Юрий Шестера

Аляска, сэр!

Глава 1

Инцидент на пути к Камчатке

Судно медленно, как бы нехотя, но все сильнее и сильнее кренилось на левый борт. Сквозь иллюминатор каюты уже стали видны редкие барашки облаков, лениво плывущих в лазурных небесах под воздействием ровно дующего пассата. Но вот судно выпрямилось, на мгновение как бы замерло, а затем стало так же медленно крениться вновь, но уже на правый борт. Облака в иллюминаторе исчезли – сменились длинными, тянущимися до самого горизонта валами мертвой зыби. То было наглядным свидетельством жестокого шторма, бушевавшего сейчас где-то за сотни миль отсюда.

Монотонности бортовой качки соответствовало и настроение хозяина каюты. Алексей Михайлович горестно вздохнул, вспоминая перипетии минувшего дня.

* * *

В кают-компании шлюпа «Надежда», флагманского корабля Первой русской кругосветной экспедиции, возглавляемой капитан-лейтенантом Иваном Федоровичем Крузенштерном[1], было шумно и тесно. Еще бы! Ведь в ней одновременно собрались не только офицеры с обоих шлюпов, но и члены торговой миссии во главе с чрезвычайным полномочным посланником России камергером[2] Николаем Петровичем Резановым[3]. Дабы всех разместить, вестовые буквально сбились с ног, собирая стулья по офицерским каютам, но, как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Повод же, по которому начальник экспедиции собрал у себя всех господ офицеров и членов миссии, был поистине уникальным: завтра здесь, у Гавайских островов, шлюпы расстанутся на целый год! «Надежда» под командой Крузенштерна уйдет в Петропавловск на Камчатке, а оттуда – в Нагасаки, для заключения торгового договора с Японией. «Нева» же, под командованием капитан-лейтенанта Юрия Федоровича Лисянского[4], отправится в Русскую Америку[5]. Капитан «Невы» по своему усмотрению должен будет прибыть или в Павловскую гавань на острове Кадьяк, что расположен у залива Аляска, или в Архангельскую крепость на острове Баранова, относящемся к архипелагу Александра.

Все присутствовавшие пребывали в приподнятом настроении, ибо первый этап кругосветного плавания был успешно завершен. Здравицы следовали одна за другой, но пили только шампанское: завтра шлюпам предстояло сняться с якорей и уйти в открытый океан. Шутки сыпались как из рога изобилия: истосковавшиеся по общению моряки наперебой упражнялись в изящной словесности. Не отставал от подчиненных и зараженный всеобщим весельем начальник экспедиции.

Один лишь Резанов снисходительно наблюдал за шумной компанией, почти не принимая участия в перекрестной словесной перепалке. И не столько потому, что был старше всех здесь присутствующих как по возрасту, так и, имея один из высших придворных чинов, по положению, сколько потому, что он был бойцом, закаленным в таких дворцовых интригах, которые не шли ни в какое сравнение с безобидными устными изысками флотской молодежи.

Меж тем Крузенштерн язвительно и как бы между прочим заметил, что испытывает высшее наслаждение при виде господина Воронцова, фланирующего по верхней палубе с зеленой обезьянкой на поводке, чем вызвал очередную волну оживления среди офицеров. Когда же он иронически предположил, что тот, видимо, считает данный вид времяпрепровождения наиболее приличествующим его графскому достоинству, лицо Алексея Михайловича вспыхнуло.

– Вы, Иван Федорович, – процедил Воронцов, – своим неуклюжим замечанием преступили пределы дозволенного. А посему жду от вас извинений за нанесенное мне оскорбление при всех присутствующих в кают-компании господах!

Лицо камергера помрачнело, и это не ускользнуло от внимания участников застолья. Все поняли, что назревает конфликт. Понял это, конечно, и сам Крузенштерн, но остановиться, закусив удила, уже не мог.

– Не много ли вы на себя берете, граф?! – воскликнул начальник экспедиции. – У вас, видимо, проблемы с чувством юмора, раз вы не способны нормально воспринять невинную шутку!

– Юмор юмору рознь, господин капитан-лейтенант! – резким, непримиримым тоном произнес Алексей Михайлович. Он специально озвучил звание оппонента, поскольку, будучи его ровесником, сам имел чин надворного советника, соответствующий, согласно Табели о рангах[6], флотскому чину капитана второго ранга, что считалось одним классом выше. – Вы можете позволять себе «невинно» шутить со своими подчиненными, однако я подчиняюсь лишь его превосходительству Николаю Петровичу Резанову! Кроме того, вы оскорбили не только меня лично, но – в моем лице – и весь мой род, далеко не последний в России! К сожалению, в данный момент я не могу обратиться к вам с требованием немедленной сатисфакции[7], ибо в условиях дальнего плавания дуэли категорически запрещены, поэтому оставляю за собой право сделать это сразу же по возвращении экспедиции в Кронштадт. – С этими словами Воронцов демонстративно покинул кают-компанию.

Все притихли, растерянно переводя взгляды с Резанова на Крузенштерна. После некоторой паузы Николай Петрович поднялся из-за стола и жестом пригласил Ивана Федоровича в свою каюту.

* * *

Резанов расположился в уютном кресле за большим письменным столом красного дерева, в то время как Крузенштерн остался стоять по другую его сторону в позе провинившегося школьника.

– Вы, Иван Федорович, очень огорчили меня, – начал тяжелый для обоих разговор камергер. – Ведь вы являетесь не просто флотским офицером и даже не только капитаном флагманского корабля, но еще и начальником Первой кругосветной экспедиции русского флота! Организованной, кстати, по вашей же инициативе и при вашем деятельном участии. И вдруг какой-то совершенно мальчишеской выходкой, поддавшись всеобщему игривому настроению, позволили себе сегодня не только подорвать собственный авторитет руководителя, но и незаслуженно обидеть уважаемого человека.

– Знаем мы этих «уважаемых» паркетных шаркунов, – досадливо буркнул Крузенштерн, глядя себе под ноги.

Резанов посмотрел на собеседника так, будто видел его впервые.

– Вы несправедливы, Иван Федорович, к графу Воронцову. Он по праву занимает должность столоначальника в Министерстве иностранных дел и в случае успешного заключения торгового договора с Японией будет, несмотря на его довольно молодые годы, представлен мною к пожалованию ему чина коллежского советника, равного в соответствии с Табелью о рангах, как вам, безусловно, известно, флотскому чину капитана первого ранга. Вот так, – многозначительно подчеркнул камергер. – Что же касается пристрастий господина Воронцова, то вас почему-то никто не упрекает в том, что вы развели в своей капитанской каюте целый зоопарк, накупив в Бразилии дюжину попугаев, в том числе красавца ара чуть ли ни в полсажени высотой. Граф же предпочел приобрести там же зеленую мартышку. Только и всего.

– Но я же не разгуливаю со своими попугаями по верхней палубе военного судна! – огрызнулся капитан-лейтенант, понимая, однако, неопровержимость доводов камергера.

– Так вы моралист, Иван Федорович?! – притворно удивился Резанов. – Тогда вам бы в самую пору не экспедицией руководить, а в институте благородных девиц преподавать! – Увидев, сколь обиженно вспыхнуло лицо Крузенштерна, он примирительно добавил: – Не обижайтесь, уважаемый Иван Федорович. Мы с вами, слава богу, одни, так что у вас нет повода вызвать меня на дуэль. – Глаза камергера озорно блеснули. – Я же прекрасно понимаю, что ваша недавняя публичная выходка, а по-другому я ее, извините, назвать не могу, вызвана тем, что какому-то, как вы соизволили выразиться, «паркетному шаркуну» уже с рождения выпало стать графом, аристократом, тогда как вам, выходцу из мелкопоместных дворян, предстоит добиваться места под солнцем трудом и знаниями. Увы, но данное положение дел не по силам изменить ни вам, ни мне… – Резанов ненадолго задумался. – Кстати, прошу вас присесть, Иван Федорович, тем более что самое главное я уже сказал…

Крузенштерн благодарно взглянул на хозяина каюты и, придвинув к столу кресло для гостей, расслабленно в него опустился: насколько он понял, «официальная часть» разговора, а на самом деле – разноса, закончилась. Действительно, камергер уже совершенно спокойным тоном принялся давать ему, неопытному пока в светских делах человеку, полезного рода наставления.

– Имейте в виду, Иван Федорович, что по прибытии в Петербург разговоры о сегодняшнем конфликте между вами и Воронцовым непременно возобновятся, и представители аристократических кругов вряд ли встанут на вашу сторону. Я хорошо знаю графа Михаила Петровича Воронцова, отца Алексея Михайловича. Он весьма близок к придворным кругам и, думаю, не простит вам оскорбления, нанесенного его сыну и наследнику. Поэтому постарайтесь превозмочь гордыню и тотчас по возвращении из плавания изыскать возможность извиниться перед Алексеем Михайловичем. Поверьте: это пойдет лишь на пользу вашей дальнейшей карьере, которая лично мне представляется блестящей.

Крузенштерн бросил на камергера настороженный быстрый взгляд: не шутит ли? Нет, собеседник явно говорил с ним откровенно и совет давал дельный. Возникшая было в душе тревога вмиг сменилась чувством благодарности.

– Собственно, – продолжал излагать свою мысль Резанов, – если бы вы прямо сегодня, воспользовавшись царившей в кают-компании атмосферой всеобщего веселья, извинились перед графом, инцидент был бы уже полностью исчерпан. Вы же вместо этого зачем-то полезли в бутылку, прошу прощения за выражение…

– Не сдержался, Николай Петрович. Каюсь…

– Вижу. Тем не менее впредь постарайтесь не допускать подобных промахов. Надо уметь извлекать уроки из своих ошибок, хотя, как говорят мудрецы, лучше все-таки учиться на чужих, – улыбнулся Резанов.

– Большое спасибо вам, Николай Петрович, за преподнесенный мне предметный урок, – с чувством произнес капитан-лейтенант и благодарно пожал руку, протянутую камергером.

Мир был восстановлен.

* * *

Алексей Михайлович вернулся в свою каюту и тяжко опустился на стул. Внутри все клокотало. Какой-то капитан-лейтенант, выскочка, посмел прилюдно оскорбить его. Его, представителя аристократического рода! Он знал, что отец, узнав об этом инциденте, не оставит от авторитета Крузенштерна камня на камне. Но при чем тут отец? Ведь оскорблению-то подвергся лично он, граф Алексей Михайлович Воронцов… Да, именно собственное бессилие его сейчас и бесило. Вдобавок Резанов, непосредственный начальник, не сделал ни малейшей попытки заступиться за него, своего подчиненного!..

Однако, поразмыслив, Воронцов пришел к выводу, что Николай Петрович ни за что не стал бы одергивать Крузенштерна или делать ему замечание в присутствии его подчиненных. Это было неписаным правилом чиновничьей этики.

Тут раздалось знакомое повизгивание любимицы Макаки, и мартышка прыгнула к Алексею на колени. Он погладил ее, и зверушка, словно почувствовав настроение хозяина, лизнула его в лицо, как собачонка. Растроганный Алексей Михайлович прижал обезьянку к груди и предался воспоминаниям…

* * *

Когда шлюпы отдали якоря на рейде бразильского порта Дестеро, все свободные от вахты офицеры, а тем паче и вовсе бывшие не у дел члены торговой миссии, на катерах сошли на берег. Как же было приятно вновь ощутить под ногами земную твердь после длительного водного перехода от Канарских островов! Да и Дестеро, по сравнению с заштатным городишком Санта-Крус, посещенным незадолго до этого на острове Тенерифе, показался относительно большим городом.

Знакомясь с новым городом, Алексей Михайлович забрел в магазинчик, торгующий разной заморской живностью, и его прямо с порога буквально оглушили крики попугаев всевозможных цветов и оттенков. При виде нового посетителя птицы начали наперебой выкрикивать португальские, английские, а то и вовсе непонятные слова и фразы, словно решили посоревноваться друг с другом в красноречии.

Хозяин магазинчика, португалец, довольно сносно изъяснявшийся по-английски, наметанным взглядом торговца сразу же оценил потенциальные финансовые возможности посетителя и стал на все лады расхваливать свой товар. Алексей Михайлович в ответ лишь вежливо улыбался и неспешно переходил от клетки к клетке. Когда, не заинтересовавшись говорливыми попугаями, он задержался у небольшого вольера с обезьянками, торговец перешел в более решительную атаку. Остановив его непрерывный словесный поток повелительным взмахом руки, Алексей Михайлович попросил объяснить ему преимущества тех или иных видов обезьян.

Продавец, быстро смекнув, что имеет дело не с дилетантом, которому можно вешать лапшу на уши, мгновенно перестроился на деловой тон и стал давать необходимые пояснения. Поняв, что наиболее подходящими для домашнего содержания являются зеленые мартышки, отличающиеся ко всему прочему острым умом и великолепными подражательными способностями, Алексей Михайлович остановил свой выбор на одной из самочек (поскольку самки, по утверждению продавца, были намного покладистее своенравных самцов). «Избранная» зверушка, словно догадавшись о намерениях стоявшего перед ней человека, преданно смотрела на него и непрерывно верещала, как будто хотела сказать: «Возьми меня, возьми меня…»

К вящей радости продавца, покупатель заплатил за мартышку объявленную им сумму, даже не торгуясь. Затем под его диктовку тщательно записал основной ассортимент питания и, узнав, что обезьянка практически всеядна, несказанно обрадовался. Напоследок продавец предупредил, что выгуливать мартышку надо обязательно на поводке. Но не на ременном или веревочном, поскольку такие она может легко перекусить и убежать, а исключительно на тонкой цепочке. И, разумеется, услужливо предложил несколько имеющихся в его магазине вариантов цепочек, уже прикрепленных к ошейникам.

Алексей Михайлович выбрал самый дорогой – блестящий поводок тонкого плетения длиной в полторы сажени. Затем аккуратно надел ошейник на обезьянку и вывел ее из вольера. Та тут же начала яростно стягивать цепкими лапками ошейник с шеи, и Алексей Михайлович вопросительно посмотрел на продавца.

– Не волнуйтесь, сэр, привыкнет, – успокоил его тот, не забыв подобострастно улыбнуться столь щедрому и выгодному покупателю.

– Ну что ж, Макака, тогда пошли домой, – изрек новоиспеченный хозяин мартышки и, поблагодарив продавца, вышел из магазинчика.

Кличка обезьянки родилась в его голове как-то сама собой.

* * *

Макака положила лапки на плечи Алексея Михайловича, как бы обнимая его, и притихла, едва слышно повизгивая. Он благодарно погладил зверушку, а затем пересадил на стол, достал из шкафа банан и протянул его ей. Та жадно схватила любимое лакомство, ловко, почти молниеносно очистила его, откусила довольно солидный кусок и начала блаженно жевать, признательно поглядывая на хозяина.

К удивлению русских моряков, гавайцы, явно избалованные частым посещением их островов кораблями европейцев, заламывали теперь за фрукты сногсшибательные цены. (В отличие, например, от острова Нукагива, расположенного чуть южнее экватора, где туземцы продавали всевозможные тропические лакомства практически за бесценок.) Поэтому здесь, в Дестеро, капитаны шлюпов ограничились закупкой фруктов только для нужд кают-компаний, тогда как сам Алексей Михайлович запасся ими тут впрок. Ведь следующая остановка ожидалась теперь только в Петропавловске на Камчатке, а там, как ему было известно, фруктами и не пахло.

Наблюдая за активно поедающей банан Макакой, Воронцов неожиданно вспомнил слова продавца-португальца о прекрасных подражательных способностях зеленых мартышек. И тут его, что называется, осенило! Он вскочил со стула и возбужденно заходил взад-вперед по довольно тесной каюте. В голове графа рождался план отмщения обидчику.

Наконец, несколько успокоившись, Алексей Михайлович снова подсел к столу и пристально посмотрел на мартышку.

– Извини, Макака, но тебе, кажется, предстоит стать моим орудием мщения, – загадочно произнес он.

* * *

Крузенштерн, нервно постучав в дверь и даже не дождавшись разрешения войти, буквально ввалился в адмиральскую каюту Резанова.

– В чем дело, Иван Федорович? – строго спросил камергер, будучи изрядно покороблен бесцеремонностью капитана, который доселе вел себя по отношению к нему достаточно корректно.

– На шлюпе произошло чрезвычайное происшествие, Николай Петрович! – выпалил визитер, словно бы и не заметив недовольства хозяина каюты.

Резанов аккуратно вытер о тряпочку испачканный чернилами кончик гусиного пера, которым только что писал что-то на бумаге, и отложил его в сторону. Озадачившись непривычно возбужденным состоянием Крузенштерна, поддаваться его настроению, однако, не стал.

– Присаживайтесь, Иван Федорович, – сухо предложил он нежданному гостю. – И спокойно объясните, пожалуйста, что случилось.

Крузенштерн нервно пододвинул кресло к столу и, усевшись напротив Резанова, продолжил по-прежнему запальчиво:

– Графская обезьяна…

– Успокойтесь, прошу вас! – перебил его камергер, поморщившись. – Вы же, в конце концов, не институтка, а флотский офицер, да еще и руководитель экспедиции!

Крузенштерн на мгновение непонимающе замер, но когда уловил-таки смысл слов собеседника, продолжил уже чуть более спокойно:

– Извините, Николай Петрович, но я действительно крайне возмущен безобразной выходкой графа Воронцова!

Резанов облегченно вздохнул: он опасался услышать от капитана о чем-то и впрямь из ряда вон выходящем, угрожавшем, не дай бог, безопасности шлюпа. «А тут всего-навсего очередное выяснение отношений между соперниками», – усмехнулся камергер про себя.

– Продолжайте, Иван Федорович, я внимательно слушаю вас.

– Так вот… Вхожу я, значит, в свою каюту и – что же вижу?! В моем кресле, за моим письменным столом сидит эта паршивая графская обезьяна! Мало того! Она листает журнал с моими путевыми заметками и каждый лист обливает чернилами из стоявшей у меня на столе бутыли! Когда на мой крик прибежал вестовой[8] и принялся ловить эту поганку, она прытко убежала в спальню… Я же чуть не плакал: эта тварь успела уничтожить добрую половину моих записей, сделанных, почитай, почти за год нашего плавания! – Лицо мореплавателя исказилось гримасой страдания.

– Сочувствую вам, Иван Федорович, – искренне пособолезновал камергер. А затем, ненадолго задумавшись, философски изрек: – Полагаю, это просто-напросто вернулся брошенный вами же бумеранг.

– ?!..

– Я имею в виду, что проделка обезьяны – своего рода расплата за тот ваш необдуманный поступок в кают-компании «Надежды», когда мы стояли у Гавайских островов. Видимо, граф Воронцов просто не нашел другого способа отомстить вам.

– Но не столь же иезуитским образом!

– Согласен: случай возмутительный. Однако лично для меня он лишний раз подтвердил остроту ума Алексея Михайловича, – с заметной долей удовлетворения констатировал Резанов. – К тому же, должен признать, тем самым граф Воронцов обеспечил вам, Иван Федорович, превосходное паблисити – по возвращении в Кронштадт ваше имя непременно окажется в центре внимания аристократических кругов Петербурга. Еще бы! Получение сатисфакции не на какой-то там заурядной дуэли, а именно таким, как вы соизволили выразиться, иезуитским способом!

– Спасибо и на том, Николай Петрович, – мрачно поблагодарил Крузенштерн собеседника. – Только будь граф моим подчиненным, я бы списал его на берег в первом же порту!

– Ну, до Петропавловской гавани надо еще добраться, – многозначительно усмехнулся камергер. И добавил: – Хорошо, с графом Воронцовым я разберусь. Однако сейчас меня больше интересует, что сталось с его обезьянкой?..

Капитан отвел глаза в сторону.

– Когда вестовой изловчился и поймал-таки ее, то выбросил по моему приказу за борт, – буркнул он.

Резанов тяжко вздохнул.

– Верно говорят, что гнев – не лучший советчик. Именно эту истину и внушала всегда своим приближенным Екатерина Великая, царство ей небесное! Впрочем, другого решения я от вас, честно говоря, и не ожидал, – с плохо скрываемым чувством неприязни добавил он.

И тут случилось непредвиденное.

Крузенштерн вдруг резко вскочил с кресла и срывающимся голосом выпалил:

– Вы, Николай Петрович, видимо, забыли, что по документам Морского министерства именно я числюсь начальником экспедиции?! И что, в соответствии с этим, именно я отвечаю за все происходящее на вверенных мне судах! Вы же позволяете себе по каждому случаю, являющемуся, с вашей точки зрения, непозволительным, учинять мне разносы, как провинившемуся школьнику!

Резанов, явно не ожидавший от капитан-лейтенанта столь дерзкого выпада, посмотрел на того с неподдельным интересом. Потом, выдержав должную паузу, размеренно, чеканя каждое слово, произнес:

– Если бы вы, Иван Федорович, обратились ко мне сейчас официально, то были бы вынуждены титуловать меня, в соответствии с моим чином, «вашим превосходительством». Тогда как сами вы, согласно тем же самым чинам, титулуетесь всего лишь как «ваше благородие». Я ничего не путаю? – Крузенштерн молча потупился. – Это во-первых. Во-вторых, моя должность полномочного посланника России в Японию гораздо выше должности начальника экспедиции. Надеюсь, вы и здесь возражать не станете? Ну и, наконец, в-третьих, в инструкции, врученной мне самим государем императором, именно я называюсь главным начальником экспедиции. Вы разве не знали об этом?

– Знал, – недовольно ответил Крузенштерн. – И посему неоднократно обращался в Управление Российско-американской компании[9] с донесениями, в коих писал, что только я, по высочайшему повелению, призван командовать экспедицией и что оная вверена вам без моего ведения. Другими словами, открыто выражал свое несогласие с вашим назначением. В конечном счете, моя должность состоит ведь не только в том, чтобы смотреть за парусами!

– Почему же тогда вы, сударь, вышли в море, так и не дождавшись официального решения относительно нас с вами – двух руководителей, приписанных к борту одного судна? – снова усмехнулся камергер.

– Меня очень торопили, – огрызнулся Крузенштерн.

– Лукавите, Иван Федорович! Торопили не столько вас, сколько меня, ибо это именно мне надлежит как можно быстрее установить торговые отношения Российской империи с Японией. Так что вам, любезнейший, надо бы поумерить свои амбиции! Ибо при дворе его императорского величества никому бы и в голову не пришло, чтобы «его превосходительство» камергер Резанов оказался в подчинении у «его благородия» капитан-лейтенанта Крузенштерна! Смиритесь, сударь, это аксиома. Тем не менее наши разногласия, поскольку уж они возникли, будут теперь разрешаться официальными властями.

Крузенштерн язвительно рассмеялся:

– Учитывая ваш предстоящий визит в Японию, Николай Петрович, в Кронштадт мы вернемся только года через два…

– С чего бы такой скептицизм, Иван Федорович? Камчатка, к вашему сведению, тоже является территорией Российской империи. Вот там и будем разбираться, кто из нас прав в толковании инструкции государя императора.

Начальник экспедиции бросил на невозмутимого полномочного посланника настороженный взгляд.

* * *

Явившись по вызову Резанова, Воронцов твердым шагом вошел в его каюту и встал перед письменным столом, по другую сторону которого восседал, как обычно, в своем кресле начальник. Камергер внимательно посмотрел на подчиненного и без предисловий резюмировал:

– Не вижу на вашем лице раскаяния, Алексей Михайлович.

– В чем именно, Николай Петрович? – невинно ответил вопросом на вопрос Воронцов.

Резанов невольно улыбнулся.

– Да уж, в чувстве собственного достоинства вам не откажешь, граф.

– Стараюсь брать пример с вас, ваше превосходительство.

– Отчего же так официально, ваше сиятельство? – Камергер намеренно подчеркнул принадлежность подчиненного к аристократическим кругам. «Пожалуй, следует перевести разговор в более спокойную плоскость, – подумал он. – Как-никак, а все-таки передо мной – представитель одной из самых известных в России фамилий». Даже здесь, за многие тысячи верст от Петербурга, Резанов продолжал оставаться придворным вельможей.

– Оттого что я отнюдь не мальчик для битья, ваше превосходительство.

«Породу не спрячешь, – восхищенно усмехнулся про себя Резанов, в душе даже немного позавидовав независимости собеседника. – Это, небось, не Крузенштерн, у которого за душой нет ничего, кроме амбиций».

– Присаживайтесь, Алексей Михайлович, – уже вполне миролюбиво предложил он.

– Благодарю, Николай Петрович.

– И все-таки позвольте полюбопытствовать: как вы сами оцениваете свою затею с обезьянкой? – спросил камергер, когда Воронцов уселся в кресло.

– Положительно. Я остался весьма доволен тем, что две недели упорных ежедневных тренировок с Макакой не пропали даром. – Увидев, что Резанов вопросительно вскинул брови, Алексей Михайлович пояснил: – Считаю, что с помощью обезьянки я убил сразу двух зайцев. Во-первых, отомстил своему обидчику самым неожиданным и явно очень болезненным для него образом, а во-вторых, избавил его от гнева моего отца. Ведь вряд ли вы станете возражать, Николай Петрович, что отец, в случае моего бездействия, не воспользовался бы своими связями при дворе и не подверг бы Крузенштерна суровому наказанию.

«Ох, и умен!» – снова мысленно восхитился камергер, в который раз убедившись в незаурядности мышления графа. Вслух же спросил:

– Однако мне-то что теперь прикажете с вами делать? Я, признаться, не имею ни малейшего желания расставаться с вами, но вы своим… хм… поступком решительно лишаете меня возможности нашего дальнейшего сотрудничества…

– Моя честь и честь моего рода для меня превыше всего! – отчеканил Воронцов и протянул камергеру исписанный убористым почерком лист гербовой бумаги розового цвета, используемой исключительно для официальных документов дворянского сословия.

Николай Петрович прочел вслух:

– «Докладная записка»… Хм… – Затем, молча пробежав глазами остальной текст, задумчиво проговорил: – Сим документом вы, Алексей Михайлович, вроде как облегчаете мне жизнь…

– Исключительно из уважения к вам, Николай Петрович.

– Я вызвал вас не для того, чтобы выслушивать дифирамбы в свой адрес. – Резанов поморщился, что означало: «Знайте свое место, господин Воронцов». – Итак, насколько я понял, вы просите об отставке… – Он нашел нужное место в тексте и зачитал: – «…по причине совершенного мною поступка, несовместимого с должностью члена торговой миссии». Я правильно вас понял, Алексей Михайлович?

– Совершенно верно, ваше превосходительство.

– М-да… – досадливо протянул камергер. – А я ведь, по правде говоря, при ведении переговоров в Японии очень рассчитывал на вашу помощь. Ибо в вашем департаменте при Министерстве иностранных дел вы слывете одним из лучших знатоков восточных стран.

– Напрасно переживаете, Николай Петрович. Поскольку Япония продолжает твердо придерживаться изоляционистской политики, ваша миссия, как мне представляется, закончится тем же результатом, что и британская торговая миссия, посетившая Страну восходящего солнца пятью годами ранее. Думаю, потребуется время, и немалое, пока японцы осознают наконец свою выгоду от заключения торгового договора с Россией.

– И на чем же основывается ваш прогноз, Алексей Михайлович? – заинтересованно спросил камергер.

– Япония пока слаба экономически, поэтому ее вполне устраивает тот товарооборот, который обеспечивают ей голландцы. Но как только японцы начнут развивать собственное фабричное производство – а это неизбежно, поскольку Япония, учитывая исторический опыт ее развития, непременно захочет остаться независимым государством и станет всеми силами стремиться к этому, – они будут просто вынуждены установить торговые контакты с промышленно развитыми странами. В том числе и с Россией, своей ближайшей европейской соседкой, – заключил Воронцов, с некоторым даже вызовом взглянув на начальника, хотя, как он прекрасно понимал, отныне уже бывшего.

– Почему же вы до сих пор молчали об этом?! – искренне возмутился Резанов, неожиданно признав в собеседнике единомышленника.

– А кого раньше интересовало мое мнение? – снова вопросом на вопрос ответил Алексей Михайлович. – К тому же подобными умозаключениями я, думаю, добился бы лишь того, что меня не включили бы в состав вашей торговой миссии. Отец же очень настаивал именно на этом. Разве не так, Николай Петрович?

– Вам не откажешь в проницательности, – ответил полномочный посланник, поощрительной улыбкой подтверждая правильность хода мыслей подчиненного. «К большому моему сожалению, уже бывшего», – автоматически отметил он.

– Не переживайте, Николай Петрович, – словно прочитав его мысли, сказал Воронцов. – Даже в случае неудачного исхода переговоров ваша миссия все равно будет иметь положительное значение.

– Каким же образом, разрешите полюбопытствовать? – приподнял одну бровь камергер.

– Как дружественная инициатива правительства Российской империи. И это зачтется России в будущем.

Резанов был поражен неожиданным поворотом хода мыслей собеседника. «Надо будет обязательно использовать этот аргумент в отчете о ходе переговоров с японцами», – удовлетворенно решил он для себя. И с грустью подумал о неизбежности расставания с графом, человеком столь неординарного мышления.

– А каковы же ваши планы на будущее, Алексей Михайлович? – поинтересовался камергер, меняя тему разговора. – Вам ведь теперь придется возвращаться в Петербург через всю Сибирь в одиночку. – В его голосе прозвучало искреннее сочувствие.

– Почему же возвращаться? – недоуменно вскинул брови Алексей Михайлович. – Раз уж судьба занесла меня в столь дальние края, с моей стороны грешно было бы не воспользоваться сим благоприятным обстоятельством. Так что я намереваюсь отправиться из Петропавловска не в Петербург, Николай Петрович, а в совершенно противоположную сторону – в Русскую Америку. – Он загадочно улыбнулся.

– Хотите поступить на службу в Российско-американскую компанию? – оживился камергер. – Тогда я готов дать вам соответствующую рекомендацию, поскольку главный правитель Русской Америки Александр Андреевич Баранов не единожды жаловался в своих докладных записках на недостаток достойных помощников…

– Премного благодарен, Николай Петрович, за заботу. Уверен, что ваша протекция, с учетом того что вы являетесь председателем Главного правления Российско-американской компании в Петербурге, была бы для меня бесценна. Но, во-первых, финансовая сторона вопроса меня, как человека вполне обеспеченного, интересует крайне мало, а во-вторых, мне не хотелось бы связывать себя какими-либо обязательствами. Меня больше устраивает положение человека… свободной профессии, так сказать. Проще говоря, я хочу, если удастся договориться с Барановым о содействии, посвятить себя изучению быта местных индейцев. Ведь пока о них нет практически никаких мало-мальски достоверных сведений.

– Воля ваша, Алексей Михайлович, – вздохнул Резанов. – Как говорится, было бы предложено… И все же я отпишу из Петропавловска Баранову насчет вас. А вам… вам желаю успеха в ваших начинаниях. Я все-таки, как-никак, почетный член Петербургской академии наук, и если ваши этнографические исследования окажутся достойными внимания, в чем я не сомневаюсь, с удовольствием буду способствовать их продвижению в научных кругах. – В знак признательности Воронцов приложил руку к груди. – Однако приказ о вашем увольнении из состава торговой миссии я подпишу только по прибытии в Петропавловск, иначе, боюсь, без моего покровительства Крузенштерн устроит вам на шлюпе «веселую» жизнь. Хотя с обезьянкой на поводке вы теперь и так уже по верхней палубе не «пофланируете», выражаясь его же словами. – Камергер испытующе посмотрел на графа.

– Увы, я совершенно сознательно уготовил своей Макаке столь печальную участь. Просто у меня не было другого выхода. – Воронцов вздохнул и широко перекрестился.

Камергер понимающе кивнул и участливо поинтересовался:

– Но что же дальше? Подозреваю, что из-за инцидента, спровоцированного Крузенштерном, у вас непременно возникнут трудности с поступлением на государственную службу. Даже невзирая на большие возможности вашего отца…

Алексей Михайлович рассмеялся.

– Ах, оставьте, Николай Петрович! Какие трудности? Разве вы, например, не возьмете меня к себе на службу? Хотя бы в качестве личного секретаря?..

Наступил черед рассмеяться и Резанову.

– Да вам, Алексей Михайлович, палец в рот не клади, я гляжу! – И он шутливо погрозил собеседнику этим самым пальцем.

– А если серьезно, Николай Петрович, – продолжил Воронцов, переходя на деловой тон, – то государственная служба уже не имеет для меня большого значения. Дело в том, что недавно отец приобрел в Крыму, на побережье Черного моря, довольно большой участок земли. Пока этот участок выглядит совершенно диким, и работы на нем – непочатый край. Так что по возвращении из Русской Америки я намерен привести его в божеский вид, или, как любит выражаться отец, довести до ума.

Резанов встал и протянул графу руку для напутственного рукопожатия.

* * *

Алексей Михайлович вернулся в свою каюту и расслабленно опустился на стул. Все – жребий брошен, все точки над «i» расставлены. Теперь надо сосредоточиться на подготовке поездки в Русскую Америку. Конечно, в этом ему мог бы оказать неоценимую помощь опытный ученый-натуралист Григорий Иванович Лангсдорф[10], тоже входивший в состав экспедиции, но они были знакомы лишь шапочно. «Значит, придется срочно наладить контакт», – пришел к выводу Воронцов и, придвинув стул к столу, взялся за гусиное перо, чтобы, по укоренившейся привычке, сделать набросок плана предстоящих действий.

Неожиданно раздался негромкий стук в дверь каюты. «Кого еще там принесла нелегкая?» – недовольно подумал Алексей Михайлович, но вслух вежливо произнес:

– Войдите!

На пороге вырос Андрей Шувалов, один из членов торговой миссии. Хотя Шувалов и был моложе графа, однако Воронцов успел проникнуться к нему искренней приязнью, ибо отдавал должное природным способностям и остроте ума молодого человека. Ведь тот, будучи офицером гвардии, под руководством своего друга мичмана Беллинсгаузена[11] смог за относительно короткий промежуток времени освоить основы морской науки и теперь исполнял на «Надежде» обязанности вахтенного офицера наравне с профессиональными офицерами шлюпа.

– Не помешаю, Алексей Михайлович?

– Проходите, проходите, Андрей Петрович. Рад вас видеть, – не покривил душой хозяин каюты, поднимаясь навстречу гостю.

– Я уже приходил к вам, но мне сказали, что шеф вызвал вас «на ковер»…

– Ваши информаторы правы лишь отчасти, – усмехнулся граф. – Да, я действительно был у Резанова, однако никакого разноса он мне не учинял. – Заметив на лице гостя тень недоверия, Воронцов уточнил: – Я всего лишь передал ему прошение об отставке.

– Как?!

– А у вас что, Андрей Петрович, есть какие-то другие предложения по выходу из положения, сложившегося в коллективе из-за нашего с Крузенштерном конфликта? – улыбнулся граф.

– Нет… – смутился Шувалов. – Просто мне ваше решение с отставкой показалось несколько скоропалительным, что ли… Не поспешили ли вы с докладной запиской, Алексей Михайлович?

– Ну вы же умный человек, Андрей Петрович! Неужели я должен был сначала выслушать от начальника нотацию по поводу моего неблаговидного, с его точки зрения, поступка, а затем все равно услышать, извините за выражение, сакраментальное: «Пошел вон!»? Так, по-вашему?

– Нет, конечно. Просто мне искренне жаль, что вы не сможете побывать в Японии, о которой сами же не раз рассказывали нам в кают-компании много интересного.

– Не расстраивайтесь, Андрей Петрович. Я все хорошо обдумал. Лично для меня честь дворянина превыше всего. И это не просто громкие слова – это мое жизненное кредо.

– Полностью поддерживаю вас в этом, Алексей Михайлович! – горячо воскликнул Шувалов. – Ведь если бы это было не так, я никогда не пришел бы к вам после той вашей стычки с капитаном.

– Спасибо за понимание, Андрей Петрович.

– К вашему сведению, я тоже хотел вызвать Крузенштерна на дуэль! Еще во время нашей стоянки на острове Нукагива, сразу после прибытия туда «Невы»…

– Вот так новость! – слегка опешил Воронцов. – Впервые слышу.

– Да о том инциденте знают только камергер Резанов, натуралист Лангсдорф и капитан Лисянский, – пояснил Андрей Петрович. – Не считая, конечно, нас с Крузенштерном.

– И в чем же заключалась причина вашего конфликта, если не секрет? – заинтересованно спросил граф.

– Капитан неуважительно отозвался об офицерах гвардии.

– Понятно… Что ж, теперь я окончательно убедился в вашем чистосердечном ко мне отношении, Андрей Петрович. И хотя мне в свое время довелось дослужиться только до звания унтер-офицера гвардии, а не поручика, как вам, но я, поверьте, тоже непременно потребовал бы сатисфакции за нанесение подобного оскорбления.

Собеседники молча посмотрели друг другу в глаза, выказав тем самым обоюдную радость от только что прочувствованного единения родственных душ, сближающего людей порой сильнее, нежели что-то иное.

– Однако каковы же ваши планы на будущее, Алексей Михайлович? – осторожно поинтересовался Шувалов.

– Хочу из Петропавловска отправиться в Русскую Америку, – не стал скрывать тот.

– Завидую вам, – откровенно признался Андрей Петрович. – Но, надеюсь, временно. Ибо по возвращении из Японии я ведь тоже могу направиться именно в Русскую Америку и поступить, например, на службу в Российско-американскую компанию.

– Конечно, можете, Андрей Петрович. Только сам я намереваюсь заняться там изучением быта индейцев на правах частного лица. – Заметив отразившуюся на лице гостя досаду, добавил: – Просто у меня, не в обиду вам будь сказано, больше финансовых возможностей для этого.

– Как говорится, по одежке протягивай и ножки, – рассмеялся гость, давая понять, что нисколько не обижен на слова графа.

– Ну вот и слава богу, – облегченно выдохнул Алексей Михайлович. – Тем не менее вынужден вам признаться: хоть я и окончил Петербургский университет, однако испытываю определенный недостаток знаний в методике проведения исследовательских работ. Поэтому мне потребуется ваша помощь, Андрей Петрович.

– Я весь внимание, – с готовностью ответил молодой человек.

– Вы ведь находитесь в дружеских отношениях с Григорием Ивановичем Лангсдорфом, натуралистом нашей экспедиции?

Шувалов утвердительно кивнул и добавил:

– Да, мы с ним совершали восхождение на Тенерифский пик на Канарских островах и обследовали остров Нукагива в Тихом океане.

– Вот в связи с этим я и прошу вас оказать мне протекцию. Организовать, так сказать, творческую встречу с ним. Ведь Лангсдорф, как-никак, является членом-корреспондентом Петербургской академии наук.

– Нет ничего проще, Алексей Михайлович! Я прямо сейчас, не теряя времени, и отправлюсь к нему!

– Большое вам спасибо, Андрей Петрович! Буду весьма признателен за посредничество.

– Не стоит благодарности, Алексей Михайлович. Разрешите откланяться.

Мужчины поднялись и крепко пожали друг другу руки.

Глава 2

Камчатка

Сразу по возвращении в Петропавловск камчатского губернатора генерал-майора Кошелева, проскакавшего по бездорожью семьсот верст из Нижнекамчатска всего за две недели (так спешил увидеть соотечественников, по общению с которыми страшно соскучился в своей Богом забытой области), Резанов обратился к нему с просьбой разобраться в его конфликте с Крузенштерном. Внимательно выслушав полномочного посланника России в Японию и изучив представленные им документы, Кошелев назначил и провел следствие, обернувшееся для Крузенштерна весьма неблагоприятными выводами.

* * *

Когда были получены предварительные результаты расследования, Кошелев пригласил Резанова и Крузенштерна в свой кабинет. Полномочный посланник выглядел абсолютно спокойным, начальник экспедиции явно нервничал, сам губернатор был слегка взволнован.

– Господа, – обратился последний к фигурантам следствия, – я пригласил вас, чтобы ознакомить с предварительными результатами расследования по факту ваших разногласий, послуживших причиной возникновения между вами конфликта. Итак, в ходе расследования было установлено, что вопреки воле государя императора, изложенной в соответствующей инструкции и врученной полномочному посланнику в Японию камергеру Резанову, капитан-лейтенант Крузенштерн попытался оспорить права господина Резанова на главенство в экспедиции. Тем самым господин Крузенштерн поставил под угрозу возможность успешного ведения переговоров по установлению торговых отношений с Японией, что, в свою очередь, способно нанести непоправимый ущерб интересам Российской империи в Восточно-Тихоокеанском регионе. Более того, все офицеры шлюпа «Надежда» и их подчиненные невольно оказались втянуты в эту крайне неблагоприятную для интересов России ситуацию, и поэтому я, как представитель высочайше предоставленной мне государственной власти, вынужден буду принять соответствующие меры по ее устранению. Однако для начала мне хотелось бы выслушать мнение по этому вопросу зачинщика конфликта. То есть господина Крузенштерна.

К концу пространной тирады губернатора Крузенштерн уже понял, что крупных неприятностей ему не избежать, а это могло иметь роковые последствия для его карьеры. Осознал он, однако, и то, что сейчас Кошелев предоставляет ему последний шанс хоть как-то исправить сложившееся на «Надежде» положение дел, виновником которого признали именно его, младшего и по чину, и по должности. Поэтому решительно поднялся со своего места и, обращаясь к губернатору, приступил к оправдательной речи:

– Ваше превосходительство! Я в полной мере осознаю и признаю свою вину за сложившуюся на судне нездоровую обстановку и готов понести за это заслуженное наказание. И все-таки, в интересах нашего общего дела и учитывая мой непререкаемый авторитет у всей команды высочайше вверенного мне шлюпа, покорнейше прошу вас не давать следствию дальнейшего хода! А вам, ваше превосходительство, – повернулся он к Резанову, – я приношу искренние извинения за свое недостойное поведение и твердо заверяю вас, что впредь не допущу ничего подобного. Другими словами, я безоговорочно признаю ваше главенство.

«Ишь как заговорил, когда ему хвост прищемили, – усмехнулся про себя камергер. – Сразу и о моем титуле вспомнил! Ну да ладно, это теперь дело пятое. Главное, что признал мое главенство, и, значит, отныне я смогу работать спокойно».

– Я понял вас, господин Крузенштерн, присаживайтесь, – кивнул губернатор. – И поскольку это наше совещание неофициальное, ибо, как вы оба, надеюсь, заметили, протокол не ведется… – Он замолчал и выжидающе воззрился на Резанова.

– Я принимаю ваши извинения, Иван Федорович, – благосклонно произнес камергер, тоже поднявшись с места. – Вы действительно опытный капитан, и к тому же являетесь основным инициатором Первого кругосветного путешествия, осуществляемого кораблями русского флота. Поэтому считаю несправедливым лишить вас возможности успешно завершить его. Да и повинную голову, как известно, меч не сечет… Посему любезно прошу вас, уважаемый Петр Иванович, – обратился он уже к губернатору, – прекратить дело в отношении капитан-лейтенанта Крузенштерна… – (тот облегченно проглотил застрявший в горле комок) – …но только после того как он принесет мне… публичные извинения.

– Я непременно сделаю это, Николай Петрович! – снова вскочил Крузенштерн. Глаза его увлажнились от счастья. – Сегодня же, в кают-компании «Надежды»! В присутствии всех офицеров, ученых экспедиции и членов торговой миссии! – с готовностью выпалил он.

– Ну что же, – многозначительно изрек губернатор, подытоживая неофициальное совещание, – пожалуй, я исполню просьбу многоуважаемого мною камергера Резанова. – По лицу губернатора было видно, что он и сам остался весьма доволен столь благополучным исходом дела, проведенного им по просьбе придворного вельможи, который, по слухам, дошедшим до него от друзей из Петербурга, был близок к самому императору АлександруI.

* * *

Резанов свое обещание сдержал: приказ об исключении Воронцова из состава торговой миссии подписал только после предварительной договоренности о его обустройстве с вернувшимся в Петропавловск губернатором. Тот, буквально источая волны радушного гостеприимства, охотно согласился приютить опального графа – на время, до первой же оказии переезда в Русскую Америку, – в своем довольно просторном доме. Его супруга, сильно истосковавшаяся по общению с жителями стольного Петербурга, несказанно обрадовалась нежданному постояльцу, который вдобавок оказался еще и аристократом.

Благодаря все тому же губернатору разрешился наконец вопрос и с Кабри, беглым французским матросом, нелегально обретавшимся на шлюпе. Когда корабли экспедиции покидали гостеприимный остров Нукагива, тот тайно проник на «Надежду» и был обнаружен членами экипажа лишь в открытом океане. Будучи вне себя от гнева, Крузенштерн пообещал тогда высадить наглеца на первом же встреченном по пути на Камчатку острове. Однако когда шлюп причалил к Гавайским островам, Кабри упал капитану в ноги, умоляя пощадить его. Оказывается, он заметил на берегу знакомого английского миссионера, который, по словам беглеца, непременно передаст его капитану первого же французского судна, и тогда на родине ему не избежать виселицы. Сжалившись, Крузенштерн махнул на приблудного француза рукой: согласился оставить его на шлюпе до лучших времен. К тому же тот не зря ел казенный хлеб: оказался опытным и расторопным матросом.

Теперь же, по прибытии в Петропавловск, Крузенштерн обратился к Кошелеву с просьбой избавить его от беглеца, и губернатор взял того к себе на службу в качестве лакея (в те времена в барских домах считалось модным иметь слугу-француза). А Софья Михайловна, супруга губернатора, тут же определила Кабри в услужение к постояльцу-аристократу.

* * *

Алексей Михайлович готовился к переезду. Он собирал и сортировал свои вещи, не так уж чтобы и многочисленные, а Кабри тщательно упаковывал их и сносил в катер, который, по случаю долгожданного избавления от ненавистного соперника, «любезно» предоставил им Крузенштерн.

Взяв в руки цепочку с ошейником Макаки, Воронцов ненадолго задумался, а затем решительно присовокупил поводок к очередной стопке отсортированных вещей. «Сохраню. В память о заслугах Макаки перед нашим родом», – горестно вздохнул он.

Когда сборы были почти закончены, в дверь негромко постучали, и после разрешительного возгласа графа: «Входите!» в каюту нерешительно протиснулся Григорий Иванович Лангсдорф, сопровождаемый Андреем Петровичем Шуваловым.

– Мы, кажется, не вовремя, Алексей Михайлович… – стеснительно проговорил ученый, окинув взглядом стопки еще не упакованных вещей. – Просто, извините, не смогли не попрощаться с вами перед грядущей вашей одиссеей…

– Что вы?! – воскликнул искренне обрадованный нежданным визитом граф. – Я рад видеть вас обоих всегда и при любых обстоятельствах! – Он многозначительно посмотрел на Кабри, и тот, понимающе схватив пару тюков, моментально исчез.

– Вышколенный, однако, получился слуга из нашего приятеля Кабри! – по-доброму усмехнулся ученый.

– Он же был у вас переводчиком, Григорий Иванович, когда вы с Андреем Петровичем обследовали Нукагиву, так что вы должны знать его даже лучше, чем я, – в тон ему улыбнулся Воронцов.

– Помню, было такое дело… – ностальгически вздохнул натуралист. – А вам вот еще только предстоит путешествие по неведомым просторам Русской Америки! – В глазах его мелькнули искорки неподдельной зависти.

– Полагаю, ваше предстоящее путешествие в глубь Бразилии, о которой вы столь красочно и образно рассказывали нам в кают-компании, окажется не менее грандиозным, Григорий Иванович, – подбодрил его граф.

– Ну, мое путешествие пока еще в далекой перспективе, Алексей Михайлович. Очень далекой. Сейчас же позвольте мне еще раз дать вам несколько практических советов, которые, я надеюсь, окажутся для вас полезными в будущем.

– Буду чрезвычайно благодарен вам за вашу любезность, уважаемый Григорий Иванович.

И опытный натуралист, принимавший участие в ряде посвященных естественной истории экспедиций, прочел графу последнюю краткую лекцию о порядке сбора научной информации и ее предварительной обработке, снабдив свой рассказ действительно ценными деловыми советами.

Прощаясь, Алексей Михайлович крепко пожал руки и ученому, и поручику гвардии.

– Большое спасибо вам, Григорий Иванович, за ваши воистину бесценные советы! – от всей души поблагодарил он натуралиста. – И дай вам Бог успехов в вашей плодотворной научной деятельности!

– Ни пуха ни пера! – напутствовал его в ответ Лангсдорф.

– К черту! – в тон ему ответил Воронцов. Потом повернулся к Шувалову: – А вас, Андрей Петрович, буду ждать через год в Русской Америке. – И рассмеялся, увидев проступившую на лице ученого растерянность. – Это наша небольшая тайна, Григорий Иванович…

* * *

Граф переселился в уютный флигель губернаторского дома, и Кабри на удивление расторопно, словно всю жизнь только этим и занимался, разместил в нем вещи своего нового хозяина. «Повезло мне, кажется, со слугой, – размышлял Воронцов. – К тому же он почти ничего не понимает по-русски, а отец когда-то говорил, что многие слуги любят прислушиваться к разговорам хозяев, напуская на себя при этом совершенно равнодушный вид». Вспомнив о Михаиле Петровиче, которого боготворил, об отчем доме и многочисленной прислуге в их большом родовом особняке, граф невольно вздохнул.

Когда же Алексей Михайлович завел с Софьей Михайловной, единолично управлявшей, как он успел понять, всем губернаторским хозяйством, разговор о возмещении расходов по своему содержанию, та даже не просто обиделась, а прямо-таки взъярилась:

– Да на каком основании вы, Алексей Михайлович, позволяете себе оскорблять нас с супругом?! – в крайнем возбуждении воскликнула она, и ее прелестные губки обиженно скривились. – Мы с мужем почли за великую честь принять вас в нашем доме в качестве дорогого гостя, а вы… вы смеете заводить речь о каком-то возмещении каких-то расходов?! – Глаза женщины наполнились слезами.

Не ожидавший столь яростного отпора, Алексей Михайлович поспешно взял ее холеную ручку и благодарно поцеловал со словами:

– Простите, Софья Михайловна! Я был не прав. Прошу вас, давайте останемся друзьями!..

– Вот с этого и нужно было начинать, милейший граф! – мгновенно сменила гнев на милость генеральша и кокетливо поправила локон, упавший чуть ранее – видимо, от возмущения поведением его сиятельства – ей на щечку. – На вас ведь даже наши дети смотрят с благоговением!

На этом случайный инцидент был исчерпан.

* * *

К тому времени старший сын губернатора был уже произведен в подпоручики и служил при отце, однако помимо него в семье подрастали еще двое детей – мальчик и девочка, погодки. Никаких учебных заведений в Петропавловске не имелось, и обучением подростков занимались сами родители да чиновник губернской канцелярии, нанятый ими в качестве учителя. Впрочем, подобная практика была распространена в те годы в большинстве дворянских имений, рассеянных по многочисленным губерниям Центральной России.

Решив неожиданно попробовать себя в качестве репетитора, Алексей Михайлович сообщил о своем желании Софье Михайловне, и та, выслушав его, буквально вспыхнула от счастья. И не напрасно: надо было видеть глаза ее детей, когда те зачарованно слушали рассказы графа о легендарных военных походах Юлия Цезаря и Александра Македонского, героях Троянской войны и мифах Древней Греции! На уроках географии перед ними словно наяву разрастались африканские джунгли, где на лианах с громкими криками раскачивались стаи обезьян. Когда же репетитор переходил к рассказам о непроходимых дебрях Бразилии, населенных длиннющими удавами-анакондами, которые могут запросто удушить человека своими крепкими «объятиями», или о реках, кишащих кровожадными пираньями, способными буквально за несколько минут оставить от случайно забредшего в воду быка один скелет, брат с сестрой судорожно хватали друг друга за руки.

Алексей Михайлович быстро определил пробелы в знаниях детей по отдельным дисциплинам и стал терпеливо и методично устранять их. Это касалось не только истории с географией, но также арифметики и языков – французского и латинского. Учитель-чиновник поначалу ревниво отнесся к появлению конкурента, однако, признав вскоре его превосходство, стал относиться к графу-репетитору с должным почтением. К тому же тот при каждом удобном случае успокаивал его:

– Я-то ведь здесь задержусь ненадолго, Яков Степанович, а вот вам предстоит заниматься с детьми еще несколько лет. Так что моя нынешняя посильная помощь лишней, надеюсь, не окажется.

– Ни в коем случае, ваше сиятельство! К тому же вы, в отличие от меня, получили блестящее университетское образование, – вздыхал тот.

– А также имею опыт работы столоначальником в Министерстве иностранных дел, – не без гордости добавлял Алексей Михайлович, и чиновник начинал взирать на него с благоговейным внутренним трепетом.

Сама же Софья Михайловна, предварительно заручившись разрешением Алексея Михайловича, усаживалась теперь в дальнем уголке комнаты для занятий и – поначалу исключительно из женского любопытства, а затем и с чувством глубокой материнской признательности – наблюдала за учебным процессом. Более всего женщину удивляло, что ее дети не только слушают рассказы репетитора по истории, географии и другим естественным наукам, как завороженные, но еще и добросовестно, а главное, охотно скрипят перьями, решая задачки по арифметике. «Настоящий чародей!» – мысленно умилялась губернаторша, поскольку прежде учитель Яков Степанович неоднократно жаловался ей на явное нежелание ребят заниматься арифметикой. И тут вдруг на тебе – наперегонки щелкают задачу за задачей, лишь изредка, столкнувшись, видимо, с чем-то не до конца еще для них понятным, обращаясь к репетитору с вопросами. «Маг, воистину маг!» – вынесла Софья Михайловна окончательный вердикт постояльцу.

Поэтому однажды вечером, за ужином, она не утерпела и в самых восторженных тонах поделилась с супругом своими впечатлениями от занятий Алексея Михайловича с их детьми. Внимательно, не перебивая, выслушав эмоциональный монолог жены, губернатор обратился к графу:

– Премного благодарен вам, Алексей Михайлович! К сожалению, здесь, в Петропавловске, мои возможности в обеспечении детей достойным образованием крайне ограничены, так что ваша помощь в этом вопросе просто бесценна.

– Так вы еще не знаете, Петр Иванович, – вновь завладела вниманием мужа не в меру разоткровенничавшаяся Софья Михайловна, – что Алексей Михайлович, едва поселившись у нас, осмелился завести со мной разговор о возмещении нам расходов по его, видите ли, в нашем доме содержанию!

Губернатор, нахмурившись, вопросительно посмотрел на смутившегося графа.

– Был такой разговор, Петр Иванович, каюсь. Однако поймите и вы меня правильно: в силу своего воспитания я просто не мог оставить столь щекотливый вопрос без внимания. К тому же этот наш разговор с Софьей Михайловной состоялся еще до того, как я начал заниматься с вашими детьми. И, кстати, до сего дня я считал то давнее недоразумение благополучно разрешенным. – Воронцов бросил укоризненный взгляд на генеральшу.

– Да мы, Алексей Михайлович, за вашу добрую услугу по гроб жизни будем вам обязаны! – вспыхнула Софья Михайловна. – Я только и делаю, что молю Бога, чтобы это судно, которого вы ждете, не появилось у наших берегов до самой весны.

– А может, вы и впрямь задержитесь у нас до весны? – с надеждой в голосе вопросил губернатор. – Условия, чтобы пережить зиму, мы вам создали вроде бы неплохие, тогда как Новоархангельск, новый административный центр Русской Америки, только-только начал отстраиваться после бунта индейцев…

– Какого бунта?! – встрепенулся Алексей Михайлович.

И губернатор коротко поведал графу о заинтересовавших его событиях.

…В 1802 году Баранов вместе с отрядом русских поселенцев отправился на судах компании в небольшое морское путешествие с целью обследования и описания Чугачского залива к северу от архипелага Александра. Именно во время его отсутствия и взбунтовалось одно из индейских племен, населявших в Ситкинском заливе остров с некогда построенной на нем Архангельской крепостью. Подстрекаемые американцами, шхуна которых укрывалась в десяти милях за мысом, и снабженные ими же ружьями, порохом и свинцом для пуль, индейцы взяли эту крепость штурмом, после чего перебили всех обитавших в ней русских и алеутов с острова Кадьяк, включая женщин и детей. Попутно они разграбили склад Российско-американской компании, в котором хранились две тысячи шкур морских бобров[12], а деревянные крепостные стены и прочие постройки попросту сожгли.

Правда, после отплытия шлюпа «Надежда» из Петропавловска в Японию губернатор получил сообщение, что с помощью воинов индейских племен, сохранивших верность Российско-американской компании, и моряков возглавляемого Лисянским шлюпа «Нева» из экспедиции Крузенштерна бунт индейцев был подавлен, и те вынуждены были уйти через горы на северо-восток острова, где и основали новое поселение. Баранов же, решив сожженную Архангельскую крепость не восстанавливать, распорядился на месте бывшего селения бунтарей-индейцев, во всех отношениях весьма удобном, основать новый административный центр Русской Америки и назвать его Новоархангельском. Более того, на вершине ближайшего холма он собственноручно водрузил трехцветный флаг Российской империи, символизируя тем самым окончательное присоединение островов архипелага Александра к России.

Рассказ губернатора потряс Алексея Михайловича, ибо он даже не предполагал подобного рода событий в Русской Америке, куда так стремился. В то же время сообщение Петра Ивановича о том, что индейские племена, населявшие побережье Северо-Западной Америки, не только не поддержали бунтарей, но и, напротив, с оружием в руках выступили против них, обнадеживало. Во всяком случае Воронцов с облегчением понял, что дорога в заветную Русскую Америку для него по-прежнему открыта.

– Благодарю за ценную информацию, Петр Иванович, – сказал он губернатору. – И спасибо за предложение остаться у вас до весны. Однако вынужден отказаться: мне необходимо отбыть в Русскую Америку с первой же оказией. Да и бытовые неудобства меня не пугают: думаю, ближайшую зиму, а может, и не одну, мне все равно придется провести в индейских вигвамах. – Софья Михайловна на этих его словах брезгливо передернула плечами. – Что же касается занятий с детьми, то я уже оставил Якову Степановичу несколько действенных рекомендаций по ведению учебного процесса. Надеюсь, он примет их к исполнению.

– Пусть только посмеет не принять! – вскинулась Софья Михайловна. – Сразу после вашего отъезда я, Алексей Михайлович, возьму ход учебных занятий под личный контроль. Не зря же я как мышка-норушка, – она рассмеялась, явно довольная собственным сравнением, – часами просиживала в уголке, наблюдая за вашими уроками и осваивая основы педагогики!

– Ну все, пропал теперь мой Яков Степанович! – нарочито испуганно всплеснул руками губернатор.

– А вы не ерничайте, Петр Иванович! Если помните, учителем для наших детей его нанимала именно я, – парировала Софья Михайловна. – Хотя, разумеется, с вашей подачи, – не преминула она уколоть супруга.

Кошелев, желая положить конец привычной семейной перепалке, не очень уместной в присутствии графа, примирительно сказал:

– Да Бог с вами, душенька, поступайте с Яковом Степановичем, как сочтете нужным. – И поспешил переключиться на постояльца: – Алексей Михайлович, у меня есть к вам еще одно предложение, весьма, на мой взгляд, заманчивое.

– Какое же?

– Вы ведь гостите в Петропавловске уже почти месяц? – Воронцов согласно кивнул. – Вот! И до сих пор ничего, кроме немногочисленных бревенчатых зданий, а в большинстве своем просто изб, еще не видели! Потому-то я и решил предоставить вам возможность ознакомиться хотя бы с ближайшими окрестностями нашего города. Для этого уже распорядился подготовить трех верховых лошадей и дал соответствующие наставления конюху губернской канцелярии Осипу Макаровичу, который будет исполнять при вас обязанности проводника. Он опытный и по-своему интересный человек, хорошо знающий Камчатку. Кабри отправится вместе с вами.

– А я, – тут же вмешалась в разговор мужчин Софья Михайловна, – распоряжусь приготовить вам в дорогу сытный обед, чтобы вы смогли устроить замечательный пикник на свежем воздухе! – Женщина гордо вскинула подбородок, явно довольная тем, что и ей представилась возможность внести свою лепту в подготовку к предстоящей прогулке графа.

– Кстати, а привычны ли вы к верховой езде, Алексей Михайлович? – заволновался вдруг Кошелев.

– Обижаете, Петр Иванович! Во-первых, я все-таки вырос в графской семье, где верховой езде, фехтованию и танцам уделялось особое внимание. – При упоминании о танцах глаза Софьи Михайловны загорелись неподдельным интересом. – Во-вторых, я с самого детства был приписан к лейб-гвардии кирасирскому полку, которым командовал мой отец, и даже дослужился до чина унтер-офицера. А вот моему Кабри, боюсь, действительно придется несладко, – улыбнулся граф.

– Потерпит, – небрежно махнул рукой губернатор. – В конце концов, он всего лишь ваш слуга. Главное, что у вас, как у бывшего кавалергарда, не возникнет никаких проблем с лошадью. – Он облегченно вытер белоснежным носовым платком вспотевший лоб, а затем задумался, явно что-то прикидывая в уме. Потом огласил вывод, к которому пришел: – Сейчас конец августа, а это самое благодатное время на Камчатке. Посему назначаю выезд на послезавтра, на раннее утро. – И он вопросительно посмотрел на Алексея Михайловича.

– Буду готов, – заверил тот.

* * *

Утром назначенного дня, сразу после завтрака, Алексей Михайлович с ружьем, закинутым за спину, и сопровождаемый нагруженным съестными припасами Кабри и всей губернаторской семьей, прибыл к зданию губернской канцелярии. Там, у коновязи с тремя верховыми лошадьми, уже топтался в ожидании Осип Макарович. Поздоровавшись с ним, Алексей Михайлович поинтересовался, какую лошадь тот приготовил именно ему.

Подойдя к указанному жеребцу, тревожно косившему глазом и нервно раздувавшему ноздри, граф по-хозяйски похлопал его по шее и протянул заранее припасенный кусочек рафинада. Почувствовав мягкое прикосновение к ладони лошадиных губ, аккуратно взявших лакомство, он обнял жеребца за шею и прижался своей головой к его голове. И тот вмиг как-то обмяк, перестал дрожать и нервно переступать с ноги на ногу.

– Признал хозяина, ваше превосходительство! – восторженно воскликнул Осип Макарович, обращаясь к губернатору. – Воистину признал! Сразу видно, что человек умеет обращаться с лошадьми, – добавил он, уважительно глянув на графа.

Члены семьи губернатора довольно заулыбались, и Алексей Михайлович, вежливо улыбнувшись в ответ, снял с плеча ружье и со знанием дела приторочил его к седлу. Затем вставил ступню левой ноги в стремя и легко и непринужденно перекинул тело в седло. Петр Иванович мелко перекрестился: не обманул граф, и впрямь опытным наездником оказался!

Воронцов же меж тем натянул поводья, вздыбив жеребца, а потом отпустил их и сделал небольшой круг на рысях, чем вызвал очередной одобрительный гул присутствующих.

– И как же зовут этого красавца? – спросил граф проводника, похлопывая резвого жеребца по шее.

– Буцефалом, ваше сиятельство, – поклонился Осип Макарович.

– Надо же! – шутливо удивился Воронцов. – Выходит, мне предстоит гарцевать на любимом коне самого Александра Македонского! А вашего жеребца, случайно, не Росинантом кличут? – с улыбкой полюбопытствовал он.

– Откуда вы знаете, ваше сиятельство? – опешил от удивления Осип Макарович.

– Нетрудно догадаться. Ведь если один из жеребцов – Буцефал, то другой непременно должен быть Росинантом, неизменным спутником странствующего рыцаря Дон Кихота Ламанчского. Интересно другое: где вы почерпнули столь похвальные исторические знания?

– Так ведь у его превосходительства, – смущенный похвалой графа, конюх уважительно глянул в сторону губернатора, – имеется большая домашняя библиотека, и они соизволяют давать мне книжки по своему выбору. Вот я их и читаю вечерами…

– Хорошее и весьма полезное занятие, Осип Макарович, – одобрительно произнес Воронцов. – Ибо знания лишними никогда не бывают.

– Спасибо вам на добром слове, ваше сиятельство! – зарделся тот от очередной похвалы, произнесенной к тому же при господах.

Тем временем Кабри нерешительно приблизился к третьей, свободной лошади и замер перед нею как вкопанный, явно не зная, что ему делать дальше.

– Вы что же, Кабри, никогда лошадей не видели? – с наигранным удивлением окликнул его восседавший на Буцефале граф.

– Отчего же, мсье, видел, конечно. Только я ведь вырос в семье докера, а верховые прогулки на лошадях считались у нас в Марселе делом исключительно господским.

– Осип Макарович, помогите несчастному мореплавателю оседлать кобылу, – распорядился граф.

Конюх умело и расторопно помог графскому слуге вскарабкаться на лошадь.

– Благодарю вас, мсье, – сказал ему Кабри по-французски.

Осип Макарович беспомощно посмотрел на графа, и тот перевел ему благодарственные слова француза на русский язык.

– Тогда скажите своему слуге, ваше сиятельство, чтобы он не пользовался поводьями. Пусть лучше отпустит их, а сам покрепче держится за луку седла. Я ведь подобрал для него самую смирную кобылу, так что она без лишних понуканий сама пойдет за вашим Буцефалом.

– А ее, часом, не Марией Медичи зовут? – рассмеялся Алексей Михайлович.

– Никак нет, ваше сиятельство! – уже смелее ответил Осип Макарович, успевший несколько привыкнуть к манере разговора графа. – Ее так и кличут – Смирная.

Затем он ловко оседлал своего Росинанта и, дождавшись разрешающего кивка Алексея Михайловича, возглавил кавалькаду. Провожающие напутствовали путешественников дружным многоголосием, среди которого особо выделялся не по годам звонкий голос Софьи Михайловны:

– Доброго пути, Алексей Михайлович!

* * *

Сразу за городом всадники обогнули Култушье озеро, отделенное от Авачинской губы нешироким перешейком, над которым кружили крикливые чайки, выискивая добычу на мелководье. Ехали шагом: Осип Макарович резонно опасался, что при более резвой езде неопытный Кабри может вывалиться из седла. Догадавшись о его опасениях, Алексей Михайлович обернулся и спросил:

– Как чувствуете себя, Кабри?

– Вполне сносно, мсье, – довольно бодро ответил тот, явно уже несколько освоившись в седле.

– Тогда предлагаю перейти на легкую рысь, иначе с таким аллюром мы уже через десяток верст вынуждены будем повернуть назад, – резюмировал граф. – Посему примите совет: если вдруг испугаетесь чего-нибудь, сразу цепляйтесь за гриву лошади и как можно крепче прижимайтесь к ее шее. Но ни в коем случае не хватайтесь за поводья. Ни в коем случае! Вы поняли меня, Кабри?

Тот утвердительно кивнул, и Воронцов, к великому удовольствию Осипа Макаровича, приказал перейти на легкую рысь.

Спустя какое-то время путешественники подъехали к полноводной реке Аваче, стремительно несущей свои воды в Авачинскую губу. Через реку был перекинут деревянный мост, на редкость добротный. Да оно и понятно, ведь именно эта дорога, вернее сказать, конная тропа, связывала Петропавловск с Нижнекамчатском, расположенным почти в самой северной точке тихоокеанского побережья полуострова, и с Большерецком, раскинувшимся на побережье уже Охотского моря.

Отсюда открывался потрясающий вид на Корякскую сопку, и, очарованный ее красотой, Алексей Михайлович попросил проводника остановиться. Тот послушно придержал коня и приблизился к графу.

Со стороны Петропавловска вулкан был почти полностью закрыт прибрежной сопкой, а здесь представал взору во всей своей первозданной красе. Его белоснежный конус высотой более 11 тысяч футов упирался в девственно голубое небо, из кратера тянулся вверх дымный шлейф.

Правее возвышался другой вулкан – пониже и довольно странного вида. Судя по всему, в далекие доисторические времена титанической силы взрыв срезал наискось, как ножом, его конус примерно на треть от вершины, а затем на этом месте вырос новый вулкан, но меньшей высоты и несколько у́же старого. То была Авачинская сопка.

На первый взгляд казалось, что отсюда до вулканов рукой подать, однако проводник знал, что это обманчивое впечатление: на самом деле расстояние до их подножий составляло не менее 35–40 верст. Все трое смотрели сейчас на чудо природы под названием «вулканы» как завороженные, даже Кабри перестал постанывать.

– Дымный шельф – это предшественник извержения? – поинтересовался Воронцов у Осипа Макаровича.

– Нет, ваше сиятельство. Вот когда в прошлом году вулкан решил разбушеваться, дым из кратера поднимался вверх аж на целую версту. А в чреве его раздавался неумолчный гул, и даже в Петропавловске чувствовались подземные толчки, правда, не очень сильные. Потом из кратера полетели снопы искр и огромные раскаленные камни. («Вулканические бомбы»[13], – уточнил про себя Алексей Михайлович.) А еще чуть позже по склонам вулкана потекли потоки огненно-красной лавы. Вот уж когда было страсть как жутко! – Осип Макарович опасливо покосился на графа: вдруг решит, что он завирает? Однако сосредоточенный вид сиятельного спутника успокоил конюха, и он воодушевленно продолжил: – Ныне же вулкан отдыхает. Думаю, подымит еще чуток да и затихнет, как соседняя Авача…

Двинулись дальше. Когда проезжали мост, Кабри, испуганный видом стремительно несущейся внизу воды, крепко вцепился в гриву лошади и вплотную прижался к ее шее. «Молодец француз! – отметил мысленно Алексей Михайлович. – Первый экзамен сдан успешно: инстинкт самосохранения сработал вовремя».

Немного погодя выехали на дорогу, вдоль которой росли лишь редкие кусты с разбросанными между ними, наподобие ландышей, островками черемши да каменные березы, чьи ветви образовывали не раскидистые кроны, как в среднерусской полосе, а тянулись под углом вверх.

– Где же тогда жители Петропавловска берут сосновые бревна для постройки своих домов? – вновь обратился с вопросом к проводнику граф, озадаченный видом столь скудной растительности.

Осип Макарович охотно сообщил, что в ближайших окрестностях Петропавловска сосновых боров действительно нет. Однако начиная от истоков реки Камчатки и далее по ее течению на северо-восток, вплоть до впадения в Тихий океан, растут настоящие таежные леса, в которых в изобилии водятся соболь и куница. Но поскольку леса эти расположены довольно далеко, бревна приходится тащить волоком с помощью лошадей, ввиду чего дома в Петропавловске сто́ят очень дорого.

Присмотревшись, Алексей Михайлович действительно разглядел на дороге оставшиеся от волока бревен борозды, правда, изрядно уже поросшие травой.

– А из чего же тогда выстроили свои дома моряки Второй Камчатской экспедиции Беринга, которые, собственно, и положили начало Петропавловску во время их первой зимовки в этих местах? – не успокаивался любознательный граф. – У них-то лошадей ведь не было!

– Дело в том, ваше сиятельство, что на берегах Авачинской губы в те времена во множестве росли пихты. Вот их-то и рубили, а затем на буксире сплавляли шлюпками по воде к Петропавловской гавани. Теперь же вырубка пихт строжайше запрещена. Но не могу не отметить, что корабельные плотники были отличными мастерами своего дела: дома, срубленные ими, до сих пор, по прошествии вот уже более полувека, слывут в городе самыми крепкими.

Дорога между тем пошла на подъем, и, поднявшись вскоре на небольшой перевал, путники остановились. Справа возвышался конус Корякского вулкана, но теперь уже намного ближе: даже отсюда на его склонах были различимы длинные борозды, оставленные потоками лавы. Слева же простиралась широкая долина, упиравшаяся прямо в высокие остроконечные горы Срединного хребта, покрытые темно-зелеными пятнами кедрового стланика.

– Пойма реки Быстрой, впадающей в Охотское море, – пояснил Осип Макарович. – Здесь-то, между галечными берегами, заросшими шеламайником – смесью тополя, ив и ольхи, – она течет широко и спокойно, а вот в теснине Ганальского прохода, что находится между Восточным и Срединным хребтами, превращается в бурную стремнину, подтверждая тем самым свое название. Сейчас мы спустимся прямо к реке, проедем пару верст вверх по ее течению, и потом я покажу вам одно из чудес Камчатки.

– Вы меня заинтриговали! – воскликнул Алексей Михайлович, вызвав у проводника довольную улыбку.

Всадники гуськом спустились к реке и неспешно двинулись по ее левому берегу. Когда пересекли по деревянным мосткам какой-то безымянный ручей, проводник свернул вправо. Добравшись до небольшой лужайки, он ловко соскочил с жеребца и предложил спутникам сделать то же самое.

Алексей Михайлович, охотно последовав его примеру, принялся разминать затекшие ноги, а Кабри, сползший с кобылы с помощью Осипа Макаровича, с трудом доковылял до ближайшего большого валуна, облегченно на него плюхнулся, но тут же с исказившимся от боли лицом вскочил.

– Натер задницу о седло, бедолага, – хмыкнул Осип Макарович, уже уразумевший, что по-русски француз мало что понимает. – Ничего, иноземец, сейчас я тебя вылечу… – Быстро раздевшись догола, он плюхнулся в протекавший рядом ручей, подернутый легким парко́м, и блаженно воскликнул: – Ох и благодать же, ваше сиятельство! Ныряйте следом, ей-ей, не пожалеете!

Вода оказалась горячей, но вполне терпимой, и Алексей Михайлович самозабвенно вытянулся в ней во весь рост. «До чего ж благодатна камчатская земля, – думал он, омываемый горячими струями, – и богата термальными источниками! Помнится, я читал о них у Крашенинникова[14] в “Описании земли Камчатки”… Но одно дело – читать, и совсем другое – испытать их неповторимую прелесть на себе».

– Кабри! – позвал он. – Вы что, ждете особого приглашения?!

Слуга нехотя разделся и, опасливо кряхтя, шагнул в ручей. Однако почти тотчас лицо его озарилось прямо-таки детской радостью.

– Шарман, мсье, воистину шарман!.. – восхищенно забормотал он.

– Эта вода не только приятна, но еще и целебна, – авторитетно заявил графу Осип Макарович. – Особливо при заболеваниях кожи и ломоте в костях помогает. Проверено на деле не единожды, так что не сомневайтесь: когда ваш француз вылезет из ручья, он забудет про все свои болячки.

– И сколько же времени нужно просидеть в воде для получения должного лечебного эффекта?

– А сколько душе угодно, ваше сиятельство. Чем дольше, тем лучше. Но это еще не все, – загадочно ухмыльнулся он и, выбравшись из ручья и зазывно махнув рукой, побежал через лужайку.

Гонимый любопытством, Воронцов последовал за ним. Оказывается, не далее чем в десяти саженях протекал другой ручей, в который Осип Макарович с ходу и плюхнулся.

– Бр-р-р! – раздался его неразборчивый возглас.

Граф повторил маневр проводника, но в первую же секунду в его тело словно впились тысячи игл, и он пулей выскочил на берег. За ним выбрался из ручья и Осип Макарович.

– Это контрастное купание, как говорит их превосходительство господин губернатор, – пояснил он. – У нас в Сибири, где я вырос, мужики тоже, крепко попарившись в баньке, выскакивали на улицу и бухались прямо в сугроб. А потом опять возвращались в парную…

Неслышно подошедший Кабри осторожно сунул ногу в горную родниковую воду и тут же в ужасе отпрянул.

– Ну уж нет, это удовольствие только для отчаянных русских. А нам, французам, оно совсем ни к чему, – проворчал он и засеменил по гальке обратно, к ручью с горячей водой.

– Не обессудьте, Осип Макарович, но я, пожалуй, тоже последую за французом, – развел руками граф.

«Удивительно! – рассуждал он, снова млея в горячей воде. – Два ручья текут практически рядом, а температура воды в них совершенно разная. Вот уж воистину: Камчатка – земля контрастов! Причем, согласно Крашенинникову, район реки Паратунки, впадающей в Авачинскую губу на противоположном Петропавловску берегу, вообще изобилует термальными источниками. Это ж неслыханное богатство! Вот только как им воспользоваться?!» – Воронцов мысленно представил многие тысячи верст, отделяющие эти благодатные места от центральных районов России, и сокрушенно вздохнул.

– А почему здесь так много гальки? – задал он очередной вопрос проводнику, разгребая рукой галечное дно.

– Так ведь вся Камчатка на гальке стоит, ваше сиятельство! – не замедлил тот с ответом. – И дно у всех здешних рек, озер и ручьев исключительно галечное. Потому-то в них, кстати, вода кристально прозрачна, а никакой живности не водится. Лосось ведь, когда на нерест идет, ничем, как известно, не питается, тогда как вылупившейся из икринок молоди корм непременно нужен. Так вот взрослые лососи, выметав икру и покрыв ее моло́ками, погибают и начинают постепенно разлагаться, а продукты их разложения сразу покрываются личинками всевозможных насекомых. Ими-то молодь и питается. А как подрастет чуток, быстренько скатывается в море, где уже и нагуливает нужный вес, превращаясь в больших серебристых рыбин. Потому-то в урочный час все камчатские реки и вскипают бурунами – лосось на нерест идет! – вдохновенно, с чувством вещал Осип Макарович. – Причем заметьте, ваше сиятельство, идет именно в те заводи, где сам когда-то появился на свет…

«Воистину беспредельна мудрость природы! – восхищенно подумал Алексей Михайлович, выслушав эмоциональный и весьма познавательный рассказ проводника. – Прямо как в крылатом французском выражении: “Король умер – да здравствует король!” Да и с рассказчиком мне крупно повезло: прав был милейший Петр Иванович, отзываясь о нем как о чрезвычайно интересном человеке. Есть в этом простолюдине что-то поэтическое: истинно возвышенные чувства знакомы ему явно не понаслышке. Как же все-таки богата русская земля скрытыми талантами!..»

Пролежали еще с полчаса молча, нежась в естественной купели и думая каждый о своем.

– Кабри, а не пора ли готовить обед? – первым встрепенулся Воронцов, заметив, что солнце уже начало скатываться к горизонту. – Нам ведь нужно успеть вернуться до темноты, иначе Петр Иванович будет беспокоиться.

– Не волнуйтесь, ваше сиятельство, успеем, – заверил его проводник. – Просто обратно поедем чуть быстрее, благо наш «кавалерист» уже вроде как попривык к верховой езде.

Кабри послушно вылез из ручья, оделся и приступил к выполнению графского распоряжения.

* * *

Губернатор негромко постучал в дверь комнаты Алексея Михайловича и, получив разрешение, вошел. Тот, сидя за столом, писал что-то в довольно толстой тетради. Увидев вошедшего губернатора, почтительно встал.

– Прошу извинить меня за вторжение, Алексей Михайлович, но я только что получил важное сообщение. Прискакавший из Большерецка нарочный доложил, что дней через десять в Петропавловск прибудет одно из суден компании, которое следует в Русскую Америку. Кстати, это как раз то самое судно, с которым Баранов передал мне в свое время сообщение о подавлении бунта индейцев. Сведения точные. Их подтвердили рыбаки, вернувшиеся из Охотска.

– Наконец-то! – не смог сдержать радости Воронцов.

– Я уже давно отказался от мысли задержать вас у себя на зиму, – смиренно улыбнулся Петр Иванович, – а вот Софья Михайловна явно будет очень расстроена. Она пока ничего не знает.

– Разлуки, к сожалению, неизбежны. Я, честно говоря, тоже успел привязаться к вашей семье. Но, как говорится, все под Богом ходим…

Губернатор оказался прав. Узнав о скором отъезде постояльца, Софья Михайловна даже всплакнула. Правда, со свойственной женщинам быстрой переменчивостью настроения она, кокетливо утерев кончиком носового платка набежавшие на глаза слезы, тут же пригласила графа на празднование своего дня рождения, которое должно было состояться через три дня.

* * *

Когда Алексей Михайлович вошел в зал, разговоры между гостями, прибывшими на торжество, сразу же стихли. Их взорам предстал приветливо улыбающийся статный мужчина средних лет, одетый, как скажет много позже Александр Сергеевич Пушкин, подобно «лондонскому денди».

…Собираясь в дальнее плавание, Воронцов со свойственным ему практицизмом отбирал из вещей, приготовленных слугами под бдительным присмотром графини, только те, которые считал действительно необходимыми. Поэтому без сожаления отложил в сторону парадное платье со всеми сопутствующими ему аксессуарами. Однако тотчас натолкнулся на непримиримую позицию матушки.

– Ты не прав, Алексей! – твердо заявила графиня. – Ты непременно должен иметь в своем багаже отражающее твой титул парадное платье. Непременно! – с нажимом повторила она и неумолимо поджала губы.

Это означало, что она будет стоять на своем решении насмерть. В таких случаях даже ее муж, граф Михаил Петрович, старался не лезть на рожон, вот и Алексей, к вящей радости графини, сдался, безнадежно махнув рукой. И вдруг в далеком Петропавловске выяснилось, что мать была права…

Софья Михайловна тут же выпорхнула из стайки дам, с которыми мило доселе беседовала, и с сияющими глазами приблизилась к графу. Воронцов галантно поцеловал ей руку, поздравил с днем рождения и вручил изящный сафьяновый футляр.

…Оказавшись в Копенгагене, где после отплытия из Кронштадта состоялась первая остановка экспедиции Крузенштерна, Алексей Михайлович, желая сравнить возможности ювелиров датской столицы с возможностями их петербургских коллег, заглянул в один из респектабельных ювелирных магазинов. И был несколько разочарован. «Похоже, у российской знати спрос на драгоценности повыше будет, – заключил он. И тут же улыбнулся своей наивности: – Впрочем, иначе и быть не может, ведь размерами своей территории Дания уступает практически любой губернии Российской империи».

Воронцов был неплохим знатоком драгоценных камней. Однако его мало интересовали бриллианты и тем более рубины. Он отдавал предпочтение исключительно цейлонским сапфирам и бразильским изумрудам. Поэтому когда неспешно фланировал между витринами с драгоценностями, машинально задержался у экспозиции изделий с изумрудами. Особое же его внимание привлек кулон из редкой чистоты изумруда необычной формы.

По просьбе графа продавец, оказавшийся к тому же и хозяином магазина, в высшей степени профессионально перечислил ему все достоинства кулона, выполненного в виде крупной капли из бразильского изумруда. Когда же он назвал цену сего изумительного произведения ювелирного искусства, брови Алексея Михайловича сами собой поползли вверх.

Однако ювелир с достоинством и, в отличие от российских коллег, ничуть не заискивая, объяснил, что для изготовления кулона подобной формы пришлось воспользоваться изумрудом довольно значительных размеров. К тому же торговаться с фирмой «Де Бирс», поставляющей ему драгоценные камни, в том числе бразильские изумруды, для него не представляется возможным, поскольку он закупает их товар, ввиду невысокого покупательского спроса, малыми партиями. Тем не менее, добавил датчанин, он готов сделать небольшую скидку…

Так или иначе, но Алексей Михайлович все же приобрел тогда это уникальное ювелирное изделие.

– Ваша дама не останется равнодушной к столь ценному подарку, – заверил его на прощание ювелир…

Софья Михайловна, изо всех сил стараясь сдержать непреодолимое любопытство, подчеркнуто неторопливо открыла футляр и… ахнула.

– Благодарю вас от всей души, Алексей Михайлович! – выдохнула она почти шепотом, будучи не в состоянии отвести глаз от подарка.

Все присутствующие на званом торжестве дамы, напрочь забыв об этикете, резво подбежали к хозяйке и стали по очереди заглядывать в футляр. По залу прокатился вздох женского восхищения, смешанного с откровенной завистью. Мужчины же воззрились на Алексея Михайловича с немым почтением: столь дорогой и щедрый подарок мог сделать не просто богатый, а очень богатый человек.

Глава 3

Новоархангельск

Компанейское судно «Валентина» вышло из Авачинской губы в Тихий океан, и по левому борту сразу открылись Три Брата, хорошо известные всем дальневосточным мореходам. Три эти скалы торчали из воды, как зубы исполинского дракона, словно бы охранявшего подступы к Петропавловской гавани. Когда же скрылись из виду и они, Корякская и Авачинская сопки продолжали возвышаться над горизонтом, и Алексей Михайлович не мог оторвать взгляда от их белоснежных конусов, которые, собственно говоря, и олицетворяли теперь для него всю Камчатку.

Петропавловск остался позади, за кормой «Валентины»…

Там же, далеко позади, осталась и лихая мазурка, которую накануне Воронцов вдохновенно отплясывал в паре с раскрасневшейся и вроде даже как помолодевшей Софьей Михайловной и после которой все наблюдавшие за ними, включая Петра Ивановича, наградили их бурными аплодисментами. Сама же Софья Михайловна и вовсе не удержалась от проявления обуревавшего ее счастья: встав на цыпочки, она чмокнула своего кавалера в щеку, и зал огласился бурными возгласами восторга. Да, похоже, именинница испытала в тот миг настоящий триумф. Во всяком случае, в ушах графа до сих пор звучал ее взволнованный шепот: «Спасибо вам, Алексей Михайлович, за этот незабываемый танец! Я словно бы возродилась заново, восстала, как птица феникс из пепла…»

Проводы тоже остались позади, в прошлом. В Петропавловской гавани гостеприимная семья губернатора провожала Воронцова в полном составе, и сейчас он не мог забыть наполненных слезами глаз своих бывших учеников. И мысленно благодарил судьбу за то, что она даровала ему счастье именно здесь, в этом забытом Богом краю необъятной России, привить дворянским отпрыскам тягу к познанию таинств разных наук…

…Граф оторвался наконец от зачарованного созерцания оставшихся позади вулканов и посмотрел вперед, по ходу судна. Туда, где за несколькими тысячами миль водной глади лежала таинственная Русская Америка. Что ждет его там, на самом, можно сказать, краю света?..

* * *

Обширный Ситкинский залив изобиловал островами и островками, но шкипер уверенно вел «Валентину», ловко лавируя между ними и искусно обходя только ему известные подводные рифы. Похоже, столь опытному мореходу даже лоцман не требовался.

Только что основанный Новоархангельск был пока невелик: два административных здания, дюжина уже готовых изб да несколько еще не доведенных до ума срубов. На берегу гавани уже толпился народ – приход любого судна в этот Богом забытый край местные жители всегда воспринимали как яркое событие в их жизни.

– Сам Александр Андреевич встречает! – уважительно произнес шкипер, обращаясь к пассажиру, который давно уже, еще с рейда, взволнованно всматривался в сухопарую фигуру довольно высокого мужчины в возрасте.

Когда на ялике подошли к берегу, шкипер, пожав руку Баранову, доложил ему о выполненном задании. «Однако отношения тут царят весьма демократичные, – отметил про себя Алексей Михайлович, вспомнив напускную напыщенность губернатора Камчатки и чванливость петербургских чиновников. – А может, это всего лишь уловка, рассчитанная на введение в заблуждение впервые сюда прибывшего незнакомого господина? Да нет, вряд ли», – отмел граф закравшиеся было в голову подозрения.

Когда шкипер отошел, Баранов смерил гостя пронзительно-оценивающим взглядом.

– Воронцов, Алексей Михайлович, – представился граф. – Прибыл в ваши, Александр Андреевич, владения по рекомендации Николая Петровича Резанова. – Он протянул Баранову пакет, запечатанный сургучной печатью с двуглавым орлом, принадлежащей председателю Главного правления Российско-американской компании.

– Что-то срочное? – слегка напряглось лицо главного правителя.

– Не думаю. Скорее, лишь касающаяся меня информация.

Ловко вскрыв пакет, Баранов быстро прочитал послание Резанова и сказал уже вполне дружелюбно:

– С благополучным прибытием, ваше сиятельство!

Уловив боковым зрением удивленно-вопросительный взгляд стоявшего неподалеку шкипера, Алексей Михайлович благодушно произнес:

– Титулование излишне, Александр Андреевич. Ибо, во-первых, я прибыл сюда как лицо сугубо частное, а во-вторых, чинопочитание у вас тут, насколько я успел заметить, не в почете.

– Вы наблюдательны, Алексей Михайлович, – одобрительно кивнул Баранов, – так что принимаю ваше замечание к сведению. Итак, из письма Николая Петровича я понял, что вы намерены задержаться в Новоархангельске до весны…

– Совершенно верно. А затем планирую отправиться в одно из расположенных на территории Русской Америки индейских селений. Надеюсь, вы поможете мне в выборе оного, Александр Андреевич?

– Безусловно, Алексей Михайлович. – На суровом лице главного правителя впервые появилось подобие улыбки. – Думаю, у меня даже есть уже для вас подходящий вариант, но предлагаю обсудить его позже – после того как вы устроитесь на новом месте.

* * *

Оказавшись в просторном кабинете главного правителя Русской Америки, Воронцов осмотрелся. К широкому письменному столу был перпендикулярно приставлен длинный стол с рядами стульев по обеим сторонам – видимо, для участников проводимых здесь заседаний. Рядом с кожаным креслом хозяина кабинета стоял сейф. В простенке между окнами громоздились два книжных шкафа. На стене висела искусно выполненная карта владений Российско-американской компании в Северо-Западной Америке. Алексей Михайлович отметил, что на юге эти владения ограничены заливом Святого Франциска в Верхней Калифорнии. Обстановка кабинета показалась ему добротной и хорошо продуманной.

Баранов, заметив, сколь внимательно гость осматривает помещение, предупредительно пояснил:

– Как видите, потихоньку обустроились, Алексей Михайлович. К сожалению, вся прежняя мебель, книги и прочее имущество сгорели в разоренной индейцами Архангельской крепости, так что многое пришлось позаимствовать в Павловской гавани на острове Кадьяк. Заодно и контору Российско-американской компании в Охотске основательно «подчистили». – Перехватив недоуменный взгляд собеседника, добавил: – Разумеется, в соответствии с предписанием Главного правления Компании в Петербурге. Все-таки Охотск, как ни крути, находится на материке, и завезти туда из Якутска все необходимое намного проще, чем сюда. Кстати, все оборудование для администрации и конторы Компании в Новоархангельске, а также кое-какое имущество, прикупленное в Охотске, было доставлено на той же «Валентине», с коей прибыли и вы сами.

«Деловой мужик», – уважительно подумал Воронцов и не удержался от вопроса:

– Простите за любопытство, Александр Андреевич, но почему владения Компании в Америке, – он кивнул на карту, – ограничены на юге не архипелагом Александра, истинной южной точкой ваших владений, а заливом Святого Франциска, относящимся уже к Калифорнии? – По вмиг загоревшимся глазам главного правителя граф понял, что коснулся очень важной для того темы.

– Вопрос вы задали непростой, уважаемый Алексей Михайлович, но я попробую на него ответить. Дело в том, что одной из главных проблем развития Русской Америки является снабжение ее населения, из года в год преумножающегося, продуктами питания. Земель, пригодных для выращивания зерновых, здесь практически нет, а посему приходится закупать их у испанцев по баснословным ценам. Вы только представьте: они требуют по пять рублей серебром за каждый пуд пшеницы, в коем содержание песку и каменьев доходит до десяти долей! Это же форменный грабеж! В то же время на юге, в Верхней Калифорнии, плодородные черноземные земли и прекрасный климат позволяют снимать по два урожая в год! – Глаза главного правителя сверкнули неподдельным восторгом. – А поскольку в соответствии с положением о Российско-американской компании мы имеем право исследовать и заселять окрестные свободные земли – индейцы, разумеется, в счет не идут, – посему и обратили внимание на земли Калифорнии. Правда, только на те, где еще нет испанских поселений: то есть к северу от залива Святого Франциска и вплоть до французского Орегона.

Поразившись грандиозности планов главного правителя Русской Америки, Воронцов между тем счел нужным выразить свои опасения:

– Но ведь рано или поздно это может привести к конфликту с Испанией!

– Вы правы, Алексей Михайлович. Однако в данном вопросе мы надеемся на поддержку хорошо знакомого вам председателя Главного правления Компании Резанова, имеющего большое влияние при дворе, и, конечно же, на поддержку российского правительства в целом. А пока, как видите, строим Новоархангельск, – резко переменил тему разговора Баранов, подчеркнув тем самым, что вопрос с колонизацией Калифорнии уже практически решен. – Будем возводить город из камня, так надежней. Уже заложили фундамент православного храма. В восточной части гавани возведем собственную верфь, ибо островной характер Русской Америки требует большого количества судов. Закупку же судов, построенных на верфях Охотска, считаю делом убыточным. А за холмом, с учетом розы ветров[15], построим еще и медеплавильный завод. – Заметив мелькнувшее в глазах собеседника сомнение, успокоил: – Поверьте: индейцы еще до прихода сюда европейцев научились извлекать медь из болотных руд. Просто сейчас у нас катастрофически не хватает рабочих рук и лошадей. Хвойных лесов в окрестностях Новоархангельска предостаточно, но я строго ограничил их вырубку, дабы не оголить будущий город. Поэтому пока приходится заготавливать бревна за несколько верст отсюда, в районе бывшей Архангельской крепости, и затем сплавлять их морем, буксируя шлюпками.

– Точно так же заготавливали лес для строительства первых зданий Петропавловска на Камчатке моряки экспедиции Беринга, – не преминул блеснуть эрудицией Воронцов.

– Да вы, гляжу, даром время на Камчатке не теряли, – улыбнулся Баранов. – Сам-то ведь я, признаться, даже и не слыхал об этом.

– Одни и те же проблемы решаются, как правило, одними и теми же способами, – глубокомысленно изрек граф.

– Делитесь собственными философскими умозаключениями? – заинтересованно спросил хозяин кабинета, явно радуясь общению с образованным человеком.

– Ну что вы, Александр Андреевич! Просто вспомнил лекции одного из университетских профессоров с кафедры философии, – рассмеялся Алексей Михайлович.

– А я вот, к моему великому сожалению, университетов не кончал… – вздохнул главный правитель Русской Америки.

«Да вы и без университетов вон какими грандиозными делами успешно ворочаете!» – хотел было воскликнуть Алексей Михайлович, но, не желая показаться собеседнику льстецом и подхалимом, вовремя сдержался. Сказал лишь уклончиво:

– Это не моя личная заслуга, Александр Андреевич, а всего лишь преимущество моего социального происхождения. Просто у нас с вами от рождения были, если можно так выразиться, разные стартовые возможности.

– Согласен, Алексей Михайлович, но только отчасти. Дело в том, что я, как выходец из купеческого сословия, тоже имел и социальные, и материальные возможности для получения достойного образования. Однако подход к жизненным ценностям в наших с вами семьях действительно имеет существенные различия. Люди моего круга предпочитают обеспечивать себе достойное положение в обществе исключительно за счет торговой деятельности – чем, собственно, занимаюсь всю жизнь и я сам, – тогда как у вас, аристократов, круг возможностей для выбора сферы жизнедеятельности действительно более широк.

– Тем не менее вы, насколько мне известно, имеете чин коллежского советника, соответствующего флотскому чину капитана первого ранга. То есть, согласно Табели о рангах, принадлежите к шестому классу, дающему – помимо множества разных других привилегий – еще и право на потомственное дворянство. А это, замечу, не так уж и мало…

Баранов, мысленно подивившись осведомленности графа о своей персоне, парировал:

– Я, уважаемый Алексей Михайлович, старше вас лет на двадцать, однако вы уже сейчас имеете чин надворного советника, то бишь в Табели о рангах стоите всего лишь одним классом ниже меня. Вот мне и интересно: а каких же высот вы достигнете в мои-то годы?!

– Кажется, мы опять вернулись на круги своя, – расхохотался Воронцов.

– Похоже на то, – улыбнулся в ответ главный правитель Русской Америки. И произнес уже деловым тоном: – Поэтому предлагаю перейти к главному…

* * *

Баранов напомнил Воронцову их разговор при первой встрече на берегу гавани и на всякий случай уточнил: правильно ли он понял просьбу Алексея Михайловича помочь ему в выборе индейского селения, наиболее подходящего для проведения этнографических исследований? Получив утвердительный ответ, Александр Андреевич перечислил названия нескольких проживающих на побережье Северо-Западной Америки индейских племен (хайда, тлинкиты, вакаши, селиши) и порекомендовал выбрать племя тлинкитов, населяющее юго-восточное побережье залива Аляска и прилегающие к нему острова. Свой совет Баранов мотивировал тем, что данное племя состоит не только из рыболовов и охотников, но и из опытных мореходов.

Заодно рассказал вкратце, как сам во время обследования Чугачского залива познакомился с главным вождем племени тлинкитов Томагучи, оказавшимся на редкость умным и проницательным человеком. Поведал и о том, что, когда взбунтовались индейцы, уничтожившие Архангельскую крепость, Томагучи первым из индейских вождей заключил с ним союзнический договор по усмирению бунтарей. Именно воины племени тлинкитов приняли наиболее активное участие в подавлении того злосчастного бунта, причем возглавлял их боевой отряд сам Томагучи.

– Тлинкиты – наши самые верные и надежные союзники. У них вы будете чувствовать себя в полной безопасности, Алексей Михайлович, – подытожил Баранов.

– Премного благодарен за заботу, Александр Андреевич! Всецело принимаю вашу рекомендацию.

– Какими иностранными языками вы владеете? – задал неожиданный вопрос собеседник.

– Французским, немецким, английским, латынью, – несколько озадаченно ответил ему граф.

– Прекрасно. А теперь, уважаемый Алексей Михайлович, для пользы дела вам не помешало бы изучить еще и язык тлинкитов, относящийся к группе на-дене языков. Он, конечно, существенно отличается от романской группы языков, но хотя бы азы, я думаю, вы легко освоите.

– С превеликим удовольствием! – с энтузиазмом воскликнул граф. – Только, насколько мне представляется, я смогу это сделать, лишь находясь в среде самих индейцев. Не так ли?

– Не совсем, Алексей Михайлович, – хитро улыбнулся Баранов. И поведал гостю очередную историю.

…Три года назад, еще до пресловутого бунта индейцев, он по весне снарядил компанейское судно и отправил на нем служащего конторы Российско-американской компании Павла Кузьмича собирать по всему побережью пушнину, заготовленную индейцами за зиму. Но в один из дней внезапно разыгравшаяся буря сорвала судно с якоря и выбросила на берег бухты рядом с селением тлинкитов.

(«Надо же, точно в такую ситуацию угодил некогда у Командорских островов пакетбот "Св. апостол Петр" экспедиции Витуса Беринга!» – отметил мысленно Воронцов.)

По договоренности с вождем племени тлинкитов Томагучи, шкипер послал на байдаре своего штурмана и одного из индейцев в Архангельскую крепость с сообщением о постигшем компанейское судно несчастье. Сам же вместе с остальными членами команды стал, под руководством служащего конторы, спасать те меха, что удалось собрать у индейцев других племен до вынужденной остановки в бухте у селения тлинкитов.

Вернувшийся из Архангельской крепости индеец передал шкиперу приказ Баранова добираться вместе с командой обратно на байдарах, ибо свободных судов у главного правителя на тот момент не оказалось. Служащему же конторы, Павлу Кузьмичу, было предписано остаться в селении тлинкитов для присмотра за спасенной пушниной и ждать возвращения домой с первой же оказией.

Оказия в виде судна, только-только сошедшего со стапелей Охотской верфи, появилась лишь глубокой осенью. Так что за время, проведенное у тлинкитов, Павел Кузьмич, обладавший природной склонностью к языкам (он и прежде-то довольно сносно общался с индейцами, отчаянно торгуясь с ними при сборе пушнины), и вовсе преуспел: освоил язык племени в совершенстве.

– Сейчас он по-прежнему служит в конторе Компании, но уже здесь, в Новоархангельске, – подвел свой рассказ к завершению Баранов. – И в случае вашего согласия, уважаемый Алексей Михайлович, сможет помочь вам в изучении языка тлинкитов. Добавлю лишь, что Павел Кузьмич имеет чин титулярного советника и производит впечатление весьма образованного человека.

– Да это же просто находка для меня, Александр Андреевич! – просиял Воронцов. – Будет чем занять себя в течение свободных зимних месяцев!

– Вот и замечательно, – улыбнулся Баранов, тоже явно довольный итогом их сегодняшней встречи. – Тогда я завтра же познакомлю вас с Павлом Кузьмичом, а уж режим занятий и условия оплаты вы обговорите с ним сами.

– За мной еще и комиссионные лично вам, Александр Андреевич, – рассмеялся граф. – За посредничество.

– Разумеется. Возможно, благодаря им я наконец решу все свои финансовые проблемы, – в тон ему ответил главный правитель Русской Америки, с удовольствием возвращаясь в привычный и знакомый до мелочей мир коммерции.

* * *

Баранов распорядился освободить для столичного гостя одну из комнат в конторе Компании.

– Да подберите помещение получше! – наставлял он управляющего. – Ему, как человеку ученому, условия для работы нужны надлежащие.

– Как же, аристократия! – усмехнулся управляющий.

– Не ерничайте, Константин Павлович! Граф Воронцов рекомендован мне лично камергером Резановым!

Чиновник непроизвольно вытянулся в струнку и в сердцах воскликнул:

– Так может, Александр Андреевич, вы мне еще ему и мой собственный кабинет отдать прикажете?!

– А что, Константин Павлович, мысль очень даже здравая, – задумчиво проговорил Баранов. – В конце концов, господин Воронцов – надворный советник, то есть чином постарше вас будет. А уж если учесть, что занимаемая им в Министерстве иностранных дел должность столоначальника именуется, в соответствии со штатным расписанием, титулом «его превосходительство»… – Управляющий начал на глазах бледнеть. – Одним словом, перезимуете в кабинете своего заместителя, Константин Павлович. Чай, не из графьев, – добавил Баранов с лукавым подтекстом. – И впредь попрошу не забывать, что ничего «собственного» у вас здесь нет: все здесь имеющееся является исключительно собственностью Компании, – назидательным тоном заключил он.

* * *

Когда Алексей Михайлович впервые привел «учителя» Павла Кузьмича в свои «апартаменты», занимаемые им по указанию Баранова, тот явно оробел: застыл на пороге, нерешительно переступая с ноги на ногу. Граф сему факту слегка удивился, но быстро сообразил, в чем дело.

– Что, Павел Кузьмич, небось, доводилось стоять «на ковре» в этом самом кабинете? – добродушно улыбнулся он.

– Было дело, – сконфуженно признался тот.

– Проходите, проходите, не стесняйтесь. Думаю, что теперь и мне предстоит почувствовать себя в вашем положении.

– Это за свои-то деньги?! – воскликнул Павел Кузьмич. – Нет, Алексей Михайлович, такого не бывает!

Оба рассмеялись, радуясь неофициальному тону знакомства.

* * *

Павел Кузьмич был примерно одного с Воронцовым возраста, и между мужчинами сразу установились сугубо деловые отношения. Занимались ежевечерне, кроме воскресенья, по два часа.

Алексей Михайлович скрупулезно записывал индейские слова и целые фразы в толстую тетрадь, а на следующий день, до занятий, заучивал их наизусть. Поначалу изрядно помучился с произношением характерных для языка на-дене согласных, но постепенно дело наладилось, и недели через три, к удивлению Павла Кузьмича, ученик уже вполне сносно общался с ним на языке тлинкитов.

– Если так дело пойдет и дальше, – радовался учитель, – то через два-три месяца вы, Алексей Михайлович, сможете уже и выпускные экзамены сдавать!

* * *

По воскресеньям, справившись с очередным домашним заданием, Воронцов выходил осматривать город. В дальнем углу бухты, как и обещал Баранов, уже началось строительство верфи. Стволы вековых сосен доставляли по воде шлюпками на буксире, а затем с помощью лошадей подтаскивали их к нужному месту и укладывали штабелями – для просушки. Мастеровые же в это время сооружали пилораму. Работали споро, с огоньком, на их артельный труд было любо-дорого смотреть.

И Алексей Михайлович, наблюдая за кипучей энергией удалых молодцов, не переставал удивляться: за тридевять земель от столицы, на далеком острове у берегов Америки русские строят город! Причем строят с размахом, на века и, как говорится, «на вырост» – для будущих поколений. И ведь все, начиная с гвоздей и заканчивая стеклом, требовалось привезти морем из далекого Охотска, или, как здесь выражались, «с материка». А в Охотск, в свою очередь, все это доставлялось обозами из Сибири-матушки, да и то только зимой, по санному пути. Но ведь и везли, и доставляли, и строили! Потому как игра стоила свеч: доходы от продажи заготовленной в Русской Америке пушнины перекрывали все издержки, связанные с расходами на приобретение других товаров, принося к тому же немалую прибыль акционерам Российско-американской компании.

Только теперь и здесь, на строительстве этого удивительного города, Воронцов окончательно убедился в справедливости и правомерности доводов Крузенштерна (будь он неладен!) относительно организации кругосветных плаваний на русских кораблях. Ведь действительно: во сколько раз дешевле и быстрее обойдется доставка всевозможных материалов сюда, в Русскую Америку, морским путем! То-то именитые акционеры Российско-американской компании столь рьяно добивались «высочайшего одобрения» для проекта Крузенштерна! И пусть не с первого раза, но все же добились своего, хотя уже и при новом императоре, при Александре I. Теперь, наверное, потирают руки в предвкушении получения сверхприбылей. Каждому, конечно, свое, но дело и впрямь было сделано стоящее…

А самое удивительное, что всем этим огромным хозяйством с его бесчисленными проблемами, строительством и промыслом пушного зверя, как морского, так и лесного, руководит один человек – главный правитель Русской Америки господин Баранов. И руководит, несмотря на явный дефицит рабочей силы, весьма успешно… «Это какой же энергией и каким организаторским талантом должен обладать человек, чтобы перед ним трепетали могущественные вожди индейских племен?!» – подумал Воронцов и преисполнился чувством глубокого уважения к Баранову, олицетворявшему собой здесь, на американском континенте, могущество Российско-американской компании и всей Российской империи.

* * *

Они беседовали в уже знакомом графу кабинете.

– Наслышан, наслышан, Алексей Михайлович, о ваших успехах в освоении языка индейцев, – удовлетворенно изрек Баранов.

– Я, честно говоря, и сам не ожидал подобных результатов.

– Стало быть, Павел Кузьмич не зря облегчает ваш кошелек? – с улыбкой осведомился главный правитель.

– Нет, ну с вами просто невозможно разговаривать, Александр Андреевич! – рассмеялся Воронцов. – Все переводите на деньги!

– На том и стою, уважаемый Алексей Михайлович, – назидательно заметил Баранов. А потом, вздохнув, сообщил: – Между прочим, все деньги, которые вы платите Павлу Кузьмичу за обучение, а также большую часть своего жалованья он отправляет родителям. Дело в том, что у него мать серьезно больна, и вдобавок две сестрицы на выданье…

– Так я могу удвоить ему плату за обучение! – с готовностью откликнулся граф. – Причем без малейшего для себя ущерба!

Баранов пристально посмотрел на него и строго произнес:

– Даже не вздумайте, если не хотите испортить с Павлом Кузьмичом отношения. Он человек чрезвычайно честный, порядочный и принципиальный. Одним словом, человек чести. Как и положено дворянину. Пусть даже и не потомственному, а всего лишь получившему дворянский титул согласно чину.

Устыдившись своего скоропалительного восклицания и проникшись к главному правителю Русской Америки еще большим уважением, Воронцов отвел глаза и уставился на кружившиеся за окном снежинки.

– Вот и зима подоспела, – перехватив его взгляд, задумчиво молвил Александр Андреевич. – Но вы не переживайте: у нас она не слишком суровая, хотя снега выпадает довольно много. – Заметив недоверие в глазах вновь повернувшегося к нему собеседника, пояснил: – Сказывается влияние так называемого Аляскинского течения – северной ветви мощного теплого океанического течения Куросио, которое зарождается у южных берегов далекой Японии. А вот в Петропавловске, лежащем практически на одной широте с Новоархангельском, зима намного суровее и снежнее. И все – из-за близости северного холодного Камчатского течения.

– Зато там есть чудесные термальные источники, купаться в которых можно даже зимой, – заступился за Камчатку Алексей Михайлович.

– Вы, я гляжу, успели основательно «прикипеть» к камчатской земле, – чуть ревниво проворчал Баранов. – Что ж, посмотрим, что вы скажете о Русской Америке, когда познакомитесь с ней поближе. Одна гора Святого Ильи чего стоит! Кстати, именно ее увидели первой спутники Беринга, когда открыли берега Северо-Западной Америки. Впрочем, она хорошо видна и из селения тлинкитов, куда вы отправитесь ранней весной вместе с Павлом Кузьмичом. Он, как обычно, будет заниматься сбором пушнины, а заодно лично познакомит вас с вождем Томагучи. Поэтому рекомендую вам заранее подготовить список необходимых для вашей экспедиции вещей и согласовать его потом с моим помощником Иваном Александровичем Кусковым. Материальное обеспечение – это уже его епархия, – тепло улыбнулся главный правитель, и по интонации его голоса Алексей Михайлович понял, что их теперь связывают не только служебные, но и почти дружеские отношения.

– Большое спасибо вам, Александр Андреевич, за заботу, на которую я, по правде говоря, не рассчитывал. Вернее, рассчитывал, но не в таком объеме.

– Благодарите не столько меня, сколько своего покровителя Николая Петровича Резанова, – снова приятельски улыбнулся Баранов, как бы подтверждая тем самым догадку графа о доверительности сложившихся между ними отношений.

* * *

Когда Алексей Михайлович пришел к Кускову со списком вещей, необходимых, по его мнению, для «научной экспедиции» в племя тлинкитов, тот, быстро пробежав список глазами, раздумчиво произнес:

– Да-а, вот теперь я воочию убедился, что имею дело с истинным графом… – Увидев удивленно поднятые брови посетителя, пояснил: – Просто на основании вашего списка, уважаемый Алексей Михайлович, я пришел к выводу, что вы собираетесь отправиться не в богом забытую глушь, а по меньшей мере в свое родовое имение. Судите сами: бумага, тетради, блокноты, карандаши, гусиные перья, чернила… Вы хоть понимаете, что в индейском селении у вас не будет ни стола со стулом, ни кровати, ни даже, может быть, собственного угла?! Да-да, индейцам неведомы ведь ни пила, ни лопата! Я уж не говорю о молотках с гвоздями… Правда, у них есть топоры, которые они охотно выменивают у нас за меха, но это дело десятое. А пока поверьте мне на слово: прежде чем заняться научной деятельностью, вам придется озаботиться обустройством быта для хотя бы элементарного существования в их условиях. И на свои деньги, кстати, не надейтесь, – он многозначительно посмотрел на графа, – они там не имеют ровно никакого значения. Вот так-то, милейший Алексей Михайлович… – Сжалившись над собеседником, явно крайне удрученным его отповедью, Кусков улыбнулся: – Ну да ладно, не отчаивайтесь. Давайте-ка лучше возьмем чистый лист бумаги и составим список действительно нужных вам вещей вдвоем…

Мужчины принялись скрупулезно обсуждать необходимость каждой озвученной кем-либо из них вещи, и лишь после того как достигали взаимного согласия, Иван Александрович вносил ее в список. Когда же речь зашла о ножовке, он вдруг отложил перо и задумался. Зная от Павла Кузьмича, что Кусков – мужик прижимистый, Воронцов понял, что с ножовками в его «епархии» дело обстоит туго. Поэтому решил прийти на помощь:

– Да что вы так мучаетесь, Иван Александрович?! Я ведь непременно возмещу полную стоимость всех выданных мне вещей и инструментов!

Тот посмотрел на него как на человека с другой планеты.

– К сожалению, Алексей Михайлович, у нас с вами разные представления о ценностях, – сокрушенно покачал он головой. – Вы сейчас рассуждаете так, будто находитесь у себя в столице или, на худой конец, в каком-нибудь губернском городе. Согласен: там действительно можно купить почти все, что пожелаешь, звенела бы лишь монета в кармане. Здесь же каждой вещице, даже самой крохотной, приходится, прежде чем попасть сюда, преодолевать по нескольку тысяч миль водой и посуху. Вот и посчитайте теперь истинную цену любой нашей вещички. Хотя без ножовки вам там и впрямь не обойтись… – Тяжело вздохнув, Кусков снова взялся за перо и все-таки внес слово «ножовка» в список.

Покончив с составлением оного и еще раз обсудив его, Кусков объявил Воронцову:

– Дабы пока не обременять вас, Алексей Михайлович, лишними хлопотами, все вещи, в полном соответствии со списком, подготовят и упакуют мои служащие. А вот разбирать их по месту прибытия вам придется уже самому. Вы ведь, насколько мне известно, обучались в университете? – задал он вдруг не относящийся к делу вопрос, и Алексей Михайлович, слегка растерявшись, утвердительно кивнул. – Тогда вам наверняка приходилось пользоваться шпаргалками, – плутовато улыбнулся хозяин склада. – Посему я непременно повелю моим служащим подготовить для вас записку с указанием, в каком тюке что находится, и вы, уж поверьте мне, еще не раз и не два помянете меня добрым словом.

– Спасибо вам, Иван Александрович, за поистине отеческую заботу и столь ценные наставления!

– Благодарность принимаю, однако сумму, причитающуюся за выделенное вам Компанией имущество, вы все-таки не забудьте заплатить.

Оба весело рассмеялись, довольные общением друг с другом.

Глава 4

Среди индейцев

Еще при отходе из гавани Новоархангельска компанейского судна «Ермак» – флагманского судна Баранова, на котором он возглавлял флотилию индейских байдар и пирог при усмирении взбунтовавшихся индейцев, – Алексей Михайлович и Павел Кузьмич договорились на протяжении всего плавания общаться между собой только на языке тлинкитов. И теперь Тимофей Архипыч, шкипер «Ермака», вынужден был постоянно слушать непонятную тарабарщину с характерными для языка на-дене шипящими согласными.

Тем не менее данный опыт оказался весьма эффективным: уже через несколько дней пути Воронцов почувствовал себя гораздо увереннее. Что, разумеется, крайне его ободряло.

Во время остановок у разных индейских селений Павел Кузьмич деловито торговался за каждую шкурку: теребил ее опытными руками меховщика, дабы убедиться, что мездра не ломкая, раздувал мех, проверяя на пушистость, бдительно выискивал наличие дырочек от пуль или дроби и все данные тщательно записывал в видавший виды потрепанный журнал. Индейцы, не желая соглашаться на скидку в цене из-за якобы обнаруженных изъянов, жарко спорили с русским «купцом», убеждая его в высоком качестве меха, а Алексей Михайлович все это время вслушивался в их живой разговорный язык. И когда, по договоренности с учителем, вставлял короткие реплики, индейцы, к вящей радости графа, понимали его! Подобные упражнения Павел Кузьмич важно называл «практическими занятиями по освоению языка».

* * *

«Ермак» еще только вставал на якорь, а на берег уже сбежались, сопровождаемые сворой возбужденных собак, почти все жители селения – несколько сотен индейцев. На фоне довольно большой пестрой толпы отчетливо выделялся высокий мужчина лет 45–50 с густой короной из длинных перьев на голове, гордо вышагивавший в окружении вооруженных воинов. Русские ружья в руках последних несколько смутили Алексея Михайловича, но всезнающий Павел Кузьмич объяснил ему, что это как раз те самые воины, которые принимали наиболее активное участие в подавлении бунта индейцев, разоривших Архангельскую крепость, в связи с чем и были награждены Барановым огнестрельным оружием.

Несколько десятков человек держались от остальных на почтительном расстоянии.

– Это потомственные рабы племени, – пояснил все тот же Павел Кузьмич, – абсолютно бесправные люди. – И, усмотрев мелькнувшее в глазах графа сомнение, подтвердил: – Да, да, уважаемый Алексей Михайлович, я говорю сущую правду. Для племени тлинкитов действительно характерны черты военной демократии. Главенствующее положение у них занимают родовая элита, представляющая собой некое подобие русских княжеских семей, и воины, отдаленно напоминающие дружинников на Руси. Остальные члены племени – свободные люди, а о рабах я уже сказал. И всей этой довольно бесхитростной структурой руководит вождь племени Томагучи, авторитет которого здесь непререкаем. Тогда как в некоторых племенах индейцев, живущих за Скалистыми горами, и по сей день сохранились матриархальные структуры, – закончил он устный экскурс во внутриплеменные отношения индейцев.

* * *

Когда нос шлюпки уткнулся в прибрежный песок, Павел Кузьмич и Алексей Михайлович вышли на берег и двинулись навстречу вождю. По мере приближения друг к другу Воронцов успел рассмотреть бронзово-морщинистое лицо Томагучи, длинные черные волосы, орлиный нос, близко посаженные глаза… Вождь был облачен в типичный костюм индейца: меховую куртку с пестрыми узорами и узкие кожаные штаны с разрезами понизу. Сей оригинальный и по-своему красивый наряд дополняли искусно расшитые мокасины. Густые черные волосы, покрывавшие гордо посаженную голову и спускавшиеся на спину, были стянуты на лбу золотым ободом с пучком орлиных перьев, что служило отличительным признаком высокого положения их обладателя. Более же всего Алексея Михайловича поразил пронзительный взгляд умных глаз вождя.

Приблизившись, Томагучи по-европейски – за руку, как со старым знакомым, – поздоровался с Павлом Кузьмичом, а затем с интересом воззрился на его спутника. Воронцов сделал шаг вперед и представился:

– Алексей.

Вождь, судя по всему, попытался мысленно повторить столь труднопроизносимое для индейца имя, но у него, похоже, ничего не вышло, ибо он слегка смутился.

– Можно называть меня просто Алеша, – понимающе улыбнувшись, сказал ему граф по-тлинкитски.

– Алеша, Алеша! – радостно закивал вождь, и перьевая корона шумно заколыхалась в такт движениям его головы. – Очень хорошее имя. Что, тоже знаешь наш язык? – На слове «тоже» он повел подбородком в сторону Павла Кузьмича.

– Немного, – скромно ответил Воронцов, уже зная от учителя, что обращение на «вы» в индейском языке отсутствует.

– Томагучи, – вмешался в их диалог Павел Кузьмич, – господин Баранов просит тебя разрешить Алеше пожить некоторое время в твоем селении.

При упоминании имени главного правителя здешних краев во взгляде вождя промелькнуло нечто вроде подобострастия. Просто Томагучи вспомнил, как во время совместного с русскими воинами подавления бунта индейцев, спаливших Архангельскую крепость, Баранов прилюдно приказал повесить прямо на пепелище четырех своих «соплеменников», которые примкнули к бунтовщикам. Столь справедливое и одновременно жестокое решение русского вождя произвело тогда неизгладимое впечатление не только на него, Томагучи, но и на всех вождей союзнических племен: уж если русский правитель настолько беспощаден к соотечественникам, то какую же кару уготовит он потом бунтарям-индейцам, коим пока удалось сбежать?!

– Главный вождь русских – очень мудрый и уважаемый индейцами нашего побережья человек, – почтительно произнес Томагучи. После чего приветливо улыбнулся Алексею Михайловичу: – Конечно, конечно, Алеша, живи у нас, сколько захочешь. Будешь для меня и моего племени дорогим гостем. – Затем, полуобернувшись, гортанно кликнул кого-то, и от его свиты тотчас отделился один из вооруженных воинов – тоже с короной из перьев, но более коротких и менее густых. На вид он был значительно моложе Алексея Михайловича. – Это Чучанга, – представил вождь воина Воронцову. – Отныне он всегда и всюду будет сопровождать тебя, Алеша, и выполнять все твои просьбы. – Бронзовая кожа лица молодого индейца даже слегка порозовела от столь ответственного поручения вождя. – А для начала, – приказал ему Томагучи, – сооруди для нашего гостя отдельный вигвам. Для этого можешь воспользоваться бизоньими шкурами из моих запасов…

«Интересно, – удивился Воронцов, – откуда бы здесь взяться бизонам? Ведь я читал, помнится, что эти могучие животные обитали некогда лишь в бескрайних прериях за Скалистыми горами… Ну да ничего, – успокоил он себя, – со временем обязательно разберусь, каким образом шкуры бизонов попали сюда, на побережье Тихого океана».

* * *

Жилища индейцев, вигвамы, располагались на довольно большой поляне совершенно, как показалось Алексею Михайловичу, хаотично, однако входами все они были обращены к океану. За разъяснением заинтересовавшего его наблюдения граф обратился к Чучанге.

– Ничего удивительного, – пожал тот плечами. – Просто зимой с гор постоянно дуют холодные ветры и выдувают из вигвамов тепло.

«Как же я сам-то не догадался? – досадливо хлопнул себя по лбу Воронцов. – Ведь зимой вода в океане и впрямь гораздо теплее промерзшей земли! Воздух над водой менее плотный, чем над сушей, вот тяжелый холодный воздух и стремится с гор к океану».

Затем он обратил внимание на примерно дюжину вигвамов в центре селения, стоявших несколько особняком от остальных.

– Это вигвамы вождя и его родственников, – пояснил Чучанга. – А вот этот, – он указал на расположенный неподалеку от жилища вождя вигвам, покрытый, в отличие от других, светло-коричневыми шкурами, – мой.

– Значит, ты родственник Томагучи? – уточнил Алексей Михайлович, ибо уже догадался об этом по короне из перьев на голове помощника.

– Да, я сын его сестры, – просто, без малейшего намека на кичливость столь высоким родством ответил Чучанга.

Он по-хозяйски, не спеша, обошел свободное пространство возле вигвама вождя и, выбрав наиболее подходящее место для будущего жилища гостя, вбил в землю колышек. Группа индейцев тотчас начала переносить сюда из шлюпки тюки и свертки с вещами Алексея Михайловича. Сгрудившиеся поблизости индейцы обоего пола с интересом рассматривали их. А когда поверх груды вещей один из индейцев осторожно, можно сказать, с благоговением положил ружье, глаза воинов вспыхнули неподдельным восторгом. И не мудрено: вороненая сталь ствола, ложе и приклад, искусно выполненные лучшими оружейниками Европы из красного дерева и украшенные изображениями из черненого серебра на охотничью тематику, вызывали зависть даже у привередливых петербургских аристократов, привыкших и не к такой роскоши.

Это ружье отец подарил Алексею в день его совершеннолетия. И сейчас оно неожиданно вызвало у графа печальные воспоминания.

…То давнее лето Алексей, по обыкновению, проводил в обширном родовом имении в Тверской губернии. И в один из дней, оказавшись вместе с сыном дворового конюха Яшкой, неотступно сопровождавшим юного барина, на берегу пруда, оба увидели, как в воду плюхнулась пара диких уток. Разумеется, у Алексея тотчас взыграл охотничий азарт, и Яшка по его команде быстро притащил из усадьбы подаренное накануне отцом охотничье ружье вместе с огневыми припасами. Зарядив оружие дробью, молодые люди стали высматривать дичь.

– Вон, вона они! – жарко зашептал Яшка на ухо своему кумиру, тыча пальцем в сторону чуть колыхавшихся у берега камышей.

Алексей, не раздумывая, привстал и выстрелил в указанное приятелем место. Не успел пороховой дым рассеяться, как Яшка уже рванул вперед, чтобы в случае чего добить подранка. Вслед за ним поспешил и Алексей.

– Беда, барин!!! – разрезал вдруг тишину испуганный крик Яшки.

И у подбежавшего на его крик Алексея подкосились ноги: уткнувшись лицом в камыши, на берегу недвижно лежала деревенская девочка лет шести-семи. Из виска ее стекала тоненькая струйка крови…

Часом позже конюх с сыном вскочили на лошадей, к седлам которых были приторочены поводья сменных, и на рысях помчались в Петербург, чтобы сообщить графу о случившемся несчастье. И уже на третий день, намного опередив дворовых (сказалась закалка былого лихого кавалергарда[16]), в имение прибыл сам Михаил Петрович Воронцов. Соскочив со взмыленного коня, он первым делом порывисто обнял сильно осунувшегося за эти дни Алексея.

– Ничего, сынок, ничего, в жизни всякое бывает… – утешал граф сына как мог.

И исстрадавшийся от горя и чувства вины Алексей, благодарно прижавшись к могучей груди отца, коего всегда считал самой надежной на свете защитой и опорой, горько и громко разрыдался. К тому же обычно сдержанный в проявлении чувств и даже несколько суровый родитель столь нежно и ласково обращался с ним впервые в жизни. Неслышно подошедшая Наталья Петровна обняла обоих, и они долго стояли так втроем, сообща переживая нежданно свалившуюся на них беду.

Дворовые девки меж тем голосили навзрыд и непрестанно, и даже мужики смахивали украдкой невольно набегавшие на глаза слезы.

Немного придя в себя, граф повелел выкрасить крышу церкви в черный цвет, дабы та служила вечным напоминанием о безвинно загубленной православной душе. Отцу погибшей девочки, сразу после ее похорон, Михаил Петрович отсыпал полную пригоршню золотых червонцев, и тот, рухнув на колени, едва не расцеловал его кавалерийские сапоги, которые граф, ввиду пережитого потрясения, так и не удосужился поменять на обычные, повседневные.

На полученные деньги и при дальнейшем содействии графа мужик построил вскоре на протекавшей поблизости речке мельницу, а еще чуть позже и вовсе прослыл одним из самых зажиточных в округе…

* * *

Алексей Михайлович тряхнул головой, избавляясь от тягостных воспоминаний, и осмотрелся.

Индейцы уже нарубили в близлежащем лесу гибкие стволы молодых деревьев, и теперь один из них рыл мотыгой ямы, чтобы вкопать те в землю. Скептически усмехнувшись над его героическими усилиями, Воронцов порылся в своих вещах и из самого длинного свертка извлек лопату. Затем, отодвинув индейца с мотыгой в сторону, быстро выкопал в мягком, податливом грунте довольно глубокую яму. Индейцы изумленно наблюдали за его действиями.

– Лопата, – громко произнес граф, одновременно указывая на свое орудие труда.

– Лопата, лопата!.. – эхом пронеслось по рядам индейцев новое для них слово.

Алексей Михайлович отнял у индейца мотыгу и вручил лопату.

– Попробуй теперь сам, – сказал он по-тлинкитски.

Когда тот, сперва неловко, а затем, приспособившись, весьма сноровисто выкопал рядом новую яму, глаза его засияли от восторга. Другие индейцы, охваченные энтузиазмом, стали по очереди брать лопату и в итоге быстро выкопали ямы по всему овалу, оставив место лишь для будущего входа. Затем вкопали в землю столбы и стянули их верхние концы сыромятными ремнями. Потом покрыли древесный остов бизоньими шкурами, сшивая их внакладку жилами животных с помощью игл, изготовленных, как показалось Воронцову, из больших рыбьих костей. Над входом прикрепили полог.

Внутри вигвама по кругу, по всему периметру кожаных стен, набросали шкуры животных шерстью вверх, а в центре выложили из камней очаг.

– Все готово! Принимай, Алеша, свое жилище, – гордо провозгласил Чучанга.

Алексей Михайлович заглянул внутрь вигвама и остался доволен: просторно и в то же время уютно.

– Однако не все еще готово, Чучанга, – огорошил он помощника. – Мне нужны еще стол, чтобы я мог за ним работать, и стул, на котором я мог бы сидеть.

– А что такое «стол»? – удивился тот.

– Ты был в отряде Томагучи, когда тот вместе с Барановым усмирял взбунтовавшихся индейцев?

– Конечно, был, – гордо ответил Чучанга.

– Тогда ты должен был видеть столы в домах русских жителей.

– Белых людей, как ты?

– У белых людей, мой друг, так же много племен, как и у вас, индейцев. Например, американцы, русские, англичане, испанцы… Вот смотри: на одном с вами побережье проживают хайда, вакаши, селиши и другие индейские племена. Так?

– Так, – подтвердил Чучанга.

– И при этом ты хотя и индеец, но все же тлинкит?

– Да. Я и все индейцы нашего племени, – он обвел рукой селение, – тлинкиты.

– А я, – Воронцов ткнул себя пальцем в грудь, – русский. Хоть и белый, как многие другие люди.

Чучанга понимающе заулыбался.

– Получается, что белый не обязательно должен быть русским, но русский обязательно должен быть белым?!

– Молодец, Чучанга, ты все правильно понял, – похвалил его Алексей Михайлович под одобрительные возгласы стоявших рядом и слушавших их разговор индейцев.

– Однако никаких столов я не видел, – продолжил начатую тему Чучанга, – поскольку к нашему приходу все жилища русских были уже сожжены. И танец победы мы исполняли в брошенном трусливыми индейцами селении. Лучше расскажи, Алеша, как этот стол выглядит?

– Легче сделать, чем рассказать… – пробормотал Воронцов по-русски. И вновь перешел на язык индейцев: – А давай-ка, Чучанга, поступим так: ты со своими друзьями-воинами нарубишь в лесу жердей примерно в руку толщиной, а потом мы все вместе сколотим из них стол.

Помощник с группой соплеменников послушно удалился в лес, а оставшиеся с графом тлинкиты-подростки стали заносить его вещи в вигвам. Когда один из юношей, затаив дыхание, взял в руки роскошное графское ружье, все остальные тотчас окружили его и с горящими глазами, но крайне осторожно, одними лишь кончиками пальцев, принялись ощупывать выполненные из черненого серебра фигурки птиц и зверей. После того как все вдоволь налюбовались металлическими глухарями и сеттерами, Воронцов взял у юноши ружье и сам отнес его в вигвам. Однако в глазах подростков он из почетного гостя племени уже успел превратиться в великого белого воина. Кому же еще, как не великому воину, могло принадлежать такое чудо-ружье?!

Зная, что скоро ему потребуются гвозди, молоток, ножовка и складной аршин, Алексей Михайлович, помянув Кускова, как тот и предупреждал, добрым словом, достал из кармана куртки заветную «шпаргалку». И действительно: благодаря ей он очень быстро сориентировался в пронумерованных тюках и нашел нужные ему инструменты. «Ай, да Иван Александрович! Ай да мудрец-молодец! – порадовался он мысленно. – Трудновато бы мне сейчас пришлось без этой "шпаргалки"!»

Когда индейцы вернулись из леса, Воронцов придирчиво осмотрел принесенные ими жерди, выбрал наиболее подходящие, тщательно стесал с них топором кору и, разметив складным аршином, отпилил четыре равной длины обрезка, коим вскоре надлежало стать ножками стола. Индейцы во все глаза следили за каждым его действием и с неподдельным восхищением поглаживали ровные и гладкие спилы «ножек». Сам же Алексей Михайлович лишь посмеивался над собой мысленно: «Вот уж не думал, не гадал, что стану когда-нибудь плотничать да столярничать». Вспомнив, однако, что даже царь Петр I безо всякого стеснения тесал топором бревна на голландских верфях, граф приободрился и даже приосанился. Разметив еще два отрезка на жерди, он сделал на ней надпилы, а затем передал ножовку стоявшему ближе всех молодому индейцу-воину со словами:

– Пили вот по этим меткам, но как можно ровнее.

Индеец, высунув язык от усердия, старательно и на удивление ровно отпилил указанные отрезки и теперь с сияющими от счастья глазами потрясал над головой ручной пилой под всеобщий гул одобрения.

– Ножовка, – отчетливо произнес Алексей Михайлович, указывая на инструмент в его руках.

– Но-жов-ка, – довольно четко повторил тот.

Так в обиходе индейцев появилось еще одно русское слово.

Когда с надпилами под пазы было покончено, Воронцов снова заглянул в «шпаргалку» Кускова. «Есть!» – обрадовался он и, сбегав в вигвам, принес стамеску.

Попросив двух индейцев подержать обрезки, граф с помощью стамески и молотка выдолбил пазы и с лихорадочно бьющимся сердцем соединил перекладины с ножками. «Надо же, – искренне удивился он сам себе, – сошлись почти тютелька в тютельку!» Прибить же перекладины к ножкам и вовсе особого труда не представляло.

Дело осталось за столешницей. Понимая, что если ее сколотить из жердей, писать на ней будет невозможно, Алексей Михайлович горестно вздохнул:

– Эх, где бы доски взять…

– Что такое «доски», Алеша? – всполошился Чучанга, озаботившись расстроенным видом русского гостя.

– Это, друг мой, такие ровные деревянные полосы…

Чучанга расплылся в улыбке:

– Иди за мной, Алеша!

За селением тлинкитов, недалеко от берега, были аккуратно сложены бревна разного диаметра и – о счастье! – самые настоящие доски, причем в довольно большом количестве. В порыве радости Алексей Михайлович горячо обнял индейца:

– Большое спасибо, Чучанга, это именно то, что мне нужно!

Помощник, искренне радуясь, что смог удружить гостю, рассказал заодно, как четыре зимы назад у этого берега большими волнами разбило корабль белых людей. Вскоре все белые люди по приказу их главного вождя уплыли на индейских байдарах домой, оставив в селении тлинкитов только младшего вождя, занимающегося скупкой шкур. А вождь Томагучи приказал разобрать обломки корабля, которые называл «имуществом белых людей», на части и сложить их здесь, строго-настрого запретив растаскивать на какие бы то ни было собственные нужды.

* * *

Готовый стол стоял у входа в вигвам. Алексей Михайлович любовно погладил его ровную столешницу, потом проверил на прочность, опершись на нее локтями. Придраться не к чему: сработано добротно. А ведь это было первое в его жизни изделие, изготовленное собственноручно! Правда, по-прежнему не хватало стула, но Воронцов, своевременно вспомнив, что в детстве часто сидел с дворовыми мальчишками на обрубках толстых бревен, просто отпилил чурбан от мачты погибшего корабля.

Придвинув устойчивый деревянный обрубок к столу, он сел на него и удовлетворенно произнес:

– Ну вот, теперь можно и писать.

– Что такое «писать»? – не преминул поинтересоваться любознательный Чучанга значением очередного непонятного слова.

* * *

Алексей Михайлович вынес из вигвама тетрадь и, раскрыв ее, написал на первой странице остро заточенным еще в Новоархангельске карандашом несколько слов. С любопытством толпившиеся вокруг стола индейцы радостно завопили:

– Точно так же делает и младший вождь белых, когда принимает у нас звериные шкуры!

– А зачем ты это делаешь, Алеша? – на правах главного приближенного задал Чучанга вопрос, волновавший всех его соплеменников.

Воронцову пришлось невольно задуматься над столь, казалось бы, простым вопросом, однако он быстро определился с ответом.

– Давай представим такую ситуацию, Чучанга. Допустим, тебе надо передать кому-то, кто находится далеко отсюда, очень важное известие. Например, о грозящей ему опасности. Как ты поступишь?

– Очень просто, – недоуменно пожал плечами помощник. – Пошлю гонца, чтобы тот и передал это известие.

– На словах?

– А как же еще? – усмехнулся индеец непонятливости русского.

– А если это очень важная тайна и ты не хочешь посвящать в нее третьего человека?

Чучанга напряженно задумался и даже, не в силах, видимо, найти ответ на столь каверзный вопрос, обернулся за поддержкой к соплеменникам. Увы, те лишь дружно пожали плечами. И вдруг Чучанга, просияв лицом, выпалил:

– Если надо предупредить кого-то о грозящей ему опасности, то к его вигваму прикрепляют пучок стрел, перевязанных змеиной шкурой!

Дождавшись, когда стихнет гул одобрения окружавших стол индейцев, граф резюмировал:

– Но это всего лишь условный знак, предупреждающий об опасности. И он совершенно не объясняет, когда, откуда и какой именно опасности ждать предупреждаемому человеку. Так ведь?

Чучанга понуро кивнул:

– Так…

– А вот я бы на твоем месте поступил иначе. Взял бы лист бумаги, – боковым зрением Воронцов отметил, что все индейцы беззвучно шевелят губами, мысленно повторяя за ним и запоминая новые для них слова, – и подробно написал бы на нем все то, о чем хотел сказать тому человеку. Тогда он, получив от гонца мое письменное послание, прочитал бы его и предпринял бы все необходимые меры для обеспечения своей безопасности.

Индейцы слушали его буквально с открытыми ртами: возможно, уже начинали осознавать преимущества умения писать на бумаге. И тогда Алексей Михайлович, решив не останавливаться на достигнутом, вынес из вигвама еще и книгу «Робинзон Крузо».

…Еще в Петропавловске, готовясь к отъезду в Русскую Америку, Алексей Михайлович попросил губернатора Кошелева одолжить ему эту книгу, считая ее тематически очень близкой к предстоящей одиссее. Губернатор, доселе полагавший, что удивить постояльца чем-либо совершенно невозможно, чрезвычайно обрадовался возможности сделать графу хоть какой-то презент.

– Может быть, благодаря этой книжице и вспомните лишний раз обо мне и моем семействе, Алексей Михайлович, – сказал он, любовно поглаживая переплет и выдавая тем самым в себе истинного книголюба. – Правда, – добавил он слегка виновато, – мои домашние уже изрядно зачитали ее, но все страницы целы и прекрасно выполненные иллюстрации хорошо сохранились…

– Огромное спасибо вам за столь дорогой для меня подарок, – от всей души поблагодарил Алексей Михайлович губернатора. – Я ведь с помощью этой книги намерен попытаться приобщить молодое поколение индейцев к духовным ценностям цивилизации.

– Дай-то Бог, Алексей Михайлович, дай-то Бог…

Алексей Михайлович показал книгу индейцам и почти торжественно произнес:

– Вот вам еще один пример пользы письменности! Один человек написал интересную книгу, и теперь все люди, умеющие читать, могут узнать о приключениях другого человека, который попал на необитаемый, то есть совершенно безлюдный остров.

– На большой остров? – недоверчиво переспросил Чучанга.

– Да, на довольно большой.

– А разве такие острова бывают? – откровенно рассмеялся помощник. – Вот вдоль всего нашего побережья разбросано очень много островов, и на каждом из них живут индейцы. Кроме разве что совсем уж маленьких…

Алексей Михайлович невольно улыбнулся.

– Друг мой, поверь: наша земля, на которой живете вы и еще много-много других людей разных племен, очень и очень большая. И там, за Большой Водой, – он махнул рукой в сторону океана, – тоже есть острова. Причем как совершенно безлюдные, так и населенные людьми.

– И что, Алеша, ты видел эти острова? – с хитринкой во взоре спросил Чучанга.

– А разве ты сам видел все обжитые индейцами острова вдоль побережья, о которых только что говорил? – вопросом на вопрос ответил Алексей Михайлович.

– Нет, конечно. Но я знаю об этом от других людей.

– Вот видишь! А я знаю о разных островах, странах и о многом другом из книг!

– Из этой? – Чучанга показал на книгу, которую Воронцов держал в руке.

– Не только. Книг разными людьми написано очень много, но я читаю только те, которые меня интересуют.

Индейцы смотрели на белого гостя теперь уже не только как на великого воина, но еще и как на человека, знающего обо всем на свете.

– Алеша, а ты расскажешь нам о том, что написано в этой книге? – не унимался Чучанга.

– Могу и рассказать. Но будет лучше, если я прочитаю вам вслух все то, о чем в ней написано. – Подростки обменялись возгласами восхищения. – Правда, я боюсь столкнуться с определенными трудностями при переводе, поскольку еще недостаточно хорошо знаю ваш язык…

– Нет-нет, ты очень хорошо говоришь по-тлинкитски, мы понимаем тебя! – поспешили заверить его слушатели.

– Ты сможешь, Алеша! – наперебой загалдели подростки, глядя на белого мудрого воина почти с мольбой.

Воронцов с замиранием сердца тотчас вспомнил, как сам зачарованно слушал в детстве – увы, теперь уже таком далеком! – сказки, которые читала ему его добрая няня. И, неохотно расставаясь со столь сладкими детскими воспоминаниями, сказал со вздохом:

– Хорошо, я согласен. – Подростки тут же запрыгали от радости, оглашая окрестности звонкими криками: «Хуг, хуг!» – Но хочу сразу предупредить вас, – Воронцов поднял указательный палец вверх, призывая их к тишине и вниманию, – что читать буду медленно, поскольку сперва мне нужно будет перевести прочитанное на ваш язык. А если на каком-нибудь слове запнусь, вы, я надеюсь, мне его подскажете.

– Конечно! Конечно, подскажем! Не сомневайся, Алеша! – вновь понеслись со всех сторон искренние заверения в помощи.

Удовлетворенно кивнув, Воронцов сел за стол и положил перед собой книгу.

– Для начала я покажу вам картинки из этой книги…

– А что такое «картинки», Алеша?

– Сейчас увидите. Только убедительно прошу: руками книгу не трогать! Ибо это очень дорогая вещь, – нарочно подчеркнул он, желая уберечь книгу от подростков, пока еще не имевших никакого представления, как с нею обращаться.

Индейцы окружили стол плотным кольцом, и, когда Алексей Михайлович открыл страницу с изображением корабля, потерпевшего крушение на прибрежных рифах, десятки пар глаз буквально впились в нее.

– Да это же корабль белых людей, разбившийся от большой волны у нашего берега! – изумленно воскликнул Чучанга. – Но как человек, написавший эту книгу, мог узнать об этом? – Он воззрился на Алексея Михайловича с мистическим страхом в глазах.

– Успокойся, Чучанга, автор книги не знал об этом. Просто точно так же разбивались другие корабли в других местах. Художник всего лишь изобразил похожий случай, и только.

Индейцы принялись с жаром обмениваться впечатлениями от картинки. Более всего их повергли в смятение слова Алеши о множестве кораблей, погибших во многих других местах. Неужели мир так огромен?! Это открытие потрясло тлинкитов до глубины души.

Дождавшись, пока они успокоятся и слегка придут в себя, Воронцов показал им иллюстрацию, на которой были изображены туземцы, пляшущие вокруг костра. Реакция индейцев последовала мгновенно, но оказалась для графа несколько неожиданной. Они стали слаженно выстраиваться в широкий круг вокруг стола, дробно при этом приплясывая. Откуда-то тотчас появились четверо музыкантов с тамбуринами (барабанами с удлиненными корпусами), присели на корточки и принялись усердно терзать инструменты, извлекая из них монотонный гул. На звук тамбуринов сбежались еще порядка шестидесяти тлинкитов, буквально сходу образовав второй круг.

Шедшие хороводом индейцы выплясывали столь энергично и темпераментно, что, казалось, почва под их ногами дрожит и гудит, сопровождаясь монотонными возгласами: «Хуг, хуг!..» О, это было великолепное зрелище! Энтузиазм индейской пляски потряс Воронцова. Он не увидел и намека на кривляющиеся и искаженные страшными гримасами лица, о которых читал у отдельных авторов, описывавших пляски туземцев многочисленных островов Тихого океана. Отнюдь. Он видел сосредоточенно исполнявших боевой танец бесстрашных воинов, способных сокрушить любого врага. От столь впечатляющего зрелища у него даже мурашки по спине пробежали…

* * *

Вечером того же дня Воронцов пригласил Томагучи и его ближайшее окружение в гости.

– У нас, у русских, – сказал он вождю, – существует обычай, который называется «новоселье». Это когда мы празднуем переезд в новое жилище в кругу самых близких друзей.

– Хороший обычай, – одобрительно хмыкнул Томагучи. – Особенно если он сопровождается употреблением «воды белых». – Он испытующе посмотрел на русского.

– Этот напиток – непременный атрибут любого нашего обычая, – улыбнулся граф в ответ. – Проблема в другом: мне гостей усадить не на что, поскольку в моем вигваме имеется только один чурбан…

– Это дело поправимое, Алеша, – рассмеялся вождь и удалился, на ходу отдавая какие-то распоряжения соплеменникам.

* * *

Еще при первой встрече с Томагучи, сразу по прибытии в селение тлинкитов, Воронцов озадачился наличием у вождя в короне из орлиных перьев золотого обода. Каким образом этот обод мог оказаться у тлинкитов, если из достоверных источников графу было известно, что на тихоокеанском побережье Северной Америки золото никогда не добывали? В отличие, например, от империи инков в Южной Америке, откуда испанские конкистадоры вывозили золото на каравеллах, битком набивая им трюмы. Но инки обитали слишком далеко от Аляски, поэтому предполагать, что золотой обод достался вождю Томагучи именно от них, было по меньшей мере глупо.

Воронцов знал также, что золотом богаты еще и индейские империи майя и ацтеков в Центральной Америке. Недаром для вывоза оттуда золота и серебра испанцы вынуждены были формировать целые караваны судов и сопровождать их потом под охраной военных кораблей, опасаясь нападения английских королевских пиратов, крайне охочих до столь лакомой добычи.

Разумеется, Центральная Америка находилась к Аляске гораздо ближе, нежели Южная. А поскольку индейские племена прерий Северной и Центральной Америк вели меж собой непрестанные войны, напрашивалось резонное предположение, что золото могло быть захвачено в одном из таких сражений в качестве трофея. «Таким образом, – рассуждал Алексей Михайлович, – золотой обод мог попасть к вождю тлинкитов только с востока, из-за Скалистых гор».

Однако, окинув взглядом снежный конус горы Святого Ильи, которая, как и говорил Баранов, была хорошо видна отсюда, а также острые пики соседних с ней гор – чуть ниже, но тянущихся до самого горизонта, – граф не на шутку засомневался в возможности их преодоления. «Надо будет все-таки попробовать выведать у Томагучи тайну появления у него золотого обода, – решил для себя Алексей Михайлович. – В конце концов я ведь предпринял эту экспедицию исключительно ради изучения истории племени тлинкитов».

* * *

В назначенное время прибыли гости. Алексей Михайлович встречал их у входа в вигвам с откинутым пологом. Томагучи вошел первым. Осмотрелся. Заинтересовавшись столом, опустился на чурбан перед ним и оперся локтями о столешницу, тоже пробуя на прочность. С любопытством повертел в руках подсвечник с восковой свечой. Но когда увидел ружье, висевшее на ремне на одном из столбов-подпорок, вождь, казалось, забыл обо всем на свете. Глаза бывалого воина загорелись неистовым огнем, он поднялся, приблизился к ружью, взял его в руки и принялся внимательно разглядывать и любовно поглаживать вороненый ствол, полированные цевье и приклад красного дерева, пробовать на ощупь черненое серебро украшений. Наконец, с трудом оторвав взгляд от невиданного доселе чуда, вопросительно посмотрел на Алексея Михайловича.

– Подарок отца, – пояснил тот.

Томагучи понимающе кивнул и, вздохнув, аккуратно повесил ружье на место.

Затем в вигвам гуськом вошли гости, неся с собой каждый по «стулу», и при виде их ноши Воронцов невольно вздрогнул: то были выбеленные солнцем черепа крупных животных. Вождь, явно довольный произведенным на белого человека эффектом, гулко расхохотался.

– Привыкай, Алеша, ведь мы, тлинкиты, – охотники, – гордо произнес он, отсмеявшись. – И потому почти все наши вещи изготовлены из охотничьих трофеев.

– И золотой обруч на твоей короне? – взял быка за рога Алексей Михайлович, втайне надеясь нарваться на откровенность.

– Это отдельный разговор, Алеша, – чуть нахмурился Томагучи. И повернулся к своей свите: – Давайте-ка рассаживайтесь поскорее! Пора переходить к угощению.

При этих словах вождя Алексей Михайлович несколько растерялся. Зная от Баранова, что индейцы чрезвычайно охочи до «воды белых», и получив от него строгое предупреждение ни в коем случае их не спаивать, он, конечно же, заблаговременно отлил из бочонка, которым снабдил его предусмотрительный Кусков, одну бутылку рома. Однако никакой закуски, кроме сухарей, у него, как на грех, не было.

Меж тем Томагучи, не обращая на явную растерянность нового поселенца ровно никакого внимания, громко хлопнул в ладоши, и молодые индианки тотчас внесли в вигвам самодельные подносы с крупными кусками обжаренного мяса, отварной рыбой и сложенными горкой лепешками. У Воронцова отлегло от сердца. В этот момент одна из девушек лукаво стрельнула в него черными как уголь глазищами, и он приветливо ей улыбнулся. Однако наблюдательный Томагучи, перехватив их взгляды, тут же наклонился к его уху и шепнул: «Это рабыня, Алеша, а рабы у нас неприкасаемые». Алексей Михайлович хотел было возразить, что не является членом племени, но вовремя спохватился, вспомнив народную мудрость: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят». Поэтому лишь согласно кивнул: мол, все понял.

Когда же граф водрузил на стол бутылку с ромом, глаза всех без исключения гостей радостно засияли. Томагучи проворно расставил более крупные чашки (выдолбленные, судя по всему, из черепов соболя или куницы) перед собой, Алексеем Михайловичем, Чучангой, который тоже был в числе приглашенных, и еще одним индейцем с короной из перьев, а чашки меньших размеров (видимо, из беличьих черепов) – перед остальными гостями. Хозяину вигвама степенно пояснил:

– Каждому – по заслугам.

– А у меня-то какие же заслуги? – искренне удивился Воронцов.

– Во-первых, Алеша, ты – гость нашего племени. Во-вторых, ты – хозяин этого гостеприимного жилища, а в-третьих, твоя самая главная заслуга – «вода белых», – и Томагучи указал на бутылку с ромом.

Подданные его весело рассмеялись, радуясь мудрости своего вождя.

Алексей Михайлович разлил ром по костяным чашкам и, поднявшись, предложил выпить за новый вигвам в селении тлинкитов. Вождь и все гости охотно поддержали его тост тем, что мгновенно осушили свои чашки, вздрогнув при этом от крепости напитка. Затем каждый взял по куску мяса и стал жадно поглощать его, смачно слизывая жир с пальцев. Сам же Томагучи, тоже активно расправляясь с закуской, тем не менее то и дело с сожалением поглядывал на бутылку, количество «воды белых» в которой значительно поубавилось.

Когда выпили по второй, Воронцов решил перейти в атаку, то бишь вернуться к интересующему его вопросу. Поэтому он придвинул бутылку с остатками рома к себе, для пущего эффекта пару раз взболтнул напиток и лишь после этого негромко сказал сидевшему рядом с ним вождю:

– Томагучи, если расскажешь мне историю появления у тебя золотого обода, остатки «воды белых» достанутся только тебе. – И добавил на всякий случай: – Разумеется, если это не является тайной…

– Да какая уж там тайна?! – небрежно махнул рукой успевший захмелеть вождь. – Расскажу, конечно… Только позволь, Алеша, сначала допить этот чудесный напиток…

Испугавшись, что после выпитых остатков рома речь вождя станет совсем бессвязной, Воронцов решительно возразил:

– Нет, Томагучи, давай уж будем последовательны: условие первым поставил я. А бутылка твоя никуда не убежит. Обещаю.

Логика Алексея Михайловича, а еще более его поручительство убедили вождя, однако он выдвинул встречное предложение:

– Тогда давай раскурим сперва калюмет. – Завидев в глазах собеседника немой вопрос, перевел: – Трубку мира.

Не дожидаясь согласия белого собеседника, Томагучи снова хлопнул в ладоши, и одна из прежних девушек-рабынь принесла калюмет – курительный прибор, состоявший из украшенной разноцветными стеклышками глиняной головки, или очажка, и длинной полой тростниковой палочки. Вождь неторопливо извлек из кармана куртки плоскую жестяную коробку («Из-под чая», – отметил Алексей Михайлович) и зачерпнул из нее добрую щепоть табака, который высыпал в очажок и слегка примял пальцами. Затем так же не спеша вынул из другого кармана огниво, кремень и трут, чтобы высечь огонь.

«Похоже, раскуривание трубки для него сродни особому ритуалу», – подумал Воронцов и решил ускорить процедуру. Достав из своих вещей коробок с длинными спичками, он зажег одну, передал Томагучи, и тот, ничуть отчего-то не удивившись, поднес ее к очажку и принялся деловито раскуривать калюмет. С явным удовольствием сделав несколько глубоких затяжек и выпустив изо рта пару-тройку ровных дымовых колец, он протянул трубку Алексею Михайловичу. Не смея отказать просьбе вождя, граф взял калюмет в руки, но тут же растерянно признался:

– Прости, Томагучи, но я не умею курить…

– Это не беда, Алеша. У всех в жизни случается когда-нибудь первая затяжка, – философски изрек тот.

Отступать было некуда, и Воронцов, скрепя сердце, сделал-таки неглубокую затяжку. Разумеется, тотчас закашлялся, тогда как все остальные, напротив, зашлись развеселым смехом. Томагучи же легонько похлопал его по спине.

– С почином, Алеша! Воин, владеющий столь замечательным ружьем, не имеет права не уметь курить!

Он забрал у графа калюмет, снова затянулся и потом передал соседу. Оказывается, у индейцев сей ритуал назывался «курение по кругу».

– Прими от меня подарок, Томагучи, – Воронцов протянул вождю коробок со спичками.

– Спасибо, Алеша! – искренне обрадовался тот. – Ваш главный вождь Баранов тоже дарил мне когда-то такие огненные палочки. Конечно же, они намного удобнее наших приспособлений для добывания огня, – он кивнул на лежавшие на столе огниво, кремень и трут, – только вот слишком уж быстро заканчиваются…

Когда калюмет, сделав круг, вновь вернулся к Воронцову, граф затянулся уже смелее и глубже, однако, к безмерному своему удивлению, на сей раз даже не закашлялся. «Лиха беда начало! – мелькнула шальная мысль. – Глядишь, и впрямь стану здесь заправским курильщиком. То-то отец “обрадуется” моему новому пристрастию… Хотя, – резонно рассудил он, – царь Петр Алексеевич тоже ведь практически не расставался со своей знаменитой трубкой».

Меж тем Томагучи, бросив очередной вожделенный взгляд на бутылку с остатками «воды белых», приступил к обещанному рассказу, уже даже не выпуская калюмет из рук.

* * *

– Тлинкиты издавна занимались охотой и рыбной ловлей, обеспечивая себя и собак из упряжек как пропитанием, так и шкурами для одежды и покрытия ими вигвамов. Но более тридцати зим тому назад в наши места стали заглядывать на небольших кораблях белые люди, которые начали выменивать у нас шкуры пушных зверей на различные товары. («Русские купцы», – отметил мысленно Воронцов.) Вот благодаря им у нас и появились первые топоры, ножи и другие изделия из железа. Главным вождем тлинкитов был тогда мой дед, он же стал и счастливым обладателем первого в нашем племени ружья. И постепенно тлинкиты осознали истинную цену пушных зверей, в первую очередь морских бобров, соболя и куницы.

Однажды к нашим берегам подошли два больших корабля белых людей («Фрегаты французского мореплавателя Лаперуза», – понял Алексей Михайлович), и тлинкитам удалось очень выгодно обменять у них большую партию шкур пушных зверей. Когда же на остров Кадьяк прибыл первый вождь русских и основал там селение («Шелихов»[17], – догадался граф), русские стали скупать либо выменивать у нас пушнину уже каждую весну.

В итоге поголовье обитающих в наших краях пушных зверей, и в первую очередь самых дорогих, стало резко сокращаться. И тогда совет вождей родов нашего племени, во главе уже с моим отцом, решил провести разведку на предмет наличия живности за Каменными (Скалистыми) горами. С этой целью снарядили воинов-разведчиков на нескольких собачьих упряжках, и, вернувшись обратно лишь к следующей зиме, те рассказали, что пушного зверя в лесах по ту сторону Каменных гор водится очень много. Поведали также, что места там сплошь безлюдные и что за лесами к восходу солнца простираются покрытые высокой травой земли, на которых пасутся стада больших рогатых животных.

– Но как же эти смельчаки смогли перебраться на другую сторону Каменных гор? – перебил рассказчика, не сдержав любопытства, Алексей Михайлович. – Ведь даже отсюда видно, что там не один, а несколько хребтов!

– Ты прав, Алеша. За ближним хребтом высится другой, чуть пониже, за ним – третий, еще более низкий… И тем не менее все эти хребты наши воины преодолели, ведь мы же – тлинкиты! – Томагучи гордо вскинул голову. – Правда, одну упряжку тогда все же потеряли – она вместе с каюром сорвалась в пропасть, – но ведь побед без потерь, как известно, не бывает…

Воронцову на миг показалось, что хмель из головы вождя полностью выветрился, ибо глаза его горели сейчас неистовым пламенем воина.

– По маршруту, проложенному воинами-разведчиками, – воодушевленно продолжал вещать меж тем Томагучи, – через Каменные горы перешел чуть позже и весь род Яндоги вместе с женщинами и детьми. Помогая своим сородичам, воины-разведчики сделали за зиму несколько ездок туда и обратно на собачьих упряжках, за что, кстати, получили почетные имена – Белый Орел, Быстрый Олень, Острый Глаз и Длинная Рука. – Вождь торжествующим взглядом обвел присутствующих, почтительно внимавших каждому его слову. – На новых землях, богатых пушным зверем, наши соплеменники возвели селение и крепко в нем обосновались. Мой отец подарил Яндоге свое ружье, чтобы тому было удобнее добывать степных быков для шкур на вигвамы. Ведь стрелами-то много живности не настреляешь, – снисходительно улыбнулся он. – Впоследствии Яндога основал еще два селения, поставив во главе каждого своих сыновей. Он считал, что нужно захватить как можно больше охотничьих угодий, пока те свободны. И не зря…

Вскоре на равнину, поросшую высокой травой, заявилось многочисленное индейское племя дакота, вытесненное со своих земель на заход солнца враждующим с ним другим индейским племенем – оджибве. По счастью, дакота были степными охотниками, и в лесные края, занятые родом Яндоги, соваться не стали. Дакота имели ружья и ездили на мустангах, добывая степных быков, которых называли бизонами.

С тлинкитами они сосуществовали мирно, по-добрососедски, и даже обменивались время от времени товарами. Так, дакота поставляли тлинкитам шкуры бизонов для вигвамов, а тлинкиты им – шкурки пушных зверей для зимних шапок, ибо зимы в степях были очень холодные. Кроме того, дакота научили тлинкитов выращивать табак, – Томагучи помахал перед носом собеседника все еще дымящимся калюметом. – Оказывается, они занимались этим и у Больших Озер, пока оджибве не вытеснили их оттуда… Однако я, кажется, отвлекся… Так вот, Алеша, столь заинтересовавший тебя золотой обруч был выменян однажды Яндогой именно у вождя дакота. А потом он подарил его мне, поскольку мой отец к тому времени уже отправился охотиться на луга Великого Духа…

– Томагучи, а ты не знаешь, случаем, как этот золотой обод попал к вождю дакота? – не унимался Воронцов.

– Слышал только, что вождь дакота снял его с головы убитого вождя какого-то индейского племени, с которым они тогда воевали и которое обитало от них в стороне солнца.

«Значит, все-таки со стороны юга, как я и предполагал», – порадовался Алексей Михайлович своей сметливости.

– А теперь, Алеша, вылей-ка в мою чашку остатки «воды белых» – я ведь честно выполнил наш уговор, – поторопил его вождь.

– С превеликим удовольствием, Томагучи! И большое тебе спасибо за интересный и познавательный рассказ! – растроганно произнес Воронцов и наполнил чашку вождя ромом до самых краев под завистливые взгляды других гостей.

Глава 5

Повелитель духов

Когда Павел Кузьмич закончил в селении тлинкитов все свои коммерческие дела и трюмы «Ермака» заполнились пушниной, Тимофей Архипыч доложил ему, что судно готово к отплытию.

Они вдвоем сидели в вигваме Алексея Михайловича на черепах-«стульях», подаренных Томагучи, и неспешно потягивали ром, принесенный Павлом Кузьмичом. Поначалу, едва увидев принесенную учителем бутылку, Воронцов категорически запротестовал, однако тот его урезонил:

– Вам, уважаемый Алексей Михайлович, предстоит жить здесь до следующего прихода судна, то есть как минимум год. Так что ром, которым, как я догадываюсь, вас в Новоархангельске снабдили, вам еще пригодится, поскольку пополнить его запасы вы тут никак не сможете. Я же, вернувшись вскоре домой, смогу купить его столько, сколько пожелаю.

Потом вспоминали свое знакомство, состоявшееся по инициативе деятельного Баранова, и занятия индейским языком долгими зимними вечерами, которые в итоге сблизили их. Смеялись над первыми попытками общения на весьма непривычном для европейцев языке индейцев.

– Большое спасибо вам, Павел Кузьмич. Без знания языка тлинкитов мне, честно говоря, и делать сейчас среди них нечего было бы.

– Не прибедняйтесь, Алексей Михайлович, – улыбнулся тот. – При ваших способностях вы рано или поздно все равно овладели бы их языком, просто потеряв при этом некоторое время. Я же ведь тоже начинал когда-то с чистого листа. А что касается благодарности, то переадресуйте ее лучше Александру Андреевичу. Я ведь всего лишь честно отрабатывал деньги, которыми вы щедро оплачивали мою посильную помощь в обучении вас индейскому языку.

– Не скромничайте, Павел Кузьмич! Я же прекрасно видел, как вы вкладывали в наши занятия всю душу.

– Исключительно из-за вашего рвения, Алексей Михайлович.

Оба рассмеялись, почувствовав родство душ.

При прощании Алексей Михайлович протянул Павлу Кузьмичу довольно значительную сумму денег, но тот с исказившимся от гнева лицом сделал шаг назад и спрятал руки за спину.

– Вы опять за свое, Алексей Михайлович?! И вам не стыдно?!

– Нисколько. Вот пить ваш ром мне было действительно стыдно. А эти деньги я предлагаю вовсе не вам, а вашей матушке. На лечение. Для меня они здесь, сами знаете, ничего не значат, а вот вашим родителям, дай Бог им здоровья, могут сослужить добрую службу. Это, если хотите, мой товарищеский подарок родителям человека, которого я глубоко и искренне уважаю, и вы не вправе отказать мне в моем желании подтвердить это. Так что берите деньги и не смущайтесь.

Чуть поколебавшись, Павел Кузьмич, окончательно сбитый с толку железной логикой Воронцова, все-таки взял предложенную тем сумму, и на его глазах навернулись слезы благодарности.

* * *

Селение взбудоражилось. Индейцы с настороженными лицами поглядывали в сторону гор, к чему-то прислушиваясь. Задрав морды, протяжно выли собаки.

– Что случилось, Чучанга? – спросил помощника Воронцов, обеспокоившись столь странным поведением людей и животных.

– А ты разве ничего не слышишь, Алеша? – удивленно и даже с некоторым испугом спросил тот.

Алексей Михайлович прислушался. Со стороны гор действительно доносился приглушенный расстоянием рев какого-то зверя. Он недоуменно пожал плечами:

– Ну и что?

– Это Уманга, злой дух! Он требует новую жертву!

– Какую еще… жертву?

– Очередную девушку! – почти озлился индеец непонятливости белого человека.

Алексей Михайлович опешил:

– Зачем?!

Чучанга посмотрел на него остановившимся взглядом: неужели совсем дурак?

– Чтобы съесть ее! – уже с нескрываемой злостью ответил он.

И тут Воронцов все понял. На дворе – весна, самое голодное для хищников время. Молодняк, которым можно было бы полакомиться, отбив от стада, еще не народился. А напасть на лося, с его ужасными рогами да мощными копытами, или, к примеру, на кабана с острыми как бритва клыками – себе дороже. Вот дикий зверь и ревет с голоду, а суеверные индейцы, отождествив его со злым духом, собираются преподнести ему в жертву девушку, дабы умилостивить. Дикость какая-то!

– И как же выглядит этот ваш… злой дух?

– Уманга каждую весну является к нам в образе гризли, огромного серого медведя, – прошептал Чучанга, словно опасаясь, что тот может его услышать.

– Но у вас ведь есть ружья, чтобы застрелить его!

Глаза Чучанги испуганно округлились, он протестующе замахал руками.

– Что ты, что ты, Алеша?! Уманга бессмертен! Он же дух! Просто является к нам в образе медведя…

Воронцов понял, что переубеждать индейца, повязанного по рукам и ногам древними предрассудками, бесполезно.

* * *

Вождь уже снаряжал отряд, которому надлежало отвести в горы девушку, выбранную для заклания.

– Томагучи, – обратился к нему Алексей Михайлович, – а не лучше ли просто-напросто пристрелить этого зверя?

– Ты обезумел, Алеша?! Любой индеец нашего племени скажет тебе, что пули отскакивают ото лба Уманги, как вон от того камня! – Он указал пальцем на большой валун.

«Значит, кто-то из тлинкитов уже пытался это сделать», – смекнул Воронцов.

– Томагучи, я – не индеец. Так позволь мне хотя бы попытаться избавить ваше племя от этого злого духа!

Томагучи посмотрел на него как на человека, потерявшего разум.

– Это, конечно, очень благородно с твоей стороны, Алеша. И я действительно не в силах запретить тебе что-либо. Поэтому поступай, как сердце велит. И знай: я буду очень рад, если ты вернешься живым и здоровым! Только вот помочь тебе могу лишь амулетом, предназначенным для удачной охоты…

– Спасибо за заботу, Томагучи, но у меня и свой амулет имеется.

– Какой? – заинтересовался тот.

Алексей Михайлович расстегнул куртку и достал из-за пазухи серебряный крест на серебряной же изящной цепочке. Вождь нагнулся к его груди и, увидев на лицевой стороне креста распятого Христа, потрясенно выдохнул:

– За что его так, Алеша?!

– За грехи человеческие.

Томагучи сокрушенно покачал головой и перевернул крест, чтобы посмотреть обратную сторону.

– Что здесь написано, Алеша?

– «Спаси и сохрани».

– Очень мудрые слова, – задумчиво произнес вождь. – И что, этот амулет действительно помогает охотнику?

– Чаще да, чем нет. Правда, у нас, русских, говорят также: «На Бога надейся, а сам не плошай».

– А кто такой Бог?

– Он вроде вашего Великого Духа.

Вождь удовлетворенно кивнул.

– Что ж, буду надеяться, Алеша, что твой амулет поможет тебе победить Умангу! – И он обнял Алексея Михайловича так, словно тот шел на верную смерть.

– Не переживай за меня, Томагучи. Главное, не забудь сообщить мне, когда твои воины поведут в горы девушку. А я пока займусь подготовкой к поединку с вашим злым духом. Посмотрим, кто из нас с ним удачливее…

Алексей Михайлович зарядил ружье, подобрав свинцовую пулю строго по калибру ствола. «Главное – не промахнуться, ведь времени для второго выстрела может и не представиться, – размышлял он. – А еще лучше – сделать и единственный выстрел смертельным».

Сам Воронцов никогда особо не тяготел к охоте, но от профессиональных охотников слышал, что от лобовой кости даже среднеупитанного кабана пуля может срикошетить, как от каменной стены. Стрелять в бок тоже нельзя, ибо тогда зверь, определив местонахождение стрелка, непременно повернется к нему прямо мордой. Так как же быть?

И тут графа осенило.

Он снова вспомнил свои детские годы, проведенные в родовом имении Воронцовых в Тверской губернии. Большой каменный графский особняк с колоннами и тенистая аллея, ведущая к пруду с мостиком, перекинутым к небольшому островку с ротондой[18] в центре, навсегда запечатлелись в его памяти.

А до чего ж хороши были поездки в ночное, когда вместе с ватагой дворовых мальчишек юный граф выезжал верхом на лошади – и без седла! – в окрестные луга, где лошади паслись до самого утра. Сами же ребята сидели всю ночь у костра и в звездной тиши рассказывали друг другу разные интересные истории. А до чего ж вкусна была запеченная в золе картошка! Мальчишки прутиком выкатывали из золы горячие клубни, перекидывали их с ладони на ладонь, чтобы хоть чуть-чуть остудить, а затем, обжигая руки, разламывали надвое и, старательно дуя на еще дымящиеся половинки, с аппетитом поедали отдающую костром мякоть, предварительно посыпав ее солью. А как приятно хрустела на зубах коричневатая корочка, поскобленная ножом для избавления от прилипшей к ней золы! Да разве могли с ней сравниться даже самые изысканные кушанья с барского стола?!

Графиня долго противилась этому дикому, по ее мнению, увлечению сына, но Михаил Петрович неизменно возражал:

– Ничего, ничего, пусть приобщается к природе. В жизни все пригодится…

Тогда же, в детстве, Алеша Воронцов сблизился с Яшкой, сыном дворового конюха, который стал сопровождать его везде и всюду (разумеется, вне пределов графского дома).

– Ходит за нашим Алешкой, прямо как Алексашка Меншиков за юным Петром Алексеевичем, – усмехался Михаил Петрович.

– Лишь бы сын чего дурного от него не набрался, – вздыхала графиня.

– Хочешь всю жизнь продержать его в золотой клетке, Наталья Петровна? – строго спрашивал граф. – И не пытайся: ничего путного из этого не выйдет. К тому же родовые корни все равно сильнее дурного окажутся: их, чай, обухом не перешибешь!

И все-таки общение с Яшкой не прошло бесследно. Например, тот умел мастерски свистеть, вставив по два пальца обеих рук в рот, и его молодецкий посвист буквально очаровал Алешу. Поэтому когда несколькими годами позже он с отцом охотился в их угодьях и потребовалось срочно поднять опустившегося в кусты тетерева на крыло, под выстрел, Алексей уже не единожды отработанным с Яшкой приемом пронзительно свистнул. Черно-белый красавец ошалело выпорхнул из куста и тут же рухнул оземь, сраженный пулей Михаила Петровича. Отец, радуясь удачному выстрелу, с улыбкой посмотрел на сына и шутливо погрозил ему пальцем: знаю, мол, у кого ты такому мастерству научился.

– Только не вздумай выкинуть нечто подобное при матери, – посоветовал он. – Обморок будет гарантирован.

Алексей понимающе улыбнулся в ответ…

Итак, решение проблемы найдено! Достаточно будет в нужный момент пронзительно свистнуть, и медведь непременно встанет на задние лапы, чтобы определить источник неожиданного и наверняка противного для его слуха звука. А уж там, главное, не зазеваться…

* * *

Когда Алексей Михайлович подошел к группе воинов, которым надлежало сопроводить жертву в горы, он непроизвольно вздрогнул: на роль жертвы обрекли ту самую молодую рабыню, что привлекла его внимание во время новоселья. «То, что вождь решил принести в жертву рабыню, мне понятно. Но почему именно эту девушку?! – задумался граф. И вдруг его осенило: – Ох, и хитер же ты, Томагучи! Захотел убить сразу двух зайцев: пожертвовать наименее ценным членом племени и попутно избавиться от девушки, к которой открыто выказал благоволение белый гость, протежированный аж самым главным русским вождем. Во избежание, так сказать, возможных казусов… Что ж, Томагучи, посмотрим, кто из нас хитрее. В конце концов мы, графы Воронцовы, тоже не лыком шиты!»

* * *

Отряд цепочкой поднялся в горы и на небольшой поляне остановился. Боязливо озираясь, индейцы быстро привязали девушку к стволу старого дерева и, даже не попрощавшись с Алексеем Михайловичем, которого, видно, считали уже покойником, торопливо скрылись в лесной чаще.

Воронцов огляделся. Увидев примерно в десяти шагах от дерева, к которому была привязана девушка, довольно большой валун, обрадовался: отличное укрытие! Срезав острым охотничьим ножом несколько веток, он положил их на валун, после чего надежно пристроил между ними ружье и подсыпал пороху на полочку притравки, чтобы, не дай Бог, не случилось осечки. Рядом с валуном граф положил предусмотрительно прихваченный из селения томагавк – изогнутую деревянную палицу с шарообразным навершием. И затаился в ожидании «злого духа».

Привязанная к стволу дерева рабыня-индианка смотрела прямо перед собой совершенно безучастно, впав, видимо, в состояние прострации. Скорее всего, она давно уже мысленно попрощалась с жизнью, ибо законы индейского племени были ей хорошо известны.

Неожиданно совсем близко раздался рев матерого зверя. Воронцов мгновенно напрягся, тщетно пытаясь успокоить гулко забившееся сердце, однако боковым зрением успел заметить, что девушка уже безвольно повисла на ремнях, явно лишившись чувств.

И вот из чащи на поляну безбоязненно вышел гризли – свирепый и крепкий на лапу грозный медведь, повелитель Скалистых гор. Это было великолепное животное длиной более сажени с четвертью (двух с половиной метров) с густой и курчавой шерстью темно-серого цвета. Зверь сразу же вразвалку направился к «жертве», и Воронцов понял, что каждую весну тлинкиты привязывают девушек к одному и тому же дереву.

Меж тем гризли, не дойдя до вожделенного «лакомства» всего с какой-то десяток шагов, неожиданно остановился и зашевелил ноздрями, явно что-то вынюхивая. Потом повернулся в сторону валуна, за которым укрылся Алексей Михайлович. «Учуял-таки человечий дух, вражина!» – выругался в сердцах граф. Тем временем медведь, явно уже обуянный гневом, начал раскачиваться на одном месте, нервно прядая ушами и вздыбив шерсть на загривке. Выглядел он при этом отчасти забавно, однако Воронцову было не до шуток. «Пора!» – решил он и, вставив пальцы в рот, пронзительно, во всю силу легких, свистнул.

Медведь, несмотря на внушительные габариты, тотчас резво поднялся на задние лапы, выпрямился во весь свой гигантский рост и стал выискивать осмелившегося его побеспокоить наглого врага уже глазами.

Алексей Михайлович затаил дыхание, тщательно прицелился в область сердца и плавно нажал на спусковой крючок. Оглушительно бабахнул выстрел, и, когда дым рассеялся, глазам открылась страшная картина. Огромный медведь с оскаленной пастью, покрытой пузырящейся розовой пеной, раскинув в стороны лапы с огромными когтями, медленными, но неуверенными шагами косолапил к валуну, за которым укрылся Воронцов. Отбросив ставшее ненужным ружье в сторону, граф поднял с земли томагавк, свою последнюю надежду.

Медведь же, добравшись-таки до валуна, начал со свирепым рычанием царапать его огромными страшными когтями, оставляя на камне глубокие борозды. Воронцов отстраненно вспомнил, что индейские охотники, если им удается убить гризли, чрезвычайно гордятся этим и делают из когтей поверженного зверя ожерелье, которое носят потом на груди либо украшают ими мокасины.

Рассмотрев из своего укрытия красноватые глаза исполина, горящие неукротимой злобой, Алексей Михайлович вспомнил также слова опытных охотников, утверждавших, что нет животного более мстительного, чем раненый медведь. Поэтому, внутренне содрогнувшись, он все-таки решился: подбежал и изо всех сил несколько раз ударил раненого зверя по голове томагавком. Когда же понял, что добить медведя таким способом не получится, выхватил из висевших на поясе кожаных ножен нож и, вспомнив уроки фехтования, сделал резкий выпад, позволяющий избежать ответного удара могучих лап зверя, полосонул лезвием по горлу медведя и отскочил назад.

Валун обагрился кровью, грозное рычание сменилось хрипом. Глаза зверя начали тускнеть, постепенно стекленея. Убедившись, что уши у медведя уже не прижаты, Воронцов направился к «жертвенному» дереву.

Девушка, очнувшаяся еще от резкого свиста, все это время с ужасом наблюдала за битвой белого человека с волосатым чудовищем. Когда Алексей Михайлович приблизился и перерезал стягивающие ее ремни, девушка всем телом прижалась к нему, не сводя широко открытых глаз с поверженного монстра за спиной спасителя.

– Как тебя зовут? – мягко спросил граф, дабы привести индианку в чувство.

– Аркчи, – слабо улыбнулась она.

– Пойдем отсюда, Аркчи. Уманги больше нет и никогда не будет.

Вытерев окровавленный нож о траву, Алексей Михайлович вернул его в ножны и, подобрав у валуна ружье и томагавк, начал устало спускаться вниз по склону. Девушка, которую он крепко держал за руку, долго еще оборачивалась назад, не до конца, видимо, веря в свое спасение.

* * *

Когда Алексей Михайлович и Аркчи вошли в селение, индейцы не поверили своим глазам. Все они слышали последовавший за ружейным выстрелом бешеный рев Уманги, поэтому решили, что белый воин погиб. И тут вдруг – на тебе…

По рядам тлинкитов, ошарашенных возвращением «смертников», прошелестело:

– Не может быть!..

– Оба живы!..

– И даже не ранены!..

– А Алеша-то держит нашу рабыню за руку, – чуть растерянно проговорила одна из индианок, и все женщины многозначительно переглянулись.

– Ничего удивительного! – раздался вдруг громкий голос молодого воина, которому посчастливилось первым прикоснуться к ружью русского гостя в день его прибытия. – Я давно уже понял, что ружье у великого белого воина не простое, а особенное – волшебное! – И он, гордый своим открытием, снисходительно посмотрел на недогадливых соплеменников.

Воронцов тем временем подошел к вождю.

– Все, Томагучи! Вашего злого духа Уманги больше не существует, можете жить спокойно!

Тотчас раздался вздох всеобщего облегчения, сменившийся восторженным гулом, а сам вождь растроганно обнял Алексея Михайловича. Затем, как по мановению волшебной палочки, раздались ритмичные звуки тамбуринов, и воины, быстро образовав широкий круг, начали исполнять воинственный танец победы, празднуя избавление от злого духа.

Когда тамбурины и традиционные возгласы: «Хуг, хуг!..» стихли, Воронцов сказал:

– Я бы с удовольствием взял шкуру этого медведя-исполина на память, чтобы по возвращении домой застелить ею пол своего кабинета, но, боюсь, в одиночку снять ее не смогу. Не помогут ли мне твои воины, Томагучи?

Вождь повернулся к соплеменникам, но те в ужасе отступили назад.

– Так я и думал, – усмехнулся Алексей Михайлович. И постарался успокоить явно смутившегося Томагучи: – Да и черт бы с ней, с этой шкурой! Для меня сейчас гораздо важнее решить другой вопрос…

– Какой, Алеша? – с готовностью откликнулся вождь.

– Скажи, Томагучи, определив Аркчи на заклание злому духу, ты тем самым как бы исключил ее из своего племени. Так?

– Так, Алеша. Только в качестве жертвы ее выбрал совет воинов нашего племени, а не я лично.

– Допустим. Но теперь, когда я отбил девушку у Уманги, может она принадлежать только мне?

– Конечно, Алеша! Ты заслужил право единоличного владения ею!

– Следовательно, отныне Аркчи – свободный человек, а не рабыня? – не унимался граф.

– А-а, теперь я понял, Алеша, – рассмеялся Томагучи, – к чему ты клонишь! – И затем громко и торжественно, обращаясь уже ко всему племени, провозгласил: – Присваиваю Алеше почетное имя – Повелитель Духов! Отныне он может делать в нашем племени все, что посчитает нужным. Это право он заслужил своим подвигом, благодаря которому мы избавились от злого духа Уманги, державшего нас в страхе на протяжении многих лет! Такова моя воля, воля вождя племени!

Индейские воины, потрясая ружьями, поддержали слова вождя громкими возгласами: «Хуг, хуг!..».

– Но теперь, Алеша, согласно обычаю нашего племени, тебе, как обладателю почетного имени, полагается обзавестись татуировкой, – продолжил вождь, когда скандирование стихло.

Представив на своем холеном графском теле непонятные и несмываемые туземные узоры, Воронцов непроизвольно вздрогнул. Если маменька, не дай бог, увидит их, она точно лишится чувств.

– Благодарю тебя, о мудрый Томагучи, за столь великую честь, – дипломатично начал он, – но у нас, белых людей, не принято украшать тела какими-либо рисунками. Поэтому позволь мне отказаться от твоего безусловно почетного предложения. Прошу меня понять и извинить, но я вынужден придерживаться своих, русских традиций и обычаев.

Вождь воззрился на него с неподдельным изумлением: этот человек – пусть и белый, но победивший самого Умангу! – отказывается от процедуры, о которой с детских лет мечтает каждый воин племени тлинкитов?! Однако нужно было принимать решение, и после недолгой паузы Томагучи твердо произнес:

– Как я уже сказал, Повелитель Духов, отныне ты вправе поступать так, как сочтешь нужным. Просто я обязан был предупредить тебя о нашем обычае.

– Хуг, хуг!.. – снова дружно проскандировали воины.

– Томагучи, ты, как всегда, принял мудрое решение, благодарю, – молвил граф с легким поклоном. – Тогда, пожалуй, я сегодня же завершу дело, с которым вроде бы успешно справился. Поскольку твои воины отказались помочь мне снять шкуру с убитого гризли, то я хотя бы срежу его когти, чтобы твои умельцы, вождь, сделали мне потом из них ожерелье на память. – С этими словами он при всех зарядил ружье, небрежно закинул его за спину и решительно двинулся к месту недавнего поединка с бывшим властелином Скалистых гор…

Вернувшись с трофеем в виде медвежьих когтей обратно, Воронцов отыскал Аркчи, подвел ее к своему вигваму и откинул полог, приглашая войти внутрь. Девушка заколебалась и вопросительно взглянула на него, словно желая убедиться, правильно ли все понимает.

– Проходи, проходи, Аркчи, – кивнул он ей с улыбкой.

Индианка несмело вошла в вигвам и с чисто женским любопытством осмотрелась, задержав внимание на столе, где стоял подсвечник с оплывшей восковой свечой и лежала стопка каких-то белых листков, а поверх них – белое перо какой-то птицы.

Повесив ружье на место, Воронцов объявил ей:

– Теперь ты будешь жить здесь, Аркчи.

– Ты хочешь, Алеша, чтобы я стала твоею скво? – прижав руки к груди, недоверчиво и почти шепотом спросила она.

– Ты угадала, я желаю именно этого, – развеял граф последние сомнения девушки.

И тут Аркчи не выдержала. Обхватив руками шею Алексея Михайловича, она плотно прижалась к нему всем своим упругим телом и тихо, почти по-детски заплакала. Ей, потомственной рабыне, которая не смела и думать о замужестве с кем-либо из свободных индейцев, посчастливилось стать женой самого Повелителя Духов! Женой великого белого воина, победившего бессмертного Умангу! Нет, в это невозможно поверить! Наверное, она всего лишь видит сладкий сон…

Зажмурившись и снова распахнув глаза, Аркчи убедилась, что по-прежнему крепко обнимает Алешу. Того самого Алешу, который одарил ее во время своего новоселья приветливой улыбкой, о чем она потом вспоминала по ночам, обливаясь тихими слезами радости и счастья. Нет, это не сон. Она обнимает его наяву!..

Меж тем Алексей Михайлович, прижимая к себе податливое девичье тело, почувствовал вдруг прилив непреодолимого желания, туманящего разум. Поэтому, с трудом дотянувшись одной рукой до крепления полога над входом в вигвам, он опустил его…

* * *

Воронцов сидел за столом, пытаясь привести в порядок мысли, связанные с рождением новой идеи. Еще во время рассказа Томагучи о переселении рода Яндоги за Скалистые горы он обратил внимание на его слова о том, что дакота научили тлинкитов выращивать табак. И вот теперь граф загорелся идеей выяснить размеры табачных плантаций и количество табака, регулярно поставляемого Яндогой здешнему племени тлинкитов.

«А что, если поставить выращивание табака на промышленную основу? – размышлял Алексей Михайлович. – Интересно, какие выгоды могла бы принести Российско-американской компании организация подобного предприятия?»

Прочувствовав момент зарождения нового замысла, он торопливо обмакнул гусиное перо в чернильницу и начал фиксировать на бумаге все свои еще не сформулированные до конца мысли.

Во-первых, разведение табачных плантаций позволило бы снабжать табаком население Русской Америки, что, в свою очередь, повлекло бы за собой отказ от его закупки у испанцев, монополистов в данной области. При успешном же развитии табачного производства можно было бы поставлять табак и на Дальний Восток, и в Восточную Сибирь. Экономическая выгода очевидна.

Во-вторых, что не менее важно, табачный промысел позволит русским колонистам закрепиться по ту сторону Скалистых гор, то есть создать своего рода плацдарм для дальнейшего возможного продвижения на восток. Ведь кто знает, как будет развиваться освоение новых земель в Северной Америке в ближайшие десятилетия?

Записав основные тезисы собственных мыслей, Воронцов невольно улыбнулся выработанной годами привычке чиновника Министерства иностранных дел мыслить глобальными категориями и четко формулировать как поставленную задачу, так и последствия ее воплощения в жизнь. Одна беда: посоветоваться здесь совершенно не с кем…

Тем не менее необходимость экспедиции во владения рода Яндоги уже не вызывала у графа никаких сомнений.

* * *

Пока Алексей Михайлович занимался умственным трудом, Аркчи неслышно хлопотала у разведенного в центре вигвама очага, готовя нехитрый обед. Смолистый дым от костра частично выходил наружу через откинутый входной полог, но по большей части застаивался внутри, изрядно пощипывая глаза. Правда, Аркчи, с пеленок привыкшая к такому образу жизни, практически не замечала едкого дыма. Она лишь тревожно поглядывала изредка на своего ненаглядного Алешу, писавшего что-то за столом: не мешает ли ему? Однако тот, увлеченный своими бумагами, казалось, вообще ничего не замечал.

Аркчи потрогала висевшую на мочке уха серебряную сережку, к которой еще не привыкла, и тихо засмеялась.

* * *

Когда Алеша сразу после переселения Аркчи в его вигвам достал эти самые сережки (ох уж этот Кусков – все предусмотрел!) и приложил их к ее ушам, лицо девушки вспыхнуло от счастья. Ведь подарок оказался не просто неожиданным и очень дорогим, но и первым в ее жизни! Алеша же между тем достал толстую иглу, протер ее смоченной в роме ваткой и, сказав: «Терпи!», проткнул ей мочку уха. И Аркчи даже не пискнула – скво должна уметь терпеть все! Так было принято у индейцев. Мужчинам надлежало сражаться и охотиться, а женщинам – беречь вигвам, хлопотать у очага да воспитывать детей, ведь томагавк тяжел даже для самой сильной женской руки. Так завещал людям с красной кожей их Великий Дух.

Алеша тем временем просунул в образовавшуюся в мочке дырочку шелковую ниточку (и чего только у него не было!) и завязал ее узелком.

– Походишь с ниткой, пока не спадет опухоль, – сказал он и принялся за другое ухо.

А спустя несколько дней Алеша продел в мочки ушей Аркчи, предварительно выдернув из них ниточки, дужки сережек. Когда она глянула на себя в поданное им зеркальце, то смогла только ахнуть от восторга и привычно повиснуть на шее мужа. А потом побежала к маме – делиться плещущей через край радостью.

Поглядеть на чудесные украшения девушки сбежались все ее бывшие подружки-рабыни. Они не завидовали ей, нет. Аркчи принадлежала теперь к совсем иному миру, для них недоступному. К тому же не так давно все они – чего уж там греха таить? – радовались втайне, что совет воинов племени выбрал жертвой для Уманги именно ее, Аркчи, а не кого-то из них. И теперь чудесное превращение Аркчи из изгоя племени в скво самого Повелителя Духов рабыни приписывали исключительно волшебству Алеши.

Мать Аркчи не успевала утирать слезы радости за дочь. Ведь рано или поздно у той непременно появится ребеночек, и тогда она, бабушка, с удовольствием будет нянчить его. Правда, одна неотступная мысль заставляла женщину то и дело холодеть от страха: согласно закону племени, она, будучи рабыней, не имеет права входить в вигвам Алеши. А вдруг он тоже не разрешит ребенку посещать ее рабский вигвам?! И все-таки, перемежая слезы радости слезами печали, пожилая индианка надеялась на лучшее, веря в благородство и могущество мужа дочери.

А дальновидный Алексей Михайлович подарил меж тем по паре аналогичных сережек жене и сестре Томагучи, а также матери Чучанги, негласно узаконив тем самым принадлежность Аркчи к женской элите племени.

Глава 6

Нежданный визит

– Корабль!

– К нашему берегу подходит корабль! – неслись отовсюду возбужденные крики индейцев.

Алексей Михайлович вместе со всеми поспешил к берегу. Обгоняя людей, туда же с радостным лаем устремились все собаки селения.

Воронцов еще издали узнал в приближавшемся судне корабль «Ермак», флагман компанейских судов флотилии Русской Америки. «Может, сам Баранов на нем пожаловал?» – предположил он. Но когда глянул в подзорную трубу – предмет зависти всех индейских воинов, подростков и мальчишек! – то не поверил своим глазам: на палубе стоял не только Баранов, но и… камергер Резанов! Это уже было из ряда вон выходящим событием.

Как очень скоро выяснилось, Резанов в сопровождении Баранова совершал инспекционную поездку по всем поселениям колонистов в Русской Америке. Узнав же, что граф Воронцов обитает сейчас в индейском селении тлинкитов, решил по пути навестить и его.

* * *

Когда корабль причалил, востроглазый Томагучи довольно заулыбался.

– К нам прибыл главный вождь русских! – торжественно объявил он соплеменникам. И тут же вполголоса спросил стоявшего рядом Воронцова: – А кто его сопровождает, Алеша? Я раньше не видел этого человека ни здесь, ни на острове, где мы усмиряли взбунтовавшихся индейцев.

– Это Резанов, начальник главного вождя русских, – в который уж раз затруднился Алексей Михайлович с поиском подходящих слов, чтобы быть правильно понятым вождем тлинкитов.

– А разве у главного вождя русских может быть начальник?! – искренне удивился Томагучи.

– Здесь, в Русской Америке, – нет. – Вождь удовлетворенно кивнул. – Но Резанов прибыл сюда из Петербурга.

– Из главного селения русских?

– Да, Томагучи, именно так, – облегченно выдохнул Алексей Михайлович.

Вождь на время задумался, пытаясь, видимо, выстроить в голове иерархию русских.

– Алеша, но ты ведь тоже приехал из Петербурга?!

– Да.

– Значит, ты тоже начальник главного вождя русских?

– Нет, Томагучи. Я для Баранова такой же гость, как и для тебя.

– Выходит, не каждый русский, прибывший из Петербурга, является начальником главного вождя русских?

– Совершенно верно. Ты все понял правильно, Томагучи.

Вождь довольно рассмеялся, радуясь успешному решению столь непростой для него задачи.

* * *

Резанов, Баранов и Воронцов вошли в вигвам последнего. Гости с видимым интересом огляделись и были слегка шокированы видом «стульев».

– Сразу чувствуется местный колорит, – констатировал Николай Петрович. – А вот стол хорош! И кто же, интересно, смастерил рабочее место для российского этнографа? – Он кивнул на стопку исписанных листов бумаги и чернильницу с гусиным пером.

– Сам же российский этнограф Воронцов, – в тон ему ответил Алексей Михайлович.

Тот взглянул на графа несколько озадаченно.

– Да вы, Алексей Михайлович, обладаете, оказывается, не только талантом проницательного дипломата…

– Это вы сейчас о чем, Николай Петрович? – удивился, в свою очередь, Воронцов.

– Да о том, что ваш прогноз относительно подписания торгового договора с Японией полностью, к сожалению, подтвердился. Ибо переговоры действительно провалились. За полгода пребывания нашей миссии в Нагасаки меня к императору даже не допустили! Отделались его витиеватым отказом, переданным через одного из вельмож.

Откровенность камергера, да еще в присутствии подчиненных, поразила Алексея Михайловича. Но он не подал и виду. Сказал лишь задумчиво:

– Значит, японцы все-таки остались верными своей политике… Впрочем, – тут же воскликнул он с оптимизмом, – никуда они не денутся, Николай Петрович! Рано или поздно подпишут договор как миленькие! Да еще и сами попросят об этом, когда мы вплотную займемся Дальним Востоком. Ведь интересы Российской империи, я уверен, вскоре непременно потребуют этого.

Резанов улыбнулся:

– Вот слова, достойные Повелителя Духов!

– ?!..

– Не удивляйтесь, Алексей Михайлович. Главный правитель Русской Америки знает обо всем, что происходит в его владениях. Не так ли, Александр Андреевич? – повернулся камергер к Баранову, как бы предоставляя ему слово.

И Баранов охотно поведал, что о подвиге Воронцова и последующем присвоении ему почетного имени «Повелитель Духов» он узнал от тлинкитов, наведывавшихся недавно на байдарах в Новоархангельск по каким-то своим делам.

* * *

– Однако что же вас, Алексей Михайлович, заставило пуститься в столь сомнительную авантюру? – задал Резанов вопрос, давно, видимо, его мучавший.

– Да ничего особенного я в своем поступке не вижу, Николай Петрович, – неопределенно пожал плечами Воронцов. – Наверное, просто мой дух православного человека потребовал восстать против невежественных предрассудков туземцев. Ведь если бы их ритуалы ограничивались только поклонением каким-нибудь истуканам, тогда, как говорится, и бог бы с ними. Но тут речь шла о жертвоприношении живого человека некоему злому духу, принимавшему якобы облик страшного медведя. И как же, по-вашему, я должен был поступить в такой ситуации?

Гости озадаченно переглянулись, после чего Резанов изрек:

– Готовых рецептов для выхода из подобных ситуаций, к сожалению, нет. И все-таки вы, Алексей Михайлович, выбрали, на мой взгляд, самый опасный вариант…

– Возможно, Николай Петрович. Но в тот момент я просто не видел другого выхода. И отважился на столь безрассудный шаг потому еще, что решил испробовать в деле одно свое секретное оружие.

– Какое?! – в один голос вскричали гости.

– Из разговора с тлинкитами я понял, что они уже предпринимали попытку избавиться от «злого духа Уманги», но пули, по их словам, отскакивали от его головы, как от каменной глыбы. Поэтому я пришел к выводу, что смогу достичь успеха в схватке с гризли только в том случае, если мне удастся заставить его подняться на задние лапы в непосредственной близости от себя. – Камергер вытер платком неожиданно вспотевший лоб. – И тут я очень кстати вспомнил прием, который уже был проверен мною однажды во время совместной с отцом охоты. – На этих словах Воронцов вложил четыре пальца в рот и оглушительно свистнул.

Резанов инстинктивно заткнул уши указательными пальцами обеих рук, а Баранов испуганно шарахнулся в сторону.

– М-да, для графа вы свистите очень даже недурственно… – вымолвил, придя в себя, не ожидавший подобного фокуса камергер.

– Издержки, как говорит маменька, моего общения в детстве с дворовыми мальчишками, – рассмеялся Алексей Михайлович, довольный произведенным эффектом.

– Что ж, нас с Александром Андреевичем вы и впрямь удивили своим искусством дворового разлива, – с некоторым смущением резюмировал Резанов. – А вот как, интересно, отреагировал на него медведь?

– Да почти так же. Будучи уже шагах в двадцати от меня и услышав мой свист, он тотчас встал на задние лапы и принялся выискивать источник столь неожиданного и явно неприятного для него звука всеми своими органами чувств. Я же в этот момент находился за большим валуном, замаскированным вдобавок древесными ветками. Словом, прицелился из своего укрытия в область сердца и выстрелил.

– И сразу уложили наповал?!

– Если бы!.. – досадливо вздохнул рассказчик. – Увы, раненый медведь еще пуще обозлился, оскалил пасть, уже покрытую розовой пеной, раскинул в стороны передние лапы и двинулся прямо в мою сторону. Но мне повезло: доковыляв до валуна, за которым я прятался, зверь обессиленно рухнул на него, хотя и продолжая угрожающе рычать и царапать камень когтями. Думаю, у него просто-напросто отказали задние лапы. – Камергер снова прибегнул к помощи носового платка. – Сначала я попробовал добить медведя вот этим томагавком, – Воронцов показал на древнее оружие индейцев, стоявшее у столба, на котором висело ружье, – но у меня ничего не вышло: несмотря на град достаточно мощных ударов по голове, медведь продолжал оглушительно реветь, сверля меня ненавидящим взглядом налитых кровью глаз. Тогда я, вспомнив уроки фехтования, сделал резкий выпад, полосонул его по горлу охотничьим ножом и быстро отскочил назад, чтобы в предсмертной агонии он не успел зацепить меня когтями передних лап. Вот, собственно, и все…

В вигваме воцарилась тишина. Каждый из гостей по-своему переживал перипетии схватки графа со свирепым зверем.

– У гризли была прекрасная темно-серая курчавая шерсть, – решил вывести их из состояния оцепенения Воронцов, – и я намеревался снять с него шкуру, дабы отвезти ее в Петербург и сохранить в память о поединке со «злым духом». Однако доблестные воины Томагучи, едва услышав мою просьбу помочь мне в этом, бросились от меня чуть ли не врассыпную, – рассмеялся он.

– Да, родовые предрассудки крайне живучи, – согласно кивнул камергер, вернувшись к реальности. – Только я почему-то считал, что шерсть у гризли бурого цвета. Во всяком случае, шкуру именно такого окраса мне показывали в Петропавловске на Камчатке.

– Я раньше тоже так полагал. Но, простите, в момент решающей схватки я находился со зверем на том же расстоянии, что сейчас с вами, Николай Петрович, так что ошибиться не мог. – Резанов непроизвольно перекрестился и примирительно положил руку на плечо графа. – Тем не менее вы отчасти правы, – невозмутимо продолжил тот. – К северу отсюда, на Аляске, гризли действительно имеют шерсть бурого цвета, а вот здесь, в районе Скалистых гор, – темно-серого. Кстати, я все-таки сделал себе сувенир в память об этом чудовище… – Воронцов снял со столба ожерелье из медвежьих когтей и протянул его камергеру.

– И вы называете это сувениром?! – потрясенно воскликнул камергер, разглядывая и осторожно касаясь кончиками пальцев огромных звериных когтей. – Нет, любезный Алексей Михайлович, это ожерелье – не что иное, как отличный охотничий трофей, которым вы должны заслуженно гордиться! Уверен, что во всем Старом Свете подобного ожерелья не сыщется ни у одного, пусть даже самого удачливого охотника!

– По мнению тлинкитского вождя Томагучи – а я считаю его весьма авторитетным экспертом в охотничьем деле, – аналогичные трофеи чрезвычайно редки даже здесь, в Северной Америке, – с легким оттенком хвастовства заметил Воронцов и тотчас смутился собственной несдержанности.

– Что ж, – понимающе улыбнулся Резанов, возвращая графу ожерелье, – мне остается только поздравить вас, Алексей Михайлович, с победой над лесным монстром и признать счастливым обладателем великолепного охотничьего трофея! – Будучи и сам заядлым охотником, он пожал руку Воронцову с некоторой даже долей зависти. И поспешил сменить тему: – А что, кстати, стало с той индейской девушкой, которая была предназначена «злому духу» в качестве жертвы?

– Она стала моей женой, по-индейски – скво, – счастливо улыбнулся Алексей Михайлович.

– Ну вот, Александр Андреевич, – обратился камергер к главному правителю Русской Америки, – мы тут с вами, понимаете ли, слушаем, раскрыв рты, пламенные речи о православном духе и чуть ли не о долге перед Отечеством, а ларчик-то просто открывается: шерше ля фам, как говорят французы! То бишь ищите женщину, только и всего… – Он озорно хохотнул, решив разрядить несколько напряженную атмосферу последних минут.

– Решение о женитьбе пришло уже позже, Николай Петрович, – не поняв шутки камергера, принялся оправдываться Воронцов, – причем как-то само собой. Если б вы только видели состояние девушки, наблюдавшей за моей схваткой с мохнатым чудовищем, будучи в это время крепко привязанной к дереву!

– Покорнейше прошу извинить меня, Алексей Михайлович, за мою и впрямь неуместную шутку. – Камергер приложил ладонь правой руки к сердцу.

– Да разве ж я сержусь, Николай Петрович? Думаю, я и сам не упустил бы возможности подтрунить над человеком, попавшим в мое положение…

Теперь расхохотались уже все трое, и дружеская атмосфера была благополучно восстановлена.

* * *

По предложению Баранова мужчины перенесли стол графа в центр вигвама, поставив его прямо над очагом. Затем тот же Баранов выложил на него из принесенной с собой сумки закуску, приготовленную коком «Ермака», и выставил штоф с водкой и бутылку рома.

– В других условиях, Александр Андреевич, я непременно потребовал бы от вас сатисфакции за нанесение оскорбления моему графскому достоинству, – улыбнулся Алексей Михайлович, кивнув на накрытый стол.

– Ну что вы, право, пугаете пожилого человека дуэлью, ваше сиятельство? – шутливо заступился за Баранова Резанов. – Уж я-то в курсе, что вы можете отомстить своему обидчику и куда более изощренным способом. – И он, не жалея красок, рассказал Баранову, как однажды, во время плавания на шлюпе «Надежда», Алексей Михайлович отомстил Крузенштерну за нанесенное его графскому достоинству оскорбление с помощью… надрессированной им обезьянки.

Теперь уже Александр Андреевич вытирал носовым платком уголки заслезившихся от смеха глаз.

– Потому-то Алексей Михайлович и оказался в Русской Америке? – спросил он, отсмеявшись.

– Совершенно верно. Не мог же я оставить в торговой миссии человека, причинившего моральные страдания начальнику первой в истории русского флота кругосветной экспедиции, – тонко улыбнулся камергер. – В то же время я не имел ни малейшего желания обрести личного врага в лице могущественного графа Михаила Петровича Воронцова. Потому-то и снабдил его блестящей характеристикой, рекомендовав вам, Александр Андреевич.

И вигвам снова вздрогнул от дружного мужского хохота.

* * *

– По правде говоря, мне очень хотелось привлечь Алексея Михайловича к работе в Российско-американской компании, – признался чуть позже Баранов. – Ведь если вы помните, Николай Петрович, я неоднократно писал вам, что для дальнейшего развития Русской Америки мне очень не хватает толковых помощников. Однако граф, как, собственно, вы и предвидели в своем сопроводительном письме, предпочел остаться, выражаясь его словами, «свободным художником».

– О, оказывается, иногда и мне удается быть пророком, – рассмеялся Резанов.

– Главное, что вы, сжалившись над моими мольбами, в этот свой приезд все-таки преподнесли мне приятный подарок в лице достойного помощника.

Перехватив непонимающий взгляд Воронцова, Резанов пояснил:

– Я привез Александру Андреевичу Шувалова.

– Андрея Петровича?! – радостно воскликнул граф.

– Его самого, – кивнул Резанов.

– О, вам очень повезло с помощником, Александр Андреевич! – заверил Воронцов Баранова. – Шувалов – чрезвычайно способный молодой человек! Так, всего после нескольких совместных вахт с мичманом Беллинсгаузеном он стал выполнять обязанности вахтенного офицера на «Надежде» самостоятельно! Недаром Крузенштерн намеревался представить его по завершении кругосветного плавания к чину мичмана…

– Видимо, господин Шувалов посчитал вполне достаточным для себя и звания поручика лейб-гвардии Преображенского полка, раз предпочел флотскому чину мичмана службу в Российско-американской компании, – с неприкрытой радостью в голосе произнес руководитель Компании.

– Кстати, а где же Андрей Петрович теперь? – озадачился вдруг Воронцов. – Признаться, очень хотелось бы с ним встретиться…

– Остался в Новоархангельске. Готовит вместе с известным вам господином Кусковым экспедицию для обследования и описания залива Аляска, – сказал главный правитель. – Так что встретитесь, когда сами вернетесь в Новоархангельск.

– Дай-то Бог, – вздохнул Воронцов. – Кстати, Александр Андреевич, передайте от меня Ивану Александровичу низкий поклон и безмерную благодарность за обеспечение моего пребывания здесь всем необходимым. Как он и предполагал, я часто вспоминаю его добрым словом.

– Обязательно передам, Алексей Михайлович, – заверил Баранов, явно польщенный тем, что похвала его ближайшему помощнику и советнику была высказана графом в присутствии самого руководителя Компании.

* * *

Все дружно придвинули свои экзотические сиденья к столу.

– А мясо-то еще теплое! – удовлетворенно крякнул Баранов, развернув заботливо обернутые коком в несколько листов толстой бумаги хорошо обжаренные куски.

– Прошу прощения, господа, – вмешался хозяин вигвама, – но сервировку стола я могу обеспечить только самую примитивную, из подручных, так сказать, средств. Все, чем я здесь располагаю, это лишь вот такие сосуды для горячительных напитков. – И он поставил на стол подаренные тем же Томагучи чашки, изготовленные из черепов животных.

Резанов взял одну, повертел, внимательно рассматривая.

– Хм, такого чуда даже в моей посудной коллекции нет, – хмыкнул он. – А ведь прекрасная работа, черт побери! Что же касается столовых приборов, ваше сиятельство, то в Средние века и герцоги, и графы ели мясо руками. До тех пор, пока поляки вилку не изобрели. Так что ничего страшного… Тьфу, чуть было не сказал: чай, и мы с вами не графья, – камергер рассмеялся, метнув лукавый взгляд на тоже улыбнувшегося Воронцова. – А вот руки сполоснуть не помешало бы…

– Аркчи! – позвал Алексей Михайлович.

В вигвам тотчас впорхнула молоденькая индианка. Довольно непринужденно исполнив книксен, она быстро обвела любопытными черно-блестящими глазами гостей и вопросительно уставилась на мужа.

– Надо помочь гостям вымыть руки.

– Из чайника или в тазике, Алеша?

– Из чайника, Аркчи.

Девушка столь же легко и бесшумно выбежала из вигвама.

– Прошу заранее извинить меня за дерзость, – не удержался от комплимента в адрес индианки Резанов, – но вы, Алексей Михайлович, не зря, похоже, сражались со «злым духом».

– Благодарю, – смущенно улыбнулся тот.

* * *

Когда выяснили, что Николай Петрович предпочитает потреблять исключительно водку, а Александр Андреевич в равной степени уважает любые напитки, Алексей Михайлович присоединился к пристрастию первого. Поэтому Баранов, взявший на себя обязанности виночерпия, налил в свою чашку ром, а в чашки графа и камергера – водку.

После второй чарки камергер, отрезав охотничьим ножом кусочек и впрямь еще теплого и оттого вкусного мяса и с удовольствием прожевав его, поинтересовался:

– Ваши героические усилия в борьбе с предрассудками индейцев, Алексей Михайлович, мы с Александром Андреевичем уже оценили. Однако каковы же ваши успехи по части индейской этнографии?

– Изучив язык тлинкитов еще в Новоархангельске, здесь я составил словарь языка на-дене, на котором говорят не только тлинкиты, но и ряд других индейских племен, проживающих на прибрежных землях к югу от залива Аляска, включая острова архипелага Александра. Конечно, работа со словарем еще не завершена окончательно, однако и в таком виде, – выйдя на минуту из-за стола, Воронцов вернулся с толстой тетрадью, – он может служить отличным пособием для всех, кто заинтересуется языком индейцев.

– Ну-ка, ну-ка, дайте-ка мне вашу тетрадку, Алексей Михайлович, – оживился Рязанов. – Я ведь, как-никак, являюсь почетным членом Петербургской академии наук… – Тщательно вытерев руки полотенцем, он принялся с интересом листать рукописный словарь. Спустя некоторое время удовлетворенно признал: – Выходит, мы с вами коллеги, Алексей Михайлович! Ведь за время пребывания в Нагасаки я тоже умудрился составить словарь японского языка, который чуть позже, уже из Петропавловска, отправил в Петербург, в Академию наук.

– От всей души поздравляю вас, Николай Петрович! – искренне порадовался за камергера граф. – Уверен, что ваш словарь станет весомым вкладом в мировую науку! На фоне вашей работы моя выглядит не в пример скромнее, ибо носит весьма специфический характер и может заинтересовать разве что узкий круг филологов и этнографов, занимающихся вопросом происхождения людей красной расы. На сегодняшний день преобладает гипотеза, что индейцы являются потомками тунгусской народности, часть которой несколько тысяч лет тому назад перешла в Америку по перешейку, соединявшему в то время Чукотский полуостров с полуостровом Аляска на месте современного Берингова пролива. И уже потом тунгусы расселились якобы по всему американскому материку – от Аляски до Огненной Земли. Однако лично меня более устраивает другая гипотеза, согласно которой переселение тунгусской народности действительно имело место быть, но – гораздо раньше! Приблизительно во время последнего ледникового периода, в эпоху господства в этих широтах мамонтов, то есть около десяти тысяч лет назад! Именно тогда, я считаю, и образовался своего рода ледовый мост между Азией и Америкой.

– Хм, довольно спорное предположение, – хмыкнул Резанов. – Ведь не секрет, что в ученых кругах и по сей день бытует мнение о возможности существования узкого перешейка между Азией и Америкой чуть севернее Берингова пролива…

– Доказать ошибочность данной точки зрения – дело времени, Николай Петрович, – не сдавался граф.

– И откуда же у вас, позвольте полюбопытствовать, столь глубокие познания по этой, как вы сами выражаетесь, узкоспецифической теме? Ведь, насколько мне известно, в министерстве иностранных дел вы, любезнейший Алексей Михайлович, занимались исключительно вопросами Азии. – В голосе Резанова прозвучали недоверчивые нотки.

– За время пребывания в Новоархангельске, – понимающе улыбнулся Воронцов, – я с разрешения Александра Андреевича основательно проштудировал канцелярскую библиотеку, созданную, видимо, по его указанию. – Баранов подтвердил слова графа согласным кивком. – Именно в ней и обнаружил материалы, касающиеся вопросов происхождения индейской расы. Там же, кстати, наткнулся и на очень ценные, на мой взгляд, материалы, освещающие геологическое строение Северной Америки. В частности, они указывают на возможное наличие месторождений каменного угля в северном районе западных склонов Скалистых гор.

– Так что же вы сразу-то не сказали мне об этом?! – почти вскричал Баранов.

– Дело в том, уважаемый Александр Андреевич, что я не геолог, и это всего лишь мое предположение, – спокойно ответил Алексей Михайлович.

– Как бы там ни было, Александр Андреевич, – заволновался Резанов, – но необходимо срочно вызвать геолога для проверки предположения Алексея Михайловича! Вы же, кажется, собираетесь строить медеплавильный завод для извлечения меди из болотных руд? Так вот смею вас заверить, что завод ваш потребует большого количества каменного угля, доставка коего из Европы влетит Компании в ту еще копеечку! – Устами камергера говорил сейчас уже не ученый, а руководитель Российско-американской компании, умевший считать все ее расходы и прибыли.

– Ваше указание, Николай Петрович, будет исполнено в кратчайшие сроки! – отрапортовал главный правитель Русской Америки, поднявшись и по-военному вытянувшись во весь рост.

– И в случае обнаружения залежей каменного угля не забудьте, кстати, о выплате причитающейся Алексею Михайловичу за открытие доли…

– Всенепременно выплатим, Николай Петрович, – заверил камергера Баранов, снова присаживаясь.

– И желательно золотом! – рассмеялся Алексей Михайлович, дабы разрядить невольно возникшую и крайне неуместную во время застолья официальную обстановку. А заодно и поспешил вернуть разговор в прежнее русло: – Должен, кстати, отметить, что библиотека канцелярии в Новоархангельске представляет собой столь солидное научное собрание, что ему могли бы позавидовать библиотеки многих учебных заведений России.

Камергер уважительно пожал руку главному правителю Русской Америки, и тот зарделся от неожиданной похвалы.

– Книги для нашей библиотеки были привезены из Павловской гавани острова Кадьяк сразу после уничтожения индейцами Архангельской крепости, – смущенно пояснил Баранов.

– Слава богу, что сохранили! – суеверно перекрестился камергер, знавший истинную цену печатных изданий не понаслышке. А затем перевел взгляд на графа. – У меня сложилось впечатление, что вы, Алексей Михайлович, решили всерьез заняться изучением происхождения индейской расы. Точнее, краснокожей расы.

– Боюсь, Николай Петрович, вы слишком высокого мнения о моих научных способностях. К тому же для решения подобной проблемы потребуются дорогостоящие научные экспедиции. Я же намерен, живя среди индейцев, всего лишь собрать фактический материал, который, быть может, позволит когда-нибудь подтвердить ранее изложенную мною гипотезу. Во всяком случае, одним фактом в ее пользу я уже располагаю. – Гости выжидающе уставились на него, и он продолжил: – Вожак собачьей упряжки одного индейца, приставленного ко мне вождем как бы в качестве адъютанта, носит кличку Кучум. Впервые услышав ее, я сразу вспомнил, что при покорении Сибири Ермак сражался как раз с ханом Кучумом, главой Сибирского ханства! На мой вопрос, откуда у собаки взялась такая кличка, мой индеец-адъютант недоуменно пожал плечами и неопределенно ответил: «Так у нас эта собачья кличка передается из поколения в поколение». Словом, как у нас в России – Бобик, Шарик, Тузик…

– Интере-е-есное наблюдение, – протянул Резанов, задумчиво постучав кончиками пальцев по столу. – А что более всего поразило вас в укладе жизни индейцев, Алексей Михайлович?

– Бесправное положение женщин, – не раздумывая ответил тот. – Во всяком случае в тех племенах, что обитают на побережье Тихого океана. У меня сложилось впечатление, что несчастные женщины относятся к самому низшему классу в индейской иерархии. За исключением, пожалуй, еще и рабов. Так, любой индеец вправе взять в жены ту индианку, которая ему понравится, жить с ней, пока ему хочется, и бросить, когда вздумается. В данном вопросе у индейцев нет никаких правил и тем паче законов. Мужчины занимаются охотой и рыболовством, а все свободное время посвящают танцам, играм либо просто бездельничают, тогда как женщины работают едва ли не круглосуточно.

– Точно так же обстоят дела и во всех других индейских племенах, населяющих тихоокеанское побережье, – подтвердил слова графа Баранов.

– Кроме того, – продолжил Воронцов, – меня удивило чрезмерное пристрастие индейцев к простейшей игре, суть которой заключается в том, что один из игроков перемешивает и прячет несколько палочек с метками, а второй их отыскивает и угадывает. Причем данная игра популярна также у алеутов на острове Кадьяк и в индейских племенах на северо-западном побережье Америки. Хотя во всех прочих отношениях никакого сходства между этими племенами не наблюдается, и каких-либо контактов друг с другом они, как правило, не поддерживают.

– Ну, в этом-то я как раз ничего удивительного не вижу, Алексей Михайлович, – резюмировал камергер. – Аналогичное суждение можно ведь высказать и о народах Европы, языки, религии и обычаи у которых разные, а вот игральные карты – одинаковые. Считаю данный факт лишь очередным доказательством предрасположенности человеческой натуры к восприятию в первую очередь всего худого, нежели доброго.

– Скорее всего, вы правы, Николай Петрович, – вынужден был согласиться с доводами Резанова граф. – Более того, ваше последнее философское замечание имеет под собой, я думаю, психологическую основу. И раз уж вопрос с играми можно считать закрытым, я, с вашего разрешения, вернусь к женской проблеме. В качестве примера приведу свою Аркчи. До того как стать моей женой, она с самого рождения принадлежала к касте потомственных рабов племени, то есть людей абсолютно бесправных. Впрочем, – он грустно улыбнулся, – кого еще совет воинов племени мог отправить на съедение «злому духу»? – Гости понимающе кивнули. – Так вот, став моей скво, Аркчи теперь пребывает в крайне сложном психологическом состоянии, поскольку ныне ей приходится ежедневно общаться с людьми, к которым ранее она не имела права даже приблизиться без их на то соизволения. Полагаю, индейцам селения тоже сейчас нелегко: попробуйте-ка перестройте сознание с «бывшей рабыни» на «жену Повелителя Духов»! Но такова здесь жизнь, и потому я делаю ежедневные записи, отмечая в них любые, даже самые мизерные изменения в отношениях Аркчи с окружающими. Проще говоря, провожу что-то вроде психологического эксперимента.

– Да уж, не позавидуешь вам, Алексей Михайлович, – сочувственно вздохнул Резанов. – И тем не менее вынужден признать, что, занимаясь этнографическими исследованиями, вы делаете нужное и важное для российской науки дело. Занимаетесь, разумеется, по собственной инициативе, но я считаю, что Компания не должна оставаться в стороне от ваших изысканий. Поэтому, Александр Андреевич, – обратился он к Баранову, – убедительно прошу вас не только оказывать уважаемому Алексею Михайловичу всестороннюю помощь, но и все расходы, связанные с его научной деятельностью, оплачивать в равных с ним долях.

– Но это же совсем незначительные и совершенно меня не обременяющие суммы! – вспыхнул граф.

– А я, по-вашему, похож на человека, сорящего налево и направо даже незначительными суммами?! Да вдобавок еще и не своими, а казенными? – посуровел камергер. – Имейте в виду, Алексей Михайлович, – назидательным тоном продолжил он, – что из самых незначительных сумм со временем сколачиваются крупные состояния. – И коротко хохотнул: – Если, конечно, у их хозяина голова на месте. Впрочем, что касается конкретно вашей головы, то я успел убедиться в ее наличии у вас. И не раз.

– Ладно, уговорили. Тогда с вашего, Александр Андреевич, разрешения я позволю себе существенно «пограбить» Тимофея Архипыча.

– Грабьте на здоровье, Алексей Михайлович, – улыбнулся главный правитель Русской Америки. – Главное, чтобы после вашего налета «Ермак» все-таки смог доставить многоуважаемого Николая Петровича в Новоархангельск живым и невредимым.

И кожаные стенки вигвама вновь заколыхались от смеха мужчин.

* * *

К концу застолья, сколь ни вместительна была сумка Баранова, закусывали уже только бутербродами да лепешками. Задумчиво дожевав добрый кусок хлеба с ветчиной, Алексей Михайлович сказал:

– Господа, я хотел бы обсудить с вами еще одну свою идею.

– Мы все внимание, Алексей Михайлович.

– Дело в том, что лет двадцать назад один из родов племени тлинкитов переселился за Скалистые горы – в район, богатый пушным зверем. – В глазах Баранова тотчас зажглись хищные огоньки. – Чуть позже по соседству с ними обосновались индейцы племени дакота, которые научили тлинкитов выращивать табак, очень важный, как вы знаете, для индейцев продукт. Кстати, – улыбнулся граф, – тут даже я успел уже пристраститься к курению. Хотя трубка мира – «калюмет» по-индейски, – подаренная мне вождем Томагучи, не слишком-то приспособлена для индивидуального курения.

Он водрузил на стол действительно довольно неуклюжий курительный прибор, и Резанов тут же взял его в руки. Рассмотрев со всех сторон, раздумчиво проговорил:

– Так вот ты какова, легендарная трубка мира!.. Да, Алексей Михайлович, вы абсолютно правы: сей незамысловатый прибор предназначен исключительно для коллективного пользования, – вынес он свой вердикт.

– Потому хочу попросить вас, Александр Андреевич, – обратился Воронцов уже к Баранову, – переслать мне сюда с какой-нибудь оказией нормальную курительную трубку. – И рассмеялся: – Только, ради Бога, не вносите ее в смету расходов Компании на мою экспедицию!

– Считайте, что она уже у вас в кармане, Алексей Михайлович, – благосклонно кивнул правитель Русской Америки.

– Благодарю. Однако вернемся к теме начатого мною разговора, – продолжил граф. – Господа, как вы отнесетесь к моему предложению завести табачные плантации на территории тлинкитов за Скалистыми горами и заняться потом выращиванием и реализацией табака в промышленных масштабах?

В вигваме воцарилась тишина. Было понятно, что Резанов начал просчитывать в уме возможные варианты реализации предложения графа, попутно оценивая их рентабельность. Наконец, приняв решение, он изложил свою позицию:

– Предложение, конечно, заманчивое, но, на мой взгляд, недостаточно эффективное. Почему? Объясню. Во-первых, хромает качество рабочей силы. К сожалению, индейцы, как показал опыт других европейских государств, не пригодны для работы на крупных плантациях. Недаром ведь начиная сXVI века плантаторы стали завозить рабов из Африки. И по сей день, исходя из известных мне достоверных данных, в одну только Бразилию ежегодно ввозится до сорока тысяч негров из Африки!

Воронцов удивленно округлил глаза, а Баранов попросил слова:

– Разрешите, Николай Петрович, дополнить ваши слова фактами, так сказать, из местных источников? – Когда камергер кивнул в знак согласия, тот продолжил: – В Верхней Калифорнии испанцы основали ряд миссий, то есть монашеских монастырей Францисканского ордена[19], с собственными хозяйствами: пашнями, садами и фермами. Так вот там трудятся рабы-индейцы, и естественная убыль среди них чрезвычайно велика. Причем мрут они не столько от ежедневной тягостной и однообразной работы, сколько от содержания в неволе. Индейцы ведь настолько свободолюбивый народ, что неволя для них хуже смерти! В связи с этим испанцы вынуждены три-четыре раза в год устраивать набеги на индейские поселения и устраивать облавы, восполняя таким образом регулярную нехватку рабочей силы в своих миссиях, коих к сегодняшнему дню насчитывается уже порядка двадцати…

– Вот видите, уважаемый Алексей Михайлович! – красноречиво развел руками Резанов. И продолжил: – Во-вторых, переброска крупных партий табака, если бы даже таковой удалось вырастить, через Скалистые горы чрезвычайно трудоемка и, следовательно, окажется более убыточной, нежели прибыльной. К тому же, я полагаю, она возможна только зимой. Тогда как, к примеру, Верхняя Калифорния славится прекрасными черноземами и весьма благоприятным для растениеводства климатом. Недаром наш дражайший Александр Андреевич давно уже посматривает в ее сторону и, думаю, рано или поздно возведет там русские селения. – Баранов при этих словах камергера плотоядно сощурился. – Таким образом, уважаемый Алексей Михайлович, я вынужден признать ваше предложение нецелесообразным, вы уж не обессудьте.

– Да, вы меня убедили, Николай Петрович, – признался Воронцов. – Правда, пока только с экономической точки зрения. Однако что вы скажете о целесообразности закрепления наших колонистов на территории тлинкитов как на своего рода плацдарме для последующего продвижения на восток?

Резанов тяжко вздохнул.

– Смею заверить вас, Алексей Михайлович, что в обозримом будущем осуществить подобный шаг будет невозможно, ибо любая попытка продвижения русских на восток неизбежно приведет к столкновению с интересами Северо-Американских Штатов. А американцы в настоящее время являются единственными нашими естественными союзниками в борьбе с притязаниями британцев. Причем в первую очередь в Азии, что вам по роду вашей прежней службы в Министерстве иностранных дел должно быть хорошо известно. Сами же американцы пока только начали продвижение из Приатлантической низменности к Миссисипи, но, уверяю вас, неизбежно будут продвигаться на запад и дальше, к Скалистым горам. А посему российское правительство, я убежден, ни за что не даст нам санкции на освоение территорий за Скалистыми горами.

– Большое спасибо, Николай Петрович, за столь подробный и профессиональный анализ моего, каюсь, неудачного предложения. Поэтому предлагаю осушить наши «бокалы» за упокой моих несбыточных планов.

– Не огорчайтесь, Алексей Михайлович, – успокоил графа камергер. – Я нисколько не сомневаюсь, что в дальнейшем в вашей светлой голове возникнет еще немало интересных и воистину грандиозных планов. Вот за успешное их осуществление я с удовольствием и осушу свой, как вы выразились, «бокал».

Выпили. Закусили.

– И все-таки, – задумчиво произнес Воронцов, – я предприму попытку преодолеть Скалистые горы. Хочу зафиксировать изменения в быту и языке тлинкитских переселенцев, если таковые, конечно, произошли. Срок с момента их переселения за Скалистые горы прошел, правда, не такой уж и большой, всего около четверти века, но кто знает… К тому же на тлинкитах-переселенцах могло отразиться влияние каких-либо новых соседних индейских племен.

– Не слишком ли велик риск, Алексей Михайлович? И стоит ли он тех результатов, которых вы можете и не обнаружить? Тем более что переход через горы возможен только в зимний период…

– Николай Петрович, ну вы же прекрасно знаете, что многие исследователи рисковали даже жизнью ради познания того, что никем до них было еще не познано. Так что я отнюдь не оригинален.

– Что ж, Алексей Михайлович, по большому счету вы, безусловно, правы. А посему – желаю вам успехов! Ни пуха ни пера!

– К черту!

* * *

Уже перед посадкой в шлюпку Резанов, пожимая на прощание руку Алексею Михайловичу, с присущим ему оптимизмом сказал:

– До встречи в Петербурге, коллега. Буду рад ознакомиться с вашими материалами по этнографии индейцев. А если вам вдобавок удастся подтвердить либо опровергнуть доминирующую ныне гипотезу происхождения красной расы, цены вашим трудам не будет, уж поверьте мне на слово.

Эх, если бы его предсказания и в самом деле сбылись…

Глава 7

Скалистые горы

– Ну что, Чучанга, будем штурмовать Каменные горы? – спросил Алексей Михайлович помощника, глядя снизу вверх на громаду снежного конуса горы Святого Ильи.

– Для меня желание Повелителя Духов – закон, – невозмутимо ответил тот.

– Ну, значит, так тому и быть…

Томагучи внимательно, не перебивая, выслушал план Алексея Михайловича, касающийся посещения владений рода Яндоги за Скалистыми горами. Восприняв решение Повелителя Духов как окончательное и обсуждению не подлежащее, вождь озаботился лишь его претворением в жизнь.

– В первую очередь, Алеша, тебе потребуется опытный проводник, – принялся неторопливо рассуждать он. – К сожалению, из четырех воинов, участвовавших в разведке территории за Каменными горами еще при моем отце, в живых ныне остались только двое – Белый Орел и Острый Глаз. Но Острый Глаз уже немощен, а вот Белый Орел, несмотря на преклонные годы, до сих пор бодр и полон сил. Поэтому именно ему и поручим возглавить переход через Каменные горы. Кого еще, Алеша, ты хочешь взять с собой?

– Разумеется, Чучангу. Он смелый, решительный воин и к тому же верный товарищ, что для меня очень важно. Поначалу хотел взять с собой и Аркчи, но она, как ты уже наверняка заметил, ждет ребенка, поэтому ее кандидатура отпала само собой. Вот, собственно говоря, и все.

– Тогда помимо упряжек Белого Орла и Чучанги, – со знанием дела изрек вождь, – тебе, Алеша, потребуется как минимум еще одна упряжка. Поскольку ты не умеешь управлять собаками, поедешь на нарте Чучанги, с собой возьмете лишь ружья. Однако все остальные твои вещи на нарте Белого Орла, я думаю, не уместятся. Значит, придется снарядить и четвертую упряжку. – Воронцов хотел было запротестовать, но Томагучи остановил его повелительным взмахом руки: – Не на прогулку, чай, отправляетесь! Вон даже опытные воины, причем ехавшие налегке, умудрились во время первой разведки потерять одну упряжку! Да и собакам бежать будет легче, ведь у тебя, Алеша, вещей, я уверен, наберется довольно много. К тому же еще и несколько тюков юколы[20] для кормежки собак везти придется. Ведь за Каменными горами лосось, как тебе, наверное, известно, не водится. Да и ехать-то, между прочим, придется не по равнине вдоль берега… А на обратном пути, кстати, захватите от Яндоги шкуры бизонов для наших вигвамов. Конечно, к концу зимы он и сам доставит сюда шкурки пушных зверей для обмена на товары русских, но отчего ж, спрашивается, не воспользоваться оказией?..

– Ты очень мудр, Томагучи! И дай тебе Бог долгих лет жизни!

Вождь широко улыбнулся:

– Все в руках Маниту[21], Алеша…

* * *

Как ни сортировал Алексей Михайлович вещи, отбирая только самые необходимые для экспедиции, их, как и предполагал Томагучи, набралось довольно много.

Стояло начало зимы, и в воздухе уже кружили белые мухи. Аркчи, узнав, что не поедет в экспедицию вместе с мужем, стойко, как и положено скво, перенесла это известие и теперь помогала ему, как могла. Она заметно раздобрела, и когда Алеша ласково поглаживал ее по заметно округлившемуся животу, тихо радовалась и счастливо улыбалась. Теперь жизнь Аркчи всецело принадлежала этому белому человеку, Повелителю Духов, перед которым благоговели все индейцы племени.

С тех пор как она поняла, что беременна, ее мучил только один вопрос. И когда, собравшись с духом, Аркчи спросила Алешу, не будет ли он противиться тому, чтобы ее мать помогала ей ухаживать за их будущим ребенком, тот взглянул на нее с неподдельным удивлением. Однако когда она напомнила ему об отношении в племени к рабам, к коим принадлежала и ее мать, муж задумался.

– Твоя мать будет иметь право видеться с нашим ребенком как в моем вигваме, так и уносить его к себе, в свой вигвам, – вынес Алеша вердикт после недолгих раздумий.

И Аркчи по привычке благодарно повисла на его шее.

* * *

– Пора отправляться в путь, Алеша, – объявил в один из дней Томагучи. – Снега для передвижения по нему собачьих упряжек выпало уже достаточно, а позже его и вовсе наметет столько, что будете утопать в нем по пояс, когда на крутых подъемах вам придется идти за нартами. У нас ведь очень снежные зимы, Алеша, хотя и не слишком холодные, – добавил он. – А вот за Каменными горами, говорят, гораздо холоднее, но снега меньше…

– Пора так пора, – согласно кивнул Воронцов. – Ты вождь, тебе виднее.

* * *

Упряжки были полностью готовы к путешествию. Белый Орел, руководитель перехода, лично обошел каждую, проверив крепления поклажи и подтянув их там, где требовалось.

Проводить путешественников высыпали все индейцы селения. Томагучи дал последние наставления каюрам, а затем обратился к Алексею Михайловичу:

– Желаю тебе, Алеша, доброго пути и столь же доброго скорого возвращения. Передай от меня большой привет Яндоге. Он уже стар и, наверное, скоро отправится к нашим праотцам, – погрустнел вождь взглядом, – но ты ему скажи, чтоб не спешил делать этого. Он очень мудрый правитель и еще нужен своим соплеменникам.

– Спасибо тебе, Томагучи, за добрые слова. – Воронцов обнял вождя. – Я обязательно передам Яндоге все твои пожелания и надеюсь, что у меня с ним сложатся такие же дружеские отношения, как и с тобой.

Затем граф нежно обнял Аркчи, которая тотчас прижалась к нему всем телом. Среди стоявших поодаль индианок пробежал шепоток легкого удивления и затаенной грусти: у индейцев не принято было прощаться со своими скво прилюдно, да еще столь чувственно.

– Постарайся родить мне сына, Аркчи, – шепнул Воронцов жене на ухо.

– Я обязательно постараюсь, Алеша, – тоже шепотом ответила она, преданно заглядывая мужу в глаза.

По команде Белого Орла отъезжающие заняли свои места на нартах, и под бодрые крики каюров: «Хуг, хуг!» собачьи упряжки, взметая снежную порошу, рванули в сторону леса…

* * *

По лесному зимнику, проторенному охотниками, ехали довольно быстро. Когда же свернули с него в сторону гор, скорость существенно снизилась. Собаки стали часто проваливаться в снег по самое брюхо, и Белому Орлу пришлось через непродолжительные промежутки времени менять упряжки местами, поскольку собаки головных нарт быстро выбивались из сил.

Постепенно лес начал редеть, а когда и вовсе закончился, глубина снежного покрова уменьшилась, но крутизна подъема при этом увеличилась. В конце концов Белый Орел, коего Воронцов прозвал «командором», вынужден был дать всем команду сойти с нарт. И теперь путешественники брели за своими упряжками, держась за дугообразные спинки нарт, зато собаки явно приободрились.

Изредка делали кратковременные остановки, дабы перевести дух, и всякий раз командор непременно проверял крепления поклажи.

– Скоро выйдем на ледник, – прикрывая ладонью глаза от слепящего солнца, сказал он вскоре, вглядываясь в сторону горного склона, ведущего к перевалу. – Там идти будет легче.

– Да и сам перевал вроде бы уже недалеко, – заметил один из каюров.

Командор снисходительно посмотрел на него и сказал:

– Близок локоток, да не укусишь, как говорит наш Алеша. К ночи до него вряд ли дотянем. – И подал команду двигаться дальше.

* * *

Зная о коварстве ледников по собственному опыту, Белый Орел пошел с головной упряжкой. Неожиданно его собаки разом метнулись вправо, раздался отчаянный собачий визг. Нарта меж тем заскользила по льду и стала медленно заваливаться на левый бок. Белый Орел в несколько размашистых прыжков настиг вожака упряжки и мертвой хваткой вцепился в его повод. Однако нарта, взламывая своей тяжестью тонкий лед, уже начала сползать в глубокую расщелину, увлекая за собой и собак.

Все произошло столь внезапно, что сразу никто и не сообразил, в чем дело. Один лишь граф интуитивно бросился к Белому Орлу.

– Держи меня за ноги, Алеша! Крепче! – натужно прохрипел тот, пытаясь удержать упряжку, сползающую в пропасть.

Воронцов немедленно распластался на покрытом снегом льду и ухватился за ноги проводника, одновременно ища каблуками хоть какую-нибудь опору для самого себя. Собаки, непрерывно скуля и воя, пытались сделать то же самое, до крови царапая лед когтями, но тщетно. Графом уже овладело отчаяние, как вдруг очень кстати подскочил со своей упряжкой Чучанга. Резко развернув ее вправо, он быстро привязал к ней кожаным ремнем повод вожака упряжки Белого Орла.

– Держи, Кучум! Держи! – истошно прокричал он собаке.

Кучум напрягся, рыкнул пару раз, и все собаки из его связки дружно навалились на лямки, выполняя приказ своего вожака. И – о чудо! – сползание головной упряжки в пропасть приостановилось.

Оба каюра повторили маневр Чучанги, и под громкие крики: «Хуг, хуг!» на лямки налегли уже все три упряжки. Однако повисшая над пропастью груженая головная нарта и визжащие от ужаса собаки все еще перетягивали их усилия.

– Хватайтесь за ремни! – крикнул Чучанга каюрам.

Над вечными льдами снова разнеслось мощное: «Хуг, хуг!», упряжки рванули изо всех сил, и над кромкой пропасти наконец показались сперва собаки, а за ними и нарта. На мгновение она как бы застыла над краем ущелья, а затем все-таки перевалилась вперед и грузно, с шумом опустилась на твердый лед…

С трудом поднявшись на затекшие от напряжения ноги, Белый Орел тут же устремился к подводе.

– На месте! – раздался его торжествующий вопль.

– Что?! Что на месте?.. – понеслись со всех сторон голоса.

– Бочонок с «водой белых»!

– Ай да молодец ты, Белый Орел! – дружно воскликнули каюры.

– Ты его, видать, так прикрутил, что теперь и отвязать, небось, не сможешь! – пошутил Чучанга под дружный смех товарищей.

– А что с остальной поклажей? – обеспокоился меж тем Воронцов.

– Уцелела полностью, Алеша, – утешил его сияющий от счастья командор.

– Слава богу! – перекрестился граф.

* * *

Изрядно обессилевшие, все путешественники расселись по нартам, и лишь ответственный проводник принялся заботливо осматривать лапы собак своей упряжки.

– В кровь о лед истерли, – грустно констатировал он, тоже наконец присев на нарту. – На сегодня, похоже, отбегались. Надо будет смазать им лапы тюленьим жиром – пусть зализывают. – Покряхтев, пожаловался: – Стар я стал, глаза совсем плохо видят…

Поняв, что причиной недавнего происшествия командор считает собственную неосмотрительность, Воронцов поспешил его ободрить и успокоить:

– Не кори себя, Белый Орел! Это всего лишь так называемая снежная болезнь, возникающая из-за отражения ярких солнечных лучей от снега.

Белый Орел благодарно посмотрел на него, но тут же горько усмехнулся:

– Раньше, Алеша, я такой болезнью отчего-то не страдал. А ведь не раз и не два водил упряжки этой же тропой! – Он вытер рукавом заслезившиеся от осознания наступившей старости глаза.

– Не расстраивайся, Белый Орел! Все равно ты сейчас самый опытный и самый мудрый среди нас! – Воронцов растроганно обнял старика, и спутники в унисон утвердительно закивали.

Всеми силами скрывая смущение, командор тотчас встрепенулся и деловито посмотрел из-под ладони на солнце, уже клонившееся к океанским просторам.

– Все, будет нам сиднями сидеть! Пора к ночлегу готовиться! – бодро скомандовал он, вспомнив о своих обязанностях руководителя перехода. – Где-то ближе к перевалу должно быть иглу[22], в котором мы останавливались при последнем переходе через горы…

* * *

Первой опять пошла упряжка Белого Орла, но теперь командор шествовал впереди нее, проверяя перед собой крепость льда длинным шестом, предназначенным для управления упряжкой. «Пуганая ворона и куста боится», – подумал Воронцов, отдавая должное предусмотрительности проводника.

Вскоре Белый Орел остановился и, указывая направление шестом, крикнул:

– Вижу иглу!

«Вот тебе и снежная болезнь!» – усмехнулся мысленно граф, ибо сам он, сколь бы внимательно ни вглядывался в указанное командором направление, так ничего и не увидел.

Проводник тем не менее оказался прав: к одному из уступов на склоне горы действительно притулился небольшой снежный холм, отлично в царстве вечных снегов сохранившийся. Дружно откопав вход, занесенный метелями да буранами, путники оказались внутри невысокого помещения, в котором свободно разместились все пятеро.

Каюры распрягли собак, и те, улегшись на снегу вокруг своих вожаков, теперь блаженно щурились, вгрызаясь крепкими зубами в тушки юколы, которые удерживали передними лапами. А прямо перед входом в иглу, над небольшим костром, разведенным из сушняка, по охапке которого предусмотрительный командор привязал к каждой нарте еще в селении, уютно пофыркивал чайник.

Покончив с хозяйственными хлопотами, уселись в центре иглу в кружок. Один из каюров нарезал крупными ломтями замерзшее отварное мясо, другой расставил чашки для чая, а Воронцов выложил в круг сухари и рафинад – любимые всеми индейцами лакомства. Когда же в иглу был внесен кипящий чайник, Алексей Михайлович, точно волшебник, извлек из-под полы куртки бутылку рома. Все разразились возгласами восхищения, и каюр с чайником в руках, на мгновение застыв у входа, быстро выскочил назад, вернул посудину на костер и тотчас вернулся, опасаясь опоздать к самому главному событию уходящего дня.

Воронцов не спеша разлил ром по чашкам, при этом Белому Орлу налил почти вдвое больше, чем другим. Заметив недоуменные взгляды наблюдавших за его священнодействием индейцев, многозначительно напомнил:

– Белый Орел – наш командор. Он назначен руководителем перехода самим вождем, следовательно, имеет право на большую порцию.

Сочтя аргумент Алеши неопровержимым, индейцы согласно кивнули и дружно взялись каждый за свою чашку.

– За благополучное спасение упряжки! – провозгласил тост Воронцов, и все беспрекословно его поддержали.

Выпили, закусили ломтями мяса. Алексей Михайлович тряхнул темной бутылкой, в ней зазывно булькнули остатки напитка, и лица индейцев вновь просветлели. Граф разлил оставшийся ром, но теперь, ко всеобщему удовольствию, уже всем поровну. «Надо же, сколь сильна у индейцев тяга к равенству, – удивился Воронцов результатам интуитивно проведенного эксперимента. – Надо будет при случае проделать что-нибудь подобное еще раз, дабы убедиться в верности сделанного мною вывода», – решил он для себя.

Потом пили горячий душистый и необыкновенно сладкий чай, заедая его хрустящими сухарями. Алексей Михайлович знал, что сахар способствует быстрому восстановлению сил, потому и не жалел рафинада.

– Эх, только бы и делал, что ездил с Повелителем Духов туда и обратно, – мечтательно произнес порядком захмелевший Белый Орел.

– Губа не дура, как говорит Алеша, – рассмеялся Чучанга.

– А что, разве ж я не прав? – не унимался командор. – Тут вон тебе и заварка для чая, и сухарики, и рафинад для сладости. Я уж не говорю о «воде белых»!..

– Белый Орел, – продолжал смеяться Чучанга, – так ты спихни еще раз свою упряжку в пропасть, и Повелитель Духов снова нальет тебе «воды белых»! И снова, заметь, больше, чем остальным.

Разгоряченные ромом каюры покатились со смеху, Воронцов же лишь вежливо улыбнулся.

– Глупый ты, однако, Чучанга, – обиделся старик. – Какой же индеец столкнет свою упряжку в пропасть нарочно?!

– Не обижайся, Белый Орел! – примирительно обнял его Чучанга. – Ты же знаешь, как я тебя уважаю.

– Уважаю, уважаю… – проворчал тот. – Только в дурную голову могут прийти такие нехорошие мысли…

Слушая их мирную перебранку, граф достал из кармана куртки спичечный коробок, кисет и трубку, которую ему намедни прислал-таки с оказией обязательный Баранов, набил ее табаком из кисета и раскурил от длинной спички из коробка. Индейцы завороженно следили за каждым его действием. У них самих таких трубок, разумеется, не было, а Белый Орел даже и калюмет с собой не прихватил: решил, что слишком уж хрупок тот для дальней дороги.

Меж тем Воронцов, вдоволь насладившись произведенным эффектом, достал вторую трубку (снова мысленно поблагодарив при этом предусмотрительного Александра Андреевича) и, раскурив и ее, передал спутникам для курения по кругу. Индейцы, по очереди делая глубокие затяжки, смотрели на благодетеля с неописуемым благоговением.

Хранителем второй трубки граф назначил Чучангу, и авторитет молодого индейца – и без того высокий в силу родства с вождем племени и приближенности к Повелителю Духов – вырос в глазах путешественников еще более.

* * *

С утра продолжили путь к перевалу. Угол уклона местности заметно сгладился, солнце еще не вышло из-за гор и глаза посему не слепило, отдохнувшие за ночь собаки бодро тянули за собой груженые нарты. Потом шедший впереди Белый Орел стал все чаще поглядывать на облачко, зацепившееся за одну из горных вершин, и в конце концов повелел всем надеть камлейки[23].

Прозорливость проводника оказалась весьма полезной: спустя какое-то время действительно потянуло свежим ветерком, а затем как-то сразу на путников обрушился снежный заряд. Снег слепил глаза, а по-над снежным покровом неистовствовала поземка. Двигаться вперед бедным собакам стало совсем невмоготу, поэтому каюры заняли места во главе своих упряжек, и вожаки теперь шли за ними, едва не касаясь носами их пяток. Меж тем Белый Орел продолжал уверенно вести вереницу подвод в бушующем море снега, угадывая дорогу каким-то лишь одному ему присущим чутьем.

Снежная буря прекратилась столь же внезапно, как и началась. Кругом, насколько хватало глаз, сверкали снежинки свежевыпавшего снега. Путники сняли с себя камлейки, собаки энергично отряхнулись от прилипшего к их шерсти снега.

Наконец, преодолев еще несколько сотен метров, путешественники вышли на гребень перевала, где их глазам открылась сказочная картина. На западе простирались бескрайние воды океана, сливавшиеся на горизонте с небом, а на востоке в лучах восходящего солнца высились пики белоснежных гор, за которыми угадывались степные просторы.

Алексей Михайлович завороженно взирал на красоту неведомого доселе мира и понимал, что даже только ради столь захватывающего зрелища стоило вынести все тяготы и опасности восхождения к этим заоблачным высотам. Снежная буря, заставшая путников при подходе к перевалу, пронеслась ниже, и здесь лежал уже более привычный уплотненный снег.

Каюры сдвинули упряжки вплотную, и все устало расселись по нартам. Воронцов и Чучанга задымили трубками, молча обозревая открывшуюся перед ними панораму.

– При спуске по этому склону, – нарушил затянувшееся молчание Белый Орел, – ледников нам больше не встретится, так что спускаться с перевала будем уже сидя на нартах. Правда, зигзагами и на довольно высокой скорости, – улыбнулся он. – Поэтому проверьте на нартах тормозные колья, – велел он каюрам. Те кинулись выполнять его распоряжение, а командор продолжил: – Там, внизу, нам в первую очередь надо будет найти вигвам, который мы когда-то специально построили для ночлега. Надеюсь, он сохранился, хотя, конечно, шкуры на нем могли ободрать дикие звери. Правда, раньше мы всякий раз лишь слегка подправляли стенки вигвама от покусов разной мелкоты вроде барсуков да лис, но вот если за минувшее время до него добрался гризли… – он сокрушенно покачал головой, – тогда, считай, от вигвама и следов и не осталось. Да, еще нам нужно до темноты, которая уже не за горами, успеть подстрелить какого-нибудь зверя, чтобы запастись мясом и для себя, и для собак. Ведь хотя юколы у нас с собой много, однако пополнить ее запасы на обратную дорогу во владениях Яндоги мы не сможем, ибо там лосось не водится, – уточнил он, с наслаждением выпуская через сложенные трубочкой губы струйку дыма.

Спутники молча внимали наставлениям опытного командора, водившего собачьи упряжки этой тропой десятки раз, тогда как оба молодых каюра, не считая Чучанги, делали это впервые.

* * *

На спуск собаки пошли с веселым лаем, в то время как каюры изо всех сил налегали на тормозные колья, сдерживая стремительное скольжение нарт. Белый Орел вел упряжки широким серпантином, гася их скорость, и все-таки при очередном повороте одна из нарт угрожающе накренилась, а затем и перевернулась, взметнув облако снежной пыли. Остальные участники путешествия тут же подбежали, со смехом подняли тяжелую нарту и поставили ее на полозья, не упустив случая, разумеется, подтрунить над незадачливым каюром, который в ответ лишь смущенно улыбался.

До леса было еще далеко, и Воронцов, путешествующий пассажиром, предался размышлениям. Он где-то читал, что спускаться с горы бывает порой не в пример труднее, нежели подниматься на нее. Может, оно, конечно, и так, но с опытным командором никто из каюров, на его взгляд, особых трудностей не испытывал: в их задачу входило лишь успевать притормаживать бег собак.

И именно сейчас, во время перехода, граф в полной мере оценил роль вожака упряжки. Ведь каюр, по сути, управлял не всей упряжкой, а только ее вожаком, причем не столько длинным шестом, сколько голосом. И вожак понимал его с полуслова, а зачастую даже и по одной лишь интонации. Алексей Михайлович вспомнил отчаянный крик Чучанги: «Держи, Кучум! Держи!» в момент спасения соскользнувшей в ледяную пропасть нарты Белого Орла. И безусловно, Чучанга был абсолютно уверен, что вожак заставит собак своей упряжки сделать все возможное, а может быть, даже и невозможное.

Недаром из всей собачьей упряжки только вожак имел право – с разрешения хозяина, разумеется, – входить в вигвам и лежать там у его ног. Они – хозяин и вожак упряжки – были напарниками в полном смысле этого слова. Воронцову вспомнились также слова одного из индейцев, который сказал ему однажды, что две самые дорогие вещи в его в жизни – это ружье и вожак собачьей упряжки. Видимо, это было именно так, раз о семье тот индеец даже не упомянул.

* * *

Вскоре въехали в хвойный лес. По мере углубления в него снег становился глубже, а уклон меньше, и собаки активнее налегли на лямки. Белый Орел уже не менял упряжки местами: видимо, до местонахождения старого вигвама ехать оставалось недолго.

На снегу стали часто встречаться цепочки следов обитателей леса, и Чучанга внимательно и с удовольствием рассматривал их, словно читал таинственную и только ему понятную лесную книгу.

– Вон там, Алеша, пробежал соболь, – объяснял он попутчику. – Вишь, как спешил, перебегая от одной ели к другой через небольшую полянку.

– Почему ты так решил, Чучанга? – заинтересованно спрашивал Воронцов.

– Так ты разве не видишь, что следы от передних и задних лап совпадают, а расстояние между ними больше длины его тела?

Алексей Михайлович рассмеялся:

– Да откуда ж я знаю, какова длина тела соболя?

Чучанга с сожалением посмотрел на него и безнадежно махнул рукой: как же, мол, можно не знать длину тела самого дорогого лесного зверя?

Помолчали.

– А вот на этой ели куница белку задрала, – сообщил Чучанга спустя некоторое время. – Видишь, Алеша, чешуйки коры на снегу под елью? – спросил он, придержав упряжку. – Граф утвердительно кивнул. – А серые шерстинки на снегу?

– Вижу. Но при чем тут белка? – удивился Алексей Михайлович. – У белок ведь шерсть рыжая!

– Так то летом, – снисходительно пояснил «адъютант». – А зимой она становится серой, и именно поэтому зимний беличий мех ценится дороже.

«Странно, – подумал Алексей Михайлович. – А у нас, в среднерусской полосе, белки почему-то и зимой, и летом рыжие».

– Жалко белку, – сочувственно вздохнул он.

Чучанга расхохотался.

– Вот умный ты вроде человек, Алеша, а не знаешь, что младший вождь белых – («Это он моего учителя Павла Кузьмича имеет в виду», – улыбнулся мысленно Воронцов.) – оценивает шкурку куницы второй после соболя! А белка – это так, мелочь… Ее, конечно, тоже бьем, но только чтобы оправдать расходы на дробь и порох. Правда, небольшой прибыток и белки дают, – улыбнувшись, добавил он и повелел Кучуму догонять удалившиеся вперед другие упряжки. – А вот, кстати, кабан проследовал со своим семейством, – продолжал на ходу просвещать своего пассажира Чучанга, указывая свободной от шеста рукой на проложенную в снегу борозду. – И, похоже, совсем недавно… Серьезный зверь! – уважительно произнес он. – Даже мой Кучум, опытный зверолов, опасается его острых клыков.

«Дети природы, – рассуждал про себя Алексей Михайлович, слушая спутника. – Для них лес – дом родной, в котором не существует никаких загадок. Так почему же они, опытные и бесстрашные охотники, не смогли справиться с Умангой, пусть грозным, но всего-навсего медведем?! Да, все-таки племенные предрассудки – великая сила!» – признал он, как бы делая зарубку в своем сознании.

* * *

Наконец упряжки, ловко лавировавшие между стволов вековых елей, остановились.

– Есть! Стоит! – раздался радостный возглас Белого Орла, и он приказал каюрам подъехать ближе.

Под огромной отдельно стоящей елью возвышался чуть покосившийся и изрядно засыпанный снегом вигвам. Под сенью столь мощной и раскидистой ели могли свободно разместиться не только вигвам, но и все собаки вместе с нартами. Значит, если даже ночью пойдет снег, ни вреда, ни неудобств он никому не причинит.

Подогнавшие свои нарты к вигваму каюры принялись благодарно хлопать командора по спине. Еще бы – есть место для ночлега!

– И как же ты, Белый Орел, смог так точно выйти к нужному месту? – не без удивления осведомился Алексей Михайлович.

Старик плутовато улыбнулся, и его скуластое лицо покрылось складками, сделав кожу похожей на пергамент.

– Для тебя, Повелитель Духов, любой лес – это наверняка просто скопище деревьев, – ответил он. – Я же читаю его так же, как ты читал книгу о белом человеке, попавшем на безлюдный остров. Так что ничего удивительного.

– Да, но теперь меня удивляет другое: откуда ты знаешь содержание книги, которую я читал твоим соплеменникам? Тебя ведь среди слушателей не было!

Лицо проводника снова ощерилось в хитрой улыбке.

– Хороший охотник должен уметь скрасть зверя на верный выстрел так, чтобы тот его не заметил.

– ?!..

– Ну у тебя же нет глаз на затылке, хоть ты и Повелитель Духов!

Теперь уже рассмеялся Алексей Михайлович.

– Да, ты действительно хороший охотник, Белый Орел. Я ведь и в самом деле не почувствовал тогда твоего присутствия у себя за спиной.

– Зато ты смог победить самого Умангу! – вздохнул старик.

– Думаю, ты тоже смог бы одолеть его, – убежденно сказал граф.

– Нет, Повелитель Духов, – потупился Белый Орел. – При виде Уманги рука у меня непременно дрогнула бы…

* * *

– Как я и предполагал, – развел руками Белый Орел, осмотрев вигвам снаружи, – нижние концы шкур все же объедены. – Потом начал рассматривать следы на снегу, беззлобно ворча: – Ишь, как натоптали, окаянные!.. Эге, да тут даже росомаха побывала! – воскликнул он почти радостно, словно встретил старого знакомого. – А эта зверюга, скажу я вам, посерьезнее барсуков да лис будет. – Молодые воины приблизились, чтобы узнать, как выглядит след незнакомого им зверя. – Росомаха очень осторожна и вдобавок страсть как свирепа, – делился с ними знаниями бывалый охотник. – За просто так свою жизнь нипочем не отдаст! Ну да ладно с ней, с росомахой, – распрямился он. – Давайте делом займемся – остов вигвама подправим. Поскольку мы его зимой ставили, в землю осиновые жерди не вкапывали. Так что залатаем сейчас дыры корой, присыплем их снегом, оно и достаточно будет…

* * *

Пока занимались ремонтом вигвама, Чучанга куда-то отлучился, но вскоре вернулся, явно чем-то озабоченный, и стал отвязывать от нарты ружье. Кучум сразу насторожился, нервно задергал хвостом.

– Невдалеке нашел свежий след лося, – объявил Чучанга спутникам. – Хочу вот подстрелить…

– Ты уж постарайся, постарайся, дружок, – разволновался Белый Орел. – Мне-то по глубокому снегу за зверем уже не угнаться, а ты молодой, прыткий, выносливый. Очень, очень нам нужен такой зверь, как лось, Чучанга!

– Кучум, ко мне! – скомандовал индеец, и вожак немедля подскочил к нему и начал в нетерпении описывать круги у его ног. – Если услышите выстрел, – обратился Чучанга к каюрам, – то поспешайте на помощь: втроем мы мяса больше донесем.

– Добрый вырос охотник, – гордо произнес Белый Орел, когда Чучанга скрылся из виду. – Да и Кучум ему под стать – непременно и догонит лося, и задержит его, и под выстрел вовремя подставит. – Старик тяжко вздохнул, вспомнив, видимо, свои молодые годы.

Воронцов же достал из кармашка у пояса луковицу часов и посмотрел на циферблат, чтобы засечь время, за которое Чучанга управится с лосем.

Мужчины уже закончили ремонт вигвама, когда наконец раздался долгожданный выстрел, слегка приглушенный расстоянием. Каюры тотчас засобирались на помощь Чучанге.

– Нагружайтесь мясом до упора, – напутствовал их Белый Орел. – Да поторапливайтесь, а то скоро стемнеет!

– Эх, вот если бы Повелитель Духов плеснул на дорожку «воды белых», я б лосиную ляжку привязал бы даже к своему заду и еще бежал бы с нею вприпрыжку, – лукаво глянул на Алексея Михайловича один из каюров.

– Хватит вам и доброй затяжки из его трубки, – с напускной строгостью отрезал старик, но по плохо скрытым вожделенным ноткам, прозвучавшим в его голосе, отчетливо прочиталось, что он и сам не прочь присоединиться к желанию молодого индейца.

– Ладно, вы сперва мясо принесите, а там видно будет, – улыбнулся Воронцов.

– Мы мигом, Повелитель Духов! Одна нога здесь, другая – там, – заторопились каюры, ободренные его недвусмысленной улыбкой.

* * *

Мяса принесли и впрямь много. А тот индеец, что «прозрачно» намекал насчет «воды белых», и в самом деле приволок за собой на ремне, перекинутом через плечо, лосиную ляжку.

– Надеется, что теперь-то Алеша уж точно угостит его «водой белых», – усмехнулся Чучанга, скинув мясо на снег и устало присев на нарту. Сам же, отогревая дыханием замерзшие пальцы рук, тоже исподволь поглядывал на Алексея Михайловича: вдруг тот и впрямь расщедрится – нальет по маленькой за труды их праведные?

– Неправда, Чучанга! – вспыхнул молодой индеец. – Просто я как обещал Повелителю Духов, так и сделал!

– Не ссорьтесь, – осадил обоих Белый Орел. – Лучше вон отгоните собак, пока они все мясо не растащили. – И первым прикрикнул на вожака своей упряжки: – На место!

Каюры последовали его примеру, и собаки, беспрестанно облизываясь и оглядываясь на гору лакомства, нехотя отошли в сторону.

– Ой, молодцы, ребята! Даже печенку прихватили! – радовался почти по-детски Белый Орел, сортируя принесенное охотниками мясо. – А ведь у Повелителя Духов для этого случая и… сковородка имеется, – запнулся он, выговаривая трудное для него слово.

И Воронцов улыбнулся, вспомнив, с каким трудом расставался с этой кухонной утварью кок «Ермака».

– Чего ты жалеешь-то ее, самую что ни на есть обычную сковородку? – попрекнул тогда кока шкипер Тимофей Архипыч. – В Новоархангельске все равно ведь новую получишь. Александр Андреевич уже распорядился, чтобы взамен всего, что возьмет с собой в экспедицию Алексей Михайлович, тебе выдали все новое. Понял, дурья твоя голова?

– Понять-то понял, но шибко уж я привык к ней, приладился, – вздохнул кок.

– А Алексей Михайлович, значит, должен в горах, – шкипер указал на гору Святого Ильи, – мясо на своей, извините за выражение, заднице жарить? Так, что ли?! – вскипел он.

– Да Бог с вами, Тимофей Архипыч! – истово перекрестился кок. – Это я так брякнул, не подумавши…

– Смотри у меня, мыслитель!.. Выдай все строго по списку, не скупердяйничай! Потом лично проверю, и если что не так – спущу шкуру линьком![24] Ты меня знаешь: я слов на ветер не бросаю!

– Не извольте беспокоиться, Тимофей Архипыч! – засуетился кок. – Все выдам строго по списочку: и посуду, и продукты, и бочонок рома в придачу…

– В придачу Алексей Михайлович получит от меня бочонок с порохом, дурья твоя голова, – усмехнулся шкипер.

* * *

Пока индейцы занимались мясом, Воронцов в вигваме, подальше от их любопытных глаз, отлил из бочонка рому в бутылку ровно столько, чтобы хватило на две неполных чашки каждому. Ибо уже по опыту знал, что индейцы не успокоятся, пока не допьют все до последней капли.

За ужином он разлил ром всем поровну и, прочитав в глазах спутников некоторое удивление, пояснил:

– Как я уже говорил, Белому Орлу положена большая порция, но сегодня отличился и Чучанга… – Бронзовое лицо помощника от похвалы Алеши заметно порозовело. – Именно он, с помощью своего верного Кучума, убил лося и обеспечил нас всех отличным ужином и добрым запасом мяса. Да и каюры не подвели: лосятиной себя сверх меры загрузили. Вот и выходит, что лишь один я вроде как не у дел остался… – Индейцы тотчас дружно запротестовали, и граф поднял руку, успокаивая их: – Я же сказал «вроде», ибо на самом деле очень старался, чтобы, не дай Бог, не налить в бутылку «воды белых» меньше положенного.

Старый вигвам буквально содрогнулся от взрыва хохота индейцев, оценивших мудрость и остроумие Повелителя Духов, а собаки отозвались встревоженным лаем.

Когда допили ром, закусив его поджаренной на сковороде вкуснейшей печенкой, и выкурили по паре трубок, Белый Орел, оглядев спутников, как бы подвел итог пройденного за день пути.

– Самый трудный участок тропы мы с вами, к счастью, уже прошли. Не без досадных происшествий, конечно, – смущенно буркнул он, – но дальше идти будет легче. Однако поскольку до владений Яндоги все равно остается еще три-четыре, а то и все пять дней пути, давайте-ка, друзья, отдыхать. Ведь и сегодняшний день, несмотря на спуск, выдался не самым легким…

Не споря с командором, индейцы тотчас расположились на ночлег, для сохранения тепла плотнее прижавшись друг к другу. И лишь один Воронцов принялся при свете свечи записывать карандашом в лежащий на колене блокнот все наблюдения и впечатления за день.

Глава 8

Во владениях Яндоги

На подходе к селению Яндоги путников встретила свора отчаянно лающих собак, но угрожающий рык Кучума моментально заставил их смолкнуть: они сразу признали чужого вожака, который год назад задал отличную трепку всем наиболее рьяным местным кобелям.

А у самого селения путешественников уже поджидали все его жители от мала до велика. Еще бы! Нежданно-негаданно из-за Каменных гор в их владения прибыл целый караван упряжек, да еще во главе с самим легендарным Белым Орлом!

Белый Орел не спеша, с достоинством подошел к Яндоге, и они обнялись как старые друзья. Будучи примерно одного роста, вождь рода был несколько старше былого удалого разведчика, однако глаза его молодо светились умом и проницательностью. Затем Яндога уже за руку, по-европейски, поздоровался с Чучангой, одновременно не сводя настороженного взгляда с белого человека: доселе ни один европеец не посещал его владений.

Белый Орел, перехватив взгляд вождя, торжественно представил прибывшего с ними белого человека:

– Нашего спутника зовут Алеша. Он – почетный гость Томагучи и всего нашего племени, а также великий белый воин по имени Повелитель Духов!

Воронцов и Яндога почтительно пожали друг другу руки. Знакомство состоялось.

– И откуда же у тебя, Повелитель Духов, – спросил вождь, – столь почетное имя? Насколько я помню, Томагучи, как когда-то и его отец, крайне щепетилен в присвоении подобных титулов.

Не успел граф ответить, как снова вмешался Белый Орел:

– Алеша получил почетное имя Повелитель Духов за то, что победил злого духа Умангу!

Глаза вождя удивленно округлились, по рядам местных жителей пронесся ропот недоверия.

– Да, это так, Яндога, – подтвердил Чучанга слова Белого Орла. – Уманги больше не существует.

– Но это невозможно! Уманга ведь бессмертен! – воскликнул Яндога.

– А у Повелителя Духов есть волшебное ружье, – не моргнув глазом, повторил Чучанга легенду соплеменников, сообразив, что другие аргументы в переубеждении сородичей не помогут. Для подтверждения сказанного он подошел к своей нарте, отвязал ружье Алексея Михайловича и протянул его Яндоге.

Тот с нескрываемым трепетом взял оружие в руки, и индейцы теперь со страхом смотрели на вождя, ожидая его вердикта. Внимательно осмотрев чудо-ружье, подобного которому не видел ни разу за всю свою долгую жизнь, Яндога наконец уверенно воскликнул:

– Да, оно действительно волшебное!

Окрестности огласились гулом восторженных возгласов воинов. А уж когда Чучанга добавил, что девушка, предназначенная Уманге в качестве очередной жертвы, была спасена Повелителем Духов и стала его скво, все окончательно убедились в могуществе великого белого воина-гостя.

– А где же она сейчас? – заинтересованно спросил Яндога, зная, что жены индейцев имеют право следовать за мужьями в любые, даже самые дальние походы.

– Осталась дома, поскольку ждет ребенка, – сообщил неугомонный Чучанга.

Вождь посмотрел на Повелителя Духов с еще большим уважением. Столь незамысловатая житейская подробность лучше всяких слов подтверждала реальность гибели ненавистного злого духа Уманги, наводившего своим ревом ужас и на индейцев их племени.

* * *

Они вчетвером сидели в вигваме вождя: Яндога, Белый Орел, Чучанга и Повелитель Духов. «Вода белых» уже успела устранить некоторую неловкость, ощущавшуюся в самом начале встречи. Калюмет же вождя, пущенный по кругу, сблизил всех окончательно.

– Ты хорошо говоришь на нашем языке, Повелитель Духов, – отметил вождь.

– Томагучи обращался ко мне по имени Алеша, так что и ты, Яндога, можешь называть меня так же. – Вождь благодарно склонил голову. – В селении тлинкитов я прожил с ранней весны до самой зимы, поневоле языку обучишься, – поскромничал Воронцов.

– Да Алеша умел говорить на нашем языке еще до приезда к нам! – выдал его вездесущий Чучанга.

– Хорошо. Но с какой целью, Алеша, ты прибыл в мои владения? – спросил вождь, выдохнув очередную порцию табачного дыма.

– Чтобы посмотреть, как живет отделившийся род тлинкитов за Каменными горами, и узнать что-нибудь о соседних с ним племенах, – не стал лукавить граф.

Яндога понимающе кивнул:

– Значит, тебя интересуют и дакота?

– Совершенно верно, Яндога.

Вождь сделал еще одну затяжку, передал калюмет Белому Орлу и приступил к рассказу:

– Дакота пришли сюда уже после нас. Это очень сильное и многочисленное племя, и мы, тлинкиты, поначалу опасались, что они вытеснят нас обратно – туда, откуда мы пришли. Но, на наше счастье, дакота дошли только до занятых нами лесов и остановились. Позже выяснилось, что много-много лет назад они жили у Больших Озер и занимались выращиванием зерен, из которых мы готовим лепешки. Но под натиском оджибеев, еще более сильного индейского племени, дакота были вынуждены переместиться в сторону захода солнца – на поросшие высокой травой равнины, богатые стадами больших быков – бизонов. Так они и превратились постепенно из земледельцев в степных охотников. Однако вскоре со стороны восхода солнца появились еще и белые люди, которые тоже стали теснить племя дакота с насиженных мест, и им пришлось отойти еще дальше, вплоть до Каменных гор… – Приняв калюмет от Чучанги, Яндога сделал очередную затяжку и продолжил: – В итоге мы, тлинкиты, перестали охотиться на бизонов, чтобы не ссориться с ними. И это, как показало время, было очень правильным решением, – вождь самодовольно улыбнулся. – Теперь дакота охотно снабжают нас шкурами бизонов для наших вигвамов, а мы даем им взамен шкурки лесных зверей, которых добываем на охоте. Дакота шьют из этих шкурок зимние шапки, поскольку зимы в степях намного холоднее и ветренее, чем у нас в лесах. Впрочем, дакота и сами хорошие охотники, но они охотятся в основном на бизонов. У них тоже есть ружья, правда, не очень много… И все же самое главное их достояние – мустанги, благодаря которым они могут охотиться вдали от дома, а не ждать, когда стадо бизонов подойдет непосредственно к их стойбищу.

– К стойбищу? – живо отреагировал Воронцов. – Ты не ошибся, Яндога, назвав селение стойбищем?

– Нет, Алеша, не ошибся. Дакота – кочевое племя. Они постоянно перемещаются с места на место вслед за стадами бизонов, перевозя свои типи – своего рода переносные вигвамы – на лошадях. Ведь бизоны дают им все необходимое для жизни: мясо для пропитания, шкуры для одежды и типи, жилы для изготовления луков, рога для хранения пороха…

– А на каком языке вы общаетесь с дакота? – поинтересовался Алексей Михайлович.

– Языки у нас, конечно, разные, – вздохнул Яндога, – но постепенно мы научились-таки понимать друг друга. – Он замолчал, с наслаждением затянулся табаком из калюмета, а потом и сам задал вопрос: – Однако как надолго ты прибыл к нам, Алеша?

– Если ты не против, вождь, я хотел бы погостить в вашем селении до следующей зимы. Томагучи разрешил Чучанге остаться вместе со мной, а двое прибывших с нами каюров и Белый Орел вернутся назад.

Яндога согласно кивнул и, прикинув что-то в уме, объявил:

– Жить будешь в вигваме, который стоит сейчас свободным.

– Богато живешь, Яндога, раз имеешь свободные вигвамы, – улыбнулся Воронцов.

Лицо вождя вмиг посмурнело, и он нехотя поведал:

– С бывшим хозяином этого вигвама произошел несчастный случай. Еще осенью, перед самым наступлением зимы, он пошел в лес проверять капканы, и его там задрал медведь.

– Гризли? – встрепенулся граф.

– Нет, барибал, – сказал Яндога. И в ответ на непонимающий взгляд собеседника пояснил: – Черный медведь с большой узкой головой и заостренной мордой, по бокам которой растут белые волосы. По своим габаритам барибал меньше гризли и намного безобидней, но когда голоден, становится очень агрессивным и потому опасным. И беда тому неосторожному охотнику, который попадет в его объятия: он будет моментально раздавлен и превращен в мешок с раздробленными костями.

– Тогда извини меня, Яндога, за неудачную шутку про свободный вигвам, – приложил Алексей Михайлович руку к сердцу.

– Не извиняйся, чего уж там… – горько вздохнул вождь. – Такова уж наша жизнь, Алеша, и мы, охотники, всегда готовы к подобному ее исходу. Хотя, – неожиданно улыбнулся он, – зачем я объясняю это Повелителю Духов, победившему самого Умангу? Куда там какому-то барибалу до гризли!

Обрадовавшись смене настроения старика, Воронцов не замедлил вернуться к расспросам:

– А как думаешь, Яндога, смогу я приобрести у дакота хотя бы одного мустанга?

Несколько озадачившись весьма неожиданным вопросом гостя, вождь пристально посмотрел на него, а потом с хитрой улыбкой ответил:

– Разве что в обмен на свое волшебное ружье, Алеша.

Чучанга даже икнул от столь кощунственного, на его взгляд, предложения вождя, а у Белого Орла, поперхнувшегося дымом, и вовсе калюмет в руках задрожал. Невозмутимым остался лишь сам Воронцов.

– К сожалению, это невозможно, Яндога, – развел он руками. – Поскольку мое ружье – это подарок отца.

– Понимаю, Алеша, – кивнул вождь. – Но и ты должен понимать, что мустанг для индейца воистину цены не имеет.

– Неужели нет ничего такого, в чем дакота не нуждались бы? – продолжал гнуть свою линию Алексей Михайлович. – Ведь ты же сумел каким-то образом выменять у их вождя много лет тому назад золотой обруч для подарка Томагучи? А изделие из золота – очень ценная вещь!

– Это для вас, белых людей, она ценная, – мягко улыбнулся Яндога. – А для индейцев всего лишь блестящая игрушка, хотя и действительно дорогая. Так что поверь мне на слово, Алеша, мустанг ценится у дакота гораздо дороже! Хотя… – задумчиво протянул он, – кажется, я вспомнил, в чем они постоянно нуждаются. В порохе для своих ружей! Да, да, их вождь Минненота не раз обращался ко мне с просьбой помочь им раздобыть где-нибудь порох, но я, увы, таких мест не знаю, да и сам больших пороховых запасов не имею. У тебя, конечно же, есть порох, раз есть ружье, Алеша, но вряд ли твоего запаса хватит, чтобы дакота согласились обменять на него мустанга.

– Спасибо, Яндога, за ценные сведения. А пока предлагаю отложить этот разговор до весны. Зимой мне мустанг все равно не понадобится, а к весне дакота наверняка полностью израсходуют свой порох и, возможно, с радостью отдадут мне мустанга за пару рогов пороха, а то и за один. Ведь они прекрасно понимают, что могут добыть порох только у белых людей, живущих за Отцом Рек[25], а это ох как далеко! К тому же, как я понимаю, дакота отделены от белых поселенцев территориями, занятыми оджибеями, сиу и другими враждебными им индейскими племенами.

– Тут ты прав, Алеша, – подтвердил вождь. – Но неужели у тебя есть два рога пороха?! – округлил он глаза.

– Да, Яндога, есть.

– А чьи хоть рога-то? – испытующе воззрился на него старик.

– Бизоньи, разумеется, – улыбнулся Воронцов. – Те самые, между прочим, которые ты отправлял когда-то вождю Томагучи.

– И что, оба полны пороха?

– До верху, – рассмеялся граф.

– Да есть, есть у Алеши порох, Яндога! – не выдержав, вмешался в их разговор Чучанга, который, помогая упаковывать вещи Алексея Михайловича, воочию видел целый бочонок с порохом.

– Алеша, ты хочешь оставить без пороха свое волшебное ружье? – растерялся вождь.

– Ни в коем случае, – успокоил его Воронцов. – После сделки с дакота у меня останется еще по рогу пороха и для себя, и для Чучанги.

Вождь задумался, обуреваемый мыслями о всесилии и богатстве Повелителя Духов. Затем твердо произнес:

– Хорошо, Алеша, весной я передам Минненоте твою просьбу.

* * *

Перед отъездом домой Белый Орел простился сначала с Яндогой, а затем подошел к Алексею Михайловичу. Обменялись крепким мужским рукопожатием.

– Передай привет Томагучи и обними за меня Аркчи, – попросил Воронцов. – Скажи, что я решил остаться здесь до следующей зимы. Сам же, коли будешь по-прежнему бодр и здоров, приезжай сюда снова, благо попутчики у тебя теперь опытные, – он кивнул в сторону молодых каюров, стоявших чуть поодаль. – Буду очень рад встрече с вами.

– Все передам, все выполню, не волнуйся, Алеша, – заверил командор. – А уж насчет приезда сюда обещаний заранее давать не буду. Как получится, Повелитель Духов, ты уж не обессудь…

Они дружески обнялись, после чего Белый Орел, пожав руку Чучанге, возле ног которого сидел верный Кучум, направился к головной упряжке. Тотчас раздались бодрые крики каюров: «Хуг, хуг!», и три упряжки с нартами, груженными бизоньими шкурами (дарами Яндоги), рванули с места, а за ними, громко лая, устремились «провожающие» – местные собаки.

* * *

Как правило, на охоту Воронцов выезжал вдвоем с Чучангой. Алексей Михайлович непременно заряжал свое ружье пулей – на случай встречи с барибалом или, не дай бог, с гризли. Конечно, на зиму медведи обычно впадали в спячку, но существовал риск нарваться на шатуна, который, как известно, был гораздо свирепее своего летнего собрата. И участь, постигшая бывшего хозяина их нынешнего вигвама, служила наглядным тому примером.

Чучанга, в отличие от графа, использовал в качестве заряда дробь. Всегда сопровождавший его верный друг Кучум мог не только долго и неотступно преследовать зверя по следу, но и обладал прекрасным верхним чутьем, позволявшим ему запросто обнаруживать соболей и куниц даже в кронах деревьев. Азартно облаивая обнаруженного зверя, Кучум тем самым привлекал к себе внимание хозяина, и Чучанге оставалось только осторожно приблизиться к нужному дереву и, тщательно прицелившись, снять добычу с веток точным выстрелом.

Белок же Чучанга не то чтобы недолюбливал, просто поиски их считал лишней тратой времени. Кучум давно разгадал пристрастия хозяина, поэтому, обнаружив на снегу цепочку беличьих следов, не лаял, а просто останавливался возле нее и ждал хозяина. Чучанга, приблизившись, оценивал следы: если те были старыми, он взмахивал рукой, и Кучум бежал дальше, а если свежими – подавал короткую команду: «Ищи!»

Наглядным свидетельством удачливости Воронцова и Чучанги служили висевшие в их вигваме уже несколько десятков шкурок соболей и куниц, вызывавшие зависть у местных охотников-индейцев. Последних, конечно же, можно было понять. Ведь сами-то они охотились без ружей, поскольку единственное ружье устаревшего образца Яндога давно отдал своему старшему сыну, который управлял сейчас самым дальним селением. Правда, луками со стрелами местные индейцы владели в совершенстве, и все-таки ружье оставалось вожделенной мечтой каждого из них.

Сам же Воронцов особенно гордился шкурой барибала с блестящей черной шерстью, добытой им в честном поединке.

А дело было так.

Чучанга, обнаружив свежий след соболя, удалился с Кучумом на его поиски, а Алексей Михайлович, присев на нарту, стал раскуривать свою неизменную трубку, к которой изрядно уже успел пристраститься. Стоял довольно редкий для этих мест тихий зимний день, да и мороз особо не беспокоил. Собаки, оставшись без вожака (к чему, правда, давно привыкли), свернулись клубочками и мирно дремали на снегу.

Граф взглянул на часы: с момента ухода Чучанги прошло уже более получаса, однако ружейного выстрела до сих пор не прозвучало. «Наверное, запутал их осторожный и умный соболь своими выкрутасами», – решил он. Глянул на затухающую трубку, подсыпал в нее щепотку табака, примял его и сделал несколько коротких затяжек, вновь раскуривая.

Вдруг собаки как по команде подняли морды и насторожили уши. Затем разом вскочили и глухо зарычали. Алексей Михайлович прислушался, но ничего подозрительного не услышал. Правда, на всякий случай освободил пару собак от лямок, и те молча, без лая, умчались к молодому ельнику, росшему неподалеку от места стоянки. Выждав еще несколько минут, граф спустил и остальных собак, а сам взял ружье и, утопая в снегу, последовал за ними.

И тут раздался злобный лай сразу всей собачьей своры. «Далековато…» – с досадой прикинул в уме расстояние до собак Алексей Михайлович и ускорил шаг. Когда лай стал слышен близко и отчетливо, он снял рукавицы, пришитые к ремешку, перекинутому через шею, смахнул с лица обильный, застилавший глаза пот и взвел ружейный курок. Стараясь восстановить дыхание, медленно приблизился к месту собачьего лая, раздвинул густые ветви ельника и… замер.

Черный медведь отчаянно отбивался от окруживших его собак. Отбивался молча, норовя дотянуться могучими лапами хотя бы до одной, но те кружили вокруг него как заводные, продолжая истошно облаивать. «Барибал!» – вздохнул Воронцов с облегчением, ибо этот медведь был гораздо меньше уже знакомого ему Уманги. Но как произвести верный выстрел, если зверь непрерывно вертится вокруг собственной оси?

Вспомнив про свой «секретный прием», граф сунул ружье под мышки, согрел пальцы дыханием, вставил их в рот и пронзительно свистнул. Барибал тотчас вскочил на задние лапы, а собаки вмиг замолчали. Нескольких секунд всеобщего замешательства Воронцову хватило, чтобы прицелиться и выстрелить.

Медведь неестественно дернулся и тут же рухнул. Пришедшие в себя после резкого свиста собаки накинулись было на него, но властный окрик: «Назад!» немедленно остановил их, и они, вздыбив шерсть на загривках, злобно оскалившись и грозно рыча, нехотя отступили от добычи. «Молодец, Чучанга! Ишь как вышколил подопечных своей упряжки!» – пронеслась в голове Алексея Михайловича благодарственная мысль.

Выдернув на всякий случай из ножен охотничий нож, он осторожно приблизился к лежавшему ничком медведю. Тот дергался в предсмертных конвульсиях, хрипя и загребая снег передними лапами, но вскоре дернулся в последний раз и затих. Убедившись, что уши медведя уже не прижаты к голове, граф облегченно вздохнул: «Издох…»

Спустя несколько минут на поляну выскочил Кучум, и собаки радостно завиляли хвостами, мигом позабыв обо всех былых страхах. Вожак, увидав поверженного барибала, зарычал было, но затем молча, принюхиваясь, обошел тушу медведя по кругу и посмотрел на Алексея Михайловича умными глазами так, будто хотел поздравить с удачным выстрелом. И тут же, насторожив уши, вновь метнулся в заросли ельника.

Чуть позже на ту же поляну, раздвинув локтями колючие ветви, вышел и сам Чучанга. Собаки, чутко сторожившие тушу медведя, поприветствовали хозяина гордым заливистым лаем, и тот, сдвинув на затылок опустившуюся на глаза шапку и отерев пот с лица, с видимым облегчением произнес:

– Я уже по лаю собак, донесшемуся до меня издалека, понял, что они наткнулись на какого-то крупного зверя. Вот сразу и поспешил на звук, пустив вперед Кучума. Когда же услышал твой знаменитый свист, Алеша, и последовавший за ним выстрел, окончательно убедился, что ты встретил медведя-шатуна. В общем, Алеша, поздравляю тебя с еще одной заслуженной победой! Похоже, ты и впрямь решил заработать репутацию грозы медведей!

– Спасибо, Чучанга! Но с твоими собаками мне убить медведя оказалось намного проще, чем один на один.

Индеец усмехнулся.

– Я, Алеша, охотник хотя и молодой еще, но хорошо знаю, сколь непросто завалить медведя одним выстрелом, когда он, будучи со всех сторон обложен собаками, вертится, точно ужаленный сотнями пчел. Насколько я понял, ты заставил барибала подняться на задние лапы тем же свистом, что и в случае с Умангой?

– Угадал, Чучанга, – подтвердил Воронцов. – Но я, признаться, был не на шутку поражен послушанием твоих собак, оставшихся к тому же без вожака, когда приказал им, возбужденным охотничьим азартом, не трогать поверженного медведя, на которого они поначалу было набросились.

– Здесь как раз удивляться нечему, Алеша, – скромно повел плечом Чучанга, явно польщенный похвалой белого воина. – Ведь послушание – одно из основных качеств, которое мы воспитываем как у ездовых, так и у охотничьих собак. Если же взять в упряжку собаку, не способную беспрекословно выполнять приказы хозяина, можно вообще без упряжки остаться. Так что непослушную собаку лучше сразу пристрелить, чем возиться с ней. Это негласный закон всех охотников-индейцев, Алеша.

– Спасибо за науку, Чучанга, – улыбнулся граф. – Но сможем ли мы с тобой вдвоем снять шкуру с барибала? Раз уж со шкурой гризли мне не повезло, так хотя бы эту домой привезти…

– Сможем, Алеша, не сомневайся! – расплылся в широкой улыбке «адъютант». – Давай-ка прямо сейчас и приступим к делу, чтобы туша барибала не успела примерзнуть к земле…

Далее Воронцову оставалось только удивляться ловкости, с которой Чучанга снимал медвежью шкуру. Сам-то он, прилагая определенные усилия, лишь оттягивал ее, а тот острым ножом отделял шкуру от туши, практически не оставляя на ней ни мяса, ни жира. Когда дело было сделано, Чучанга, удовлетворенно кивнув, сказал:

– Теперь отдадим эту шкуру женщинам, чтобы они довели ее до ума. Сравниться с ними в мастерстве выделки звериных шкур просто невозможно, поверь мне на слово, Алеша. – Затем он принялся вырезать из туши медведя лучшие куски мяса, уверенно орудуя ножом и беззлобно ворча: – Отощал, однако, наш шатун в зимнем лесу… Оно и понятно: это, чай, не осень, когда только ленивый не найдет себе пропитания…

– Не забудь про печенку, Чучанга, – напомнил Алексей Михайлович. – Помнишь, как радовался ей Белый Орел, когда ты подстрелил лося?

– Не забуду, Алеша, не забуду. У меня тоже, как ты говоришь, губа не дура…

Когда Чучанга закончил работу, они вдвоем перенесли мясо подальше от существенно «похудевшей» туши медведя. Все это время собаки, беспрестанно облизываясь, терпеливо сидели в сторонке, не сводя с лакомства вожделенных взглядов, но при этом не предпринимали ни малейшей попытки к нему приблизиться. Когда же охотники присели неподалеку на ствол упавшего дерева, предварительно стряхнув с него снег рукавицами, Чучанга подал знак внимательно наблюдавшему за ним Кучуму, и тот неторопливо, с солидным достоинством прошествовал к остаткам медвежьей туши. Тщательно обнюхав их, принялся наконец отгрызать от костей ошметки мяса и жевать их с полуприкрытыми от блаженства глазами. При этом все другие собаки даже не сдвинулись с места.

– Ну и выдержка, – подивился Алексей Михайлович, набивая табаком трубку.

– А как же! Каждая собака должна знать в стае свое место, – изрек Чучанга тоном, не терпящим возражений, и тоже достал из кармана трубку.

И действительно: остальные собаки упряжки накинулись на остатки медвежьей туши лишь после того, как вожак насытился и отошел в сторону.

– Пусть наедятся до отвала, – сказал Чучанга, посасывая трубку. – Юкола, конечно, тоже вкусна, но если ею изо дня в день питаться, быстро надоесть может. – И поднялся с бревна: – Давай-ка, Алеша, погрузим на нарту шкуру барибала и его мясо да и двинемся в обратный путь. Боюсь только, что места на нарте мне не хватит и придется топать вслед за нею пешком вплоть до самого селения…

– А почему только тебе, Чучанга? – возмутился Алексей Михайлович. – Давай уж вместе топать!

Индеец посмотрел на него с укоризной.

– Тебе нельзя, Алеша. Потому что ты – великий белый воин, Повелитель Духов! И никакой воин-индеец, пусть даже с орлиными перьями на голове, тебе не ровня.

Воронцова несколько удивили слова помощника. Ведь он хорошо помнил историю с разными порциями «воды белых» во время ночевки у перевала, которая навела его на мысль о стремлении индейцев к равенству…

* * *

Солнце делало свое дело. Все выше и выше поднимаясь по небосводу, оно вначале усеяло снег многочисленными проталинами, а затем освободило от снежного покрова и всю степь. Один только лес все еще не сдавался, хотя и в нем снег стал рыхлым, и собаки тянули теперь по нему нарту уже с надрывом, хрипя от натуги.

– Все, Алеша, отохотились, – с сожалением произнес Чучанга, когда они с графом вернулись в селение после очередной охотничьей вылазки. – Вон, даже у Кучума язык стал вдвое длиннее, – сокрушенно покачал он головой, – а ведь выносливее собаки я в жизни не встречал…

* * *

– Скоро, Алеша, вернутся гонцы, которых я послал к Минненоте с твоей просьбой, – оповестил Воронцова в один из дней вождь. – Думаю, с ними он и передаст свое решение.

– Спасибо за заботу, Яндога. Буду надеяться, что мне все-таки удастся обзавестись мустангом. А может, и Чучанге тоже…

От одной только мысли о владении мустангом, на котором можно будет скакать на зависть соплеменникам, на бронзовом лице Чучанги проступило подобие румянца.

Между тем вождь, задумчиво глядя куда-то вдаль, продолжил:

– Успех твоих переговоров с дакота, Алеша, будет зависеть, как ты знаешь, от их потребности в порохе на сегодняшний день. А если порох им сейчас не надобен, тогда выменять у них мустанга ты сможешь только на свое волшебное ружье.

– Эх, – вздохнул Воронцов, – если бы дакота знали цену золотым монетам, я смог бы выкупить у них целый табун мустангов! – Увидев округлившиеся глаза вождя, он улыбнулся: – Да, да, Яндога, именно так. Однако пока мне остается лишь надеяться на лучшее… – Неожиданно графа осенило: – Кстати, Яндога, а ты ведь должен быть заинтересован в успехе моей сделки с дакота не меньше меня! – И, натолкнувшись на вопросительно-удивленный взгляд вождя, пояснил: – Ну сам посуди: даже став обладателем мустанга, я не смогу забрать его с собой, поскольку на нем невозможно будет преодолеть Каменные горы. Следовательно, он останется у тебя в качестве моего подарка.

Глаза вождя засветились неподдельной радостью.

– Ай, Алеша, а я ведь и не подумал об этом! Конечно, самому-то мне, старому да немощному, мустанг без надобности, а вот моим молодым воинам очень даже сгодится для дальней разведки. А заодно и для связи с моими дальними селениями, равно как и с самими дакота… В этот-то раз я, как обычно, послал к ним пеших гонцов, вот и жду теперь не дождусь, когда вернутся. Попробуй-ка отыщи стойбище дакота в необъятной степи!..

– А вот если помимо жеребца для себя мне удалось бы выторговать у Минненоты еще и кобылицу для Чучанги, – продолжал подзадоривать Яндогу Алексей Михайлович, – тогда спустя несколько лет в вашем селении тоже имелся бы собственный табун мустангов, и твои воины скакали бы на них не хуже, чем воины дакота. – Вождь взирал на собеседника зачарованными глазами. – Поэтому, – подвел Воронцов итог разговору, – если проявишь всю свою мудрость и поможешь мне, Яндога, наша сделка с дакота непременно состоится.

– Я сделаю все от меня зависящее, – растроганно заверил его вождь.

* * *

Собаки селения, дружно зайдясь заливистым лаем, всей стаей кинулись вдруг в сторону степи.

– Гонцы возвращаются, – догадался Яндога. – И, судя по собачьему лаю, не одни…

– Ты прав, Яндога, – подтвердил Чучанга. – Так собаки обычно облаивают только крупного зверя.

Воронцов сходил в свой вигвам и вернулся с подзорной трубой, потаенной мечтой Чучанги. Правда, для графа мечта помощника давно уже не была потаенной, ибо всякий раз при виде его чудо-трубы глаза молодого индейца загорались лихорадочным блеском.

– Едут четыре всадника, – сообщил Алексей Михайлович, глядя в окуляр. – Точнее, шесть, – уточнил он, присмотревшись внимательнее. – Просто на двух лошадях сидят по два человека. – Граф передал зрительную трубу Чучанге, и тот буквально вспыхнул от счастья.

– Видать, это мои безлошадные гонцы взгромоздились на мустангов дакота, – грустно вздохнул вождь.

– Ничего, Яндога. Подожди, будет и на нашей улице праздник!

– Что такое «улица», Алеша? – не понял тот.

Алексей Михайлович мысленно посетовал на себя за допущенную оплошность: теперь придется объяснять.

– Видишь ли, Яндога, в селениях белых людей дома – по-вашему, вигвамы – располагаются в два ряда, напротив друг друга. Так вот пространство между двумя рядами домов и называется улицей.

Вождь понимающе закивал.

– То есть ты хотел сказать, что у нас тоже будут мустанги?

– Да, именно это я и имел в виду, Яндога, – улыбнулся Алексей Михайлович.

Тот с сомнением покачал головой.

– Как знать, Алеша, как знать… Хорошо бы, конечно, чтобы вышло по-твоему…

* * *

Вскоре уже и без подзорной трубы стала видна приближающаяся кавалькада, подгоняемая сворой собак. Впереди ехал плотного телосложения индеец с гордой осанкой и густой короной из длинных орлиных перьев, спускавшихся на спину. За ним, бок о бок, следовали два индейца – тоже с перьями на головах, но более редкими. Замыкал же шествие воин без перьев. За спиной последнего сидел один из гонцов тлинкитов, обхватив торс наездника руками. Другой гонец восседал на лошади одного из индейцев с перьями.

– Никак, сам Минненота в гости пожаловал! – заволновался Яндога, смахнув со лба обильно выступившую испарину.

– Значит, мой порох ему все-таки нужен, – усмехнулся Воронцов.

– Думаю, ты прав, Алеша, – кивнул вождь, – и переговоры пройдут успешно. Просто имей в виду, что вожди индейских племен, живущих за Каменными горами, как, например, тот же Томагучи, свободны в принятии решений практически по всем вопросам, кроме вопросов войны и мира и некоторых других, которые решаются исключительно на совете воинов. А вот власть вождей кочевых племен весьма условна и поддерживается лишь их физическим превосходством над другими. Потому будь внимательнее к сопровождающим Минненоту двум индейцам с перьями на головах: это сагамо́ры, старейшины племени, которые имеют на главного вождя очень большое влияние.

– Благодарю за ценный совет, Яндога, я непременно возьму его на вооружение.

* * *

Разместив гостей в вигваме, заранее сооруженном по указанию предусмотрительного хозяина селения, и накоротке переговорив со своими гонцами, Яндога поспешил в вигвам Алексея Михайловича, дабы поделиться с ним новостями.

– Ты знаешь, Алеша, – заговорщицки сообщил старик, – оказывается, Минненота собирается отрыть томагавк[26], то есть стать на тропу войны с племенем, которое он когда-то оттеснил туда, где по вечерам загорается северная звезда.

– Это очень важная новость, Яндога, – задумчиво произнес Воронцов и машинально потянулся за трубкой. – Теперь мне ясно, почему он явился сюда самолично: видимо, надеется выбить у меня как можно больше пороха для грядущей войны. Ну что ж, поторгуемся, господин хороший… – И вдруг рассмеялся: – Можешь считать, Яндога, что мустанги у нас с тобой уже в кармане. – Вождь расплылся в довольной улыбке. – Вот только одна незадача, – досадливо поморщился граф, – трудно мне будет общаться с представителями племени дакота, не зная их языка…

– Не переживай, Алеша, – успокоил его Яндога, – просто я еще не успел тебе сказать, что вместе с Минненотой прибыл воин, который когда-то около года прожил в стойбище белых людей, пришедших со стороны восхода солнца. Он обучал белых воинов охоте на бизонов и теперь свободно говорит на их языке.

– Вот это действительно удача, Яндога! – обрадовался Алексей Михайлович. – А не знаешь, на каком именно языке он говорит?

– Я же сказал – на языке белых людей, – удивился старик непонятливости собеседника.

Алексей Михайлович рассмеялся.

– К сожалению, Яндога, как почти все племена индейцев говорят на разных языках, так и белые люди разных племен говорят на своих языках, не понятных другим.

Вождь ошеломленно смотрел на Алексея Михайловича, ибо доселе искренне считал, что все белые люди говорят на одном и том же языке белых людей. Затем в растерянности выглянул из вигвама и приказал кому-то позвать к нему гонцов, прибывших с дакота.

Вскоре гонцы вошли в вигвам и вопросительно уставились на вождя.

– На каком языке умеет говорить тот дакотский воин, который жил у белых людей? – строго спросил Яндога.

– На языке белых людей, – растерянно ответил один из гонцов.

Яндога беспомощно посмотрел на Алексея Михайловича.

– На английском? – с надеждой спросил граф.

Воины-гонцы дружно закивали, даже не попытавшись повторить столь трудное для них слово.

– Слава богу! – обрадованно воскликнул Воронцов.

– А ты, Алеша, знаешь и этот язык? – восхитился вождь, все еще не смея поверить в удачу.

– Знаю, Яндога, я много разных языков знаю, – успокоил его граф, и тот облегченно вздохнул. – Вот только не уверен, что сам этот дакотский воин достаточно хорошо знает английский язык, чтобы при его посредничестве я смог успешно провести переговоры с Минненотой и сагаморами.

– Алеша, но ведь мы, тлинкиты, тоже неважно знаем язык дакота, как и они – наш, однако как-то договариваемся друг с другом, – резонно возразил вождь.

– И то верно, – кивнул Воронцов. – Значит, будем бороться до победного конца! – Вдохновленные уверенностью Повелителя Духов, воины-гонцы восторженно переглянулись, но тут же сникли, ибо великий белый воин задумчиво продолжил: – Однако меня смущает одно очень важное обстоятельство…

– Какое, Алеша? – мгновенно озаботился вождь.

– Насколько я знаю, Яндога, в твоем селении нет ни одного ружья. Так?

– Так, Алеша, – с грустью в голосе признался тот. – Свое единственное ружье я отдал старшему сыну, когда он организовывал новое селение. Но его владения находятся довольно далеко отсюда, и даже если я пошлю к нему гонцов прямо сейчас, они не успеют вернуться к началу переговоров…

– Кроме того, я понял, – стал развивать вслух свою мысль Алексей Михайлович, – что дакота – воинственное племя. Значит, Яндога, от их внимания не укроется, что твои воины не только не имеют мустангов, но еще и безоружны. В таком случае наши шансы заполучить у них мустангов значительно снизятся.

– Что же делать, Алеша? – с надеждой воззрился на него вождь.

– Попробуем перехитрить их! – весело воскликнул Воронцов. – Итак, у нас с Чучангой имеется по ружью, но мое выглядит слишком дорого для простого воина-тлинкита. Поэтому ннужно сделать так, Яндога, чтобы твои воины, чередуясь, то и дело ходили мимо вигвама, в котором остановились дакота, с ружьем Чучанги, которое они должны будут незаметно передавать друг другу.

– Я понял тебя, Алеша! – радостно вскричал вождь, а глаза воинов-гонцов загорелись счастливым огнем уже от одной только мысли о возможности походить по селению с ружьем в руках.

– Кроме того, не помешало бы разок-другой выстрелить где-нибудь вне поселка, в лесу, например. Ну, как будто кто-то из тлинкитов в данный момент охотится… – продолжал сочинять сценарий грядущего действа Алексей Михайлович.

– Что, просто в воздух палить?! – опешил вождь.

– Можно, конечно, и в воздух, но лучше все-таки какого-нибудь зверя подстрелить. Для пущей убедительности, – добавил граф.

– Но мои воины не умеют стрелять из ружья! – едва не застонал старик.

– А мы поручим это дело Чучанге, – улыбнулся Воронцов. – Стрелок он отличный, так что свое ружье я доверю ему без колебаний.

Чучанга чуть не подпрыгнул от счастья. Еще бы! Он так мечтал выстрелить из легендарного ружья Повелителя Духов хотя бы разочек, и вдруг тот сам предлагает ему поохотиться с ним в окрестных лесах! Воины-гонцы взирали на счастливчика почти с мистическим страхом, а вождь меж тем зачарованно смотрел на белого гостя.

– Какая же светлая голова у тебя, Алеша! – не удержался он от восхищенного восклицания

– Спасибо, Яндога. Но праздновать победу еще рано. Сначала надо как можно тщательнее и грамотнее подготовиться к предстоящим переговорам – слишком уж высоки ставки.

– Я все понимаю, Алеша, – кивнул вождь. – Но почему-то заранее уверен, что Минненоте все-таки придется расстаться с парочкой мустангов.

* * *

В просторном вигваме Яндоги на черепе бизона восседал атлетического телосложения Минненота. По правую руку от него разместились сагаморы, а по левую – воин, коему надлежало исполнять роль переводчика. Напротив них расположились хозяин вигвама, Воронцов и Чучанга.

Пока Яндога, по индейскому обычаю, набивал табаком очажок калюмета, дабы раскурить традиционную трубку мира, вождь дакота с интересом присматривался к бледнолицему, понимая, что именно он является обладателем сокровища, ради которого пришлось предпринять столь дальнюю поездку. Вождя тлинкитов он знал давно, а второй индеец показался ему слишком молодым для сагамора. Впрочем, последний его интересовал мало.

Закончив священнодействовать, Яндога раскурил калюмет и передал его Минненоте, а тот, сделав глубокую затяжку, – сидевшему рядом с ним сагамору. Сам же заговорил с торжественной важностью, как и положено индейскому вождю:

– Яндога, я приехал к тебе, чтобы обговорить условия обмена мустанга на порох, который, как передали мне твои гонцы, есть у белого человека, твоего гостя. – Сделав чуть заметный полупоклон в сторону Воронцова, он властно посмотрел на переводчика, и тот не очень связно начал переводить его слова на английский язык.

По счастью, Алексей Михайлович его прекрасно понял, поэтому, в свою очередь, перевел для Яндоги сказанное по-английски на язык тлинкитов.

Внимательно его выслушав и тоже изобразив полупоклон в сторону вождя дакота, Яндога не менее важно изрек:

– Благодарю тебя, Минненота, что нашел время для посещения моих владений, однако считаю, что тебе следует говорить непосредственно с Повелителем Духов. Ибо просьба об обмене исходит именно от него, – дипломатично передал он бразды ведения переговоров Алексею Михайловичу.

Вождь дакота, выслушав перевод, удивленно приподнял брови.

– Белый человек носит высокое индейское имя?!

– Он победил самого Умангу, – пояснил Яндога, – злого духа племени тлинкитов, принимавшего образ свирепого гризли. За что и был удостоен почетного имени Повелитель Духов.

– Гризли – это, кажется, медведь?

– Да, Минненота, это грозный медведь, обитающий в Каменных горах. Причем он гораздо крупнее, сильнее и свирепее барибала, черного степного медведя.

Вождь дакота на мгновение задумался.

– Но как Повелитель Духов смог победить злого духа, если тот бессмертен?!

– У Повелителя Духов есть волшебное ружье! – подал голос молчавший доселе Чучанга.

– Молодой сагамор говорит правду? – недоверчиво спросил вождь дакота Яндогу.

– Да, Минненота, истинную правду.

– Принеси мое ружье, Чучанга, – попросил Воронцов.

Чучанга охотно выскочил из вигвама.

– Кстати, Яндога, а почему твой сагамор такой молодой? – воспользовавшись моментом, поинтересовался Минненота.

– Чучанга – племянник Томагучи, главного вождя одного из наших племен, проживающих за Каменными горами. И именно по приказу Томагучи он сопровождает сейчас Повелителя Духов.

Минненота удовлетворенно кивнул, и орлиные перья на его голове величественно колыхнулись.

Вернувшись, Чучанга вручил ружье Алексею Михайловичу, а тот протянул его вождю дакота. Всем сразу стало ясно, что Минненота, закаленный в частых боях с врагами, понимает толк в ружьях. Напрочь забыв о своем высоком положении, он начал благоговейно поглаживать полированные, красного дерева цевье и приклад, вороненый ствол и серебряные накладки, ибо видел подобное чудо впервые в жизни. Плотно обступив вождя, сагаморы и переводчик наблюдали за его движениями с раскрытыми от изумленного восхищения ртами. Наконец, вдоволь насладившись осмотром «волшебного ружья», Минненота с некоторым оттенком недоверия в голосе спросил:

– И что, Повелитель Духов, ты никогда не промахиваешься из этого ружья?

– Никогда, Минненота, – серьезно ответил Алексей Михайлович. И тут же хитровато улыбнулся: – Если, конечно, хорошо прицелюсь.

Выслушав перевод, вождь дакота запрокинул голову и от души расхохотался. Вслед за ним рассмеялись и его спутники. Шутка сработала, контакт между двумя сторонами был установлен.

Когда все наконец успокоились, Воронцов решил взять инициативу ведения переговоров в свои руки.

– Минненота, в самом начале нашей встречи ты обмолвился о моем желании приобрести у тебя мустанга, верно? – Тот утвердительно кивнул. – К сожалению, это не совсем так: на самом деле я хочу приобрести у тебя двух мустангов – жеребца и кобылу.

Вождь дакота вскинул на него удивленные глаза, одновременно прикидывая в уме, какую выгоду можно извлечь из новой просьбы этого непредсказуемого бледнолицего.

– А что ты сможешь предложить мне за двух мустангов, Повелитель Духов? – решил он прозондировать для начала почву. При этом в глазах его читалась напряженность, хотя вопрос был задан самым что ни на есть будничным тоном.

И Алексей Михайлович понял, что вождь дакота умеет владеть своими эмоциями.

– Если бы ты был европейцем, Минненота, и знал цену деньгам, я бы предложил тебе за мустангов именно деньги. – Он достал из кармана несколько заранее приготовленных золотых голландских червонцев и серебряных пиастров[27].

Индейцы по очереди стали с интересом рассматривать монеты, а переводчик, покрутив одну из них в руках, шепнул что-то своему вождю на ухо, и тот понимающе кивнул. Вернув монеты их законному владельцу и вполголоса пошушукавшись с сагаморами, Минненота многозначительно произнес:

– Мы, конечно, могли бы продать тебе мустангов и за твои замечательные монеты, Повелитель Духов, но сейчас нам нужнее порох.

«Ну, теперь-то ты уж точно никуда от меня не денешься, высокомерный вождь! – подумал Воронцов. – Без моего пороха ты вряд ли отсюда уедешь, поскольку больше тебе взять его негде».

– Воля твоя, Минненота, – притворно вздохнул он, возвращая монеты в карман. – Но сколько бы ты хотел получить пороху за двух мустангов?

В вигваме повисла напряженная тишина. Взгляды присутствующих устремились на вождя дакота, а тот уже вовсю решал не легкую для себя задачу: как бы не продешевить!

– А много ли у тебя пороха, Повелитель Духов? – наконец выдал он, желая потянуть время.

– Много, Минненота, много, – искренне улыбнулся ему Алексей Михайлович.

– Но почему я должен верить тебе на слово? Вдруг ты обманываешь меня? – уцепился тот за пришедшую на ум спасительную мысль, как утопающий за соломинку.

– Так я ведь тоже не вижу мустангов, которых ты хочешь предложить мне, – парировал граф. – Может, ты собираешься подсунуть мне каких-нибудь кляч, а не быстроногих скакунов?

Минненота гневно сверкнул очами.

– Вождь индейцев всегда держит свое слово!

– Этой фразой ты хочешь сказать мне, что белый человек способен поступить иначе?!

Яндога беспокойно заерзал на черепе-сиденье. Обстановка явно накалялась. Это поняли и дакота, ибо глядели на своего вождя с неприкрытой тревогой. И тут произошло неожиданное.

– Извини, Повелитель Духов, я погорячился, – глядя Воронцову прямо в глаза, твердо произнес вождь, вовремя, видимо, осознав, что может остаться без пороха, столь ему сейчас необходимого.

– Я принимаю твои извинения, вождь, – со спокойным достоинством ответил Алексей Михайлович, намеренно опуская его имя. – Не зря у нас, белых, говорят, что худой мир лучше доброй ссоры.

– Интересная мысль, – задумчиво произнес Минненота. – Правда, нам, индейцам, она не подходит. Даже извиниться перед тобой, Повелитель Духов, мне стоило большого труда, – честно признался он.

– Ты мужественный человек, Минненота, и я по достоинству оценил твой мудрый поступок.

Инцидент был исчерпан, и Яндога облегченно вздохнул. Как, впрочем, и все остальные индейцы.

– Теперь я могу выполнить твою просьбу, Минненота, – перешел на деловой тон Воронцов. И распорядился: – Чучанга, принеси мой порох.

Когда расторопный молодой помощник, натужно кряхтя, принес пороховой бочонок и поставил его у ног Алексея Михайловича, глаза у вождя дакота радостно вспыхнули, а Яндога, даже не подозревавший о таком богатстве у своего гостя, лишь красноречиво покачал головой: ну и ну, мол. Он-то ожидал увидеть два-три рога с порохом, а тут вдруг – целый бочонок!

После недолгого ошеломленного молчания дакота начали оживленно шушукаться между собой, и Воронцов решительно вернул их к переговорам:

– Минненота, если ты рассчитываешь получить за двух мустангов весь бочонок, то ошибаешься. – Вождь дакота растерянно посмотрел на него. – Я всего лишь показал тебе свой запас пороха, чтобы ты не сомневался, что он у меня есть. Однако надеюсь, ты понимаешь, что порох нужен не только тебе, но и нам с Чучангой, и воинам Яндоги?

– Да, да, Минненота, Повелитель Духов говорит сущую правду, – поддакнул вождь тлинкитов.

– Я прекрасно понимаю, что белый воин, обладатель волшебного ружья, не может остаться без пороха, – дипломатично произнес Минненота, – и все-таки хотелось бы знать, сколько пороху, Повелитель Духов, ты готов дать мне за двух мустангов?

Отметив боковым зрением, как напрягся в ожидании его ответа Яндога, Воронцов молвил коротко:

– Половину бочонка.

Дакота провели очередное совещание, после чего Минненота огласил их решение:

– Мы согласны. Только за половину бочонка пороха ты получишь двух мустангов без седел.

Алексей Михайлович равнодушно пожал плечами.

– Для меня это не имеет значения, – с деланным безразличием произнес он. – Седла я смогу купить за деньги у индейцев, живущих там, где по вечерам загорается северная звезда. Я слышал, они весьма дружны с белыми людьми, французами, и, следовательно, должны знать цену деньгам.

Выражение бронзового лица вождя дакота неожиданно резко изменилось. Ибо дакота с давних времен враждовали с упомянутыми Повелителем Духом племенами гуронов и чипевайев, проживающих на территории французской Канады. Более того, Минненота как раз и готовился встать на тропу войны с ненавистными гуронами! И тут вдруг получается, что он сам же подталкивает этого богатого и умного, в чем вождь уже успел убедиться, бледнолицего стать их союзником?! Нет, этого нельзя допустить ни в коем случае!

– Наши отцы тоже были союзниками французов в войне с англичанами, – глухо проговорил Минненота, – но это было давно, когда наше племя жило еще возле Больших Озер. И мы, дакота, тоже знаем цену деньгам. Просто сейчас нам нужен порох. Много пороха! И если ты, Повелитель Духов, добавишь к обещанной половине бочонка еще хотя бы один рог пороха, я дам тебе мустангов с седлами. – И он выжидающе уставился на Алексея Михайловича.

А тот между тем торжествовал: его замысел полностью оправдался! Воронцов предвидел, что при упоминании индейского племени, живущего на севере, дакота сразу пойдут на попятную. Собственно, он готов был отдать рог пороха за два седла, просто хотел довести начатую игру до конца.

– Целый рог пороха? – с сомнением покачал он головой. – Хм… Здесь мне восполнить его запасы, увы, не удастся. Значит, покупка двух седел за два или даже за четыре пиастра обойдется гораздо дешевле…

– Ну, хоть за половину рога! – перебил его Минненота, буквально взмолившись.

– За половину?.. – задумчиво повторил граф, продолжая разыгрывать запланированный спектакль. – Что ж, я, пожалуй, соглашусь на такую сделку, Минненота. И то только потому, чтобы не трястись на чепраке невесть куда.

Дакота облегченно вздохнули. На самом деле они уже были согласны отдать двух мустангов с седлами и за половину бочонка пороха, просто им хотелось сохранить лицо. И тут вдруг – вот удача! – удалось выбить у бледнолицего воина еще и целую половину рога! Безусловно, это была победа их мудрого вождя, решили они.

– Итак, подведем итог наших переговоров! – зычно объявил явно довольный результатом сделки вождь дакота. – Мы передаем Повелителю Духов двух мустангов, жеребца и кобылу, с седлами, а он дает нам взамен половину бочонка и половину рога пороха. Так, Повелитель Духов?

– Так, Минненота.

В знак успешного окончания переговоров оба пожали друг другу руки по обычаю белых людей.

* * *

Минненота с одним из сагаморов и воином-переводчиком остался в селении Яндоги, а другой сагамор, помоложе, ускакал в только-только покрывшуюся молодой травой степь, чтобы вернуться обратно уже с двумя мустангами.

Воронцов пригласил дакота в свой вигвам на обед, благо и повод сыскался: накануне Чучанга, сопровождаемый бессменным Кучумом и несколькими воинами-тлинкитами, подстрелил в лесу из «волшебного ружья» Алеши лося. Так что печенка, поджаренная на знаменитой сковородке Повелителя Духов, оказалась весьма кстати. Когда же Воронцов выставил еще и бутылку рома, Минненота восторженно воскликнул:

– О, «молоко белых»!

– У нас эту жидкость называют «водой белых», – поправил его Яндога.

Минненота озадаченно посмотрел на него, а потом бесшабашно махнул рукой:

– Да как ни называй, лишь бы голову веселила!

Дакота дружно закивали, одобряя мудрость своего вождя.

После того как трубка мира пошла по кругу, Минненота, уже слегка захмелевший, обратился к Воронцову с просьбой:

– Прошу тебя, Повелитель Духов, не вскрывать бочонок с порохом вплоть до прибытия моих воинов с мустангами.

– Слово графа! – автоматически ответил Алексей Михайлович и тут же пожалел об упоминании своего титула, поскольку переводчик беспомощно уставился на него в ожидании разъяснений незнакомого слова.

«Придется теперь выкручиваться, – мысленно укорил себя Воронцов. – Причем не только перед дакота, но и перед тлинкитами».

– У вас, индейцев, существует обычай давать отдельным членам племени почетные имена, верно? – начал он издалека и с вопроса.

– Верно, – дружно подтвердили индейцы.

– Так вот, у нас, белых людей, тоже есть аналогичный обычай, только при нем присваиваются не персональные имена, а титулы, передающиеся по наследству. То есть от отца к сыну. Это понятно? – Индейцы молча кивнули. – И вот поскольку мой отец имеет титул графа, я, соответственно, тоже имею титул графа.

– Получается, это вроде как звание вождя передавать по наследству? – неуверенно уточнил Минненота.

– Получается, что так.

Вождь дакота насмешливо произнес:

– Но тогда у графа должно быть и свое племя!

– Совершенно верно, – спокойно продолжил Алексей Михайлович, хотя насмешка Минненоты едва не вывела его из себя. – У моего отца, к примеру, имеется несколько десятков тысяч… рабов. – Он так и не смог подобрать для обозначения крепостных крестьян слова, которое могло бы быть правильно понятым индейцами.

У Яндоги и Чучанги расширились глаза, а Минненота непонимающе переспросил:

– Рабов?

– Рабы – это люди, живущие в племени, но не имеющие никаких прав и выполняющие любую работу по первому же приказу свободных индейцев, – пояснил вместо графа Яндога.

– И что, у вас, тлинкитов, тоже есть рабы?

– А как же! – гордо ответил Яндога.

– И сколько же? – продолжал допытываться Минненота.

– Чуть более ста человек.

Вождь дакота впал в глубокую задумчивость: получается, у белого графа одних только рабов больше, чем насчитывается людей, включая воинов, женщин, детей и стариков, в его племени! И былое выражение превосходства медленно сползло с его доселе надменного лица.

– Выходит, титул графа ничуть не ниже звания главного вождя племени, – констатировал он, глядя на Повелителя Духов уже с нескрываемым уважением.

* * *

С первого же взгляда в мустангах угадывалась благородная андалузская кровь. Уж кто-кто, а Воронцов знал толк в лошадях! Знал он и то, что на территорию современной Мексики, предварительно покорив проживавших там майя и ацтеков, эту породу лошадей завезли испанцы. Позднее, попав в прерии долины Миссисипи, андалузские лошади невероятно быстро размножились и обильно заселили эти бескрайние степи. Отлавливая диких мустангов, индейцы приобретали великолепных верховых лошадей.

Алексей Михайлович подошел к жеребцу и кобыле, на которых с безопасного расстояния глазели все жители селения от мала до велика. Жеребец стоял на удивление спокойно, лишь оценивающе косясь на двуногого незнакомца фиолетовым глазом. Граф привычным движением похлопал мустанга по шее и протянул к его морде, как поступал со всеми новыми лошадьми, кусок рафинада на раскрытой ладони. Однако мустанг, понюхав лакомство, и не подумал притронуться к нему.

«Да ты, милый, видать, никогда и не пробовал ничего подобного», – подумал Алексей Михайлович и поднес рафинад прямо к лошадиной пасти. Мустанг, широко раздувая ноздри, еще раз понюхал непонятный предмет и осторожно, но все-таки обхватил его мягкими влажными губами. Покатав кубик во рту и почувствовав приятную сладость, он наконец громко и смачно начал крошить его крепкими зубами. По рядам индейцев прошелестел возглас восхищения.

Тем временем Воронцов разобрал поводья, вставил левую ногу в стремя и, легко перекинув правую через круп лошади, удобно разместился в седле. Повелев дакотскому воину, державшему мустанга под уздцы, отойти, развернул жеребца. «К седлу приучен, это хорошо», – с удовлетворением отметил Алексей Михайлович и, натянув поводья, вздыбил мустанга. Индейцы в панике шарахнулись в разные стороны, а граф, желая проверить жеребца на резвость, сразу пустил его галопом. Сделав большой круг, он привстал в стременах и, пригнувшись к гриве как заправский жокей, во весь опор промчался мимо ошеломленных зрителей.

Вернувшись назад уже шагом, Воронцов благодарно похлопал разгоряченного мустанга по шее, пружинисто соскочил на землю и подошел к Минненоте, стоявшему в компании сагаморов, переводчика, Яндоги и Чучанги.

– Благодарю тебя, вождь, мустанг действительно оказался добрых кровей.

– А ты думал, что я обману тебя, Повелитель Духов? – самодовольно вопросил тот

– Конечно, нет, Минненота. Я же отлично помню, что ты дал слово вождя.

Явно польщенный ответом белолицего воина, вождь племени дакота поинтересовался:

– Но где же ты научился так ловко управляться с мустангами? – В голосе бывалого степного воина, пораженного искусством верховой езды Повелителя Духов, прозвучала затаенная зависть.

– В этом нет никакого секрета, Минненота. Просто мой отец был вождем конных воинов и отличным всадником, вот и научил меня с детства премудростям езды на лошадях.

– На лошадях?!

– Да, да, Минненота, именно на лошадях, – улыбнулся Алексей Михайлович. – У нас ведь нет мустангов, они водятся только в ваших степях. Поэтому наши воины скачут только на специально обученных боевых лошадях.

Вождь дакота понимающе кивнул и подумал: «Видимо, лошади не уступают в скорости мустангам, раз бледнолицый смог столь быстро проскакать на новом для него жеребце». Вслух же спросил:

– И много ли было в подчинении твоего отца конных воинов?

– Много, Минненота. Полторы тысячи отборных всадников, представлявших личную охрану нашего самого главного вождя, именуемого императором.

Опытный воин и полководец, Минненота тут же оценил мысленно ударную силу полутора тысяч конных воинов, да к тому же еще и отборных. А теперь он и сам собирается вступить в войну с соседним индейским племенем гуронов, воины которого посмели охотиться на бизонов в местах, облюбованных индейцами племени дакота. И ему сейчас крайне необходим порох. Хотя бы для первого удара, а потом он добудет порох у поверженного врага. И слава Великому Духу, что к его союзнику Яндоге столь своевременно явился из-за Каменных гор этот богатый бледнолицый. Теперь-то гуронам уж точно несдобровать!

– Пойду теперь испытаю кобылицу, – прервал его размышления Алексей Михайлович. – И если она так же хороша, как жеребец, сразу отправимся в мой вигвам вскрывать бочонок и делить порох, как договорились.

* * *

Проводив гостей, Яндога, Воронцов и Чучанга уединились в вигваме, где проживали двое последних. Граф и его помощник курили трубки, а вождь посасывал калюмет. На широком пне, тщательно отесанном Чучангой, в окружении чашек стояла ополовиненная бутылка рома, рядом лежали еще дымящиеся куски отварного мяса.

– Жеребцу, судя по зубам, лет шесть-семь, то есть в самом соку он, – говорил Алексей Михайлович. – А кобылица и того моложе. Так что к следующей весне жди, Яндога, прибавления в своем «табуне».

– Эх, вот бы еще одну кобылку заиметь! – размечтался тот.

– Это уже вопрос не ко мне, а к моему жеребцу, – пошутил Воронцов, и все трое дружно рассмеялись.

Алексей Михайлович наполнил чашки ромом до середины. Осушив свой сосуд первым, Яндога начал неторопливо жевать мясо порядком уже стершимися за долгую жизнь зубами, одновременно предавшись размышлениям. Дакота уехали, явно довольные состоявшимся обменом, и в этом, безусловно, заслуга Алеши. Вспомнив, сколь толково тот торговался с упрямым и неуступчивым Минненотой, Яндога непроизвольно рассмеялся.

– Ты чего? – удивился Алексей Михайлович, тоже приступая к мясу.

– Да просто вспомнил, как ты торговался с Минненотой.

– И чего ж в том смешного?

– Как чего? – лукаво улыбнулся вождь. – Да ты вспомни хотя бы, как изменилось выражение лица Минненоты, когда ты сказал, что купишь седла у его соседей, с которыми он собрался воевать.

– Так то ж не моя заслуга, а твоих гонцов, – пожал плечами Воронцов. – Я просто воспользовался привезенными ими ценными сведениями.

– Не скажи, Алеша, – покачал головой старый вождь. – Сведения сведениями, но их ведь еще надо уметь в нужный момент применить! А это не так-то и просто, – вздохнул он. – Я вот, например, обещал тебе помочь при переговорах с дакота всем, чем смогу, а на деле ничем ровным счетом не помог.

– Не наговаривай на себя, Яндога, – улыбнулся Воронцов, желая ободрить явно расстроенного вождя. – Уж я-то помню, как ты постоянно поддакивал мне и согласно кивал в нужных моментах!

– Это все мелочи, Алеша, – досадливо поморщился старик.

– В переговорах мелочей не бывает! – тоном профессионального дипломата заявил Алексей Михайлович. – Все имеет свою ценность, если направлено на достижение успеха! – И заметив, с каким вниманием молодой помощник слушает его наставления, добавил: – Учись, Чучанга! Тебе еще не единожды предстоит вести важные переговоры с кем-либо, раз носишь на голове убор из орлиных перьев. – Индеец смущенно потупился, втайне надеясь, что предсказание многоопытного Алеши окажется вещим, а сам Алеша разлил между тем по чашкам остатки рома. – Как бы там ни было, – подвел он итог уходящему дню, – а мустанги с седлами у нас с вами теперь есть. Так давайте же по доброму русскому обычаю еще раз выпьем за столь важное и нужное приобретение!

Собеседники с восторгом откликнулись на его предложение.

Глава 9

Белые пришельцы

Отныне каждый день прямо с утра Воронцов и Чучанга приступали к занятиям с мустангами. Причем стоило обоим выйти из вигвама, как их уже поджидали все молодые воины и подростки селения, держа мустангов под уздцы. Из-за права лично подвести мустангов к вигваму Повелителя Духов между подростками часто возникали ссоры: каждому хотелось выполнить столь ответственное задание самостоятельно.

Когда Чучанга, ко всеобщему ликованию зрителей-тлинкитов, научился наконец легко, едва коснувшись стремени мокасином, взлетать в седло, Алексей Михайлович поставил перед ним новую задачу:

– Пока не научишься ездить на мустанге так же, как воины дакота, об охоте забудь. Ну, разве что для пропитания, – сжалился он.

И Чучанга усердно тренировался. Вдвоем, сопровождаемые лишь верным Кучумом, от которого лошади перестали наконец шарахаться, они выезжали в степь, подальше от любопытных глаз, где и отрабатывали элементы верховой езды. Начав с посадки тела при ходьбе шагом и постепенно освоив легкую рысь и другие виды аллюра, завершили начальное обучение отработкой езды галопом. В достижении поставленной графом цели Чучанга был на редкость вынослив и упорен. Он мог десятки раз подряд отрабатывать один и тот же элемент верховой езды, не выказывая при этом ни малейших признаков недовольства. И когда Воронцов решил, что ученик уже достаточно подготовлен к публичному выступлению, после очередного занятия они на полном скаку влетели в селение и, резко остановив мустангов у своего вигвама, легко и непринужденно соскочили с них.

Фурор был полным! Подростки восторженно запрыгали вокруг лихих наездников, в глазах молодых воинов читались неподдельные восхищение и зависть. Воронцов же, впервые увидев слезы на глазах всегда сдержанного в проявлениях чувств Чучанги, был тронут до глубины души. Он подошел к помощнику, обнял и ободряюще, по-мужски, похлопал по спине. Потом шепнул на ухо: «Молодец, Чучанга, ты успешно сдал экзамен перед соплеменниками». И тот неожиданно благодарно прильнул к нему, преодолев природную индейскую гордость.

* * *

Селение осталось далеко позади, и всадники ехали в глубь степи легкой рысью, не понукая мустангов. Кучум, приноровившись к неспешному ходу лошадей, резво бежал впереди. Небо было чистым, безоблачным, невысокое пока солнце еще не припекало, и над бесконечной степью разливалась бодрящая прохлада.

Неожиданно Кучум замедлил бег, насторожился, а затем метнулся к небольшому пригорку, поросшему довольно высокой травой. Всадники придержали лошадей.

– Может, учуял койотов?[28] – предположил Чучанга, автоматически отвязывая притороченное к седлу ружье.

Алексей Михайлович последовал его примеру. Солнце слепило глаза, мешая рассмотреть, что происходит на востоке, куда неотрывно смотрел Кучум. Всадники подъехали к пригорку, который облюбовал пес, и замерли в ожидании неизвестно кого или чего, положив ружья поперек седел.

– Если выскочит какой-нибудь зверь, первым буду стрелять я, – предупредил Чучанга, – а ты, Алеша, в случае чего меня подстрахуешь.

Граф согласно кивнул: все-таки индеец, несмотря на молодость, был профессиональным охотником.

Время шло, но панорама на востоке степи оставалась прежней, и Алексей Михайлович в полной мере оценил мудрость русской пословицы, гласящей, что нет ничего хуже, чем ждать да догонять.

Но вот шерсть на холке Кучума вздыбилась, и он угрожающе зарычал. Всадники тревожно переглянулись, и Чучанга прикрыл глаза от яркого, хотя и невысокого солнца козырьком ладони.

– Вижу двух всадников, – сообщил он спустя минуту.

«Двое на двое, – прикинул в уме Алексей Михайлович, – не так уж и страшно. Тем более что мы вооружены».

– Кажется, белые люди, – уже с тревогой в голосе произнес чуть позже Чучанга и вопросительно посмотрел на Алексея Михайловича.

– Возможно, трапперы[29], – предположил тот. – Не волнуйся, наверняка они опасаются нас сейчас больше, чем мы их. Ведь мы с тобой, как-никак, находимся на своей земле, во владениях тлинкитов.

Незнакомцы неумолимо приближались, и Кучум, угрожающе зарычав и уже готовясь броситься на них, обернулся к хозяину в ожидании нужной команды.

– Сидеть, Кучум! – приказал тот. И пояснил Воронцову: – Чего доброго, еще на пулю нарвется.

Когда расстояние между двумя парами всадников сократилось шагов до двадцати, незнакомцы настороженно остановились. Присутствие европейца в обществе индейца с собакой изрядно озадачило их, ибо оба были уверены, и не без оснований, что являются первыми белыми, добравшимися до Скалистых гор. И вот тебе на – сюрприз! Какой-то европеец спокойно, прямо-таки по-хозяйски рассматривает их, не проявляя ни малейших признаков волнения, тогда как в напряженной позе составляющего ему компанию молодого краснокожего с перьями на голове чувствуется явная обеспокоенность.

– Кто вы, господа, и с какой целью прибыли в наши края? – крикнул им Воронцов по-английски.

Незнакомцы растерянно переглянулись, явно шокированные словами «в наши края».

– Мы – американские путешественники. Я – Майкл Льюис, – крикнул в ответ один из них.

– А я – Уильямс Кларк[30], – громко представился другой.

– Мы прибыли сюда, – продолжил Майкл, – чтобы попробовать перейти через Скалистые горы.

Алексей Михайлович удовлетворенно кивнул и тоже представился:

– Русский граф Алексей Воронцов. Со мной – мой напарник Чучанга, – он повел подбородком в сторону помощника.

– Русский граф?! – воскликнул озадаченно Майкл. – Но каким ветром вас сюда занесло, сэр?

Алексей Михайлович рассмеялся.

– Подъезжайте ближе, господа, негоже нам надрывать голосовые связки.

Американцы тронули лошадей, и Кучум угрожающе зарычал.

– Свои, Кучум! – цыкнул на него Чучанга, и пес, послушно вильнув хвостом, смолк, но с еще большим тщанием стал принюхиваться к запахам чужаков.

– Чтобы добраться сюда, господа, вы преодолели от Миссисипи не менее тысячи миль, не так ли?

– Совершенно верно, сэр, – подтвердил Майкл.

– А мы с Чучангой преодолели Скалистые горы со стороны Тихого океана всего за шесть дней. Как считаете, есть разница?

– Колоссальная, сэр! – воскликнул тот. И не преминул полюбопытствовать: – Но как же вы смогли за столь короткий срок преодолеть эти воистину заоблачные хребты?! – Он махнул рукой в сторону хорошо видимых из степи снежных вершин.

– На собачьих упряжках, зимой, – бесхитростно признался Алексей Михайлович. – Однако я думаю, господа, у нас с вами еще будет время для более детального обсуждения интересующих вас вопросов. Посему предлагаю отправиться вместе с нами в селение, где вы сможете отдохнуть после наверняка утомительной дороги.

– Надеюсь, в индейское селение? – вступил в разговор молчавший доселе Уильямс.

– Разумеется, в индейское, – усмехнулся Воронцов, уловив прозвучавшую в голосе американца тревогу. – Я здесь пока только один русский, – как бы успокоил он Уильямса, одновременно почувствовав, что его «пока» произвело эффект взорвавшегося фугаса, заложенного под крепостную стену противника. И граф, довольно улыбнувшись, тронул мустанга.

* * *

Пока ехали в селение, американцы возбужденно вполголоса обсуждали последние слова русского графа, явно крайне взбудоражившие их. Сам же Воронцов тем временем подробно поведал Чучанге о своем разговоре с американцами, резонно полагая, что язык на-дене тем незнаком.

– А американцы-то едут не на мустангах, – заметил наблюдательный Чучанга.

– Ты прав, друг мой. Это нарраганзеты, лошади очень выносливой английской породы.

– И даже быстрее мустангов?

– Нет, Чучанга, не быстрее. Зато они могут длительное время скакать без отдыха. Именно в этом их главное преимущество при дальнем переходе. Вообще-то в мире существует много разных пород лошадей. Есть, например, неспешные тяжеловозы, есть быстроногие скакуны, как наши с тобой мустанги, а есть и выносливые нарраганзеты, как у этих американцев.

– Значит, Алеша, если мы с тобой, допустим, помчимся на мустангах во весь опор, американцы нас не догонят?

– Нет, Чучанга, не догонят, – улыбнулся Алексей Михайлович, и глаза молодого индейца загорелись горделиво и радостно.

* * *

На подъезде к селению всадников встретили собаки, с агрессивным лаем набросившиеся на незнакомцев, но Кучум, привычно бежавший впереди хозяина, грозно рыкнул на них, и те послушно завиляли хвостами: авторитет вожака был для собачьего племени непререкаем. Сами же жители селения, в полном составе покинув свои вигвамы, с интересом вглядывались в приближающуюся кавалькаду, живо обмениваясь мнениями по поводу столь неординарного для их обыденного существования события.

Подъехав к Яндоге, стоявшему в центре первого ряда селян, Воронцов спешился и вкратце поведал ему о неожиданной встрече в степи. Затем представил подошедших вслед за ним американцев.

– Рад видеть вас в нашем селении, – радушно, но несколько настороженно поприветствовал Яндога нежданных гостей.

– Позволь ненадолго задержаться у тебя, вождь, – вежливо попросил Майкл, выслушав перевод графа.

– Чучанга покажет вам вигвам, в котором вы можете расположиться, – несколько высокопарно ответил Яндога, имея в виду вигвам, в котором недавно останавливались дакота.

* * *

Неутомимый Чучанга вместе с Кучумом и еще двумя воинами ушел в лес с целью подстрелить какого-нибудь зверя, чтобы приготовить угощение для гостей, а Воронцов прилег отдохнуть в своем вигваме. Однако стоило ему закрыть глаза, как в его жилище заглянул Яндога.

– Я не побеспокоил тебя, Алеша?

– Это не имеет значения, раз ты уже здесь, – улыбнулся граф.

– Очень уж захотелось переговорить с тобой с глазу на глаз, – виновато произнес вождь.

– Входи, входи, Яндога, я не сплю.

Старик присел на выбеленный временем череп бизона и ненадолго задумался, не зная, с чего начать явно важный для него разговор.

– Как думаешь, Алеша, – задал он наконец волновавший его вопрос, – для чего на самом деле явились сюда эти янки?

– Янки? – удивленно переспросил Алексей Михайлович.

– Да, Алеша, все проживающие в степях индейцы называют американцев словом «янки». Мне об этом сказал Минненота.

Воронцов задумался: поговорить с Яндогой откровенно или отделаться общими словами? Уважение к вождю пересилило, и он решил без утайки объяснить ситуацию так, как сам ее понимал.

– Это разведчики, Яндога, – сказал он. – Разведчики дальних американцев, или, если тебе так удобнее, янки.

– Ты хочешь сказать, Алеша, что янки хотят добраться и до Каменных гор?

– Увы, именно это я и имею в виду, Яндога. Разумеется, доберутся они сюда не так скоро, как им хочется, но рано или поздно все же доберутся, уж поверь мне. Если помнишь, вначале янки жили только на побережье Большой Воды на восходе солнца, но затем вышли к Отцу Рек, оттеснив индейцев, в том числе твоих соседей дакота, сюда, к Каменным горам, то есть к заходу солнца. И останавливаться в своем продвижении по материку, я думаю, они не собираются…

– Но что же будет с нашими племенами, Алеша? – заволновался вождь. – Нас ведь очень много!

Алексей Михайлович достал трубку и, желая оттянуть тяжелый разговор, принялся неспешно набивать ее табаком. Сделав пару глубоких затяжек, все-таки сообщил:

– Четыре года назад янки купили у французов Луизиану и ныне считают ее уже своей территорией.

– Луизиану? – не понял Яндога. – А что это?

– Это большая территория на заход солнца от Отца Рек. Поэтому, исходя из случая с Луизианой, я склонен полагать, что янки объявят вам, индейцам, войну и будут просто-напросто уничтожать вас. В соответствии с их принципом «лучший индеец – мертвый индеец».

– Всех?! – ужаснулся вождь.

– Нет, конечно. Только тех, которые будут сопротивляться их вторжению в степи, которые вы, индейцы, совершенно справедливо считаете своими.

– Но ведь мы, индейцы, – гордый народ! Мы будем сражаться с янки до последнего воина!

– Вот ты сам и ответил на свой вопрос, Яндога…

Вождь выглядел потрясенным. Он смотрел на собеседника и словно бы не видел его. Перед глазами Яндоги уже рисовалось ужасное будущее его народа, только что озвученное белым человеком, но не американцем, а русским. Наконец он, как бы очнувшись от явившегося ему жуткого видения, упавшим голосом спросил:

– Неужели все случится именно так, как ты сказал, Алеша?

– Хотелось бы ошибиться, Яндога, но, к великому моему сожалению, скорее всего мои прогнозы верны. Просто вашему роду, племени тлинкитов, повезет чуть больше. Ведь американцам для выращивания зерновых и разведения скота нужны в первую очередь степи, и леса их пока не интересуют. Но, опять же, до поры до времени, а там они и до лесов непременно доберутся… Однако, Яндога, – голос графа приободрился, – ты ведь можешь уйти вместе со своим племенем к соплеменникам, обитающим за Каменными горами! Заветную тропу для перехода через горы ты знаешь, а русские, как тебе известно, индейцев не обижают.

Вождь посмотрел на него просветленным взглядом:

– Спасибо тебе за добрый совет, Алеша!

– Да не за что, Яндога, – и граф передал вождю свою дымящуюся трубку.

Из леса донесся приглушенный расстоянием выстрел.

– Вот, кажется, и угощение для гостей готово, – хмыкнул Алексей Михайлович.

Вождь поморщился.

– Что-то после нашего с тобой разговора, Алеша, мне совсем расхотелось баловать незваных гостей своим гостеприимством, – признался он.

– Яндога, не настраивай себя против них столь категорично. Они ведь всего лишь выполняют порученное им задание. Не явились бы эти, пришли бы другие. Сей процесс неизбежен, к сожалению. Во все времена было именно так: вначале под видом путешественников приходили так называемые разведчики, а уж вслед за ними вторгались колонисты.

– Понимаю, Алеша, – горестно вздохнул старый вождь. – Одного не могу понять и принять: зачем нужно уничтожать людей?

Алексей Михайлович задумался, подбирая слова, чтобы ответить вождю как можно доходчивее. Начал по обыкновению издалека:

– Яндога, давай возьмем для примера ваши многочисленные племена. Они же постоянно воюют друг с другом, убивая воинов чужих племен. Так?

– Так, – подтвердил старик. – Но они ведь не уничтожают чужое племя до конца, до последнего воина!

– Увы, ты заблуждаешься, Яндога. Мне, например, известно, что с лица земли уже почти исчезли племена делаваров, ирокезов и могикан, живущих ранее у самого края степей, в стороне восхода солнца.

– Я ничего не знал об этом, Алеша! – воскликнул пораженный услышанной новостью вождь.

– Увы, но это так, Яндога, поверь мне на слово. А янки хоть и не столь многочисленны, как индейцы, зато намного лучше вооружены и гораздо более организованны. Поэтому для начала они скорее всего будут просто стравливать индейские племена друг с другом и даже снабжать их ружьями, чтобы те как можно быстрее истребили сами себя. Когда же индейцы наконец поймут, что всем им грозит смертельная опасность и начнут объединяться в военные союзы против янки, тогда те станут уничтожать их уже собственными силами. Вот так вот, милый мой друг. – Старик печально поник. – Но как бы то ни было, Яндога, а жизнь пока продолжается! – нарочито оптимистично подвел Воронцов итог нелегкому разговору с вождем. – Когда угощение будет готово, Чучанга пригласит тебя вместе с янки сюда, в наш с ним вигвам. Приходи! Обещаю, что услышишь много интересного. Да не забудь, кстати, прихватить свой калюмет – несмотря ни на что, мы все-таки выкурим трубку мира!

Вождь понуро кивнул и молча удалился.

* * *

– О, Алекс, судя по запаху, нас ожидает неплохой ужин, – удовлетворенно клацнул языком Майкл, входя в вигвам.

– Вы правы, Майкл, – в тон ему ответил Воронцов. – Чучанга подстрелил кабана, и женщины селения расстарались приготовить из него дивные блюда.

Вслед за Майклом вошли Уильямс и Яндога.

– Присаживайтесь, господа! – радушно махнул рукой Алексей Михайлович.

– У вас весьма оригинальные «стулья», Алекс, – заметил Майкл, усаживаясь на череп бизона слева от графа. – Надо будет взять эту идею на вооружение. Как думаешь, Уильямс?

– Я уже сделал себе зарубку на память, Майкл, – улыбнулся тот.

Яндога расположился справа от Алексея Михайловича, а Чучанга расторопно поставил на импровизированный стол-чурбан миску с дымящимся отварным мясом и сковороду с жареной кабаньей печенкой.

– Под такую закуску не грех и горло промочить, – изрек Майкл и деловито извлек из кожаной сумки бутылку виски. – Не знаю, как вы, Алекс, но лично мы с Уильямсом предпочитаем именно этот напиток. Запасы содовой у нас, правда, уже закончились, так что заранее прошу прощения.

– Как говорим мы, русские, дареному коню в зубы не смотрят.

– О, очень оригинальное выражение! – живо отреагировал Майкл. – И главное, очень верное.

Чучанга по знаку Алексея Михайловича быстро расставил чашки.

– Ого, снова экзотика! – воскликнул словоохотливый Майкл. – Стопки из черепов животных!

– Добротная работа, – со знанием дела произнес Уильямс, взяв в руки чашку и внимательно рассмотрев ее.

«Похоже, и в самом деле натуралист, – подумал Воронцов, несколько засомневавшись в своем изначальном умозаключении об американцах. – Впрочем, жизнь покажет, прав я или ошибся», – философски заключил он.

Пока Майкл опытной рукой разливал виски по чашкам, Яндога с Чучангой завороженно наблюдали за ним.

– За встречу, господа! – на правах хозяина вигвама провозгласил Алексей Михайлович.

Все дружно выпили, после чего, нацепив куски аппетитной горячей печенки на охотничьи ножи, столь же дружно принялись закусывать.

– Ай да Чучанга, ай да кормилец! – воскликнул в порыве наслаждения вкусным блюдом Майкл. – Дай Бог тебе здоровья, воин!

Чучанга, выслушав перевод Алексея Михайловича, смущенно зарделся, а Яндога лишь сухо улыбнулся краешками губ.

Когда покончили с печенкой, в разговор вступил Уильямс.

– Не скрою, Алекс, что нас с Майклом весьма озадачила ваша реплика относительно того, что пока, – на слове «пока» он многозначительно повысил голос, – вы здесь только один русский. Не хотели ли вы этим сказать, что вслед за вами сюда придут русские колонисты?

«Вот и не выдержали – перешли к главному», – удовлетворенно констатировал Алексей Михайлович.

– Нет, господин Уильямс, – чистосердечно развел он руками, – это лишь ваши с Майклом домыслы. Я всего-навсего обычный этнограф. Изучаю быт и обычаи индейцев, причем, должен признаться, исключительно по собственной инициативе. – Заметив на лице Уильямса скептическую усмешку, добавил: – Я достаточно состоятельный человек, чтобы позволить себе подобные прихоти.

– Могли бы и не говорить об этом, сэр, – перебил его Майкл. – Мне хватило одного взгляда на ваше ружье, чтобы сделать соответствующие выводы о вашем финансовом состоянии. – Воронцов невольно улыбнулся: не столько бестактности предприимчивого американца, сколько его безудержному напору. – Кстати, – бесцеремонно потянулся тот к ружью графа, – хочу рассмотреть его ближе…

Пока янки разглядывали ружье, Воронцов подробно перевел весь разговор индейцам. Выслушав его, Яндога довольно улыбнулся.

– Ох, Алеша, сдается мне, что ты еще не раз озадачишь этих янки.

– Да, Алеша это умеет, – поддакнул Чучанга. – Вспомнить хотя бы, как он заморочил голову самому Минненоте…

* * *

Когда американцы с видимым сожалением повесили ружье на место, разговор продолжился.

– Хотя, конечно, – с деланным безразличием произнес Воронцов, – я не исключаю возможности появления в этих краях еще одного любопытствующего русского, а то и сразу нескольких любителей острых ощущений. Тогда как появление здесь русских колонистов маловероятно. – На этих словах графа американцы многозначительно переглянулись. – Дело в том, что Российско-американская компания, которой принадлежат Алеутские острова, полуостров Аляска, острова архипелага Александра и узкая полоса материковой земли вдоль него, была основана исключительно ради промысла морского и лесного пушного зверя. Здесь, за Скалистыми горами, лесной пушной зверь водится в избытке, но его добывают индейцы тлинкиты, перебравшиеся сюда с побережья Тихого океана около четверти века тому назад. Добытые меховые шкурки они затем переправляют через горы, где и обменивают их у русских на нужные им товары. Что же касается земли, пригодной для выращивания сельскохозяйственных культур, то в этом отношении более привлекательны плодородные черноземы Верхней Калифорнии. Правда, пока она формально принадлежит Испании, но фактически до сих пор не заселена. Поэтому для русских будет более предпочтительна, причем во всех отношениях, экспансия на юг. Тем более что транспортировка сельскохозяйственной продукции, равно как и сношения с землями, лежащими за Скалистыми горами, весьма затруднительны. Таким образом, – подвел итог Алексей Михайлович, – у русских нет никакой экономической заинтересованности в заселении земель за Скалистыми горами.

Пока он переводил свой монолог индейцам, американцы вполголоса обменялись мнениями.

– Что ж, – с видимым облегчением произнес наконец Уильямс, – значит, у нас есть превосходный повод осушить еще по одному «бокалу» «молока длинных ножей»!

– «Длинных ножей»? – удивленно переспросил Воронцов.

– Да, так индейцы называют американские спиртные напитки из-за наших длинных шпаг, – пояснил тот.

– Интере-е-есно, – задумчиво протянул граф. – А вот индейцы соседнего племени дакота, например, называют спиртные напитки русских «молоком белых», тлинкиты – «водой белых»…

– Детали не столь уж и важны, – отмахнулся Уильямс и торжественно поднял чашку, уже наполненную Майклом виски. – Выпьем же за совпадение русско-американских интересов! За дружбу между нашими народами!

* * *

Плотно закусив, все расслабились. Хмель постепенно делал свое дело.

Яндога вопросительно посмотрел на Воронцова, а затем на калюмет. Граф кивнул в знак согласия, и вождь начал неторопливо набивать табаком очажок, готовя прибор к коллективному курению. Американцы с любопытством и отчасти даже с некоторым беспокойством наблюдали за его действиями.

– Вождь готовит трубку мира? – спросил Майкл с несвойственной ему неуверенностью.

– Вы угадали, Майкл, – подтвердил Алексей Михайлович.

– Но мы с Уильямсом не умеем курить, – растерянно проговорил тот.

Воронцов улыбнулся.

– Я тоже до прибытия к индейцам не умел курить. Однако, зная, что обычаи хозяев принято уважать, рискнул-таки затянуться из калюмета и, как видите, остался жив и здоров. С тех пор, кстати, стал даже заядлым курильщиком, – он продемонстрировал американцам свою трубку.

– И вы считаете, Алекс, что нам тоже нужно принять участие в этом сомнительном ритуале? – недоверчиво поинтересовался Уильямс.

– Непременно! В противном случае у вас могут возникнуть определенные сложности в общении с индейцами, что в конечном итоге не лучшим образом отразится на успехе вашего предприятия. Индейцы – народ гордый! Они крайне болезненно относятся к неуважению их обычаев. Уверенно заявляю вам об этом как этнограф. Кстати, – поощрительно рассмеялся Воронцов, – зато у вас появится уникальная возможность похвастаться потом перед соотечественниками фактом раскуривания трубки мира с индейцами! Неплохое паблисити, не правда ли?

– Вам бы, Алекс, не ученым быть, а дипломатом, – рассмеялся вслед за графом Уильямс.

– Одно другому не помеха, – уклончиво ответил Алексей Михайлович, мысленно отдав должное прозорливости американца. «Уильямс действительно ученый», – окончательно убедился он.

– Теперь, – откашлявшись после короткой затяжки из калюмета, деловито предложил Уильямс, – можно, пожалуй, перейти и к вопросу о преодолении Скалистых гор. Вы не возражаете, Алекс?

– Отчего же, Уильямс? Я же ведь еще при нашей встрече в степи обещал обсудить с вами этот вопрос.

– Извините, Алекс, за, быть может, не совсем уместное замечание, но у нас, американцев, обширные степи Северной Америки принято называть прериями. Хотя с точки зрения географии вы совершенно правы. Просто дело в том, что первыми в эти бескрайние равнины, поросшие буйными травами, пришли французы, которые и назвали их лугами. Явившиеся же на смену французам англичане сохранили это название, обогатив таким образом английский язык французским словом «prairie».

– Большое спасибо, Уильямс, за столь ценный исторический экскурс. Отныне в своих работах я буду непременно использовать только термин «прерия». Хотя сами индейцы тлинкиты называют здешние равнины словом «степь», вот я и привык к нему. В любом случае меня, как этнографа, чрезвычайно интересуют способы проникновения различных культур в быт и традиции индейских племен. – Воронцов испытывал ни с чем не сравнимое удовольствие от общения с представителем науки. Он знал, что теперь его записи, которые он кропотливо вел все это время, обязательно пополнятся новыми данными, почерпнутыми из разговора с американским ученым.

– Каждый зарабатывает свой хлеб, как может, – резюмировал Уильямс. – Хотя к вам, Алекс, это не относится, – он с улыбкой кивнул на висевшее на столбе ружье. – И все-таки нас с Майклом в данный момент интересуют Скалистые горы, – деликатно напомнил он.

– Прошу извинить меня, господа! Видимо, я слишком увлекся, действуя в полном соответствии с русской пословицей: «Кто о чем, а вшивый – о бане». – Американцы дружно рассмеялись. – Что ж, давайте перейдем к главному…

Гости с готовностью придвинулись к нему, и Яндога с Чучангой принялись с невозмутимым видом дымить забытой американцами трубкой мира по очереди.

– Скалистые горы – серьезные горы, – приступил к наставлениям Воронцов, – и преодолевать их удобнее всего зимой, на собачьих упряжках, как это делают тлинкиты. Кстати, вы, наверное, обратили внимание, что у местных индейцев нет лошадей, не считая, разумеется, наших с Чучангой?

– Мы уже обсуждали сей парадокс с Майклом, – кивнул Уильямс.

– На самом деле никакого парадокса здесь нет, господа. Тлинкиты – оседлое племя, которое занимается исключительно охотой на пушного зверя. Причем преимущественно зимой, ибо зимний мех считается самым ценным. Собственно, именно поэтому основным средством передвижения здешних тлинкитов являются собачьи упряжки. Летнее же путешествие через хребты Скалистых гор, в которое вы собираетесь пуститься, в корне отличается от зимнего. Восточный хребет вы, хоть и не без труда, возможно, преодолеете, ибо он не очень уж и высок. А вот Средний, или Срединный, хребет станет для вас весьма серьезной преградой. И хотя вершины его пиков покрыты вечными снегами, однако некоторые перевалы летом полностью свободны от снега…

– А откуда вы об этом знаете, Алекс, если были в тех местах, по вашим словам, только зимой? – перебил любознательный Уильямс.

– Банальное наблюдение, – с улыбкой ответил ему граф-этнограф. – Когда на гребне перевала Срединного хребта мы с попутчиками сделали кратковременную остановку, я просто разрыл снег до камней и льда под ним не обнаружил. Таким образом и установил, что снег свежий и по весне, то есть к лету, непременно растает.

– Спасибо, Алекс, это очень важное наблюдение.

– И все же мне, честно говоря, не верится в возможность преодоления, к тому же вместе с лошадьми, даже Срединного хребта, не говоря уже о Западном. Конечно, ваши нарраганзеты очень выносливы, но слишком уж круты там склоны! Даже мы, преодолевая их, вынуждены были идти за нартами пешком, утопая в снегу чуть ли не по колено. А ведь собаки намного легче лошадей да и вместо плоских копыт имеют довольно цепкие лапы…

– Мы в полной мере разделяем ваши сомнения относительно успеха нашего перехода, Алекс, но ведь попытка, как говорится, не пытка, – развел руками Уильямс. – Преодолеть по прерии не одну тысячу миль и в последний момент отказаться от достижения поставленной цели?! На мой взгляд, это не самый лучший выход из создавшегося положения, не так ли?

– Думаю, на вашем месте я поступил бы точно так же, – не стал лукавить Воронцов. – Тем не менее со всей ответственностью должен предупредить, что Западный хребет может оказаться для вас неприступным. Лошади просто физически не смогут преодолеть его ледяные склоны! Даже мы едва не потеряли одну упряжку вместе с нартой, провалившейся в покрытую тонким льдом и занесенную снегом глубокую трещину ледника. Спасибо Чучанге с его умным и преданным Кучумом!

– Кучум – это собака? – спросил Майкл.

– Да, вожак собачьей упряжки Чучанги.

– О, это действительно умный пес! – уважительно отозвался о Кучуме американец, вспомнив, как тот всего лишь одним грозным рыком остановил целую свору собак, собиравшихся наброситься на чужаков при их въезде в селение.

– Словом, господа, – подытожил Алексей Михайлович, – я все же искренне советую вам не испытывать судьбу и отказаться от попытки преодоления Западного хребта.

– Наверное, мы вынуждены будем согласиться с вами, Алекс, – задумчиво кивнул Уильямс. – В конце концов даже преодоление одного только Срединного хребта Скалистых гор уже будет считаться для нас большой удачей. А после перехода через него мы лучше спустимся в долину между Срединным и Западным хребтами и проследуем по ней на юг – до равнин пока еще почти не обследованной Калифорнии. Во всяком случае Северной, – уточнил он.

– У испанцев ее принято называть Верхней, – поправил Алексей Михайлович.

– Благодарю за уточнение, Алекс, – выразил тот признательность легким наклоном головы.

– Однако в случае выбранного вами варианта, – взволнованно продолжил Воронцов, – вам придется преодолеть более полутора тысяч миль по совершенно безлюдной местности!

Американцы дружно рассмеялись.

– В этом-то и заключается преимущество данного варианта! – воскликнул Майкл. – Уж лучше путешествовать по безлюдным местам, чем по территориям враждебно настроенных к белым людям индейских племен, рискуя нарваться на какой-нибудь недружественный акт с их стороны!

– Что ж, господа, вы – опытные путешественники, значит, вам и карты в руки. Я же убежден лишь в одном: если вы выполните то, что наметили, то ваши имена непременно будут вписаны в скрижали географической науки!

Майкл громко захлопал в ладоши, озадачив тем самым индейцев, не знавших доселе столь бурного способа выражения эмоций.

– Вы, Алекс, сами того не подозревая, произнесли прекрасный тост во славу науки, которой посвятил свою жизнь мой друг! – воскликнул Майкл и принялся разливать остатки виски по чашкам.

Перевода его слов Яндоге и Чучанге уже не потребовалось.

Отхватив острым ножом внушительный кусок уже остывшего отварного мяса, Майкл закусил им виски, к которому явно был неравнодушен.

– А холодное кабанье мясо тоже, оказывается, довольно вкусное, – отметил он. – Кстати, Алекс, а не найдется ли у вас игральных карт, чтобы мы могли перекинуться в партию-другую?

– Вот в этом вопросе вам не повезло, Майкл, – улыбнулся Алексей Михайлович. – Дело в том, что в Русской Америке карточные игры категорически запрещены. И хотя мы с вами находимся сейчас вне ее пределов, однако даже на территории тлинкитов, к которым я прибыл из-за Скалистых гор от их сородичей, я не могу позволить себе нарушить распоряжение главного правителя Русской Америки. Так что милостиво прошу извинить меня, господа, за отказ составить вам компанию.

– Неужели запрет на карточные игры повсеместно и неукоснительно исполняется? – засомневался американский ученый.

– Не извольте сомневаться, Уильямс.

– Но из этого следует, что у вашего главного правителя не только неограниченная власть, но и беспредельный личный авторитет?

– Приятно говорить с ученым человеком, легко схватывающим самую суть вопроса, – улыбнулся Алексей Михайлович, и Уильямс наградил его ответной признательной улыбкой на фоне легкого полупоклона. – Однако, господа, вы, наверное, совершенно упускаете из вида, что мы, русские, живем в монархическом государстве, вследствие чего наш народ испокон веков приучен к подчинению. Что же касается Баранова, главного правителя Русской Америки, то в среде русских колонистов он действительно имеет непререкаемый авторитет.

Американцы выразительно переглянулись.

– Мы, конечно, уважаем выбор вашего народа, касающийся политического устройства государства, – дипломатично изрек Уильямс, – но сами при этом являемся убежденными приверженцами демократического устройства общества. Наш президент тоже обладает значительными полномочиями, однако его власть все-таки ограничена конгрессом. И нас, американцев, это вполне устраивает.

– Тут дело не столько в выборе нашего народа, – мягко улыбнулся Воронцов, – сколько в исторических корнях развития Руси. Меня, например, как представителя титулованной элиты русского государства, вполне устраивает существующий монархический режим, хотя я и допускаю, что, возможно, это и не лучший вариант государственного устройства. В общем, как говорится, каждому свое.

– Я уважаю вашу точку зрения, Алекс, – подвел итог политической дискуссии Уильямс. – И в заключение нашей сегодняшней дружеской и весьма познавательной беседы хочу попросить вас показать нам маршрут, по которому вы преодолели Скалистые горы.

– Думаю, в этом вам гораздо лучше поможет мой верный спутник Чучанга, преодолевавший их уже не единожды. – И он перевел индейцу просьбу американцев.

– Для меня это не составит никакого труда, – с готовностью откликнулся тот, – просто здесь обзору мешают лесные деревья, и нам придется выехать в степь, откуда хорошо видны все три хребта Каменных гор.

Уильямс благодарно пожал ему руку.

* * *

Ранним утром следующего дня Чучанга вывел всех в степь, чтобы оттуда показать американцам путь, которым он с Алешей, Белым Орлом и двумя каюрами прибыл во владения Яндоги, преодолев Каменные горы.

Бившее из-за спины невысокое солнце освещало теснившиеся у горизонта горные громады. И если высокая цепь Западного хребта отливала белизной, то у Срединного хребта белели только его остроконечные пики, а Восточный хребет проступал на их фоне бледно-синей грядой зубчатых вершин.

Легкий ветерок шевелил листки открытого блокнота Уильямса, в который тот профессиональными движениями руки срисовывал раскинувшуюся вдали величественную панораму. Кучум в это время деловито обследовал все близлежащие кустарники на предмет наличия в них какой-нибудь живности, которой можно было бы полакомиться.

– А из вас, Уильямс, получился бы неплохой художник, – не удержался от комплимента Воронцов, любуясь искусным владением карандашом американцем.

– Так я ведь в молодости окончил художественную школу, Алекс. А естественной историей увлекся уже позже, после окончания Кембриджа.

– А я, честно говоря, при первой нашей встрече в степи, вернее, в прерии, – поправился граф, – принял вас с Майклом за обыкновенных трапперов, искателей приключений.

– И это очень хорошо, Алекс, – улыбнулся Уильямс. – Мы же как раз и старались быть похожими на них, чтобы ни у кого не вызвать особых подозрений и избежать досужих расспросов. И все-таки вы как-то уж слишком быстро раскусили нашу незамысловатую уловку.

– Умные люди говорят, что достаточно сыграть с человеком всего одну партию в шахматы, чтобы понять, что он из себя представляет. За неимением же таковых мне просто пришлось прибегнуть к логическому анализу.

Американец посмотрел на него с явным интересом.

– Алекс, а не могли бы и вы приоткрыть мне тайну вашего образования? Если не секрет, конечно…

– Не секрет, Уильямс. Я окончил Петербургский университет, хотя отец мечтал, чтобы я пошел по его стопам, то есть по военной стезе. А далее специализировался уже на кафедре общей философии.

– Тогда у меня к вам второй вопрос, Алекс, – рассмеялся Уильямс. – С какой стати, интересно, вы из философа решили переквалифицироваться в этнографа?

– О, это явилось следствием не зависящих от меня ряда обстоятельств, – уклончиво ответил Алексей Михайлович.

– Я понял вас, Алекс, – учтиво кивнул Уильямс, дав тем самым понять, что дальнейших расспросов не последует. – Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Найти свое место в жизни не так-то уж и легко, как кажется на первый взгляд.

– И тем не менее я абсолютно уверен, что каждый человек должен стремиться к самоутверждению. Разумеется, в соответствии с возможностями, данными ему от природы. В противном же случае он не имеет права называться полноценным человеком, поскольку по сути превращается в обыкновенное животное, способное лишь есть, пить да удовлетворять плотские потребности.

– Алекс, я голосую за вашу жизненную позицию обеими руками!

* * *

Когда великолепный рисунок, который язык просто не поворачивался назвать схемой, был готов, Чучанга стал показывать на нем, сверяясь с местностью, перевалы, которые они преодолевали на собачьих упряжках. А Уильямс с Майклом уточняли у него и Воронцова, исполнявшего роль переводчика, особенности рельефа местности на пути к перевалам и, в первую очередь, крутизну их склонов.

– Мне кажется, Уильямс, – заметил Алексей Михайлович, – что не помешало бы проверить этот маршрут прямо на местности. Ведь зимние и летние условия, как известно, существенно различаются. Поэтому предлагаю подъехать непосредственно к подступам Восточного хребта, ибо другие нам будут просто не доступны для обзора. А заодно вы с Майклом смогли бы провести там практическую, так сказать, рекогносцировку.

– Какая же у вас светлая голова, Алекс! – признательно воскликнул Уильямс. – Не устаю всякий раз в том убеждаться. Кстати, а почему бы нам не последовать вашему совету прямо сейчас, не откладывая дело в долгий ящик?

– Все, слава богу, в наших руках. Тогда вперед, друзья!

И четыре всадника, сопровождаемые Кучумом, поскакали по прерии в сторону гор, любовно запечатленных в блокноте карандашом Уильямса.

* * *

Обратно возвращались лесом, следуя за Чучангой, который прекрасно в нем ориентировался.

– Крутизна склонов, что и говорить, впечатляет, – задумчиво произнес Уильямс. – Признаться, мы впервые столкнулись со столь высокими горами, – пояснил он Воронцову. – А ведь этот Восточный хребет – самый низкий из тех двух, что мы видели…

– Похоже, – откликнулся Майкл, – придется вести лошадей под уздцы практически от самого подножия.

Помолчали.

– Ох, Майкл, боюсь, хлебнем мы с тобой лиха, пока взберемся со своими лошадками даже на первый перевал Восточного хребта.

– Тоже мне, оракул, – скептически усмехнулся тот. – Я это понял, едва мы подъехали к его подножию.

– Да не расстраивайтесь вы заранее, господа! – попытался успокоить американцев граф. – В конце концов, как говорят у нас в России, не боги горшки обжигают. Мало-помалу, но взберетесь-таки вы на свои перевалы: и на первый, и на второй… Только старайтесь подниматься не вертикально, а под некоторым углом к склону, как бы выписывая серпантин. Конечно, в несколько раз увеличится и расстояние, и затраченное на подъем время, зато сэкономите и свои, и лошадиные силы. Я верно говорю, Чучанга? – спросил он помощника по-тлинкитски, предварительно переведя ему свой совет американцам с английского.

– Правильно, Алеша, – подтвердил индеец, придержав своего мустанга. – И при подъеме и при спуске нужно ехать зигзагами, вот так… – И он показал зигзагообразным движением ладони, как именно.

– Между прочим, – вновь обратился Алексей Михайлович к американцам, – спускаться с лошадьми будет не легче, чем подниматься. – И он рассмеялся, вспомнив, как при спуске с перевала перевернулась нарта одного из каюров.

Американцы озадаченно посмотрели на него, и граф в красках поведал им о случае с незадачливым каюром, вызвав улыбки и у них обоих.

– Спасибо вам за ваши советы, Алекс. У меня, честно говоря, после увиденных вблизи угрюмых заоблачных вершин только сейчас несколько отлегло от сердца, – признался Уильямс.

Глава 10

В прериях

По возвращении в поселок Воронцова ожидала новость: прибыл один из сагаморов Минненоты, недавно гостивший у Яндоги вместе с вождем и воином-переводчиком, и сейчас он с нетерпением ждал встречи с Повелителем Духов.

Перекусив на скорую руку, Алексей Михайлович и Чучанга поспешили в вигвам Яндоги.

– Алеша, – сразу после взаимных приветствий взволнованно обратился к Воронцову вождь, – Минненота попросил меня незаметно проверить, нет ли у границ моих владений воинов племени гуронов! А если вдруг есть, то выяснить, сколько их. По понятным тебе причинам отказать я ему не могу, но, к сожалению, мои воины тоже не смогут провести разведку – ввиду отсутствия у них мустангов. Поэтому вся надежда только на тебя и Чучангу!

Алексей Михайлович задумался. Ввязываться в междоусобицу индейских племен в его планы отнюдь не входило. Достаточно было вспомнить имена Магеллана, Кука и других мореплавателей и путешественников, погибших в стычках с туземцами, чтобы у него не возникло ни малейшего желания пополнить сей печальный список. Одно дело – рисковать жизнью для достижения поставленной перед собой цели, и совсем другое – рисковать ею же ради воинственных интересов индейских вождей.

– Минненота уже встал на тропу войны с гуронами? – спросил Воронцов сагамора после паузы, во время которой Яндога буквально с мольбой в глазах ожидал его решения.

– Нет. Наш вождь решил отрыть томагавк только после моего возвращения, – ответил тот.

Ответ сагамора несколько менял суть дела, хотя у графа по-прежнему не было уверенности в том, что хитроумный Минненота не задумал использовать их разведывательную поездку именно в качестве предлога для объявления войны гуронам. Например, в случае нападения тех на его как бы «союзников». Наверняка ведь вождь дакота прекрасно понимал, что Яндога не посмеет отказать ему в его просьбе и что никто из тлинкитов – кроме Повелителя Духов и его молодого спутника-индейца с орлиными перьями на голове – не способен будет справиться с разведывательным заданием. Появление же бледнолицего в сопровождении индейца-тлинкита во владениях гуронов будет воспринято последними по меньшей мере подозрительно.

– Чучанга, что ты сам-то по этому поводу думаешь? – спросил Алексей Михайлович помощника.

– Алеша, я должен помочь своим соплеменникам, – коротко ответил тот, и граф заметил, сколь радостно засветились глаза вождя.

– Вот тебе и наш ответ, Яндога, – резюмировал Воронцов. И повернулся к сагамору: – Как скоро мы должны провести разведку?

– Чем быстрее, тем лучше, Повелитель Духов, – не задумываясь ответил тот.

И Воронцов с Чучангой покинули вигвам вождя.

* * *

Алексей Михайлович наполнил два бизоньих рога – для себя и своего спутника – порохом до самого верха, тщательно обернул их замшей и перевязал тонкими ремешками. Затем проверил наличие свинцовых пуль и пыжей в кожаных сумках и добавил недостающее количество. Чучанга тем временем сосредоточенно точил о кусок кремня охотничьи ножи.

Неожиданно полог откинулся, и в вигвам, как всегда бесцеремонно, ввалился неунывающий Майкл.

– И куда это вы, интересно, собираетесь, друзья? – немедленно осведомился он, окинув быстрым взглядом внутренность вигвама.

– Решили прогуляться до наших северных соседей, – буркнул Воронцов, не отрываясь от дел.

– И надолго ли, если не секрет? – Шальные глаза американца загорелись азартным блеском.

– Может быть, навсегда.

– Не понял… – опешил тот.

Алексей Михайлович рассмеялся.

– Я имел в виду, что наши с Чучангой шевелюры вполне могут приглянуться гуронам для пополнения их коллекции скальпов.

– Ну и шутки у вас, Алекс! – воскликнул Майкл, смахивая со лба выступивший пот.

– Отнюдь, Майкл, я нисколько не шучу.

Постояв некоторое время в полном замешательстве, американец затем столь же стремительно исчез.

«Побежал за подкреплением», – догадался Алексей Михайлович и перевел их краткий разговор Чучанге.

Индеец рассмеялся, в очередной раз порадовавшись остроте ума старшего товарища.

Воронцов не ошибся: не прошло и пяти минут, как в их вигвам снова заявился возбужденный Майкл, но уже в сопровождении Уильямса.

– Чем это вы, Алекс, так всполошили моего приятеля? – озабоченно поинтересовался Уильямс.

Воронцов вкратце рассказал ему о разговоре с неожиданно прискакавшим к Яндоге сагамором вождя племени дакота. Упомянул вскользь и о своих опасениях, связанных с выполнением порученного им с Чучангой задания.

Недолго подумав, Уильямс изрек:

– Да вроде бы ничего опасного в этой вашей поездке не предвидится. Посмотрите хотя бы на нас с Майклом: мы преодолели тысячи миль по прерии, населенной различными племенами индейцев, и, как видите, живы и здоровы…

– Это, конечно, безмерно меня радует, Уильямс. Однако нам с Чучангой предстоит проехать по территории гуронского племени, готовящегося к войне с племенем дакота. И гуронам, я уверен, известно, что тлинкиты являются союзниками дакота. Теперь представьте их реакцию, когда они увидят на своей земле одного из младших вождей тлинкитов, да еще в компании с каким-то бледнолицым…

– Пожалуй, ваши опасения не напрасны, Алекс, – задумчиво, как бы размышляя вслух, проговорил Уильямс. – Что ж, тогда мы с Майклом готовы сопровождать вас в этой поездке! – Он выразительно глянул на приятеля, и тот утвердительно кивнул.

Переведя слова американца Чучанге, Воронцов сказал:

– Благодарю за поддержку, Уильямс, но я сомневаюсь в целесообразности шага, который вы собираетесь предпринять ради нас. Почему? Извольте, объясню… Во-первых, два всадника – это просто путники, а четыре – это уже вооруженный отряд, который может быть воспринят гуронами как угроза. Во-вторых, ваши нарраганзеты слишком медлительны, и если гуроны станут преследовать нас на мустангах, вам от них не уйти. В-третьих, вы готовитесь к серьезной экспедиции по обследованию Скалистых гор, и я не вправе подвергать вас неоправданному риску. Поэтому позвольте выразить вам еще раз свою признательность за предложенную помощь, но я, вы уж не обессудьте, вынужден от нее отказаться.

– Вы, Алекс, – неожиданно вспылил Майкл, – вправе распоряжаться только своей жизнью и жизнью вашего напарника! Но у вас нет никакого права обвинять нас с Уильямсом в трусости!

– Я и не обвинял вас, Майкл, – мягко улыбнулся Алексей Михайлович, – ибо глупо было бы обвинять в трусости людей, решившихся покорить неприступные Скалистые горы.

– Не горячись, Майкл! – одернул приятеля и Уильямс. – Алекс и не думал подозревать нас в трусости. Он всего лишь предупредил о риске нарваться на неприятности в предстоящей поездке и сделал это, кстати, весьма деликатно и аргументировано.

Майкл послушно смолк, однако по его лицу было видно, что он все еще негодует.

«Безумно храбр, но именно безумно, – отметил мысленно Алексей Михайлович. – Не терпит ни малейшего сомнения в собственной неустрашимости. Качество, достойное уважения, но в определенной ситуации и опасное, ибо непредсказуемое».

– И все-таки, Алекс, – спокойно продолжил меж тем Уильямс, – я настаиваю на своей просьбе сопровождать вас с Чучангой в вашей грядущей поездке и посему вопрос о нашем с Майклом участии в разведке прошу считать решенным. – Он вопросительно уставился на графа в ожидании его последнего, решающего слова.

– У нас в России в таких случаях говорят: «Без меня меня женили», – вздохнул Воронцов. – Но раз вы настаиваете, господа, прошу приступить к подготовке к походу немедленно. Выезд группы назначаю на утро завтрашнего дня, – по-военному четко распорядился он.

– Слушаюсь, мой генерал! – вытянувшись по стойке «смирно», зычно отрапортовал вмиг засиявший Майкл.

– Похоже, недаром ты служил волонтером в отряде генерала Рикорда, – рассмеялся Уильямс.

– Не мешало бы и некоторым другим пройти эту школу, вместо того чтобы протирать штаны на университетских скамьях, – заносчиво ответил тот.

– Каждому свое, Майкл. Каждому свое… – философски ответил ученый.

* * *

Ранним утром разведывательный отряд из четырех всадников прибыл к вигваму вождя, возле которого уже толпились все жители селения, пожелавшие проводить храбрецов в дальний и наверняка опасный поход. Рядом с Яндогой стоял сагамор Минненоты. Лицо его хранило полную непроницаемость, однако живой блеск черных глаз выдавал удовлетворенность происходящим.

Майкл посоветовал приторочить ружья к седлам так, чтобы можно было быстро взять их в руки, и все последовали его совету. Кучум возбужденно повизгивал в предвкушении скорой поездки с хозяином, но тот неожиданно скомандовал:

– Лежать, Кучум! Жди!

Пес послушно лег на землю, вытянув передние лапы и положив на них умную морду. Алексей Михайлович, увидев его глаза, полные невыразимой тоски, не выдержал:

– А может, Чучанга, все-таки возьмем Кучума с собой? Мне кажется, его острое зрение и отличное чутье могут нам пригодиться.

Индеец благодарно посмотрел на графа, ибо и сам с несказанной болью в душе переживал предстоящую разлуку с верным другом. Кучум же, услышав свою кличку, тотчас насторожился, вскинул голову и навострил уши.

– Кучум, ко мне! – приказал Чучанга.

И пес, одним рывком вскочив на все четыре лапы, тут же радостно завертелся вокруг кобылицы хозяина.

– Вперед! – подал команду Алексей Михайлович, и отряд двинулся в путь, сопровождаемый ободряющими возгласами провожающих.

* * *

Маленький отряд ступил на землю Великой прерии. В места, где человеческий глаз почти не встречает деревьев, холмов и оврагов. Одна лишь степь, словно зеленое море, убегает в безбрежную даль. И только слева виднеется вдали горная цепь, вершины которой упираются в белые облака…

Люди и лошади словно плыли по зеленым волнам пышно разросшейся густой и пестрой травы, насквозь пропитавшей воздух ароматами степных цветов и растений. Высоко-высоко в бледно-голубом небе мелькали черные точки: это степные коршуны парили в поднебесье, зоркими глазами высматривая с огромной высоты добычу.

Ехать решили на северо-запад, не теряя из виду Скалистых гор, по территории дакота, чтобы после пересечения условной границы Канады повернуть, как договорились с сагамором Минненоты, на восток.

– Надо же, – не сдержал удивления Майкл, – как вымахала в прерии трава всего за какую-то неделю! Вон даже Кучум теперь трусит позади нас, хотя раньше всегда резво бежал впереди.

Всадники дружно обернулись. Действительно: пес смиренно бежал за отрядом по проложенной лошадьми в высокой траве борозде.

– Чему же ты удивляешься, дружище? – рассудительно заметил Уильямс. – Просто Кучум – умная собака. Видит, что трава вымахала по лошадиное брюхо, вот и не хочет утонуть в ней, ничего не видя перед собой.

– Кучум, друзья, еще сгодится нам, я уверен. Только в свое время и в другом месте, – пророчески обронил Воронцов.

* * *

Спустя сутки пейзаж стал постепенно меняться. Посреди травяных просторов начали появляться островки молодых дубков и орешника, а к вечеру они и вовсе сменились небольшими рощицами, по опушкам которых протекали многочисленные ручьи.

– Судя по приметам, которыми с нами поделился сагамор Минненоты, завтра мы должны пересечь канадскую границу и углубиться уже во владения племени гуронов, – произнес Алексей Михайлович, и в голосе его явственно прозвучало беспокойство.

– Не слишком ли вы драматизируете ситуацию, Алекс? – скептически фыркнул Майкл. – Мы с Уильямсом, следуя по бескрайней прерии, населенной разными племенами индейцев, тоже, конечно, опасались возможных неприятностей от встреч с ними, но отнюдь не в такой степени, как вы.

– Вынужден напомнить вам, Майкл, что сейчас мы находимся не на увеселительной прогулке, а направляемся в глубь территории врага, – парировал Воронцов.

– Алекс прав, Майкл, – вступил в разговор Уильямс. – Нам просто необходимо соблюдать сейчас все меры предосторожности. По крайней мере мне совсем не хочется, чтобы мой скальп украшал щит какого-нибудь индейца.

– Береженого и Бог бережет, – подвел итог краткой дискуссии Алексей Михайлович. – Тем более я не исключаю возможности встречи с гуронами и здесь, на границе их владений с владениями дакота.

– Зато эти милые рощицы в случае чего смогут сослужить нам добрую службу, – оптимистично заявил Майкл. – Поскольку отряд у нас небольшой, мы сможем легко и надежно укрыться в них, тогда как гуронам, ввиду их многочисленности, они вряд ли помогут.

* * *

Теперь впереди отряда ехал уже Майкл – как наиболее опытный из всех путешественник по прериям. Вняв, видимо, предостережениям Алексея Михайловича, он изредка привставал в стременах, пристально вглядываясь вдаль и даже к чему-то принюхиваясь. Однако воздух был чист и свеж, в нем не чувствовалось ни малейшей примеси дыма костров, могущих служить признаком близости индейского лагеря или передового отряда гуронов.

– Пока все спокойно, – время от времени докладывал спутникам впередсмотрящий (так называл теперь Майкла Воронцов, успевший приобщиться к флотским порядкам и терминам за время плавания на «Надежде»).

В полдень разведчики остановились в тенистой рощице и наскоро, не разводя из осторожности костра, перекусили холодным отварным мясом, завернутым, чтобы не протухло, в листья лопуха. Вместо хлеба погрызли сухари, запив непритязательную трапезу кристально чистой водой из протекавшего рядом ручья. Бедному Кучуму пришлось довольствоваться одной только юколой, зато лошади вдоволь насытились росшей вдоль ручья сочной травой.

Воронцов и Чучанга не отказали себе в удовольствии раскурить после обеда по трубке. Когда граф, выпустив струю дыма, вопросительно посмотрел на Уильямса, тот поморщился и отрицательно покачал головой.

– Нет уж, Алекс, травитесь сами! А мы с Майклом лучше сухариками побалуемся.

Подкрепившись, отряд снова тронулся в путь.

Не успели отмахать и полверсты, как неожиданно сзади послышался непонятный гул.

– Бизоны! – крикнул Чучанга, замыкавший кавалькаду.

Гул нарастал.

– Майкл! Гоните вон к той рощице! – распорядился Алексей Михайлович, указав рукой на видневшиеся впереди и чуть правее направления их движения деревья. – Иначе растопчут!

«Впередсмотрящий» вздыбил коня и послал его галопом к спасительной рощице. За ним помчались и остальные всадники. С ходу влетев в самую гущу рощи, остановились и замерли в ожидании: что произойдет дальше?

С их места хорошо просматривалась темно-коричневая масса, надвигающаяся с юга. Постепенно она увеличивалась в размерах, и уже можно было различить отдельных животных. Дорогу прокладывали старые быки с огромными всесокрушающими рогами, за ними, тесно сбившись в кучу, двигались самки и телята. По обеим сторонам стада мчались крепкие быки, чтобы в случае чего защитить сородичей от нападения степных хищников.

Бизоны рвались на север, явно гонимые паническим чувством страха. Но какова была причина этого страха?

– Индейцы? – озвучил одну из версий Алексей Михайлович и вопросительно посмотрел на Майкла.

– Не похоже, Алекс. Мне довелось однажды видеть охоту индейцев на бизонов и даже поучаствовать в ней. Бизоны, конечно, уходили в сторону от охотников, но столь панического бегства я у них не наблюдал. Нет, в данном случае животных напугало что-то другое…

– Как бы там ни было, нам все равно придется ждать, пока стадо обезумевших бизонов не промчится мимо нас, – философски изрек Уильямс, славящийся аналитическим складом ума.

– Вынужден согласиться с вами, Уильямс, поскольку альтернативы попросту не существует, – поддержал его Воронцов.

Стадо не было особо многочисленным, поскольку сезон миграции бизонов, когда поголовье особей увеличивается в несколько раз, еще не наступил. Данное стадо насчитывало не более двухсот-трехсот животных, но они мчались чересчур стремительно, оглашая при этом окрестности громким мычанием и зычными протяжными вздохами. Земля под копытами сотен крепких ног буквально гудела и дрожала. Лишь изредка приостанавливаясь, чтобы схватить клочок свежей травы, бизоны вновь продолжали свой бешеный бег к северу.

Мимо рощицы с укрывшимися в ней разведчиками стадо пронеслось за считанные минуты. На вновь открывшихся взорам просторах мелькнуло вдали небольшое стадо косуль, однако никаких возможных преследователей так и не появилось.

Спутники недоуменно переглянулись. И вдруг Чучанга забеспокоился.

– Алеша, – чуть ли ни шепотом обратился он к Воронцову, – ты ничего подозрительного не чувствуешь?

– Вроде бы нет… – неуверенно произнес тот. – А ты что-то заметил, Чучанга?

– Я чувствую запах гари, Алеша! И мое обоняние никогда еще меня не подводило!

Алексей Михайлович перевел слова помощника американцам, и те тоже принялись тревожно принюхиваться.

– Точно, Алекс, запах дыма! – воскликнул Майкл. – Степной пожар! Прерия горит!

– Полагаю, этот пожар могли устроить только индейцы, – раздумчиво проговорил Уильямс. – Вопрос: зачем? Неужели догадались о нашем здесь присутствии? Однако ветер, хотя и слабый, дует с юга, а мы с вами едем как раз оттуда. И при этом никаких индейцев там не видели…

– Они могли обнаружить борозду, которую, словно плугом, оставил в высокой траве наш отряд, – в тон ему ответил Алексей Михайлович.

– А уж определить количество лошадей и направление их движения для таких опытных следопытов, как индейцы, – плевое дело, – авторитетно заявил Майкл.

– Следовательно, – продолжил выстраивать логическую цепочку Воронцов, – индейцам известны и численность нашего отряда, и направление нашего движения. Но тогда зачем, спрашивается, нужно было поджигать прерию вместо того, чтобы просто-напросто окружить нас и уничтожить?

– Мне кажется, Алекс, – высказал догадку Уильямс, – что раз уж эти гуроны столь опытные следопыты, то они могли определить и то, что две из четырех лошадей не являются мустангами и, значит, принадлежат не индейцам, а белым людям.

Алексей Михайлович признательно пожал ему руку.

– Да, господа, это в корне меняет все дело. Одно дело – индейцы, и совсем другое – белые люди, к которым гуроны, насколько мне известно, относятся весьма неоднозначно. Я прав, Майкл?

– Абсолютно, Алекс, – подтвердил тот мысль графа.

– Именно поэтому они, обнаружив наши следы, и решили поджечь прерию! Чтобы отрезать нам путь назад, на юг, и тем самым обойти нас с востока, устроить засаду и затем внезапно напасть. Разумеется, с целью взять в плен и доставить к вождю, дабы выяснить наши намерения.

– А уж выбивать показания из пленных у «столба пыток» краснокожие умеют, не сомневайтесь! – мрачно констатировал Майкл.

– Но тогда нам не остается ничего другого, как уходить от пожара на север вслед за бизонами, – развел руками Алексей Михайлович. – Или у кого-то есть другие предложения?

– Увы, их просто не может быть, – вздохнул Уильямс.

Воронцов окинул озабоченные лица спутников командирским взглядом и скомандовал:

– Тогда вперед, друзья! Не будем терять времени даром – запах гари с юга становится все сильнее, а если, не дай Бог, еще и ветер вдруг усилится… – Он не договорил, безнадежно махнув рукой, но все и так прекрасно поняли, что хотел им сказать граф.

* * *

Отряд на рысях помчался по широкой дороге, проложенной бизонами в буйной траве прерии. Теперь впереди резво бежал Кучум, радуясь открывшемуся глазам простору. И чем дальше отряд продвигался на север, тем чаще и взволнованнее всадники оглядывались назад, откуда их нагоняла пелена дыма.

Неожиданно Кучум замедлил бег, и шерсть на его холке встала дыбом.

Разведчики тоже остановились и даже привстали в стременах, однако ничего подозрительного в том направлении, куда напряженно смотрел пес, не заметили.

Тогда Воронцов соскочил со своего жеребца, схватил Кучума в охапку и подал его индейцу. Чучанга, мгновенно разгадав намерение графа, усадил пса на спине мустанга впереди себя. Надежно придерживаемый хозяином, Кучум тут же вытянулся в струну и, повернув голову вправо от дороги, проложенной бизонами, угрожающе зарычал.

– Гуроны! – уверенно выкрикнул Чучанга, махнув рукой в ту же сторону, куда смотрел Кучум.

Возглас индейца взвинтил и без того напряженные нервы разведчиков.

– Что будем делать, друзья? – взволнованно обратился Алексей Михайлович к американцам.

– Кажется, ваше предположение о засаде подтвердилось, Алекс, – неохотно выдавил из себя Майкл. – Думаю, сейчас гуроны наблюдают за нами из укрытия.

– Бр-р, пренеприятнейшее ощущение, – брезгливо передернул плечами Уильямс. – Как будто прохаживаюсь нагишом среди достопочтенной публики…

Снисходительно усмехнувшись, Майкл продолжил:

– Судя по всему, они готовятся к нападению, раз подпустили нас на такое расстояние, что их учуяла собака. К сожалению, мы, в отличие от них, не знаем численности их группы. Хотя резонно предположить, – он недобро усмехнулся, – что она в несколько раз превышает нашу. Поэтому предлагаю в открытый бой не вступать, а, как говорится, подобру-поздорову уносить ноги. Напрашивается вопрос: куда бежать? Мы знаем, что к югу от нас – горящая прерия, на севере – засада, а на востоке сосредоточены основные силы гуронов. Следовательно, свободным для нас остается лишь запад, – он указал в сторону синеющих у горизонта гор.

– Во многом вы правы, Майкл, – одобрительно кивнул Воронцов, – только не следует скидывать со счетов, что гуроны, столь удачно заманившие нас в эту ловушку, могли выставить еще одну засаду – на пути нашего легко прогнозируемого отхода на запад. Чтобы самим тем временем ударить нам в тыл.

– Ну что ж, стратеги, – глубокомысленно изрек молчавший доселе Уильямс, – вы только что нарисовали наглядную картину, из которой следует, что бой с индейцами неизбежен. Посему прошу у вас, Алекс, прощения за свой скептицизм по поводу вашего дальновидного предупреждения о возможном вооруженном столкновении с индейцами.

– Сейчас это не имеет никакого значения, Уильямс, – отмахнулся граф и вскинул руку, призывая всех ко вниманию: – Господа, убедительно прошу вас при столкновении с индейцами, а этого нам и впрямь избежать уже не удастся, стрелять только в их лошадей! – Увидев на лицах американцев недоумение, пояснил: – Не стоит давать гуронам повод действовать в дальнейшем по отношению к тлинкитам в соответствии с принятым у индейцев принципом «скальп за скальп». Тем более воин без мустанга – все равно уже воин лишь наполовину.

Янки понимающе кивнули, а в глазах Чучанги, которому Воронцов озвучил свою просьбу по-тлинкитски, отразилось чувство благодарности за заботу графа о его соплеменниках.

* * *

Двинулись дальше, но ехали в напряженном молчании, ибо каждый был охвачен чувством близкой опасности. И не зря. Очень скоро впереди раздался зловещий свист, и мужественное лицо Майкла резко побледнело.

– Иккискот![31] – взволнованно воскликнул он. – Так индейцы подают сигнал к атаке!

– Вперед! За мной! – быстро скомандовал Воронцов и направил мустанга крупной рысью на запад.

Сзади раздался боевой клич пустившихся в погоню индейцев, и отряд разведчиков перешел на галоп.

В нескольких сотнях шагов позади их отряда мчались мустанги, на спинах которых вместо седел красовались попоны из голубой материи. Восемь индейцев неслись, размахивая длинными копьями и небольшими, украшенными скальпами круглыми щитами из кожи буйволов. На тропу войны индейские воины всегда выходили с обнаженными торсами, поэтому у некоторых преследователей грудь была расписана пестрыми красками, у других – покрыта татуировками. Длинные черные волосы гуронов развевались за плечами, как конские гривы, а головные повязки из тонкой кожи, расшитые бисером и украшенные маленькими зеркальцами, издавали слабый, но мелодичный перезвон.

Голова мчавшегося на резвом скакуне впереди всех всадника была украшена живописно развевающимся убором из длинных орлиных перьев, спускавшихся на спину, в руках он сжимал ружье. Судя по всему, это был один из сахэмов[32] гуронов.

– Индейцев всего восемь, и у них одно ружье на всех! Так что силы почти равны! – торжествующе прокричал на скаку Майкл, и лица его спутников несколько просветлели.

* * *

В ходе погони быстроногие мустанги Воронцова и Чучанги закономерно оторвались от более тихоходных лошадей американцев, и индейцы стали нагонять последних.

– Придержи кобылицу! – крикнул Алексей Михайлович Чучанге, одновременно сдерживая стремительный бег и своего жеребца. Когда же Майкл и Уильямс поравнялись с ними, громко скомандовал: – Ружья – к бою! – Как только эта команда дружно и быстро была всеми исполнена, последовала новая, протяжная: – Отря-я-яд, стой!

Все четверо круто осадили лошадей и развернули их в сторону преследователей. Гуроны, не ожидавшие подобного маневра, по инерции стали накатываться на них лавиной.

– В лошадей – цельсь!

Разведчики вскинули ружья к плечам.

Сахэм, увидев наведенные на него стволы ружей, вздыбил коня, чтобы прикрыть себя его телом.

– Пли!

Ружья дружно и оглушительно извергли пламя.

Четыре передние лошади рухнули наземь как подкошенные и задергались в конвульсиях, причем упавший конь сахэма придавил хозяину ноги. Остальные же скакуны, напуганные грохотом близкого ружейного залпа и, видимо, еще не привыкшие к подобным звукам, шарахнулись в стороны, сбросив с себя всадников, которые от неожиданности сползли с их спин вместе с попонами. Из всех преследователей только один, видимо, самый ловкий, смог-таки удержаться на коне, вцепившись в его гриву. Подняв мустанга на дыбы и высоко вскинув длинное копье, он бесстрашно кинулся на чужаков.

Положение приняло критический оборот: ружья разряжены, и защититься от разъяренного индейца, глаза которого метали громы и молнии, было больше нечем. Неожиданно для всех Майкл выхватил из притороченной к седлу сумки длинноствольный пистолет. Конечно, до убойной силы ружья этому оружию было далеко, но Майкл все же прицелился и нажал на спусковой крючок. Однако выстрела, увы, не последовало: «секретное оружие», о существовании которого никто из спутников даже не подозревал, дало осечку. Как потом выяснилось, Майкл просто забыл подсыпать пороху на полочку пистолета для притравки (то есть для воспламенения порохового заряда).

Последняя надежда на спасение рухнула…

И тут навстречу атакующему их гурону внезапно бросился Кучум. Бросился молча, даже без своего знаменитого рыка. Разбежавшись, пес взвился в прыжке и вонзил острые крепкие клыки в ногу мустанга выше колена, а затем под тяжестью своего тела плюхнулся на землю, так и не разжав челюстей, из которых торчал кусок вырванной плоти. Конь жалобно заржал и, захромав на обагрившуюся кровью ногу, ошалело шарахнулся в сторону. На сей раз всадник удержаться на нем уже не смог.

– Четвероногий Воин! – наградил Майкл восторженным эпитетом Кучума, и Чучанга гордо вскинул голову.

– Заряжай ружья! – вновь раздалась повелительная команда Алексея Михайловича, которому было пока не до проявления восторгов.

Не дожидаясь, когда гуроны отловят своих лошадей, отряд разведчиков рысью поскакал прочь. Позади раздался звук запоздалого выстрела: это сахэм, выползший наконец из-под придавившего его коня, разрядил в беглецов свое ружье. Но выстрел, сделанный скорее всего от отчаяния, не причинил «разведчикам» никакого вреда.

Однако почти сразу вслед за выстрелом из рощицы справа наперерез им выскочили еще четыре всадника. На расстоянии ружейного выстрела индейцы пригнули головы, прильнув к шеям лошадей, но разведчикам именно это и надо было. Они остановились, подпуская неприятеля ближе. Затем грянул залп, и лошади преследователей покатились по высокой траве вместе со своими седоками.

– И снова – предсказанная вами засада, Алекс, – улыбнулся Майкл, перезаряжая ружье. – Правда, на сей раз не очень уж и опасная.

– Любой более-менее разбирающийся в военном деле человек догадался бы о наличии второй засады, – пожал плечами Воронцов. – Что же касается ее опасности, Майкл, то, думаю, вы были бы о ней совсем иного мнения, не успей мы перезарядить ружья. Ведь одного Кучума на четырех мустангов явно не хватило бы.

– И тогда индейцы были бы в восторге от твоего рыжеволосого скальпа, Майкл, – рассмеялся Уильямс.

– Тебе бы только подтрунить лишний раз надо мной, – обиженно взглянул на него Майкл и демонстративно повернулся к графу: – А где вы так лихо научились командовать, Алекс? Вы, случаем, не военный ли? – с некоторой даже долей зависти полюбопытствовал он.

– Вот вы, Майкл, служили, как я слышал, в свое время волонтером, то есть рядовым. А я, тоже в свое время, был унтер-офицером кирасирского полка гвардии.

– Гвардии?! – ошеломленно воскликнул тот. – Так ведь чин унтер-офицера приравнивается к офицерскому!

– Я знаю, – улыбнулся Алексей Михайлович.

– Но почему же вы не продолжили военную службу, если не секрет? – не отставал неугомонный Майкл. – Ведь блестящая карьера офицера при ваших способностях да при графском титуле вам была бы обеспечена.

– Потому что Алекс посчитал более достойным для себя занятием протирку штанов на университетской скамье, – со смехом ответил за Воронцова Уильямс.

Алексей Михайлович тоже невольно улыбнулся.

– Мой отец – генерал кавалерии, кстати, – рассуждал точно так же, как вы, Майкл. – Американец расплылся в улыбке. – Но я, как правильно заметил ваш друг, предпочел карьере офицера занятие наукой. Так что не взыщите уж…

– Ну да, каждому свое, как любит приговаривать наш Уильямс, – примирительным тоном произнес Майкл. – Хотя, честно говоря, я получаю огромное удовольствие от общения с вами, учеными людьми.

– Еще бы! Это тебе не байки травить с волонтерами в отряде генерала Рикорда, – вновь усмехнулся, но уже по-доброму, Уильямс.

Ружья были заряжены и вновь приторочены к седлам. Запах гари, приносимый легким ветерком с юга, с каждой минутой усиливался.

– Все! Дело сделано! Пора позаботиться и о себе, – подвел итог боевой операции Воронцов и повел отряд на запад, подальше от грозившей с юга опасности.

* * *

На ночлег остановились у рощицы на берегу ручья и, уже не таясь, развели костер. Чучанга еще по дороге успел подстрелить косулю и теперь нанизывал на упругие, очищенные от листьев древесные прутья куски мяса, чтобы, когда костер прогорит, поджарить их на углях. Кучум лежал рядом в ожидании вкусных косточек забитой хозяином косули. Расседланные лошади на коротких привязях паслись на небольшой лужайке.

Алексей Михайлович отошел к краю стоянки. Прерию освещал призрачный голубоватый свет луны, и лишь далеко на северо-востоке мелькали всполохи бушевавшего там степного пожара.

С наступлением ночи степь оживилась: мириады скрывающихся в густой траве насекомых огласили ее просторы разнообразными, на все лады, звуками. Время от времени издалека доносились то крик неведомой ночной птицы, то жалобный вой койота, выбравшегося, видимо, в сумерках из своей норы на поиски добычи.

Первозданность степи очаровывала. И Алексей Михайлович в который уже раз мысленно поблагодарил судьбу за то, что она забросила его в эти дикие, но совершенно удивительные края, отделенные от отчего дома многими тысячами верст.

Когда ужин созрел, путники уселись вокруг костра, от которого остались только слабо тлеющие угли.

– Эх, сейчас хотя бы самую малость «огненной воды» пригубить, – мечтательно вздохнул Майкл, с аппетитом жуя ароматный кусок жареного мяса. – Но Алекс на время нашей вылазки объявил сухой закон, а мы, американцы, как известно, граждане законопослушные…

– Особенно когда находимся за пределами своей страны, – хохотнул Уильямс.

– Кстати, Алекс, – сменил тему разговора Майкл, – а как вы оцениваете результаты нашей разведки?

– Безусловно, положительно. Особенно если учесть, что все мы, слава богу, остались живы и здоровы.

– Причем во многом благодаря Кучуму, нашему Четвероногому Воину, – Майкл любовно погладил пса по голове, и тот с готовностью подставил ему под руку ухо. – Надо же, – подивился американец, – зверовой же ведь пес, а смотри-ка, как отзывчив на ласку!

– Ха, ты, небось, тоже замурлыкал бы, приласкай тебя сейчас какая-нибудь женщина, – снова подковырнул приятеля Уильямс.

– Ну, это уж само собой, – ничуть не обиделся тот. – Только я ведь почти что траппер, вольный бродяга. Так что неизвестно, когда со мной такое чудо случится, – ностальгически вздохнул он.

– Ничего, дружище, вот вернемся за Миссисипи – там и отведешь свою грешную душу в обществе девиц определенного поведения, – усмехнулся Уильямс.

– Вот ученый ты вроде человек, Уильямс, но не шибко, похоже, умный, – беззлобно отреагировал на очередную иронию друга Майкл. – Когда ж это мы, интересно, вернемся-то? Года через два, не раньше… – Он безнадежно махнул рукой.

– Отчего же? – не успокаивался Уильямс. – Возьми пример вон хоть с Алекса! Он-то нашел ведь себе индейскую девушку и, как мне кажется, нисколько о том не жалеет.

Алексей Михайлович улыбнулся.

– Да что ты нас сравниваешь, Уильямс?! Алекс – обстоятельный мужчина, не то что я… – И он снова огорченно махнул рукой.

Перестав подшучивать, Уильямс трогательно обнял безутешного приятеля.

– И все-таки, друзья, я считаю, нам очень повезло, что мы не нарвались на передовой отряд гуронов, – продолжил Воронцов, когда пикировка между американцами благополучно закончилась.

– Почему вы считаете, что мы столкнулись не с передовым отрядом? – живо поинтересовался Уильямс.

– Сужу по численности и вооружению. Двенадцать человек с одним-единственным ружьем на всех – слишком уж несолидно для передового отряда. Скорее всего, мы имели дело с разведывательным отрядом, аналогичным нашему. Ведь если бы у Яндоги имелись мустанги, численность нашего отряда была бы, думаю, не меньшей, чем у гуронов. Кроме того, у лошадей гуронских воинов не было седел – потому-то после нашего залпа, напугавшего их мустангов, всадники и посыпались с них как груши с дерева вместе с попонами.

– А вот сахэм, – вступил в разговор Майкл, – единственный, кто сидел в седле, зацепился, видно, мокасином за стремя, потому и не смог вовремя спрыгнуть с падающего коня. Зато тот, на наше счастье, придавил его ноги своей тушей, лишив тем самым возможности воспользоваться ружьем.

– Справедливое и существенное замечание, – кивнул Алексей Михайлович. – А посему позвольте выразить вам, друзья, огромную благодарность за желание присоединиться к нашему с Чучангой предприятию. – Он сделал признательный полупоклон в сторону американцев. – Ведь вдвоем мы точно не смогли бы отбить атаку гуронов.

– Это мы должны благодарить вас, Алекс, – возразил Уильямс. – Ведь если бы во время преследования нас индейцами вы с Чучангой не придержали своих мустангов и не дождались бы нас с Майклом, вряд ли мы сидели сейчас с вами у костра и вели бы задушевную беседу…

– А моя огненная шевелюра уже украшала бы вигвам сахэма, ни дна ему, ни покрышки! – Майкл даже сплюнул от негодования.

– Ты бы лучше вовремя следил за своим пистолетом и уж тем более не прятал бы его от своих товарищей, – упрекнул его Уильямс.

– Выходит, Уильямс, вы тоже не знали о наличии у Майкла пистолета?! – удивился Алексей Михайлович.

– Выходит, что так, Алекс, – угрюмо посмотрел тот на приятеля, и граф удивился еще раз, впервые увидев отразившееся на лице Майкла смущение. – Оказывается, не все просто в наших с ним отношениях: вот так годами бродишь бок о бок по прериям и знать не знаешь, что он держит у себя за пазухой.

– Черт бы побрал этих мерзких гуронов! – воскликнул вдруг в сердцах Майкл. – Нет, ну разве можно вести подобные разговоры, когда ни в одном глазу?! Ведь хотел же прихватить с собой хотя бы толику виски! На всякий случай, для профилактики, так сказать… Да побоялся, что Алекс не одобрит моей самодеятельности.

– Сейчас, пожалуй, и одобрил бы, – невольно улыбнулся Воронцов.

– Так в чем же дело?! – обрадованно воскликнул Майкл и, резво вскочив с травы, помчался искать свою лошадь.

Уильямс усмехнулся:

– Надо же, оказывается, даже у Майкла иногда пробуждается совесть.

– Просто он понял, что опасность уже миновала, – заключил Алексей Михайлович.

* * *

Вернувшись, Майкл под завороженным взглядом Чучанги зубами вытащил пробку из горлышка плоской бутылки и с сожалением сказал:

– Тут, конечно, всего по наперсточку на брата наберется…

– А наперсточек-то, похоже, с копыто твоей лошади, – с сомнением покачал Уильямс головой.

Не обратив на его реплику внимания, Майкл шустро разлил виски по заранее извлеченным из сумок кружкам и торжественно провозгласил:

– За успешное отражение атаки индейцев, друзья! За то, что остались живы, здоровы и невредимы! За мужскую дружбу и взаимовыручку!

Осушив кружки стоя, снова опустились на траву и принялись за мясо.

– Молодец, Чучанга! – похвалил Майкл. – Отличную приготовил закуску!

– Если бы ты принес еще одну бутылочку «воды белых», я прямо сейчас, ночью, подстрелил бы и вторую косулю. И не промахнулся бы, уверяю!

– Да я в твоей меткости нисколько и не сомневаюсь, Чучанга, только лишней бутылочки, увы, у меня все равно нет, – грустно вздохнул Майкл.

Дожевав сочный кусок мяса и раскурив затем трубку, Воронцов спросил:

– Майкл, а что за странное слово вы произнесли, когда со стороны первой засады гуронов раздался какой-то непонятный зловещий звук?

– Иккискот? – Граф утвердительно кивнул. – О, иккискот – это особый свисток, – с готовностью пустился Майкл в объяснения, радуясь смене тяготившей его темы разговора, – который индейцы используют для передачи сигналов на дальние расстояния. Как, например, в нашем случае, когда сахэм решил предупредить дальнюю засаду о начале атаки. Но чаще индейцы пускают иккискот в ход в самый разгар боя! И тогда над полем сражения несутся ни с чем не сравнимые пронзительные свист и трели, напоминающие одновременно и шипение гремучей змеи, и свист летящей стрелы, и какие-то совершенно невообразимые вопли… Одним словом, иккискот – это своего рода шумовое психологическое оружие. Причем при звуках иккискота даже закаленных в боях солдат буквально парализует порой от ужаса… – Он судорожно передернул плечами, пережив, видимо, не самые приятные воспоминания, связанные с применением индейцами иккискотов, и продолжил: – Когда я служил в отряде генерала Рикорда, наш отряд попал однажды под атаку индейцев. Причем не какой-то там жалкой кучки гуронов, как мы сегодня, а нескольких сотен отборных воинов бесстрашных арапахо. С бешено горящими глазами они неслись на резвых мустангах прямо на нас, сопровождая свой натиск непрерывным и душераздирающим воем иккискотов. Пренеприятнейшее, должен вам сказать, ощущение… – Рассказчика снова передернуло, и он замолчал.

– Майкл, а что этот иккискот собой представляет, как выглядит? – вернул его граф к разговору очередным вопросом.

– О, происхождение иккискота ужасно! – поморщился собеседник. – Убив своего врага или запытав его до смерти на «столбе пыток», индеец сначала скальпирует труп, а потом отсекает у него ноги. Из берцовой кости, предварительно дав обглодать ее дочиста красным муравьям, он делает своеобразную трубу наподобие огромного свистка. Это и есть иккискот, который индеец берет с собой в дорогу, если существует вероятность встречи с врагами. Когда же этот индеец умирает, его личный иккискот кладут, как правило, вместе с ним в могилу. Но если наследник этого индейца еще мал, он будет пользоваться отцовским иккискотом до тех пор, пока не обзаведется своим. И лишь после этого зароет старый иккискот в могилу отца.

– Действительно ужасные нравы и обычаи у индейцев, – задумчиво проговорил Алексей Михайлович, посасывая трубку. – Но тем не менее спасибо вам, Майкл, за столь ценные, хотя и не совсем приятные сведения.

– К сожалению, Алекс, изменить что-либо не в наших силах, – философски изрек Уильямс. – Нам остается лишь принять жестокие индейские обычаи и ритуалы как данность.

– Вынужден согласиться с вами, хотя обычаи некоторых так называемых «цивилизованных» народов я считаю не менее дикими и варварскими. Взять хотя бы, к примеру, сжигание заживо «ведьм» на кострах испанской инквизицией или сажание людей на кол польскими шляхтичами…

– Сей печальный перечень можно, увы, продолжать бесконечно, Алекс. Однако предлагаю не терзать более наши души примерами несправедливого мироустройства.

– Принимается, Уильямс, – охотно согласился Воронцов и достал из кармашка куртки часы. – К тому же и спать уже пора, друзья. Договорим лучше через сутки-другие… Уже на месте, в селении Яндоги…

Глава 11

Возвращение

В селении тлинкитов царило возбуждение. Чучанга, окруженный плотным кольцом соплеменников, подробно рассказывал им обо всех перипетиях вооруженного столкновения с гуронами. А заодно и о степном пожаре, и о паническом бегстве от огня стада бизонов, и об атаке степных кочевников во главе с сахэмом на быстроногом скакуне… Когда же он поведал о бесстрашном броске Кучума навстречу воину с длинным копьем и его отчаянном нападении на мустанга этого грозного воина, воздух огласился восторженными криками: «Хуг! Хуг!» А уж упоминание о том, что за этот подвиг янки Майкл назвал Кучума Четвероногим Воином, было встречено и вовсе оглушительным гулом одобрения. Виновник же всеобщего восторга сидел рядом с хозяином и, задрав морду, преданно взирал на него снизу вверх.

И когда Яндога позвал Чучангу в свой вигвам для беседы с сагамором вождя дакота, по толпе тлинкитов прокатился вздох разочарования. Очень уж им хотелось дослушать рассказ Чучанги о приключениях отряда разведчиков под командованием Повелителя Духов.

* * *

Алексей Михайлович подробно доложил Яндоге и его гостю о стычке с гуронами. Сагамор слушал внимательно, уточняя по ходу рассказа интересующие его детали, из чего стало понятно, что он обладает незаурядными воинскими способностями, отточенными в частых междоусобицах индейских племен.

– Повелитель Духов, а ты, случайно, не военным ли был у себя на родине? – неожиданно спросил он.

– Служил когда-то, – уклончиво ответил граф, не желая вдаваться в подробности.

– Повелитель Духов был офицером кавалерии! – гордо выпалил Чучанга, заметив неудовлетворенность сагамора ответом Алеши.

– «Кавалерии»? – переспросил сагамор. – А что это такое?

– Кавалерия – это войско воинов, сражающихся на специально подготовленных боевых конях, – вынужден был пояснить Алексей Михайлович.

– Хм, тогда все ясно, – удовлетворенно хмыкнул сагамор.

– Что именно?

На непроницаемом бронзовом лице дакота впервые проскользнул некий намек на улыбку.

– Твой маневр с остановкой своего отряда, преследуемого гуронами, на всем скаку достоин уважения. Подобное решение мог принять не просто мужественный человек, а только хорошо знающий военное дело, в том числе, как выяснилось, именно ка-ва-лер… – сагамор запнулся на трудном для него слове. – Извини, Повелитель Духов, мне пока нелегко произнести это новое для меня слово, но я нахожу его очень верным. И поскольку мы, дакота, воюем с другими племенами всегда верхом на мустангах, я, пожалуй, тоже возьму на вооружение твой прием в предстоящей войне с гуронами.

– Но рано или поздно ваши враги привыкнут к нему и непременно найдут противодействие, которое пойдет уже во вред вам.

В умных глазах сагамора отчетливо читалось, что он прекрасно понял смысл сказанного бледнолицым.

– Пока гуроны будут привыкать, мы уже успеем разбить их основные силы. А там придумаем, как нам действовать дальше. – Логика сагамора была непрошибаемой, и он подвел итог беседе: – Главным же результатом вашей разведки, Повелитель Духов, стала твоя информация, что гуроны – так же, кстати, как и мы, – боятся обходного маневра с целью нанесения удара во фланг их основным силам. В то же время ваша вылазка подтвердила, что гуроны не станут перебрасывать сюда свои основные силы, иначе им незачем было бы – ради достижения частичного результата – поджигать прерию. Кроме того, вы вывели из строя восемь вражеских мустангов, которые в бою несравненно важнее пеших воинов, не способных оказать существенного влияния на исход военных действий. А твое решение не убивать гуронов позволит теперь тлинкитам, нашим союзникам, избежать мести с их стороны. – На этих его словах Яндога благодарно посмотрел на Алексея Михайловича. – И потому от имени нашего вождя Минненоты я благодарю тебя, Повелитель Духов, и твоих спутников за оказанную племени дакота бесценную помощь. – Приложив правую руку к сердцу, он поклонился Воронцову, едва не коснувшись того длинными орлиными перьями своего головного убора.

– Я рад, что вы столь высоко оценили усилия нашего разведывательного отряда, – сдержанно ответил Алексей Михайлович.

Сагамор меж тем повернулся к Яндоге и важно провозгласил:

– Именем Великого Духа заверяю тебя, вождь тлинкитов, что по первому же твоему зову воины дакота явятся защитить твое племя от любого врага! Но прежде чем я отправлюсь с хорошими вестями к Минненоте, предлагаю по обычаю предков выкурить трубку мира, дабы закрепить наш военный союз.

Яндога со слезами радости на старческих глазах принялся набивать табаком свой древний калюмет, то и дело признательно поглядывая на Алексея Михайловича. Ведь только благодаря ему, Алеше, у его племени появилась теперь надежная защита от каких бы то ни было врагов. А в том, что могущественный вождь дакота непременно выполнит свои обязательства по заключенному между ними военному союзу, старик нисколько не сомневался.

Тем временем сагамор, выпустив клуб дыма изо рта и явно преодолев некоторое смущение, обратился к Воронцову с вопросом:

– Повелитель Духов, в своем рассказе ты упомянул о каком-то коротком ружье, имеющемся у одного из янки. Что это за оружие?

– Это пистолет. Он предназначен для ближнего боя.

– ?!..

– То есть для стрельбы с близкого расстояния. Но у него гораздо меньшая убойная сила, чем у ружья, – пояснил Алексей Михайлович. – Желаешь взглянуть? – Сагамор торопливо кивнул. – Яндога, – обратился граф уже к вождю, – а не пригласить ли тебе в свой вигвам наших друзей американцев? Благо все самые важные вопросы мы все равно уже обсудили.

– Конечно, конечно, Алеша, я не против, – охотно закивал старик.

– Чучанга, позови, будь добр, сюда американцев, только пусть Майкл прихватит с собой пистолет и огневые припасы к нему. – В заключение граф еще что-то шепнул помощнику на ухо, и тот с загоревшимися от счастья глазами помчался выполнять его просьбу.

* * *

Пока прибывшие вскоре американские гости рассаживались в вигваме вождя, Чучанга незаметно передал Алексею Михайловичу бутылку с ромом, которую тот предусмотрительно оставил в их вигваме на видном месте и которую шепотом попросил принести.

– Вот пистолет, о котором ты спрашивал. – Воронцов принял из рук Майкла оружие и передал его сагамору.

Тот осторожно взял его и спросил:

– Заряжен?

– Нет, – ответил Майкл. – Я его заряжаю лишь в случае необходимости.

Сагамор стал рассматривать длинноствольный пистолет с повышенным вниманием.

– И на какое расстояние бьет это короткое ружье? – поинтересовался он.

– Не далее чем шагов на тридцать, – ответил Майкл.

– А нельзя ли посмотреть, как ты из него стреляешь? – с затаенной надеждой в голосе спросил дакота.

– Отчего же нельзя? Можно. Вот только подготовлю сейчас… – Через небольшую воронку Майкл с невозмутимым видом всыпал в ствол пистолета мерку пороха, шомполом дослал пороховой пыж, потом достал из кармашка куртки свинцовую пулю, тоже вкатил ее в канал ствола и зафиксировал еще одним пыжом. Все манипуляции он специально проделывал неторопливо и обстоятельно, ибо сагамор сосредоточенно наблюдал за каждым его действием. Подсыпав в заключение щепотку пороха на полочку для притравки, Майкл с досадой признался: – Вот как раз из-за этой малости, о которой я перед отъездом в прерию совершенно забыл, и произошла осечка при выстреле в мустанга гуронского воина. – Сагамор понимающе кивнул. – Зато теперь вроде бы все в порядке, и оружие, так сказать, готово к употреблению. – Взвесив заряженный пистолет на ладони, рыжеволосый американец вопросительно взглянул на Воронцова.

– Тогда приступим к его испытанию, – резюмировал тот.

Гурьбой покинув вигвам, все участники эксперимента направились к окраине селения. К ним тут же примкнул Кучум, доселе неотлучно сидевший у входа. Неожиданно прямо на глазах у всех с земли вспорхнул вспугнутый человеческими шагами черно-белый красавец тетерев и уселся на ветвь ближайшего дерева.

– Кучум! – коротко скомандовал Чучанга.

Пес тут же метнулся к облюбованному тетеревом дереву и, задрав морду, начал азартно лаять. Тетерев же, уверенный, видимо, в своей полной безопасности, лишь снисходительно посматривал на него сверху вниз.

– Ну! – нетерпеливо подтолкнул Майкла Уильямс.

– Далековато… – с сомнением произнес тот, боясь, видимо, промахнуться и тем самым опростоволоситься перед гостем.

– Майкл, а ты сделай несколько плавных шагов вперед. Не бойся, птица не вспорхнет – она сейчас всецело занята Кучумом, – посоветовал опытный, несмотря на молодые годы, охотник Чучанга.

По его совету Майкл медленно продвинулся чуть вперед, согнул в локте левую руку и, положив на нее длинный ствол пистолета, тщательно прицелился. Потом грохнул выстрел, и тетерев, как-то нелепо подпрыгнув, замертво свалился на землю.

– Готов! – вскричал Майкл, радуясь удачному выстрелу, а Кучум, подхватив дичь, принес и положил ее у его ног. – Ай да пес! Вот ведь умница! Понял, что добычу надо нести не хозяину, а тому, кто ее подстрелил, – возбужденно проговорил американец, лаская Кучума. – Да с тобой охота – одно удовольствие!

– У нас, русских, есть поговорка: «На чужой каравай рот не разевай», – заметил в воспитательных целях Воронцов.

– А я разве собираюсь умыкнуть Кучума? – притворно обиделся Майкл. – Просто хочу сказать, что это самая лучшая охотничья собака из всех, которых мне доводилось видеть!

– Потому-то у нас Чучанга и считается один из самых удачливых охотников, – гордо изрек Яндога.

Сагамор подошел к Майклу:

– А мне можно выстрелить из твоего пистолета?

– Почему бы и нет? – пожал тот плечами и занялся подготовкой пистолета к новому выстрелу.

– Куда бы мне, интересно, пальнуть? – задумчиво спросил сагамор, держа в руке уже заряженный пистолет.

– Да вон хоть в ту сосну, что стоит шагах в двадцати от нас, – посоветовал Майкл. – Прицелься и стреляй.

В точности повторив все движения Майкла, сагамор прицелился и выстрелил. От ствола сосны в разные стороны полетели куски коры. Стрелок, гордо потрясая в воздухе пистолетом, окинул спутников торжествующим взором. Они же, в свою очередь, впервые увидели в нем сейчас не важного и всегда сдержанного сагамора, а простого индейского воина.

– А теперь прошу всех вернуться в вигвам Яндоги, – приподнятым тоном провозгласил Алексей Михайлович. – Думаю, нам необходимо отметить освоение нашим уважаемым гостем нового для него оружия доброй выпивкой!

Все с энтузиазмом откликнулись на его предложение, а из быстрого, но красноречивого обмена взглядами между Уильямсом и Майклом стало ясно, что одной бутылкой рома застолье не обойдется…

* * *

Ранним солнечным утром четверо мужчин стояли у подножия Восточного хребта Скалистых гор и оценивающе оглядывали уходящий ввысь склон, поросший почти до самого перевала, скрытого за его крутыми боками, густым лесом. По сравнению с двумя соседними данный склон был не столь уж и высок, но вот нарраганзеты… Лошади они хоть и выносливые, однако к горным дорогам не слишком привычные.

Путешественники прекрасно осознавали, что для сведения угла наклона местности к минимуму им придется кружить зигзагами, увеличивая тем самым длину и время прохождения пути в несколько раз. Зато при таком способе восхождения их лошадям будет легче преодолеть довольно крутые склоны. К тому же другого выхода все равно не было.

Вчера, после веселого застолья у Яндоги, в вигваме Воронцова и Чучанги маршрут подъема был еще раз тщательно оговорен, и теперь, уже непосредственно на местности, вносились последние коррективы.

– Вроде бы мы все рассчитали правильно, Алекс, – нарочито спокойно произнес Майкл, сверяя схему маршрута с реальной местностью. – К тому же Уильямс в составлении схем – настоящий мастак. Слово траппера!

– У нас, русских военных, по этому поводу принято говорить иначе: мол, гладко было на бумаге, да забыли про овраги, – улыбнулся Алексей Михайлович.

– Как обычно, мудрые слова изрекаете, Алекс, – заметил всегда уравновешенный Уильямс. – Тем не менее, как говорил великий Юлий Цезарь, жребий брошен! Осталось перейти Рубикон…

– Что-то вас, друзья-теоретики, на исторические аналогии потянуло, – усмехнулся Майкл. – Меня же больше устраивает другое изречение Цезаря: «Пришел, увидел, победил!»

– А ты-то где, интересно, успел нахвататься ума-разума, дружище? – округлил глаза Уильямс.

– С кем поведешься, от того и наберешься, – огрызнулся Майкл. – Так, кажется, говорит наш друг Алекс?

– Что ж, глядишь, со временем ты и в самом деле наберешься чего-нибудь путного.

– Ох, и зануда же ты, Уильямс, – недовольно отмахнулся от приятеля Майкл.

Воронцов, успевший привыкнуть к беззлобной пикировке американцев, не спеша раскурил трубку. Его примеру последовал и Чучанга.

Майкл присел рядом с Кучумом.

– Ну что, Четвероногий Воин, будем прощаться? – Пес благодарно лизнул его в лицо, и глаза рыжеволосого янки увлажнились. – Вот поди ж ты: бессловесная животина, а все понимает…

«Оказывается, под напускной маской эдакого разухабистого парня-траппера у Майкла скрывается доброе и отзывчивое сердце», – не без удивления подумал Воронцов и отчасти даже позавидовал женщине, которой посчастливится когда-нибудь стать спутницей его жизни.

– Пожалуй, нам пора отправляться в путь, – сказал Уильямс и выразительно посмотрел на солнце, успевшее подняться уже довольно высоко над бескрайней, как океан, прерией. – Спасибо, друзья, за гостеприимство и особенно – за бесценные советы по преодолению Скалистых гор. Благодаря вашей помощи мы с Майклом вполне готовы к их штурму. Прощайте, Алекс! Прощай, Чучанга! Совместная поездка по прерии чрезвычайно сблизила нас, превратив изначально просто товарищеские отношения в настоящую дружбу.

– Всецело согласен с вами, Уильямс, – с грустью в голосе проговорил Воронцов. – И мне, признаться, совсем не хочется расставаться ни с вами, ни с Майклом.

– К сожалению, приходится, Алекс, – вздохнул Уильямс, – ведь жизнь продолжается, и у каждого она своя. Я же обещаю сохранить в душе все тепло, полученное от общения с вами.

– Взаимно, Уильямс.

Американцы по очереди пожали руки графу и индейцу, а затем, поддавшись одновременно возникшему чувству мужского братства, все четверо крепко обнялись.

Затем путешественники сели на лошадей и, отъехав на некоторое расстояние, обернулись. Помахали еще раз на прощание и… скрылись в густом лесу. Сердце Алексея Михайловича сжалось, словно от утраты чего-то очень близкого и дорогого…

* * *

Собаки почти без натуги тянули нарты по уже успевшему уплотниться снегу. Скалистые горы остались позади. Переход через них обошелся на сей раз без каких бы то ни было происшествий, и Белый Орел уверенно вел обоз к селению, до которого оставалось часа два ходу. Плавное движение нарт под небольшой уклон местности навеяло Алексею Михайловичу, откинувшемуся за спиной Чучанги на тюк со шкурой барибала, наиболее яркие воспоминания о минувших днях.

…При посещении владений старшего сына Яндоги Воронцов и Чучанга были встречены статным, гордой осанки младшим вождем тлинкитов с неизменной короной из орлиных перьев на голове. И Алексей Михайлович будто наяву увидел Яндогу в молодости – настолько сын был похож на своего отца.

Жители селения, давно наслышанные о подвигах белолицего гостя, во все глаза рассматривали легендарного Повелителя Духов, а молодые воины – двух быстроногих мустангов. Когда граф и Чучанга спешились и попросили двух из них подержать скакунов за уздцы, счастливцы, удостоенные этой почести, немедленно возгордились и даже стали посматривать на своих сгорающих от зависти соплеменников чуть свысока.

Молодой вождь стоял с приставленным к ноге длинным ружьем, уже давно пережившим свое время. Видимо, оно служило своеобразным символом непререкаемой власти, и вождь, безусловно, очень дорожил им. Поэтому когда после взаимных приветствий Алексей Михайлович преподнес ему в качестве подарка рог с порохом и мешочек со свинцовыми пулями и войлочными пыжами, тот едва не прослезился от радости. Как выяснилось чуть позже, огневых припасов у молодого вождя осталось лишь на пару-тройку выстрелов, так что он берег их на крайний случай и ружьем без нужды не пользовался.

…Осматривая вместе с Чучангой табачные «плантации» индейцев, Воронцов поразился прозорливости главного правителя Русской Америки Баранова. Действительно: о каком промышленном производстве табака здесь могла идти речь?! Вид редких посадок жидких кустиков табака на границе лесов с прерией, кое-как обрабатываемых индейскими женщинами с помощью убогих мотыг, вызвал в душе графа чувство подавленности. Ну как же угораздило его, мыслящего вроде бы человека, предложить свой так называемый «табачный проект» камергеру Резанову, обладавшему воистину незаурядными способностями по организации крупномасштабных предприятий при освоении заморских территорий?!

Алексей Михайлович испытал чувство глубокого стыда за свое прожектерство, и посему твердо решил для себя, что покается перед Барановым в собственной дремучей некомпетентности при первом же удобном случае.

…Потом снова вернулись к Яндоге, но вскоре и с тем пришла пора расставаться – Воронцова и Чучангу ждал обратный путь через покрытые снегом и льдом Скалистые горы. На прощание граф подошел к жеребцу, с которым не расставался в течение полугода, и тот негромко и призывно заржал, словно почуяв разлуку с хозяином. Алексей Михайлович обнял его за шею и крепко прижался к ней, а мустанг нежно перебирал теплыми губами протянутую ему графом руку.

Глядя на трогательное прощание верных друзей, не избалованные мужскими ласками индианки украдкой, чтобы никто не увидел их слабости, порицаемой индейскими законами, утирали сами собой навернувшиеся на глаза слезы…

Яндога, уважаемый всем родом престарелый вождь, обнял Воронцова, не постеснявшись окружающих.

– Как же мне будет не хватать твоей светлой головы, Алеша! Ведь именно благодаря тебе у нас есть теперь два быстроногих мустанга, и именно ты обеспечил нас защитой могущественного племени дакота. Наши потомки будут всегда благодарить тебя за твои славные дела, Повелитель Духов! Пусть же процветает в веках и весь твой род!..

* * *

Когда выехали на тропу, проложенную охотниками, скорость движения еще более возросла. Да и собаки, почувствовав приближение дома, налегли на лямки даже без понуканий каюров.

Вскоре показались вертикально поднимающиеся над вигвамами дымки от очагов, а навстречу упряжкам, оглашая окрестности заливистым лаем, уже мчалась стая возбужденных собак.

Все, двойной переход через Скалистые горы состоялся…

* * *

– Алеша, в твое отсутствие я назвала нашего с тобой сына твоим именем… – Аркчи смущенно посмотрела на Алексея. – Ты не против?

– Почему ты решила назвать его именно так, Аркчи?

Женщина опустила глаза.

– Когда пришло время родов, я стала умолять своего Маниту подарить мне сына. И когда на свет появился мальчик, не было в тот момент женщины счастливее меня, поверь! Но ты был далеко, и я невольно назвала малыша Алешей. И мне сразу показалось, что ты рядом… Правда-правда, Алеша, на душе у меня вдруг стало очень хорошо и покойно. – Она помолчала. – К тому же рано или поздно ты уедешь, вернешься на свою родину, а твое имя останется со мной навсегда…

Алексей Михайлович вздрогнул. Выходит, Аркчи смело смотрит вперед и предвидит неминуемую разлуку с ним, не делая из этого никакой трагедии?! Он был потрясен мужеством и мудростью хрупкой индейской девушки.

– Ты не расстраивайся, Алеша, – ласково продолжила меж тем Аркчи, заметив на его лице смятение. – Судьбу не обманешь, а я в любом случае останусь благодарной тебе за все, что ты для меня сделал. Ты спас меня от неминуемой гибели, сделал свободным членом племени, подарил сына… Разве этого мало? – Она уткнулась лицом в широкую грудь Алексея.

– Значит, все-таки Алеша… – задумчиво сказал он, гладя ее по волосам. – Ты знаешь, Арчи, у нас, русских, принято называть людей по имени и отчеству. Меня, например, зовут Алексей, а моего отца – Михаил. Поэтому мое полное имя – Алексей Михайлович. Понимаешь?

– Понимаю, Алеша, – Аркчи подняла голову, глаза ее были полны нежности.

– Тогда полное имя нашего сына – Алексей Алексеевич.

– Алексей Алексеевич, – почти пропела индианка, уже умевшая довольно сносно изъясняться по-русски, и радостно засмеялась. – Какое красивое имя у нашего сына, Алеша! – И вдруг испуганно ойкнула: – Ой, а как же я теперь буду вас различать?

– Нет ничего проще, – успокоил ее Воронцов. – Ты будешь называть сына Алешенькой, а все другие – просто Алешей-младшим.

– Алешенька, – нараспев, с материнской нежностью в голосе произнесла Аркчи. – Это вроде как Алеша маленький, да?

– Ты права, Аркчи. Это уменьшительно-ласкательное значение имени Алеша.

– Какой же ты у меня умный, Алеша!

– Дело не в уме, дорогая, – улыбнулся граф. – Просто так принято называть близких людей у меня на родине. – Неожиданно задумавшись, он после паузы заговорил снова, как бы размышляя вслух: – Итак, наш сын – креол[33]. Следовательно, самим фактом рождения ему обеспечено определенное преимущество над сверстниками. Что, в свою очередь, позволит в будущем занять достаточно высокое место в элите вашего племени… Кстати, Аркчи, ты уже довольно неплохо говоришь по-русски, однако пока я здесь, – по лицу скво пробежала тень грусти, – мы должны заняться с тобой изучением русского языка всерьез. Ибо тогда после моего отъезда ты сможешь исполнять роль переводчицы при переговорах индейцев с русскими.

У Аркчи расширились глаза:

– Женщина – переводчик?!

– А почему бы и нет? – пожал плечами Алексей Михайлович. – Хорошо, если по весне за мехами снова приедет Павел Кузьмич, или, как вы его называете, младший вождь русских, который знает ваш язык. А если прибудет другой русский, не знающий вашего языка? Как тогда быть? Тут-то ты и пригодишься!

– И я должна буду переводить разговор русского даже с самим вождем? – Женщина, казалось, обомлела от испуга.

– Обязательно.

– Но в нашем племени женщина не имеет права не только участвовать, а даже и присутствовать при переговорах воинов! – растерянно воскликнула Аркчи.

– Значит, мы изменим эти правила. Когда я полностью уверюсь, что ты справишься с ролью переводчицы, то сам поговорю с Томагучи и порекомендую ему пользоваться твоими услугами при переговорах с русскими.

– Но он никогда не согласится на это, Алеша! – в отчаянии воскликнула молодая индианка.

– А я почему-то уверен в обратном, – ласково улыбнулся ей граф. – Посуди сама: благодаря замужеству за мной ты уже сейчас принадлежишь к женской элите племени, – он многозначительно тронул серебряную сережку в ее ухе, – а вскоре и вовсе будешь здесь единственным человеком, знающим русский язык. Да и моя рекомендация как Повелителя Духов сыграет, я думаю, решающую роль.

Теперь супруги каждый день занимались изучением русского языка.

Алексей Михайлович понимал, сколь трудно приходится Аркчи. Ведь сам-то он, осваивая язык тлинкитов с помощью Павла Кузьмича, сначала записывал новые слова и выражения в тетрадь и уж затем заучивал их, а бедной Аркчи, не знакомой с письменностью, приходилось все запоминать на слух. К тому же русский язык был намного сложнее индейского: одни падежи да склонения чего стоили!

Однако Аркчи оказалась упорной и, главное, способной ученицей. Она поняла, что их с сыном будущее станет во многом зависеть именно от ее знания русского языка, и это придавало ей сил.

Спустя некоторое время Воронцов ввел условие, согласно которому один раз в неделю они разговаривали только по-русски. Со стороны это больше напоминало игру, но подобное нововведение оказалось весьма эффективным, и Аркчи самозабвенно отдалась ему, радуясь, что с каждым днем говорит по-русски все лучше и лучше.

* * *

Весной, в канун прибытия компанейского корабля за пушниной, Алексей Михайлович встретился с Томагучи и предложил ему использовать в качестве переводчика при переговорах с русскими Аркчи. От неожиданности вождь на мгновение даже потерял дар речи. Во всяком случае посмотрел на собеседника, как на пришельца с другой планеты.

– Алеша, я очень уважаю тебя, поверь, но сейчас ты предлагаешь мне невозможное! Женщина, и вдруг переводчик?! – Он даже рассмеялся абсурдности подобного сочетания.

– Зря смеешься, Томагучи, – нисколько не обиделся Воронцов. – В твоем племени есть человек, знающий русский язык?

Тот вздохнул:

– Ты же прекрасно знаешь, Алеша, что нет…

– Так вот теперь есть. Аркчи уже довольно хорошо говорит по-русски.

– Но ведь она – женщина!

– А разве женщина – не человек? – возмутился граф. – У нас в России, представь, уже четыре женщины были самыми главными вождями – по-нашему, императрицами, – и им беспрекословно повиновались миллионы мужчин! А в нашем с тобой случае речь идет всего лишь о том, чтобы женщина могла помочь соплеменникам в торговых переговорах с русскими.

– Я, конечно, слышал, что в некоторых индейских племенах, живущих на восходе солнца, женщины бывают сахэмами, но племя тлинкитов живет по своим законам! – гордо вскинул голову вождь, блеснув золотым ободом под орлиными перьями.

– Ты умный человек, Томагучи, – мягко произнес Воронцов, – но, к сожалению, ум твой пребывает во власти древних племенных предрассудков. Вспомни хотя бы злого духа Умангу, которого ты и твои соплеменники считали бессмертным и которому безропотно приносили жертвы по первому его требованию! – Вождь смущенно потупился. – А потом я в одиночку расправился с этим чудовищем и разрушил тем самым один из ваших предрассудков. – Томагучи молча кивнул в знак согласия. – Далее спасенная мною девушка, пережившая такой ужас, что и словами не описать, стала не только моею скво, но и совершила настоящий подвиг – выучила достаточно сложный русский язык. Разве это не чудо для женщины, тем более бывшей рабыни? А теперь представь, Томагучи, что этой весной к вам за пушниной приедет не младший вождь русских, а совершенно другой человек, не знающий к тому же вашего языка. Как вы будете с ним торговаться? На пальцах? Жестами? Зато если ты привлечешь к переговорам Аркчи, вы получите за свои меха гораздо больше нужных вам вещей, это я тебе гарантирую. Кода же выгода от торговли с русскими станет весьма ощутимой, твой авторитет как вождя племени неизмеримо возрастет, а совет воинов, вот увидишь, начнет уважать тебя еще больше.

От нарисованной Воронцовым перспективы глаза вождя загорелись, ведь недаром он слыл человеком умным и прозорливым.

– Рискну, пожалуй, – сдался он. – Так и быть, разрешу твоей Аркчи участвовать в моих переговорах с русскими. – И тяжко вздохнул, предвидя реакцию на этот его шаг соплеменников.

– Не волнуйся, Томагучи, – поддержал его Алексей Михайлович, – первое время я буду рядом и в случае чего помогу Аркчи.

* * *

Они шли навстречу друг другу, широко раскинув руки.

– Здравствуйте, Павел Кузьмич! С прибытием! Рад видеть вас в добром здравии! – Воронцов крепко обнял своего учителя.

– Взаимно, Алексей Михайлович! В прошлый мой приезд вы обретались где-то далеко, вон за теми горами… – Он кивнул на гору Святого Ильи, снежная вершина которой искрилась на фоне безоблачного голубого неба.

– Не только обретался, но даже и воевал там с индейцами.

Павел Кузьмич испуганно отшатнулся.

– Бог с вами, Алексей Михайлович! Как же вы умудрились схлестнуться-то с ними?!

– По случаю, Павел Кузьмич, по случаю… Но, как видите, жив и здоров.

– Ну и слава богу! – учитель широко перекрестился. – А вам, кстати, огромное спасибо от моих родителей. Батюшка так и написал мне: передай, мол, нашему благодетелю огромное спасибо. Родители ведь на те деньги, что вы всучили мне в прошлый раз, наняли хорошего доктора, и матушка почти сразу пошла на поправку, – с сияющими глазами сообщил он. – Моих же денег, которые я регулярно им отправляю, едва хватает, чтобы поднять на ноги младших сестер.

– Я очень рад, что моя скромная помощь пригодилась. Так что напрасно вы, Павел Кузьмич, сопротивлялись.

– Просто привык жить по средствам, – смущенно отвел тот глаза в сторону.

– Увы, зачастую в жизни складываются обстоятельства, требующие мобилизации всех сил и любых средств… Кстати, именно по этому поводу я и хотел бы, Павел Кузьмич, посоветоваться с вами…

– Я весь внимание, – с готовностью откликнулся тот.

И Воронцов откровенно поведал ему о причинах ускоренного обучения Аркчи русскому языку и о своей договоренности с вождем племени Томагучи.

– Таким образом, – подвел он итог сказанному, – вы, надеюсь, поняли, что я хочу обеспечить приличное будущее жене и сыну. А это станет возможным лишь в том случае, если результаты торговли мехами с участием Аркчи окажутся для тлинкитов более выгодными, чем прежде.

– То есть вы, Алексей Михайлович, ради интересов вашей семьи предлагаете мне уменьшить прибыль Российско-американской компании, официальным представителем коей я являюсь? – открыто, без обиняков, спросил Павел Кузьмич.

– Не совсем так. Я отнюдь не настаиваю на том, чтобы несколько уменьшить прибыль Компании, которая, как мне известно, довольно велика, а всего лишь прошу, чтобы торги с индейцами данного племени проводились честнее, чем раньше…

– Так я же, Алексей Михайлович, купец, – рассмеялся Павел Кузьмич. – А основным принципом купечества, во всяком случае российского, является негласное правило: «Не обманешь – не проживешь».

– Догадываюсь, Павел Кузьмич. Но вы ведь, насколько мне известно, не только купец, а еще и титулярный советник, – вынужденно наступил Воронцов на «больную мозоль» учителя. – К тому же я веду речь о совершенно незначительном снижении доходов Компании, ни в коей мере не способном отразиться на ее благополучии. В конце концов, я даже готов возместить эту разницу из собственных средств.

Лицо Павла Кузьмича вспыхнуло от негодования.

– Я и так, Алексей Михайлович, обязан вам за своих родителей по гроб жизни! – Затем, слегка успокоившись, принялся озабоченно рассуждать вслух: – Но чем же, ваше сиятельство, я объясню в конторе Компании снижение прибыли от торговли с тлинкитами, пусть даже и незначительное? Ведь там всегда заранее просчитывают ее примерную величину.

– Вот именно, что примерную, – улыбнулся Алексей Михайлович. – А на сей раз, например, шкурок первого сорта у тлинкитов окажется чуть больше, чем ранее, – намекнул он с невинным видом.

– Пересортица! – обрадованно воскликнул Павел Кузьмич. – Да, подобный прием меня действительно никогда еще не подводил, – он с удовлетворением потер руки. – Ну что ж, Алексей Михайлович, я согласен поучаствовать в вашем спектакле.

– Только прошу вас, Павел Кузьмич, не слишком уж откровенно поддаваться напору моей жены.

– Ученого учить – только портить, – плутовато улыбнулся тот.

* * *

На только что пробившейся из земли весенней травке были аккуратно разложены шкурки морских бобров, соболей, куниц, лисиц, енотов, белок. Отдельно лежали шкурки речных бобров, присланные Яндогой.

Еще когда Алексей Михайлович гостил за Скалистыми горами, его заинтересовало, почему там водились речные бобры, а на океанском побережье – нет. После недолгих размышлений он пришел к выводу, что данное обстоятельство обусловлено двумя факторами. Во-первых, речки и речушки, впадающие в Тихий океан, отличались стремительным течением, то есть имели горный характер, тогда как характер рек за Скалистыми горами был равнинным, с медленным течением. Во-вторых, во время нереста лосося десятки тысяч этих сильных рыб, гонимых инстинктом продолжения рода, неудержимой лавиной стремились из океана к местам нерестилища, сметая на своем пути все преграды. Какие ж тут бобровые плотины уцелели бы?!

Все тлинкиты, в том числе жители соседних селений, собрались возле разложенного на траве богатства, добытого нелегким трудом охотников. Ведь от успешности нынешних торгов зависела их жизнь до следующей весны.

Впереди всех стояли старательно скрывавшие волнение Томагучи и Воронцов, а торги с младшим вождем белых вел один из приближенных к вождю тлинкитов. Последнему помогала Аркчи, и это обстоятельство стало предметом негромкого, но жаркого обсуждения индейцев. Еще бы! Невиданное дело, чтобы женщина, да к тому же всего год назад имевшая статус бесправной рабыни, участвовала в торгах и переговорах! Однако присутствие главного вождя племени, который сам же, безусловно, и дал ей на то разрешение, сдерживало их открытое осуждение.

Павел Кузьмич, как всегда, придирчиво осматривал каждую шкурку, после чего относил ее к тому или иному сорту, а индеец, ведший с ним переговоры, оспаривал, как мог, его решение. Аркчи внимательно присматривалась и прислушивалась к их торговле и вдруг не выдержала.

– Павел Кузьмич, – на довольно чистом русском языке произнесла она, осмотрев шкурку соболя, которую тот после согласования с индейцем положил в кучку второсортной продукции, – а на каком основании вы отнесли эту шкурку ко второму сорту?

Алексей Михайлович громко перевел ее слова для стоявших рядом тлинкитов, и по их рядам прокатился гул удивления.

– Однако вы неплохо говорите по-русски, мадам, – нарочито удивленно изрек Павел Кузьмич, ибо был заранее предупрежден о способностях молодой женщины самим Воронцовым.

Окружающие многозначительно переглянулись.

– Это благодаря вашему бывшему ученику, – мягко улыбнулась Аркчи, оглянувшись на Алексея Михайловича. – И, пожалуйста, называйте меня впредь просто по имени: до почетного женского звания «мадам» я еще не доросла. – Индианки были явно озадачены дерзостью соплеменницы. – И все-таки, Павел Кузьмич, вы так и не ответили на мой вопрос, – настойчиво продолжала она добиваться ответа.

– Уважаемая Аркчи, разве вы не видите, что эта шкурка продырявлена аж в трех местах? – вновь притворно удивился купец.

– Простите, но у вас, видимо, плохо со зрением, уважаемый Павел Кузьмич, – в тон ему ответила Аркчи, – если вы не можете отличить дырочек, оставленных дробью, от пулевых отверстий. Взгляните еще раз: три эти малюсенькие дырочки совершенно не видны со стороны меха и, значит, никоим образом не снижают его качества!

Павел Кузьмич «послушно» взял шкурку, несколько раз сильно подул на мех в месте обнаруженных им дырочек, затем деловито разгладил его и «обескураженно» вздохнул.

– Что ж, вынужден согласиться с вами, Аркчи. – И он положил шкурку в кучку меха первого сорта.

Индейцы возликовали, ибо отнесение шкурки ко второму сорту снижало ее стоимость не в два, а сразу в несколько раз.

Торги продолжились, но теперь последнее слово оставалось уже не за приближенным индейцем вождя, а за Аркчи. И благодаря ей ворох мехов первого сорта неумолимо увеличивался в размерах.

Да, это была убедительная и неопровержимая победа Аркчи. Стало быть, не зря Воронцов потратил накануне торгов массу времени на обучение своей скво специфическим торговым терминам и подсказал, когда и как именно нужно оспаривать решения опытного русского купца.

Томагучи, буквально сияя от столь успешного проведения торгов, крепко обнял Повелителя Духов. Теперь Воронцов мог быть спокоен за будущее жены и сына.

Отныне все индейцы племени тлинкитов при встрече с Аркчи стали почтительно приветствовать ее. Более того, весть о грамотности и удачливости молодой индианки быстро распространилась по всему побережью, и вожди соседних племен, говорящих на языке на-дене, выразили готовность приглашать Аркчи в качестве переводчика и на свои торги.

Глава 12

Прощай, Русская Америка!

Уже на подходе к Новоархангельску Алексей Михайлович был поражен изменениями, произошедшими в его облике. Так, в центре города высились наполовину возведенные каменные стены кафедрального собора, названного именем св. архангела Михаила, а особое внимание привлекало двухэтажное, тоже каменное здание, в котором, видимо, одновременно размещались теперь администрация правления Русской Америки и контора Российско-американской компании. Из правого угла гавани топорщились ребра шпангоутов строящегося на верфи корабля.

Во всем чувствовалась твердая рука и железная воля главного правителя Русской Америки.

* * *

– И все-таки, Александр Андреевич, в вашем старом бревенчатом кабинете я чувствовал себя несколько уютнее.

– Возможно, вы и правы, Алексей Михайлович, но зато минувшей зимой отопительная система нового здания отлично выдержала испытание морозами. К тому же для меня, как для правителя Русской Америки, представительский вид нового здания в административном центре города имеет очень большое значение. Ведь мы, можно сказать, живем у черта на куличках, поэтому здесь даже самый незначительный пустяк должен подчеркивать и подтверждать могущество Российско-американской компании.

– С этим трудно не согласиться, – кивнул Воронцов.

– А вот меня, кстати, – шутливо погрозил пальцем гостю Баранов, – крайне встревожило ваше участие в стычке с индейцами, уважаемый Алексей Михайлович! Я почему-то сразу вспомнил о трагической участи, постигшей Магеллана на только что открытых им Филиппинских островах и Кука на Гавайских, или, как он назвал их, Сандвичевых островах…

– О, мне кажется, Александр Андреевич, вы придаете слишком большое значение моей скромной персоне, позволяя себе сравнивать меня с известными всему миру исследователями и тем более с человеком, совершившим первое в истории мира кругосветное плавание.

– Напрасно иронизируете, Алексей Михайлович. Вы ведь не просто мой соотечественник, а еще и представитель русской аристократии, за жизнь которого я волей-неволей несу ответственность, раз уж вы находитесь на подвластной мне территории.

– Вы и тут не совсем точны, Александр Андреевич, – обезоруживающе улыбнулся граф. – Ибо территория, на которой проживает род Яндоги, не относится к владениям Русской Америки и, следовательно, лежит вне вашей юрисдикции.

– Это смотря с какой стороны взглянуть на ситуацию. Поскольку основное племя тлинкитов обитает на территории Русской Америки, значит, и все роды и ответвления этого племени подотчетны именно мне, ее главному правителю. Но дело не только в этом. Не слишком ли опрометчиво вы, милейший Алексей Михайлович, поступили, ввязавшись в межплеменную борьбу индейцев, да еще и втянув в нее граждан Северо-Американских Штатов?

Воронцов в очередной раз мысленно подивился способности Баранова видеть любые события в совершенно ином свете, нежели другие люди. Однако осмелился возразить:

– А как же, уважаемый Александр Андреевич, я должен был, по-вашему, поступить, когда индейцы, гостеприимством и уважением которых я пользовался, обратились ко мне, оказавшись меж двух огней, за помощью? Смею полагать, что в тех условиях я принял единственно верное решение. Что же касается американских путешественников, то они решили помочь мне исключительно на добровольной основе. Только и всего.

Баранов вздохнул. Граф оказался не только не робкого десятка человеком, но еще и приверженцем общечеловеческих ценностей, а людей подобного рода он уважал. Однако не преминул предъявить гостю еще один упрек:

– А что вы скажете, Алексей Михайлович, по поводу некоторого снижения прибыли от торговли с тлинкитами, произошедшего, по данным конторы Компании, не без вашего посредничества?

– Тут вы совершенно правы, Александр Андреевич. Просто, довольно много времени проведя среди тлинкитов, я воочию убедился в стремлении индейцев увеличивать добычу пушного зверя любыми способами. Ибо рождаемость у тлинкитов растет, численность племени из года в год увеличивается, и допустить снижения качества жизни и условий существования им никак нельзя. Собственно, именно с этой целью около четверти века тому назад род Яндоги и переселился за Скалистые горы – в места, богатые пушным зверем. Однако интенсивность добычи меха неизбежно приведет к тому, что естественное воспроизводство животных замедлится, и объем получаемой Компанией у индейцев пушнины рано или поздно все равно резко снизится. – Главный правитель Русской Америки озадаченно приподнял бровь. – Я знаю, что вы, Александр Андреевич, провели колоссальную работу по урегулированию добычи котиков на Командорских островах и морских бобров в водоемах, примыкающих к Русской Америке. За это вам честь и хвала, ибо в противном случае данные виды животных были бы полностью истреблены, как известные вам морские коровы[34]. – Баранов согласно кивнул. – Поэтому, на мой взгляд, пришло время принять меры и по защите лесного пушного зверя. Существующая же в настоящее время торговая политика Российско-американской компании, направленная на извлечение максимальной сиюминутной выгоды с дешевой покупки мехов у индейцев, недальновидна и в ближайшие десятилетия неизбежно приведет к банкротству Компании. Или скажете, что я не прав, Александр Андреевич?

Баранов тяжело вздохнул:

– К сожалению, правы…

– Я прекрасно понимаю, Александр Андреевич, что вас сдерживает и тяготит давление Главного правления Компании в Петербурге. И все же хоть какие-то меры необходимо начать принимать уже сейчас. Живя среди тлинкитов, я убедился, что многого им не надо: они вполне обходятся тем, что имеют сейчас. Просто, я повторяю, нужно постепенно повысить закупочные цены на пушнину, чтобы в погоне за наживой индейцы перестали бездумно уничтожать лесных обитателей.

Баранов слушал гостя с большим вниманием и глубоким внутренним удовлетворением, ибо мысли графа тесно перекликались с его собственными. Поэтому, с тайной надеждой на положительный ответ, он поинтересовался:

– Алексей Михайлович, экспедиция ваша, насколько я понимаю, завершена, но не хотите ли вы задержаться в Русской Америке еще хотя бы на некоторое время? Дело в том, что мы заканчиваем строительство медеплавильного завода, для производства меди потребуется большое количество каменного угля, и ваша помощь пришлась бы нам очень кстати.

– Но у вас уже есть молодой и энергичный помощник! Я имею в виду гвардии поручика Шувалова.

– Андрей Петрович, – развел руками главный правитель Русской Америки, – вот уже второй сезон кряду обследует и описывает залив Аляска. – Он открыл сейф, вынул из него сложенный вчетверо лист ватмана и аккуратно развернул его на столе.

Алексей Михайлович тотчас с живейшим интересом склонился над ватманом.

– Отличная работа, – резюмировал он, внимательно рассмотрев карту, на которой была отображена лишь западная часть побережья – от залива Аляска до Алеутских островов. – Отмечены и глубины дна у берегов, и наиболее удобные якорные стоянки, и даже пушные звери, обитающие в тех или иных местах, обозначены каждый своим символом. Ко всему прочему карта прекрасно исполнена графически.

– Это наш геодезист Измайлов постарался, – с гордостью произнес Баранов. – По отзыву Андрея Петровича, очень толковый в своем деле специалист.

– Тогда какие же проблемы, Александр Андреевич? – с искренним недоумением воззрился Воронцов на хозяина кабинета. – В этом сезоне, насколько я понял, Андрей Петрович завершит наконец работу в заливе и уже в следующем году сможет приступить к поискам каменного угля. Вот только жаль, что мне, видимо, так и не суждено будет с ним встретиться. Я ведь собираюсь с первой же оказией добраться до Петропавловска на Камчатке, а оттуда и до Охотска рукой подать. По дальневосточным меркам, разумеется, – рассмеялся он. – Из Охотска же намереваюсь махнуть через всю матушку-Сибирь прямиком до Петербурга, поскольку там у меня должна состояться важная встреча с камергером Резановым… – Он осекся, увидев, как окаменело вдруг лицо главного правителя Русской Америки.

Тот какое-то время смотрел на него остановившимся взглядом, а затем словно через силу негромко произнес:

– Николай Петрович… скончался.

Ошеломленный столь неожиданной и трагичной вестью, Воронцов автоматически плюхнулся на стул и оцепенел, не в силах сосредоточиться ни на одной мысли.

– Как?! – только и смог он выдавить из себя спустя некоторое время.

– В прошлом году в Красноярске, во время возвращения из Новоархангельска в Петербург. При не выясненных пока обстоятельствах…

«Как же так?! – отказывался верить в случившееся несчастье мозг. – Полный сил и энергии, в самом расцвете организаторского таланта человек! Ученый! Дипломат! Придворный вельможа, приближенный к самому императору! Председатель правления Российско-американской компании, носитель крупномасштабных планов по ее дальнейшему развитию! И теперь этого неординарного человека не стало?!» Нет, подобная нелепость никак не желала укладываться в потяжелевшей, словно налившейся чугуном голове Алексея Михайловича.

Баранов тем временем молча прошествовал к шкафу, извлек из него штоф водки, две хрустальные стопки и любимые им бутерброды с ветчиной на тарелочке. Затем так же молча и сосредоточенно разлил водку по стопкам. Воронцов поднялся. Стоя выпили за упокой души благословенного Николая Петровича.

– Как же это могло случиться, Александр Андреевич? – машинально дожевав бутерброд, глухо и растерянно спросил Воронцов.

– Подробностей не знаю, но факт смерти установлен точно. Сведения достоверные, мне их официально передал хорошо известный вам генерал-майор Кошелев, губернатор Камчатки. – Баранов вздохнул и посмотрел на гостя глазами, полными безысходной тоски. – Осиротели мы с вами, Алексей Михайлович… Никто уже не сможет заменить нам Николая Петровича. Никто, – повторил он и предательски дрогнувшей рукой наполнил стопки повторно…

С разрешения хозяина кабинета, незаметно усмехнувшегося приобретенной у индейцев привычке графа, Воронцов раскурил трубку и, автоматически выпустив дым изо рта кольцами, чем очень гордился, когда только-только этот прием освоил, погрузился в горькие думы.

– А вы, Алексей Михайлович, все-таки везунчик, – вывел его из состояния задумчивости Баранов.

– ?!..

– На днях ждем прибытия в Новоархангельск шлюпа «Диана», на котором под руководством лейтенанта Головнина[35] осуществлялась Вторая кругосветная экспедиция. Так что не придется вам, сердешному, тащиться по всем просторам да весям необъятной России.

– Хорошо, что изредка случаются и добрые вести, – несколько взбодрился Воронцов.

* * *

– А мы уж, признаться, заждались вас, Василий Михайлович! Стали уж опасаться, не приключилось ли с вашей экспедицией чего дурного, – выразил Баранов общую тревогу всех собравшихся в его кабинете. – Ведь согласно сообщению, полученному мною из Главного правления Российско-американской компании в Петербурге, ваше прибытие в Новоархангельск намечалось гораздо раньше.

– Дурное, слава богу, нас миновало, а вот без приключений не обошлось, – вздохнул лейтенант Головнин. – Когда у южной оконечности Южной Америки мы стали огибать мыс Горн, чтобы выйти из Атлантического океана в Тихий, то неожиданно попали под встречный ураган. Более двух недель, практически не смыкая глаз и маневрируя переменными галсами[36], рискуя при частых поворотах потерять корабль, который в любую минуту могли накрыть и потопить гигантские волны, я упорно пытался прорваться на запад. Но все мои потуги оказались тщетны: вода все-таки начала проникать внутрь корабля. Матросы выбились из сил, у многих из них появились зловещие признаки цинги. И тогда, глянув в очередной раз на черную скалу мыса Горн, у которого, как известно, нашли свое последнее пристанище многие мореходы, я решил не испытывать более судьбу. Зная, что в высоких широтах Атлантического океана в это время года господствуют западные ветры, под которыми «Диана» успешно сможет дойти до мыса Доброй Надежды, изменил ранее намеченный курс и повернул корабль на восток… – Он сделал короткую паузу, словно заново переживая былое. – Словом, вместо того чтобы подняться на север и идти вдоль Тихоокеанского побережья Америки до самого Новоархангельска, нам пришлось пересечь весь Атлантический океан и добраться до мыса Доброй Надежды, то есть уже до южной оконечности Африки. Здесь, господа, позвольте мне сделать небольшое отступление, – попросил лейтенант. – Дело в том, что, выйдя из Кронштадта, «Диана» прибыла в английский порт Портсмут. А поскольку к тому времени у России произошел разрыв отношений с Англией, я предусмотрительно исходатайствовал у британского правительства паспорт на свободное плавание «Дианы» с учеными целями. Однако даже несмотря на это, сразу по прибытии к мысу Доброй Надежды наше судно было англичанами задержано. Как мне разъяснили, вплоть до получения особого разрешения из Лондона. И только после восемнадцатимесячной вынужденной стоянки нам удалось, воспользовавшись однажды крепким ветром и темной ночью, ускользнуть от окружавших нас английских судов. Затем, преодолев весь Индийский океан и выйдя наконец в Тихий, «Диана» смогла в итоге прибыть в Петропавловскую гавань. Две зимы я провел на Камчатке и лишь в мае этого года, когда растаяли льды в Авачинской губе, взял курс на Новоархангельск. Вот такая вот получилась у нас одиссея, господа.

Слушатели молчали, переживая рассказ лейтенанта каждый по-своему. Затянувшуюся паузу нарушил Воронцов:

– Василий Михайлович, но из всего вами сказанного следует, что в Кронштадт вы теперь будете возвращаться снова через мыс Горн. Так?

– Совершенно верно.

– Жаль!

– Отчего же, Алексей Михайлович? Ведь этот путь гораздо короче, чем если бы нам пришлось идти через мыс Доброй Надежды, – искренне удивился Головнин.

– Просто у меня в связи с этим вашим маршрутом рушится давняя мечта о кругосветном плавании…

– Вот оно что… – сокрушенно покачал головой лейтенант. – Да, это действительно так, к сожалению. Но зато, – воодушевился он, – с нами вы пересечете экватор целых четыре раза!

– Да хоть десять, Василий Михайлович, – удрученно махнул граф рукой. – Все равно ведь кругосветного плавания не случится…

Головнин неожиданно рассмеялся:

– Алексей Михайлович, так останьтесь в Новоархангельске еще годика на три-четыре и тогда сможете осуществить свою мечту о кругосветном плавании уже со следующей экспедицией!

Все присутствующие в кабинете Баранова дружно рассмеялись вслед за ним, а Кусков даже вытер носовым платком заслезившиеся от смеха глаза.

Эпилог

Вдали постепенно таяли очертания Новоархангельска, раскинувшегося у подножия сопки, на вершине которой по традиции, установившейся сразу после подавления бунта индейского племени, отказавшегося подчиняться Российско-американской компании, развевался трехцветный флаг Российской империи.

Воронцов по обыкновению предался воспоминаниям…

* * *

…Перед расставанием Аркчи уткнулась ему в грудь лицом, а он, ласково гладя ее по волосам, давал последние наставления:

– Все свое имущество я оставляю вам с Алешей.

– Как это – все?! – испуганно вскинула она на него черные как агаты глаза.

– Нет, ну кое-что, конечно же, заберу с собой. Например, ружье, которое не могу подарить даже сыну, ибо это подарок моего отца. А передаривать подарки у нас в России не принято. Возьму также шкуру барибала – в память о своем пребывании за Скалистыми горами, один из «стульев», который будет напоминать мне о нашем с тобой вигваме, и, конечно же, ожерелье из когтей гризли – в память о моей судьбоносной встрече с тобой, Аркчи…

При этих словах индианка вздрогнула, вспомнив, видимо, о страшной схватке Алеши с ненавистным Умангой, но быстро взяла себя в руки.

– И все?! – повторила она, окинув взглядом вигвам. – А как же подсвечник с запасом свеч?

– Оставлю тебе.

– Но ты же знаешь, что я не умею писать…

– Значит, просто станешь зажигать в нем свечи, когда будешь принимать гостей. Ты же теперь уважаемый в племени человек, Аркчи.

Она благодарно посмотрела на него.

– Кроме того, – Алексей Михайлович достал из кармана куртки заранее приготовленный замшевый мешочек с золотыми голландскими червонцами и протянул его ей, – прими от меня еще вот это. Только помни, Аркчи, что здесь – большие деньги. И пусть сейчас вам, индейцам, еще не ведома их истинная ценность, однако пройдет время, причем не столь уж и долгое, поверь мне, и деньги станут иметь для вас очень большое значение. И вот тогда, благодаря этим монетам, вы с сыном станете весьма обеспеченными людьми. – Аркчи слушала мужа, словно пребывая в сладком сне. – А пока надежно спрячь их и до поры до времени никому не показывай! Даже своей матери и Алеше, пока он не вырастет. – Заметив блуждающую по лицу жены легкомысленно-блаженную улыбку, он строго повторил: – Ты слышишь меня, Аркчи? Никому! Иначе навлечешь опасность на себя и нашего сына!

– Я все поняла, Алеша, и все исполню! – испуганно воскликнула Аркчи, крепко прижав мешочек с золотыми монетами к груди…

…Когда Воронцов при прощании с Чучангой протянул ему подзорную трубу, тот прямо-таки обомлел от счастья. Ведь он, индеец, хотя и без того принадлежавший к элите племени, стал теперь обладателем сокровища, о котором не смел и мечтать! Для молодого охотника это был воистину царский подарок.

– Спасибо тебе, Чучанга, за все, что ты для меня сделал!

– Это тебе спасибо, Алеша! За все те незабываемые дни, что я провел рядом с тобой! Я очень многому научился у тебя, поверь!..

И они крепко, по-мужски, обнялись…

…Томагучи с гордо вскинутой головой, увенчанной густой короной из длинных орлиных перьев, скрепленных почему-то уже не золотым ободом, как обычно, а медным («К чему бы это?» – вскользь отметил про себя Алексей Михайлович), заговорил с торжественной важностью, и при первых же его словах соплеменники замерли, демонстрируя почтительное внимание:

– За время пребывания в нашем племени ты, Алеша, сделал для нас очень много хорошего. Во-первых, избавил от злого Уманги, и больше нам никогда и никому не придется приносить жертвы. Именно за тот доблестный подвиг тебе, если помнишь, и было присвоено почетное имя Повелителя Духов. – Над рядами воинов пронеслось дружное: «Хуг, хуг!» – Во-вторых, ты не только избавил род Яндоги от возможного подавления его могущественным племенем дакота, но и, напротив, обеспечил ему защиту от врагов, поспособствовав заключению военного союза с Минненотой, вождем дакота. Мало того, ты подарил Яндоге двух великолепных мустангов, и через какое-то время все его воины будут восседать на быстроногих скакунах, как и индейцы соседних племен, живущих в стороне восхода солнца. – Воздух снова огласился привычными криками: «Хуг, хуг!» – И, наконец, ты подарил нам отличную переводчицу в лице своей скво, которая сумела выторговать у младшего вождя русских столько нужных нам вещей, сколько никогда не удавалось моим приближенным.

На сей раз торжествующих возгласов «хуг, хуг» не последовало – не пристало воинам чествовать женщину. Воронцов понимающе улыбнулся, а Томагучи подошел к нему и протянул золотой обод.

– Прими от меня этот подарок, Алеша! – с чувством сказал он. – Я знаю, что для белых людей сей обод представляет дорогую вещь, но у меня нет ничего другого, более ценного, чем я мог бы одарить столь достойного белого воина, как ты. Пусть же мой подарок всегда напоминает тебе обо мне и моем племени.

– Хуг! Хуг! Хуг! – тотчас раздались еще более громкие и восторженные возгласы.

Затем ритмично зазвучали тамбурины, и не менее сотни воинов, образовав вокруг музыкантов несколько кругов, принялись вдохновенно исполнять танец победы. От ударов их ног земля буквально загудела…

* * *

Алексей Михайлович Воронцов бросил с палубы ходко идущей «Дианы» прощальный взгляд на синеющие уже далеко на горизонте горы острова Баранова из архипелага Александра.

Прощай, Русская Америка!

Примечания

1

Крузенштерн Иван Федорович (1770–1846) – русский мореплаватель, адмирал, почетный член Петербургской АН. В 1788 году окончил Морской корпус, в том же году участвовал в Гогландском сражении. В 1793 году был направлен волонтером в Англию для совершенствования навыков в морском деле. Бороздил Атлантический, Индийский и Тихий океаны. В 1802 году был назначен начальником Первой русской кругосветной экспедиции (1803–1806). В августе 1806 года экспедиция вернулась в Кронштадт, миновав Индийский и Атлантический океаны. С 1811 года И.Ф. Крузенштерн занимал пост инспектора, а в 1827–1842 гг. – директора Морского корпуса.

2

Камергер – придворный чин в дореволюционной России; соответствовал флотскому чину контр-адмирала.

3

Резанов Николай Петрович (1764–1807) – русский государственный деятель, почетный член Петербургской АН (1803). Один из учредителей Российско-американской компании. Возглавлял Главное правление компании. Участвовал в организации Первой русской кругосветной экспедиции, руководимой И.Ф. Крузенштерном (1803–1806); с ней же отправился в качестве полномочного посланника России с поручением императора установить торговые отношения с Японией. Однако вследствие противодействия японского правительства цель его миссии не была достигнута. Посетив с инспекцией русские и индейские поселения в Русской Америке, Н.П. Резанов через Охотск вернулся в Россию. Скончался в Красноярске по дороге в Петербург.

4

Лисянский Юрий Федорович (1773–1837) – русский мореплаватель, капитан 1-го ранга. В 1786 году окончил Морской корпус. В 1793–1799 гг. ходил на кораблях и участвовал в боевых действиях британского флота в Северной Америке, Вест-Индии, Южной Африке и Индии. По возвращении в Россию участвовал в подготовке и осуществлении Первой русской кругосветной экспедиции (1803–1806) на кораблях «Надежда» и «Нева» в качестве командира «Невы» (начальником экспедиции и командиром «Надежды» был назначен И.Ф. Крузенштерн). В 1809 году вышел в отставку.

5

Русская Америка – неофициальное название русских владений на Аляске, Алеутских островах и на северо-западном побережье Северной Америки во 2-й половине XVIII – 2-й половине XIX века.

6

Табель о рангах – законодательный акт, утвержденный Петром Первым 24 января 1722 года. Отражал систему военных, гражданских и придворных чинов, их соотношение, порядок прохождения государственной службы и последовательность чинопроизводства в Российской империи.

7

Сатисфакция – удовлетворение, предоставляемое оскорбленному человеку оскорбившим его лицом (обычно проводилось форме поединка, дуэли); требование сатисфакции – вызов на дуэль.

8

Вестовой – в русском флоте матрос, состоявший при офицере для оказания личных услуг.

9

Российско-американская компания – торговое объединение, учрежденное в России в 1799 году с целью освоения территорий Русской Америки, Курильских и др. о-вов. В монопольное пользование Компании предоставлялись все промыслы и ископаемые, имевшиеся на этих территориях. Кроме того, Компания наделялась правом организации экспедиций, подчинения себе открытых новых земель и торговли с соседними странами. В связи с тем что в 1867 году Аляска была продана Россией Соединенным Штатам Америки, в 1868 году Компания была ликвидирована.

10

Лангсдорф Григорий Иванович (1774–1852) – русский ученый-натуралист, академик. Участвовал в Первой русской кругосветной экспедиции И.Ф. Крузенштерна (1803–1806). С 1812 года – генеральный консул в Рио-де-Жанейро. В 1821–1829 гг. возглавлял русскую научную экспедицию по обследованию обширных районов Бразилии.

11

Беллинсгаузен Фаддей Фаддеевич (1778–1852) – русский мореплаватель, адмирал. В 1803–1806 гг. участвовал в кругосветном плавании под командованием И.Ф. Крузенштерна на корабле «Надежда». В 1819–1821 гг. возглавлял кругосветную экспедицию на шлюпах «Восток» (командир Ф.Ф. Беллинсгаузен) и «Мирный» (командир М.П. Лазарев), отправленную в Антарктику с целью максимального продвижения к южной полярной зоне и открытия неизвестных земель. 16 января 1820 года экспедиция открыла Антарктиду, приблизившись к ней в районе шельфового ледника Беллинсгаузена. В 1821 году Ф.Ф. Беллинсгаузен открыл остров, названный им именем Петра I, и берег, названный именем Александра I.

12

Морской бобр (камчатский бобр, морская выдра, калан) – хищное млекопитающее семейства куньих. Тело длиной до 1,5 м покрыто густым шелковистым темно-бурым, иногда почти черным мехом. Морские бобры были широко распространены в северной части Тихого океана и у берегов Америки – от Аляски до Калифорнии. В результате хищнического промысла данный вид животных был почти полностью истреблен. Ценный пушной зверь (мех красивый, теплый и прочный).

13

Вулканическая бомба – сгусток лавы в жидком или плазменном состоянии, выброшенный во время извержения вулкана из кратера и принимающий во время полета в воздухе ту или иную форму. Размеры вулканических бомб достигают 7 м в длину.

14

Крашенинников Степан Петрович (1711–1755) – русский ученый, исследователь Камчатки, академик Петербургской АН (1750). Сподвижник М.В. Ломоносова. В 1724–1732 гг. учился в Московской славяно-греко-латинской академии, в 1732–1733 гг. – в университете в Петербурге. Участник 2-й Камчатской экспедиции (1733–1743); исследовал полуостров Камчатка. В 1751 году закончил «Описание земли Камчатки» – первый масштабный письменный труд, посвященный географии Камчатки, а также быту и языкам местных народов (гл. обр. ительменов) и их истории.

15

Роза ветров – диаграмма режима ветров в данном конкретном месте, построенная на основании наблюдений для каждого месяца, сезона и года.

16

Кавалергард – кавалерист полка гвардейской тяжелой кавалерии в Русской армии.

17

Шелихов Григорий Иванович (1747–1795) – русский мореход, купец. С 1777 года организовывал путешествия купеческих судов к Курильским и Алеутским островам. В 1783–1786 гг. возглавлял экспедицию к берегам Русской Америки, во время которой там были основаны первые русские поселения. Один из официальных основателей Российско-американской компании (1799).

18

Ротонда – круглое или полукруглое небольшое здание, состоящее из колонн, покрытых куполом.

19

Францисканский орден – католический монашеский орден, основанный в XIII веке св. Франциском Ассизским.

20

Юкола – вяленая рыба, преимущественно из лососевых. Используется в северных районах Дальнего Востока и Северной Америки главным образом в качестве корма для собак.

21

Маниту – дух-покровитель (миф.); согласно древним поверьям североамериканских индейцев, все неодушевленные и одушевленные тела обладают собственными маниту.

22

Иглу – ледяная хижина куполообразной формы у эскимосов.

23

Камлейка – накидка, надеваемая поверх меховой одежды в дождливую и снежную погоду, в сильный мороз или во время промысла. Алеуты и эскимосы мастерили камлейки из кишок морского зверя или рыбьей кожи.

24

Линек – тонкая веревка для корабельных снастей.

25

Отец Рек – река Миссисипи.

26

Отрыть томагавк – совершить торжественный обряд, символизирующий объявление войны.

27

Пиастр – название старинной испанской серебряной монеты. В начале XIX века один пиастр равнялся пяти русским рублям серебром.

28

Койот – луговой волк, млекопитающее семейства псовых. Длина тела составляет около 90 сантиметров. Обитает на открытых пространствах Северной Америки.

29

Трапперы – охотники на пушного зверя в Северной Америке; вольные бродяги; искатели приключений, некогда с риском для жизни проникавшие в неведомые районы Дальнего Запада.

30

М. Льюис и У. Кларк – американские путешественники. Проследовали по течению реки Миссури от самого ее устья вплоть до открытых ими истоков, после чего совершили переход через Средние Скалистые горы (1804–1806).

31

Иккискот – боевой свисток, распространенный в некоторых индейских племенах Северной Америки. Преимущественно им пользуются индейские воины: с помощью иккискотов они «переговариваются» на дальние расстояния, оповещая друг друга – посредством комбинирования звуков определенным образом – о подготовке к нападению либо отступлению.

32

Сахэм – на языке некоторых индейских племен так называют главу рода или племени. Данная должность олицетворяет высшую гражданскую власть и передается по наследству.

33

Креолы – в Русской Америке так называли потомков русских от их браков с алеутами, эскимосами либо индейцами.

34

Морская корова (стеллерова корова) – морское млекопитающее отряда сирен. Впервые была обнаружена и описана натуралистом Стеллером (спутником Беринга) в 1741 году. Длина тела морской коровы достигала 8 м, вес – 3,5 т. Обитала у Командорских о-вов, держалась в стадах на мелководье, питалась морскими водорослями. Добывалась ради мяса и жира. В результате хищнического промысла примерно к 1765 году данный вид животных был полностью истреблен.

35

Головнин Василий Михайлович (1776–1831) – русский мореплаватель, вице-адмирал, член-корреспондент Петербургской АН (1818). Окончил Морской корпус в 1792 году. Совершил два кругосветных плавания в качестве начальника экспедиций: в 1807–1809 гг. на шлюпе «Диана» и в 1817–1819 гг. – на шлюпе «Камчатка». С 1823 года – генерал-интендант флота.

36

Галс – курс судна относительно ветра. Например, выражение «судно идет левым галсом» означает, что ветер дует в левый борт судна.

Content

Юрий Шестера
Аляска, сэр!

Глава 1 Инцидент на пути к Камчатке

Глава 2 Камчатка

Глава 3 Новоархангельск

Глава 4 Среди индейцев

Глава 5 Повелитель духов

Глава 6 Нежданный визит

Глава 7 Скалистые горы

Глава 8 Во владениях Яндоги

Глава 9 Белые пришельцы

Глава 10 В прериях

Глава 11 Возвращение

Глава 12 Прощай, Русская Америка!

Эпилог

Примечания