужника» извинюсь и помирюсь с Толиком. Зуб даю!

Я испуганно перекрестилась и поспешила поскорее убраться подальше от этой картины, подумав о том, что и впрямь надобно с пацанами из клуба обязательно помириться.

Других-то друзей у меня нет. А на подруг я всерьез и надолго окрысилась. После того, как они бросили меня — пьяную и беспомощную — умирать в «Опупелке», разве могу теперь доверить им свою спину?

3

Потерпев неудачу в неравном бою с явно с детства занимавшейся вольной борьбой (уровень кандидата в мастера спорта, не меньше) Мымрой и насмотревшись в холле ужасных картин, я пошла…

…Я пошла к выходу из «ИNФЕRNО», меняя на ходу план дел на сегодня.

Первое, что мне сейчас хотелось сделать — это вовсе не выиграть в лотерею миллион штатовских тугриков, а побыстрее смыться из пугающей все фибры моей бесстрашной души шараги.

Вторым пунктом моего переверстанного плана на день было заключение с Толиком мира без капитуляций, аннексий и… нет, контрибуцию я с него все-таки стрясу. Нефиг измываться над моей святой верой в неограниченность резервов женской души.

И наконец, третий пункт. Самый тяжело выполнимый. Мне предстояло так наврать в три короба Пал-Никодимычу про мой визит к гробовщикам, чтобы старик расчувствовался и, смахнув с щеки слезу, пообещал никогда больше меня не направлять к таким упырям.

Итак, пока я все это деятельно обдумывала, первый пункт моего нового плана практически сам себя реализовал: из «ИNФЕRNО» я, считай, уже смылась, ибо вон уже виден вестибюль.

А Толику звякну с улицы. Да, точно: обязательно помирюсь с Толиком. И чего на него взъелась? Нормальный мужик — туповатый, брутальный и образованный. С деньгами дружит. И с головой не воюет.

Да, точно-точно-точно! Как только выберусь из этого гадюшника, сразу же звякну Толику. И хрен с тем маскарадом, постою там в чепчике или шляпке с теми дурами, не помру. Всего лишь час позора — и сохранена любовь на всю оставшуюся жизнь.

Может, мы с Толиком будем любить друг друга до ста лет и умрем вместе, надорвавшись от хохота смотря по телеку очередного клоуна из Центризбиркома, прикалывающегося насчет того, что в отличие от прежних фальсификаций прошедшие выборы прошли как никогда честно, особенно на Кавказе и Кемеровщине.

Чо, сестрицы? Да знаю я, знаю, что круче любви на свете ничего нет. Но это общий принцип. А вот реальные отношения реальных пацанов и девчонок требуют детальной проработки каждой из сторон этих отношений.

Иначе любовный роман будет загублен, а его лирические герои разбегутся по миру в поисках новой любви, нового хламидиоза, нового генетального герпеса и новой остроконечной кондиломы.

Но не надо о грустном. Надо о перспективах и планировании добрачных отношений. Ведь они имеют свои точки бифуркации.

И от того, в какую сторону ты сделал первый шаг от этой точки зависит то, подаст ли тебе правнук свежей и прохладной водички, когда будешь старым паралитиком болтаться на койке, или тебе ее — теплую, ржавую и пахнущую тухляком — подаст пьянчужка-нянечка из дома престарелых, предварительно от души высморкавшись тебе в кружку…

В чем заключается главный вопрос моих с Толиков сердечных терзаний и страданий нашего с ним союза двух одиноких сердец?

Вопрос заключается в том, насколько мы с Толиком друг друга любим. Ну мне он точно нравится. Мужик щедрый, незлобивый и нежный. Умный. Бзик насчет исторической реконструкции вполне излечим. Нарожаю детей, и забудет о бердышах и катапультах, бегая по квартире с памперсами в руках.

Любит ли он меня? Думаю, да. Одной только ювелирной шняги, что он мне надарил, коли ее продать, мне хватит минимум на год разгульной жизни. Нет, на год разгульной не хватит. А вот на год достойной белого человека жизни — вполне.

Блин, ну причем тут ювелирка?! Тьфу на нее! Тьфу на нее еще раз!

Я, кажется, начинаю уже думать, как обычная прошмандовка из «Секса в большом городе». O tempora! O mores! Современное телевидение может превратить в алчную сучку даже такого святого человека, как я.

И куда только катится мир? Знамо дело — в помойку.

Нет, Толика я люблю вовсе не за бабки. К тому же я постоянно отказываюсь от его материальной помощи, не желая становиться содержанкой.

Перед моими глазами — опыт нескольких знакомых девиц, обзаведшихся папиками. Жуть! Мне их жалко.

Одну, правда, ее папик раскрутил в певицы. Но все равно — не завидую этой приживалке. Чувствуется какая-то гниль в таком образе жизни. Да и песни ее — отстой. Даже у Лепса и то лучше получается. Взять хотя бы гениальное: «Р-р-р-юмка во-о-о-дки на-а-а с-с-стол-ле-е-е!»

Никакие баблосы не сравнятся с наслаждением, получаемым от ласк любимого мужчины. Поцелуй — о-о! Обжиманье — о-о-о! Поглаживание, почесывание, покусывание и потискивание — о-о-о-о! А уж все остальное — о… да это вообще просто не поддается описанию.

Я даже боюсь переезжать жить к Толику, опасаясь, что просто не смогу выйти из квартиры и его не выпущу, круглыми сутками занимаясь любовью.

И тогда уже не будет ничего — ни учебы в универе (а я собираюсь стать магистром), ни карьеры (а я хочу ее сделать), ни славы (а я не против, чтобы она не заплутала и нашла меня задолго до Нобелевской премии).

4

Поверьте, сестрицы, не постелью единой жива любовь. На мой взгляд, самым безотказным способом проверить ее наличие у мужика является ходьба по магазинам, именуемая пропиндосами грязным и циничным словом — «шопинг».

Коли парень балдеет от твоих покупок и лезет к тебе с бестолковыми советами насчет понравившихся тебе товаров, значит, любит.

А вот если он кривится, глядя на прилавки, протяжно вздыхает, будто попавший в трясину носорог, и противно гундит, значит, зря ты на него время тратишь. Он никогда тебя не любил и не полюбит. Подлец!

Вот только одного я пока не знаю: пожениться нам с Толиком прямо сейчас или подождать еще лет двадцать?

Раньше я в отличие от миллионов других российских девушек не стремилась побыстрее выйти замуж и нарожать детей. Для меня было гораздо важнее учиться, ездить по разным странам (мечтала капитально прошариться по всему Индокитаю) и ковать карьеру.

Поэтому, видя в интернете фотки наспех выскочивших замуж за первого встречного бывших школьниц-двоечниц («Мы с Зайчиком целуемся в аэропорте», «Мы с Мышонком кормим крокодила», «Мы загораем на пляже: тот лысый дядька с наколками южно-китайских гомосеков на пивном пузе — мой милый Котик» и пр.), я ржала и жалела несчастных двоечниц.

Кстати, о наколках, сестрицы. Хочу предупредить вас, как страшная, тьфу, как старшая сестра, много повидавшая и узнавшая о мире то, чего вам лучше никогда не знать: не делайте себе наколок!

И дело тут вовсе не в том, что баба с наколками воспринимается мужиками как проститутка, которую можно отыметь за бутылку кваса. Во многих странах, а в России особенно, каждая наколка имеет свой криминальный смысл.

Это вам со стороны кажется, будто расписанная куполами православных храмов или, наоборот, чертями, черепами и гробами спина ни к чему не обязывает. А вот ежели попадете на зону — не дай вам Бог, конечно, чалиться на киче, — то придется держать ответ за каждый выколотый на попе бантик.

Особенно дико видеть, как домашняя девочка, еще ни разу не ходившая на сеновал с пацаном, колет себе знак либо знак идейной лесбиянки-универсала, либо шлюхи, предпочитающей одновременный секс с пятью мужиками и еще парой мастиффов в придачу.

Блин, отвлекли вы меня, сестрицы своими наколками от мысли… О чем я там говорила-то?

А-а! Вспомнила! Я говорила, что ржала над выскочившими за всяких там лысых мышат и пузатых зайчиков телками.

Но теперь я уже не так радикально настроена против женитьбе на любящих пиво и сосиски китайских котиках-гомосеках.

Вот посмотрите, сестрицы, на меня — одну из самых прекрасных девушек Восточно-Европейской равнины. Кто я сейчас? А никто.

Мне уже скоро стукнет двадцать третий год и молодость останется за спиной. Старость приближается, а шанс сделать карьеру удаляется с такой же скоростью, с которой «Сапсан» несется от платформы Ленинградского вокзала к тверскому перрону.

Может, надо было поступать по-другому? Сначала бы вышла замуж и родила пару киндеров. А потом уже поездила бы с мужем по миру, оставляя их в надежных руках дедушек-бабушек и нянек. И училась бы и делала карьеру, а дети спокойненько бы себе росли.

В итоге к сорока годам я бы уже получила все: научное звание, высокую должность, кучу бабок, красавца-мужа, взрослых детей и маленьких внуков.

Впрочем, сестрицы, это только на словах легко обустроить судьбу таким образом. Ведь найти порядочного мужика непросто. Мне, допустим, до встречи с Толиком такое барахло попадалось, что я, насмотревшись гламурной тягомотины Эндрю Блейка, уже всерьез начала подумывать о смене половой ориентации.

Поэтому вариант — быстро жениться-разродиться — катит у очень немногих. А так, да, было бы клево: пока полна молодых сил, вложиться в детей, а затем уже развлекать себя интересной работой, научными изысканиями и турпоездками, попутно читая нотации непослушным внукам.

Взять моих одноклассниц. Из двенадцати — пять уже с детьми.

Причем две уже успели развестись, а одна успела окольцеваться аж по третьему разу (у Катюхи мания: подобрать на помойке какого-либо мужика, захомутать его, а через несколько месяцев послать супруга куда подальше. Ну не дура ли?!).

И что? И ничего. У одной только Анюты все в шоколаде — чудесный карапуз, муж в «Газпроме» на хорошей должности, а сама учится на вечернем отделении юрфака.

У остальных же — полный отстой. Провонявшая щами ипотечная однушка. Или двушка, но зато с парализованной прабабкой в придачу.

Мало того, что сами девчонки в жизни уже ничего не добьются, ибо семейная жизнь так их вымотала, что они телом похожи на пятидесятилетних теток, а мозгами на пятилетних детей, так еще и мужья — замухрышки и дебилоиды.

«Ты нас, Ника, совсем запутала! — слышу я ваш недоуменный вопль, сестрицы. — То ты сожалеешь, что постарела, а еще не замужем, то советуешь не лезть замуж молодой за придурка. Ты уж определись».

А нет тут, сестрицы, одного раз и навсегда данного определения. Скажу одно — дело тут не в мужиках. Они Отечество защищают и детей зачинают. А вот благоустроить Родину и воспитать детей — это уже наша с вами задача, сестрицы.

Что-что? Откуда денег взять, кроме как не из кармана мужа? Вы чо, блин, офонарели? Вас в школе учили-учили, в институте учили-учили, а вы так и ни фига и не знаете.

Деньги надо зарабатывать, а не у папика тырить. Иначе вы — содержанки. А это весьма презираемое, хотя и сытое сословие, которому очень завидуют глупые провинциальные барышни.

Ну его на хрен, сестрицы, это сословие. От него до подзаборной проститутки — один шаг. И пусть даже этот шаг будет сделан с порога дорогущей средиземноморской виллы, то завершится-то он все равно где-нибудь в урюпинской апрельской луже, в которой вас, оттрахав, утопят местные бомжи.

Глава 2. Ты мечтала о приключениях?

1

Только не надо обзывать меня «феминисткой», сестрицы. Я их не люблю. И феминизм тоже.

«Как!? — тут же воскликнет любая из вас. — Ты не любишь феминизм?! Ника, ты же девушка, а девушки просто обязаны любить феминизм! Феминизм это круто! Феминизм — это удар по грубым, сексуально озабоченным, постоянно воюющим и бандитствующим, грязным и вонючим животным, именуемым «мужчинами». Неужели тебе они дороже женской солидарности?!»

Я скажу вам, сестрицы, честно и откровенно, как перед жертвенником самого крутого из богов: я и в самом деле люблю этих сволочей-мужиков больше, чем баб. Такая вот уж я извращенка.

К феминисткам я не испытываю теплых чувств за профанацию Великой женской освободительной программы, сокращенно — ВЖОПы.

ВЖОПу сформулировали в конце XVIII — начале XIX веков такие могучие старухи, как Мэри Уоллстоункрафт и ее идейные соратницы.

Их до глубины кишок возмутило то, что эпоха европейских революций, освобождая мужиков от феодального и религиозного маразма и захватывая своими жадными буржуйскими лапками все культурные и материальные ценности Запада, никак не затронула судьбу женщин даже из самих буржуйских сословий.

Геройских женщин поднявших голос против наглого мужицкого жлобства звали суфражистками (от английского suffrage — право голоса).

У ВЖОПы в отличие от нынешних феминистских многословных, но совершенно абстрактных фолиантов имелось всего пяти очень простых и непритязательных требований: дайте право избирать и быть избранной, дайте право на образование, дайте право на государственную службу, дайте право распоряжаться своим имуществом и деньгами, дайте право работать не только прачками, уборщицами и швеями, но и шпалоукладчицами, бетономешательницами и президентами компаний, получая за эту работу не меньше мужиков.

И каждый из этих пунктов суфражистки пробивали ценой больших потерь. Над смелыми девчонками смеялись и издевались даже собственные братья и мужья. Их демонстрации разгоняла конная полиция.

И сторонницам ВЖОПы не раз приходилось удирать от ударов полицейской дубинкой или казачьей плеткой по соломенным шляпкам с ослепительно белыми страусовыми перьями. Дамы бросались от стражей порядка в обоссанные подворотни, пачкая кринолин под дорогими платьями во всяком говне.

Суфражистки приковывали себя к дверям правительственных учреждений, садились на рельсы, перекрывая пути паровозам, и стояли на улицах нью-йоркских и берлинских майданов с плакатами, общее содержание коих сводилось к ясной и простой идее: «Требуем свободы и равенства, а ваше долбанное братство нам и на хрен не сдалось!»

Особенно важной была борьба за избирательное право. Те, у кого оно имелось, моментально попадали в поле интересов политиков, скупающие голоса избирателей деньгами и обещаниями.

Поэтому, получив избирательное право, женщины моментально получили бы шанс на получение от правителей всяких приятных ништяков вроде пособий по рождению ребенка, бесплатных медицины и образования, а также пенсии и пр.

В России даже самым крикливым революционерам и в голову не приходило защищать права женщин. Более того, сами революционерки с улыбочкой на устах стреляли в губернаторов и бросали бомбы-самоделки в жандармов, но как только дело доходило до борьбы за равноправие полов, тут же трусливо поджимали хвост.

У нас суфражистки появились лишь в начале XX века и были известны как «равноправки» (поскольку учредили пафосный Союз равноправия женщин).

Зато русские женщины быстрее, чем все остальные добились своего — всего за несколько лет. И к 1917 году русская поговорка «Курица не птица, баба не человек», начала резко терять свою актуальность.

А уж когда после Октябрьского переворота женщинам дали маузер, кожанку и право ставить к стенке любого мужика, заподозренного в не слишком восторженном отношении к красным палачам, тогда женщин в России зауважали даже бородатые старообрядцы.

А попробуй не зауважай такую комиссаршу, коли она тебе в легкую в чекистском застенке может башку нашпиговать гвоздями…

А ведь тогда в Германии, Франции, США, Англии, Испании, Италии и прочих голимых швециях еще не вздутые дамочками чинуши на их вполне законные требования не обращали никакого внимания и только сладко зевали да почесывали друг другу покрытые мхом яйца.

Увы, на мой уверенный взгляд, современные феминистки не имеют ничего общего с героическими суфражистками, которые рисковали не только своими черепами, которые трещали под ударами полицейских дубинок, но и личной жизнью и положением в обществе.

Сегодня десятки миллионов женщин в конкретных странах находятся на положении рабынь, которых избивают до полусмерти за одни только «слишком смелый» взгляд конкретные люди.

Казалось бы, все феминистки планеты должны круглые сутки вопить об этом на всех площадях. А феминистки выходят на эти площади только ради того, чтобы потрясти сиськами в защиту каких-нибудь зоофилов и в знак протеста против некоего абстрактного «мужского шовинизма» и «гендерного фашизма».

В стране под названием ИГИЛ официально существуют рынки рабынь, где продают для сексуальных утех даже пятилетних девочек. Если они кочевряжатся, им отрезают голову, чтобы запугать остальной рабский контингент.

По-моему, великая подлость, трясти сиськами перед журналистами из-за понтов, в то время, как в этот же момент толпа мужиков в кровь насилует маленькую девочку, по сути, уже просто обезумевший от боли кусок мяса.

Нет, я не против, тряси себе сиськами, тем более если они у тебя натуральные. Но ты тряси ими в знак протеста против изнасилования реальными фашистами и шовинистами миллионов девчонок.

У этих реальных фашистов и шовинистов есть реальные имена и фамилии. Выйди с плакатом, на котором написаны эти имена и фамилии, и крикни в лицо политикам Запада, квохчущим про «права человека»: «Вы лицемерные твари! Я всем вам рыло начистю!»

И тогда я тебя зауважаю. И тогда я тебе скажу: «А чо, и среди феминисток появились правильные бабы. Так держать!»

Только хрена с два ты выйдешь. Ты поедешь на конгресс или симпозиум по «защите прав угнетенных европеек». И там будешь трепаться ни о чем в компании таких же болтуний и примкнувших к ним таинственных личностей почему-то именуемых в СМИ некими «активистами» (сейчас уже не модно писать: «Придурок приколотил гвоздем мошонку к асфальту», все пишут так: «Активист совершил акт протеста»).

Современный феминизм — это уже чистая политика, циничная и расчетливая. Никакой романтики, благородства и духовного мятежа.

Дело в том, что все проблемы, которые подняли суфражистки, давно же решила Вторая мировая война.

Когда на фронт ушли мужчины (настоящие мужчины, а не та мразь, которая ошивалась в тылу, прикрываясь справочками о мнимых болезнях) России, Франции, Германии, Англии, США и прочих румыно-венгерских японий, около 100 000 000 (!!!) женщин встали к фрезерным станкам, бухгалтерским счетам и конторкам чиновничьих канцелярий и офисов компаний, мигом получив равные с мужчинами права и зарплаты.

И так как 50 000 000 европейцев не вернулись с фронта, а еще 90 000 000 вернулись инвалидами и алкоголиками, то многие женщины так и остались на своих местах в сфере госбюрократии, мелкого предпринимательства, школьной педагогики и мн. др.

С тех пор в Европе вопрос о праве женщин на работу, учебу и руководство страной был закрыт. Чуть позже его закрыли в Южной и Северной Америке.

Теперь оставалось только обеспечить всеми правами женщин Африки и Азии и жить после этого долго и счастливо, умерев в один день от столкновения Земли с астероидом.

Но тут свою беспощадную роль сыграла политика, убившая всякую надежду на всеобщее женское счастье и долгую жизнь без изнасилований и побиваний камнями.

Поскольку евро-американские женщины получили избирательные права, то охмурять их стало выгодно всем либеральным партиям, а не только, как раньше, социалистам.

Чтобы окончательно запудрить тупым домохозяйкам их и без того разжиженные телевидением мозги, хитрые пиндосовские милитаристы из Госдепа, ЦРУ и Пентагона в конце 1960-х годов, одной рукой вспарывая животы женщинам и детям Кореи и Вьетнама, другой поднимая на щит некий «феминизм», превратили оный в совершенно клоунское движение.

И женский вопрос наряду с еврейским превратился в банальный товар, которым партии всех спектров во время предвыборных кампаний трясут перед избирателями, показывая свою заботу об оных.

Евреи прибрали под шумок о своих правах Палестину. И у меня создается впечатление, что скоро вопрос о создании женского государства где-нибудь в Калифорнии тоже встанет на повестку дня.

А в это время на территориях всяких там аль-каид живут на положении рабынь миллионы женщин, мечтая набраться духу и перерезать себе глотку. И всем евро-американским политикам на них насрать, поскольку Юг — это нефтедоллары. А Запад ради бабла продаст даже собственных младенцев, не то что чужих женщин.

Вот яркий пример. 20 марта 2015 года в Кабуле двадцатисемилетнюю афганку по имени Фарханда какой-то юродивый обвинил в надругательстве над верой и даже сожжении вагона священных писаний. Тут же на девицу накинулась сотня здоровенных мужиков — и молодой гопоты и почтенных старцев.

Фарханду выволокли из мечети. И сначала долго плющили булыжниками и молотили дубинами. Но поскольку девушка оказалась весьма живучей, ее под радостные крики толпы облили бензином и сожгли заживо.

Обгорелые останки жертвы были выброшены под восторженный рев толпы в пересохшее русло реки, превращенное местными в помойку. Там косточки Фарханды догрызли бездомные псы. А совершивших это зверство упырей вся местная общественность носила на руках как героев.

Естественно, все СМИ планеты в очередной раз стыдливо умолчали про этот случай (как и про тысячи им подобных). Ведь Афганистан оккупирован пиндосами, а значит, там не может случиться ничего подобного, иначе бы янки перестреляли бы маньяков.

Если бы я была лидером феминисток, то после такого случая бросила бы всех своих соратниц на фронт информационной войны. Мы бы такой шум устроили по всему миру — о-го-го! Я сдохла бы, но заставила бы пиндосов расстрелять, как бешеных собак, всю свору маньяков, замучивших Фарханду.

Увы, феминистки молчат обо всей этой жути. Не было ни одной массовой демонстрации на сей счет. И кто они после этого?

2

Вообще же, пора откровенно признать, что несмотря на все свои понты и стаи тараканов, шарящихся у нас по мозговым извилинам, мы, женщины — довольно закомплексованные существа. Только, умоляю, сестрицы, ни при каких дозах водки не сообщайте про то мужикам. Иначе они нас совсем загнобят.

Телек и кинотеатр убивают в нас чувство личной уникальности и стремление к совершенству. Обидно ведь, когда видишь на экране идеальных телок, которым все достается на халяву.

А тут вкалываешь, как Папа Карло, а золотые ключики хапают наглые соперницы. Поневоле чувствуешь себя принцессой… неудачниц и хочется на неделю уйти в шопинг-запой, чтобы хоть чуток развеятся.

Тебе говорят: «Настоящие дамы не ездят в метро». Или: «Настоящая женщина никогда не станет покупать такое дерьмо». И многое другое: «Истинная леди не делает… не ремонтирует… не знакомится… не пропускает премьеру очередной серии бондианы… не дружит… не опаздывает с приобретением…» И т. д., и т. п., и мн. др.

Из-за этого не меньше миллиарда придерживающихся европейских ценностей барышень на планете не по-детски плющит депрессухой от осознания собственной неполноценности.

Ей Богу, у диких народов женщинам даже легче жить — их с детства приравняли к домашнему скоту. Поэтому никакой душевной боли по поводу неудач в повышении социального статуса тут быть не может, ибо статус домашнего скота навсегда незыблем.

Сиди на женской половине дома, жуй плюшки, трепись о здоровье детишек и ценах на базаре и жди, когда тебя поимеют в позе, освященной традициями племени и одобренной его старейшинами на последней сходке.

И вот ведь парадокс: и там, и там — на Севере и Юге — женщина, как пес на цепи. Залаял не по делу на политическую или социальную моду, а то и еще хуже — на местные суеверия — получи палкой по морде. Я не сторонница революций, но в этом вопросе я готова взять в руки автомат и бутылку с коктейлем Молотова.

У моего боевого отряда будет написано на знаменах: «Эпиляция — отстой!», «К чертям силикон!», «Крашенных блондинок — в дурдом!», «Высокие каблуки — извращение!», «Нету — минету!», «Баба тоже может готовить шашлыки!», «Каждой по гарему!», «Наш идеал — 10 детей, черный пояс по карате и докторская диссертация!».

Но пока что мне предстояла не революция, а просто бой. Просто бой просто за то, чтобы не перестать уважать себя.

3

«Послушай, Ника, — обратилась я к себе. Ты мечтала о приключениях? Вот и радуйся. Да, это не то, что ты хотела, но реальность всегда испохабливает мечту. Так что, давай шустрее двигай батонами и не привередничай. Представь себе, что ты играешь главную роль в боевике. И все, что сейчас с тобой происходит, потом увидят десятки миллионов зрительниц. Что они о тебе подумают, глядя на твою унылую физиономию?..»

Замороченная своими философствованиями, я неспешно брела по вестибюлю к выходу из офиса. И вдруг в тишину моих мудрых мыслей безжалостно вторглись чьи-то громкие матерные вопли.

Я вздрогнула, повернулась к источнику воплей и увидела, как через проходную пара грузчиков везет тележки, груженные коробками с собачьими консервами.

При этом коробки настолько накренились на один бок, что один грузчик вынужден был придерживать их руками, мешая другому везти тележку. И этот другой материл на чем свет стоит своего напарника.

«Они тут чего, псин разводят? — удивилась я, глядя на коробки, обклеенные пестрыми этикетками с изображением пуделей. — Для охраны кладбищ, что ли?»

Я представила себе специально натасканную на охоту за грабителями гробниц стаю пуделей и хихикнула.

В этот момент грузчики загородили обзор вахтеру, сверяющему надписи на коробках с указанными в накладной товарами.

«Прорывайся, Ника! Все будет ништяк!» — крикнула мне интуиция. А разбуженный ею инстинкт охотницы за головами незастрахованных клиентов тут же вкатил дозу адреналина в мою кровь.

Я тут же забыла и про то, что собиралась уходить из офиса, и про мои терки с Толиком, и даже про страшные картины в холле. У меня вообще отключилась голова. Мои ноги, ведомые заложенными в подсознание за время работы страховщицей рефлексами офисного воина, сами по себе понесли мое тело к турникетам.

«Ты зря гнобила богов, Ника! — укорила себя. — Не такие уж они и засранцы! Не упусти свой шанс! Не будь раззявой!»

Я лизнула опасливым взглядом зрачок камеры видеонаблюдения, прикрепленной к стене кронштейном. И представила себе, как сидящий где-то неподалеку охранник сейчас видит на мониторе все мои заячьи финты возле проходной.

«Ну и фиг с ним! — подумал я. — Даже если и заловят, то не станут же бить. Конечно, не станут — по крайней мере, ногами. Ну уж ногами по голове-то точно не настучат… Ты готова, старуха? Еще как готова! Ну тогда — вперед!»

Я перепрыгнула через турникеты. Подбежала к кнопке вызова лифта. Несколько раз нервно ткнула в нее пальцем, пытаясь ускорить приезд лифта. Оглянулась. И настороженно глянула на проходную.

Но вахтеру было не до меня. Он пытался прочитать заляпанную черной краской надпись на коробке.

Двери лифта разошлись. Я вбежала в кабину. Рассмеялась. И от радости, закрыв глаза, станцевала дикую смесь аргентинского танго с боевой пляской африканских пигмеев.

Сзади меня тактично кашлянули.

4

Я открыла глаза и обомлела: пока я отрывалась в диком танце, в лифт успели пробраться двое сотрудников «ИNФЕRNО» (свидетельством чему служили надписи на их бейджиках) — сутулый низкорослый мужчина и женщина — дородная бабенция с двойным подбородком. Оба — в черных очках.

«Ни фига себе шустрость у очконосов! — изумилась я. — Всего на несколько секунд отключилась, да и площадка перед лифтом была пуста, и вдруг, бац, откуда-то примчалась сладкая парочка. Кто из нас тут, в конце-то концов, ниндзя!?»

Чтобы не показаться сбежавшей из психушки пациенткой, я демонстративно повращала руками в локтевом и плечевом суставах: дескать, я тут вовсе и не танцевала с дури, а просто разминала покоцанные ревматизмом хрящи.

— Вам к-какой этаж? — спросил мужчина.

— Тот, где вашенский гендир сидит, — почему-то сразу же раскололась я, даже не попробовав, как обычно, прогнать здешним аборигенам какую-нибудь туфту вроде: «Я, типа, на прием к министру сельского хозяйства топала и немного заблудилась. Где здесь у вас находится комитет по работе с колорадскими жуками?»

— «Г-гендиров» у нас нет, — объяснила мне женщина. — Есть п-президент к-корпорации — Андрей Яковлевич Х-хорькофф и его з-замы.

— Замы перебьются! Мне — к самому Хорькоффу. Кстати, классная фамилия. Наверняка он из рода остзейских дворян. У моей бабки любовник был из таковских. Образовеннейший человек. «Евгения Онегина» наизусть знал. Расстреляли беднягу за спекуляцию валютой. Суровые времена были.

— П-приемная Андрея Яковлевича на п-пятнадцатом этаже, — сообщил мужчина. — Нам тоже т-туда.

— Что ж, вместе и тещу хоронить веселее, — не стала возражать я.

— Как в-выйдите — налево и до к-конца к-коридора, — добавила к словам мужчины свои пять копеек женщина.

— Спасибочки, благодарю, — кивнула я даме.

Мужчина нажал на панели лифта кнопку «15». Его двери закрылись. И он повез: очконосов — на рабочее место, а меня — к славе, богатству и успеху.

Непонятно откуда взявшийся скверный запах насторожил меня. Я принюхалась к соседям по лифту и поморщилась от отвращения.

«Они тут что, все одним-единственным парфюмом пользуются? — подумала я. — Может, его откуда-нибудь на халяву получают? На халяву, пожалуй, и в нашей шараге тоже народ всяким дерьмом надушился бы. Да я, может, и сама б облилась им с головы до ног».

Тут я вдруг обнаружила, что мужчина и женщина с удивлением смотрят на меня. А через мгновение до меня дошло: я настолько погрузилась в свои размышления, что непроизвольно произнесла свои мысли вслух.

Я съежилась под чужими взглядами.

Нехорошие то были взгляды. Не смотрят так люди на людей.

Хотя черт там разберет, что на самом деле срывается за черными стеклами очков. Может, наоборот, там светящиеся добротой зрачки и полные отеческой заботы белки, а?

Я поймала себя на том, что заискивающее улыбаюсь соседям по лифту. И подумала: «Ну и черт с ним! Почему бы и не улыбнуться людям. Чай не сумеречные вампиры какие-нибудь, клыками не сверкают, не кусаются. Есть, конечно, в них что-то нечеловеческое. Можно даже сказать, неживое».

Повернув мыслями в сторону нежити, я наткнулась на страшное подозрение: «Е-мое!!! А вдруг тут кругом — одни зомби?! Зо-о-мби!? Зо-о-о-о-мби!»

— Вот ваш и наш этаж, д-девушка, — сказал мужчина, выходя из лифта вслед за женщиной.

— Идите н-налево и до к-конца к-коридора, — подсказала она мне.

Я сделала пару шагов в указанном направлении. Но тут решила узнать кое-что у бывших попутчиков. И спросила, не оборачиваясь:

— Мне тут случайно на глаза попалась целая гора собачьей жратвы. У вас тут чего, псин разводят?

— С-секрет, — раздался за моей спиной голос мужчины.

— Н-нельзя г-говорить, — произнесла женщина.

— Мне — можно, я, типа, своя, — сказала я, поворачиваясь к собеседникам. — Мои британские коллеги доказали, что…

И тут я с изумлением увидела, что рядом уже никого нет.

«Какой лаконичный ответ на вопрос «Кто из нас лучшие ниндзи?», — с досадой подумала я. — Шустрые ребята. Уровень — не ниже джонина Конохи… Но почему такие лихие ниндзи делают тайну из собачьих консервов? А вдруг у них здесь что-то ужасное происходит?»

Тут мое воображение разыгралось не на шутку. Я представила себе, что случится со мной, если на пути к Хоркоффу попаду в лапы к зомби. И передо мной предстало ужасное виденье. После подобных сходят с ума даже бывалые космонавты, акванавты и алконавты.

5

В огромной освещаемой факелами пещере среди обглоданных человеческих костей бегают, страшно рыча, зомби-собаки — таксы с горящими багровым огнем глазами и огромными клыками. У псов ободрана шкура на груди и боках и сквозь дыры проступают белые кости грудино-ключичных суставов и ребер.

Псы смотрят, как на железных цепях к ним опускается деревянный помост. На нем — я. А еще — вахтер им.

Они, заломив мне руки за спину, подпихивают меня к краю помоста.

— Отпустите меня, гниды-падлы-волки! — ору я, увидев внизу собак, с плотоядным интересом глядящих на меня. — Отпустите, а то хуже будет! Я вас на шнурки порежу, калоеды!

В трех метрах от дна пещеры помост останавливается. Вахтер и мымра тащат меня к его краю.

Я упираюсь и визжу от страха. А собачья стая внизу рычит, глядя на меня голодными глазами, и скалит клыки.

— Ну пошутили и хватит! — говорю вахтеру с Мымрой. — Каюсь: была неправа, когда сунула свой нос в вашенские секреты. Но никому не расскажу, клянусь здоровьем своего начальства — П.П. Прушкина и Пал-Никодимыча. Пусть они сдохнут от сибирской язвы, коли я нарушу такую клятву.

Вахтер и Мымра злобно ухмыляются, обнажая остроконечные акульи зубы, и сбрасывают меня вниз.

— На помощь! — ору я. — Спасите! Убивают!

Шуганутые моим визжащим ором таксы уматывают в дальний угол пещеры.

— Ох ты ж, блин! — вырывается у меня при соприкосновении со дном пещеры.

Пытаюсь сразу же вскочить на ноги. Но не могу этого сделать из-за ушибленного колена. И заваливаюсь на бок.

— У-у-у, всех убью — одна останусь! — угрожаю собакам-зомби. — Подходите суки… и кобели тоже! Всем пасть порву! Моргалы выколю!

Застонав от боли в ушибленном колене, хватаюсь за лежащую рядом длинную бедренную кость (наверное, тут баскетболиста схарчили). И осматриваюсь по сторонам.

Рядом никого. И только в укрытом мраком углу пещеры горят бордовые огоньки глаз собак-зомби. А еще из этого угла доносится ихнее нечеловечески злобное рычание.

Подползаю к стене пещеры и опираюсь об нее спиной, выставив перед собой кость, словно меч.

Одна из такс выходит из угла и неспешно приближается ко мне, радостно виляя хвостом и повизгивая от предвкушения чего-то архиприятного.

— Хорошая собачка! — говорю таксе, еще не потеряв надежду договорится с псинами по-хорошему. — Правильная собачка! Я тебя с нашим Мурзиком познакомлю. Будете с ним вместе крыс гонять.

Приблизившись ко мне, такса оборачивается и призывно тявкает в сторону угла, где скрылись другие зомби-собаки.

И они выходят оттуда, скаля клыки и принюхиваясь.

— Милые собачки! — говорю дрожащим голосом. — Очень-очень симпатичные.

Зомби-собаки приближаются ко мне.

Я, настороженно следя за их движениями, перекладываю кость в правую руку и разминаю ее, разогревая суставы в преддверии схватки.

Я не замечаю, как ближняя ко мне такса готовится к прыжку. И лишь тогда, когда зубы чудовища впиваются в мою стопу, я обращаю внимание на коварную тварь — кричу от боли и дрыгаю ногой, колотя головой впившейся в мою плоть твари по стене пещеры.

Пользуясь тем, что я перестала следить за остальными таксами, те дружно бросаются на меня. И под сводами пещеры эхом отдаются звуки разыгравшейся внизу трагедии — мои крики и рычание и лай собак-зомби.

Мне не удается применить в бою подобранную кость из-за того, что в каждое мое предплечье вцепились зубами по две-три таксы.

Кость выпадает из моих пальцев, и я под яростным напором собак-зомби падаю на спину, пытаясь отбросить их ударами ног.

Но все мои попытки оказать сопротивление кровожадным тварям бесполезны. И проклятые таксы вспарывают острыми клыками мое нежное горло. Из него столь сильной струей бьет кровь, что ее капли попадают на раскаленный факел и шипят, испаряясь.

Мое тело сотрясается от предсмертных конвульсий, словно по нему пустили ток. Я умир-р-р-р-р-р-р-р-аю!

А подлые зомби-собаки, повизгивая от наслаждения, рвут на куски мое тело…

Глава 3. Колесница смерти

1

— Ух ты, блин-на-фиг! — я испуганно потрогала шею, проверяя нет ли там ран от собачьих клыков.

Потом — порядка ради — я дала выволочку своему не в меру богатому воображение самыми нехорошими словами. И было за что. Ну это ж надо так нафантазировать — зомби-собаки!

Хотя… А вот скажите мне, сестрицы, на милость: раз существуют зомби-люди, то почему бы не жить на свете зомби-псам, зомби-лошадям или, там, зомби-коровам, дающим зомби-говядину и зомби-молоко, а?

«Ладно, потом об этом обо всем подумаю, — решила я, продолжив свой скорбный путь. — А сейчас надо держать ухо востро, а то сожрут, на фиг, и пикнуть не успеешь».

Иду я, значит, иду, тихо так, не спеша и никого не трогая. Мыслю о высоком (о том, как бы не сожрали), поэтому и гляжу на потолок.

И вдруг — вот те на! — кто бы подумал! — е-мое! — бамс! — натыкаюсь на толпу охранников под предводительством подлого вахтера. Какая встреча, япона мать!

Трезво прикинув соотношение сил и всю мучительную для меня обоюдоострость взаимного рукоприкладства, я, не суетясь и не теряя достоинства, развернулась и задала стрекача.

Никогда доселе я не бежала столь вдохновенно, быстро и бесстрашно. Не смейтесь, сестрицы, бесстрашный бег существует.

Это когда ты совершенно не задумываешься о том, куда бежишь. И какую ногу сломаешь. А также о том, через чего прыгаешь, в какой по счету коридор сворачиваешь, по какому цеху бежишь. И о том, что там с грохотом обрушилось у тебя за спиной, когда ты пронеслась по складу с гробами, на какую гору пустых контейнеров для мусора залезаешь и зачем лезешь по сварной лесенке и открываешь тяжеленных люк…

2

Кстати, о люке. Из него я попала, проскочив темную комнатушку (вроде это была какая-то помывочная, поскольку я пару раз сослепу спотыкалась о лежащие на полу упругие резиновые шланги), вовсе не на помойку, а в столовку.

Но что это была за столовка, сестрицы! Это был какой-то микс на темы ужастиков вроде «В баре только вампиры», «Зло на космической станции», «Пицца сожрала едоков», «Закусочная-призрак», «Еда — это смерть», «Последнего посетителя сожрали еще вчера», «Исчезли все» и пр.

Нет, тут не имелось ничего напоминающего ритуальный зал или склеп. Обжираловка, как обжираловка. Что-то среднее между моей студенческой тошниловкой, сергиево-посадским кабаком «Столовая ложка», пивнухой на «Кантемировской» и рестораном «Метрополь» у Кремля.

Многим из нас, сестрицы, приходится питаться вне дома. Да и во всему миру тенденция шпарит — хавать не здоровую пищу у себя на кухне, а фастфуд за столиком в чужой подворотне или шашлычок с душком под гудящими от комариного пения кустами акации на общественном пустыре.

Все пиплы планеты стали суетливее — ездят, летят, бегут; и даже если и захочешь постоять пару часиков у плиты, хрен на это найдешь время. А в Пиндостане, говорят, так и вообще белые и желтые дома жрать перестали, чтобы тараканов не разводить.

И только черные африканские американцы и прочие латиносы-мексиканосы поддерживают среди кактусов и манхеттенов освященные веками русские застольные традиции.

И конечно же, любой мало-мальски цивилизованный человек сразу же отличит приятный глазу урюкский кабачок — с дымком анаши, веселыми песнями о джихаде и нежным щебетаньем торговцев инжиром — от затхлого подвала нефтеперегонного завода, строящегося хмурыми бобруйскими мужиками, где гремит мат и жужжит электросварка.

Вот и я, искушенная в общепитовской шняге дама, войдя в обжираловку по одному только запаху могу определить, не только какое бухло пролили на пол за два часа до моего прихода, но и то, чем у барной стойки еще вчерашним вечером облевали обшивку стула стиля колумб.

Поэтому меня сразу же напряг нездоровый запах, царящий в абсолютно пустой столовке, в которую я пробралась, скрываясь от расправы со стороны несознательных работников плаща и кинжала, в смысле — охранников «ИNФЕRNО».

Меня не смутило бы, ежели бы тут воняло, скажем, кислыми щами или тухлой рыбой. Меня не смутило бы даже то, если бы вместо еды, тут несло бы парфюмерией, краской или просто фекалиями.

Но здесь пахло только запустением. Даже дежурное освещение зала — слабенькие лампочки под потолком — навевало своим холодным, мертвенным серовато-голубым светом мысли о моргах, секретных базах черных трансплантологов и хирургических столах бездушных патологоанатомов.

Я подошла к стене, на которой висели в аккуратных позолоченных рамочках грамоты и благодарности. Оказывается повара сей почтенной едальни весьма успешно участвовали в разных гурманских конкурсах и завоевали немало призов за свой умело замастряченный хавчик.

Последним в ряду втюханных в рамку документов была благодарность поварам от начальства «ИNФЕRNО», датированная позапрошлым годом.

Я прислушалась. Кругом царила тишина. Видимо, мне удалось сбить кровожадных преследователей со следа.

Но вылезать из укрытия пока было рано. Не исключено, жесткокие громилы бродили где-то рядом в поисках хрупкой и беззащитной девушки, которую можно безнаказанно покалечить.

От нечего делать я решилась пройтись по пустынному залу, поглядеть на огромные расписные блюда на стенах, почитать висящие в резных рамках из красного дерева фирменные рецепты здешней поварской братии и поразгадывать страшные тайны этого архизагадочного места.

Больше всего меня подавляло тут полное отсутствие следов ремонта или хотя бы какой-либо мелкой переделки, что хоть как-то могло стать причиной нынешней безлюдности сей юдоли печали.

Даже оборудование тутошней харчевни имело вид бравый и явно находилось в готовности номер один. Однако оное было настолько вылизанным и безжизненный, что прямо мурашки по коже бежали от одного взгляда на отсутствие даже капли жира или мучного пятна на шняге для готовки на пару и запекания.

Я заглянула в «тепловой шкаф». Так профессиональные работники ножа и топора (имею в виду не разбойников, а кухонных дел мастеров) именуют шнягу, в которой медленно-медленно — дабы сохранить побольше полезной ботвы — готовят мясо и рыбу.

В «шкафу» мне не попалось на глаза ни единого следа жизнедеятельности не только человечков в белых колпаках, но даже бактерий. М-да…

3

Надо признать, руководство «ИNФЕRNО», как и положено преуспевающей конторе, совершенно не жалело бабла на свой уставленный дорогущим оборудованьем пищеблок.

Он представлял собой весьма пристойненький зал для жратвы, поблескивающую стеклами пустых витрин и нержавейкой сложенных в стопки подносов линию раздачи, здоровенный морозильник, а также кухню, забитую котлами, разделочными столами, вытяжными конструкциями, стеллажами с посудой, посудомоечными комбайнами, плитами, холодильниками, шкафами с разными сортами масел, соусов и приправ.

Видимо, во мне возбудилось женское начало, поскольку я придирчиво проинспектировала пищеблок на предмет наличия-отсутствия надлежащего для удовлетворения потребностей желудка кухонное оборудование, представляя себе, что из него можно уместить в моей квартире.

Суя свой нос куда не попадя, я совершенно случайно наткнулась на своего рода погребок с бухлом. Вернее это был не погребок, а чердачок, поскольку бухлохранилище находилось над морозильником пищеблока, на, типа, втором этаже, куда вел пупырчатый трап стального пандуса.

Там в почему-то совсем не закрытой на сто шестьдесят пять замков от шмыгающих по офису «ИNФЕRNО» всяких-разных страховых агентов кладовке стояли бочонки и бутылки с вином, пивом и всякими аперитивами. Прямо не столовка, а элитный ресторан какой-то.

Поскольку несознательные злыдни — вахтер и его банда охранников — объявили мне войну, то мне следовало действовать в соответствии с ролью бойца невидимого фронта.

А на войне, как вы, сестрицы, наверняка знаете, если ты не мародер, то все имущество противника — твое, в смысле трофеи. А значит, я имела полное право промочить пересохшее от волнений горло вражеским пойлом.

И я тут же использовала свое освященное конвенциями и военно-полевым уставом право на полную катушку, вылакав литр белого итальянского сухача (красное макаренники делать не умеют, а вот белое у них весьма вкусненькое).

И стало мне после этого, сестрицы, очень даже спокойно. Правда, у меня началась легкая икота (неужто кто-то вспоминал обо мне?!), а еще щекотала горло винная отрыжка.

Успокоившись, я вместо того, чтобы продолжить суетливо шакалить по офису, принялась, забыв о банде преследователей, спокойненько ходить по залу со столами, где на белоснежных скатертях стояли солонки, пустые вазы да салфетницы.

Ходила я не просто так, а читала висевшие на стенах под расписными кашпо с засохшей геранью рецепты всяких интересных блюд, только одно из которых я пробовала.

Из этих рецептов я узнала, что такое мясо по-бургундски (вываренная в винном соусе телятина) и птица по-провански (цыпленок долго и нудно тушится на медленном огне вместе с овощами).

Ознакомилась и с приготовлением мексиканским бурито (всякая перченная жарено-варенная хрень в кукурузном лаваше, который называют тортильей). Хрень эту я ела не раз. И лаваш тоже хавала часто. Но то, что это вовсе не шаурма, а бурито, узнала только сейчас.

А вот чизкейк (смесь твороженной запеканки с пирожным суфле, начиненная всякой ботвой — фруктами, сыром и пр.) я вроде бы никогда в жизни не пробовала. Хотя нет, нечто подобное я хавала у Нинель на днюхе. Как же меня потом пропоносило от этой бурды!

Измученная стрессами последних часов моя нервная система требовала всякой незамысловатой фигни. И я — вся такая расслабленная и мало что соображающая — почти не понимая, что читаю, тупо пялилась на плакат, где утверждалось, что творог — натуральный молочный продукт, не имеющий тяжелой для переваривания клеточной структуры, зато содержащий большое количество легко усвояемого кальция.

Дальше писалось о том, что выгодно отличает творог от прочей белковой пищи растительного и животного происхождения. Но дочитать сей опус до конца мне было не суждено, ибо…

4

…Широкие двери столовки с грохотом распахнулись. И в нее ворвалась целая толпа исконных врагов всякого страхового агента — местных охранников. У одного из них я с ужасом заметила наручники, а у другого толстую резиновую палку.

Мое богатое воображение тут же предоставило внутреннему взору картину: вишу на наручниках на идущей в двух метрах от цементного пола канализационной трубе в пыточном подвале. А здоровенный красномордый детина лупит дубинкой мое истерзанное облепленное мухами голое тело, покрытое черными гематомами и ранами, в которых за время многодневных истязаний уже успели завестись черви…

Морды нагло вторгнувшихся в столовку субъектов носили на себе печать Тьмы.

Наполненные ею под давлением в сотни тысяч марсианских атмосфер безумные от ярости глаза посланцев Зла были прищурены. Видимо, чтобы не дать переполнявшей их стекловидные тела силе ненависти разорвать склеру и вытечь из глазниц на пол.

Мощные бульдожьи челюсти охранников злобно щурились на меня крепкими зубами, которыми враз можно было перекусить мою бедренную кость.

А нагло выдвинутые вперед подбородки моих гонителей, словно высеченные из камня пьяным карикатуристом, телепатически взывали ко мне: «Чего ждешь!? Приласкай нас ломиком или хотя бы обрезком ржавой трубы».

Даже волосы на башке у моих преследователей не лежали ровно, как у мирных обывателей, а топорщились плесневелой щетиной среди овальных проплешин, придавая моим преследователям вид любимых питомцев доброго доктора Франкенштейна.

Охранники разошлись по залу, беря меня в кольцо. Действовали они быстро и бесшумно. Единственное, что я слышала — это хруст разминаемых ими толстых пальцев их медвежьих лапищ, каждой из которых можно было за минуту удушить до десятка дездемон, да еще бы времени и на пару гамлетов хватило бы.

Я сжала кулаки и пригнулась к полу, готовясь принять свой последний в этой жизни бой. Понятно, что против такой своры у меня нет шансов. Но хотя бы пару из них я на Тот Свет с собой прихвачу.

«Ты дура, Ника! — прошелестел внутри моего черепа голос здравого смысла. — На кой хрен тебе эта кабацкая драка и удары подносом по жбану!? Делай ноги, пока их тебе не переломали!»

5

Мой внутренний голос почти всегда давал мне мудрые советы. Я их, конечно, не слушалась, поэтому и попадала постоянно в передряги.

А вот на этот раз я решила послушаться внутреннего голоса.

Ведь, и в самом-то деле, ну на кой фиг мне бесплатно забитой ногами умирать на полу пусть и вполне себе чистенькой и комфортабельной столовки? Оно мне надо? Оно вам, сестрицы, надо? Оно даже Джеки Чану со Стивом Сигалом ни хрена не нужно! А уж они-то еще те любители расквасить носы и переломать руки-ноги плохим парням.

Я, не отрывая настороженного взгляда от окружающих меня гоблинов, начала отступать. К кухне. Затем перескочила через кассу раздачи и рванулась на второй этаж пищеблока.

Нет, я вовсе не собиралась запереться в винном складе. Наоборот, мой план военных действий предусматривал неожиданную для противника контратаку.

Ее главным орудием должна была стать находящаяся у двери подсобки с бухлом большая стальная тележища набитая кастрюлями, мелкими блюдцами, кружками, ложками-вилками и прочими салатницами, а также пустыми термосами и алюминиевыми канистрами.

Гонимая алкогольными парами и адреналиновыми впрысками я за одно мгновение ухитрилась взлететь на второй этаж кухни.

Там я выкатила вышеупомянутую тележку на пандус, сильными толчками разогнала свой «болид» до бешеной скорости и запрыгнула на все эти кастрюли и канистры.

Оттуда я крикнула голосом ангела, вещающему прогрессивной общественности, что Страшный Суд уже начался и поздно записываться в натуралы и сдавать бабки в приходскую кассу:

— Побереги-и-и-сь, крысы тыловые! Зашибу-у-у-у!

Моя «колесница смерти» с ужасным грохотом промчалась через зал с застывшими в растерянности гоблинами, круша на своем победоносном пути столы и стулья и стирая в пыль падающую под колеса посуду, и выехала в коридор через двери.

Правда, не через те, что были распахнута, а через запасные, которые никто не открывал. Но закрыты они были до тех пор, пока в них не ударил стальной таран «колесницы смерти».

Двери — в щепки! Тележка — на бок! Ее содержимое — на пол! Я — на свободе!

А охранники остались с носом. Страшно и представить, что они со мной сделают, коли заловят. Ясно, что убивать мою тушку будут долго и мучительно. Вероятно, над ней многажды надругаются — не исключено, даже над мертвой.

Глава 4. А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

1

Одна из стен коридора, по которому я шла, была сделана из прозрачного стекла. Сквозь оное я увидела зал, где кипела обычная офисная работа — за компами пахали сотрудники «ИNФЕRNО», отделенные друг от друга невысокими перегородками.

Скорее всего, это был отдел планирования, поскольку стены зала были увешаны всякой шнягой, посвященной тендерам, расчетам стоимости того или иного проекта, а также аналитическими таблицами и графиками.

На одной из таких таблиц озаглавленной «Согласование разработки рабочей документации для зарубежных партнеров и дочерних кампаний и осуществление контроля их соблюдения», чья-то шаловливая рука написала зеленым маркером: «Федька, чертяка! Где варшавский филиал, чучело?!».

Любопытство, говорят, сгубило кошку. Но каждая женщина — кошка, если она, конечно, не сука.

Вот и я как самая настоящая из женщин не могла не полюбопытствовать, а чем там занимаются на своих рабочих местах загадочные обитатели таинственного «ИNФЕRNО».

Стараясь, чтобы меня не заметили, я зашла в зал и стала рассматривать сотрудников, пытаясь заметить у них какие-либо людоедские наклонности. Однако сотрудники внимания на меня не обращали и перегрызать мою глотку не спешили.

Я принюхалась. Пахло тем же дерьмом, как и от вахтера с Мымрой.

«Ну и что?! — подумала я. — Если от братвы несет не «Шанелью», то это вовсе не значит, что народ повыкапывался из могил».

Вдруг сотрудники встали, сняли очки, положили их в карманы, достали из ящиков рабочих столов комплекты одноразовой посуды с едальными принадлежностями и направились быстрым шагом в закуток, отделенный от рабочего сектора зала мрачной темно-фиолетовой перегородкой.

«Может, зря себя насчет ходячих трупешников накручиваю? — засомневалась я, глядя вслед сотрудникам с некоторым недоумением. — Зомби тупы и должны еле шевелиться. А эти — шустрые. Не, это не ожившие мертвецы, те едва ноги волочат, выбравшись из могил».

2

Впрочем, мозг зомби, по идее, должен быть более пластичен, чем у людей, поскольку те стоят на более низкой степени эволюции, нежели зомби (и кто его знает, не станут ли зомби ее венцом?).

К тому же у живых мертвецов порушена генетика. И, по идее, любые физиологические изменения в извилинах вполне способны с помощью высокоскоростных направленных мутаций перетечь в анатомические.

А там останется один шаг до создания третьего, пятого и даже десятого полушария в одной отдельной взятой протухшей башке.

И не надо так укоризненно качать головами, сестрицы, в знак интеллектуального превосходства и сомнения в моих артхаусных гипотезах.

К слову сказать, мои британские коллеги уже давно все доказали (и даже показали по телеку), не поняв, правда, что именно.

Очень забавный эксперимент они провели. Потом нечто подобное уже все остальные подхватили, но мои коллеги были первыми и их живодерские опыты над живыми лондонским таксистами так и остались классикой нейрофизиологического жанра.

Эксперимент моих британских коллег доказал, что одной лишь силой мысли или, как говорят йоги, «сосредоточением ума в точке приложения идеи», мозг может круто измениться.

На томографе просветили черепа живых лондонских таксистов. И вот вам сюрприз: гиппокамп (участок мозгов, присматривающий за пространственной памятью) у этой части человечества оказался развит лучше, чем даже у нобелевских лауреатов.

Более того, оказалось, что и нейронов в гиппокампе таксиста намного больше, нежели у любого представителя Палаты лордов.

Поначалу все подумали, что в нобелевские лауреаты и Палату лордов набирают исключительно выживших из ума придурков. Однако чуть позже выяснилось, дело тут в работе таксистов — их мозги растут из-за нее бешеными темпами.

Нет, конечно, околонаучная гопота быстро придумала отмазку: мол, именно раздутый гиппокамп влечет пиплов в таксисты. Однако отмазка не прокатила.

Статистика показала, что таксистами становятся вовсе не гении пространственных пертурбаций, а обычное быдло, которое только через пять-шесть лет плутания по лондонским трущобам начинают хоть чуток врубаться, куда можно ехать, а где сожгут тачку вместе с пассажирами.

Между прочим, после лондонских таксистов ученая братия переключилась на более ценных лабораторных животных — обезьян.

Им прилепили электроды к черепушкам, чтобы понять, как нейронные массы в мозгах реагируют на постоянное интеллектуальное усилие.

Оказалось, участки коры мозга, задействованные упражнениями, не хило так увеличилась. И для этого не понадобилось тысячелетий эволюции. Хватило нескольких месяцев!

У людей этот процесс происходит аналогичным образом и гораздо быстрее и масштабнее. Если им капать на мозги интенсивно, то мозги поменяются так, что и обратно не поставишь при всем желании.

Прикиньте, сестрицы, каков эффект от умственной деятельности был бы у людей, если бы они с детства упражняли мозг полезными упражнениями? А у зомби? То-то же. Так что больше не качайте головами, а используйте их для развития ума, пока вас не опередили в этом понаехавшие с югов зомби.

3

«Тут, в «ИNФЕRNО», вероятно, просто какой-то синдром — ну вроде сорок седьмой хромосомы, как у даунов, — размышляла я. — Ведь могло так получиться, что в эту компанию специально понабрали людей с дефектами речи и глазными болезнями… На какие шиши набирали? Так ведь может, какой-нибудь спонсор подкинул бабла на тот проект. А потом оный стал самоокупаемым и даже дает нехилую прибыль».

На цыпочках я подошла к малиновой перегородке, из-за которой раздавались странные звуки, заставившие меня снова насторожится.

«Почему спонсор подкинул им бабла? — продолжила я рассуждать. — А потому, что всем этим сам переболел когда-то и шибко настрадался. Вот после и решил, разбогатев, помочь таким же бедолагам, как он. Собрал их сюда со всей России. И дал им работу… М-да, версия, конечно, так себе. Но другой-то покамест ни фига нет».

Более-менее успокоивши себя, я заглянула за ширму и там — о, ужас, ужас, ужас! — увидела, как сотрудники «ИNФЕRNО» с жутким и отвратительным аппетитом едят собачьи консервы. Прямо из банок! Руками!!!

«Пора смываться, Ника! — крикнул мне инстинкт самосохранения. — Только уходи по-тихому, чтоб эти твари не засекли. Иначе схарчат и косточек не оставят».

Я, стараясь ступать как можно тише, медленно сделала несколько шагов назад. Еще пара шагов — и я без потерь для имиджа покину опасную зону, оставшись целой и невредимой.

Но внезапно засигналил о входящем вызове мой мобильник из кармана. Падла! Жаль, раньше не убила об стол этого предателя!

И — о, ужас-ужас-ужас! — все услышали его веселенький рингтон — мелодия песни «Жил-был у бабушки серенький козлик» из «Пиратов Карибского моря».

«Ты попала! — сообщила я себе. — Коси под валенка и постарайся запудрить им мозги».

Сотрудники обернулись и глянули на меня.

А я… я, мои дорогие сестрицы, оцепенела от ужаса, ибо увидала, что у этих существ, беспечно принимаемых мной до сей секунды за людей, — совершенно черные глаза! Ни зрачков, ни белков! Словно пустые глазницы этих существ залили гудроном.

— О, мой га-а-а-д! — с трудом выдавила я вместо того, чтобы обрушить на оппонентов ураганы и смерчи всякой словесной пурги.

Меня будто жидким азотом обдало — обожгло и заморозило одновременно. Все ощущение на миг исчезли. Только почувствовала, как непроизвольно дергается глаз. Но определить, какой — левый или правый, — так и не смогла.

Время вдруг потеряло свою прежнюю скорость. Я видела, словно в замедленном кино, как медленно открывается рот у ближайшего ко мне существа, решившего мне что-то сказать, и столь же медленно делают шаг в мою сторону двое других существ.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — завопила я, осознав, что по собственной воле влезла в логово кровожадных зомби, и бросилась бежать.

Часть III. Стальная хватка зомби

Глава 1. Дрейфишь, старуха?

1

Страх и просящийся наружу литр переработанного почками вина занесли меня в сортир.

Запершись в туалетной кабинке, я первым делом очистила мочевой пузырь от совершенно лишней в предстоящих боях с нежитью жидкости.

Затем, видимо, мало чего соображая от ужаса, опустила на стульчак крышку унитаза и взгромоздилась на нее с ногами, оперлась на сливной бачок согнутой в дугу спиной, в холодном поту которой нагло резвились стада беззаботных мурашек.

Сидела я — замороженная страхом и заторможенная испугом, почти не дыша и трясясь, аки камыш во время бури, — в такой странной позе минут десять, пока не накопила сил, чтобы крепко-прекрепко выругаться — прямо как боцман морского буксира, поскользнувшийся на выпавшей из волны медузе и основательно приложившийся к палубе своей щетинистой неопохмеленной мордой.

И тут же я почувствовала, что меня начало потихоньку отпускать — из мышц уходила дрожь, да и дышать становилось все легче и легче.

Обычный пипл за всю жизнь не сможет испытать столько ужаса, сколько испытала я сегодня. И что-то подсказывало мне: ужастик, где я играю главную героиню, еще не дошел до кульминации, и еще полезут из подвалов и чердаков клыкастые оборотни, голодные людоеды, зло хохочущие призраки и прочие зубастики.

Я опустила ноги на пол и собралась было встать. Но тут мое подлое воображение подсунуло мне такую картинку: в тубзик врываются воющие от голода зомби и, мерзко похрюкивая, рвут меня на части.

Я тут же снова поджала под себя ноги, обхватила трясущиеся колени дрожащими руками и, даваясь слезами, пробормотала:

— Сожрут меня тут, на хрен, без соуса и не подавятся! Как пить дать, сожрут. А я так молода, так молода: сына не родила, дерево не посадила и даже собачьей будки не построила.

Снова зазвонил проклятый мобильник-предатель, чуть было не сделавшей меня завтраком для зомби с «ИNФЕRNО». Мобильник настойчиво предлагал мне откликнуться на вызов.

— Это кто же такой упертый-то? — пробурчала я и достала из кармана телефон.

На его экране высветилась надпись: «Шеф».

2

Я поднесла телефон к уху и поприветствовала начальника, старательно чистя голос от всяческих панических ноток:

— Еб… Доброе утро, Пал-Никодимыч. Как Ваше драгоценное здоровье?

— Ты где, Лодзеева? — буркнул шеф.

— В дристалище, — призналась я.

— Где-е-е!? — поразился шеф.

— В смысле в Чистилище, в самом сердце резиденции дьявола, — поправилась я. — Пробралась в логово Хорькоффа. А тут прямо, как в «Муравейнике» под Ракун-сити. «Амбрелла» рулит — кругом один бешеные зомби. Готовлюсь к решающему сражению с их полчищами.

— Задолбала ты меня своим дурацким юмором! Кончай шутить! Дело серьезное.

— Согласна, Пал-Никодимыч. Дело серьезней некуда. Такой крутизны мне еще не подворачивалось. Возможно, чтобы впарить полис, мне придется погибнуть или кого-либо замочить.

— Помни, Лодзеева: облажаешься — вылетишь на помойку! Нам неудачницы не нужны, — пригрозил Пал-Никодимыч и отключился.

— Вот ведь, сволочь! — сказала я, возвращая мобильник в карман. — «Помни, Лодзеева: облажаешься — вылетишь на помойку». Говнюк! Так и норовит мне трудовой стаж изгадить. «Нам неудачницы не нужны». Это я-то неудачница?! Да ты, старая галоша, сам голимый неудачник! Недаром меня мама предупреждала насчет таких начальников-засранцев, ох, не даром.

«И закопают тебя на городской свалке», — вспомнились мне слова мамы. И я громким шепотом спросила себя:

— Ника, ты хочешь лежать на городской свалке среди тухляка — грязных луж, где плавают гнилые помидоры и арбузные очистки, холмов из пластиковых упаковок от пищевых товаров, набитых с окровавленными бинтами и ампутированными при операциях конечностей мешков, отходов мясокомбинатов и автосервисов, трупов бездомных зверушек и прочей дохлятины?

— Не хочу! — ответила себе я еще более громким шепотом.

Мне действительно не хотелось такого конца. Очень не хотелось. Поэтому надо было срочно менять свое отношение к ситуации и к жизни в целом.

Я достала со дна своей измученной души остатки мужества. Пытаясь не расплескать его по полу сортира, вышла из кабинки. И подошла к зеркалу.

Оттуда на меня глянула бледная, насмерть перепуганная деваха с широко открытыми от ужаса глазами. Если бы кто-нибудь из сослуживцев видел меня сейчас, то не поверил бы своим глазам, глядя на мое лицо с глазами от ужаса расширенными до состояния катящихся в противоположные лузы биллиардных шаров.

— Дрейфишь, старуха? — спросила я свое отражение.

Оное не ответило.

— Чо молчишь-то? — поинтересовалась я.

Отражение снова не произнесло ни слова.

— Конечно, дрейфишь, — констатировала я. — А чо дрейфить-то?! Прикинь, если б они тут действительно людей жрали б, то их ментура-прокуратура давно бы всех за решетку упекла. Ты тут хоть одно пятно крови видала? Ни фига ж ведь не видала.

Вдруг меня нехило торкнуло парой синдромов из клиники психосенсорных расстройств. Это были: дежа векю (ощущение полной повторяемости переживания) крепленное изрядной дозой дежа пансэ (ощущение полной повторяемости мысли).

Мне казалось, что я уже когда-то тряслась на таком же очке от страха, упершись взглядом в закрытую на защелку дверь сортирной кабинки, и пыталась логикой одолеть трусость.

Я попыталась понять, отчего меня так колбасит этими синдромами. И покопавшись в дырявой памяти вспомнила свои йоговские упражнения в туалете «Опупелки», приключившиеся со мной во время знакомства с Толиком.

«Ну, если результат будет столь же замечательным, то можно и потусоваться на очке — ничего позорного в том нет, зато получаю время на осмысление происходящего», — успокоила я себя.

3

До сих пор горят от стыда щеки, как только вспомню о своих экзерсисах в той сортирной кабинке. Никогда не расскажу Толику о том случае. И вы, сестрицы, тоже молчите. Не выдавайте меня, а? Я на вас крепко надеюсь.

Вот и после «ИNФЕRNО» мне наверняка будет стыдно из-за того, что я так шуганулась местных аборигенов. Мало ли что у них там не так. Главное, чтобы у меня все было в порядке.

И вообще: после мерзкого выпендрежа перед элитой «Кольчужника» в лице Толика и Тохи мне теперь уже нельзя чего-либо боятся. Мосты сожжены — слова сказаны. Либо я пройду сквозь шеренги живых мертвецов к цели, либо Толик и Тоха назовут меня балаболкой и лохушкой, имея на то полное право. Ибо самая главная заповедь человечества гласит: «За базар надо отвечать!»

Я сжала кулаки и замолотила ими по воздуху, представляя, что отовариваю толпу зомби, и приговаривая:

— Да если бы даже тут зомби шастали, чо тут такого? Чо ужасного в том, что здесь работают зомби? На меня лично никто пока не напал. Конечно, общаться с ними тяжело — все какие-то упертые и воняют. А так, в принципе, ничего особенного. Толик, допустим, с бодунища гораздо страшнее выглядит, а уж прет от него тогда о-го-го как.

Проведя «бой с тенью» и отмолотив воздух хуками, крюками и любимой двоечкой (прямой левый — в солнечное сплетение, прямой правый — в нижнюю челюсть), я обрела возможность трезво рассуждать на совершенно бредовую тему — о зомби.

И, что вы думаете, сестрицы, ситуация уже перестала казаться мне совершенно безнадежной. Ведь еще мои британские коллеги доказали, что большая часть зомби не столь уж и крута. А я, ловко ускользнув от неповоротливых охранников, убедилась на собственном опыте в правоте сего научного вывода.

Ведь что говорит нам, сестрицы, наука? А наука нам говорит, что простые зомби — это тупые и медленные существа со слабым зрением, испорченным хронической глаукомой и обострением катаракты. Поэтому в основном пользуются слухом и обонянием. Чтобы кусаться, используют старые, еще не выпавшие зубы. Боли не чувствуют, хотя прежняя нервная система еще работает.

Таких зомби можно было и не бояться. Хороший удар туфлей по лбу угомонит любого из них.

Более опасны те зомби, что успели вдоволь нажраться живой плоти в первые же часы после смерти.

Такие твари быстро бегают, и реакция у них о-го-го какая. Но есть и серьезный недостаток — тупость и выпавшие зубы. Зато отрастают когти, которыми они и рвут жертв на мелкие кусочки, которые во время своих кровавых банкетов запихивают в глотку, не жуя.

Из-за того, что нервная система таких чудовищ перерождается, они не чувствуют, как у них при сверхнапряжений рвутся мышцы и ломаются кости.

Те из зомби, кто таким образом сильно покалечился, уже не могут носиться по городу за орущими от ужаса блондинками. Такие твари (зомби-калеки, конечно, а вовсе не блондинки) терпеливо поджидают в засаде своих жертв, прячась в темных местах — под лестницами и в подвалах.

Это очень опасные создания — хитрые и предусмотрительные. Советую вам, сестрицы, остерегаться их. Коли услышите, что кто-то закопошился в темном подвале, сразу стреляйте из всех стволов, а лучше киньте туда гранату.

И наконец — самые крутые зомби. Они сожрали много-много живых пиплов. И стали большими, сильными и быстрыми.

У них отрастают большие клыки и прорезаются игольчатые, как у акулы, зубы. Форма черепа становится похожей на голову слона, уши растут вверх и становятся похожими на ослиные.

Такие зомби уже больше новый биологический вид, нежели просто мутировавшие от Т-вируса пиплы. Сей вид обладает интеллектом на уровне пятилетнего ребенка и некоторыми магическими качествами — в частности, умеют отнимать жизненную энергию у людей.

Однако ничего похожего на такие типы я в офисе «ИNФЕRNО» не встретила. Тут тянули лямку какие-то неправильные зомби. Я про таких даже в Большой антисоветской энциклопедии нежити не читала.

«Может, все-таки смыться отсюда, пока не сожрали?» — спросила я у себя.

В такой мысли был резон. Но только не для меня — заложницы чести и жертвы подлых интриг Пал-Никодимыча, покусай его вурдалак.

«Нет! — ответила себя я. — Прочь пораженческие мысли! Мила Йовович никогда бы не стала в панике драпать от зомби. Она бы обдала их такой мощной волной презрения, что они сами удавились бы от отчаянья. И я не стану драпать. Выполню миссию даже ценой жизни. Да, именно так: выполнить миссию и умереть! Нет, лучше так: выполнить миссию или умереть. А еще лучше: выполнить миссию и не умереть. Пусть лучше Пал-Никодимыч сдохнет от зависти, видя, какая я великолепная страховщица».

Глава 3. Я не тварь дрожащая, а, типа, право имею!

1

Я посмотрела на свое отражение строгим, требовательным взглядом. Расправила плечи. Выпятила вперед нижнюю челюсть, как Шварценеггер в «Терминаторе». И произнесла:

— Я не тварь дрожащая, а, типа, право имею! Вперед, Ника! Испепели нежить пламенем священной ярости! За веру! За добро! За Русь святую! За достойную пенсию!

— «Сим победиши!» — проговорила я, рисуя губной помадой на своей белой папке православный крест, и добавила: — Трепещи, нечистая сила!

Я воздела к потолку сживающие папку руки и, грозно потрясая ею, направилась к выходу из сортира со словами:

— Страшись, мертвец, животворящего знака! Страшись меня — бича в длани Божьей! Я буду лупить твоей башкой по стенам! Я буду выкалывать твои черные глазищи ручкой с логотипом ОВО «ЛАДИК»! Я буду петросянить тебя тупыми шутками из «Кривого зеркала» до тех пор, пока твои залитые трупным ядом мозговые извилины не заплетутся в клубок! Я тебя расстреляю из…

Тут я сбилась с пафосного стиля, поскольку попытка открыть пинком дверь уборной, провалилась. Дверь не поддалась моей ноге.

Повторялась история с моим входом в офис «ИNФЕRNО». Только у клозетной двери не имелось второй створки.

«Чего-то не везет мне сегодня с входами-выходами, — отметила я. — А вдруг меня тут нарочно закрыли? Зачем? Типа, испугались. А чего им меня бояться? Так ведь я могу раскрыть все их тайны и продать материал газетчикам или слить его в интернет. Но не легче ли меня сразу пришить, чем на всю жизнь законопатить в сортире? Да никто не будет конопатить: дождутся вечера, когда лишних глаз в офисе не будет, вытащат меня отсюда и замочат. Потом кровь выпьют, а мясо сожрут. Я, хоть и не собачатина, но, думаю, зомби придусь по вкусу».

— Ну уж нет, не видать вам моей кровушки! Выпустите меня отсюда, злыдни! — рассердилась я и пригрозила незримому противнику: — А то ща как тут все повышибаю, на фиг, что весь офис рухнет.

Зло ругаясь, я стала долбить ногами ни в чем не повинную дверь.

Та не поддалась.

Последние остатки страха покинули меня. На его место пришла злость на проклятых зомби.

— Я выкину ваши вонючие тела из окон, — пригрозила я коварным тварям. — А потом отрыву вам ноги и руки, победно хохоча над вашими беспомощными телами у моих ног. Вашенские же челюсти, в бессильной злобе клацающие зубами, я вырву и отнесу Пал-Никодимычу. Пусть старик знает: Лодзеева — это никакая-то там гламурная мадамочка и недаром ест свой хлеб, она, ежели придется, и упыря на скаку остановит, и избу с чертями сожжет.

Вдруг мне пришло в голову, что дверь может открываться совсем в другую сторону. Я проверила догадку и, проклиная свою тупость, легко вышла из нужника, пропитанного запахом моего страха.

Чтобы вернуть себе боевой дух, я грозно помахала папкой в сторону кабинета Хорькоффа, и от души обматерила всех зомби мира, а заодно с ними и Пал-Никодимыча. Досталось от меня и П.П. Прушкину. Хотя, если подумать, он тут был совсем ни при делах. Уверена, всем объектам моей ругани очень долго икалось.

2

Страх клочьями, словно тающий на мартовской солнце снег с крыши ржавого «жигуля», простоявшего без чехла всю зиму во дворе, сползал с меня, капая на пол остатками паники и самоедства.

И я поняла, что всю жизнь делала дела не так, как надо. Я ведь как себе говорила все время? Я говорила себе: «Ника, сваргань эту дребедень и будет тебе счастье». Но после честно выполненной работы никой радости не наступало. И так по жизни у меня и пошло: рассчитываю, что сделаю домашнее задание, и будет пряник, а вместо него пролет; бегаю на работе, как бешеная лисица, а праздника все нет и нет.

А ведь надо вести себя по-иному, сестрицы. Надо не ждать бонусов по окончанию какой-либо дерьмовой работы, это ослабляет мускулатуру и тормозит мозги.

Следует порадовать себя перед началом — улыбнуться, откушать пастилы, погладить мурлыкающего кошака, — а потом уже приниматься за мытье полов и стирку-глажку.

И еще. Знайте, сестрицы, даже из самой гнилой ситуации выход всегда есть и не обязательно в окно пятнадцатого этажа. Просто мы о нем не догадываемся, и тут надобно хорошенько пораскинуть мозгами.

Да-да, знаю-знаю, каждой из вас кажется, что уж ее-то ситуация точно безнадежна.

Сестрицы! За последние 40 000 лет в человеческом обществе все эти ситуации повторялись миллионы миллионов раз — в вигвамах и лачугах, в вонючих пещерах и отделанных позолотой и мрамором дворцах. И раз человечество уцелело, значит, выход есть.

О, секите момент, сестрицы, я тут вспомнила про так называемые Правило мусорного ведра и Метод одного полувдоха.

Если колбасит не по-детски, то делай самые простые и легко осуществимые дела. Например, вынеси на помойку мусорное ведро с тухлятиной.

А если нет желания чего-то делать, но сделать непременно надо, то следует сказать себе: на полвдоха меня хватит даже на самую мутотеневую мутотень. После этого надо вдохнуть, а потом выпустить половину воздуха назад и использовать те 10–20 секунд, пока организм не затребует нового вдоха, чтобы быстренько выполнить или начать выполнять то, чему противится ваша утонченная графская натура.

Еще полтысячи лет назад, как страдающая от вшей и чумы Западная Европа выливала содержимое ночных горшков из окон на головы зазевавшихся прохожих, тихоня Николай Коперник опубликовал ботву «Про вращение небесных сфер».

Там заявлялось, что Земля вращается вокруг Солнца, а Вселенная — это не хухры-мухры, а о-го-го что такое.

И представьте себе мое недоумение, сестрицы, когда я каждый год узнаю на сей счет нечто настолько жуткое, что у меня на загривке волосы встают дыбом, словно я, зазевавшись во время кормежки пельменями местных пираний, наступила на амазонского электрического угря и тот вмазал мне три сотни вольт в лодыжку.

О чем я недоумеваю? О тупом невежестве человечества XXI века.

Постоянно в той или иной стране мира проводят соцопросы про то, чего там в небе происходит. И с каждым годом все больше пиплов, презрительно цыкнув зубом на опросчиков, твердо заявляют, мол, естественно, Солнце вращается вокруг Земли, нас не проведешь, мы смекалку имеем и на небо поглядываем.

И вот что я вам, сестрицы, скажу: если вам кажется, будто весь мир вращается вокруг вас, то дайте себе лапкой по мордуленции и взгляните на солнце и вспомните старика Коперника, а лучше пострадавшего за маркетинг его идей среди невежественных пиплов Джордано Бруно. Неужели он зря горел на костре?

3

«Чего мне бояться-то! — подбадривала я себя, шагая по коридору в торону кабинета Хорькоффа. — У меня тут кругом полным полно знакомых. Я уже кучу социальных инвестиций в «ИNФЕRNО» совершила, пообщавшись с местным душевным народом. Я очень плотно сблизилась с вахтером и Мымрой, а уж с мужиком и бабой, с которыми мы катались на лифте, мы вообще кореша. Так что, можно сказать, меня тут каждая собака знает… Нет, о собаках лучше не вспоминать! Лучше обратиться к светлой стороне Силы и попросить у ангелов-архангелов поддержки в драке против нежити. Пусть меня научат ее упокаивать».

Я подняла над головой папку с крестом и с чувством произнесла:

— Во имя всех святых Твоих, помоги мне, недостойной рабе твоей Нике, избави мя от нечистой силы, от всякаго колдовства, волшебства, чародейства и от живых мертвецов, да не возмогут они причинить мне никакого зла. Господи, светом Твоего сияния сохрани мя и силою Благодати Твоея отврати и удали всякия злыя нечестия, действуемые по наущению диавола. Яко Твое есть Царство и Сила, и Слава, Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь!

А потом к канонической молитве я добавила идущий из самой глубины души крик:

— На каждого вашего ожившего мертвеца у нас найдется свой омертвевший живец, гниды замогильные!

Глава 3. Вообще-то, я человек добрый

1

Я вошла в приемную Хорькоффа, бормоча самопальные молитвы и держа перед собой папку. Нарисованным крестом наружу.

— Господи, защити ничтожную рабу Твою Нику Лодзееву! — шептала я. — Именем Твоим заклинаю нечистую силу: изыди препоганая, на фиг, из этого офисного планктона! Изыди и убей себя, гадина, об стол!

Сидящая в приемной секретутка (тоже в темных очках!) повернулась ко мне и поинтересовалась:

— Вы по к-какому в-вопросу?

— Изыди, Сатана! — прошептала я, потрясая папкой перед секретуткой.

Но, увидев, что секретутка не собирается корчиться в муках от созерцании святого креста, я тут же убрала папку под мышку и сказала:

— Здрасьте! Мне надо на одну секундочку к Андрею Яковлевичу. По делу! Срочно!

— Т-только по з-записи или п-приглашению. П-просто так к нему н-нельзя.

«И у этой дикция ни к черту», — отметила я и вытянула шею, чтобы рассмотреть имя секретутки на бейджике, пришпандоренном к ее блузке.

На оном было написано: «Секретарь приемной Снежана Бойко».

— Драгоценная Снежана, — улыбнулась я ей самым дружелюбнейшим образом, — а кто Вам наплел, будто я «просто так» иду к вашенскому боссу? Надо рыло начистить тому бесогону, который наплел Вам такую лажу! Затем его следует связать, закрыть в комнате, обитой поролоном и заставить там пару суток слушать выступления депутатов верховной рады. А после этого вруна следует кинуть в кишащую рыбами-мутантами Москву-реку.

Секретутка недоуменно посмотрела на меня.

Чувствуя прилив вдохновения, я продолжила вешать ей на уши лапшу:

— Шмыгунов, которые «просто так» отвлекают внимание президента архикрутейшей международной корпорации, надо колотить шваброй и спускать с лестницы. Только услышали заветные слова: «Я к тебе просто так пришлепал», — сразу же гасите этого пришлепавшего ушлепка шваброй по кумполу. Поверьте мне, иного пути борьбы с этими балаболами нет. Мои британские коллеги это еще в прошлом веке доказали. На эти темы написаны тысячи диссертаций. Если хотите, я вам парочку научных монографий по этому вопросу занесу в понедельник. Вам как будет удобнее — утром в приемной или вечером в вестибюле?

Секретутка озадаченно наморщила лоб, все меньше понимая, о чем идет речь.

Чтобы и самой не запутаться в собственных измышлениях, я потихоньку начала возвращать нашу занимательную беседу в более деловое русло:

— Я, Ника Лодзеева, представитель ОВО «ЛАДИК» — самой серьезной страховой компании среди наиболее продвинутых. И никогда не позволю себе какое-то там «к тебе просто так». Тем более что мы тут ни с кем не пили на брудершафт. Или пили? Я чего-то вспомнить не могу. Вроде я у вас танцевала польку-бабочку на корпоративе по поводу юбилея, нет? Или это были похороны и мы пили вермут? Или это были похороны, совмещенные с юбилеем и вермутом, а потом еще и усугубленные вискарем?

— Нет!

— Точно?

— Так Вы по з-записи или по п-приглашению? — кажется, секретутка начала терять терпенье.

— Не принимайте меня за ту, кем не являюсь, ибо являюсь вовсе не той, кем кажусь Вам в данный момент, будучи неправильно понятой и превратно истолкованной, — завернула я.

И, кстати, весьма мощно завернула. Так завернула, что и сама не поняла, чего сказала.

— Не п-понимаю. О чем Вы? — моя загадочная фраза встревожила секретутку.

— Я Вам ответственно заявляю, что просто так никогда и ни к кому не захожу.

Я с важным видом выдержала паузу, чтобы секретутка прониклась серьезностью услышанного, и посоветовала ей:

— Обязательно запишите это на каждую страницу своего ежедневника, ибо моей и вашенской фирмам предстоит многовековая дружба. Причем, заметьте, оную не разрушит даже наша с Вами смерть от глубокой старости.

— Как Ваша ф-фамилия?

— Лодзеева! Заметьте, я не стала врать, хотя в данных обстоятельствах имею на это полное право. И, кстати, я уже говорила свое Ф.И., правда без О. Но Вы, к стыду своему, уже все забыли. И как с такой короткой памятью можно работать на столь ответственном посту?

— Я ничего не забываю, — буркнула секретутка и начала сверяться с лежащим у нее на столе списком.

— Это правильно, что Вы не стали передо мной извиняться за забывчивость. Не надо, не извиняйтесь, — продолжила я грузить собеседницу. — Вообще-то, я человек добрый. И уже Вас простила. Я даже простила вашенского вахтера за то, что он меня зверски покалечил, и я теперь почти инвалид со всеми вытекающими из этого последствиями. Вот посмотрите, что со мной сотворил этот монстр.

Я показала секретутке синяки на руке.

Мельком взглянув на него, секретутка начала перечитывать список, пытаясь найти там мою фамилию.

— И не важно, если меня еще не успели внести ни в какие списки, — заявила я. — Главное, чтобы Вы меня к своему начальнику пустили. Он, поди, уж заждался меня. Думает, небось: «Чо, блин, за дела?! Хочу застраховаться, а ни одного страхового агента под рукой нет, хоть ты тресни от безнадеги и тупиковости ситуации». А агент-то — вот он! Молодой и красивый. Умный и обаятельных. Образованный и высокопрофессиональный. Сидит себе тихонько в приемной и время на всякие объяснения ненужные тратит.

Наконец секретутка оторвала взгляд от списка и повернулась ко мне, сообщив:

— Вашей ф-фамилии тут нет.

2

— Правильно! — не растерялась я и улыбнулась, словно выиграла кучу денег в лотерею. — Ее там нет и быть не должно! А, знаете, что это значит?

— Что?

— Это значит: Вы обязаны спросить своего босса, готов ли он, несмотря на столь длительное ожидание моего появления, расстаться со мной, так и не встретившись и не узнав от меня суперважных новостей, которые вне всякого сомнения произведут кардинальные изменения в нынешней стратегии развития «ИNФЕRNО». И как знать, может, через двадцать лет, сидя на своей мультимиллионерской вилле на Канарах, Вы будете с волнением вспоминать тот день, когда увидели мое улыбающееся лицо — лицо мыслительницы и поэтессы, принесшего в «ИNФЕRNО» эру процветания и денежного благополучия. А этот агент — мыслительница и поэтесса — будет в это время сидеть в своей скромной квартирке в Выхино и думать: «Я этим калоедам принесла триллионы баксов прибыли, а они, суки, даже открытку мне ко дню рождения не прислали!»

— Какие у с-страхового агента могут быть «с-суперважные н-новости» для п-президента нашей к-корпорации? — поинтересовалась секретутка.

— Те, естественно, которые содержат в себе наиприятнейший сюрприз.

— Н-например?

— Например, встреча со мной — это всегда наиприятнейший сюрприз. И наша с Вами дружеская и высокодуховная беседа — тому ярчайший образчик. С нас с Вами вполне можно писать картину «Мозговой штурм главных проблем мира и войны». Уверена, знатоки выложат за это полотно кучу миллионов. Особенно, если на заднем плане будет тот гроб, что висит над вашенской проходной, а мы с Вами будем одеты в бронированные готические бикини, а в руках у нас будут сверкать двуручные мечи.

— О чем р-речь? — запуталась секретутка.

— Вы ведь меня сегодня не планировали встретить, так?

— Так.

— А встретили. И вижу, Вас это чрезвычайно взбодрило. А ведь я еще не использовала и тысячной части имеющейся у меня информации. Господин Хорькофф просто умрет от счастья, пообщавшись со мной.

— П-пришлите з-заявку по электронной п-почте на наш к-корпоративный адрес или отправьте ф-факс.

— Драгоценная моя, Вы не находите, что между нами затеялся какой-то совершенно трансцендентальный разговор с элементами абстрактного сюрреализма?

— Чего-чего?

— Я Вам — про «в огороде бузина», а вы мне — что «в Киеве хунта». Как говорится, не Петров, а Зильберштейн, не в очко, а в преферанс, и не выиграл, а проиграл.

— К Андрею Яковлевичу н-нельзя.

— Понимаю. Занят человек. Въехала, чай не даун. И поэтому я к господину Хорькоффу только, типа, на одну минуту. И не на секунду больше. Если я хоть на пару минут задержусь сверх отпущенного мне срока, то можете заехать мне своей компьютерной клавой по морде лица. Оно нисколько не обидится, ибо Вы будете в своем секретарской праве.

— Н-нельзя! Ни на м-минуту, ни на с-секунду!

«Пора применить смекалку», — решила я, подошла к окну и воскликнула:

— Ой-ой-ой, смотрите! Кто-то из вашенских с верхних этажей выкинулся!

Секретутка рванулась к окну и стала искать взглядом труп на тротуаре.

Я же бросилась к двери с табличкой «Президент корпорации «ИNФЕRNО» Андрей Яковлевич Хорькофф».

И каково же было мое изумление, когда у себя на пути я обнаружила… обманутую мной секретутку, негодующую на мое профессиональное вероломство.

«Вот это скорость!» — оценила я физическую подготовку Снежаны.

Та схватила меня за руку и повторила:

— Н-нельзя!

— А почему? Его, что ль, в кабинете нет? — я попыталась освободиться от захвата с помощью приема из айкидо, которым занималась целых полгода. — Так бы сразу и сказали б!

Увы и ах, все мои полугодовые тренировки посыпались прахом на пол приемной (зря я на них время тратила, сестрицы: не катит никакое человеческое тайдзюцу против мертвякского ниндзюцу).

Секретутка обладала стальной хваткой и медвежьей силой. Та сила тащила меня к выходу из приемной. А та хватка не давала мне вырваться из вражеского захвата.

— Постойте! — я уперлась ногами в дверной косяк и этим смогла остановить процесс моего изгнания. — Давайте поговорим! У меня, кстати, одна знакомая есть. Ее тоже Снежаной зовут. Она торгует собой по телефону. Говорит, у них там все Снежаны да Миланы. А на самом деле — Ленки, Машки да Наташки.

Секретутка отпустила меня. И я шлепнулась на покрытый ковром пол, прошипев:

— О, мой га-а-а-д, блин-на-фиг!

Моя противница ухватила меня за шею и попыталась поставить на ноги. Но я не далась — вывернулась из захвата и очутилась на карачках. В такой позиции даже мой небольшой борцовский опыт оказался неплохим противовесом чудовищной силе противницы.

У нас с ней завязалась отчаянная борьба в партере. И если б в приемной сейчас оказалась съемочная группа киношников, они сняли бы самую лучшую сцену в истории мирового порномотографа.

И дали бы нам с секретуткой «Оскара» в номинации «Лучшие героини фильма о горячей лесбийской любви». Причем, надо честно признать, что «Оскара» за роль первого плана все-таки отдали бы секретутке. Уж больно красиво и жестоко она меня выворачивала мехом вовнутрь.

Однако «Оскар» за роль второго плана голливудщики без раздумий отдали бы мне. Даже если бы киношных академиков ради своей любовницы подкупил бы на корню самый крутой пиндостанский олигарх, они все равно бы не смогли бы не оценить на сто баллов страстность, энергетику и драматическое напряжение в моей игре.

А олигарху-пиндосу за его же бабки академики просто бы начистили рыло в самом темном углу Оскаровского комитета.

Да, сестрицы, я дралась аки пойманный на краже заячьей шкурки берсерк на рынке Великого Новгорода. Я отчаянно сопротивлялась гнусному насилию, производимому надо мной секретуткой, — брыкалась, кусалась и плевалась. И многажды обозвала свою спарринг-партнершу словами, считаемыми чересчур грубыми и неуместными в употреблении даже в самых продвинутых кругах элиты питерских клошаров.

В безнадежной борьбе с секретуткой я все-таки достигла небольшого успеха — сбила с нее очки.

«Опа!» — я замерла от неожиданности, увидев перед собой совершенно черные глаза секретутки. А та, пользуясь тем, что я перестала трепыхаться, тут же ухватила меня за шкирку и выкинула в коридор, словно котенка, наложившего какашек в ее любимые туфли.

3

О моих ощущениях после проигранной секретутке битвы рассказывать не стану. Почитайте опусы, где описываются чувства Наполеона, коими тот бередил свои душевные раны воспоминаниями о русских морозах и пиках казаков, несущихся на своих ретивых лошадках за его каретой, и вы, сестрицы, без труда поймете мое состояние.

Та легкость, с которой меня одолела секретутка, показала мне, насколько я слаба и беззащитна. И это — аж после десятилетия упорных тренировок!

Мне было жалко этих десяти лет. Мне было жалко, что при выходе с тренировки меня не сбил грузовик. Я тогда умерла бы в гордом ощущении своей силы и мастерства.

Я стояла на карачках посреди коридора и, словно Наполеон, стойко, но безутешно переживала свое Ватерлоо. Но в отличие от корсиканца, надежды, что где-то рядом маячит долгожданный корпус тупорылого Груши, у меня не имелось.

Я тут была одна — маленькая, хилая, слабовольная. Одна против зомби, имеющих нечеловеческую силу тела и воли, а также против корчащего мне страшные гримасы злого рока.

Ощущение собственной неполноценности так придавило меня, что мне почудилось, будто на мои плечи положили мешок цемента, а на него еще взгромоздили и бронзовые бюстики Бонапарта и Жозефины.

Та шняга из миллиардов нейронов, связей между которыми больше, чем звезд в Млечном пути, что поэты и метафизики именуют душой, а нейрофизиологи мозгом, страдала и мучилась. Ее колбасило от бессилия и отчаянья. Она тряслась в беззвучных рыданиях по моим фантазиям на счет собственного мастерства рукопашной борьбе без оружия.

Безжалостная действительность вырвала меня своей уродливой костлявой рукой из детского сада с мягкими розовыми игрушками, с книжками с картинками про принцев, побивающих драконов и спасающих принцесс и их канареек. Вырвала безжалостно и бесповоротно. Вырвала и бросила во взрослую жизнь, где по улицам бегают маньяки с топорами и матери бросают новорожденных младенцев в мусоропроводы, а я — умница и красавица — стою на карачках, ни за что ни про что отфигаченная секретуткой.

И в этой действительности я оказалась беззащитной, как двухнедельный котенок. Вахтер меня походя покалечил. Мымра меня вздула. Секретутка тоже. Теперь для полноты картины мне должны надавать по ушам местная уборщица, электрик и мойщики офисных окон.

Я поднялась, как Россия, с колен и неспешно побрела по коридору в сторону лифта, занимаясь на ходу самобичеванием, вытравливанием из души прежних наивных благоглупостей и проверяя целы ли кости в пострадавшей руке, за которую меня ухватила секретутка.

— Ни хрена себе заявочка! — возмутилась я, глядя на лиловые следы от злодейских пальцев, кои и без всякой судмедэкспертизы четко выделялись на моем запястье. — У дурынды силищи не меряно. Небось, армреслингом или штангой занимается. Кстати, если верить фильмам ужасов, зомби как раз и отличаются от людей огромной силой. Куда я попала, мама дорогая?! Расскажешь — не поверят!

Вдруг за моей спиной послышался звук открываемой двери.

«Неужели, Хорькофф захотел меня увидеть?» — я оглянулась, надеясь, что меня позовут обратно.

Но вместо этого из приемной Хорькоффа в коридор вылетела моя папка, а дверь в приемную с грохотом захлопнулась.

Я, бормоча ругательства, подошла к папке, подняла ее с пола и громко сказала, надеясь, что секретутка меня услышит:

— Упыриха! Чуть руку мне не оторвала! Стерва! Крокодил в юбке!

Потеряв последнюю надежду впарить страховку Хорькоффу, я направилась к лифту, но вдруг увидела, что в конце коридора появились вахтер и офисные охранники, которых я уже, как родных знала в лицо. И они мое лицо, к сожалению, тоже знали.

Охранники зашли в зал, где уже вовсю пахали вернувшиеся с завтрака сотрудники.

И чего я их испугалась? Подумаешь, хавали собачьи консервы. Так ведь это ж не собачье же дерьмо. Фанаты голимого фастфуда в сто раз более отморожены. А глаза… Так мало ли какие контактные линзы сейчас выпускать навострились, а?

«Пацаны всей толпой кого-то ищут, — догадалась я. — Конечно, не меня. Наверное, кто-то стащил из гардероба бобровую шубу начальника службы безопасности. Ну не станут же такие громилы всем своим стадом мамонтов гнаться за самой безобидной тихоней на свете?»

Тут вахтер заметил меня и позвал охранникам.

«Или все-таки станут?» — засомневалась я.

Охранники высыпали в коридор и под предводительством неугомонного вахтера двинулись ко мне, зловеще поблескивая на ходу черными стеклами очков.

«Станут, блин! Еще как станут!» — поняла я и развернулась, собираясь спасаться бегством.

Но бежать было некуда. Коридор кончался тупиком. Да даже если бы и не кончался, то удрать по нему от существ, обладающих сверхскоростью, все равно нереально.

Оставалось только одно — второй раз войти в одну и ту же реку, в смысле — в приемную Хорькоффа. И, перекрестившись, я так и сделала, уже мало чего соображая от перенесенных стрессов.

Глава 4. Во-о-о-н отседова, сукины дети!

1

Ворвавшись в приемную, я нагло плюхнулась на кожаный диван. Закинула ногу на ногу. Бросила на секретутку презрительный взгляд. И сообщила ей:

— Хотела уже было покинуть «ИNФЕRNО», да вашенские секьюрити сказали, чтоб я не парилась, послала Вас в задницу и спокойно шла к Хорькоффу. Кстати, он у себя? Не хочу, знаете ли, порожняком здесь ошиваться. Дел по горло. Каждую минуту самые крутые олигархи мира звонят и умоляют: «Застрахуй нас, Лодзеева! Застрахуй, паза-а-лыста-а!» На днях прибежавшие из Лондона Абрамович с Вайнштоком подрались за наш полис. Еле разняли. Оба потом мне ноги целовали, как шальные.

— К-какие т-такие «с-секьюрити»!? — опешила Снежана.

Тут в приемную вошли вахтер с охранниками. Я указывала на них и представила обвиняемых секретутке:

— Вот эти! Явились, субчики, не запылились!

— У них нет п-права! — возмутилась та.

«Ага! Купилась!» — обрадовалась я, вскочила с дивана и накинулась на вошедших с грозными криками:

— Всем ясно?! Нет у вас таких прав! Наплели мне черт знает что, сволочи! Пошли вон, пока Андрей Яковлевич не рассердился. Я без разрешения от его секретут…рши к нему идти не собираюсь. Проваливайте!

2

Вахтер и охранники недоуменно переглянулись.

Я уперлась в грудь вахтеру и попыталась вытолкнуть его из приемной.

Но тот стоял, как скала.

Моей ноге отчаянно захотелось нанести в грудь упертому вахтера прямой удар, называемый на Соколиной горе «мае-гери», а в Кузьминках — «фронт-киком», проверив, насколько крепки ребра у нежити.

И только привитые мне с детства такие качества, как маниакальная вежливость и патологическая доброта, помогли мне справиться с жаждой забить насмерть живого мертвяка.

— П-почему вы ей… — попыталась секретутка прояснить обстановку.

Но я тут же перебила Снежану и, не прекращая попыток вытолкнуть вахтера и охранников из приемной, завопила на них:

— Чо стоим-то?! Сказано же: вон!

— Андрей Яковлевич р-распорядился, чтобы никто не… — сказала Снежана.

Я снова перебила ее и, осуждающе направив указательный палец, указала вахтеру и охранникам на секретутку и спросила их:

— Слышали, что вам секретарь приемной сказала!?

Вахтер и охранники в очередной раз недоуменно переглянулись.

Чтобы не дать им опомниться, я сделала несколько шагов перед ними, поглядывая на мужчин, как строгий старшина на протрезвевших новобранцев, и заявила:

— Андрей Яковлевич распорядился, чтоб вы ерундой не занимались. Вон отсюда! У вас там, небось, куча террористов с мешками гексогена по подвалам шляется, а вы тут лясы точите. Все вон! Кто последним выйдет, тот лох!

Вахтер и охранники опять недоуменно переглянулись. И у меня создалось впечатление, будто они могут общаться промеж собой чисто телепатически.

— Во-о-о-н отседова, сукины дети! — заорала я.

Но противник мне попался упертый и дешевому наезду не поддавался.

Тогда я обернулась к секретутке и попросила ее:

— Ну хоть Вы этому дурачью скажите, Снежана! А то они Вас с Андрей Яковлевичем в грош не ставят.

— Уходите! — потребовала от стражей офисного порядка обидевшаяся на них секретутка.

— В темпе вальса! — добавила я к ее словам. — Вперед и с песней! Ловите диверсантов со шпионами, а не порядочных страховщиков. Все свободны! Никого не задерживаю!

Чуя необычайнейший прилив отваги во все органах своего тела, я взяла вахтера за грудки и прошипела ему в лицо:

— А с тобой, поганец, я опосля отдельно поговорю. Распустились тут! Любимую секретут…ршу босса в задницу посылаете. Стыдитесь, господа! Тут вам не пивняк, а храм Танатоса. Тут вам запросто могут и могилку обоссать, и надгробие испохабить надписью «Собаке собачья смерть». И как вы после этого будете на Том Свете доказывать, что были правильными пацанами?

Напоследок исцарапав мою душу в кровь полными ненависти взглядами вахтер и охранники ушли — оплеванные, растерянные и наверняка раскаивающиеся в своих гнусных происках против моей особы.

3

Я победно захлопнула за поверженными врагами дверь. Подняла с пола очки секретутки, про которые она забыла (видимо, оттого, что ее сильно поразила встреча со мной). И с наидружелюбнейшей улыбкой передала их ей.

— Вот видите, как я Вас уважаю, Снежана, а Вы мою папочку в коридор выкидываете и руки переломать пытаетесь, а я ведь, к слову сказать, этими самыми руками ананасы и яблоки кушаю, — укорила я секретутку. — Где же хваленная корпоративная этика «ИNФЕRNО», о которой громогласно вещают ее пиарщики? Я ее в упор не вижу. Вы, наверное, специально прячете ее от гостей, чтоб не сперли. Так я вовсе не такой гость. Более того, я вообще не гость, а гостья. Передо мной можете не скрывать своего радушия, добрых слов и приветливых улыбок. И вовсе не потому, что мне они нужны. А потому, что они нужны вам. Это еще лет тридцать назад мои британские коллеги доказали. Вы разве не знаете? А хотите узнать? Все за пару часов я расскажу Вам практически обо всех классических разработках прикладной корпоративной психологии.

Секретутка забрала у меня очки. А перед тем, как их надеть, бросила на меня взгляд, в котором без труда читалось: «Чую, ты меня как-то надула, стерва. И ежели узнаю, как именно, то месть моя будет страшной. И возможно, одной только свернутой шеей ты не обойдешься».

Пользуясь замешательством Снежаны, я с милой улыбкой присела на край дивана, и поведала ей:

— Скажите спасибо, что я не какой-нибудь ушлый репортер с центрального ТВ. Иначе б закатила скандал мирового масштаба. И я кучу баблосов содрала б за моральный и физический ущерб.

Секретутка, решив не тратить на меня время, продолжила работу на компе, с маниакальным упорством загоняя в электронную таблицу Microsoft Excel данные из вордовских баз.

«Дело дрянь, — вздохнула я. — Ничего у меня с этими чудиками не выгорит. Они не просто гребанные и долбанные, но еще двинутые и шизанутые. Пора возвращаться восвояси не солоно хлебавши — с поникшими ушами и поджатым хвостом».

Но тут из кабинета Хорькоффа вышел небритый мужик лет тридцати с синими кругами под покрасневшими от бессонницы глазами. И не то шестым, не то седьмым, а, не исключено, даже восьмым чувством я поняла — дело выгорит!

— Эй, любезный… — я вскочила с дивана и подскочила к мужику, желая спросить его, в каком настроении сейчас Хорькофф.

Однако меня несколько насторожило наличие в руке мужика, принятого мной за посетителя-склочника, пистолетища незнакомой мне конструкции.

И я от греха подальше подалась назад, спрятавшись за Снежану, ибо ну его на фиг. Не люблю, когда в меня стреляют из пистолета. Даже когда просто целятся в лоб, все равно не люблю.

Вот проживу лет сто, напишу пару десятков монографий и автобиографических романов, нарожу четыреста восемьдесят восемь прапраправнуков — вот тогда цельтесь в меня хоть дулом «Арматы». Да хоть ядерную гранату в меня кидайте тогда, плевать.

А сейчас — ни-ни! Мне еще с Толиком мириться, диплом писать и разбираться с нашествиями зомби. А может, и с инопланетянами или демонами придется схлестнуться. А я их даже больше, чем пиндосов не люблю.

Глава 5. Из нас троих один — точно сумасшедший

1

Однако небритый мужик, не обратив на меня никакого внимания (к великому моему облегчению), махнул пистолетом в сторону секретутки и распорядился:

— Снежана, передай совету директоров, что я перед своей смертью просил их поставить на мое место — Анну Рудольфовну.

«Ба! Да это ж сам Хорькофф и есть! — догадалась я. — Только не пойму, чего это он насчет смерти плетет?»

— Пусть сотрудников за моим катафалком будет не больше двухсот, — сказал Хорькофф. — Не надо помпезности, чай не Римский Папа. И насчет музыки не мудрите. Шопена, конечно, в жопу. Однако и сраного рэпа тоже не надо. Дайте облегченный вариант классики, который мы готовили для похорон разбившихся на «Аэробусе». Что-нибудь из Морриконе, Роты и Леграна. И ни в коем случае не подпускайте к моему гробу Леонтовича! Гоните, мерзавца, в шею! Я этого выжигу даже после смерти видеть не желаю!

«На ловца и зверь бежит!» — подумала я, не особенно вслушиваясь в ту ахинею, которую нес Хорькофф.

Упоминание катафалка, гроба и выжиги, которому даже не дадут поцеловать на прощание покойнику его холодный и пахнущий бальзамом лоб, меня не смутило. Это простым сотрудникам нельзя чудить, а крупные шишки просто обязаны колоться герычем и иметь сдвиги по фазе, иначе их перестанут уважать подчиненные.

«Бери за хобот похоронщика, Ника, пока он не свалил обратно в кабинет, — приказала я себе. — Давай-давай-давай!»

Я решительным шагом подошла к Хорькоффу. И уже совсем было настроилась на то, чтобы завязать с высокоинтеллектуальную беседу о философских аспектах страхования офисного имущества. И даже открыла рот для первой фразы. У меня для нее имелась секретная хорошо отрепетированная домашняя заготовка («Обратится к Вам мне посоветовали хорошо знающие Вас люди, которых несомненно должны знать и Вы, а поэтому давайте поговорим не о них, а о нашем с Вами общем деле»).

Но тут президенту «ИNФЕRNО» серьезно вштырило. И он, что-то неразборчиво пробормотав себе под нос, стал весьма энергично махать пистолетом передо мной.

Мне такое махание не понравилось — от оного стало даже как-то не по себе. Поэтому я тут же забыла о том, что хотела сказать. Только промычала:

— О, мой га-а-а-д!

И, не отрывая взгляда от пистолета, я снова на всякий случай отошла назад, вспомнив случаи так называемой «корпоративной бойни», когда один сотрудник, приперевшись на работу в мутном состоянии полного расколбаса, ни с того, ни с чего начинал вдруг пачками мочить коллег.

— А еще, Снежана, — продолжил Хорькофф, до сих пор так и не обратив на меня внимания, — напомни Перецко, что мой гроб должен быть из массива трансильванской вишни высшего класса, а не то фуфло, что мы сиреблятям сплавляем. Ну а остальное — бархат, французская обивка и прочее — на усмотрение ребят из производственного цеха. Народ проверенный. Я им доверяю.

2

Пока Хорькофф изливал на секретутку поток своего явно нездорового юмора, та, равнодушно слушая пожелания босса, кивала ему, продолжая при этом уверенно набивать текст на компе.

«Безумие тут творится! — вознегодовала я. — Это ж какой-то «Особняк «Красная роза» вперемешку с «Очень страшным кино». Зачем меня сюда направил, шеф, козлиная он после такого морда? Стоп! А вдруг эта морда знает о здешней поголовной долбанутости и зомбиобразия! Тогда зачем шеф меня сюда погнал? Подстава? Похоже на то. Странно. С чего он так сильно хочет вытурить меня с работы? Я же не балласт, той зимой принесла компании не хилую прибыль. Ах, Пал-Никодимыч, Пал-Никодимыч, сукин ты пес! Я верила тебе так, как не верила даже самому Деду Морозу. А ты, оказывается, врал мне всю дорогу. Знать бы еще, что именно ты мне врал…»

— Все б-будет исполнено, Андрей Яковлевич, — заверила босса секретутка. — Б-больше указаний нет?

Хорькофф почесал лоб стволом пистолета, размышляя, не забыл ли о чем распорядится, и произнес:

— Нет. И никогда уже не будет. Никогда!

Хорькофф вернулся в кабинет, громко хлопнув за собой дверью.

«Из нас троих один — точно сумасшедший, — подумала я, глядя на нее. — И не факт, что это не я».

Часть IV. Зов зомби

Глава 1. И тут меня накрыло

1

«Что ж, все довольно логично: у паранормальных сотрудников — и босс должен был совершенно невменяемым, — поставила я диагноз местным гробовщикам, но тут же усомнилась в нем: — Да нет! Быть такого не может! А как же миллиардные обороты? Корпорация-то процветает. Не могут чокнутые дядьки руководить такой могучей конторой. Наверняка это розыгрыш. Хотя, если вспомнить Россию, которой веками руководили дураки и безумцы, то тут тоже могут быть различные варианты. Допустим, в «ИNФЕRNО» заправляют настолько крутые перцы, что им не хочется, чтобы о них знали общественность, пресса, прокуратура и полицаи с охранкой. Вот и поставили эти перцы зицпредседателем взятого из дурдома хмыря. Он тут уже всех достал своими приколами, вот на него и не обращают внимания. Пистолет у него, знамо дело, игрушечный. А вес разговоры про похороны — бред обычного шизика, которых полным-полно среди выпускников московских гуманитарных вузов. Только в моей Альме Матери нормальные пацаны и девчонки, а в остальных — все эти филологи, лингвисты, философы и прочие социологи — полный интеллектуальный отстой и сборище наркоманов и придурков».

Я посмотрела на секретутку, спокойно работающую на компе, и спросила:

— Мне не померещилось — это выходил сам господин Хорькофф?

Секретутка кивнула.

Я озадаченно потерла ладонью затылок и попросила:

— Послушайте, Снежана, успокойте, ради Бога, мою впечатлительную душу и скажите, что тутошний утренний юмор — это следствие бурно прошедшего вечернего корпоратива. Вы со своим боссом прикалываетсь на тему вчерашних шуток?

— Т-такими в-вещами не ш-шутят.

— Ха! Вы еще скажите, что у господина Хорькоффа пистолет настоящий. Я такой же — игрушечный — в ларьке неподалеку видала. Двадцать баксов стоит. Пульками стреляет.

— П-пистолет б-боевой. Его Аркадию Яковлевичу на день р-рожденья п-подарили наши к-компаньоны с Ижевского м-механического з-завода.

— Позвольте мне спросить у Вас, уважаемая Снежана, Ваш босс, он, чего, всерьез заявлял про свою смерть? Или это всего лишь гиперболизировано-иносказательная метафора?

— Андрей Яковлевич уже п-подписал с-смету к-корпоративных р-расходов на свои п-похороны. Все всерьез.

«Оба-на!» — я почувствовала, как волосы на загривке дружно встают плотной македонской фалангой.

— То есть… он сейчас там… — пролепетала я, веря и не веря секретутке. — Он что там, типа, укокошивает себя, что ли?!

Секретутка равнодушно кивнула.

Тут на ее столе зазвонил телефон. Снежана сняла трубку. Выслушала звонившую тетку. И доложила оной:

— Да, Анна Рудольфона… П-подписана… Сейчас п-принесу.

Секретутка достала из лотка для бумаг нужный ей документ. Поднялась с кресла. Направилась было к выходу из приемной. Но остановилась на пороге и, повернувшись ко мне, напомнила:

— В к-кабинет Андрея Яковлевича з-заходить н-нельзя!

Я откинулась на спинку дивана. С наигранной беспечностью просвистела мелодию «Марша сталинской артиллерии», которую насвистывал мой дедушка, видя по телеку очередного отмазавшегося от тюряги высокопоставленного чинушу или олигарха.

И только после такого представления я наконец соизволила ответить секретутке:

— Чо-чо?! Куда-куда?! А-а-а, в кабине-е-ет… Да я уж и забыла о нем. Чего мне там делать с покойным самоубийцей?! Зеленкой лоб ему мазать, что ли? Зачем отвлекать солидного человека от серьезного дела? Я просто посижу тут на диванчике, дождусь Вас, а там и решим, куда мне направится. Типа, про Анну Рудольфовну поговорим.

Снежана кивнула мне, однако даже темные стекла ее очков не могли скрыть от меня силу величайшего недоверия, которое излучали глаза этой канцелярской валькирии.

— Идите-идите, все будет тип-топ, — заверила я ее. — Клянусь здоровьем своего любимого шефа П.П. Прушкина, я не сойду с этого дивана, даже если он провалится на первый этаж. А если меня потащат к Хорькоффу силой, то буду драться до последней капли крови, чтоб сорвать происки злодеев. Умру, но не дам себя затащить к нему в кабинет. Если Вам мало, то, могу еще поклясться жизнью Пал-Никодимыча — начальника нашенской группы мобильного страхования. Отличный мужик! Мне его будет сильно не хватать, сдохни он, скажем, от собачьей чумки.

Секретутка недоверчиво покачала головой, но приемную покинула. Видимо, то, что я, не задумываясь, бросила на чашу весов жизнь дорогого моему сердцу Пал-Никодимыча, переломило ситуацию в мою пользу. В противном случае Снежана выкинула бы меня за шкирку из приемной и закрыла ее на ключ.

Как только секретутка ушла, я, злодейски ухмыляясь, подобно коту из «Тома и Джерри», тут же нарушила свое обещание. Бросилась к двери, ведущей в кабинет Хорькоффа. И взялась за ручку двери.

2

«А вдруг он в меня пальнет?» — спросила я у себя, замерев на месте.

«С чего бы это ему палить в тебя? Думаешь, он сможет перепутать твою башку со своей?» — ответила я себе.

«Да кто в таком состоянии соображает: где своя голова, а где чужая?» — задала я себе резонный вопрос.

«Не понимаю, чего ты дергаешься, он, может, уже самоубился и теперь ваще поздняк метаться», — успокоила я себя.

Не рискнув сразу войти в кабинет, я сначала приникла к двери ухом. Попыталась услышать звук выстрела. Но не услышала.

Я в раздумье прошлась по приемной, ковыряя левым пальцем в правом ухе и разговаривая с собой:

— Намерение клиента увильнуть от застраховки налицо. И с одной стороны, напрячь такого уклониста — это святое дело. Но, с другой стороны, он может и меня пристрелить. Если уж ему на свою жизнь плевать, то какой резон жалеть чужую?

А ведь, сестрицы, на меня — маленькую и худенькую — много пуль не надо: пару — в сердце, штуки три — в печень, ну и немножко контрольных выстрелов — в голову. И все, господа&джентльмены, не ходить больше под грибным дождичком беззаботной красавице Нике Лодзеевой, не собирать ей опенков в березняке и не слушать там пенье иволги под шум колыхаемой ветром листвы. Так что, мне было и о чем подумать, и о чем задуматься…

Я снова приникла ухом к двери кабинета Хорькоффа. Прислушалась. Там вроде пока еще никто ни в кого не стрелял.

— О, мой га-а-а-д! — взвыла я, терзаемая нерешительностью, чувствуя, что голове, как растревоженные тараканы, заметались панические мысли. — Входить или не входить, вот в чем вопрос. А не смыться ли мне отсюда по доброй воле, не дожидаясь, когда скрутят и потащат в кутузку?

И вправду, сестрицы, ну разве не лучше быть живой безработной, чем мертвым передовиком производства. Коли укокошит себя Хорькофф, то меня свидетельницей по уголовному делу потянут. А я ж ничего через стену не видела.

Полицаи, конечно же, мне не поверят начнут зверски пытать — загонять под ногти бутылки из-под шампанского, все здоровье покоцают, стану инвалидом. Придется под пытками признаться, что я Хорькоффа грохнула, приревновав его к секретутке. Заодно припаяют организацию банды из одного человека, убийство Деда Хасана, исламский экстремизм и подготовку покушения на Президента.

А потом — Сибирь, каторга, каменоломни, кирка, туберкулез и крест из кривых сосновых сучьев на могильном холмике посреди таежной поляны. И зачем такая радость простому, отзывчивому и милому страховому агенту?

Мне очень захотелось по-английски — без криков и битья посуды — свалить из приемной (а чо, на кой фиг мне в каменоломнях вкалывать-то?!). Но тут же вспомнила слова шефа: «Если не сможешь добраться до Хорькоффа, считай, ты у нас не работаешь. Ты неудачница, Лодзеева. У тебя везде облом выйдет».

Чо? Да, сестрицы, да. Вы совершенно правы: ну чего ради так себя накручивать-то? Для молодой, умной и энергичной девицы вроде меня открыты двери куда угодно — хоть в Кремль, хоть в бордель.

И я сама, конечно, это понимаю. Умом-то понимаю. А сердцу тревожно колотится не запретишь — боюсь быть выпертой из нашей шараги. Из-за этого-то молодость и погубила. Лучшие месяцы жизни ухандакала на страховки. А могла бы стать великой певицей или сняться в главной роли в блокбастере.

И если в конце карьеры даже миллиардершей стану, то радоваться жизни уже вряд ли смогу, буду уныло благотворительствовать, спонсируя защитников вымирающих выхухолей или каких-нибудь длиннопалых амбистом.

— Везде мне облом выйдет, — повторила я слова моего злейшего врага номер один. — А если я и в самом деле после сегодняшнего облома никогда не смогу подняться с колен? Каждая победа несет привычку побеждать. А каждое поражение… Да еще такое позорное… Неужели сейчас решится моя судьба? А как решится? Ну, типа, либо она воспарит в небо, либо шмякнется мордой в грязь и никогда больше оттуда не вылезет. Не-е, мордой в грязь не хочу!

3

И тут меня посетило видение, в коем предо мной открылись самые ужасные последствия панического бегства из приемной, по сравнению с которыми даже самые страшные видения Святого Антония и Иеронима Босха — мультик для аудитории «6+».

Узрела я себя: официантку с нелепым кокошником на голове, снующую меж ресторанными столиками. На мне — расшитый орнаментом, коротенький, едва прикрывающий попку сарафан.

Я прохожу мимо маленькой сцены, где играют ложечник, гармонист, трещоточник и пара балалаечников в белых косоворотках с вышивкой.

Но заполонившие ресторанный зал противные пьяные мужики не слушают музыкантов, а совершенно непристойно пялятся на мою задницу и отпускают на ее счет похабные шуточки.

Смущаясь и краснея, я несу поднос с заказом (тарелки с салатами, котлетами, разными там филе, соусом и пр.) — к столику клиентов.

Вдруг чья-то шаловливая ручонка пребольно щиплет меня за ягодицу. От неожиданности я вздрагиваю и роняю содержимое подноса на сидящих рядом толстяков с депутатскими значками на пиджаках.

Жирдяи престают ковыряться в омарах и, потрясая пудовыми кулаками, вопят от злости, словно сирена воздушной тревоги.

Мне кажется, что произошла катастрофа вселенского масштаба. Заикаясь и стремительно бледнея от ужаса, словно задевший партизанскую растяжку бандеровский каратель, пытаюсь извиниться перед крикунами и упросить отдать мне ихние пиджаки на чистку.

Тут же к нам подскакивает уборщик-киргиз. Он споро избавляет с помощью совка и японской швабры пол от содержимого моего подноса. И быстро уматывает.

И правильно делает, поскольку, поощрив уборщика на бегу легкой затрещиной, к месту происшествия уже на всех парах летит мордатый метрдотель.

Увидев его, толстяки истерят, потрясая животами. Но наш метрдотель — ушлый хорек. Он легко гасит скандал вежливыми увещеваниями.

И толстяки быстро успокаиваются. Правда, перед этим паршивцы успевают наградить меня сочными оплеухами, сопровождая сию экзекуцию потоком несправедливых слов в отношении меня, нашего ресторана и нашей страны (никогда не голосуйте за пятую колонну, сестрицы!).

Метрдотель забирает у толстяков испачканные пиджаки и отдает их на чистку гардеробщику. Но толстяки требуют еще и примерно наказать меня.

Тогда метрдотель, зло оскалившись, вырывает из моих рук пустой поднос и шарашит им мне по башке. Ее спасает кокошник. Тогда, изрыгая злобные нецензурные выражения, метрдотель срывает его с моей головы и лупит оным по ней, ну и заодно по физиономии тоже.

Кончается для меня этот внезапно переставший быть скучным вечер спокойным выпинанием меня (по причине глубокого шока я совершенно не брыкаюсь в ответ) из зала ресторана.

Метрдотель кричит мне вслед:

— Чтоб духу твоего тут не было, бестолочь безрукая!..

4

Да, как говорится, скажи мне, какие кошмары ты видишь, и я скажу, кто ты. Ах, как же был проницателен Пушкин с его кровавыми мальчиками в глазах.

Я ускорила свое хождение по приемной, стремясь вернуть себе ту смелость, которая притащила меня сюда из уборной.

Но лишь я чуток взбодрилась духом, как тут же мне вспомнилось еще одно гнусное пророчество Пал-Никодимыча: «Тебя будут отовсюду гнать, Ты будешь опускаться все ниже и ниже. Начнешь бухать».

— Ничего я не начну! — буркнула я.

И действительно, фигли шеф ужасы нагнетает — не такая уж я дурочка, чтобы превратится в забулдыгу из-за пары-другой увольнений.

Нынче кадровый дефицит почти везде. А скоро у меня диплом вузовский будет — уж той же секретуткой легко устроюсь. К тому же у меня есть целых три года трудового стажа, а это вам не Бобик на «кадиллак» пописал.

Могу даже сама не рассылать резюме и не бегать по отделам кадров. Обращусь в кадровое агентство. Там мне быстро непыльную работенку подыщут. Буду сидеть в офисе и кофий с пирожными кушать.

Ко всему прочему: на большую зарплату не претендую, а в ОВО «ЛАДИК» много чему выучилась.

Есть у меня, конечно, и некоторые недостатки. Не владею персидским языком, не имею нобелевской премии и высоких ученых званий и степеней. Нет и опыта работы топ-менеджером в Microsoft или «Газпроме». Не умею даже взламывать банковские коды. И всюду всегда опаздываю. А еще я не люблю сидячей работы и напрягов со стороны начальства.

Зато я, несмотря на свой преклонный (уже почти двадцатидвухлетний) возраст, готова начать карьеру с нуля — с позиции ассистента, референта или даже стажера. А что? Да за два-три года бесхалтурной пахоты с такого места можно продвинутся в маленькие начальники в большой компании.

Вот, скажем, кто-то из них на пенсию или в декрет вышел, кто-то оказался пиндоским шпионом, а кто-то под машину попал. Большой босс рыдает и от отчаянья рвет на лысине бороду.

И тут ему на воспаленные отчаяньем глаза попадаюсь я. Сижу себе — такая молодая и энергичная — за тремя мониторами сразу, да еще веду строгим и уверенным голосом инструктаж сорока семи сотрудников, глядящих на меня с немым обожанием.

И все: большой босс подбегает ко мне — весь в радостных слезах — и умоляет: «Ника, спасай! На тебя вся надежда!»

Увы, как оказалось, у меня аллергия на офисный планктон. То есть не могу работать серым клерком-крысюком в теплом кабинете, где человек 10–15 травят байки или треплются по телефону с приятелями или клиентами.

И вообще с работой у меня хреново получается. И дело даже не в том, что я еще трачу время и свободное внутримозговое пространство на учебу. В конце концов вечернее отделение как раз и придумали для таких непосед, как я.

Дело в другом.

За последние три года судьба предоставила мне возможность вкусить широкий спектр прелестей разного рода профессий. Я побывала в роли официантки, канцеляристки, гида, курьера, кулцентристки, актрисы второго плана, помощницей радиопродюссера и даже поработала референткой одного олигарха (правда, он об этом так и не узнал).

И вот что выяснилось. Оказывается, я хронически не терплю множество вещей, которые большинству наемных работников приходятся по душе.

Не люблю, когда идет рутинная работа — без капли приключений и романтики (приходится тогда добавлять все это в свою профессиональную деятельность самой, от чего у коллег и работодателя на голове от ужаса и изумления встают волосы дыбом).

Не люблю, когда на работе постоянно бухают или пичкают себя марафетом.

Не люблю строгую дисциплину.

Не люблю расхлябанности, склок и подстав.

Не люблю, когда начальство кидает на бабки, при этом выжимая из тебя последние соки.

Не люблю, когда меня посылают в командировку в Мухосранск, в котором в этот момент минус пятьдесят и голодные волки бегают по улицам.

Короче, я не люблю работать.

«Ты чо, старуха! — тут же возмущенно воскликнут многие из вас, сестрицы. — Совсем нюх потеряла?! А кто ж тогда будет с утра до вечера торчать в унылых офисах и бегать от волков с асусовским ноутом наперевес?»

Не знаю, сестрицы. Совсем, не знаю. Знаю одно: от такого рода деятельности меня тошнит и тянет на революцию. А революцию я ненавижу — слишком многим моим родным из-за дворянского происхождения от красной сволочи досталось на орехи — и каждый год седьмого ноября хожу на Красную площадь, чтобы плюнуть на могилы Ленина и Сталина. И если б не постоянно отирающиеся там менты, я б еще под эти могилы каждый год гадила.

5

А вот работа в моей страховой шараге мне понравилось, несмотря на то, что весь ее трудовой коллектив — даже уборщицы — был весьма похож на шайку аферистов.

Нет, я вовсе не лезу из кожи вон, чтобы продвинуться по карьерной лестнице. Просто авантюрный дух нашей шараги подпитывает меня адреналином и изгоняет из тела апатию и депрессуху, которой я весьма податлива в силу чувствительности натуры и тончайшей организации души.

Когда я охочусь на клиента, то испытываю примерно те же чувства, что и охотник на крокодилов-людоедов.

Когда он, вооруженный лишь одним копьем с каменным наконечником подбирается, чавкая босыми ногами в болотном иле, сквозь тростник к лежбищу крокодилов, то еще не знает, кого он встретит на своем пути — матерого десятиметрового убийцу или маленького зашуганного зеленого зубастика, которого перешибет своей клюкой любая хиппующая старушка с Таганки. И поэтому сердце охотника трепещет от волнения.

Будь там одни гигантские чудовища, то наш охотник шел бы к лежбищу этих зубастых тварей обреченно. Его сердце бы сжалось под тяжестью понимания того, что нет, никогда ему не пробить своей фукалкой толстую кожу гигантов. Да и не дадут они ему тыкать в себя — разорвут в момент.

А будь вместо монстров маленькие беззащитные крокодильчики, которых любая кобылка-пони затопчет одним копытом, то наш охотник чувствовал бы себя просто тупым мясником и больше переживал бы насчет пиявок, нежели насчет крокодиловых зубов.

А вот, когда охотник идет и не знает, кого он встретит на своем пути: лютую смерть или легкую добычу, тут-то у него и кипит адреналин, а на губах играет азартная ухмылка.

Вот и я подобно вышеупомянутому охотнику люблю элемент неожиданности. И когда иду в какую-нибудь фирму, для того, чтобы впарить им полис, то никогда не знаю, чем все закончиться. И это бодрит мой склонный к хандре организм и будоражит мысли в невеселой голове.

Вот, к примеру, два мои последние контракта, заключенных на кондитерской фабрике и в кинологическом питомнике.

На фабрике меня поначалу спустили с лестницы. Но это уже стало для меня привычной прелюдией к началу переговоров. Наверное, так же для влюбленного юноши негодующие слова его суженой: «Иди на хрен, прыщавый! Я лучше под трамвай лягу, чем под тебя!», — служит сладкой прелюдией к будущему бурному соитию.

И я не придала такому ходу контрагента никакого значения, продолжив торг. Оный завершился не только подписанием полиса на неплохую сумму, но и участием моей скромной персоны в групповом чаепитии, которое завершилось вызовом мужика-стриптизера и пьяной дискотекой.

У кинологов тоже начало деловых переговоров было так себе. Меня покусала за кроссовок какая-то патлатая шавка. Я с первого удара ногой метко зафутболила шавку в мусорную корзину, чем вызвала настолько бурный восторг мужской части питомника, что после заключения контракта мне презентовали какого-то щенка с, как мне сказали, «богатейшей родословной».

Редкостная генеалогическая линия перла из щенка изо всех дыр. Так, скажем, одно его ухо смотрело вверх, другое — вниз, а глаза косили так, словно между ними только что врезали молотком. А в общем-то, вполне себе ничего была псина.

Увы, из-за нее сорвалась третья сделка.

В казенном предприятии, планируемом мной к впариванию полиса я попыталась втюхать этого сучонка главдиру казенки.

И только тот начал было расплываться в довольной улыбке, как тут же проклятый щенок нассал мужику на лакированный штиблет. Мужик обиделся. А контракт сорвался…

Чуете, сестрицы, насколько интересна, романтична и непредсказуема профессия страхового агента? По вашим загоревшимся глазам вижу — чуете.

А вот теперь прикиньте, каково мне, прикипевшей всей душой и сердцем к работе (пусть иногда и неделями манкировавшей ею), потерять оную. Крах надежд. Крушение самомнения. Кризис личности. Судьбой разрезанное пополам сердце на блюде роковых обстоятельств.

«Нет, определенно мне никак нельзя терять эту работу, несмотря на то, что я явно не войду в список миллиардеров «Форбса», даже если пропашу на ней тысячу лет, — подумала я. — Надо сделать все, чтобы не облажаться с этими вонючками из погребальной шараги».

А в моей непутевой голове вновь прозвучали набатным колоколом слова поганца-начальника: «Тебя будут отовсюду гнать. Ты будешь опускаться все ниже и ниже. Начнешь бухать».

И тут меня накрыло следующим видением…

5

…Передо мной возник замызганный цех провинциальной фабрики. В нем я сразу же нашла взглядом себя — измочаленную жизнью пьянчужку, одетую в грязный темно-серый рабочий халат.

Надо мной плывут под потолком клубы пара от ядовитых испарений эмульсии, охлаждающей работающие механизмы.

Ссутулившись, я работаю у огромного, покрытого копоти станка с приклепанной табличкой в пятнах ржавчины. На табличке: «Этот станок сделан бригадой героя труда Анохина к 30-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции».

На голове у меня мерзкого вида серо-бурый платок, а в руке — бутылка с пивом. Делаю долгий глоток. Икаю. Достаю из кармана сушеную тарань. Кусаю ее. Выплевываю чешую и жабры.

Мне хорошеет. И, отчаянно фальшивя, я пою:

— Шш-ш-шумел камы-ы-ы-ы-ы-ыш, деревья гну-у-у-у-у-улись,

А но-о-о-о-о-о-очка темная была-а-а-а-а-а-а…

Одна возлюблена-а-а-а-а-а-а-ая па-а-а-а-а-ара

Всю но-о-о-о-о-очь гуляла до утра-а-а-а-а-а.

Я делаю еще глоток пива.

И тут маленькие зеленые чертики, сидящие на вентиляционном коробе, начинают дружно подпевать мне:

— А поутру они вставали,

Кругом — помятая трава.

Да не одна трава помята,

Помята молодость моя.

Хочу грозно рявкнуть на чертей: «Кыш, нечистая сила!». Но давлюсь словами и пивом. Надрывно кашляю. И пивная бутылку выскальзывает из моей руки и летит внутрь станка.

Оттуда раздаются скрежет и лязг.

Но меня те звуки лишь веселят. И я, хихикая, спрашиваю у станка:

— Что железяка злая?! Не нравится? Скажи спасибо, что шампанским не опохмеляюсь!

Из чрева станка исторгаются дым и обломки деталей. Одна попадает мне в лоб. И я от такой обиды машу руками и крою все механизмы на планете трехэтажным матом.

Ко мне подбегают мастер смены и бригадир. Они бьют меня кулаками по животу и шее, хватают за шкирман и волокут из цеха, ругая на чем свет стоит мою маму и бабушку, хотя последняя тут уж совсем ни при делах.

Глава 2. Ма-а-а-ма! Мы есть хотим!

1

«Блин, может, мне заранее завязать с бухлом, чтобы потом уже легче было бросить пить?» — подумала я, прогоняя от себя картину своего темного будущего в ипостаси пламенной носительницей пролетарских идеалов и верной подруги могущественного зеленого змия.

Кстати, насчет бухла. Мне надо быть с ним поосторожней. Что-то я последнее время к разным алкогольным коктейлям пристрастилась. Пиво и водку терпеть не могу, вино ценю только при хорошем застолье, а вот перехватить натощак чего-нибудь землянично-мангового — это по мне.

Но с другой стороны: как без выпивки жить? Как можно трезвым взглядом наблюдать за тем, что в мире царит несправедливость и подонки правят такими замечательными людьми, как я?

Говорят, женский алкоголизм неизлечим. Что-то не верится. Я без труда бросала раз двадцать. Тут нет проблем. Проблема в том, что без бухла русским людям тяжело общаться друг с другом.

Я видела, как весело итальянцам с итальянцами, французам с французами, штатовцам со штатовцами. Даже вечно хмурые дети Востока турки и арабы и те могут на трезвую голову часами резвиться в беседах за чашкой чая.

А вот нам Господь не дал ни трезвого застолья, ни безалкогольного общения разнополых пиплов.

Мне, допустим, до встречи с Толиком было довольно тяжело контачить с пацанами на трезвяк. Уж очень они казались тупыми. А глотнешь раз, глотнешь другой — бац! — а перед тобой уже не стоеросовые дубины, а вполне себе талантливые перцы.

А тут еще всякие корпоративы, праздничные застолья с родственниками, встречи с подругами, вечеринки с однокурсниками и куча других практически официальных поводов для обязательного пития.

Вот так и дошла я уже до того, что вместо тошноты спиртяга начала доставлять мне чувство глубокого удовлетворения. Почти что секс, только кайф дольше.

А ведь нам, девчонкам, с бухлом следует быть настороже. Ибо, как вещает наука, мужику, чтобы заполучить первую стадию алкоголизма, даже при каждодневной пьянке требуется целый год, а даме — всего 3–4 месяца.

Я, конечно, сутками напролет не квасила, но все равно чувствую — орден «За отвагу в борьбе с Зеленым Змием» первой степени уже заслужила. Так, скажем, ежели я знаю, что вечером остаканюсь, то весь день веселюсь в предвкушении пьянки. А вот если ее не предвидится, то тогда зачастую весь день тоскливо думаю о бессмысленности человеческого существования.

Ну и, конечно, самоконтроль объема выпитого у меня уже не тот. А в последнее время провалы в памяти пошли. Наверное, я уже до второй стадии алкоголизма допилась. И это происходит несмотря на мою любовь к спорту и всяческому активному отдыху.

Наверное, сестрицы, я алкоголик (терпеть не могу слова «алкоголичка», это даже хуже, чем «пловчиха», «авторша» или «клоунесса» — с радостью удавила бы филологов, придумывающих такие гнусные словечки) нового типа. Утром — работа, днем — фитнес и витамины, а вечером — мордой в салат.

Да, я знаю, что зеленый змей кусает за сердце, отбивает почки, выгрызает печень и мозг, а также вдрызг разносит иммунитет и награждает богатой палитрой психопатологий. Но когда видишь, как все вокруг жбанят…

Точно-точно, в моем увлечении спиритусом немалая вина всего нашего общества. Судите сами.

Куряк все презирают. Про курящего пипла каждому ясно — это неудачник, дятел, конченный ушлепок. В порядочные корпорации такое дерьмо даже на работу не берут.

А вот пьющий — это для всех вроде как нормально… ну, конечно, до тех пор пока он лично тебе не наблевал в тумбочку.

А ведь надо поступать совсем наоборот. Надо всем нам сказать: «Тот, кто пьет — враг народа и вредитель!» Пора так сказать, сестрицы. Давно пора. Алкоголизм в России — национальное бедствие, катастрофа! За пропаганду наркоты сажают в кутузку. А за пропаганду бухла надо топить в «Клинском».

И ведь доказать, что бухло — отстой, легко. Смотрите, когда у нас впервые появились пицца и всяческие бургеры, то все орали: «Только дегенараты могут жрать это поганое тесто с намазанной поверх него рвотой с кусками колбасы и помидоров и идиотские бутерброды с котлетой внутри».

Но рекламщики промыли публике мозги, и такая жрачка для нищих стала восприниматься россиянами чуть ли не как пища олигархов. Типа, дорогущий иностранный перигорский черный трюфель — какашка по сравнению с народным русским чизбургером, а настоящая белгородская пицца утрет нос любой парижской стерляди.

Так и с бухлом сделать надо. Токмо наоборот: убедить, что спиртяга — отстой, а алкашня — голимое убожество. Кстати, так оно и есть. Только мало кто про это ведает.

Главное, мужиков убедить, а барышни и сами не дуры. Нет, конечно, наши организмы более сильно колбасит от спиртного, нежели мужские. Особенно быстро у пьющих дамочек умственные способности выгорают.

Тупеем мы быстро. По себе знаю. И пьянеем круче. Тоже по себе сужу. Помню, отмечали мы как-то на первом курсе весной с пацанами… Тьфу, даже вспоминать не хочу об том.

Однако я встречала гораздо больше завязавших с бухлом барышень, нежели джентльменов. А уж если брать окончательно спившихся дам, то соотношение их количества к числу синюшников-джентльменов один к ста, если не к тысяче.

Просто дамское пьянство резче бросается в глаза. Ужравшийся в хлам мужик, сладко спящий на асфальте, — рядовое событие. А вокзал без таких чудиков и вовсе не вокзал, а черт знает что.

А вот стоит только какой-нибудь даме слегка закосеть и немного потерять ориентацию в пространстве, так сразу на нее все смотрят с осуждением, словно она только что закопала в ближайшей клумбе своего очередного младенца.

«Тебя, Лодзеева, ото всюду будут гнать, — вспомнилось мне изречение Пал-Никодимыча. — И ты кончишь свою никчемную жизнь под забором».

И тут опять ожило мое воображение. И увидела я…

2

…И увидела я себя: стою — шальная, толстая и хмельная баба — в валенках и рванов ватнике за прилавком лотка с матрешками, расположенного у ворот популярного у туристов монастыря. Тру опухшее от пьянства лицо. Широко зеваю щербатым ртом. Наливаю под прилавком водку в стакан. И, опасливо оглядевшись по сторонам, выпиваю его, занюхав рукавом телогрейки.

Ко мне нерешительно приближается стайка прижитых мной от собутыльников детей — малолетних оборванцев, чем-то похожих на воробышков, с печатью вырождения на грязных мордочках.

— Ма-а-а-ма! Мы есть хотим! — ноют оборванцы.

Они обступают мой лоток и дергают за рукава телогрейки.

— Заткните пасть! — ору я на детей так, что шарахаются прочь стоявшие в пяти шагах от меня голландские туристы. — Всех в приют сдам, падлы, коли будете глотки драть на родную мамочку!

— Не на-а-а-до нас в приют! — плачут дети.

— А нефиг тогда доставать меня, маленькие твари!

Я выхожу из-за лотка и раздаю оплеухи отпрыскам. Те воют от боли и обиды.

Ко мне ковыляет, опираясь на видавший виды сильно потертый деревянных костыль, моя соседка по барачной коммуналке. Она успокаивает меня и уводит детей…

А ночью я возле высокого забора пью с бомжами паленку под уличным фонарем. Допив третий стакан, падаю в сугроб и дергаюсь в предсмертной агонии.

Увидев это, бомжи обшаривают мои карманы и разбегаются, чтоб их не повязала полиция, заподозрив в моем отравлении.

К моему одинокому трупешнику подбегают бродячие собаки. Они обнюхивают его, дружно писают мне прямо на голову и начинают обгладывать руки.

3

— А вот хрен тебе, Пал-Никодимыч, долбанный ты поц! — возмутилась я, надеясь, что шефу сейчас так икнется, что он подавится собственным языком. — Может, и никчемная у меня жизнь, но умру я, не ужравшись паленки под забором, а во вражеском кабинете, презрительно улыбаясь летящей навстречу пуле из пистолета Хорькоффа.

Я достала из кармана пудреницу, открыла ее и посмотрелась в зеркальце.

Там я увидела бледное лицо какой-то истерички с вытаращенными от страха глазами и стоящие дыбом волосы.

— Ты выглядишь, как полное ничтожество, Ника! — сказала я своему отражению — Ты мне противна! А ну соберись, тряпка!

Разозлившись на себя, я отвесила собственной физии несколько легких пощечин, сопровождая их пафосными фразами:

— Если ты не впаришь «ИNФЕRNО» страховку, тебя ждут позор, нищета и постыдная смерть! Сейчас решается твоя судьба. Выстоишь — получишь сто лет удачи. А коли сломаешься, то лучше сразу удавись. Прямо тут. На собственных колготках. По крайней мере это будет более геройским поступком, ежели позорное бегство. И скотам этим поднасрешь заодно. Им придется ментов вызывать. Следакам отвечать. В желтой прессе может даже шум подымется.

Но вешаться я не стала. А провела короткий, но энергичный «бой с тенью», молотя воздух кулаками и ногами. И решительным шагом двинулась к двери в кабинет Хорькоффа, воскликнув (надеюсь, в приемной не велась видеосъемка):

— Будь готова на все, Ника! Будь готова голой танцевать на расчлененных трупах, ловить зубами револьверные пули и торговаться до выпадения грыжи!

Но тут инстинкт самосохранения заставил меня притормозить и подумать о вечном. В смысле о том, что настоящая победа — это победа без пойманной лобешником пули.

Несколько секунд я отбрыкивалась от позывов к выживанию, но потом все же заключила с ними разумный компромисс: да, я захожу в кабинет, но без пафоса и крика: «Стреляйте мне в башку, суки! Там все равно мозгов нет!».

Чтобы выстрелом не задело моих жизненно важных органов (к слову, они у меня все жизненно важны, других с собой не ношу), мне пришлось вспомнить азы баллистической экспертизы.

Дабы правильно представить себе траекторию предполагаемого полета пули из пистолета Хорькоффа, я сымитировала стрельбу.

Муляжом для имитации стал неоднократно проверенный в разных серьезных операциях указательный палец моей правой руки. А чтобы уж совсем приблизить следственных эксперимент к действительности, я произнесла:

— Бах! Ба-ба-бах!

Затем я провела «стволом» своего воображаемого пистолета по обивке кабинетно двери линию, пытаясь представить себе, на какой высоте будет лететь пущенная в меня пуля, и даже озвучила ее полет:

— З-з-з-з-з-з-з-ж-ж-ж-ж-ж-ж!

«А если он пальнет в меня сидя?» — пришло мне в голову.

Я подошла к рабочему месту секретутки и прикатила оттуда ее кресло к двери столь вожделенного, но таящего смертельную угрозу кабинета. Села в него. И снова начертила на двери предполагаемую траекторию полета пули.

— Специалист-эксперт первого ранга Ника Лодзеева баллистическую экспертизу провела, — доложила я себе. — Ее результат: меня могут укокошить на высоте свыше метра, — доложила я себе. — Блин, так что же, мне теперь туда раком заползать? Или перед собой какой-нибудь моноблок держать? Нет, его пуля прошьет, как нефиг делать. Это тебе не ментовский «макарон». Тут чувствуется калибр.

«Чего тебе терять, старуха? — сказала я себе. — Кому ты нужна? Кто будет плакать на твоей могиле, если тебя укокошит шальная пуля? Мама умерла. Отца ты и знать не знала; он бросил семью, когда тебе стукнул лишь второй годик. В Сибири бабка с дедом и прабабка, но ты с ними уже тысячу лет не общаешься, поди уж и забыли про тебя. С Толиком ты разосралась. Так что вперед на танк, хоть умрешь геройски, раз жизнь не удалась».

Я встала с кресла. И пинком отправила его к столу секретутки.

— Вроде как очередями пока не стреляют, есть шанс прорваться, — проговорила я, приставив ухо к кабинетной двери. — Да и зачем ему по мне сандалить? Ника, вперед! Труба зовет!

Я прислушалась. Тихо.

Еще тщательнее прислушалась. Все равно ничего не слыхать.

Прислушалась так, что аж в ухе зазвенело. Но ни выстрелов, ни стонов боли, ни воплей вроде: «Умир-р-р-раю!», «Как жесток мир!» или «А ведь я был создан для счастья и любви!», — не было слышно.

Тогда я встала на карачки, чтобы в меня труднее было влепить пулю, и дотянулась до дверной ручки. Я открыла дверь в кабинет загадочного властелина царства весьма странных существ. И отправилась на карачках сражаться под пулями, а может даже и под гранатами (кто его знает, чего там Хорькоффу надарили оружейники), за свое место под солнцем.

Подгоняла я себя весьма незатейливыми мыслями: «Самоубийство клиента — лучший способ наладить с ним деловое сотрудничество. Нынче ихний президент явно не в состоянии не только послать меня на хрен, но и серьезно поторговаться».

Глава 3. Может, он и не преувеличивал?

1

На четвереньках я вошла, точнее, вползла, стуча по паркету костлявыми коленками, в кабинет Хорькоффа, сварганенный то ли под древнеегипетскую гробницу, то ли под храм (петроглифы на стенах, заделанный под саркофаг стол, пластиковые фигуры богов Древнего Египта и все такое).

Одной рукой я опиралась о пол, а в другой прикрывала голову папкой от возможных рикошетов.

Хорькофф сидел за столом, держа в трясущихся руках пистолет.

Я приблизилась к главе «ИNФЕRNО». Опасливо озираясь, поднялась с колен (готовая в любой момент рухнуть на них снова), совсем как Россия в 2000-х. А затем приняла лихой и придурковатый вид, разогнулась и, сунув папку под мышку, представилась:

— Доброе утро! Я из компании ОВО «ЛАДИК».

Хорькофф не замечая меня, упорно твердил, споря неизвестно с кем:

— Нет, мне точно пипец! Говорю же, мне пипец! Пипец! Полный пипец!

«Не заикается и не воняет, — отметила я, наблюдая за президентом корпорации гробовщиков. — Опять же — глаза у него нормальные. А еще он совсем не такой робот, как остальные. Вряд ли Хорькофф зомби. Тем более что вряд ли зомби с таким чувством про «пипец» сможет сказануть».

Я, сестрицы, не этнограф и даже не синхронистка-переводчица с сорока семи языков. Однако кое-что о других народах ведаю.

Один дока-дипломат, исколесивший всю планету, как-то, будучи основательно под мухой, открыл мне одну из главных тайн человеческой цивилизации, рассказав, что у разных народов выражение «полный пипец» описывает совершенно разные моменты жизни представителей этих народов.

Когда: «Мне пипец!» — вопит прожженный в финансовых аферах штатовец, это всего лишь значит, курс его акций резко подешевел, их надо было сбросить еще вчера, а сегодня за них не дадут и ломаного цента.

Когда: «Мне пипец!» — кричит, сбросив тарелку с макаронами на пол, итальянец, это значит, его жена пересолила харчи, а футбольная сборная опозорилась на чемпионате.

Когда: «Мне пипец!» — плачет индус высшей касты, это всего лишь значит, что его карма навек загрязнена, поскольку на него ненароком упала тень презренного шудры.

Когда: «Мне пипец!» — скулит, ломая едальные палочки о пересушенные суши, японец, это всего лишь значит, что он потерял лицо перед начальством и обязан отрезать себе кухонным ножом палец, передав оный в белом накрахмаленном платочке боссу вкупе с извинениями.

Когда: «Мне пипец!» — шепчет, трясясь от страха, абориген Берега Слоновой Кости, это всего лишь значит, что земляки решили его схарчить, следуя совету деревенского колдуна.

Хорькофф не был ни штатовцем, ни итальянцем, ни индусом, ни японцем, ни даже дикарем из африканской глубинки. И поэтому я застыла от любопытства, пытаясь понять, что же такого произошло, и зачем сидящий в кресле мужчина, дрожащими от нервного напряжения руками досылает патрон в патронник.

2

— Прощай, Динара! — Хорькофф посмотрел на стоящую перед ним свадебную фотографию, на которой он целовался со своей невестой — молоденькой пышкой, судя по ее широко открытым глазам, весьма сильно ошалевшей от обрушившегося на нее счастья.

Хорькофф повернул пистолет к себе концом, именуемым в среде военных и реконструкторов либо «выходным отверстием ствола», либо «дульным срезом», а в среде не нюхавших портянок штатских штафирок просто «дулом».

Но сразу палить во все стороны Хорькофф не стал. Он замер, заворожено смотря в черный зрачок пистолета.

Хорькофф пристально всматривался во тьму, скрывающуюся внутри дула.

Скрывающаяся внутри дула тьма пристально всматривалась в Хорькоффа.

Так они самозабвенно глядели друг в друга минут пять. Поединок этих взглядов шел в зловещей тишине, которую мне, естественно, захотелось нарушить (ну не нравится мне такая тишина — она мои нервные клетки истребляет, как муравьед термитов).

— Доброе утро! Я из компании ОВО «ЛАДИК», — повторила я, тут же ощутив, как легкомысленно звучат мои слова в кабинете, наполненном под потолок атмосферой древнегреческой трагедии.

Хорькофф отбросил пистолет на стол.

Я подумала, президент «ИNФЕRNО» совершил это, услышав меня. Но ошиблась. Тот разбирался со своими тараканами в голове и меня в упор не видел.

Хорькофф обхватил голову руками и простонал:

— Н-не м-могу!

Он начал плакать и биться головой о столешницу, стилизованную под верхнюю крышку саркофага древнеегипетских царей.

Я не смогла спокойно смотреть на это. Отвернулась от Хорькоффа. И стала шарить взглядом по кабинету.

Вдоль его стен стояли выкрашенные в яркие цвета двухметровые пластмассовые фигуры главных персонажей египетской «Книги мертвых».

В универе я по ней делала презентацию для зачета по культурологии. И до сих пор помнила главных персонажей этого мистического опуса — богов, половины из которых, вообще-то, больше походило на демонов.

Хотя, раз в то время еще не произошло размежевание на богов и демонов, то все потусторонние создания тех древних эпох вполне можно оформить в номенклатуре сверхъестественных существ нашего времени в разделе «Высшие Духи».

Ближе всех остальных египетских богов ко мне стояла статуя богини Маат — олицетворение правды-справедливости и гармонию человека с богами и контролируемой ими Галактикой.

Из волос богини торчало, словно попугайский хохолок страусиное перо, придавая облику Маат вид вздорной и ветреной девицы.

Богиня грызла меня хищным взглядом широкого, достающего ей аж до уха глаза со здоровенным черным зрачком, будто говоря: «Чо приперлась, дурочка?! Тут тебе не студенческая попойка — на халяву не бухнешь. Здесь власть имеют такие мистические силы, про которые ты, смертная, даже и помыслить не можешь. А коли сможешь — враз обсеришься со страху».

Я рассердилась и плюнула наглой богине в ее наглый глаз и даже показала ей фак — исподтишка, конечно, чтобы хозяин кабинета не заметил, как обращаются с его богами.

За Маат стояли фигуры ее мужа Тота и Анубиса.

Анубис никак не походил на солидного бога — проводника душ в загробный мир. Голова шакала явно показывала на демоническое происхождение, причем сильными демонами тут и не пахло — так, какая-то собачья тусовка из мелких бесов.

Вместе с тем, зная, что Анубис покровительствует кладбищенским неприкаянным призракам и имеет голос среди судей Царства мертвых, я в знак уважения слегка поклонилась богу и мысленно попросила у него, чтобы помог устроиться на Том Свете, когда я покину Этот.

За Маат с Тотом маячила фигура сидящего на троне Осириса. С первого же взгляда становилось понятным, что это существо вне жизни и смерти, вне добра и зла.

Осирис — бог вечной жизни и попутно царь загробного мира — представлял собой зеленую мумию с забинтованным от шеи до пяток телом, у которого не спеленутыми были лишь руки. Они цепко держали позолоченные символы царской власти — скипетр и цеп, скрещенные наподобие серпа и молота в гербе СССР.

Осирис мрачно глядел на меня своими пустыми зелеными глазницами. И трудно было понять, то ли он недоволен всем на свете, то ли — исключительно тем, что его вместо храма посадили в какой-то офисный кабинет, глумясь над историческим величием невинно убиенного и восставшего из ада, став в результате его царем существа.

— Леонтович — гаденыш! — воскликнул Хорькофф, ударив кулаком по столу. — Так меня подставить… У-у-у-у!

Я вздрогнула и развернулась к Хорькоффу.

Вид его щедрых мужских слез резко прибавил мне смелости. Я распрямилась и сделала шаг к Хорькоффу. Но тут же сделала два шага назад, ибо мой потенциальный клиент снова схватился за пистолет.

3

«Может, мужик и не преувеличивал насчет пипеца? — подумала я. — Во всяком случае для меня сейчас он может наступить в любой момент».

Кстати, я покамест не обо всех, известных мне видов пипеца поведала вам, сестрицы. Расскажу сейчас вдобавок, пока меня еще не пристрелили, про несколько из них. Можете спокойно записать все эти расклады хоть на салфетке. Я вас не тороплю.

Итак, записывайте. Диктую медленно и тщательно выговаривая каждую букву.

Когда: «Мне пипец!» — выкашливает из себя подавившийся бананом бразильский мулат, это всего лишь значит, что его фанерную фавелу опять разметало тропическим ураганом.

Когда: «Мне пипец!» — выблевывает из себя какой-нибудь упившийся коньяком грек или француз, это всего лишь значит, что правительство повысило пенсионный возраст, а работодатели заморозили рост заработной платы.

Когда: «Мне пипец!» — говорит не дожевавший до конца мороженую треску гренландец, это всего лишь значит, что где-то рядом в ледниках проснулся очередной вулкан.

Когда: «Мне пипец!» — бормочет мексиканец, вытаскивая из кончика носа торчащие в нем иголки кактуса, это всего лишь значит, что у носатого кактусоеда кончилась текила на самом интересном месте слезливого сериала.

И только тогда, когда фразу «Мне пипец!» гордо выпятив грудь и втянув в плечи обвислый живот произносит русский пацан, то дело действительно дрянь. Как минимум — падение астероида на его родной Мухосранск. Как максимум — падение самого Мухосранска вместе с Землей на Солнце.

А такая фигня, как экономический кризис, гражданская война, вторжение НАТО, взрывы исламистами всех главных святынь российских любителей пива или десятибалльное землетрясение, нас обычно совершенно не колышет. Смешна она нам.

Перебив при советской власти десятки миллионов своих соотечественников и встав в конце концов с колен посреди океана крови и глубоких трясин идеологического дерьма, русский человек давно уже перестал жалеть себя. Да и других, случись что, жалеть не станет. А пусть не срут ему в душу всякие там пиндосы и их шавки.

Меня несколько напрягло поведение Хорькоффа, ибо в «Настольной книге для начинающих киллеров» написано: «Коли сжал кулак, бей. Коли вынул нож, режь. А коли достал ствол, мочи всех и свидетелей тоже».

Я отошла от Хорькоффа, прикрывая папкой грудь. И, подумав: «Береженого Бог бережет», — спряталась за шкафом.

Оттуда я наблюдала, как палец самоубийцы нервно дрожит на спусковом крючке.

«А ведь это вовсе не какой-нибудь хрен с бугра там за столом погибает, а мой клиент, очень ценный, между прочим, клиент», — подумала я и ощутила, что надо не спасаться, а спасать. — Кто не рискует, Ника, тот не пьет шампанского. Так и просидишь, подруга, на дешевом кефире до старости, ежели будешь укрываться от пуль и своего счастья за всякими там шкафами».

Каждому из нас хотя бы раз в жизни выпадает шанс совершить ПОСТУПОК — деяние, после которого круто изменится к лучшему жизнь либо самого этого человека, либо кого-то из тех, кому он поможет или спасет. И сейчас я отчетливо понимала: только что шанс на такой ПОСТУПОК получила от судьбы и я.

4

С этого момента мое тело действовало само по себе, а сознание лишь отстраненно наблюдало за происходящим.

Моя голова высунулась из-за шкафа. Мои глаза прицелились. Моя рука бросила папку в пистолет Хорькоффа.

Увы, пострадавшее от лап вахтера и заломов Мымры и секретутки запястье сбойнуло. И бросок у меня вышел неудачным: папка попала богине Маат прямо в лобешник.

Та, недолго думая и напрасно не шатаясь, грохнулась на статуи ее коллег — Анубиса и Тота.

Те вздоргнули от неожиданности. И, явно растерявшись от такого напора, дали слабину — не смогли удержаться на ногах и в обнимку завалились на сидящего на троне Осириса.

При этом сладкая парочка неудачников — Анубис и Тот — дружно шмякнула своими дурными башками Осириса по его могучей длани, коей тот крепко сжимал позолоченный жезл.

Оный, не потерпев насилия, вылетел из руки Осириса, словно щегленок, выпущенный рукой добросердечного христианина из клетки в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы. И взмыл, вращаясь и сверкая позолотой, к потолку. А потом, скользнув по вытянутой на метр крокодильей морде злого бога Амата, ударился о пистолет Хорькоффа.

Раздался громкий выстрел.

Я распласталась на полу и заверещала голосом ханыги, которого кореша-пропойцы застукали на краже баблосов из общака:

— О, мой га-а-а-д! Не убивайте! Я ни при делах, меня Пал-Никодимыч подста-а-а-вил, гой пархатый!

Глава 4. Советую колоться сразу

1

Я зажмурилась от страха, ожидая, когда пуля вопьется мне куда-нибудь, и молясь, чтобы она при этом не покалечила в моем организме ничего серьезного. А лучше бы вообще отскочила от него, будто от стелы из метеоритного железа.

Однако пуля, побрезговав нами с Хорькоффом, попала в его невесту на фотографии — прямо в голову, накрытую фатой.

Я подбежала к Хорькоффу и бросила любопытный взгляд на прострелянную фотку, лежащую на полу.

— Классный выстрел, — вырвалось у меня. — Тянет на мастера двенадцатого дана школы «Пьяный барсук».

Хорькофф недоуменно глянул на меня — не мигая и не говоря ни слова.

— Меня зовут Ника Лодзеева, — поведала я несостоявшемуся самоубийце. — А Вы, как я понимаю, Андрей Яковлевич Хорькофф? Так?

Хорькофф кивнул.

Я подняла из-под стола свою папку, выпавшую при обнимашках с полом. Заметила лежащий на полу пистолет. И загнала его ногой под трон Осириса. Тот одарил меня мрачным взглядом.

— Раз уж я Вам, господин Хорькофф, рискуя почти простреленным глазом, жизнь спасла, то… — заговорила я.

Но тут же замолкла, ибо клиент разрыдался, как дитя на допросе.

— А нафига мне такая жизнь!? — пробулькал сквозь слезы и сопли хозяин кабинета.

— А нафига Вам такая смерть?! — возмутилась я. — Мозги по кабинету. Похороны в закрытом гробу. И зона для самоубийц в самом гадюшном закутке преисподней. Там черти бросят Вас в котел с кипящим салом и начнут пырять самостийными трезубцами, требуя петь им…

Я откашлялась и завыл… запела:

— Ще й нэ вмэрла Украйини и слава, и воля,

Ще нам, браття молодийи, усмихнеться доля.

Згинуть наши вориженьки, як роса на сонци.

Запануэм и ми, браття, у свойий сторонци.

Душу й тило ми положим за нашу свободу,

И покажем, що ми, браття, козацького роду…

Я сделала паузу, чтобы отдышаться, и осуждающе посмотрела на Хорькоффа.

Тот пристыжено отвел взгляд от моих пышущих праведным гневом глаз. Наверное, вспомнил, что и в его жилах гуляет кровь русских казаков, и решил больше не позориться перед предками.

2

— Настоящие мужчины так со своей не застрахованной ни в одной фирме головой не поступают, — заявила я. — Сразу видно, что Вы не знакомы с самурайской философией ритуала сеппуку. Подозреваю, что Вы даже не читали трактат Нитобэ Инадзо «Бусидо — душа Японии» и в простецком невежестве своем даже не ведаете о доктринах, описывающих каноны поведения настоящего воина с позиции мистико-эзотерического отношения к смерти, посмертию и бессмертию.

Подтверждая свое абсолютное незнание самурайской философии, Хорькофф громко захлюпал носом.

— А чо там у Вас стряслось-то? — поинтересовалась я. — Наехал кто?

— И-и-и…

— Бандиты? Рейдеры? Сионисты? Жидоборцы-хоругвеносцы?

— И-и-в-в-в-и…

— Оборотни в погонах? Нацисты?

— И-и-и-и…

— Гомофобы? Гомофилы? Гомоеды? Гомосеки? Гомо эректусы?

— И-и…

— Чинуши? Люди в черном? Исламисты из «Анашы-эль-ганджубаса»? Кто-нибудь из боевого крыла франкмасонов?

— И-и-и…

— Да-да, все понятно. Все-таки родное ФСБ докопалось. Небось с пятой колонной шашни водите? А как насчет фэбээровского ЦРУ и госдеповского АНБ? Тут советую колоться сразу. Против чекистов не каждый олигарх и полдня в пыточном застенке выстоит. А Вас наверняка не обучали даже банальной гуантанамской системе противостояния методикам экспресс-допросов в полевых условиях, ведь так? Надо признать, в последнее время спецслужбы Запада совсем нюх потеряли и перестали готовить настоящих джеймс-бондов с железными яйцами. Вот вспомните, как Дениелу Крейгу по ним красиво молотили пол-фильма — то по правому — бац! — то по левому — хрясть! — а он только хихикал, как нимфетка на сеновале.

— Нет-нет! — отчаянно замотал головой Хорькофф. — Ничего такого! Я патриот и не изменял Родине даже с женой!

— Тяжелый случай. Ну тогда, значит, проигрались в казино. Я помню тоже плакала, когда двести баксов в покер прокакала — доблефовалась, дуреха.

Хорькофф отрицательно закрутил головой.

— Нет? — я задумчиво почесала нос. — Может, полицаи накрыли-таки скрывавшийся у Вас на даче в бане подпольный цех по производству фальшивого спайса под видом натурального стирального порошка?

— Упаси меня Боже от такой напасти! — вздрогнул мой собеседник.

— Так чо ж тогда с Вами все-таки стряслось, Андрей Яковлевич? Надо признаться, Вы меня заинтриговали. За всю свою долгую и полную опаснейших приключений жизнь я еще не встречала столь загадочного случая, чем Ваш. Утолите мое любопытство, а я никому не расскажу, что Вы меня из пистолета пытались укокошить отравленной разрывной пулей.

— Долго рассказывать…

Хорькофф вытащил из пиджака платок, вытер слезы и сопли. Подошел к кабинетному бару, достал оттуда бутылку с этикеткой «Слеза Святого Валериана» и пару серебряных стопок инкрустированных перламутром и вырезанными из янтаря головами Медузы из рода Горгон.

— А я, представьте себе, никуда не спешу, — поведала я клиенту. — У меня еще есть несколько свободных минут перед Концом Света. Ктулху спит. Антихрист занят выборами президента Пиндостана. Матросы с русского сухогруза отравили Годзиллу, слив на него мазут вперемешку с недопитым метиловым спиртом. А боевых роботов-трансформеров наш премьер-министр отправил отлавливать ворье в самое сердце отечественной модернизационной коррупции и наукоемких технологий высасывания из госбюджета лишних денег — в «Сколково».

— А кстати, Вы по какому вопросу ко мне?

— И по вопросу спасения жизней президентам корпораций тоже. Уж кому-кому, а Вам нельзя раскисать. Вы же не дворник-гастарбайтер, а президент огромной корпорации. От Вас зависит судьба сотен подчиненных, а также их семей, престарелых родственников и домашних животных.

— Вам-то какое дело до моих проблем? — одарил меня недоверчивым взглядом собеседник.

— Ни-ка-ко-го!

— Гм.

— И именно поэтому Вы можете быть со мной полностью откровенны. Можете считать меня психотерапевтом и попом в одном флаконе и исповедаться, дабы облегчить душу и уберечь сердце от инфаркта. Уверена, Вы не раз плыли на пароходе, ездили на паровозе и летали на самолете. И всегда после второго стакана виски Вы выливали на собеседника ушаты как своих личных заморочек, так и общегосударственных проблем. Ну не может русский человек без этого. Он лучше от закуски откажется, чем от такого душевного трепа. А почему Вы были так откровенны? Нет, стаканы тут ни при чем. Все дело в том, что на постороннего человека, которого никогда больше не увидишь, легче вывалить с души все накопившиеся там камни, чем на знакомого человека, который потом будет сливать полученные от Вас сведения цээрушникам и Вашей теще.

Хорькофф разлил валерьянку по стопкам, проговорив:

— Ну не знаю…

— Разве ж Вы не видите, что у меня на лице написано: «Она умрет под пыткой, но никого не сдаст»? — возмутилась я. — Ко мне все мои однокурсники плакаться в жилетку бегают. И коллеги по работе. Даже мой злейший враг, по воле которого я уже почти поседела, Пал-Никодимыч, иногда жалуется мне на свою недооцененность начальством. У уж Пал-Никодимыч чует стукача за версту, ибо тертый мужик, такого на хромой козе не объедешь.

Хорькофф пододвинул ко мне одну из стопок.

— Живете по принципу «Один не пью!»? — одобрила я такой жест. — Уважаю. Как говорится, завтрак съешь сам, а валерьянкой поделись с другом. За дружбу!

Я чокнулась с Хорькоффом и лихо опрокинула содержимое стопки в горло.

Хорькофф сделал то же самое.

Пойло имело жуткий вкус. Я скривилась.

Хорькофф тоже. А после произнес:

— Не знаю, с чего и начать рассказ. Не со свадьбы же.

Я подняла с пола фотографию молодоженов и поставила ее на стол перед Хорькоффом.

— А почему бы и не со свадьбы? На ней в истории мировой художественной литературы обычно все заканчивается. А Вы начнете — и тем самым лихо утрете всем сказочникам и новеллистам ихние пьяно-сизые носы. Начните со счастья, а про беду расскажется само собой. Мои британские коллеги доказали.

— Полгода назад я женился…

Последовавший далее рассказ Хорькоффа был невыразимо скучен.

Поэтому я воспроизведу оный в романтической версии, облагороженной моим литературным талантом и искрометным остроумием.

Часть V. Начиналось, как фарс

Глава 1. Свадьба, как свадьба

1

У брачующихся немосквичей, не разбирающихся в характере и повадках столицы, в фаворе либо гуляние в кабаке, либо сразу же отъезд в свадебное путешествие, либо топтанье по маршруту: Манежка — Александровский — Мавзолейка — Храм Лужка.

Уж сколько шпилек на туфлях сломали невесты и дамы их свиты о брусчатку Красной площади, но, один фиг, народ прется туда, толкаясь друг с другом, спасая падающих в обморок пожилых родственников, успокаивая жаждущих пописать на исторические реликвии юных участников ритуала, лаясь с гаишниками и мучаясь с парковкой.

А вот настоящий знаток столицы никогда не поведет свою свадебную компашку в загазованный центр города к мнимому «нулевому меридиану». Кстати, оный проходит через Гринвич, а не через Воскресенские ворота, как, впрочем, не проходит через них и «нулевой километр автодорог России»; тот, правда, находится гораздо ближе Гринвича — у Центрального телеграфа.

Э, сестрицы, не надо на меня смотреть с таким подозрением во взгляде. К надписи «Туристы — лохи!», которая время от времени появляется на стене у «нулевого меридиана», я не имею никакого отношения!

Ответственно об этом заявляю во всеуслышание даже глухонемых! И клянусь в том здоровьем глубокоуважаемого П.П. Прушкина. Пусть он подохнет от голода, заблудившись в гроте «Руины» Александровского сада, ежели я хотя бы капельку вру!..

Так вот, настоящий, полноценный, образованный, коренной, белый москвич-гетеросексуал поведет свою братву на свежий воздух Воробьевых гор. Оттуда можно хоть целый день любоваться городом и никто с тебя не сдерет ни копейки штрафа и не сопрет сумочку у зазевавшейся подружки невесты.

Вот и Хорькофф со своей молодой невестой Динарой — все из себя такие красивые в смокинге и подвенечном платье — после бракосочетания направились погожим летним днем не в прокуренный кабак, не в свадебное путешествие с гостиничными клопами и затоплением круизного лайнера посреди изумительной красоты скал, а на смотровую площадку Воробьевых гор.

Новобрачных сопровождала традиционная во всем христианском мире пьяная толпа из друзей, родителей, родственников, знакомых и еще каких-то неизвестно откуда взявшихся типов, которым даже самый наивный и беспечный прибалтийский фермер не рискнул бы доверить охрану покосившегося сарая с проржавевшими насквозь широкозахватными сенокосилками конструкции лауреата Сталинской премии товарища Волкова, произведенными на Люберецком заводе сельскохозяйственного машиностроения в 1949 году.

Шестипунктная программа этих народных гуляний, под конец которых уже мало кто обращал внимание на молодоженов, прошла в штатном режиме.

Первый пункт: проехались на фуникулере, гомоня и бросая вниз пустые бутылки из-под стремительно расходуемого шампанского. Второй пункт: дали волю сидящим в клетках голубям. При этом почему-то вместо оттертого от невесты на задний план Хорькоффа в небо его птичку запустили нанятые в цирке лилипуты шаромыжного вида.

Третий пункт: выпили и закусили на лужайке возле двухсотлетних дубов.

Четвертый пункт: разняли дерущихся гостей. Разнимали вяло, следуя всегда сбывающейся народной примете: свадьба без драки — к скорому разводу.

Пятый пункт: подняли упавших дружков жениха, которые совсем скисли после коктейля из виски с коньяком и датского пива «Gavno», закупленного в Копенгагене по приколу. (Почему-то это пиво приобрело огромную популярность среди продвинутых москвичей и без него не проходит ни одна достойная пьянка.) Дружков не просто поднимали, а говорили им всякие мудрые слова. Мол, современная молодежь ни хрена пить не умеет. Тьфу, а не молодежь! На третьем литре — уже в осадок, это ж позор какой! А вот раньше-то, бывало, после второго ведра самогонки только и просыпались по-настоящему да вприсядку плясать шли. А ныне?

Шестой пункт: прокатились на конных повозках, пугая кобыл дикими криками и разбрасывая мелочь по асфальту.

В общем, ничего особенного — свадьба, как свадьба. Двое — в больницу, трое — в вытрезвитель, один — в международный розыск. Все как у всех. Никаких там новомодных изысков с бородатыми певицами или катанием на ездовых бегемотах.

2

Хорькофф и Динара, пользуясь тем, что свита перестала их доставать идиотскими напутствиями и пожеланиями, подозвали пока еще почти трезвых фотографа и видео-оператора. И те сняли новобрачных на фоне невероятно красивой панорамы Москвы, открывающейся со смотровой площадки.

Но едва Хорькофф с Динарой почувствовали красоту и торжественность момента, и каждый из молодоженов осознал, что не ошибся в выборе своей половинки, как тут же их свита начала бабахать петардами.

А нанятый за бешеные деньги всемирно известный на весь Нагатинский затон рэпер Ай Эм Си Три Пи О (в девичестве Сережа Хлыстик) загундел под фанеру какой-то бред про то, как крутые перцы отрываются на своих элитных «жигулях» наполненными пением цикад ночами, носясь на космических скоростях вокруг фешенебельных хрущоб, с чьих балконов сногсшибательные красавицы «настюшки-раскладушки» осыпают своих кавалеров розами и нежно журчащими ручьями мата, выражающего весь их восторг перед «реальными крутанами».

После десяти минут такого жестокого пацанского рэпа, ошалевший от него народ вдруг перестал бухать и вспомнил о двух вещах.

Во-первых, о том, что вообще-то заказывали вовсе не Ай Эм Си Три Пи О, а Армандо Кристиана Переса, известного среди продвинутых меломанов армянской диаспоры Лыткарина, Наро-Фоминска и Бронницы как Ара Питбуль.

А во-вторых, народ вспомнил о программе праздничного вечера.

Оная предусматривала, что после Воробьевых гор надобно ехать к Новодевичьему монастырю, дабы ненавязчиво покормить в тамошнем пруду белых лебедей. А затем предусматривалось фотканье у фонтанов Поклонной горы. И еще следовало не опоздать в ресторан на скромный банкет из двухсот персон.

Рэперу налили вискаря, дали денег и попросили заткнуться. Рэпер надулся, для виду поломался, но вискаря дернул, да и деньги забрал. Однако не угомонился, а предложил всем станцевать хип-хоп.

Тогда неугомонному рэперу дали целый флакон Courvoisier Initiale Extra и пригрозили набить морду, если не перестанет выеживаться. Рэпер все понял, мигом хлобыстнул флакон до дна и испарился.

Ни секунды не сожалея о ретировавшемся надоедале-репере, все начали грузиться в лимузины-сосиски.

Тут Хорькоффа подозвал к себе Иван Адыгеич Аркан — отец невесты, крепыш с бычьей шеей и глубоким белым шрамом на скуле.

3

Покровительственно похлопав зятя по заляпанному шампанским плечу, тесть объявил Хорькоффу:

— Вместе с Динарой отдаю под твою руку, Андрюха, мое детище — корпорацию «ИNФЕRNО». Сам теперь буду заниматься только сырьем, банками и строительством. Силы уже не те, чтобы за всем уследить. Да и времена спокойнее стали, открытого беспредела в Москве почти нет. Даже зверье уже по понятиям жить научилось и лишь по мелочам пакостят. Нынче не девяностые, когда, чуть отвлекся, и уже без штанов остался, а друганы в овраге пострелянными валяются. Так что, бери «ИNФЕRNО» и владей!

— Я потрясен, Иван Адыгеич, — растерялся Хорькофф. — Это так неожиданно. Я даже не думал, что когда-нибудь смогу попасть на такое место, о котором даже и не мечтал.

— Не скромничай, Андрюха. Ты показал себя в «Санктпитермотос» полным… орлом. Уверен, и тут не подкачаешь. Коллектив весь мной на дело натаскан, как борзые на зайца. А если что, не миндальничай, заставляй и тапочки в зубах таскать, и стойку на ушах делать, голос подавать, когда прикажешь. А если рычать начнут, то ошейником по хребтине.

Хорькофф обрадовано заулыбался. Но его лицо тут же приняло озабоченное выражение.

— Так ведь я, Иван Адыгеич, никогда не имел дел с ритуальными услугами, — признался молодожен. — Тут ведь психологию клиентуры знать надо. Сложная сфера.

— Зато перспективная. Хочешь, открою тебе самый важный секрет такого бизнеса?

— Конечно, Иван Адыгеич! Буду премного благодарен, если поделитесь со мной Вашим опытом и мудростью.

— Тогда слушай и запоминай. Ща уже мало закопать жмурика, Андрюха. Народ разбогател, понтоваться начал. Ему теперь важно еще кучу бабла вкачать в своего покойника, показав, какой ты крутой. Похороны превратились в целое шоу. А надгробья и склепы — произведение искусства. После торговли наркотой и шлюхами погребальная шняга нынче — наиболее прибыльное дело.

— Но я же все-таки никогда… — Хорькофф развел руками и растерянно улыбнулся.

— Ты современный пацан, Андрюха. Тебе придумать новации-модернизации, что пару пальцев обоссать. А «ИNФЕRNО» пора встряхнуть. Этим и займешься. Гоняй всех! Спуску никому не давай! И главное — побольше всяких хайтековских примочек бабахай. Нынче так: кто не модернизируется, тот либо на паперть идет, либо на панель. Новые технологии — наше все! Да чего я — старый пень — тебя объясняю. Сам все лучше меня знаешь.

— Даже не знаю, как благодарить Вас за такую щедрость.

— Внуков мне сделаешь, вот и отблагодаришь.

— Конечно-конечно… э-э… постараюсь.

— Да уж постарайся. Главное, не жри всякие стремные таблетки.

— Какие? — не понял Хорькофф, бросив на собеседника озадаченный взгляд.

— Любые! — коротко и четко объяснил тесть свою позицию в области самолечения и безрецептурного употребления продукции отечественной и зарубежной фармацевтической промышленности.

— А если вдруг…

— А если уж совсем прижмет, обращайся ко мне — у меня две клиники в столице, там доктора что надо. Отбирал не по степеням и званиям, а за талант и опыт. Такие зубры кого хошь из могилы вытащат и кого хошь туда сведут.

— А аспирин можно? — попробовал торговаться Хорькофф, доселе безгранично веривший во всемогущество всякого лекарства.

— Ничего нельзя! Смотри вон туда, Андрюха.

Тесть указал молодожену на маячащих за его спиной телохранителей и спросил:

— Видишь этих мамонтов?

Хорькофф кивнул. Тройку двухметровых верзил весом не меньше двухсот килограмм трудно было не заметить на фоне тщедушных гостей свадьбы.

— Все импотенты, — с затаенным злорадством сообщил тесть ошеломленному таким поворотом разговора зятю.

— Ух ты! — выдохнул Хорькофф. — А что с ними случилось-то?

— Жрали какую-то хрень для накачки мышцы и теперь им даже порнуху глядеть тошно.

Хорькофф с сочувствием посмотрел на телохранителей. А тесть наклонился к уху зятя и тихо, но сурово сказал:

— Коли, Андрюха, запишешься в импотенты, то пеняй на себя — не зять ты мне после такой подляны. А может, даже и вовсе не жилец. Усек?

Хорькофф нервно сглотнул, чтобы сдвинуть с места застывший от ужаса кадык, и энергично закивал, а потом еще и замахал руками, всем своим видом показывая, что никогда в жизни больше никакой аптечной дряни в рот не возьмет, не посоветовавшись перед этим с врачами тестя.

— Так что ты сделаешь, если тебе попытаются всучить какую-либо пилюлю? — требовательно спросил тесть у Хорькоффа.

— Выкину ее на помойку, Иван Адыгеич, — отрапортовал тот. — А сверху еще и говна какого-нибудь накидаю, чтобы бомжей спасти от отравы.

— А как поступишь с самими всучателями?

— Обругаю с головы до ног матом и вышвырну за порог!

— Обязательно вышвырни! Еще и ногами наподдай им по дороге!

— Так наподдам, что мало не покажется! — Хорькофф короткой пантомимой изобразил расправу над отравителями. — Они сами потом таблетками всю оставшуюся жизнь будут инвалидность лечить.

— Обещаешь?

В обращенном на зятя взоре Ивана Адыгеича было столько стужи, что у Хорькоффа заледенели кишки, а их содержимое активно запросилось наружу.

— Клянусь! — взвизгнул молодожен, словно ему плеснули кипятком за шиворот.

Глава 2. Еще чуток и загрызть могли, гады

1

Я сидела на краю столешницы. Вполуха слушала рассказ Хорькоффа о его свадьбе. Болтала ногами. И думала о том, почему мы до сих с Толиком не поженились.

Вот в самом-то деле: ругаемся с ним как матерые супруги, излившие друг на друга не один литр желчи. А где свадебное платье, пьяные вопли «Горька-а-а-а!» с битьем посуды и поездка в Гоа на медовый месяц?

А одновременно с этими думами по извилинам моего беспокойного мозга невидимыми тенями скользили размышления о том, с чего бы это меня на матримониальные темы потянуло.

Видимо, так на меня близость смерти и прочие инфернально-покойницкие приключения, а также рассказы о чужих свадьбах повлияли. Еще мои британские коллеги доказали, что чем ближе человек и общество к гибели, тем сильнее резвится в них инстинкт продолжения рода…

Тем временем Хорькофф завершил повествование, и с его небритой щеки скатилась и глухо ударилась об столешницу здоровенная, щедрая мужская слеза — с вишню, не меньше. А после еще одна — такая же.

— Чо-та не улавливаю связи между женитьбой и стрясшейся с Вами бедой, господин Хорькофф, — я озадаченно почесала кончик носа. — Единственное, о чем допетрила: Вы стали хозяином сей погребальной конторы недавно и, следовательно, большого опыта руководства сим бизнесом не имеете. Могу только порадоваться за Вас, Андрей Яковлевич, что у Вас такой заботливый тесть. Широкой души человек. Вам прямо отец родной. Не каждому так везет в жизни. Обычно так: либо невеста красавица, но дура, либо страшна, как покоцанный эболой афро-африканец, зато любого Эйнштейна за пояс заткнет, либо умница-красавица, но нищая, как долгопрудненский бомж, да и родители — голимая алкашня, голосующая за коммунистов на каждых выборах в Государственную Думу.

— Благодаря наставлениям Ивана Адыгеича я единственный нормальный человек в «ИNФЕRNО», — выдавил из себя собеседник.

И чтобы понять, что сделал он это с превеликой неохотой (и явно находясь в состоянии аффекта четвертого уровня по психиатрической шкале Центрального административного округа столицы), не надо было обладать проницательностью майора Пронина, видевшего каждого шпиона насквозь.

Даже если этого шпиона еще только высадили с подводной лодки на берег Чистых прудов и не успели сообщить, какие именно документы надо выкрасть из тумбочки студента второго курса мехмата Васи Нечипорука, во время вчерашней попойки в общаге опрометчиво похваставшегося, что изобрел работающую на водке «Белочка» психотронную пушку для стрельбы по летающим тарелкам первой и второй волн инопланетной экспансии.

— Единственный «нормальный»?! Или единственный живой? — брякнула я, только через секунду осознав, что именно предположила.

От такого предположения меня, словно рапирой, пронзило острое предчувствие, наделенное невиданной доселе силой. Оное вопило о том, что через несколько секунд я вляпаюсь в разгадку одной из самых страшных тайн XXI XXII XXIII. Нет, не только и не столько о секрете очконосных костоломов из «ИNФЕRNО». Тут надо было рыть глубже. Но начинать — именно с этого офиса.

Я мигом спрыгнула со стола, рванулась к Хорькоффу и, пристально глядя ему в глаза, спросила:

— А остальные, чо, зомби?! О, мой га-а-а-д! Как же я была права в своих дичайших подозрениях! Зомби прорвали периметр! Теперь нас ничто не спасет, кроме массовой и поголовной резни!

— Да никакие они не зомби! Откуда у Вас вообще такие мысли!?

— Нехорошо врать будущему деловому партнеру! Как же я смогу Вам помочь, коли Вы меня за лошару держите. А их в древнем роду вольных землепашцев Лодзеевых отродясь не бывало. Лошади у нас испокон веков не переводились. Мы на них пахали, дрова возили и на ярмарку в город ездили. А вот лошар не разводили. Колитесь про зомби, ну!

— Как у Вас только язык поворачивается такое говорить! Причем тут… — попробовал возмутиться собеседник.

Но я не дала ему это сделать. Подскочила к клиенту, схватила его за грудки и, еще более пристально глядя ему в глаза, предложила:

— Колитесь-колитесь, Андрей Яковлевич, Вам скидка выйдет, я замолвлю словечко перед прокурорами трибунала. Это зомби, да?!

Хорькофф не ответил. Лишь оторвал мои руки от лацканов своего пиджака и шумно вздохнул.

2

— Зо-о-о-мби! — радостно констатировала я. — Как пить дать — зомби! Клянусь здоровьем нашего П.П. Прушкина — это зомби! Чтоб его лишаи изъели с ног до головы, если я не права!

— Чепуха! — возмутился клиент. — Они просто больные люди.

— Или здоровые нелюди. Смотрите, как меня Ваши «больные люди» искалечили, — я продемонстрировала Хорькоффу синяки на руках. — Еще чуток и загрызть могли, гады.

— Не станут они никого грызть, — Хорькофф смущенно отвел глаза от моих боевых ранений, словно на запястьях у меня были не синяки, а надписи, обвиняющие президента «ИNФЕRNО» в скотоложстве.

— Почему Вы их отмазываете? — строго спросила я у Хорькоффа. — Их, душегубов, надо забить в колодки и посадить в железные клетки на Лобном месте, чтобы больше никто не откручивал руки честным страховым агентам.

— Не надо их никуда сажать. Они вообще тут ни при чем!

— А кто причем?

— Я!

— Как так?!

— Совершена роковая ошибка и неизбежен ужасный конец. И мою вину можно смыть только кровью!

— Бросьте такой пафос в болото с пиявками! В чем Ваша вина, Андрей Яковлевич? Вы что, Темный Властелин, и умеете обращать доверчивых ушастых людишек в нечисть — в упырей, оборотней и зомби? Вы какой факультет в академии магии кончили? Некромантии? Черного колдовства и проклятий? Или ходили на курсы повышения квалификации специалистов по вуду, заклинателей сглазов и наводителей порч?

— Не надо издеваться над попавшим в беду человеком!

— А пусть тогда «попавший в беду человек» не возводит на себя напраслину. Говорите толком, чо стряслось.

— Это все проклятая «Новая эра»!

— Вы имеете начатую взрывом Башен-Близнецов эпоху всеобщей любви и толерантности?

Мой вопрос остался без ответа.

3

Хорькофф достал из ящика своего стола открытую пачку какой-то шняги на которой было написано: «Новая эра». Из сей загадочной пачки на свет Божий выглядывали блистеры с длинными капсулами под волдырями из полимерной пленки, вздувшимися над алюминиевой фольгой.

Я с любопытством оглядела эту упаковку. Там был изображен улыбающийся китаеза, над головой которого сияли золотые буквы «Аптека дядюшки Ляо», а затем зачитала короткий слоган на упаковке:

— «Вы будете неутомимы и изобретательны!»

Я хмыкнула, подняла глаза на Хорькоффа и одним из них, по-моему, левым, заговорщицки подмигнула президенту-страдальцу, сказав со смешком:

— Это, наверно, что-то вроде «Виагры», а? У Вас корпоративные оргии не заладились? Плюньте. Не стоят они того. У нас при старом руководстве такая же байда творилась. Бардак был страшенный. Фирма чуть не разорилась. Но потом наше начальство поменялось, поскольку прежнее совершило самоубийство четырьмя выстрелами в затылок. И разом бардак утих. А дела сразу пошли в гору. Правда, несколько сотрудников и сотрудниц сбежало от нас. И почему-то — вместе с документами на клиентов и другой полезной в нашей деятельности шнягой. Говорят, одного из них кто-то зарубил топором в Сан-Франциско. Но я уверена, наши ни при делах. В Пиндостане все режут всех почем зря, вот и наш бывший коллега попал под раздачу. Лучше бы ехал в Чечню, там сейчас тихо, как в могиле. Главное, заплатить за охрану, и можешь спать спокойно.

Упоминание про оргии и убийство Хорькоффу почему-то не понравилось. Он почти насквозь прожег мою лобную кость негодующим взглядом. И возопил, размахивая руками:

— Какие, к чертям собачьим, оргии!

— Не надо так нервничать! — я отвела взгляд от кипящего благородным негодованием Хорькоффа и в смущении начала ковырять пальцем столешницу. — Это я не к тому, что у вас тут все трахаются и рубят друг друга без разбора. Хотя охране вашенской я бы по мордасам настучала за неуважение к страховым агентам женского пола… Я просто хотела Вас ободрить, поддержать, так сказать, морально. Мол, жизнь есть жизнь и все мы не без греха за пазухой.

Хорькофф пошевелил губами, словно проверяя не вышибли ему в горячке офисной суеты передние зубы, а затем нехотя сообщил:

— Мои сотрудники вообще теперь о сексе не думают. Все мысли — только о работе. Они хуже средневековых фанатиков!

— Причина?

— Да все из-за нее, проклятой! — Хорькофф вырвал из моих рук пачку «Новой эры» и бросил ее на пол.

Один из блистеров выскочил из упаковки и оказался у моей ноги. Я тут же схватила его загребущими пальчиками и стала рассматривать.

Хорькофф растоптал «Новую эру» ногами.

— Не надо так нервничать! — повторила я, опасаясь, что клиент может чокнуться (а, как известно, подпись недееспособного лица на договоре не стоит и комариного чиха перед лицом суровой и неподкупной Фемиды).

Я наконец рассмотрела содержимое блистера и, давясь смехом, спросила:

— Уж не анальные ли это свечи?! Позвольте, так ведь их же, извиняюсь за свой французский, в задницу вставляют! Или я ошибаюсь, и с ними проделывают нечто более эстетичное?

— Вы не ошибаетесь.

— Хе-хе-хе! Моей племяшке, помню, свечки прописали, когда у нее колено раздулось. Я тогда еще удивлялась, так и не поняв, какая связь между ушибленной коленкой и задницей.

— Ничего смешного. То, что начиналось, как фарс, превратилось в трагедию.

— А вот с этого места, товарищ президент, пожалуйста, поподробней.

Я уселась на стул рядом с Хорькоффом.

— Вываливайте все начистоту! Представьте, что мы с Вами дрейфуем в одной лодке без весел и паруса по пятидесятибальному океану пятидесятиградусной зимой. Кругом — мгла, пурга, волны до небес, пронизывающий ветер противно воет в ушах: «Вы все умре-е-е-те! Ву-у-у-у!» Видимость никакая, даже на четверть кабельтова — только стена серого снега и густой темный туман. В носу у нас все козявки от холода превратились в острые сосульки, которые, будто клыки демона вылезают из наших ноздрей. И куда нам с Вами с этой лодки деваться?

— Нам и на этой лодке деваться некуда.

— Вот! Спрыгивать бесполезно. Оставаться бесполезно. Остается только что?

— Принять яду?

— Нет! Нам остается только одно: честно поговорить друг с другом.

— Это остановит шторм?

— Это снимет тяжелый камень с души и увеличит ходкость нашего суденышка. Из терпящего бедствие корыта оно в мгновение превратиться в маневренную яхту, стремительно несущуюся по волнам. К счастью и благополучию.

— Не вижу логики.

— А ее тут вообще нет.

Опешивший от моей несуразицы Хорькофф замолчал в нерешительности.

Я начала его щекотать призывающим к откровенности взглядом.

Хорькофф поежился, сглотнул и сказал:

— Я расскажу все.

— Все-все-все?! Как на исповеди?

— Все-все-все.

— Честно и откровенно? Или невнятно, с полунамеками и уходами в сторону от сути вопроса и главной версии расследования?

— Хорошо. Расскажу и честно, и откровенно.

— Не обманите моего доверия. Оно у меня хрупкое и страдающее остеохондрозом.

— Постараюсь не причинить ему вреда.

— Оно Вас заранее благодарит. Но давайте ближе к теме. Не ходите вокруг да около. Берите историю за хобот и начните с самого важного события в ней.

— Что ж, начну именно с него. Оно произошло три месяца назад. Именно тогда мы понесли небывалые финансовые потери. И тогда я собрал на совещание руководителей всех департаментов «ИNФЕRNО». Надо было обсудить наши дальнейшие действия…

Глава 3. Гомеопатическое, млять, средство

1

В общем, три месяца назад, когда еще ничего не предвещало катастрофу, но некий тревожный напряг уже витал в воздухе каждого из кабинетов «ИNФЕRNО», Хорькофф собрал весь свой штаб — начальников департаментов корпорации — на экстренное совещание.

Начальники болтали между собой, мало обращая внимания на своего молодого босса. Большого уважения к себе он еще не заслужил. Все считали его просто наместником тестя в данном богоугодном заведении и немного презирали новичка, не имеющего опыта в погребальном бизнесе.

Приветливо кивнув каждому из собравшихся, президент «ИNФЕRNО» сел в кресло, имитирующее трон египетских фараонов, и приподнял над столом ладонь, призывая всех к тишине.

Народ угомонился.

— Прибыль наша за последний квартал упала на тридцать восемь процентов, — Хорькофф постарался произнести эти слова бодрым, на худой конец равнодушным тоном, чтобы никто не заподозрил своего президента в том, что он до судорог боится получить от тестя взбучку за развал вверенной им зятю корпорации. — Но я считаю, что в дальнейшем особых сложностей не предвидится, и мы еще возьмем реванш. Нам надо поскорее провести анализ ситуации и найти путь, который выведет нас из тупика в максимально сжатый срок.

Своему боссу тут же — не ради подхалимства, а проявляя корпоративную солидарность — тут же поддакнула треть начальников, заявив, что поднять показатели для такой могущественной корпорации, как «ИNФЕRNО», дело не просто плевое, а такое, после которого даже не придется вытирать рук о полотенце.

После Хорькоффа с отчетной речью о своих полных нечеловеческой скорби и потрясающего по глубине логического анализа делах выступил Константин Перецко. Это был одетый в пафосный красный пиджак пухлячок с толстой шеей, озабоченным багровым лицом и задорным ежиком рыжих волос.

Перецко руководил департаментом сбыта. В свое время он прочитал немало вздора про то, что сбыт является основой существования цивилизации и единственным стимулом ее развития. Поэтому Перецко был твердо убежден, что является единственным человеком в корпорации, кто занимается по-настоящему нужными народу и стране вещами, а остальные сотрудники просто мешают ему исполнять свой долг перед человечеством.

Перецко откровенно поведал перед соратниками по борьбе за достойное погребение граждан о катастрофе, грозящей корпорации из-за стремительного сокращения заказов. И завершил свою получасовую речь так:

— Ответственно заявляю: в провале виновата служба маркетинга.

— Уверены? — засомневался Хорькофф, имеющий несколько иные данные.

— На все сто! — сказал Перецко. — Мы в этом году должны были Турцию с Израилем окучить и французов не потерять. А рынок-то не пропиарили! Итог: подсуетились корейцы и известная всем братва из Гонконга, а нас послали к черту.

Перецко обвел начальников департаментов суровым взглядом. И решил еще больше сгустить краски:

— Квартал накрылся медным тазом. Еще один такой провал — и годовой баланс подведем с убытком. Кстати, под угрозой ниша в Индии. Местные активно вытесняют наши филиалы. Нас ждет крах.

— Да, пожалуй, департамент маркетинга, подкачал, — принял версию Перецко Хорькофф.

Тут же вскочила со стула крашеная блондинка — руководитель маркетингового департамента Старикова. Чутье опытного аппаратчика подсказало ей, что переводить стрелки обратно на команду Перецко уже поздно. И Старикова нанесла удар по другому департаменту:

— Нам квалифицированных сотрудников не хватает. В рекламном недобор, а в пиар-службе вообще почти никого не осталось — все ушли в команды кандидатов на госдумовские выборы. Да и кадровики совсем обленились.

— Мы Вам, млять, кучу кандидатов отправили! — парировал, возмущенно всплеснув руками, розовощекий старичок-бодрячок Казимир Леонтович — начальник отдела по работе с персоналом. — А Вы всех к чертям собачьим послали!

— Ха, ха и еще раз ха, Леонтович! — зло ухмыльнулась Старикова. — Да уж, Вы «направили»: студентов, алкоголиков и городских сумасшедших.

— Вот именно, млять! — вскинулся Леонтович. — А все почему?

— Работать не умеете! — припечатала Старикова оппонента.

— Оклады у нас маленькие, — объяснил Леонтович. — Профи не идут.

— Зато дебилы валят толпами, — заявила Старикова.

— И из дебилов можно сделать, млять, идеальных офисных работников, — высказал весьма сомнительное утверждения Леонтович. — Для этого, млять, разные штучки есть.

— Казимир Сигизмундович, я хочу, чтобы Вы как раз и занялись этим, — сказал Хорькофф. — Не сомневаюсь, скоро мы получим от Вас умелых сотрудников. Но прибавка зарплаты — только после того, как выйдем из кризиса.

— У меня, млять, есть предложение получше, — Леонтович окатил Старикову холодным взглядом. — Я уже приготовил план, как увеличить, млять, нашу производительность, не увеличивая штаты ни на одну, млять, единицу.

Все с восхищением посмотрели на Леонтовича. В брошенных на него взглядах читалась одна единственная мысль: «Сейчас он нам под наши же аплодисменты впарит такую хрень, что мы потом еще сто раз пожалеем, что связались с этим мошенником. Но впарит нам он ее настолько хитро, что мы от всей души поблагодарим его за это дерьмо. Профессионал, млять».

2

— Леонтович, не морочьте голову! — распалилась Старикова. — Небось, опять какая-нибудь «корпоративная рыбалка»? Вам мало того, что два референта, обожравшись «Мартеля», тогда чуть в болоте не утонули?

— Не надо нагнетать обострения, Анна Рудольфовна! Давайте предлагать конструктив, господа! — решил погасить в зародыше разгорающуюся склоку Хорькофф. — Казимир Сигизмундович, у Вас есть что-либо определенное?

— Определенней некуда, у меня даже документик на подпись уже заготовлен, — с гордостью сообщил Леонтович. Леонтович, наклонился к набитому бумагами толстому кожаному портфелю, стоящему на полу, и начал рыться в нем. — Препарат «Новая эра». Разработан, млять, в Китае еще аж при Мао Дзедуне для работников сельских коммун, чтобы, млять, повышать силу и выносливость. Правда, млять, сейчас он там запрещен.

— Почему? — поинтересовался Хорькофф.

После некоторой заминки, из-под столешницы раздался не совсем уверенный голос Леонтовича:

— У них и так, млять, сотни миллионов безработных. На кой ляд им те, кто пашет за троих? Тогда у них вообще, млять, население без работы останется.

— А если «Новая эра» не сможет наших сотрудников заставить лучше трудиться? — засомневался Хорькофф.

— Вот-вот, мы еще намучаемся с ними из-за этой чуши, помяните мое слово, — ухмыльнулась Старикова, злобно косясь на Леонтовича.

В неприкрытое окно кабинета с улицы ворвались порыв холодного зимнего ветра и резкий вой сирены автомобиля скорой медицинской помощи.

Хорькофф встал с кресла и подошел к окну, чтобы захлопнуть его. Взглянул вниз. Там мигала синим маячком «скорая». А возле нее стояли две полицейские легковушки и один черный фургон без опознавательной раскраски.

Правоохранители с задумчивым видом ходили вокруг трупа — лежащего на боку усатого мужчины. Его белая рубашка была в пятнах крови — явно следов огнестрельных ранений, а на светло бежевых брюках сзади расплылось коричневато-рыжее пятно.

Из фургона вышла женщина в гражданском. Она подошла к трупу, сфотографировала его, потом, брезгливо поморщившись, ногой перевернула труп на спину и снова сфотографировала.

«Так это ж Армен Кацашвили! — узнал мертвеца Хорькофф. — Говорили ж ему, мол, верни дяде банк по-хорошему. Так нет же: «Меня дядя не тронет, родной человек, да». Вот тебе и «родной человек», вот тебе и «не тронет»… Интересно, а Иван Адыгеич, случись мне разорить «ИNФЕRNО», сильно огорчиться?»

Один из полицейских — брюхатый человек, похожий на беременного орангутанга — что-то крикнул в сторону «скорой». Оттуда вышли, сутулясь и пошатываясь на ходу, два небритых санитара. Они уложили покойника на носилки и занесли его в «скорую».

Через минуту та уже мчалась прочь с места, которое теперь вполне можно было назвать площадью Фраера, Которого Сгубила Жадность.

Хорькофф проводил «скорую» тоскливым взглядом и почувствовал, как по спине пробежался холодок.

3

Пока Хорькофф разглядывал картину «Смерть кидалы», перепалка в кабинете становилась все более ожесточенной. Старикова от избытка чувств даже подскочила к Леонтовичу и схватила его за лацканы пиджака:

— Побойся Бога, Леонтович! Ты же всех нас потравишь своей дрянью! Сначала сам ее год жри, а потом уже нас корми. И учти, если у меня расстройство живота случиться, то я тебя заставлю все мое говно сожрать!

— Я Вас не понимаю, Старикова! — беспокойно заерзал на стуле Леонтович, безуспешно пытаясь вырвать пиджак из пальцев противницы и бросая в сторону босса взгляды, полные мольбы о помощи. — То мы решаем пустить ноу-хау в ход, то, млять, говном отравиться боимся.

Половина сидящих в кабинете начальников почему-то нашла эту фразу забавной и рассмеялась.

Хорькофф прошел мимо фигуры Мина, бесстыдно направившего к потолку свой полутораметровый символ оплодотворения, и вернулся в кресло. Упершись руками в колени, президент «ИNФЕRNО» слегка подался вперед и тихо, но властно приказал:

— Не надо ссориться, коллеги! У кого есть, что предложить, не молчите.

Но замолчали все.

— Вы понимаете, что будет с каждым из вас, если корпорация обанкротится? — спросил Хорькофф. — Я говорю о личной ответственности перед тем человеком, который всех нас поставил на эти ответственные посты.

Улыбки исчезли, словно напрочь стертые невидимым гигантским ластиком. Каждый опасался получить втык лично от Ивана Адыгеича.

— Мало никому не покажется, — сурово проговорил Перецко низким грудным голосом.

— Адыгеич каждому вставит, — Леонтович нервно покосился на фаллос бога Мина. — И Вам, Старикова, тоже. По самые гланды!

— А я-то причем!? — Старикова пожала плечами и вернулась на место. — Мне просто не нравятся авантюры старого афериста Леонтовича. Вы все про них знаете. Вспомните, сколько мы по его воле страдали! Вспомните только, как он к нам в офис этого художника-вьетнамца притащил. Я до сих пор без содрогания мимо его картин ходить не могу. А Маша из бухгалтерии так вообще там прямо в холле дочерью разродилась от ужаса.

— Не мешайте людям работать! — сердито сверкнул глазами на Старикову Перецко. — Если сами не можете по скудоумию своему придумать ничего нового, то молчите!

Старикова, уже начавшая было садиться на место, тут же вскочила на ноги и, воинственно задрав подбородок, запальчиво прошипела:

— А кто отвечать будет, если станет хуже?

— Отвечать будем все, — на бледном, усталом лице Хорькоффа залегли глубокие морщины. — Протокол нашего собрания будет распечатан и каждый из нас его подпишет, чтобы не было потом: «А мы говорили! А мы предупреждали!» Отвечать будем и при неправильном действии, и при полном бездействии. Кто, кроме Казимира Сигизмундовича может предложить план быстрого выхода из тяжелой ситуации без серьезным материальных затрат.

— Никто, млять! — Леонтович с усмешкой посмотрел на Старикову.

Та села на место. И проворчала оттуда что-то неодобрительное, но нечленораздельное.

Леонтович несколько секунд понаблюдал за Стариковой. Но та больше не предпринимала никаких контрдействий.

Тогда насмешливость во взгляде Леотовича сменилась торжествующе-победным выражением. Он выгнул грудь колесом, повернулся к Хорькоффу и сообщил ему с деланным безразличием:

— Не волнуйтесь, босс. Деньги не такие уж и большие нужны. А коли, млять, прогонят нам порожняк, предьяву кинем поставщику, млять, и бабло вернем обратно с счетчиком, — сказал Леонтович, вынырнув из-под столешницы, и положил на нее вытащенное из портфеля гарантийное письмо.

— «Вернем», как же! — фыркнула Старикова. — От дохлого осла — уши!

— По любому, млять, свое урвем! — не сдавался Леонтович. — Зацените, млять, психологический момент — сплочение коллектива вокруг веры в чудотворное лекарство. Наши по любому будут уверены, что жрут допинг и станут пахать шустрее.

— Это лекарство? — поинтересовался Хорькофф.

— Ни в коем разе! Чисто биологически активная добавка. Гомеопатическое, млять, средство. Не требует ни назначения врача, ни рецептов. Чисто, млять, натуральный продукт.

— Что требуется от нас?

Леонтович протянул Хорькоффу гарантийное письмо.

— Надобно, млять, подписать фитюльку с гарантией оплаты от корпорации. И тут же нам все отгрузят со склада.

Хорькофф прочитал гарантийку и спросил:

— Проверено юристами?

— Проверено так, млять, как межгосударственные договоры не проверяются! — снова выпятил грудь колесом Леонтович, гордясь своей предусмотрительностью.

Хорькофф подписал гарантийку и отдал ее Леонтовичу со словами:

— Даю добро. Действуйте. И не позабудьте о психологическом моменте.

— Отработаем его на все сто! — обрадовался Леонтович столь беспрепятственному одобрению его инициативы начальством. — Замутим, млять, аж целый гала-концерт с парадом-алле.

В наступившей тишине всеми был услышан стон Стариковой. И каждого, даже у выжиги Леонтовича, заныло в том самом экстрасенсорно-прорицательском месте, которым чувствуют неприятности только истинно русские люди.

Ибо чуяло это место, что на днях ему предстоит найти на свои мягкие округлости массу приключений. И все они будут из разряда неприятных.

Глава 4. Смотри, поднимается медленно в гору

1

Устроенный Леонтовичем «гала-концерт с парадом-алле» состоялся в просторном конференц-зале офиса «ИNФЕRNО».

Все собравшиеся в зале сотрудники корпорации с изумлением пялились на сцену, где стояли три огромных стенда с изображением внутреннего и внешнего анальных сфинктеров, а также ампулы прямой кишки.

Под этими изображения имелись комментарии с математическими, физическими и химическими формулами, а также текстами на латыни.

Зал настороженно гудел. Сотрудники, до глубины потрясенные увиденным на стендах, делились друг с другом версиями того, для чего их тут собрали, пытаясь увязать те версии с наличием на сцене медицинских стендов и найти сакральный смысл в изображенных там картинах.

Версии выходили одна фантастичнее другой. И народ потихоньку начал волноваться.

Но тут на сцену уверенной походкой бывалого конферансье вышел Леонтович. И зал затих.

Леонтович шагнул к установленному на стойке микрофону. Достал из кармана листок бумаги и забубнил:

— Начну общее собрание трудового коллектива нашей корпорации с описания сложившейся в ней сугубо отрицательной обстановке. Она формирует отрицательную корпоративную культуру, коррозируя наиважнейший мультипликатор формирования бренда компании на рынке во всех нижеследующих контекстах. В свете глобальных тенденций максимизации производительности стагнация наших корпоративных показателей прямо пропорциональна…

Зрители недовольно морщились, поскольку на трезвую голову она могла заинтересовать только вольных философов не ниже доктора наук и профессиональных казнокрадов и политиков.

Зал недовольно зажужжал. И совершенно справедливо, ибо, направляя сюда людей, начальники департаментов и отделов обещали своим подчиненным «грандиозное шоу», а тут вдруг вылез на сцену какой-то хмырь и начал парить собравшимся мозги.

— Черт! Не из той оперы!.. Кха-кхм-кхе! — пробормотал Леонтович, глядя в зал, и ударил себя по затылку, наказывая за несообразительность.

2

Для того чтобы перестроить стиль охмурения масс, Леонтовичу хватило нескольких секунд. По истечению их он порвал заготовленную речь в клочки, вытащил микрофон из стойки, взял его в руку, изобразил на доселе равнодушном лице высшую степень вдохновленности и подошел к краю сцены, крича:

— Братья и сестры! Коллеги и сослуживцы! Отважные бойцы погребального фронта! Огромная опасность нависла над нашей родной корпорацией! Коварные конкуренты в своих гнусных происках зашли так далеко, что покусились на самое святое — на нашу прибыль!

Леонтович сделал ораторскую паузу, наслаждаясь тишиной и обалдением публики.

В зале кто-то громко пукнул.

Леонтович воспринял это в качестве одобрения своего бодрого вступления и доброго напутствия на продолжение зажигательной речи. И продолжил зажигать:

— Полчища их агентов расползлись, словно ядовитые змеи, по всему миру, напитывая его своим ядом клеветы и лживых обещаний! Отравленные им клиенты отказываются от старых заказов и не дают нам новые!

Зал потрясенно ахнул. Открывшаяся перед людьми апокалипсическая картина потрясла их воображение.

— Нам есть, что терять! Когда мы не работали на «ИNФЕRNО», нас терзала нищета, болезни и одиночество, — продолжил проповедь Леонтович. — Нас презирали даже близкие родственники. Наш сиротский иммунитет угнетали грипп и ОРЗ. Над нами издевались чиновники. Нас грабили бандиты. Нашу квартиру заливали соседи. Голуби гадили на наши вечно несчастные головы, а колеса проезжающих мимо автомобилей окатывали вас грязью. Никто не мог помочь нам: ни правительство, ни партии, ни полиция, ни церковь, ни кабак, ни массажный салон, ни психоаналитик, ни граненный стакан водки. Разве было не так?

Многие в зале закивали: мол, так оно и было на самом деле.

— Мы знали, что такое боль, голод, отчаянье, одиночество и тоска. Мы не знали, что такое эффективность принятия решения, коллективный метод решения производственных проблем, современный менеджмент и логистика, технологии модернизационного прорыва и корпоративная этика.

Многие в зале вспомнили о прежней своей беспросветной жизни, и над рядами пронесся дружный вздох, наполненный тоской, а вслед за ним — и пропитанный отчаяньем выдох. Раздались всхлипывания и женский плач.

— И вот мы оказались в «ИNФЕRNО», — Леонтовича обвел коллег торжествующим взглядом. — И сразу наша жизнь изменилась к лучшему. Мы узнали счастье совместного труда плечом к плечу с такими же порядочными и умными людьми, как мы. Мы впервые ощутили себя нужным обществу членом. Мы стали уважаемыми и преуспевающими гражданами. Нас любят в семье. Доктора восторгаются нашим здоровьем. В ресторанах нам предлагают лучшие места. Когда мы идем по улице, на нас с завистью смотрят сотни людей, сирых и убогих, которым Господь не даровал счастье работать в нашей корпорации. Это так?

— Так! — ответил зал.

— Вы получили от «ИNФЕRNО» все, что хотели? — спросил Леонтович.

— Все! — ответил зал.

— А теперь конкуренты хотят это все отнять у вас. Они хотят забрать ваши деньги, квартиры, жен и детей, ваших собак и кошек, хомяков и канареек. Они будут издеваться над самым святым: ссать у вас в лифтах и выставлять в интернете фотожабы с вашими физиономиями. Ну не подонки ли они после этого?!

— Подонки! — взорвался зал. — Еще какие подонки! Вешать таких надо на Останкинской башне! На колбасный фарш пустить уродов!

— И что?! — крикнул Леонтович. — Неужели мы такие слизняки, что дадим этим козлам выбросить на помойку наше процветание, здоровье, уверенность в завтрашнем дне и уважение окружающих?

— Нет! — дружно выдохнул зал.

И Леонтович понял — публика у него в кармане.

Но на всякий случай Леонтович говорил еще час. Не просто озвучивал мысли, а еще и махал руками, изображал сумоиста, удавленника и поднимающегося по эвкалипту мишку-коалу, взвивался в двойном тулупе и бился головой об пол.

Наконец Леонтович стал уставать и перешел к завершающей части выступления. Слегка охрипшим от воплей голосом он сказал:

— Слава «ИNФЕRNО»!

— Героям слава! — откликнулся беснующийся зал. — Смерть врагам!

— Мы лучше умрем от трудового энтузиазма на рабочем месте, чем позволим врагу топтать святые для каждого из нас коридоры корпорации! — изрек Леонтович. — Вставайте на смертный бой, коллеги! Пусть подлые конкуренты несутся на нас всей толпой! Но им не напугать нас!

3

Раздухарившись, Леонтович сорвал с себя галстук и, размахивая им, начал танцевать гопак, распевая гимн «ИNФЕRNО»:

— Однажды в студеную зимнюю пору

Иван Адыгеич «ИNФЕRNО» создал.

На труд и на подвиг во имя народа

Он нас отовсюду созвал.

«Созванный отовсюду» люд вскочил на ноги и дружно с воодушевлением подтянул припев:

— Бо-о-же, «ИNФЕRNО» храни! Сильный и славный,

Мудрость коллег сохранивший вполне

Вла-а-а-ствуй на рынках, коллектив популярный!

Властвуй на рынках на славу стране!

Леонтович, поаплодировал публике и продолжил пение:

— Смотри, поднимается медленно в гору

«ИNФЕRNО», тянущая нас на Олимп.

«ИNФЕRNО» — надежда родного народа.

Ее он на-ве-е-е-ки бла-го-сло-вил!

И снова народ дружно откликнулся припевом на куплет Леонтовича:

— Бо-о-же, «ИNФЕRNО» храни! Сильный и славный,

Мудрость коллег сохранивший вполне

Вла-а-а-ствуй на рынках, коллектив популярный!

Властвуй на рынках на славу стране!

Чувствуя, что эмоциональная волна достигла предельной высоты, Леонтович заорал:

— Победа будет за нами! Ибо мы лидеры мирового масштаба, а не какая-то там лузерная гопота из сетевого маркетинга! Мы не пидиры — мы лидеры!

— Мы не пидиры! Мы лидеры! — подхватил зал. — Мы лидеры! Мы не пидиры!

4

Публика сорвались со своих мест и шумливой ватагой двинулась к сцене. Подбежав к ней, люди воздели к Леонтовичу руки, и продолжили скандировать:

— Мы лидеры! Мы не пидиры! Мы лидеры! Мы не пидиры!

И лишь один визгливый голос выделялся из общей массы:

— Порвем всех, как Тузик грелку! — вопила Старикова. — Под шконку загоним! Опустим ниже плинтуса!

Разгоряченный танцем и проповедью Леонтович бросил в зрительный зал галстук и немедля рыбкой сиганул вслед за ним.

Сотрудники поймали Леонтовича и стали качать его на руках, ликуя от… пока что еще непонятно чего.

Качаемый Леонтович изловчился и достал из кармана несколько упаковок «Новой мере». И заорал, размахивая ими:

— Мы ждали его всю жизнь! Мы мечтали найти средство, чтобы трудится, не уставая и не отдыхая!

— Порвем всех, как Тузик грелку! — откликнулась Старикова.

— Мы искали-искали, искали-искали и наконец-то нашли! — продолжил Леонтович. — Мы-ы-ы его нашли! Мы его-о-о нашли! Мы его нашли-и-и-и-и!

— Порвем всех, как Тузик грелку! — не унималась Старикова.

Леонтович бросил на нее осуждающий взгляд и закричал:

— С «Новой эры» начинается новая эра для нашей корпорации! Господин профессор, Ваш выход!

Глава 5. Пятое правило академика Гельмгольца

1

На сцену тут же выскочил врач — старичок в медицинском халате и с указкой в руке. Он гоголем прошелся перед сидящими в зале людьми. Сбацал чечетку. Подтянул к груди сползшие после танца брюки. И, не поздоровавшись и не представившись публике, тут же начал ее окучивать:

— Господа, пациенты! Рушатся империи, меняется мода, чудовищные эпидемии выкашивают страны и народы, человечество уходит все дальше в космос, наука прогрессирует и разрушает все, что еще вчера казалось нам незыблемым и истинным.

Врач подпрыгнул и сел на шпагат.

Разинув от избытка чувств рты, сотрудники, не моргая, смотрели на врача широко раскрытыми глазами. Уж очень поразили их воображение пантомима медика и масштабность упоминаемых им исторических процессов.

Врач вскочил на ноги. Оглядел зал. И, оставшись довольным произведенным на публику впечатлением, продолжил «жечь глаголом» сердца работников похоронной отрасли:

— И только одно пребывает вовеки! Это — процедура введения анальной свечи! Дабы не навредить организму, следует соблюдать пять правил академика Гельмгольца. Вы их знаете?

Врач обвел вопросительным взглядом обитателей первого ряда, где сидели руководители департаментов, Хорькофф, секретутка, вахтер и Мымра.

Все они дружно замотали головами и пожали плечами: мол, отстань, папаша, не ведаем мы ни о каких гельмгольцах, да и на фиг он вообще нам сдался?

— Ни фига не знаете! — укорил публику врач. — Невежды!

Публика стыдливо потупилась. Спорить с научным светилом никто не рискнул.

И лишь Старикова не стала молчать, крикнула:

— Порвем, как Тузик грелку!

Врач вздрогнул и бросил опасливый взгляд в ту сторону, откуда раздался сей дикий вопль.

— Правило первое: перед введением свечи ее конец нужно смазать вазелином. Правило второе: надо… — врач сделал паузу, во время которой наклонился и легонько похлопал себя указкой по заднице указкой, — …надо немного наклониться и расслабить ягодицы.

Сотрудники начали смущенно переглядываться и хихикать.

— Правило третье: медленно… подчеркиваю, медленно ввести свечу, — зловещим голосом провинциального трагика произнес врач.

Сотрудники перестали хихикать и стали взволнованно перешептываться.

И лишь Старикова не потеряла присутствие духа:

— Порвем, как Тузик грелку!

Медицинское светило поежилось от этого крика, но на провокацию не поддалось. Врач махнул указкой в сторону стоящих на сцене стендов кратко и поинтересовался:

— Надеюсь, все уже успели досконально изучить сие наглядное пособие?

— Как Тузик грелку! — прозвучало в ответ.

Игнорируя инсинуации Стариковой, врач продолжил инструктаж:

— Тогда слушайте четвертое правило: вводить свечу надо так, чтобы та с абсолютной неизбежностью оказалась за сфинктерами, в ампуле прямой кишки…

2

Несколько минут врач, поочередно показывая указкой на изображенные на стендах рисунки, с важным и архисерьезным видом объяснял сотрудникам мистико-проктологические азы ректальной эзотерики и теологии.

Глядя на столь эффектную проповедь тайных медико-оккультных методик, удавились бы от зависти Елена Блаватская, Карлос Cеcар Сальвадор Аранья Кастанеда, тайный тибетский клан Рюрихов-Рерихов и интегральный йог Шри Ауробинда, а вместе с оным и все остальные великие просветители заблудших душ из сонма индийских гуру.

Сотрудники с тревогой пялились на стенды. Их содержимое походило на пособия для последователей того направления в средневековой инквизиции, которое всем остальным способам избавления человечества от нечистой силы предпочитало сажание на кол. Тех из вас, сестрицы, кого заинтересовало данное средство борьбы со Злом, отсылаю к горькому опыту основателя научного социализма Томаззо Кампанелла (известного своими опусами «Город Солнца» «Монархия Мессии», «Метафизика» и, конечно же, «Апология Галилея»), заподозренного инквизиторами в нехорошем.

Но царившее после выступления Леонтовича воодушевление настолько крепко держало в своих стальных когтях наивные души работников могильно-гробовой отрасли, что из зала пока никто даже и не думал дезертировать.

Более того, Старикова одобрила анальную тему выступающего и предложила собравшимся глубже изучать даваемый врачом материл, чтобы потом со знанием дела рвать задницы подлым конкурентам.

Выступление Леонтовича столь сильно распалило в душе Стариковой пламя ненависти к врагам родной корпорации, что она почти не слышала, о чем вещают со сцены. И ей уже казалось, будто врач тычет указкой вовсе не в детали кишечного тракта, а показывает ею поле будущей битвы, направления ударов штурмовых групп сотрудников «ИNФЕRNО» и позиции окопавшихся на господствующих высотах подразделений противника.

— И наконец, — врач сделал паузу, чтобы все могли прочувствовать важность последнего постулата, — пятое правило академика Гельмгольца: после введения свечи следует воздержаться от дефекации. В противном случае вся медицинская наука будет бессильна вам помочь.

Потрясенный откровениями врача зал безмолвствовал и пропитывался запахом валидола.

Довольный произведенным на публику впечатлением врач указал на стоящие вокруг зрительного зала кабинки с занавесками из белого полотна и скомандовал:

— А теперь прошу вас получить «Новую эру» и использовать ее вон в тех кабинках. И заклинаю вас, господа: ради всего святого, не бойтесь подтеканий!

Довольный собой, своим местом в мировой науке и гонораром за инструктаж врач удалился с гордо поднято головой.

Правда, когда он проходил мимо Стариковой, и та рявкнула про Тузика и грелку врач дернулся, как ударенный током в позвоночник. Но на это уже никто не обратил внимания. Ибо все предвкушали кульминацию столь необычного шоу и верили, что она будет еще необычнее, чем его начало.

3

Мымра и вахтер, сопровождаемые Леонтовичем, внесли в зал и положили на край сцены коробку с упаковками «Новой эры».

— Ну, соколы мои, разбирайте подарки от Дядюшки Ляо! — сказал сотрудникам Леонтович.

Откровенно говоря, он сильно сомневался, что найдется столь уж много дураков, купившихся на его байки. Поэтому прибавил:

— Всем, кто пройдет процедуры, после них — концерт, отгул и бесплатное пиво в буфете.

Однако произошло невероятное для Леонтовича событие. Сотрудники бросились к сцене и, отпихивая друг друга локтями, расхватали упаковки «Новой эры».

«С такими дебилами нам не страшны никакие конкуренты», — обрадовался Леонтович и довольно потер потные от волнения ручонки.

Однако, оказавшись у кабинок, сотрудники — и даже шебутная Старикова — как-то разом утратили желание совершить подвиг. Они сбились в кучки и стали испуганно переговариваться друг с другом.

«Нет, все-таки не такие уж они и дебилы», — помрачнел Леонтович и крикнул:

— Мы команда?!

— Да! — еле слышно квакнули сотрудники.

— Не слышу! Громче! Мы команда?

— Да-а! — уже бодрее проблеяли сотрудники.

— Мы лидеры или пидиры?

— Мы лидеры! Мы не пидиры! — прежняя уверенность начало возвращаться к людям. — Мы лидеры! Мы не пидиры!

Дабы подстегнуть процесс Леонтович рванул на груди рубашку и истошно завопил, словно ему воткнули шило в самое чувствительное место:

— Да-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а?!

— Да! Да! Да-а-а-а! — заголосил народ. — Мы лидеры! Мы не пидиры!

Тогда Леонтович указал на кабинки и спросил:

— Мы идем куда?

— Туда! — ответили ему. — Мы лидеры! Мы не пидиры!

— Куда? — переспросил Леонтович.

— Туда! — Мы лидеры! Мы не пидиры!

— Туда-а-а?

— Туда! Туда! Туда! — размахивая упаковками «Новой эры», Сотрудники ринулись в кабинки и уединились там.

4

Скоро оттуда до Леонтовича донеслись звуки (визг, стоны, сопение, радостные крики и пр.), подтверждающие, что сотрудники ответственно отнеслись к его воззваниям и инструкциям врача.

А тем временем на сцену вышла культовая отечественная поп-звезда, всемирно известная своими пластическими операциями. Популька завыла перед почти пустым залом (народ-то разбрелся по кабинкам) под фанеру грустную песню о тяжелых трудовых буднях влюбленного в работу клерка. Припев звучал так:

— Кре-е-стики! Но-о-о-лики!

Все мы тру-до-го-о-о-ли-ки!

И как один умре-е-е-е-е-м!

За рабо-о-о-чим столо-о-о-м!

5

Хорькоффу, сидящему в одиночестве на первом ряду, песня очень понравилась. И по ее завершению, президент «ИNФЕRNО» наградил поп-звезду аплодисментами.

И тут к Хорькоффу подошел Леонтович и сообщил:

— Андрей Яковлевич, я пошел.

— С Богом! — благословил на святое дело Леонтовича Хорькофф.

— Как гласит народная мудрость: один раз — не либераст. А Вы?

— И я не лебираст, будьте уверены.

— Да нет, что Вы, Андрей Яковлевич, я ж о другом! Насчет «Новой эры» интересуюсь.

— Мне нельзя ее принимать. Тесть прибьет, коли прознает, что я без его ведома чего-то там употребил. Он о моем мужском здоровье сильно печется.

— Нехорошо получится, Андрей Яковлевич. Народ не поймет. Решили же, что все вместе эту бодягу употребим. Люди поэтому все так легко восприняли. Дескать, раз начальство употребит, то и мы в стороне не останемся. А сейчас выяснится, что Вы — президент — слово нарушили. Трудовой коллектив обидится. Вы хотя бы для вида в кабинку зайдите, чтоб все видели: и Вы с нами заодно.

— Даже и не знаю… — засомневался Хорькофф, но тут же в его голове прозвучал голос Ивана Адыгеича: «Станешь импотентом, Андрюха, — пеняй на себя, не зять ты мне после такой подляны».

— Решайте сами, — вздохнул Леонтович.

— Решил. Употреблять не буду. Даже вид делать не рискну. Потом не докажешь, что просто так постоял в кабинке и вышел. Слухи пойдут. А здесь у моего тестя стукачей не меряно. Тут же заложат, суки.

Леонтович пожал плечами. Покрутил тазом, разминая анус, и несколько раз пукнул. И, на ходу снимая пиджак, направился за ширму. Скоро оттуда раздалось его довольное уханье, словно там резвился филин…

Часть VI. На что только не идут капиталисты

Глава 1. Допинг для офисного планктона

1

— Да-а, — протянула я, выслушав рассказ Хорькоффа, и стараясь при этом не расхохотаться. — Весело у Вас тут живется. У нас даже в самые лихие времена такого не было.

Я указала ему Хорькоффу взглядом на растоптанную упаковку «Новой эры».

Хорькофф тоже посмотрел на нее — так, словно та была ядовитой змеей, попытавшейся цапнуть его за голень.

Я же испытывала прямо противоположные чувства, ощущая приближение к разгадке какой-то тайны, страшной настолько, что даже легендарный Шерлок Холмс испугался бы ее расследовать.

А если бы даже ему и пришлось расследовать (например, по требованию английской королевы), то после легендарный сыщик обязательно зачистил бы всех свидетелей раскрытия этой тайны, начиная с доктора Ватсона, миссис Хадсон и собаки Баскервилей со всеми ее щенками.

— Типа, допинг для офисного планктона. Клево! — воскликнула я, вертя в руках и с любопытством рассматривая вовремя притыренный, а потому и не растоптанный ничьей ногой блистер. — Это ж сенсация, елы-палы! А чего ж тогда про такую шнягу нигде не говорят. Кстати, откуда Вы ее выкопали?

Хорькофф в нерешительности покрутил на пальце массивный перстень с большим сапфиром, раздумывая, стоит ли отвечать на мой вопрос.

— М-м-м… Вообще-то, «Новая эра» не сертифицирована Минздравом. Более того, как выяснилось позже, это вообще контрабандный товар.

— Рисковый Вы человек, Андрей Яковлевич! — восхищенно произнесла я. — Завидую Вашей смелости. Мне бы никогда на такое духу не хватило. — Это ж надо: скормить своим пацанам паленый товар от какого-то там Мяу-Сяу-Дзяу. Не каждый отважится… Ну хоть эффект-то был?

— Увы. И не малый.

— Типа, все перестали сачковать и взялись за работу?

— Еще как взялись, — Хорькоффа передернуло.

— Чувствуется, Ваши воспоминания не из приятных.

— Вы никогда не открывали своими руками дверь в Ад?

— Не имела возможности. Ну если, конечно, не считать дверь в вашенском офисе, с которой пришлось повозиться. Неправильные тут двери. И ручки неправильные. Я себе копчик из-за этого отбила. До сих пор болит. Как бы от ушиба хвост расти не начал. А Вы, Андрей Яковлевич, значит, отворили-таки врата преисподней?

— Отворил. Не врата, конечно, а так — калитку. Но нам и этого хватило.

Хорькофф задумался. Судя по его мрачной физиономии — всерьез и надолго.

Я решила не мешать ему рефлексировать. Главное, стрелять ни в себя, ни в меня не уже не собирается.

Я подошла к лежащей на полу банде из древнеегипетского пантеона. И начала ставить куклы на их прежние места.

«Эх, на что только не идут капиталисты, чтобы выжать из эксплуатируемых масс прибыль, — подумала я, вспомнив кое-что из прабабушкиных рассказов. — Раньше во времена доброй старой Российской империи барин стимулировал трудовой энтузиазм работников поркой на конюшне. Потом коммунисты стали сажать в концлагеря всех, кто опаздывал на работу или бракодельничал. А теперь вот такая байда: свеча в попу — и ты идеальный офисный сотрудник. Следующий шаг — удаление из мозга той зоны, что отвечает за лень. После такой операции человек станет роботом. Но поскольку робот круче человека, то рано или поздно капиталист подумает: «А на хрена мне нужен человек-робот, когда у меня есть робот-робот?» И миллиарды пиплов останутся не у дел, превратившись в сидящую на социальном пособии массу с искалеченными мозгами».

Молчание затягивалось. И я просто физически чувствовала, как по кабинету ползают мировые тайны, а в его углах скребутся разгадки самых страшных секретов цивилизации…

Тут вдруг зазвонил мобильник Хорькоффа. Он взял телефон в руки, глянул, кто звонит, и спросил:

— Как дела, Динара?

Из трубки что-то бормотнули женским голосом.

— И у меня все в порядке. Как маленький?

В трубке сначала раздался задорный младенческий визг, а затем снова забубнила женщина.

По щеке Хорькоффа проползла щедрая мужская слеза.

— Я рад за вас.

Из трубки бормотнули с интонацией неполного доверия к Хорькоффу.

— Нет, я в порядке. Совещание проводим. Устал.

Из трубки бормотнули вопросительно.

— Нет-нет! Они все ушли, — ответил Хорькофф. — Как и обещал, разогнал по домам. Нечего сутками торчать на работе. Я и сам скоро уйду домой. Так, ерунду кой-какую доделаю и тут же — к тебе. Ну все, целую.

2

Хорькофф смахнул щедрую мужскую слезу со щеки.

Чтобы сбить его с депрессивного настроя, я решила втянуть его обратно в нашу с ним обоюдовыгодную беседу:

— А чо у вас тут везде заики? От умственного напряжения? Или от специфики труда?

— Врачи говорят о каком-то там «нарушении метаболизма нейронов речевой зоны», — ответил Хорькофф. — У нас куча специалистов побывала. Но излечить моих сотрудников никто не смог.

— Понятно. Наверное, поэтому у них руки, как стальной капкан. Взять, к примеру, Вашу секретутку.

Вернув богов и демона в прежнее положение, я отдала их шеренге честь и села на прежнее место.

— А что с ней не так? — поинтересовался собеседник.

— Все! — не стала я мелочиться. — Дрянная тетка. Тупая и жлобистая. Будь я мужиком, никогда бы не женилась на такой стервозине. Ей надо всыпать розог и сослать в монастырь, как в старые добрые антисоветские времена Российской империи.

— Гм, — клиент явно сомневался в вынесенном мной приговоре.

— А главное: силищи у бабы — вагон. Если бы она прямо сейчас начала бы Вас насиловать, то не только я, но даже и взвод ОМОНа не смог бы спасти Вашу честь.

— Сил и прыти у моих сотрудников хватает, — Хорькофф невесело усмехнулся. — . И интеллект неплох. А вот эмоций мало. У некоторых уже их вообще не стало. Это больше всего нервирует. А к их плохой дикции уже привык.

— Да и я уже тоже. А что было после той пафосной анальной вечеринки? Нет, я не глумлюсь, чес-слово! Просто и в самом деле любопытно. Не каждый раз про такое рассказывают. Уверена, если бы по такому сценарию сняли фильм, то он собрал бы всех оскаров мира. Итак, что же случилось потом?

— Через неделю ко мне зашел Леонтович…

Глава 2. Может, все еще обойдется…

1

— Добрый день, Андрей Яковлевич! — радостно улыбаясь, произнес Леонтович, входя в кабинет к Хорькоффу.

— Судя по Вашему триумфальному виду, эффект есть, — догадался Хорькофф.

— Более чем! Сегодня, млять, ни одного человека в курилке не появилось, — Леонтович болезненно прищурился, когда солнечные лучи попали на него сквозь оконное стекло.

— Все бросили дымить!?

— Спросил двоих заядлых куряк. Говорят: мол, не охота да и времени нет — очень работать хочется.

— Ого!

— Не то слово! — Леонтович отодвинулся в тень, достал из кармана черные очки и надел их. — Не зря, млять, денежки за «Новую эру» заплатили.

В кабинет вошла секретутка с подносом, на котором, кроме двух чашек с чаем, блюдечко со сладостями.

— Снежана, рабочий день сегодня укорочен вдвое, — глянул на настенные часы Хорькофф. — Можешь идти домой.

— Спасибо, но я лучше еще поработаю, — сказала секретутка и ушла.

— Странно, — озадаченно произнес Хорькофф. — Раньше она всегда куда-то спешила. Отпрашивалась. Даже из-за нехватки времени собиралась на полставки перейти, чтоб только по полдня работать. А тут вдруг — уходить не хочет. Мне даже утром показалось, что она вообще со вчерашнего дня не покидала приемную.

— Так ведь со вчерашнего дня отсюда, кроме Вас, никто не уходил. Все пашут, млять, как сумасшедшие.

— Поразительно! Никак не ожидал такой самоотдачи от персонала, — довольно улыбаясь, Хорькофф с наслаждением захрустел миндальным пирожным, запивая его чаем.

А вот лицо Леонтовича, лишь только он начал жевать сладости, мигом приобрело весьма кислое выражение. Та же пастила, которую он еще день назад с удовольствием бы съел, вдруг стала для Леонтовичу ужасно противной.

Пытаясь быстрее проглотить ее, Леонтович подавился и стал кашлять.

Хорькофф постучал Леонтовичу кулаком по спине. И спросил:

— Они что, теперь тут ночевать будут?

— Кха-кхе, — Леонтовичу удалось-таки прочистить горло. — Насчет всех не скажу, а вот я, допустим, с удовольствием поработаю ночью. Чего, млять, дома-то делать? С женой лаяться или, млять, двести первую серию «Несчастных и одиноких» зырить?

Зазвонил телефон. Хорькофф снял трубку.

— Слушаю… Да… Да… Нет… Да.

Леонтович, пользуясь тем, что Хорькофф от него отвернулся, выплюнул не лезущую в горло пастилу на пол.

Завершив телефонный разговор, Хорькофф положил трубку. И сообщил Леонтовичу:

— Число заказчиков за эту неделю выросло на четверть. Половина из них уже даже предоплату внесла. И не мелочевка какая-нибудь — солидные компании. В основном наши услуги они в качестве добавки к соцпакету проводят.

— Лихо закрутилось!

— Оно и понятно, раньше мы из-за разницы во времени не могли заокеанцев окучить. А теперь они наши, млять, с потрохами. Так за них возьмемся, что только держись.

— Все слишком хорошо. Даже не верится.

— Есть и плохое: организм, млять, какой-то другой пищи требует. Мне даже любимая семга дневного засола в рот не лезет. И такая ж мутота у остальных.

— А вот это мне уже не нравится. Отравление?

— При отравлении обычно пластом лежат и ноют. А тут, наоборот, всем очень клево и полный позитив. Я вот, допустим, никогда, млять, еще себя лучше не чувствовал. Даже подагра угомонилась. Только, млять, жрать охота.

— Может, все еще обойдется…

Хорькофф вздрогнул, ибо увидел, что на миг у Леонтовича стали черными глаза. Но через мгновение они вернули себе прежний вид.

И Хорькофф, вздохнув, сказал:

— А может, и нет.

2

Слушая рассказываемый Хорькоффом триллер, я искренне недоумевала: «И чего он так разволновался-то. От подчиненных-зомби ему будет куда больше проку, чем от живых разгильдяев и бездельников. Более того, может, даже всему аграрно-промышленному и финансовом секторам русской экономики станет лучше от этого».

Судите сами, сестрицы. В России из ста сорока миллионов граждан — сорок — пенсионеры-инвалиды, столько же — дети-студенты. И не меньше десяти миллионов — алкоголики-наркоманы.

И вроде бы остаются пять десятков миллионов здоровых и трудоспособных отечественных пиплов. Ан нет!

Трудоспособных мужчин и женщин вовсе не полсотни миллионов. Их вообще почти нет, поскольку основанная масса — это офисный планктон, огромнейшую часть которого составляет чиновничество.

Оное настолько увязло в коррупции и кумовстве, что приносит стране урон, по сравнению с которым засуха в Поволжье, наводнение на Дальнем Востоке или лесные пожары в Сибири кажутся полной ерундой.

Вот оно, наше Отечество: все в шикарных офисных кабинетах, все на жаловании, у всех чин, звание и казенная дача в сосновом бору, и каждому — офигенные льготы. Так им и этого, блин, мало: они еще и воруют, гады ползучие!

Будь моя воля, сократила бы бюрократический аппарат моей Родины в 100 разов. Двадцать-тридцать тысяч чинуш на всю страну — и все! Остальное — частные учреждения: «Чо те, бабка?! А!? Справочку надо? Говно-вопрос! Плати семь рубликов с полтинничком и получишь ее через минуту».

Так и хочется взобраться на броневик и лихо сорвать бескозырку с тыковки, покрытой шрамами от буржуйских сабель и шрапнели. А после, размахивая ей, бросить в ошпаренные революционным энтузиазмом массы трудящихся: «Долой оборотней в погонах! Даешь рабоче-крестьянский суд над канцелярскими вампирами! Доколе терпеть будем ихний беспредел, товарищи? Пошто мы веками сражались с басурманами? Пошто кровь свою проливали на фронтах? Пошто сотню миллионов своих же земляков — братьев и сестер — ухандакали в гражданских войнах и тираниях? Неужто, лишь для того, чтобы жировали чинуши-мироеды?!»

Эти мироеды, пожалуй, и в самом деле — стопроцентная нежить. Голливуд со своими примитивными ужастиками тут просто отдыхает. Если бы Хичкок пожил в сталинской России хотя бы год, то никогда бы не позволил себе гнать такую лажу, как «Психо» или «Птицы».

Тут вспомнилась мне одна путевая лекция по менеджменту. На ней наш препод — умный чел, несмотря на то, что внешностью похож на Николая Второго и гордится этим, — рассказал о жутко крутой системе, при которой любой дурандас может приносить обществу великую пользу.

Зовется оная тектологией. Автор — наш русский перец Александр Богданов.

Он объединил весь организационный опыт человечества в систему. Ее основной прием — использовать удачные управленческие наработки везде, сведя их к небольшому числу шаблонов.

Цель — эффективность, ну то есть, чтобы один нормальный пацан без труда мог выполнить работу десятерых бездельников, занимающихся на работе саботажем.

По сути, тектология — это наука о том, как сделать так, чтобы даже самый бестолковый и вороватый чиновник приносил обществу максимум пользы.

Можно сказать и иначе: система Богданова делает так, что даже распоследняя тупая и вороватая сволочь на государевой службе не сможет не приносить народу максимально возможную пользу.

Богданов вывел Закон наименьших: стабильность системы определяется крепостью ее самого слабого звена. Отсюда вытекает: необходим заведомый учет слабых звеньев организации, ибо ее работу часть сотрудников не может не тормозить (пусть и не по злому умыслу, а из-за слабоумия, лени или мздоимства).

Укрепление слабейших звеньев по Богданову должно идти вкупе с другим тектологическим принципом — пропорциональности между элементами системы.

Проще говоря, если на одном месте будут сосредоточены энергичные, но не любящие систематический труд чиновники, а на другой участок переведут всех малоинициативных, зато терпеливых и способных корпеть над документами с утра до вечера, то учреждению наступит крышка.

А вот если всех перемешать в кабинетах в нужной пропорции, то работа закипит. Холерики будут пинать флегматиков и все вместе станут гонять лентяев и болтунов.

К каждому вороватому чиновнику следует прикрепить стукача и бессребреника. К каждому гению — тупого, но исполнительного чинушу.

В системе Богданова есть место и дуракам, и ворам, и лентяем. Из всех них тектология может извлекать большую общественную пользу, лишь бы каждый из пиплов пахал бы на достойном себя месте. Дворники, в конце-то концов, нам тоже необходимы.

На основе концепций Богданова были созданы современные логистика и менеджмент. К сожалению, продолжателей сего архиполезнейшего начинания в нынешней России покамест еще нет. И коэффициент полезного действия российских офисов 10–15 процентиков. А можно было бы получать по 60–70 процентищ, просто правильно рассадив братву по кабинетам, а кого-то и вовсе использовать на удаленке.

Так, чего-то я куда-то не туда завернула скоростной бег своих мыслей. Возвращаемся, сестрицы, из чужих офисов в кабинет Хорькоффа времен триумфального распространения зомби-эпидемии по коридорам «ИNФЕRNО».

3

Целых пять минут после того, как Леонтович вышел из кабинета, Хорькофф стоял молча, хмуро уставившись из-под насупленных бровей на львиную морду богини войны Сехмет.

Пасть богини была оскалена и оттуда на Хорькоффа плотоядно смотрели здоровые клыки. И ничего хорошего ему этот безжалостный оскал не сулил.

Хорькофф сел в кресло. Нерешительно взял в руки мобильник. Нашел номер телефона Ивана Адыгееча. Сделал глубокий вдох и… отложил мобильник в сторону. Встал и нервно заходил по кабинету.

— Я сам справлюсь, — сказал Хорькофф, глядя на Сехмет.

И ему показалось, будто в ее глазах мелькнуло нечто вроде: «Да я в тебе и не сомневалась, мужик! Такие пацаны, как ты, легких путей не ищут».

Тогда Хорькофф перевел взгляд на богиню любви Бастет.

И в ее глазах он прочитал: «Ты не имеешь права проиграть. Мы с твоей Динарой верим в тебя».

Глава 3. Небольшую щепотку альтруизма

1

Небольшое отступление. Ни о чем. В смысле ни о чем, связанном с богами, гробами, страховыми полисами и грозными тестями.

Я хочу поговорить о странных загогулинах в нашей психике, совокупность которых в народе получила весьма емкое и красиво звучащее имя — «любовь».

Все считают, что развитие глубины и скорости мышления за счет пожирания мяса и использования огня и орудий труда и охоты сделало из обезьянки человечка.

А я уверена в том, что человечество создала любовь (к людям, а не к пельменям с водкой). Ее база — подсознательная установка на бескорыстную помощь чужакам, а говоря пошлым языком научно-популярных фильмов корпорации BBC — альтруизм. И именно оным настоящие живые отличаются от социальных и биологических мертвецов.

Немало зверушек (даже насекомые!) оказывают друзьям и родным безвозмездную братскую помощь. Бывает, что помогают и чужакам, как, допустим, это делают миляги дельфины. Но это уже редкая штука даже среди млекопитающих.

Зато среди человеков оная совсем не редка.

Мои коллеги из Института эволюционной антропологии славного города Лейциг как-то раз провели такой забавный опыт (наверняка не ради какого-то конкретного результата, а просто по приколу). Они решили узнать, смогут ли обычные полуторагодовалые немецкие дети догадаться о том, что кому-то нужна их помощь и оказать ее.

Результат сих опытов над беззащитными карапузами ошеломил всех. Им вполне хватило мозгов, чтобы не только докумекать, что надо помочь незнакомцам, попавшим в беду (например, уронившим какую-либо шнягу), но и как это сделать. Дети с веселым писком помогали чужим дядям, еще не зная, что кто пашет на дядю, тот лох.

А вот взрослых заставить делать добро труднее. И не только потому, что многие из них скурвились уже годам к тридцати. Просто не все хотят считать себя лохами.

Но так ли уж плохо ими быть, если подходить к вопросу с точки зрения социальной эволюции человечества?

2

В последнее время развелось до хрена разной ботвы про любовь к упырям, оборотням и прочим людоедам. Один шаг остался до блокбастера, где главным объектов любви очередной смазливой и тупорылой нимфетки станет покоцанный трупным разложением зомби.

А между прочим, такой феномен, как любовь, — эксклюзив нашего вида — (кто не знает, мы относимся к достойнейшем виду Homo sapiens, который мы делили с подвидом Homo sapiens neanderthalensis, пока не пустили его на колбасу). И напрямую связан с вышеозначенным феноменом бескорыстной помощи.

Ни зомби, ни упыри, ни оборотни любить не могут. Они могут зверски желать совокупления, дружить, быть преданными, как собаки, но страстной и романтической любовью обладают только люди.

Это генетика, сестрицы. И если из ближайшей помойки на лунный свет вылезет упырь и станет клясться вам в любви до гроба, пошлите его в этот гроб недрогнувшей губой, ибо все эти дифирамбы — разводка плотоядного мутанта.

А ведь сотням миллионов девчонок по всему миру дурят головы всякими там «Сумерками» и прочими «Дракулами». И девчонки верят, что выкопавшийся из земли труп готов их на руках носить и петь под окном серенады. Тьфу!

Я вам как специалист по околомогильным биологическим видам ответственно заявляю: не может быть у нелюдей любви! Поймите, оная связана с системным пробуждением совершенно разных отделов мозга, заточенного под эти дела миллионами лет не только биологической, но социальной эволюции…

Тут и наркотики идут в ход, ибо используется для возбуждения чувств нейромедиатор дофамин, который порождает чувство безбашенную эйфорию. Тут и по типу «бухануть бухла» идет заторомозка — снижается возбуждение в участках мозга, отвечающих за страх и тревогу, чтобы дать побурлить гормонам, возбуждающим половое влечение.

При любовном расколбасе у нас активизируется кусочек мозга, отвечающий за мотивацию и достижение цели любой ценой. Он же рулит формированием долговременных контактов — чаще эмоциональных, нежели сексуальных — с объектом любви.

А еще любовь, сестрицы, связана с высшими познавательными функциями серого вещества. В частности, детская или старческая романтическая любовь к особе противоположного пола, но без примеси пошлого секса включает в себя активность отделов коры мозга, отвечающих за самопознание и поиск и анализ сведений о пиплах.

Вот так-то вот. А вы говорите о влюбленных упырях и упырихах. Х-ха!

3

И напоследок, чтобы добить тему о мозгах, мозгоедах и мозготрахах, скажу, сестрицы, несколько слов про разницу между нами и зомбиками.

Знаете, сколько у нас в мозгу нервных клеток, то бишь нейронов? Не поверите, но их у нас по 100 000 000 000 нейронов на каждую нашу бедовую головушку.

Нейрон имеет до 10 000 синапсов — контактов с другими нейронами как по конкретному поводу, так и без такового (скажем, во сне). Итого получаем просто океан синапсов на одного нормального человека. Даже самое упрощенное описание того, что выделывает промеж собой пара нейронов, не влезет даже на петабайтный хард.

Вместе с тем кое-что наковырять в мозгах у пиплов ученым таки удалось.

И на основании их данных делаю вывод: у зомби ни любви, ни сочувствия быть не может, поскольку, во-первых, он себе не хозяин, чтобы засматриваться на красавиц и красавцев или снимать последнюю рубашку, дабы обогреть обмороженного, а во-вторых, зомби переносит на хозяина все остатки своих любовных отношений.

Кроме того, когда зомби голоден ему не до любви, а когда брюхо набито до заворота кишок, тогда живым мертвецам тем более не до любви — их мучает газовыделение и прочие пертурбации в потрохах.

А я, сестрицы, как вы, надеюсь, уже успели убедиться, совсем не зомби, и, значит, могу себе позволить небольшую щепотку любви и сочувствия к совершеннейшему незнакомцу. Например — вытащив из того грандиозного дерьма, куда попал Хорькофф, его задницу, пока еще не пронзенную ржавым штыком отечественного правосудия.

Глава 4. С вапнярского кичмана сорвались два уркана

1

Витая мыслями в океане идей насчет благотворительной филантропии и прочих благих бескорыстностей, я прослушала концовку грустной истории про то, как преуспевающая корпорация превратилась в царство зомби.

Завершивший к тому времени рассказ о совершенно антинаучном эксперименте по превращению сотрудников из живых живцов в живых мертвецов Хорькофф заметил мою рассеянную сосредоточенность и громко кашлянул, привлекая к себе внимание.

— А? Чо? — встрепенулась я.

— И что Вы по этому поводу думаете? — тускло проскрипел Хорькофф, словно его дыхалку покоцал эмфизематозный карбункул.

— Я думаю, что первая обезьяна, долбанувшая орех камнем, не была суперпупергением.

— Кх-хм…

— Ее просто приперло к стенке.

— Простите, не понял.

— Не исключено, что у той обезьяны просто зубы посгнивали. И она грызть орехи уже не могла. А жрать хотелось до ужаса. Вот и пришлось нарушать традиции и совершать научно-технический прорыв.

— Это вы к чему? — не въехал в тему собеседник.

— К тому, что ничего страшного в вашенском загробно-богоугодном заведении не случилось, — пояснила я. — Все вроде бы у Вас неплохо начиналось. Если война — причина существования крупных коллективов, то необходимость — причина их развития… Настораживают меня только глаза Леонтовича и его боязнь света. Такое я уже видала тут у вас. Ситуевина дурно пахнет. Пахнет она, чего уж скрывать, упырями.

— Чушь!

— А чо, производительность и впрямь выросла?

— Я нарадоваться не мог на своих подчиненных! — Хорькофф налил себе очередную стопку «Слезы Святого Валериана». — Судите сами: все решения исполняются моментально, никто не болеет и не отпрашивается, умственная деятельность на высоте, все готовы работать хоть круглыми сутками.

— Круто! Чес-слово, круто! Вот только запашок. Это совсем не есть sehr gut, как говорят мои западногерманские коллеги.

— Запах появился через две недели после того, как начали лопать эту проклятую «Новую эру». Тогда же у наших начались и неполадки с голосовыми связками. На клиентуру такая манера речи произвела жуткое впечатление.

— И?

— И я забил тревогу. Отправил всех на диспансеризацию. Но врачи, бездари и шарлатаны, сказали, что мои люди здоровы, как быки и коровы. Тогда мы провели обследование офиса на наличие ядовитых веществ в воздухе или воде.

— Но оно, конечно же, ничего не дало.

— Да. И тогда стало ясно, что во всем виноват проклятый препарат. Я запретил его употреблять. Но было поздно.

Хорькофф выпил стопку и, задумавшись, замолк.

— Может большой скандал выйти, — предположила я.

— Он уже вовсю разворачивается. Поскольку работа для моих сотрудников теперь единственная цель в жизни, они равнодушны ко всему остальному, даже к собственным детям. Родственники жертв грозят корпорации коллективным иском на гигантские суммы.

— Скрыть можно все, — сказала я наставительно. — Никто до сих пор толком не пронюхал, как в Штатах сколько времени ухитряются скрывать ото всего мира инопланетян вместе с их кораблем и технологиями. Забыла номер ангара… То ли 12, то ли 72938… Ну там еще пара фраз на русском матерном гвоздем нацарапано. В переводе на русский литературный: «Отвяжитесь от нас, люди!» Наверняка, инопланетяне нацарапали, задолбанные пиндосским гостеприимством. Но вот откуда инопланетяне знают русский?.. Впрочем, это не важно. А важно, что в Пиндостане можно скрыть все, что угодно.

— Но мы-то в России!

— Перестаньте, ныть! Вы же мужчина — даже жену имеете. И пусть Вам немножко не повезло, но неразумно взваливать всю ответственность за косяк на свои плечи. Можно так все юридически закрутить, что Вам еще все должны денег будут.

— Не надо меня держать за ребенка! Я прекрасно понимаю всю глубину дерьма, в котором очутился.

Мне стало ясно, что ни здоровье, ни недвижимость нынче клиент страховать не станет. Раз чувак решил наложить на себя руки, то для него ломота в пояснице или, скажем, пожар во флигеле — полная фигня.

Но меня учили, что рынок страхования столь велик, что нет такого пипла, которому не был бы интересен тот или иной вид страховки, и надо только четко знать, чем именно зацепить клиента.

И в моей истыканной острыми впечатлениями голове начал складываться некий оперативно-тактический план операции по впариванию страховки. При этом, правда, моя контора в завершающей стадии должна будет понести немалые потери.

Но война есть война. На ней, сестрицы, ради победы приходится жертвовать и ротами, и полками, и даже дивизиями.

2

Я взялась за бутылку «Слезы Святого Валериана». И налила полные стопки — себе и Хорькоффу.

— Банки закроют нам кредитную линию, — продолжил перечислять потенциальные угрозы Хорькофф. — Клиенты разбегутся. Конкуренты сразу же атакуют нас. Будет разорена корпорация, а мы — ее руководство — станем для всего мира мишенью для плевков. Может, нас даже обвинят в преступлениях против человечности и отправят под Международный трибунал.

— Насчет трибунала — это Вы, как мне кажется, чересчур завернули… Если Вы в Москве отмажетесь, то Гааге ничего не светит. Кстати, ушлые юристы у Вас есть?

— У нас отличные адвокаты и мы отбились бы, но… Последнее медобследование моих сотрудников показало, что у них…

Хорьков вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул его. Пробежал по нему взглядом.

— …Кроме «изменения внутриклеточного метаболизма», еще и «наличествуют изменения в базовых элементах клеточных ядер и нарушение структуры хромосом». И еще что-то там о «нарушенном митозе» написано.

— У-у-у-у-у! Это ж генетика, блин! ДНК, РНК, дрозофилы, двухголовые дети-мутанты, шестихвостые поросята и пылевые клещи размером со слона… М-да, все очень плохо. Это я Вам как микробиолог-любитель микробиологу-потребителю говорю. Тут уже одним только возмещением морального ущерба по гражданскому процессу не отделаться. Уголовкой пахнет. Мой совет: валите все на моих британских коллег. Дескать, они, мудрилы конченные, во всем виноваты. Вам суд тогда сразу года четыре скинет выйдет. Не любят у нас британских сволочей. Еще с Крымской войны, когда они чуть нашего Льва Толстого из пушки не замочили. Слово «британец» вообще самое ненавистное для истинного евроазиата слово после «англичанина». Назовите евроазиата «собакой» или «тараканом», он только мило улыбнется. Но как только скажите ему: «Морда у тебя, братец, ну прямо как у британца!» И тут же получите табуреткой по затылку.

Увы, Хорькофф не слушал моих откровений про Туманный Альбион, предавшись грустным мыслям, в которых витал тяжелый запах пересыльной тюрьмы, лай собак и ловля вшей в казенной робе.

Я перестала распинаться. И тоже задумалась. И в моих авантюрных мозгах закрутилась некая сверхпозитивная идея, но вот перевести ее в мысль я не могла. Пока же мне было ясно одно: чем хуже положение клиента, тем на большую сумму страховки его можно будет уломать.

3

Я, морща в раздумье лоб, взяла в руку стопку с валерьянкой. Но опрокинуть эту гадость в глотку не торопилась.

Нюхнув противный запах, прущий из стопки, я поморщилась и продолжила запугивать и без того истерящего клиента, доводя его до нужной кондиции:

— Вам, Андрей Яковлевич, припендюрят еще и «нанесение ущерба здоровью средней тяжести», и даже «причинение тяжких телесных увечий». Впаяют нехилый срок. Бульварная пресса будет орать о процессе века. И на века Ваше имя впишут во все учебники по биологии. Может, Вашей фамилией назовут этот феномен, например: синдром дрейфующего гена седьмой хромосомы гомозиготной аномалии по мутантному аллелю Хорькоффа. Как Вам такой вклад в мировую науку?

— Никак!

— Зато Вас каждый будут показывать по телеку.

Я показала руками, облив столешницу содержимым стопки, которую держала в руках, огромный размер экрана упомянутого телека. И продолжила:

— В том числе и по тому, который будет стоять в Вашей камере. Братва на хате Вас сразу зауважает — все-таки ни гопник какой-нибудь мелкий, а настоящий злодей. А коли сумеете подогреть тамошнее начальство, оно устроит Вас на кухню или, скажем, в библиотеку. В общем, уверена — не пропадете.

Хорькофф застонал.

— Думаю, Андрей Яковлевич, с воли Вам тесть будет помогать, — попыталась я его успокоить. — Да и жена в стороне не останется. Пройдет лет восемь-десять и выйдете на свободу. Вы еще совсем молодой. Так что сможете все наверстать и в карьере, и в личной жизни. Главное, чтоб в правильную зону попасть, где за бабки вполне нехило можно перекантоваться.

— Не хочу на зону!

— Так ведь зато потом Вам будет о чем рассказать коллегам за бутылочкой коллекционного винца. Наверняка Ваш тесть не станет отбирать у Вас фирму, и Вы вернетесь в свой кабинет живым и здоровым. Ну, может, с выколотым бандитской заточкой правым глазом и шрамами на левой щеке. Так ведь шрамы мужчин украшают. Все столичные девки будут Ваши. Особенно, если на гитаре научитесь песни про романтические приключения блатарей играть. Ну там: «По тундре», «Мурку» и так далее.

Я откашлялась и запела:

— С вапнярского кичмана

Сорвались два уркана,

Сорвались два уркана на Оде-е-е-ст.

В Оде-е-сте на мали-и-не

Они остановились,

Они остановились, наконе-е-е-ц.

Хорькофф оценил мой певческий талант — скривился, будто его шилом в мошонку ткнули, и сквозь зубы выдавил из себя:

— Спасибо, обнадежили.

Видимо, перспектива провести десять лет на зоне вовсе не казалась ему «романтическим приключением».

— Это, конечно, самый оптимистичный вариант, — заявила я. — Возможно, что с Вами решат разобраться народные мстители. Как Вы еще только тут до сегодняшнего дня в покое работали, не пойму.

— Какой покой?! Живем, как на пороховой бочке.

Хорькофф шумно вздохнул, с тоской глянул на прострелянную фотографию и убрал ее в ящик стола.

— Зато дисциплина, небось, у вас тут на уровне, — предположила я.

— Любой мой приказ исполняется беспрекословно. Если прикажу сотрудникам, чтоб из окна выбросились, только спросят в какое именно окно кидаться.

Хорькофф подошел к окну, окинул тоскливым взглядом мостовую (может, представляя, что уже лежит там — весь разбившийся в лепешку) и добавил:

— А вот без приказа действуют только в рамках служебных обязанностей. Приходится в директивном порядке заставлять людей расходиться после работы по домам, мыться, бриться, переодеваться и чистить обувь.

— Короче, все жили счастливо и превратились в зомби в один день.

Хорькофф вернулся за стол и опустошил стопку. Но этого ему показалось мало, и он хлебнул прямо из горлышка бутылки.

Я неодобрительно покачала головой и демонстративно поставила свою — так и не выпитую — дозу «Слезы Святого Валериана» на стол, стукнув по нему дном стопки: мол, хорош гулять, братва, пора и делом заняться.

— И во всем виноват я — доверчивый дуболом, поверивший в сказочку Леонтовича, — сказал Хорькофф. — Еще неделя-другая и разразится такая буря… такая бу-у-у-ря…

«А ведь, пожалуй, ему и впрямь самый настоящий русский пипец — глубочайший и беспросветнейший, от которого только чудо спасти может. Ну а чем я не чудотворщица?» — подумалось мне.

И вдруг идея, которая уже не одну минуту плавала в виде бесформенного желе в моих мозгах, начала резко выкристаллизоваться в коммерческое предложение. Детали еще не оформились, но суть вопроса стала мне полностью ясна.

На всякий случай, чтобы клиент дозрел, а у меня было время додумать нужную мыслю до упора, я разразилась потоком слов, больше отражающих мое эмоциональное состояние, нежели какую-нибудь продуктивную мысль:

— И чего? Неужто Вы — гигант корпоративно-биологического прогресса и отец всем своим заикам-зомби, в смысле суперменам-сотрудникам — раскиснете? Неужто обольетесь слезами и сами застегнете на своих руках принесенные операми кандалы?

— Гм.

— Есть две категории людей — одни сдаются всегда, другие только при вставленном в задницу кипятильнике.

Хорькофф озадаченно почесал в затылке. Видимо, задумавшись о том, к какой категории себя отнести.

— Первые из них — унылые и серые алкаши — пашут до гроба за копейки, ублажают всех вышестоящих тварей, платят за все огрехи власти, голосуют за подонков, если и воруют, то просто тырят по карманам мелочь, — продолжила я. — А вторые, наоборот, еще со времен Пира и Шекспира объявили себя хозяевами планеты.

Я пронзила острым взглядом левый глаз (именно тот, который должен был пострадать от заточки беспредельщика) собеседника.

А тот замер, словно кролик перед удавом, вслушиваясь в слова моей пафосной речи. И я, довольная эффектом, продолжила:

— Они берут от жизни все. Их жизнь разноцветна и полна благородного риска и подвигов. Им насрать на конфликты. Они заставляют власть делать все, что захотят и плюют на все бытовые неурядицы вроде десятимиллиардного долга или разбомбленного по ошибке государства. Они возвышаются не только над жизненной суетой, собственными грехами и пороками, но и над Жизнью и Смертью, над Добром и Злом, над Человечеством и Античеловечеством.

— Э-э…

— Как-как?

— И я бы тоже хотел…

— Что?

— Ну-у-у, «над Добром и Злом» и все такое.

— Да будет так! — выпалила я с облегчением, поскольку не имела ни малейшего представления, куда именно заведет нашу беседу моя пламенная речь в духе старика Ницше.

Третий том

Часть I. Игры, в которые играют с зомби

Глава 1. Темный Властелин

1

Я гордо задрала подбородок, важно надула щеки и торжественно заявила теперь уже не потенциальному, а практически кинетическому клиенту:

— Видите ли, милорд, пока Вы метались мыслями от виселицы до кружки с цианидами в поисках выхода на Тот Свет, мы на Этом уже подумали, как решить все Ваши проблемы — от рака груди до нашествия живых мертвецов и мертвых судебных приставов.

— У меня нет рака груди!

— Конечно, Вы же не женщина. А как насчет зомби и судебных приставов?

Из открытого окна послышались тревожные звуки сирены. Едва заслышав их, Хорькофф вздрогнул и сжался. Наверняка вспомнил о страшной судьбе Армена Кацашвили.

А еще мой собеседник более наверняка задумался о том жутком, что ждет его самого, если не удастся разрулить ситуацию с охваченной зомбиэпидемией корпорацией «ИNФЕRNО», которую Иван Адыгеич отдал в руки Хорькоффу абсолютно живой и здоровой.

— В этот тяжелый для Вас момент, господин Хорькофф, — я подошла к окну и с громким стуком захлопнула его, — наша героическая фирма ОВО «ЛАДИК», в которой страховали свои драгоценные жизни такие великие люди, как Мишка Япончик и Дед Хасан, готова протянуть Вам дружескую руку помощи.

— И в этой руке будет противоядие от «Новой эры»? — Хорькофф посмотрел мне в глаза с недоверием и укором, мол, пошто ж измываешься над будущим каторжником, злыдня?

Я с достоинством арабского шейха встретила этот взгляд. И объяснила специально для недоверчивых клиентов:

— ОВО «ЛАДИК» может застраховать как Вашу личную гражданскую ответственность, так и вину корпорации в целом. Представьте себе: к Вам ломиться толпа адвокатов, а Вы их всех отправляете к нам. А у нас им ловить будет нечего. С нашими даже столичный мэр не рискует связываться.

— Ну да?!

— Зуб даю! У нас даже любого высокопоставленного хмыря могут враз раком поставить. Недавно отпинали одного продюсера-попсовика, у которого сбежал очередной гомик, предварительно застраховавшись у нас от возмездия. Пусть кто на нас батон попробует крошить, мигом роту джигитов подгоним, и в ответку за наезд всех недоброжелатей уконтрапупим. Мы серьезная фирма, и нам, что взорванное застраховывать, что застрахованное взрывать — без разницы.

— Гм. Так таки раком?

— Чо?! А-а-а! Не только раком поставят, но еще и прикажут на карачках ползти до Дома министров, почему-то называемым нашими интеллектуальными быдланами «русским Вайт Хаусом», а быдланами без интеллекта — «неамериканским Белым Домом». У нас завязки на уровне вице-премьеров Правительства. И Мосгорсуд на подхвате. Ни одного проигранного дела ни до Лужка, ни после него. А джигиты — это так, для соответствующего антуража. Без них, сами знаете, ни одна солидная разборка в Москве не обходится. Более того, если кто будет наезжать без роты каких-нибудь чеченов на серьезного человека, тот просто издевательски расхохочется в лицо беспредельщику и сурово опустит его по полной программе ниже плинтуса.

— Вы серьезно?! — ожил Хорькофф.

— Насчет чеченов?

— Насчет страховки.

— А то! Серьезней не бывает. Купите у нас страховой полис и спите спокойно, плюнув на любое количество исков, которые направят против Вас. Зачем, Андрей Яковлевич, Вам грузить себя проблемами и бегать по судам, заламывая руки от отчаяния в зыбкой надежде разыскать сострадание под скамьей подсудимых?

Я открыла папку и достала оттуда бланки договоров и рекламные буклеты.

— А у Вас есть право заключать столь серьезный договор? — осведомился Хорькофф, судя по всему не очень-то верящий в свое спасение.

— Да, у меня есть на то доверенность.

— Рискованно поручать простому агенту такие вещи.

— Во-первых, я не простой агент. Простых агентов в столице, как собак нерезаных. Но кто им чего доверит, кроме полиса на тысячу пятьсот четыре рубля шестьдесят копеек? Такие вещи поручают самым надежным и интеллектуально развитым представителям. Я Вам рассказывала о теме своей будущей диссертации?

— Нет.

— Как-нибудь расскажу за рюмкой чаю. Тогда Вы просто обалдеете.

Глаза собеседника, словно светофор, попеременно светились разным. То надеждой. То опасением. То отчаяньем. То снова надеждой.

Мне даже как-то неловко стало разводить на бабки человека, оказавшегося в столь стремной ситуации, что он стал верить трепу представителю низшей касты служителей страхового культа. Но на что не пойдешь, чтобы втереться в такое безысходное доверие к клиенту и ухватить зубами столь грандиозный кусок страхового пирога.

К тому же, зачем расстраивать клиента, рассказывая ему что доверенность моя имеет разумный предел в стоимости страховки, а при страховом случае мое начальство, скорее всего, кинет Хорькоффа вместе со всеми его зомби? Пусть бедолага хоть несколько ночей поспит спокойно, мирно похрапывая на плече супруги.

К тому шняга, которую я собиралась замутить, вполне реально может проканать перед моим начальством. Они там только рады будут такому контракту и отстегнут мне кучу миллионов комиссионных.

В конце концов, ведь самая первая заповедь Морального кодекса профессиональной этики страхового агента ОВО «ЛАДИК» гласит: «Любой каприз за вашенские денюшки». А деньжищ у «ИNФЕRNО» было не меряно чемоданов.

Уж в этом-то Пал-Никодимыч никогда не ошибался. Не пощупав будущую дойную корову за финансовое вымя, мой начальник не стал бы украшать ее рога всякой рекламной ботвой и домогаться агентами.

Итак, я могу сделать, хоть и на небольшой срок, счастливыми президента «ИNФЕRNО», руководство ОВО «ЛАДИК» и себя любимую. Так фигли раздувать байровщину на пустом месте!?

— Таков стиль ОВО «ЛАДИК», — объяснила я Хорькоффу. — Каждый ее агент одновременно — и ее полноправный представитель, и юрист, и бухгалтер в одном лице. Это повышает эффективность работы на порядок.

— Гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

— Мне не нравится Ваша пораженческая меланхолия.

— А что, у ОВО «ЛАДИК» не бывает провалов?

— Это Вы меня, типа, подколоть хотите? — я укоризненно покачала головой. — У всех бывают провалы. Вся наша жизнь есть сплошной провал, за который неизбежно следует наказание — мучительная и беспощадная смерть. Правда, кто-то ухитряется умереть во сне или от алкоголя. Тут уж кому как повезет.

— Вот-вот.

— Но наша контора всегда легко разруливает такие заморочки, следуя двум святым для российского бизнеса парадигмам: «Цель оправдывает средства» и «Утром деньги — вечером стулья». Таков уж наш добрый русский менталитет в сочетании со звериным оскалом чуждого нашей общинности и соборности капиталистического дискурса, без ножа режущего духовные скрепы народного единства.

Хорьков задумался. Крепко задумался. Так задумался, что я даже не рискнула его тормошить.

Я примостилась на углу стола, чтобы беззаботным болтанием своих красивых ног, придать оттенок легкомысленности деловой беседе, дабы та перестала окрашивать наш архиважнейший диалог суицидными тонами абсолютной безысходности, в которой ко всему прочему начали явственно проступать вкрапления научно-популярной эсхатологии.

— Неужели Вам так жалко денег — этих никчемных грязных бумажек, проклятых основателями всех массовых религий? — спросила я, увеличив амплитуду ногоболтания.

Тут мой собеседник заставил меня удивиться и переменить мнение о его инфантильной фрустрации.

Он оглядел кабинет, словно о чем-то советуясь со стоящими (а частью теперь уже по моей вине и частично лежащими) богами. А потом перевел взгляд на меня. В этом взгляде был только холодный расчет и тусклое мерцание цифр калькуляторов и конвертеров валют.

Хорькофф подошел ко мне и, выдвинув ногу вперед, патетически заявил:

— Послушайте меня, девушка. Если Вы меня обманите, я Вас из-под земли достану.

— Рада, что мы наконец-то перешли на деловой тон! — весело откликнулась я на угрозу. — Вот таким Вы мне гораздо больше нравитесь. А то уже заколебала всякая лирика. «Я во всем виноват!». «Доверчивый дуболом, поверивший в сказочку Леонтовича». «Еще неделя-другая и разразится бу-у-у-ря»…

— Я не шучу. Учтите, мне уже терять нечего. И я готов… на многое!

— Давайте-давайте! Наезжайте-угрожайте! Настоящий бизнес в Москве всегда начинается со слов: «Запомни, чувак, мы тебе не какие-нибудь лохи из Усть-Наливайска. И если ты нас кинешь, то замочим не только твою любимую канарейку, но и до йоркширского терьера твоей дочки доберемся!»

— Не надо над этим шутить!

— Какие шутки! За такими с Вашего позволения «шутками» стоят, точнее лежат закопанными или погребенными под речным илом миллионы покойников. В лесах Подмосковья перестали расти мухоморы. Потому что там лишь за 1990-е не меньше ста тыщ трупов прикопали. Мне знакомый мент рассказывал. Настоящий полковник. Из тех, которые даже жене не врут.

Хорькофф рванул воротник на горле. Клиенту почему-то резко перестало хватать воздуха.

Ну нет у мужика чувства юмора. И ничего с этим не поделать. Не прививается оно мичуринскими методами. С таким чувством надо либо родиться, либо пригодиться.

Я продолжила ерничать:

— Начните рассказ с того, что, где б я не скрылась, Вы все равно доберетесь с тесаком в руке до моего беззащитного горла и перерубите оное — бледное и тонкое, с двумя голубыми прожилками — со словами: «Так будет с каждым, кто решит меня поиметь!»

— Вы меня неправильно поняли, — смутился Хорькофф. — Я совсем не боюсь, что Вы меня…Просто…

— Просто мы теперь с Вами не просто один расстроенный мужчина и одна обаятельная женщина, а подельники, то есть деловые партнеры на всю оставшуюся на свободе жизнь. И теперь нас сможет разделить только Следственный комитет или смерть.

2

Как ни странно, но с трагических переживаний по поводу разразившейся в «ИNФЕRNО» катастрофы Хорькофф весьма легко переключился на деловую волну.

Не слушая мои наивные пояснения по всем пунктам реализации моей гениальной идеи по спасению тонущей в потусторонней мгле корпорации, Хорькофф взял буклет и стал рассматривать находящуюся там таблицу выплат по страховому случаю.

Отчаянье ушло с лица клиента. И на оном сначала появились интерес и надежда, а потом желание поиметь со сделки хороший гешефт. Вот тут я и поняла, чем такой простой романтик, как я, отличается от пиплов с предпринимательской жилкой в селезенке.

Я бы ни за что не смогла бы после таких мавританских страстей, коими только что пылала душа Хорькоффа, переключиться на деловую волну еще бы часа два, а то и три.

А вот мой собеседник уже забыл, что собирался пустить себе пулю в главную извилину мозга, и начал оной чего-то там активно химичить.

Видя это, я залилась соловьем:

— И не надо есть меня таким недоверчивым взглядом! Мы за все заплатим! Клянусь в том здоровьем своего начальства — П.П. Прушкина и Пал-Никодимыча. Пусть у них отсохнут мениски и выпадут пупки, коли я нарушу такую страшную клятву! Пусть их расстреляют из травматов рейдеры! Пусть им всю жизнь голуби будут гадить на шляпы! Пусть…

— Конкретней! — потребовал Хорькофф, все более превращаясь из рохли и нытика в акулу капитализма — явно взыграла буржуйская кровь, наверняка его предком был недострелянный чекистами купчик или биржевой маклер.

— Кокретность — мое второе имя! — бодро откликнулась я. — Мы компенсируем Вам: бабки, выплаченные сотрудникам за причиненный им ущерб, судебные издержки и даже стоимость Ваших нервов, истрепанных во всей этой катавасии. Целый лимон штатовских тугриков получите.

— Вы издеваетесь!? — Хорькофф раздраженно бросил прочитанный буклет с вложенным в него договором на стол передо мной. — Это же смешная сумма! Вы хоть чуток представляете, какими мы тут суммами ворочаем?

— А то! Я ж понимаю, что не к босякам пришла.

— Нас такие гроши не спасут!

— Да, на такие бабки особо не разгуляешься, — не стала спорить я. — К сожалению, на большее, чем лимон баксов, я договариваться не рискну. Вероятность страхового случая — стопроцентная. И ясно, что ОВО «ЛАДИК» придется раскошелиться и выплатить всю сумму. Я б вообще не стала бы страховать вашенские риски, не имей на то жестких указаний от начальства в обязательном порядке заключить договор с «ИNФЕRNО». Нашим он почему-то очень важен, — я пододвинула буклет обратно к Хорькоффу.

— Пустяшный разговор. Такую мелочь я легко могу снять и со своего личного счета. Я рассчитывал на серьезные деньги, — Хорькофф передвинул ко мне буклет.

— И все-таки, Андрей Яковлевич, даже столь малое количество баксов на дороге не валяется, — я снова пододвинула буклет к Хорькоффу.

— Не смешите мои тапочки! Я даже в последнем классе школы зарабатывал больше. Это несерьезно!

«А ведь и в самом деле, только для такой нищебродки, как я, лям зелени — солидный куш, — лишь теперь до меня дошло, насколько серьезно влип клиент. — Для таких же пацанов, как Хорькофф, это мусор».

— К сожалению, я не могу увеличить размер выплат, — развела я руками. — Это грозит: ОВО «ЛАДИК» — разорением, а мне — могилой. Моя контора сурова с нашкодившими агентами. Прецеденты были. И не все легко отделывались простым и добрым контрольным выстрелом в затылок.

Вдруг зазвонил мой мобильник.

3

Я поднесла его к уху и услышала голос Пал-Никодимыча:

— Как у тебя там дела, Лодзеева?

— Дела идут, контора пишет! Все зашибись, Пал-Никодимыч, — отрапортовала я. — Уже почти заканчиваю переговоры. Осталось все ничего: дать пару консультаций по порядку страхования, добить пару несущественных деталей в договоре, обсудить открывающиеся перед нами глобальные перспективы и отобедать на торжественном ужине в мою честь.

— Мы сами все добьем, обсудим и отобедаем. Сейчас я и наш юрист подъедут.

— Зачем?! — не поняла я. — И сама справлюсь! Не нужно!

— Дело слишком серьезное, чтобы тебе доверить. Считай, твоя работа с Хорькоффом кончена. Мы теперь вместо тебя с ним потолкуем.

— Так все уже ж практически на мази! — я растерянно моргала глазами, силясь врубиться в смысл происходящего, который хоть и ускользал от моего сознания, но на подсознательном уровне весьма сильно тревожил мою интуицию, которая прямо-таки вопила о том, что сейчас меня очень даже чувствительно кинут на бабки.

— И это хорошо! И это правильно! Так и надо работать! Ты молодец, Лодзеева! Я всегда говорил, что ты далеко пойдешь и всех нас обгонишь. Однако формальности мы должны добить сами. Тут столько нюансов, о которых ты пока по молодости и не ведаешь. А мы матерые спецы. Будем разбираться, что к чему.

Постепенно вместе с предынфарктным состоянием до меня начал доходить смысл комбинации, которую замутил шеф. И я спросила его напрямик:

— А как же мои комиссионные?! Нет, я не имею ничего против замены игрока в команде. Вопрос лишь в том, за кем будет засчитан победный гол и кто получит за него премиальные.

— Тут вопрос сложный, — шеф замялся и дальше понес откровенную пургу, от каждой порции которой мое сердце все сильнее сжималось в тревожном предчувствии провала.

Я увидела, как Хорькофф вытащил из буклета вложенный между страницами типовой договор страхования и попытался его прочесть, но заметив, что держит оный вверх ногами, истерически захихикал.

Похоже, после озвученной мной максимальной суммы контракта клиент снова начал погружаться в мир отчаянья и стремительно терял последнюю надежду на спасение. Впрочем, я тоже ее теряла.

— Не переживай, Лодзеева, будешь в шоколаде, — пообещал шеф.

— Но мы же договаривались, Пал-Никодимыч!

— Да все будет нормально! Переведем тебя на постоянку, премию годовую получишь… наверное. Не обидим.

— О, мой га-а-а-д!! — простонала я в трубку. — Мы же договаривались!

«Накрылись мои процентики! — моему отчаянью не было границ. — Это ж беспредел!»

— Та договоренность должна не ослаблять позиции ОВО «ЛАДИК» на российском рынке, а укреплять их самим фактом своего существования, — парировал мои обвинения довольно туманной фразой шеф (скорее всего, ее ему подсказал крутящийся поблизости юрист). — Пойми, Лодзеева, «ИNФЕRNО» — уже не твой уровень компетентности.

— Но я почти…

— Все! Жди нас. Мы скоро приедем и заменим тебя на переговорах. Пока развлекай Хорькоффа.

Я сунула мобильник обратно в карман. И почувствовала, как по лицу текут слезы.

Такого подлого удара я еще не получала. У меня появилось ощущение, будто мне и в самом деле врезал со всей силы какой-то невидимка. Под дых. Даже дыхание перехватило. И наверное, с минуту я вообще не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни выругаться матом.

Мне разом вспомнились все мои сегодняшние приключения. Штурм офиса «ИNФЕRNО». Возня с вахтером. Путешествие по страшному холлу первого этажа. Эпическая битва с Мымрой. Рукопашная с секретуткой. Драпанье от охранников. Езда на «колеснице смерти». Сортирные переживания…

И все это за спасибо!? За просто так!?

Они же меня развели, суки! Как самую распоследнюю лохушку лузерского пошиба, развели!

Глава 2. Нет, сначала надавать по ребрам

1

— Что-то случилось? — спросил Хорькофф.

— Па-а-а-длы! — прохрипела я, глотая слезы. — Я им верила, как родной маме. А они хотят зверски прокатить меня! Они всю жизнь мне поломали, падлы! Надули! Меня надули! А ведь это все равно что приманить к себе конфеткой доверчивого ребенка, а разбить ему голову ломом.

— Так что же произошло?

— Андрей Яковлевич, Вам не попадалось пособие «Как отомстить кинувшему тебя начальнику и остаться в живых?»?

— Не слыхал о таком.

— А жаль. Мне бы сейчас такая информация пригодилась, ибо в мою кровожадную голову на сей счет не лезет ни одной вегетарианской мысли.

— Как я понял, прознав о нашей беседе, Ваше руководство решило подсуетиться и явиться сюда. И в чем проблема?

— Ни в чем особенном. Просто за все свои страдания и сожженные в заморочках с Вашими сотрудниками нервы я не получу ни копейки комиссионных.

— Мне бы Ваши заботы!

— И сама умом понимаю — это фигня по сравнению с нашествием зомби. А вот сердцу не прикажешь — очень хочется взять ножницы и отрезать Пал-Никодимычу его лживый язык. Нет, сначала надавать по ребрам бейсбольной битой, а потом уже обезъязычить коварную тварь.

— Те, кто придет, могут значительно увеличить сумму страховых выплат?

Хорькофф убрал со стола бутылку и стопку. Достал из кармана несколько белых драже и бросил их в рот. И по кабинету распространился запах ментола.

— Хрена с два! — кипя от негодования, я встала, подошла к окну и стукнула кулаком по подоконнику. — У шефа такой нюх, что он мигом просечет все наши с Вами игры. Нет, договор-то он подпишет, но — добавив туда столько тухляка, что при страховом случае уже не наша шарага будет Вам должна, а Вы ей.

Я говорила одно, но думала совершенно о другом. О том, что слова Пал-Никодимыча о том, что если я облажаюсь сегодня, то навсегда останусь неудачницей, вполне могут иметь гораздо более глубокий смысл, нежели предполагал шеф. И речь тут идет вовсе не о чудиках из «ИNФЕRNО», а о гораздо более масштабных делах. Одно ясно — вероятнее всего именно сейчас решается моя дальнейшая судьба. Или меня сломают обстоятельства, или научусь их ломать и больше не стану прогибаться под всяких Пал-Никодимычей и иже с ними. Пусть лучше они прогнутся под меня.

Мое внимание привлекла горгулья на карнизе. Мне показалось, что она вдруг ожила и ободряюще подмигнула мне: мол, не тушуйся, девка, иди напролом!

Я зажмурилась и затрясла головой. Открыла глаза и увидела, что горгулья уже вернула себя прежний вид безжизненной лепнины.

И тут меня, словно током долбануло. Видимо, именно так и приходит к человеку озарение. Я вдруг поняла, как насолить шефу и одновременно с этим получить причитающееся мне вознаграждение за труды тяжкие и страдания ужасные.

2

«Этот глюк — знак свыше! — прокомментировал амикошонство гаргульи мой внутренний голос. — Ника, бери судьбу за жабры, пока она тебя не ухватила за задницу!»

— Гм, а знаете, Андрей Яковлевич, я, пожалуй, помогу Вам гораздо круче, чем предложила, — сказала я, развернувшись к Хорькоффу. — Что нам какой-то жалкий лимон?! Плевок по репутации, а не сумма! Даже порядочная трешка в Москве и та больше стоит.

Я подошла к Хорькоффу, пристально посмотрела ему в глаза и сказала:

— Давайте, пока не примчался мой начальник с нашим юристом, замутим более крутую бодягу.

— Задумали аферу? — деловито осведомился Хорькофф, давая понять, что готов на любую авантюру, лишь бы выпутаться из столь стремной ситуации.

— Не-а! Просто подумала, раз у меня в доверенности нет ограничения на сумму сделки, то почему бы не увеличить ее до предела.

— Но сюда, как я понимаю, движется Ваш начальник, который тут же дезавуирует Ваши полномочия.

— А если ему не удастся войти в «ИNФЕRNО», и мы заключим договор без этой козлиной морды?

— Но законность такой сделки…

— Не парьтесь! Ежели успеете сегодня проплатить свой страховой взнос через банк, то все станет тут же абсолютно законным.

— Даже не знаю. Порядочно ли это?

— И кто это говорит? Почтенный баден-вюртенбергский пастор? Святой отшельник с горы Мудадзян? Нет, это говорит доктор Франкенштейн наших дней — человек, превративший добрых и чистых сердцем сотрудников богоугодного заведения в слуг Тьмы и тварей из преисподней. Оставьте лицемерие ханжам и смело ввязывайтесь в самое величайшее приключение в Вашей жизни. Будет о чем после эмиграции в Лондон, рассказывать у камина внукам, чтоб те не забывали о далекой Родине даже в ночных кошмарах.

— Не надо издеваться над человеком, попавшим в западню.

— Так ведь я же Вас прямо сейчас из нее вытащу! — хлопнула я ладонью по столу, испытывая тысячу чувств одновременно, главными из которых были отчаянье, надежда и острый принцип вдохновенного авантюризма. — Только прикажите своим баранам не пускать сюда моих козлов. Иначе данным мне в ОВО «ЛАДИК» полномочиям — кранты!

— У охраны и без того четкий приказ — никого не пускать. Мы ввели своего рода карантин… Кстати, а Вы-то как ко мне просочились?

— Исключительно с Божьей помощью, — я взяла в руку папку и указала на крест на ней. — А еще и с поседевшим от переживаний сердцем и острым желанием ужраться в зюзю валерьянкой в компании незнакомого мужчины. Итак: по рукам?

— Вообще-то, я не верю в Деда Мороза.

— О-о-о-о, я не Дед Мороз. И даже не Снегурочка. И естественно, ушлые хорьки из ОВО «ЛАДИК» сдерут с наивной корпорации «ИNФЕRNО» определенное количество денежных знаков.

— Сколько?

— Два процента от страховки.

— Идет!

— Аукцион добрых дел мирового масштаба начался, господа! На торги выставляется лот самых мирных и послушных зомби! После оглашения первоначальной цены санитары оттаскивают рухнувших в обморок и долбанутых инфарктом.

Чтобы хоть как-то выразить свое великое воодушевление действием, я слегонца пробила размашистым крюком справа богу Амату, попав кулаком его по вытянутой крокодильей морде.

Та отломилась (вот бракоделы, не могли из нормальных материалов фигуру сварганить, а баблосы, видать, немалые за это фуфло получили) от головы демона и покатилась по полу.

В результате ужасный Амат, именуемый древними египтянами Пожирателем Душ, превратился в какое-то смешное существо с дырой вместо лица, гривастой головой Страшилы из «Волшебника Изумрудного города» и задницей таганьикского бегемота.

«Блин, — озадаченно посмотрела я на покалеченного Амата, — чего это у меня вдруг силушки прибавилось? Уж не надышалась ли я «Новой эры» в коридорах этой Богом проклятой корпорации? Уж не пошла ли по всему телу проклятая мутация?»

3

А может, мутация ни при чем и у меня просто синдром прироста сил на фоне освобождения от страха и появления великой жизненной перспективы?

Не помню точно, кто именно (может, как всегда, мои британские коллеги), провел эксперимент, названный «тяжесть мысли».

Так вот, оказалось, что когда человек весь из себя в тяжелых раздумьях, то его мышечная система слабеет, и ему кажется, что вес предметов увеличивается.

И наоборот — чем радостней и оптимистичней мысли, тем больше сил в мускулатуре и ощущений по типу: «Всех убью, один останусь!»

Кстати, те же ученые (наверняка, это были мои британские коллеги) убедительно доказали, что помывка рук под краном отдается в душе ощущением освобождения от всяческих прошлых заморочек.

Мол, да, я был должен старику Смиту пару фунтов англосовских тугриков, но какого фига он их раньше с меня не стребовал. Пусть теперь не скулит. Раз сказал, что не брал, значит, не отдам. Пусть жалуется в Страсбург или ООН. Поезд ушел.

Или вот, скажем, эксперименты америкосов над беззащитным населением Пиндостана. Они наняли бригады пацанов и девчонок, чтобы те опробовали методику впаривания в розничной торговле.

Покупателя заставляли потискать товар, понюхать его и даже лизнуть. Оказалось, что после этого между пиндосом и товаром возникает незримая духовная связь, которую тяжело разорвать несчастному покупателю, даже если он умом и понимает всю ублюдочность товара и коварство упыря-продавца.

Так что, сестрицы, когда вам суют под нос какую-либо кофточку и просят ее потрогать, примерить или хотя бы погладить, закрывайте душу ключом трезвого разума на сто оборотом и говорите что-нибудь вроде: «И это говно Вы предлагаете мне носить!?»

— Где тут у Вас можно вымыть руки? — спросила я у Хорькоффа, заметив, что в нервном припадке стерла руками почти весь крест с папки. — А то вся извозилась в помаде. А возилась, оказывается, совершенно не по тому поводу, по которому надо было. И ради Господа нашего всемилостивого, не спрашивайте меня, за каким хреном я разрисовала свою папку помадой. У каждой профессии свои обычаи и ритуалы.

Глава 3. Банкуйте!

1

Когда я вернулась из умывальни, Хорькофф хмыкнул и спросил у меня:

— И что, никаких подводных камней в контракте? Неужто все так просто?

— Не проще, чем нашим доходягам из российской футбольной сборной выиграть Чемпионат мира. Естественно, мое руководство попытается кинуть Вас при первом же шухере, — призналась я.

— Это легко разрулим. Тесть мой — большой спец по таким разборкам.

Хорькофф опять преобразился, снова превратившись из рохли и нытика в гиганта мысли и наследного принца русской олигархии (вот ведь актер!). На его лице появилось хищное выражение, как у шакала, услышавшего среди степной тишины неловкое шарканье хромоного кролика, страдающего артритом.

— Итак, мадмуазель, какова цена вопроса?

Высчитывая предел страховых выплат, я долго шагала по кабинету, метко зафутболив под стол попавшуюся на пути крокодилью морду.

С одной стороны, надо было помочь Хорькоффу и себе, а с другой, не разорить родную шарагу. У нас там ребята резкие. Могут ведь и не понять моего мстительного юмора.

От волнения я забыла о существовании калькулятора и подсчитывала сумму на пальцах. Из-за этого постоянно путалась в расчетах и не могла вычислить ничего конкретного. Оставалось одно — брать цифры с потолка.

— Ну раз пошла такая пьянка… — замялась я, — то пусть будет три…

Хорькофф презрительно фыркнул.

— …Тринадцать миллионов! — на ходу сориентировалась я.

— Издеваетесь?! — возмутился Хорькофф. — Чтобы замять скандал и отмазаться от следствия, мы одних только взяток чинушам будем вынуждены дать на гораздо большую сумму.

— Можно и больше. В знак моего к Вам уважения и бескорыстной любви к размеру комиссионных страховочку можно увеличить. Очень даже вполне себе на нормальную сумму, коя никак не заденет Ваших интересов, а наоборот, послужит их укреплению и процветанию…

— Банкуйте! — нетерпеливо перебил меня Хорькофф.

«Как бы не добанковаться до того, что Пал-Никодимыч собственноручно удавит меня», — заволновалась я.

Но тут же подавила в себе панику. Собралась духом. Сжала кулаки, и волевым усилием выдавила из себя:

— О, мой га-а-д! Тогда… Тогда милли… ард… ов… пять! Долларов. Штатовских. Соответственно страховой взнос — сто лямов полной витаминов и микроэлементов, нежно хрустящей в карманах капусты.

Я вдобавок к кулакам сжала еще и зубы. И, затаив дыхание, с тревогой ждала ответа Хорькоффа, надеясь, что он откажется от столь рискованной затеи, и у Пал-Никодимыча не будет повода меня душить.

Однако ж вместе с опасениями насчет жестокой расправы в голове крутились и другие мыслишка: «Е-мое! Моих комиссионных лимончиков получится аж целых десять штучек! Я — вся из себя такая… ну, в общем, миллионерша и роскошная светская львица — буду купаться в золоте и брильянтах, отрываться в Куршавеле и пускать фейерверки во дворе виллы напротив президентской дачи! И тогда пацаны из «Кольчужника» заценят меня о-го-го как. Особенно, если я им подарю старинный бронепоезд и современную межконтинентальную ракету».

— А Ваша компания потянет? — бросил на меня недоверчивый взгляд Хорькофф.

— Мы, к слову сказать, тоже веников не вяжем. ОВО «ЛАДИК» перестраховывает все свои риски в куче гораздо более мощных контор, в том числе и с государственным участием. Потом, конечно, кое-кто из наших гарантов захочет кое-кому из нашего руководства отбить почки. Но это уже издержки производства. Так что, не переживайте, потянем. Хватит даже на то, чтобы кормить Ваших бедолаг собачьими консервами по гроб жизни. Кстати, на фига Вы их ими пичкаете?

— Они не могли ничего есть из обычной пищи. Зато собачью еду, что принесла для своего пуделя одна из сотрудниц, сожрали с удовольствием.

— О, мой га-а-а-д! Дела-а-а-а…

— Теперь заказываем такую пищу оптом в офис, чтоб наши по магазинам не шастали, создавая вокруг себя нездоровый ажиотаж.

Тут у меня снова запел мобильник. Я поднесла его к уху.

— Лодзеева, быстро заказывай нам пропуск, — приказал мне Пал-Никодимыч. — Нас не пускают.

2

— Пал-Никодимыч, как я рада, что вы подошли! — радостно соврала я шефу. — Даже представить себе не можете, как это хорошо!

— Нас не пускают! — повторил шеф.

— Кого не пускают? Вас? Да быть такого не может! Наверное, что-то перепутали. Сами понимаете, визит был не запланирован и торжественную встречу за столь короткое время организовать…

— Скажи им, пусть пропустят меня и юриста.

— Погодите, Пал-Никодимыч, а куда Вас не пускают-то? Не ошиблись ли Вы часом адреском? Дверь какая? А у швейцара чо за кокарда над козырьком?

— Лодзеева, я еще не настолько выжил из ума, чтобы не разобраться, где нахожусь. Мы прямо у проходной в «ИNФЕRNО». И нас не пускают.

— Кто не пускает?

— Ты Лодзеева дурочку-то не гони! Ясен пень — местные архаровцы.

— А как фамилии этих негодяев? Я сделаю все, чтобы они были строго наказаны!

— Хрен с фамилиями! Делай уже чего-нибудь!

— А они совсем не пускают или просто не дают пройти? Ой, что-то слышимость падает… Не поняла… Говорите громче! Не слы-ы-шу!

Я отключили мобильник и сказала:

— Быстро моя братва притопала. Наверно, скакали через пробки на той самой жабе, которая душит жадюг. Давайте взвинтим темп наших деловых переговоров и приступим наконец к их финальной части. Кстати, валерьянку уже можно и убрать.

— Без моего ведома сюда никого не пустят, — успокоил меня Хорькофф и вернул  на место стопки и пузырь «Слез Святого Валериана». — Наша служба безопасности при необходимости способна отразить натиск штурмового батальона десантной бригады.

— Я хоть и не служила в ВДВ, но Вам верю полностью. На себе убедилась в хватке Ваших головорезов. Представляете, они меня чуть не убили!

— Представляю.

— Предлагаю как можно скорее оформить договор. Пятимиллиардное страховое возмещение Вас устраивает? О, не надо слов! По лицу вижу: вполне устраивает. Ну что, жахнем невероятным по невозможному?

Хорькофф радостно закивал, еще не до конца веря в свое счастье. Теперь он уже больше походил не на голодного шакала, а на добродушного енота-полоскуна, обожравшегося лягушками.

Я заполнили два экземпляра договора и передала их Хорькоффу.

Тот подписал оба. И вызвал секретутку.

Когда она явилась, я немножко забоялась, что обманутая мной девушка набросится на меня с криком: «Ты обещала не входить к Андрею Яковлевичу, сучка!», — и станет дубасить меня мордой о столешницу.

3

Однако Снежана сделала вид, что ничего такого не случилось, и мы вовсе не с ней только что страстно обнимались на ковре приемной.

«Видать, решила за коварство отметелить меня в коридоре — подальше от начальственного взора», — предположила я.

Хорькофф сообщил секретутке, что отменяет свои похороны, и приказал сбегать с экземплярами договоров с ОВО «ЛАДИК» к главбуху, чтобы тот их тоже подписал.

— Зашибись! — сказала я, провожая настороженным взглядом Снежану. — Может, Вы, Андрей Яковлевич, вовсе и не Темный Властелин, а даже наоборот — новый мессия.

— Как это!?

— Прежние пророки и чудотворцы всего лишь воскрешали мертвых мертвецов, делая из них Zombis vulgaris. Это классика жанра. Дело нехитрое. А вот Вам удалось поднять из офисной могилы живых мертвецов, создав новый вид существ, работящий и разумных: Zombis idealis. Такая шняга дорогого стоит. Уж я-то знаю, ибо сама — эксперт по вопросам нежити.

— Издеваетесь?

— Отнюдь нет. Разве стала бы я смеяться над Асклепием или Христом.

— Разве у меня с ними что-то общее?

— Гениальный терапевт и фармаколог Асклепий достиг такого мастерства в искусстве врачевания, что начал оживлять людей, например, Ликурга, Капанея, Главка, Ипполита, Ориона и Тиндара, изымая из Аида ихние души.

— А чем кончил Асклепий?

— Опущенный им ниже плинтуса Гадес окрысился и натравил на доброго доктора самого Зевса Громовержца. И тот замочил Асклепия молнией по башке.

— А причем тут Христос?

— Тот тоже любил поднимать мертвых. Вспомните знаменитое: «Тебе говорю, Лазарь: «Встань и иди!». И Лазарь встал и пошел — покрытый трупными пятнами и замотанный в тряпье, заменяющее саван. Кстати, после воскрешения у Лазаря была весьма насыщенная приключениями жизнь. На него охотились науськанные жрецами охотники за зомби. Спасаясь от них, Лазарь бежал из родной Вифании на Кипр. Там воскресший мертвец немало лет работал епископом Ларнаки. Ну а если Вас интересует, как там было с самим Христом, то…

— Не стоит! Чем кончил Он, всем известно.

— Не надо о грустном! Ядерное оружие когда-то тоже считали гостинцем из преисподней. А с его появлением прекратились мировые войны. Оное дало цивилизации пожить не один десяток лет в покое и сытости. И теперь все молятся на атомную бомбу, как на икону Николая-угодника… ну, кроме японцев, конечно. Хотя сами виноваты. Нефиг было наш «Варяг» гнобить в нейтральных водах. Да и за Цусиму обидно, шимозу им в задницу. В общем, не всегда бесконечный ужас завершается ужасным концом.

Глава 4. Ясен пень, дело темное

1

И тут, дорогие мои сестрицы, я почувствовала, что сегодняшний день прислюнил меня — простую русскую деваху без глобальных амбиций и имперских комплексов — к величайшей тайне во всей-всей-всей мировой истории.

Нет-нет, она заключалась вовсе в том, что с помощью фармакологии можно клепать зомби.

Ох, не зря, совсем не зря, сестрицы, несчастная Мила Йовович претерпела от врачей-вредителей страшнейшие муки. И теперь про Т-вирус из «Муравейника» злодейской корпорации Umbrella нынче знает даже самый сопливый карапуз из детского сада Хорошево-Мневников.

Мое сегодняшнее прозрение было намного глобальней, чем нахождение нового «Муравейника» где-нибудь под саркофагом Хованской свалки.

Масштабность нынешнего открытия потрясла меня настолько, что я даже не смогла выразить словами, что именно открылось мне в сей судьбоносный момент.

И лишь одно я знала твердо: речь идет о самом главном секрете человеческой цивилизации. О том, для чего одни люди ставят на колени других. И о том, как они это делают.

Окунувшись в столь масштабные мысли, мое сознание стало захлебываться от предположений и тонуть в омуте вопросов, на которые у меня не было ответов. А имелись лишь смутные догадки, как говаривал старина Фрейд, «нижесознательного уровня».

Передо мной возник образ гигантского спрута-мозгокрута, запустившего щупальца в башку всем легкомысленным пиплам Земли. Он заставлял их выполнять составленные им программы.

И пиплы ели-пили, ходили-сидели, говорили-молчали, ползали-бегали и даже пели озорные блатные частушки исключительно по воле того зловещего мозгокрута.

Теперь-то до меня дошло ради чего порядочные с виду люди голосуют за подлецов, жбанят паленку и зырят идиотские сериалы.

А чо, сестрицы?! Ведь где-нибудь в Англии или США вполне может существовать некая организация по зомбированию и программированию народа, поскольку одно без другого бессмысленно. Судите сами: ну зачем пипла зомбировать, коль не собираешься им пользоваться во всех отношениях?

Я вспомнила, как с появлением интернета в криминальной столице мира — Нью-Йорке — резко пошла на убыль уголовная и политическая преступность. Даже взрывы Башен-Близнецов не встрепенули зажравшееся хулиганье, маньяков-радикалов и ультра-либеральную гопоту.

А с 2012 года там вообще некоторые дни обходятся без тяжких преступлений — без резни, грабежей и изнасилований. И это — в городе, битком набитым наркоманами, исламистами, крестными отцами, фанатами бейсбола и прочими сумасшедшими!

Ясен пень, тут применялось широкомасштабное зомбирование. Но как именно штатовцам удается промывать своим гражданам мозги, для меня загадка.

Наверное, современные технологии прибавили убойности классическим штучкам — гипнозу, внушению, убеждению и позиционированию, кои нынче легко грузят нужной мировым манипуляторам шнягой даже пиплов, не балакающих на ридной штатовской мове.

Впрочем, разве в России не так? Вот вам, сестрицы, яркий пример: идет по улочкам какого-нибудь Верхне-Зажопинска сквозь утреннюю тьму и лютую пургу старушка на избирательный пункт под номером 666.

Мерзнет старушка на ледяном декабрьском ветре. В сугробах застревает, ругая, на чем свет стоит вороватых политиков, называя их не только жульем, но и подонками, и прощелыгами.

Затем наша озлобленная на власть имущих старушка ждет в очереди таких же, как она, выживших после развала СССР стариканов, недовольных политической воровской элитой, открытия сего пункта.

А как только оное происходит, наша бабка вприпрыжку бежит со своим бюллетенем в зубах к урне. И лихо голосует за публику, которую только что вместе с другими стоящими тут пенсионерами окрестила прощелыгами.

Бедная старушка и не подозревает, что уже давным-давно запрограммирована на подобные действия и ее поведение уже никак не зависит от собственного желания.

«А может, эти манипуляторы заботятся о том, чтобы сохранить человечеству жизнь и без ихнего подло-коварного зомбирования наши облученные трупы давно бы уже гнили в мерцающих после Третьей мировой войны от радиации развалинах земных городов?» — пришла мне в голову дикая мысль.

Но я тут же прогнала ее от себя, поскольку за последний век мир не раз превращался в кровавую баню, а экономику колбасило кризисами.

О том, что произошло с культурой, превратившейся в торжество ликующих выродков-попсовиков, я и вспоминать не хочу. Там вообще полный отстой.

2

В общем, то, что миллиарды ни в чем не повинных сапиенсов превращены телеком, радио и интернетом практически в зомби, мне было ясно, как Божий день. Однако я никак не могла понять: а зачем?

Какую программу должны воплотить в жизнь семь с половиной миллиардов жителей планеты Земля?

Кто стравил самые людоедские государственные режимы в истории — гитлеровский и сталинский? Кто заставил их обескровить друг друга в смертельной схватке и навсегда забыть о претензиях на мировое господство?

Как немцы всего лишь за семь лет жизни при нацистах превратились в кровавых маньяков и к 1941 году готовы были пустить на удобрения миллиарды представителей «неполноценных рас»?

Кто превратил Пиндостан из страны расистов и линчевателей негров менее чем за двадцать лет после жестоко подавленного Великого Лос-Анджелесского восстания в народ, массово проголосовавший за Обаму?

Только не надо, сестрицы, парить меня всякой байдой про законы мировой истории. Их всего два — эволюция и революция. Вот с ними не поспоришь.

Но как некоторые народы ухитряются спастись от революций и втиснуть века эволюции в годы технической и социальной модерниции ни один закон не объясняет.

Нет, есть, конечно, катализаторы таких процессов — бешеные инвестиции, рыночные реформы, открытие месторождений и выгодное геополитическое расположение территории.

Однако ни один такой катализатор не может мгновенно переделать сознание пиплов. И чьи тут тогда игры, а?

Слушайте, сестрицы, а вдруг, ко всему прочему, манипуляторы человеками — это вовсе не единая команда вроде масонской группировки, а куча борющихся между собой группировок?

И на чью сторону тогда лично мне нужно встать? Под каким знаменем воевать? И с кем?

3

Я настолько углубилась в свои размышления, что перестала слушать собеседника.

Хорькофф мигом почувствовал это и спросил:

— Чего молчите?

— Анализирую свои знания о зомби, — честно ответила я.

— Вижу, серьезно интересовались темой и до посещения нас.

— А то! — гордая улыбка рассекла, словно я. — Я лучший специалист по ходячим мертвецам. Задайте мне любой вопрос по ним и получите такой ответ, который Вам ни один из так называемых «ученых» не даст. Лучше меня могут знать тему только некроманты-практики и личи — чернокнижники, восставшие из Ада. Но имеются ли таковые на планете, не известно.

— В чем главное отличие зомби от людей, не считая физиологии?

— Оное отличие Вы, Андрей Яковлевич, прекрасно можете наблюдать на своих подчиненных. В отличие от раздолбайски настроенных незомби-людей у зомби-людей весьма ограничен кругозор.

— То есть?

— Для них отсутствует большинство факторов, отвлекающих внимание обычных смертных от достижения цели. Дайте зомбикам конкретную задачу — и живые мертвецы перевернут весь мир. Их ни секс, ни телек, ни наркотики, ни деньги, ни слава даже на минуту не отвлекут от выполнения программы заданной хозяином.

— Вы с каким-то восторгом говорите о живых мертвецах, словно они стоят на более высшей ступени эволюции, чем мы с Вами. А ведь это же не так. Это же трагедия для их близких. Полное разрушение социальных связей — основы всего нашего общества. Остаются только профессиональные отношения и статусная иерархия.

— Не спорю, для мира живых эти существа потеряны — они вне родственных и дружеских связей, вне социума. Зато для работодателя — это офигительный трудовой ресурс. По крайней мере, до тех пор, андроиды не станут стоить дешевле людей. Да и тогда зомби могут пригодится: добавив в них присущие роботам детали, можно создать киборгов.

Внезапно мой собеседник расхохотался. Но не истерически. А как вполне себе здоровый параноик, что, кстати, тут же было подтверждено следующими слова:

— Значит, я — Андрей Хорькофф — великий создатель зомби?

— Скорее, их великий повелитель — Темный властелин, — поправила я президента «ИNФЕRNО». — А «Новая эра» — своего рода Кольцо всевластья.

И мне почудилось, будто под органный музон над головой Хорькоффа появилась корона, испускающая лучи кроваво-красного света.

4

«Либо меня сегодня не по-детски глючит, либо что-то с их офисом не так, — подумала я. — Надо будет поспрашать этого президента зомби-корпорации о секретах сего загадочного здания. Особенно про оживающих горгулий и чудищ на картинах в холле. Может, каким-то особо токсичным материалом коридоры облицевали?»

В кабинет вошла Снежана. Она передала Хорькоффу подписанные главбухом документы.

Хорькофф заверил подписи печатью. И передал один экземпляр договора мне.

— Там с в-вахты з-звонили, Андрей Яковлевич, — сообщила секретутка. — Г-говорят: пара с-страховщиков к Вам рвутся. К-клянутся, что Вы их ж-ждете.

— Пал-Никодимыч без боя не уйдет! — заволновалась я. — Он, хоть и старый пень, но биться станет до последнего. Да и юрист наш… Такого выжигу мордоворотом на вахте не запугаешь. Ох, боюсь, прорвутся, засранцы.

— Не п-прорвутся, — утешила меня секретутка. — Им удалось м-миновать д-дежурного, но уже у л-лифта с-лужба б-безопасности с-скрутила н-нарушителей.

— И что с ними теперь делать? — озадачился Хорькофф.

— Гнать в шею! — не задумываясь, ответила я.

— В каком смысле? — не понял Хорькофф.

— Во всех смыслах, — заявила я. — Как фигурально, так и фактически.

— Э-э-э… Это как? — озадачился собеседник.

— Отфигачить морально и чисто конкретно надавать по мордасам, — объяснила я суть нашей оборонительной доктрины на данный момент.

— Сурово! — покачал головой Хорькофф.

— Так ведь не сильно надавать, а слегка, — сбавила я обороты. — То бишь просто смеха ради. Пара переломов, перебитый нос, парочка высокохудожественных бланшей на харе и прочая мелочевка от доброты душевной. Чисто наш черный московский юмор.

— Ну не знаю… — засомневался Хорькофф.

— Зато я знаю тех хмыренышей, как облупленных, — сказала я. — Решайтесь! На кону — честь, достоинство, свобода и любовь. Ставки сделаны. Чего теперь дергаться-то?

— Что ж, в конце концов, они Ваши коллеги, — сказал мне Хорькофф. — И Вам виднее, как надо с ними надо поступать.

— Иначе нельзя, — развела я руками, показывая, что сама понимаю жестокость процедуры, но воспринимаю оную исключительно в качестве сверхнеобходимой. — Мои британские коллеги доказали: не покалечишь — не вылечишь. По этому поводу еще старик Гиппократ высказывался. Дескать, Платон мне друг, но геморрой придется отчекрыжить.

— Снежана, — обратился к секретутке Хорькофф. — Ты все поняла?

— Все, — кивнула секретутка. — С-сообщу с-службе б-безопасности о том, чтобы особо не ц-церемонились.

— Правильно, — одобрила я позицию Хорькоффа и секретутки. — Как начнут права качать, так сразу — под дых, по кумполу, попинать две-три минуты и гнать в шею. И обязательно торжественно спустить с лестницы — пусть хотя бы пролета четыре покувыркаются — это нужно для их моральной обработки и позитивного задела на будущее.

— А ваши из-за такого «гостеприимства» не расторгнут договор? — забеспокоился Хорькофф. — Я бы после этого не только бы договор заключать не стал, а еще б и в суд подал.

— Вам на такие штучки обижаться положено, а нам-то к чему такой гонор? — не поняла я. — Чай не герцоги с графьями, потерпим, не в первой. В страховом деле морду бьют чаще, чем на боксерском ринге.

— Ну да?! — недоверчиво хмыкнул Хорькофф.

— Да я даже больше скажу: мой шеф после такого замечательного побития его морды только еще больше зауважает вашенскую корпорацию. И станет намного сговорчивей.

— Гм.

— Поймите, господин Хорькофф, в России везде так. Вы просто давно не шустрили в низах пирамиды власти. Это только посаженные в начальские кресла корпораций приказом сверху чинуши безмятежно спят на работе без риска пропустить удар бейсбольной битой промеж глаз. А для настоящего выжиги и проныры…

— Гм!

— …В смысле для настоящего российского предпринимателя фингал под глазом — нечто вроде ордена «Герой труда» для вагоноремонтника с Урала. Давайте глянем, чо там на воле творится.

Мы с Хорькоффом подошли к выходящему на улицу окну и распахнули его. В отличие от пиндосов для просмотра предстоящего шоу нам совершенно не потребовалось пакетов с попкорном и голимой пепси-колы, льющейся на ширинку соседа.

Настоящему русскому человеку такое дерьмо не надобно, он и так всегда рад поглядеть, как нехорошим людям шлифуют об асфальт их поганые рыла.

Глава 5. Есть на свете справедливость!

1

Несколько минут мы с Хорькоффом, не обращая никакого внимания на сырой и холодный ветер, дующий нам снаружи в фас и профиль, с чувством глубокого удовлетворения наблюдали, как охранники, высыпавшие на улицу вслед за Пал-Никодимычем и сопровождающим его юристом, дружно гнали сладкую парочку прочь от офиса «ИNФЕRNО».

Нет, конечно же, простыми пинками и улюлюканьем вслед удирающей братве из ОВО «ЛАДИК» никто из их гонителей ограничивать себя не стал.

Когда Пал-Никодимыч со товарищи по глупости (а ведь опытный же спец, но, как говорится, и на старуху бывает проруха) свернули с улицы и со всех ног бросились в узкий и безлюдной помоешный тупик, то за ним туда кинулись сразу шестеро пацанов из «Инферно».

Минут десять из переулка доносились до нас вопли и визг делегации из ОВО «ЛАДИК».

Но опыт не пропьешь — с помощью регбийных финтов и тупости охранников, не догадавшихся вовремя перекрыть акулам страхового бизнеса путь назад, Пал-Никодимыч и наш юрист вырвались из ловушки, отделавшись незначительными гематомами на пол-лица. Но тут же снова совершили глупость.

Эти два придурка начали выпендриваться и нагнетать обстановку маловразумительным ором.

Нет, ну скажите мне на милость, если судьба дала тебе шанс смыться, то зачем тратить время на то, чтобы послать несущихся за тобой громил туда, куда Макар телят не гонял и где даже не зимуют раки?

Эта остановка стоила моим коллегам по шараге дополнительных увечий.

Слава Богу, наш юрист сдался быстро и практически без боя. Вот что значит хорошее образование! Умница! И кто после этого сможет мне заявить, что в России нет настоящих интеллектуалов?

Наш юрист после первого же десятка ударов дубинкой по печенкам-селезенкам задал на четвереньках поразительно лихого стрекоча. И понесся прочь, прямо как бабуин от леопарда (никогда не думала, что человек может столь быстро передвигаться в столь неудобной позе).

А вот Пал-Никодимыч организовал просто бешеное сопротивление. Более того, возбудившись от ударов дубинками, мой шеф затеял целую корриду, где выступал в роли быка, пытаясь прорваться сквозь ряды охранников ко входу в «ИNФЕRNО».

Такой прыти от Пал-Никодимыча я совершенно не ожидала. Он делал обманные финты, быстро перемещался с одного фланга атаки на другой, совершал подкаты, уклоны и нырки.

А еще мой шеф пытался запугать противника криками: «Пропустите, суки, пропустите!», «У меня удостоверение есть, в рот вам бомбу!», «Не смейте бить меня по детородному органу!», «Я буду жаловаться в Кремль!», «Не имеете права на беззаконие!», «В суд подам, калоеды!» и т. д.

И снова меня поразила физическая подготовка шефа.

Еще неделю назад он был полной рухлядью. А сейчас выделывал такое, что не всякий олимпийский чемпион сможет отмочить. Даже после выстрела стартовым пистолетом в задницу.

Наконец охранникам надоели такие наглые экзерсисы Пал-Никодимыча.

Гиганта страховой мысли безжалостно повалили на асфальт и дружно начали воспитывать ногами. А проходящая мимо экскурсия азиатов (вроде бы японцев, они любят всякие яркие, новые и дорогие курточки) стала все это дружно снимать на камеры.

Уверена, в скором времени в японских СМИ появится сенсационный репортаж «Деловая жизнь России» с каким-нибудь антиреваншистским подзаголовком вроде: «И вы еще надеетесь отнять у такого зверья Курилы?!» или «Лучше сразу отдать этим бандитам Хоккайдо, пока они все нашенские хонсюи с фудзиямами не заграбастали».

С чувством глубокого удовлетворения проделанной работой охранники вернулись в офис.

А мой шеф, кряхтя и постанывая, гордо встал на карачки, выплюнул на тротуар выбитые зубы, высморкал кровь из свернутого на бок носа, погрозил кулаком в сторону «ИNФЕRNО», попытался выругаться, но кровь, попавшая из разбитого рта в дыхалку, превратила эту ругань в затяжной кашель.

Выкашляв на асфальт с пол-литра соплей-слюней и крови, мой шеф поднялся на ноги и шатаясь, как обдолбанный спайсом пьянчуга, поковылял вслед убежавшему юристу.

Я злорадно ухмылялась, глядя на поникшего шефа, ощущая, как мои челюстные мышцы, доселе напряженные нервотрепными злосчастьями, наконец разжались и даже чуток заныли после такого резкого расслабления.

— А все-таки на свете правда есть! — заявила я. — Быть может, есть она и выше!

2

Я положила в папку договор с «ИNФЕRNО». И помассировала челюстные мышцы.

— Все? — поинтересовался заметно повеселевший Хорькофф.

— Почти, — сказала я. — На посошок — немножко мистики. Я заметила, что здание, где доблестно пашут Ваши зомби, какое-то необычное. И картины тут весьма странные. От них глюки разные происходят.

— Какие картины?

— Те, что в холле на первом этаже. Никогда таких не видела. Там все как будто живое. Невероятная технология. Я поначалу возложила всю апоплексическую ответственность за апокалиптический коматоз организма на принятые вчера на ночь успокоительные таблетки, запитые вискарем. А вот теперь, когда оказалось, что, наоборот, сегодня мой мозг находится на пике возможностей, я думаю, что в моем утреннем расколбасе виновата именно вашенская контора.

— Вы правы.

— В чем именно? Я до фига всего на первом этаже навидалась, пока отдел пропусков искала.

— И сам толком не знаю, что там за чертовщина происходит, но она там есть. На это многие посетители жаловались.

— Уже интересно! — я потерлась ладошкой о ладошку, предвкушая еще один полный невероятности рассказ.

— Когда я стал президентом «ИNФЕRNО», то решил провести ребрендинг, внеся в публичный образ корпорации элементы мистики и мифологии.

— Гроб под потолком вестибюля — часть такого корпоративного стиля?

— Именно.

— Тогда я спокойна, а то подумала, будто народ здесь развлекается белой горячкой.

— Одним из элементов такого стиля должно было стать оформление первого этажа нашего офиса. Для этого пригласили вьетнамского мигранта — единственного в Москве художника-некромалиста, называющего себя Мастером Ада. Мы поручили ему расписать стены. И все было б хорошо, не узнай наш завхоз себя в одном из грешников-воров на картине. Завхоз поднял скандал. И гастарбайтера-некромалиста уволили, не заплатив ему ни копейки. Уходя, он проклял наш офис.

— И теперь тут горгульи квакают.

— Кваканья я от них не слышал. А вот матерятся порой жутко. Прохожие уже четыре жалобы на нас в районную управу накатали. Подумали, это мы из окон обзываемся.

— А у гастарбайтера случайно на башке конусообразная шляпа из рисовой соломы не болталась?

— Была.

— И бородка, как у Хо Ши Мина, да?

— Хо Ши Мина не знаю. Я вообще в кун-фу ноль. Помню только Брюса Ли, Джеки Чана и Джета Ли. Но бороденку некромалист имел, да. Вы видели эту скотину?

— Ага. Она нынче неподалеку на дудке играет. Наверное, бабло на билет до Ханоя зарабатывает.

— Этот Мастер Ада — гад. Мало того, что от намалеванных им изображений народ шарахается, так их, оказалось, невозможно ни стереть, ни заштукатурить. Пробовали вешать на них ковры — те за одну ночь сожрала моль. Поставили ширмы — загорелись. Сплошная мистика!

— Клиенты, небось, пугаются.

— Не то слово. Уже два инфаркта приключилось.

— У меня большое подозрение, что этот адский гастарбайтер и его собратья прокляли не только вашенский офис, но и всю европеоидную часть землян.

— Что Вы хотите этим сказать?!

— И сама толком не знаю. Просто есть подозрение, что азиаты… Ладно, проехали. Андрей Яковлевич, слиняю-ка я потихонечку отседова, а? Великое дело с Вами мы сегодня замутили. Так что, имею полное право с чистой совестью покинуть сию обитель скорби, превращенную мной в обитель надежды и светлой радости… м-м-м… в общем, за сим позвольте откланяться.

— Не смею задерживать, Вас, сударыня… Думаете, у нас все получится?

— А то! Главное — прямо сейчас проплатите страховой взнос. И судьба своей ласковой ручонкой погладит нас с Вами по шерстке. За нас же — сама теория вероятности!

— То есть?!

— Нам с Вами так долго не везло, что уже просто не может не повезти.

— Лирика.

— Это отнюдь не лирика, господин президент! Поверьте моим британским коллегам, на самом деле это чистый математический расчет с элементами моего любимого высшего алгебраического анализа, — соврала я, ибо еще со школы не только не понимала математику, но и ненавидела оную всей своей чистой детской душой. — Мои британские коллеги давно уже даже перестали доказывать подобные банальности, поскольку ихний Исаак Ньютон все уже прояснил своим биномом.

Мы попрощались, пожелав друг другу никогда не превращаться в зомби.

3

Я вышла из приемной Хорькоффа, облегченно вздохнула и, гордо расправив плечи, зашагала к лифту. И тут меня долбануло по голове мыслью о том, что до сего момента я и сама была своего рода зомби.

А чо? Секите сюда, сестрицы: ведь я с пеленок исполняла чужие команды. А что такое программа? Это ж сумма команд.

Значит, меня программировали и перепрограммировали, стирали старые условные рефлексы, чтобы нагрузить кучей новых.

И кто я теперь?

Неужели безвольная шавка на поводке у тысяч кукловодов, первыми из которых были мои родители и школьные учителя? «Ника, фу!», «Ника, лежать!», «Ника, барьер!» «Ника, фас!», «Ника, к ноге!», «Ника, апорт!», «Ника, стеречь!», — дрессировщики хреновы.

Ну выполнила я все ваши команды, и что? Счастья нет, любовь порушена, старость — в двух шагах.

Одна надежда — скорое получение большого количества комиссионных. И то, получу я его именно потому, что разорвала на себе ваш ошейник, кукловоды, и впервые пошла против ваших поганых команд.

Но почему я раньше-то этого не делала, дура!

Чо тут, скажите мне на милость, виновато? Ясли? Не, ясли ни при делах.

Тогда чо? Детсад? И детсад к делу не пришьешь.

И чо у нас остается? Школа?!

Точно! Она, подлая, виновата во всем. Нас учат тому, что не наука для нас, а мы для науки. Мол, сдай математику, а то что тебя колбасит от месячных никого не колышит.

Никто не учит школьников учиться. Наоборот, все техники вроде мнемоники, ментальной гимнастики и практической логики запрещено преподавать.

И любая училка, рискнувшая рассказать детям о том, как тренировать мозг и психику, будет тут же уволена.

Чуете тут тщательно выверенную слугами дьявола адскую злонамеренность, сестрицы?

Конечно, чуете. Не даунами, чай, родились. Наверняка вы и сами думали про то, что в школе из вас мастерят тупых и безвольных марионеток.

Секите: нам говорят, типа, вызубри стишок или запомни таблицу квадратных корней, а о том, как это сделать легко и просто, эти фуфлыжники молчат.

Вот ведь уроды моржовые! Недаром слова «педагог» и «педофил» имеют общий корень.

Только теперь я понимаю, что школьные годы выбросила коту под хвост. Вместо того, что познавать мир — все его прекрасные и опасные стороны, — как дура, зубрила химию и алгебру.

В результате — до сих пор не имею ни выработанной собственными мозгами цели жизни, ни стратегии ее достижении.

Все вложенные в мое подсознание мифы и ложные цели приведут меня лишь к одному — к одинокой, нищей и отягощенной болезнями старости.

Вот что эти суки сделали со мной! Вот что эти суки делают с миллионами русских девчонок!

Школа отучила нас искать суть в происходящих вокруг процессах.

Я вот лично не могу проанализировать даже самое простенькое событие. Я не научилась прогнозировать ситуацию даже на пару ходов.

Но зато одно я теперь знаю четко — больше эти подонки-манипуляторы надо мной не властны. Я больше не зомби! Зомби больше не я!

Я хочу ходить по родной земле, как ее хозяйка, а не как тупой и прозомбированный до ануса абориген на оккупированной какими-то умниками территории.

А с этими умниками я буду драться. Может, дерзкими блогами, а может, и саперной лопаткой.

Зомбирование мужчин, может, и не столь большое зло.

Если бы им последние полвека не промывали мозги, то предводимое альфа-самцами пацанье давно бы затеяло Третью мировую войну.

И мы бы нынче любовались на мир сквозь триплексы из бетонных бункеров, присыпанных радиоактивной пылью и обломками небоскребов.

А вот женщин зомбирование калечит.

Помню, смотрела мувешник про племя дикарей, где эталоном красоты считались стертые напильником зубы. И меня до жути поразили кадры, где молодухи, терпя офигенную боль, собственноручно стачивают свои белоснежные зубки до корней.

Бр-р-р-р-р! Своими бы руками оторвала башку тому старейшине, который втемяшил такой стоматологический бред в башку соплеменникам.

И вообще: капитально прозомбированная баба — это беда для всех. В том числе и для себя.

В самые страшные времена Средневековья, где жизнь простолюдина стоила меньше, чем жизнь охотничьей собаки феодала, живописцы рисовали мадонн — юных и прекрасных дев с младенцем на руках.

А сейчас женщины — лишь сексуальная рекламная смазка для эффективности продаж и дешевая рабочая сила.

А тут еще всякие феминистки пудрят домохозяйкам, начитавшимся и насмотревшимся до рака мозга порнографии, последние извилины всяческой галиматьей. Мол, нам, бабоньки, пора заменить хиляков-мужиков и на тяжелых работах, реформировав трудовое законодательство.

Ну разве станут дам больше уважать, если те ринутся в грузчики и танкисты? По-моему, после такого от них пацаны станут шарахаться, как от чумных.

Вы видели, сестрицы, соревнования штангисток и метательниц ядра? Думаю, комментарии излишни.

А вот женское дзюдо и бокс — это правильно. Девчонки должны уметь за себя постоять и показать всем, что нефиг к ним приставать.

И питание у девочек должно отличаться от пацанского.

В современных мясопродуктах — куча гормонов роста. В результате — кругом полным полно двухметровых барышень с размером ноги, как у бегемота. А где им найти столько двухметровых мужиков?

Нет, я против долговременного голодания и многомесячных диет. Эта штука чудовищна для кишок и мозгов, вредная и даже убийственная.

Нам нужна здоровая пища — рыбка, творог и прочая овощно-фруктовая курага, а еще и пищевые добавки — с витаминами и микроэлементами. Ибо, сестрицы, у нас с вами без правильной пищи наступает ломка тела, гниение ума и куриная слепота, чреватая суицидом.

Поймите, сестрицы, наша сила не в больших кулаках, не в зычном голосе и даже не в больших сиськах. Наша сила — в мозгах.

Юные особы думают, что для победы над этим жестоким миром надобно прежде всего показать то, чего нет, отполировав сей показ тем, что имеется на отштукатуренной мордахе и в колготках.

А миру по хрену все ваши понты, ему нужен Хозяин, точнее Хозяйка, та женщина, которая знает этот мир и хочет его переделать так, чтобы кругом было полно беззаботно резвящихся детей и редко попадались больные несчастные старики, чтобы меньше гнили было в людях и больше здоровья и порядочности.

Ну, в общем, как-то так…

Часть II. Зомби, которые играют в игры

Глава 1. Большой босс дал добро!

1

На следующий день мы встретились с Пал-Никодимычем в его кабинете.

На моем лице светилась тихая радость, а на физиономии шефа — здоровенные синяки.

Из-за фингалов его голова совершенно не походила на человеческую.

О, нет! Она была не просто опухшей, отекшей и переливающейся сразу всеми цветами инопланетной радуги.

Чего стоили одни только раздутые, словно накаченные газом, уши шефа, перед которыми круглые лопухи Чебурашки любому живописцу и скульптору показались бы непревзойденной вершиной красоты.

Особенно удались Пал-Никодимычу заплывшие глаза.

Это была просто умопомрачительная сюрреалистическая фантазия в сионистских, тьфу, в импрессионистских тонах.

Оная вызывала в моем захлебывающемся от радости сознании отсылы к произведениям фантастики прошлого века.

Именно тогда были популярны рассуждения об эволюции мыслящих осьминогов, фтородышащих инопланетянах с Тау Кита, маскирующихся под землян рептилоидов из измерения XYZ-22 и экспериментах по проращиванию таинственных спор кометы Какашкина-Барабашкина в корнях думающего папоротника с планеты Новый Ганджубас.

Уверена, если бы сейчас мой шеф выступил по ютюбу с претензией на победу в конкурсе самого уродливого существа, то выиграл призы сразу бы в сотне номинаций и получил бы кучу грамот от федераций, занимающихся разведением разных видов зверья.

Эксперты этих организаций мигом приняли бы нынешнего Пал-Никодимыча и за самую неказистую собаку в мире, и за самую гнусную обезьяну, и даже за самого жуткого снежного человека, последняя популяция которых с трудом выживает в суровых условиях московской зимы на вершинах Крылатских холмов…

Наврав шефу в три короба про «дикие непонятки с охраной», из-за которых Пал-Никодимыч и прибывший вместе с ним в «ИNФЕRNО» юрист вместо подписания контракта огребли конкретных звездюлей, я отдала шефу договор с «ИNФЕRNО».

Увидев сумму страховых выплат, Пал-Никодимыч на минуту выпал в осадок, а потом глянул на меня столь обалдевшим взором, что я почувствовала сие обалдение даже сквозь темные стекла шефских очков.

Затем мой начальник вскочил с кресла и побежал к П.П. Прушкину. И вернулся от него токмо через полтора часа.

К этому времени я уже расписала на четырех листах свои предстоящие покупки на двадцать три года вперед. Тут были и две новых квартиры (одна из них — в Хорватии на берегу Адриатического моря). И крутая тачка. И личная фирма по фитнесу. И прикиды от лучших итальянских модельеров (ну и от французов тоже чуток). И личная коллекция холодного оружия (и чуток огнестрела). И много всего остального…

Вернувшись от начальства, Пал-Никодимыч плюхнулся в кресло и сообщил:

— Большой босс дал добро!

— О, мой га-а-а-д! То есть наш с Хорькоффом договор признан действительным? — уточнила я.

— Признан великолепным!

— И действительно, ну как его не признать-то, ведь уже, небось, проплачен? — с мнимым равнодушием поинтересовалась я.

— «ИNФЕRNО» — молодцы! Впервые вижу такую с-скорость перевода с-с-страхового взноса. Вот что значит солидные люди!

— Это все потому, что у них фирма не только не вяжет веников, но еще и уважает партнеров.

Пал-Никодимыч понес какую-то дичь, спотыкаясь на букве «с» и радостно потирая руки и глупо улыбаясь.

Его совершенно не парило, что под глазом у него с каждым часом все больше раздувается солидный лиловый бланш, полученный в неравной схватке с зомби из «ИNФЕRNО».

Я же с трудом удерживалась от хохота. Уж очень сильно изрядно побитая рожа шефа способствовала улучшению моего и без того радостного настроения.

— Никогда не думал, что именно ты одаришь нас с-самым крупным контрактом за всю историю нашей компании, — Пал-Никодимыч отдал мне кассовый ордер на получение наличными комиссионных за страхование «ИNФЕRNО». — Я даже тебя уволить с-собирался, поскольку на твое место уже приметил бойкого человечка. Но ты меня поразила до глубины души. Молоток!

Я проверила циферки в буковках кассового ордера и довольно кивнула головой. Сия сумма гарантировала безбедную старость даже моим будущим прапраправнукам.

— Да, я таковская, — гордо произнесла я. — Как говорится, в тихом омуте черти водятся… Спасибо, что ордерок подмахнули у босса.

— Его и главбух завизировал. Можешь с-сразу в кассу мотать.

Я сунула ордер в папку. Пал-Никодимыч с удивлением посмотрел на остатки креста на ней.

Видимо, старик недоумевал: «Как дура, малюющая помадой на папках, может принести в клюве гору штатовских тугриков?!»

Я извиняющее улыбнулась (мол, фигня это все, Пал-Никодимыч, не парьтесь) и попыталась по-быстрому стереть крест пальцами.

— Уж с-слишком с-сумма большая получилась, — засомневался Пал-Никодимыч, разглядев на моем лице выражение честно выполненной коварной мести. — Мы впервые на с-столько с-страхуем. Надо было все-таки мне с юристом поприсутствовать на переговорах.

— Так ведь форма договора нашенская. Юристы туда кучу приятностей для компании засунули.

Мои попытки стереть крест привели к тому, что папка покрылась красными пятнами, а мои ладони измазались в помаде.

— Так-то оно так, да что-то на душе неспокойно, — вздохнул шеф.

И что-то в его вздохе показалось мне ненатуральным. Ибо Пал-Никодимыч явно вздохнул не от души. Он, на мой взгляд, просто сымитировал этот вздох, зная, что в подобной ситуации тяжких колебаний и раздумий именно так раньше вздыхал настоящий Пал-Никодимыч.

«Да нет, Ника, не пори ерунды! — одернула я себя. — У тебя уже вполне созревшая, как грыжа у штангиста, паранойя. Ты уже всех пиплов за нежить принимаешь. А ведь они все-таки от нее отличаются. И многим чем».

2

А вот теперь, сестрицы, пока Пал-Никодимыч погружен в раздумья, пытаясь понять, что не так с наиперспективнейшим контрактом с «ИNФЕRNО», можно даже сказать контрактом века, давайте по-быстрому скинем героизированный СМИшниками подвид такого великого вида разумных приматов, как Homo sapiens, а именно — Homo sapiens sapiens.

Вот всем нам, сестрицы, давно понятно, что значит быть зомби, то есть тупым, послушным и не гнушающимся человечиной существом.

А каково тогда быть человеком? Разве человек умен? А зачем тогда все эти религиозные заморочки, в которых фанатики готовы растерзать даже ребенка, если он наплюет на все эти молитвы, посты и прочие суеверные прибамбасы?

Пока мы превосходим наших соседей по планете — роботов, ибо лучше используем главное свое достоинство — архисложно устроенный мозг. Но что будет через 30–40 лет? Уже сейчас даже гроссмейстеры не пляшут против компов. А ведь те только начинают свою эволюцию.

Так же нельзя сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что эволюционируют и наши биологические монстрики.

Покамест мы покупаем в аптеках колонии бактерий-симбионтов для улучшения работы кишок, а потом в пылу борьбы за место под солнцем начнем глотать мозговые симбионтов.

Кстати, наибольший вклад в наше время в науку о развитии человека (антропогенез) вносят не только генетика и эволюционная психофизиология, но и… палеоантропология.

Да-да, сестрицы, не зная как и чем думала афарская австралопитекша Люси, невозможно врубиться в когнитивный диссонанс офисной креветки Илоны Два Батона, ибо та описывает свои ментальные экзерсисы лишь словечками вроде «Упс!», «Вау!» и «Меня штырит не по-детски!»

Проблема осложнена тем, что каждый из нас считает себя охрененным экспертом по всем вопросам человеческой и сверхчеловеческой (Бэтмен — наше все) природы.

А когда все мнят себя знатоками, то кто даст бабла на исследования? И вправду, ну на фига оплачивать то, без чего все и так ясно.

О, я тут вспомнила один эксперимент. Взяли группу пацанов и приказали оценить бабское поведение. А те не въехали в суть ни одного женского мотива. Сто процентов — мимо цели.

Тогда хитрюги-ученые заставили студентов разгадывать смысл поведения мадагаскарских фосс (помесь хорька с кошаком).

И тут вдруг на тебе — бац! — прорыв: все мотивации мадагаскарских хвостатых самок были разделаны под орех даже самыми тупыми из пацанов.

То есть мы проницательны там, где видим общее, видовое в зверушках. А как только пацан зрит не зверушку, а герлфрэндушку, разом теряет и проницательность, и руссудочность. Видимо, не тем местом думает.

И не надо тут мне хихикать, сестрицы! Сами-то вы как о людях думаете, а? Вот то-то же. И вам тоже надобно тренироваться на кошках.

Так что, дорогие мои подруги, человечеству рано или поздно, чтобы выиграть битву за место под солнцем у существ с искусственным интеллектом, придется заменить свою биологическую эволюцию революцией. И не исключено, что именно зомби, подобные братве с «ИNФЕRNО», станут передовым авангардом этого сметающего все на своем пути великого революционного движения.

3

Я вздохнула, одарила Пал-Никодимыча укоризненным взором и сказала:

— На душе у Вас неспокойно, потому что мучит совесть.

— Как так?! — не понял начальник.

— Нашенское филантропическое заведение поимело кучу баблосов благодаря мне, а я еще пока ни цента не поимела из кассы. Уже, скоро она закроется, а потом выходные. Так и умру от голода с Вашим ордерком.

— Еще минута, и побежишь к кассиру. Я даже, если что, звякну ему… Ты мне все-таки вот чего проясни: почему нас в «ИNФЕRNО» не пустили?

— Когда?

— Тогда.

— А-а, тогда-а… Так ведь я же Вам только что уже целый час про все эти заморочки толковала!

— Да я все понимаю, однако хотелось бы все-таки понять…

— Я ведь сама в «ИNФЕRNО» через турникеты, как бешеная обезьяна, пропрыгнула. Тамошняя администрация помешана на секретности.

— Не пойму, Ника, почему ты такую здоровую часть комиссионных налом просишь? Конечно, в кассе он есть, но как ты его потащишь? Грабанут на улице и, с-считай, зря горбатилась. Такой нал в инкассаторском броневике надобно возить. Зачем тебе с-столько?

«Не знаю, что и соврать-то, шефу, — подумала я. — Ну не говорить же ему, что хочу поиметь на руки хоть какие-то реальные бабки, пока он не знает, что, если до нашей страховки «ИNФЕRNО» была на грани краха, то теперь на той грани — уже наша шарага».

— Мои британские коллеги доказали: обналиченные лимоны резко увеличивают количество любящих родственников и преданных друзей, — сообщила я.

— А ты от меня ничего не скрываешь, Ника?

Все-таки у Пал-Никодимыча феноменальная интуиции. Про такого говорят: он беду очком чует.

— Если б и хотела, не смогу. Знаете ж, какая я болтушка. У меня что на уме, то и на языке. Поэтому я всегда говорю правду.

«Когда не вру», — добавила я про себя. И, устыдившись лживости своей честной натуры, тут же отвела свой виноватый взор от светящихся кротостью, наивностью и добротой глаз Пал-Никодимыча.

Мой слегка смущенный взгляд с минуту бесцельно шарился по кабинету задумавшегося шефа. И вдруг мои бедовые глазенки всей своей дружной парой уткнулись в упаковку «Новой эры», лежащую на полке шкафа.

4

Видимо, мои глаза столь широко раскрылись от потрясения, что Пал-Никодимыч, несмотря на всю свою замороченность гнетущими его душу предчувствиями, моментом заметил, какое впечатление «Новая эра» произвела на меня.

— Вот, с-смотри, Ника, что жрать приходится, — Пал-Никодимыч взял проклятый препарат в руки и продемонстрировал его мне.

— Откуда…

— Проныра Загадзе где-то раздобыл. Биологически активная добавка. Усталость, как рукой, с-снимает. Теперь с-сутками могу пахать. Боюсь, правда, что по почкам или печени ударить может. Да и на яркий с-свет без очков смотреть довольно болезненно. Но деваться некуда, в последнее время уставал чудовищно.

Тут Пал-Никодимыч снял очки и стал протирать их стекла. И я увидела, что у моего начальника — черные глаза, такие же, как у зомби «ИNФЕRNО».

«Ах, вот откуда ты силушки-то набрался, — поняла я. — Елки-моталки, и тут зомби! Впору садится за роман под названием «Мой шеф — посланец Ада». Какая я, однако, предусмотрительная — абсолютно своевременно решила смыться из родной конторы. Нефиг мне тут больше делать с живыми мертвецами», — подумала я, чувствуя, как капли холодного пота струятся по лбу и вискам.

— Есть, правда, побочки, — сказал шеф. — Как увлечешься работой, так про все, даже про с-сон и с-семью, забываешь. А еще заикаться начал.

— Не-не, Вы почти не заикаетесь, Пал-Никодимыч, — стерла пот с лица. — Я вот тут недавно в одной корпорации настоящих заик повидала. Так Вы по сравнению с ними — Демосфен.

— Так я ж с-сразу к логопеду побежал. Он меня на операцию на с-связках направил. Вчера с-сделали. Но все равно часа два назад с-снова начал заикаться. Думаю пойти…

Шеф умолк, уставившись на мою физиономию.

Сначала я не поняла, чего он так на нее уставился. А потом врубилась: когда я испачканной в помаде ладонью вытирала пот с лица, то наверняка извозила оное пятнами и полосами соответствующего цвета.

«Ладно, потом все смою», — решила я и спросила:

— А давно ли Вы, Пал-Никодимович, принимаете это дерь… эту добавку?

— Вторую неделю. — А что?

«Скоро вонять начнет, бедолага, — подумала я. — Все это будто кошмарный сон. Хочу проснуться! Хочу проснуться!»

— Советую Вам, Пал-Никодимыч, купить одеколон. Попросите у продавцов, чтобы выбрали самый сильно пахнущий.

— Причем тут… А-а, шутишь. Никогда твоих шуточек не понимал. Разные у нас с тобой юморы.

«Ты еще о моей главной шуточке не знаешь», — улыбнулась я, уже ничуть не жалея шефа, которого после того, как на «ИNФЕRNО» обрушится вал исков, тут же выпрут с работы.

А фигли его жалеть, коли шеф теперь будет бесчувственным зомби? У него теперь куча сил и здоровья. И Пал-Никодимыч всегда сможет заработать себе на банку собачьих консервов. Хоть грузчиком, хоть вахтером. Даже стриптизером сможет пахать.

5

— С-слушай, Лодзеева, может, все-таки останешься? Рано или поздно деньги у тебя кончатся.

— Этих денег еще моим правнукам хватит!

— Мы тебя на постоянку возьмем. Больше никаких с-срочных контрактов.

— Знаете, всего лишь пару дней назад я очень боялась, что меня отсюда выкинут.

— А теперь?

— А теперь я понимаю, все это фигня. Мир меняется. И довольно круто. Это еще мои британские коллеги доказали. Поэтому нам пора отказаться от старых стереотипов… Нет, я больше в ОВО «ЛАДИК» не вернусь.

— Обиделась, небось, что мы здесь тебя чмырили?

— Нет-нет! Что Вы, что Вы! Я вас всех люблю, как родных. А на родственников не обижаются, даже если они блюют тебе в тарелку с праздничным салатом и срут в душу.

— Тогда почему?

— А потому что отныне таков мой путь — простой и незамысловатой путь борца против накрывающей планету Тьмы. Ну, я, типа, пойду, Пал-Никодимович, а то кассир уйдет.

— Только один вопрос. Не пойму, зачем «ИNФЕRNО» такая с-страховка? Пожар, падение спроса, затопление, банковский кризис, теракт, даже землетрясение — это мне понятно. А вот ответственность по искам с-собственных же с-сотрудников и их родни зачем с-страховать? У них же там не вредное производство и не пороховой завод.

— Тем не менее Хорькофф всерьез трясется на эту тему.

— Он что, боится, что подчиненные перекалечатся канцелярскими с-скрепками?

— Он опасается того, что ему придется отвечать перед судом за превращение своих сотрудников в зомби, — честно призналась я и тут же ощутила великое облегчение.

Да, сестрицы, прав был величайший из русских писателей — Булгаков: «Правду говорить легко и приятно». А я бы еще добавила: особенно легко и приятно говорить ее ненавистному начальнику, зная, что тебе за это в данный момент ничего не будет.

Пал-Никодимыч хихикнул, посчитав мое откровенное признание очередной шуткой, и, тяжело вздохнув, изрек:

— Все мы, Ника, немного зомби. Пашешь, как Папа Карло, с утра до вечера. И даже ночью с-сниться работа. Что тут живого? С-считай мы все — ходячие мертвецы. Приходится и личной жизнью жертвовать, и даже с-собственное здоровье гробить.

Тут Пал-Никодимыч закатил пространную речь о трудной доле начальника особого маневренного отдела.

Однако я, хоть и сохраняла на лице выражение вежливого внимания, но совершенно не слушала Пал-Никодимыча.

«Шефу кранты, — подумала я. — ОВО «ЛАДИК» тоже кранты. А если «Новую эру» станут употреблять все, кому не лень, кранты и всей нашей великой и ужасной Родине. А вдруг для человечества это нужно для эволюции? Ведь современный человек политиками и телеком и так прозомбирован по самые гланды. Да вот только в отличие от зомби из «ИNФЕRNО», работать, скотина, не любит».

Рассуждающий о зомби Пал-Никодимыч, видя, как задумчивость все больше отпечатывается на моей физиономии, вообразил себя непревзойденным рассказчиком. И с энтузиазмом продолжил грузить меня дальше своей философией.

Я почти не слушала этот бред, думая лишь о том, как быстрее свалить из кабинета.

— Кем мечтают стать русские дети? — ни с того ни с чего спросил шеф (или это я уже совсем выключилась из беседы, прослушав вступление к заявленной теме).

— Кем? — заинтересовалась я.

— Наши дети уже не мечтают стать космонавтами и учеными. — Все хотят быть чиновниками, чтоб ни фига не делать, а лишь брать взятки да пилить казенные финансы, либо маленькой частицей офисной биомассы в крупной корпорации, чтоб весь день с умным видом бить баклуши.

Я встала, показывая тем самым Пал-Никодимычу, что разговаривать нам с ним больше не о чем.

Он понял намек и тут же завершил проповедь:

— В общем, Ника, у нас все гораздо хлеще, чем у всяких там зомби, — Пал-Никодимыч поднялся с кресла, чтобы уважительно проводить меня до двери кабинета. — А ты говоришь…

— …Говорю, что, возможно, зомби — последняя надежда нашей обескровленной царизмом и коммунизмом державы. У меня даже есть подозрение, что зомби не воруют. А значит, у нас есть шанс получить честное Правительство и вменяемых губеров.

Пал-Никодимыч подошел к двери, открыл ее и, осознав смысл сказанного мной, замер, и удивленно спросил:

— Это как же?! Становись зомби, спасай Россию?

— Став зомби, россияне перестанут смотреть всякий кал по телеку. Завяжут с бухлом, куревом и марафетом. Будут бегать трусцой, читать умные книжки и активно плодиться. И наконец-то перестанут паразитировать на нефти и газе, начав заниматься полезным обществу трудом.

— О как мощно завернула!

— И тогда мы обгоним всех по объему валового внутреннего продукта и заживем, как в раю. Может быть, мы даже станем бессмертными… Не забудьте про одеколон, Пал-Никодимыч. Он Вам очень скоро понадобится.

Я вышла из кабинета. А Пал-Никодимыч остался стоять на месте перед открытой дверью. Наверное: размышляя о том, какой станет Россия, когда ее заселят зомби, и о своей жизни среди них. Бедняга еще не догадывается, что уже стал гражданином Зомбиландии.

6

В отличие от настоящего капитана идущей ко дну лоханки, я покидала тонущий корабль ОВО «ЛАДИК» первой, держа в руках четыре тяжелых пакета, набитый пачками стобаксовых купюр.

Тут мне вспомнились незабвенные лермонтовские стихи, и я произнесла на их мотив собственный экспромчик:

— Прощай, немытая шарага,

ОВО рабов, ОВО господ,

И шеф мобильного отдела,

Пал-Никодимович — урод!

Вдруг я услышала знакомую мелодию. Обернулась. И увидела Дудочника.

Тот сидел рядом с подъездом нашего офиса и играл на флейте. Однако на этот раз перед музыкантом-побирушкой в качестве публики стояли уже не крысы, а люди. И у всех — жуткие рожи и пустые, рыбьи глаза.

Я зажмурилась и затрясла головой. Открыв глаза, увидела, что на самом деле у людей обычные лица и глаза.

— Здорово, дед! — кивнула я Дудочнику, делая вид, что мне по барабану его дьявольские шуточки. — Фигли ты Хорькоффа с братвой проклял? Ну насолил тебе завхоз, натравил бы на него своих крысюков и все. Зачем всю корпорацию закапывать?

Дудочник усмехнулся и обвел глазами окружающие здания, мол, я не мелочился и не только твоего Хорькоффа с его братвой проклял.

Я поежилась от внезапно нахлынувшего чувства всепланетарной геополитической безнадеги. Бросила на зловещего старика-флейтиста укоризненный взгляд. И спросила:

— А чего к нам-то перебрался? У «ИNФЕRNО» мало подавали?

Дудочник протянул ко мне руку. Только в ней была зажата уже не жестянка со звонкой мелочью, а ковбойская шляпа, набитая купюрами.

— Я ж тебе уже сказала, Моцарт недотравленный: оставь себе! — отмахнулась я от Дудочника и пошла по улице.

— В принципе новая эра с этой «Новой эрой», может, не так и плоха будет, — громко сказала я сама себе, невзирая на изумленные взгляды прохожий, шарахающихся от меня, будто от прокаженной. — Не люблю бездельников. А тут: миллионы пиплов возьмутся за работу, вместо того, чтобы дурака валять. Пьяниц и наркушников не станет. Может, и воровать перестанут? Нет, воровать не перестанут никогда. Будь ты хоть трижды зомби, но мистическая сила все равно заставит тебя распилить бюджет или содрать откат с барыги. Это уже универсальность законов бытия, его основополагающая метафизика и трансцендентальный фундамент вселенского социума… Э, а чо это я только что сказанула-то?

Глава 2. Русские своих не бросают!

1

Дома я вырубилась, едва доползя до кровати, даже не имея сил раздеться. Видимо, сказались погони и потасовки в «ИNФЕRNО», а также то бухло, которым я лечила Хорькоффа (после литра вина — да еще на голодный желудок!)…

Наверное, во время посещения его загадочного офиса я чем-то там заразилась. Ибо ни чем другим не объяснить, что проснулась я совершенно не испытывая радости за удачно совершенную сделку.

Вот уверена, каждая из вас, сестрицы, с ходу бы взялась за мобильник и начала бы хвастаться всем знакомым своей крутизной и удачливостью, весело хохоча в тех местах своего рассказа, где описывались бы тупорылось врагов и их жалкие потуги противостоять вашей неотразимости и всесокрушимости.

А вот у меня на душе было гадко, будто туда насрали кошки со всей нашей улицы, да еще в эту кучу добавили ведро того тухляка, которым набиты всякие там чебуреки, беляши, хачапури и прочая вонючая самса.

Вместо радости за удачный и с таким трудом выцарапанный контракт меня переполняло предчувствие беды, от которого сжималось в тряпочку мое чуткое сердце.

Я попыталась разобраться в своих чувствах и выявить причину таких терзаний. И таки, да, разобралась.

Оказывается, вовсе не страх перед вполне ожидаемым за мою аферу с «ИNФЕRNО» контрольным выстрелом в затылок от братвы из ОВО «ЛАДИК» терзал меня.

Мое подсознание раньше ума просекло всю трагическую суть происходящего: «Новая эра» расползлась по всей стране, а может, и по всему миру, тысячами и миллионами штампуя живых мертвецов. И никакое бабло не спасет меня и моих будущих детей от нашествия миллиардов зомби.

Смятение и отчаянье тут же заскреблись в моем животе, стоило мне понять, что вокруг меня кишмя кишат похожие на людей существа, ими вовсе не являющиеся.

Мне ж теперь придется до могилы жить рядом с зомби: ездить с ними в метро, стоять в очереди перед кассой супермаркета, сидеть рядом в кино и т. п. и т. д. Во попала!

Я высунулась в окно и обвела пронзающим пелену суетности и туман обыденности взглядом окрестности.

Для обычного человека там было все как всегда.

Заплеванные тротуары, по которым весело мчала, давя собак и мамок с карапузами, стайка великовозрастных дегенератов-велосипедистов.

Поливальная машина (как раз только-только кончился ночной дождь).

Тачка какого-то высокопоставленного взяточника с мигалкой и сиреной (желаю ему оказаться поскорее на колымских нарах).

Рекламный щит с кадром из очередного архитупейшего голливудского блокбастера про супермена, гоняющегося за дворовой шпаной (жаль режиссера не удавили еще в детстве). И т. д., и т. п., и мн. др…

Но уж у меня-то, вкусившей темное чародейство «ИNФЕRNО», от такого рода наваждений — теперь целое ведро эзотерического противоядия. И этим заплеванным велосипедистам и поливалкам-мигалкам было совершенно невозможно обдурить такой дешевкой мой чуткий до оккультных штучек и биогенетических мутаций разум.

Я всюду видела зомби, ловко прячущихся под оболочкой обычных лохов и неудачников.

Зомби я видела в каждом. В сидящих в машине полицейских. В пьющих в скверике водку алкашах. В идущих навстречу студентах. В болтающих на скамейке домохозйках. В выходящих из супермаркета посетителях. И даже в лежащих в колясках младенцах.

Я начала взглядом обшаривать улицу в поисках хоть одного нормально пипла, который успокоил бы поднимающуюся во мне панику. И когда увидела ничуть не похожих на оживших мертвецов розовощеких телок, курящих какую-то вонючую шмаль возле автобусной остановки, то не сдержалась, и громко и радостно пожелала им долгой жизни от рака легких.

— Кто-то чокнулся: либо я, либо мир, — произнесла я, не обращая внимания на матерящих меня курильщиц. — Но другой меня нет и другого мира тоже. Значит, надобно скумекать консенсус, иначе — здравствуй, психушка. Как говорят психиатры, если не можешь что-то изменить, найди в нем хорошее.

А чо искать-то, сестрицы, тут и так ясно: опухших от пива чувак, протирающий штаны на диване перед телеком с тупым сериалом, намного больший зомби, нежели непьюще-некурящий трудоголик-заика с черными глазами.

Вдруг я в ужасе замерла — мой взгляд наткнулся на витрину стоящего неподалеку от моего дома бутика. В витрине стояли манекены, весьма похожие на киношных зомби: серо-зеленая кожа, глаза без зрачков и идиотские позы.

«Жаль, я не спросила у Хорькоффа, не является ли их Леонтович каким-нибудь масоном, — подумала я. — Сейчас, когда я выспалась и успокоилась, уж как-то много нестыковок выявилось в сей темной истории. Запрет «Новой эры» в Китае — и полный молчок о причинах этого в тамошних СМИ. А затем появление этой шняги в Москве — одновременно в разных фирмах. И снова — тишина в прессе…»

Я прошлась по комнате в раздумьях и сомненьях.

«Может, зря Хорькофф переживал, и дело бы так и так замяли? — задала я себе вопрос. — И еще это странное предупреждение тестя Хорькоффа насчет лекарств, странные картины какого-то колдуна — художника-дудочника, крысы — любители музыки… А что, если применить Оккаммовскую бритву и отсечь лишнее, оставив простую, но объясняющую все гипотезу? И как она будет тогда звучать? А просто: «Тьма наступает!» Такая вот алармистская загогулина».

Я подняла голову вверх и замерла, словно пленный пиндос перед ножом игиловского горлореза.

«А тогда все встает на свое место! — торжественно произнес мой внутренний голос. — Идет слияние нашего мира с миром Тьмы. Следовательно, нынешнее засилье зомби — не случайный побочный продукт эволюции человеческой фармакологии, а закономерный результат целенаправленной деятельности группы людей, решившихся на видовую революцию. Если слегка осовременить «Протоколы сионских мудрецов», то как раз и выйдет следующее…»

Тут меня потом прошибло от такого предположения, а внутренний голос — трус и шкурник — испуганно замолк.

«Продолжай анализ дальше! — приказала я ему, — чего остановился-то?»

«Ну его на фиг, такие стремные мысли в башке держать! — огрызнулся на меня внутренний голос. — А если среди слуг Тьмы — до хренищи телепатов? Да они тебе враз голову оторвут за то, что ты в ней всякую разоблачающую их байду хранишь. Лучше забудь про все, смывайся, пока есть баблосы за кордон. И там живи в свое удовольствие под именем Мари дель Луиза Понте Карбо ван бен Рабинович. Пока агенты преисподней проверят на вшивость всех Рабиновичей, успеешь состариться».

«Ты на кого пасть разевашь, тля!? — рявкнула я на внутренний голос. — Запомни, мазута пляжная, русские своих не бросают! Ты хочешь, чтобы я, поджав обосранный от страха хвост, удрала с Родины, оставив на растерзание упырям миллионы своих братьев и сестер!?».

Внутренний голос устыдился и, пробурчав нечто неразборчивое, замолк.

2

Как матрос героической канонерки, идущей в свой последний бой на армаду вражеских дредноутов — я помылась и переоделась в чистое.

Правда, не в форменку и дореволюционную бескозырку с надписью «ВарягЪ», а во все такое мягкое и розовое. Ибо умирать я не собиралась, а собиралась спасать мир, даже если при этом придется его испепелить.

Но спасать мир без какой-либо стратегии было бы не просто бессмысленно, а даже смешно. И я принялась усиленно думать над тем, на что именно мне придется потратить ближайшие семьдесят лет и как не дать маху при таком глобальном планировании.

В минуту трагического раздрая в душе и урагана сомнений, захлестывающего океаном чувств извилины моего мозга, сильно покоцанного училками в школе (надеюсь, они сдохли, заразы), я обращаюсь к лучшим друзьям русской девушки.

А лучшие друзья русской девушки в отличие от всех других девушек мира вовсе не брильянты и презервативы, а… книги! Только они могут совершенно бескорыстно дать ей полезный совет, безвозмездно утешить и развлечь без покушения на кошелек и затаскивания в койку.

Я подошла к книжному шкафу и ласково погладила корешки стоящих там фолиантов.

— Ну чо, братва, я снова с вами! — заявила я авторам сих многостраничных опусов (естественно, все они были про зомби) и открыла первый подвернувшийся под руку томик.

3

Это был роман Вацика Живоглота «Франкенштейн таллинских трущоб». Я открыла оный и стала читать:

«Свои жуткие эксперименты Корявый начал в те времена, когда нацики пришли к власти на Правобережной Украине и начали гнобить там схидняков, жидов и комуняк.

Открытие точной формулы шняги, поднимающей на ноги жмуриков, далось Корявому нелегко. На зеках Конотопского концлагеря целых два года ежедневно проводились изуверские опыты, от одного воспоминания про которые у меня сразу начинаются нервный тик и понос.

Но начать масштабное производство зомби нам не удалось. Появились ушлые ребята из ЦРУ и захотели отобрать у нас наши секреты.

И тогда мы с Корявым, захватив с собой опытные образцы и документацию переехали во Таллин. Этот полный мистики готический городишка словно был создан для того, чтобы наладить там производство зомби для любящих экстрим богатеев на поток.

На свет появлялись чудовища. Одно отвратительнее другого.

Смешно, но факт: некоторые из этих страхолюдин до сих пор живы. Тридцать сидят по дурдомам. Около двух сотен держат в клетках местные олигархи, потешая приезжих иностранцев. Еще пяти сотням пока удается скрываться от ментов и бродячих собак в канализации…

Меня начало напрягать то, что Корявый стал глядеть на живых людей, как на заготовки для зомби. Глядя на пышущих здоровьем пиплов, он облизывался, словно матерый людоед.

И тогда я понял, что пора валить. Либо от Корявого. Либо самого Корявого…»

— Нет, Вацик, безумный создатель зомби — это не актуально, — сказала я, захлопывая томик, и вернула его на полку.

Нет, сестрицы, я вполне себе представить могу, как где-то кто-то в каком-то засранном подвале наладит кустарное производство чудовищ. Но такого хмыря тут же вычислят и сдадут спецслужбам.

И уж в любом случае популяция зомби будет изолирована и взята под строгий надзор соответствующих органов. Нет в мире такого государства, где дали бы спокойно разгуливать по улицам зомби. Даже в ИГИЛе озаботились бы охотой на столь экзотических существ.

Меня больше интересует другой вариант: когда зомби составляют большинство граждан государства. И тогда уже для них обычные люди представляют объект для изоляции и изучения.

4

Следующей взятой мной в руки ради того, чтобы привести мыслительный разброд в состояние управляемого хаоса, книгой были «Хроники бабельсбергских хроников» Ади фон Кашмариана — крепыша с квадратным лицом и короткими усиками, чье фото занимало всю переднюю обложку опуса.

Я открыла его на середине и прочла:

«Я перестал блевать, разогнулся и стал рассматривать этих похожих на мертвецов существ, чьи обслюнявленные клыки, угрожающе блестящие в свете полной луны, не сулили мне и еще паре новообращенных адептов ничего хорошего.

Но я тут же заставил себя не разглядывать тварей, дабы не усраться от ужаса. Одни их руки, похожие на клешни крабов, чего стоили.

Я услышал шуршание и постукивание иссохших костей и ощутил тяжелый запах разложения. Откуда-то, хрен знает откуда, раздался гундосый голос проповедника с явным тирольским акцентом. Ужасно картавя и хлюпая носом, эта свежеспустившаяся с гор свинья (наверняка сын какого-нибудь козопаса или рудокопа, да и сам, небось, шваль порядочная) уговаривал меня выпить какой-то вонючей гадости из Грааля.

Я посмотрел на чашу. Потом перевел взгляд на стоящих неподалеку зомби. И подумал, что лучше смерть, чем такая мерзостная житуха.

— Да ну его к едрене-фене, такое бессмертие! — пробормотал я, с чувством выругался, шарахнул пастора чашей по тыкве, развернулся на сто восемьдесят градусов и задал стрекача…

Церковь Вечной Жизни была десятой сектой в моей жизни. Но после нее я навсегда завязал не только с религией, но и с бухлом, и с марафетом».

Я почесала в затылке и пробормотала:

— Тоже фигня!

Ну судите сами, сестрицы, обожествление людьми зомби для заражения от них бессмертием и вечно вонючим здоровьем (наверняка зомби не страдают от насморка, гриппа и заворота кишок) в наш век — век фармакологии и фармацевтики — возможно только где-либо в диких индокитайских землях вроде Камбоджи или Таиланда.

В Европе же всех зомби поймают, посадят в виварий, замучают анализами и через пару лет изобретут вакцину от старости и смерти, не превращающую человека в живого мертвеца.

Технологии, сестрицы мои, это наивысшая мистика XXI века. Ведь что такое мистика? Это наука о производстве чудес и общении с различными представителями потустороннего мира вплоть до нечистой силы. Нанороботы, спецэффекты блокбастеров и прочая андронно-колайдерная муть — мистика высшей пробы.

Куда там до нее грязным зомбипоклонникам с их масонскими подземельями и клятвами на крови. Этой братве в наши дни ничего не светит.

Найдутся и стукачи, которые сдадут властям эти подземелья. Найдутся и концерны, которые изготовят из найденных зомби нужные прогрессивному человечеству препараты. А когда зомбипоклонники рванут в правозащитные организации, оттуда их пошлют куда подальше. Мол, не мешайте нам своими вонючими сутанами отстаивать права геев и прочих трансвеститов.

5

После фон Кашмариана я приняла дозу чтива от Марфы Кусаки, отрыв на страницах ее опуса «Психиатры тоже плачут» такую шнягу:

«Привезенный пациент был холоден и не дышал. Но после того, как доктор Кургеньян ввел ему в вену свой знаменитый «коктейль шизофреника», больной взбодрился и стал буянить.

Всю ночь в нашем отделении творился полный беспредел. Этот голый чудик ухитрялся уворачиваться от санитаров, плясал голым на подоконниках и столах, ругался трехэтажным матом и пытался изнасиловать бюсты Сербского и Корсакова чрезвычайно извращенным способом.

Под конец безжалостное чудовище стало кусаться, крепко тяпнув за нос санитара Сванидзэ. Тогда его разъяренные коллеги утроили усилия по ловле пациента и, загнав его в угол скрутили.

Но не успели мы порадоваться победе, как к нам позвонили из скорой помощи. Ребята извинились и сообщили, что в доме престарелых напутали и вместо безумца к нам засунули еще вчера умершего инфарктника, которого собирались везти на вскрытие.

Самое смешное, что настоящий психически больной оказался на столе у патологоанатома. Этим событием они — и псих, и медик — были весьма неприятно удивлены, и к вечеру оба оказались у нас — в одной палате с зомби-инфарктником».

— Пурга! — я разочарованно вздохнула и вернула Кусаку на место.

Ну не интересен мне отдельно взятый зомби, даже если он и изготовлен весьма юморным способом. Отдельный зомби смешон и жалок. Его можно презирать, заворачивать в смирительную рубашку, оплевывать, выкидывать из окна, — все равно, кроме брезгливой жалости, он ничего не вызывает.

6

В надежде найти хоть что-то из идей, близких моим мыслям, ухватилась за роман «Гудзонский стервятник» Люка Люциферуса.

И прочла там:

«Гудзон был настолько пропитан отходами, что из клоаки смерти он превратился в купель псевдожизни. И я был уверен, что пацаны с автобуса, на котором ехал мой кореш Дема Биплан, не могли найти в проклятых водах упокоения.

На третий день моего хождения по берегу нечто вроде мокрой тряпки хлопнула меня по плечу. Вроде бы фигня, но меня от страха продрало до кишок, и из мелко завибрировавшего анального отверстия на свет Божий понеслась всякая пицца.

Я повернул голову и увидел Биплана, перепачканного то ли илом, то ли мазутом, то ли фекалиями. И все это дерьмо капало мне на кеды.

Все мои миокарды и мозговые извилины парализовало от страха. И потому я сам будто тоже превратился в живого мертвеца: не глядя по сторонам, я, словно во сне, повел дружбана к тачке.

Когда я спускался с откоса, то услышал за спиной шарканье десятков зомби. Наверное, все зомби вылезли из воды и пошлепали по суше.

Добравшись до своей тачки, я открыл дверцу для Биплана и сел за руль. Он плюхнулся рядом.

— Как быть с остальными бедолагами? — спросил я. — Им наверняка тут одиноко и тоскливо. Люди обходят эти места за милю. А копы сначала стреляют, а потом уже спрашивают, кто такой.

Биплан открыл дверцу, выхаркал из легких тину под колесо и ил и с трудом просипел:

— Остальных в жопу! Надоели! Заводи шарабан!»

«Интересно, способны ли зомби на предательство?» — подумала я.

Интересная тема для размышления, сестрицы. Судите сами, у зомби соображалка должна работать не хуже, чем у собаки.

А ведь собака намного более преданное существо, нежели тигр или крокодил, норовящий откусить руку хозяина, 15 лет кормящего этой самой рукой подлого крокодила.

С другой стороны, главной движущей силой развития зомби служит голод. Именно ему зомби верен до самого упокоения.

А что такое предательство? Это когда обещаешь тому, кто до хрена хорошего тебе сделал, быть ему верным, а на самом деле тайно гадишь благодетелю по-всякому.

Так что, я думаю, что зомби не станет откусывать руку, дающую ему жратву. Однако, когда та закончится, то зомби первым делом вопьется своими гнилыми клыками именно в вышеупомянутую руку.

Поэтому, думаю, какие-либо политические и уж тем более геополитические союзы с зомби невозможны.

А вот в тактических целях вполне можно использовать зомбиков. Например, при разминировании обширных территорий на землях бывшей Украины или для диверсий против натовских мордоворотов.

А еще зомби нужно использовать для полетов на Венеру или Марс. Воздуха им не надо. Сна не надо. Автомат будет им выкидывать пайки. А зомби за это будут строить на планетах города для будущих поселенцев-людей.

В общем, если мыслить про зомби позитивно, а не шарахаться от них, как от чумных, то наша цивилизация вполне может получить до фигищи бесплатных и бесстрашных покорителей Галактики, которым не страшны космический вакуум и солнечная радиация и не нужны скафандры и тренировки на центрифугах.

7

«Кажись, моим мыслям придан нужный угол отскока от текста», — подумала я, доставая следующий опус — «Миллион оттенков серого» Милки Живоглотовой.

Раскрыв оный на середине, прочла там следующее:

«А вот еще случай был. В наше модельное агентство взяли деваху с толстыми ляжками и здоровенным задом. Эту деваху собирались задействовать в рекламе одежды для толстушек.

Но проект с толстушками не проканал (оказалось никто из этих теток не считает себя толстой). И тогда директриса сказала девахе, мол, посиди на диете или поголодай детка, но чтобы жопа у тебя через месяц из двух баскетбольных мячей превратилась в один волейбольный.

И деваха с ходу взялась за голодание. Скинула весь жир. Стала скелетом, обтянутым кожей. А кожа стала весьма явственно сереть. И на ней мы увидели столько оттенков серого, сколько не видали за всю жизнь и вряд ли еще когда-либо увидим.

Сначала у нее был просто бледно-серый оттенок. А на третью неделю кожа у девахи стала черновато-серой, а глаза засветились красным светом.

Когда я встречалась взглядом с этим чудовищем, то не могла оторвать взгляда от этих глаз. В них клубились голод и жажда крови. В этот момент у меня в голове крутилось только одна мысль: «Если уж она не зомби, то кто тогда?»

Прошло немного времени и у нас в агентстве начали пропадать люди, чему я совсем не удивилась».

«Ха, а где бы удивились! — я сунула Милку обратно на полку. — Кругом алчные жлобы и самовлюбленные кретины. Кому какое дело до съеденных девчонок?»

Вот это-то и есть, сестрицы, самое страшное для человечества: его потихоньку едят, а ему по фигу мороз.

Нет, понятно, когда пропадут без следа или будут найдены в виде бродячих скелетов миллионы людей, тогда, конечно, поднимется шум. И тысячи всяких там гундосых экспертов по эволюционной биологии, социологов-парапсихологов и прочих специалистов-биологов и депутатов Европарламента заголосят: «Мы все умрем!»

Но поздно будет пить контрабандный боржом. У цивилизации к тому моменту уже отвалятся почки. И печень. И мозги.

8

Я достала из шкафа книгу «Дух Ямато против мастеров кун-фу» лауреата Нобелевской премии по литературе Сцуки Кишкимото.

«Уж у нобелевца наверняка найдется какой-нибудь хитрый план борьбы с зомби», — решила я и приступила к чтению страниц, наполненных истинно самурайским (мечи, кровь, кишки, пафос и идиотизм) духом:

«Представьте: существо, за которым бежишь, внезапно растворяется во мгле, а потом оказывается за твоей спиной и рвет тебе клыками глотку, как Тузик грелку.

Это была бойня. Во мгле какая-то тварь — наверняка, какой-то ханьский мастер-оборотень — рвала на куски нашу роту императорской гвардии в клочья. И тут наш командир — почтеннейший и бесстрашнейший Акира Хрюши — поднял вверх свой фамильный самурайский клинок, на лезвии которого заиграло невесть откуда взявшееся солнце, и сказал фразу, которую я запомнил навсегда:

— Путь воина — путь смерти. И главное на этом пути — не поскользнуться на каком-нибудь говне. Бежим к форту!

И мы бесстрашно дунули к береговой батарее — дунули так, что ветер зашумел в наших ушах, а воздух словно загустел, и его тяжело было продавливать грудью, несясь, что есть сил, вперед.

А вслед нам несся обидный, издевательский смех, пакостнее которого я не слышал даже от своей досточтимой прабабушки-алкоголички…»

— Не то ты пишешь, Сцука! Когда зомби станут президентами и председателями парламентов, это нас, простых и благородных самураев будут резать где ни попадя, ибо все силовые ведомства окажутся в покрытых трупными пятнами ручонках зомбиков, — заявила я разочаровавшему меня автору и поплелась на кухню завтракать.

Глава 3. 25 часов в сутки

1

Перекусив на скорую руку — не из-за экономии времени, а за полным отсутствием аппетита, — я притопала обратно к книжному шкафу, держа в руке кружку с кофием.

И, прихлебывая его, как простой чай, продолжила рыться в трудах зомбиведов.

С ходу отвергнув с десяток пустышек, я остановилась не небольшой, но насыщенной позитивом и верой в светлое будущее повести Андрона Тесакова «Мы из штрафбата».

Вот отрывок оттуда:

«Рейхсканцелярия смердела трупами, фекалиями, порохом и дымами горящего Берлина. Гитлер гнался за нами, сверкая огненными красными глазами. Ни очереди из ППШ, ни две лимонки не смогли остановить чудовище.

— Шайтан-шайтан-шайтан! — бормотал старлей Курмандыбекханов.

И с ним были согласны все бойцы нашей штурмовой группы, несмотря на повальный атеизм. Но тут политрук Абрамович остановился и вытащил из планшета… нет, не гранату, а томик «Краткой истории ВКП(б)».

Зомби замер, злобно глядя на ее красную обложку, и зашипел на политрука.

— Во имя Ленина, Сталина и идей коммунизма, сгинь нацистская нечисть! — завопил Абрамович, ударом томика свалил с ног зеленомордого фашистского главаря и запел «Интернационал».

Зомби катался по грязному полу, звеня валящимися на нем гильзами, и выл. А политрук пел. Вдруг из ушей Гитлера пошел дым. Еще пара секунд и тело зомби взорвалось. По коридору полетели в разные стороны шевелящиеся кишки, сгибающиеся и разгибающиеся руки-ноги и клацающая челюстями голова фюрера.

Почему-то она нас настолько насмешила, что все заржали, как лошади. А чего и не посмеяться-то, раз на дворе солнечная весна, а впереди счастливая мирная жизнь, девушки в тонких платьицах и коммунизм во всем мире?»

Я представила себя солдатом, гордо раненным фашистской пулей в живот. И тут же почувствовала, как бедрам растекается нечто теплое. Встревожено глянула вниз. Слава Богу, это был всего лишь пролитый кофий.

2

Я поставила чашку на журнальный столик и взялась за следующую книгу — «Некроиндустриализация-2050» лауреата Нобелевской премии по литературе Мони Азраилова.

Там мне понравилась следующая сценка:

«— Не-е, ты не въехал, Мопед! Даже если на реставрации фараоновской гробницы арабы будут пахать только за еду, мы все равно прогорим. И тогда Ахмет нас поставит на счетчик.

— А кто может обойтись дешевле арабов? Эфиопы?

— Эфиопам тоже жрать-пить надобно.

— А кого тогда нам надобно, Жорик?

— Того, кто не ест!

— Балерин?

— Балерин — на хрен! А манекенщиц — в унитаз! Нам с тобой, Мопед, нужны… Кто?

— Кто, Жорик?! Кто-о!?

— Мертвецы!

— У, блин!

— Вот самая дешевая рабочая сила на планете! Хоронить окочурившихся жмуриков — расточительство! Вот взять нашу Матушку Россию. Мы с тобой сейчас загораем на солнце, а она там, в таежных снегах и степной вьюге, стонет от наплыва гастарбайтеров. Стонет, Мопед?

— Еще как стонет. Куда ни плюнь, обязательно попадешь либо в чурку, либо в урюка. Вот, помню, в прошлом году пошли мы с Дятлом и Мишаней покупать ганджубас на рынок…

— Заткнись, Мопед, и слушай!

— Слушаю.

— Тащить в Россию миллионы дикарей — идиотизм! Мы с тобой, как некроманты-патриоты, просто обязаны своим искусством помочь стране, стонущей от экономического кризиса.

— Типа, будем использовать трупешники, как бесплатных трудяг?

— Каково, а?! Подай-ка мне ритуальный нож, Мопед.

— Принесем жертву Черным силам!?

— Причем тут негритосы!? Просто хочу накарябать на саркофаге: «Тут ставили на уши мир простые бирюлевские пацаны — Жорик и Яшка Мопед».

Я поначалу рассмеялась, представив себе рожи раздувшихся от самомнения гопников из Бирюлево. А потом задумалась.

Ведь и вправду превращение людей в зомби неизбежный шаг в развитии современного капитализма. И дело даже не в том, чтобы зомби покупали, стимулируя производство, ненужные товары, а в издержках самого этого производства.

Себестоимость при всевластье транснациональных корпораций — страшная сила, против которой бессильны и высокие технологии, и заградительные таможенные тарифы, и кучи золота в банковских подвалах.

Китайцы все это доказали в миллион раз лучше всех моих британских коллег вместе взятых, превратив облагороженную кредитами нищету в залог бурного экономического роста.

Покупателя уже давно научились разводить на бабки. А вот разводить на бесплатный труд научились только в нынешнем Индокитае, использовав методы сталинской модернизации на народной крови («социалистическое соревнование», «ударники труда», каторга за опоздание на работу и расстрел за прогулы).

Была еще некая концлагерная шняга в Германии при Гитлере, но даже гестапо не смогло опровергнуть старинный тезис о том, что свободный (пусть за одну порцию доширака в день) труд гораздо производительнее рабского (пусть и за два доширака).

Даже при самом зверском отношении к себе сотрудник компании должен чувствовать себя хоть в чем-то отличным от негра на вирджинской плантации.

Но самую большую работоспособность показывает тот работяга, который любит свою работу.

Это доказано опытами не только над высокообразованным офисным планктоном, но и над тупым пролетариатом (яркий пример: японские рабочие после смены идущие не в пивняк или в бордель к шлюхам, а в кружки рационализаторов).

Такой работяга готов сам приплачивать за то, чтобы ему разрешали трудиться. Это уже полуфабрикат для зомби. И единственное, что мешает им стать нашему работяге, требования организма в жрачке, сне и лечении.

А тут вдруг — бац! — и такому полуфабрикату приносят упаковочку «Новой эры». Мол, подарок тебе, брателло, от нашего хозяина.

Брателло сует в себя этот препарат. И дело сделано — полуфабрикат превращается (причем практически незаметно для других, поскольку и до этого частенько ночевал на работе) в полноценного живого мертвеца, готового трудиться без продыху 24 часа в сутки. И даже — 25, если понадобится.

3

Что, сестрицы?

Говорите, что и сейчас сотрудников зомбируют до кишок специально обученные для этого люди? Согласна.

Кого-то из работников запугивают штрафами и лишением кабинета. Кого-то, наоборот, разводят обещаниями прибавки зарплаты и обладания кабинета с секретуткой.

Некоторым сотрудникам врут, кормя байкой про то, что их вклад в процветание компании бесценен. Других стимулируют корпоративными пьянками и поощрительными подарками.

В последнее время пошла мода на поощрение к труду религиозными обрядами. Лично знаю две конторы, превращенные хозяевами в секты. Там рабочий день начинается с пения религиозных гимнов или общей молитвы.

Но, что любопытно, добросовестный труд в этих шарагах отсутствует напрочь. Зато полно склок и стукачества. Впрочем, этим шарагам поступает немало заказов от заграничных фирм, где хозяйничают их собратья по вере. И упомянутая мной пара шараг вполне себе процветает.

Акулы интеллектуального капиталистического труда вроде «Гугла» и прочих фейсбуков с амазонами бесплатно кормят и стригут своих сотрудников. И даже дают им возможность поспать на работе и даже притащить туда своего любимого пони (говорят даже, что запах навоза в офисе стимулирует клерков к особо рьяной работе).

Но большинство буржуев-работодателей считают, что главное в эффективности выжимания из работяг трудовых мозолей заключается в офистике (смесь маркетинга, логистики, администрирования и менеджмента).

Офистика состоит всего из трех позиций.

Первая — модернизация средств производства. Все начинается с мебели, удобной как для траханья секретарши, так и для ночных мозговых штурмов и международных конференций, а завершается вставлением в мозги ночному сторожу микрочипов с выходом на космическую группировку спутников-убийц.

Вторая — оптимизация документооборота. Тут объяснять ничего не нужно, ибо наверняка, сестрицы, те из вас, кто хорошо знаком с бюрократией внутри и вовне вашего офиса, нередко с трудом удерживали себя от того, чтобы не удушить подлую крысу, затормозившую прохождение через инстанции вашей служебки, техпредложения, учетной ведомости или запроса.

И наконец, главное — стимуляция. О том, как морально выжать из сотрудников мильон прибавочной стоимости за три копейки зарплаты, я вроде уже говорила. А вот о том, как подсадить их на химию вроде амфетаминов, еще речи не шло. А между тем корпорации Запада и Востока ненавязчиво подталкивают сотрудников к психостимуляторам. Везде кофейные автоматы — пей кофеин литрами, трави нейроны. Два-три года на ударных дозах кофеина — и их уже станет мало, придется дозаправляться таблетками или нюхать кокс.

А теперь ответьте мне, сестрицы, разве у современных работяг есть хоть одни шанс и без «Новой эры» не превратиться в зомби, а то и еще хуже — в упырей, стимулируемых горячей артериальной кровью жертвы?

4

Я взяла со столика кружку с кофием и осушила оную до самого мутного дна. Потом вытерла губы. И стала разглядывать корешки книг, силясь вспомнить, куда я засунула последний том из серии боевиков-бестселлеров Моти Чертякин «Черные риелторы».

Эта на сегодняшний день самая длинная в истории мировой литературы сага про зомби — двадцать пухлых томов по тысяче страниц. Мне она понравилась не только динамичным сюжетом и героическими персонажами, но и тем презрительным отношением к ожившим мертвецам, которое проповедует Мотя.

Остальные авторы относятся к ним с трепетом, отвращением, страхом и даже восхищением. А вот Мотя…

Впрочем, лучше зачитаю вам, сестрицы, страничку из одного из томов саги, тем более, что я уже его отыскала и вытащила с полки:

«Пока мы шкандыбали вверх по лестнице, нас сопровождали звуки ударов кулаками по забаррикадированной двери и звон разбиваемых камнями оконных стекол. Зомби бесновались по полной программе и сейчас походили на футбольных фанатов, чья команда по злой воле арбитров, проиграла Кубок чемпионов.

— Упыри пытаются шугануть нас отсюда и перехватить во время бегства, — объяснил Бывалый. — Да ведь и мы не лохи. На разводку не клюнем.

Мы выглянули посмотреть, что делается во дворе. И смогли рассмотреть в вечерней полутьме мечущиеся по двору вокруг помойки неуклюжие, костлявые тела.

— Откуда такой энтузиазм у покойничков? — поинтересовался я.

— Натравили конкуренты, — пояснил Бывалый. — Они как раз позавчера таджичку-некромантшу на работу взяли.

— Не думал, что работа риелтора так хлопотна. — тяжело вздохнул я. —

— Не делай из упырей культа, пацан, — укорил меня Бывалый. — Думаешь, раз зомби, значит, неуязвим и бесстрашен? Все это голимые понты, которыми парят обывателя властелины живых мертвецов. На самом деле зомби — слабаки. Они не в состоянии даже пару километров пробежать за жертвой, ибо их легкие — гнилье.

— И что мы будем с ними делать? — спросил я.

— Заловим одного и сожрем.

— Ты чо!?

— В плоти зомби есть много полезных веществ. Например, бактерии для кишечника. Заполучив их, ты сможешь переваривать асфальт и даже паленая водка тебе будет абсолютно не страшна».

Каково, сестрицы!? Зацените деловой подход к проблеме! Как говорил один мудрый похититель невест из «Кавказской пленницы», тот, кто нам мешает, тот нам и поможет.

Из зомби можно не только варить мыло или удобрять ими поля. Из них можно выращивать, допустим, улучшателей кофе.

Чего смеетесь?!

А вы знаете, сестрицы, что самые дорогие сорта кофе делают из говна? Не знаете? Эх, вы, невежды! Тогда слушайте сюда.

Дело в том, что у многих людей есть извращенная потребность сунуть себе утром в рот кошачью какашку. Это еще мои британские коллеги доказали. Обычно такая хрень у пиплов происходит из-за нарушения обмена веществ и расколбаса гормональной системы. А поскольку обмен веществ и гормоны у большинства из нас находятся в плачевном состоянии, то потребность в кошачьих какашках во всем мире просто гигантская.

Но так просто себе в рот какашку не сунешь. Окружающие не поймут такого авангардизма, особенно в провинции. И тогда был придуман ход — эти какашки давать организму вместе с кофе. Мол, а я чо, я просто кофием балуюсь, никакого говна не ем.

И между прочим такой кофейный набор берут за огромные деньги. По две-три штуке баксов за кило. Особенно много фанатов таких кофейных экзерсисов среди японцев. Впрочем, я знаю людей и в России, которые тоже не брезгуют этой хренью.

А теперь представьте себе, сколько разных ферментов можно насовать в кишки зомби. Каждый из них вполне может стать бродильным чаном для центнера кофейных зерен. Цена этого дерьма снизится до десяти баксов за килограмм. А если зомби заодно будут бесплатно работать на кофейных плантациях, то такой кофий по утрам сможет позволить себе даже самый нищий вокзальный бомж.

5

Я вернула книгу на место и взяла другую — «Детям о зомби» Жоры Вурдулакского. Когда-то оная меня сильно насмешила своей глупой наивностью.

Вот отрывок из этого блудняка:

«Запомните, дети: зомби — милые и добрые существа. Из земли никто из них не вылезает. Ожившая братва выходит на улицы лишь из моргов и больниц.

Второе, зомби не бегают за десятиклассницами с высоко поднятыми руками. Их руки вяло болтаются. Да и ноги-то едва передвигаются, частенько заплетаясь. И тогда зомби падают и разбивают себе носы. Даже первоклашка легко укокошит своим ранцем любого зомби.

И главное, зомби не убивают живых и не пытаются схомячить их мозги. Ну прикиньте, дети: аппетит к одним мозгам может зародиться только в пищевом центре других. А их-то у оживших мертвяков как раз и нет!

Живые мертвецы не имеют ничего общего с загоняющими своих жертв в хитрую ловушку коварными героями фильмов ужасов. Зомби добры, миролюбивы и легко приручаются. Я уверен, дети, вы с ними легко подружитесь».

Да, сестрицы, у любого народа есть предатели. Они говорят своим соотечественникам, дескать, подумаешь, нас изгнали с родных мест, зато не убили, если кого-то и убили, то это просто по недоразумению.

Меня поразил в самое сердце знаменитый Марш подлецов 21 сентября 2014 года. Это ж каким надо быть подонком, чтобы на святой московской земле поддержать резню русского православного населения на не менее святой земле Киевской Руси?

Я как раз проходила мимо Пушки и видела этих козлов, защищающих евронацистов. И это в стране, потерявшей от их рук десятки миллионов граждан!

В той толпе шло не меньше трех тысяч человек. Более половины из них были москвичами. И я подумала: «А ведь, прорвись гитлеровцы в октябре 1941-го в столицу, наверняка предки этих ублюдков точно так же радостно вышли бы встречать колонны фашистов. Только вместо сатанинских вил на желто-голубом фоне у них на знаменах красовалась бы на красном фоне черная свастика в белом круге».

Кстати, там же встретила трех поляков. Они тоже славили бандеровцев. Уж не за Волынскую ли резню, когда было просто тупо забито до смерти 100 000 поляков — в основном женщин и детей?

Вот что будет самым страшным для нас — удар в спину, когда на защиту людоедов выйдут миллионы людей по всей планете с плакатами «Руки прочь от зомби!», «Зомбики съели моего папу, но я их все равно люблю!», «Зомби в президенты!», «Расстрелять борцов с зомби, как бешеных собак!» и пр.

И тогда на защиту зомби встанут всякие там толерастические фонды и прочая античеловеческая тусовка. А вот теперь ответьте мне откровенно, сестрицы, без этих ваших гендерных фиглей-миглей: кто больший враг человечества — тупые людоеды-зомби или ушлые толерасты?

Все, не надо отвечать, а то соврете. По вашим лицам я уже все поняла. Так вот, и я сама так же думаю. Пусть это пока будет нашим с вами секретом. Но вы теперь знаете, кого мочить в сортире первыми, когда настанет час «Х», и сирены противовоздушной обороны разорвут тишину русских городов.

Но — тс-с-с-с! — никому ни слова! Толерастов мало, но они везде!

6

Я поменяла книжку разозлившего меня Живоглота на роман Катюню Страшной «Зомби против наркокартеля».

Там я прочла:

«Лишенный уже вторые сутки хорошей травы и поэтому сидящий на измене Шурик, тихо матерясь, ждал в подворотне Магамедыча, сжимая в потном кулаке деньги за дозу дури.

А вот и Магамедыч. Сегодня цвет его смуглой физиономии больше походил на трупное пятно, а кожа наркоторговца была подобно рубцу на ожоге.

«С кавказцем что-то не так…» — подумал Шурик, сделав это последний раз в своей непутевой жизни».

Нет, ну какие из зомби борцы с наркодилерами, сестрицы? Это же смешно!

Как наемных (за кусок человеческой тушки) убийц живых мертвецов еще можно использовать. Тем более что, скорее всего, зомби должны обладать экстрасенсорным обонянием и чуять запах заказанной жертвы за километры.

А вот бойцами за правое дело зомби не стать. Для того чтобы понять, какие гады эти наркоторговцы и каким дерьмом становятся наркоманы, необходимо четко осознавать, что такое Добро и что такое Зло. Причем не просто осознавать, а бескорыстно (не за кусок мяса, а ради победы справедливости) действовать. И действовать с умом, ибо у мафии длинные руки.

А какой ум в гнилых мозгах зомби? Как эта гнилушка может различать градации Добра и Зла, если даже не всякий вменяемый человек способен на такое?

7

Так что, Катюня меня не впечатлила, как, впрочем, и следующий опус — «Зловещая Атлантика» Дмитро Труповоза.

Там мне хватило сил прочесть лишь следующее:

«Серые руки приложились к стеклу иллюминатора и заскребли по нему когтями.

«Что это за биологический вид?!» — опешил профессор. Но тут он увидал такое, что вся кровь его заледенела, а та, что не заледенела, все равно превратилась в какое-то говно.

Между серыми руками возникла омерзительная рожа, с распухшими сизыми губами, к которым прилипли водоросли.

Взгляд зомби обежал салон батискафа. А потом тварь вылупила на профессора свои хитрые плотоядные глазенки, шустро двигающиеся в покрытых язвами глазницах, и нагло подмигнула труженику гидробиологии.

«Я попал!», — с ужасом понял профессор.

«Он попал», — догадался ушлый зомби.

«Он догадался, что я попал!» — ужаснулся профессор.

«Он врубился, что я догадался, что он попал», — облизнулся зомби».

Вообще-то, сестрицы, Дмитро, сам того не желая, затронул интересный вопрос. И в самом деле, ведь зомби не обязательно должны быть стандартного вида — подобные мумиям кривоногие и криворукие инвалиды, едва передвигающиеся по асфальту.

Зомби вполне могут быть летающими и плавающими. И довольно шустрыми.

Прикиньте, сестрицы. Засели вы со снайперкой на крыше высотки. Забаррикадировали все входы-выходы из нее. И ждете, когда на улице появится толпа беспомощных мертвяков, чтобы отстрелить каждому из них башку.

И вдруг — на тебе! — атака сверху: на вас пикирует стая летучих зомби. Каково, а?

Или вот еще как может случится. Пойдете вы купаться в океане. А оттуда вас хвать за ногу щупальце.

Вы:

— Отпусти меня, добрый осьминог!

А он:

— Я вовсе не добрый осьминог, а злой зомби!

Вы:

— А-а-а!

Он:

— Р-р-р-р! Ням-ням! Вкусняшка!

8

Тяжело вздохнув, я достала «Последнего правозащитника Бухаловщины» Барсы Упыревой.

Там тоже не нашла ничего заслуживающего внимания, кроме следующего эпизода:

«Вдруг бухаловский депутат вылез из кресла и, подвывая, на четвереньках пополз к губернатору. В кабинете резко запахло дерьмом.

У губернатора от ужаса волосы встали дыбом даже на тех местах, где никогда и не росли. Ибо тут и самому педальному лоху стало бы ясно: приемную губернатора посетил вовсе не бомж и даже не человек.

— Отвали, зомби! — взвизгнул губернатор. — Только дотронься до меня, триппераст, и я укушу тебя за нос!

Губернатор широко раскрытыми глазами затравлено следил за приближавшимся к нему ужасом, как студент юрфака следит за выемкой из его кармана полицаями пятиграммового пакетика с героином и трех патронов, понимая, что из гордого, сытого и свободного человека за секунды превращается в завшивленного зэка.

Зомби вцепился костлявыми пальцами в губернаторские ноги и попытался о чем-то поведать остолбеневшему от страха хозяину области.

— Конс… конст… конститу… конституция, — наконец смог выговорить живой мертвец.

Губернатор обмочился и упал в обморок».

Ну не знаю, сестрицы, по-моему, иррациональный страх человека перед живыми мертвецами сильно преувеличен пиндосским кинематографом.

Не верю я, будто русский мужик — даже в трезвом виде — испугается какого-то там зомби. Вот налогового инспектора — это да. Группу омоновцев в масках — тоже да. Группу террористов в масках омоновец — и этих тоже да. А какого-то там вонючего зомби, еле ковыляющего по паркету — нет.

9

А вот полсотни страниц из книжки Параскевы Упыревой «Некробиологи-1. Начало великого пути» я прочла с удовольствием.

Особенно понравилась следующая сцена:

«Собравшиеся в лаборатории студенты офигели по самые гланды, а оживший покойник мерзко прокаркал им:

— Скорее убейте меня, пока я всех не перекусал! Хорош говно жевать, придурки! Убейте меня по-быстрому!

Я сняла с ноги сапог и попробовала упокоить его ударами воскресшего мертвеца. Безрезультатно!

Тогда мы начали обливать зомби всякой хренью, что стояла на полках лабораторных шкафов. Последним облил зомби наш уральский самородок Вася по кличке Алкаш.

И сразу же тело зомби разложилось. И теперь на каталке лежала отвратительная, гниющая масса.

— Ты чем его облил? — спросила я Васю.

— Ептыть! — воскликнул он, посмотрев на наклейку на колбе. — Да это ж анализ моей мочи, я его дал Машке для лабораторки у второкурсников… А перед этим я напился святой водички из канистры, что нам поп в Татьянин день освятил. Очень уж с бодуна ломало, а воду в общаге отключили.

Мы все с восхищением посмотрели на Васю».

10

После Параскевы я прочитала пару десятков страниц из «Два зомби и собака» Никеши Гробового. Ничего романчик.

Особенно вот это понравилось:

«Наш Бобик облаял колдунов, но кусать их не стал. Видимо, побрезговал.

Из тьмы к нам с Пашей шагнуло некое грязное чмо в лохмотьях под видавшим виды плащом и, крепко схватив каждого из нас за правую руку, потащило к алтарю. Одурманенные заклинанием чернокнижников мы послушно, как коровы на бойню, последовали за чмом, матеря его в спину и показывая ему фак указательным пальцем левой руки.

Чмо подвело нас к алтарю, и в свете горящих на нем эльфийско-жидомасонских иероглифов нам удалось разглядеть харю провожатого — мертвеца с дыркой во лбу, откуда сочилась тухлая слизь.

— Не падайте духом, пацаны! — усмехнулся живой мертвец, заметив нашу реакцию на свою морду. — Умирать совсем не страшно. А вот ожива-а-а-а-ть… Хи-хи-хи-хи-хи!»

Мы с Пашей поежились, а Бобик, основательно пометив алтарь, протяжно завыл».

А вот интересно, сестрицы, если кто из нас превратится в зомби, то как на это отреагируют наши домашние питомцы — собаки, кошки, хомяки и прочие канарейки?

В принципе, большинство из них ориентируются на запах больше, чем на слух или зрительную картинку. Так что будьте осторожнее и смотрите, как бы вам в ногу не вцепились мертвой хваткой ваш драгоценный Бобик вместе с нее менее драгоценным Мурзиком и морской свинкой Анджелиной.

11

Напоследок решила полистать «Сказание о Темном Пацифисте» Изи Проклятушкина и «Крах нью-йоркской биржи» Абдулы Ротшильда. Особенно понравились два кусочка оттуда.

Вот первый:

«Дикий холод… Мыкола почувствовал себя соплей, замерзшей на сибирском морозе. Сознание превращалось в лед. Лед превращался в ничто.

Но тут чей-то голос произнес:

— Во имя Антихриста, его отца Люцифера и Темного духа восстань из мертвых Мыкола!

Вдруг слух у Мыколы враз обострился. Он услышал, как под полом оскверненной черными попами церквушки шуршат крысы, а в костре потрескивают православные иконы.

Мыкола открыл глаза. Перед ним стоял черный поп, над которым кружились крылатые бесы. Еще трое бесов в углу с азартом резались в карты.

«С чего меня так торкает-то? — удивился Мыкола. — Может, это белая горячка?»

— Нет, отрок, то не белая горячка, — прояснил ситуацию черный поп-телепат. — Тебя срезала пулеметная очередь святого ополченца. А я воскресил.

— Зачем? — насторожился Мыкола.

— Пора завязывать с войной, иначе некому будет вступать в воинство Антихриста. А он через год придет во Львов. Иди в Киев и перекусай зачинщиков бойни.

«Ну держитесь, милитаристы! — проревел Мыкола, с чьих клыков стекала густая слюна. — Миротворцы пленных не берут!»

А вот кусочек из второй книги:

«В огромном зале фондовой биржи в лужах крови валялось более трех сотен сильно покоцанных трупаков. А еще там были тела тысяч непонятно откуда взявшихся собак, тронутых разложением.

На подземных этажах биржи были обнаружены просторные залы, где брокеры проводили мерзкие кровавые обряды. Там представитель Всеамериканского клирингового епископата, монсеньор Мойша Благочестивый, хорошенько бухнув, дабы не обгадиться от страха, провел обряд изгнания нечистой силы.

А затем позванный сюда взвод городского гарнизона охотников на привидения уничтожил из огнеметов все останки живых мертвецов. Потом по приказу нью-йоркского мэра саперы взорвали всю биржу ядерным фугасом.

Но даже этого показалось мало трясущимся от страха евро-американцам. Поганое место залили бетоном и запретили там ходить под угрозой электрического стула.

С тех пор горожан больше не тревожат гуляющие по улицам зомби и дикие собаки. Зато стало привольно жить кошакам. Они в марте так громко орут и дерутся меж собой, что не дают спать уличным бомжам. И те пишут на туалетной бумаге жалобы в ООН, благо с посланием в руке до ее офиса можно легко дойти пешком».

«Оптимистичненькое чтиво, особенно про ядерный фугас», — подумала я.

И действительно, сестрицы. Ведь атомной бомбой можно замочить не только зомби, но и даже черных магрибских колдунов. Так что у человечества еще не все потеряно.

Часть III. Игры, в которых с зомби не играют

Глава 1. Перестрелять всех!

1

Почитав разную хрень про зомби и выпив пару литров кофия, я к вечеру почувствовала себя готовой к великим делам.

Я подошла к окну. И посмотрела на манекены в бутике. Они пока стояли на месте и всем своим видом говорили прохожим: «Мы вовсе не живые мертвецы. Мы не грызем по ночам спящих бомжей. Мы вообще просто чучела стоячие».

«И вот как с такими прикинувшимися ветошью чудовищами воевать? — подумала я. — А как с ними воевать, когда перестанут притворятся всяким хламом?»

Да, сестрицы, тут было ради чего пораскидывать мозгами, пока их мне еще никто не выгрыз. В конце концов, ведь я же смогла найти выход из практически безнадежного положения, в коем очутилась, войдя в «ИNФЕRNО».

Что я имею из плюсов? Знание легкого оружия всех времен и народов. Бердышом орудую не хуже стрельца из полка царя Алексея. Могу с закрытыми глазами собрать-разобрать с десяток видов автоматов и пистолетов.

Что еще? Знание истории войн и партизанской тактики. Пожалуй, я смогла бы возглавить роту, а то и целый батальон, и он бы выжил даже в глухой тайге.

Плюс ко всему — имею патологическая ненависть к зомби и их пособникам среди живых… Странно, жизнь меня как будто специально готовила к грядущим разборкам с нежитью. Детские страхи сделали из меня потенциального истребителя ополчившихся на мирных обывателей зомби.

Вопрос: а ополчатся ли они?

Пожалуй, ополчатся. Ведь мутации — штука тонкая. Ген сюда, ген туда. Плейотропия, помноженная на лабильность и амплификацию, перехреначит нуклеотиды.

И вот вам, экологи-биологи, сюрпризец — бац! — мирные, добрые и работящие гастарбайтеры… тьфу, оговорилась, прошу пардону, конечно, не гастарбайтеры, а зомби перерождаются из зомби-рабов через пяток лет в зомби — кровожадных тварей. И тварей не простых!

Ведь, если верить мувешникам, среди зомби есть такие, которые могут командовать армией мертвецов. Да и те тоже в любой момент могут проапгрейдить себя: нажрутся свежатины и давай меняться на глазах — наращивать массу, отращивать когти и клыки, мускулы качать.

Такие модернизированные жмурики способны стены прошибать и разрывать ручищами стальные двери.

Мне вдруг показалось, что манекены глядят на меня горящими красным светом страшными глазами и скалят свои пасти с длинными клыками.

«Бабки есть, надо хотя бы прикупить ружьишко, что ли, — подумала я. — Вырваться из Москвы станет намного легче. И тогда уже будет неважно, кто станет охотится за моим скальпом — зомби или Пал-Никодимыч с Прушкиным. Всех убью, одна останусь».

2

Я оделась в униформу, в которой моталась на пентбол. Провела черным гуталином по физиономии. Скорчила ею брутальное выражение. С чувством пропела «Небо славян». Прошлась по комнате походкой Милы Йовович из четвертой «Обители». И почувствовала себя готовой для великих дел.

Первым из них было — закупиться личным огнестрелом, чтобы при бунте московских зомби можно было пробиться в наш «Кольчужник», который можно было сделать временной базой сил сопротивления засилью живых мертвецов.

По дороге к оружейному магазину я остановилась у витрины бутика и хмуро оглядела стоящих там подозрительных манекенов. Мне показалось, будто один из них шевельнулся.

Я не стала жмуриться и трясти головой, подумав: «Раз уж чего-то у Хорькоффа в офисе надышалась, то глюкану на полную катушку». Вместо попыток сбросить с себя наваждение я обратилась к манекенам с вопросом:

— Ну не станете же вы вместо собачьего корма живых человеков кушать? Вам лучше будет просто поработить нас — мы вам любую жратву достать сможем. А может, вы уже правите нами? Колитесь!

Манекены колоться не стали. И видимо, побоявшись разоблачений, перестали выпендриваться и напустили на себя вполне невинный вид — безликих и бездушных кукол.

«Это всемирный заговор зомби! — наконец дошло до меня. — И что тогда? В Карелию, на болота к дяде Леше — клюкву собирать? Так ведь и туда зомбяры доберутся. Смыться — это не выход. Надо готовится к дню «Хэ». Прямо с сегодняшнего дня. Было время собирать камни, а теперь пришло время собирать пулеметы и гранаты, а также готовить к бою напалм».

3

В магазине «Оружие и средства гражданской самообороны» ни пулеметов, ни гранат я не нашла.

Широкий выбор дубинок (бейсбольные биты, пластиковые трости, короткие резиновые палки, демократизаторы, телескопчики, слепперы и пр.) и ножей (совмещенные с кастетом, охотничьи, дайверские, скелетные, финские, японские, китайские, метательные, складные, выкидные, а также тесаки и кинжалы) меня оставил совершенно равнодушной.

Ибо считаю, что если уж воевать, так — с опробованным веками оружием — винтовками, пушками, самолетами.

Да и в бытовухе от магазинной шняги мало толку. Тот, у кого руки не из задницы растут, может легко обойтись без этой мути, подобрав по дороге валяющийся обрезок арматуры или превратить на наждачном круге в заточку обычный сварочный электрод.

В мирное время ножик, как учил меня Толик, нужен только для чистки картошки, а для боя в темной подворотне надо уметь использовать подручные средства.

Если что, всегда отмажешься: мол, отбился от хулиганов валявшейся под ногами ржавой железякой. А попробуй отмажься, когда при тебе обнаружат тесак вместе кассовым чеком на него и с магазинным ярлычком на рукоятке.

Впрочем, сестрицы, чо такое для зомби удар арматуриной или укол заточкой?

Да ничо! Ходячий жмурик даже не поморщится от такой ерунды. Он лишь проревет, роняя черные слюни: «И это все, что ты можешь?!», — и тут же вгрызется в твою сочную ляжку.

Да, сестрицы, на битву с живыми мертвецами нужно идти с громом и молнией, однозначно.

Хоть на туристских топорах и ледорубах мой кровожадный взгляд слегка и подзадержался, но я постаралась как можно быстрее миновать секцию походного снаряжения, не обращая внимание ни на палатки со спальниками, ни на комплекты термобелья, камуфляжей, разгрузочных жилетов и всякого другого нужного в полевых условиях шмотья, решив озаботиться обмундированием в другой раз.

Я, презрительно ухмыляясь, прошла мимо стеллажей с газовыми пукалками и травматикой. Мне была нужна настоящая боевая шняга, а не эти пукалки.

4

Мои ноги сами собой замедлили шаг, когда я вошла в секцию охотничьего огнестрела.

А когда я увидела великолепные в своей смертоносной красоте штучки от Benelli, Merkel, Fabarm, Browning и прочих благородных оружейных кланов, то я вообще замерла на месте. И стояла, открыв рот, и смотрела на ту богатую коллекцию стволов, из которых десятку маньяков-стрелков вполне хватило бы суток, чтобы перестрелять всех жителей трех самых густо заселенных районов столицы — Марьино, Выхино-Жулебино и Ясенево. Да еще, пожалуй, и на маленькую Некрасовку время бы осталось.

Ко мне незаметно подкрался сзади… нет, сестрицы, не маньяк-убийца, а продавец с болтающейся на шее, как у аккредитованного на супер-пупер конференцию журналиста, карточкой, свидетельствующий (а то мало ли, вдруг не поверят на словах), что передо мной некий «консультант по продажам», а по-простому — продавец.

Оный вежливо осведомился:

— Чего желаете, сударыня? Травматику? Шокеры? Газовые баллончики?

— Думаете, сударь, травматика против зомби проканает? — презрительно усмехнулась я, словно смотрящий на размахивающего игрушечной сабелькой карапуза седоусый ветеран, прошедший обе русско-чеченские войны.

— Против зомби и шокер бесполезен, — мудро заметил продавец.

— Во-во. А потому, сударь, мне нужен автомат, пара пистолетов девятого калибра, боеприпасы к ним и пяток гранат. Огнемет у вас тут имеется?

— Огнеметов и гранат нет. Остальное предоставим… У вас разрешение есть?

«Легче с черными археологами договорится, чем тут легально купить что-либо путное», — с тоской подумала я. Но тут же собралась духом и выпалила:

— О, мой га-а-д! Конечно же, есть! Дома. В тумбочке — в среднем ящике рядом с лицензией на отстрел нежити.

— Тогда ничем не могу помочь. Возьмите лучше аэрозоль с перечным газом.

— А кто может помочь хрупкой охотнице на зомби?

Я сунула пачку денег в карман пиджака продавца. Тот задумался.

— Чес-слово, я не из органов, — подмигнула я со значением, которого сама толком не поняла.

Продавец скользнул взглядом по моей испещренной таинственными гуталинными письменами и утомленной тяжелыми думами о спасении человечества мордашке и кивнул, соглашаясь с какими-то своими мыслями (наверное, это было что-то вроде «Иначе эта чокнутая от меня не отвяжется» или «Да ее все равно там на хрен пошлют», а возможно, и то, и другое).

— Вижу, — сказал продавец, снова пройдясь взглядом по гуталину у меня на скулах. — Вы я явно из другого места.

— Ну так как же, многоуважаемый сударь, мне решить мою маленькую проблему?

— Ходят слухи, будто нужные Вам люди, сударыня, имеет место быть возле «Киевской» — выход со стороны вокзала, повернуть налево.

Продавец пощупал толщину сунутой мной в его карман пачку.

— В общем, пишите адресок, сударыня…

Глава 4. Буду драться!

1

В какой-то архиподозрительной, полутемной, вонючей халупе возле Киевского вокзала я, к своему величайшему изумлению, без особого труда приобрела у лиц, называвших себя «честными бухарскими цыганами», довольно приличного качества «калаш» и патроны к нему, а также осколочные гранаты.

Большего, чтобы пробиться из столицы в Подмосковье сквозь толпу голодных зомби, на мой взгляд, мне не требовалось.

Ведь в конце концов, даже если зомби перекроют вокзалы и дороги, то все равно останется немало тайных тропок для отхода.

Еще я прикупила себе катану (анимешники еще лет 20 назад доказали, что девушка, идущая в бой с нежитью без катаны в руках, выглядит крайне не эстетично). Это была неказистая с виду переделка драгунской сабли с рукоятью-новоделом, зато в отличие от магазинных подделок имеющую клинок из правильной стали.

Цыгане, капая алчной слюной на мой пакет с баблом (а его немало осталось после покупки оружия), дружно уговаривать меня до кучи затариться еще и наркотой. Дескать, без марафета ты, девка, много не навоюешь и в Валгаллу ни за что не попадешь.

Большого желания попасть в Валгаллу я не проявила. И цыгане начали ненавязчиво наезжать.

Я попросила оружейных баронов оставить меня в покое, ибо своими пошлыми приставаниями они настолько изгрязнят себе карму, что ихний цыганский бог навсегда наделит супостатов самыми паскудными родовыми проклятьями.

Цыгане народ суеверный. И сильно поморщились, услышав о проклятьях (кстати, я оные тоже недолюбливаю). И даже убрали руки с ручки моего пакета. Сели, закурили. Но, один фиг, продолжали пожирать меня назойливыми взглядами.

Тогда, чтобы отвязаться от назойливых торговцев, я сообщила им, что беру оружие не для себя, а для одного кавказского боевика, улетающего сегодня эксклюзивным рейсом на транспортном самолете из Москвы в Лондон, дабы завалить там десяток русских олигархов, вовремя не проплативших братве из ИГИЛа очередной спонсорский транш.

Цыгане дружно похихикали над моим враньем.

«Пеняйте на себя, убогие!» — подумала я и схватила катану.

Пришлось изобразить психопатку и проорать на арабском единственную фразу, которую я великолепно знала на этом языке (один студент из РУДН научил): «На Аллаха надейся, а за ишаком приглядывай!»

Слава Богу, цыгане арабского не знали. И моя фраза произвела на них сильнейшее впечатление. Связываться с исламистами бухарским пацанам явно не климатило.

До кучи я подпрыгнула несколько раз, размахивая руками и вопя: «Джихад акбар! Халяль хасидам! Кошер хуситам! Салям святая Мекка!»

Испуганные цыгане тут же прекратили впаривать мне драгсы и дали спокойно уйти, проводив взглядами, теперь уже полными респекта и уважухи.

Теперь после того, как я наладила каналы поставок оружия и задружилась с оружейными баронами столицы, пришла пора подумать об организации широкомасштабного сопротивления зомби, если те вдруг ненароком взбесятся и станут кусаться.

2

Первыми в моем списке будущих соратников по борьбе с обезумевшими зомби стояли фамилии Толика и всех остальных пацанов из «Кольчужника».

Вы не думайте, сестрицы, что они — какие-то там уткнутые в старинные фолианты ботаны. Ни фига подобного!

Такая шняга, как историческая реконструкция военных событий, всяких там рыцарских турниров и прочей фольклорной ботвы, появилась у нас вместе с черными археологами еще при диктатуре коммунистов — в начале 1980-х годов. И несмотря на все козни ментов и чекистов с каждым годом приобретала все большее число поклонников.

Наконец власти признали свое бессилие в борьбе с реконструкторами (явно не ботанами, тем достаточно было отсидеть 15 суток в кутузке, чтобы навсегда забыть, куда пришивать деникинский шеврон).

И контрреволюционное движение реконструкторов взяло под свою крышу молодежное крыло компартии, объявив сторонников Белой гвардии и Евпатия Коловрата «членами военно-исторических клубов».

Братва такой заход оценила. И несмотря на ненависть к коммунистам, почти никто из реконструкторов не вышел против них в 1991-м году. Режим свалился сам.

А вот в маленькой гражданской войне 1993–1994 года, кончившейся победой проамериканцев, реконструкторы уже приняли более активное участие.

Они воевали против пиндосов в Югославии и Приднестровье. Немало этой романтической братвы полегло от фашистских пуль в луганских и донецких степях, защищая от истребления русских людей.

Но именно благодаря нашим парням и героизму местного практически безоружного ополчения удалось спасти жизнь шести миллионам жителей Донбасса, приговоренных фашистами к смерти. Если на свете есть Бог — всевидящий и всемилостивый, — то я спокойна за души наших ребят. Их ждет Рай.

Я тоже как бы лично прикоснулась к той теме.

Я присутствовала на двух похоронах, где провожали в последний путь мужиков, подло убитых нацистскими карателями под Донецком. Один из убитых был как раз из «Кольчужника». Любитель повозиться с моделями катапульт. Мечтал построить прямо во дворе клуба настоящий требушет…

Вот вам, сестрицы, и «ряженые», вот вам и «опереточники». Нет, реконструкторы — это в основе своей вполне серьезные люди, связанные общей верой в то, что вселенское зло можно победить только моргенштерном или выстрелом из кулеврины.

Кстати, часть клубов реконструкторов имеет ту иерархию, которая совпадает с системой статусов эпохи, которая воссоздается.

Например, поручики и штабс-капитаны у белогвардейцев, воеводы и дружинники у тех, кто занимается средневековой Русью.

Перевести все эти статусы в период реальных боевых действий в реальную структур — плевое дело. И вот тебе уже кадрированный полк, бригада, дивизия. А набрать рядового «мяса» не будет проблемой.

Так что с Толиком и его братвой в преддверии нашествия армии Тьмы надо будет обязательно связаться. Чем раньше, тем лучше.

А еще надо возобновить старые связи в среде сталкеров. Это ребята, которые готовятся к жизни после Армагеддона. У них тоже есть свои клубы — так называемые клубы по выживании.

Одни клубы специализируются на эпохе после ядерной войны и, с умилением слушая радостное щебетание счетчиков радиации, проповедуют эстетику Припяти — серый бетон заброшенных объектов, таинственные бункеры, полные мутантов, и зарастающие травой и кустарником пустыри промзон, где таятся всяческие аномалии.

Другие клубы сталкеров готовятся восстанавливать цивилизацию после столкновения Земли с астероидом.

Здесь и романтика ночных лесных костров в горах Алтая, и тяжелый быт землянок, и грохот молотов в самопальных кузницах, вонь от первых нефтеперегонных установок…

Ну а членов третьей категории клубов я вообще знаю всех наперечет — это те, кто будет отбиваться от зомби на городских крышах.

Тут все просто. Надевай непромокаемую и не поддающуюся зубам тварей робу. И иди к супермаркету. Там с голоду не умрешь. Возьми туда с собой холодное оружие, огнестрел и не меряно патронов к нему, ибо зомби будут идти к тебе в гости миллионами. Им, судя по голливудской ботве, всегда чипсов охота покушать с пивком.

3

Из логова оружейных баронов я направилась к расположенному в двух шагах вокзалу, где свалила в камеру хранения тяжеленную сумку с патронами. В принципе в «Кольчужнике» имелись боеприпасы с моему «калашу», но запас карман не тянет.

Пройдя пару километров от вокзала и присматривая за окрестностями на предмет наличия-отсутствия хвоста (уж больно пристально на меня смотрели менты на вокзале), я связалась с Толиком.

Поднеся мобильник к уху, я застрочила, как пулемет:

— Толик, прости засранку. Была не права, исправлюсь. Уже исправилась. Ты знаешь, какая я теперь хорошая? О-о, ты даже не представляешь!

— И не хочу ничего представлять, — сказал Толик и отключился.

— О, мой га-а-д! — простонала я. — За что мне все это?! За что-о-о-о?!

Но я быстро взяла себя в руки и, ехидно ухмыльнувшись, покачала головой и прошипела:

— Не-е-ет, братан, сегодня тебе от меня не отвертется!

Я снова позвонила Толику и с укоризной в голосе произнесла:

— Злопамятный ты, старина. А это неправильно. Мужчина должен быть великодушен к дамам. Все мы можем ошибаться…

Толик снова отключился.

— Вот ведь засранец! — выругалась я — Даже не выслушал до конца, мурло бибиревское.

Но от меня, как вы уже наверняка поняли, сестрицы, не так-то просто отвертеться.

И я снова позвонила Толику.

— Ну? — недовольно произнес он.

— Не отключайся! — завопила я.

— Тогда кончай эти ля-ля тополя.

— И вовсе не «ля-ля, тополя»! Я по делу.

— Да иди ты…

— Не ругайся на даму!

— А ты забыла, как…

— Не вспоминай!

— И чего ж хочет «дама»? — похоже, Толика ошеломил мой напор.

— Надо с братвой из «Кольчужника» перетереть секретную тему, — произнесла я тоном шпиона-нелегала, обложенного наружкой неприятельской контрразведки.

Толик расхохотался — нагло, грубо и бесцеремонно.

— Хватит ржать! — почти не обиделась я. — Это вопрос жизни и смерти множества людей. На кону — судьба мира!

Краем глаза я заметила, что метрах в пятистах от меня гаснут огни уличных фонарей и рекламные вывески, и удивилась: «Странно, солнце заходит, а они освещение вырубают».

— А конкретно? — спросил Толик.

— Возможно, скоро начнется крутая бойня и понадобится умение рубить мечом и палить из пушек.

— Ты сошла с…

— Не сошла!

— Тогда, вероятно, слишком много…

— Не пила!

— Значит, просто при…

— Не прикалываюсь!

— У меня нет времени на…

— Знаю!

— А с чего ты взяла…

— Мои британские коллеги доказали!

— Мля…

— Ну паза-а-а-ласта!

— Давай недельки через три эту тему перетрем. Сейчас некогда.

Я понимала, что Толик соскучится по мне уже через неделю, а на вторую станет просить прощения и приглашать в крутой кабак или съездить в загранку.

Но у меня не было этой лишней недели, сестрицы. Силы Зла в любой момент могли нанести удар по беззащитному человечеству!

И я решилась на самый подлый и гнусный обман в своей жизни:

— Толик, возможно, я в положении.

— Это как? — насторожился Толик.

— Ну, типа, возможно у нас с тобой появится… Ну ты понимаешь.

— Ни фига я не понимаю! Черт с тобой, Ника! Давай забьем стрелку на завтра. Жду тебя в обед в своем офисе.

— Спасибо, Толик! Я тебя тоже очень люблю!

— Ну-ну.

4

Закончив беседу на столь позитивной ноте, я положила мобильник в карман и бодро зашагала по улице, ничуть не смущаясь тем, что вдоль нее продолжали гаснуть фонари, а во дворах сгущалась тьма.

Мимо меня шагала толпа чиновников. Они вышли из какого-то учреждения, название которого на табличке у подъезда я не смогла в потемках рассмотреть.

Несмотря на то, что у этих бюрократов были совершенно равнодушные лица и пустые глаза, у меня на чисто интуитивной основе возникло подозрение, будто ребята с огромным сожалением покидают кабинетные пенаты.

«Они уже почти зомби, — подумала я. — Работа дала им все — самоуважение, деньги, дружбу коллег. А дальше — больше: в погоне за прибылью работодатели обяжут их хавать «Новую эру». И что тогда? А тогда наступит эра зомби, которые станут ломать руки таким хрупким девушкам, как я».

Вообще-то, сестрицы, не такая я уж теперь и хрупкая. Такое ощущение, что с детства судьба готовила меня к битвам с зомби. Я умею распознать признаки мертвечины у еще бегающего и прыгающего народа. Владею рукопашкой. Фехтую даже на вилках. Могу отремонтировать холодное оружие и огнестрел. Палю из всего, что может стрелять.

Чую, пригодится мне такая подготовка. Ведь что может произойти? А может произойти следующее. Все быстро смирятся и с черными глазами, и с заиканием, и запахом. Несколько месяцев пошумят СМИ, а потом зомби станут восприниматься как нечто обыденное. И придет день, когда беззаботное человечество поплатится за такое легкомыслие.

Я представила себе, как в один прекрасный день эти бредущие мимо меня канцелярские крысы высыплют, как полчище тараканов, из своего учреждения и разбегутся по близлежащим улицам, лопая на ходу женщин и детей, кошек, птиц и даже насквозь проспиртованных дворовых алкашей.

«Ну что, Ника, — обратилась я к себе, — хошь, не хошь, а придется тебе, дорогуша моя, самой взяться за надзор за живыми мертвецами. Надеюсь, Толик и братва из «Кольчужника» помогут».

Так что, гнусные зомби, не советую вам особо резвится. Я буду следить за вами. Дайте мне только повод, и я объявлю вам войну — беспощадную и жестокую.

На эту войну мы поднимем лучших представителей нации — лучших воинов, лучших стратегов, лучших тактиков, лучших оружейников, лучших врачей.

Мы мобилизуем всех, кто хочет сражаться, — танкистов и летчиков, снайперов-дельтопланеристов и боевых прапорщиков-водолазов, полицию с собаками и охранку с мощными ксивами, семейных экстремалов и почтенных маргиналов, а также белое священничество и черных археологов.

Мы мобилизуем и тех, кто не хочет, не умеет или не может сражаться.

Мы мобилизуем женщин, стариков и детей.

Мы мобилизуем всех белобилетников, пацифистов, инвалидов, дистрофиков, наркоманов, экстрасенсов, знахарей, магов, колдунов, собачников-кошатников, нумизматов-филателистов, деятелей шоу-бизнеса, скрипачей-саксофонистов, городских сумасшедших и тех, кто катается на детских самокатиках, выгуливает собак на детских площадках, не слушает «Агату Кристи», «Алису» и Высоцкого и пишет на мусорных контейнерах: «I love ледю гагу!»

Мы мобилизуем даже полное говно и отребье — взяточников, откатчиков, растратчиков, всех сектантов вплоть до отъявленных сатанистов, народных целителей, финансовых аферистов, нацистов-фашистов, интернационалистов-космополитов, гомофилов-педофобов и педофилов-гомофобов и прочих растлителей животных и насильников над трупами.

В битвах с нежитью любое пушечное мясо пригодится.

Мы будем создавать команды, в которых недостатки одних бойцов, станут продолжением достоинств других.

Вот, допустим, карлики, назову их ради политкорректности, керлингистами, и верзилы, которых я ради все той же терпимости и права человека дать по зубам тому, кто на него обзывается, назову баскетболистами.

Керлингистов зомби просто затопчут всей толпой.

А баскетболистам придется наклоняться, чтобы зарубить наглых мертвяков. Но те-то не дураки. Они, конечно же, станут уворачиваться и цапать баскетболистов снизу за яйца.

Что же делать? Одевать баскетболистов в стальной доспех, а им на плечи сажать карликов с огнеметами и баллонами святой воды. С высоты карликам легче будет вести огонь по зомби, а они обломают зубы о доспехи баскетболистов.

Более того, такие крепости на ногах будут обладать повышенной мобильностью. И от этой кавалерии нового типа мертвякам не удастся скрыться нигде — ни в подвалах, ни на чердаках. Везде нежить будут поджидать осиновый кол или смертельная доза напалма.

5

Издалека до меня донеслась мелодия флейты.

«Неужели Дудочник уже сюда перебрался, вот шустряк», — я обернулась, чтобы увидеть флейтиста.

Но не нашла его взглядом. Зато заметила медленно надвигающуюся на меня тьму. В ней мелькали светящиеся бледно-алым светом силуэты жуткого вида тварей. А потом появились багровые огоньки глаз зомби-собак и послышалось их угрожающее рычание.

— А вот хрен вы меня теперь напугаете! — крикнула я во тьму и шагнула навстречу ей.

Я огляделась по сторонам. Народ куда-то рассосался и рядом не осталось никого.

«О, мой га-а-д! Неужели началось!?» — растерялась я.

Где-то неподалеку раздался жуткий вой. Выло не меньше десятка существ, которые явно были голодны, но боялись выйти на солнечный свет, чтобы добыть себе пропитание.

— Ну уж нет! Не побегу! — проговорила я сквозь стиснутые зубы. — Хватит! Всю жизнь от своих страхов бегала. Задолбало драпать и дристать от паники! Буду драться! Недаром я у Толика училась и мечом махать и из всяческих ружей палить. Такое ощущение, будто меня всю жизнь готовили именной к этой войне. И я готова к ней! Держитесь, падлы!

И наполнила я свой дух отвагой и решительностью. И взглянула в зеркало, стоящее на витрине магазина. И увидела в оном себя — настоящую валькирию, за спиной которой висел рюкзак с расстегнутым верхним клапаном.

Из рюкзака торчали крест-накрест: ствол «АК-74» со стертым воронением и обернутая, типа, кожей ската рукоять, типа, самурайского меча.

Сзади над моей бедовой головой, словно гигантский нимб, сиял красновато-золотой диск восходящего солнца.

А линии губной помады, тянущиеся от нижних век до подбородка, были похожи на следы от кровавых слез, которые льют с икон святые, предвещая наступление ужасных событий.

«Какая же я, блин, крутая! — подумала я. — Еще несколько часов назад тряслась от страха в тубзике, а теперь готова рубить нежить в капусту. Расту в собственных глазах. Глядишь, и другие меня оценят. Если выживу, конечно».

Я сбросила на асфальт рюкзак. Достала из него пару гранат Ф-1. И начала распрямлять усики на предохранительной чеке первой из них. Но потом оставила гранаты в покое, решив показать неприятелю, насколько я его не боюсь и даже презираю.

«Нет, — подумала я, — перед началом войны с зомби надо не гранатами кидаться, а поначалу как-то символически отразить тот глубокий философский смысл, который придаст этому противостоянию то, что первым бойцом армии человечества, грудью встретившим обрушившийся на него вал нежити, стала скромная, хрупкая девушка-красавица (то есть я), а не батальон шкафообразных громил-спецназовцев».

И тогда я гордо расправила плечи, задрала подбородок и, презрительно улыбаясь наступающей тьме, показала ей средним пальцем дерзкий фак, вызывая на бой всех зомби мира, и хрипло произнесла:

— Да, я всего лишь беззащитная хрупкая девушка. Но легче вам, суки, от этого не станет! Пленных брать не стану! Буду мочить всех!

Знаю, даже если меня замочат в бою, на мое место встанут другие герои, коими не оскудевает веками Русская земля.

И ответственно заявляю: в отличие от всех прежних войн, когда женщины сидели в пещерах, землянках, подвалах и бомбоубежищах, на этот раз представительницы прекрасного пола выйдут на поле боя — сражаться с живыми мертвецами. Клянусь в том здоровьем П.П. Прушкина, если, конечно, его еще не сожрал превратившийся в зомби Пал-Никодимыч.

Готовьтесь к войне, сестры и братья! Она не за горами! Она даже не за соседними домами! Она уже на вашей улице! К оружию!

И будьте уверены, пока парадом наших войск командую я, победа обязательно будет за нами. В конце концов, наверняка мои британские коллеги это уже давно доказали. А иначе за что им столько лет платят огромные деньжищи?!

Смеркалось……………………

Эпилог

Больше всего на Гиперионе маленькая Анечка любила закаты. Когда оба солнца класса GV заходили за горизонт, окружающий планету пояс астероидов начинал искриться отраженным солнечным светом, словно жемчужное ожерелья.

В такие минуты Анечка любила мечтать о том, как станет известной исследовательницей загадочных планет.

Глядя на сияние астероидного пояса, Анечка представляла себе, как будет копаться в развалинах храмов, оставшихся от неведомой расы грошизонианцев.

В своем мире грез девочка гонялась в джунглях за хищниками-телепатами, помнящими своих древних создателей, и преследовала на звездолете подлых космических пиратов, а догнав, доводила суровых нарушителей галактического права до слез раскаяния, объяснив им всю неправильность их прошлого образа жизни.

Окунаясь с головой в мир своих детских фантазий, Анечка забывала обо всем. Вот и на этот раз, замечтавшись, девочка не заметила, как к ней подкрался вылезший из пещеры старый голодный зомби.

— Да отвяжись ты от меня — хрупкой и беззащитной! — прохрипела Анечка, вырываясь из захвата зомби.

Она разозлилась не на шутку, провела борцовский захват и бросила зомби через бедро. А затем наступила ему на сине-зеленое, мерзкое лицо и долго, с наслаждением слыша, как хрустят под подошвами ее маленьких сандалий хрящи вражеского носа, топтала голову несостоявшегося насильника.

Затем, попинав минут десять тело повергнутого врага, Анечка вприпрыжку помчалась домой, слыша, как за спиной обиженно воет покалеченный мертвец.

— А нефиг к маленьким приставать! — гордо задрав нос, заявила девочка.

А потом она запела чистым, ангельским голоском:

— Порубаем в капусту, чтобы не было грустно.

Всех оживших поко-о-йничко-о-о-в!

Нельзя не признать, что девочка выросла достойной дочерью своей великой матери — Ники Лодзеевой, основательницы Всепланетарной Антизомбической Коалиции и первой обладательницы галактического ордена «За заслуги перед человечеством».

КОНЕЦ

Content

Гламаздин Виктор
ОДНА ПРОТИВ ЗОМБИ

Первый том

Часть I. Призрак зомби

Глава 1. Ура-а-а!

Глава 2. Слишком молода, чтобы умирать!

Глава 3. Валим отсюда, мама!

Глава 4. Умри! Умри! Умри!

Глава 5. И закопают тебя на свалке

Часть II. Зомби почти не виден

Глава 1. Шум-гам, толпы дебилов

Глава 2. До утра было еще далеко

Глава 3. Отдамся за еду!

Глава 4. Слегка выбрита и гладко поддата

Глава 5. Работают покойнички

Глава 6. Наемная убийца ассасинских киллеров

Глава 7. Какой, на хрен, чепчик!?

Глава 8. Пятьдесят с половиной человеко-пауков

Часть III. Зомби еще далеко

Глава. 1. Кривлялся призрак

Глава 2. Цитадель зла

Глава 3. Правильный мужик Парето

Глава 4. Не очкуй, Лодзеева!

Глава 5. Сегодня не мой день

Второй том

Часть I. Запах зомби

Глава 1. Иди домой пить пиво

Глава 2. Внутренний враг

Глава 3. Только не зомби!

Глава 4. Вконец одичавшая тетка

Часть II. Зомби где-то рядом!

Глава 1. А вдруг тут кругом — одни зомби?!

Глава 2. Ты мечтала о приключениях?

Глава 3. Колесница смерти

Глава 4. А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Часть III. Стальная хватка зомби

Глава 1. Дрейфишь, старуха?

Глава 3. Я не тварь дрожащая, а, типа, право имею!

Глава 3. Вообще-то, я человек добрый

Глава 4. Во-о-о-н отседова, сукины дети!

Глава 5. Из нас троих один — точно сумасшедший

Часть IV. Зов зомби

Глава 1. И тут меня накрыло

Глава 2. Ма-а-а-ма! Мы есть хотим!

Глава 3. Может, он и не преувеличивал?

Глава 4. Советую колоться сразу

Часть V. Начиналось, как фарс

Глава 1. Свадьба, как свадьба

Глава 2. Еще чуток и загрызть могли, гады

Глава 3. Гомеопатическое, млять, средство

Глава 4. Смотри, поднимается медленно в гору

Глава 5. Пятое правило академика Гельмгольца

Часть VI. На что только не идут капиталисты

Глава 1. Допинг для офисного планктона

Глава 2. Может, все еще обойдется…

Глава 3. Небольшую щепотку альтруизма

Глава 4. С вапнярского кичмана сорвались два уркана

Третий том

Часть I. Игры, в которые играют с зомби

Глава 1. Темный Властелин

Глава 2. Нет, сначала надавать по ребрам

Глава 3. Банкуйте!

Глава 4. Ясен пень, дело темное

Глава 5. Есть на свете справедливость!

Часть II. Зомби, которые играют в игры

Глава 1. Большой босс дал добро!

Глава 2. Русские своих не бросают!

Глава 3. 25 часов в сутки

Часть III. Игры, в которых с зомби не играют

Глава 1. Перестрелять всех!

Глава 4. Буду драться!

Эпилог