Сергей Решетов

Гильотина для Фани. Невероятная история жизни и смерти Фани Каплан

посвящается НАТАЛИИ

Пожелание читателю (вместо эпиграфа)

«Давайте жить так, чтобы даже гробовщики оплакивали вашу кончину»

Марк Твен

Вместо пролога

Москва, 1963 год.

Подмосковье. Посёлок писателей

Каждое утро поселковые мальчишки развлекали себя тем, что прилипали к дырам в зелёном, покосившемся от времени заборе соседа-старика, у которого, как говорили старшие, «не все дома». Они ждали выхода во двор «чокнутого» и его страшного пса. Пустые консервные банки на верёвочках уже были развешены по забору, оставалось только дождаться появления главных действующих лиц.

Как только пёс вставал на задние лапы и облизывал макушку хозяина, пацаны с воем и гиканьем начинали дёргать за верёвку. Банки громыхали, а пёс лаял и носился, как одержимый, вдоль забора. О старике в посёлке говорили разное, но все сходились на том, что он бывшая «шишка», может быть, даже и генерал, поскольку каждую неделю чёрная «Волга» привозила ему продукты.

Старик ни с кем не общался, гостей не привечал, и жил бобылём. Но свет в его кабинете, порой, горел до утра. И в чём-то проницательный местный народ был прав.

В последние годы генерал страдал бессонницей, его мучили галлюцинации и ночные кошмары. В поликлинике ЦК ему выписали целую гору таблеток, которые он сначала, по старой привычке, заменял доброй рюмкой коньяка на ночь. Но с годами понял, что врачи всё-таки правы. Не правы они были, по его мнению, только в одном, когда после обследования у психиатра дали заключении: «Маниакально депрессивный психоз…. как следствие психологического переутомления за годы службы и многолетнего стресса».

Семёнов знал, откуда «растут ноги» этого диагноза. Партийное руководство было разочаровано негативным мнением генерала о проведении, например, фестиваля молодёжи в Москве, XX съездом партии, а его реплика: «Мы в Архангельской области сажали кого надо, а они сажают кукурузу», – стала хитом в кулуарах власти и, судя по всему, той самой последней каплей. Поэтому рапорт об увольнении ему подписали, как говорится, «не глядя». За генералом оставили служебную «Волгу», пайки, поликлинику и невероятно большую по тем временам пенсию, наверное, для того, чтобы меньше разговаривал. И, напрочь забыли о существовании Героя Советского Союза.

Теперь галлюцинации редко тревожили опального генерала, лишь приходили ему видения из полуголодного, дореволюционного детства – побои отца и похороны матери, это он помнил хорошо. Однако чаще всего ему снилась фигура человека в цилиндре и длинном дорогом сюртуке. Опираясь на трость, он медленно, словно призрак, исчезал в предутреннем, густом петербургском тумане, будто и не существовал вовсе. Но бумажка в руках мальчишки, на которой был каллиграфическим подчерком написан какой-то адрес, говорила: это не мираж и не привидение, а реальный человек. В чём он и убедился, найдя указанный в записке дом. На его фасаде была не очень заметная, скромным шрифтом обозначенная надпись: «ОХРАННОЕ ОТДЕЛЕНИЕ».

Сегодня под утро ему приснился совсем другой, необычный сон. Он увидел, как из камеры выводят двух женщин, надевают им на головы мешки и ведут по гулкому, скользкому от сырости и плесени коридору на улицу. Там, у красной кирпичной стены, человек в тельняшке и кожанке трижды выстрелил из маузера одной из них в голову. Потом затолкал труп в огромную бочку с бензином и, медленно прикурив папиросу, бросил в нее спичку, которая летела, казалось, целую вечность. Огромный всполох пламени высветил чёрную машину, которая стояла в самом углу кремлёвского гаража. Другая женщина уже сидела в ней и, подслеповато щурясь, с ужасом смотрела на огонь.

Даже во сне генерал чувствовал и помнил этот омерзительный, смешанный с бензином, сладковатый запах горящей человеческой плоти. Повинуясь инстинкту, на самом краю дремлющего подсознания, он понимал, что нужно срочно уезжать, но тронуться с места не может – ноги его почти по колено вросли в землю.

Маленький карлик-уродец за рулём, с огромной головой и белёсыми ресницами над выпученными глазами, будто издевается над ним – он сигналит громко, на весь двор. При этом мерзко смеётся, гримасничает и всё давит и давит на этот проклятый клаксон. Просыпаясь, почти прогнав остатки ночного кошмара, генерал понял, что разбудил его гудок пригородной электрички. Совсем близко, на стыках застучали колёса, и он механически отметил про себя: «семичасовая, Нарофоминская. Пора».

В дверь дачи что-то тяжело ударило, и раздался то ли вой, то ли собачий лай. «Лордушка требует еды и прогулки», – проговорил вполголоса генерал, по старой привычке ещё в постели размял мышцы рук и ног, встал и пошёл умываться. За годы одиночества и забвения он научился разговаривать сам с собой, да вот ещё с Лордом. Когда-то этого щенка привёз ему из Якутии в подарок один его курсант. Семёнов несколько лет после ухода на пенсию преподавал в Военно-дипломатической академии. Это была помесь хаски с волком.

Со временем щенок превратился в огромного, остроухого пса с пронзительными голубыми глазами. О его свирепости в посёлке ходили легенды. Генерал накормил Лорда, выпил свой утренний чай и запил минералкой «эту мерзость» – целую горсть разноцветных таблеток. Лорд сидел рядом и неотрывно следил за каждым движением любимого хозяина своими удивительными, почти человеческими глазами. Потом по графику у них был обычный дневной променад, «обход периметра».

Дачу эту в посёлке писателей, с гектаром земли и огромными, вековыми соснами, Семёнов получил перед самой войной. Просто в канцелярии Лубянки ему вручили ордер, он расписался, а потом въехал в неё со всем своим нехитрым холостяцким скарбом. Дача оказалась просторной, с огромной библиотекой и старой дорогой мебелью.

Единственный недостаток он ликвидировал сам – сделал вторую, потайную дверь с выходом в сад, к маленькой, незаметной за кустами сирени, калитке. А на «секретные» работы нашлись двое умельцев из Тулы, невесть как прибившиеся к этому посёлку. По слухам, они отслужили срочную службу в стройбате совсем недалеко от посёлка, да так и остались здесь надолго.

Помогали дачникам во всём – крыли крыши, ставили заборы, чинили любую технику, очень любили выпить, но руки у этих славных ребят оказались золотыми. Вход в тайную «обитель» генерала они закрыли книжным шкафом и, главное, наглухо вмонтировали волшебный сейф Семёнова в кирпичную стену.

Петрович, вечный помощник генерала, неделю поил этих бедолаг водкой, после чего взял да и отвёз их, будучи сам в сильном подпитии, на аэродром в Тушино, где и загрузил в самолёт к полярникам. И не исключено, что на фотографиях, которые появились в газете «Правда», флаг СССР на второй Арктической станции, поднимали ещё не совсем протрезвевшие именно эти ребята.

Теперь, если нажать потайную кнопочку за плинтусом, шкаф бесшумно отъезжал в сторону, и за спиной хозяина так же, практически неслышно, вставал на место. На отдельной полке книжного шкафа стоял маленький портрет в простой деревянной рамке, с него улыбалось милое девичье лицо в будёновке. «И как один умрём, в борьбе за это!», – звучал у него в ушах куплет с того прощального митинга, когда она уходила на фронты гражданской войны и пропала где-то под Перекопом. Генерал был однолюб и любил эту девушку всю свою жизнь. Конечно, у него были женщины, и даже долгие необременительные связи, но жениться и завести семью он так и не решился.

Огромный пёс с лаем носился между сосен и таскал для хозяина палки, мячи, ветки – всё, что в большом количестве было разбросано по участку. День занимался солнечный, воздух был густым и упругим – у генерала было явно приподнятое настроение и абсолютно ясная голова.

Лорд это чувствовал. Он подбегал к хозяину, вставал на задние лапы и пытался лизнуть его своим шершавым языком в зеркальную макушку, поскольку в этой позиции был на голову выше хозяина. В эти минуты Лорд чувствовал себя самым счастливым псом на свете. Затем, как обычно, загромыхали банками местные мальчишки и Лорд бросился охранять вверенный ему участок. Генерал зашёл в дом, надел старенькие очки и оторвал листок: «Всё правильно, сегодня 30-е августа», – будто споря с кем-то, проговорил генерал и посмотрел вверх, словно где-то там были в состоянии отменить этот наиважнейший для него день. «А сон-то, в руку», – усмехнулся про себя генерал.

Уже много лет генерал-лейтенант Семёнов встречал этот день с особым чувством внутреннего покоя и предощущения праздника, который был посвящён только ему и никому больше. Наверное, так, лично, радуются больные в известной клинике Кащенко, на которых неожиданно, после укола снизошла благодать и покой. Или верующие в утро Святой Пасхи, отстояв перед этим тяжёлую ночную службу в храме.

Но генерал не верил в Бога, у него было своё Евангелие, которому он подчинялся неукоснительно и следовал ему всю свою длинную и грешную жизнь. Семёнов нажал на кнопку, шкаф привычно открыл кабинет – его храм. Здесь не было свечей и икон, зато был огромный сейф. Ах, что это был за сейф! Дорого, очень дорого дали бы партийные бонзы прошлого, да и настоящего тоже, только за то, чтобы содержание этого волшебного стального ящика вдруг испарилось, сгорело, исчезло во времени.

Генерал вошёл в кабинет и всё, что он делал дальше, напоминало некий таинственный ритуал, который он выполнял нарочито медленно, будто хотел продлить удовольствие как можно дольше. Он снял чехол с кинопроектора, осмотрел его, сдул несуществующую пыль с мотора и катушек, тщательно протер объектив. Рядом на стеклянный журнальный столик поставил початую бутылку армянского коньяка, принёс из кухни блюдечко с нарезанным лимоном и рюмку, которую, внимательно посмотрев на свет, тщательно протёр идеально белой салфеткой.

Отступил на шаг, он внимательно осмотрел «поле боя» и, видимо, остался доволен. При этом генерал мурлыкал что-то невнятное про утёс на Волге – эту песню он помнил с детства, врал при этом безбожно, поскольку ни голоса, ни слуха Бог ему не дал. Напевая про выброшенную за борт княжну, Семенов достал из шкафа свой генеральский мундир с золотой Звездой Героя на груди и надел его перед зеркалом.

Оттуда на него смотрел старый, абсолютно лысый человек с выцветшими от времени глазами и склеротическим румянцем на щеках. Семёнов налил рюмку коньяка: «Ну, будь здоров, генерал!», – выпил, закусил лимончиком и подмигнул своему отражению в зеркале: «Не дождутся! Мы ещё пошумим». Потом набрал код и открыл дверцу своего волшебного сейфа, где хранилось его прошлое.

Он нащупал и извлёк из недр своего хранилища круглую жестяную банку. На крышке красовался серп и молот. «Леденцы от Моссельпрома», гласила крупная надпись. Сбоку на приклеенной бумажке ещё одна полустёртая запись: «30-е августа. 1918 год. Завод им. Михельсона (копия). Оператор А. Лифшиц». Генерал открыл крышку и, как некую хрупкую драгоценность, достал из коробки небольшой рулон чёрно-белой плёнки.

И вспомнился ему тот вечер в машине Свердлова, накануне митинга, когда он получал от шефа последние инструкции. Утверждали, как говорил шеф, «жертвенную корову», и выбор пал на Марию Спиридонову. А что? Известная террористка, эсер, одним словом, для подставы её биография была в самый раз.

Ясно, как будто это было вчера, Семёнов увидел, как мимо машины прошла девушка, остановилась, резко обернулась и глаза их встретились. Конечно, она узнала и его и Свердлова, а это означало только одно – девушка только что подписала себе смертный приговор. Решение в голове Семёнова созрело молниеносно. «Эх, Фани, Фани, и какой чёрт занёс тебя в этот вечер на Смоленку?!».

Генерал уверенно заправил плёнку в проектор, потушил настольную лампу и нажал кнопку «пуск». Пошла плёнка, характерно затрещала перфорация, по экрану вкривь и вкось задёргались первые, засвеченные оператором кадры. Генерал всегда очень нервничал, когда видел эти первые, бракованные кадры и панически боялся, что вот так всё и будет до конца, и он ничего не увидит. Корил себя потом каждый раз: «Бред, психопат, к психиатру», но сделать с собой ничего не мог.

И сейчас он не на шутку нервничал, начал потеть, и, наконец, «Вот! Вот они!!», – судорожно прошептал он. По экрану бегали рабочие, собирались в толпу, которая на глазах росла и росла, они спорили и что-то горячо обсуждали. Затем пошла крупно надпись – завод им. Михельсона. «Так, все на месте… Вон Петрович уже на исходной позиции, а где Фани, чёрт, где она?», – кричал он уже почти в голос. Генерал опять, как и пятьдесят лет назад руководил своей первой, пусть неудачной, и, как оказалось, самой важной в своей карьере операцией.

Опять у него горели щёки, колотилось сердце, словно он хотел именно сейчас что-то исправить. Это доставляло ему физическое, почти плотское наслаждение. На экране заволновалась толпа, подъехала машина, из которой вылез маленький лысоватый человек. Он забрался на подиум и, размахивая руками, что-то кричал рабочим. Опять пошёл брак, плёнка с пустыми кадрами дергалась и, казалось, вот-вот порвётся. «Да что же это такое! – уже во весь голос кричал генерал, – он уже заканчивает!», и в раже грохнул кулаком по столу.

И тут же появилась картинка – Ленин спустился к рабочим и о чём-то с ними говорил, энергично жестикулируя руками. «Всем на исходную!», – взревел генерал, и сразу увидел на экране себя молодого, даже рассмотрел капли пота на лбу. Ленин уже двинулся к машине. «Фани, будь ты проклята, где же твой зонтик?!», – ага, вот она, испуганно озирается и, о Боже, наконец-то, открывает свой зонт. «Стреляй, Петрович, ведь уйдёт!», – Семёнов уже вскочил с кресла и истошно кричал во весь голос: «Люди, людишки! Как же они мешают!».

Видно, как поднимает руку Петрович и стреляет, только звук перфоратора комментирует эту картинку. Наконец, сейчас, вот он, Семёнов стреляет – Ленин падает. «Есть!!!»., – кричит генерал и чуть не прыгает от восторга. Попал! И опять пошли те же бракованные кадры, и край плёнки бессильно повис на верхней катушке. Наступила мёртвая тишина.

Семёнов сидел весь мокрый, совершенно без сил, с нездоровой испариной на лбу. «Надо…, надо было мне стрелять первому», – в который уже раз говорил себе генерал. И тогда бы не этот лысый трепач, а серьёзные люди взяли власть в свои руки, и не было бы этого позорного Брестского мира с немчурой, да и, наверняка, второй войны с ними тоже не было бы.

Просмотр отнял у генерала все силы. Он едва дотянулся до бутылки, и прямо из горлышка отправил всю, без остатка, в некогда бездонное нутро. Сон медленно и неотвратимо овладевал им. Как гигантский удав, он заглатывал генерала и тот постепенно и неотвратимо проваливался в его бездонную, чёрную пасть. Последнее, что он успел зафиксировать в своём затухающем сознании, как далёкое эхо: «Эх, Фани, Фани! И какой чёрт занёс тебя в тот вечер на Смоленку…».

Часть первая

Глава первая

1906 год. Киев. Центральный военно-окружной суд

Зал суда постепенно заполнялся публикой, и было видно, что сегодня будет рассматриваться особое дело. О нём уже целую неделю говорил весь Киев. Слухи, один невероятнее другого, как волны катились от гостиницы на Подоле, расшибались о твердыню великой Софии, и растекались по мелким мощёным улочкам города ручейками разговоров и предположений о приговоре.

Всё дело было в том, что всероссийское цунами террора докатилось и до Киева: покушение на генерал-губернатора Сухомлинова испугало и встревожило весь город. Многие пришли посмотреть на главную героиню этого спектакля, поглазеть на главную террористку. Она сидела в железной клетке, будто маленький, затравленный зверёк под охраной полувзвода жандармов.

Лицо её хранило ещё не зажившие следы от ожогов, ссадин и явных побоев. Фани почти ничего не видела, лишь на слух воспринимала одобряющую или негативную реакцию зала, который к началу заседания уже был забит до отказа. Из уст в уста в зале передавались подробности взрыва в гостинице на Подоле, о том, что террористке нет и шестнадцати лет и, разумеется, то, что она еврейка.

Открылись боковые двери и оттуда показались три фигуры: одна в тяжёлой чёрной судейской мантии, две другие в полевой военной форме. Зал встал и замер в ожидании приговора. Судьи о чём-то долго шептались, затем встал председательствующий и зачитал приговор: «Военно-окружной суд города Киева приговорил Фани Каплан, урождённую Фейгу Ройтблат к смертной казни через повешение!».

По залу прокатился недовольный гул, председательствующий откашлялся, выпил воды из хрустального стакана и продолжил: «Но, по Высочайшей милости, и, учитывая юный возраст подсудимой, заменить смертную казнь на пожизненное заключение». Фани, конечно, услышала текст приговора, а также то, как его слушал, затаив дыхание, зал. И услышала, как он облегчённо выдохнул после части второй.

Нужно сказать, что большинство жалело эту маленькую девочку просто, по-человечески. Да и градоначальника, засланного из Петербурга, народ киевский не любил.

А дальше был многомесячный колодный тракт в знаменитый Акатуйский Централ. На многочисленных «пересылках» о жестокости и зверствах директора Нерчинского централа фон Кубе даже опытные каторжанки говорили с дрожью в голосе.

Прошло десять лет…

Долгие холодные ночи меняли короткие дни, проходили недели и месяцы. Времена года нехотя, словно издеваясь над этими измученными людьми в робах и кандалах, меняли друг друга и тянулись одной безликой ненавистной чередой. Иногда тягостные дни в камере прерывались, и Фани с подругами по камере вывозили на работы. Это были свинцовые рудники, но чаще женщины работали в прачечной – стирали солдатское, да и своё бельё, а потом сушили его во внутреннем дворе тюрьмы.

Вечерами, как всегда, была баланда на ужин и отбой, свет в камере гасили точно по распорядку в девять вечера. И начинались длинные ночные рассказы и пересуды о жизни на воле, о неудачных замужествах, байки о мужиках, всякие скабрезные подробности личной жизни. Вслух подсчитывали «сиделицы» дни, месяцы и годы до окончания срока, будто каждая из них и так не знала, сколько таких ночей она ещё проведёт в этой камере.

Фани подсчитывать было нечего, её бессрочное наказание должно было закончиться вместе с её жизнью, она давно свыклась с этой мыслью и жила только одним днём. Будущего у неё не было, и она вспоминала свою прошлую жизнь, семью, дом, погибшую в огне черносотенцев сестру, да ещё мерзавца Яшку Каплана, который бросил её обожженную и полуслепую в гостинице на Подоле, а сам бежал, как крыса.

Случались в этой бесконечной череде беспросветных и глухих ночей и минуты веселья, когда Авдотья, «чёрная вдова», рассказывала о том, как уморила всех своих шестерых мужей: «Уж и не помню точно, не то четвёртый мой муж это был, не то третий, но мужик был из себя видный, сам гробовщик, но по мужской части, бабоньки, совершенно бесполезный. Ой, бабы, шнурок от ботинка и то был толще его мужского достоинства. Я ему говорю, да тебя в цирке за деньги надо показывать, а ты всё гробы свои делаешь, с себя бы лучше мерку снял, пока не поздно…». Сокамерницы смеялись до слёз и каждый вечер ждали продолжения «сериала».

Лето 16-го года выдалось на редкость жарким и влажным, и бригады каторжанок, которых отправляли в лес для заготовки ягод и грибов на зиму, страдали ещё и от полчищ комаров, слепней и мошкары. Но всё равно, попасть на такие работы считалось большой удачей. Охранников было всего двое, поскольку считалось, что бежать отсюда всё равно некуда – до ближайшей деревни было вёрст триста, да и то через сплошные болота и топи.

К тому же, все знали, что за малейший проступок фон Кубе наказывает батогами или, не приведи Господи, ледяным карцером. Пожизненный срок тянули только Фани и её подруга по камере, знаменитая террористка Мария Спиридонова. По старой тюремный традиции сиделицам с пожизненным полагались некоторые привилегии.

Сегодня старшим охранником был назначен Афоня, сорокалетний бугай, который перетаскал в кабинет своего шефа молодых каторжанок без счёта, да и сам был не прочь иногда позабавиться с изголодавшимися без мужской ласки сиделицами. Афоня подложил под голову седло и, отгоняя назойливых комаров веткой, дремал на этой, «будь она проклята», жаре.

С берестяным коробом на поляну вышла Фани и, увидев целое семейство белых грибов, начала азартно собирать их, напевая что-то из неизвестного Афоне репертуара. «Пой, ласточка, пой, – вспомнил подходящий куплет и Афоня, – вот ты и попалась». Он знал, что нижнее бельё каторжанкам не полагалось и тихо, играючи, подкрался к Фани со спины. Эту позу, с его лёгкой руки, друзья-охранники называли «бобром», когда во время акта каторжанка зубами впивалась в какую-нибудь огромную ветку, «ну, чтобы не кричала», – комментировал потом Афоня.

Но в этот раз номер не прошёл. Когда огромный Афоня сзади навалился на Фани, она невольно ухватилась за стоящую прямо перед ней старую высохшую сосну. Старый сук обломился, и она инстинктивно, что было сил, ударила им бугая в пах. Афоня с изумлением взглянул на торчащий из живота сук, который оказался острым, как боевой штык и от неожиданности и боли взревел, как смертельно раненный зверь. Шатаясь, добрёл до лошади, вытащил из кожуха свою «трёхлинейку», выстрелил в воздух, и рухнул на землю.

Несколько километров до тюрьмы Фани тащили на верёвке, привязанной к седлу вороной кобылы фон Кубе. Всю дорогу Фани старалась не отставать, бежала, падала, много метров её тащили по земле, затем подручные фон Кубе поднимали её и заставляли бежать снова и снова. Все обитатели Нерчинского централа были выстроены во дворе тюрьмы.

Фон Кубе говорит пламенную речь в стиле римских патрициев: «Я здесь Цезарь и я ваш император!», – кричит он. Ходуном ходит и волнуется под ним чёрная вороная кобыла. «Покушение на жизнь моих подданных – это личное оскорбление и, конечно, наказание за это одно – смертная казнь!». Он объезжает глухо молчащую толпу каторжанок. «Это будет урок всем вам, всем тем, кто ещё не понял, что в этой глуши я и Царь ваш и Бог! Фани Каплан посмела покуситься на жизнь одного из моих помощников. Двое суток ледяного карцера», – объявляет фон Кубе свой приговор.

В толпе опытная Авдотья тихо прошептала Марии: «Здесь больше суток никто не выдерживал».

Фани сажают в карцер – ледяной каменный мешок, в котором можно только стоять. Через двое суток её, потерявшую сознание и обмороженную, принесли в камеру охранники.

Фани чудом удалось выжить, в сознание она пришла уже в тюремном лазарете. Доктор Петров, из недоучившихся студентов-медиков, сделал всё, чтобы она встала на ноги. Фани была ему симпатична, и он старался продержать её в лазарете как можно дольше. Ему это удалось, ибо он находился под особым покровительством начальника тюрьмы фон Кубе, которого регулярно снабжал морфием.

Где-то ударил тюремный колокол, это значит, что в тюрьме очередной покойник. В это хмурое февральское утро Мария подошла и села на кровать Фани. «Нужно прекращать эту бессмысленную пытку, подруга». Часами она убеждает Фани в том, что их скотское существование здесь, в Централе, дальше бессмысленно и недостойно звания человека. Сделав из хлебных мякишей человеческие фигурки и, накинув им на шею верёвочки, репетирует их будущую смерть. «Не будет больше унижения и боли, только покой и умиротворение. Разве ты не этого хочешь, Фани?». И этот день настаёт. Полуживые, в кандалах, они привязывают бечёвки к решёткам окна. Мария надевает петлю на шею сначала себе, потом Фани.

От грохота и стука оловянных мисок о железные двери камер содрогнулся Нерчинский Централ. Тюремная почта, самая быстрая почта в мире, сообщала: «Свобода! В Петрограде революция!». Обе женщины беззвучно плачут. Грянул 1917 год.

Через несколько дней Мария и Фани получили от начальника тюрьмы документы за подписью Александра Керенского. Из них было ясно, что освобождаются только политзаключённые. Они получают большие льготы от Временного правительства и крупные денежные компенсации.

Прощались подруги на грязном и шумном читинском вокзале, где опытная Мария купила Фани ридикюль в дорогу, некоторые необходимые женские вещи, и в привокзальном туалете спрятала пачки «керенок» в самые «надёжные» места под её платьем: «Путь долгий, воруют по вагонам нещадно, будь осторожна, – напутствовала она подругу, – отдохни в Крыму как следует, – Мария тайком смахнула слезу, – да и приезжай ко мне в Москву, найдём для тебя дело, я ведь привязалась к тебе, как к родной. Правда, Фани, поклянись, что приедешь!». Фани и не пыталась прятать свои слёзы, зарылась лицом в грудь Марии, и только судорожно кивала головой. Ах, если бы они знали, чем закончится их следующая встреча…

Глава вторая

Крым, Евпатория. Март 1917-го года

Фани показалось, что она попала в сказку, о которой помнила ещё с детства. Она ехала в таксомоторе, который нещадно коптил на поворотах, и не верила в происходящее. Две недели назад в Чите ещё лежали метровые сугробы, а здесь было жарко, солнечные блики слепили её, а в открытое окно врывался незнакомый солёный морской воздух. Фани закрыла глаза и подумала: «Тыква превратилась в таксомотор». Платье на бал лежало в ридикюле, слева проносилась бескрайняя голубая гладь моря, чайки кричали свои бесконечные песни, а шеренги кипарисов, словно почётный караул, сопровождали её карету. Она хотела загадать желание, но не тут-то было. «Дом Политкаторжанина» – это на Пушкинской, рядом с монастырём мормонов. Что в этом вашем доме творится?! Вертеп, какой-то!», – болтал без умолку, не закрывая рта, таксист, – весь город только об этом и говорит. Даже мормоны разбежались и детей своих попрятали, чтобы на срам этот не смотрели!». Рёв двигателя заглушал его слова и, закрыв глаза, Фани просто наслаждалась этой сказкой.

Одиннадцать лет каторги, проведённые в Нерчинском централе, унижения, тяжёлые работы на свинцовых рудниках, пытки и ледяной карцер не только почти лишили Фани зрения, но и, как казалось ей самой, убили в ней всё человеческое. Она даже не знала точно теперь – женщина ли она. Даже этот главный, данный Богом, первородный инстинкт угас в ней, казалось, навсегда.

Машина резко затормозила перед сереньким двухэтажным особняком. Фани, ещё плохо соображая от нахлынувших на неё чувств, вышла из машины, взяла свой ридикюль и рассчиталась с таксистом. На крыше некогда «барского» дома висел, местами порванный, огромный кумачовый транспарант – «Дом политкаторжанина». Фани вошла в длинный и узкий, как кишка, коридор, в конце которого на длинном шнуре болталась одна-единственная лампочка.

Кругом была грязь, кое-где даже были выбиты стёкла, всюду валялись обрывки старых газет, окурки, а под ногами хрустело стекло. Из-за дверей слышались нетрезвые мужские голоса и похотливый женский смех. Она поднялась на второй этаж, который, как небо от земли, отличался от первого.

Здесь стояла кожаная дорогая мебель, диваны и кресла, толстая ковровая дорожка с восточным орнаментом посередине простиралась до конца коридора, по стенам висели репродукции классиков и красивые, старинной работы бра.

Было видно, что второй и первый этажи до сих пор находятся в стадии революционной конфронтации и классовая борьба в этом отдельно взятом особняке ещё не закончена.

На одной из дверей Фани увидела красивую бронзовую табличку: «Ульянов Дмитрий Ильич. Главный врач здравоохранения Республики Крым». На её робкий стук в дверь отозвался зычный, красивый баритон: «Войдите!». В кабинете было пусто, только за кипельно-белой ширмой журчала вода.

Фани растерянно остановилась у стола, на котором лежала гора папок с личными делами пациентов, бумаги и кипа свежих газет. Дмитрий Ильич появился из-за ширмы неожиданно, на мундир военврача царской армии был накинут белый халат. Из-под золотой оправы дорогих очков насмешливо смотрели большие карие глаза. И руки он вытирал по-особенному, идеально белым полотенцем, так, как это умеют делать только профессиональные хирурги.

«Ваши документы», – негромко произнёс он, сел за стол и стал внимательно читать её направление. И, будто отвечая на её немой вопрос, сказал: «Здесь всегда была идеальная чистота и порядок, но пришла новая власть и первый этаж отдали людям, вы их ещё увидите на пляже, которые почему-то любят дефилировать нагишом при всём честном народе.

Жить в этом дерме им, вероятно, привычнее». Потом удивлённо оторвал взгляд от бумаг: «Серьёзные у вас покровители! Раздевайтесь!».

Фани сняла блузку, которую они сторговали с Марией у привокзальных барыг ещё в Чите и повернулась спиной к доктору. «Дышите…. Не дышите… Лёгкие, как ни странно, в норме… Повернитесь…». Карие глаза доктора стали едва ли не больше оправы его золотых очков, он изумлённо смотрел на её грудь.

Фани словно кипятком ошпарили, она вспомнила, куда спрятала Мария первый увесистый пакет с «керенками». Он торчал из бюстгальтера, как охапка осенних листьев. Фани с ужасом вспомнила, где хранился ещё один такой же пакет, и её бросило в пот. Но всё обошлось. Ульянов через лупу посмотрел белки её глаз, недовольно хмыкнул, заглянул в рот, постучал по колену молоточком. Коротко бросил: «Одевайтесь», – и сел за стол что-то писать. «Каков был ваш приговор?»

«Смертная казнь, через повешение…». Дмитрий Ильич с изумлением поднял голову от бумаг… «Заменили на пожизненное заключение, – как бы ответила Фани на его немой вопрос, – всего отбыла одиннадцать лет, пять месяцев и четыре дня, – отрапортовала она.

«Что же, для этого срока вы почти молодцом, даже удивительно. Хотя, этот ваш доктор, Петров, когда-то ходил у меня в учениках, очень способный молодой человек. И лечил вас правильно. А глазками вашими займёмся позже».

Дмитрий Ильич выдернул листок из блокнота и протянул его Фани: «Грязевые ванны, солнце, море и много фруктов. «Пока всё», – сказал, будто отрезал Ульянов, – до свидания. Когда за Фани закрылась дверь, Дмитрий Ильич быстро подошёл к окну и распахнул настежь обе его огромные створки. Закурил сигару. «Чёрт знает что! Этот тюремный запах неистребим, его невозможно спутать ни с чем! Кошмар, хуже, чем на фронте».

А Дмитрию Ильичу Ульянову было с чем сравнивать. Три года он провёл на Западном фронте, заведуя военно-полевым госпиталем. Там он повидал всякое – газовые атаки немцев, спал по два часа в сутки, вскрывал гнойные раны, извлекал пули и осколки, без счёта «под спирт, на живую» ампутировал конечности, а бесчисленному количеству нижних чинов и офицеров помочь был не в состоянии. Они умирали прямо у него на операционном столе.

Он прошёл через все ужасы войны, но к этому «каторжному» запаху привыкнуть так и не смог. «Наверное, он пропитал у них даже внутренние органы», – думал Ульянов. Дмитрий Ильич загасил сигару, и тут же забыл о только что заходившей новой пациентке. Сегодня вечером в местном театре знаменитая гастрольная труппа Корша давала «Сильву».

В коридоре, близоруко щурясь, Фани посмотрела направления, которые выписал доктор Ульянов. Первое было на грязевые процедуры, а второе в гостиницу, где ей, оказывается, полагался отдельный номер. В самом верху каждого листочка красовалась печать и герб Крымской республики, а после текста направления подпись: главный врач Республики Крым – Ульянов Д.И.

Незаметно и быстро полетели первые, счастливые после каторги дни беззаботной курортной жизни. Сказка продолжалась, новая жизнь вихрем закрутила Фани и понеслась вскачь. Тёплые, упоительные вечера сменялись прогулками на парусных лодках и весёлыми дружескими вечеринками в гостеприимных ресторанах Евпатории.

Ещё в грязелечебнице Фани познакомилась и подружилась с Екатериной Ставской, светской петербуржской львицей и «дважды» вдовой, «роскошной женщиной» – по словам другого их приятеля, молодого художника Сергея Абросимова. Ещё к их компании прибился, словно бездомная собачонка, трогательный и маленький Абраша Лифшиц, который работал в студии самого Ханжонкова и снимал здесь по заказу «новой» власти фильм о том, как хорошо теперь живут и поправляют здоровье бывшие жертвы проклятого царизма.

Абраша хоть и не вышел ростом, влюбился в Фани окончательно и бесповоротно. Стоило только где-то появиться Фани, как тут же следом появлялась тренога и камера, а потом возникал и её хозяин. «Фани, замрите на минуточку, теперь улыбнитесь! Прекрасно! Даже Вера Холодная вам не конкурентка!», – кричал восторженно влюблённый Абраша.

Вечерами компания гуляла у моря, сидела в маленьком, но дорогом ресторане «Лидо», болтали, смеялись и Фани возвращалась к жизни. В её огромных чёрных, как драгоценный агат, глазах появилось загадочное мерцание, которое так нравится мужчинам, она постройнела, загорела и кожа её стала упругой и обласканной морем.

Фани становилась вызывающе привлекательной и расцветала прямо на глазах. Обязана она была этим не столько волшебному крымскому климату, сколько своей новой подруге Екатерине Ставской, которая в первый вечер их знакомства заявила своим бархатным контральто: «Я сделаю из тебя человека! Всё равно, ты свою кучу «каторжных» денег здесь не потратишь».

Всю свою неуёмную энергию она бросила на посещение с Фани парикмахерских, дорогих магазинов одежды и обуви и, конечно, нескольких французских парфюмерных лавочек. Попутно научила её некоторым женским премудростям, типа «макияж и маникюр».

Шла весна семнадцатого года, по ночам до одурения пахли магнолии, лаванда и эвкалипт, уже распустились каштаны и морской бриз навевал только одно слово – любовь. В такие волшебные ночи у Фани начинало сильнее и чаще биться сердце и, если бы об этом узнал доктор Ульянов, то непременно бы поставил диагноз: «Вы начинаете выздоравливать». Но Дмитрия Ильича она больше не видела, только иногда ей снился насмешливый взгляд его карих глаз из под золотой оправы.

В один из таких вечеров Екатерина привела Фани к своему парикмахеру, затем заставила её одеться «как полагается», и в последний раз оглядела Фани – так художник осматривает свою почти законченную картину. Нанесла последний штрих – достала из своего гардероба маленькую, модную шляпку с кокетливой вуалеткой и осторожно, чтобы не испортить причёску, надела её на голову Фани.

Отошла на несколько шагов и довольно проворковала: «Если бы твой портрет писал Серёжа Абросимов, он назвал бы его «Незнакомка», как Крамской и имел бы такой же успех у публики».

«Сегодня ни одна собака не узнает в этой даме каторжанку Фани Каплан», – подумала Катя, и они вышли на набережную. Успех подруг у фланирующей по набережной и скучающей публики в основном мужеского пола, был оглушительным. Желающих познакомиться с «Незнакомкой» было без счёта, но Екатерина изящно и с юмором «отшила» всю эту толпу надоедливых поклонников.

«Не смей оборачиваться, – шептала она Фани на ухо, – и не забывай о походке». И они продолжали свой триумфальный путь под ропот приветствий и комплиментов, а когда свернули с набережной в тенистую аллею кипарисов, вслед им прозвучали аплодисменты. Екатерина чувствовала себя победительницей, ибо за труды свои была вознаграждена сполна.

Фани была растеряна и счастлива, словно маленький ребёнок, который впервые в жизни попал на неожиданно прекрасный праздник. Они присели на скамейку, закурили и, смеясь и перебивая друг друга, обменивались впечатлениями от первого выхода Фани в «свет». Светила, и будто подмигивала им, полная луна.

Они хохотали, по выражению Кати, «как две счастливые дуры», обсуждали «этих идиотов» и снова, будто «смешинка в рот попала», смеялись до слёз. «Вот только ноги на этих каблуках устали, – пожаловалась смущённо Фани и сняла туфли, – с кандалами и то проще было ходить». «Не расслабляйся, девочка, ничего с твоими ногами не будет, иди босиком. Сейчас держим курс туда, где собирается действительно приличная публика», – решительно скомандовала Екатерина.

Перед входом в ресторан, откуда доносились звуки модного фокстрота, неясный гул голосов, звон посуды и потрясающий запах шашлыков, Катя ещё раз осмотрела свою «Незнакомку», заставила её надеть туфли, которые Фани несла в руках. «Там снимешь опять, под столом не видно», – и явно осталась довольна этим осмотром. И словно с капитанского мостика боевого крейсера прозвучало её неподражаемое контральто: «Полный вперёд!»

Оркестр только что отыграл фокстрот, и две пары, гордо, под аплодисменты прошли к своим столикам. Екатерина и Фани остановились в центре зала и отыскивали глазами свободный столик. С противоположной стороны зала, ловко лавируя между столиками, к ним на всех парах нёсся администратор и ещё издали кричал: «Боже мой! Екатерина Андреевна, какая честь!». И при этом так отчаянно жестикулировал, словно большего счастья у него в жизни не будет никогда. Расшаркиваясь, и, с каким-то присвистом извиняясь, он снял табличку «занято» с центрального стола и галантно усадил за него дам.

Тут же, будто из под земли, за их спинами возникли две фигуры официантов. «Шампанское, трюфели, устрицы», – не повернув головы, скомандовала Катя. Пока на кухне чудо-повара будут колдовать над этим заказом, стоит сказать несколько слов о Екатерине Ставской.

Будучи по происхождению знатного дворянского рода, она в данный период своей жизни, как говорила сама Екатерина, была «дважды» вдовой. Её первый муж – Фёдор Ставский – был адмиралом российского флота, ходил в полярные экспедиции, много воевал и героически погиб во время русско-японской кампании 1905 года.

Оставшись вдовой, будучи ещё совсем юной особой, Екатерина убивалась и носила траур недолго. Слава Богу, флот российский всегда славился своими красавцами офицерами. Но поразила всех эта неординарная девушка не вторым своим замужеством, а выбором нового избранника.

Иван Губенко много лет служил под началом её мужа третьим помощником, был молчалив и угрюм по характеру и, несмотря на свой богатырский рост, ничем особым среди прочих не отличался. Только по праздникам во время застолии в капитанской кают-компании, смотрел на нее таким обжигающим взглядом, что Кате становилось не по себе. От этого взгляда её охватывала сладкая жуть.

Иван Губенко на долгие годы стал её опорой и защитой, в которой она, впрочем, не очень-то и нуждалась. Её маленькая крепкая, будто из стали, ладошка отпечаталась на многих щеках морских ловеласов. Цену себе она знала всегда.

В семнадцатом году Губенко перешёл на сторону большевиков, чем вызвал ненависть всего офицерского корпуса Кронштадта, возглавил матросский комитет крейсера «Аврора» и вместе с матросом Огневым дал тот самый холостой залп по Зимнему дворцу. И если Бог миловал Ивана всегда, даже позволил ему выжить в Цусимской катастрофе, то морская братва не простила его, и он получил таки свою пулю на одном из митингов в Питере. И вот в это лето Катя, по старой памяти, решила отдохнуть в Крыму. Путёвку ей, как вдове красного командира, привезли из Смольного прямо домой.

А сейчас стол был уже накрыт и одновременно с выстрелом пробки «в потолок» из бутылки «Клико», грянул джаз. Фани впервые в жизни слышала эту диковинную музыку, её босые ноги под столом невольно двигались в такт с оркестром. Середину зала заполнили танцующие. «Вон видишь, – почти кричала ей Катя в ухо, – вон тот с усами, – это главный чекист Крыма, сволочь редкая. А вон там, в углу – Ульянов, главный врач, сегодня опять в мундире царской армии, ничего не боится… Говорят, его брат в Питере руководит всей этой чернью, мне пишут о нём ужасные вещи».

Фани почти не слушала Екатерину, что-то происходило внутри неё – хотелось рыдать и смеяться одновременно. Она видела тени танцующих вокруг неё пар, они, как призраки, скользили мимо и исчезали в полумраке зала, как мираж в пустыне. Как во сне, она видела себя со стороны в этом призрачном мире. «Этого не может быть со мной, я сплю… сплю…».

«Разрешите?», – этот баритон Фани узнала бы из тысячи. Зарыдал, заплакал о чём-то далёком и несбыточном кларнет. Фани повернулась к Екатерине и беспомощно посмотрела на неё. «О, Дмитрий Ильич! Какая честь!», – контральто Екатерины почти перекрывало оркестр. И потом прошептала Фани: «Иди босиком, а то ноги переломаешь на этих каблуках, и не будь дурой!».

Дмитрий и Фани медленно плыли среди густого табачного дыма, неясного гомона голосов, не замечая никого вокруг.

– Должен извиниться перед вами, я вел себя безобразно, простите меня. Хотите, я прямо здесь встану перед вами на колени?

– Я вас уже давно простила, забудем об этом…

– У вас удивительный аромат духов, целый букет волшебных запахов…

Потом он рассказал ей о том, как американский матрос из Нового Орлеана влюбился в местную крымчанку и остался здесь навсегда. Это он привёз эту мелодию и научил местных музыкантов джазу… Мелодия называется «Petite fleur». «Маленький цветок», – перевела за него Фани.

Но слова уже ничего не значили для них. Они отгородились от мира невидимой стеной, он перестал для них существовать. Оркестр давно ушёл на перерыв, а они всё плыли, а скорее, как им казалось, парили над залом.

Со стороны это было похоже на сеанс общего гипноза. В зале наступила тишина. Зачарованно смотрела на них Екатерина и подсевший к ней за столик Сергей Абросимов, из дальнего угла обречённо наблюдал за ними бедный Абраша, да и все присутствующие, вдруг что-то поняли про эту пару.

Отрешённо, не замечая ничего вокруг, они пошли через весь зал к выходу. Фани так и шла босиком под одобрительные улыбки мужчин и завистливые взгляды женской половины зала. Оркестр грянул марш «Прощание славянки». Фани шла босиком и не чувствовала под собой ни земли, ни морской гальки, ни острых иголок пахучих крымских сосен. Она вдруг поняла, что ещё жива – горят лицо и ладони, а давно забытое тепло разливается по всему телу, обжигает, поднимается выше к горлу и вискам, где жадно пульсирует и бешено бьётся кровь.

Виновником этого события, думается, следует считать кларнет, который, как некогда дудочка одного мифического персонажа, помог нашим героям найти друг друга в потёмках и кривых переулках их непростой перевёрнутой жизни.

Дмитрий Ильич занимал скромный, двухэтажный, ничем не примечательный особняк недалеко от пляжа. Он очень бы удивился, узнав, что через десяток лет сюда будут водить толпы туристов и показывать им мемориальную табличку, которая гласила: «Здесь с 1916 по 1920 год жил и работал Дмитрий Ильич Ульянов, старый большевик, соратник и родной брат Владимира Ильича Ленина». Но пока туристов и таблички на доме не было, и они с Фани, не включая света, поднялись на второй этаж.

То, что происходило этой ночью в спальне доктора Ульянова мы описать не берёмся, поскольку не присутствовали при этом, и надеемся исключительно на фантазию нашего читателя. Потом, правда, много поговаривали о коротком замыкании в эту ночь на электрической подстанции города Евпатории, а некая уборщица рассказала, как прямо на её глазах замигала и перегорела одинокая лампочка в доме политкаторжанина.

В ресторане «Лидо» тоже на короткое время погас свет и даже погас знаменитый древний маяк на берегу Каламитс-кого залива. А кроме этого, вдруг разом закончилась вода во всех колонках города.

Естественно, это дело взяли на контроль в городском комитете и крымском ЧК. Единственное, что стало известно достоверно от вдовы штабс-капитана Попова, дом которой стоит прямо на берегу, это то, что далеко за полночь счастливая парочка плескалась прямо под её окнами «в чём мать родила».

Они выпивали, занимались любовью и резвились, как малые дети, прямо под её окнами. Вдова, конечно, не рассказала, какая зависть, а точнее ненависть переполняла её, одинокую, добропорядочную женщину. А дело было так. Вдова долго стояла у окна и с ненавистью смотрела на утехи влюблённой парочки: «Опять этот Ульянов резвится с очередной каторжанкой!», – злобно сказала она своему попугаю, который надолго пережил своего хозяина. Вдова Попова так громко захлопнула окно, что чуть не вылетели стёкла. «Пусть слышат», – злобно просипела она попугаю, как будто он был в чём-то виноват.

Потом с ненавистью разобрала кровать, взбила перины и поместила на них своё дебелое, истосковавшееся по мужской ласке тело. «Стар-р-рая блядь! Стар-р-рая блядь!!», – голосом штабс-капитана пожелал ей спокойной ночи пернатый матершинник из клетки. «У-у-у, гад!!! – взревела вдова и метнула в него свой тапок, – такая же сволочь, как и твой хозяин!». Погасила торшер, зарылась лицом в огромные подушки и подушечки и горько заплакала. Штабс-капитана вдова любила до сих пор. И очень сильно.

Утром следующего дня по городу пошли слухи самого невероятного свойства. Поговаривали даже о нечистой силе, которая появилась в городе. Говорили также, что смотритель маяка видел турецких террористов, которые, будто бы, приплыли на немецкой подводной лодке и взорвали эту самую подстанцию.

Безымянная уборщица утверждала, что своими глазами видела, как взорвалась единственная лампочка в ведомстве доктора Ульянова, и чуть не сотворила там целый пожар. Да ещё вдова штабс-капитана Попова подлила свою порцию сладкого масла в огонь сплетен и домыслов.

В очередях на рынках и в магазинах она клятвенно заверяла сограждан в том, что видела голого доктора Ульянова своими глазами у себя под окном, когда он занимался любовью с очередной новой каторжанкой. Так же она готова была поклясться на чём угодно, что видела у доктора на нужном месте хвост, правда небольшой. «А шерстью он покрыт от самого горла до пяток, как обезьяна, поэтому и носит свой царский мундир «под горло», чтобы её видно не было».

Одним словом, городок бурлил, слухи множились один невероятнее другого, и передавались из уст в уста. Так закончилась первая ночь любви Дмитрия Ульянова и Фани Каплан.

Между тем, сухая статистика утверждает, что короткие замыкания на евпаторийской электрической подстанции происходят регулярно – один раз в два года, а перебои с пресной водой здесь случаются ещё со времён первого крымского хана. Так что бурные любовные страсти, которые бушевали этой ночью в спальне Дмитрия Ильича Ульянова, скорее всего, к вышеизложенным мистическим событиям никакого отношения не имели.

А евпаторийский пляж жил своей жизнью. Агитаторы новой жизни развернули транспарант: «Долой стыд!» и активно советовали бывшим узникам царизма скинуть с себя не только проклятые оковы, но и одежду. При этом предтечи будущих нудистов лихо демонстрировали это на собственном примере и сверкали всеми не успевшими загореть голыми местами, которые, нужно сказать, производили на присутствующих весьма жалкое впечатление.

Ветерок разносил по пляжу соблазнительный запах свежих чебуреков и шашлыков, «Массандра» и шампанское из царских подвалов лилось рекой, день начинался весело и правильно. Штатный аккордеонист Аркадий наяривал своё попурри – дикий музыкальный винегрет из народных песен, фрагментов популярных опер, скабрезных частушек и салонных романсов из репертуара Вертинского.

Крымское солнце жгло нещадно, и к обеду публика пребывала уже в сильно приподнятом настроении. Именно в это «удачное» время и появились на пляже Дмитрий Ильич и Фани. Пройти на пляж инкогнито им, конечно, не удалось. Они попали не только под объектив камеры Абраши, но и под любопытные взгляды обитателей всего пляжа.

Всё-таки старания вдовы штабс-капитана Попова не пропали даром и, похоже, «сарафанное радио» Евпатории сработало на полную мощь. В голубом, свободном платье, в тёмных очках, будто не касаясь земли, лёгкой походкой шла счастливая Фани рядом с Дмитрием Ильичём, появление которого в яркой, свободной рубахе кроя «апаш», заморских сандалетах на босу ногу и парусиновых матросских бриджах вызвали аплодисменты всей честной компании.

Даже Абросимов отвернулся от своего мольберта и поднял большой палец вверх. Фани и Дмитрий театрально раскланялись, будто актёры после удачной премьеры. Фани заворожено смотрела, как работает Сергей – первый раз в жизни на её глазах рождалась картина. На полотне, как в волшебной сказке, возникало ярко-бирюзовое море, одинокая рыбацкая шаланда, сквозь парус которой был виден кровавый диск солнца. «Словно из него сейчас пойдёт кровь», – подумала Фани. Она хотела спросить художника, почему в лодке никого нет, но постеснялась. Абросимов отошёл на несколько шагов, прищурился, удовлетворённо кивнул головой, будто соглашаясь с кем-то внутри себя, резко подошёл к мольберту и надписал картину: «ПРЕДЧУВСТВИЕ» Евпатория, 1918 год. С. Абросимов», и тоже получил свою порцию аплодисментов. «Серёжа, вы гений», – Екатерина поднялась, подошла к Абросимову и одарила его долгим и совсем не товарищеским поцелуем. Фани захлопала и рассмеялась – она искренне желала счастья своей подруге. «Сегодня я угощаю», – смущённо проговорил польщённый художник и подарил Екатерине многообещающий взгляд. Вот так безоблачно и счастливо текла жизнь Фани Каплан в солнечной Евпатории.

С Дмитрием они практически не расставались, и каждый следующий день своей жизни Фани считала подарком судьбы, и даже молилась иногда ночами о том, чтобы сон этот продлился как можно дольше.

Через три недели Дмитрий Ильич отвёз её в Симферополь, в клинику своего приятеля, знаменитого офтальмолога Гришмана. Операция прошла удачно, Дмитрий звонил каждый день и даже приезжал два раза, хоть и не вылезал из командировок. Когда доктор осторожно, в тёмной комнате, снял с её глаз повязку, Фани поразилась чёткости и яркости окружающих её предметов, лиц, и поняла, наконец, разницу между той действительностью, в которой она привычно существовала до сих пор, и этим ярким, волнующим и новым миром.

На прощание Гришман рекомендовал ей не снимать чёрных очков: «Солнечный свет вреден для вас, годика, эдак, через три, потребуется ещё одна операция, надеюсь, последняя, – ещё раз оглядел Фани с ног до головы, – передайте господину Ульянову, что у него хороший вкус». Фани на прощание расцеловала Гришмана, вышла и села в поджидающий её таксомотор.

Она даже и предположить не могла, где, когда и в какой стране состоится их новая, трагическая встреча. А пока она возвращалась в Евпаторию, заранее представляя встречу с Дмитрием. Фани, конечно, расскажет ему о том, что теперь она видит каждую не застёгнутую пуговицу на его мундире, пепел от сигары, который он постоянно роняет на стол, его глаза, и даже сама теперь сможет прочесть записки, которые он оставляет ей каждый раз перед отъездом в командировки.

Фани взяла ключи от своего номера у полусонного дежурного и поднялась к себе на второй этаж. Бросила тяжёлую сумку на кровать и подошла к зеркалу. Оттуда на неё смотрела яркая, стриженная под модное «каре» и одетая со вкусом женщина. «Приве-е-ет, Фани!». И, собираясь вздремнуть, добавила: «Прощай, Фа-а-ани!». Будто попрощалась…

Фани ещё не знала, что накануне вечером пришло письмо, которое самым роковым образом перевернёт и сломает всю её жизнь. Оно дожидалось её под дверью, и Фани только теперь заметила его. Сердце защемило от предчувствия беды, дышать стало трудно. «От кого мне ждать писем?», – думала она. И, уже зная отправителя, нагнулась, подняла конверт и сразу посмотрела на обратный адрес. Что ж, интуиция её не подвела – это был адрес в прошлую жизнь: «Москва. Отправитель Мария Спиридонова».

«Дорогая Фани!

Товарищи сообщили мне, что здоровье твоё в полном порядке и ты, как будто, даже влюблена. Хочу сообщить тебе, дорогая подруга, что я тоже влюблена, но люблю я Россию, которую опять надо чистить от всякой большевистской грязи, налипшей на святое дело нашей борьбы. Помни о нашей клятве. Мы с товарищами ждём тебя в Москве. Твоя Мария Спиридонова».

Будто и не было операции у гениального Гришмана – закрутилась и поплыла куда-то комната, стол, стулья, окна. Фани даже не плакала, она выплакала все слёзы ещё на каторге. Просто внутри неё была гулкая пустота, где опять раздался звон тюремного колокола и давно забытое прошлое опять вернулось к ней. «Опять в Централе покойник», – механически подумала она. «Закончился твой сон, Фани», – и она почему-то вспомнила картину Абросимова «ПРЕДЧУВСТВИЕ», так он её подписал.

Силы оставили её и она почувствовала, что ноги не держат тоже. Она еле дотащила своё, вдруг ставшее чужим тело, до кровати и потеряла сознание. Фани не слышала, как постучалась и вошла Екатерина, не видела, с каким изумлением она раз за разом перечитывает письмо от Марии. Катя долго сидела на её кровати и внимательно, словно впервые, рассматривала лицо Фани. Она успела полюбить эту заблудшую, но чистую душу.

Фани пришла в себя неожиданно, удивлённо посмотрела на Катю:

– Я долго спала? – спросила она чужим, севшим голосом.

– Часа два. Скажи, Фани, какое отношение ты имеешь к этой грязной террористке Спиридоновой?

– Эта грязная террористка трижды спасала мне жизнь в тюрьме. Если бы не она, я бы там и года не протянула… Понимаешь, Катя, у нас, каторжан, свой кодекс чести. Теперь я у неё в долгу, и если Мария просит приехать, я должна быть рядом с ней. Тебе этого не понять.

– Что мне сказать Дмитрию, когда он вернётся?

– Скажи ему, что я обязана была уехать, и… что я очень его любила….

Этим же вечером на вокзале Фани ждала московский поезд. Проводить приехала Екатерина и убитый горем Абраша. Объявили посадку. Женщины молча обнялись и заплакали. Фани подошла к Абраше, погладила его, как малого ребёнка, по голове: «Прощай, малыш и не поминай лихом свою «Веру Холодную», – и поцеловала его в небритую щёку. Прозвенел гонг дежурного по станции. «Опять звонят», – подумала Фани. И ещё она подумала о том, что никогда больше не увидит этих милых её сердцу людей.

Но через несколько лет выяснится, что жизнь способна преподносить и не такие сюрпризы.

Глава третья

В Москве Фани ждала маленькая, но уютная квартирка в доходном доме Тихомировых на Большой Молчановке, которая начиналась на Поварской, а заканчивалась почти напротив ресторана купца Тарарыкина «Прага», который недавно был переименован в столовую «Моссельпрома».

Мария обо всём позаботилась, она же познакомила Фани с товарищами эсерами и руководителем ячейки неким Семёновым. Приняли её хорошо, и, учитывая, что из месяца в месяц живот Фани всё больше выдавал её интересное положение, работой её особенно не загружали.

Она перепечатывала прокламации, ходила на собрания, где эсеры обсуждали методы борьбы со своими основными конкурентами в борьбе за власть – большевиками и кадетами. Вот на одном из таких сборищ у Фани и начались схватки. Мария и Семёнов отвезли её в родильный дом, который находился на Большой Молчановке, № 5 и где, по счастью, этой ночью дежурил доктор Грауэрман, любимец и кумир многих московских мамаш.

Роды были преждевременными и тяжёлыми, но всё обошлось. Волшебные руки доктора знали своё дело. Утром, когда ей принесли показать дочь, Фани разглядела только её смутный силуэт, зрение резко ухудшилось. На другой день заехали Мария и Семёнов, Фани узнала их скорее по голосам и подумала: «А вот и крёстные…». Семёнов взял малышку на руки, высоко поднял над головой: «Пополнение в наших рядах! Как назовём будущую революционерку?». От неожиданности Фани даже села на кровати. А действительно, как? И, не думая, произнесла – Натали…

– Натали. Так и запишите, – приказала Мария сестре.

– А фамилия отца? – спросила сестра.

– А фамилии отцов, как, впрочем, и они сами, для нас, эмансипированных революционерок значения не имеют! – назидательно ответила ей Мария.

Следующие полгода у Фани были заняты счастливыми хлопотами. Зрение почти восстановилось, Натали подрастала и Фани каждый день замечала, как менялась дочь, начинала «улюкать», стала узнавать мать и тянуть к ней свои ручки.

Товарищи эсеры почти не трогали её, поскольку знали, что оставить дочь ей не с кем. Как матери-одиночке ей полагалась коляска и теперь они с Натали подолгу гуляли по тенистым улочкам старой Москвы. Однажды она зашла на почту и заказала Евпаторию. На счастье Екатерина оказалась в гостинице и подошла к телефону. Фани рассказала ей о Натали и умоляла ничего не сообщать Дмитрию: «Не хочу обременять его ничем». Катя коротко рассказала о том, что Дмитрий Ильич после её отъезда стал сильно пить, Абросимов с Абрашей давно уехали. «Теперь в Крыму белые, и она, наконец, встретила своё счастье: он красавец, генерал и любит меня до сумашествия», – гудело контральто Екатерины в трубку. На прощание всплакнули. На том и расстались.

Шёл знойный и душный август восемнадцатого года. Власть уже окончательно перешла к большевикам, многие товарищи эсеры переметнулись на их сторону, и Семёнов ходил мрачный и злой. Как-то в конце месяца к Фани забежала Мария, принесла продукты и рассказала о завтрашней акции. «У завода имени Михельсона, что в Замоскворечье, завтра на митинге будет выступать Ленин. Мы должны сорвать этот митинг, но нас совсем мало, тебе придётся прийти. Сдашь Натали на один день в приют, потом заберёшь. Тебе нужно будет по знаку Семёнова открыть зонтик, чтобы все разом дружно освистали этого большевистского трепача».

Фани подошла к дому, на котором болтался на ветру плакат «Приют для одиноких пролетарских матерей» уже под вечер. Спустилась по разбитой лестнице в полуподвал и открыла ногой дверь, обеими руками прижимая к груди Натали. В нос ударил запах прачечной, мочи и сырости. В полутёмной, паркой комнате никого не было, стоял стол без скатерти и на нём зелёная лампа. Фани стало страшно – вот так оставить чужим людям своего ребёнка? Её охватил безотчётный страх, заныло вещее материнское сердце, и она повернулась, чтобы, нет, не уйти, а убежать отсюда.

Тотчас из полутьмы комнаты раздался каркающий голос: «Ты куда, гражданочка?», – и появилась старуха в красной косынке и грязном белом халате, – а ну, вертайся! Что же вы все молодые пугливые такие, а?», – достала амбарную книгу, помусолила губами карандаш и, всё время приговаривая – нарожают, невесть от кого, а потом пугаются…, спросила:

– Имя, отечество и фамилия?

– Натали… Дмитриевна….

Хотела сказать «Каплан», но вместо этого выпалила: «Дюпре…». Старуха изумилась:

– И кто ж такой этот Дюпре?

– Вождь французских коммунистов.

– Господи! Своих что ли не хватает? Вон их сколько, как собак нерезаных. Ребёночка когда забирать будете?

– Завтра утром, пораньше.

– Когда хотите, тогда и забирайте. Старуха сноровисто взяла Натали на руки и пропала во тьме комнаты. Оттуда раздался сначала плач девочки, затем один за другим заплакали остальные дети. Где-то там, в темноте звучал целый нестройный хор одиноких маленьких эльфов, и Фани явственно различала голосок своей дочери.

Она выбежала на улицу и вздохнула полной грудью. Сердце, как молот кузнеца, било в грудь и, казалось, вот-вот вырвется на свободу. Фани присела на скамейку, ноги отказывались слушаться. «Это ведь только на сутки, – уговаривала себя Фани, – завтра вечером заберу мою Наташеньку».

Незаметно стемнело, и на бульварах и Смоленской набережной зажгли фонари. Стало прохладно, и Фани немного успокоилась. Она неожиданно поняла, что торопиться ей сегодня некуда – дома её никто не ждёт. Она решила зайти на Смоленский рынок, купить свежего молока и творожок на завтра для Натали.

Недалеко от входа под фонарём стоял чёрный автомобиль, в нём сидели двое мужчин, которые что-то бурно обсуждали. Фани уже прошла мимо, но вдруг поняла, что один из них Семёнов. Она ещё раз оглянулась и рассмотрела другого. Буквально накануне, когда обсуждались детали митинга у завода Михельсона, Семёнов заявил: «Врага нужно знать в лицо!», и вывалил на стол целую пачку фотографий. «Вот – это Ленин, Троцкий, Бухарин, Луначарский…», – перечислял он фамилии и не назвал только одного, с последней фотографии. Именно он и сидел сегодня рядом с ним в машине.

«А вот этот человек, он кто?», – спросила Фани. Семёнов неохотно поднял фото, взглянул на него, словно видел впервые, и небрежно бросил: «Свердлов…, – и тихо, будто про себя, добавил, – Яков Михайлович…».

Конечно, Фани узнала его, она больше не оборачивалась, а наоборот ускорила шаг. На рынок идти она раздумала и свернула в переулок к своему дому. «Как же так, – думала Фани, – врага нужно знать в лицо, и теперь он сидит с ним в одной машине. Завтра расскажу об этом Марии, здесь что-то не так.

Конечно, из стана партии большевиков просачивались слухи о разладе в верхушке партии, пришла пора делить власть, которая так неожиданно свалилась им на голову. И Свердлов был одним из самых ярых, хотя и тайных, оппонентов Ленина. Спать Фани решила сегодня лечь пораньше, подошла к пустой кроватке Натали и помолилась о её здоровье на ночь.

А в чёрной машине, на которую обратила внимание Фани, между тем, состоялся следующий разговор.

– У меня появилось другое предложение, Яков Михайлович. У Спиридоновой для нашего дела, конечно, подходящая репутация, но отдавать её сейчас на «заклание» не разумно. Она нам ещё пригодится. У нас есть Фани Каплан, тоже террористка, но неудачница, её жизнь не нужна никому, пусть хоть нашему делу послужит.

– Хорошо, товарищ Семёнов, решайте сами этот вопрос. Главное, чтобы завтра наш соратник погиб от руки врагов. Вот тогда мы с вами и развернёмся.

Глава четвёртая

На календаре, который висел в кухне чуть правее окна, было тридцатое августа. Фани долго и внимательно рассматривала его, там были Рождественские фото Парижа – Елисейские поля, Триумфальная арка, Парижская опера и много разных лиц, из которых она узнала только Наполеона. На фоне красной мельницы замерли девушки в корсетах и шляпках, в эротических и откровенных позах.

«Возьму и надену сегодня Катину шляпку, – подумала Фани, – вот удивятся товарищи эсеры». День тянулся каторжно медленно, выматывая душу, и Фани хотелось всё бросить, послать к чертям всех этих товарищей вместе с их митингом и бежать в приют, к Натали. Наконец она не выдержала и начала собираться, хотя времени до начала митинга оставалось немало.

«Пойду пешком, – размышляла Фани, – до Замоскворечья часа полтора, потом подойдёт Мария, расскажу ей про Семёнова, а там, глядишь, всё и начнётся. Подниму этот проклятый зонтик и сразу в приют». Когда она подошла к заводу Михельсона, народ был уже в сборе.

«Однако, с дисциплиной у большевиков всё в порядке», – подумала Фани. Поискала глазами в толпе знакомые лица: Марии ещё не было, зато увидела Семёнова и его совсем ещё молоденького помощника, которого все почему-то в шутку звали Петрович. У этого здорового и нескладного парня была удивительно большая голова и глаза навыкат, которые прикрывали абсолютно белые, будто навсегда выгоревшие на солнце, ресницы.

Справа от помоста в толпе работал оператор, он с охотничьим азартом крутил ручку своей камеры, потом хватал треногу и мчался на другую точку, что была повыше и снова, как одержимый, крутил ручку камеры. И Фани узнала его. «Господи! Да это Абраша, как он-то сюда попал!?», – думала Фани и безуспешно махала рукой, пытаясь привлечь его внимание. Толпа заволновалась, и как волна по ней прокатилось: «Ленин… Ленин приехал…».

«Ладно, после митинга подойду к Абраше», – решила она. Сейчас ей казалось, что с той счастливой евпаторийской поры прошла вечность. Ленин начал говорить и наступила мёртвая тишина. «У него явно талант оратора, – подумала Фани, – какие они всё-таки разные с Дмитрием». Она посмотрела направо, туда, где стрекотала камера Абраши. Он победоносно, как маршал на поле боя, стоял и яростно крутил ручку своей камеры, словно наматывал происходящие события на невидимый барабан.

Ленин неожиданно быстро закончил речь, и тут Фани вспомнила о своей миссии. Она вскинула руку с зонтиком повыше, так, чтобы всем было видно, и раскрыла его. И вместо свиста, как гром, как обвал в горах, у неё над ухом прозвучали выстрелы. Народ бросился врассыпную, и Фани тоже побежала к остановке трамвая, которая была совсем рядом.

Трамвая не было минут двадцать, и тут подъехала чёрная машина, из которой выскочил Петрович, схватил Фани в охапку и бесцеремонно затолкал её на заднее сидение. «За это преступление, гражданка Каплан, вы ответите по всей строгости революционного времени», – прозвучал голос с переднего сидения. Человек в кепке повернулся к Фани лицом. Это был Семёнов.

Подоплёка этого события была следующей. Яков Михайлович Свердлов по характеру своему был человеком предельно скрытным, никто из товарищей по партии даже и не догадывался о чудовищном тщеславии, которое разъедало его изнутри.

В то время он был вторым человеком в партийной иерархии большевиков, а также и в государстве – он занимал вторую после Ленина должность председателя ВЦИК. Именно по его приказу была расстреляна царская семья. Теперь на дороге к абсолютной власти в этой огромной стране на его пути оставался только один человек – Ленин.

Роковой промах Семёнова стал «чёрной меткой» для Янкеля – так его звали товарищи по партии. Ответ последовал почти сразу. После выступления в 1919 году на митинге в Орле, он вернулся в Москву совершенно больным, с диагнозом страшной болезни – «испанка». Откуда она взялась в городе Орле до сих пор остаётся загадкой. Абсолютно здоровый, тридцати трёх лет от роду, молодой человек вдруг умирает в течение трёх дней на руках лучших кремлёвских врачей.

Тайну этой смерти мы не узнаем никогда, хотя догадаться о её причинах несложно – не дремали верные ленинцы, единомышленники и товарищи по партии. Но главная сенсация ждала нас уже после его гибели, в личном сейфе председателя ВЦИК.

При его вскрытии была, как и полагается, составлена опись имущества, находившегося в недрах этого сейфа. Вот копия этой описи:

1. Обнаружено 108525 золотых монет царской чеканки.

2. Золотых изделий с драгоценными камнями – 705 штук.

3. Кредитных билетов на 750000 тыс. рублей.

4. Семь чистых бланков паспортов.

5. Девять паспортов на разные фамилии.

6. Валюта иностранная – доллары, франки, лиры, марки в большом количестве (не подсчитано).

Из этой описи видно, что всё просчитал умный товарищ Янкель, свой провал и крах всех своих наполеоновских танов и даже побег. Но, похоже, однопартийцы его оказались порасторопней. Всё это случится ровно через год.

А пока Семёнов вёз Фани Каплан на допрос в кремлёвские казематы, которые находились на территории Кремля совсем рядом с гаражом, в котором стояли машины, обслуживающие большевистскую элиту.

Глава пятая

Абрам подошёл к остановке, от которой только что отъехала чёрная машина и ему показалось, что в ней мелькнуло знакомое лицо. «Она тебе везде мерещится», – подумал он. Он, как настоящий охотник, добыл небывалый трофей, руки потели, от волнения его била дрожь. «Вот это сенсация! Скорее бы добраться до дома, проявить и посмотреть, что там получилось». А трамвая, как на зло, всё не было.

Толпа собралась большая, в основном бурно обсуждали митинг и стрельбу на нём. Какой-то малый в кепке доказывал с пеной у рта, что видел, как стреляла женщина в шляпке. Другие возражали: «Мужики стреляли, мы рядом были!».

Абраша не вмешивался в эти споры. «Приеду домой и всё увижу», – думал он. Подошёл трамвай, его брали штурмом.

Пока высыхала проявленная плёнка, Абрам не находил себе места. Как землемер, мерил он шагами свою маленькую лабораторию, где было всего две комнатки. В одной, тёмной была проявочная, здесь он работал – клеил свои плёнки, делал копии для кинотеатров и агитклубов. В другой – стояла его спартанская железная кровать, стол и печурка, которая зимой очень выручала.

Когда-то в этом подвале был сахарный склад, потом сахар быстро закончился и Абраму разрешили здесь поселится. Он застеклил единственное окно, которое выходило на улицу, из него было видно только ноги прохожих, да закрыл толстым одеялом пологий люк, по которому грузчики когда-то спускали сюда кули с сахаром.

Его трясло от волнения. Он, Абрам Лифшиц, снял покушение, да на кого!? На самого товарища Ленина! «Такая удача выпадает нашему брату один раз в жизни», – думал он. И в сотый, наверное, раз щупал пальцами всё ещё мокрую плёнку. Абрам ещё не понимал, что плёнка эта, как мина замедленного действия, может взорваться в любое время и оборвать его и так не очень счастливую, бродяжью жизнь.

Наконец-то!!! Он вставил плёнку в проектор и нажал на «пуск». Съёмки вышли фрагментарно – он часто останавливал камеру и менял точку для неё. «Вот собирается народ, – это есть, – бормотал лихорадочно Абраша, – вот приехал Ленин, выступает, – это тоже есть. Ага, женщина в очках и шляпке поднимает зонтик, справа крупно двое стреляют в Ленина, народ разбегается – Есть!».

Абрам выключил проектор и попытался впервые за этот день успокоится и поразмыслить. «Парень на остановке кричал, что стреляла женщина в шляпке, которая открыла зонтик…». Он ещё раз зарядил плёнку и остановил проектор на её крупном плане и, ещё не веря своей догадке, нацепил на нос очки и впился взглядом в экран. «Фани!?», – ахнул он. Руки тряслись, сердце ухало, как филин, почему-то заложило уши.

«Господи, Фани…. как тебя сюда занесло?», и тут же вспомнил, что должен завтра отдать этот материал на просмотр в политотдел Реввоенсовета. «Отдать вместе с Фани?», – подумал механически он, и бросился в проявочную комнату.

Через два часа копия была готова. Абраша нашёл старую, жестяную банку из под леденцов «Моссельпрома», тщательно завернул плёнку в несгораемую чёрную бумагу, и уложил в банку, которую, на всякий случай, спрятал за одеяло, в «сахарный» люк. И вовремя.

В окно подвала ударили сапогом так, что вылетели стёкла: «Открывай! ВЧК!!». Семёнов и Петрович с маузерами ворвались в подвал, будто ждали здесь засаду из роты белогвардейцев. «Где плёнка?», – Семёнов оглядел комнату, десятки жестяных коробок были сложены на полках и столах, ещё несколько пленок висело на верёвках под потолком, как выстиранное бельё.

«У меня приказ начальника реввоенсовета товарища Троц….», – договорить Абрам не успел. Петрович зажал его шею своей могучей рукой и стал душить. «Ну, еврейская морда, где сховал плёнку от Михельсона, я ж тебя там видел?». Уже теряя сознание, Абрам ткнул пальцем в проектор.

Петрович, ухмыляясь, отпустил Абрама, ткнул маузером в бок: «Заводи свою балалайку!». Семёнов пристально, не отрываясь просмотрел всё от начала и до конца и надолго задумался. «Уходим», – коротко бросил он Петровичу.

Во дворе остановился, размотал рулон, закурил и поджёг плёнку. Извиваясь, как змея, она сгорела быстро, не оставив после себя даже пепла. Петрович недоумённо смотрел то на Семёнова, то на горящую плёнку, разводил руками, как глухонемой, и, наконец, разродился:

– А, ню… о то… с чем к начальству пойдём?

– А ни с чем, – зло ответил Семёнов, – сегодня они начальство, а завтра нет, а рожи наши с тобой там!

– Болван!

– А с этим жидёнком шо делать? Петрович кивнул в сторону подвала.

– А не шо, взорвался Семёнов. Пожар у них тут случился ещё до нашего приезда, видал, как эти плёнки горят? Вот и сгорело всё к чёртовой матери вместе с этой самой плёнкой, усёк?

Петрович бегом, на ходу почёсывая мошонку, эта болезнь у него была с детства, сбегал к машине, достал из багажника канистру и плеснул в окно. Семёнов ещё раз прикурил и бросил горящую спичку в окно подвала. Огонь занялся дружно, а когда дошёл до плёнок, загудел так, словно там внизу была мартеновская печь.

Евпатория. 1 сентября 1918 года

Дмитрий Ильич Ульянов нервно курил и в сотый раз, будто не веря своим глазам, снова и снова брал газеты, начинал читать и в ярости бросал их на стол. Аршинные заголовки кричали о покушении на Ленина. По всей стране прокатились митинги и демонстрации с одними и теми же лозунгами: «Смерть Фани Каплан!», «Уничтожим всех врагов советской власти!», «Да здравствует Красный Террор!».

Даже интеллигентнейший нарком просвещения Луначарский вдруг вспомнил о Французской революции. Он советовал поступить просто – поставить на Красной площади гильотину и публично, при стечении сотен тысяч трудящихся, отрубить Каплан голову. «Ибо жизнь товарища Ленина – это святыня и достояние всего революционного народа, в ней залог наших будущих побед!!!».

Диагноз Дмитрий себе уже поставил – шок. Не помогал даже чистый медицинский спирт. «Ах, Фани, Фани, что ты наделала! Зачем уехала в эту проклятую Москву, как же я тогда опоздал, это я во всём виноват!». Без стука, чуть не сорвав с петель дверь, в кабинет ворвалась разъярённая Екатерина. Её бил озноб и даже её знаменитое контральто, превратилось в сплошной шип. «Ты читал?! – она бросила в потолок кипу газет, которые разлетелись по всему кабинету, – ты ведь знаешь Фани, её просто подставили эти бандиты эсеры! Сделай что-нибудь, позвони брату, наконец, объяснись с ним.

Дмитрий молчал, он слишком хорошо знал своего брата. Екатерина вздохнула глубоко, как перед прыжком в воду. «Я скажу тебе правду и нарушу клятву, Фани родила тебе дочь… Так вот, если учесть, что твой братец бесплоден, а это знают все, то она – его единственная племянница. Так и скажи этому…!». И, уходя, так хлопнула дверью, что с ближайшего кипариса испуганно взметнулась стая ворон.

Глава шестая

После того, как объявили о том, что Фани Каплан расстреляна и останки её сожжены в бочке с бензином, в местах «не столь отдалённых» поползли слухи, один невероятнее другого. Например, некий Матвеев в Свердловской тюрьме уже в 1937 году утверждал, что Фани работала в канцелярии Сиблага. За шесть лет до этого её будто бы видели на Соловках, в библиотеке. Кто-то из старых каторжан встречался с ней на «пересылках» и даже знаменитый адвокат Натан Берман в приватной компании утверждал, что пил с Фани кофе в одном из ресторанов Швейцарии.

Достоверно известно также, что для проверки этих слухов НКВД назначил специальную комиссию, которая, естественно, пришла к выводу о том, что все эти слухи не имеют под собой «никаких оснований, а террористка Каплан действительно была казнена в 1918 году». К сожалению у этой комиссии не было допуска к заветному сейфу генерала Семёнова, где среди прочих артефактов того времени, хранилась телефонограмма следующего содержания:

«Совершенно секретно». Семёнову.

Сохраните жизнь Каплан.

Но справедливость должна восторжествовать.

Председатель ВЧК Феликс Дзержинский. 3 сентября 1918 года».

Скорее всего, эта телефонограмма была следствием тяжёлого разговора Дмитрия Ильича с братом после ухода Екатерины. Лидия Фотиева, секретарь Ильича, которая любила подслушивать под дверью его кабинета, потом обмолвилась, что уже на второй день после покушения, «недострелянный» вождь мирового пролетариата (Эх, Семёнов, Семёнов!) бегал по кабинету и о чём-то настойчиво просил Дзержинского.

После получения этой телефонограммы от шефа в голове Семёнова и родилась хитроумная, почти театральная комбинация, с мешками на голове вместо венецианских масок и заменой главных действующих лиц в этой пьесе.

Чуть позже, в одесском ЧК, он выправил Фани новые документы и заставил подписать согласие о сотрудничестве. Как бы между прочим, напомнил ей, что Натали остаётся у них и он, Семёнов, как крёстный отец девочки, обязуется «внимательно следить и ухаживать за ней».

На борт судна «Каледония», которое шло в Стамбул, она поднялась уже как Мария Дюпре, представительница международного Красного Креста. Семенов выдал ей еще «на случай непредвиденных обстоятельств» паспорт на имя Фейги Ройтблат, имя, данное ей при рождении, от которого она давно отвыкла.

В Стамбуле Фани работала связной, через неё Семёнов рассылал задания своим нелегалам по всей Европе. Нужно сказать, что к тому времени он уже возглавлял международный отдел ВЧК.

В немецкой частной клинике Фани слегка «подкорректировали» лицо, она сменила причёску и цвет волос, и если бы кто-нибудь из бывших сокамерниц, вдруг, случайно встретил её на улицах Стамбула, то не узнал бы нипочём.

Потянулись однообразные, похожие один на другой дни, недели и годы. Примерно один раз в месяц приезжали курьеры из Москвы, всё время разные. Голова у Семёнова работала гениально. Это он придумал операцию под кодовым названием «Жёлтая пуговица», она потом упоминалась в учебниках многих спецслужб мира.

Это было просто и гениально. Агент или курьер приходил на встречу с Фани обязательно в тройке – жилетке, чёрном пиджаке или смокинге. И в ряду чёрных пуговиц на жилетке, третья снизу должна была быть жёлтой. И всё. Никаких тебе паролей, явок и прочих «славянских шкафов».

Курьер оставлял кейс, который Фаны незаметно забирала и на этом всё заканчивалось.

В каждом таком кейсе в обязательном порядке были фотографии подрастающей Натали. Да и содержание было приличным, её банковский счёт не пустовал никогда. Семёнов своё слово держал крепко. Фани отлично понимала, что когда-нибудь эта синекура должна была закончиться. Итакой день наступил.

После очередной встречи она приехала в свою маленькую частную гостиницу, хозяином которой был француз Жан. Открыла портфель и достала конверт. На фото была Натали, она подросла и будто улыбалась матери. Одета была в приличную шубку, из рукавов которой болтались рукавички на резиночках. Фани заплакала. Она давно приказала себе не «распускаться» при виде фотографий дочери, но всякий раз не могла совладать с собой.

В шифровке от Семёнова был приказ немедленно внедриться в окружение генерала Эвельгрена, который был правой рукой Бориса Савинкова, это здесь, в белоэмигрантской среде знали все. Фани совершенно не представляла себе, как ей выполнить это задание, но его Величество случай опять был на её, вернее Семёнова, стороне.

Фани с Жаном, хозяином гостиницы, отмечали его день рождения в небольшом модном французском ресторане. Они давно были просто «подружки», ибо Жана женщины не интересовали. Фани, чтобы не забыть язык, говорила с ним только по-французски, что её вполне устраивало.

Рядом гуляли русские офицеры, которые ящиками поглощали французское шампанское и в лучших «гусарских» традициях предлагали присутствующим дамам поразвлечься. Приставали с неприличными предложениями ко всем подряд и, когда очередь дошла до Фани, она молча развернулась и влепила пощечину какому-то особенно развязному корнету.

Вмешался Жан и завязалась драка, как это и положено у русских, с битьём посуды и даже стрельбой в потолок. Из соседнего зала, где солидные люди обычно играли в покер, вышел человек небольшого роста, с военной выправкой и в идеально сидящем смокинге. Гвалт и стрельба моментально прекратились.

Он подошёл к Фани и представился: «Генерал Эвельгрен. Прошу прощения, мадам, за своих офицеров, они будут примерно наказаны. Я не потерплю подобного безобразия среди своих подчинённых». Это была невероятная удача. «Мария Дюпре, – представилась она в свою очередь, и протянула ему руку, – мой прадед был поставщиком двора Его Величества. Одинокой, беззащитной женщине скучно в этом городе, просто некуда себя девать, поэтому я сегодня здесь».

Генерал взял её под локоть, отвёл в сторону и они разговорились. Этот человек покорял сразу какой-то своей необыкновенной харизмой, простотой и мужским обаянием. «Знаете, моя жена тоже умирает здесь от скуки и я не знаю, чем её развлечь, приходите к нам на Рождество, я познакомлю вас и, мне кажется, вы найдёте общий язык».

– Спасибо, почту за честь, – поблагодарила Фани.

– Мой ординарец заедет за вами, ещё раз примите мои извинения. Генерал галантно откланялся и вернулся в покерный зал к своим партнёрам. Фани не понимала, куда испарился её кавалер Жан. Поискала глазами и обнаружила его рядом с барной стойкой, где какой-то молодой человек перевязывал ему голову.

«Вам не больно, месье?», – спрашивал он ласково и нежно, тоном, каким обычно заботливая и любящая жена приводит в порядок своего сильно загулявшего супруга. «Ну вот, – подумала Фейга, – эти нашли друг друга». И со спокойной душой отправилась в гостиницу.

Адскую машину ей привезли под вечер в Сочельник Рождества Христова, она была задекорирована под огромный торт, украшена свечами и усыпана рождественскими блёстками и серпантином. Фани сидела, курила, смотрела на эту машину смерти и думала о том, что ей завтра предстоит сделать.

Она уже заказала праздничную упряжку и глухонемого, давно ей знакомого турецкого мальчишку, который по праздникам развозил подарки по всему Стамбулу. Разумеется, за хорошую плату. В этот раз она заплатила ему три цены в турецких лирах за доставку торта. Этот символ Рождества, вечной жизни и счастья должен был прибыть по адресу за несколько минут до полуночи. А смертельный механизм был заведён ровно на двенадцать часов.

Фани сидела, курила одну за другой папиросы и думала о том, что, в сущности, одинаково ненавидит как этих людей в царской военной форме, так и тех, что сейчас пришли к власти в России. Она хорошо помнила, как черносотенцы точно в такой же форме сожгли их еврейскую слободку и её дом, в котором заживо сгорела её младшая сестрёнка. И до сих пор стоял перед её глазами полыхающий в бочке с бензином труп несчастной, невинной женщины, которую постигла такая ужасная смерть.

В Сочельник, ровно в одиннадцать за ней заехал франтоватый помощник генерала подполковник Бриль и на роскошном форде доставил Фани к особняку Эвельгрена. Когда она вошла в особняк, бал был в полном разгаре. Сотни свечей освещали колоннаду и огромный зал, где уже кружились пары.

Лакеи в униформе и белых перчатках разносили подносы с шампанским, играл русский оркестр, звенел смех, и у неё было ощущение, что за окном не пальмы и вечно цветущие рододендроны, а глубокие сугробы и сосны, укрытые белым русским снегом. «Как саваном», – подумала она.

Генерал встретил её сам, познакомил со своей свитой. «Моя жена, как все вы, женщины, немного опаздывает, последний, знаете ли, штрих к прекрасной картине. Вот и она!». Сквозь скользящие по паркету тени танцующих, неверный свет свечей, виртуозных лакеев из противоположного конца зала шла женщина.

Фани сразу узнала её по уверенной поступи королевы бала и характерной, только ей присущей улыбке, которой она благосклонно одаривала окружающих. Это была её любимая подруга – Екатерина Ставская. Сердце Фани сначала остановились, а потом стало биться, будто запертая навсегда птица. «Лишь бы она меня не узнала, а потом я как-нибудь вызволю её из этой мышеловки!», – лихорадочно думала она.

Как раз в это время и подъехал её глухонемой помощник с праздничным тортом. Эвельгрен представил женщин друг другу: «Я думаю, милая, вам будет о чём поговорить с госпожой Дюпре», – генерал поцеловал Екатерину и откланялся.

«Пойдёмте в курительную комнату, – предложила Екатерина, там не слышно музыки и нам никто не помешает». Они молча закурили. «Кажется, не узнала», – облегчённо подумала Фани. Женщины долго молчали.

– Ну, что, Фани, – завибрировало, задрожало от волнения контральто Екатерины, – ты думала, я тебя не узнаю?! Посмотри на свои запястья, – и она подняла браслеты на стёртых кандалами руках Фейги, – а голос, походка?

– Катя! Выслушай…

– Не перебивай и не оправдывайся! Ведь это я тогда заставила Дмитрия позвонить брату. Помнишь, по телефону я говорила тебе, что встретила, наконец, свою судьбу, свою первую и настоящую любовь в жизни? Он единственный, порядочный, умный и добрый человек среди всего этого сброда. Ты пришла за ним, я знаю. Прекрасно понимаю, кто тебя выпустил из России и почему ты сегодня здесь, в нашем доме.

По аплодисментам и шуму в зале Фейга поняла, что торт уже водрузили на стол в центре зала. До взрыва оставалось несколько минут. Фани встала на колени:

– Прости меня, Катя! Но у них в заложницах осталась моя маленькая дочь! Давай уйдём отсюда, сейчас всё будет кончено, – она зарыдала в голос, – я тебя умоляю!!!

– Встань, подруга. Давай хоть простимся по-человечески. Катя помогла Фани подняться с пола, спокойно достала платок и вытерла ей глаза.

– Я буду с ним до конца, и если суждено нам уйти, то лучше вместе. Не поминай меня лихом, Фани и будь счастлива.

Екатерина медленно, трижды перекрестила её, поцеловала и ушла. Ударили куранты. Всё, время вышло! Фейга выбежала через чёрный ход, именно здесь дожидался её глухонемой, невольный помощник. «Гони на вокзал!», – крикнула она ему, и тут же, за их спиной раздался взрыв чудовищной силы. Ударной волной пролётку чуть не сбросило в овраг.

Фани заранее купила билет на Восточный экспресс до Парижа, вещи тоже уже были в пролётке и, буквально за несколько минут до отхода поезда, глухонемой мальчишка помог ей сесть в вагон – люкс.

Фани не заметила, как уснула тяжёлым обморочным сном. Она словно провалилась в глубокую чёрную яму, на дне которой сидела на корточках абсолютно нагая Катя и бесчисленное количество уродливых летучих мышей копошилось на её нагом, белом теле, обвивали шею, путались в роскошных длинных волосах, безобразно ссорились между собой и мерзко визжали от восторга. Фани от ужаса приходила в себя, кричала и снова впадала в беспамятство. Восточный экспресс уже миновал Мюнхен, Вену, Бухарест и, когда до Парижа оставалось несколько часов, проводник вызвал дежурившего в поезде доктора, и по его совету на парижском вокзале Фани ждала карета «Скорой помощи».

Глава седьмая

Её доставили в клинику Амбруаза Паре и поместили в специальное неврологическое отделение. Она провела там почти год. Лучшие специалисты города осматривали эту «спящую русскую», – так её здесь прозвали. Мнения были совсем разные, но все были едины в том, что это последствия контузии или травмы головы и тяжелейшего нервного срыва, а сон – это защитная реакция организма.

В один из дней Фани вдруг явно услышала голос:

– Где тут у вас эта знаменитая «спящая русская», – дайте, коллеги, посмотреть на соотечественницу. Скрипнул стул у кровати и кто-то грузный сел на него.

– Боже, Фани! – тихо воскликнул этот «кто-то». И она впервые открыла глаза.

– Нет, не сразу, – строго сказал почти знакомый голос, – и тёплые пальцы прикрыли их снова, – забыли мои советы? Постепенно привыкаем! – и он медленно, массируя её глаза, заставлял Фани открывать их на мгновение и тут же закрывать вновь.

Она вспомнила эти руки. Это были руки профессора Гришмана, который вернул ей зрение ещё в Крыму. А мудрый Гришман всё говорил и говорил без остановки, не давая её сознанию уходить в такое удобное для него небытие. Он заставлял Фани вспоминать имена друзей, рассказал о том, как с последним транспортом ушёл из Крыма в Стамбул, а оттуда сюда в Париж.

В этой клинике его хорошо знали и теперь у него в распоряжении целое офтальмологическое отделение. Наконец Гришман понял, что Фани устала.

– На сегодня всё, дорогая…, – посмотрел на табличку в изголовье кровати, – дорогая Мария, теперь я буду приходить каждый день, и всё у нас будет хорошо.

За его спиной уже собрался весь персонал отделения.

Лечащие врачи и сёстры с изумлением наблюдали за волшебным сеансом профессора Гришмана. Под аплодисменты коллег Гришман вышел в коридор.

– Это моя старая пациентка, жена моего друга, – сказал он им на прощание и попросил разрешения у лечащих врачей навещать Марию Дюпре.

После этого посещения Фани быстро пошла на поправку. Она уже сама вставала, ходила на процедуры в отделение доктора Гришмана. Провалы в памяти ещё были, она, например, не знала, сколько времени провела здесь и какой на дворе год и месяц, но и эти белые пятна в её памяти постепенно исчезали.

Фани возвращалась к жизни. В один из дней, когда она лежала и читала книгу, к ней пришёл посетитель, незнакомый мужчина в чёрном костюме и белом халате на плечах. Молча поставил на её столик пакет с фруктами и соками, поинтересовался её здоровьем, сказал, что ей передают большой привет её знакомые из России, и будто нечаянно распахнул халат. Фани увидела знакомую до боли жёлтую пуговицу на его жилетке. На прощание незнакомец положил ей под подушку толстый конверт, вежливо попрощался и ушёл.

Ночью она включила настольную лампу, надела очки и вскрыла конверт. Там был адрес её новой парижской квартиры на улице Мари Роз в доме № 5, номер счёта в одном из отделений «Publik bank». За годы там накопилась очень большая сумма, и из «сопроводиловки», написанной рукой Семёнова, было понятно, что Москва так благодарит её за операцию в Стамбуле. «Вот так, Катя, ты подарила мне жизнь, а я у тебя её отобрала – за тридцать серебряников», – она будто писала письмо туда, где писем не читают, да и ответа ждать тоже не приходится. И, наконец, фотография Натали. «Боже, мой! Как ты выросла, моя девочка». Натали стояла на фоне новогодней ёлки, а за её спиной висел красивый транспарант: «Поздравляем с Новым – 1936-м годом!».

Глава восьмая

Москва. Школа-интернат им. Лазаря Кагановича

В школе царил предпраздничный аврал, как на палубе эсминца, который, вдруг, неожиданно, должна была посетить царствующая особа. Директор школы Геннадий Иванович Сиврюшкин, весь в мыле, носился по залу, где заканчивали наряжать ёлку, расставлялись стулья для высоких гостей и отдельно, в кабинете директора, накрывался шикарный праздничный стол.

На втором этаже младшая группа пионеров репетировала песню о Сталине, которой нужно было встретить гостей. Старшие, уже выпускники, готовили по углам свои новогодние номера, бесконечно путая и заполошно повторяя свой приветственный текст. Да ещё, «чёрт его принёс», путался под ногами корреспондент журнала «Ленинская искра».

Он непременно хотел снять для журнала на фоне ёлки лучшую выпускницу школы Натали Дюпре. Пробегая мимо, Сиврюшкин подумал: «Какой-то странный корреспондент», – и, как ураган, понёсся дальше.

Неожиданное посещение школы дочерью самого Кагановича, Альбиной Лазаревной, было больше, чем событием. Школа снабжалась хорошими продуктами, формой для учеников, да и зарплаты учителей и особенно директора были непомерно высоки. Поэтому ударить «в грязь лицом» и не порадовать хозяйку и благотворительницу интерната он никак не мог.

Сегодня Геннадий Иванович принарядился по-особенному. Он взял на прокат у соседа по коммуналке чёрный смокинг, белую рубашку и бабочку, зная эстетические наклонности Альбины Лазаревны. Из окна второго этажа Сиврюшкин увидел, как к дому подъехали три черные машины и бросился вниз встречать гостей.

Младшие уже выстроились около ёлки и ждали только сигнала. Старшие, с цветами и подарками, образовали коридор, по которому должна была прошествовать царица бала и её свита. Сначала в дверях появились двое товарищей в штатском, а за их могучими спинами возникла и сама Альбина Лазаревна. По программе малыши исполнили «величальную» о Сталине А. Александрова. Грянул писклявый и разношерстный хор:

«От края, до края, по горным вершинам

Где горный орёл совершает полёт

О Сталине мудром, родном и любимом

Прекрасную песню слагает народ…»

Этот апофеоз вождю Альбина и её свита выслушали стоя. Затем гостей рассадили согласно их рангу, а мать-благодетельницу препроводили в кресло, которое привезли по такому случаю из Малого театра.

Сиврюшкин вышел к ёлке и совсем коротко, чтобы не утомлять высокую гостью, рассказал об успехах школы и объявил начало концерта. Открывать его должна была Натали стихами поэта Джамбаева о Сталине. Она вышла к ёлке и поклонилась с достоинством персонально Альбине Лазаревне. Альбина смотрела на неё и думала: «Кажется, вполне подходит, на все руки мастерица, как говорит Сиврюшкин, и перед гостями будет не стыдно». Геннадий Иванович подобострастно наклонился к ней и прошептал: «Ода Сталину, но там есть строки и о Лазаре Моисеевиче», и махнул Натали рукой: «Начинай!» Вдруг, неожиданно для себя, глядя прямо в глаза царице, Натали начала:

По вечерам, над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух….

Сиврюшкин остолбенел, он ничего не понимал, вспомнил, что на репетициях всё начиналось со слов: «Сталин! Ты крепость врагов сокрушил!…», но Натали продолжала дальше, а это было ещё хуже:

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами, она садится у окна….

«Где «товарищ Сталин» и где строки о Кагановиче!? «Твой, Каганович, могучий приказ, слово твоё – закон!», – панически проносилось в голове Геннадия Ивановича, – она с ума сошла!».

Его начала бить мелкая дрожь и мелкий, едкий пот градом покатился под рубашку арендованного смокинга соседа-артиста. Альбина удивлённо оглянулась и как-то странно посмотрела на директора. А его уже била «лихоманка» – так говорили у них в деревне под Рязанью. Но дальше был ужас….

… И пьяницы с глазами кроликов

In vino veritas кричат…

У Геннадия Ивановича зашевелились волосы на голове: «В лучшем случае уволят, но может быть и похуже. И кто это с глазами кролика, она о чём, о ком?!!! Нет, в Рязань не получится, кранты», – попрощался со свободой Сиврюшкин.

А когда Натали, взявшись двумя руками за галстук, как за спасательный круг, закончила:

…Ты право, пьяное чудовище,

Я знаю, истина в вине!

В зале наступила мёртвая тишина. Ноги директора словно приросли к полу, смокинг можно было выжимать, а цвет его лица трудно поддавался описанию. Думается, что о существовании таких цветов и оттенков не подозревали даже великие живописцы прошлого.

В этой звенящей тишине вдруг прозвучали одинокие аплодисменты Альбины Лазаревны, которые сначала неуверенно, а затем дружно и подобострастно, подхватил весь зал. Она встала, подошла к Натали и поцеловала её в щёку:

– Как тебя зовут, девочка?

– Натали Дюпре….

– Кто твои родители?

– Я не знаю…

– Ты молодец. Блок хороший поэт, но у него есть ещё и поэма «Двенадцать».

– Я знаю…

– Выучи её!

Альбина ущипнула Натали за щёку и прошествовала в кабинет директора. По дороге «оживший» Сиврюшкин перечислял достоинства Натали:

– Всё умеет, поверьте, не подведёт! И даже вышивает крестиком.

– Завтра привезёте Наташу ко мне в дом, мне срочно нужна новая домработница. Думаю, эта девочка нам подойдёт, – приказала она.

Нужно сказать, что Альбина «держала» модный во всей Москве салон, где собирались известные артисты, музыканты, спортсмены и художники. «Будет, чем удивить гостей», – думала она.

Сиврюшкин привёз Натали к большому дому на Фрунзенской набережной ровно к десяти утра. Здесь проживал второй эшелон придворной знати вождя – семьи, родственники и любовницы первых лиц государства.

Сам же Лазарь Моисеевич пока ещё жил на госдаче в Сокольниках. Альбина много раз уговаривала отца «выбить» ей дачу рядом, но отец, во-первых, никогда не забывал о своём еврейском происхождении и до сих пор хорошо помнил мазанку своих родителей под Хабным, а во-вторых, горький опыт коллеги Молотова и природная интуиция подсказывали ему, что лучше «не высовываться». Альбина давно смирилась с этим и жила в этой квартире на набережной уже много лет.

Натали, конечно, бывала во многих музеях Москвы, это было заложено в их учебной программе, но то, что она увидела здесь, поразило её воображение. Она ходила по огромным комнатам, которые были заставлены старинной, красивой мебелью. Сквозь стекло дубовых сервантов просвечивали горы хрусталя, дорогой фарфоровой посуды и серебра. Стены были увешаны картинами, проходя мимо которых Альбина небрежно бросала: «Подлинник!». Только около одного портрета она остановилась и прокомментировала: «Это Лазарь Моисеевич, мой отец, ближайший сподвижник и личный друг товарища Сталина. Портрет кисти Сергея Абросимова», – со значением добавили она.

Натали выделили крошечную, но зато отдельную комнатку, которую она обустроила с особым чувством – это была первая отдельная комната в её жизни. По стенам развесила открытки любимых артистов и календарь на 1936 год.

В её обязанности входили уборка квартиры, получение пайков, хождение за продуктами по магазинам и приготовление различных блюд, согласно заранее оговоренному меню. Она готовила ранний завтрак хозяину Михаилу Ивановичу, который занимал большой пост в управлении делами при ЦК РСДРП.

Про себя Натали отметила, что мужчина он статный, и довольно приятной внешности. Она не знала, что когда-то в праздник Октября Альбина обходила с отцом строй кремлёвского полка и «положила глаз» на этого высокого и симпатичного лейтенанта. Михаил быстро получил звание полковника, потом закончил какие-то курсы и по протекции тестя устроился на это хлебное место.

Он распределял пайки сообразно служебной иерархии, а также выдавал ордера на жилплощадь. По слухам, в Москве пустовали целые дома – «призраки», жильцы которых исчезали внезапно и навсегда. Хозяйка вела светский образ жизни, просыпалась поздно и звонила в колокольчик. Натали быстро варила утренний кофе и несла его Альбине в спальню.

Во время этих завтраков, она «просвещала» Натали рассказами о светской жизни столицы, о последних премьерах, пересказывала сплетни и легенды о знаменитых актёрах. Натали возвращалась в свою комнатку и с недоумением рассматривала на стенах портреты своих кумиров. По словам хозяйки, все они были сплошь пьяницы, бабники и картёжники.

Особенно Натали запомнилось первое застолье. Она металась между кухней и залом, без конца меняла блюда и приборы и в минуты «затишья» с изумлением, не веря своим глазам, рассматривала модный костюм артиста Кадочникова, слушала одесские байки Утёсова, рассказы артиста Столярова, пародии Милляра – фотографии всех этих знаменитостей висели у неё на стене. Ещё был «дядя Слава маршал», – так она звала соседа по лестничной площадке.

Скромно сидящий в углу художник Абросимов всё время что-то рисовал в своём альбоме, усмехался и надписывал каждый лист. А когда гости расходились, дарил каждому по листку из этого альбома, чем вызывал восторг, смех и аплодисменты хорошо подгулявших гостей. И неожиданно подарил ей, Натали, последний листок. Там она, «как живая» стояла с подносом, раскрыв от удивления рот.

По воскресениям у неё был официальный выходной и она бегала в «Художественный» на все новые фильмы. В прошлое воскресенье она плакала и искренне жалела «Чапаева», а сегодня Натали повезло – с рук она купила билет на последний сеанс фильма «Весёлые ребята» с Орловой в главной роли.

Домой она вернулась поздно. Тихо своим ключом открыла дверь, сняла туфли и на цыпочках прошмыгнула в свою келью – не дай Бог разбудить хозяев. Хотела раздеться и замерла. Из спальни хозяйки раздавались стоны и крики. Она даже хотела побежать туда, но вовремя опомнилась. «Хозяин уехал на охоту, – думала она… – тогда что же происходит?». Потом притворилась спящей и увидела, как хозяйка провожала соседа «дядю Славу маршала».

Через день приехал хозяин и Альбина закатила ему скандал. Натали стала невольной свидетельницей этой дикой сцены. Михаил Иванович стоял, как вкопанный, а Альбина била нещадно его по лицу: «Это ты, мерзавец, написал на него! Кем бы ты был, ничтожество, голь перекатная, если бы не мой отец!! Видеть тебя не могу…».

Позже Натали узнала, что «дядю Славу» забрали накануне ночью. На следующий день Альбина Лазаревна собрала огромный чемодан и уехала в Мисхор, в санаторий ЦК, как она сказала на прощание: «Двадцать четыре дня эту рожу не буду видеть!».

Эти двадцать четыре дня Натали запомнила на всю жизнь. Хозяин крепко запил, каждый вечер шофёр поднимал его в лифте к дверям и сдавал с рук на руки Натали. Натали снимала с его пропотевших, дурно пахнущих ног сапоги, укладывала спать и гасила лампу.

Рано утром с похмелья он выпивал десяток сырых яиц, ел холодный борщ и уезжал на работу, а вечером всё повторялось сначала. Однажды сквозь сон Натали показалось, что её хлипкая задвижка, на которую она закрывалась в комнате, звякнула о косяк и упала на пол. Чьё-то тяжёлое потное тело накрыло её, дикая боль, чувство стыда и унижения заставили Натали кричать, но тут же потная рука хозяина закрыла ей рот.

Утром она слышала, как хозяин уезжал на работу, а вечером приехал абсолютно трезвым и попросил Натали зайти к нему в кабинет. «Сегодня утром я понял, что допился уже до последней черты. Чувствую себя последней скотиной. Прости за то, что было ночью. Я обещаю, что это больше не повториться, но и ты должна обещать мне, что будешь молчать. Поверь, я не писал никаких доносов, всё это Альбина выдумала. Сбежал бы из этого дома к чёртовой матери, да захлопнулась мышеловка, деваться мне некуда. И последнее, знай, я умею быть благодарным, будут трудности – помогу». Натали ничего не ответила, молча ушла в свою комнату и проплакала там всю ночь.

Глава девятая

Три последних года после клиники Фани жила на улице Мари Роз и невероятные знаки, приходящие к ней из прошлой жизни, преследовали её даже здесь. О, Боже! Окна её квартиры выходили на музей В. И. Ленина, который организовали французские коммунисты в квартире, где вождь скрывался в эмиграции и жил с Крупской, женщиной, которую он никогда не любил.

Фани посчитала это совпадение злой насмешкой, кривой гримасой судьбы. Часто приезжали разные делегации из СССР, она узнавала их по одинаковым серым костюмам и опытным глазом, без труда определяла в этой безликой толпе «сопровождающих».

Накануне Всемирной выставки в Париже Семёнов открыл на имя Марии Дюпре небольшой ресторанчик в стиле «а ля рус», который назвали «Эрмитаж». Одним из первых на его игрушечной сцене выступил Александр Вертинский, чем сделал новому ресторану среди русской диаспоры хорошую рекламу, а после выступлений Алёши Митриевича каждый вечер в ресторане был аншлаг, яблоку негде было упасть.

В этой нетрезвой среде назначались встречи агентов, да и нужную информацию о танах и текущей жизни русской эмиграции среди подвыпившей публики добывать было легче. Всем этим занимались «официанты» Семёнова, на Фани лежала ответственность за реальную работу заведения.

Она пропадала там день и ночь, после закрытия считала выручку и еле добиралась до дома, чуть живая от усталости. Время для неё летело незаметно, так же незаметно заполыхала война в Европе. Немцы аннексировали Австрию, победным маршем прошли Бельгию и тут выяснилось, что Париж защищать некому. В городе царили хаос и паника.

Фани смотрела на вереницы чёрных машин, в которых поспешно уезжали из города министры с семьями, отцы города и даже военные и презрительно думала: «Как крысы бегут, лягушатники!». Генерал Де Голль из Лондона призывал французов не сдаваться и организовывать отряды Сопротивления и, по слухам, в горах, на севере Франции уже начинали формироваться партизанские отряды.

Многие посетители ресторана, бывшие офицеры из армии Юденича, она знала это точно, тоже собрались в горы, немцев они ненавидели люто.

В тот памятный вечер Фани вернулась домой поздно ночью. Открыла дверь, и, сразу почувствовав запах сигары, поняла, кто у неё в гостях. «Не включай свет… садись, Фани, разговор есть». Семёнов был уже изрядно пьян, но голова у него, как всегда, работала безукоризненно.

По парижской брусчатке грохотали гусеницы немецких танкеток, ревели мотоциклы, и всюду слышалась немецкая речь. «Вот эти «союзнички», – Семёнов кивнул головой в сторону окна, – через три месяца нападут на нас, – и он изрядно отхлебнул из бутылки. – Все донесения об этом «наверх» встречают в штыки. «Рябой» не хочет в это верить, и наших пересажал уже без числа, так что плохи мои дела. Отсижусь сейчас где-нибудь в тихом уголочке Европы, вроде как инспектирую своих нелегалов, а как начнётся заваруха – сразу на фронт. Может и пронесёт».

Слушая все эти откровения Семёнова, Фани показалось, что он окончательно и бесповоротно пьян.

– Вот, возьми, – Семёнов протянул ей маленькую карманную библию, – найдёшь там послание от Иуды, там же листок с шифровальным кодом. Запомни, это наша с тобой личная связь, к конторе не имеет никакого отношения. Это мой личный, законсервированный почтовый ящик, там сидит верный человек.

– Для чего это, – растерянно спросила Фани, – и почему вдруг Иуда?

– Во-первых, – продолжал Семёнов, – неизвестно, кто эту войну выиграет, «Рябой» пустил в расход лучшие военные кадры, хотя я точно знаю, что некоторые этого заслуживали. А что касается Иуды, не путай апостола Иуду и того, который предал вашего Бога – это два разных персонажа. Последний, думаю, самый главный человек в вашей религии. Не он ли выполнил волю вашего господа Бога? И, подумай, кем бы был ваш Христос, если бы его не предал Иуда? Ответь, без него был бы возможен миф о Распятии и Воскресении?».

Забулькало в стакане. Фани была поражена этой откровенной речью Семёнова и, чтобы скрыть свою растерянность, закурила, встала и подошла к окну.

– Все мы немножко Иуды, согласись, Фани, – продолжал Семёнов, – ты ведь, деточка, тоже не без греха, все мы одним миром мазаны. Пройдут десятки лет, – философствовал Семёнов, – и когда вспомнят о нём, сразу вспомнят и о тебе – ведь это ты, как будто, стреляла в вашего коммунистического Бога! Да ещё книги напишут на эту тему!», и он довольно рассмеялся.

Семёнов вылил очередной стакан коньяка в своё бездонное нутро, легко поднялся и абсолютно трезвым голосом негромко сказал: «Если не свидимся, не поминай лихом…, – у самой двери обернулся – ну, и, напоследок, хорошая новость. С Натали всё в порядке, жива, здорова и работает у твоего старого дружка Абросимова натурщицей. Семёнов своё слово держит». И вышел, словно его здесь и не было. «Слава Богу! Хоть молись на этого Иуду», – подумала вслед ему Фани. За окном прогрохотали немецкие мотоциклетки. На следующую ночь она закрыла ресторан, на двери написала по-русски: «Закрыт навсегда для немецкой сволочи!». И ушла ещё с двумя русскими офицерами в горы.

Глава десятая

Москва. 1941 год

В окнах на улице Грановского не было видно ни одного огонька. По приказу коменданта Москвы все окна в домах были наглухо зашторены изнутри, а снаружи заклеены крест-накрест белыми полосами бумаги – на случай близкого взрыва, чтобы не вылетели стёкла. В промежутках между налётами немецкой авиации город погружался во тьму, с его улиц исчезали даже собаки. И только во время бомбёжки он просыпался и яростно огрызался трассирующими очередями зениток, воем сирен и лучами мощных прожекторов, которые лихорадочно метались по ночному небу над городом. После отбоя город снова погружался в тревожную кладбищенскую тьму, люди поднимались из бомбоубежищ и метро и, как тени, растворялись во мраке улиц.

На верхнем этаже, у себя в мастерской Сергей Абросимов доводил до ума плакат «Родина – Мать».

В подвале, в своей лаборатории, уже в военной форме Абраша Лифшиц в одиночестве пил водку, завтра он уезжал на фронт, куда-то под Вязьму, в дивизию генерала Лукина, в качестве фронтового кинооператора. Его издёрганный, старенький кинопроектор всё крутил и крутил одну и ту же плёнку, на которой он раз за разом останавливался только на одном плане, там, где была видна женщина в модной шляпке и с вуалеткой на лице.

Потом он, наконец, спрятал плёнку в коробку от «Моссельпрома», достал свой, от пращуров дошедший до него Талмуд Вавилонский, который от времени и дождей – а прятали его предки под крышей коровника – промок, слипся и листы превратились в одну сплошную массу. Прошептал молитвы – попросил у Бога прощения – и вырезал в нём отверстие, куда поместил коробку с плёнкой, замотал липкой медицинской лентой и закутал в простой холщовый мешок. «Вот и всё, – подумал Абрам, настроение было похоронное, – больше особых дел у меня на этом свете нет. Надо позвать Серёжу и Натали, да попрощаться по-человечески», – подумал он.

Но Натали с Сергеем решили иначе – накрыли стол в мастерской наверху, собрали все нехитрые запасы и «заначки», из которых Натали соорудила красивый стол и великолепный прощальный ужин. Заводилой и душой всей честной компании была маленькая Дора, которой шёл уже четвёртый годик. Она путалась у всех под ногами, бесконечно дёргала маму за юбку и радостно вопила: «Новый год!!!». Абрам пытался объяснить, что сейчас ещё лето, а Новый год будет… не скоро.

Первый тост, конечно, «За Победу!». Выпили ещё, и Абрам начал рассказывать еврейские анекдоты: «Евреи, не жалейте заварки!», – заканчивал он один и сразу же начинал рассказывать следующий: «Даже наш советский МХаТ стал немножечко пархат! Евреи, евреи, кругом одни евреи!!» Все смеялись от души и громче всех, конечно, Дора.

Маленькую Дору Сергей и Абраша обожали. С семьёй у обоих как-то не заладилось с молодости и теперь Натали и Дора стали их настоящей семьёй. Сегодня Дора кочевала с коленей художника на руки Абрама и обратно. «Дядя Сиёза, ты когда меня наисуешь?», – спрашивала она серьёзно Абросимова, – маму каждый день исуешь», – говорила она укоризненно, и при этом усиленно пыталась пальчиком выковырить левый глазик «дяди Сиёзы». «Абьяше» от Доры тоже доставалось изрядно, она нещадно теребила его длинный нос и счастливо голосила: «Дядя, Волк! Дядя, Волк!!».

Выпили крепко и Сергей рассказал о том, что делается на фронтах на самом деле. Картина была ужасающая, теперь вот начался в Москве «большой драп», ни поездов, ни электричек не хватало и народ бежал из города на попутках и даже подводах. Эвакуировали заводы и фабрики, даже Большой театр оказался в Самаре. На прощание Сергей обнял Абрама – Возвращайся живой, мы тебя будем ждать.

Натали мыла посуду и вспоминала, как четыре года назад, когда появление Доры на свет уже не стало тайной для Альбины Лазаревны, она со своим фибровым чемоданчиком оказалась на улице. Помог Михаил Иванович – сделал ей ордер в почти пустой дом на Грановского, на маленькую квартирку для прислуги, которая находилась как раз под мастерской художника Абросимова.

А несколькими годами раньше, после того, как Сергей закончил портрет Кагановича, он упросил Михаила Ивановича, в качестве бонуса, выделить подвал под лабораторию для заслуженного деятеля искусств, к тому времени уже доцента института кино, Абрама Лифшица.

Серая громада этого дома «призраков» была облицована мрамором, который будто бы завезли из старого демидовского рудника Ямантау (плохая гора), что на Урале. По слухам, использовали этот мрамор больше для изготовления памятников и могильных плит. Но уж больно красив и прочен он был. Была в нём какая-то сила, которая притягивала сюда, как магнитом, одних жильцов и изгоняла других.

Странный был дом. Например, на площадке третьего этажа всегда был слышен патефон, но жильца этого никто и никогда не видел. Натали, после переезда на Грановского и рождения Доры, обрела здесь настоящий покой и семью. Она начала работать с Абросимовым, долгими часами позировала ему и, что особенно нравилась художнику, никогда не ныла и не жаловалась на усталость. Эту работу Абросимов щедро оплачивал. И сколько Сергей не напрягал свою изощрённую, профессиональную память художника, он так и не смог вспомнить, кого ему напоминает эта девушка.

Прощаясь, Абрам попросил Натали:

– Уложишь Дору, зайди ко мне на пару слов,

– Хорошо, дядя Волк, – улыбнулась Натали, – обязательно…

Натали спустилась к Абраму уже поздно – Дора раскапризничалась и «разгулялась», еле уснула.

– Садись, дочка, – Абрам достал из шкафа холщовый мешок, развернул его и положил на стол перед Натали свой Талмуд. – Это главная книга всех евреев – Талмуд Вавилонский. Его нужно отнести в синагогу, что на Китай-городе и отдать Якову Мойсе – это друг моего детства, он помогает там главному раввину. Скажешь, что отдать его он может только человеку, который назовёт моё имя. Больше ему ничего знать не надо.

Абрам разволновался, встал, и по старой привычке начал мерить комнату шагами.

– Там, внутри, плёнка, на ней женщина, которую потом зверски казнили. На этой плёнке видно, что она не виновата – это её единственное алиби, впрочем, ей оно уже не нужно. Да и я только чудом тогда остался жив. Она была единственной моей любовью в жизни. Но там есть и ещё кое-что. «Это… приговор, – про себя додумал, – Советской власти, а вслух сказал, – одним словом, страшная плёнка, отдай её быстрей Яше, избавься от неё. «Они», как правило, свидетелей не оставляют.

– Хорошо, всё сделаю, как ты просишь, – Натали обняла Абрашу и ласково, как мать, погладила по голове и небритым щекам, – ты только возвращайся быстрее, и сам заберёшь свою книгу.

– Береги нашу Дору, иди…, – Абрам отвернулся, чтобы Натали не увидела его слёз.

Рано утром старший лейтенант Абрам Лифшиц ехал на первом трамвае «Аннушка» к Чистым прудам, туда, где в военкомате размещался сборный пункт.

В первый же «рабочий» день Абрам снимал передовую, окопы, госпиталь и землянки после очередной, отбитой атаки немцев, и у штаба, лицом к лицу, столкнулся с человеком, на петлицах которого красовались два ромба – старшего майора Госбезопасности. Они уже почти разминулись, когда Абрам услышал:

– А что, старший лейтенант, приветствия в Советской армии уже отменили?

– Товарищ, полковник, (Абрам хорошо знал разницу в званиях), у меня ведь камера в руках, я… – слова застряли у Абрама в горле, когда он увидел это лицо. Он запомнил его на всю жизнь. У себя в подвале и, конечно, на плёнке. Семёнов почти не изменился за эти годы – лишь поседели виски, слегка поправился, но глаз был прежний – без сомнения, он узнал его.

– Пройдите со мной, товарищ старший лейтенант.

Когда они вошли в его землянку, Семёнов кивком головы выпроводил из неё радиста, молча достал флягу и разлил спирт по алюминиевым кружкам.

– Ну, что, Абрам, вижу, твой еврейский Бог спас тебя тогда, в восемнадцатом. Давай выпьем за то, чтобы он вытащил нас и из этой мясорубки, – выпил, крякнул и добавил, – но это вряд ли…

Как близкому товарищу объяснил:

– У генерала Лукина своя информация, а у меня своя, – и выразительно посмотрел на свою рацию, – мы в «клещах», живыми отсюда никто не выйдет…, – плеснул ещё в кружки, – а скажи мне, Абраша, как это ты умудрился выбраться тогда из своей лаборатории? Ну, очень интересно!

Абрам уже пришёл в себя, спирт делал своё дело. «Да и Лубянка далеко, – подумал Абрам, – был там тоннельчик, по которому кули с сахаром когда-то спускали, а вы, товарищ старший майор, даже и не заметили? Торопились, наверное, хотели Фани достать? А?!! Лучше целится нужно было, товарищ старший майор Госбезопасности, промахнулись вы!», – говорил совершенно окосевший Абрам Лифшиц.

Сам потянулся за флягой, но тут завыла сирена, и по окопам разнеслось «Воздух!». Семёнов деловито взглянул на часы: «Боши проклятые, они, наверное, и в сортир по часам ходят? После атаки приходи, потолкуем», – бросил он Адаму. Надел каску, схватил автомат и выбежал из землянки.

Но это была не атака, это было наступление группы армий «Центр», которым дивизии Лукина закрывали прямой путь на Москву. По личному приказу фюрера они должны были быть стёрты в порошок «эти жалкие и деморализованные» остатки армии Лукина.

Абрам со своей камерой метался по передовой. Как и все операторы, он лез в самую гущу событий, туда, где взрывалось и там, где это было красиво. «А, вот горит «Тигр», – и он ложился на спину и делал «сторублёвый» план. Вокруг уже шёл рукопашный бой, и он ринулся туда… Разрыва Абрам не услышал – оглох сразу.

Его отбросило на несколько метров, он упал в воронку, почти до краёв заполненную кровавой жижей. В правой руке дорабатывала и умирала его любимая кинокамера. Абрам совершенно ничего не слышал. Не ощущал, как текла кровь из ушей и простреленных ног, видел только, как нереально красиво и медленно плывут где-то высоко-высоко облака. Потом и они исчезли.

Генерал Лукин с командного пункта видел, что атака немцев захлебнулась, но и своих бойцов в бинокль насчитал роты полторы, не больше. «Это конец», – подумал генерал и продиктовал радисту шифровку для командующего фронтом: «От четырёх дивизий осталось полторы роты. Закончились боеприпасы, нет горючего. Если не подтянуть резервы, завтра утром немецкие танки пойдут на Москву. Лукин».

Когда всё затихло, Семёнов выбрался из под трупов двух молодых солдатиков и по-пластунски пополз в сторону своих окопов. По дороге он собирал всех тех, кто хотя бы дышал, а также своих, проверенных молодчиков из заградо-тряда. Как же он был зол!!!

– Что, суки, ужинаете?! – сейчас я вам устрою Абенд-брот!

У заградотряда было своё снабжение, и не только в продуктах. В ящиках, без числа хранились гранаты, лимонки, патроны.

– Вот сейчас и повеселимся, – в него будто вселился бес, – помирать, так с музыкой!

Первые звёзды уже появились на чистом, девственном небе. Там, конечно, не знали о том ужасе, который творится внизу. Наверное, были заняты чем-то более важным, никто этого не узнает никогда. И прокатилось по полю дикое и предсмертное – УРА-а-а!!!

Лукин видел в бинокль, что впереди этой сумасшедшей атаки бежит старший майор Госбезопасности, а за ним ещё человек четыреста, оставшиеся от всех полков и дивизий Лукина. Заградотряд закидал немецкие окопы гранатами – в этом и был план Семёнова, а потом уже началась резня.

Немчура драпанула, оставив коридор метров в пятьсот. Но радоваться этому было уже некому, полегли все, до одного. Уже ночью Лукин в эту «дыру» вывел несколько подошедших свежих дивизий, в тыл к Гудериану. Но и это не помогло. И эти дивизии попали в «котёл», а сам генерал в плен, где и сгинул навсегда. Правда, до этих трагических событий он успел направить на имя командующего фронтом представление «О присвоении звания Героя Советского Союза полковнику Семёнову Владимиру Ивановичу», которое так и затерялось где-то в кровавой круговерти войны.

Абрам открыл глаза и увидел звёзды.

– Где же моя, – подумал он, и нашёл таки, Большую Медведицу.

– Третья с хвоста!

Так, когда-то в детстве он загадывал желания. А теперь думал о том, с кем же рядом там будет его душа? Рядом кто-то хрипел и матерился, – Слава Богу, не немец, – Абрам с трудом повернул голову, – рядом он увидел лицо, залитое кровью, вперемешку с глиной.

– Я говорил, что твой еврейский Бог вытащит нас отсюда?

Из горла Семёнова хлынула кровь, видимо, рана была сквозная. Он временами терял сознание, но маленькая искорка жизни ещё теплилась в нём.

– На, возьми…, – Семёнов протянул Абраму свой «ТТ», – если… к утру ещё…буду жив, пристрели меня…, у самого рука не поднимется, сделай это…хотя бы в отместку… Немцы утром эту дыру закроют и нам… всё равно, каюк… Последнее… скажи, теперь уже всё равно. Копии той плёнки нет…? Ну, не давало мне… это покоя… всю жизнь…

«Есть, – тихо ответил Абрам, – ему показалось, что Семёнов больше не дышит. Он хотел закрыть ему глаза, но руки не слушались, – эта плёнка у Натали…, – проговорил он как бы про себя, – тебе она больше не пригодится…».

Глава одиннадцатая

В это же самое время Фани сидела у костра, который горел рядом с палаткой. Сегодня ей не спалось, она смотрела на звёзды, может быть на те же самые, которые видел и Абрам и вспоминала Евпаторию, свою сумасшедшую любовь, своих друзей и, конечно, Натали. Теперь она вряд ли скоро получит от Семёнова весточку о ней.

Идёт война, немцы уже под Москвой. И как всё сложится дальше, знал только один Бог. Фани стала незаменимым человеком в отрядах Сопротивления, где воевали бойцы многих национальностей. Она знала не только русский, но и французский, которому обучила её в совершенстве за одиннадцать лет каторги Мария Спиридонова, а также идиш, который помнила с детства и даже немного немецкий.

Фани освоила рацию, научилась кое-что готовить из скудных продовольственных запасов, которые добывали её товарищи. И здесь, в горах, произошла неожиданная, ещё одна мистическая встреча. В полевом госпитале, который находился высоко в горах, она встретила доктора Петрова. Это он много лет назад в Нерчинском централе, после ледяного карцера, вытащил её с того света.

Они подружились, часто вспоминали Дмитрия Ульянова, к которому оба были очень привязаны. Но судьба, как гильотина, о которой когда-то вспомнил нарком Луначарский, была беспощадна к Фани. Под её нож попадали самые близкие и любимые Фани люди. Она забрала родителей и младшую сестру, Натали, Дмитрия, Екатерину…. При одном из налётов немецкой авиации бомба попала и в палатку полевого госпиталя, где оперировал доктор Петров.

За годы в горах было много потерь, но начались и победы. В 1944 году отряды Сопротивления де Голля через Триумфальную арку входили в освобождённый Париж. Фани шла по Елисейским полям, по ковру из цветов рядом с генералом де Голлем и сотни тысяч парижан скандировали его имя.

Впервые за долгие годы она была по-настоящему счастлива. В свою бывшую квартиру на улице Мари Роз она больше не вернулась. Годы войны почти стёрли из её памяти воспоминания о работе на ЧК, о Семёнове, о всех тех мерзостях, в которые, по воле судьбы, ей пришлось невольно окунуться с головой.

Там, в горах её окружали совсем другие люди, чистые душой, цельные, будто выкованные из металла самой высшей пробы. Старые товарищи по Сопротивлению предложили ей работу в секретариате нового правительства, но Фани отказалась, и даже просила не представлять её к высокой награде Франции, поскольку эти наградные списки должны были быть опубликованы в газетах. По ним её могли вычислить люди Семёнова, даже если сам он погиб. Она не хотела возврата к прошлому.

Фани сняла квартиру в тринадцатом округе Парижа, и по счастливой случайности нашла работу в русской редакции новой газеты «Монд», которая тоже располагалась на бульваре Огюста Бланки. В её обязанности входил ежедневный просмотр русскоязычных газет и журналов и перевод самых интересных новостей из СССР для подвала газеты.

Жила она тихо и спокойно, с коллегами по редакции общалась ровно и доброжелательно, но друзей не заводила. Работа ей нравилась, атмосфера в редакции была шумной, с частыми вечеринками, но, когда Фани возвращалась домой в свою уютную, но пустую квартиру, мысли о Натали начинали мучить её. Она доставала фотографии дочери и подолгу разговаривала с ней.

Это случилось в один из таких одиноких и печальных вечеров. Фани вдруг поняла, что должна поехать на улицу Мари Роз, просто поехать и всё. На бульваре Огюста Бланки взяла такси: «На улицу Мари Роз, пожалуйста», – попросила она таксиста. Минут через двадцать показались до боли знакомые дома, кафе и магазинчики.

Фани попросила таксиста ехать совсем медленно, объяснив, что присматривает здесь квартиру. Справа остался музей Ленина, а вот и знакомые окна. Глухо начала пульсировать кровь в висках, сердце готово было выскочить из груди – в крайнем окне горел свет, на подоконнике стояла лампа с жёлтым абажуром и одна штора была завязана узлом. Это означало только одно – её ждали, она должна была срочно выйти на связь.

– Гони, – прошептала она таксисту, и ещё долго кружила по городу, будто опасалась слежки. Этим июньским вечером тихая, спокойная жизнь Фани закончилась. Она стала нервной и раздражительной, чем очень удивляла своих молодых коллег. Ей постоянно мерещилась слежка. Теперь, уходя на работу, она клеила свой волос между дверью и косяком, чтобы потом, вечером внимательно осмотреть его и убедится, что гостей пока не было.

Её вызвал главный редактор Юбер Бёв-Мери, полный, как Гаргантюа, добродушный человек. В редакции его очень любили.

– Что с вами происходит, мадам Дюпре? Может быть, мы можем чем-то помочь?

И тут Фани прорвало, она, вдруг зарыдала в голос, чего с ней не было много лет.

– Моя дочь… Натали… она осталась там, в России и я ничего не знаю о ней, – говорила она, пытаясь унять слёзы, – спасибо, но вряд ли вы чем-то сможете помочь. Я даже не знаю, где её искать….

Юбер подошёл и по-отечески, хоть и был моложе Фани, обнял её, – Не беспокойтесь, сам президент звонил и спрашивал о вас, обратитесь к нему, он поможет, отношения с новой российской властью у нас сейчас хорошие, да и в войне мы были союзниками.

Потом они пили кофе, Юбер постоянно курил и веселил Фани анекдотами, рассказывать которые он был непревзойдённый мастер. Расстались хорошо, Фейта действительно успокоилась.

– В самом деле, – думала она, – за три года после войны они меня найти не смогли, может и обойдётся. А Семёнов, даже если и жив, вряд ли тронет мою девочку, всё-таки он её «крёстный».

Сегодня день начинался, как обычно – Фани читала новости и механически печатала их на машинке: «В СССР отменили карточную систему», «В Большом театре премьера – «Ромео и Джульетта», танцует Уланова», «В Вене, в знаменитом музее Альбертино, открылась первая после войны выставка советских художников – Дейнека, Герасимов, Иванов…».

Фани прочла последнюю фамилию и комната поплыла перед глазами. Она встала и вышла в коридор. В туалете умылась, закурила. «Так, Сергей Абросимов! Совпадений тут быть не может, это он – Серёжа». Решение созрело молниеносно. Она вошла к Юберу, у которого шла летучка – все курили и говорили одновременно, дружно звонили несколько телефонов, дым от сигарет и гвалт стоял невероятный.

Фани добралась до Юбера и крикнула ему в ухо: «Мне нужно два отгула! Юбер посмотрел на неё отсутствующем взглядом, и продолжал говорить по телефону. Потом положил одну трубку и поднёс к уху другую, которую грел до этого на огромном животе.

– Ну, так как?!! – ещё раз прокричала Фани. Шеф обреченно махнул на неё рукой.

– Будем считать этот жест разрешением, – подумала она, пробираясь к двери между стульями своих говорливых коллег. Заехала домой, переоделась, взяла все деньги, которые были у неё в доме, так, на всякий случай. Аккуратно сложила в конверт фотографии Натали, с ними она не расставалась никогда и уложила всё в старый ридикюль, который когда-то подарила ей Мария Спиридонова. Вышла, закрыла за собой дверь и спустилась вниз.

– Боже мой, Серёжа! Если Семёнов не врал, то Натали работает у него, какое счастье, – думала Фани по дороге в аэропорт Орли. И ещё, как ученик двоечник постоянно, словно боялась забыть, повторяла: «Музей Альбертино…музей Альбертино. Её била нервная дрожь.

Венский аэропорт Швехат оказался маленьким, уютным, почти игрушечным и нереально чистым. «Не то, что «Орли», – подумала Фани, – здесь, как в операционной». Особенно её поразила брусчатка на полу аэропорта. «Да, – уже вслух подумала Фани, – в России брусчатка только на Красной площади, вокруг Лобного места, где рубили головы непокорным. Недруг представила – на Лобном месте гильотина! «Вот чего не хватает Советам», – подумала она, поёжилась и пошла на остановку такси.

Таксисты всего мира одинаково болтливы, видимо, это часть их профессии. Фани немного понимала по-немецки, но австрийский не знала вовсе, хоть и языки эти родные братья. Она прочла на счётчике имя Петер, и просто назвала адрес: Музей Альбертино.

– Вы русская, я угадал?

– Да, когда-то, очень давно я жила в России.

– А мой дед приехал сюда ещё до революции.

Они ещё немного поговорили о России, пока не въехали в центр города.

– Справа собор Святого Стефана, – сообщал Петер, а вон там Венская опера, – «Сердце красавиц склонно к измене и к перемене…», – запел он неожиданно крепким и красивым тенором. Фани была потрясена.

– А почему вы не там, а здесь, за рулём?

– А что, все гондольеры Венеции поют в опере? – он громко рассмеялся, – мой дед, мой отец были извозчиками, а по голосу я им и в подмётки не гожусь. Зато я слушаю здесь лучшие голоса мира, в десять лет я услышал Шаляпина в «Мефистофеле» Бойто и с тех пор заболел оперой. Я всю зарплату трачу на посещение оперы, я ведь пока холостой. Во-о он там, за городской Ратушей ваш музей, мадам. Считайте, что приехали, дальше пешеходная зона.

Фани рассчиталась и тепло попрощалась с Петером. На козырьке великолепного дворца стояла огромная конная статуя, и казалось, что этот мираж, как гигантская старинная каравелла, плывёт ей навстречу. Фани взяла билет, купила красочный буклет и вошла в музей.

Из буклета было понятно, что замок этот принадлежал династии Габсбургов, а конкретно эрцгерцогу Альбрехту. «Иначе и быть не могло, не пролетариям же», – подумала она. Фани прошла через парадный зал, стены которого были декорированы старинной золотой парчой, и поднялась на второй этаж, следуя стрелке с надписью «выставка советских художников».

До её закрытия оставался час. «Всю эту красоту и за неделю не осмотришь», – с сожалением думала она. Фани быстро прошла зал Дюрера, затем Мунка и остановилась у Ван Гога, Дега и Энгра – здесь никого не было, и она решила написать записку Сергею, в которой просила его о встрече. Будучи человеком опытным, она понимала, что без «сопровождающих» ни одну делегацию из Союза не выпустят.

Стрелка привела её в небольшой зал, по которому лениво слонялось несколько человек, они что-то обсуждали и неприлично громко смеялись. На картинах была сплошь красная кавалерия на марше, на отдыхе, в атаке, с саблями наперевес.

В самом углу висел маленький офорт, Фани сначала прошла мимо, но остановилась и вернулась к картине. Уплывала вдаль рыбацкая шаланда, а сквозь её парус просвечивало кроваво-красное солнце. «Предчувствие» С. Абросимов. Евпатория 1917 год.

Тридцать лет назад эта рыбацкая шаланда начала свой путь на её глазах. «Боже, мой! – думала Фани, – тридцать лет, как один день!». За её спиной опять нарочито громко рассмеялись. Фани резко обернулась и, собрав весь свой небогатый запас немецких слов, послала их в одно… в одно не очень приятное место.

Оставив изумлённых знатоков живописи соображать, куда это их всё-таки послали, она повернулась и пошла в другой конец зала. Она всё искала глазами Сергея и не находила его. Неужели его сегодня не будет? Придётся искать по гостиницам, а это уже хуже. Фани обошла почти весь зал и в нише стены увидела портрет, который заставил её остановиться и замереть.

Прекрасная греческая богиня сидела на камне посередине волшебного, будто зеркального озера, и смотрела на своё отражение. Изящный поворот головы на длинной, лебединой шее, прекрасная, отливающая светлой бронзой кожа просвечивала сквозь полупрозрачную тунику и из глубины Зазеркалья, из-под воды всплывало отражение её лица. И столько в нём было боли и муки, беспощадного желания вынырнуть, наконец, и вдохнуть глоток воздуха, что Фани стало не по себе. Внизу была подпись «Незнакомка».

Она отошла, присела на банкетку и достала очки, медленно подняла голову и ещё раз посмотрела на картину. Из под воды на неё умоляюще смотрели глаза Натали. И тут она увидела Абросимова – в самом дальнем углу зала он надписывал редким посетителям буклеты. Жиденькая очередь быстро таяла, Фани подошла и встала в самый её конец. Она открыла буклет с портретом «Незнакомки» и вложила туда записку.

Сергей постарел, Фани внимательно его рассмотрела, но белый смокинг по-прежнему сидит идеально, а седина его только украшает. Да и его любимые очки в золотой оправе ему к лицу, заключила она. Подошла её очередь, Фани опустила вуалетку, открыла буклет с запиской и протянула его Сергею, руки её дрожали: «Cafe «Central». Жду вас в десять вечера. Умоляю, приходите! Я мать Натали Дюпре».

Абросимов автоматически поставил свою подпись, мельком пробежал глазами записку, и тут, с опозданием, смысл прочитанного дошёл до него. Он хотел побежать за этой женщиной в странной шляпке, но очередь всё не заканчивалась. «Переводчик» придержал его за руку и заставлял дежурно улыбаться оставшимся посетителям. Сергей и улыбался, как кукольная марионетка, а в голове вальсировала одна и та же фраза из записки «Ямать Натали Дюпре»…

Фани, изнемогая от нетерпения, бродила по Вене. Прокатилась по центру на роскошной коляске, в которую были впряжены две белые лошади с красными лентами в гриве. Потом зашла в собор Святого Стефания, помолилась Богородице, зажгла и поставила короткую толстую свечу к сотням других, уже горящих. «Вот сколько людей уже обращались сегодня к Богородице с просьбами, подумала она, – сегодня не забудь обо мне, Господи, – прошептала Фейга, выходя из храма.

Идти больше никуда не хотелось, и ноги сами несли её к кафе Central. До встречи ещё оставался целый час. «Лучше там подожду, – подумала Фани, сгорая от нетерпения. Она вошла в кафе, осмотрелась и открыла дверь с надписью DAMEN WC.

Поразили её не огромные, в потолок зеркала, этого добра и на Елисейских полях хватало, а тихо, будто с небес, льющаяся музыка и флакончики духов, расставленные повсюду. Толк в духах Фани понимала и с чисто женским любопытством открывала каждый флакончик и, как знаток, вдыхала все эти ароматы. И, как истинный патриот Франции, резюмировала: «Да, здесь приятная музыка, красиво, но до наших духов Шанель № 5 им ещё далеко».

Фани сняла шляпку, припудрила нос и щёки, поправила причёску, внимательно посмотрела на своё отражение в зеркале «старая ты кляча», и пошла в зал. В первом узком и длинном зале всё было занято, зато в следующем – круглом и огромном, в самом углу, за барной стойкой был свободный столик. Правда, за ним сидел какой-то тип, весьма подержанного вида, с кружкой пива, в потрёпанной шляпе, надвинутой на самые глаза.

Она попросила разрешения присесть, мужчина кивнул головой. Фани села к столу, а ридикюль поставила на соседний стул, так, на всякий случай, чтобы не заняли. Она внимательно осмотрела зал, пристально вглядываясь в лица мужчин, сидящих за соседними столиками. Абросимова среди них не было. Фани перевела взгляд на соседа по столику и сразу узнала его. Сергей сменил костюм, надел подержанную шляпу и простенькие очки, что полностью изменило его внешность. «Это мою записку, Сергей, вы читали сегодня в музее», – и она откинула вуалетку с лица. Абросимов поднял голову и посмотрел на Фани долгим, пристальным взглядом художника и в ту же секунду понял, кого так мучительно долго ему напоминала Натали.

Сергей откинулся на спинку стула, судорожно снял и снова надел очки. Глаза стали огромными, кровь отлила от щёк, будто он увидел перед собой покойника, которого только что сам закопал и присыпал землёй.

– Фа-а-а-ни?! – даже не сказал, а выдохнул он, – как?… ты жива? Тебя же….

– Потом, Серёжа, потом! Расскажи, как там Натали, как случилось, что она работает у тебя?

Быстро достала пакет с фотографиями – Вот смотри, – лихорадочно говорила Фани, руки её дрожали, – видишь, эти фото я получала каждый год, а портрет «Незнакомки» гениальный, поверь мне. Ты, Серёжа, гений.

Сергей бережно перебирал фотографии, постепенно приходя в себя. Он рассказал Фани историю появления в их доме Натали, о том, как они с Абрашей любили её, а сам всё время думал, как сказать ей о главном?

– А потом, когда родилась Дора, – она так стиснула его руку, что Сергей чуть не вскрикнул от боли, – ты ничего не знала, Фани!? У тебя теперь есть внучка!

– Давай, выпьем Серёжа шампанского, раз появился такой повод. У меня теперь есть внучка! – всё время повторяла Фани, и крестилась куда-то в потолок.

Они выпили и Сергей подробно рассказал ей о том, как они жили все эти годы. О том, как в сорок первом Абрам ушёл на фронт, да и сгинул, «Погиб, наверное». Ещё про то, как жили они дружной семьёй с Абрашей, Натали и Дорой, которая «маленькая копия Натали». Затем извинился, встал и ушёл в мужскую комнату. Там снял очки, умылся холодной водой и решил, что нужно сказать ей правду. И Абросимов вернулся в зал. Счастливая Фани встретила его улыбкой.

– Хочешь ещё шампанского, Серёжа?

«Сейчас или никогда», – подумал он и взял её горячие ладони в свои сильные руки художника.

– Её больше нет, Фани… Натали умерла. Этот портрет я написал уже после её гибели.

Закачался зал, начали оплавляться и стекать струями огромные хрустальные люстры в зале, лица официантов превратились в белые безликие маски, а затем и вовсе исчезли. Наступила тьма, стало холодно и… пошёл снег.

– Где я?… Почему снег?.. Я в России, а вот моя сестрёнка… но она же сгорела тогда, живьём… А, это ледяной карцер…

Путались и рвались на куски мысли Фани. Вокруг неё суетились и бегали официанты, Сергей держал её голову в своих руках. Резкий запах нашатыря ударил ей в голову, пелена спала, Фани очнулась от глубокого, почти смертельного обморока. Зал стоял на своём месте, люстры по-прежнему висели на потолке, Сергей сидел напротив. В голове звенело, но она была на удивление ясной и чистой.

– Как это случилось, Серёжа? – спросила она ровным, бесстрастным голосом.

– Это случилось ещё в сорок третьем, зимой. Я в тот день работал в Баковке, писал портрет Будённого, а когда приехал в Москву, то увидел во дворе милицейские машины и много людей, которые фотографировали, что-то там замеряли и к Натали близко никого не подпускали. Тогда я поднялся к себе в мастерскую и увидел её оттуда, сверху. Она лежала в снегу, раскинув руки, и вокруг была кровь. Я понял, что она мертва.

На счастье Дора в этот день была в детском саду, в группе продлённого дня. В её квартире всё было перевёрнуто вверх дном – они явно что-то искали. За день до этого меня вызывали на Лубянку и некий полковник Семёнов очень интересовался Натали и какой-то коробкой с плёнкой. Я сказал, что никогда ничего похожего у Натали не видел. Я звонил потом этому Семёнову. Он сказал, что слышал об этом самоубийстве и выразил соболезнование. Только я ему не верю, Фани, мне показалось, что он гадкий и лживый человек. Не могла Наташа сама выпрыгнуть из окна, они заставили её сделать это.

– А Дора? Где Дора?

– Я потом поехал за ней в сад, но там мне сказали, что её забрал какой-то пожилой мужчина. И сколько я не искал её со всеми моими связями, ничего выяснить не удалось. Как ты себя чувствуешь, Фани? Выпей воды….

– Как я себя чувствую? – усмехнулась она, – как может чувствовать себя труп?

Абросимов нервно взглянул на часы

– Меня могут хватиться в гостинице наши «кураторы», ты извини меня, Фани.

– Иди, Серёжа, я в порядке, доберусь сама. Иди с Богом.

Сергей подошёл, обнял и поцеловал её

– Держись, Фани, Дору мы найдём, это я тебе обещаю. И вышел.

Глава двенадцатая

Фани смутно помнила, как она прилетела в Париж. Также она не могла понять, кто её провожал и посадил на самолет. Вспомнила только, что по какому-то невероятному совпадению в аэропорт её отвёз тот самый поющий таксист. Кажется, его звали Петер.

Домой она вернулась утром следующего дня. Сил идти на третий этаж не было, и она решила вызвать старый, изношенный, видимо, ещё со времён Наполеона, лифт. Сегодня, наверное, был праздник и лифт всё-таки приехал.

Перед дверью она долго искала ключи сначала в сумке, а потом и в карманах. И вдруг она почувствовала запах… запах знакомой сигары, от которого её начал бить озноб. Она узнала бы его даже в аду. Фани поднялась на последний этаж, вызвала лифт-калеку и спустилась вниз.

Она приехала в маленькую, частную гостиницу, где хозяином был итальянец и зарегистрировалась под именем Мелинды Брюс, это было имя одной её приятельницы по редакции. «Хоть я и не публиковала материалы в газете под своим именем, они меня вычислили», – подумала Фани, и с ужасом подумала о Семёнове, о том, что будет, если они меня достанут. «Лучше бы меня сожгли тогда, в этой проклятой бочке, или отрубили голову – слишком много для одного человека горя и несчастий».

Она заказала ужин в номер – бутылку Шардоне и мясо, к которому до утра так и не притронулась. Так и просидела Фани до утра, вспоминая Натали и всю свою изломанную, проклятую Богом жизнь. Под утро она высыпала всё из своего старого ридикюля на стол: фотографии Натали, буклет с выставки Сергея и ненужные уже ключи от квартиры. И последним упал на стол маленький холщовый мешочек, о котором она давно забыла.

Фани достала из него маленькую фигурку с верёвочкой на шее, из тюремного хлебного мякиша, который давно превратился в камень. Покрутила её перед глазами и впервые всерьёз подумала о смерти. Но тут же внутри её родилось и прозвучало пока непривычное слово – Дора. «Господь милостив, – думала она, – пока он не подарил мне смерти, хотя мог сделать это много раз, значит, для чего-то я ещё нужна на этом свете. Буду нести свой крест, пока смогу и замаливать грехи свои». Немного подумала, а вслух сказала: «Это если получится».

Ранним утром, когда Париж только просыпается и последние уборщики уходят с его улиц, Фани вышла из гостиницы. Она разбудила крепко спящего в машине молодого таксиста, и они поехали на Рыночную улицу. Там, почти напротив Пантеона, была единственная в этом округе круглосуточная почта. Фани попросила конверт и бланк у смуглой и красивой особы, которая, похоже, этой ночью спать и не думала – от неё приятно пахло хорошим шампанским и духами Шанель № 5. «Алжирка», – безошибочно определила Фани. Она присела за самый дальний столик в углу почты и написала на конверте адрес:

Израиль. Хайфа. Монастырь кармелиток.

Матери-настоятельнице.

Затем, на чистом листе бумаги:

Уважаемая матушка.

Я, Фейга Ройтблат, правнучка известного Вам Ефима Ройдмана. Прошу приюта и защиты в Вашем Монастыре, надеюсь, у Вас найдётся келья для паломницы, в которой она будет замаливать грехи до конца дней своих.

С надеждой Фейга Ройтблат.

Глава тринадцатая

Москва. Хоральная синагога. 1948 год

Праздник Йон Кипур (Судного дня) собрал у синагоги тысячи евреев. Погода была, как на заказ – голубое небо, солнце, по московским меркам жара, двенадцать градусов тепла. Именно столько в этот октябрьский день показывал огромный и «вечный» термометр на Центральном телеграфе.

Главного раввина Шлифера слегка потряхивало от волнения, когда он смотрел на море голов у своей синагоги. Пришли студенты, военные, дети, знаменитые певцы и актёры, писатели и учёные. Все они ждали приезда первого израильского посла Голды Меир.

Яша Мойсе, помощник главного раввина, сбился с ног, готовя на женской половине, на «хорах», место для почётной гостьи, которая привезла бесценный для синагоги дар – свиток Торы. Своего товарища и друга детства Борю Крамера он пригласил заранее, уже к семи утра, чтобы он попал в главный зал, где и прозвучит молитва Судного дня.

Не хватало только третьего их дружка Абраши Лифшица, чтобы и он тоже увидел триумф Яшки, который по своей служебной обязанности был при Голде Меир на случай, если ей вдруг что-то понадобиться.

Друзья росли в пригороде Витебска со странным названием Песковатика, на Большой Покровской улице. Гоняли мяч, втихаря покуривали и постоянно бегали к соседу Марку, который хоть и был постарше лет на пять, но общался с ними, как с ровней. Марк рисовал везде – на стенах своего дома, на заборах, на кусках картона. На них летали по ночному небу не только дядьки и тётки, но и коровы и даже коза.

Мальчишки хохотали «до упаду», а Марк клятвенно заверял их, что видел всё это своими глазами. «Подумаешь, коровы летают!» – говорил Яшка и дружки заговорщицки переглядывались. У них была своя тайна, страшная, о которой они поклялись молчать до гроба. Когда отец Яши уходил в хедер читать Талмуд таким же оболтусам, как и эти трое, Яша зажигал большую свечу и друзья спускались в подвал дома.

Там, в дальнем углу стоял тот самый заветный, старинного, мутного и толстого стекла шар, в котором жила и пищала эта самая «страшная» тайна. Яшка снимал с шара старый дедов зипун и подносил свечу к «Моисееву чуду» – так говорил ещё дед. Три пары детских глаз заворожено смотрели на зверюшку внутри шара. Щелкали по нему пальцами, стучали, негромко смеялись и восторженно перешёптывались, когда, наверное, уже в сотый раз осматривали шар.

На нём не было ни одной царапины, ни одного шрама – шар был герметичен. «Крысюк» же, так мальчишки прозвали «Моисееву зверюшку», бегал словно белка внутри шара, когда они катали его по полу, блестел бусинками чёрных весёлых глаз, словно говорил: «Вам, что, делать нечего, пацаны?». Легенда об этой зверюшке передавалась из уст в уста, но никто точно не знал, откуда она появилась в семье Мойсе. И сколько Яшка не просил деда раскрыть ему эту тайну, всегда заканчивалось одним. Дед подзывал его к себе и говорил на ухо: «Вот буду помирать, поц, приходи, так и быть, расскажу».

Только однажды он проговорился отцу Яши, что чуду этому пять тысяч лет. Яшка поделился этой новостью с друзьями и сколько они не считали на пальцах и в уме, понять, что за величина пять тысяч лет, им так и не удалось, только умный Боря изрёк: «Кажется это много…. или очень много». На этом тему закрыли.

Потом жизнь, революция и гражданская война разбросала друзей в разные стороны. Яшка продолжил семейные традиции и, в конечном итоге, дослужился до помощника главного раввина в Хоральной синагоге Москвы. А Боря с Абрашей, видимо заразившись художественной бациллой от соседа – художника, пошли в искусство.

Абрам начинал помощником оператора в студии Ханжонкова (в основном поначалу бегал за водкой), а умный Боря закончил театральный техникум, тот, что в Собиновском переулке и пробился на место администратора аж в Колонном зале Дома Союзов. И только за три года до начала войны пересеклись их пути в одной точке и в один день. Это был Рош-а Шона (еврейский Новый год), который советские власти разрешили провести в одной только Хоральной синагоге Москвы.

Сегодня же для Якова Мойсе был великий день. Он помог Голде Меир спустится с «хоров» в главный зал после молитвы и она со слезами на глазах благодарила Шлифера за эту молитву. Главный раввин и передал ей список из девяноста шести фамилий, которые захотели уехать в только что народившийся Израиль.

Дело это было рискованное для всех, но Голда пообещала через свою подругу Жемчужину-Молотову договориться с «таможней», точнее с её начальником. Фамилия Якова Мойсе стояла сообразно алфавитному порядку почти в конце этого списка, и для него начались длинные, бессонные ночи, когда он вздрагивал от каждого шороха в коридоре своей коммуналки. И не зря.

«Надо же, сколько шума и вони из-за этой Голды Меир», – думал Семёнов, просматривая донесения своих сотрудников. Все списки лиц, так или иначе попавших в её окружение, лежали перед генералом. Особенно его возмутило это сборище в синагоге, десять тысяч евреев пришло на этот праздник Судного дня.

«А сколько не пришло?», – думал генерал. Резко заболели шея и позвоночник. Раны ещё давали о себе знать. Семёнов встал, налил из графина воды и запил таблетки, которые ему выписал профессор Бурденко.

Из того окопа, в сорок первом, где они умирали с Абрашей, ночью их вытащили две молоденькие медсестры и потом он, какими-то неисповедимыми путями, оказался в тыловом госпитале. Что стало с Абрамом, он так и не узнал. Но последние слова его всё-таки расслышал. Копия плёнки у Натали.

Как же он жалел тогда, что отправил к Натали Петровича с группой таких же дебилов – настоящие профессионалы тридцатые годы не пережили. Чёрт их дёрнул вкатить ей эту «сыворотку правды» – новый препарат из спецлаборатории. После чего она понесла какой-то бред о Кагановиче, его дочери и зяте, который её изнасиловал, и всё. Про плёнку не успели. Она взяла и выбросилась из окна. На этом наркодопрос и закончился. Последняя ниточка, ведущая к плёнке, оборвалась.

Больше всего в жизни генерал не любил неопределенность и неизвестность, особенно в делах важных, таких, как это. Чувствовал генерал, «слепой кишкой» чуял, что всплывёт когда-нибудь эта плёночка. И тогда ему конец. Это приговор – стенка, даже без суда и следствия. «Интересно, а если они и мне вколют эту сыворотку, – думал Семёнов, – и я расколюсь и расскажу о том, что приказ убить Вождя мирового пролетариата я получил от его ближайшего сподвижника, товарища Свердлова. Представляю себе эти рожи в Политбюро! И тогда получится, что вся эта славная когорта идейных единомышленников просто кучка «паханов», которые за власть готовы были перегрызть друг другу горло. Кто ж мне это простит? Или, допустим, эта плёнка уйдёт за границу, какой вой там поднимется?». Генерал был прагматиком и всегда просчитывал самые плохие варианты. Но годы шли, и Семёнов стал понемногу забывать об этой плёнке, о пропавшей неизвестно куда Фани Каплан, о войне и Абраше.

К генералу Семёнову этот список, уже прошедший десятки инстанций, попал в сильно урезанном виде. В нём из девяноста шести фамилий осталось лишь восемнадцать. «Так, моих парней здесь четверо, все на месте, – думал он, просматривая список, – идиоты! Зачем нужно было вычёркивать столько народа из этого списка, пусть бы катились к чёртовой матери в свой Израиль, воздух в Москве был бы чище!». Ещё раз пробежал глазами список. «Надо бы кого-нибудь вычистить, для порядка», – подумал генерал. Чем ему не приглянулась фамилия Яши – неизвестно, только именно её он и собрался вычеркнуть, но раздался телефонный звонок и он отложил ручку. Звонил сам Абакумов, Семёнов почти выбежал из кабинета. Яше Мойсе в очередной раз повезло.

И настал, наконец, тот счастливый день, когда Якову Мойсе дали разрешение на выезд. Это была советская виза второго рода, которая разрешала покинуть страну навсегда. Закончились ночные страхи и кошмары, и Боря Крамер, друг, накрыл стол не где-нибудь, а в Метрополе, на втором этаже в шаляпинском кабинете. Боря был здесь своим человеком, поскольку не раз после концертов приводил сюда на ужин звёзд кино и театра.

Официанты выстраивались в очередь – считали за честь обслужить таких гостей. И даже главный швейцар Метрополя Фролыч, штатный сотрудник МГБ, сквозь пальцы смотрел на пьяные выходки Бориных гостей, и даже не упоминал об этом в своих отчётах, за что был неоднократно «обласкан» щедрым на подношения Борисом Крамером.

Когда Яша Мойсе вошёл в шаляпинский кабинет Метрополя, у него зарябило в глазах от стоящих на столе серебряных приборов, фаянсовых и хрустальных на льду вазочек с чёрной и красной икрой. Были белые грибы, запеченные в сметане с соусом из шампанского, но больше всего Яшу потряс фрукт посередине стола. В этот вечер он узнал, что на свете существуют ананасы.

Одним словом, для друга Боря расстарался, как мог. Вечер был в самом разгаре. Внизу играл оркестр, и сегодня на счастье выдавала какие-то невероятные трели труба самого Эдди Рознера.

Первую выпили за память о родителях. Яшка ел всё подряд, его вдруг обуял дикий голод – за недели ожидания он похудел на десять килограммов. Потом ещё много пили и рассказывали каждый о своей непростой жизни, перебивали друг друга, смеялись, пока Боря не спросил, наконец, о дате отъезда. И, как человек опытный и знающий посоветовал Яше:

– Вас всё равно будут шмонать – серебро, книги, картины, кольца и прочую дорогую дребедень не бери. Трусы, носки и всё, тогда пройдёшь без вопросов.

– А как же быть с нашим «Крысёнышем», – Боря недоумённо уставился на него,

– Ты что имеешь в виду?

– «Моисееву зверюшку», ты разве забыл?

– Ты хочешь сказать, что она жива!!?

– Конечно, думаю, переживёт и нас с тобой.

Боря был потрясён.

– Я ведь всегда думал, что это фокус какой-то твоего деда. Тогда делаем так. Я точно знаю, что при шмоне клетки с канарейками и попугаями оставляют, так что купи клетку и засунь туда шар с «Крысюком», скажешь, дрессированная крыса. Таможенники хоть и не брезгливый народ, но крыс они не любят – это факт. Думаю, проскочишь. Ну, и давай выпьем за нашего Абрашу, царствие ему небесное!

Боря наполнил рюмки. Оркестр внизу играл слишком громко и Яшка наклонился к самому Борину уху:

– У нас один прихожанин из Германии недавно вернулся, долго лечился в госпитале. Так вот, он рассказывал, что рядом с ним лежал какой-то Абрам Лифшиц. Грудь и ноги у него были прострелены, но он выжил и, по описанию, очень похож на нашего Абрашу. Так что, давай за его здоровье. Дай бог, чтобы это было правдой.

Выпили, закусили балычком, икоркой и Боря потребовал горячее.

– Мы должны выполнить одну Абрашину просьбу, – сказал Яша. И рассказал, как лютой зимой сорок первого в синагогу пришла молодая женщина с маленькой девочкой.

– На счастье, Шлифера в синагоге не было в этот вечер. Она отдала мне холщовый мешок, в который был завёрнут Талмуд Вавилонский. Я ещё с детства помню этот Талмуд, ему, наверное, столько же лет, сколько и нашей «Моисеевой зверюшке». Они хранили его под крышей в коровнике много лет – боялись сначала «чёрной сотни», а потом и красных. Там Абраша спрятал что-то очень важное для себя, как сказала эта женщина «Смертельно важное», понимаешь? Видишь, под столом сумка, там и лежит Абрашина посылка, оставляю её тебе. Отдашь человеку, который назовёт Абрашино или моё имя. Спрячь подальше и береги, как зеницу ока, как память о нашем детстве.

Выпили, обнялись.

– Знаешь, Боря, я чувствую, что когда-нибудь Абраша за ней вернётся.

Потом были перепела, и ещё что-то невероятно вкусное, о чём Яшка будет долго вспоминать в фильтрационных лагерях под Веной, да и в Иерусалиме, где он поселится навсегда – первые годы будут голодными. А Боря будет кататься как сыр в масле, до поры до времени, конечно, пока Абрашин Талмуд с плёнкой не сыграет свою роковую роль и в его жизни.

Глава четырнадцатая

Израиль. Хайфа. Монастырь кармелиток. 1957 год

Пробил колокол на главном Монастыре храма Кармелиток – он каждый раз заставлял Фани вздрагивать и просыпаться. Обрывки из старых, тюремных снов рассеивались, как вязкий и тягучий Нерчинский туман. Да ещё тревожил своими вспышками маяк, что был прямо под ними на склоне горы Кармель. Он вызывал у Фани неясное ощущение тревоги.

Фани пыталась проснуться и понимала, что колокол этот звонит не по ней, там, в Централе, а здесь, на горе Кармель, и отбивает он один час до начала службы в главном храме. Но вставать не хотелось, была зима и даже её отдельный маленький домик, расположенный в самом углу монастырского сада, не отапливался, как, впрочем, и остальные помещения монастыря.

Уже десять лет Фани жила в этой гостеприимной обители под своим настоящим именем – Фейга Ройтблат, (спасибо Семёнову за второй паспорт). Постепенно она вновь сроднилась с этой фамилией, привыкла к ней и даже стала забывать, о том, что когда-то её звали Фани Каплан и Мария Дюпре. Эти имена постепенно стирались из её памяти и лишь изредка, ночными кошмарами, возвращались из прошлого в её нынешнюю жизнь.

Она много читала в эти годы, библиотека здесь была огромной, часто думала о смысле жизни и ещё о том, что имя это – Фейга Ройтблат, как нельзя более подходит к тому состоянию покоя, умиротворения и душевного равновесия, которое она, наконец-то, обрела здесь, на горе Кармель.

Она давно привыкла к жёсткому распорядку и укладу жизни в монастыре, хотя некоторые привилегии, которыми она пользовалась, не совсем нравились сёстрам-монахиням. В последнее время её мучила бессонница, особенно в зимние время года, когда на гору Кармель с моря обрушивались ураганные ветры. По вечерам она зажигала настольную лампу, закутывалась в тёплую шаль и наливала себе бокал терпкого местного ликёра.

Сегодня утреннюю службу проводила мать-настоятельница монастыря Симона. Фейга исправно посещала службы, молилась вместе с сёстрами монахинями. Только молитвы и просьбы к Богородице у неё были свои, тайные, недоступные даже для матушки настоятельницы.

Пора было вставать, а поскольку завтракать перед службой им запрещалось, Фейга решила ещё немного понежиться под пуховым, тёплым одеялом. Она любила эти нечастые службы в главном храме монастыря, где при входе на стене меценатов и благотворителей обители значилась и фамилия её прадеда – Ефима Ройдмана, поставщика двора Его Величества императора Александра Второго.

Фейга жила здесь на особом положении. Ей разрешалось, например, ездить в Хайфу, бродить там по магазинам и лавочкам палестинцев, да и постными днями она себя особенно не мучила.

Уже несколько лет в мае здесь открывалась выставка цветов, которую Фейга особенно любила посещать, потом она заходила в кафе «Пар», где заказывал что-нибудь «вкусненькое». Но тайной её привязанностью был кинотеатр «Ганим», где шли американские фильмы. Она восхищалась Одри Хепберн, была, как девочка влюблена в Грегори Пека, а иногда смотрела и старые, довоенные фильмы с участием Марлен Дитрих.

Из Европы привозили киножурналы и показывали перед фильмами. Города Германии, Англии и Франции очень быстро зализали раны после войны, видно было, что люди, как и до войны, по-прежнему сидят в кафе, ходят на театральные премьеры, воспитывают детей, одним словом, радуются жизни, и только из России сюжетов не было. Сегодня давали довоенный фильм «Голубой ангел» с Марлен Дитрих в главной роли. Фейга купила билет, как всегда, в седьмой ряд на седьмое место – верила, что цифра семь приносит удачу. Из афиши она знала, что фильм этот был снят не в Голливуде, а на знаменитой немецкой студии Бабельсберг.

Погас свет и, как всегда, перед сеансом пошёл киножурнал. Сегодня он был целиком посвящён событиям в Германии. Видно было, что в секторах западных союзников Берлин почти восстановили – открылись новые кинотеатры и магазины. В советском секторе была восстановлена только Дрезденская галерея.

Исполнилось сто лет знаменитой Потсдамской киностудии Бабельсберг, которая четыре года назад была переименована в ДЕФА. Показали старые павильоны, где шли съёмки фильмов про индейцев, гримёрку Марлен Дитрих, с её огромным, из «Голубого ангела», портретом на стене.

Собрание коллектива студии, на котором выступали какие-то люди. Директор представлял ведущих специалистов, актёров и режиссёров…и Фейга увидела его. Абрама Лифшица – главного оператора студии. Это продолжалось всего несколько секунд и, когда начался фильм, и запела Марлен Дитрих, Фейге уже казалось, что она ошиблась и это просто человек, который очень похож на Абрашу.

Фейга вышла из зала и купила билет на следующий сеанс, а потом ещё и на вечерний. Она так ни разу и не досмотрела фильм до конца, зато надевала очки и впивалась в экран, когда начинался киножурнал. Теперь Фейга была уверена точно, что видела на экране Абрашу. Он почти не изменился: «Маленькая собачка до старости щенок», – так когда-то он говорил о себе.

Фейга возвращалась в монастырь и на душе у неё впервые за много лет был праздник. Она даже не заметила, как преодолела тяжёлый подъём к Большому Кармелю. Пробил колокол – вечерняя служба закончилась и сёстры-монахини расходились по своим кельям.

– Господи! Спасибо тебе за Абрашу! Какое счастье просто знать, что он жив! Вдруг приоткрылась в ней та, потаённая, часть её души, где до сих пор дремало её страшное и счастливое прошлое. Фейга уже знала, что не уснёт этой ночью.

– Может быть, сегодня самая главная ночь за последние десять лет, – думала она, собирая на стол скромный ужин.

От волнения она с утра ничего не ела, и только сейчас почувствовала, что изрядно проголодалась. После ужина она налила бокал своего любимого ликёра, поискала в шкафу и достала старый ридикюль, в котором хранила свою память – пакет с фотографиями Натали, буклет с выставки Абросимова с портретом «Незнакомки», маленькую фигурку из тюремного мякиша с петлёй на шее, Катину шляпку с вуалеткой, карманную Библию от Семёнова и блокнот.

Она перебирала эти вещи, будто раскладывала пасьянс из событий своей исковерканной, горькой жизни. Сейчас она открыла блокнот, испещрённый маленькими фигурками, которые она рисовала длинными, холодными ночами. Нарисовала фигуру чёрта. «Ты подставил меня у Михельсона»! И вокруг фигуры дьявола уже занималось пламя гигантского костра. «Подожди», – говорила ему Фейга, – сейчас согреешься, тебе не привыкать! Ты заставил меня своими руками убить любимую Екатерину»!

Пламя начинало пожирать дьявольскую фигуру. «Ты, Иуда проклятый, взял в заложники мою дочь, а потом и убил её! Так гореть тебе в адском пламени, мерзавец»!

Как же люто она его ненавидела! Всё, что хотела Фейга пожелать своему Иуде, она инстинктивно изобразила на этом листе. Фейга отбросила блокнот, закурила, подошла к окну – там, в кромешной тьме загорались и неожиданно гасли всполохи маяка. «Как будто сигнальные огни пожарных машин», – подумала она.

Фейга вернулась к столу и взяла в руки библию, которую оставил ей при последней в Париже встрече Семёнов. Полистала и нашла сложенный вчетверо листок в клеточку из обычной школьной тетради, надела очки и внимательно рассмотрела его.

Сначала не поняла ничего. Это была таблица, в которой буквы и цифры чередовались в определённой последовательности. Было в этом что-то очень знакомое. Фейта даже рассмеялась – она вспомнила, как разгадывали они эту головоломку в детстве с дедом. Вспомнила, как длинными, скучными вечерами они писали друг другу шутливые записки, переставляя цифры и буквы. Дед говорил тогда, что это древний шифр какого-то Темура, его использовали ещё первые иудеи, писавшие Библию.

– Завтра я порадую товарища Семёнова, – сказала она кому-то в потолок, аккуратно сложила листок, полистала Библию, нашла послание от Иуды и положила шифр на место. Посмотрела на часы – было ровно три часа ночи. «Пора», – решилаона.

Фейга включила портативный приёмник «Грюндиг», который недавно подарил ей племянник матушки Симоны, Адам. В это время обычно начинали работать «Немецкая волна» и «Свобода» на русском языке.

Если верить календарю, шёл 1957 год, и Фейга не очень верила в чудеса, которые происходили в СССР. И поэтому так дотошно выпытывала у Адама про первый спутник, про кинофестивали, про чистки партийных рядов новым советским руководством.

– Получается, что те, кто в тридцатых сажал и расстреливал, теперь сами будут греть эти нары, так что ли? – допрашивала она его. Тот от души смеялся.

– Тётя Фейга, спутники действительно летают, Уланова танцует, а чистка по нашим сведениям идёт вовсю, даже в КГБ! От матушки Симоны Фейга знала о том, в каком ведомстве работает Адам, что-то слышала о трагической гибели её сестры и мужа, которые тоже служили в этом ведомстве.

Адам нравился Фейге – высокий, широкоплечий, он, хоть и не был красавцем, бесспорно, обладал редким мужским обаянием, которое несомненно должно было нравится женщинам. Семьёй он до сих пор не обзавёлся.

– Вот встретил бы такую, как вы, тётя Фейга, в молодости, на вас бы женился! – А я бы за такого нахала не пошла, – подначивали они друг друга, не скрывая взаимной дружеской симпатии.

Маяк, который так действовал по ночам на нервы Фейте, был стратегическим объектом, входил в зону ответственности ведомства, также, как и порт. Куратором его был Адам, поэтому он частенько приезжал сюда, навещал любимую тётку и никогда не забывал привести какой-нибудь презент «тёте Фейге». Теперь каждый раз, включая свой «Грюндиг», она вспоминала этого остроумного и обаятельного парня.

Сейчас Фейга взглянула на часы, было ровно три часа ночи – именно в это время начинала свою работу русскоязычная «Немецкая волна». Завыли, переливаясь, радиоволны, сквозь треск и шум которых, иногда, прорывался голос диктора. Шли новости, она почти ничего не разобрала, упомянули только киностудию Бабельсберг и опять пошли сплошные помехи.

– Чёрт бы побрал эти горы!

Фейга вытащила до конца антенну приёмника и, как привидение, ходила по комнате: ловила ту самую волну. Ничего не получалось.

– Наверное, это серьёзное событие для немцев, если об этом юбилее они трубят повсюду, – думала она, а сама конечно, надеялась на чудо.

Прорывались какие-то отдельные фрагменты, то о Марлен Дитрих, то, видимо, уже директор ДЕФА докладывал о нынешних творческих свершениях. Но всё это растворялось в сильных шумах и треске, от которого можно было сойти с ума!

Наконец, Фейга устала, вышла на свою крошечную веранду и присела на край дивана. И, о чудо! «Грюндиг» ожил, она услышала и сразу узнала этот голос с трассированным, раскатистым – рррр.

Видимо, это был уже финал интервью. Абрам рассказывал о школе операторов, которую он вёл в ДЕФА. Фейге удалось услышать последний вопрос диктора:

– Самая большая творческая удача в вашей жизни?

Абрам долго молчал.

– В восемнадцатом году мне удалось снять у завода Михельсона в Москве покушение на Ленина.

– Это же сенсация! – забился в истерике и закричал в микрофон диктор. Где же этот материал?

– Могу только сказать, что плёнка в надёжных руках.

И опять завыл, зашумел многоголосый эфир. Фейга выключила приёмник, на веранде повисла оглушительная тишина. Она сидела замерев, будто каменное изваяние, не чувствовала даже боли в затёкшей от долгого сидения спине.

– Значит он сохранил плёнку, «Спасибо тебе, Малыш».

Фейга прилегла здесь же на диване – не было сил дойти даже до кровати. Засыпая, подумала:

– Завтра, Семёнов, ты спляшешь у меня лезгинку…

И, уже проваливаясь в чёрную бездну сна, успела додумать – А почему… лезгинку?

Она так и уснула, прижимая к груди приёмник, как некое живое, родное существо.

Фейга открыла глаза и увидела голубое небо и солнце. Она никак не могла понять, почему она уснула здесь, на веранде и вспомнить весь вчерашний вечер. Быстро умылась и привела себя в порядок. И, в первый раз за много лет, почти не почувствовала своего тела.

Сегодня она двигалась легко и свободно, как когда-то в молодости. Боль в спине, которая мучила её почти всю жизнь ушла. Фейга порхала по кухне, готовила завтрак и даже напевала что-то из Марлен Дитрих. В окно она увидела, как во двор монастыря въехала машина Адама. Фейга видела, как его встречала Симона, которая души не чаяла в своём племяннике. «Он-то мне и нужен», – подумала Фейга, оделась и вышла во двор.

– Почему так редко стал бывать у нас, – спросила она его и поцеловала в небритую щёку. Что случилось?

– Каждый день мотаюсь в Берлин и обратно, так нужно, тётя Фейга. Именно оттуда идут к нам детские тетради, зубные щётки и нижнее женское бельё, – на полном серьёзе объяснил он.

– Именно так я и думала! – воскликнула Фейга.

Именно зубные щётки идут на запчасти к вашим танкам!

– Я всегда восхищался вашей проницательностью, тётя! Сейчас мы выводим войска из Египта и женские трусики нашим бойцам будут просто жизненно необходимы, – засмеялся он, показав ряд белых зубов.

– Акулы умерли бы от зависти, – подумала Фейга.

Адам обнял дам, извинился – Служба! Вернусь через полчаса.

Шутливо откланялся и двинулся вниз к маяку. Фейга догнала его у самого входа в маяк.

– Что случилось, тётя Фейга? – обернулся он к ней.

– Я коротко. Когда-то в России меня обвинили в преступлении, которого я не совершала, и приговорили к смертной казни. Мне даже хотели отрубить голову на Красной площади. Потом они убили мою дочь…

Адам изумлённо молчал.

– Сегодня ночью на «Немецкой волне» я услышала голос моего друга, он оказывается жив, только у него есть доказательство моей невиновности и все доказательства вины человека, который сломал всю мою жизнь.

– Но тётя….

– Не перебивай! Мой друг живёт в Германии, он оператор студии ДЕФА, зовут его Абрам Лифшиц. Прошу тебя, передай ему моё письмо, я хочу вернуть своё доброе имя и наказать…. Фейга задохнулась от волнения и замолчала.

Адам от неожиданности присел на траву, Фейга опустилась рядом с ним. Впервые на его памяти, тётя Фейга говорила с таким напором и металлом в голосе и Адам понял – шутки закончились. Он достал сигареты – закурили.

– Значит, поступим следующим образом, – Фейга не узнала голос Адама.

Чётко артикулируя слова, он сказал:

– Дело серьёзное, я должен переговорить с шефом. Загрузка нашего транспорта у них на аэродроме занимает пять-шесть часов, немцы народ чёткий. Если мне разрешат отлучиться в советский сектор на пару часов, то я попробую вам помочь. Если нет – не обессудьте.

Погасил сигарету, встал и пошёл к воротам и бросил через плечо:

– Я позвоню тётушке в семь вечера, постарайтесь быть рядом. И ещё. Напишите ваше послание, я возьму его с собой… К тому же я обязан буду показать этот текст своему начальству. Он оглянулся и посмотрел на Фейгу долгим, профессиональным взглядом, будто впервые увидел её.

Фейга вернулась домой и села писать письмо Абраму.

«Дорогой Малыш! Не падай в обморок, это я, твоя «Вера Холодная». Вот видишь, мы оба живы, и за этот подарок будем благодарить Бога до конца дней своих. Тогда, на вокзале в Евпатории, ты сказал, что найдёшь меня, чтобы ни случилось. Вот теперь я нашла тебя и это счастье. Абраша, доверься полностью подателю сего письма, это верный друг. Умоляю! Напиши, где эта проклятая плёнка, ведь Натали убили из-за неё. Это сделал известный тебе человек, он же сломал всю мою жизнь. Я хочу вернуть ему этот должок. Обнимаю. До встречи. Твоя Фаин».

Вложила листок в конверт, заклеивать не стала. Раздался стук в дверь и вошёл Адам, таким серьёзным Фейга его ещё не видела. Она молча протянула ему конверт:

– Это самое важное письмо в моей жизни, поверь.

– Обещаю, сделаю всё, что в моих силах, тётя Фейга, – он подошёл и, как всегда, поцеловал её в щёку.

– Вечером созвонимся.

Она видела в окно, как он нежно попрощался с тётушкой, сел в машину и она резко сорвалась с места. Вот теперь Фейга могла заняться тем, о чём мечтала столько лет. Она достала семёновскую Библию и внимательно изучила адрес на листке. Её послание сначала должны были получить в маленьком болгарском селе Лозенец, одна часть которого была на турецкой стороне, а другая на болгарской.

Из-за этого здесь шли многолетние споры и склоки, но без стрельбы, поскольку всё небольшое население этого гибридного посёлка давным-давно породнилось между собой. Фейга что-то слышала об этом селе и закрытом для всех, даже для нелегалов, почтовом ящике Семёнова, ещё тогда, когда работала в Турции.

До почты путь был не долгим, она находилась в квартале Мошава Германит (германский квартал) недалеко от Главной синагоги. Фейга специально пошла окружным путём, через Большой Кармель, чтобы ещё раз хорошенько продумать текст письма.

Почтовое отделение находилось в первом этаже старого трёхэтажного здания. На крыльце сидел, как ей показалось, очень пожилой человек, в пейсах и форме почтового служащего, на груди его красовалась бирка с надписью – Хаим.

На губной гармошке он лихо и безобразно фальшиво играл вечную Хаву Нагиву. Фейга вспомнила пленного немецкого солдата, там в горах у Де Голля, который так же лихо наяривал эту мелодию и точно так же безбожно врал. Вспомнила, как он рассказывал о своей бабушке еврейке: «Как и у Гитлера!».

Он был полуслепым и левая нога была короче правой на десять сантиметров, но после Сталинграда – всех забирали без разбора – косых, хромых и, даже, малолеток – он «воевал» в обозе и при первой возможности сбежал в лес, долго плутал, пока не попал в лагерь партизан.

Фейга написала на листке адрес, и Хаим долго рылся в толстых справочниках, потел, недовольно кряхтел и, наконец, спросил: – Это Турция или Болгария?

Фейга растерялась и механически брякнула:

– Болгария.

– Это совсем другое дело, – почти пропел Хаим, – или, как говорили у нас в Одессе, две большие разницы, мадам!

Он выдал ей конверт и несколько листов чистой бумаги. Фейга села за самый дальний столик пустого зала, достала Библию и попыталась собраться с мыслями и успокоится. От волнения у неё даже вспотели руки.

– Вот, товарищ Семёнов, извольте получить!

Развернула листок с шифром и сначала неуверенно, а потом, когда руки вспомнили эту невинную детскую игру, стала быстро заполнять клетки цифрами и буквами. Потом ещё несколько раз перечитала написанное и удовлетворённо подумала – Это, то, что надо, дорогой товарищ Семёнов! И, почему-то опять вспомнила о лезгинке. На конверте надписала адрес и тщательно, облизав языком его края, заклеила. Рассчиталась с Хаимом и пошла к выходу, потом вернулась и дала ему ещё десять шекелей:

– Смотри, не потеряй моё любовное послание!

Хаим расплылся в довольной улыбке:

– Ну, что вы, мадам, всё доставим в лучшем виде!

В монастырь Фейга добралась как раз к семи часам и сразу пошла к домику Симоны. Через открытые двери услышала, как она «щебечет» по телефону.

– Конечно, Адам, – подумала Фейга, – с кем ещё она может так разговаривать. Она осторожно постучала и крикнула:

– Можно войти, матушка Симона?

– Адамчик, милый, вот и сестра Фейга пришла, даю ей трубочку.

– Я поговорил с генералом, всё ему объяснил и поручился за вас, тётя Фейга. Шеф разрешил отлучится на два часа, меня на это время там на погрузке подменят.

– Спасибо тебе, – у Фейги даже перехватило горло, – удачи и береги себя!

Часть вторая

Глава первая

Москва. 1957 год. Главное разведуправление КГБ СССР

После расстрела Берии и известного съезда партии, в конторе начались перемены. Стариков вычищали пачками, кого на пенсию, а кого и в «места не столь отдалённые». Засидевшиеся на своих должностях молодые сотрудники потирали руки. Только генерал-лейтенант Семёнов, в свои почти семьдесят лет до сих пор сидел в своём огромном кабинете.

Среди молодёжи о генерале ходили легенды и внутри конторы его даже побаивались. Золотая звезда Героя висела на его кителе, в шкафу, на даче. За всю историю ведомства редко кто получал столь высокие награды.

Все знали, что эту свою звезду он схлопотал за то, что в тридцать седьмом вывез в СССР из республиканской Испании весь золотой запас, а это почти пятьсот тонн золота. Да ещё двести ящиков «художественных ценностей» – это были полотна классиков из музея Прадо, галерей Барселоны и Валенсии.

И сегодня посетители Эрмитажа и Пушкинского могут полюбоваться на них. Его коллеги, старики пенсионеры ещё помнили, что ему особо доверял Железный Феликс. Вот такой шлейф тянулся за генералом, и в знак признания его былых заслуг перед отечеством, новое руководство назначило именно его консультантом по вопросам безопасности при ЦК КПСС.

Теперь он был вхож не только на Старую площадь, но и в Кремль. Одним словом, все эти годы после войны и госпиталя жил генерал на своей любимой даче спокойно, летом поливал цветы и дышал воздухом, зимой с удовольствием ходил на лыжах. В конторе появлялся два раза в неделю, да и то, если вызывало высокое начальство.

Сегодня генерал выезжал с дачи в скверном настроении – мучило жестокое похмелье. Накануне заезжал Петрович, и запасы армянского коньяка на даче сильно поубавились. Наехало что-то, словно чувствовал генерал, что завтра наступит конец его беззаботной жизни. Сегодня его раздражало всё – от вышколенного порученца Турчанинова в собственной приёмной, до радиоточки в кабинете, откуда неслась бесконечная чушь о достоинствах кукурузы.

Он вырвал шнур приёмника из розетки и вылил пол-графина воды в пересохшую глотку.

– Всё, пора. Пошли они все к чёртовой матери вместе со своей кукурузой и отчётами. Буду я им диссидентов ловить, вот пусть молодняк и ловит, а я своих давно переловил. Надо писать рапорт, к чёрту, на пенсию.

Неожиданно проснулась громкая связь с приёмной:

– Товарищ генерал к вам Петр… Простите, к вам полковник Мутко.

– Пусть войдёт, – рявкнул Семёнов.

Петрович вошёл с папкой наперевес, держа её перед собой, как щит, ибо давно знал крутой нрав хозяина, мог и пепельницей запустить.

– Мать твою, хохляцкая морда! Ты что мне вчера наливал, – голова, как отсиженная нога! Отравить хотел, гад?!

– Та, шо вы, Владимир Иванович, о то ж ваш добрый коньячок и пили, совсем по чуть-чуть.

– Ага, по чуть-чуть! Я утром четыре пустых бутылки выкинул!

– Так, товарищ генерал, о то ваше поганое настроение заливали, вот хорошо и пошло.

Генерал подозрительно покосился на пунцовые щеки и весёлые, на выкате глаза Петровича.

– А откуда это вы, товарищ полковник, с утра такой весёлый нарисовались?

– Тю, так заходил до хлопцев из первого управления, ну, вы знаете, те, шо глушат врагов наших, вот по пятьдесят капель и приняли, исключительно для здоровья.

– Не контора стала, а сборище алкашей и дебилов, – подумал Семёнов, – посмел бы кто-нибудь при Феликсе Эдмундовиче с утра пятьдесят капель принять! Что там у тебя?

– Я и говорю, шо пока хлопцы в буфет бегали, а у них там распечатки вражьих голосов на столе лежали, так я за последнюю неделю и полистал, посмотрел, так, на всякий случай. И попалась мне на глаза одна знакомая фамилия, ну, очень интересная фамилия, товарищ генерал.

И Петрович аккуратно подвинул через стол папку поближе к Семёнову. Генерал читал долго и внимательно, потом молча встал, подошёл к сейфу, достал оттуда бутылку коньяка и два стакана. Плеснул в стакан Петровича, себе налил полный и, как всегда, не глотая, залил коньяк в своё лужёное горло. Поморщился, выдохнул, взял дольку лимона и медленно разжевал её вместе с корочкой.

– Так значит, жив Абраша, – задумчиво произнёс генерал. Интересное кино получается, опять эта плёнка всплыла, чёрт бы её побрал.

– Так, товарищ генерал, вспомните, когда вы после госпиталя приехали мы у этой натурщицы усё вверх дном перевернули, нема там этой плёнки. Врёт всё эта морда жидовская.

– Нет, Петрович, не врёт он. Подыхали мы тогда в одном окопе с ним, и шансов выжить не было ни одного. Перед смертью не врут, это я по себе знаю. А то, что вы обосрались тогда при обыске – это уже ваша вина.

– Так, то ж новый препарат был, никто не знал, что у неё крышу сорвёт.

– Не знал… идиоты! У кого ты теперь спросишь, у неё?! Ладно, – Семёнов безнадёжно махнул рукой, – свободен. Ты эту папку никогда не видел, усёк?

– Так точно, товарищ генерал!

– Обошлось, думал Петрович, выходя из кабинета.

Генерал нажал на кнопку переговорного устройства и рявкнул в него своим простреленным горлом: «Ко мне никого не пускать!» Ему надо было серьёзно подумать. Семёнов подошёл к окну и посмотрел вниз, на улицу – памятник его шефу стоял на месте, вокруг ездили редкие машины, два поста ГАИ, как всегда, несли круглосуточное дежурство у здания конторы.

На его столе лежала распечатка полного текста интервью Абрама Лифшица с радиостанции «Немецкая волна». Там он подробно рассказывал о митинге, о том, что Фани не стреляла в Ленина, а стреляли двое чекистов и он даже может назвать их имена. И про плёночку всё выложил. «Из чекистов той поры я остался один, – думал Семёнов, – если информация уйдёт, трясти будут меня».

А то, что она уйдёт, генерал ничуть не сомневался. Он абсолютно точно знал, что жёны новых руководителей с большим интересом слушают эти самые «голоса», да ещё потом обсуждают это по телефону, дуры!

Значит, нужна достоверная легенда о том, что Лифшиц ярый враг советской власти, дезертировал с фронта, и после этого интервью остался в ФРГ. И, конечно, спеть про клевету на наш строй, происки политических врагов и. т.д. А главное, попросить дополнительного финансирования на открытие ещё двух станций радио глушения повышенной мощности.

Генерал ещё раз, на всякий случай, прокрутил в голове предполагаемый разговор в ЦК, спрятал папку в сейф и присел за стол. Только сейчас он почувствовал, как устал. «Да, нервишки начинают сдавать. И ещё раз подумал о пенсии.

Сегодня он решил переночевать на Чистых прудах, в своей городской квартире. Квартиру эту холостяцкую он не любил и ночевал здесь крайне редко. С Лубянки ехали по Мясницкой, и около Главпочтамта Семёнов приказал шофёру остановиться. Он вдруг решил проверить свою абонентскую ячейку, арендованную ещё до войны. Это и был тот самый законсервированный «почтовый ящик», в который он не заглядывал уже несколько лет.

Предчувствие и на этот раз не обмануло генерала – в ящике лежал конверт. Он положил его во внутренний карман, купил пару свежих газет и вернулся в машину. Шофёра ему поменяли недавно – чёрт его знает, кому он на меня стучит. Генерал развернул газету и буднично сказал:

– Я передумал, едем на дачу.

По дороге он гадал, кто из нелегалов мог выйти на эту связь. Таких персон было три – в Аргентине, Голландии и ГДР, правда, всплыла в памяти ещё одна фамилия – Каплан. «Это вряд ли, – думал генерал, – если она и жива до сих пор, то легла на дно очень глубоко и вряд ли возобновит их «дружбу».

Где-то что-то случилось и, наверняка, не очень хорошее. Сквозь рубашку конверт начинал жечь кожу, под левой лопаткой заныло сердце, «плохой признак», – подумал он. Чутьё редко подводило генерала. Когда доехали, он вышел из машины и попытался полной грудью вдохнуть хвойный воздух вековых сосен – не получилось.

Открыл дверь дачи, по привычке осмотрелся, потом зашёл в коридор и запер за собой дверь на тяжёлый стальной засов. Не раздеваясь, открыл свой потайной кабинет и набрал шифр на кодовом замке сейфа. Достал и выложил на стол браунинг, вскользь, подумал – «стрелял из него у Михельсона», потом папку с подборкой вырезок из старых газет, из которой выпал какой-то листок.

Семёнов поднял его: «Совершенно секретно. Феликс Дзержинский». «Это про Фани», – механически отметил он. Толстая папка с надписью «1934 год. XVII съезд партии». Здесь хранились сто двадцать шесть протоколов голосования. Этих голосов тогда и не хватило Кирову для того, чтобы стать вместо Сталина Генеральным секретарём партии. Досье на себя и на Свердлова.

Он вспомнил, как во время похорон Железного Феликса, когда вся контора стояла у Кремлёвской стены, он незаметно исчез из толпы. Бегом пробежался до Лубянки, кабинет шефа был открыт, и он без труда вскрыл его сейф. Достал оттуда эти досье и через полчаса уже слушал речи на траурном митинге. Товарищам сказал: «Живот прихватило».

Потом он не раз вспоминал об этом и благодарил себя за интуицию и находчивость. Оказалось, что Дзержинский знал всю его подноготную, начиная с филерской службы в Охранном отделении. Якова Михайловича тоже давно пасли и знали обо всех его связях с левыми эсерами и организацией террористических групп.

– Вовремя шеф отдал Богу душу, неизвестно, когда бы он пустил в ход эти самые досье, – не раз и не два потом вспоминал генерал. Но все эти мысли улетучились из головы, когда в самом нижнем отделении сейфа он, наконец, нащупал и достал то, что искал – маленькую, величиной с ладонь, Библию.

Генерал сел за стол, водрузил на нос свои старые очки и вскрыл конверт. Обычно отправитель, его старый агент, надписывал адрес, откуда приходила шифровка. Семёнов прочёл: «Израиль. Хайфа». От неожиданности снял и снова надел очки, перечитал ещё раз, ошибки не было. В Хайфе агентов, выходящих на этот ящик, не было.

Часа полтора он заполнял клеточки, менял цифры на буквы и наоборот: «Детская игра, конечно, но интересно, что получится в результате», – думал генерал. Наконец он расставил слова и буквы в нужном порядке, теперь готовый текст лежал перед ним.

Семёнов встал и, чтобы размять затёкшую спину, несколько раз обошёл вокруг стола, не отрывая глаз от расшифрованного текста. Так голодный зверь, истекая слюной, кружит вокруг добычи, которая уже никуда не денется. Затем резко сел на стул, надел очки…и буквы заплясали у него перед глазами. Ему казалось, что они издеваются над ним, прыгают и корчат рожи. «Наверное схожу с ума…». Генерал встал, вышел на кухню, умылся и выпил прямо из чайника холодной воды. Вернулся к столу и прочёл расшифрованное письмо.

«Семёнов. Ты исковеркал мою жизнь, ты убил мою дочь. Это ты стрелял в своё коммунистическое божество, ты истинный Иуда. Теперь я знаю, где плёнка от завода Михельсона. Обещаю тебе, твою рожу будут крутить во всех кинотеатрах Запада. Как же будут счастливы твои новые руководители: чекист стреляет в Ленина! Вряд ли они тебя простят. Твои же товарищи подвесят тебя на крюк за одно место, а потом сожгут в бочке, как ты хотел когда-то сжечь меня. Не жди этого, адвокат Иуды, начинай намыливать верёвку уже сейчас. Поступи так, как сделал твой кумир. Будь ты проклят».

Генерал перечитал это послание несколько раз. Он хорошо помнил ту ночь в Париже, когда в него входили немцы, он тогда еле успел выбраться из города. «Вот тебе, Семёнов, и пенсия», – подумал он. Ему вдруг, до обморока, захотелось спать – организм просил защиты. Так было всегда во время чрезмерных нервных перегрузок.

Не раздеваясь, он рухнул на диван, и заснул безо всяких сновидений. Проснулся генерал задолго до рассвета. Полежал с закрытыми глазами ещё немного, досчитал до тридцати, как когда-то в молодости, и легко, будто какая-то пружина подбросила его тело, вскочил с дивана. «Ну, что, Фани!? – говорил он, выливая на себя таз с ледяной водой, – ты войну мне объявила!?». И, растираясь махровым полотенцем, чего не делал много лет, продолжал свой диалог с ней: «Давай, посмотрим! Ха, Иуда! Всё ваше племя, иудейское, битое молью и проказой, всё лезет и лезет куда-то. Будь моя воля, стёр бы вас с лица земли! (Ну, не любил генерал евреев) Мою рожу, говоришь, будут крутить? Верёвку намыливать!? Ах, Фани…смешная Фани, с кем ты связалась?», – кричал в голос Семёнов, поднимая забытые гантели. И, отдышавшись, тихо проговорил: «Да, Иуда. Я, как и он, хотел изменить мир… у меня не получилось».

В восемь тридцать он въехал на Лубянку со стороны Фуркасовского переулка. Как танк, не здороваясь с сотрудниками, прошёл через вертушки. Когда в лифте загорелась цифра семь, подумал: «К удаче». Ногой открыл дверь в свою приёмную и, не глядя на вытянувшегося в струнку Турчанинова, бросил: «Петровича ко мне». Петрович появился минут через десять, всё это время Семёнов мерил шагами свой кабинет и никак не мог остановиться.

Без доклада влетел Петрович и замер на пороге. Его поразил генерал – он будто помолодел на двадцать лет. Семёнов остановил своё броуновское движение ровно напротив полковника. Молча сел за стол и бросил на него текст ночной депеши.

– Почитай, будет интересно.

Петрович продолжая стоять, как столб, глазами пробежал текст и изумлённо воззрился на шефа. Только и прошептал:

– Це ж ваша Фани?

– Це ж наша Фани! – заорал генерал, – ты понимаешь, идиот, что нам теперь даже сухари не придётся сушить!!? Сядь! Господи! Но откуда в этой стране возьмутся нормальные люди, если даже здесь одни придурки!

Они сели за стол.

– Ладно, давай тихо, без эмоций, начнём с самого начала. Вопрос первый и главный, где сейчас может быть эта плёнка?

Петрович сидел напротив и, напрягая все свои полторы извилины, потел и думал, чтобы такое умное ответить шефу. Но так и не придумал, только моргал своими длинными белёсыми ресницами.

– Хорошо. Если они до сих пор эту плёнку не крутят, значит, её у них нет. Правильно? Правильно, – заключил сам генерал, – значит, плёнка эта грёбанная до сих пор где-то у нас здесь, под носом? Логично? А вы, еб….е помощнички, столько лет её найти не можете!

Петрович вскочил, как ошпаренный.

– Будем искать, товарищ генерал!

– Сядь! – рявкнул Семёнов.

Петрович грохнулся на стул и преданно, как голодная собака, посмотрел на хозяина. Генерал закурил сигару, что случалось с ним теперь крайне редко. Вспомнил, как на Казанском вокзале поймал этого нескладного парня на карманной краже. Привел в отделение ВЧК, да так и оставил при себе. «Теперь у меня только Лордушка да Петрович, – подумал он, – оба за меня глотку кому угодно перегрызут. А думать, это не его дело».

Петрович смотрел на шефа и удивлялся огонькам в его потухших было глазах, охотничьему азарту и нюхом старого чекиста чуял – предстоит хорошая охота. Он вздрогнул от предчувствия настоящей работы. Семёнов подошёл вплотную к Петровичу и, раскачиваясь с пятки на носок, сказал: «Теперь главный вопрос. Где она может быть сегодня? Натали была не только натурщицей, думаю, и любовницей художника. Думай, Петрович, думай!»

И тут Петровича осенило! Он поднял свою огромную клешню и скрюченным пальцем ткнул в потолок:

– В мастерской….у этого, как его?…

– Абросимова, – дополнил генерал.

– Точно! У него, где ей ещё быть!?

– Вот за что я тебя люблю и ценю, Петрович, так это за аналитический склад ума и оперативную смекалку.

И с наслаждением выпустил сладкое сигарное кольцо прямо ему в лицо. От такой нечастой похвалы Петрович готов был летать по кабинету.

– Ну, конечно, Владимир Иванович, где она ещё могла её спрятать? Генерал встал, потушил сигару:

– Академик Абросимов очень известный человек, поэтому, всё постарайтесь сделать тихо, не как в прошлый раз. Я понятно говорю?

У Петровича замерло сердце – это был приказ, первый за многие годы, который возвращал его к настоящей оперативной жизни и ему хотелось даже заржать, как скаковому жеребцу, который много лет простоял в стойле и, наконец, почувствовал на себе узду и седло.

– Плёнку эту ты мне из-под земли достанешь, иначе яйца оторву, я понятно выражаюсь? Собери ребят и ночью на объект. Проверь, чтобы там чисто всё было, без неожиданностей.

– Есть, товарищ генерал!

Счастливый Петрович от волнения остервенело чесал свою мифологическую мошонку. На том до ночи и расстались. Но было ещё раннее утро и Семёнову предстояло сделать много дел. Причём срочных, не требующих отлагательства. Он думал о Фани.

В Моссаде работали крепкие ребята, а в Хайфе у него никого не было. Посылать людей сейчас не имело смысла, наверное, она уже была у них на «крючке». Генерал долго думал, прикидывал варианты и остановился на самом рискованном. Он продумал его до мелочей, это был чистой воды блеф, но другого выхода у него не было.

«Ложь должна быть ошеломляющей», – вспомнил он завет главного идеолога фюрера, снял телефонную трубку и попросил соединить его уже с другим идеологом, советским. Каганович согласился принять его после обеда. «Отлично!», – генерал ходил по кабинету и потирал руки. Есть время подготовить ему докладную записку, субординацию нужно было соблюдать пока ещё он секретарь ЦК, – думал Семёнов.

Нужно сказать, что Каганович не любил генерала за то, что тот слишком много знал, особенно не хотелось вспоминать ему 1934 год и семнадцатый партсъезд. А Семёнов не любил идеолога по определению – за его происхождение, но в душе уважал – из всего еврейского окружения Сталина он ухитрился выжить один. Но внешне они всегда сохраняли хорошие отношения и были даже на «ты», поскольку знали друг друга ещё с семнадцатого года.

Семёнов сел за стол и начал писать докладную для Кагановича. Он ясно и чётко изложил свои предложения, аргументировано доказал их пользу в идеологическом аспекте. «Спел песню» о предателях и клеветниках, которые чернят нашу советскую действительность, нашу историю и старую большевистскую гвардию. В финале сего послания ещё раз продублировал просьбу о депортации в СССР некоей Фейги Ройтблат. Он знал, что последнее запоминается лучше всего. И с удовольствием подписался: Консультант ЦК КПСС по вопросам безопасности, генерал-лейтенант КГБ В.И. Семёнов.

На Старую площадь Семёнов приехал к точно назначенному часу. Поднялся на третий этаж, куда недавно переехало ведомство Кагановича из Кремля. Вытесняют новые начальнички стариков, вот так скоро и самого Лазаря очень быстро выселят куда-нибудь в «тютюши», но пока он был ещё в силе.

Секретарь встретил генерала приветливо и учтиво открыл перед ним огромную дубовую дверь кабинета. Каганович встал из-за стола и пошёл ему навстречу, они тепло поздоровались

– Поздравляю с новой должностью, Владимир Иванович, на удивление, твою кандидатуру одобрили все члены Политбюро. Присаживайся, рассказывай, с чем пришёл.

– Спасибо, Лазарь Моисеевич, я всегда знал, что ты настоящий товарищ. А пришёл посоветоваться, Семёнов решил начать издалека. Во-первых нужно решить вопрос с радио глушилками.

– А что с ними не так?

– Да слабенькие они у нас, все эти «голоса» вражеские уже спокойно слушают в Москве. Почитал я распечатки – ушаты грязи льют на нас, а народ слушает. Нужно бы добавить финансирования на это дело, помощнее аппаратура нужна.

Лазарь что-то написал в блокноте.

– Что ещё?

Семёнов «сыграл» паузу.

– Понимаешь, Лазарь Моисеевич, завелась тут у нас своя княжна Тараканова. Лазарь удивлённо откинулся на спинку стула. Появилась в Израиле некая Фейга Ройтблат, которая выдаёт себя за Фани Каплан. Собирается опубликовать свои сенсационные, якобы, мемуары, в которых говорится, что не она стреляла в Ленина, а мол, стреляли по заказу Свердлова наши чекисты, представляешь, Лазарь?!

– Это же бред какой-то, – Лазарь даже встал из-за стола и прошёлся по кабинету.

– И это ещё не всё, – продолжал Семёнов, – раздаёт налево и направо интервью в их мерзкие газетёнки, оскверняет память старых большевиков, наших с тобой, Лазарь, товарищей. Поносит советскую власть почём зря и, не забывай, Всемирный фестиваль молодёжи на носу, как мы все будем выглядеть? А это уже идеологический фронт, как говорится, твоя епархия, Лазарь Моисеевич!

Каганович долго молчал, с трудом переваривал эту информацию и, наконец, спросил:

– А что же твоё ведомство?

– А что моё ведомство!? – Семёнов даже вскочил с кресла и начал нервно ходить по огромному кабинету, – ты ведь знаешь, Лазарь, что вот эти, – он кивнул в потолок, – запретили все операции за рубежом. Без их высочайшей санкции!

– Какой же выход предлагаешь?

Лазарь налил в стаканы воды и один протянул генералу.

– Выход один – направить через МИД запрос о выдаче и депортации этой самой Ройтблат советскому правосудию. Чтобы судить её, как уголовную преступницу по нашим советским законам. В МИДе знают, как это лучше сформулировать. Похоже, эта Ройтблат эмигрантка, бывшая наша соотечественница. Пороемся хорошенько в архивах, найдём что-нибудь и на неё.

– Это вы умеете, – подумал Лазарь, а вслух сказал: – ладно, готовь докладную записку на моё имя, а дальше я сам разберусь с этой вашей княжной Таракановой.

Семёнов молча протянул Лазарю папку:

– Уже готово.

Лазарь даже рассмеялся – Шельма ты Семёнов, ох, шельма!

Они дружески попрощались и Семёнов пошёл к двери, у самого порога обернулся:

– Расценивай это не только как государственное дело, но и, как мою личную просьбу, – негромко проговорил он, а за мной не заржавеет, ты знаешь, Лазарь. И вышел.

Каганович долго смотрел на только что закрывшуюся за генералом дверь. «Не прост, ох, не прост этот Семёнов», – думал он. Лазарь вернулся, сел за свой стол и крепко задумался. Память у него была отменная, и он хорошо помнил, что именно Семёнов, по приказу Дзержинского, арестовывал и допрашивал Фани Каплан.

Он также знал точно, что расстрелял её комендант Кремля Мальков, а потом сжёг труп в бочке. И вот, на тебе, как Феникс из пепла возникает опять эта Каплан. Что-то тут не так, темнит генерал, темнит… Как бы мне не вляпаться с этим делом в какую-нибудь историю и так не любит меня новое начальство, а тут Каплан, – размышлял Лазарь, – и потом идеология нынче не мой профиль.

С другой стороны, тогда, в тридцать четвёртом на съезде у Лазаря тоже была личная просьба к Семёнову и он её с блеском выполнил – изъял сто двадцать шесть бюллетеней в пользу Кирова и выиграл те выборы Сталин. «Да, долг платежом красен, – думал Лазарь, – но хитёр, ох и хитёр генерал!

Семёнов приехал на Лубянку и заперся у себя в кабинете. Он фразу за фразой прокручивал в голове весь разговор с Кагановичем. Анализировал его интонации и подтекст беседы. «Клюнет хитрый еврей или нет? – думал он, перебирая в памяти все нюансы их разговора, – должен, дела у него сейчас хреновые, ему любая поддержка сгодится, это он должен понимать. Да и тридцать четвёртый год, думаю, Лазарь не забыл, а долги отдавать надо», – заключил свои размышления генерал. До ночной операции оставалось несколько часов, и Семёнов прилёг на диване. Так обычно он делал всегда перед ночными допросами.

Глава вторая

Была глубокая ночь, когда три машины с выключенными фарами свернули на улицу Грановского и въехали во двор старинного четырёхэтажного дома. Даже в темноте было видно, что фасад дома до первого этажа был отделан мраморными плитами. Петрович, конечно, не знал, откуда их привозили, но природная крестьянская интуиция и смекалка сработала и здесь: «Вот из таких плит и получаются отличные надгробья, на всех жильцов хватит, – подумал он, выходя из машины, – не дом, а братская могила какая-то».

По информации, дом этот был дореволюционной постройки, с высокими потолками, огромными окнами и толстыми стенами. После революции жили здесь военспецы, артисты балета, маршалы и сотрудники двух Интернационалов, старые большевики, одним словом все те, кто верой и правдой служил советской власти, о чём и говорил целый иконостас из памятных досок слева от дверей, с фамилиями давно канувших в небытие жильцов.

Петрович ещё с сорок третьего года хорошо запомнил этот дом «призраков» после посещения натурщицы Абросимова, именно после этой операции его чуть не вышибли из МГБ. Но спас, как всегда, шеф. Он хорошо помнил, что квартира Натали располагалась ровно под мастерской художника, чьё имя он никак не мог запомнить.

Когда все сотрудники вышли из машин, в кромешной тьме прозвучал голос Петровича:

– До приезда шефа всё должны закончить. Иначе яйца поотрываю, усем понятно!?

И непроизвольно почесал мошонку, он это делал только тогда, когда сильно волновался, даже при большом начальстве. Поэтому и получил в управлении кличку – Зудило. Но с генералом он работал почти сорок лет, и героических дел по конторе за ним числилось немало. За это и был он уважаем молодыми сотрудниками.

Бригада Петровича бесшумно поднималась по толстому ковру, застилавшему широкую мраморную лестницу. Это был необычный подъезд, чувствовалось, что здесь живут люди творческие. На стенах, которые были облицованы дубовыми панелями, висели картины, точнее их копии, так определил Иван Сироткин, который так и не закончил ГИТИС, и недавно получил в конторе звание младшего лейтенанта, а вместе с этой первой звёздочкой и кличку – «Ботаник».

Сегодня, на первом задании он был замыкающим группы. Сироткин застыл перед одной из картин, где толстые дядьки с рогами и тетки занимались, ну…чёрт знает чем! Одним словом, занимались делом, не совместимым с моралью советского чекиста. «Да, гнилой домишко», – подумал Сироткин, отрываясь от картины. Но пройдя ещё пару метров, оглянулся и про себя отметил: «Но уж больно красиво!».

При виде Петровича консьерж вытянулся в струнку:

– Прибыл ровно в двадцать один ноль, ноль, приехал один, – прошептал он и показал глазами куда-то вверх. Бесшумно, словно тени, поднялись они на последний этаж, оставляя на каждом этаже по сотруднику. Теперь, если кому-то из жильцов пришло бы в голову из любопытства взглянуть в дверной глазок, то кроме широкой спины в сером пиджаке, они бы ничего не узрели.

С последнего пролёта вела вверх ещё одна маленькая лестница в подчердачное помещение, где и была мастерская. Заканчивалась она массивной, дубовой дверью, на которой красовалась бронзовая табличка: «Народный художник СССР Академик С.Ю. Абросимов».

Петрович подтолкнул в спину консьержа: «Давай, звони».

Тот несколько раз нажал на звонок, подождал и позвонил ещё раз. За дверью послышались шаги, и недовольный голос спросил

– Кто там?

– Это я, Сергей Юрьевич, консьерж, вам срочная депеша, и посмотрел на Петровича.

Тот одобрительно кивнул головой.

– А до утра нельзя было подождать? – раздражённо спросил Абросимов.

– Никак нет, товарищ академик, это очень срочно, телеграмма «молния», – ответил консьерж тонким, срывающимся от волнения голосом.

Загремел засов, и слышно было, как открываются несколько замков подряд. Петрович отодвинул в сторону консьержа, достал удостоверение и первым бесцеремонно вошёл в открывшуюся дверь, молча показал «ксиву» ещё не проснувшемуся до конца художнику

– Где разговаривать будем, академик? – спросил Петрович.

Абросимов молча повёл их по длинному тёмному коридору. Неожиданно за их спинами нереально громко пробили куранты огромных старых напольных часов у дверей. От неожиданности все дружно вздрогнули и остановились. «Чёрт бы его побрал с этими часами», – нервно подумал Петрович.

Сергей Абросимов первым вошёл в тёмную мастерскую и щёлкнул выключателем. Вспыхнул яркий, слепящий свет, который залил всю огромную мастерскую художника. Все стояли не шевелясь, опешив от увиденного.

Из разных углов зала на них смотрели лица людей, которых знала вся страна: балерина Уланова парила в воздухе, как птица; в полный рост, в маршальском мундире, от горла до пояса в орденах и медалях, как живой, грозно топорщил свои усы Будённый; сквозь угольную пыль на лице Героя труда Стаханова сияла только его белозубая улыбка и белки глаз.

Первым пришёл в себя Петрович: «Чёрт бы с ним, подумаешь, знаменитость. У нас эти маршалы на карачках ползали, – подумал он – и не таких обламывали. Он достал из папки листок и положил его на стол перед Абросимовым.

– Это санкция прокурора на обыск, а вот здесь есть ещё и ордерочек на твой арест, академик, – он постучал по папке своим скрюченным огромным пальцем, – это в том случае, если мы не договоримся.

Всю эту «липу» Петрович состряпал ещё утром, ибо по опыту знал, что в таких ситуациях люди не очень обращают внимание на подписи и печати. Абросимов, подслеповато щурясь, пытался рассмотреть бумагу, но без очков, которые он оставил в спальне, не получалось – строчки расплывались и двоились.

Пока он пытался разобрать текст, Петрович собрал сотрудников в коридоре и раздавал им свои указания. Абросимов встал и подошёл к окну, за которым была кромешная тьма и, словно это случилось вчера, ярко, до мельчайших подробностей увидел внизу мертвое тело Натали. От этого видения по его телу прокатилась судорога, будто он нечаянно, как когда-то в детстве, взялся за оголённые электрические провода.

А следом за этим пришла ясная и трезвая мысль: «Они и меня убьют». Он медленно отошёл от окна и сел за стол, где уже по-хозяйски расположился Петрович.

– Ну, шо, академик, тогда в сорок третьем мы на Лубянке спрашивали тебя о той плёнке, помнишь? Заметь, по-хорошему спрашивали.

Абросимов прокашлялся:

– Я, как и тогда, вам отвечу, не видел я никакой плёнки, не знаю о чём вы говорите.

– Значит, в глухую несознанку идём? – Петрович закурил; как же он ненавидел эту «паршивую» интеллигенцию, и медленно сквозь дым папиросы сквозь зубы процедил, – о, то теперь будем по-плохому спрашивать. Сироткин, – крикнул он в коридор, – начинайте обыск.

Пробили в очередной раз куранты у дверей, которые напомнили ему о напутствии генерала и Петрович решил взяться за дело всерьёз. – Где плёнка твоей шлюхи? Говори, академик, не то из яиц твоих щас сварганим омлет.

– Я Народный художник СССР, я буду жаловаться! – очнулся, наконец, Сергей Абросимов.

– Жаловаться ты теперь будешь Господу Богу! – Петрович хотел ударить, но сдержался, вспомнил указания шефа на этот счёт.

– У тебя две минуты, академик, – бросил он через плечо, – потом я вернусь и очень сильно освежу твою память.

Резко встал и пошёл в комнаты, где уже шёл тотальный обыск. Картина была впечатляющей. Вскрывались полы и простукивались стены, сотрудники вспарывали подушки и матрасы, пух, словно снег, летал по всей мастерской.

Содержимое ящиков и старинных комодов вываливалось прямо на пол, и сотни больших и маленьких тюбиков с краской были раздавлены ботинками. Из коридора пулей вылетел Иван Сироткин: «Товарищ полковник, генерал приехал!».

В мастерской стало тихо, как на кладбище. В прихожей пробили старинные часы. Медленно, перешагивая через месиво из краски, пуха, стекла и, ещё чёрт знает чего, Семёнов подошёл к Петровичу и, набычившись, посмотрел на него. Тот отрицательно помотал головой.

– Хороши работнички, – сквозь зубы процедил генерал, осматривая мастерскую, – когда же вы по-человечески работать научитесь?

Он перевернул стул спинкой к себе и оседлал его, как бывалый кавалерист.

– Петрович, посмотри, пожалуйста, в баре, что у народного художника для дорогих гостей имеется? Разговор-то будет долгим, правда, Сергей Юрьевич?

Абросимов уже окончательно пришёл в себя, и понял, что эта ночь, должно быть, последняя в его жизни. Петрович принёс два стакана с коньяком. Сергей пил коньяк, держа стакан двумя руками, но он всё равно выбивал мелкую, предательскую дробь о его зубы. Потом Семёнов попросил закурить, и Петрович, зная привычки шефа, принёс деревянный ящик с заморскими наклейками и раскурил сразу две сигары.

– Это подарок от кубинских товарищей, – неожиданно для себя заговорил Абросимов, я рисовал портрет Кастро впрок, по фотографии, так просили товарищи из ЦК.

– Как вы нас напугали, дорогой академик, товарищами из ЦК, – Семёнов зло рассмеялся. Огромные, в потолок, дубовые часы в прихожей отбили очередные полчаса.

– Сергей Юрьевич, времени у нас мало, скоро рассвет, я знаю точно, что плёнка где-то здесь. Вы человек знаменитый, образованный, умный. Видите, Советская власть дала вам мастерскую в центре Москвы, две Сталинских премии, зачем вам все эти проблемы? Ведь Натали была не только вашей натурщицей, верно? Значит, вы должны были знать или видеть когда-нибудь эту жестяную коробку с киноплёнкой. Ведь так? Вспомните, я вас очень прошу! А хотите, я помогу вам, хоть это и будет нарушением нашего внутреннего Устава. На этой плёнке информация, которая порочит нашу советскую власть и её высшее, понимаете, высшее руководство! А рассказал мне об этом ваш дружок Абрам Лившиц. Да, да, не удивляйтесь, лично мне он сказал, что оставляет эту плёнку Натали.

– Это ложь!

– Нет, дорогой академик, это правда, люди перед смертью не врут, а подыхали мы с ним в одном окопе. Поэтому сокрытие этой информации является тяжким преступлением перед законом и советской властью, теперь вы сообщник преступников и никакие, – Семёнов обвёл рукой всё пространство мастерской, – никакие высокопоставленные товарищи вам, врагу советской власти, не помогут.

То ли коньяк, а быть может, и просто мужское достоинство взыграло вдруг в Абросимове, и он резко, с вызовом ответил:

– Вы лжёте, даже если бы я знал об этой плёнке, лично вам не сказал бы никогда! – почти прокричал Абросимов.

Потянувшись и похрустывая фалангами пальцев, Семёнов встал и прошёлся по мастерской, решил ещё немного потянуть время. Он остановился возле «охотничьей» стены художника, на которой висели ружья, кинжалы и прочие охотничьи трофеи – муляжи голов диких вепрей.

Генерала по-настоящему поразил только один трофей – это был единорог с огромным, полуметровым бивнем. «Где он его убил?», – думал Семёнов. И вспомнил, что после смерти Сталина стало модно охотится в Африке, куда ездили не только высокопоставленные папаши, но и их дети, а вместе с ними и вся прислуга, всё холуйское окружение.

– Вот видите, Сергей Юрьевич, мы с вами родственные души – оба любим охоту, – сказал, усмехаясь, Семёнов, – ну, так что вы надумали, академик, молчать будем или расскажете нам что-нибудь интересное?

Петрович отлично знал этот последний порог терпения шефа, и спокойно приготовил свой волшебный небольшой чемоданчик с инструментом, который развязывал языки и не таким упрямцам. Новомодные в конторе сыворотки ему было применять запрещено.

– Прощайте, академик, – Семёнов кивнул Петровичу, – я сделал всё, что мог.

Поднялся и, насвистывая что-то из песни о Стеньке Разине, вышел из мастерской. Сотрудники, шпалерами стоявшие в коридоре, в мгновение ока превратились в каменные изваяния. Между тем, Петрович ловко вогнал в рот художника грязную тряпку, о которую тот вытирал свои кисти, защёлкнул на его руках наручники и спокойно, как опытный патологоанатом, достал из чемоданчика и разложил перед Абросимовым свой, отливающий хромом, инструментарий.

Это был хорошо продуманный и проверенный годами психологический ход. Слегка подумал, посмотрел на жертву и выбрал инструмент – отливающий хромом хирургический тесак для ампутации конечностей. Потом якобы задумался, положил его на место, и достал простенький небольшой аппарат, который был обмотан проводами.

– О, то ж, где у вас тут поближе розетка, товарищ академик? Петрович нагнулся, нащупал под столом розетку и вставил в неё вилку. Нужно сказать, что аппарат этот на удивление простенький и неимоверно эффективный он смастерил сам, только регулятор напряжения сделали ему по блату свои ребята из техлаборатории за литр хорошего армянского коньяка. Через регулятор этот проходили два провода, концы которых он крепил к голому телу подследственного липучками, иногда поливая их водичкой, для пущей эффективности процесса. А потом с шутками и прибаутками начинал допрос, постепенно увеличивая напряжение.

Аппарат работал, как часы. Сбоев почти не было. Иногда, правда, встречались терпеливые и непонятливые клиенты. Тогда Петрович заставлял их снимать брюки и крепил свои провода к самым нежным и уязвимым местам упрямцев. Результат, как правило, был положительный, для Петровича, разумеется.

– Ну, шо, академик, начнём сеанс восстановления памяти, очень помогает. Снимайте вашу пижамку.

Семёнов сидел в дальней комнате и рассматривал фотографии, которые были развешаны на стене.

– Надо же, вот семейка! – говорил он, глядя на фотографию. На ней были все участники этого «праздника» – сам Абросимов, Натали, Абраша и маленькая девочка, – не хватает только Фани для полного комплекта, – подумал он, да и девчонку тогда упустили, а зря, очень бы она сейчас пригодилась. Думаю, не нужно было бы Петровичу так надрываться.

Из мастерской, даже сквозь кляп, были слышны стоны Абросимова. «Ничего, – думал Семёнов, – расколется, отвезём его в хорошую клинику, сделают ему там пару уколов и забудет академик этот волшебный вечер. А квартиру опечатаем на это время, ребята здесь порядок восстановят».

Слышался периодически только голос Петровича: «Где плёнка, сука, отвечай!». Потом опять стоны художника… И вдруг наступила тишина.

В это самое время Петрович размышлял над тем, настала ли пора переходить к нижней части тела: «Ну, снимай штаны, народный художник, сейчас повеселимся!». И тут случилось невероятное. Сергей Абросимов уже почти потерял от боли сознание, и в какой-то предсмертной судороге изловчился и лягнул Петровича из последних сил в самое заветное место – мошонку. Потом, вскочил и, что было сил, ударил туда же ещё раз.

Вряд ли рёв, который последовал за этим был слышен на Лубянке, но Семёнов, как ошпаренный подскочил и побежал в мастерскую, но не успел. Ответный удар Петровича был такой силы, что Абросимова отбросило спиной к «охотничьей» стене. Полуметровый, отливающий перламутром, рог дикого вепря пронзил его насквозь и торчал из голого живота художника.

Семёнов прибежал в зал, когда всё уже было кончено. Генерал смотрел на академика, висевшего на роге, как бабочка в гербарии натуралиста, на Петровича и думал: «Это крах, значит так по судьбе положено». Но другая часть головы генерала искала спасительный выход и нашла его.

– Значит так, Петрович, – командовал он ошалевшими сотрудниками, – первое – быстро собрать все ценности, деньги и некоторые картины.

Первым бросился выполнять приказ шефа Сироткин, за ним, очнувшись от ступора, все остальные.

– Второе – звони своему главному бандиту по Москве… как его?

– Боря Черкесский, товарищ генерал, – промямлил Петрович.

– Короче, – продолжал Семёнов, видя, что Петрович «не въезжает» в его план, – все эти ценности и картины – будущие вещдоки для МУРа, усёк? Передашь всё своему Боре, или, как там его? И пусть сдаст нам двух своих шестёрок, при обыске у них всё это и должны найти. Передай своим бандюгам, что пацанов их мы отмажем, но позже. Быстро, десять минут на сборы!

Семёнов повернулся и резко пошёл к выходу. Часы у дверей пробили четыре утра. У дверей генерал повернулся и скомандовал, предельно чётко, будто продиктовал статью:

– Завтра, в утренних газетах, должно появиться сообщение об ограблении и зверском убийстве знаменитого художника. «Следствие идёт по следам преступников, они будут пойманы и наказаны по всей строгости советских законов».

Неожиданно повернулся к Сироткину.

– Вы всё запомнили, товарищ лейтенант?

– Так точно, товарищ генерал! Звонко отрапортовал Иван.

– Вперёд! Это очень важно. Сироткин пулей вылетел из квартиры.

– Петрович, собирайте цацки, уходим, – прорычал генерал.

Глава третья

Дора Шмидт, капитан убойного отдела МУРа, спала в кресле, свернувшись калачиком, как ребёнок. Последнюю неделю было много работы, она еле добиралась до дома, включала свой новый телевизор КВН с огромной линзой перед маленьким экраном, удобно устраивалась в кресле и через полчаса уже спала «мёртвым» сном.

Дора была сиротой, закончила школу при специнтернате МУРа два года назад, и её наставник и однофамилец Матвей Карлович Шмидт взял Дору к себе на работу в убойный отдел. Фотодело она изучала в специнтернате и владела им в совершенстве, чем очень гордился «Карлуша», так она его звала. А он в шутку звал воспитанницу «вещуньей», но чаще дочкой и на остроты молодых сотрудников отдела о «внебрачных детях лейтенанта Шмидта», только хитро посмеивался.

Ребята, особенно по началу, подтрунивали над «вещуньей», но после случая, когда Дора точно вывела их на матёрого убийцу, шутки прекратились, а когда её необычный дар сработал ещё несколько раз, коллеги её зауважали и стали частенько обращаться к ней за советом. Дора была красивой и статной девушкой и, конечно, пользовалась повышенным внимание мужского коллектива, каковым и был МУР. Но она была влюблена и уже почти два года встречалась с Глебом Перовым, который был замом у Карлуши.

Глеб прошёл фронт, и был женат на фронтовой медсестре, которая когда-то спасла ему жизнь. История отношений Доры и Глеба была банальна и стара, как мир. Глеб уверял её, что женился на медсестре из чувства благодарности, но любит только её, Дору, и всякий раз обещал развестись. Но то болела жена и «нужно было немного подождать», то его выбрали в партбюро МУРа: «сама понимаешь, как на мой развод сейчас посмотрят товарищи», а когда Карлушу с почётом проводили на пенсию и он стал начальником убойного отдела – ситуация должна была «немного успокоится».

Одним словом, к тому времени, когда мы застали Дору, спящей в кресле, отношения их практически сошли на нет. Дора сладко спала и улыбалась во сне, иногда сердилась на кого-то в своих снах и её брови сурово хмурились. Да, действительно, она была красива. Последние ночи Дору мучил один и тот же красивый, цветной сон, который она никак не могла досмотреть до конца.

Она видела дом, окружённый пальмами, изумрудную лужайку перед ним, на которой играли дети. Их было двое – мальчик и девочка. Видела странную старуху на коляске в старинной кокетливой шляпке с вуалеткой и толстых чёрных очках. И приезжал ОН – молодой, статный, загорелый. Дора видела его только со спины и никак не могла увидеть лица. Вот и сейчас, он начал поворачиваться к ней…ещё немного…, и над её ухом зазвонил телефон.

Ах, как жалко было уходить из этого сна! Она даже успела увидеть, как звонок вспугнул с ближней пальмы стайку экзотических птиц, а потом, когда проснулась, ей показалось, что они с писком выпорхнули через её открытую балконную дверь.

– Да, слушаю, – сказала она в трубку.

– У нас проблемы, – голос Глеба звучал необычно взволнованно, – машину я за тобой выслал, собирайся.

И положил трубку. Дора быстро умылась, заварила в стакане чай и проверила свой саквояж с аппаратурой. Всё было на месте. Сквозь балконную дверь услышала, как сигналит Макарыч, ветеран муровского гаража, собралась и спустилась вниз. Уже рассвело, когда Дора вышла из машины, которая остановилась во дворе массивного дома на улице Грановского.

Ей сразу показалось странным, что ни мигалок, ни оцепления, ничего, что говорило бы о серьёзном происшествии, здесь не было видно. Два знакомых, оперативника из сыскного отдела молча пропустили её в подъезд. «Интересно, а они-то что здесь делают?», – думала она, поднимаясь по широкой мраморной лестнице, устланной толстым красивым ковром.

Консьержа допрашивал Вадим, опытный сотрудник, провоевавший всю войну в разведроте.

– Мне врач снотворное прописал, – блеял консьерж, – я на работе его не принимаю, а тут бес попутал… Спал, ничего не видел.

И в доказательство совал ему в нос какой-то рецепт. Проходя мимо, Дора сделала Вадиму знак рукой – подойди. Поднялась на несколько ступеней по лестнице вверх и сказала Вадиму на ухо:

– Врёт, сукин сын, не спал он и всё видел.

И пошла дальше, на четвёртый этаж.

– Хорошо, тряхнём старика покрепче, – вполголоса сказал Вадим ей в след.

– Вот и тряхните, – так же вполголоса, не оборачиваясь, ответила ему Дора.

Где-то глухо звучал патефон, и, чем выше она поднималась по лестнице, тем явственней становился голос Георгия Виноградова: «Я возвращаю ваш портрет….». Дора даже остановилась на третьем этаже – что-то защемило в груди, какое-то смутное, неясное воспоминание детства вместе с этой мелодией пробивалось сквозь пелену времени и застревало где-то совсем близко, совсем рядышком.

Дверь с бронзовой табличкой она решила сфотографировать сразу, не откладывая на потом. Обычно она делала это, как говорится, «на уходе». Она остановилась в начале узкого и длинного коридора, который вёл в мастерскую художника. Дора вздрогнула, когда над её головой неожиданно гулко пробили куранты, как ей показалось, каким-то поминальным звоном.

Она пошла по коридору туда, где в полголоса разговаривали её ребята. Дора шла по узкому коридору, как по тёмному тоннелю, в конце которого светилась седая грива её Карлуши, который нынче занимал серьёзный пост главного консультанта МУРа и сразу поняла: всё действительно серьёзно.

Матвей Карлович обнял Дору и погладил по голове.

– Сегодня у тебя будет много работы, дочка.

Потом закрыл ей глаза своей огромной тёплой ладонью, так они играли в детстве, и, постепенно открывая пальцы, спросил:

– Ну, что ты там видишь?

Дора уже многое повидала в МУРе – снимала на свой Кодак кровавую «бытовуху», кучи трупов, после бандитских разборок, разные суициды… Она медленно отвела от лица руку своего гуру и, как завороженная, пошла в конец мастерской. Туда, где приколотый, как бабочка в фантастическом, жутком гербарии, висел человек, точнее всё, что от него осталось.

Она механически снимала всё, что её просили следователи, попутно портреты Стаханова, Улановой, смятый и порванный наполовину эскиз плаката «Родина-Мать». Она шла, скользила по полу и не понимала, кровь это или краска и что так мерзко хрустит у неё под ногами. А, главное, кто висит там, в одном ряду с головами и шкурами вепрей и волков со следами пыток на руках и гримасой невыразимой муки на лице. Она с трудом подавила в себе рвотный рефлекс, предметы и картины начали двоиться и расползаться в стороны, как тараканы.

– Сейчас грохнусь на пол, – подумала она, – вот позорище.

– Быстро со мной на кухню! – Матвей Карлович крепко обнял её за плечи и отвёл на кухню.

Её бил озноб, а в голове царил полный хаос. Матвей Карлович дал понюхать ей нашатыря, заварил крепкий чай и усадил напротив себя. Как хорошо, что Карлуша здесь. Она обняла его и, сразу упокоилась, как когда-то в интернате. Тогда он приходил перед сном, садился на краешек кровати и рассказывал ей всякие невероятные, волшебные истории о дальних странах, злых и добрых волшебниках, о прекрасных принцах, которые приезжали за своими возлюбленными обязательно на белых, крылатых скакунах, которые уносили их в заоблачные, счастливые дали.

На землю её вернул вопрос шефа.

– Очнулась, двоечница? Тогда вопрос первый. Кто мог поднять руку на придворного художника, который пьёт водку с членами Центрального Комитета и пишет портреты их жён, любовниц и детей?

Дора не услышала вопроса. В кухню то и дело забегали сотрудники, что-то докладывали Матвею Карловичу, каждую минуту звонил генерал из МУРа и Карлуша отчитывался перед ним и когда, наконец, положил трубку, взял её голову в свои ещё сильные руки.

– Ну, блаженная, сознавайся, что ещё померещилось?

Дора не знала, как точно сформулировать ответ…

– Я уверена, – повторила она дважды, – уверена, что я уже была здесь когда-то, – ясно и чётко ответила она. И так прямо посмотрела в глаза старого сыщика, что он понял: пришло время рассказать правду.

– Приезжай на выходные ко мне на дачу, там и поговорим, сейчас ты видишь, что здесь происходит. И вот ещё что. Сделай один комплект фотографий, – Матвей Карлович кивнул в сторону мастерской, – для меня, один раз порядок нарушить можно.

Дора только молча кивнула в ответ, взяла свою сумку с Кодаком и ещё раз прошлась по мастерской. Поснимала, так, на всякий случай все подряд картины, кровавый от красок и крови пол – всю эту варварскую разруху, зачехлила аппаратуру и пошла к выходу. Огромные старинные часы проводили её курантами, пробили семь раз.

Глава четвёртая

Младший лейтенант Иван Сироткин стоял в кабинете Семёнова, вытянувшись во фрунт, и пожирал глазами генерала. Тот перебирал ворох газет, которыми был завален его стол: «Известия», «Комсомолка», «Учительская» и даже «Водный транспорт» сообщали: «Жестокое убийство будет раскрыто, сотрудники МУРа идут по следу преступников. Раскрытие этого преступления – дело чести Московского уголовного розыска!», – прочёл вслух генерал.

– Молодец, лейтенант! – генерал энергично встал из-за стола и прошёлся по кабинету, – нужно помочь коллегам, а, лейтенант? Слушай сюда. Завтра «бдительная» соседка стукнет в МУР на этих уголовничков и доблестные оперативники найдут все эти цацки и картины из мастерской нашего художника и выполнят свой долг перед Родиной. Твоя задача быстро организовать прессу, усёк?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант!

– Свободен!

Лейтенант повернулся и, чеканя шаг, как на параде, вышел из кабинета.

– А форма ему пойдёт, – подумал генерал и с недоумением вспомнил кличку Сироткина – «Ботаник».

А в это самое время Борис Самуилович Крамер, который теперь занимал высокую должность заместителя начальника культуры Москвы, только что вернулся с расширенного заседания горкома партии. Обсуждался вопрос о проведении в Москве Всемирного фестиваля молодёжи и студентов, на котором он должен был отвечать за проведение концертных программ делегаций фестиваля.

Новый хозяин столицы вошёл в зал уже чем-то очень сильно расстроенный. Видимо, только что его накачали по телефону из Кремля. «Правильно сказал шеф, одни пидорасы», – подумал первый секретарь, осматривая незнакомые лица в зале. Они ему явно не понравились. Он метал громы и молнии, обещал разогнать и уволить «к чёртовой матери» всю эту культурную «шатию-братию». Из всего этого страстного диалога умный Борис Самуилович понял только одно – в случае «лажи» с концертными программами должность билетёра в Закарпатской филармонии или Магаданском народном театре будет для него большой удачей.

В семнадцать лет мать из Витебска отвезла Борю в Москву к старшей сестре, которая была замужем за известным советским писателем, лауреатом сталинской премии и, по словам матери, была «богатой». Квартира у них находилась в самом в центре, на улице Горького. Имелись машина и дача.

На вокзале в Витебске в последний раз обнимал он своих друзей Абрашу и Якова. Они поклялись в вечной дружбе и Боря уехал. Москва поразила его не столько своими масштабами, сколько бешеным ритмом жизни – все куда-то спешили, по проспектам неслись десятки автомобилей, автобусов и трамваев, а в метро и вовсе, была какая-то своя, загадочная, подземная жизнь.

Как-то к вечеру, он забрался на Воробьёвы горы. Боря стоял и смотрел вниз – туда, где в дымке тумана над Москвой рекой, зажигала вечерние огни Москва. Эти огоньки будто подмигивали ему, мол, давай, Боря, вперёд, не дрейфь! Ион дал себе клятву, что покорит этот страшный и огромный город.

Тётя Иза преподавала в театральном техникуме, вела курс истории русского театра. По её совету Борис и начал готовиться к поступлению на театроведческий факультет. Он всю весну не вылезал из читальных залов библиотек, день и ночь штудировал нужные книги и блестяще сдал экзамены, без всякого «блата», после чего прочёл свою фамилию в списках зачисленных на первый курс студентов.

Боря учился легко и всё хватал на лету, а поскольку Собиновский переулок, где находился техникум, выходил прямо к ресторану «Прага» и кинотеатру «Художественный», стал там завсегдатаем и своим человеком. Благо, была повышенная стипендия, да и тётка не отказывала племяннику ни в чём.

Нужно сказать, что у Бори была потрясающая способность – умение располагать к себе людей и заводить нужные знакомства и связи. За годы учёбы он познакомился со многими директорами мебельных магазинов, ресторанов и кафе. И крепко задружил даже с одним известным врачом гинекологом – Исааком Рафаилычем Заком, который был фанатом балета и за билеты в Большой театр готов был выполнить любую его просьбу.

Именно к нему Боря отправлял любовниц своих знакомых директоров, их друзей и товарищей. Ему даже удалось проторить дорожку в святая святых – закрома знаменитого Елисеевского магазина.

Поначалу Борю удивляла странная манера общения тёти Изы и Григория Абрамовича – они обращались друг к другу только на «вы». Умный и тактичный Боря и эту нехитрую премудрость освоил быстро. Детей у них не было, и тётка души не чаяла в своём талантливом и обаятельном племяннике.

Перед самой войной, в октябре, в еврейский Новый год она повела его в синагогу, где и явилось ему чудо в лице Абраши Лифшица, который пришёл сюда тоже в первый раз. Пока они удивлялись, обнимались и хлопали друг друга по всем местам, началась служба, и они с изумлением увидели, как главному раввину Шлиферу прислуживает никто иной, как Яшка Мойсе. Это было невероятно, но было именно так. Ах! Какой это был счастливый вечер для старых друзей.

Боря потащил их в «Прагу», стол ломился от разнообразных закусок и напитков, там они просидели почти до утра и, мало что соображая, прощаясь, клялись друг другу в вечной дружбе. Потом расстались, почти уже навсегда. Дальше случилась война. Боря и здесь проявил себя во всём блеске – организовывал концертные бригады для фронта, госпиталей и даже сам несколько раз побывал на передовой, за что и получил медаль – настоящую фронтовую награду, чем очень гордился.

После Победы Боря Крамер, не особенно напрягаясь, получил должность администратора в Колонном зале дома Союзов, а затем и главного администратора. И, отличившись на этом хлопотном, административном поприще, был замечен высоким начальством и переведён в городской отдел культуры.

Ещё до войны похоронили они с тётей Григория Абрамовича, который был значительно старше своей жены. После этого тётка сильно сдала, серьёзно болело сердце, но окончания войны дождалась, и, предчувствуя скорый конец, прописала племянника в своей квартире на улице Горького, да и дачу записала тоже на него. С тем и упокоилась. С тех пор Боря и поселился на даче покойной тётушки. Туда привёз он и спрятал на антресолях Абрашин Талмуд и тут же забыл о нём.

Со старожилами посёлка Боря дружил давно и знал поимённо всех, вот только с ближним соседом, через общий забор, Владимиром Ивановичем, отношения никак не складывались. Впрочем, они знали друг друга в лицо, при редких и случайных встречах вежливо и холодно здоровались и расходились по своим дачам.

Многие, ох, многие завидовали Борису Самуиловичу! И, когда кто-то из сослуживцев говорил: «Ох, и везёт же тебе, Боря», тот неизменно отвечал одно и тоже: «Везёт тем, кто везёт!»

Ещё никогда в жизни Борису Самуиловичу не приходилось тащить на себе такой воз ответственности. В списках, которые лежали перед ним, значилась сто тридцать одна зарубежная делегация, и всем нужно было где-то выступать. «Понятно, – думал он, – соцстраны получают лучшие площадки, записывал он на огромной доске в кабинете, разделённой на сто тридцать один квадрат, – Колонный зал, филармония, Большой зал консерватории и Красная площадь».

Куда девать остальную, по выражению первого секретаря, «шпану» – делегации США, Германии, Англии и Франции, он не знал. Это были идеологические враги, не говоря уже о делегации Израиля, численностью в двести человек. В списке она занимала почётное сто двадцать девятое место, за ней была только Нигерия и Берег Слоновой Кости.

От всего этого у Бори Крамера «ехала крыша». Он засыпал прямо на работе. Во сне ему казалось, что он исчез, растворился и бежал из этого ада. Но когда открывал глаза и видел перед собой доску с квадратами, понимал, что этот крест он должен нести до конца, а силенок и нервов уже не хватало.

«Пошли они все к Бениной маме! – подумал Боря, – здоровье дороже». Достал записную книжку и нашёл две заветные страницы с телефонами: «Наташа…Женя…Екатерина Павловна…», – шептали губы имена его многочисленных подруг. Затем, немного подумав, вздохнул и сознался себе, что сегодня он не боец. «Поеду на дачу и напьюсь, как свинья». Дома открыл импортную бутылку виски, выпил полный стакан, закусил по привычке солёным огурчиком, подумал: «А наш самогон лучше!», и завалился спать.

Это был один из тех июньских воскресных дней, что в Подмосковье, даже летом, случаются не часто. Ощущение абсолютного покоя, тишины, которая нарушается только гудками и перестуком колёс редких электричек, голубое небо, без единого облачка, и солнце, которое светит только для тебя одного, создаёт у дачника, окончательно замученного городской жизнью и работой, иллюзию неземного блаженства, полного покоя и счастья.

Вот в таком настроении и проснулся Борис Самуилович Крамер. Думать о работе он запретил себе ещё вчера, позавтракал, вышел на крыльцо и удивился тишине в посёлке.

– А не пойти ли вам, Борис Самуилович, в лес, подышать, знаете ли, здоровым хвойным воздухом? – спросил он себя и тут же радостно ответил:

– Легко!

Боря точно не знал, какие грибы должны произрастать в эту июньскую пору, но пакет, на всякий случай, прихватил. Сосновый лес начинался сразу за его калиткой и через пять минут Боря уже азартно собирал в пакет всё, что попадалось по дороге. Удивлялся бесчисленным тропинкам, которые пересекали друг дуга, сплетались в причудливую вязь и снова разбегались в разные стороны.

Когда он увидел огромную, красную шляпку гриба, усыпанную белыми точками, нагнулся и подумал: «Если пожарить с картошечкой и лучком…», – Боря успел услышать только треск ломающихся веток, что-то огромное пролетело над ним и опрокинуло его навзничь. Лёжа на спине, он увидел совсем близко от своего лица оскалившуюся волчью пасть и пронзительно– голубые глаза зверя.

– Ко мне, Лорд! Фу!

Из кустов вышел сосед с лукошком в руке и Боря вспомнил, что именно этот пёс носится по участку справа от его дачи и наводит ужас на поселковых мальчишек. Лорд послушно подошёл и уселся у ног хозяина.

– Извините, Лордушка у меня по природе своей охотник.

– Ничего страшного! – Боря поднялся с земли, отряхнул колени и представился: – Борис Самуилович Крамер.

– Владимир Иванович, – прозвучало в ответ.

– А что это у вас в руках? – Семёнов подошёл и взял у Бори из рук чудо-гриб, – это мухомор. В Сибири, на заимках его варят сутки, получается чудный наркотический отвар, который охотники пьют при болезнях, или когда зверь порвёт. А если его пожарить, да ещё с картошечкой и лучком, – генерал хитро посмотрел на Крамера, – то скорая приехать не успеет. Мой вам совет, – он вывалил из Бориного пакета всё на траву, – покупайте на рынке шампиньоны – дольше проживёте, – и взял Лорда за ошейник.

Они ещё часа два ходили по лесу, и Семёнов показывал ему «правильные» грибы, рассказывал, как нужно солить грузди и мариновать волнухи. Боря даже подружился с Лордом, который, с позволения хозяина, «дал ему лапу». Он рассказывал соседу свежие анекдоты, сплетни об известных актёрах, жаловался на воз работы по фестивалю.

– А вы, знаток, Владимир Иванович, – наверное, по профессии ближе к земле? Сознайтесь!

Семёнов от души рассмеялся:

– Вы удивительно проницательны, мой молодой друг! Мы выкорчёвываем поганки из нашей земли, но хорошие грибы не трогаем, а наоборот, всячески их культивируем.

– Нормальный мужик оказался, наверное, профессор, в агропроме каком-нибудь заправляет, – думал Боря.

– Интересный тип, – думал генерал, – болтун, но вполне себе симпатичный сосед, хоть и еврей.

На том и расстались. И каждый вошёл в свою калитку…

Их разделял высокий непроницаемый забор. И если Боря Крамер – счастливчик и разгильдяй по жизни, даже не подозревал, чем закончится эта лекция о грибах, то вы-то, Владимир Иванович, генерал! Где была ваша знаменитая интуиция?! (Эх, Семёнов, Семёнов!).

Часть третья

Глава первая

Израиль. Хайфа. Монастырь Кармелитов

После телефонного разговора с Адамом, Фейга Ройтблат не находила себе места.

– Жизнь пролетает так быстро, сгорает, как порох, почему же так медленно тянется время? – думала Фейга по дороге в храм. Она помолилась за Адама и ещё долго сидела в храме, смотрела на свечи и думала о том, что время здесь, в храме, не существует вовсе. Здесь правит вечность. Она даже, как будто, заснула на какое-то время и проснулась от прикосновения чьей-то тёплой руки.

– Сестра Фейга, простите, что нарушила ваш сон, но я вас везде искала.

Они вышли на улицу, было заметно, что Симона очень волнуется.

– Только что звонил Адам, он прилетел из Берлина, сказал, что всё хорошо, и по его тону я поняла, что у него есть новости для вас. Они одновременно перекрестились на храм.

– Дай Бог!

Фейга поблагодарила Симону, поцеловала её и пошла к себе, потом обернулась и долго смотрела ей вслед. Она вспомнила, как Адам, под большим секретом рассказал ей удивительную историю жизни своей любимой тётушки.

Оказывается, до Первой мировой войны она работала в кабаре и кафешантанах Парижа, Берлина и Лондона – была ведущей танцовщицей и, разумеется, легкомысленной красоткой, до тех пор, пока не встретила и не полюбила молодого французского лейтенанта. Она любила его больше жизни, а потом началась война, и он ушёл на фронт. Она ждала его много лет, искала после войны и, наконец, нашла… его могилу. С тех пор она здесь, в монастыре.

– Удивительная судьба, – думала Фейга, подходя к дому. Она включила свою любимую настольную лампу с зелёным абажуром, взяла будильник и поставила его перед собой. Это был настоящий советский будильник с двумя стальными колокольчиками на макушке и гордой надписью на белом циферблате – «Ракета». Она купила его у старьёвщика на рынке в Хайфе, тот упорно торговался, заводил его и давал Фейге послушать трели звонка и, всё-таки, уговорил её купить этот «привет» с далёкой Родины, так он выразился.

Фейга ходила по комнате, курила одну за другой сигареты и не сводила глаз со стрелок часов. До утра было ещё далеко и время остановилось, словно кто-то заколдовал этот проклятый будильник. Она даже взяла и поднесла его к уху – внутри «Ракеты» что-то ритмично тикало. Она вспомнила, что точно также, нестерпимо медленно, плавилось время в камере Нерчинского централа.

Фейга устала, села за стол, положила голову на руки прямо напротив «чёртова» будильника, и не заметила, как подкрался сон. В этом забытьи она видела родные лица Натали, Дмитрия, Абраши, Екатерины… Ей было нестерпимо больно, и она горько плакала во сне, оплакивая не только ушедших от неё навсегда любимых людей, но и свою изувеченную, проклятую Богом, судьбу.

Разбудил её, как всегда, колокол на Главном храме. Она до последнего цеплялась за этот сон, не хотела расставаться с любимыми лицами, но колокол настойчиво говорил: «Пора. У тебя сегодня важный день». Фейга подняла голову и долго не могла вспомнить, почему она уснула здесь, за столом и отчего скатерть под её руками мокрая. Умылась, поставила на плиту чайник и посмотрела на будильник – он весело и исправно отмерял оставшиеся ей дни. И где-то глубоко в подсознание отчётливо прозвучало одно слово – Адам.

Ровно в девять утра Адам был в кабинете генерала Ицхака Хареля, директора Ведомства и докладывал ему о результатах своего очередного вояжа в Берлин.

– Загрузили всё, согласно договора: четыреста ящиков со снарядами и патронами, аккумуляторы и запчасти к самоходкам и танкам, новые американские пулемёты системы «Браунинг», пистолеты-пулемёты «Томпсон», – одним словом, союзники свои обещания выполняют.

– Хорошо, – одобрительно кивнул Харель и посмотрел на внушительный рюкзак у ног Адама. Адам рассмеялся:

– Сейчас продемонстрирую, – и пока надевал на себя диковинную амуницию поведал генералу следующее.

В Потсдам – советский сектор – он проехал на машине «Красного Креста», нашёл таки киностудию ДЕФА и поговорил с Абрамом Лифшицем, просьбу Фейги Ройтблат он выполнил. Рядом был советский склад, видимо, со всякой солдатской амуницией. Какой-то очень нетрезвый старшина попросил закурить и Адам угостил его сигаретой «Мальборо», которые ему, в свою очередь, презентовали американцы, загружавшие транспортник.

Короче говоря, за два блока «Мальборо» он всучил ему бронежилет. «С пятидесяти метров девятимиллиметровая пуля его не берёт, – убеждал с гордостью, пьяный в дугу, старшина, – последняя разработка!».

– Вот я и подумал, пусть наши спецы посмотрят и если всё, что он говорил – правда, нашим парням эти штуки очень бы пригодились. Адам уже облачился в бронежилет и демонстрировал его перед Харелем, будто на показе мод. Они весело посмеялись, Харель встал из-за стола, подошёл и обнял Адама.

– Ты молодец, сынок! Так он называл его только тогда, когда они оставались одни.

– Спасибо, отец.

В душе Адам очень гордился доверием генерала. Харель сел за стол и, видимо, уже не в первый раз читал какую-то бумагу.

– У меня плохая новость для твоей «тёти» Фейги. Из МИДа пришла бумага – они требуют её депортации в СССР. Русский посол даже напомнил о том, что именно СССР «продавил» в ООН решение о создании нашего государства.

Припомнили нам и о поставках оружия через чехословацкий канал, одним словом, всё очень серьёзно. Что-то здесь не так, сынок, и хочу я понять, «где собака зарыта», понимаешь меня? Так что, давай, привози госпожу Ройтблат ко мне, будем разбираться.

– Хорошо, отец, будет исполнено.

Когда Адам уже подошёл к дверям, то услышал за спиной весёлый смех Хареля. Он удивлённо обернулся.

– Адам, жилетик-то сними! И занеси его нашим технарям, пусть разбираются.

– Есть, будет сделано, генерал Харель.

И, сильно озадаченный известием о Фейге, Адам вышел из кабинета.

Фейга восприняла сообщение Адама о депортации спокойно. Она давно ждала чего-то подобного, долгий рай в этой тихой обители когда-то должен был закончиться. Она собрала свой старенький ридикюль, уложила в него немногие личные и дорогие ей вещи, и тепло попрощалась с матушкой Симоной. Фейга знала, что сюда она больше не вернётся.

По дороге Адам рассказал о том, как он нашёл Абрама Лифшица, как тот плакал над её запиской. Он оставил свой Талмуд с плёнкой Натали, а она должна была передать его Якову Мойсе, помощнику главного раввина в синагоге. Вот записка для Якова Мойсе. Фейга прочла её и отдала обратно Адаму.

– На словах он просил прощения у вас и просил передать, что вы, тётя Фейга, его единственная, настоящая любовь в жизни. После того интервью ему опасно было оставаться в советском секторе и я предложил вывести его к американцам, но он отказался. Сказал, что тяжело больна жена и он не может оставить её одну.

Фейга тяжело вздохнула

– Зря Абраша не уехал, боюсь они его и там достанут. Ах, Адамчик! Ну почему так всё несправедливо в этой жизни? Я любила совсем другого человека, а Абраша был мне, как брат.

– Так бывает, тётя Фейта. Они ехали уже по Тель-Авиву, в котором Фейта никогда не была.

– Что это за улица, Адам?

– Бульвар Шауль-Ха-Мелех, мы почти приехали.

Адам припарковал машину у какого-то огромного безликого здания.

– Прежде, чем мы войдём туда, я хотел бы вам кое-что сказать. Во-первых, там я на службе и буду называть вас госпожа Ройтблат, так у нас положено. Все разговоры внутри Ведомства записываются, и на беседе у Хареля будет работать стенографистка. Вас примет сам Ицхак Харель, генерал, директор Ведомства.

Теперь несколько слов о том, кто такой Харель. В семнадцать лет в буханке хлеба он пронёс пистолет через английские посты и вступил в подпольный отряд сопротивления Хагана. Потом он попал в плен к арабам. Его пытали раскалённым железом, переломали все кости, вырвали ногти и три года держали в выгребной яме в наручниках, куда ежедневно сливали помои и испражнения. Он не сломался, всё выдержал, никого не выдал и однажды бежал.

Он один из отцов нашего Ведомства и все сотрудники гордятся своим директором, у него непререкаемый авторитет. Мои родители работали у него, они были близкими друзьями. Когда в одной из операций они погибли, Харель стал для меня вторым отцом, а тётя Симона – матерью. Я хочу, чтобы вы это всё знали, перед встречей с генералом. Они молча закурили.

«Как похожи наши судьбы», – думала Фейга. Адам улыбнулся своей неотразимой улыбкой,

– Не бойтесь, Харель не просто умница, он гений и что-нибудь придумает, я уверен! Ну, что, госпожа Ройтблат, вперёд! Через огромные стальные ворота они въехали во двор и нырнули в чёрную дыру бесконечного тоннеля, который вёл куда-то вниз.

Это всё, что нам известно достоверно. Безликое, огромное здание Ведомства умеет хранить свои тайны. Поначалу, о нём ничего не было известно, но после того, как Харель привёз из Аргентины главного военного преступника, садиста и убийцу Адольфа Эйхмана, о Ведомстве заговорили во всём мире.

А когда палестинские террористы расстреляли на Олимпиаде в Мюнхене израильскую спортивную делегацию, были уничтожены все до единого виновники этой трагедии. Даже на Лубянке к ним стали относится серьёзно, например, генерала Семёнова вежливо попросили сделать закрытый доклад на эту тему, для избранных членов ЦК КПСС.

Но вернёмся к Фейге Ройтблат и её встрече с Ицхаком Харелем. Сегодня достоверно известно следующее. Фейга коротко, внятно и сухо, в форме доклада поведала ему о своей непростой биографии. Рассказала, о том, что в 1906 году она была приговорена к смертной казни через повешение, которую заменили потом на пожизненное заключение. Отбыла в Нерчинской тюрьме одиннадцать лет, четыре месяца и пять дней, упомянула о Натали, которую она родила от родного брата вождя мирового пролетариата и, наконец, рассказала о самом главном.

О том времени, когда её звали Фани Катан и покушении на Ленина, в которого она, конечно же, не стреляла, о своей дальнейшей работе на ВЧК и МТБ. Как вспоминал много лет спустя Адам, даже прагматичного и холодного, как сталь клинка, генерала Хареля этот рассказ привёл в изумление. Что уж тут говорить о самом Адаме – он был просто в шоке.

«Тётя Фейга» оказалась на поверку знаменитой на весь мир террористкой Фани Каплан! Это известие было не для слабонервных. Фейга рассказала о плёнке с этого «мероприятия», из-за которой была убита её дочь, об Абраше, к которому летал Адам и, конечно, о том, кто на самом деле был заказчиком и кто стрелял в Ленина. Ицхак всё понял сразу, интуицией его Бог не обидел.

Их многое роднило – вечные потёртости от кандалов на запястьях и невероятные, порой фантастические переплетения судеб. Харель решил не отдавать Фейгу КГБ, тем более, что после захвата египетских территорий армией Израиля, отношения с СССР были не простыми. В МИД он отправил служебную записку о том, что Фейга Ройтблат находится на территории Израиля в качестве паломницы, а по законам страны, если паломники не совершают преступлений и других противоправных действий на этой территории, они неприкосновенны.

Так он хотел выиграть время. А потом случилось событие, о котором ещё долго рассказывали дети и даже внуки нынешних сотрудников. Вслух об этом не говорил никто, но про «нечистую силу» в этих стенах вспоминали часто. То ли потому, что здание это стояло на месте захоронения древнего иудейского пророка, а, скорее всего, в силу того, что народ начал складывать о Ведомстве мифы и легенды.

Всё дело было в подземном гараже, который при строительстве расположили метров на триста ниже основного здания. Даже среди сотрудников его называли не иначе, как «преисподняя». В народе поговаривали о том, что именно в эту «преисподнюю» и ведут древние туннели, устроенные ещё царём Соломоном. Будто бы здесь хоронили мучеников, убиенных Пилатом за веру.

Иногда, конечно, слышались из гаража странные звуки, но там ещё и ремонтировали служебные машины. Одним словом, здание это было не простое. Данный, конкретный слух возник из ничего. Видимо, проник он в святая святых, то ли через непомерно толстые стены, которые могли выдержать залп гаубиц среднего калибра, а быть может, через воздуховоды или электрические провода, но скорее всего, через кабели особо засекреченной служебной связи.

Слух о том, что известная некогда террористка Фани Каплан, стрелявшая в Ленина и, сгоревшая сорок лет назад в бочке с бензином, сидит и распивает кофе в комнате приёмов для особо почётных гостей Ведомства, вызвал у сотрудников этого заведения настоящий фурор.

Да!! Это нужно было видеть! Как под разными предлогами в комнату то и дело заглядывали молодые и не очень сотрудники и спрашивали о какой-то ерунде стенографистку, с которой Фейга пила кофе. Это было почти шествие, как будто в контору привезли портрет «Джоконды» и выставили на всеобщее обозрение. Конец этой служебной вакханалии положил генерал Харель, который зашёл попрощаться с Фейгой.

– Ни о чём не беспокойтесь, Адам введёт вас в курс дела. Думаю, всё будет хорошо. На прощание хочу рассказать вам одну занятную историю из моего детства.

И он рассказал ей, как однажды, ещё мальчишкой играл во дворе и в открытое окно видел, как отец, размахивая газетой, бегал по комнате и кричал в открытое окно на всю слободку: «Если в России кого-то убивают, то обязательно это еврей! А если кого-то судят за убийство, то это тоже еврей!! Будь проклята эта страна!!!». И яростно рвал газету в клочья. Ицхак тогда уже хорошо читал, он собрал клочки отцовской газеты и прочёл всего одно слово – Катан.

– Вот с тех пор, госпожа Ройтблат, мы с вами и знакомы.

И откланялся. Генерал умел быть элегантным, когда этого требовали обстоятельства.

Уже в машине Адам рассказал ей о том, что на совещании обсуждался вопрос о составе израильской делегации на Всемирный фестиваль молодёжи и студентов в Москве.

– Я тоже еду и попробую что-нибудь выяснить о Доре. Шеф звонил в наше посольство в Москве и мы нашли вашего Якова Мойсе. Оказывается, он с 1948 года живёт в Иерусалиме и ребята из нашего отделения говорят, что он… как бы это сказать, в общем, ходит по городу с какой-то хреновиной, проповедует и несёт всякую чушь.

– Городской сумасшедший, – так это называлось в России, – сказала Фейга.

– Завтра едем в Иерусалим и попробуем на вкус вашего Якова Мойсе, узнаем, что это за фрукт. А через неделю наша делегация морем отбывает в Москву.

Фейга достала фотографии Натали, буклет с выставки Сергея Абросимова с портретом «Незнакомки» и отдала всё это Адаму.

– По приказу Хареля я должен вас охранять и остаюсь с вами, Фейга!

Сегодня он впервые обратился к ней так, как называл её много лет. Фейга улыбнулась, подошла и поцеловала его, тоже, как обычно.

– Я благодарна тебе, Адамчик.

Ночью, когда Фейга уснула, Адам опустил все жалюзи, ещё раз проверил замки на входной двери, заварил крепкий кофе, достал из заплечной кобуры пистолет, и положил его перед собой, спать сегодня ночью ему не полагалось. Он достал буклет с портретом «Незнакомки» и долго всматривался в него… Дора, как мне тебя найти?

Глава вторая

Москва

«Следующая станция Лесной городок», – прохрипел в полупустом вагоне неразборчивый голос из динамика. Дора ещё пару минут смотрела в окошко, потом поднялась, достала с полки свою спортивную сумку и пошла в тамбур. За ней потянулась ещё парочка пенсионеров с вёдрами, из которых торчали пучки неизвестной ей рассады.

С лязгом и скрипом электричка остановилась, и несколько человек вышли на бетонный перрон Лесного городка. Дорогу к даче Матвея Карловича она могла бы отыскать даже с завязанными глазами. Её детские и юношеские годы, все летние каникулы прошли здесь, под неусыпным оком «Папы Карло», так между собой «за глаза» звали сотрудники отдела старика. Дора, в отличие от них называла его ласково «Карлуша».

Сейчас она шла через лес только ей известными тропинками и думала о том, что, фактически, Карлуша и был всей её семьёй. «О чём он хочет поговорить со мной?», – думала она. Вспомнила зверское убийство Абросимова и нервно передёрнула плечами. Она так до конца и не смогла привыкнуть к виду крови и трупов, хотя старалась этого не показывать.

Дора остановилась у свежевыкрашенной в ярко-зелёный цвет калитки и жалобно, копируя вагонных попрошаек, запричитала тоненьким, детским голоском: «Дядечка, пустите на постой сироту, очень кушать хочется! Ну, дядечка, подайте Христа ради!».

Из-за кустов смородины появился её любимый Карлуша в резиновых сапогах и неизменном полувоенном френче. Он шёл к ней, радостно улыбаясь, и у Доры защемило сердце, она любила его, как родного отца. Они расцеловались и пошли в дом.

– Сейчас, дочка, я тебе кое-что покажу. Это был обычный ритуал, Матвей Карлович очень гордился своим садом, где у него росло буквально всё, даже виноград, который не успевал созревать до снега. Дора ходила за Карлушей по участку, ахала и восторгалась новыми кустами малины, удивительно плодоносящей чёрной смородиной, из которой получалась первоклассная настойка.

– А теперь, доча, смотри. В гараж, где стоял его волшебный «Опель-капитан» можно было пройти прямо из дома. Он купил его ещё до войны, ездил мало, в основном всё время ремонтировал, красил и бесконечно что-то менял. Ухитрился даже «вогнать» в него мощный движок от мерседеса.

– Смотри, какие зеркала я нашёл на Тишинке, новые, точно от такой же модели!

– Слава Богу, он хоть не сидит без дела, – подумала Дора.

В доме было тепло и уютно, она скинула свою куртку, сняла модные китайские кеды, надела свои с детства любимые войлочные «пимы» и принялась разгружать сумку. Это был спецпаёк, который она каждый месяц получала в МУРе. Колбаса, печень трески, икра, свежая печень и, наконец, настоящая тарань, она аж светилась и плакала, такой была свежей.

– Это тебе, Карлуша, от нашего дружного коллектива, к пивку.

На стол накрыли быстро и Матвей Карлович, кряхтя, полез в свою заветную тумбочку, которую он гордо именовал баром. Настойка у него была действительно волшебной – тепло разливалось по всему телу и слегка туманило голову. Матвей Карлович знал, чего от него ждёт Дора, налил ещё в гранёные стаканчики наливки и, наконец, решился.

– Я хотел рассказать тебе о твоей семье, точнее о матери, потому что об отце мне ничего не известно. Я видел твоё лицо, вещунья, там, в мастерской, видел, как ты ходила и пыталась вспомнить что-то. И сделала бы это рано или поздно и без меня. Ты родилась и жила в этом доме когда-то, ваша квартира была прямо под мастерской. Твоя мама – Натали Дюпре работала у Абросимова натурщицей, времена были голодные, а кормить тебя было нечем. Она была потрясающей красавицей и очень тебя любила.

Моя бригада приехала на место происшествия рано утром, слава Богу, ты была в круглосуточном интернате. Её труп лежал прямо под окном, а в квартире кто-то очень профессионально провёл обыск, даже полы были вскрыты. Короче говоря, среди вещдоков был шприц, я его утаил, не внёс в протокол осмотра. Потом ребята из нашей лаборатории сделали анализ. Точно было ясно только одно, в составе был сильный наркотик. Теперь я знаю – это была «сыворотка правды», изобретение конторы, они допрашивали Натали и явно что-то искали. Я знаю ещё несколько похожих случаев, когда работала контора, и те, кого допрашивали, почему-то выбрасывались из окна.

Дора сидела напротив Карлуши в каком-то оцепенении, не могла даже заставить себя вытащить сигарету из пачки. Руки, как и всё тело, не слушались. Цвет лица Доры ничем не отличался от белой, свежевыкрашенной стены за её спиной. Матвей Карлович понял, что должен остановиться.

– Где её похоронили? – ровным, бесцветным голосом спросила Дора.

– Это знают только в конторе, но тебе туда соваться нельзя. Тогда ночью я забрал тебя из интерната и увёз в Малоярославец, подальше от этих ребят из конторы. Моя сестра тогда работала в маленьком приюте, я оставил тебя у неё и записал на свою фамилию. Потом, уже после войны перевёз тебя в наш специнтернат МУРа, где воспитывались дети наших погибших сотрудников. Так ты и стала Дорой Шмитд.

Карлуша налил в гранёные стаканчики

– Раз такое дело, давай помянём твою маму.

Не чокаясь, выпили.

– Когда я пришла в этот дом, и поднималась на четвёртый этаж, – медленно заговорила Дора, – вдруг вспомнила и эту лестницу, стены, даже музыка у соседей звучала та же. Вспомнила подвал дяди Абраши, где он сушил и проявлял свои плёнки.

Сейчас она явственно увидела этот тёмный подвал, где горела только красная лампа, словно это была волшебная пещера Аладдина. Видела, как Абраша опускал в ванночки белые квадраты бумаги, потом шептал заклинания на непонятном, гортанном языке и, о чудо! На белых листочках начинали проявляться изображения людей.

Это врезалось в её память на всю жизнь.

– Смотри, какая цепочка получается, – продолжил Матвей Карлович, – сгинул Абрам, убита твоя мать, и, наконец, Абросимов. Давай подумаем, что заставляет их идти по трупам. Получается, что ты теперь последний носитель некоей информации, хоть и была тогда совсем ребёнком.

У Доры вдруг резко заболела голова. Матвей Карлович встал, обнял её за плечи

– Иди спать, вещунья, твоя комната готова, а утро вечера мудренее, завтра всё обсудим.

Дора рухнула на железную солдатскую кровать, на которой спала ещё с детства, раздеться не могла – не было сил. Прислонила руки к горячей стене, это была обратная сторона камина и заплакала. Боль постепенно уходила, будто камин забирал эту боль и её слёзы себе, и, уже засыпая, казалось ей, что это мать прижимает её к своему горячему телу.

Через час заглянул Матвей Карлович, стащил с её ног «пимы», заботливо накрыл пледом и поцеловал в лоб. Спать не хотелось, теперь у него со сном были проблемы. Матвей Карлович заварил покрепче свой любимый чай в старинном фаянсовом чайнике и вспомнил, как он навестил Дору в первый раз, в тихом приюте у сестры, через три месяца после гибели её матери.

– Сегодня приедет твой папа, – сказала воспитательница Паша. И когда Матвей Карлович вошёл и взял её на руки, она на ухо ему прошептала:

– Я знаю, ты не мой папа, но ты хороший и я тебя люблю.

А когда он, уже ночью, уложил её спать и рассказал все сказки, которые застряли у него в памяти с детства, Паша знаками вызвала его в коридор и, смущаясь, сообщила:

– Она у вас «вещунья». У нас тут во дворе сосна вековая стояла, огромная. Третьего дня Дорочка ваша вышла и, вдруг, говорит:

– Тётя Паша, сегодня она упадёт. И пальчиком показывает на сосну.

– Да, что ты милая, – отвечаю, – она здесь уже лет двести, как стоит, и ничего. Бури всякие, ураганы, даже Наполеона пережила и ещё сто лет стоять будет.

А она, упрямо:

– Нет, тётечка, не будет, сегодня и упадёт.

Тогда и вспомнил Матвей Карлович распиленный на куски гигантский ствол во дворе приюта.

– Дык, хорошо ветер был не в нашу сторону, а так бы всех и похоронила эта сосна, – продолжала Паша, – нам теперь этих дров на всю зиму хватит.

Ночью Дора спала мёртвым сном без обычных странных видений и уже утром, когда из кухни Карлуши вкусно потянуло жареной на шкварках яичницей, она снова отчётливо вспомнила Абрашин подвал. Увидела плёнки, которые сушились под потолком и свисали оттуда, как змеи, горы жестяных банок, кучи фотографий и, вдруг, ясно и чётко поняла, что столько лет ищут эти люди.

Скрипнула дверь, заглянул Карлуша.

– Ну, как спала?

– Хорошо, – улыбнулась Дора.

За завтраком обсуждали дела в отделе, болтали о разном, пока Матвей Карлович, смущённо не спросил:

– Как у тебя дела с Глебом?

– А никак, – легко ответила Дора, – послала я его далеко-далеко. Прошла любовь, устала я от неё, да и он измучился, ну скажи, Карлуша, кому это всё нужно?

– Тебе решать, ты у меня уже большая девочка, ну, а что надумала по Абросимову, не томи, вижу, как глаза-то блестят.

– Думаю, они ищут что-то из фото или плёнок Абраши, наверное, попал кто-то в его объектив случайно или нет, не знаю. Но знаю точно, это так, я уверена.

– А я, пока ты спала, газетки почитывал, вот взгляни – там, где красным карандашом помечено, Ну, очень интересно!

– «Злодейское убийство знаменитого художника…МУР идёт по следу….» И что? Обычная сводка происшествий…

– На дату выпуска посмотри…

– Да, в день убийства?

– О, Господи! – вскочил со стула Карлуша, – мы были на месте уже в пять утра, правильно? Убийство произошло часа за три да нашего прихода, так?

– Не понимаю, – Дора удивлённо смотрела на Карлушу.

– Газеты, доча, начинают набирать в два часа ночи, а то и пораньше. Это значит, что после разгрома в мастерской они побежали и дали это сообщение, так что ли?! А сейчас всё повесили на этих мелких уголовников, это что, по-твоему, пресс-секретарь братвы давал объяву в газету «МУР идёт по следу», когда МУРа там ещё и в помине не было. Приёмчик не новый, но основательно забытый, я такие фокусы ещё в Охранном отделении видел. Так-то!

– Значит, контора?

– Конечно, договорились с бандитами, те сдали им парочку своих шестёрок и все дела. Ладно, фотографии принесла?

Дора достала из сумки тяжёлый конверт с фотографиями и отдала их Карлуше.

– Ничего интересного для нас, по крайней мере, нет.

Матвей Карлович водрузил на нос свои старые очки, быстро и сноровисто просмотрел фотографии, одну с подписью «Незнакомка», отложил в сторону. Тяжело вздохнул и протянул ей отложенное фото. Дора недоумённо посмотрела сначала на фото, потом на Карлушу:

– Ну и что?

– Господи!! – Карлуша в сердцах топнул ногой и нервно вскочил из-за стола, – да ты в зеркало-то на себя посмотри! А потом на это отражение в воде! Одно лицо!!! Бери, доча, отпуск и мотай из Москвы куда-нибудь подальше – в Кисловодск или Ялту, а там фестиваль начнётся, им не до тебя будет, как-нибудь всё и рассосётся.

Прощаться с Карлушей Доре категорически не хотелось, но «служба, есть служба». Матвей Карлович хотел проводить её до станции, и, было, закинул её рюкзак за плечи, пока она не пропищала: «Дядечка, прокатите меня на «тракторе», – это означало только одно: за руль его любимого «Опель-капитана» сядет сама Дора. Карлуша обречённо открыл ближние ворота в лес, сел рядом, и сказал, ни на что не надеясь: «Ты уж поосторожней, как-нибудь… А сам подумал: «Первое дерево наше!». Но Дора цепко держала руль, и уверенно летела по просеке, пока не выехала на просёлок, который шёл вдоль железной дороги, по которой шастали не только редкие электрички, но даже и пассажирские поезда дальнего следования.

На прощание они расцеловались, не зная, разумеется, что их ждёт дальше, и, когда Дора перебежала через железнодорожные пути и села в электричку, идущую в Москву, старого сыщика вдруг охватило нехорошее предчувствие.

Глава третья

Израиль. Иерусалим

Фейга и Адам приехали в Иерусалим к вечеру, когда изнуряющая жара почти спала, но всё равно солнце ещё палило нещадно. Адам заехал к своим ребятам в отделение Ведомства и кое-что уточнил у них по поводу Якова Мойсе. Потом они долго пили очень вкусный кофе у палестинца, приятеля Адама, и пешком, через рынок, который Фейга про себя назвала «слоёный пирог», спустились к Стене плача.

С обрыва Адам показал ей, где примерно должен находиться дом Якова Мойсе.

– Видите, за стеной, кладбище древних пророков, на горе, чуть правее – та самая оливковая роща, а левее, на горке дома, где-то там и живёт ваш волшебный Мойсе. Пока они шли назад к машине через израильские и палестинские посты, Фейга всё допытывалась у Адама: «А ослик всё там, в роще, стоит и ждёт прихода нового Спасителя, да? А кто его кормит?». Адам долго смеялся: «Когда-то по легенде это так и было, сейчас это делается для туристов и паломников».

В местном филиале своей конторы Адаму рассказали, что в городе Яков Мойсе – звезда, то есть человек, на которого приходят посмотреть, разумеется за деньги. Налоги он платит исправно, и у властей к нему претензий нет.

Когда Фейга и Адам нашли нужный дом, во дворе уже собралось немало людей, среди которых Адам с удивлением увидел и арабов. Вместо скамеек прямо на камни были брошены циновки, сидя на которых, зрители, по-видимому, и должны были смотреть это представление. Все ждали вечерней молитвы, и только потом занимали места в этом странном, наверное, единственном в своём роде, театре. От жары спасали древние оливы, которых Фейга во дворе насчитала семь.

Только после захода солнца должно было начаться главное действо. Народу уже набилось изрядно, Фейга слышала обрывки негромких разговоров: «Эту лачугу фанаты-хасиды поджигали уже несколько раз, а шар со зверюшкой били каменьями и молотками, так дом неисповедимым образом оставался цел, а на шаре этом даже царапины не осталось…». Люди шушукались, некоторые яростно спорили, но всё закончилось с выходом главного актёра – Якова Мойсе. Он был почему-то в чалме и длинном арабском шёлковом халате. В руках, действительно, был стеклянный шар, внутри которого бегала довольно шустрая зверюшка.

Яша возгласил: «Вот оно, главное чудо Моисея!». И задумчиво посмотрел в небо, будто там находился главный дирижёр этого представления. «Предание гласит! – голос Яши от фразы к фразе набирал силу и обертоны, – после всех чудес на горе Синай, после куста Неопалимого и разговора с Богом, почувствовал Моисей в себе силу необыкновенную. Поймал он по дороге в лагерь иудейский зверюшку малую, собрал соплеменников и накормил её досыта. Затем взял этот сосуд и запустил её туда, а мастера запаяли сосуд наглухо. Наложил Моисей на него руки свои и попросил Господа нашего Яхве: «Останови время в сосуде этом, отец наш всевышний!!!».

Голос Якова звенел и переливался уже где-то в третьей октаве, волной нёсся вниз, ударялся о Стену плача и затихал где-то в оливковой роще.

– Да будет это живым примером всемогущества твоего для потомков наших!!! И разверзлись небеса и ударил огонь священный в шар сей! Это был апофеоз!!!

Фейга, перечитавшая всю библиотеку в монастыре и особенно полюбившая Шекспира, улыбнулась и прошептала Адаму на ухо: «Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам!», – ему бы короля Лира играть.

Между тем, рабе передал шар в руки зрителей, те смеялись, щёлкали по шару, удивлялись и передавали его друг другу. Яша, как настоящий актёр мхатовской выучки, стоял, скрестив руки на груди, и держал паузу. Люди молча начинали расходиться, не забывая бросать в пустую коробку из под обуви, которая стояла рядом с шаром, шекели. Постепенно двор опустел, даже кипящее иерусалимское солнце, после такого зажигательного монолога Яши, опустилось куда-то в море, видимо немного охладиться. Стало даже прохладно.

– Пора, – сказал Адам и они подошли к Мойсе и представились. Адам показал ему своё служебное удостоверение, чем не очень удивил Якова.

– Мои друзья Голда Меир и Ицхак Харель, надеюсь, эти имена вам о чём-то говорят?

– Мы по личному делу к вам, рабе, у нас письмо от Абрама Лифшица, – сказала Фейга.

– Господи, Абраша!! Проходите, прошу вас в дом, там и поговорим.

Он давно снял с себя чалму и халат и оказался простым, симпатичным и обаятельным человеком. На удивление, внутри дом оказался просторным и чистым, с холодными мраморными полами. Вышла женщина в парандже, бесшумно и быстро накрыла стол и так же незаметно исчезла, как привидение. Чай был изумительным по своему вкусу, Яша внимательно читал и перечитывал послание Абрама. Фейга и Адам почтительно молчали. Яша вытер слёзы: «Он и «Крысюка» вспомнил!». И в ответ на недоумённый взгляд Фейги, объяснил: «Мы втроём: Абраша, Борька Крамер и я в детстве звали так вот эту «Моисееву зверюшку» и постучал пальцем по шару.

«Крысюк», словно по команде, улёгся на живот, блеснул чёрными бусинками глаз и положил голову на розовые лапки, как собачонка. Адам вспомнил, что такое мутное, толстое стекло видел когда-то в историческом музее Иерусалима, ему было больше пяти тысяч лет. На шаре действительно не было видно никаких швов и царапин, он был абсолютно герметичен.

«Да, вот это фокус, подумал он». Наконец, Яша опустил письмо.

– Это было зимой сорок третьего года. Синагогу тогда закрыли, я был там ещё и за сторожа. Однажды ночью в окно постучали, это была женщина с маленькой девочкой.

Сказала, что от Абрама и передала мне Талмуд. Просила хранить его до возвращения «дяди» Абраши. Четыре года я прятал его под деревом в главном зале синагоги, а когда в сорок восьмом уезжал сюда, передал его на хранение Боре Крамеру.

Недавно из России приезжал на гастроли один баритон, передавал привет от Борьки, он теперь большой начальник в Москве по культуре. Так что Талмуд Абрашин у него. Яков попросил прощения и вышел, вернулся буквально сразу и передал Адаму листок, это была записка для Крамера: «Дорогой Борис, отдай Абрашин Талмуд подателю сего письма. С радостью сообщаю, что Абраша жив, как и наш «крысюк». Твой Яша Мойсе».

Адам и Фейга поблагодарили Якова и попрощались. Уже от дверей Адам вернулся: «Скажите, рабе, ведь это какой-то фокус?». Яша поманил его пальцем и, как когда-то его дед, прошептал ему на ухо: «Когда я буду умирать, приходи, поц, я тебе всё расскажу!». И весело рассмеялся. Они долго сидели потом в машине и курили.

– Главное у нас есть результат, тётя Фейга, – сказал Адам, завёл мотор и резко стартовал с места, – его зовут Борис Крамер, а это уже не мало. Наши ребята в посольстве его быстро вычислят, тем более, что человек он в Москве известный. Но у Адама всё не шла из головы последняя фраза Якова Мойсе. По сказанному и случилось.

Через много лет после описываемых здесь событий, надумал Яша Мойсе помирать, но вот что делать с «Моисеевой зверюшкой», он не знал. Отдавать «крысюка» в чужие руки он не хотел, а своей семьёй и детьми он так и не обзавёлся. И вспомнил он о белозубом парне, который когда-то привозил ему письма от его закадычных друзей Бори Крамера и Абраши Лифшица. Позвонил куда надо и Адам приехал в Иерусалим. «Ну, что, поц, настал твой черёд», – встретил его Яша фразой своего покойного деда. И вот что рассказал он Адаму на смертном своём одре: «Даже мой прадед не помнил, каким образом этот шар попал в наш дом. Но дед говорил мне, что последние триста лет мы были хранителями этого «Моисеева чуда». На мне наш род заканчивается, теперь ты, Адам, и твои потомки обязаны хранить его и передавать из поколения в поколение. Это не просто зверюшка – это знак вечности, так говорил мой дед. Он, конечно, был большой шутник и, если честно, я и сам не очень верю в эту семейную легенду, но вот уже почти восемьдесят лет живёт наш «крысюк» в этом шаре и я тому свидетель. Как бы там не было на самом деле, могу сказать одно – береги его и он принесёт счастье тебе и твоим детям». С этими словами и отбыл Яков Мойсе, старый чудак и мудрец на встречу со своими закадычными дружками Борей и Абрашей, которые, похоже, уже заждались его.

Глава четвёртая

Москва. Всемирный фестиваль молодёжи и студентов, 1957 год

Делегации соцстран Борис Самуилович Крамер размещал в центре Москвы, как и было приказано, но что делать с идеологическими врагами из США, Англии, Франции и. т. д., он и понятия не имел, а тем более, с делегацией Израиля. Он долго ломал голову и поселил её не так чтобы уж и далеко, но и не близко – в общежитие Тимирязевской академии. «Зато рядом ВДНХ», – удовлетворённо подумал он, всё-таки, свои. И концерты в павильонах тоже могут они давать, пешком дойдут и транспорт не нужен, расписывал Боря концертные программы.

Давид Сорек, руководитель израильской делегации, знал об особой миссии Адама и выделил ему в общежитии отдельную комнату, только ему разрешались индивидуальные походы по Москве в любое время суток, это особенно подчёркивал Харель, когда инструктировал его. Сегодня делегация вернулась в общежитие далеко за полночь. Адам сидел в своей комнате за чашкой давно остывшего кофе, он был потрясён увиденным. Большой Каменный мост, Манежная и Красная площадь, все прилегающие маленькие и большие улицы Москвы были забиты сотнями тысяч москвичей и тысячами участников фестиваля.

Десятки импровизированных концертных площадок, музыка, смех, объятия, дружеские улыбки на лицах, разноголосица всех языков мира – всё это превращало фестиваль в фантастический и праздничный Вавилон. Из всего хаоса мыслей и впечатлений этого дня, рождалась и ещё одна мысль, абсолютно безнадёжная – как в этом водовороте страстей, в этом людском море найти Дору? Адаму не нужно было носить с собой её фотографии и буклет с портретом «Незнакомки» – он врезался в его память навсегда. Но это ничего не меняло, профессиональный опыт подсказывал ему – дело это совершенно безнадёжное, только невероятное, почти сказочное стечение обстоятельств, могло помочь ему.

Что касается основного его задания, поисков Талмуда с плёнкой, то здесь было всё гораздо проще – ребята из местного посольства ели свой хлеб не зря. У него были все адреса, домашние и рабочие, номера телефонов, адрес дачи, где он проживал постоянно и даже несколько фотографий Бори Крамера. Харелю, в первую очередь, тоже была нужна эта плёнка: «Чтобы впредь проще было договариваться с русскими коллегами». Адам прекрасно видел, как «пасли» их делегацию, как русские «переводчики» отслеживали каждый их шаг и понимал, что здесь ему будет очень трудно. До утра он мучился и никак не мог принять решение. И, всё же, когда в шесть утра маленький приёмник на стене неожиданно и громко ожил и запел: «Союз нерушимый, республик свободных…» он принял решение. «Нужно начинать с Бори Крамера».

В эту ночь мучился и не спал не только Адам. На Лубянке до утра горел свет в кабинете генерала Семёнова. На фестиваль были откомандированы сотни сотрудников с мест, в некоторых областных и районных отделах оставалось по одному человеку. Все силы конторы были брошены на Москву, но людей всё равно не хватало. Как назло, самые большие делегации прислали Англия, Франция, США, ФРГ и всякие там Нидерланды. «Даже представить себе невозможно, сколько там засланных казачков», – думал генерал.

И как, вообще, отследить общение и контакты десятков тысяч наших граждан с иностранцами? Практически это невозможно. И сколько он не втолковывал эту истину членам ЦК, они все, как попугаи, твердили одно: «Мы должны выглядеть в глазах всего мира демократической страной». «Демократы хреновы!». Он встал и подошёл к окну, картина была всё та же – его железный шеф стоял на своём месте. «Вот он навёл бы порядок и научил бы вас, козлов, демократии!» Затем вернулся к главному. «Значит Фани у нас в Израиле, а плёнка где-то здесь, под носом», – думал он.

Вернулся к столу, долго искал папку делегации Израиля, наконец нашёл её и стал внимательно изучать. «Если они послали человека за плёнкой, то он где-то здесь». Списки двух групп палестинцев и арабов он отложил в сторону сразу. Десять сотрудников Ведомства, которые были с ним согласованы, тоже. «Они ведь не идиоты включать его в этот список». Оставались артисты, спортсмены, танцоры и музыканты.

Доверяя больше своему чутью, нежели голове, генерал отобрал двадцать фамилий фигурантов, которых нужно было «пасти» особенно внимательно. А вот фамилию Адама Койфмана генерал и пропустил. (Эх, Семёнов, Семёнов!). Генерал нажал на кнопку громкой связи

– Петровича ко мне.

Влетел заспанный Петрович:

– Шо, товарищ генерал?

Семёнов отдал ему список из двадцати фамилий

– «Пасти» каждого, и ещё одного сотрудника, на всякий случай, отправь на Грановского. Петрович топтался, как стреноженный конь, почёсывал низ живота. Он что-то хотел спросить у шефа, который явно нервничал, но боялся.

– Давай, только короче, – бросил генерал.

– То ж, Владимир Иванович, мне ж двадцать топтунов надо, где ж я их…

– Снимешь с «капиталистов», – оборвал его Семёнов, – скажешь в «девятке» – я приказал. И больше идиотских вопросов не задавай!

– Есть!

И Петрович, как ошпаренный, вылетел из кабинета.

А в то самое время, когда вся Москва стояла «на ушах», а МУР был брошен на зачистку столицы от нежелательных элементов – проституток и бомжей, которых тут же отправляли на «101» километр, капитан Дора Шмидт купалась в Чёрном море, загорала, а вечерами, в хорошей компании дегустировала вина из знаменитых подвалов графа Шувалова и весело проводила время в ресторане ведомственного пансионата. Здесь отдыхали коллеги из разных городов, было шумно и интересно, особенно, когда начались экскурсии в «Ласточкино гнездо», Ливадийский дворец, Коктебель, Бахчисарай.

По-настоящему, её потрясли пещеры первых христиан в Бахчисарае. Вырубленные в монолитной скале, они и сейчас были неприступными без современного альпинистского снаряжения. Дора надолго отстала от своей группы, уселась на каменный парапет и не могла отвести глаз от этого чуда. Они объехали весь Крым, побывали даже в Евпатории, пробежались по музеям – историческому и памяти старых коммунистов, посетили квартиру Дмитрия Ильича Ульянова и поехали дальше. (Эх, «вещунья»!).

Для Доры все эти поездки слились в одно мучительное, (она стёрла до крови ноги новыми босоножками) нескончаемое путешествие по адской жаре. И уже выходя из автобуса, про себя решила – меняю билеты и еду в Москву. Её тянуло туда, как магнитом, она даже плохо спала последние ночи. Она вошла в свой номер, сбросила ненавистные босоножки и с наслаждением приняла душ, а потом растянулась на своей огромной двухспальной кровати.

Она не заметила телеграмму, которая ждала её под дверью со вчерашнего дня. А когда случайно заметила и прочитала, чуть не запела от счастья – о ней вспомнили на работе! Через двое суток, поздно вечером, когда начальство разошлось, она накрыла для ребят «поляну» в отделе. До одурения пахли свежие, с дерева, фрукты, батарея лучших крымских вин из подвалов князя Голицына выстроилась в боевой порядок и коллеги уже полчаса ходили и облизывались, глядя на пиршество, которое собиралась устроить им Дора.

Это был чудный товарищеский ужин, Дора чуть не всплакнула, до такой степени она соскучилась по своей работе и ребятам. Но и узнала многое о фестивале, каторжной и почти бесполезной работе МУРа. Со «смотрящими» за городом, серьёзными бандитами начальство КГБ и МУРа договорились – в этот период серьёзных происшествий не было. Но случилась другая напасть – в городе появилась банда «залётных», невесть откуда взявшихся «щипачей» и карманников. В фестивальной свалке они профессионально и незаметно для гостей лишали их часов и драгоценностей, и даже карманных радиоприёмников и фотоаппаратов.

Особенно страдали гости фестиваля от карманников, которые нещадно резали «лопатники», а в случае, если их ловили, сбрасывали добычу на асфальт и сами же поднимали их: «Сеньора, вы потеряли!». «Грация, грация сеньор!». На этом всё и заканчивалось. Результат работы отдела был нулевой и поэтому у Глеба родилась следующая идея – использовать интуицию и хватку Доры, как фотографа, если у неё получится зафиксировать воровство и взять хотя бы пару-тройку щипачей с поличным, то в этом случае, «галочка» для начальства была бы им обеспечена.

Адам давно выучил досконально не только карту Москвы и её окрестностей, но и объездные дороги, посты дорожной милиции и, даже колхозные угодья вокруг посёлка писателей. Дозвониться до Крамера было невозможно, похоже, на месте он не сидел и тоже носился по городу, как оглашенный. До окончания фестиваля оставалось всего несколько дней, а Адам всё не решался на эту поездку, слишком много было «товарищей» и «сопровождающих», которые контролировали каждый шаг израильской делегации.

Сегодня они шли на концерт по Большой Пироговской улице, а наряды милиции и люди в штатском отсекали всех желающих пообщаться с ними. Когда же они пришли в клуб Первого медицинского института, оказалось, что свет на сцене и в зале отключён, и те немногие зрители, которые хотели послушать песни своей далёкой родины, постепенно разошлись. В полумраке сцены Адам подошёл к Давиду Сореку и сделал ему знак рукой: «я ухожу».

Дворами и переулками вышел на Садовое кольцо и, пропустив две машины, остановил третье такси. Узнав сумму, шофёр передумал ехать в парк и они понеслись в сторону Боровского шоссе. Этот маршрут в голове Адама давно стал родным, он снился ему даже по ночам. Немного задержались на переезде, проехали храм и старое кладбище, поднялись в горку к посёлку и свернули направо, на еле заметную и поросшую травой дорожку.

– Приехали, – сказал Адам таксисту, – жди меня полчаса. Дал ему вперёд пятьдесят рублей и пошёл вдоль зелёного забора. В окнах дачи Бориса Крамера не было ни единого огонька, никаких признаков жизни этот «объект» не подавал, было ясно, что хозяина нет дома. «Подожду, – решил Адам, – у меня есть ещё полчаса. Где теперь искать этого Борю?», – думал он и никаких светлых мыслей на этот счёт в его голову не приходило.

Лейтенант Сироткин сидел в своём такси и ждал клиента. Тьма вокруг была «египетская» – все фонари в посёлке писателей были разбиты. «Уже ночь, – думал он, – а ещё часа два отчёт для генерала писать, кого, куда, по каким адресам возил он в течении дня иностранцев. Его «бросили» на фестивальные такси, как потомственного москвича, город он знал отлично, не в пример прикомандированным из провинции сотрудникам, которым, впрочем, тоже работы хватало. Они фиксировали контакты москвичей с иностранцами.

«Это посёлок писателей, по Боровскому шоссе», – составлял он в голове, от нечего делать, текст будущей докладной записки. Взглянул на часы: «Всё, полчаса, о которых он договаривался с клиентом, истекли». И он «от души» посигналил. «Пора», – подумал Адам, он вернулся к машине, сказал таксисту, что его девушка ещё не вернулась: «Загуляла, наверное», и они поехали обратно. «ВДНХ», – назвал он обратный адрес таксисту. Адам вышел из машины, не доезжая до общежития квартал, дал ещё десятку таксисту и он уехал. Присел на лавку и закурил.

Положение было просто отчаянным, ни одного задания он не выполнил – ни плёнки, ни Доры у него не было. До закрытия фестиваля и отъезда делегации домой оставалось два дня и он решил попросить помощи. Нашёл телефонную будку, набрал нужный номер и объяснил ситуацию. Ребята из посольства должны были «вычислить» Борю Крамера к завтрашнему вечеру и дать координаты его местонахождения, где бы он не находился, хоть в Сандуновских банях. На следующее утро делегация Израиля участвовала в грандиозном праздничном карнавале на Манежной площади.

Глеб назначил Доре в напарники молодого, недавно пришедшего в МУР сотрудника с редким именем – Аскольд. В отделе все знали, что в Дору он был влюблён с первого дня и подшучивали над ним и его именем постоянно. Например, любое порученное ему дело, некоторые, особенно продвинутые сотрудники в оперном искусстве, а были и такие, называли «Аскольдова могила».

«Щипачи на «мокруху» идут редко, – инструктировал их Глеб, – но ножи в ход пускают частенько». И приказал носить при себе табельное оружие. Дора достала из оружейного сейфа свой браунинг Хай Пауэр и расписалась в журнале выдачи оружия. Взяла наплечную кобуру, и подумала: «В такую жару придётся ходить в пиджаке, да ещё «Кодак» с собой таскать».

За несколько дней они с Аскольдом успели побывать в Колонном зале на концерте делегации чешских товарищей, в ДК ЗИЛ послушали концерт польских музыкантов, а на Калужской заставе, в каком-то клубе, очень напоминающем склад или хлев, играли джаз парни из США. Дора впервые видела настоящих, «живых» негров так близко. Эти белозубые, весёлые парни были одеты в диковинные брюки под название «джинсы», в яркие рубахи с пальмами и обезьянами и никак не монтировались в её голове с «умирающим в гетто, чернокожим населением США». Дора любила джаз, жаль, не могла танцевать вместе со всеми – служба. За всё это время никаких происшествий на её глазах не произошло, так доложила она по телефону Глебу. «Завтра предпоследний день фестиваля, – сказал он ей, – потерпите, ребята, послезавтра всё закончится».

Карнавальные колонны предпоследнего дня фестиваля формировались на улице Горького у Белорусского вокзала, на Поварской, Большом Каменном мосту и других, примыкающих к Манежу улицах. Они вышли одновременно и слились на Манежной площади в один бурлящий, танцующий и поющий водоворот. Делегация Израиля была почти последней в своей колонне и веселила народ с грузовика, борта которого были откинуты. Дора стояла у чугунного забора МГУ и с восторгом смотрела на это пиршество веселья, смеха и улыбок – ничего подобного в своей жизни ей ещё видеть не приходилось. Она бесконечно щёлкала фотоаппаратом и в кадр попадали яркие маски, экзотические костюмы и счастливые лица участников карнавала.

Примерно через час шествие двинулось в сторону Красной площади и Дора с Аскольдом пошли за ними. От толпы отделились две фигуры в масках, Дора их мгновенно сфотографировала, они со смехом схватили её за руки и закружили в каком-то вихревом танце. А когда он вдруг закончился, Дора поняла, что фотоаппарата на её плече больше нет. «Стой», – закричала она и успела схватить ближнего детину за руку. Тот отбросил «Кодак» подельнику, сильно ударил Дору по лицу и бросился бежать. Аскольд растерялся, бросился было за одним, потом за другим, достал пистолет, потом споткнулся, упал и, с перепуга, выстрелил в воздух.

Дора успела только заметить, как из хвоста уходящей колонны метнулась чья-то фигура и сбила бандита с ног. Адам молниеносно заломил ему руки за спину и связал их брючным ремнём. Поднял фотоаппарат с асфальта, растерянно огляделся. Девушка с разбитым лицом пыталась остановить кровь большим белым платком. Адам подошёл к ней, отвёл на тротуар и усадил на парапет у забора. Кровотечение быстро закончилось, Дора отвернулась и достала маленькое зеркальце, чтобы хоть как-то привести себя в порядок. «Надо поблагодарить парня», – подумала она и повернулась к нему лицом. Адама, как говорят в народе, «хватил столбняк». Он, как стоял, протянув к ней руки с фотоаппаратом, так и застыл, будто каменное изваяние с острова Пасхи.

– Спасибо, попыталась улыбнуться Дора, я вам очень благодарна.

– Господи!!! Это же Дора, – вихрем пронеслось у него в голове, – вот это, да!

– Какой странный парень, – подумала она и попыталась взять из его рук свой «Кодак», но ничего не получилось.

Адам, наконец, очнулся и разжал пальцы. Дора видела, как Аскольд сдавал бандита наряду подоспевшей милиции и махнула ему рукой: «Вези его в отдел». И вдруг услышала за спиной, совсем близко: «Вы Дора… Дора… вашу маму звали Натали». Она сначала подумала, что ослышалась, и у неё от перенесённого стресса начались слуховые галлюцинации, она резко повернулась к парню и теперь ясно и чётко услышала ещё раз своё имя

– Дора!

– Кто вы?

– Меня зовут Адам, я приехал… за вами. Пойдёмте, посидим где-нибудь и я вам всё объясню.

Дора, наверное, впервые в жизни, удивляясь сама себе, безропотно, ни о чём не спрашивая, пошла за этим высоким и незнакомым парнем. Недалеко, на Поварской, они нашли пустующую пельменную – стекляшку и решили остановиться в ней. Дора зашла в туалет, умылась и посмотрела на себя в зеркало – нос слегка припух, но в остальном всё было, как обычно. «Что это с вами происходит, Дора Матвеевна», – задала она риторический вопрос своему отражению в зеркале, ответа не дождалась и вернулась в зал.

Адам к тому времени достал из рюкзака и разложил на столе фотографии Натали всех лет и буклет с портретом «Незнакомки». Дора долго и молча рассматривала эти фото, в её памяти всплывали и уходили в небытие фрагменты детства, мама, Абраша, Карлуша. Потом Адам достал и положил перед ней письмо Фейги. «Дорогая моя внучка…», которое она долго читала и перечитывала.

– О какой плёнке идёт речь, Адам?

– О той, которая смоет чёрное пятно с вашей семьи и восстановит доброе имя твоей бабушки, а также вернёт должок человеку, который убил твою мать. Поверь, когда я тебе расскажу о твоей бабушке всё, ты скажешь, что такого не бывает. Она твой единственный на этом свете родной человек. Подумай об этом. Извини, я должен позвонить, – и Адам вышел на улицу.

– Какой странный день сегодня, – думала Дора, – у меня, оказывается, появилась родная бабушка, ради меня и какой-то плёнки появился вот этот странный парень, которому я подчиняюсь, не знаю почему. На пороге кафе появился Адам и помахал ей рукой.

– Ну, что ты решила, мне нужна сегодня твоя помощь.

– Хорошо, – опять удивляясь себе, безропотно согласилась Дора, – вечером заедем в Метрополь, нужно найти самого важного человека во всей этой истории…

– Ты в порядке? – он взял её холодные, как у лягушки, руки в свои ладони и дышал на них, будто они только что пришли с морозной, насквозь промёрзшей московской улицы. Доре так не хотелось отнимать их у него

– Я уже согрелась, – сказала она смущённо, и чтобы хоть как-то загладить неловкость ситуации, спросила:

– А потом, что будет после Метрополя?

И прямо, как умела только она, посмотрела в глаза Адама. И ему показалось, что мурашки, которые от этого взгляда побежали по его спине, вдруг дружно разбежались по полу пельменной и даже повар стал неожиданно почёсывать спину о косяк.

– А потом мы с тобой сядем и обсудим всё окончательно, – ответил он, – мне есть, что тебе рассказать.

Весь огромный рабочий стол генерала Семёнова был завален докладными записками от сотрудников, «объективками» и телефонограммами, которые слетались в этот кабинет со всего города. Генерал теперь не уходил с Лубянки, жил и ночевал в кабинете, почти не спал, мало ел и совсем не пил. Он гонял своих подчинённых, как «Сидоровых коз», как будто вернулось то счастливое время, когда железный Феликс сам руководил операциями, а не стоял памятником под его окном. А он, Семёнов, его правая рука, беспрекословно выполнял приказы шефа. По сути, так оно и было. Такого объёма заданий и ответственности он не помнил с начала тридцатых годов.

Несмотря на внешний беспорядок на рабочем столе, он точно знал, где находятся донесения «топтунов», «таксистов» и «простых граждан». Простые граждане, например, докладывали, что в еврейской делегации завербован палестинец, перспективный молодой студент Арафат. «Вот и согласие о сотрудничестве с КГБ подписал», – удовлетворённо подумал генерал. Вся информация об израильской делегации, её контактах, передвижениях и даже концертах, хранилась у Семёнова в отдельной папке. Сейчас он решил посмотреть ночные сводки «таксистов», открыл папку и сразу его взгляд наткнулся на фамилию лейтенанта Сироткина. Постучал и зашёл в кабинет с докладом его помощник Турчанинов. «Как всегда, свежевыбрит, исполнителен, подтянут и пахнет «Шипром», не то что я, козлом, – подумал генерал, – надо бы съездить домой и принять душ, да и кабинет хорошо было бы проветрить, представляю, какой сейчас тут «духан».

– Товарищ генерал, вот вся информация от наших сотрудников по утренней стрельбе на Манежной площади. И положил папку на стол генерала. Семёнов отрыл её – там было вложено несколько фотографий и коротенькая «сопроводиловка». Собственно фотографий было всего четыре – девушка с парнем: «Ага, это ребята из МУРа, – прочёл он в сопроводиловке, – этот кретин и открыл стрельбу с перепуга». Дальше проходит израильская делегация на Красную площадь (только их там и не хватало!), уже знакомая девушка из МУРа с разбитым носом, которой неизвестный парень помогает у чугунного забора МГУ. «Ворюгу увезла милиция, – добавил Турчанинов, а парочка степенно удалилась в направлении Поварской. Это всё, товарищ генерал».

– Спасибо, капитан, свободен.

Генерал встал и прошёлся по кабинету, нужно было размять затёкшую за ночь спину. Что-то встревожило его в этом, на первый взгляд, обыденном происшествии и не давало покоя.

– Прошла делегация… Стрелял этот муровский идиот… Девушка и парень, именно они не давали ему покоя. Почему? – спросил он себя. Ответа на этот вопрос у генерала не нашлось. «Ах, да, Сироткин», – вдруг вспомнил он и открыл папку. (Лучше бы он этого не делал!). «Взял на Пироговке клиента, отвёз через Боровское шоссе в посёлок писателей. Ждал полчаса, затем отвёз его обратно, в район ВДНХ, высадил рядом с общежитием Тимирязевской академии». «Там у нас и размещена израильская делегация», – подумал Семёнов. От нехорошего предчувствия заныло сердце – это всегда было плохим признаком. «Что он делал там, рядом с моим домом?» – думал генерал. Кто он, неужели долгожданный гонец, тогда почему там, у моих ворот?!».

Семёнов всей пятернёй ударил по переговорному устройству

– Петровича ко мне!!

Влетел Петрович и, как всегда, замер на пороге, поедая хозяина преданным собачьим взглядом.

– Сироткин должен быть у меня через полчаса, достань его хоть из-под земли, подозрительно тихо, почти шёпотом приказал генерал.

Петрович сразу понял – это серьёзно и пулей вылетел из кабинета.

– Постой, – голос генерала догнал его уже в приёмной и Петрович тут же вернулся. Семёнов бросил ему на стол фотографии девушки с Манежной площади, – через картотеку МУРа узнай, кто такая. Всё, у тебя полчаса.

Генералу нужно было подумать, хорошо подумать. По многолетней привычке мерил он шагами свой кабинет, как землемер пашню. Вошёл Сироткин.

– Товарищ генерал, лейтенант Сироткин по вашему….

– Заткнись! Рявкнул Семёнов и, уже зная ответ, показал ему фотографии парня с Манежной.

– Его возил?

– Так точно!

– О чём говорили?

– Отсутствовал полчаса, когда вернулся сказал, что его девушки нет дома, загуляла, мол…

– Уверен, что это была улица Горького в посёлке писателей? – всё ещё надеясь на ошибку лейтенанта, спросил генерал.

– Так точно! Специально выходил с фонариком и на соседнем доме посмотрел – улица Максима Горького, товарищ генерал.

– Свободен.

В голове Семёнова никак не могла сложиться полная картина происходящего, не хватало одной – двух деталей, пока он не вспомнил слова Сироткина: «На соседском доме посмотрел…». Сосед! Борис Самуилович Крамер! Не успела эта мысль полностью оформиться в голове генерала, как вошёл Петрович и доложил – Дора Шмидт, капитан МУРа, фотограф, выезжала тогда к Абросимову. Семёнова словно кипятком окатили – Шмидт! И поплыла в памяти фигура в длинном драповом пальто и цилиндре, и, опираясь на трость, исчезла в тяжёлом предутреннем Петербургском тумане. «Дора, дочь натурщицы и внучка Фани, – осенило Семёнова, – значит это он тогда увёл девчонку у нас из под носа, Шмидт. И тут генерал всё понял, всё встало на свои места, и сложилась, наконец, полная картина, от которой он закричал по-звериному. И крик этот заставил всех, кто находился в приёмной, вскочить и замереть. Петрович и Турчанинов влетели в кабинет первыми. За сорок лет работы с генералом Петрович впервые видел шефа в таком состоянии – белая рубашка его была такой мокрой, будто он только что вынырнул из проруби, а поговорка «на нём лица нет», здесь не годилась вовсе.

Нехорошая синюшная бледность покрывала не только лицо, но ещё шею и даже грудь. Говорить он не мог, только ткнул пальцем в сторону сейфа. Давясь и расплёскивая, выпил коньяк, держа стакан двумя руками. Затем тупо уставился на Петровича. «Врача надо срочно, – подумал тот. Но постепенно взгляд генерала становился осмысленным, в глазах появился знакомый злой огонёк, но, уж больно нехороший. «Слава Богу, оклемался», подумал Петрович. А генерал всё смотрел на него и молчал. Так смотрят на ненавистного покойника, перед тем, как застучат молотки, вбивающие последние гвозди в крышку его гроба. Даже толстокожему Петровичу стало не по себе.

– А шо, товарищ генерал, може капелек каких или врача позвать, я мигом.

Генерал подошёл к шкафу, достал оттуда новую, сухую рубашку, затем поднял с пола мокрую, свернул её жгутом и молча, что было сил, стал бить ей Петровича по голове, так, что брызги летели по всему кабинету. «Всё, свихнулся хозяин», – только и подумал верный Петрович. Семёнов очнулся уже окончательно и бросил мокрую рубаху в угол.

– Что, думаешь у меня крыша поехала? Не дождётесь! Потом подошёл к Петровичу, обнял его

– Понимаешь, Коля, – Петрович даже и не помнил, когда в последний раз его называл по имени шеф, – не сделал бы этого, сдох бы тут же в кабинете….Прости меня Коля…

– Та…та шо вы, Владимир Иванович, – Петрович чуть не плакал, – да я за вас…

– Знаю, Коля, всё знаю. Теперь садись и будем работать. Первое – снимай под мою ответственность со всех объектов людей и найди мне моего соседа Борю Крамера, хоть из-под земли достань, а привези мне его, только живого. Слышишь, Петрович, – жи-во-го. После ухода Петровича он вызвал Турчанинова и приказал: «Группу захвата к посольству Израиля, брать всех подряд, кто появиться хотя бы рядом с посольством».

– Эх, Семёнов, Семёнов, – с горечью думал генерал, – столько лет потратить на поиски, а плёнка всё это время была на расстоянии вытянутой руки. Доведу операцию до конца и на пенсию – окончательно и бесповоротно решил генерал.

Машина с номерами шведского посольства была припаркована в тихом Островском переулке, рядом с Пречистенкой. Ключи были прилеплены простым детским пластилином к внутренней стороне заднего колеса. Такая договорённость была у Адама с коллегами из посольства. Машину эту они нашли уже поздно вечером и Дора села за руль, поскольку знала Москву, как свои пять пальцев. Адам из телефонной будки сделал ещё один звонок и получил ещё одну короткую, но ёмкую информацию: «Наш совместный ужин отменяется, перекусите где-нибудь у Большого театра, говорят, там вкусно кормят, не пожалеете». И всё.

Из этого короткого монолога Адам понял, что в посольство соваться нельзя – их там ждут, телефон тоже наверняка «слушают», а Боря Крамер гуляет в ресторане где-то у Большого театра. О чём он и рассказал Доре. «Метрополь, больше там ничего приличного нет», – коротко бросила Дора, завела машину и они поехали в сторону центра.

А в это самое время, Боря Крамер сидел в своём любимом шаляпинском кабинете Метрополя на втором этаже с руководителями делегаций дружественных социалистических стран. Особенно ему нравилась помощница Бела Куна по культуре Марика Надь, она была не только министром культуры, но ещё и очень красивой женщиной, хоть и не очень младых лет. Как говаривал один Борин приятель, известный литератор и заядлый автомобилист – она была ещё вполне «на ходу».

Веселье было в полном разгаре, оркестр внизу наяривал шлягеры Брамса и всё шло к тому, что мадам согласится посетить холостяцкую дачу товарища Крамера в знаменитом посёлке писателей. При очередной смене блюд и приборов официант передал Боре записку, прочитав которую, он понял, что никакой сладкой и бурной любовной венгерской мелодии сегодня ночью в его постели не будет. Боря по-английски, не попрощавшись спустился в вестибюль, дал Фролычу обычную сторублёвку и сел в поджидавшую его машину.

Дора резко нажала на газ, и «Вольво», сделав круг почёта по Лубянской площади, понеслась по Ленинскому проспекту в сторону области. Боря прочёл записку от Яши Мойсе и вспомнил тот давний вечер в этом же Метрополе, когда он провожал друга в «родные Палестины».

– Значит, Абраша тоже жив? – спросил он Адама.

– Он шлёт вам горячий привет, пока работает в Восточном Берлине. Я разговаривал с ним две недели назад. Кстати, вот его записка к Якову Мойсе – это, чтобы вы окончательно нам поверили.

Боря внимательно изучил и её.

– Да, это подчерк Абраши, а как «крысюк», вы его видели? – неожиданно спросил Крамер.

– О, это песня! – рассмеялся Адам, – рабе Мойсе обещал открыть мне этот секрет.

– Когда помирать будет? – спросил Боря.

– Точно, – удивился Адам.

– Так говорил его дед. Мы с Яшкой и Абрашей ещё пацанами играли с «крысюком», а мне уже под шестьдесят. Сами посудите, какой зверёк может столько прожить? А шар этот вы видели?

– Да, это правда, подобный шар я видел в иерусалимском музее, ему было больше пяти тысяч лет.

– В этом и весь фокус, – резюмировал умный Боря. Дора молча слушала этот странный разговор и думала:

– Куда я ввязалась и, что, на самом деле, со мной происходит? Почему, я словно тот самый «крысюк» иду за Адамовой дудочкой?

– Здесь направо, – скомандовал Боря. Они свернули на еле заметную дорожку, которая петляла между деревьев, пока не подъехали к переезду. Через двадцать минут они были уже у Бори. Он поставил табурет и долго рылся на антресолях, пока не извлёк, наконец, Абрашин Талмуд. Адам быстро развязал мешок, срезал липкий медицинский пластырь и открыл священную книгу. В углублении лежала простая жестяная коробка, на крышке которой красовалась надпись «Леденцы от Моссельпрома», при виде которой Дору словно током ударило.

Она взяла коробку у Адама, погладила её рукой, как родную. Она как будто почувствовала кислый запах подвала Абраши, где сушились плёнки и проявлялись фотографии, и явный вкус леденцов во рту, которыми её угощал дядя Абраша. Дора, как некую драгоценность, открыла банку – внутри, свернувшись в клубок, лежала старая плёнка. Дора показала её Адаму, закрыла коробку и положила в свою сумочку.

Три чёрные машины выскочили из ворот Лубянки и через две минуты резко, со скрипом и визгом затормозили у Метрополя. Фролыч вытянулся, как новобранец, впервые увидевший живого маршала.

– Где Крамер? – зловеще спросил Семёнов.

– Сорок минут назад отбыл в неизвестном направлении, – отрапортовал Фролыч, – машина «Вольво», номера посольские.

– А, чёрт! – Семёнов прыгнул в машину, – на дачу, гони!!

И кавалькада понеслась по Москве, не обращая внимания на милицейские трели, сигналы светофоров и толпы гуляющих людей.

Через несколько километров Дора съехала на обочину дороги и остановилась.

– Что теперь? – спросила она, не глядя на Адама. Они долго молча курили пока, наконец, Адам не решился.

– Пора, так дальше нельзя, – подумал он, – Дора, я офицер израильской разведки, работаю в Москве по заданию моего руководства…

– Вот, Дора Матвеевна, – думала она, – вы уже и Родину продали, привет вам большой от советского правосудия. И светит вам уважаемая, как минимум, двадцать пять годочков, а то и «вышка» за предательство и пособничество вражеской разведке. С чем я вас и поздравляю. А кто вы по званию, господин шпион?

– Майор, – недоумённо ответил Адам.

– А я тоже, между прочим, капитан уголовного розыска. Она повернулась к Адаму и посмотрела в его чёрные под длинными девичьими ресницами, глаза. И сказала зло и весело:

– Мне теперь терять нечего, как говорят у нас в России, – гулять, так гулять! Теперь слушай меня, майор. Сейчас мы поедем на одну пустую дачу, это дача моего отца, точнее человека, который мне его заменил. До утра побудем там, а вот дальше…

– Дальше, – продолжил Адам, – мы бросаем машину и на электричке едем на вокзал, так нас труднее будет вычислить, а оттуда поездом в Одессу – там у нас конспиративная квартира, новые документы и есть свои люди.

– А потом?

– Как говорят у вас – суп с котом! Давай доедем до места и там спокойно всё обсудим, не будем стоять здесь, что-то мне тревожно.

– Есть, товарищ майор израильской разведки. Господи! «До чего я дожила!», – в голос пропела Дора и лихо вдавила педаль газа в пол.

Когда странные гости уехали, Боря достал заветную бутылочку и налил себе, не жалея, живительной влаги в хрустальный стакан до краёв.

– Ну, други мои, Абраша и Яшка, я свою миссию выполнил, совесть моя чиста, – и осушил стаканчик до дна. Закусил, как всегда, солёным огурчиком, взял сигару и вышел на веранду подышать целебным хвойным воздухом. Сначала защёлкал где-то далеко один соловей, ему ответил другой солист, а потом уже вступил целый хор. Через паузу завели свою партию цикады, звёзды были огромные и висели прямо над Бориной головой. Целый дождь из метеоритов просыпался на посёлок и Боря даже успел загадать желание – завтра «сыграть» с мадам Марикой Надь здесь, в его кровати, желательно в четыре руки, венгерскую рапсодию Листа.

«Этот парень точно израильтянин, – размышлял Боря, – а девица наша, советская, красивая баба. Сейчас распишутся и смоется она с ним туда к Яшке и «крысюку» в Иерусалим, а может и мне пора собираться?

Боря смотрел на августовский звездопад и вспомнил своего витебского старшего товарища, художника Марка, который так здорово рисовал летающих людей, коров и коз. И захотелось Боре туда, в небо пролететь вот так над посёлком, сверкнуть звездой и снова очутиться на своей любимой веранде. Живительная влага уже явно ударила ему в голову. Сначала он услышал рёв моторов за забором, несколько крепких рук забарабанили в калитку. «Заблудились, наверное, туристы какие-нибудь», – подумал Боря и пошёл открывать. Несколько здоровых парней в одинаковых костюмах и рубашках подхватили его под руки, как пушинку, внесли в дом и бесцеремонно бросили на диван в большой комнате. В абсолютной тишине Боря услышал шаги – кто-то поднимался по ступеням крыльца. Незваные гости вытянулись в струнку.

– Здравствуйте, Борис Самуилович, – Семёнов по-хозяйски обошёл комнаты, не спеша заглянул в кладовку и туалет, – вы, помниться в гости приглашали, вот я и решил навестить вас, по-соседски.

Генерал взял стул, повернул его спинкой к себе и оседлал его по-кавалерийски. Боря потерял дар речи. «Владимир Иванович, сосед… грибник… аграрий… не может быть…», – бесконечно носилась по кругу одна и та же мысль в голове Бори.

– Ну, что, товарищ Крамер, за сотрудничество с израильской разведкой вам светит… Петрович сколько ему светит?

– Четвертной, товарищ генерал.

– Это двадцать пять лет, в лучшем случае, – расшифровал Семёнов, – так где же плёнка, Боря?

– Не видел я никакой плёнки, просто друг детства оставил мне на хранение Талмуд, это библия по-еврейски, а что там внутри было я не знаю, не заглядывал.

– И где же этот самый ваш Талмуд, отдал вот этой сладкой парочке? – Семёнов достал из кармана и показал Боре фотографии Адамы и Доры, – эта плёнка, в Талмуде – документ особой важности и составляет государственную тайну. Вы преступник, гражданин Крамер, отдали её нашим врагам. Что за это даёт наш гуманный суд, Петрович?

– Вышку, – лаконично ответил тот.

Боря вдруг почувствовал, как горячо и мокро стало в брюках.

– Из города они всё равно не вырвутся: все дороги, вокзалы и аэропорты перекрыты, – продолжал генерал, их фотографии висят на всех столбах, так что мы их найдём. А за вами, гражданин, завтра придут, так что, Борис Самуилович, сушите сухари, пригодятся на первое время.

– Слизняк! – с ненавистью подумал генерал, встал, отбросил стул и резко вышел, – в контору, – коротко бросил он шофёру, когда все расселись по машинам.

– Где Петрович, – спросил он у Сироткина,

– Вернулся в дом, товарищ генерал, видно забыл что-то. Тут же раздался негромкий хлопок и стало видно в темноте, как занялись пламенем занавески в доме. Подбежал, запыхавшись, Петрович

– Виноват, товарищ генерал, – и втиснул своё огромное тело на заднее сидение его машины.

– Ты приказ получал? – сухо спросил Семёнов, – тебе бы в морге работать, в трупах ковыряться, чёрт бы тебя побрал!

– Так, Владимир Иванович, он же вас в лицо видел, теперь знает, кто вы и про плёнку теперь всё знает, видно же шо трепач. А до вашей дачки далеко, огонь не доберётся. Ну, застрелился человек може от несчастной любви какой. Я этот пистолетик из старых запасов взял, номерочек спилен, так что усё в порядке, товарищ генерал. Зачем нам лишние свидетели? – обиженно пробасил Петрович.

Семёнов промолчал. «Может он и прав, лишние свидетели мне не чему». Кавалькада уже въезжала в город.

Бедный Боря Крамер! Он лежал посередине комнаты с пистолетом в руке, а в виске зияла маленькая, аккуратная дырочка. Теперь его мечта о венгерской, ночной мелодии не исполнится никогда. Зато вторая, о полёте над посёлком уже стала явью. Он летел и видел внизу свою догорающую дачу, огоньки посёлка становились всё меньше, а звёзды всё больше и ближе. Счастливый, лёгкий и бестелесный, парил Боря в ночном небе над посёлком и только сейчас понял, кого на самом деле рисовал когда-то его витебский дружок Марк.

Семёнов вернулся на Лубянку уже часа в три ночи, сна не было ни в одном глазу. Турчанинов был чисто выбрит и встречал шефа на пороге с папкой для доклада в руках.

Генерал молча подошёл к нему совсем близко, почти вплотную и повёл носом:

– «Шипр?»

– Так точно, товарищ генерал!

– Докладывай.

– Всё перекрыто, фотографии разосланы, звонили даже в наши отделы в Минске и Одессе – из города даже мышь не выскочит.

– Это хорошо, – генерал прошёл в кабинет, снял пиджак и бросил его на диван. Записывай: Шмидт Матвей Карлович, полковник, бывший начальник убойного отдела МУРа. Нужна вся информация – где живёт, телефоны, квартира, семья, дача, короче, наройте всё, что возможно о нём. И не завтра, капитан, а сейчас. Могу дать совет – подними всех наших людей в МУРе, их там немало, пусть потрудятся для Отечества. У тебя есть час, от силы полтора, – сказал генерал и рухнул на свой диван – возраст давал себя знать. Если, что – буди. Свободен.

Уже засыпая, вспомнил сегодняшний вояж на дачу к Боре Крамеру, – зря Петрович его грохнул, он здесь вообще не при делах. А эти два сопляка всю контору сделали, стыдобища – теперь лови ветра в поле. Всё, на пенсию. И без сновидений уснул.

Глава пятая

До Лесного городка доехали быстро, Дора перемахнула через забор, нащупала ключи под знакомым крыльцом и открыла ворота, а потом и дверь в дом. Машину загнали в самый дальний угол участка, так, чтобы её не было видно с улицы. Свет решили не включать – Дора прекрасно ориентировалась в этом доме и в темноте. Достала из холодильника банку тушёнки, икру, остатки колбасы и несколько яиц и через пятнадцать минут ужин был готов. Подумала и достала из заветного ящика Карлуши бутылку волшебной настойки. Пока всё это готовилось, Адам понял, что голоден и накинулся на еду так, будто его целую неделю держали на привязи и не кормили. Дора разлила настойку и они выпили за удачу. Ей было приятно смотреть, как голодный мужчина уничтожает приготовленную ему пищу и даже урчит, порой, от удовольствия. «Так было, наверное, и миллион лет назад», – подумала она. Ничего не меняется под луной. Утолив первый голод, Адам спросил

– А что это за вино?

– Мой Карлуша называет его «Любовный напиток», лет сорок или пятьдесят назад он привораживал им молоденьких девушек, но вам, майор, это не грозит. Ты обещал мне рассказать о бабушке.

И Адам рассказал ей о судьбе её знаменитой бабушки Фани Каплан, урождённой Фейге Ройтблат, о её невероятной судьбе и череде предательств и смертей, которые преследовали её всю жизнь. О её жизни в монастыре Кармелитов, о годах войны, которые она провела в рядах французского Сопротивления у генерала де Голля.

– Она не стреляла в Ленина – это миф. Стрелял Семёнов с помощником по заказу Свердлова, всё это видно на плёнке, поэтому он и идёт по трупам, понимаешь?

И Дора вспомнила варварски разрушенную мастерскую Абросимова и его тело, висящее, как бабочка в гербарии, на бивне единорога.

– Знаешь, – сказала она Адаму, – я сразу это переварить не в состоянии. Давай спать, а утром ещё раз всё обсудим.

– Хорошо, – согласился он, – только ты должна отчётливо понимать, что Семёнов, а о нём даже в нашей конторе легенды ходят, наверняка вычислит, чья ты дочь и внучка. Дальше рассказывать?

– Нет, я уже давно всё поняла. Я еду с тобой.

Она посмотрела ему прямо в глаза. И опять у него захолодело всё внутри и судорожно перехватило горло. Дора постелила ему в комнате Карлуши, на его деревянной кровати, на резных деревянных ножках, которую он смастерил своими руками и очень этим гордился, а сама ушла в свою каморку, на любимую железную кровать у тёплой стены камина, к которой привыкла с детства. Как случилось, что под утро они проснулись в одной кровати нам доподлинно неизвестно, об этом мы можем только догадываться. Думается только, что эта ночь ничем не отличалась от той, которую провела её бабушка Фани сорок лет назад в Евпатории. Нужно признать, что моря в Лесном городке нет, а значит, и Каламитского маяка тоже.

Следовательно, доплыть сюда на немецкой подводной лодке турецкие террористы тоже никак не могли. А у соседки Карлуши – тети Даши, хоть и тоже вдовы, из живности был только старый петух Кузя, который в отличие от попугаев, разговаривать не умел. Да и светом посёлок снабжался без перебоев. Достоверно известно следующее. Ещё до рассвета отвалились ножки у любимой карлушиной кровати, чему они долго и неприлично смеялись и говорили друг другу всякие нежности, а потом… нет, ремонтом кровати заниматься им было некогда. Уже потом Дора, как лихая наездница уселась на Адама верхом и нежно прихватила руками его горло: «Сознайся, подлец, ты специально приехал, чтобы меня завербовать», – смеясь, спросила она. Подлец и шпион немного подумал, взял её руки в свои ладони и серьёзно ответил:

– Да. И, думаю, на всю оставшуюся жизнь. Сон сразил их сразу вместе, выскочив, как призрак, из переулка под названием Морфей. Доре снился какой-то райский сад с яркими, поющими на разных языках, птицами. А потом поползли змеи, они были везде и спрятаться от них она никак не могла. Они проскальзывали сквозь щели старого дома, проникали сквозь окна, сваливались на неё с потолка. Дора проснулась, лишь мгновенье полежала с открытыми глазами и бросилась к окну. Машины подъезжали к забору дачи одна за другой, из них выскакивали люди в штатском и окружали дом по периметру.

Неслышно подошёл Адам, одного взгляда ему было достаточно, чтобы оценить ситуацию. Они едва успели одеться, Адам попутно очень удивился заплечной кабуре Доры, как из окон комнаты посыпались стёкла. Начался штурм и Дора, выхватив свой браунинг, два раза выстрелила в потолок. Это было, видимо, большой неожиданностью для гостей. Нападавшие ретировались за забор, и Адам видел, как раздаёт указания властный человек небольшого роста. В громкоговоритель машины ГАИ зазвучал хриплый, но настойчивый голос. Не верить ему не было никаких оснований.

«Дора Шмидт и Адам Койфман, вы окружены и мы предлагаем вам сдаться. Выходить без оружия, через две минуты открываем огонь на поражение». Они присели на колченогую кровать и молчали. Адам знал, что его Харель в беде не бросит, в крайнем случае, обменяют на кого-нибудь. Но как быть с Дорой… А между тем Дору осенило, она схватила Адама за руку и потащила его к неприметной двери за кухней, которую он ночью даже не заметил. Это был вход в гараж Карлуши, где стоял его знаменитый опель-капитан. Дора быстро открыла внутренний железный запор на дверях гаража и села за руль. «Держись крепче, майор!». Взревел мощный мерседесовский движок, и Дора отпустила сцепление. Подпрыгнув, как молодой застоявшийся бычок, опель рванул и, выбив первые двери, понёсся прямо на трухлявый Карлушин забор, за которым сразу начинался лес. Забор разлетелся в щепки и они понеслись по только ей, Доре, известной лесной дорожке.

Они слышали, как сзади началась стрельба, но Дора точно знала, что их они не достанут. Отвечая на немой вопрос Адама, сказала: «Там очень плотно стоят деревья, машина не проходит, я много раз пробовала, проверено. Через несколько минут они выехали на дорогу, которая шла вдоль железнодорожной насыпи и помчались по ней. Очень скоро они увидели поезд, который тащился еле-еле.

– Это киевское направление, Адам, нам ведь в Одессу?

– Да, я же говорил тебе, в Одессу!

– Тогда слушай мою команду, сейчас будет переезд и, если нам крупно повезёт, поезд притормозит на семафоре, тогда бросаем машину и туда, другого выхода у нас нет.

Несколько минут они ехали параллельно и, действительно, сегодня им везло. В хвосте состава были прицеплены два обычных товарных вагона, «теплушки», так их называли в народе. Дверь одного была открыта и какой-то человек в папахе, свесив ноги, сидел и играл на флейте. Поезд уже набирал ход, когда они, с помощью старика-флейтиста, влезли в вагон.

– Спасибо, – сказала Дора, вы нас очень выручили, мы опоздали на этот поезд с… братом.

– У нас, горцев есть обычай, любой путник – наш гость, а гость самый главный человек в доме.

– Дора, оглянись, – прошептал ей на ухо Адам.

Это было чудо – в стойле стояли четыре прекрасные, холёные лошади и тихо жевали что-то в своих кормушках. От Валико, так звали хозяина этого вагона, они узнали, что лошади эти принадлежат знаменитому наезднику Бектимирову, у которого начинаются гастроли в Одессе. Они выпили чаю, перекусили и решили уважить хозяина: Дора попросила его сыграть им что-нибудь на флейте.

– Ещё во времена императора Нерона, – начал степенно свою речь Валико, – конную выездку, например иноходь, тренировали под звуки флейты. В нашей семье эта мелодия передаётся из поколения в поколение.

И он заиграл. В этой мелодии слышался древний восток и Адам услышал в ней родные отголоски своей земли. Валико вдохновенно играл, но слушать эту прекрасную мелодию уже было некому – Адам и Дора спали мёртвым сном, на охапке душистого сена и клевера. Они проспали почти всю дорогу и лишь перед Одессой, где поезд немного притормозил, поблагодарили своего спасителя и спрыгнули у какой-то пригородной станции.

В Кабинете у Семёнова шло экстренное совещание. Вопрос, собственно, был один – где сейчас искать беглецов. Генерал не садился, барражировал по кабинету, как судно, потерявшее управление.

– Петрович, где была найдена машина?

– В перелеске, товарищ генерал, недалеко от станции. Скорее всего, драпанули они на электричке до Москвы, а там попробуют проникнуть в посольство. Так я думаю.

– Хреново думаешь, Петрович. Ну, а ты, Сироткин?

– Действительно, товарищ генерал, машина была там, но рядом с железнодорожной насыпью, за которой шла ветка киевского направления. Я проверил, как раз в это время проходил поезд Москва – Одесса. А Одесса, товарищ генерал, это порт, а там и до Турции недалеко с их документами.

– Молодец! Правильные мозги у парня, – одобрительно подумал Семёнов, – ваши предложения?

– Срочно лететь в Одессу, мы успеем, поезд идёт двадцать три часа, блокировать порт, но там их не брать, могут быть сообщники, а ребята они шустрые. Дать им выйти в море, до нейтральных вод, а потом, вместе с береговой охраной судно остановить. В этом случае, товарищ генерал, бежать им будет некуда – кругом вода.

– Молодец! Не ошибся я в тебе, – вслух похвалил Семёнов. – Петрович, в аэропорт, готовь самолёт. Сироткину остаться. Время Петровичей закончилось, – думал он, вот кого надо продвигать. Да и меня Феликс, мудрец, держал рядом, хоть и знал о том, что я служил в царской охранке. За смекалку и ум держал. Генерал долго молчал, словно примеривался к своей будущей речи.

– Слушай сюда, Сироткин. Я уже выслал представление на присвоение тебе внеочередного звания капитана, через звёздочку прыгнешь. А также согласовал твоё назначение на должность начальника аналитического отдела. Должность это майорская и, чтобы ты понимал всё до конца, скажу, что в моё время звание старшего майора МГБ ровнялось воинскому званию полковник. Понимаешь, куда ты прыгнешь сразу? Но работать всё равно будешь на меня, даже если я уйду на пенсию, это понятно?

– Так точно, товарищ генерал.

– И вопрос последний, на «засыпку», так сказать, – Семёнов хитро прищурился, – что будет главным в нашей работе лет, эдак… через двадцать?

– Информация, товарищ генерал, не думая, ответил лейтенант, и тихо добавил, – без стрельбы и крови.

– Вот за такими Сироткиными будущее конторы, – подумал он, а не за партийными назначенцами, блатными тупицами, которые только мешают работать. Увы, мы с Петровичем, кажется, своё отыграли. Сейчас последняя гастроль. Летишь со мной в Одессу, Сироткин, и постарайся меня не огорчать.

– Есть, не огорчать, товарищ генерал, – весело ответил Сироткин и пошёл к дверям, у него словно выросли крылья, – товарищ генерал, обернулся он уже перед дверью, – проступок за мной.

Семёнов недовольно вскинул голову.

– Без приказа я отправил фотографии наших «друзей» одесским товарищам, думаю, пусть повисят на столбах, да и в газетах им не мешает засветиться, народ то у нас бдительный.

– Не ошибся я в нём, – светло подумал Семёнов, – иди, – махнул он ему рукой, а в переговорное, как всегда, рявкнул, – машину в аэропорт!

Станция, на которой Адам и Дора выпрыгнули из гостеприимного вагона Валико, называлась Слободка. Адам оставил Дору на лавочке запущенной, тенистой аллеи, а сам побежал через дорогу к телефонной будке. Вернулся через несколько минут.

– Будем ждать, – ответил он на вопросительный взгляд Доры, – за нами приедут. Есть хочешь?

– Ещё бы! Завербовал девушку, соблазнил её, а теперь голодом моришь, шпион проклятый! – Дора обняла его двумя руками за шею, – иди, и найди что-нибудь поесть, а если сбежишь, найду и убью!

– Да, – рассмеялся Адам, от тебя сбежишь!

Он поцеловал Дору, освободился от её крепких объятий и ушёл добывать пропитание, поскольку и сам был голоден, как степной волк, случайно попавший в северную тундру. Неожиданно быстро он нашёл на станции бабулю, собственно, шёл он на невероятно вкусный запах, который источали газетные кулёчки, аккуратно разложенные на фанерном ящике у ног бабушки. Это были горячие пирожки с картошкой, грибами и ливером. У Адама невольно побежала слюна. «Как у собаки Павлова», – подумал он.

Дора развернула газету, в которую было завёрнуто это сокровище, вдохнула запах, исходящий оттуда и поцеловала Адама. «Ты настоящий охотник! Миллион лет назад ты ходил бы на мамонта!». И они стали наперегонки уплетать эти шедевры кулинарного искусства незнакомой благодетельницы. Через полчаса подъехала старая развалюха, бренча на всю улицу всеми частями своего умирающего железного тела, и посигналила. Пирожки они доедали уже в дороге.

Дора свернула пустую газету и вдруг увидела свою фотографию, растерянно развернула её снова, и рядом со своей обнаружила портрет Адама, правда пол-лица было оторвано. Прочитала замасленные пирожками строчки «Опасные государственные преступники, вооружены и очень опасны. Сообщать по телефону…».

– Адам, посмотри.

Адам взял газету в руки и тут неожиданно заговорил пожилой, молчавший до сих пор, водитель.

– С утра вашими милыми фотографиями оклеены все столбы в Одессе, они есть даже на Привозе и афишных тумбах оперы. Вы теперь, господа, очень популярны в нашем городе. Поэтому, из квартиры, куда я вас привезу, ни шагу, там всё есть, на сутки вам хватит. Они приехали к небольшому, двухэтажному обшарпанному дому уже под вечер. Дора обратила внимание на то, что ни в одном окне не горел свет.

– Дом за выселением, – сказал водитель, – кроме вас здесь никого не будет.

Они поднялись на второй этаж и водитель, повозившись с замком, открыл дверь. Квартира оказалась просторной. Дора обошла все три комнаты и точным женским взглядом определила – здесь давно никто не жил. Она открыла форточки, чтобы выветрился запах старого жилья, и ушла в дальнюю комнату, чтобы не мешать мужчинам. Разговор, судя по ситуации, им предстоял серьёзный. Это была уже не её территория, и она понимала это прекрасно – здесь командует Адам.

Дора присела на кровать, сняла пиджак и надоевшую заплечную кобуру с браунингом и подумала о душе. Потом вспомнила последние сутки и подумала о том, как разительно переменилась за это время её жизнь. В ней появился Адам, и в тайниках своей женской сути она уже знала, что это её избранник, её мужчина до конца дней. Голоса из кухни звучали на повышенных тонах. «Видно, серьёзные у нас дела», – подумала она и от нечего делать, с чисто женским любопытством, начала открывать и рыться в ящиках старинного комода и настенных полок. Здесь она с удивлением обнаружила мужские и женские парики, некоторые она тут же примерила на себя перед зеркалом, коробки с гримом и даже две вставные челюсти. В невзрачном старом, перекошенном на один бок шкафу, висели новые, модные мужские пиджаки и костюмы, женские платья и целая гора всевозможных женских шляпок. Внизу стояло штук двадцать коробок с новой обувью всех размеров. «Серьёзные товарищи у Адама», – подумала Дора и прислушалась – голосов на кухне слышно не было и тут же хлопнула входная дверь. «Ушёл», – поняла она и пошла на кухню к Адаму.

Тот сидел молча и, думая о чём-то своём, сосредоточено курил. Дора открыла холодильник «Зис Москва». «Такой и в Москве можно достать только по великому блату», – подумала она. Ни о чём не спрашивая Адама, пожарила яичницу с помидорами и вкусной одесской колбасой. Настрогала салат и поставила всё это перед Адамом.

– Жалко, «Любовного напитка» нет, – мрачно сказал он.

– Что случилось, Адам?

– Прежде, чем бросать в меня тарелки, выслушай, пожалуйста. Задание я выполнил – эта плёнка и ты, Дора, во что бы то не стало должны дойти до Хареля – это мой начальник и второй отец для меня, как для тебя Карлуша. Завтра будет так.

И он рассказал ей о плане, который был согласован им с местными агентами Ведомства. Ночь была тяжёлой и нервной с объяснениями, ссорами и слезами. Ещё до рассвета в дверь постучали, и вошёл вчерашний водитель с девушкой, которая очень напоминала Дору. Сама Дора уже была одета в какое-то неброское платье, старый, задрипанный пиджачок и платок, который она завязала почти у глаз. Водитель с Дорой ушли. По дороге он чётко и ясно объяснил ей план побега.

– Адам так решил, хоть этим и нарушает приказ руководства, но я с ним согласен. Если его прихватят в порту, Харель его всё равно вытащит отсюда, рычаги воздействия у него есть. А если возьмут вас обоих – задание будет провалено, у нас так быть не должно. Поэтому вы пойдёте по запасному каналу отхода, через плавни с контрабандистами, им заплачено сверх меры. На катере стоят два мощных американских фордовских мотора, ни один корабль береговой охраны вас не догонит. На всякий случай запомните этот телефон для связи со мной, – и он дал прочитать ей на клочке бумаги четыре цифры, потом порвал его на мелкие кусочки и выбросил.

Они подошли к незаметному в плавнях причалу, где стоял катер с задранными вверх моторами и двумя уголовного вида мужчинами. Водитель попрощался с ней, сказал несколько слов на непонятном языке контрабандистам и ушёл. Как его зовут, Дора так и не узнает никогда.

Было раннее утро. Трёхпалубное круизное судно «Лаура», которое было взято у немцев после войны в качестве репараций, уже стояло у причала в ожидании первых пассажиров. Поручни и все металлические, медные части судна горели огнём на солнце. Капитан и три его помощника в белых праздничных кителях стояли на борту у трапа, словно почётный караул. (Нужно сказать, что судно это надолго переживёт всех участников этой драмы и затонет у берегов Сомали только в 1994 году). Адам со спутницей подъехали в порт на такси. Его трудно было узнать – щегольские усики, новый шерстяной костюм и фетровая шляпа превратили Адама в настоящего денди явно иностранного происхождения. Собственно говоря, этот лайнер и был предназначен для туристов-иностранцев, поскольку советские люди не имели права даже мечтать о таких путешествиях.

Его спутница в шляпе с тёмной вуалью, была в длинном крепдешиновом шикарном платье и белых, по локоть, перчатках. В руках она держала кокетливый веер, который иногда открывала и лениво помахивала им. Всем окружающим должно было быть ясно – пара молодожёнов собирается провести медовый месяц в морском круизе. Два портовых грузчика тащили за ними огромные кожаные чемоданы, они загрузили их в специальный контейнер, который вместе с вещами других пассажиров под крики «майна» и «вира» курсировал на палубу и обратно.

У Адама был теперь новый британский паспорт и он говорил со своей спутницей на чистейшем английском языке. Их каюта «люкс» находилась на престижной верхней палубе, ближе к корме, между бассейном и теннисным кортом. Посадка закончилась быстро, поскольку пассажиров на этом рейсе было немного. Матросы втянули трап наверх, «Лаура» дала прощальный гудок и стала отшвартовываться от гостеприимного одесского причала. Адам стоял у борта, курил и смотрел на далёкие плавни, которые были на пару километров левее маршрута судна, но, разумеется, ничего там увидеть не мог.

В это время Дора с контрабандистами пробиралась сквозь эти плавни тихо и медленно, поскольку идти нужно было на вёслах до чистой воды. Два бородатых грека ловко и бесшумно орудовали вёслами, и когда кто-то из них поворачивался к Доре своим «пиратским» лицом, она думала: «За одно такое личико, без суда и следствия надо с ходу давать «десятку». Типичные «висельники». Было жутковато, но браунинг в заплечной кобуре немного согревал и успокаивал. Неожиданно они перестали грести, прислушались и жестами приказали Доре: «Ложись на дно».

Через несколько минут, совсем рядом с ними, по чистой воде прошёл сторожевой катер, за ним ещё два и уже следом – неповоротливый и громоздкий «Морской охотник». Греки удивлённо переглянулись и о чём-то быстро заговорили на своём гортанном языке. «Что-то пошло не так, – догадалась Дора, – и куда это направляется целая боевая эскадра? Немцев, как будто отсюда давно вышибли… Странно». Выждав, когда военные отойдут на приличное расстояние, греки снова взялись за вёсла, но гребли они теперь быстро и чётко, явно торопились и нервничали.

Дора видела вдали силуэт «Лауры», до чистой воды, когда можно будет включить двигатели, оставалось совсем немного. И тут Дору «осенило». Они шли за её Адамом. Она бесцеремонно сняла с шеи одного из «висельников» мощный, двадцатикратный цейссовский бинокль, и неотрывно следила за маленькой эскадрой. «Вот они делают крюк, – шептала она, – и идут прямо на «Лауру». Плавни закончились и греки опустили винты своих чудо-моторов в чистую воду. «Стоять, – резко приказала Дора, – назад, в плавни». Греки недовольно оттабанили катер ближе к плавням и явно враждебно и недовольно посматривали на свою странную пассажирку. Она видела в бинокль, как по трапу на корабль поднимаются военные и штатские люди.

Семёнов поднялся на борт первым, легко, как юноша спрыгнул на палубу и показал подошедшему капитану своё генеральское удостоверение. Следом поднялись вояки и группа Сироткина.

– Где пара молодожёнов? – спросил он у капитана.

Тот услужливо попросил их следовать за ним. Адам видел, конечно, эту кавалькаду катеров и понял, что плывут они «по его душу». Он переговорил со своей напарницей и, когда капитан постучал в дверь каюты и распахнул её перед генералом, все увидели застывшую в поцелуе парочку влюблённых. Семёнов по-хозяйски вошёл в каюту, перевернул, как всегда, стул, оседлал его и зааплодировал.

– Браво, господин Койфман, театр по вам плачет, а вы чем занимаетесь? Нехорошо.

Адам повернулся к Семёнову, посмотрел на часы. «Дора должна уже быть в нейтральных водах, – подумал он, – но время потянуть ещё нужно». Он на чистейшем английском потребовал переводчика и консула на борт, возмущался незаконным вторжением в свою личную жизнь, одним словом, «валял дурака», как только мог. Этим представлением он «убил» ещё минут двадцать и снова посмотрел на часы. «Вот теперь она точно в нейтральных водах».

Очень не понравилось генералу вся эта комедия, что-то в ней было не так. Он подозвал Сироткина и шепнул ему на ухо «Женщина». Сироткин подошёл к даме и на приличном английском попросил её снять шляпу с вуалью. «Смотри, а он и по ихнему лопочет», – мельком подумал генерал. Девушка в недоумении пожала плечами, отвернулась, сняла шляпу и поправила причёску. Потом повернулась к Семёнову лицом. (Эх, Семёнов, Семёнов!). Одного взгляда хватило генералу, чтобы понять – его опять обвели вокруг пальца, как мальчишку. Конечно, это была не Дора Шмидт. «У них был запасной канал отхода, – подумал он, – старый ты козёл, Семёнов!». Он отошёл к иллюминатору и открыл его. Не нужно было, чтобы подчинённые видели его обескураженную физиономию.

– Сироткин! Всем ждать на палубе, – приказал он. – Поздравляю, коллега, дело своё вы знаете, нужно быть справедливым.

Генерал вернулся и сел на свой стул.

– Да бросьте вы этот маскарад, Адам, к чему он теперь. Время вы выиграли, Дора наверняка уже где-то в нейтральных водах, или я что-то путаю?

Адам спокойно отклеил усики и присел напротив генерала.

– А давайте поторгуемся, Адам Койфман?

– С удовольствием, Владимир Иванович!

– Ваша осведомлённость делает вам честь, – сказал генерал, – мне бы к Сироткину парочку таких ребят, мы бы чудеса творили, – подумал он.

– В чём торг, товарищ генерал?

– Вы в каком звании сейчас?

– Майор, – ответил Адам.

– А у меня вы через год получите полковника.

– Спасибо, меня устраивает моё нынешнее звание. Давайте генерал на чистоту – вам ведь не Дора нужна, а плёнка, верно?

– Допустим.

– Вы угадали, она уже очень далеко отсюда и вам до неё не добраться.

– А если я предложу обменять её на вашу жизнь? Что вы на это скажете?

– Генерал, неужели вы пристрелите иностранца при свидетелях, прямо здесь, на корабле? – усмехнулся Адам.

– Нет, конечно, – ответил Семёнов, – вас ждёт камера, где сидят двадцать отпетых уголовников, представляете, какая вас ждёт весёлая ночь. Это только для начала, а потом вас будет судить советский суд, как известно, самый гуманный суд в мире, о приговоре, вы, конечно, догадываетесь.

– После чего, – подхватил Адам, вами займётся мой шеф и я вам не завидую.

– О! Сам Ицхак Харель! Я знаю, кто это, и совсем не боюсь потерять жизнь, я слишком давно живу на этом свете. Гораздо хуже потерять честь. Ладно, – генерал поднялся, – договорим на берегу, надеюсь всё-таки на ваше благоразумие. Сироткин! Уходим.

Дора видела, как по трапу спускаются военные и штатские люди и отчётливо увидела лицо Адама. Катера лихо развернулись и поплыли в сторону порта. Решение она приняла молниеносно: «Плывём назад, к нашему причалу», – крикнула она своим грекам. Конечно, они прекрасно понимали русский язык, она поняла это сразу по их реакции. Она была угрожающей. На ломаном, но вполне понятном языке они объяснили ей, что у них на борту ещё важный груз и они должны идти в Турцию и никуда возвращаться не намерены, а если «мадам» не согласна, то пусть вплавь добирается до берега.

Потом один из «висельников» самый нервный и агрессивный схватил весло и пошёл с ним на Дору. Она автоматически выхватила пистолет и спустила курок. Пуля попала в весло и оно отлетело в воду. Оба грека моментально сели на дно лодки и подняли руки вверх. «Заводите вашу шарманку, пойдём по чистой воде, авось проскочим», – скомандовала она. Они послушно развернули катер и с какой-то невероятной скоростью понеслись по самому краю плавней к берегу. Катер они пришвартовали у того же причала, откуда и уходили в море. «Где ближайший телефон?», – спросила она. Оба одновременно показали ей на будку сторожа. «Идите вперёд». Две бородатые гориллы послушно, как пионеры, в ногу, зашагали впереди Доры. «Оружие великая штука, – подумала она, – им бы ещё красные галстуки повязать и за руки взяться!». Она хорошо запомнила те четыре цифры телефона, которые ей показал водитель. «Это я, Дора, – сказала она, узнав его голос, – Адама взяли. Прямо сейчас вы должны позвонить в местное КГБ и спросить генерала Семёнова, скажите – от Доры Шмидт. Передайте следующее. Я жду его в нейтральных водах, по маршруту «Лауры». Плёнка в обмен на Адама. Всё». И положила трубку. Проделав точно такой же обратный путь до катера, со своей «пионерской» дружиной, Дора приказала им плыть не через плавни, а опять по краю их, но по чистой воде. «Времени у нас нет, будем рисковать», – сказала она своим грекам. Контрабандисты, которые вдруг стали ручными, дружно закивали головами – взревели моторы и они понеслись в открытое море.

Семёнов положил трубку телефона и задумался. «Последний акт комедии… или трагедии? Харель – серьёзный человек, тем более, что у него сидят два моих ценных агента и, конечно, он через высшее начальство обменяет их на своего любимчика, а я опять останусь ни с чем. По сути, это последний шанс получить эту чёртову плёнку, – размышлял генерал. Затем принял решение.

– Сироткин! С катером справишься?

– Так точно, товарищ генерал, дело знакомое.

– Поедешь со мной.

– Оружие брать?

– Не огорчай меня, Сироткин, ты что, не понял ничего?

Давай без этих ковбойских штучек, забираем Адама и едем.

– Есть!

Дора видела, как отшвартовался от пирса катер, в котором было три человека. Когда они были уже недалеко от нейтральных вод, поняла, что третий – это Адам, правда в наручниках.

– А вот и наша Мата Хари, – ещё издали закричал Семёнов и, уже подплыв совсем близко, – большая честь для меня, мадмуазель Шмидт!

Через несколько минут оба катера, заглушив моторы, покачивались совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Была странная минута полной тишины, когда всем присутствующим казалась эта ситуация какой-то диковатой. Генерал КГБ сидит и спокойно смотрит на преступников, которые не только ярые враги советской власти, но ещё и самого генерала в частности. Дора достала из сумки коробку от «Моссельпрома», открыла крышку и показала плёнку генералу.

– А теперь ключи от наручников, – негромко сказала она.

– Сироткин, ключи.

Сироткин кинул ключи, их поймал один их греков.

– Теперь Адам!

– Ну, нет, дорогая, – возмутился Семёнов, теперь плёнка. Неожиданно в этот спор вмешался Адам.

– Давайте поступим так: вы снимаете наручники – я прыгаю в воду и держу руками оба борта. Дора, отдаёшь плёнку, а я залезаю к тебе на борт. Как, генерал, годится такой вариант?

Качка усиливалась и катера постоянно отходили друг от друга на приличное расстояние. Один из греков что-то сказал Доре и она закричала Семёнову: «Идёт шторм, через двадцать минут нас разбросает на километр друг от друга, решайте!». Качка всё усиливалась и борта стукались друг о друга. «Я согласен», наконец, сказал генерал. Адам прыгнул в воду и, сколько было сил, пытался удержать лодки рядом. Выбрав момент, Дора отдала коробку в руки Семёнову и крикнула своим бандитам: «Тащите же его в лодку!!».

«Подождите, не уезжайте, на прощание я хотел кое-что важное сказать для нас обоих, – прокричал генерал, – мы больше никогда не увидимся с вами и я хочу, чтобы вы знали, наконец, как перепутались наши судьбы. Матвей Карлович Шмидт – ваш второй отец, он и мой крёстный. Он когда-то привёл меня в охранное отделение, ещё до революции и направил по этому пути. В тридцатые годы, когда вычищали всех «бывших» я два раза вычёркивал его фамилию из расстрельных списков. Он, конечно, ничего не знал об этом.

Один очень интеллигентный нарком предложил поставить на Красной площади гильотину и публично обезглавить Фани Каплан, вашу бабушку. Не успел. Это я спас ей жизнь, пусть по приказу, но я! Я не убивал вашу мать Натали, это сделали мои идиоты помощники. Просто когда-то я дал клятву самому Дзержинскому – служить этому режиму и ни разу её не нарушил и, если бы не случайность, мы жили бы сейчас в другой стране. Главное, передайте Фани, что я не Иуда, да, я виноват перед ней, очень виноват, передайте, – это важно, ей нельзя было приходить тогда на Смоленку, она поймёт это, обязательно передайте, – кричал генерал, перекрывая вой ветра, – обещаете, Дора?

– Обещаю, передам слово в слово! – прокричала Дора.

Взвыли моторы, и лодки, сделав прощальный круг, понеслись каждая в свою сторону.

Так закончилась эпопея с плёнкой, снятой оператором студии Ханжонкова Абрамом Лифшицем у завода имени Михельсона в одна тысяча девятьсот восемнадцатом году от Рождества Христова.

Подмосковье. Посёлок писателей. 1968 год (вместо эпилога)

Сегодня у генерала Семёнова была печальная дата – ровно десять лет назад ему «дали пинка», как он любил говорить, то есть, вышибли из конторы, несмотря на все его заслуги перед Отечеством. Время лечит, и он понимал, что по возрасту ему давно там нечего было делать, но обида, которая не давала спать ночами и разъедала душу, осталась. «Если бы я им, тогда, в тридцать шестом, не привёз пятьсот килограмм испанского золота и дорогих картин, которые, как выяснилось, цены вообще не имели, – думал он ночами, – хрен бы был им «Ленд Лиз» во время войны, да и о победах в послевоенных пятилетках говорить было бы смешно.

И он опять бередил старую рану и вспоминал то время, когда сам, сгоряча, написал рапорт об отставке. Думал, наивный человек, вызовут в ЦК и попросят остаться – «мол, вы, генерал ещё нужны стране», а подписали, что называется «не глядя», утром того же дня, а уже вечером приказ о его увольнении читали сотрудники конторы на доске приказов у канцелярии. Общее мнение было таково: «Был генерал, да весь вышел». Семёнов тяжело переживал свою опалу, забвение коллег, да и одиночество тоже.

Три года назад похоронил он верного Петровича, Колю, который верой и правдой служил ему сорок лет. Врачи потом рассказали ему, что не видели ещё такого обширного инфаркта, когда сердце, как перезревший арбуз, лопается пополам. Его протеже Сироткин уже много лет работал в США, сначала в посольстве, а потом в аппарате ООН. И, похоже, тоже давно забыл о существовании человека, которому был обязан всей своей блестящей карьерой.

Сегодня было пасмурно, но солнце иногда выглядывало из-за туч, словно намекало: «пользуйтесь, господа, скоро не увидите меня вовсе». Семёнов вышел во двор посидеть на своей любимой плетёной качалке, погреть, как говорится, «старые кости», а, точнее, ноги, которые были увиты толстыми узлами синих вен. «Тромбоз», – так говорили врачи.

Настроение у генерала последнее время было паршивое, хуже некуда. Он чувствовал себя чужим не только «на этом празднике жизни», но и смерти тоже. А случилось вот что. Семёнову доложили, по старой памяти, что умер старейший сотрудник МУРа – Матвей Карлович Шмидт и он поехал на кладбище. Его поразило количество сотрудников, да и простых людей, пришедших проститься с ним. «Сегодня, наверное, весь МУР здесь, – думал он с какой-то тайной завистью, – у меня таких пышных похорон не будет, – с горечью думал он.

Он долго искал знакомые лица, но так и не обнаружил ни одного. «Бежит время», – вздохнул он и подошёл к гробу, положил цветы, поправил ленту на иконостасе из орденов и медалей и увидел маленький, потускневший от времени крест на голубой ленте. Генерал вспомнил, что это была одна из главных наград Российской империи, которую Матвей Карлович получил из рук последнего Государя императора, как лучший сыщик Охранного отделения.

Подошла попрощаться женщина в чёрном муаровом платке и чёрных очках. Она прильнула к покойному и долго что-то шептала ему, потом поцеловала, трижды перекрестила и далеко отошла от могилы, видно было, как от рыданий вздрагивают её плечи. Семёнов узнал её сразу по гордой посадке головы и осанке, которая была ему так хорошо знакома, хоть и виделись они всего один раз в жизни. Он молча подошёл к ней.

– Как вы узнали?

Не оборачиваясь, она ответила:

– Мне был сон, он приходил попрощаться. Я села в самолёт и… успела. Мы с Адамом сейчас очень далеко, работаем в одной стране в посольстве… я летела двадцать четыре часа. Помолчали.

– Как Фани? – спросил генерал.

– Всё хорошо, живёт с нами, присматривает за внуками. Я передала тогда ваши слова. Она думала над этим всю ночь, утром пришла ко мне и сказала, что простила вас. Но ждёт самого главного разговора с вами «с глазу на глаз», – так она сказала.

Семёнов удивлённо взглянул на Дору, а она посмотрела вверх, на быстро бегущие серые облака и сказала: «Там». И быстро пошла к машине, на капоте которой развевался флажок израильского посла.

Всё это Владимир Иванович вспоминал в полудрёме, покачиваясь на качалке. Порой он проваливался в сон и тогда его будил Лордушка, тоже изрядно постаревший. Он так же, как и хозяин, при ходьбе подволакивал задние ноги, скрученные подагрой, и далеко в прошлое ушла та счастливая пора, когда он яростно защищал свой «периметр» и гонял поселковых мальчишек вдоль забора. Чтобы разбудить хозяина Лорд сначала начинал скулить, потом лизал больные ноги хозяина и даже тихо и нежно покусывал его пальцы, и когда генерал, наконец, просыпался, пёс выдавал целую руладу звуков из воя и лая, а небесно-голубые глаза его сияли от счастья.

Генерал открыл глаза и посмотрел на небо. Неизвестно откуда пришли и закрыли его до горизонта тяжёлые свинцовые тучи, день быстро померк и превратился в ночь, тьма окутала посёлок писателей. «Нужно уходить», – подумал он, встал, взял палку и заковылял к дому. За ним, также, припадая на задние ноги, тащился Лорд. «Дожили, – сказал он псу, – как инвалидная команда времён Первой Мировой».

Первые капли дождя, крупные и тяжёлые, как ртуть, упали на землю, когда они уже вошли в дом. Пока за окном бушевала стихия и стеной шёл ливень, генерал топтался на кухне, ходил по комнатам и всё никак не мог вспомнить что-то очень важное для себя. «Склероз, это понятно», – думал он. Последнее время так часто случалось – он приходил на кухню и забывал, зачем он здесь. Сегодня всё было иначе – это было острое, мучительное чувство потери, словно, на этот раз, он не мог вспомнить о чём-то очень дорогом и важном для себя.

Последние годы, в такие ненастные дни, как сегодня, у генерала начинались сильные головные боли. Не помогали таблетки и процедуры в поликлинике, врачи были бессильны. «Возрастная мигрень», – говорили профессора и прятали глаза. Ему посоветовали обратиться к одной модной целительнице из Грузии, но Семёнов всё тянул и ждал чуда – вдруг само пройдёт? Да и во всю эту хиромантию он не верил. В голову генерала будто вогнали раскалённый добела стальной прут, боль была невыносимой, и он не находил себе места – метался из комнаты в комнату до тех пор, пока не оказался опять на кухне. Его взгляд, в круглых, стареньких очках упёрся в календарь, он механически оторвал листок и увидел дату – 30 августа 1968 год. Он даже задохнулся на какое-то время и присел на стул. В голове набатом стучало – пятьдесят лет! «Прошло уже полвека, значит у нас с вами, Фани Каплан, юбилей, вот так штука!» – бормотал изумлённо себе под нос генерал.

Нужно сказать, что заветная плёнка с годами стала ему неинтересна. Пропал былой азарт и драйв во время её просмотров. Теперь он точно знал, что ничего она в его жизни уже не изменит, да и советский строй будет стоять вечно. (Эх, Семёнов!) Да и результат этого его подвига не оценили, в награду он получил лишь опалу и одиночество. Последние несколько лет он вообще забыл о её существовании – болячек становилось всё больше, а здоровья, соответственно, всё меньше. Владимир Иванович поднялся и ещё раз внимательно изучил календарь. «Всё точно», – резюмировал он.

Начинало светлеть за окном, ливень постепенно уходил куда-то в сторону города, и боль постепенно уходила, видимо, туда же, вместе со свинцовыми тучами. И он внезапно ярко, до мельчайших подробностей вспомнил тот день у завода Михельсона, вспомнил так, как будто это было только вчера. Он словно очнулся от многолетней спячки. Генерал резко встал, ноги слушались безукоризненно, голова стала ясной, словно кто-то невидимый снял с его жизненного счёта пару десятков лет. В нём опять тлел и разгорался огонёк прежнего азарта, возникало и росло страстное желание вновь вернуть то время, побродить по далёким берегам юности и молодости, увидеть и ещё раз пережить сладостный миг свидания со своим прошлым.

Как всегда бесшумно, отъехала дверь в кабинет (спасибо тулякам-полярникам) и генерал механически проделал почти забытый ритуал – достал из шкафа, встряхнул от пыли и надел свой генеральский мундир со звёздой Героя, поставил на стол бутылку некогда любимого армянского коньяка, вкуса которого он уже и не помнил, достал из сейфа и зарядил в проектор плёнку. Всё это он делал лихорадочно быстро, словно куда-то опаздывал, будто чувствовал, как время ускорило свой бег. Он остановился, осмотрел «поле битвы», подумал и достал из стола сигару, которую даже не стал прикуривать.

Теперь можно было начинать, и он нажал на кнопку «пуск». Загудел проектор, затрещала перфорация плёнки. Ему вдруг стало непривычно легко, как будто его тело лишилось своего веса, а на душе было светло и радостно, так бывает в дни святой Пасхи, когда прощаются большие и малые грехи твои. Трещала перфорация плёнки, по экрану бегали люди и неожиданно изображение стало идти медленно и тягуче, пока не остановилось вовсе. На этом стоп-кадре молодой и лихой Семёнов, с капельками пота на лбу, целился из пистолета в маленького лысого человека. Это тогда он поклялся железному Феликсу умереть за новый строй. Но тогда умереть не вышло, как не случилось этого и на фронте и ещё много раз за всю его долгую жизнь. И теперь, где-то там, в небесной канцелярии решили – свой лимит удачи генерал израсходовал полностью. Пора! Последнее, что увидел Владимир Иванович в своём затухающем сознании – это полустёртое временем лицо девушки в будёновке, которую он всегда помнил и любил всю свою жизнь.

Кинопроектор заклинило, плёнка провисла и коснулась раскалённой, треснувшей линзы проекционного фонаря. Сначала она плавилась, потом, вдруг, вспыхнула, и огонь, как по бикфордову шнуру побежал наверх к рулону. Загорелась скатерть, старый деревянный стол, огонь мгновенно, как изголодавшийся, ненасытный зверь, набросился на свою добычу – полыхали стены и потолок, пол и книжные полки. Старый дом занялся весь сразу, словно его подожгли одновременно со всех сторон. Через час рухнула крыша, затем стены. Всё было кончено.

Среди дымящихся останков дома, на своём металлическом кресле сидел обуглившийся чёрный силуэт генерала с впаянной в грудь золотой звёздой Героя. Он сидел прямо, как железный канцлер, одна рука была вытянута вперёд, так, будто он только что закончил руководить этой своей операцией, длинною в целую жизнь. Огромный остроухий пёс с лаем носился вокруг пепелища и горстка прибежавших соседей боялась даже близко подойти к дому. Наконец Лорд, кажется, понял, что охранять ему больше некого. Он сидел на краю пепелища и выл прощальным, страшным воем. Больше оплакивать генерала было некому.

А в это самое время, где-то очень далеко от посёлка писателей (здесь нужно учитывать временные пояса) в доме, вокруг которого искрилась и горела на солнце изумрудная трава, а на пальмах сидели и пели райские птицы фантастических раскрасок, отворилась из дома дверь и на лужайку выбежали с криком и смехом мальчик и девочка. С первого взгляда было видно, что они «двойняшки». Но только голова мальчишки была белой и кудрявой, а девочка была жгучей брюнеткой, как говорили родители – «пошла в бабулю».

– Адам, – кричала из дома Дора, чем ты таким важным занят? Помоги бабушке, я занята!

Она приводила себя в порядок у зеркала, перед тем, как ехать на работу в посольство.

– Адамчик! – на весь двор кричала в свою очередь Фани, какое сегодня число?

– 30-е августа, тётя Фейга, – так звал он её до сих пор, – а какой год на дворе, Адамчик?

– 1968!! Тётя…Адам брился, нервничал и тоже, как и Дора опаздывал на службу.

– Адамчик! Там, в моём старом ридикюле, лежит моя шляпка с вуалеткой, я хочу сегодня её надеть.

– Но ведь жарко сегодня, тётя Фейта!

Если всю эту перепалку помножить на споры и крики детей во дворе, то свалка эта вполне себе походила на утро в каком-нибудь одесском дворике.

– Адам, да помоги же ты бабуле! – кричала Дора из дома.

Адам вывез Фейгу в кресле во двор, по дороге, на ухо, рассказал ей свежий «неприличный» анекдот, они дружно посмеялись, Адам поцеловал Фейгу и убежал. На лужайке дети гоняли мяч, поскольку в этой стране было два Бога – футбол и карнавал.

– Бабуля! Бабуля, скажи Димке, пусть отдаст мне мяч, я же девочка! – верещала маленькая Натали.

– Попробуй сама отобрать, – говорила ей Фейга, – в жизни тебе придётся всё завоёвывать самой.

Фейга Ройтблат была уже практически слепа и воспринимала мир только на слух. Она подняла вверх, к солнцу невидящие глаза в чёрных очках.

– Да, Адамчик прав, сегодня будет жарко.

– Бабуля! Бабуля, – вопила Натали, – а что это у тебя за шляпка, дай померить!

Фани аккуратно сняла шляпку незабвенной своей подруги Екатерины Ставской, и на ощупь надела её на головку Натали.

– А теперь иди в дом, пока мама с папой на работе, примерь её туфли на каблуках, я в детстве тоже так делала, и даже можешь немного подкрасить губы. Потом придёшь и покажешься мне во всей красе. Может быть, когда-нибудь ты станешь натурщицей и великие художники будут тебя рисовать, или будешь демонстрировать платья, как показывают по телевизору.

Девчонка заверещала от восторга, показала брату язык и пулей понеслась в дом. Мальчик бросил мяч, подошёл к Фейге, положил свою кудрявую голову ей на колени и, как щенок, потёрся о её руки.

– Не обижай сестру, Дмитрий, ты мужчина и должен защищать её всегда, обещаешь мне?

– Хорошо, Фейга, – так с рождения, на «ты» звал он её всегда, – я тебя люблю, бабуля, – прошептал он, схватил мяч и побежал за дом, туда, где стояли маленькие футбольные ворота, но не только они манили сюда Дмитрия и Натали.

Здесь была маленькая дверь, которая вела в подвал, а подвал этот хранил страшную тайну. Дмитрий через окно, знаками позвал сестру и они, взяв фонарики, спустились по бетонным ступеням вниз, где и стояла, накрытая старым, истлевшим зипуном их «страшная тайна». Они сбросили зипун и зверюшка, увидев эти огромные, восторженные детские глаза, тоже заверещала от радости. Её черные глаза-бусинки засверкали и она встала на задние лапки.

– Привет, – постучала по шару Натали, – как ты там, «крысюк»?

И они весело рассмеялись. «Крысюк» пропищал в ответ что-то восторженное и сделал полный круг, словно цирковой мотоциклист, по своей сфере, как собачонка улёгся на животик и положил на розовые лапки голову. В подвале было очень прохладно, почти холодно, зато наверху солнце уже палило нещадно.

Фейга подняла свои незрячие глаза навстречу этим жарким лучам и увидела евпаторийский берег – Дмитрия, Катю, Абрашу и Серёжу Абросимова, который на её изумлённых, тогда ещё зрячих глазах, подписывал свою новую картину – «Предчувствие», кажется, так она называлась. Шаланда уплывала в море, но на её борту никого не было видно, а сквозь парус просвечивал кроваво-красный диск солнца. И она вдруг увидела себя на этой шаланде и поняла, что отправляется в далёкое путешествие, из которого она вряд ли скоро вернётся. Шаланда уходила всё дальше в море, и родные и любимые лица на берегу постепенно размывались и становились невидимыми.

Смеясь, из дома выбежал Дмитрий

– Фейга, посмотри! Она идёт, как на костылях!

Натали шла, как на пружинах, и ноги её подгибались, шляпка сидела «набекрень», а губы были размалёваны маминой помадой до ушей. Мальчик первый подошёл к Фейге, увидел её бессильно, словно плети, висящие руки и подбородок, который уткнулся в грудь, прошептал сестре

– Тссс…тише, бабуля уснула, пойдём за дом, не будем ей мешать. И они на цыпочках убежали.

Но помешать ей они уже никак не могли. Фейта под звуки колокола, оттуда, издалека, из её Нерчинской обители, отправилась в своё последнее путешествие, из которого не возвращаются. Никто и никогда не узнает причину её быстрой и лёгкой смерти. Конечно, могут сказать: «Знаете ли, возраст!» и будут абсолютно правы. Но мы думаем, что она просто боялась опоздать на самый важный разговор в своей жизни «с глазу на глаз» со своим извечным лютым врагом и другом, генералом Семёновым, с которым её навечно связала трагичная и фантастическая судьба.

Вот так закончилась невероятная история жизни и смерти Фани Каплан, урождённой Фейги Ройтблат.

Послесловие

Должен сознаться, что автор не всегда следовал реальным фактам биографии нашей героини Фаин Каплан, за что и приносит читателям свои извинения. Например, он поселил героиню в Москве на Большой Молчановке, нынешнем новом Арбате, когда на самом деле проживала она на Б.Садовой 10, в знаменитом Булгаковском доме. Но таких вольностей в этой книге совсем немного, а поскольку реальные факты жизни Фани Каплан общеизвестны, хотя и редки, то ровно столько же, между ними, наблюдается белых пятен в её биографии, которые и заполнялись авторской фантазией.

Традиционно, хотелось бы поблагодарить людей, которые вдохновили и помогли мне в создании этой истории. И первой из них хочу поблагодарить свою жену, которая ещё со времён написания сценария к одноимённому фильму, помогала и всегда поддерживала меня в этом начинании. А её невероятное терпение и упорство, заставило-таки автора написать эту книгу. Огромное спасибо моему старому другу Геннадию Матрюхину, прекрасному историку за то, что не позволил мне заблудиться в исторических дебрях этой книги. Преклоняюсь и благодарю первооткрывателей жанра – «альтернативная биография» – гениального Артура Конан Дойля и, человека невероятной смелости, которого зовут Дэн Браун.

Разумеется, найдутся читатели, которые не поверят ни единому слову из этого повествования, и автор с ними тоже согласится, хотя может привести в своё оправдание «седьмое» доказательство. Это досадное недоразумение, на мой взгляд, и, является неоспоримой и единственной (в каком-то смысле) истиной «в последней инстанции».

Из открытых архивов КГБ СССР

Совершенно секретно.

Начальник 4-го управления КГБ СССР генерал-лейтенант Нитовратов. 13 октября 1959 года.

Формуляр № 3907 на Фани Каплан (Фейга Ройтблат).

Лейтенант Турчанинов рассмотрев архивное дело на Фани Каплан (Фейгу Ройтблат), докладывает, что Фани Каплан (Фейгу Ройтблат) надо оставить на оперативном учёте в КГБ, а её дело оставить на хранении в КГБ СССР.

Родился в 1949 году.

Закончил ГИТИС им. Луначарского, работал солистом оперы, а потом и режиссёром в театре им.

Станиславского и Немировича – Данченко, в Воронежском театре оперы и балета. Закончил факультет музыкальных режиссёров в ГИТИСе им. Луначарского, Высшие режиссёрские курсы.

Ставил оперные спектакли во многих театрах страны, работал в Венской опере. На либретто и пьесы Сергея Решетова написаны и поставлены оперы, мюзиклы и балеты. С 1994 года являлся режиссёром, автором и телеведущим музыкальной редакции Российского телевидения.

Работал на телеканале «Культура», на Первом канале. Снял десятки авторских телепрограмм и документальных фильмов. Член Союза театральных деятелей РФ.

Эта книга родилась из киносценария к многосерийному художественному фильму, которому не суждено было увидеть свет, по не зависящим от автора причинам.

Content

Сергей Решетов
Гильотина для Фани. Невероятная история жизни и смерти Фани Каплан

Вместо пролога

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Послесловие