Валерий Сосновцев

Имперский раб

© Сосновский В. Ф., 2013

© ООО «Издательство «Вече», 2014

* * *

Сержант Ефрем Филиппов, начальник воинской команды сторожевого, пограничного поста Донгуз, что в тридцати верстах южнее Оренбурга, беспокойно всматривался в предрассветные степные сумерки. Поднятая по тревоге команда поста – двадцать человек с одной двухфунтовой пушкой – заняла позиции вдоль деревянной стены небольшого укрепления, больше похожего на бастион, чем на крепость. Всего-то – обнесенная частоколом верхушка небольшой насыпи с приткнувшимся у подножия десятком казачьих мазанок. Внутри ограды крытая коновязь и мазанка-казарма с кладовой, где приготовлено немного провизии, вода да воинский припас на сутки боя. Словом, сторожевая застава.

Солдаты не доверяли местным казакам. Те не верили солдатам и попрятались неведомо куда – выжидали.

С юга к посту двигалась толпа, человек в пятьсот. Было там больше пеших, меньше конных. С телегами, медленно, в беспорядке приближались они к укреплению галдящим табором.

Уже около года в Российской империи полыхал пугачевский бунт, начавшийся западнее этих мест, в Яицком казачьем войске. Восставшие легко разбивали игрушечные правительственные крепости. По всему видать, зная малость гарнизона Донгуза, и в это сентябрьское утро 1774 года одна из ватаг бунтовщиков шла брать пост без всякой опаски.

– Канониры, орудие картечью зарядить! Фитиль вздуть! Быть наготове! – скомандовал Ефрем.

Он поставил по наблюдателю с трех сторон ограды, одиннадцать человек собрал на южной и четверых оставил в резерве. Одного солдата отрядил на коне в Оренбург, с просьбой о помощи. Может, доскачет в сумерках, минует кочевников, бунтовщиков, волков…

Пугачевцы подошли шагов на сто. Ефрем даже удивился увиденной пестроте: кого тут только не было. И казаки, и киргизы, и мужики, и беглые солдаты, и бог весть еще кто. Пестрота была во всем – в одежде, в оружии. Над толпой царил беспорядок и бесшабашный гвалт.

«Ну, если Бог не попустит сразу помереть, – подумал Ефрем, – с пушкой да умеючи мы день-то продержимся. Тут множеством нас не запугать!.. Поспел бы гонец да начальство поторопилось!..»

Такими мыслями Ефрем более подбадривал себя, нежели рассуждал о грядущем бое.

– Эй, в крепости! – крикнул выехавший из толпы на пегом коне здоровенный детина-бородач. – К вам есть послание от Богом спасенного государя нашего, Петра Федоровича!

– Не отвечать! – приказал Ефрем.

Толпа повстанцев затихла, с любопытством вслушивалась.

– Эй, оглохли вы там, что ли? – снова крикнул бородач.

Солнце уже приподнялось над безоблачным горизонтом и осветило треуголки притихших за тыном солдат. Бородач, косо глядя на крепость, прислушивался, ждал. Солдаты молчали.

– Если добром откроетесь и покоритесь, то воля вам всем будет объявлена! – теряя терпение, крикнул бородач. – Не откроете – всех перебьем, так и знайте!

Он замолчал, прислушался… За стеной тишина.

– Они, слышь-ка, – крикнули задорно из толпы, – от счастья онемели, видать!

Бунтовщики дружно захохотали.

– Да нет, они портки менять побегли! Им недосуг ответить! – подхватил кто-то.

Еще раз залпом грянул хохот.

– Ну, как хотите! – перекрывая смех, гаркнул бородач. – Айда, робяты на тын, вали их, сволочей!

С визгом, криком и матом мятежники ринулись на вал. Заколыхались над их головами копья, сабли, дубины, вилы…

На стене, из-под сброшенной попоны, в амбразуре сверкнуло начищенное до золотого блеска орудие. Почти в упор нападавшим грянул выстрел. Визг картечи сменился протяжным воем страха и боли. Вслед за орудием без передышки солдаты дали несколько залпов из заранее приготовленных заряженных ружей.

Нападавшие, вопя и давя друг друга, быстро скатились вниз, отступили. На валу и подле него осталось лежать дюжины две трупов и раненых. Солдаты быстро перезарядили орудие.

У подножия крепостного холма, всем хорошо было видно, бился в судорогах пегий конь, а в такт ему болталось из стороны в сторону тело мертвого бородача, предводителя мятежников. Окровавленная голова его елозила в пыли, а застрявшая в стремени нога дергалась на брюхе коня как живая. Очень скоро смертельно раненное животное с трупом бородоча в седле затихло. Стонали раненые. Некоторые из них пытались ползти, крича:

– Братцы, братцы, Христа ради… братцы!

Другие просто вопили бессвязно. Солдаты из крепости не добивали их. Берегли заряды.

Мятежники отдышались и враз, дружно загалдели. С получаса в их стане гомонили. Из крепости молча наблюдали. Наконец толпа разделилась на две половины. Одна половина обходила пост справа, становясь против солнца. Оставшиеся без промедления снова бросились к стене.

– Пали! – крикнул Ефрем канонирам.

Когда ухнул выстрел, снова приказал:

– Подхватывай, братцы, пушку! Поше-е-о-ол!

Ефрем и трое солдат подхватили орудие на заранее приготовленные носилки и бегом потащили его к восточной стене, к амбразуре, тоже приготовленной загодя. Там вторая половина мятежников уже лезла на вал.

На прежнем месте оставшиеся солдаты палили залпами из ружей.

На восточной стене после ружейной пальбы дали выстрел картечью из пушки и снова ружейный залп.

Мятежники еще стремительнее, чем первый раз, отхлынули вниз. Еще десятка два убитых и раненых остались лежать возле стен укрепления.

Бунтовщики растерялись. Им показалось, что гарнизон имеет несколько пушек и немалое число солдат. В замешательстве они суетились, кричали на безопасном расстоянии.

Ефрем приказал перезарядить пушку и ружья, приготовиться. Его солдаты делали все споро – привычную работу творили. Он разделил свою команду так, чтобы там, где не было орудия, было больше стрелков из ружей. Резерв подносил заряды, перезаряжал ружья. Сам сержант успевал перебегать от одного края обороны к другому.

Явного страха пока ни у кого не замечалось. Было не до него.

– Ефрем, – крикнул дозорный с южной стороны, – глянь-кось сюды! Чтой-то замыслили, язви их!

Ефрем прибежал на зов. Спросил, выглядывая меж зубьев частокола:

– Что тут, Иван?

– Запалить нас, кажись, хотят, не иначе!

Мятежники растащили плетень у ближайшей казачьей мазанки, рубили его и складывали в разгоравшийся костер. Рядом суетились спешившиеся киргизы, держа коней на длинном поводу, подалее от огня.

– Понятно, удумали стрелами поджечь наш тын, – вздохнул Ефрем и окликнул: – Михей!

– Здеся я, – отозвался от коновязи солдат.

Там стояли оседланные кони. В одном месте, под частоколом, Ефрем заранее велел врыть бочонок с порохом. В трудную минуту можно было взорвать его и через пролом на конях ускакать, ежели повезет.

– Быстро собирайте тряпки, режьте попоны и мочите их обильно водой. Мокрые тряпки бросать будем на стрелы зажигательные…

Искать тряпки было недосуг, и Михей палашом распластал первую, попавшуюся под руку попону. Торопливо стал запихивать обрубки в бадейку с водой у коновязи.

– Обильнее, обильнее мочи тряпки-то! – Сказал Ефрем, направляясь было ему на подмогу.

– Вот они, зачинают! – крикнул солдат от стены.

Ефрем бросился к кричавшему. Туда же прибежал и Михей с охапкой мокрого тряпья.

Ефрем толком еще не высунулся из-за частокола, как первая горящая стрела с тупым звуком вонзилась в бревно чуть ниже края. Он выхватил у Михея тряпку и, приподнявшись по грудь из-за бревна, сверху набросил ее на не успевший разгореться факел. Мокрая тряпка повисла на стреле, и огонь с шипением погас.

Ефрем едва не поплатился за это. Вторая стрела сбила с него треуголку и парик. Накладные волосы тут же, на земле, занялись, но проворный Михей затоптал их.

– Вот, видали как?.. Только стерегись, братцы, бьют, дьяволы, метко больно!

Его команда, мигом расхватав мокрую ветошь, разбежалась по местам. Киргизские всадники по очереди подхватывали из костра факелы-стрелы и проскакав вокруг укрепления, улучив момент, стреляли из луков в сторону деревянных стен и быстро назад. Действовали парами. Стреляли по очереди, чтобы сшибить по возможности какого-либо неосторожного защитника. Вскоре огненное колесо уже вовсю крутилось вокруг осажденного поста. Несколько солдат обожглись, кого-то легко царапнуло. Как ни старались защитники, кое-где сухое дерево частокола все же занялось – не успевали гасить.

Бунтовщики, вдохновленные этим, ринулись было снова на приступ, но Ефрем с командой, перебегая и перетаскивая пушку, вновь отбились. Наступило затишье. Солнце поднялось уже высоко, припекало. Ефрем видел, как устали его люди. Он знал: порох в крепости уже на исходе.

– Вот что, братцы, – сказал он ближним к нему солдатам, большей части команды, – дело мы свое исполнили честно, как могли. Присяге не изменили. Но припасы наши и малое число наше не позволяют нам более держаться здесь.

Солдаты напряглись, слушая своего командира. Был он хоть и молод, всего-то двадцать четыре года, но за старшего они почитали его все, и искренне. Строгий, но добрый, грамотный и трудолюбивый, Ефрем легко поднялся по службе, но не чинился, солдат постарше почитал и отличал. Может, потому солдаты его команды обращались к нему, а он к ним не по званию или фамилии, а по имени. Точно так, как звали друг друга в российских деревнях близкие соседи или работники в артелях. У русских это высший знак доверительности, когда в обиходе имя называется не уменьшительно, а полно, степенно, или уменьшительно, но ласково.

Сейчас солдаты слушали своего сержанта словно выборного вожака артели, как бы ожидая себе приговор на жизнь или смерть, на честь или позор. Все знали, что подчинятся этому приговору беспрекословно – таков обычай. Вовсе не устав, а то, что в крови, в душе от веку.

– Решил я, пробиваться будем! – Ефрем обвел всех взглядом.

Солдаты, как будто повеселели – все же надежда какая-то.

– Кони у нас сытые, в силе. Канониры, пушку законопатить немедля! Коней разобрать, ружья зарядить, сабли приготовить! – скомандовал Ефрем и позвал: – Иван!

– Слушаю, – откликнулся один солдат.

– Ступай и отковырни землю от бочонка потайного, под стеной.

Все немедленно сели в седла, пушку заклепали, стали ждать Ивана. Тот подбежал к мине под частоколом, машинально выглянув за него и закричал истошно, выпучив глаза:

– Лезут!.. Ефрем, они уже на стене!..

– Отбрось землю от бочки, быстро!

Иван охапками копнул несколько раз. Показался край бочонка. Из-за кольев, сверху, прямо над Иваном высунулась голова в черной бараньей шапке. Ефрем выхватил из-за пояса пистолет, выстрелил. Голова в папахе исчезла. Иван тоже присел от грохота.

– Быстрее назад! – крикнул Ефрем Ивану.

Тот подбежал и впрыгнул в седло приготовленного ему коня.

А через тын уже перемахнули несколько нападавших. Увидев перед собой всадников, они остановились в нерешительности.

– Братцы, по бочонку, залпом пли-и! – заорал Ефрем…

Солдаты дали дружный ружейный залп. На месте прорыва бунтовщиков с грохотом и дымом вздыбилась земля. Клочья разодранных тел, щепок и туча пыли взметнулись вверх. Взвыв от ужаса, толпа мятежников покатилась с крепостного вала. За ними из дыма и пыли, размахивая саблями, давя и рубя отставших, вынеслась команда Ефрема. Нападавшие были так ошеломлены, что разбегались, ни о каком сражении не помышляя. Ефрем галопом повел свой отряд на север, к Оренбургу.

Между тем бунтовщики скоро пришли в себя. Вид кровавых ошметков, оставшихся от их товарищей, подхлестнул тех, кто были на конях, со звериной яростью броситься в погоню за солдатами. Кони у мятежников оказались резвее, чем полагал Ефрем. Они стали настигать беглецов.

– Егор, – крикнул на скаку Ефрем, – уводи людей! Я задержу их!

– Негоже так-то, Ефрем, командира-то в бою бросать! – ответил ему солдат из головных.

– Уводи! Иначе всех побьют! Бог даст, я их по степи помотаю и оторвусь!.. Их, глянь, не так уж и много!

– За одним они гоняться не станут, а мы здеся больше сгодимся! – подытожил вмешавшийся в перепалку Михей. – Верно, братцы?

– Верно, верно! – разом откликнулись все.

– Коли так, братцы, тогда по-ихнему же, по-казацки – разом поворот и в атаку! Айда-а-а! – крикнул Ефрем.

Разойдясь на две стороны, развернувшись по ходу движения, солдаты по-казацки, лавой, с криком «ура» бросились на преследователей.

Десятка три бунтовщиков, скакавших с визгом и гиканьем растянутой гурьбой, в беспорядке заметались, остановились, а кто-то даже развернулся. Однако несколько отчаянных казаков и киргизов продолжали наступать яростно.

Передовой киргиз в малахае и полосатом халате с ходу налетел на резко возникшего перед ним Ефрема. Ловко поднырнув под занесенную Ефремом саблю, он рубанул боковым ударом своего кривого клинка. Глубокий кровавый порез лег над правым ухом Ефрема. Но следующего преследователя Ефрем сам достал. Проскочив первого противника, на втором замахе он точно угодил саблей по голове молодому мужику, лихо, но неумело ввязавшемуся в драку. Тот свалился как мешок под ноги коням, даже не вскрикнув.

Решительный натиск принес поначалу успех солдатам, но пугачевцы, видя, что их больше, взялись окружать отряд Ефрема. Маневрируя, солдаты не давали сомкнуть кольцо, но силы были явно не равны.

На Ефрема навалились сразу трое. Он, сорвав с плеча ружье, выстрелил в одного – убил. Инстинктивно вскинул бесполезное уже оружие, защищаясь от сабли казака и уронил его вместе с отрубленным большим пальцем левой руки.

Другой казак ткнул в Ефрема пикой, но сам повалился на бок, зарубленный подоспевшим Михеем. Все же пика ударила Ефрема в голову, повыше лба, и он потерял сознание.

* * *

Когда Ефрем очнулся, было уже темно. Один глаз его не открывался: кровь, залившая половину лица, запеклась Сильно болела левая рука.

Он пошевелился. Понял, что связан. Одним глазом видел, как по кустам полыни пляшут отблески костра, горевшего чуть поодаль, у него за спиной. Босыми ногами он чувствовал остывшую к ночи землю. Попытался оглянуться. Веревки не позволили. Тогда он стал осторожно переворачиваться. Это ему удалось.

Перед собой увидел еще два связанных тела, а шагах в десяти догоравший кизячный костер и с дюжину людей вокруг него. Все они дремали, развалясь как попало. Из темноты слышалось похрапывание лошадей. Он вздохнул, перемогая боль в руке.

– Тихо, – услышал он шепот. – Ефрем, лежи тихо.

Шептал лежавший рядом человек. Ефрем пригляделся. Это был Михей. Ефрем все же спросил:

– Где это мы?

– В полон угодили, – ответил Михей. – Ты, я и Кашаф… Помнишь, молоденькой солдатик из татар?

– Помню, помню…Что я, своих не помню…

– Да тихо ты, услышат! – шикнул на них Кашаф. – Воры проснется – бить станет… Михей, потихоньку давай зубами узел растяни… Ну!..

Он осторожно перевалился на бок, подставляя товарищу свои связанные за спиной руки. Михей припал в темноте к веревкам и, сдерживая дыхание, стал зубами из стороны в сторону расшатывать узлы. Несколько минут – и Кашаф высвободил сначала одну, затем другую руку. Пленники на мгновение замерли, с опаской глядя на спящих мятежников, еле освещаемых гаснущим костром. Те, сладко посапывая, безмятежно спали. Кашаф быстро сбросил с себя путы, пошарил за правым голенищем своего сапога и вынул оттуда короткий нож с широким лезвием.

– Этот дураки даже не догадался обыскать! – прошептал он с усмешкой, быстро и ловко перерезая путы у Михея. Затем начал осторожно обрезать веревки на руках Ефрема.

– Скорее! – поторопил Ефрем.

– Нельзя! Твой рука сначала завязывать надо… Молчи, сам знаю!

Он проворно сбросил с себя рубаху и, туго обмотав ею кисть левой руки Ефрема, наконец обрезал веревки.

– Палец у тебя отрублен, кровь может весь вытечь, – сказал Кашаф.

– Вот что, ребята, отходим тихо в сторону, чтоб лошади не учуяли, в другую от них сторону… Медленно, без рывков, – сказал Ефрем.

Делая широкие осторожные шаги, они отдалились сажен на тридцать от почти погасшего костра. Держа друг друга за руки сначала перешли на быстрый шаг, вскоре побежали. Бежали пока не задохнулись. Ефрем хотел было остановиться, как вдруг словно на стену беглецы налетели на заросли камыша. Разом все повалились, сдавленно простонав, раздирая в кровь кожу о сухие стебли.

– Тихо, тихо! – испугавшись, отчаянным шепотом уговаривали они друг друга, падая в трещавшие заросли.

Упав, замерли и долго лежали прислушиваясь. В темноте слышно было только их собственное дыхание.

– Пойдемте дальше в гущу, – сказал наконец Ефрем и попытался подняться.

Он тут же со стоном снова повалился на острые стебли. Точно так же рядом рухнул Михей. Только теперь они почувствовали, как болят их босые израненные травой ноги.

– Кашаф, ты в сапогах, шагай впереди, мы за тобой… Терпи, Михей… Пошли, иначе утром догонят нас… – с трудом промолвил Ефрем.

Они снова взялись за руки и, сквозь боль и высоченные стебли, стали продираться в глубь зарослей. Долго шли цепочкой, Ефрем последним. Камыши смыкались за ними, спасая от возможной погони. Голыми ступнями Ефрем ощущал затвердевавшую почву берега степного почти высохшего водоема… Наконец, измученные, повалились они на упругие стебли и затихли в забытьи…

Ефрем очнулся оттого, что левая рука нестерпимо саднила. Над ухом звенела муха, а щеку припекало поднявшееся уже высоко солнце. Он повел взглядом вокруг и увидел Кашафа, сидевшего, обхватив колени руками. Ефрем приподнялся, сел и огляделся. Михей уже не спал. Он лежал навзничь, прикрыв глаза сцепленными на лбу руками. Взгляд Ефрема скользнул по запачканным кровью и грязью босым своим ногам и остановился на сапогах Кашафа.

– Кашаф, как это тебе обувку-то сохранить удалось?.. Знакомцев что ли встретил? – спросил он.

– Ага! Они мне как знакомцу зуб вышибли и половина башка чуть не сняли!.. А за сапоги мой каптенармус благодарить надобно…

– Как это?

– А так это… Смотри!

Он задрал ногу и покрутил ею. Подошвы его сапог были сделаны из обрезков старых голенищ, кое-как сшитых кожаными ремешками. В дырах виднелись грязные портянки.

– Какой дураки такой сапог нужен?.. Каптенармус воровал… Цельный месяц обещал – не менял!.. Теперь помру с этими дырками… Шайтан!..

– Ты почему мне не сказал? – перебил его Ефрем, морщясь от боли.

– Ты начальство, – спокойно ответил Кашаф, – и каптенармус начальство. Ты хороший, он плохой. Тебе скажу, каптенармус потом сожрет совсем.

– Ну, погодите, дай только доберемся до своих, я ему…

– Тихо! – встрепенулся Михей.

Все повернулись в сторону внезапного шороха в камышах. Подождали. Все было тихо. Только лениво шуршали на утреннем ветру листья камыша.

– Нет никого, – успокаивающе сказал Ефрем, – наверное, корсак или кот камышовый мышкует.

– Что делать-то будем? – спросил Михей. – Сидеть здесь – чего высидим?

– Надо в Оренбург пробираться… А кто видел, как меня взяли? – спросил Ефрем.

Кашаф рассказал:

– Когда тебя сшибли, меня заарканил казак. Я видел, как ты упал. Видел, как Михея дубиной свалили…Остальные прорвались и ушли… Бунтовщики подумали, что мы мертвые. Меня на аркане долго волокли… Вот наши и ушли. А я в памяти был. Петля аркана на руки угодила – не задушила… Сначала меня хотели прибить, но один киргиз-бунтовщик увидел, что мы живые, когда сапоги с нас снимали… Вот тогда вашу обувку взяли, а моя им ни к чему… Потом этот киргиз уговорил своих продать нас кому-нибудь… С мертвых, мол, проку мало…

Кашаф говорил по-татарски. Ефрем и Михей понимали язык.

«Значит, в ясырь я чуть было не угодил! – подумал Ефрем. – Мне бы это с руки, а вот вас, братцы, мне с собой тащить не хотелось бы!»

– Чего же они не повезли нас к своим? – вслух сам себя спросил Ефрем.

– Думаю, – отозвался Кашаф, – они решили отъехать от своих, чтобы барыш не делить. Вот и заночевали в степи. Знали, что их не хватятся. Кто их там считает у бунтовщиков…

Помолчали. Ефрем осмотрел руку. Развязал окровавленную кисть. Ему помогли спутники.

– Хорошо еще, что они стянули тебе ее веревкой, – сказал Михей, – иначе вышла бы кровь, и давно уже с душой простился.

Кисть посинела. На месте отрубленного пальца чернел бугор засохшей крови. Видать, Ефрем много ее потерял. В ушах звенело, в теле была слабость, голова кружилась.

Кашаф разорвал свою рубаху, которой ночью перевязывал Ефрема, сделал новую повязку, получше. Руку подвязал к шее. Ефрем встал, превозмогая слабость. Оглядеться мешали высокие камыши. Посмотрел на солнце, определил, где юг. Сказал:

– Попробуем выйти по своим следам.

Они выбрались снова в открытую степь.

– По всему видать, мы у речки Донгуз или у озерца, не далече от нее, – сказал Михей.

– Наверное. А Оренбург, выходит, там, – ответил Ефрем указывая в сторону против солнца. – Пошли туда.

Пройдя версты три, присели передохнуть. Чтобы сберечь израненные ноги, Ефрем и Михей обрывками своих рубах обмотали их. Мундиры со всех троих сняли еще вчера бунтовщики. Теперь их спины припекало жаркое еще сентябрьское солнце. Они сидели среди холмистой степи, поросшей кустами пахучей полыни. Было тихо. Голод, волнения и безводие начинали сказываться. Передохнув немного, они едва поднялись. И тут сердца всех троих сжались безысходной тоской…

Прямо на них из-за ближайшего холма весело, не спеша ехал киргизский отряд, человек в полтораста.

– Шайтан! – вскричал Кашаф, в отчаянии сжимая кулаки.

– Пришли… – с безнадежностью выдохнул Михей.

– Спокойно, братцы, пока еще не пропали! На все воля Божия! Стоим и ждем, – преодолевая слабость и волнение сказал Ефрем, а про себя подумал: «Ну вот, опять подоспел тот самый случай! Чудно… Видел бы это Потемкин! Я-то все голову ломал, а оно вон как оборачивается!»

Конники быстро окружили их. Постояли, молча разглядывая, не спешиваясь. Наконец плечистый молодой красавец-киргиз в лисьем малахае на ломаном русском спросил:

– Кто такой, путник, куда ходить будешь?

– Мы солдаты российские, идем в Оренбургскую крепость… Поможешь нам, тебя там наградят, – ответил по-киргизски Ефрем.

Родная речь в устах чужака нисколько не удивила киргизов. В те времена на границах со степью почти все говорили и на родном языке, и на языке соседа. Тем в немалой степени держали хрупкий мир друг с другом. До больших драк не доходило.

– Наградят, говоришь… плетьми, что ли? – спросил молодой предводитель отряда.

– Зачем плетьми. Русские – благодарный народ…

– Народ – да! Начальники – нет!.. Они, воры, награду себе возьмут, а нас плетьми прогонят! Это уже знаем!.. Вяжите их, – крикнул вожак своим воинам, – мы их лучше пристроим! На базаре в Хиве!

Несчастных беглецов с хохотом связали, усадили на заводных лошадей, правда, накинули на плечи какие-то лохмотья. Связали под лошадиным брюхом ноги и повезли в глубь степи, на юг, в сторону Аральского моря.

Ефрем трясся в седле и с грустной иронией думал: «Ну, вот, господин сержант, ты все искал пути, как в сердцевину Азии угодить? Все смекал, как ловчее притвориться? Понарошку хотел, дубина стоеросовая!.. Вот теперь не гадаючи, взаправду изопьешь придумки свои!..» Потом немного успокоившись: «… Да что это я, в самом деле!.. Прикидывали, придумывали, а оно само так сложилось, что теперь надобно о деле думать, как замыслили…»

* * *

А замышлялось все в Санкт-Петербурге, куда по тайному повелению молодого генерала Григория Александровича Потемкина привезли зимой в начале 1774 года из Нижегородского полка молодого сержанта Ефрема Сергеевича Филиппова. Поместили Ефрема тогда в незаметном домишке, на окраине столицы. Молчаливые стражи его притеснений Ефрему не чинили. Напротив, хорошо кормили и уважительно обходились, но никому не показывали и никуда не выпускали. Сами с ним в разговоры не вступали.

Молодой, тридцати четырех лет от роду, широко образованный, умный и энергичный генерал Григорий Потемкин только что стал главой Российской Императорской Военной коллегии. Наметилась реформа армии. Стали возникать грандиозные стратегические планы. Вспомнились идеи царя Петра Великого. Заманчиво было соединить торговым путем Индию и Китай с Европой через Россию. Но в индийский край этой дороги уже вцепилась Британия. Как далеко проникла она в середину Азии? Каковы планы у самих азиатов?.. Нужны сведения! Нужны люди для их добычи!..

К действию подтолкнул и грянувший осенью 1773 года на берегах Яика казацкий бунт, быстро разросшийся до общероссийского. «А мог быть предводитель бунтовщиков Емелька Пугачев подослан кем-либо и за деньги? Чтобы ослабить, распылить российские войска… Кто ныне военный соперник России? Кому сие выгодно сейчас? Ясно – туркам! А через турок – англичанам. Увязнет Россия, с турками воюя да бунты усмиряя, – не будет угрозы британцам в Центральной Азии иметь могущественного военного соперника. Есть ли угроза империи с бухарской стороны?»

Для европейцев Хива, Бухара были тогда загадкой. Тибет, Гималаи – вовсе не ведомым миром. Напротив, азиатские владетели знали о мире и Европе больше, чем весь остальной мир о них. Тогдашние великие державы на перегонки бросились в Азию. Сказки о несметных богатствах манили. Опоздавший мог проиграть.

Потемкин понимал это. Он срочно стал искать людей для тайного собирания сведений о неведомых краях. Одним из них мог стать Ефрем Филиппов.

Сын вятского стряпчего духовной консистории, он с юных лет проявил себя способным ко всяким знаниям, «особливо к языкам». Причем, выучив основные европейские, он хорошо усвоил татарский и киргизский, а попав в Казань – уйгурский, от приезжавших туда азиатских купцов. Но всего более удивил он Потемкина знанием языков малых народцев лесной, северной части России. Генерал поразился, как Ефрем ловко сказывал мало кому ведомые вепские сказки по-вепски. Был Ефрем рослым и сильным молодым человеком. Как большинство образованных юношей в ту пору, грезил он военными подвигами. Стать чиновником, как отец, не хотел. В тринадцать лет записался добровольцем в Нижегородский полк рядовым. Аккурат в пору восшествия на престол императрицы Екатерины II. Уже через четыре месяца он по способностям своим произведен был в капралы. Дело воинское он любил и старательно изучал. Через пять лет стал сержантом. Далее сулился офицерский чин. Тут и отыскали его люди Потемкина. Видно, тогда подробный учет и званиям и знаниям в империи велся аккуратно.

Несколько раз уже встречались Потемкин и Ефрем. Генерал оказался дотошным до въедливости. Выспрашивал все до мелочей и про отца с матушкой, и про то, чему и как обучен, и даже просил давать оценки военным кампаниям разных лет. Ефрем осторожничал, пытаясь понять цель расспросов. Потемкин с интересом наблюдал, как сержант выбирался из оговоренных им разных щекотливых ситуаций. Наконец генерал раскрыл цель их встреч и рассказал, что ищет добровольца крепкого и духом, и телом, но главное – головой. Чтобы помог сей волонтер узнать про все, «что в недосягаемых пределах происходит, и как выгоду для Российской империи из того извлечь способнее». Но при этом надлежало никак не вмешиваться в происходящее в неведомых землях – только выведывать, и все. Не торопил. Две недели не появлялся. Давал подумать. Потом, как всегда, ночью, тайно, в простой одежде, не отличить от простого мужика, приехал.

Сидели вдвоем, в горнице с окнами наглухо закрытыми ставнями. Между ними на столе лежала развернутая карта. На Потемкина спокойно смотрел молодой человек со скуластым смуглым лицом, черными бровями. Смотрел без дерзости, но и без смущения, прямо в лицо могущественного генерала.

– Ну вот, Ефрем, гляди сюда, – сказал Потемкин, кладя на карту раскрытую здоровенную ладонь, – весь юг и юго-восток от Оренбурга – сплошное белое пятно. О народах тамошних и намерениях их мы знаем, почитай, столько же, сколько здесь нарисовано. Хива, Бухара и далее – все магометане живут. Персия и Турция им по духу ближе… Знаем мы, что и там миру меж ними никогда твердого не было, но что мыслят правители тамошние, да и о самих правителях ничего нам толком неведомо… Попытки посольств, а тем паче экспедиций воинских, как при Петре Великом, терпели неудачу еще на подходах…Купцы только и носят сведения, да уж больно ненадежны они! Поэтому нам свой глаз там нужен.

Григорий Александрович встал, рукой удержал порывавшегося встать Ефрема. Прошелся по тесной горнице раз-другой. Остановился у стола, опершись на столешницу руками, навис над картой.

– Из Лондона, из Парижа, из Амстердама послы доносят: великая драка идет между европейскими державами за господство над морями и особенно за Азию и Индию. России тоже пора свои интересы там заявить. Но тем мы поперек им всем тогда становимся. Нынче англичане и французы посылают морские экспедиции даже до Камчатки!.. Мы поневоле станем втягиваться в драку с ними, ежели место великое хотим в мире занять. Что на это скажешь, Ефрем?

– Думаю, что надо бы упреждать их начать. Своих людей всюду рассылать.

– Упреждать, говоришь? Верно… Только пока наши баре зашевелятся – гром трижды грянет!.. Пока что в Турции французы с англичанами нас обошли… Да и турок самих тоже за нос водят. Кровью янычар себе тропки мостят, а нас от южных морей оттесняют!.. Чужими руками жар гребут…

Замолчал, прошелся, остановился, скрестив руки на груди, продолжил:

– И так и эдак прикинуть, все едино получается. Если британцы в середину Азии проникнут, то придется России по всем сторонам воевать. Сие не по силам нам пока. Допустить этого никак нельзя… Прежде все разузнать про страны и дела тамошние надобно. И как потом союзниками своими их сделать?.. Да заодно и про то, не питает ли кто бунт нынешний с этой стороны?.. Эта смута нам сигнал… Ее мы подавим… Но нам свои глаза там иметь теперь надобно непременно.

Потемкин помолчал, внимательно разглядывая Ефрема. Тот спокойно, без смущения и робости, не отводя взгляда, ждал.

– Коль ты согласился в этом деле государыне нашей послужить, думал как дело сладить, говори, что надумалось?

– Чтобы с большим доверием в самую сердцевину Азии попасть, удумал я, ваше превосходительство, действовать по обстоятельствам, но через кочевников… Там, может, куда и попаду – в какое ханство или государство… Для этого прикидываться басурманином ни к чему. На чем-нибудь споткнусь, тогда не пощадят. Крещеным татарином прикидываться – не годится. Из-за веры еще больше доверять не будут. Они для магометан отступники, хуже чужих… Просто в перебежчика – не поверят: с чего бы к ним-то?.. Выходит, нужно будет сказаться либо казаком-бунтовщиком, либо солдатом беглым, как получится.

– И что они с тобой сделают тогда?

– Отдавать за выкуп казака казакам или солдата русским властям они побоятся – казаки по пути могут отбить, да еще самих порубят, а с солдата… – Ефрем с опаской посмотрел на Потемкина.

– Говори, говори все, как думаешь, без опаски… Нам в таком деле и неласковое слово впрок, – велел генерал.

Ефрем, будто в омут бухнулся, сказал:

– С солдата возвращенного им выгода не велика: дешево больно начальство наше благодарит за спасенных российских служивых!

– Тут ты прав, как ни поверни!.. У иных наших командиров такое не редкость! Путать изволят государственных воинских людей со своими крепостными и дворовыми!.. Оттого-то и бунты, как нынешний!.. Воровство кругом!.. Ладно, это потом. Продолжай.

– Так что проще азиатам или принять меня к себе, или вести на продажу в ближайший басурманский город. Убить, бог даст, не убьют, я, чай, в плечах не птенчик, а это они ценить умеют. Выходит, к худшему надобно быть готовым!

– То есть? Поясни! – Генерал даже вытянулся от неожиданности.

– А в неволю к ним попасть намеренно, но ненарочито, – сказал Ефрем.

– Да ты что, – вскрикнул Потемкин, – в своем уме?!. Сам в рабство!

– Как ни поверни – по-другому не получится, – спокойно и рассудительно ответил Ефрем. – Азиаты, ваше превосходительство, не дураки. Европейцы им хорошо ведомы, и не везде они их допускают. А разгадывать всякие загадки восточные люди – мастера отменные… Чтобы что-то выведать, мне не просто попасть к ним надобно. Мне там понятным для них стать надобно.

Потемкин с минуту сидел ошеломленный от таких рассуждений, потом встал, прошелся по комнате. Ефрем поднялся и ждал. Наконец генерал сел и жестом показал Филиппову сесть.

– А если под видом купца? – спросил Потемкин.

– Под видом купца не во все закоулки заглянуть можно. Вы сами это отметили. Всем ведь испокон веку ведомо, что многие купцы – соглядатаи.

– Ты прав, это наши доморощенные недоросли-бездельники, инородцев за скот почитают! Я-то их на войне повидал, знаю, чего они стоят… Ну-ка ответь мне, а не боишься, что продадут тебя куда-нибудь на рудники или в пастухи, или того хуже – на галеры, что ты разведаешь тогда?

– Ну, на галеры я точно не попаду – морей в тех краях не шибко много!

Генерал улыбнулся.

– Если попаду в крупный город какой, – продолжал Ефрем, – постараюсь выказать свою грамотность. Я же говорю – они не дураки. Цена такого раба сразу вырастет. А в рудник или в пастухи выбирают подешевше… Ну а там посмотрим. Знаниями да умениями придется доверие ихнее искать… Другого пути не вижу.

– Какую грамоту ихнюю знаешь?

– По-уйгурски писать и читать умею.

Весь разговор Ефрема и его манера держаться, эта твердость, его знания, наконец, поражали Потемкина.

– Да ты, отрок, понимаешь ли, на какую опасность себя обрекаешь?.. Пыток и истязаний не боишься? Ведь это рабство!.. К тому же мне сведения нужны, а не мученик. С этим ты, пожалуй, в монахи подавайся.

– Ваше превосходительство, – продолжал возражать Ефрем, – все должно произойти натурально и для своих, и для чужих. Если у нас действует какой соглядатай, то не придаст значения – мало ли в степи в полон попадают. Дело обычное. Азиаты не поверят до конца ни нанятому, ни даже гостю. Только убедясь на деле в добрых чувствах, хотя бы и раба.

Потемкин насмотрелся всякого, но чтобы такого!.. Он некоторое время сидел молча, разглядывал этого необычного молодого человека.

– Ты твердо решился? – спросил наконец.

– Я присягу давал, что живота не пожалею. Готов государыне и Отечеству послужить где нужно! – Будто возражая, но без затей ответил Ефрем.

– Это хорошо, но скажи, как же ты сотворишь все это? Что, вот так выйдешь в степь и заорешь, мол, не надобно кому полоняника, дешево, мол, налетай! Так, что ли?

Ефрем засмеялся, не сдерживаясь. Улыбался и Потемкин.

– Нет, конечно, – ответил Ефрем. – Направьте меня куда ни-то поближе к тем краям якобы для продолжения службы, поскольку язык ихний знаю, а там я должен сам случай сыскать или использовать… Главное, убегать натурально, когда случится. Вот и вся хитрость.

– А ну как они тебя пленить не захотят и подстрелят, а?

Ефрем подумал немного, пожал плечами и сказал:

– В этом и есть риск!.. Помолитесь тогда обо мне – и все.

Потемкин встал, поднялся и Филиппов. Генерал обнял солдата, отстранил.

– Ну что же? Бывало, что и рабы первыми лицами государств становились. Из истории мы примеры имеем… Опыта у нас в этом деле пока мало, а вернее вовсе нет!.. Дерзай! Все, что надобно для дела, – говори. Деньги, припасы?..

Ефрем качнул головой.

– Ничего. Все должно быть натурально. Ан ежели кто чужой доглядывает? Сразу смекнет, откуда, мол, деньги и прочее у простого солдата?

«Каков, а! Такого и отпускать-то жаль…» – подумал Потемкин.

Встреча их была не первой, и Потемкин всякий раз исподволь выяснял сметливость молодого воина. Придумывал ситуации, испытывая, как бы стал действовать Ефрем.

Помолчав, генерал сказал:

– Известия, если только с надежной оказией в Вятку, к батюшке своему отсылай, как сам придумал… Тайнопись и цифирную секретность так и не признаешь? По-своему секретить будешь, как прошлый раз сказывал?

– По-своему, я чаю, надежнее – и не спрятано, на виду, в руках держать можно, а не соединив знания, не найдешь, – улыбнулся Ефрем.

– Да, ты, пожалуй, прав… Ну, с Богом! – Потемкин перекрестил Ефрема. – Ступай, тебя проводят.

Филиппов поклонился и вышел. «Чаю, что мы тебе еще должны будем низко кланяться!» – со светлой грустью подумал Григорий Александрович.

* * *

Так начиналось. Теперь же отряд, захвативший Ефрема и его солдат, от колодца к колодцу, ведомыми только кочевникам путями, добрался наконец до северных берегов Арала. Амантай, так звали предводителя киргизов, выбрал одинокий колодец на караванном пути, разбил свой стан и стал поджидать путников, чтобы продать пленных. Ждать, как понял Филиппов, можно было днями и неделями. Русских особо никто не охранял. Все понимали – бежать некуда. Относились к невольникам, как к лошадям на продажу. Среди киргизов нашелся знахарь. Он с усердием и, как показалось Ефрему, с любопытством лечил его раненую руку. Прикладывал жженую кошму, какие-то травы и вскоре дело пошло на поправку. Иногда Амантай расспрашивал Ефрема, сидя вечером у костра или днем в тени юрты, о России, о нравах ее и обычаях. Он оказался любознательным, сметливым и, в сущности, незлым человеком. Узнал он, что Ефрем не только языки знает, но и грамотен. А просто язык, что? На двух языках почитай вся степь говорила и казаки, и русские, обитавшие по границе. Жизнь заставляла.

Сам Ефрем узнал, что отряд Амантая – люди из одного рода, из Младшего Джуса Киргизской орды, кочевавшей в окрестностях Яика. Все они, поссорившись со своим баем – главой рода – ушли от него, и бай поклялся всех их убить. В один из вечеров Ефрем спросил Амантая:

– Выходит, вы теперь между двух огней. К баю нельзя и к русским опасаетесь. И как же теперь?

– Может, к новому русскому царю, что у казаков объявился, – пожал плечами Амантай. – Только вот говорят, что он не настоящий Белый царь. Это правда?

Ефрем ушел от ответа. Он точно не знал, как воспринимали Пугачева именно эти люди.

– У нас есть поговорка: у каждого Бог в душе, а царь в голове. Мне теперь не про царя думается… А тебе, я чаю, только и осталось, что на большой дороге промышлять? Надолго ли?

– Ты прав, пожалуй, – вздохнул Амантай, помолчал и добавил: – А как долго – это один Аллах знает.

– Хочешь научу, как выкрутиться? – Улыбнулся Ефрем.

– Ну, ну!.. И как же? – Ухмыльнулся в ответ Амантай.

– Меня ты все равно продашь! Так?

– Так, так!

– Иначе тебе твои люди верить более не станут. А за меня, ежели сказать, что я еще и книжник, хороший барыш возьмешь. Ну, а эти, – он кивнул на своих товарищей, – ты посмотри, они еле ноги волочат. Кто на них польстится?

– Что же мне теперь, убить их что ли?!.. – Зло спросил Амантай.

– Упаси тебя Бог! Ты их в Оренбург отвези. Сквозь бунтовщиков ты пройдешь, а в Оренбурге начальству скажешь, что выручил их из плена. Выкрал, скажешь, у бунтовщиков. Сами они подтвердят, я их научу. Тебя и людей твоих наградят, охранную грамоту дадут. С ней ты под защитой российской Государыни пребывать станешь. Тебя и бай твой побоится тронуть. Тогда – живи себе в степи спокойно своей волей!.. Сам баем станешь!

Амантай прищурился, колюче вгляделся в пленника, подумал и сказал:

– Хитрый ты, Ефремка, что же за себя не просишь? Или в невольниках лучше?

– А мне так нельзя. Крепость-то сдал я. В Оренбурге мне не поверят, что я солдат для службы спасал. Мне, как командиру, петля полагается за измену присяге… – Вздохнул Ефрем и продолжил, – а невольник – не мертвец… Глядишь, и мне повезет!

– Ай да батыр, жаль, что не могу я тебя с нами оставить! Мои люди отощали. Золото нужно. А над словами твоими я подумаю.

– Смотри, Амантай, Бог свидетель! Вспомни закон степи – не обмани доверившегося!

– Я с этим законом вырос, – засмеялся Амантай.

Вскоре приказчик ходжи Гафура – знатного вельможи из Бухары, возвращавшийся туда с караваном, купил Ефрема и повез далее. Перед расставанием, Ефрем рассказал своим сослуживцам все, о чем договорился с Амантаем. Просил их тайно сообщить в Вятку его отцу, что жив и в неволю угодил. Но надеется вырваться. Солдаты поклялись исполнить.

Отец оповестит Потемкина. Так уславливались. Генерал отыщет Кашафа и Михея, а те поведают ему все.

* * *

В Бухарском караване собрались купцы из разных мест и с разным товаром, в том числе и живым. Пленники, числом около двух дюжин, шли без привязи, почти без охраны, потому что бежать было невозможно да и бессмысленно. Слишком глубоко ушли они в пустыню. Среди невольников были юноши и молодые мужчины. В это смутное время женщин далеко от домов не отпускали, а набеги творить на приграничные села работорговцы опасались. Вот и ловили отставших или заплутавших, или по случаю, как Филиппова с товарищами.

Был в караване купец, армянин из Астрахани, по имени Айваз. Он приглядывался к невольникам, старался побеседовать с каждым, говорил иногда и с Ефремом. Помогал едой, давал обносившимся кое-какую одежду. Иногда сажал ослабевших на лошадь или верблюда, и даже лечил как умел. Для окружающих ничего необычного в этом не было. Единоверцы всех религий в те времена часто вели себя так. Многие пленники не выдерживали, и слабые умирали. Хозяева позволяли похоронить умерших согласно обычаям, и через короткое время караван снова пускался в путь.

Однажды, когда хоронили юношу, украденного где-то на берегах нижней Волги, все, стоя на коленях, творили молитву у свежей могилы. Подошел Айваз, опустился на колени рядом с Ефремом. Крестясь, сказал:

– Ефрем, мы скоро расстанемся. Караван вошел в пределы бухарские и разделяется. Хочу дать тебе один совет.

Ефрем вопросительно взглянул на купца, промолчал. Купец подождал конца короткой молитвы. Когда все поднялись с колен, они зашагали рядом.

– Пленник ты необычный, заметный, к тому же воинское дело – твое ремесло. Если хочешь избежать тяжкой участи в неволе, больше оказывай почтительности, а главное, постарайся выказать свои знания в оружии огнестрельном и в воинских, европейских приемах. Бухара удалена от Европы, а ее враги – Персия и Турция – приближены. У них много советников, присланных европейскими государями. Бухарским правителям кажется, что поэтому они могут быть слабее своих противников. Если ты сумеешь просветить их на этот счет, то избежишь участи раба и сможешь даже возвыситься. Только помни, доверять тебе станут не вдруг. Ко многим коварствам приготовься. Они захотят твои знания перенять, но тебя до себя допустят неохотно… Во всем будь сильным. Здесь сила тела и духа есть главный Бог!

– Спасибо за совет, – сказал Ефрем. – Отплачу ли когда за добро твое?

– Не печалься, Бог даст, еще свидимся. Я не первый раз этими путями торговыми хожу. Аж до городу Кашкару. Меня во всех караван-сараях знают… Выкупил бы я тебя, да вызнал, что ты для дара предназначен, не продают… Ну, прощай, брат, удачи тебе!

– Прощай, – вздохнул Филиппов, – счастливый тебе путь, добрый человек…

А сам подумал с усмешкой: «Видать правду говорят – не всякое добро в пору и не всякий подарочек впрок! Выкупил бы ты меня – все сначала начинать бы пришлось!»

* * *

Караван вошел в приграничный город Бухарского ханства Варданзу. Филиппова отвели в дом купившего его приказчика. Здесь его перво-наперво чисто вымыли. Лохмотья с него сожгли, а взамен дали шаровары, длинную до колен рубаху без воротника. Подобрали для его плеч ватный халат, на ноги – чувяки из кожи. Все старое, но чистое. Голову обрили, бороду оставили… В общем, сделали так, чтобы не очень омрачал взор начальства, но и без особых затрат. Еще и потому, что в этих местах издавна ценили чистоту. Представления у европейского обывателя о нечистоплотности азиатов происходили от выдумок захолустных или придворных краснобаев, сроду не вылезавших за собственную околицу. А здесь климат таков, что если не соблюдать чистоту во всем, то непременно чем-нибудь заразишься. И если бы не чистоплотность, народы здешние давно вымерли бы от болезней. Ефрем знал это раньше. Здесь убедился воочию. За месяц он уже сносно стал понимать и изъясняться на бухарском языке. Работу ему пока определили – помогать слугам в доме: принести, подать, почистить, подмести… Старался исполнять все, что прикажут споро, с толком. Хозяева его все это примечали. Они вовсе не были доверчивы и наивны. Филиппов для них был не просто раб. Он был прежде всего чужой, из мира иных представлений, обычаев, веры. А это всегда самое загадочное и потому – самое пугающее. К тому же все знали, не укрыли этого и от самого Ефрема, что он будет подарен кому то из важных персон. Приказчик ходжи Гафура купил Ефрема не торгуясь, когда узнал, что этот невольник грамотей отменный. Ему давно было велено таких рабов отыскивать и покупать. Хозяин их потом с выгодой продавал или даже дарил. За Ефремом приглядывали особо – имущество господина должно содержаться в полном порядке.

На родине, общаясь с татарами и башкирами, Ефрем усвоил, что восточный человек обладает богатой и острой чувствительностью. Чтобы от него многое узнать, нужно много струн его души открыть. Чтобы не обидеть – в меру удивляться. Чтобы скоро не надоесть и поддерживать взаимный интерес – незачем через край восхищаться. Сами искусные, когда нужно, льстецы, эти люди быстро утрачивают к собеседнику интерес, если льстивые речи его убоги и прямолинейны. При этом на Востоке вообще не принято показывать все, что на душе, без обиняков. Это скорее вызовет подозрение в коварстве, в наличии каких-то тайных помыслов. Вопреки представлениям об их дикой необузданности, чувство меры и выдержанности здесь ценится выше горячности. Удаль должна быть уместной. Вспыльчивость считается признаком глупости. Словом, на всякое действие должна быть веская причина. Завоевать откровение и искреннее доверие здесь весьма не просто. Его нужно заслужить. И тогда только будет оно самым полным и самым искренним.

Ефрем проверил свои догадки в первые же недели неволи. Он понимал, что о его повадках будет доложено со всеми подробностями. От этого будет зависеть его судьба и судьба задуманного предприятия.

Спустя месяц, к приказчику, державшему Ефрема, прибыл есаул от ходжи Гафура с небольшим конвоем и увез русского в Бухару.

* * *

Дом ходжи Гафура был богат. За высоким дувалом с деревянными воротами и калиткой, покрытыми тонкой резьбой и разноцветным крашеным орнаментом, устроен просторный сад. Посреди сада – небольшой бассейн. Охватывая бассейн с трех сторон, располагался большой, двухъярусный дом. Второй ярус поддерживался деревянными колоннами и арками, тоже испещренными резным замысловатым узором. В безлесном этом краю дерево ценилось дорого, поэтому при строительстве и в быту оно тщательно украшалось. Все кругом чисто выметено, дорожки вымощены плоскими плитками из обоженной глины. Слуги ходят без шума и суеты. Все располагает к спокойствию и неге. Ефрем отметил про себя, что внутреннее убранство домов здешней знати предназначено создать мир и покой взору, дать отдых душе. Дом предназначен служить его хозяину, а не на зависть соседям. Для внешнего куражу больше служит одежда, богатая упряжь и оружие, множество слуг в сопровождении. Не внешний вид дома, а наличие гарема в нем – вот что признак богатства. Дом же – это жилище и собственный мир. Что внутри дома – должно быть тайной для окружающих. Только дворцы ханов, эмиров выделялись внешней роскошью. Тем подчеркивалась высшая власть.

С первых минут в доме Гафура Филиппов почувствовал жесткость в обращении. Никто не кричал на него, но и не разговаривал подолгу. Его поместили в какую-то узкую каморку позади дома, слуга принес лепешку и глиняный кувшин с водой. Ушел, дверь не закрыл, присел неподалеку на корточки. Он не смотрел в сторону нового невольника, но Ефрем понимал: сторожит. Было холодно. Уже вечером, истомленного ожиданием и неизвестностью, продрогшего Ефрема привели в покои.

В большой комнате с узкими окнами, украшенными узорами и разноцветными стеклами, с завешанными коврами стенами, было тепло. На просторном диване, в груде подушек, развалясь сидел сам хозяин – ходжа Гафур – полноватый мужчина лет тридцати, с густой подстриженной черной бородой. Рядом с ним в шелковом зеленом халате и белой чалме сидел старик с белой как полотно небольшой бородой на очень смуглом лице. Сидел свободно, но не развязно. У обоих на ногах богатые сапоги. Перед ними резной столик с фруктами. Ефрем удивился. Он ожидал увидеть роскошные одеяния на хозяине, но тот был одет в дорогой неяркий малиновый халат, на голове маленькая круглая шапочка с цветной вышивкой, на указательных пальцах обеих рук по два небольших перстня, в руках янтарные четки. Комната ярко освещена настенными масляными светильниками. Позади господина стоял здоровенный детина с саблей у пояса, в доспехе и шлеме – телохранитель.

Слуга, приведший Ефрема, остановил его в трех шагах от сидевших, резко надавив ему на плечи, заставил опустится на колени, ткнул в затылок, согнув в поклон и отошел на шаг. Ходжа знаком руки отправил его. Слуга тихо вышел, тщательно прикрыв узорчатую дверь. Некоторое время Ефрем сидел в тишине, не шевелясь.

– Распрямись, – услышал он голос хозяина.

Старик перевел, но Ефрем понял и без перевода. Он поднял голову. Ходжа еще помолчал, казалось, бесстрастно разглядывая раба, потом спросил:

– Расскажи кто ты и откуда?

Старик перевел. Ефрем отметил, что он говорил по-русски свободно.

Обращаясь прямо к ходже, Филиппов на сносном бухарском коротко рассказал, кто он и откуда. Как ни изображали хозяева спокойствие на лицах, но от пленника не укрылось приятное удивление в их глазах. Они были извещены, что Ефрем освоился в языке. Но так быстро и хорошо не ожидали! Это вызывало уважение и любопвтство пополам с опасением.

– Ты ловко говоришь по-нашему…Где сему нучился? – спросил Гафур.

– До того, как в плен попасть, почитай, что с детства по-татарски знаю, а ваш язык схожий во многом. В плену я уже два месяца да прежде того ваших торговых людей в городе Оренбурге много видывал, вот и выучил.

– Говорят, в России бунт великий случился. Правда ли, что муж вашей нынешней царицы, ею свергнутый, на нее казаков с Яика поднял? – задал новый вопрос Гафур.

– Бунт большой был, это верно, – ответил Филиппов. – Только не настоящий царь то сотворил. Настоящий давно помер, вот и стала править его законная жена, императрица наша нынешняя. А бунт учинили воры и разбойники во главе с самозванцем. Беглый вор объявил себя царем, чтобы привлечь к себе народу поболее, но казаки с Яика не все его поддержали… Когда я в полон угодил, его уже громить начали… Меня пленили…

– Я знаю, как ты попал в плен к кочевникам, – перебил его Гафур. – Знаю также, что уговорил ты их за выкуп вернуть своих товарищей на родину. – Тон ходжи становился все жестче. – Почему же за больший выкуп не уговорил их и тебя освободить?…Будто нарочно уходил от своих… и язык наш тебе ведом!.. А не подослан ли ты к нам случаем, а?! – нахмурившись, закончил он почти зло.

Ефрем почувствовал сосущий комок под ложечкой. Во рту пересохло. Он давно понял, что здесь не церемонятся, и пытка, если захотят, будет ужасной. Или просто зарежут как барана и не почешутся. «Видать, ошибался ты, Ефремка, когда рассуждал, сидя с Потемкиным. Когда Григорий-то Александрович ужасался, все понимал он лучше тебя, мил друг!» – мелькнуло у него в голове. Не удержав волнения, вслух сказал:

– Помилуй, господин, кто-то оговорил меня перед тобой, все не так на самом деле…

– Оговорил?! – вскричал Гафур. – У меня по-твоему своего разума нет, если я всем разговорам только и верю?… Говори тогда уж и ты, как было! Но учти, гяур нечистый, если увижу, что врешь – сдохнешь под пыткой!

– Меня прислали служить в Оренбург потому, что язык кочевников знаю. Начальство меня не больно жаловало. Не любило мое начальство, что я грамоте обучен, – Гафур слегка повел бровью, Филиппов заметил, – вот и взъелось оно на меня. Тут бунт на Яике случился. Меня и постарались с глаз долой спровадить, под пули, значит… Коль ты знаешь, как я к кочевникам попал, то, верно, сказывали тебе и про то, что чуть не убили меня бунтовщики… И в полон я не своей волей напросился… А выкупа за меня все равно не дали бы. Перво-наперво потому, что некому заплатить, а второе, что ежели меня само начальство заедало, ужели поверили бы в то, что не изменял я присяге, не струсил?.. Не-е-т, мне все едино уже тогда петля была бы! А плен – не всегда могила!.. Коль на родину путь заказан, то к новой жизни приспосабливаться надобно. Я так рассуждал, господин мой.

– Если ты так верен присяге, может, и сейчас нам врешь? – тихим голосом, по-русски спросил старик, до этого внимательно, молча разглядывавший Филиппова, и быстро перевел свой вопрос Гафуру.

– Не лгу я. Что даст мне ложь? Одни мучения. Совесть моя чиста… Ничего не боялся я, а несправедливой кары от начальников своих дома боюсь!

– Ну а если мы тебя заставим нам служить, тогда как? Придется долг нарушить? – с усмешкой спросил Гафур.

– Смотря в чем служба будет, – потупился Ефрем, – ежели против своих погонишь, лучше убей. А ежели против твоих врагов, не на Россию, тогда другое дело… Среди твоих врагов, я чаю, русских пока нет. Тогда и честь и совесть сохраню.

– Хорошо, солдат, – усмехнулся старец, – я знаю русских воинов, многие из них присягу соблюдать умеют… Я мулла и подолгу жил в России, в Казани бывал, в Астрахани… До Москвы добирался! Поэтому ваш язык знаю. Так что учти, ежели во вранье замечен будешь, почтенный хозяин твой с тебя живого шкуру сдерет.

– Ты все понял? – строго спросил Гафур.

– Да, господин, – поклонился Ефрем.

Гафур хлопнул в ладоши. На пороге появился слуга. Ходжа показал на русского.

– Держать сегодня отдельно. Уведи.

Ефрема отвели в небольшую комнатку с голыми стенами. Переодели, как всех слуг – простая, полотняная рубаха до колен, такие же шаровары, ватный полосатый халат и кушак, на ноги дали ичиги из грубо выделанной кожи, голова осталась непокрытой. Одежда простая, но уже неветхая, как прежняя. В комнате на полу лежал тюфяк, набитый соломой. Ефрему принесли остатки плова и кринку воды. Дверь на ночь заперли снаружи железной скобой с замком. Светильника не было. Он поел в темноте, на ощупь и, усевшись на своей новой постели, прислонился спиной к глиняной стене, обхватил колени руками. Пережитое волнение чуть улеглось. Спиной он ощутил, что стена теплая и в каморке тепло, не в пример той, где он сидел днем. Ефрем уже знал, что в здешних богатых домах часто устраивают такие полые проходы в стенах, в которые зимой пускают дым от очага, а летом устраивают сквозняки да еще вешают на стены кошму, которую слегка поливают водой. Потому в доме тепло зимой и прохладно в жару… Он стал вспоминать и осмысливать все, что удалось уже видеть и слышать.

«…Выходит, верно, что здешние правители неплохо осведомлены о делах в России… Даже в эти смутные времена. И живут подолгу в русских городах, и единоверцев у них в России немало». Прав оказался и сам Ефрем. «Далеко не дики места и народы здешние, как это часто представляют доморощенные наши краснобаи… Но помогали они разжигать мятеж на границах России или нет?… Ежели готовили бы поход, – думал Ефрем, – то не укрылось бы войско и обозы. А таковых за все эти месяцы нигде не видно было. С киргизами кочевыми, это и Амантай говорил, бухарцы тоже не совсем в ладу. Бухарцы их самих часто в полон ловят. Стало быть, Амантай бы знал о наличии больших военных сил на границах Бухары. Но он без боязни вступил в торг с бухарцами на границе при равной численности отрядов. Значит, никаких лишних сил воинских и приготовлений здесь нет… Но зачем бухарские начальники живо интересуются делами на границе России? Выгоден ли им этот бунт и если да, то чем?.. Амантай сказывал, да и киргизы, которые в Оренбург наведывались, что между киргизскими вождями разных джусов постоянное соперничество за султанский титул идет. Значит, против России войной не пойдут, наоборот, каждый из них ищет поддержки могучего соседа. Но ежели промеж бухарцев и киргизцев ладу нет, то бухарцам прежде киргизцев завоевывать бы пришлось, чтобы до наших границ дойти. Выгоден ли Бухаре мятеж на нашей границе?..» Так размышляя, Филиппов тихо заснул.

* * *

Проснулся он в темноте, когда у дверей каморки загремели запорами. Дверь отворилась. Подсвечивая себе маленьким масляным светильником, появился слуга и позвал:

– Эй ты, выходи, иди за мной.

Они вышли на задний двор, прошли на конюшню. Ефрему дали большой совок и метлу, велели вычищать стойла. Принимаясь за работу, он заметил, что хорошо одетый крепкий молодой человек в небольшой, туго сидящей чалме, пристально разглядывал его, Ефрема. Бросилась в глаза выгоревшая русая бородка и белесые брови парня. Он был явно не азиатом. Ефрем, словно не замечая, что за ним следят все, кто был на конюшне, споро принялся за работу. Переходя от стойла к стойлу, он подошел, наконец, к тому месту, где стоял ухоженный молодец.

– Здорово, земляк! – сказал тот негромко по-русски.

Ефрем поднял голову и наткнулся на взгляд, из которого, казалось, сочилось наслаждение превосходством.

– Доброго здоровьичка… – изображая смущение от того, что не может подобрать титул, ответил Ефрем.

– Откудова прибыл-то, – начал было парень с гонором, но спохватился и, изобразив добродушие, добавил, – да ты не егози, не егози. Со мной можно запросто, мы же земляки.

«Холуй, – подумал Ефрем, – с тобой только и остается, что по-простому!» За короткое время Ефрем усвоил про пленников, что иного борьба за жизнь может толкнуть и на гнусность. Благополучный облик незнакомца и его нескрываемое чувство безнаказанности насторожили Ефрема.

– Да я вроде не прибыл. Меня доставили, – сказал он. Парень громко засмеялся. Ефрем продолжал: – Служивый я из Оренбурга… Попал вот, как кур в ощип.

– Ну, это пока не ощип, – похлопывая ногайкой по раскрытой ладони, подхватил незнакомец. – Ощип, братец, в рудниках серебряных или на поле хлопковом. Там так ощипают, хуже, чем в пекле! Больше года никто не выдерживает! А здесь, можно сказать, рай! Опять же для тех, кто с умом, конечно.

Парень внимательно посмотрел на Ефрема.

– Оно, конечно, так. Ежели с умом-то, тогда да-а, – согласился Ефрем. – Только поди же угадай, что тут за ум-то почитают?

– А это, братец, не мудрено. Ты говоришь, служивым был?.. И я служил… Барину служил, как отцу родному, можно сказать!..

Парень запнулся, словно искал, чего говорить дальше. Вдруг заговорил возмущенно:

– Мы кому присягали служить, а? Государыне и Отечеству? А ответь-ка мне тогда, братец Ефремка, что же она, стерва немецкая, – он снова запнулся и покосился на Ефрема, – не спасла меня, верного солдата своего, когда мой барин – командир батальонный, меня, слугу Отечества, киргизам продал, чтобы долг карточный покрыть?.. Это как, а?

– Ну, императрица и не могла знать про то… – робко возразил было Ефрем, но только распалил незнакомца.

– А другие офицеры и начальники что же?.. Брось, это потому, что я им всем, господам-то нашим, только и надобен, как скот. В отместку этим же киргизам я помог ограбить полковую казну да вместе с ними и бежал. К тому же они вовсе и не киргизы были, а бухарские караванщики. Мы тогда под Астраханью были, ну, оттуда прямиком сюда. Они хорошо поживились тогда. Меня за это наградили. Я теперь здеся вроде главного конюшего… А ты, брат Ефремка, спрашиваешь, что за ум почитается. Ты им услужи, и они тебя не оставят.

«А ведь я вроде не говорил тебе, землячок, как меня звать-величать. – Подумал Ефрем, – и про Отечество, барина, государыню ты понес ни с того ни с сего? Не значит ли это, что подсыл ты?»

– Ты вот что, когда тебя спросят, – продолжал новый знакомец, – сказывай все как есть и что знаешь и что особливо важное ведаешь.

– Спасибо за совет, не знаю только, как звать-величать тебя, добрый человек, – поклонился Ефрем.

– Романом зови меня, а для них я, – он кивнул на остальных слуг, – дабаша, по-нашему значит капрал. – Эй, вы, – крикнул он на ломаном бухарском двум своим подручным, стоявшим без дела у ворот конюшни, – отведите его назад в камору, не запирайте, но приглядывайте, – по-русски добавил, – я ужо сыщу тебя, свидимся. Иди с ними.

«Дурачина, не удосужился даже спросить, понимаю ли я по-ихнему. Видать, и впрямь тебе место на конюшне тиранствовать да злобу свою вымещать на ком ни попадя», – подумал Ефрем и пошел за прислужниками.

Вечером его снова привели в покои хозяина. Ходжа Гафур и тот же мулла снова расспрашивали его о России, о порядках в ней, о войне с турками. Филиппов сказал, что сам на той войне не бывал и ничего поэтому ценного сказать не может. На этот раз про пугачевский бунт не спросили ни слова. Мулла полюбопытствовал, как обучают юношей из богатых семей и где обучался сам Ефрем. Узнав, что его всему учил сначала отец, потом он своим умом от разных встреченных грамотеев знаний набирался, одобрительно кивал и цокал языком. Когда Ефрема снова увели в камору, ходжа спросил своего гостя:

– Что скажешь, почтенный Карим-ака? Уже больше месяца мои люди наблюдают за этим русским. Кроме того, что подозрительно хорошо он несколько языков знает, ничего не усмотрели.

– А старший конюх твой что говорит?

– А-а-эй! – с досадой протянул Гафур. – Дурак этот Роман, только и знает, что красть, выпрашивать подачки да еще оговаривать всех! Я держу его при себе, чтобы невольники ненароком не сплотились. Пусть сеет раздоры меж ними – мне спокойнее… Похоже, Ефрем быстро его раскусил. Как мне донесли, он дурачка из себя перед Романом покорчил, тот перед ним петухом попрыгал, на этом все и кончилось…

– Подозрительно мне то, что такой книжник и знающий человек, а дела ему на родине не нашли, как только в дикие степи загнать. – сказал мулла. – Я видел в России военных и чиновников, не все они тукие уж тупые самодуры.

– Ну почему же, – возразил Гафур, – а Романов господин чем не пример?.. Своих воинов продал! Полководец!.. Все не все, но многие.

– Правду сказать, это так, но и сам Роман, пожалуй, лучшего не достоин. Уж больно пакостный человек.

– Ну хорошо, посчитаем, что лазутчик этот Ефрем. Тогда скажи, ты поверишь, что через рабство он решится к нам проникнуть? Риск попасть в гиблое место куда больше, чем что-то важное высмотреть. Если он не дурак, то поймет это, а если дурак, то не додумается.

– Ты верно рассуждаешь, мудрый ходжа Гафур, – задумчиво проговорил мулла Карим. – Но если ты задумал пристроить в качестве подарка умного и преданного тебе человека к своему великому тестю, правителю нашей славной Бухары, почтенному Данияр-беку, да продлит Аллах его годы, то будь терпелив и последователен. Подарок тщательно готовить нужно. Иначе подари ему коня или верблюда.

– Подарил бы, да эти твари, как бы хороши и дороги они ни были, все равно говорить не умеют, – засмеялся Гафур, – хотя уж точно не лазутчики. Я в этом случае ничем не рискую. Но мне надо знать все, что происходит вокруг моего высокого родственника… чтобы быть ему опорой в нужный момент, разумеется.

– К чему спешить? Не лучше ли сделать так, чтобы правитель сам увидел твоего раба и сам захотел заполучить его. Мне говорили, что твой могущественный родственник не очень любит, когда его подданные превосходят своего господина. Тем более в имуществе, – улыбаясь сказал мулла. – Кроме того, для начала сделай преданным тебе самого раба.

– Это мысль! Хорошая мысль! – Посерьезнев, ответил Гафур – Я подумаю над этим, уважаемый Карим-ака. Спасибо тебе за совет. Аллах наделил тебя великим разумом и сердцем преданного друга.

Он поднялся с дивана. Встал и мулла.

– Спасибо и тебе, мой высокочтимый друг Гафур, – ответил Карим, – я надеюсь, что не раз еще смогу послужить тебе с пользой!

«Не забывая при этом и своих выгод, – подумал Гафур. – Я ведь знаю тебя! Непременно вскоре прибежишь одалживаться. Забывая, что уже должен сверх меры!»

Отвесив друг другу прощальные поклоны, они расстались.

Дней десять Ефрема гоняли на конюшню. Он чистил стойла, носил корм и воду, словом, делал все, что приказывали. Роман вертелся тут же, нес что-то вроде сплетен, бахвалился, расписывал, как удачно он устроился. Среди невольников на конюшне работали еще двое русских и двое персов, все молодые и крепкие ребята, но сломленные духом и покорно прозябавшие день за днем. Всех их вместе с Ефремом поселили в одном тесном сарае. Спали они на соломенных тюфяках, ели скудно, но не голодали. Всех заставляли часто чистить и стирать одежду – боялись заразы.

Однажды, ближе к вечеру, один из русских невольников чем-то не угодил Роману. Ефрем не видел, но услышал, как тот кричал, когда Роман стегал его ногайкой. Вплетенная в конец плетки галечка оставляла на теле раба мгновенно вздувавшиеся кровавые шишки, некоторые из них кровоточили, и на рубахе проступали красные пятна. Неизвестно как долго продолжалось бы истязание, если бы один из рабов-персов не прибег к хитрости. Ефрем видел, как он, подобрав с полу тонкую острую палочку, через щель перегородки, отделявшей стойла, резко ткнул ею стоявшего там молодого жеребца. Испуганное животное, и так уже взволнованное стонами несчастного, вспрянуло, раздалось истошное ржание, и конь заметался. От неожиданности и испуга, постоянного спутника мелких тиранов, Роман отскочил от своей жертвы, стал затравленно оглядываться, тяжело дышал. Удостоверившись, что ему ничто не угрожает, он прекратил истязание, но сказал зло:

– Услышу про супостата еще раз, Семен, я те рыло сворочу! Помни, кто ты и кто я теперя! – Сплюнул и ушел.

Молодой перс, так ловко остановивший избиение, не меняя согбенной позы, смотрел на Ефрема. На бледном его лице выступили капельки пота. Обнаружив, что Ефрем видел его проделку, мальчик страшно испугался. Если бы русский выдал его Роману, то, по подозрению в порче такой ценности хозяина, как лошадь, парня запросто могли бы убить. Смотрели на них и остальные невольники. Все молчали, только тяжело стонал, опустившись на пол, избитый. Ефрем подмигнул персу, улыбнулся одними губами и, отложив метлу, поспешил к несчастному. Общее напряжение спало, и все рьяно принялись за работу. Ефрем оглянулся в недоумении. Второй перс незаметным движением руки предостерег его. Тут наказанный шепотом по-русски сказал:

– Не надо, брат… Беду накличешь… Стой там… Я сам…

Он на четвереньках пополз в дальний угол конюшни.

Ночью, когда невольники при свете луны, пробивавшемся сквозь затянутое бычьим пузырем окно, отирали истерзанное тело своего товарища тряпками, смоченными в воде, Ефрем узнал, что оба русских невольника и Роман – бывшие русские солдаты из одного полка. Что действительно были они проданы проезжим бухарцам в покрытие долгов. Роман был деньщиком у их командира, а они простыми солдатами. Роман вечно приворовывал у хозяина, тот его нещадно сек, но ничего не помогало.

– От его, от Ромки-то, барин наш, может, давно хотел избавиться, а нас продал… потому что приспичило и, на наш грех, мы ему на глаза попались, случайно… Ему, видать, Ироду, все едино, что лошадь, что мужик… А Ромка-христопродавец ихную веру принял, подлец!.. Как узнал, что по обычаю у них за это жалуют, да еще в грабеже казны полковой помогал. Ему, значит, и вышла поблажка… Вот он и старается, да так, что и своих, и чужих не щадит…

– Ты тихо, тихо, Семен, молчи, силы не трать, – прошептал Ефрем, – ненароком услышит кто!

– Этих не опасайся, – кивнул Семен в сторону рабов-персов, – эти лучше иного своего, сами горе такое же мыкают. Их ведь тоже умыкнули… И ты не смотри, что они басурманы. Бухарцы на персов очень лютые… Похуже, чем с нами даже… Ох, видать, так-то век и промучаемся!..

– Ты не разговаривай, тебе сейчас уснуть надо бы. Сон, он подлечит…

Ефрем долго не спал. Тоска навалилась на сердце от увиденного и услышанного. Еще раз он убедился, что нужно быть очень внимательным и осторожным в действиях и словах. Следовало помнить – здесь ты раб, и любая прихоть хозяина и самого последнего его слуги могут закончить не только дело, которое затеял, но и саму жизнь… Предательства можно было ждать и от «братьев по крови» и от чужих. Он вдруг вспомнил, как Айваз сказал ему, что он пленник не обычный. «Значит, слишком бросилось зоркому человеку это в глаза! А чем теперешний хозяин мой хуже? Судя по всему, человек он умный и знает о ближних и дальних странах немало…» Почему он так дотошно расспрашивал именно его, Ефрема? «Может, лучше хотел узнать того, чью грамотность собирался употребить себе на пользу?.. Кажется, подействовало то, что я грамотей, но это же может положить и конец всему…»

Еще в России Ефрем наблюдал удивительную схожесть в страстях, с которыми относились к грамотеям и христиане и мусульмане – как священники, так и обыватели. Это было либо страстное преклонение, либо безграничный страх и потому фанатичная ненависть… «У них своих книжников, похоже, предостаточно, – думал Ефрем. – Как свободно говорил мулла по-русски!.. А как в званиях и чинах российских разбирается, об обычаях и правилах судит, словно нарочно учил кто… Хотя, что это я? Раз он сам говорил, что подолгу у нас жил, значит, не на прогулку ездил. Ясно, что, как и я, неспроста… Почему же они вдруг перестали мной интересоваться?.. Теперь ясно: все, что им захочется узнать о России, они и без меня узнают… Остается одно – опасаются, не подсыл ли я. Но тогда почему держат на конюшне? Следят? А что по-ихнему важного можно здесь выведать?..» В таких раздумьях Ефрем мучительно засыпал вот уже несколько ночей.

* * *

Однажды утром Роман остановил Ефрема и приказал идти за ним. Его привели в баню, чисто вымыли, тщательно побрили голову, коротко подстригли бороду и усы, одели в атласную рубаху с кушаком, шаровары и мягкие желтые кожаные сапоги. На голову повязали небольшую чалму со свисающим до плеча концом материи.

– Ну вот, видишь, – сказал Роман на новый облик Ефрема, – я же тебе говорил, потрафляй им и будешь с выгодой!.. Ты меня, брат, слушай… Мы с тобой должны друг друга держаться. Я за тебя тоже словцо замолвил, ну и ты по случаю не забывай меня…

В комнату, где одевали Ефрема, вошел смуглый до черноты человек с кинжалом за поясом, с саблей на боку и ногайкой в руке, одет богато.

– Что ты тут делаешь, грязная собака?! – с ходу заорал он на Романа. – Тебе было сказано привести раба и все. Что ты как шакал вертишься, вынюхиваешь! А ну, пошел к своему навозу! – Будто молнией огрел он прохиндея плеткой. Вслед засеменившему Роману добавил: – И поменьше уродуй имущество нашего господина, иначе сам будешь чистить стойла!

«Поделом подлецу! – с радостью подумал Ефрем. – А быстро у них доносят друг на друга! Сколько же шпионов кругом? Осталось, чтобы хозяин сам за собой шпионил…»

Пришедший внимательно осмотрел внешний вид Ефрема и кивком приказал следовать за ним.

В покоях, в которых уже бывал Ефрем, их встретил ходжа Гафур. Одетый в богатый халат и чалму, он держался без лишней грозности, просто. Ефрем успел заметить, что хозяин даже в отношении слуг не поступает бессмысленно. У него все было подчинено разумности и полезности. При этом казалось, что делает он это легко и естественно. Такое поведение подкупало и делало собеседников доверчивыми. Ефрем внутренне напрягся, боясь, что в этом кроется какой-то подвох. Сопровождавший его служитель согнулся пополам в низком поклоне, одновременно правой своей рукой толкнув Ефрема на колени.

– Поднимись, – коротко приказал Гафур Ефрему. Тот выпрямился, но остался сидеть на корточках.

Гафур указал на приведшего его слугу и сказал:

– Это Шариф, мой главный приказчик. Он научит тебя, как ты должен вести себя в моем доме. Ты теперь подчиняешься ему, и будешь у меня толмачем и помощником, – он жестом отослал Шарифа. – Ты должен хорошо усвоить: если будешь со мной искренним и честным, жизнь твоя станет сладкой и сытой. Не усвоишь – ты мне не нужен, значит, тебе уготована участь грязного раба. Все понял?

– Благодарю тебя, мой господин, – Ефрем плюхнулся лбом в пол, как его успели научить еще в доме приказчика.

– Пока ты не обманул нас. Когда ты был у моего приказчика в Хиве, потом здесь в Бухаре, в Оренбург ходил мой торговый караван. Теперь вернулся. У нас свои торговые подворья почти во всех ваших пограничных городах. Мои люди дознались. Тамошнее начальство действительно считает тебя виновником сдачи Донгуза. Так что назад тебе дороги нет. Выходит, выбор у тебя не велик и ты во власти моей полностью. Так или нет?

– Верно, мой господин, – вздохнув, ответил Ефрем. – Тебе, наверное, также донесли, что на самом деле я присяге своей не изменял.

– Донесли, но что это меняет?

– Означает это, что я умею держать слово. Но коль нет мне пути на родину, а погибели могу избежать, не запятнав своей совести, то слово даю, что за честь, мне тобою оказанную, правдой отслужу! Бог мой свидетель!

– Хорошо сказал! – улыбнулся Гафур. – Ну, к делу!.. В бумагах мы пользуемся обычно уйгурской или персидской грамотой. Что из этого тебе ведомо?

– Уйгурская.

– Тебе принесут перевод некоторых бумаг, касающихся торговых дел, посмотри и, если где есть неточности, поправь. Каждый день после полудня тебя будут учить фарси – языку персов. Писать и читать, чтобы в будущем русские тексты перекладывал на персидский. Все понял?

– Понял, мой господин. Да благословит тебя небо…

– Вот что, Ефрем, – перебил его Гафур, поморщившись, – не надо подражать моим слугам в славословиях, когда мы одни. На людях – другое дело. Мне лизоблюдов и без тебя хватает. Больше работай, поклоны потом.

Гафур понимал, что униженному человеку в десятки раз приятнее приближение до власть имущих, чем дорогие подарки. Так он хоть на минуту сбрасывает постоянный изнуряющий страх. Подачка ласкает стяжателя и злит гордого. Бывает так, что раб, подкупленный простой лаской, готов жизнь отдать за миг без страха и видит в собственном тиране источник счастья.

Он хлопнул в ладоши. На пороге появился Шариф.

– Ступай за ним, – сказал Гафур Ефрему, – тебе все покажут и всему научат. Но помни мои и свои слова!

Ефрем поднялся с колен. Пятясь в низком поклоне, он и Шариф вышли из покоев хозяина.

Шариф привел его в небольшую светлую и уютную комнату. Стены расписаны орнаментом, на полу большой ковер. В углу – диван с валиками подушек, на полу низкий столик и рядом подставка для чтения книг. В углу несколько сундуков разной величины.

– Здесь будешь жить, – ровным бесстрастным тоном заговорил Шариф. Показал на сундуки:

– Здесь книги и свитки, там же чистая бумага и чернила. В том маленьком – одежда и все, что тебе надо будет для себя. – Заметив иронический прищур Ефрема, сам улыбнулся, – захочешь, чтобы сундук с добром стал больше, хорошо послужишь хозяину… На мужской половине дома можешь передвигаться свободно. На улицу – только с господином или со мной. Все понял?

– Понял, достойный Шариф, – низко кланяясь, ответил откровенно обескураженный Ефрем.

Шариф, не скрываясь, пристально, долго смотрел на Ефрема. Тот ждал, не разгибаясь. Шариф усмехнулся, показывая свое превосходство, и пошел прочь. «Слуги везде одинаковы, – подумал Ефрем. – Чем выше – тем опаснее».

Несколько месяцев Ефрем правил переводы русских бумаг. Касались они только торговли, других ему не давали. Но и этого было довольно, чтобы разобраться, как и чем ведется здесь торг, и не только с Россией. Стал Ефрем понемногу понимать, как живут между собой здешние княжества и ханства. Его стала мучить мысль, что труд его может пропасть втуне. Как доставлять домой все, что узнал, как все это хранить?..

Однажды весной хаджа Гафур призвал своего нового раба. Войдя, Ефрем бухнулся на колени, согнулся в поклоне.

– Встань, – приказал Гафур.

Он сидел у низкого столика, заваленного свитками бумаг. Рядом стоял Шариф. Строгим тоном Гафур сказал:

– Завтра пойдешь с Шарифом в моем караване на Мангышлак, к морю. Делай все, что прикажут. Будешь переводить купцам из Астрахани при торгах… Тебе случай идет в руки. Покажешь себя – награжу. Иди.

– Дозволь слово сказать, хозяин? – подал голос Ефрем.

Гафур оживился.

– Говори, – позволил он.

– Я видел, как готовят этот караван.

– И что же?

– Охрана у каравана слабая.

– Вот как? Так ты, значит, воинскую силу примечаешь? – Хитро прищурился Гафур.

– Я воинский человек. Мне это быстрее всего в глаза бросается.

– Вот и сбежишь, коль, мы слабы! – усмехнулся Гафур. – Ну, хорошо. В чем слабость охраны?..

– Я однажды говорил, что мне в петлю от плетки лучше не бежать. А ты только что сулил награду за службу, – потупясь, сказал Ефрем.

– Продолжай, – велел Гафур, довольно улыбаясь.

– Не дай бог, кочевники нападут!.. Туркмены или киргизы. Как известно, они нападут конными, с ходу будут стрелами забрасывать. Кони их к ружейному грому непривычные. Ежели дать громкий залп из ружей да не один – их кони перепугаются и сами разбегутся. Значит, наскок у них не получится. И урон от пуль они понесут больший, чем от стрел.

Гафур подумал и сказал:

– Ружья для нас не диковина, да привычки у наших воинов к ним нет.

– Ежели дозволишь, я их быстро научу, хозяин, – предложил Ефрем.

– Утром уже выступать, когда учить-то! – воскликнул Шариф.

– Наука нехитрая. В пути на привалах и научу. Пока к опасным местам подойдем, все воины будут готовы стрелять, – ответил Ефрем.

Гафур молчал. Шариф и Ефрем ждали. Хозяин прошелся по ковру, сложив руки за спину. Остановился, посмотрел на Шарифа, потом на Ефрема.

– Хорошо… я подумаю, – помедлив сказал Гафур. – А пока… иди.

Ефрем, пятясь, вышел. Гафур присел за столик, раздумчиво посмотрел на дверь, куда удалился раб, и сказал вслед:

– Если подумать, то урус верно говорит, – обернулся к Шарифу. – Возьмешь ружья, по два на человека, порох, пули каменные… словом, все, что нужно. На первом же привале пусть Ефрем учит воинов охраны стрелять… Ты же следи за ним в оба глаза. Подсунь ему снова Романа… Да и того раба, которого Роман избил. Он наверняка будет соблазнен возможностью бежать от нас. За собой потянет Ефрема…

Утром, чуть занялся рассвет, из ворот Бухары на Север вышел большой караван тяжело груженных верблюдов. Везли шелк, пряности, дорогие каменья. Сотня джигитов охраняла караван. В середине его шагала прислуга из невольников. За ними приглядывал Роман, сидя верхом на лошади.

К полудню успели пройти верст семь. Устроили привал. До вечера, когда спадет жара. Шариф выставил охрану, собрал воинов, усадил их в тени пологов и велел Ефрему:

– Вот тебе ружье, вот порох, вот пули. Учи джигитов стрелять.

Ефрем оглядел припасы и покачал головой.

– Что, что не так? – спросил Шариф.

– Каменные пули при выстреле сильно дуло царапают. Летят неточно. Потому что разные все, не круглые…

– Других нет. Показывай с этими, – велел Шариф.

Наука не ахти какая мудреная. Бухарцы довольно скоро приноровились заряжать и стрелять. Поначалу только закрывали глаза, пугаясь вспышки от ружейного замка да нетвердо прижимали приклад. Отдачей при выстреле некоторых валило на землю. Тогда все дружно хохотали. Воинам понравился радушный раб. Ефрема зауважали.

Так день за днем между переходами воины научились делать по команде ружейные залпы, занимать позицию, делать маневры.

* * *

До моря дошли спокойно. На берегу уже шумел большой лагерь. Здесь стояли шатры бухарцев, хивинцев, киргизов, туркмен. Под навесами шел торг. Астраханцы – это русские, татарские, армянские купцы – с больших стругов подвозили лодками-плоскодонками образцы товаров. Приказчики шумно и нещадно торговались. Договорившись, били по рукам и начинали возить на берег и с берега тюки.

К Гафурову каравану сразу потянулись посыльные от всех купцов. Шариф почти с ходу включился в торги. Время не терял. Благо прибыли на заре.

Ефрем переводил без передыха уже почти полдня. Немного охрип. Хотелось пить. Наконец устал и Шариф. Солнце было уже в зените: самое время пить чай да пережидать жару. Торг сам собою завял и сонно притих.

– Молодец, – похвалил Ефрема Шариф, – доложу хозяину. Он, может, и наградит тебя. Теперь иди к Роману. Жди до вечера.

Ефрем устало добрел до рабов. Там тоже натянули навес из попон. Невольникам выдали по лепешке, по горсти сушеного кислого молока и по плошке пресной воды. Роман ел неподалеку от всех. У него было мясо, рис, сушеные фрукты. Воды ему дали целый бурдюк. Голодные рабы с завистью поглядывали на счастливчика.

Ефрем ел молча. Рядом, отпивая маленькими глотками воду из своей плошки, сидел Семен и тоскливо смотрел на астраханские струги.

Привлеченные обилием отбросов у берега, над морем сновали чайки. Небо было безоблачным, синее в жарком мареве.

– Эх! – вздохнул Семен и кивнул на русские суда. – Они скоро домой уплывут…

Ефрем не ответил ему.

– Что, ежели попросить своих-то? Может, спрячут…

– И не думай! – сказал Ефрем вполголоса. – Здесь обычай такой, что свой ты или чужой, а без согласия твоего хозяина – это воровство. Вора, сам знаешь, не помилуют… Ежели живыми оставят, то путь сюда закажут. А тут, видно, барыши немалые крутятся.

– Ну, християне они али нет?! – шептал, чуть не плача, Семен. – Им – барыш, а мы тут – погибай!

– Ты остерегись, брат. Охрана больно зоркая. – Ефрем легонько кивнул в сторону.

Семен обернулся. На него пристально, забыв жевать, смотрел Роман. Невольник потупился.

– Терпи, брат, терпи! Бог терпеливым и сильным помогает, – сказал Ефрем.

Отставив в сторону свою плошку, он лег навзничь на горячий песок, сцепил на лбу ладони и закрыл глаза.

* * *

Ночью к костру, где сидели невольники, подошел в развалку Роман. Велел Ефрему идти с ним. Увел в темноту. Шли молча в сторону от моря.

В свете зарождавшегося месяца прибрежные барханы казались призраками, спящими под покрывалами. Поднялись на один такой холм. Роман остановился, обернулся к Ефрему и спросил:

– Ну что, брат Ефрем, увидал своих, так небось домой потянуло?

Ефрем молчал. Роман указал на море ногайкой и сказал с видом разбойничьего атамана:

– Молчишь!.. Правильно, молчи! Молчи и слушай, Ефремка. Удача тебе прямо в руки прет! Гляди, не упусти! Второго разу может и не привалит. Думка у меня есть. Прознал я, что в-о-он тот, видишь крайний струг виднеется? – продолжал тыкать он ногайкой в сторону черно-серебристого моря.

Ефрем вгляделся и сказал:

– Нет, что-то не видать.

– Да вон же, справа!..

– Ага, теперь вижу.

– Так вот, там у них казак-кормчий сказывал, что завтра поутру они уходят домой… Я вызнал, в каком из тюков Шариф каменья дорогие запрятал. Смекаешь?

– Пока нет, – ответил придурковато Ефрем.

Роман нетерпеливо хлопнул себя по голенищу сложенной ногайкой.

– Ну и дубина! Неужто не догадался?

– Нет, не пойму я что-то…

– Ладно, слушай! Каменья те мы сейчас достанем. Ты вплавь доберешься до струга… Да ты плавать-то можешь ли?

– Могу, – ответил Ефрем.

– На струге отсыплешь казаку пригоршню – он за это хоть в ночь с тобой уйдет… Себе не забудь оставить! Богатеем возвернешься домой-то!

– А ты? Сам бы один и сотворил? – спросил Ефрем.

– Я себя не обделю. Но одному мне не справиться!

– А что делать, коль догонять зачнут? – подхватывая игру, спросил Ефрем.

– Тьфу ты! Вот ишак-то! Кто и на чем по морю погонится за вами? На верблюдах, что ли?.. Да и хватятся не вдруг.

«Ох и подлец же ты, каналья! – подумал Ефрем. – Бухарцы всех невольников затравят потом – это тебе плевать! Российских купцов похватают в полон, а то просто зарежут. Тебе все равно! Ну и гадина же ты!..»

– Ну, чего молчишь бараном-то? Онемел от удачи! – торопил его Роман.

«Неспроста ты затеял все это!» – подумал Ефрем. Вслух сказал:

– Ну, я убегу, а ты – не со мной?

– Мне нельзя… да и не к чему! Я и здесь пристроюсь с камушками-то!

– Не-е-т, брат Роман, ты что-то не договариваешь. Мне ведь тоже нельзя домой. Я там – изменщик!

– Да кто там ведает-то про твои баталии? С деньгами все отмоешь!

– Вот ты поезжай и отмывай.

– Мне не с руки…

– А мне с руки чужие головы закладывать?! – взревел Ефрем и схватил подлеца за горло.

Провокатор повис над песком, едва на цыпочках, задыхался и хрипел. Роман попытался было вынуть кинжал из-за пояса, судорожно стал шарить рукой, но Ефрем опередил его. Выхватил клинок, отбросил в темноту.

– Я тебя голыми руками задушу, пакость! Говори, кем и зачем подослан?

– По-го-ди-и! – взмолился Роман. – Я отслужу-у-у…

– Говори! – Ефрем обеими руками сжал тощую шею подонка.

– Э-э-э-э… Ша-а-риф… ве-лел…

Ефрем ослабил хватку. Тяжело дыша, Роман продолжал:

– Шариф заставил, а ем-му наш хозяин приказал…тебя проверять…

– Ты придумал украсть казну? А не согласился бы я, что тогда?

– Тогда ежели не донесешь Шарифу, значит, нельзя тебе доверять.

– Ну а донес – что было бы?

– Потом как водится – вяжут кровью… – буркнул Роман.

– Как это? – изумился Ефрем.

– Шариф убьет меня!.. – взвыл подлец.

– Не знаю, как Шариф, а вот я убью прямо сейчас! – грозно предупредил Ефрем. – Говори!

– Раба Семена в чем-нибудь обвинят и велят тебе его казнить… – дрожа всем телом, выпалил Роман.

Ефрем не стал чинить расправу сам, а потащил пройдоху к шатру Шарифа. По дороге наделали шуму, побудили весь свой стан.

В свете костра, взъерошенный спросонья Гафуров приказчик раздраженно спросил:

– В чем дело?

В отчаянии, надеясь на близкое избавление от рук Ефрема, Роман, теряя рассудок, закричал:

– Хозяин, этот раб убьет меня… я же, как велено было… ты сам…

– Он подбивал меня на грабеж! – перебил его визги Ефрем и бросил подлеца на землю.

– Что-что? – делано возмущался Шариф.

– Он свой, господин, он доложил! – твердил Роман, заглядывая в глаза Шарифу.

Приказчик ударил Романа наотмашь. Тот растянулся на песке. Шариф вынул из-за пояса кинжал. Два его телохранителя придвинулись к нему ближе, готовые первыми бросится, куда укажет хозяин. Роман онемел от ужаса. Шариф протянул кинжал Ефрему. Пристально глядя ему в глаза, произнес тихо и жестко:

– Убей вора.

Ефрем, недавно готовый задушить эту тварь, сейчас содрогнулся.

– Я воин, не палач… – сдавленно выдохнул он.

– Ты – раб, – назидательно возразил ему Шариф. – Или сообщник вора? Как для тебя лучше?

Ефрем понял – выхода у него два: или подчиниться, или лечь здесь, защищая мерзавца. Он молча взял кинжал и вонзил его в сердце визжащего Романа. Тут же его оттолкнул один из телохранителей Шарифа и забрал оружие. Приказчик велел:

– Уберите падаль! Ефрем, иди за мной.

Ефрем, едва справляясь с волнением, вошел в шатер караванщика. Там при свете масляной лампы Шариф велел подробнее рассказать, что произошло. Ефрем выдержал жесткий взгляд приказчика и пересказал все. О том, что Роман выдал хозяев – ни слова. Шариф помолчал, подумал, потом сказал:

– Молодец, что разоблачил вора! Ходжа Гафур наградит тебя. Теперь ты будешь не только переводить, но и следить за остальными рабами.

– Смогу ли я?..

– Как ты это будешь делать, меня не касается. Охранять их будут воины, а ты твори так, чтобы работа кипела. Теперь иди.

Шариф завалился спать. Ефрем побрел к кучке невольников. До зари он не сомкнул глаз. Невольники его не беспокоили. Молча гадали: «Что теперь будет?»

На другой день Шариф договорился о сходном обмене товарами с кормщиком того самого струга, на который накануне указывал Роман. Оказалось, тот и не думал уходить.

Кормщик, дюжий казачина с бородой-лопатой, смотрел на всех из-под густых бровей стеклянными глазами. Но примечал все. Густым басом он указывал, как и куда класть груз.

– Давно ли ходишь на торжище? – спросил его Ефрем.

– Да лет пять, поди, – добродушно ответил казак.

– Свой товар возишь али по приказу?

– Свой, свой. Мы с братовьями гурты скота гоняли, потом вот струг завели. Нас тут знают. Синильниковы мы, с Яику. Кличут меня Яковом… А тебя-то, касатик, как угораздило в полон угодить? Али ты наемкой здеся, по своей охоте?

– Какое там! – махнул рукой Ефрем и перевел разговор. – Бунт-то Емелькин угомонился?

– Пымали того злодея-батюшку, язви его!

– Что так, али ты противу своих казаков был?

– У нас в дому своя замятня из-за него вышла.

– Что так?

– Я сразу отверг ентого царя-Емелю. Взбунтовались казаки! Нечего было в него сторонним мешаться. Сами бы управились.

– Как же ты уцелел с такими мыслями, Яков? Емелькины нукеры и за меньшее не прощали. А ты что не таился? – спросил удивленный Ефрем.

– А чего бы они мне сделали? Тем паче, что к Емельке мой племяш пристал. Писарил там при каком-то атаманишке. Язви его!.. – Яков вздохнул. – Жалко парнишку. Порубили его под Самарой… Тезки мы были. Яковы Синильниковы оба.

Замолчали. Невольники носили мимо них тюки. Яков свое уже переправил на берег, теперь загружали его струг бухарскими диковинами.

– Куда же ты этакое добро повезешь? Я чаю, не для Яика столько-то?

– Сейчас, пожалуй, и нет. Это верно. А куда? Россия ведь большая… Я, брат ты мой, аж до Петербургу вожу свой струг.

– Неужто туда? – изумился Ефрем.

– Да что ты все дознаешься? – подозрительно спросил Яков.

– Да так… – как можно равнодушнее сказал Ефрем и огляделся.

– Ну, ладно уж, говори, раб Божий. Не бойся, на мне, чай, крест есть. – Казак распахнул ворот рубахи.

– Видишь ли, я родом из Вятки. Родители мои там. Поди, маются неведением обо мне, ежели сами живы. Передать бы через кого, что живой я…

– Тю-у, делов-то! Сказывай, как сыскать их. Я через купцов передам.

Ефрем рассказал, как найти его отца, что передать… Сходил к кострищу на берегу, нашел кусок тряпки и написал на нем: «Я живой, в Бухаре». Когда Ефрем сунул в руку казаку свое письмо, на берег вышел Шариф и увидел это.

– Нехорошо, купец! С моими невольниками тайное дело заводишь? – закричал он на Якова.

Охрана Шарифа подбежала к Ефрему и заломила ему локти.

– Успокойся, уважаемый, нет никаких дел тайных. Глянь, что на тряпице написано. Какой это грех, ежели отцу с матерью человек отписал, что живой он? Чтоб не печалились они…

Шариф недоверчиво посмотрел на казака, на Ефрема, на буквы на тряпке, сморщился и сказал:

– Дай мне, – казак отдал, – я потом прочту, а на словах его родным передай, что не хочет Ефремка домой ехать. Пусть они к нему едут. Вместе жить будут.

Он велел отпустить Ефрема и ушел, смеясь. Его воины подхихикивали.

Утром следующего дня Синильников отплыл в Астрахань. Шариф приказал всем готовиться в обратный путь, а еще через день караван направился к Бухаре.

* * *

Прошли меньше половины пути, когда их в песках нагнали туркмены-разбойники. Застать бухарцев врасплох не удалось. Шариф был опытный воин. Он рассылал на пути конные дозоры. Успели разложить вкруг снятые тюки и залечь за них. Ефрему велено было командовать ружейной стрельбой. Сотни три конников двумя лавами понеслись на бухарцев, на ходу пуская стрелы. Но первый дождь из луков вреда не принес. Вот тут Ефрем гаркнул по-русски:

– Пали-и-и!

Бухарцы, уже привыкшие к его командам, дали залп, потрясший воинов пустыни. Их кони от грома, огня и дыма в панике поворачивали, не слушаясь поводьев. Убитые и раненые усеяли песок. Вторая лава туркмен по инерции смяла первую. Нападавшие смешались в кучу. Бухарцы похватали вторую партию заряженных ружей. Рабы и погонщики стали перезаряжать отстрелявшие. Ефрем и Семен выучили их этому загодя.

– Целься! Пали-и! – командовал Ефрем.

Второй залп свалил еще десятка два нападавших. Видя, что наскоком ничего не получилось, разбойники укрылись за барханами и стали осыпать караван стрелами. Появились раненые и убитые. Бандитов отгоняли залпами, но они скоро возвращались, и все начиналось сначала. До ночи длился этот вялый бой. Туркмены пытались поджечь тюки стрелами-факелами, но бухарцам удавалось погасить огонь. Все понимали, что развязка близка и кто-то из дерущихся должен пасть.

– Многоуважаемый Шариф, – обратился к караванщику Ефрем, – дозволь мне с воинами вылазку сделать? Отобьемся!

Шариф, выслушав, что задумал русский, раздумывать не стал: все равно иного выхода не было.

Меньше сотни конников во главе с Ефремом галопом выскочили в темноте из лагеря. В тусклом свете молодого месяца на песке чернели фигуры спешенных туркменов. Бухарцы остановились разом по команде своего предводителя-раба как вкопанные. Дали залп. Пустые ружья – в песок. С плеч сорвали заряженные и – снова залп. От неожиданного грома и молний туркменские лошади без седоков умчались за барханы. Разбойники, потеряв коней, заметались на песке.

– Ур-ра-а! – закричал Ефрем и, выхватив саблю, бросился рубить налево и направо.

– Алла-а-а! – хором вторили ему бухарцы и тоже пошли в сабли.

В это время Шариф бегал по лагерю и готовил остатки людей к обороне, на всякий случай. Огня велел не зажигать. Около одного из тюков он замешкался… В темноте и суматохе никто не обратил внимания на короткий стон. Все прислушивались к шуму боя за барханами.

Под утро, порубив и разогнав разбойников, бухарцы, ведомые Ефремом, вернулись в лагерь. Все радостно приветствовали друг друга. Хватились Шарифа. Нашли и ахнули. Он лежал между тюков со стрелой в горле.

Ефрем по инерции продолжал распоряжаться. Никто не возражал. Он велел мусульманам помолиться над убитыми и похоронить до заката. Бухарцам это легло на сердце бальзамом. Чужестранец, знающий их обычаи, да еще герой битвы достоин уважения!

Случилось само собою, что люди слушались русского. В его словах и поступках все было разумно. Они не заметили, как забыли, что он раб.

В караване нашлось немало тех, кто знал путь до Бухары. Двигались далее с малыми остановками. Всех, и рабов тоже, посадили на отбитых и освободившихся лошадей и верблюдов, чтобы двигаться быстрее.

Ефрема не покидала мысль: «Как в Шарифа в темноте угодила стрела да еще так метко?».

Он спросил Семена украдкой:

– Ты не заметил, когда нашли тело приказчика, сколько стрел валялось там на земле?

– Ни одной! – щурясь, сказал Семен.

– Выходит, очень зрячий стрелок у туркменов был, как кошка, – Ефрем пристально посмотрел на ухмыляющегося друга.

– Не знаю, – бесшабашно ответит тот, – а может, он шел, шел да и споткнулся. А она тут торчком и лежала. Упал человек и каюк… Нетути теперича.

Семен притворно вздохнул и добавил:

– Хороший был человек или нет – Бог разберет.

Ефрем все понял. Семен улучил момент, чтобы убрать мнительного слугу Гафура. Ведь он видел, как Шариф забрал письмо Ефрема.

– Больше такого не твори. Себя и меня погубишь. Без моего ведома ни-ни! Понял?

Семен кивнул и сказал шепотом с усмешкой:

– А тряпицу твою с Шарифом так и похоронили. Царствие ей Небесное! Почила вместе с супостатом!..

– Аминь, плакальщик! – завершил Ефрем и погрозил беззлобно.

До Бухары добрались благополучно. Ходжа Гафур был так потрясен событиями с его караваном, что чуть было не дал Ефрему свободу. Но вовремя спохватился. Именно такой сметливый и смелый человек был ему нужен. Придумал Гафур приручить Ефрема окончательно и потом подарить правителю Бухары.

* * *

Яков Синильников исполнил просьбу Ефрема. Через приказчиков знакомого вятского купца отправил его отцу весточку о сыне. Сам казак пока далеко от Астрахани ездить воздерживался. Больно уж лютовало начальство поволжских городов после недавнего бунта. Особенно, если встречало ненароком казака.

«Да-а, развел всем соли Емелька! Прямо аж до изжоги!» – думал Яков.

Но другого не мог он принять: корили-то за Емельку всех казаков, скопом!

– Ну, дворяне, приказные – этих понять можно! – говорил он однажды знакомому купцу Анисимову из Самары. – Этих Емелька скопом по осинам развешивал. А мужики-то чего на казаков взъелись? Им волю пообещали, вот они своих господ и зачали грабить! Ну, ежели мы – казаки – вредные такие, охальники, так ты на нас иди, а ты – в чужой амбар!

– Эх, казак, казак! – вздохнул Анисимов. – Я сам сын крепостного. Знаю, что почем… Казаки крови попущали, мужиков волей поманили, а пришли снова баре и что?

– Ну и что? – раздраженно переспросил Яков.

– А то!.. Раньше с мужика три шкуры драли, теперь – тридцать три.

– Ага, а казакам, наверно, пряники привезли, – бурчал Яков. – Кренделя пеньковые да колышки еловые!.. Казаки мужиков в бунт на аркане не волокли…

– Мужик – он темен, забит, захлестан, – гнул свое Анисимов. – Ему такому укажи пальцем, мол, вот виновник бед твоих. Мужик – дубину в руки и айда махать… Мужика пожалеть надобно.

– Жалельщик!.. Я-то спросил, чего вдруг казаки мужику плохи стали?

– Я отвечаю, – назидательно продолжал купец, – вы побунтовали, а как были вольные, так и остались. У вас землица. Ни барщины, ни податей… Вон и торговлишка…

– Ага, – перебил его Яков, – и на талах витушки у нас растут! Сразу жареные! Ты только забыл, что еще кости у нас сеченые.

– Какие такие кости? – удивился Анисимов.

– Такие! Слыхал, что казаки обязаны по первому указу на любую службу, особливо военную, идтить?.. А война – не гулянье… Податей, говоришь, на нас нет? Мы, милок, дань кровью платим. От того и бунты у нас почитай кажинный год… и виселицы.

Оба спорщика замолчали. Потом Анисимов спросил:

– Выходит, ежели случится державу спасать, то казаки воевать не пойдут?

– Сказал тоже! То – держава же!..

– Что-то я не пойму: служить не пойдем, державу защищать станем, – удивился купец.

– Вот, вот! Тут кумекать надо. Держава всех оберегает: русских, татар, казаков, всех. – Яков многозначительно поднял палец. – В державе быть выгодно всем. По одному – все едино кто-то подомнет. Особливо малых, слабых…

– Любо мне тебя слушать, Яков! – восхитился Анисимов. – Ты приходи в вечеру ко мне, где я на постое. Чай бухарский пить да беседы вести.

Слова купца польстили казаку. Он степенно разгладил бороду, ответил:

– Отчего же не прийти, коли зовут. Почет не ярмо, шею не трет небось!

Купец Анисимов выставил на стол несколько сортов меду чистого, меду хмельного, вина зеленые, вина заморские, квасы и наливки. Арбузы соленые и свежие, яблоки моченые, овощи соленые и свежие и еще много чего. Жареный поросенок лоснился от жира. Индейка, гуси, утки… Всякой посуды – и дорогой и не очень – на столе было предостаточно. В те поры редкий барин не возил за собой горы дорогого скарба. Редкий купец не подражал господам.

Яков как увидел это, смекнул:

«Неспроста купец меня обхаживает. Глядишь, барыш какой светится!»

Петр Анисимов не спешил. Он налил в большой серебряный стакан анисовой водки и с почетом поднес гостю. Яков отказался:

– Нет, нам законом Божиим запрещено. Старой веры мы приверженцы. И то грех, что я из чужой посуды есть стану… Да уж – это грех малый. Отмолю!

– Уважь, Яков Иванович, – улыбаясь, простодушно просил Анисимов. – Помню я, как при Пугаче-то яицкие казаки гулеванили!

– То охальники! Охальники везде есть… Я тверд в вере и в слове!

– Ну, тогда хоть отведай моего хлеба-соли.

– Ета можно. Ноне, кажись, не пост, – согласился Яков, засучивая рукава рубахи на мощных локтях.

И захрустели на белых казачьих зубах птичьи и свиные сухожилия, овощи и фрукты. Куски нежной осетрины, черная икра ложками исчезали под густыми усами… Любо-дорого посмотреть! Сам есть захочешь!..

Четвертую ширинку, мокрую от пота, сменил гость, так хорошо шел чаек под беседу. Наконец купец сказал:

– Мне велено поклон тебе передать, Яков Иваныч…

Казак удивленно вскинул брови.

– Да, да и вот это, – Анисимов повернулся к маленькому ларцу, стоявшему возле него на лавке.

Яков только сейчас его заметил. Он принял ларец, не переставая удивляться, открыл его. Внутри лежал приоткрытый кожаный кошелек с золотыми монетами и небольшой свиток бумаги.

– Читать-то умеешь? – спросил купец.

– У нас в куренях матери с детства чадов своих псалтири учат. И читать и писать обучены, – бурчал Яков, разглядывая содержимое ларца.

– Тогда прочти грамотку-то.

В бумаге значилось, что дана для беспошлинной торговли на всей реке Волге, по Яику и Дону. Кому дана – вписано не было. Подписано князем Потемкиным и печать приложена.

– Почто мне это читать дал? – спросил Синильников.

– Так привет и бумага тебе же посланы, хоть сейчас вписывай себя.

– За что же милости такие? Ежели мне дадено, почему сами имя не вписали? – сомневался Яков и недоверчиво косился на хозяина.

Купец посерьезнел.

– Скажи, Яков Иваныч, можешь ты мне слово дать на Святом Писании, что сохранишь в тайне то, что скажу тебе.

– Ну… ежели не противу Бога, закона, совести… тогда могу, – осторожно пообещал Яков.

– Вот перед Писанием… – Анисимов потянулся к полке с иконами.

Яков, потеряв терпение, взъелся:

– Вот что, Петр Сергеич, ежели ты боишься чего, то не неволь себя. Я тебе прямо скажу – клясться не стану!.. Выдавать тебя тоже не буду… Мое слово и пыткой не сломишь! Ты ежели сумлеваешься – возьми ларец и с благодарностью возверни хозяину.

Анисимов смутился. Оба молчали, не зная как поступить. Наконец Яков поднялся и сказал:

– Ну, благодарствую на угощении…

– Постой, казак, не обижайся! – остановил его купец. – Дело больно важное… Да я тебе верю… Ты передавал весточку от русского полоняника?

– Было такое, – насторожился Яков.

– Ну, вот и вышла тебе за то благодарность и деньги от князя.

– Вона как, – протянул Яков. – Вот это батюшка у Ефрема!

Анисимов засмеялся:

– Нет, батюшка его не князь. Но привет от Ефрема и князю передан.

Яков внимательно посмотрел на купца, на ларец, снова на купца, вздохнул и сказал:

– Кажись я понял! – И замолчал.

Анисимов не ответил, ждал. Яков продолжил:

– Ежели бухарцы проведали бы про эти приветы, то Ефрему кол показался бы щекоткой… Но скажу тебе – он там держится… А что, нужно вызволить его?

– Нет. Князь Потемкин лично тебя просит помочь Ефрему в деле государственной важности, – торжественно изрек Анисимов. – Его сиятельство благодарен тебе за то, что защитил ты его человека, когда на него накинулся бухарец.

«Ого! – подумал Яков. – Так выходит у меня на струге есть доносчик?»

Вслух спросил:

– Как прознали, что помог?

– Твои работники и товарищи хвалят тебя открыто.

Казак еще малость повздыхал и решился:

– Ладно, говори, что надо вершить? Перед Богом говорю, – Яков встал и перекрестился двуперстием, – ни пытка, ни смерть не остановят меня, коли нашему человеку помочь надобно! Как водится: за своего хоть в ад!

Оба словно ношу сбросили, разом повеселели без вина, разговорились.

– Теперь понял, почему имя в бумагу не вписали? Чтоб тебя загодя не выдать ненароком.

– Другое не понятно – уж больно льгота мне в торговле большая дадена. Для чего? – Почесал в затылке казак. – А ну как всю торговлю в одни свои руки заберу? Разгоню всяку шушеру и зачну цены свои гнуть?..

– Пожалуй, для этого твоих капиталов маловато будет, – усмехнулся купец. – Через тебя беспошлинно торговать многие бухарские купцы соблазнятся. Значит, нужда в Ефреме большая будет. Значит, с нами ему легче будет сноситься. Спрашивать станут, за что милость такая. Отвечай, мол, при бунте услугу князю оказал.

* * *

Якову поручили, в общем-то, простое дело: возить Ефрему и от него вести на словах или подарки. А ежели понадобится, то и полоняника того вызволить.

Ефрем не знал этого, потому без устали искал способ надежной связи с домом. Ничего придумать не мог. Как-то пришел к нему сам Гафур. Осмотрел комнату. Остался доволен. Стали обсуждать торговые выгоды. Гафур сказал:

– Мне донесли, что объявился на Мангышлакском торгу какой-то казак – купец, у которого есть право беспошлинной торговли чуть ли ни по всей России.

Ефрем удивился:

– Не может того быть. Что-то не верится. Известный должен быть купец. Или знатного роду.

– О-о! – протянул Гафур. – Кошелек раздуется, сразу известным станешь! Меня не титулы его волнуют. Ежели это правда, его заарканить надо бы. Пока иные не опередили. У нас хватов – не занимать!

– Понял, хозяин: он там беспошлинно, а ты здесь! Соединив, можно цены сбить и вдвоем всю торговлю здесь и там в руки взять?!

– Правильно. Поможешь того казака охомутать – еще больше возвеличу тебя! Так вознесу – домой не захочешь!

– Трудно будет, – сказал Ефрем.

– За то и награда велика!

– Эх, как у нас говорят: или пан или пропал! Как распознать того казака?.. Чую, хозяин, знатное дело ты задумал!

– Мне доложили имя его – Яков, по прозвищу Синильников! Он яицкий казак. Удачливый купец.

Ефрем чуть не поперхнулся, решил на всякий случай обезопаситься.

– Да я знаю, кажись, того казака!.. Ну да!.. – Ефрем трепетал в душе.

– Не может того быть! – обрадованно вскричал Гафур. – Откуда? Чудеса-а!

– Точно, хозяин, это с ним последний свой торг вел Шариф. Я просил того казака моему батюшке передать, что жив я.

– Что сообщить? – удивился Гафур.

– Шариф дозволил, хозяин. Всего два слова…

«И правда! Чего тут страшного?» – подумал Гафур. Будущие огромные барыши прощали все сами собой. Он сказал:

– Передавай хоть десять, мне все едино. Ежели что-то сделаешь не так – тебе на колу сидеть, не мне… Пойдешь снова с караваном на Мангышлакский берег.

– Спасибо, хозяин. Я того казака на веревочки подвешу, а ты за концы дергать будешь!

– Не хвались до битвы, воин!.. Лучше помни: дело сладишь – не пожалеешь, что ко мне попал!

Через полмесяца Ефрем сидел на знакомом ему берегу моря как старшина бухарского каравана. В этот раз с ним не было Семена. После боя с кочевниками Гафур сделал его телохранителем и всюду таскал с собой. Ефрему это было на руку – свой человек при хозяине.

Пришлось ждать две недели казака-купца. Гафур же через гонца велел дожидаться хоть до зимы. И вот Яков привел целую флотилию своих земляков. Вел он себя нарочито, словно он атаман или боярин. Никто не удивился, что Яков и Ефрем завели торг только между собой. У кого мошна, тому и выбирать!

Ефрем поднялся на казачий струг якобы товар осмотреть. Там они с Яковом смогли поговорить о своем. Ефрем передал казаку зашифрованные записи на платках. Яков повертел их в руках, пожал плечами.

– Ты их от воды береги, а ежели что, то напротив – швыряй в воду, – сказал он казаку.

– Ежели что, то мы сами с имя в воде будем, так я кумекаю, – ответил Яков.

Они договорились о встрече ровно через год, ежели Бог даст. Сошли на берег. Пошли к Ефрему в шатер. Начали прилюдно торг. Русский-бухарец повел себя так, будто он и есть главный сквалыга ханства.

– Да что ты жмешься-то?! – возмущался Яков. – Помилуй бог! Где ты такие цены видал?

Обоих увлек азарт. Ефрем разводил руками, украдкой подмигивал, но гнул свое. Казак не на шутку иногда злился: «Вот, гад! Своего же и так бесстыдно норовит ободрать! У-у, бусурман!» Но, наругавшись в мыслях досыта, Яков брал себя в руки. Понимал, что иначе Ефрему нельзя. Снова шла ругань, споры из-за каждой полушки. На них приходили посмотреть другие торговые приказчики. Про себя завидовали. Редкостный был торг.

На излете лета Ефрем жалел, что нет у него еще одной надежной оказии связываться с домом. Он уже бегло говорил и читал на фарси. Ходил в библиотеку при медресе. Ходжа Гафур поручал ему разбирать много бумаг, касавшихся торговых дел. Читая их, Ефрем узнавал, как и чем живут соседи Бухарского ханства. Силу их и слабости. Устремления тамошних правителей.

«Как переправить все это в Россию? – думал он. – Ждать год? За год сколь воды утечет!..» Но выхода пока не находил.

Вернувшись от Каспия, Ефрем не нашел своего друга Семена возле Гафура. Выведал, что Семен попал в личную охрану Данияр-бека – бухарского аталыка. Тоскливо и одиноко стало Ефрему. Он не знал, что ходжа Гафур сам подсунул Семена правителю. Сначала обласкал раба, потом решил, что и во дворце свои воины могут пригодиться.

Самого Ефрема Гафур готовил к большему. Муллы доносили ему, как обучается русский. Ходжа был доволен, но не спускал глаз с обласканного раба и потому не стеснял его относительной свободы. А Ефрем упорно искал другие способы связи с Родиной.

* * *

В Астрахани Синильников передал купцу Анисимову Ефремовы «подарки». Якову велено было весной прибыть в Самару, забрать ответные «подарки» для Ефрема к новому летнему торгу на Мангышлаке.

Яков так и сделал. Весной, когда еще не весь лед прошел по Волге, он подъезжал к Самаре с юга по правому берегу с небольшим обозом.

Верст за пять от города решили отдохнуть. На сухом пригорке, на краю чахленькой рощицы устроили стан.

Солнце было в зените. Небо синее, чистое, словно умылось. Ветерок ласковый по-весеннему. Лошадей выпрягли, напоили, стреножили, пустили глодать весенние побеги с кустов, выщипывать прошлогоднюю траву. На поднятых оглоблях развесили одежду подсушиться. Развели костерок. Стали варить обед.

– Иваныч, – обратился к Синильникову казак-кашевар, – пошто по грязи-то спешил в Самару? Нешто недельку не мог подождать? Тогда дорога бы подсохла. Как по каменной доскакали бы!

Яков, пользуясь потемкинской грамоткой, выпросил у астраханского воеводы себе в спутники десяток своих земляков, служилых казаков – так надежнее.

– Торговые обороты не ждут. Все вовремя делать надо, – уклончиво ответил он.

Кашевар пожал плечами, про себя подумал: «Неделя – срок не велик. Каки таки обороты, что гонют словно на зверя облава!.. Жадность, скажи!»

От телег, где на задраных оглоблях сушились зипуны, крикнул казак:

– Гляньте, братцы, вслед нам верховые едут! Кажись, воинская команда.

Казаки поднялись, стали вглядываться, загораживаясь от солнца ладонями. По дороге ехала карета, окруженная полусотней драгун.

– Не простые путники… – протянул раздумчиво кашевар.

Шагов за двести от казаков отряд остановился. Из кареты выглянула голова в парике. Седок кареты вгляделся в казачий стан и что-то сказал верховому, услужливо склонившемуся к нему. Тот с места в карьер помчался к казакам. Подскакал, резко осадил лошадь и грозно крикнул:

– Кто такие?

Яков выпрямился во весь рост и уставился на молодца-драгуна своими стеклянными глазами. Осмотрел его с усмешкой и густым басом заявил:

– Добрые люди сначала здравствуются, себя называют, апосля спрашивают, а не кричат.

– Ты что, казак, белены объелся? Ослеп? – взъярился драгун. Он показал на карету. – Тебя здешний хозяин спрашивает, помещик Ильин…

Яков, едва сдерживая нешуточный гнев от наглости драгуна, стиснув зубы, ответил жестко:

– Хозяйка здешних мест одна – государыня Екатерина Алексеевна.

– Не умничай, отвечай, кто такие?!

Яков решил поиздеваться над нахалом:

– Ты что, не видишь? Казаки! Так и передай своему барину, лакей визглявый! По государственному делу мы, и не твоему помещику ответ даем. Пошел вон!

Драгун чуть не задохнулся от злости. Сопя, он развернул коня и умчался к карете. Синильников велел своим:

– Казаки, сабли подберите на всякий случай.

Его отряд быстро нацепил оружие, приготовились.

– Неужто драчку затеют? – спросил кашевар.

– Всяко может быть, – ответил ему другой казак, – после Емельки они готовы нас всех под корень извести.

– Не бойся, казаки! Не посмеют – мы на службе! – подбодрил третий казак.

– Еще чего! Посмотрим, кто первый в штаны наложит! – возмутился четвертый.

– Хватит хорохориться, – оборвал их Яков, – сейчас узнаем, чего им от нас надобно. Сам барин из короба вылезат!

Из кареты вылез крепыш в ярком камзоле. Легко сел в седло поданного ему коня и в окружении всех своих драгун не спеша подъехал к казакам. Сквозь белесые прищуренные ресницы он брезгливо оглядел десяток путников. Покосился на котелок с начавшим подгорать кулешом, поморщился. Наконец спросил:

– Который негодяй из них ругал моего вестового?

– Вот этот, – услужливо показал на Якова давешний драгун.

Ильин злорадно спросил Синильникова:

– Значит, ты мне указуешь, кто тут хозяин, черная образина? Отвечай!

Не на шутку раззадоренные таким беззаконием, казаки напряглись. Едва сдерживаясь, Яков произнес:

– Остерегись, барин, я по делу его сиятельства, князя Потемкина еду…

– Врешь! Вы воры небось! Почему я должен верить тебе?

– Вот, читай!

Яков достал из-за пазухи бумагу Потемкина и… сделал ошибку. Он отдал документ в руки Ильину.

Самарский барин побледнел, когда прочел бумагу и увидел подпись с печатью всемогущего князя. Он якобы перечитывал, а сам лихорадочно думал: «Что делать? Назад – поздно. Светлейший не простит… Ежели спущу этому сброду, меня ославят во всем свете…» Вдруг его осенило. Он воскликнул:

– Бумага-то краденая!.. Потемкину незачем такой милостью какого-то казака награждать… Вы, сволочи, натворили такого, что вам одна награда – виселиц на сто лет!

Яков понял свою оплошность, кинулся вырвать грамоту. Ильин попытался пнуть его в лицо… Никто и глазом не успел моргнуть, когда Яков ухватил ногу самодура и пнул под ребра его коня. Животное шарахнулось в сторону, Ильин плюхнулся в подсохшую грязь.

Драгунский офицер не дал зарубить своего начальника. Он бросился на Якова, занеся палаш. Казак увернулся и крикнул своим:

– В сабли, братцы!

Казаки сцепились с драгунами на саблях, не задумываясь, что на каждого из них пришлось по пять конников…

Бой длился недолго. Всех казаков порубили. Яков успел уложить причитавшихся на его долю пятерых напавших, но шестой раскроил ему голову. Другие казаки полегли, прихватив с собой кто двоих, кто троих драгун…

Убавленный на треть отряд Ильина с ужасом взирал на результаты резни. Сам Ильин, перепачканный, трясущийся, громко сказал:

– Вот так им, ворам, за ихний разбой и воровство!.. Что творят – уже грамоты поддельные носют!.. Бросьте их здесь. У них сообщники, наверно, недалеко… Пусть полюбуются!

Про себя подумал: «Всегда сказать можно, мол, других бил, а этих не я. Мало их в этих местах шляется. Поди докажи… Они сами, мол, начали.»

Отобранную потемкинскую грамоту он порвал и бросил в горящий костер. Пламя вспыхнуло, весенний ветерок рассеял легкие перья бумажного пепла по пригорку и телам изрубленных людей. Драгуны подобрали своих, и отряд помещика уехал…

Скоро на окраину рощицы слетелись вороны, а еще немного погодя вышли отощавшие за зиму волки… Солнце припекало, а вокруг была тишина.

Только через год Потемкин узнал, куда подевался казак Синильников. Доискивались тайно. Драгуны Ильина проболтались. В ярости князь хотел было укатать самарского дурака-помещика. Но, рассудив, не стал его трогать. Огласка могла повредить делу. Мстить было некогда, и он велел подыскивать нового посыльного к Ефрему.

А Ефрем целый год перебивался случайно подворачивавшимися оказиями. Когда, случайно от купцов, узнал о гибели Якова, сказал Гафуру. Тот переживал, словно самое дорогое утратил. Может, и так: барыш его – не чужая забота.

Тогда Ефрему невыносимо захотелось домой. Долго еще по ночам он с тоской смотрел на чистые звезды в небе и с комом в горле вспоминал бархатную кожу рук матери. Как ребенку, захотелось ему забраться к ней на колени, уткнуться ей в подбородок и тихо уснуть, спрятаться и все забыть…

* * *

Мулла Ирназар-бай впервые побывал в Петербурге в качестве бухарского посла. Было это в год пленения Ефрема. Теперь сведения о некоторых делах при дворе русской царицы просачивались и в Бухару через казанских, астраханских и башкирских мулл. Данияр-бека интересовала не только богатая торговля с растущей империей. Ирназар-бай донес ему, что вожди туркменских племен, кочевавших на Мангышлаке, просили его, муллу, передать русской царице просьбу о покровительстве. Аталык спросил:

– Выходит, что на Мангышлакском берегу Каспия русские смогут выстроить свои крепости? Как думаешь?

– Думаю, ты прав, мой повелитель, – ответил мулла. – Туркмены для русских будут только предлогом. Торговый путь к русским из Китая и Индии, который идет через нас на Мангышлак, потребует их военного присутствия.

Данияр-бек задумчиво произнес:

– Тогда неизбежно, что они будут давить на нас. Слишком велико искушение завладеть и нашим участком этой золотой дороги.

– Мой господин, я думаю, что воевать они с нами долго не станут. Дорого! Их войска будут удалены от своих… Какие-то силы они сюда перебросят, конечно… А это значит, что придется русским замириться с турками…

– Знаю, знаю, – перебил аталык. – Все эти рассуждения – только сладкие миражи!.. Почему ты так уверен, Ирназар-бай, что турки не воспользуются ослаблением русских войск, а непременно повернут оружие против Персии? Ты всегда именно это утверждаешь.

Мулла с мягкой настойчивостью ответил:

– Туркам в соперничестве с Россией далее того, чем они владеют, уже не продвинуться – слабы. Как мне доносят лазутчики, они сами ищут мира с Екатериной. Потому что все их последние войны с русскими ставили Стамбул на грань краха. Персия сейчас слабее Турции. Они старые соперники за тамошний участок торгового пути из Индии в Европу.

Данияр-бек всплеснул руками.

– Это называется: хочу так хотеть!.. Желание, чтобы персы с кем-нибудь воевали, чтобы нас не трогали. Уважаемый мулла, ты же мудрый человек! Это только дикие кочевники думают, что они в безопасности, если им обещают покровительство сильные. Они уверены, что их мелкая уловка – есть великая хитрость… Подумай хорошенько, не сказку ли ты сам себе сочинил?

Мулла Ирназар-бай подумал, повздыхал и согласился:

– И турки на персов не пойдут и русские. Если же поставят свои гарнизоны на Каспии, то не ради защиты туркмен…

– Персия сейчас и без турок нам не страшна, – перебил его аталык. – Слишком слаба. Других соперников наших прибирать к рукам нужно: Самарканд, Коканд… Единую державу собирать! А Россию нужно использовать для торговли. Это же бездонный сундук с богатствами!

– Как прикажешь поступить с просьбой туркмен, мой повелитель? – спросил мулла, низко склонившись.

– Обещать! – решительно велел Данияр-бек. – Обещать и ничего не делать! А русских всеми путями подводить к мысли, что Мангышлак – это гиблое место. Нет пресной воды, сплошные разбойники, жара, пески… А мы тем временем будем строить свой путь торговый от афганских гор до Каспия…

Правитель спохватился, что слишком расфантазировался и потому замолчал, успокоился и продолжил:

– Просьбу дикарей храни в строгой тайне. Не стоит давать поводов русской царице. Нам же стоит выведывать ее мысли про нас.

– У меня есть свои люди в ее холодных столицах, – сказал мулла.

– Вот пусть и стараются! – велел аталык.

* * *

Не прав был Данияр-бек. Туркмены не все и не всегда жили грабежами на торговых путях. В их владениях были города со множеством ремесленников и торговцев. Оазисы с богатыми посевами. В город Мерв, помнивший еще Александра Македонского, стекалось множество купцов, развозивших потом товары во все концы мира. Туркмены знали пустыню, как дом родной и многие нанимались караванщиками. И на Мангышлак не все они приходили грабить. От них-то и узнал Ефрем о просьбах некоторых племенных вождей туркмен к русской царице. Скоро узнал об этом и князь Потемкин, живший в то время в Зимнем дворце в Петербурге.

В будуаре у властительницы России и своей тайной жены Григорий Александрович с горячностью поведал ей, какие грандиозные возможности откроются перед Россией, если удастся выйти в Азию, за Каспий.

– Остынь, остынь, Гришенька, – мягко успокаивала его царица.

– Матушка!.. – Потемкин порывисто взял ее руку.

– Успокойся, милый мой. Да, прожекты твои велики, смелы и не глупы. Но ты подумал, сколько денег на все это надобно? Сколько войска?

– Матушка, ежели туркмены мангышлакские добровольно просют…

Екатерина перебила его:

– Как ты вызнал об их просьбе? Прямо никто не обращался к нам.

– Тайно вызнал.

– Вот видишь. Раз ты тайно узнал, значит, кто-то хотел скрыть сие. Кому выгодно скрыть?

– Как мне доносят, тамошние ханы и беки все самовластцами быть хотят. Всяк соседа своим вассалом видит.

– Стало быть, без войны они никому ничего не уступят, – заключила царица.

Потемкин вздохнул:

– Верно… Но пока можно малые гарнизоны там обустроить.

– Гарнизоны малые, а деньги большие! Меня со всех сторон оглушили прошениями и прожектами и везде – дай денег… Недавно купцы сибирские сулились вдесятеро возвернуть, коли помогу им берега американские нашими гарнизонами укрепить… Заманчиво! Только сначала надо им денег дать. А где их взять?

– Вот и нужно прибрать торговые пути азиатские! – горячо воскликнул Потемкин. – Деньги сами потекут.

– Воитель ты мой, – Екатерина погладила своего самого любимого мужчину по щеке. – Ты пока все про те края проведывай, а мы силы и казну копить станем. Придет и тем местам пора.

– Выведываю, матушка. Хоть и не просто моим людям пробираться в те места…

– Твой тайный посланник в Бухарии, о котором давеча говорил, надежен ли?

– Молод, смел и умудрен не по годам. Истинно, из пекла сведения нам шлет! Топор над ним ежеминутно. Милости для него прошу, государыня.

Потемкин нежно целовал ее ладони, плечи, локоны, заглядывал в глаза.

– Ты же знаешь, Гришенька, что я скупа на звания раньше срока, – сказала она, обвивая его шею руками.

Прижавшись щекой к его щеке, запустив под воротник ладони она гладила его широкую спину. Целовала грудь, шею. В истоме шепнула на ухо:

– Хватит дел… я хочу просто Катей побыть…

Всем российским послам и консулам за рубежами была отправлена депеша с двумя нарочными. Первый нес письменный приказ об оказании всяческой возможной и невозможной помощи российским людям. Второй гонец следом привозил какую ни-то малозначащую бумагу, а на словах передавал заученный на память список тех россиян. Русским послам надлежало список выучить и письменный приказ строжайше исполнять, коли надобность возникнет. Первое послание без второго ничего не обнаруживало.

* * *

Татжи-бай, купец из города Оша, не первый раз возил товары в Россию. Не самый заметный торговец, но и он имел свои лавки во многих городах и странах. В российских городах его дела вели приказчики из татар. Лавки были небольшие. Товар сразу скупали русские купцы. Обороты были прибыльные. Тем более что немало щедрот сыпалось на Татжи-бая от разных правителей и ханов. К ним он возил тайные сведения о соседях.

В быстро растущей России буйно крепло и канцелярское дело. Много жадных до чинов обывателей и дворян, тех, на кого не хватило поместий и работных душ, только так и могли выбиться в люди. Капиталов на честной службе государевой не сколотить, вот и пускались чиновники кто во что горазд. Пользовали все – от замызганной скамейки подьячего до массивного сенаторского кресла.

В маленькой московской лавке Таджи-бая, торговавшей шелком, сидел приказчиком московский татарин Кадым. К нему приходили чиновники прикупить шелк или парчу. Кадым мог устроить шитье мундира подешевше, дать надолго в займы. У него можно было посидеть и отведать разных сладостей. Ну а ежели удовольствий иных кому захочется, то и это добродушный татарин устроит приватно. В лавке чиновники расслаблялись, сплетничали, выхвалялись друг перед другом.

Кадым нравился всем. Он не льстил открыто, не лакейничал. Да и трудно ему ходить полусогнутым. Был он высок, широк в плечах, с сильными руками, говорил баском, но мягко, по-доброму.

Зимним утром, когда еще мало посетителей, в лавку Кадыма вошел гусарский секунд-майор.

– О-о-о, гость дорогой! – вышел к нему навстречу Кадым.

– Здравствуй, здравствуй, Кадым! – заулыбался майор. – Как поживаешь, торговая душа? Ух, как я продрог!.. А у тебя тепло-о! С морозу-то, ух!

Майор зябко ежился, топал и потирал руки. Кадым услужливо предложил:

– Вот сюда пожалуйте, любезный Александр Николаевич, к печке ближе…

Пока майор устраивался, Кадым говорил:

– На жизнь жаловаться грех! Аллах не велит!.. Давно не заезжали, любезный Александр Николаевич.

– Служба, брат, служба! На одном месте воину сидеть не пристало. Сейчас снова проездом – спешу. К тебе по делу заглянул, знаешь, долг отдать.

– Ну-у, стоило ли спешить, – пожал плечами Кадым, – я могу и подождать! Слава богу, у нас тоже все крутится. Вот товар новый вчера привезли.

Кадым огляделся и стал было придвигать к майору стол от окна, но тот запротестовал:

– Нет, нет, Кадым, я как раз там и сяду. Отогреюсь у печки – и за стол. Собери мне чаек… и к чаю тоже. – Он улыбнулся. – Да, чтобы не забыть, вот возьми – должок мой.

Майор протянул приказчику тугой кожаный кошелек.

– Премного благодарен вам, Александр Николаевич…

– Это я тебе признателен, выручил ты меня тогда, – оба заговорщически перемигнулись, – иначе хоть помирай от бесчестия! Гусар, а с дамой уговору не держит!

Оба расхохотались. Кадым взвесил на руке кошелек и сказал лукаво:

– Ну и силища у тебя, майор! На такой капитал можно, я чаю, имение купить.

– А на кой оно мне, коли я все время на войне?

– А что, опять где-то война? – спросил редкий в этот час посетитель лавки, какой-то статский. Он уже сидел здесь, когда вошел майор. – Простите! Позвольте представиться, секретарь в губернской канцелярии Авдотьин Пал Палыч.

«Двенадцатый чин по табели», – брезгливо подумал майор и громко, будто на плацу, выпалил:

– Нынче – время не спать! Великие дела в империи творятся. Вечный бой нам уготован!.. Ах, да… Григорьев Александр Николаевич, секунд-майор, к вашим услугам!

– Очень приятно, очень приятно, – засуетился Авдотьин. – Вы позволите, я вот тут, рядом присяду, я не помешаю…

– Милости прошу, – майор указал на край стола у окна, – не жалко.

Кадым быстро накрыл на стол. Выложил разные диковинные угощения. Поставил анисовую водку.

– Вот человек, Кадым, ему вера не позволяет – он не пьет вина. А для других уважение непременно окажет. Всегда припасет, – хвалил приказчика статский.

– За нашу матушку выпью, потом за наше славное оружие, чтобы новые победы приносило, а потом за доброго хозяина, – сказал майор и залпом опрокинул один за другим три здоровенных стакана анисовой.

Статский застыл с открытым ртом. Он спохватился, сомкнул губы, сглотнув свисшую каплю слюны. Майор рассмеялся и принялся жадно поедать все, что было на столе.

– Выходит, опять новые земли будем воевать на юге! – сказал Авдотьин.

– Почему вы так решили? – спросил майор.

– Когда гусары так пьют – это к войне, – заключил статский.

Майор от души расхохотался.

– Я от морозу так выпил, а войне быть. Как иначе, брат Авдотькин?

– Простите, Авдотьин, Авдотьин я.

Майор махнул рукой, жуя и хмелея. Статский продолжал:

– Кажись, все уже повоевали?..

Майор пропустил еще пару стаканов.

– Воевать можно еще сто лет. Да вон, хоть за морем Каспийским… – Пьяно заявил майор и тут его прервали.

В лавку, с шумом распахнув во всю ширину дверь, в клубах пара ввалилось человек семь. Треуголки, плащи в снегу, лица румяные, молодые, задорные. Молодая сила ум застит.

– Эй, лавочник, подавай вина! – звонким отроческим голоском крикнул один из ворвавшихся.

– И девок, татарочек! Мы застудились на морозе. Пущай они погреют! – добавил другой.

Компания захохотала. Майор Григорьев как нес стакан с водкой ко рту, так и застыл от неожиданности. Появился Кадым. Толпа повес, увидав гору мускулов, сначала остолбенела. Кадым спокойно оглядел их и спросил:

– Господам что-то угодно?

И тут все увидели, что молодые военные были пьяны. Хмель слишком бодрил. Один из них шатаясь выступил на полшага:

– Ты, бусурман, не слышал? Тащи девок… – начал он задиристо.

– Сми-и-рр-на! – рявкнул гусарский майор.

Молодые балбесы разом вздрогнули, обернулись. На фоне окна было не различить чина, но тон кричавшего быстро вышиб из голов дебоширов хмель и спесь.

– Именем светлейшего князя Потемкина, кто такие?! – наступал и орал майор, распаляясь на ходу.

При имени грозного генерала напомаженное войско вмиг выскочило на мороз. Еще минута – и глухой топот улепетывавших вояк затих.

– Спасибо, дорогой Александр Николаевич, – начал было Кадым, но Григорьев жестом остановил его и сказал:

– Эти повесы еще не ведают, как князь Григорий Александрович карает за эдакие шалости. Сама государыня велит за оскорбление инородца взыскивать вплоть до отобрания чинов!

– Батюшка, – всплеснул руками Авдотьин, – какое благородство кажет нам в пример премудрая наша матушка-императрица!

Не обращая на него внимания, гусарский майор продолжал назидательно:

– Ты, Кадым, в другой раз таких в харю. Ручонки-то у тебя – кувалды!

– Нельзя, – усмехнулся Кадым, а у самого на смуглых скулах проступил румянец. – Мое дело угождать, а драться другим положено.

– Эка, брат… и то верно. Ну, тогда выпьем… Ах да!.. – махнул безнадежно рукой майор.

– Тоже нельзя! – смеясь, договорил за него Кадым. – Вера!

Майор засмеялся, подхихикнул и статский.

– Сочувствую, брат Кадым. Тогда мы за тебя опрокинем стаканчик. Будешь пить, Пал Палыч?

Пал Палыч не отказался. Выпили вдвоем, сели, закусили.

– Любезный Александр Николаевич, так что – быть войне-то али нет?

– А что это ты все про войну да про войну?

– Так ведь коли война, так дел в канцелярии прибавится, новые места образуются, а за ними, глядишь, и в чинах повышение грядет.

– А-а-а! – совсем захмелев, протянул майор. – Да нет. Большой войны сейчас не будет… Может, мелкие партии куда и пошлют.

– Небось бунтовщиков пороть где-нибудь?

– Ну нет! Ты, брат, князя не так ценишь… Князь, – у-у-у, голова! Ему порками заниматься недосуг. Пределы державы ширить – вот его поприще! Марс, Меркурий и весь сонм древних богов – вот кто наш князь!..

– Куда же ширить-то! – изумился статский.

– За Кавказ, за Каспий!..

– Батюшки, и за Каспий?!

– Да-а-а, тамошние племена сами к нам просятся, турухменцы к примеру, я сам слышал от светлейшего… Верные люди ему все донесли… У него, брат, свои верные люди всюду… И турухменцы тоже верные… Им только не велят, вот!.. А кто – мы не знаем…

Майор говорил и пил. Статский подливал, пока Григорьев не рухнул лицом на стол.

– Вот так, готово! – сказал Пал Палыч.

Кадым подошел, рукой отодвинул чиновника, поднял на руки майора и унес в чистую горницу. Там уложил его на мягкую постель. До утра горница сотрясалась мощным храпом.

Всю ночь Пал Палыч расклеивал над паром пакеты из дорожной сумки гусара. Тщательно все переписывал и снова аккуратно клеил и клал на место. Под утро он вручил переписанное Кадыму, получил несколько золотых и удалился.

Утром Григорьев проснулся к уже накрытому столу. Кадым заботливо пододвинул к нему крынку с огуречным рассолом. Майор перво-наперво схватился за ранец, осмотрел печати. Все на месте. Осушил половину крынки, запил водкой и спросил:

– Я не сильно шумел вчера? Меня не пробовали раздевать?

– Кто бы посмел, уважаемый. Ты каких-то повес выгнал и все. Потом выпил. Потом уснул. Накануне, видать, долго не спал, – сочувственно сказал Кадым.

– Да, надоело по плохим трактирам от самого Петербурга. Последнюю ночь до Москвы нарочно без остановок гнал, чтобы у тебя в чистоте отоспаться. Ты не обижайся, если что.

– Ничего, ничего. Мы же не первый день друг друга знаем.

– Это верно. Тогда давай умыться, поем и в путь. Добраться бы засветло до Серпухова…

Когда майор Григорьев уехал, Кадым отправил в сторону Казани своего слугу с обозом и с бумагами, вшитыми в халат.

* * *

Мулла Ирназар-бай прочитал бумаги, привезенные Таджи-баем из Казани. Он немало узнал о делах русских вокруг Крыма. Про то ему было понятно – кто же будет терпеть такого воинственного соседа, как тамошние Гиреи. Муллу насторожило то, что передал купец на словах. Он гадал: «Как прознал Потемкин, главный визирь урусов, что я намеренно скрыл от России просьбу туркмен о подданстве?.. Разговоры-то об этом ходили почти открыто среди тех же купцов. Но то, что я утаил ее нарочно, знали только двое – я и правитель Бухары!.. Выходит, есть еще кто-то, кто узнал и передал. А если этот кто-то передает урусам еще что-то, что им знать не нужно?..» Этими мыслями он поделился с родственником правителя, ходжой Гафуром. Тот принял его в небольшой комнате, чем удивил муллу.

– Я вот думаю, не среди ли твоих людей прячется русский подсыл? – спросил он у Гафура.

– Почему именно у меня? Это у тебя в России шпионы… Мне то уж известно… А ты уверен, что если их прижать пыткой, то они будут хранить тебе верность? – возразил Гафур.

– Моим шпионам ничего не было известно об уговоре скрыть просьбу дикарей. Но я знаю, что твой человек слишком часто шлет в Россию подарки! Не странно ли это?

– Нет, не странно. Он один за год удвоил мои доходы. Пускай шлет. Лучше работать станет! – жестко ответил Гафур.

– Ты во многое его посвящаешь, конечно, ради торговли, но…

Гафур перебил муллу:

– Вот что, многоуважаемый Ирназар-бай, не ищи в чужом амбаре мышь, которая ест твой рис. Берегись чужих котов! Они в темноте тоже все видят.

– Почему ты так веришь своему русскому рабу? – спросил подозрительно Ирназар-бай.

– Потому что секреты у тебя, а Ефрем – у меня. И если бы Ефрем хотел, он давно бы сбежал. Пути до Мангышлака ему ведомы, а оттуда до Астрахани день-два морем. – Гафур улыбнулся. – Он и тебя украл бы. А под пыткой у русских ты бы все выложил!

Мулла настойчиво продолжал:

– Не забывай, что сам аталык приказывал хранить молчание о просьбе туркменских вождей…

– Ты хочешь сказать, что если не ты сам проболтался как сейчас мне, то… – Гафур многозначительно возвел глаза вверх.

– Что значит – «то»? – не выдержал и разозлился мулла Ирназар-бай.

Гафур тоже повысил тон:

– То и значит, что ты подозреваешь самого правителя! Не забывайся!

Мулла побледнел. Он понял свою оплошность.

– Не трепещи, уважаемый, – пренебрежительно успокоил его Гафур. – Ты же знаешь, что я ничьей крови не жажду. Но помни – зять правителя может погубить быстрее, чем погубят его. К тому же ты сам рассказал мне об этом, думаю, ничтожном, секрете.

Гафур подошел к ковру на стене и отодвинул его край. За ковром была арка, ведшая в небольшую богато украшенную комнату с роскошным ложем под балдахином. Из вороха подушек на муллу глянуло улыбающееся лицо цветущей женщины, едва прикрытой халатом. Ирназар-бай чуть не задохнулся: он увидел неприкрытой чужую жену, и это была любимая дочь аталыка!

– Ей правитель поверит быстрее, – сказал Гафур, опуская ковер.

– Ходжа Гафур, ты только что опозорил передо мной дочь нашего повелителя!

– Если это было бы так, она сама об этом заявила бы и немедленно. Ты слышишь ее протесты? Нет! А вот из-за ковра она слышала все. Правда, дорогая?

Из-за ковра донеслось игривое:

– Да, дорогой мой супруг, я все слышала, все что ты скажешь.

– Вот видишь, все что скажу! Не стоит тебе под меня подкапываться. В другом месте копай.

Сбитый с толку мулла запинаясь оправдывался:

– Я и не думал, уважаемый ходжа. Я только совета просил. Ведь кто-то же узнал…

– Пустяки это все, уверяю тебя, – говорил Гафур, обняв муллу за плечи и подталкивая к выходу. – Туркмены, царица – это так далеко… Тебе нужно отдохнуть от трудов, если шпионов всюду видишь.

Шагая к своему дому, мулла Ирназар-бай думал:

«Может, прав Гафур? Пустяки это все? Почему я думаю, что русские вызнали о нашем намерении скрыть просьбу дикарей? Что тут узнавать, когда и так ясно, что нам не хочется такого соседства. Тут любой бы скрыл…»

Боясь мести Гафура, мулла решил молчать, но тайно приглядывать за Гафуром и его людьми. Самолюбие не давало ему смириться с выскочкой.

Гафур соврал мулле Ирназар-баю, что ничего не знал об интриге с туркменской просьбой. Он случайно услышал все от самого правителя, но не придал значения. Теперь он с тревогой вспоминал – не разболтал ли где сам нечаянно. Его злило, что пустяшная причина могла дать повод к поискам возможного шпиона русских. «Найдут не найдут, а голова моя приблизилась к топору!.. – подумал Гафур. – Ефрем?.. Может он быть шпионом?.. Да не-ет! Раб – лазутчик! По моим лабазам высматривать, что ли?! – Он улыбнулся, но тут же спохватился. – А что если я ошибся?.. Убить его? Нет, тогда точно заподозрят меня. Нужно сплавить его поскорее!»

Ефрем многое узнал о направлениях и трудностях Шелкового пути из Китая и Индии в Европу. Борьба за больший контроль этой торговли определяла отношения между Кокандом, Бухарой, Персией, Китаем, афганскими племенами, Турцией. Кроме того, узнал он, что к югу и востоку от Бухарских границ есть места, где живут еще многие неизвестные в Европе народы, куда чужакам путь заказан. Но Великий шелковый путь от этого весьма зависел. Изучая торговлю, Ефрем уяснил, что многие правители Азии больше озабочены междоусобицами. Но и европейские дела они живо воспринимали. Потому что конечным покупателем, самым дорогим и самым обширным была все та же Европа. Каково состояние покупателя – таковы и виды на барыш.

Довольно скоро и успешно освоив арабский язык и письмо, Ефрем под предлогом совершенствования устной речи и чтения, сумел прочесть бумаги, из которых узнал то, что не узнал бы нипочем будь он купцом или путешественником. Мучило его только то, что сообщить домой о разведанном он пока не мог.

Ходжа Гафур тем временем видел, что Ефрем с удовольствием часами корпит над свитками и книгами. Муллы, которые обучали его персидскому, доносили о добросовестности и больших способностях подопечного. Гафур разрешил Ефрему выходить в город под предлогом заботы о том, что тому негде помолится своему Богу. Он даже посоветовал Ефрему сходить на армянское купеческое подворье. Но тот, к неописуемому удивлению Гафура, следившего через своих шпионов за ним, направился к центральной мечети города, долго осматривал ее и мавзолеи прежних правителей и только после этого направился к базару, в армянские ряды.

Когда Ефрем вернулся, Гафур спросил его о причине такого необычного поступка.

– Ведь христиане люто ненавидят наши реликвии, – пояснил он свой вопрос.

– Это неверно, мой господин, – ответил Ефрем. – Глупостей во всяком племени достаточно. Я же пошел туда потому, что видел минареты издалека, а хотелось посмотреть вблизи. Они столь дивной красоты, какую только Богу под силу создать!.. Видно, Бог сам направил мои стопы к этакой красоте.

Гафур остался доволен и разрешил своему просвещенному рабу раз в неделю ходить к армянам для молитвы. Армяне специально для него отыскали где-то русскую икону. Эти купцы – люди ушлые. Казалось порой, попроси их достать гвозди от небесных ворот, они и их достанут, еще и молоток прихватят. Вынужденные постоянно быть начеку, они тем не менее бывали порой податливы перед нехитрой лестью. За похвальное слово могли гору добра отдать, хотя на базаре торговались нещадно из-за мелочи. Они сочувствовали, но не навязывались первыми. Долгая и кровавая их история приучила этих людей к умению в большей мере трезво оценивать жизнь и, когда нужно, быть осторожными.

Молился Ефрем усердно. Молился и ждал. И дождался. Однажды в армянской общине появился старый его знакомец – купец из Астрахани Айваз. Обрадовались встрече оба.

– Говорил я тебе, Ефрем, что не простой ты невольник! Видишь, какой ты важный господин теперь, наверное, нукером у правителя стал? – смеялся Айваз.

– По-прежнему я – раб, а не господин, – улыбался Ефрем, – и даже подарком еще не стал. Зато хорошо знаю конюшню, зятя здешнего правителя. А теперь я вроде секретаря у него.

– Вах, вах! – восклицал Айваз. – Это еще выше! Если так, то недалек последний день твоего рабства!

– Я стараюсь, Айваз! – Оба расхохотались.

Айваз возвращался с караваном из Коканда. Он много поведал Ефрему о том, что видел на пути. Ефрем внимательно слушал. Айваз собирался пробыть в Бухаре недолго. Продаст часть того, что привез из Коканда, подкупит товару в Бухаре и в путь, в Астрахань. В одну из последних встреч Ефрем спросил Айваза:

– Скажи, брат, мог бы ты переслать весточку батюшке моему, на родину? Ты единственная оказия для меня. Караваны редки и не всякому вера.

– Отчего же не передать. Скажи только, куда.

– В Астрахани торгует давний знакомец моего отца, купец Петр Анисимов. Отыщи его.

– Сыщу, обещаю, – сочувственно сказал Айваз.

– На словах передай, что жив я, что бог пока хранит меня. Пусть отошлет батюшке моему вот этот платок – память обо мне, значит…

Он протянул купцу небольшой платок, испещренный крупным хорошим узором и, как показалось Айвазу, испорченным узором более мелким.

– Слушай, Ефрем, это плохой товар, давай я выберу тебе богатый платок? Родителю твоему будет приятно.

– Нет-нет, – едва сдерживая волнение, запротестовал Ефрем.

На ходу придумывая, он ткнул в первую попавшуюся на глаза маленькую завитушку в уголке платка, похожую на знак и сказал:

– Вот видишь? Это наш семейный знак. Его только отец и сын в нашем роду знают. По платку батюшка поймет, что подлинно от меня весточка… К тому же ты мне подаришь, я опять дарить стану… Нет, нет, нехорошо! Подарок, какой ни есть, а все же мною купленный…

– Давай я тебе хороший платок как будто продам, а? За гроши, для вида!

– Не обижай, брат, знаешь ведь – мал золотник, да дорог! – чуть не плача от отчаяния, взмолился Ефрем.

– Ну, ладно, – отступился добрый армянин. – Не волнуйся. Я и этот, и еще другой от себя передам, будь спокоен.

Ефрем вздохнул с облегчением и улыбнулся. На том и расстались.

* * *

В том, что Гафур выбрал именно его, Ефрема, для подарка Данияр-беку, было много случайного. Ефрем это понимал. Не было бы Ефрема, Гафур подобрал бы другого. Рабов через Бухару гнали много. Поэтому Ефрем старался изо всех сил, а Гафур считал его своей удачей…

Новое лето было в разгаре. Стояла жуткая жара. Если бы не возможность укрываться в доме или в тенистом саду с бассейном, Ефрем, казалось, не выдержал бы. Видя это, Гафур подтрунивал над ним, старался подчеркнуть свое расположение, всячески давал понять, что рабство Ефрема может превратиться в чисто формальное.

В один из таких дней, закончив диктовать очередную бумагу, Гафур спросил его:

– Скажи, Ефрем, а встречал ты в Бухаре иных русских кроме слуг в моем доме?

Они сидели в саду в тени развесистого карагача у бассейна с прохладной проточной водой.

– Пока нет, – ответил потупясь Ефрем, сам внутренне напрягся и ждал.

– А ведь они здесь есть. Давно у нас в Бухаре живут и в немалом числе.

– Да, я заметил, когда нас в караване пригнали сюда. Немало их было здесь, – грустно улыбнулся Ефрем.

– Я говорю о свободных жителях Бухары… – Гафур с любопытством наблюдал, как дрогнуло лицо у собеседника. – Лет пятьдесят или больше тому назад к Хиве подошел ваш военный отряд. Вел его, как мне говорили, какой-то Бекович. Отряд был немалый. Тогда казаки с Яика показывали им дорогу в Хиву. Хивинцы обманули русских. Хотя русские и уверяли, что пришли как послы, хивинцы сказали, что послы с таким войском не приходят. Они разбили русских. Начальников убили и много пленных взяли. Около сотни их подарили тогдашнему бухарскому хану Абдул-Феизу. Пленники ваши оказались людьми мудрыми. Они поверили хану. Хан поверил им. Бывших российских воинов сделали гулямами – воинами из невольников. Их отряд охранял дворец хана, а предводитель вскоре стал даже князем и владетелем городов Ванкенд и Шаршауз…

– Что же сталось потом с этими людьми? – не скрывая любопытства, спросил Ефрем.

– Потом, – с усмешкой продолжал Гафур, – потом пришли персидские воины. Привел их военачальник Мухамед-Рахим. Бухару персы взяли, а русского князя Шаршауза и Ванкенда убили… Всего двадцать лет прошло с тех пор… Я слышал только, что несколько тех русских, совсем старых, живут еще где-то здесь, в Бухаре.

Гафур замолчал и, не скрывая любопытства, стал наблюдать за Ефремом. Тот сидел, скрестив по-восточному ноги и, глядя в пространство, пораженный, молчал.

– Видишь, как может умный человек у нас возвыситься? – нарушил наконец молчание Гафур. – Ты человек умный и заслужил мое уважение своим старанием и знаниями. Если и впредь будешь верен мне, то помни, что я из раба могу возвысить до друга.

– Разве я дал тебе повод усомниться в моей честности? Я хочу служить тебе! И не потому, что я раб твой!.. Ты ни разу не оскорбил ни одного слугу, ни одного раба… – Ефрем рискнул подыграть вельможе и льстил напропалую. Он уже раскусил игру Гафура. – Ты чтишь науки, уважаешь знания… Это остановило меня от неповиновения. Иначе я предпочел бы смерть… Только безумец не оценит достойно столь великий дар – дружбу с просвещенным человеком!..

Пришла очередь Гафура удивляться. Он оторопело глядел некоторое время на Ефрема, потом взял себя в руки и недоверчиво спросил:

– А пленившие тебя киргизы просвещенные были? Тогда ведь ты тоже предпочел не умирать!

– Твои шпионы должны были донести тебе еще ко всему, что я спасал своих товарищей. Я клятву не хотел нарушить… и друзей предать не хотел.

– Знаю. Тогда и мне дай клятву, что будешь честен со мной! – Он вдруг запустил руку под подушку и выхватил оттуда две толстые книги в кожаных тисненых переплетах и резко положил их перед Ефремом. – Вот две священные книги – Коран и Библия. Клянись! Клянись, что, получив мою дружбу, ты будешь верен мне как господину и другу своему.

Вихрем в голове Ефрема пронеслась мысль: «Клясться на Священном Писании!.. Боже, Вседержитель, ведь я заранее знаю, что преступлю клятву свою!.. Боже, Отец мой, как избежать мне преступления сего не перед этим… перед Тобой? Ведь клятва сия… клятва… Погоди. Клятва?!.. Ну да! Хвала тебе, Господи, вразумил ты меня! Клясться именем Господа запрещено самим Писанием. Чтобы по чину, надобно не клятву, а присягу принесть!.. Значит, преступную перед Богом клятву, сам Господь не примет. А присягу я единожды давал и не нарушил ее!». Подумав так, он с легкостью и жаром, в тон Гафуру проговорил:

– Клянусь перед всемогущим Богом, единым для нас обоих: все, что ты сказал сейчас, отныне будет законом для меня!

Про себя Ефрем подумал: «Сам-то ты в дружбе клясться не собираешься. Однобокая у нас дружба налаживается. Ну и на том спасибо, “благодетель” ты мой!»

Немного успокоившись, Гафур сказал:

– Ты можешь поискать своих земляков, я распоряжусь. Отныне, кроме меня, в этом доме ты волен никого не слушать… В город ходи только по делу. Куда пойдешь – предупреди и всегда бери кого-нибудь из слуг – персов или… в общем, только не русских… Чтобы тебя второй раз в плен не взяли. Второй раз не так повезет!

Оба рассмеялись.

Ефрем, воспользовавшись подаренной ему свободой, исходил весь город. Он погрузился в самую сердцевину мира, дотоле ему неведомого.

«Много сказок рассказывают у нас о сих странах, – думал он, – но то, что видишь здесь, ни один сказочник не сочинит! Боже ты мой, где такого цвету можно на земле сыскать?!.. Только Господь всемогущий может опустить кусочек неба на творение рук человеческих!» – думал он, глядя на голубые и бирюзовые купола мечетей и узоры минаретов. Много раз приходил он к мечетям Бухары, бывал у стен дворца правителя и всегда подолгу стоял возле них, пораженный красотой и вечной свежестью красок.

Удивляли его изобилие бухарских базаров и страшная теснота. Проталкиваясь сквозь разноплеменную и разношерстную толпу, кричащую на все лады, Ефрем видел, что шпионы Гафура ни на шаг не упускали его из виду. Он не старался уйти от них.

Пользуясь предлогом, что ищет старых пленников, о которых поведал ему Гафур, он обошел весь город. Видел чистые площади перед мечетями и домами знати, ужасную грязь и тесноту пыльных нищенствующих переулков. Богатых горожан в немыслемой роскоши и несусветную нищету…

Повидал он все стены и укрепления Бухары. Чтобы запомнить, записывать он ничего не мог, вел свои поиски земляков особенно тщательно, часто заново по старым местам. Ночами, когда все спали, он садился перед абаком – ящичком с песком и рисовал по памяти фрагменты увиденного. При малейшем подозрительном шорохе легкий толчок, и сухой песок в ящичке мгновенно пересыпался и стирал рисунок. Так запоминал он увиденное.

Однажды он все-таки встретил земляка. Выйдя как-то утром на центральную площадь, где до полудня разворачивался главный бухарский базар, он, прохаживаясь по торговым рядам, услышал русскую речь. Не сразу обернулся, ошеломленный неожиданностью и тем, что речь та была отборной бранью. Когда же оглянулся, то увидел, что довольно крепкий старик в богатой одежде, верхом на дорогом аргамаке, угрожая сложенной нагайкой и перемежая бухарскую речь с русской матерщиной, на чем свет костерит прислужника, небрежно навьючившего верблюда. Прислужник-киргиз суетился, перевязывая вьюк заново и скороговоркой бормотал, опасливо поглядывая на занесенную над ним плеть:

– Сейчас, сейчас господин мой, перевяжем… Это все Фаиз, бездельник, лодырь… Я сам перевяжу тюки… Этот Фаиз, перс проклятый, ничего не умеет. Мой господин, его надо давно продать с глаз долой. Он только ест, и проку от него никакого.

– Замолчи, сучий сын! – орал старик-хозяин. – Это ты бездельник, коль такому простому делу научить мальца не можешь. И не смей мне лупить его, сучий хвост!.. Привычку взял работников портить! Тебе что сказано было? Научить его вьюки вязать! А ты?.. Я тебя в надсмотрщики не назначал!

– Я и пальцем его не тронул, – заискивающе бормотал тот.

– Я тебя самого продам воду вместо ишака в колесе поднимать! Еще раз увижу такое, мигом в поле угодишь кетменем ковырять, понял?!

– Понял, понял, мой господин… – быстро задергал вверх-вниз головой прислужник.

– Здравствуй, земляк! – по-русски обратился к старику-хозяину Ефрем и застыл в ожидании ответа, не зная, радоваться или нет встрече.

Тот дернулся, обернулся, пристально оглядел незнакомца, потом сказал:

– Здоровья и тебе… Сказывай, из каких ты краев и кто будешь?

– Из России я, – ответил Ефрем. – Здесь не по своей воле. Служу волею Божией у ходжи Гафура – зятя правителя здешнего.

– В-о-она как, – протянул старик. Помолчал, внимательно разглядывая Ефрема. Продолжил: – Эту волю Божию и мы когда-то знавали… Теперича и сами вон видишь, вершим ее… Да-а… Из России, значит, ну, ну… Так Россия, братец, велика. Из каких краев-то и чином каким?.. – Смягчась, неожиданно легко сошел с коня, пригласил. – Пойдем-ка в чайхану. Ты мне все не спеша и обскажешь.

Старик вел себя весьма уверенно, по-бухарски говорил бегло, но по облику его, если бы не русская речь и ругань, Ефрем никогда бы не распознал в нем соотечественника. Это несколько настораживало.

Они зашли в ближайший каменной кладки караван-сарай и уселись на возвышении, покрытом ковром, для знатных гостей. Это зоркий чайханщик, завидя входившего старика, проворно приготовил достойное место, прогнав при этом без всяких церемоний кучку мелкой торговой сошки. Те безропотно переместились, сдвинув, в свою очередь, к проходу сошку помельче. Легкая волна этого передвижения быстро затихла, и утренний досторхан продолжился по-восточному степенно.

«А дед-то, видать, здесь в немалых чинах, раз чайханщик так расстилается!» – подумал Ефрем.

Не спеша потягивая чай, Ефрем поведал свою историю и разглядывал старика, назвавшегося Назаром. Его новый знакомец был, хоть и крепкий, но глубокий старик. Белая окладистая борода, густые седые брови и усы, выцветшие, когда-то карие глаза и морщинистое коричневое лицо. Ефрем искал в нем характерные русские черточки и не находил, и оттого чувствовал себя неловко. Назар заметил это и, когда Ефрем закончил свой рассказ, усмехнувшись, поведал о себе так:

– Что, вьюнош, не признаешь во мне россиянина?.. Да ты, брат, не смущайся. Как у нас на Яике говаривали – мы хоть и российские, но из казаков. Да, да, я – Назар, сын Иванов, по прозванию Бударин – яицкий казак. Теперь такой же бывший, но топчибаши или по-русскому полковник, по причине крайней старости не у дел в своем владении проживающий.

– Сколь лет-то тебе, отец?

– А почитай уж за восемьдесят три в энтот год перевалит. Годов этак с шесть десятков, поди, будет, как нас с Яику сотни две отрядили в команду князя Бековича-Черкасского. Тогда царь Петр Алексеевич послал его походом на Хиву, под видом посольства. Нас как проводников и приладили к сему войску. Ну, подошли мы к Хиве, только хивинский хан не поверил Бековичу. Ночью они нас окружили, многих и самого Бековича побили. Казаков поймали, сотни с полторы, в Бухару вывезли, и хану тогдашнему Абдул-Фаизу подарили. Кто русский, кто казак, здесь хоть и различают, но все едино всех русскими кличут. Хан Абдул-Фаиз был хитрый и умный правитель. Он нам разъяснил, что ежели отпустит нас, то мы в малом числе и без оружия киргиз-кайсацкими степями не пройдем. Нас либо побьют, либо снова в плен поимают и продадут куда попало порознь. А кому случится домой добраться, то потерявши командиров да добровольно отпущенных врагом гнев и немилость лютая от царя ожидают. Как рабы мы ему не нужны. Тут и предложил он нам стать людьми вольными и, дав присягу, вступить в его личную охрану. Задумались мы крепко. Ведь, куда ни кинь, не жаловали на Руси казаков-то. Царь Петр Алексеевич крутенек бывал: что казака, что солдата любого могли враз беглым объявить и тогда дыба и плаха… Словом, порешили мы – раз хан нам утеснений не чинит и даже пленных нас не обижает, и жаловать нас больше прежнего обещает, и свою особу доверяет охранять, значит, со всем уважением к нам как к воинам. Присягу мы ему на верную службу принесли. Рассуждали так: коль мы не рабами здесь жить станем, то со временем, у кого семьи дома остались, тех через купцов вывезти можно, а то и просто послать к ним гостинца. А бог даст, и вовсе со временем с честью и богатством возвернуться, как и в прежние времена у казаков бывало.

– А что, и вправду бывало такое? – спросил Ефрем.

– Бывало, конечно, и не раз. И у турков, и у персов казаки с Дона, с Яику в службе состояли у разных правителей и больших, и малых… Издавна составляли ватаги и либо нанимались в службу воинскую, либо грабили – это как получится… Да ты слыхал ли про Ермака-то?

– Как же, слыхал.

– Ну, так он тоже поначалу царские и купеческие караваны на Волге шарпал, а потом нанялся к Строгановым со всей ватагой служить, потом на царевой службе радел… Про это у нас, у казаков, из рода в род передается предание.

– Да и я слыхал, будто Булавинцы-казаки после того, как их Петр Алексеевич побил, тоже в Персию подались и тамошнему шаху до сей поры служат, – подхватил Ефрем.

– Да-а, тогда замятня на Дону была знатная…

Старик помолчал недолго и продолжил:

– Так мы и порешили – коль неизвестно, что нас ожидает дома, то от добра, что само в руки идет, бегать не пристало. Стали служить здесь.

Назар снова замолчал, отпил чай из пиалы и задумался. Молчал и Ефрем. Чайхана мерно гудела. Кто шумно и нещадно торговался, кто спорил, кто завороженно слушал своего соседа, разинув рот. Сновали подавальщики, за ними зорко следил чайханщик. Впрочем, он не забывал и за гостями присматривать, угадывая состояние души и кошелька посетителя. Отказу не было никому. От заказа зависело место и услуга, а раб ты или господин, не имело значения. Ловкость чайханщика заключалась еще и в том, чтобы так угадать соседство гостей, чтобы взаимная неприязнь их не была для них же заметной. Здешние негоцианты и кабатчики умели выжать из дела всю выгоду до капли. Лесть с одновременным воровством было привычным состоянием души торговых людей.

Во дворе караван-сарая, сидя на голой земле, жались в тень рабы и прислуга тех, кто отдыхал в чайхане. Кто быстро ел скудную свою пищу, кто дремал, а кто просто тупо смотрел себе под ноги, свесив голову. Здесь царило молчаливое смирение отчаявшихся людей, ждущих неизбежного конца. Ефрему казалось, что на него смотрят рыбьи, неживые глаза. Он посмотрел на Назара, и ему показалось, что тот разглядывает нечто далекое, ему одному видимое.

– Неужто ни разу домой не потянуло? Ты прости уж меня, отец, Богу-то ты какому ноне молишься?

– Да ничего, спрашивай!.. Веру свою я не менял. И скажу тебе по совести – здесь не больно-то и спрашивают, какой ты веры, особливо ежели ты раб. Волнует всегда и более всего твоя верность, а не вера. Ежели поверят, то молись кому хочешь. Ихную веру не обижай… Бывает, конечно, что и притесняют, но то все более по самодурству. Но ежели нужно в поход войско набирать или в бою своих подбодрить, то тут уж держись – всех супротивников объявят неверными.

Назар помолчал недолго и, засмеявшись, продолжил:

– При этом может так случиться, что половина набранного войска будет из гулямов-иноверцев!

Назар выплеснул на глиняный пол чайханы остаток остывшего чая, ничуть не заботясь о соседях, налил свежего. Оторвал от виноградной кисти на подносе крупную ягодину, смачно обсосал ее и косточку так же без церемоний выплюнул на пол. Ефрем заметил, что вольное поведение его нового знакомца замечают все, но никто виду не подает.

– Ты, я смотрю, сметливый. Все примечаешь… Говоришь, не тянет ли на родину?.. Как не тянуть, я порой так по Яику тоскую, спасу нет. Реку каку завижу, сразу отроком себя чувствую и бросится хочется купаться… Тогда тоска… Но, там – я червь, а здесь сам себе хозяин! Здесь мне за труды мои ратные почет и достаток. А дома?.. Бояре из Москвы только и знают, что – поди, куда пошлют! Казаков что своих холопьев держать мыслют!.. Здесь слышно снова, кажись, казаки в России бунтуют, а?

– Да, бунтовали. Только не все это казаки были, хотя у них-то и занялось. Там все гулящие заводили, а остальные все более от отчаянности.

– Гулящие, говоришь? Нешто гулящие – это особый народ такой родится? Отколь они берутся-то, гулящие?.. Вот и я, и товарищи мои, дабы в гулящие не подаваться, увидали, что в здешнем царстве нам не только дело предложили, но и по заслугам награду. Многие, и я тако же, семью свою, жену с дитем вызволил к себе через купецкие караваны. Были которые и здесь обженились, были и те, кто веру сменил. Многие, и я тоже, не меняли. Но и прочих я не виню – вера, она в душе, а душой Бог только и ведает, он лучше людей укажет, кому в кого верить. Так что, вот тебе и тоска моя и радость.

Помолчали оба. Ефрем, пожевывая урюк, спросил:

– Слыхал я, что многие из твоих товарищей весьма знатны на здешней службе сделались?

– Верно. Мы служить хану подвязались в его охране и в военном походе, акромя против России. Ему это весьма выгодно было, так как он на Россию-то и не помышлял никогда. Ему со своими-то соседями всегда битв хватало. Но и щедр он к нам был немало. Жаловал и деньгами, и сукном, и землею…

– И рабами?

– И имя тоже! – повысив голос, ответил Назар. – Не я сие придумал… К тому же хозяин хозяину рознь.

«Ну, ну! Я уже это и ранее, и сегодня видел», – подумал Ефрем. Вслух спросил:

– Слышал я, что кто-то из вас большую должность правил?

– Да, в России такого не дождался бы. Над нами старшим поставлен был наш же, по прозванию Каплан. Казак храбрый и умный. Однажды киргиз-кайсаки числом тысяч пять неожиданно подступили к Бухаре. Хан не успел войско устроить как следует, все заперлись в городе. Делали вылазки, из пушек палили – не могли отбиться. В пять раз киргизов было более нашего. Тогда и предложил Каплан хану за знатное вознаграждение избавить город от осады. Ночью вышли мы тайно из города числом сот пять, с конями, добрыми ружьями и спрятались в камышах, у реки. На рассвете с диким воем напали на киргизов врасплох. Те от неожиданности, побросав все, бежали. Тогда и жители присоединились к нам. Числом до двух тысяч. Гнали мы тогда киргизов дня три. Спаслось их до тысячи, не более. Остальных побили или в полон побрали. Народ бухарский тогда нас приветствовал по возвращении, как избавителей. Хан наградил Каплана титулом тоскобая, то есть князя и дал в управление город Ванкент с уездами… И я тогда землю получил знатную и чин свой полковничий.

– Выходит, не за зря получали вы здесь благости.

– Выходит так, сынок, – уже ласково ответил Назар. – Кровушкой щедро заплачено за все. Не просто здесь, как показаться может.

– Жив ли сейчас Каплан-то?

– Лет с десяток прошло, как сменилась в Бухаре династия. Здесь такое творилось! Дочь хана Абдул-Фаиза, жена персидского Надир-шаха, захотела навестить родителя своего в Бухаре. Прибыла сюда в сопровождении военачальника Мухамед Рахим-бека. К тому времени персидского шаха убили. Тогда Рахим-бек убил Абдул-Фаиза и забрал дочь его в жены, а ханом Бухары сделал себя, попутно убив сыновей прежнего правителя. Дочь убитого хана сама стреляла в Рахима, но жив он остался. А вскорости его, кажись, отравили. В два дня живот у него распух, и он помер. Тогда заподозрили в убийстве русскую дружину. Каплана и многих побили. В малом числе мы было бежали, но вскорости нынешний аталык Данияр-бек, родной дядя Рахим-бека, разобрался и велел нам без боязни служить. Осталось нас совсем мало и по старости нас отпустили со службы…

Ефрем еще долго бы слушал старика Назара, но, спохватившись, стал прощаться, ибо в этот раз он ушел в город один, его хозяин мог заподозрить неладное. Назар приглашал его к себе в дом, но встретиться вновь им было не суждено. Через несколько дней судьба Ефрема резко переменилась, и он уже никогда не узнал, что сталось с этим древним казаком и его потомством в новом отечестве.

На другой день из Бухары в сторону полуострова Мангышлак на Каспии отправился караван купцов, где были и армяне с бухарского, армянского торгового подворья, знакомцы Ефрема от Айваза. Они тоже увозили от него новый подарок-весточку батюшке в Вятку. Снова платочек и немного монет, которыми наградил его ходжа Гафур за умелые торговые дела.

Через пятнадцать – двадцать дней доберется тот платочек-весточка до Мангышлака, еще через день-два морем до торгового города Астрахани. Еще через месяц-полтора его уже через Вятку, в переводе, получит Григорий Потемкин – всесильный армейский властитель Российской империи и прочтет, что: «… Бухария нынче не подлежит никакой иной власти. Правление здесь самовластное, и даже хан здешний полностью под властью одного только аталыка Данияр-бека. Сам город богатый, в нем караван-сараев каменных четыре. Базары и зимой, и летом по вся дни. Торговцев много и из России. Больше татары и башкиры, коих всех зовут либо ногаями, либо просто заодно всех русскими. Много русского полону приводят на рынок. От торговых пошлин город сильно богатеет. Товары свозят сюда из Индии, Афганистана, Китая… Обнесен город стеной глиняной, очень прочной. Снизу толщиной в две сажени, сверху одна. Ворот одиннадцать, пушек девятифунтовых – пять, пятифунтовых – две, трехфунтовых – восемь, мортир – пять. Пушки те только для обороны, и в походы пока никуда не намереваются. Войска пока собрать в состоянии только тысяч десять. По сему лишь подчиняют княжества и ханства близкие, ибо те разбредаются кому куда выгоднее… Часто также воюют с каракалпаками, трухменами и киргиз-кайсаками. Последние шибко раздроблены и общей силы воинской, регулярной не имеют. Как говорил не раз зять здешнего правителя, то Данияр-бек очень не хочет ввязываться в большие войны, ибо боится, что попадет тогда под власть персидского шаха. И шах, и аталык более заняты слежением друг за другом и дружить боятся, и войну про меж себя оба не осилят… Предстоит же мне узнать, каковы узы и кто соседи Бухары подробнее, и к кому склоняется нынешний правитель. Ибо, ежели кто умело его использует, то пользу для себя в сих краях обретет не малую…»

Ефремово послание своей капелькой слилось с донесениями из Оренбурга, с Иртышской линии, различных купеческих соглядатаев и добытых сведений из иностранных посольств.

Григорий Александрович Потемкин поддержал тех российских военачальников, «кои считали, что на границе с киргизской степью незачем держать значительные воинские силы», а стоит их сосредоточить против Турции. И долго еще практическими защитниками южных рубежей Российской империи оставались редкие казачьи станицы да поселения полуссыльных рот. Которые и кормились чем бог пошлет на охоте и рыбной ловле, да своим потом на засыхавшей до каменного состояния солончаковой земле, и обильно поливали степную полынь кровью своей и от степняков, и от начальства своего же. Чиновники из России стали на казачьих землях селить своих крепостных, а дела защиты рубежей свели к такому – хотите выжить, казачки? Тогда шевелитесь сами, а за упущения с вас же спрос! Казне такая защита почти ничего не стоила, и империя могла пока не беспокоиться за свой тыл – казаки жить хотели.

* * *

Пролетали месяцы, складываясь уже в годы. Текла Ефремова служба… Однажды ходжа Гафур позвал Ефрема в сад. В тени карагача, на краю бассейна с журчащими струйками воды, на ковре, в грудах подушек возлежал сам хозяин. Ефрем подчеркнуто почтительно устроился с краю. Гафур, демонстрируя дружеское расположение, сам налил и подал ему пиалу чая – знак высшего расположения на Востоке. Ефрем с благодарным поклоном принял ее.

– Скажи, Ефрем, я доказал тебе, что у меня ты жил не как раб?

– Да, ты верен своему слову. Но почему ты спросил, разве я преступил свою клятву?

– Нет, нет, только хотел удостовериться, что мы мыслим одинаково… Разговор у нас будет о другом. Я было решил оставить тебя у себя. Дать тебе участок земли и, как подобает другу, заняться с тобой вместе торговыми делами, но… Данияр-бек решил набрать себе новую русскую дружину и ищет надежных повсюду. Я подумал и вижу, что если со мной что-то случится, то из рабов тебе никогда не выбраться. Если служить станешь у правителя в дружине, то сам собою из рабского состояния выйдешь. Потому что дружинникам платят жалование, значит, они свободные… Я поступлю с тобой как друг, но и ты не забывай о дружбе. – Гафур пристально посмотрел на Ефрема.

– Скажи, что я должен сделать? За милости твои и дружбу я рад услужить тебе. Только сразу скажу, ежели ты меня на беззаконие какое толкнешь, я откажусь.

– Что ты имеешь в виду? – удивился Гафур.

– Ну… – замялся Ефрем, – против здоровья правителя и все такое…

– Не беспокойся, – засмеялся Гафур, – мне-то как раз и не выгодно, чтобы он умирал, храни его Аллах на многие годы! Ты только ставь меня в известность, как друга, разумеется, о всех делах, которые он замыслит. Всего-то навсего!.. А чтобы и ты в рядовых дружинниках не задержался, то я перед ним за тебя похлопочу. Мое слово, как ты понимаешь, многого стоит.

– Ну что легче для друга может быть? Я твои уши и глаза отныне, где ни скажешь! – прижимая руку к сердцу и кланяясь, сказал Ефрем, а про себя подумал: «Ничего себе – “всего-то навсего”! Ты меня шпионом приставляешь к своему родственнику. Да ежели он узнает – мне самый большой кол приготовят на регистане!.. Ну, ничего – Бог не попустит!.. И это пройти надобно с пользой для моего дела. Это мы еще поглядим, кто у кого шпионом послужит!..»

– Сейчас пойди приготовь свои пожитки, приведи в порядок бумаги мои. Завтра я представлю тебя пред светлые очи аталыка.

– Слушаюсь, мой господин, – сказал, вставая и кланяясь, Ефрем.

– Нет! Нет больше господина и раба, Ефрем! – притворно вскричал ходжа Гафур.

– Хорошо, – улыбнулся Ефрем, – но позволь тогда называть тебя высокочтимым другом моим?

– Ну хотя бы так, только без добавления «друг». Явная дружба во дворце с кем-нибудь из высоких особ может стоить головы обоим друзьям, запомни это, – сказал Гафур и показал рукой, что разговор окончен.

Правитель Бухары Данияр-бек был человек решительный, храбрый воин и весьма неглупый человек. Когда убили его племянника, он получил возможность воссесть на престол. Но Данияр-бек стал только правителем при малолетнем хане. Упрекнуть его было не в чем – он всего лишь правитель. Фактически же Данияр-бек был самодержцем Бухарского ханства. Ловко играя воинами, всячески задабривая их и набирая в войско людей из разных народов, часто из пленных рабов, он сумел купить их преданность, а с нею и фактическую власть. Пользуясь разноплеменностью воинов, он сделал многих из них своими шпионами друг против друга. Шпионство в те поры в Бухаре превратилось в обыденное, почти открытое дело. Правитель с годами из-за своей подозрительности стал вспыльчивым и порой впадал в страшную ярость. При этом летели головы бывших любимцев и освобождались места для новых.

Более двух лет пребывал Ефрем в Бухаре. Он хорошо узнал город, многие местные порядки и обычаи. Ходжа Гафур, призванный своим тестем по каким-то делам, привел с собой и Ефрема. Так он оказался у порога, за которым были такие тайные и истинные замыслы, ради которых многие соседи Бухары дорого заплатили бы…

Стояла середина лета. Ранним утром в дворцовом саду было прохладно. Журчала вода в фонтане. Над вершинами карагачей, пирамидальных тополей и искусственно взращенных сосен, в просветах между кронами сияло небо чистейшего лазоревого цвета.

Данияр-бек в сопровождении ходжи Гафура прохаживался вдоль бассейна. Они о чем-то неспешно говорили. Ефрем стоял на дорожке у самого входа в сад, за цепью стражников, и внимательно наблюдал за ними, как и подобает слуге. Господин мог позвать в любой момент. Заслышав сзади шаги, Ефрем обернулся. По дорожке, минуя стражу, шел какой-то вельможа в богатой одежде, с охапкой свитков в руках. Вельможа скользнул взглядом по Ефрему и прошел прямо к правителю. Не доходя до него шагов десять, стал кланяться, прикладывая ладони к груди и лбу. Тот о чем-то спросил его. Вельможа ответил. Так беседовали они втроем некоторое время, наконец ходжа Гафур обернулся и сделал знак Ефрему приблизится. Ефрем покосился на стражников. Один из них слегка кивнул, мол – «проходи». Ефрем прошел и шагов за десять до господ, как учил его Гафур, плюхнулся на колени, ткнулся лбом в песок и ждал.

– Поднимись и приблизься, – велел ему Гафур.

Ефрем проворно поднялся, но по-прежнему согнувшись, подошел к ним ближе шагов на пять.

– Ближе! – приказал Гафур.

Ефрем сделал еще два шага и застыл, согнувшись в пояс.

– Встань прямо, – вдруг услышал он басистый бурлящий голос правителя. Он выпрямился во весь рост, но руки держал на животе. Стоял, смиренно потупившись.

Данияр-бек, полнеющий мужчина среднего роста, снизу вверх разглядывал Ефрема, поглаживая крашенную хной густую курчавую длинную бороду. Уперев кулаки в бока, он обошел Ефрема кругом, словно коня рассматривал.

– Ну что же, – наконец сказал он, обращаясь к Гафуру, – спасибо за подарок, дорогой зять!

– Хорошо говоришь на персидском языке? – спросил правитель Ефрема.

– Да, повелитель, – ответил тот, глубоко кланяясь в пояс, подобрав руки.

– Грамоту знаешь? Какую? Читаешь, пишешь? Можешь сразу перевести?

– Да, повелитель, уйгурскую знаю, персидскую грамоты, здесь выучил.

– Вот как. Так, та-а-к! – протянул правитель.

Он еще раз молча оглядел нового раба.

– Уважаемый Ирназар-бай, – обратился он к вельможе с бумагами. – Ну-ка, покажи ему грамоту с птицей. А ты сказывай нам, что это за бумага?

Ирназар-бай, – недавно пришедший вельможа, развернул небольшой свиток и поднес его на уровень лица Ефрема. Тот быстро пробежал текст глазами.

– Пачпорт это, – сказал Ефрем. – Дается такая бумага для беспрепятственного проезда по пределам Российской империи. Дан сей пачпорт, великочтимого хана Бухарского послу Абдульгази Ирназар-баю…

– Верно, – перебил его Данияр-бек. – А это что?

Он выхватил из-под руки вельможи другой свиток, быстро развернул его, поднес к лицу Ефрема. На белом листе чернело кружево арабского текста. Ефрем быстро сообразил и стал читать вслух:

– Милостью Аллаха всемогущего, повелителя вселенной, и по повелению великого хана Бухары, мы, ныне правитель славного…

– Довольно! – остановил Данияр-бек. – Теперь верю.

Помолчал, пристально глядя на Ефрема, снова спросил:

– Неужто твои начальники в России не нашли тебе дела приличнее, чем за разбойниками гоняться?

– Я человек воинский. Исполнял, что прикажут. А разбойники опаснее вражеского нашествия…

– Ишь ты!.. Мудрец! По лицу твоему судя, – кивнул правитель на шрамы на лице Ефрема, – воин ты не из трусливых. Это я ценю… Хочешь ли мне служить, как зятю моему служил?

– Как прикажешь, повелитель.

– Прикажешь?!.. Не-е-т, приказывать в этом деле – плодить измену себе! Только если сам захочешь. В таком случае я награждаю за верную службу щедрее, чем кто-либо!

– Ежели против России не пошлешь воевать, тогда со всей душой послужу тебе, а в остальном выбор у меня не велик.

– Ответ достойный хорошего воина… У меня много их из России… и рабов тоже. Все воины не хотят биться против своих, а других не берем. Другим – тем все едино, кого резать! Такие и хозяина продадут!.. А тебя мы еще проверим. Пока в стражниках послужи.

Он жестом подозвал слугу и приказал увести нового гуляма.

Так ходжа Гафур подарил своего раба и, как ему казалось, подсунул своего человека аталыку. Тогда Ефрем впервые увидел Ирназар-бая. Но вопреки ожиданиям Гафура, Ефрема назначили рядовым стражником у входа в сераль – женскую дворцовую половину. Одели в добротный халат, на голову островерхий шлем с козырьком, в руки дали копье и щит.

Еще с сотню таких же, как и Ефрем, рабов-воинов несли караульную службу на второстепенных постах. Жили в просторном помещении в одну большую комнату. Это напомнило Ефрему казарму. Спали на полу, на тюфяках. Ели в общей трапезной, тоже на полу, на большой кошме. Кормили сытно. Содержали в чистоте. Имущества никакого не было, кроме кошельков, заворачиваемых в пояса из широкого куска материи. В город выпускали, но всегда под тайным присмотром. Заставляли доносить друг на друга.

Рабами они уже вроде не считались, но и свободы полной тоже не обрели. Аталык мог наградить, что не забывал делать. Он жил по вековому правилу – большой покой находится под большой грудой золота. Но правило это оказывалось из века в век миражем. Груда золота, чем больше она была, тем глубже хоронила саму надежду на ожидаемый покой. Начинались интриги, за ними заговоры и всегда кровь, реки крови.

Воинское жалование чаще растекалось по карманам разных начальников. Меньший начальник мог так представить стражника перед высшим начальством, что его переводили в воины, где тот становился фактически вольным наемником. Ему тогда уже полагалось твердое жалование – два червонца в год, четыре батмана пшеницы и столько же жугари. Воина обеспечивали конем, саблей, пикой и ружьем. Дарили шапку, обшитую дорогой кисеей. Впрочем, такие шапки аталык раздаривал часто просто понравившимся. Воины, как правило, жили в своих домах и многие обзаводились семьями. Но служить такой воин должен был всю жизнь, пока не убьют или не покалечат. Отпускали со службы и по старости, но редко кто доживал… Стать воином желали многие из стражников-гулямов, но не скоро этого добивались.

Ходжа Гафур сильно ошибался, надеясь легко обложить Данияр-бека своими людьми. Правитель Бухарского ханства был человек своевольный. Он вспоминал о людях или забывал о них по собственному произволу.

* * *

Ефрем уже больше года тихо служил караульным у сераля бухарского владыки, ходил в город на армянское подворье молиться, когда мулла Ирназар-бай решился поведать Данияр-беку о своих подозрениях:

– Мой повелитель, гулям Ефрем подозрительно часто отправляет гостинцы своим родителям в Россию.

– Что в этом подозрительного?

– Боюсь, что с его подарками в Россию попадают сведения, которые мы хотим утаить.

Данияр-бек задумался, посмотрел на муллу, спросил:

– Он подарен мне моим зятем? Позови его немедленно. Что он скажет?!

Скоро ходжа Гафур и мулла Ирназар-бай стояли перед бухарским аталыком. Правитель возлежал в ворохе подушек и лениво ел сушеный виноград. Бесцветным голосом он спросил:

– Ну, дорогой зять, поведай нам, какую птичку ты нам подсунул?

– Я не понимаю, о чем речь, – начал было Гафур.

Его перебил Ирназар-бай:

– О твоем подарке, о рабе, нынешнем гуляме Ефреме.

Данияр-бек перестал есть и пристально смотрел на зятя. Тот про себя лихорадочно гадал: «Что случилось?.. Опять этот проныра что-то готовит против меня?..» Вслух же сказал:

– А-а-а!.. Этот раб – и редкое и ценное приобретение…

– Да? Может, и редкое, а насколько ценное, мы сейчас хотим узнать, – съехидничал правитель.

– Что-то случилось, мой господин? – озабоченно спросил Гафур.

– Может, и случилось. Скажи ты, Ирназар-бай.

Мулла начал, обратившись к Гафуру:

– Когда-то я предупреждал тебя, уважаемый ходжа Гафур, про мои подозрения, что твой раб якшается все больше с купцами из России, слишком часто шлет туда какие-то подарки…

– Ах, вот ты о чем! – перебил Гафур. – Песня старая!.. Что считать частым или редким, думаю и ты не скажешь, а вот сколько этот раб принес нашей казне пользы, сказать могу я. Мой повелитель, позволь?

– Говори, – разрешил правитель.

Он с интересом наблюдал спор своих высокородных подданных.

– Уважаемый Ирназар-бай, однажды испугавшись, что на Мангышлаке…

– Про туркмен я уже знаю! – перебил Гафура аталык. – Мелочи все это.

Мулла и ходжа удивленно переглянулись.

– Чего удивились? Думаете, что только вы двое умеете доносить на всех? Ты, зятек мой, лучше объясни, почему позволял своему рабу посылать домой вести о себе?.. А, может, о нас? Кстати, ты видел хоть раз, что он шлет в Россию? Говори! – строго велел Данияр-бек.

Несколько растерянный, Гафур ответил:

– Видел, что деньги посылал… шаль какую-нибудь, очевидно, матери… какой-то небольшой платок…

– Вот такой? – быстро спросил мулла. Достал из рукава халата небольшой платок и протянул правителю. – Взгляни, мой господин.

– Что это?.. Ну, платок, и что? – раздраженно спросил правитель.

– Не простой это платок, – сказал мулла и злорадно посмотрел на Гафура. – Здесь есть рисунок…

Он послюнявил палец, потер им об узор на материи, вгляделся и сказал:

– Рядом тоже есть узор. Глядите, этот легко смывается, а тот нет!.. Вот!

– Ну и что? Что ты тут слюни пускаешь, говори толком! – разозлился Данияр-бек.

– Узор, который смывается – это тайная запись уйгурскими буквами! – торжествующе закончил мулла.

– Так, та-а-ак! – воскликнул правитель. – Продолжай!

– А написал их твой бывший раб Ефрем, уважаемый ходжа Гафур. Может, кто-то ему и помогал, как знать! – закончил свою мысль мулла и взглянул на Гафура.

– Какие буквы… что ты городишь?! – возмутился Гафур, стараясь заглянуть в платок.

– Верно, буквы… – перетирая испачканные краской пальцы, обескураженно молвил правитель Бухары.

Гафур с жаром сказал:

– Мне незачем обманывать человека, который осчастливил мое пребывание на земле… выдав за меня свою… горячо любимую дочь! Я много раз… от чистого сердца служил моему высокому родственнику!..

– И это чистая правда!.. Да! – растроганно подтвердил Данияр-бек.

Наблюдая с тревогой и интересом за спорящими, он спросил у муллы:

– Так что же это за буквы?

Мулла, ковыряя ногтем рисунок, ответил:

– Буквы уйгурские – это точно!.. А что написано, не могу понять…

– Ты не ошибся, мулла? – спросил правитель. – Смотри, тут они есть, а тут уже их нет.

Гафур наконец заглянул в платок через руку аталыка. Всмотревшись, опережая ответ муллы, он воскликнул:

– Да нет тут никакого текста! Смотрите – откуда ни начинай читать, получается просто какой-то бессмысленный набор знаков!

Все трое еще раз посмотрели на узоры платка.

– Я, кажется, понял! – воскликнул Гафур и улыбнулся.

– Что, что понял, говори? – нетерпеливо приказал правитель.

– Видите, здесь есть надписи на арабском языке. Надписи вплетены в узор так искусно, что несведущий человек принимает их за красивый орнамент.

– Ну и что? – торопил его правитель.

– Ефрем, поверьте мне, всегда и во всем подражает нам, бухарцам. Он, видимо, решил, что еще больше украсит платок, если распишет его на свой лад… Смотрите, его нелепые украшения пестрят и уйгурскими и арабскими буквами вперемежку.

– Верно, – сказал Данияр-бек и, послюнявив палец, провел им по всей неказистой надписи. Брезгливо потер перстами один о другой и о платок.

Арабские и уйгурские буквы, приписанные к старому узору, слились в одно грязное пятно. Аталык, досадливо, спросил муллу Ирназар-бая:

– Где ты взял этот платок?

– Мои люди выкрали его у купца из Астрахани. С этим купцом накануне долго говорил Ефрем.

– Чей купец?

– Какой-то армянин.

– Кто видел, что это писал именно Ефрем?

– Никто, повелитель, но мы обязательно выследим… – сказал мулла, поняв свою оплошность.

– Вот тогда и придешь ко мне! – рявкнул Данияр-бек. – Столько времени морочит мне голову пустяками!.. Всюду ему что-то мерещится! Оставь нас!.. У-у-у, напускал тут слюней!..

Обескураженный мулла поспешно удалился.

– Мой повелитель, – сказал ходжа Гафур. – Этот раб Ефрем на Мангышлаке сумел заарканить такого купца, который диктовал цены на половине России. Ефрем сговорился с ним, и мы увеличили нашу торговлю вдвое. К нам потянулись купцы. Твоя казна получила больше пошлин, чем…

Данияр-бек сурово перебил Гафура:

– Слушай меня внимательно, зятек! Всякий умный человек, который может сопоставлять обрывки слов, увиденное, всегда сможет понять то, что скрыто от других. Если окажется, что посылки его небезобидны, моя дочь станет вдовой… Расскажи мне еще раз, как попал к тебе этот раб.

Гафур, сдерживая страх и трепет, рассказал подробно, как мог, историю покупки раба. Он вынужденно обелял Ефрема – приходилось оберегать себя. Правитель выслушал Гафура и, ничего не сказав, удалился. Ходжа подумал про себя: «Виновен или нет Ефрем, но Ирназар-бай не отстанет. Нужно прибить этого уруса! Тогда и опасность минует».

Как-то вечером Ефрем засиделся у муллы Карима. Тот объяснял ему суры священного Корана. На тему религии Ефрем вел беседы осторожно и только с муллой Каримом, страстным книжником и вдумчивым человеком. Говорил и объяснял мулла. Ефрем больше слушал. Перед ним начал приоткрываться мир иных, сложных, стройных и не очень взглядов и представлений. Ефрем заметил, что этот мир во многом схож с его собственным миром православного человека. Во всяком случае, основы этих миров были одинаковыми. Так ему казалось. Вот и мулла Карим говорил сейчас:

– Мусульмане и христиане верят в единого Бога. У мусульман и христиан много одних и тех же пророков и святых: Муса – Моисей, Ибрагим – Авраам, Марьям – Мария… Исса – это по вашему Иесус!..

Мулла замолчал, глядя куда-то вдаль сквозь пламя свечи, о чем-то задумался. Ефрем почтительно ждал. Наконец мулла Карим заговорил снова:

– Мы одного создателя дети… Если ты сравнишь мысли Корана и Библии, то увидишь, что главные Божьи заветы одни и те же… Что ты на это скажешь?

– Вы правы, уважаемый мулла Карим. Я полностью согласен с вами в этом… Но кое-что смущает и удивляет, – осторожно ответил Ефрем.

– Давай попробуем вместе разобраться, – предложил мулла Карим.

Ефрем вздохнул и задумчиво сказал:

– Признаются одни и те же заповеди… Так почему жесточайшие распри порой разделяют христиан и мусульман? Почему из-за разных способов разговора с Богом проливаются реки крови? Невинной крови!.. Если сейчас так, что ждет людей в будущем?

Снова задумался мулла Карим. Перебирал четки и сосредоточенно глядел перед собой. Ефрем снова терпеливо ждал. Он углубился в изучение другой религии с большой искренностью и… осторожностью. Так же, как он делал все, что касалось новых знаний. Этим он снискал уважение у мусульман, которые видели его усердие в изучении Корана. Наконец мулла Карим снова заговорил:

– Из книги книг мы черпаем мудрость, дарованную нам всевышним Аллахом. – Он благоговейно тронул рукой Коран, лежавший перед ним на подставке. – Но мудрость эта дается только тем, кто искренне хочет ее познать… К сожалению, всегда есть люди, которые не хотят трудом своим, как велено свыше, познать истину. Они заменяют тяжкий труд познания легкостью ереси! Подменяют истину сладкой ложью!

– Но зачем? Чего добиваются они? Как небо допускает это?.. – с жаром спросил Ефрем и, спохватившись, осекся.

– Не говори так открыто нигде, – снисходительно улыбнулся мулла. – Твое счастье, что ты сказал такое в моем доме… Аллах велик и величие его явлено нам, смертным, возможно, в том, что он так испытывает нашу искренность в вере…

– Простите, уважаемый Карим-ака, мне не понятно, кто те еретики, о которых вы упомянули? Какова их цель? – с почтением, но настойчиво гнул свое Ефрем.

– В далекие времена, – неспешно начал мулла, – когда христиане и мусульмане были в начале своего пути, появились люди, отвергшие Всевышнего от своего сердца…

Как показалось Ефрему, мулла Карим нарочно тянул с ответом. Видно, не очень хотелось ему открывать свои сокровенные мысли чужому по вере. И тогда Ефрем решился еще раз перебить учителя. Он с поклоном обратился к Кариму.

– Простите мне мою дерзость, уважаемый учитель. Мне показалось, что вы сомневаетесь – стоит ли вести со мной такие беседы. Если это так, то…

Мулла Карим остановил его жестом и внимательно посмотрел собеседнику в глаза. Наконец сказал:

– Да, я не совсем был уверен в тебе, Ефрем. Но вспомнил, как ты не раз доказывал, что никому не приносишь зла… Ладно, слушай. К сожалению, у нас, мусульман, так же как и у вас, христиан, есть отщепенцы – сектанты. Они явились в мир по наущению дьявола. Еще в древности появились у нас – исмаилиты, у франков – альбигойцы. Много позже – тамплиеры… Всех сейчас и не счесть… Они на разные лады, под личиной искренней, фанатичной веры скрывают свою истинную суть. А на самом деле, просто отвергают само существование Бога!.. Ложь, подлоги они ловко прикрывают якобы борьбой за чистоту веры.

– Но зачем? Ведь такая проповедь принесет вред прежде всего им самим! – воскликнул пораженный Ефрем.

Мулла горестно вдохнул и продолжил:

– Их бог – убийства, ненависть к ближнему, ложь, а главное – золото. Ради него они под личиной религиозности развязывают войны, плетут заговоры… Они учат, что убийство из-за угла – есть высшая доблесть… Если это сделано с именем бога на устах. К несчастью, случается так, что им верят.

– Но они, как вы сказали, именем Бога пытаются прикрыться. В чем отрицание его? И почему им легко верят? – спросил Ефрем.

– Я же сказал, что они хитры. Свои истинные взгляды и веру они раскрывают не сразу. Только «посвященным», то есть – уже погубленным душам. Любой грешник все равно когда-то задумается: что ждет его за грехи? Вот тут-то безбожник и подскажет ему, что, мол, бога нет, а миром правит зло. Значит, зло и есть цель бытия. Заблудшему становится незачем искать справедливость. Ведь оправдываться не перед кем. Все становится дозволенным! Греха нет, раз бога нет!.. Таких легко натравить на кого угодно. Так можно начать любую войну, а внешне все будет выглядеть как надо – за веру!..

Глаза муллы засверкали негодованием. Но он сдержал себя и добавил:

– Настоящая вера во Всевышнего Творца не может быть кровожадной… Это люди придумывают оправдания своим грехам…

Ефрем слушал пораженный. Мулла Карим много еще поведал ему о мерзостях сектантства.

– И здесь, в Бухаре, они тоже есть? – спросил Ефрем.

– И Бухара не избежала нашествия такой «саранчи». И здесь находятся такие, что всякий раз, надо и не надо, пытаются использовать священное знамя пророка. А за этим одна цель – обогатиться любой ценой! – ответил ему мулла Карим.

Одно только не стал говорить русскому умудренный священник, что видел исмаилитов у ходжи Гафура. Что недавно они были и у него. Что пытаются уже не в первый раз переманить его, муллу Карима, на свою сторону. Понимают, что за муллой много людей может пойти. Только ни мулла Карим, ни тем более Ефрем не могли знать, что именно ходжа Гафур нанял исмаилита, чтобы покончить с Ефремом.

Мулла и русский гулям-книжник расстались в сумерках. Ефрем недалеко отошел от дома муллы, когда, обходя большую колдобину посередине улицы, случайно обернувшись, заметил испуганно метнувшуюся в тень дувала фигуру. Тогда Ефрем юркнул за угол ближайшего дома и, затаившись, стал ждать. Вскоре он услышал осторожные крадущиеся шаги. У самого угла шаги затихли, идущий остановился. Через несколько мгновений из-за угла медленно стала выползать сначала чалма, потом лицо. Ефрем резко схватил преследователя за шиворот и выдернул из-за угла в проулок. Человек оказался ловким. Отчаянно крутясь, он вывернулся из рук Ефрема. Принял боевую стойку и выхватил из-за голенища сапога кривой нож. Ефрем напрягся, тоже изготовился, в голове мелькнуло: «Плохо дело! При мне нет оружия!.. Хоть бы камень под руку!..» Нападавший понял свое превосходство и не стал ждать. Он бросился на свою жертву, взмахнул кинжалом… Ефрем, уходя от удара, хотел перехватить ему руку, но промахнулся. Клинок полоснул его вскользь по спине. Боль обожгла лопатку, он застонал. Нападавшего это вдохновило, и он немедленно повторил выпад. Ефрем присел и отклонился в сторону, подставив нападавшему ногу. Тот растянулся ничком в пыль. Не мешкая, Ефрем подпрыгнул и двумя ногами изо всех сил ударил противника в шею. Раздался хруст сломанных позвонков, и бандит остался лежать в пыли без движений. Подождав немного, Ефрем ухватил его за халат и перевернул на спину. Даже в сумерках он разглядел страшно выпученные глаза разбойника. Изо рта обильно текла кровь… Разбойник был мертв. Первые мгновения Ефрем ничего не соображал. Боль в раненой спине усилилась и вернула его к действительности. «Что теперь делать? – подумал он. – Кричать? Как я докажу, что это он напал на меня, а я защищался?.. Христианин, раб убил правоверного мусульманина! Где?.. В Бухаре!.. О, Боже!.. Бежать!.. Стой! А если кто-то видел?.. За любым дувалом могут быть глаза!»

Он почувствовал, что спину заливает кровь. «Карим-ака! – вдруг осенило его – Он недалеко здесь. Он единственный, кто может помочь!» Превозмогая боль, Ефрем поднял убитого разбойника, подобрал его нож и, шатаясь, вернулся к дому муллы Карима.

Когда в свете факела мулла Карим вгляделся в лицо убитого, он все понял. Ефрему сказал:

– Вот, смотри, это один из тех, о ком я тебе недавно говорил – это исмаилит, один из них.

Даже слуги муллы Карима вздрогнули и опасливо покосились на тело.

– Почему он напал на меня? – изумился Ефрем.

Мулла Карим велел слугам:

– Уберите труп, а утром отнесите его на городское кладбище и похороните. Всем говорите, что мы нашли его убитым на улице сегодняшней ночью.

Слуги бросились исполнять приказание, а мулла обратился к Ефрему:

– Ты ему ничего дурного не сделал, но для него не это было важно… Пойдем в дом, надо осмотреть твою рану…

Рана оказалась неглубокой, но длинной, в полспины. Мулла Карим омыл ее, приложил к ране какие-то снадобья и перевязал Ефрема, словно запеленал в широкое полотно. Закончив дело, он сказал:

– На тебя напал наемный убийца. Кем он был нанят, не могу сказать. Догадки и сомнения – плохие советчики. Но ходить по ночам теперь остерегайся. Свой порванный халат сними. Я дам тебе другой. Если спросят, говори так, как я велел слугам. Про рану молчи. Терпи и молчи, если жить хочешь. Мои люди тебя проводят.

Ефрема проводили трое слуг муллы. Он всю дорогу мысленно перебирал, кому могла быть выгодна его смерть. Подозревать кого-то определенно он не мог. Только подумал: «Ежели бы кто-то меня раскусил, то убивать как тать не стал бы. Схватили бы и пытали. Значит, убийцу подослали из мести или корысти… Ой, поберегись, брат Ефремка!» Как ни гадал он – не мог отыскать: ни чью-либо корысть, ни тем более, кто и за что мстил ему.

Ходжа Гафур не дождался в тот вечер своего наймита. О гибели его он догадался, когда узнал от муллы Карима, что какому-то исмаилиту ночью свернули шею. Подождав день и не услышав, чтобы по сему случаю был поднят шум, он уверовал, что дела Ефрема никак навредить ему не смогут. Он с легкостью забыл о страхах и решил все делать по-старому.

* * *

А в Астрахани купец Анисимов уговорил армянина Айваза послужить на пользу матушке-Императрице Всероссийской, тем более, что служба эта подкреплялась неплохой льготой в торговле. Чтобы не вызвать лишних подозрений ни у азиатов ни у русских, льгота была значительно меньше, чем у Синильникова, но все же соблазнительная. Конечно, армянин согласился не только из-за выгод. Чувство общей веры в Бога заставляло его считать русских своими. И еще он был горд, что распознал в русском пленнике необычного человека. Анисимов велел однако предостеречь Ефрема:

– Ежели ты заметил, то и бухарцы могут заподозрить неладное.

Так еще дважды возил Айваз от Ефрема весточки домой. На это ушло больше года. В третий раз Айваз не стал дожидаться теплой погоды. Решился на зимний караван до Бухары. Недолго закупал товар и собрался в обратный путь, в Астрахань, сухим путем вокруг моря.

Ефрем, попрощавшись с купцом и передав очередные подарки домой, возвращался к себе в казарму. Выходя из караван-сарая, он заметил двух молодцов, которых, как показалось ему, где-то уже встречал. Подумал и вспомнил – это были приближенные слуги Ирназар-бая. Слуги муллы долго вертелись около Айваза, и наконец один из них поспешно покинул караван-сарай. Другой остался и внимательно за всем наблюдал. Чтобы подойти к армянину вновь, не могло быть и речи. Ефрем понял, что второй слуга муллы остался высматривать: кто придет к Айвазу. Рисковать он не мог и поспешно ушел.

Всю ночь промучился Ефрем, размышляя над неведомой, но ощутимой опасностью. Под утро, когда по его прикидкам караван Айваза должен был тронуться в путь, Ефрем тихо вышел из казармы якобы по нужде. Перемахнул в темноте через дувал. Прислушался – ни звука. Вынул из-под полы шлем воина. Водрузил на голову.

Темными, давно изученными переулками добрался до северных ворот города. Прошел, прижимаясь к стене почти к самим створкам, когда первый верблюд каравана, ведомый погонщиком, поравнялся с ним. Сердце Ефрема колотилось. Наконец в свете факела, он увидел Айваза. Ефрем решительно вышел на свет, и, не давая опомниться страже у ворот, будто запалясь от бега, приказным тоном позвал:

– Кто тут купец Айваз?

Стражники силились рассмотреть пришедшего, но лицо его скрывала тень от шлемового козырька. Караван медленно продолжал выплывать из ворот. Айваз отозвался.

– Тебе весть от ходжи Гафура, велено передать на словах!

Стражники успокоились – кто в Бухаре не знал тестя правителя! Айваз и Ефрем отошли в сторону. Ефрем быстро зашептал:

– Где мой платок?

– Здесь он, за подкладкой халата… – Армянин стал шарить, не нашел, забеспокоился. – Не может быть… Я же при тебе вчера еще…

– Не ищи, – вздохнул Ефрем, – скорее всего, украли его у тебя. Значит, нас обоих заподозрили. Передай дома, чтобы со мной не связывались. Когда случай поспеет, я сам дам знать о себе. Тебе сюда лучше не ходить год, а то и два. Мулла Ирназар-бай что-то учуял. Ну, прощай, брат Айваз, пора мне… – Ефрем пожал в темноте руку купцу. Айваз почувствовал, как дрожит Ефрем от волнения.

– Прощай и прости меня, брат, храни тебя Господь. Как же это, а?.. Как ты теперь?.. Из-за меня… Может, ты со мной, а?.. – шептал армянин.

– Не смей винить себя! Ничего не делай! Бед натворишь. Запомни – я один виноват, ежели что! Бежать? Нет! Догонят! – ответил ему Ефрем.

Они разошлись. Ефрем незаметно вернулся на свой тюфяк в казарме, а в это время в рассветную зимнюю пустыню уходил с караваном армянский купец, российский подданный Айваз. И казалось ему, что виноват только он, что подвел и оставил в опасности самого дорого человека. Когтями впилась ему в сердце лютая тоска…

В Астрахани Анисимов тоже успокаивал армянина. Успокоил, и стали они ждать.

А Ефрем Филиппов, бывший сержант Нижегородского полка Российской армии продолжал торчать у ворот сераля во дворце Бухарского хана. Казалось, о нем забыли все, даже всесильный зять аталыка ходжа Гафур. Ефрему не удавалось проявить себя. В стражниках ему не перед кем было демонстрировать свои знания и умения.

Пользуясь возможностью, он регулярно ходил в город, знал о Бухаре все до пылинки. Все это сумел переправить на родину, но к большим делам доступа не имел. В отчаянии он искал выход.

Служа в стражниках, он не приобрел себе ни друзей, ни врагов. Каждый стражник раз в неделю должен был докладывать своему добаше о сослуживцах и обо всем виденном и слышанном. Шпионаж был открытым, и защитой от него было поголовное молчание и взаимное недоверие. Заподозренного в чем-либо, как, впрочем, и за ложный донос, казнили. Головы их вместе с головами воров и разбойников долго потом сушились на кольях на базарной площади.

Если кто из стражников проявлял свою силу и ловкость на глазах высшего начальства или аталыка, тот непременно попадал в воины или в личную охрану. Но такого случая можно было не дождаться за всю жизнь… Ефрем мучился в поисках выхода из этой невольной западни. Он сдерживался, но чувствовал, что готов в любой момент сорваться и начать крушить все вокруг, опостылевшее до одури. И однажды…

В один из ясных зимних бесснежных дней, похожих на осенний где-нибудь на нижней Волге, стоял Ефрем во внешней цепи охраны, вдали от шатра правителя. Перед этим шатром, разбитым за городскими стенами, воины показывали свое искусство правителю и его свите, дерясь тупым оружием и борясь на поясах. Неподалеку готовили обильное угощение, и ветер разносил на всю округу ароматный запах плова.

Смотр длился долго, из внешней цепи охраны ничего не было видно и замерзшие охранники скучали. Ефрем вспомнил российские святочные гулянья, забылся, улетел мыслями и не заметил, как правитель, сев на коня, окруженный личной гвардией, двинулся по дороге, где стояла цепь Ефрема. Солдаты личной охраны, рослые ребята, бесцеремонно оттесняя охранников внешней цепи, расчищали перед правителем дорогу. Один из них, пробегая мимо Ефрема, больно ткнул его локтем в грудь. Ефрем мгновенно ухватил обидчика за шиворот, дернул на себя, присел, выпустив копье правой рукой, вцепился ему в промежность, поднялся во весь рост, держа орущего от дикой боли гвардейца и со всего маха швырнул его через себя в придорожные кусты пожухлой полыни. Все вокруг на миг оторопели. Потом двое из гвардейцев ринулись на Ефрема, обнажив сабли. Он увернулся от одного, пнул в грудь другого, тот упал. Первый развернулся, норовя полоснуть саблей. Ефрем поймал его руку, заломил ее и, вырвав саблю, пинком отбросил гвардейца. К ним было ринулись еще солдаты, но грозный рокочущий бас остановил всех:

– Стоять! Всем стоять!

Кричал правитель. Все как вкопанные оцепенели. Даже поверженные охранники не посмели подняться. Ефрем, сообразив, что произошло, похолодел от ужаса. Нападение на солдат аталыка правитель расценивал как нападение на самого себя. Солдаты его за это уважали. Такой проступок карался немедленной, а порой и мучительной смертью. Ефрем отчетливо представил свою голову на колу.

– Почему ты напал на мой конвой?! – грозно спросил Данияр-бек.

– Повелитель, – упав на колени, выпалил Ефрем, – я подумал, что это они напали на меня, когда я охраняю твой путь!

Он старался говорить твердо, не выказывая волнения и тем более страха.

– Ты же видел, что это мои ближайшие охранники?!..

– Мой долг охранять тебя, и мне не важно, где я стою, близко от тебя или далеко. Я ведь клялся служить тебе, как служил зятю твоему. – Ефрем отчаянно боролся за жизнь. – Я счел, что ежели меня силой лишают такой возможности, то сопротивляясь, я защищаю тебя, мой повелитель!

– Постой, постой, так это ты!.. Ха-ха-ха! Я не узнал тебя, книжник!.. Встань!.. Ловок, ловок!.. – воскликнул аталык.

Он стал весело осматривать Ефрема, покачиваясь в седле на гарцующем аргамаке. Толпа знати, ехавшая позади, подобострастно хихикала. Вдруг к правителю подъехал ходжа Гафур. Ефрем только сейчас заметил его. Гафур что-то шепнул аталыку на ухо.

– Хм, а вот мы сейчас проверим, каков он на самом деле! Позвать сюда нынешнего победителя схватки! – громко приказал Данияр-бек.

Через мгновение перед правителем стоял старый Ефремов знакомец Семен. Одет он был как воин. При сабле, в добротном халате и сапогах, на голове шлем.

– Дайте ему саблю, – правитель указал на Ефрема. – Поединок… настоящий! Кто из вас победит – тот получит волю и золото! Много золота!

Аталык пристально смотрел на обоих русских. При всем своем уме и хитрости он, как и все неограниченные властители в мире, ничтожные или великие, болел их болезнью – самодурством. Хорошо еще, что приступы ее у правителя случались нечасто.

Обреченные бойцы узнали друг друга. Неизбывной тоской исказились их лица.

К Ефрему подошел его десятник и, вынув из своих ножен кривой клинок, протянул ему рукоятью вперед. Ефрем остановил его жестом и обратился к аталыку:

– Высокочтимый бек, я обещал верно служить тебе во всем кроме войны с русскими. Ты великий воин и не любишь, я слышал, обижать своих воинов. Дай мне другое испытание, не давай мне золота. Слава верного и храброго бойца не сравнима с золотом. Я готов умереть за тебя в бою с твоими врагами. От смерти одного из нас в придорожной канаве проку никакого. Твоим врагам – радость! У тебя убавится умелых воинов. А ведь мы оба солдаты еще до плена. Нас не один год обучали. К тому же русский против русского драться не может. Такова была наша присяга тебе.

В душе аталыка боролись два начала – неограниченный властитель чужих судеб, садист и хитрый политик.

– Значит, с толком помереть хочешь? Хорошо! Эй, палача сюда, корыто и соль, приготовьте тузлук!.. Сейчас увидим, каков ты есть на самом деле.

Солдаты тут же встали вкруг. Принесли деревянное корыто, наполнили его водой, развели с пуд соли. Ефрема связали, положили навзничь, стали ждать приказаний.

– Скажи-ка мне, книжник, – заговорил правитель, – раз ты своей родине так привержен, почему это ваша царица на бумагах печать ставит внизу, а не вверху, вместе с титулом, как у нас?

– В России принято считать, что титул выше печати, – ответил Ефрем.

– Врешь! Вы, христиане, все делаете противное вере истинной! Вере в Аллаха и пророка его Магомета! Пытать его, чтобы правду сказал.

Ефрем понял, что аталык ищет предлог: убить ослушника, или, наградив, покрасоваться щедростью перед солдатами. Значит, предстояло держаться до последнего. Авось выдюжит… Палач разомкнул Ефрему челюсти и вставил в рот палку. Подручные влили ему в рот соленый раствор, опаливший все его внутренности. Перестав дышать, он сносил все молча, но через несколько минут потерял сознание.

– Остановись! – услышал он откуда-то издалека окрик Данияр-бека.

Ефрему влили в рот несколько пиал бараньего топленого сала. Его сначала сильно рвало, затем низ живота пронзила острая боль, и вдруг его резко пронесло. Аталык, а за ним свита и толпа хохотали. Один Семен стоял потупившись, молча, с невообразимой мукой на лице. Ефрем мутным взором смотрел на правителя.

– Ну что, не согласен со мной?.. А ведь ты можешь спасти себя. Скажи, что согласен и примешь нашу веру – я освобожу и награжу тебя!

Ефрем помотал головой. Он решил держаться сколько может и не идти даже на притворство. Ежели удастся перемочь правителя, то и доверие тогда к Ефрему возрастет несказанно высоко. А для дела его это главное. Аталык кивнул палачу. Истязание повторили. Обычно после второй такой пытки человек умирал. Ефрем все еще жил и даже что-то смутно понимал. Правитель снова потребовал от него покорности. Тогда сквозь красный туман в глазах, напрягая остатки сознания, Ефрем прошептал:

– Знаю, что ты любых предателей ненавидишь… а я служил дома честно, тебе честно… Умереть хочу не трусом…

– Мне служить честно станешь ли теперь, после пытки?

– Я клятвы своей не меняю… Убей, если тебе легче станет!

– Вот! – вскричал аталык, обращаясь к окружающим и показывая ногайкой на Ефрема. – Вот каким должен быть мой воин!.. Семен, поручаю его тебе. Вылечи его!.. Слушайте все! Я жалую Ефрема, за мужество его, чином лензибаши! Пятьдесят воинов моей гвардии будут подчиняться ему! Пятьсот червонцев дарю ему!

Откуда-то из-за свиты вынырнул щупленький чиновник в белой большой чалме, положил у ног еще связанного Ефрема увесистый кожаный мешок с деньгами и бесшумно исчез. Правитель велел Семену:

– Как только он придет в себя, сможет ходить, представишь его мне.

Под одобрительные клики воинов правитель двинулся к городским воротам. За ним поползла свита, пораженная и одновременно напуганная в очередной раз. Аталык умел показать подданным, что их ожидает в зависимости от силы преданности. На их глазах обреченного раба наградил он за мужественную преданность свободой и годовым доходом крупного землевладельца. В миг Ефрем стал богачом, каких и дома бывало редко.

Семен недели три не отходил от Ефрема. Больного отпаивали жидко сваренной в воде мукой, разведенной топленым бараньим салом. Постепенно приучали есть нормальную пищу. По повелению аталыка на подаренные деньги Семен купил для Ефрема дом, участок земли и там содержал больного. Он поведал Ефрему, что в солдаты к правителю его забрали по рекомендации все того же ходжи Гафура. Ефрем догадался, чем Гафур обязал Семена заплатить за повышение, но допытываться не стал. Гафур выставил Семена на состязание, устроенное аталыком. Он победил всех соперников в бою на тупом оружии, понравился правителю и был приближен.

Ефрем потихоньку встал на ноги. Данияр-бек встретил его, ласково улыбаясь, усадил рядом, сам подвинул подушку. Среди вельмож, присутствующих в зале, был и ходжа Гафур. Все сидели на коврах, за низкими столиками, расставленными полумесяцем, в центре которого, на возвышении, за отдельным столом восседал Данияр-бек.

– Мне доложили, что ты весьма ученый человек и умелый воин, что, впрочем, я и сам видел… Скажи, Ефрем, ты не держишь на меня обиды?.. Говори честно. Смелость и честность – это достоинства, за это я награждаю. К тому же свои подарки я не отбираю, разве что у предателей.

– Кто же признает власть, ежели ее не видно? И кто тогда ее, ничем не проявившую себя, уважать станет? – улыбнувшись одними глазами, ответил Ефрем.

– И даже когда власть эта проступает на твоей шкуре? – Недоверчиво спросил правитель, пристально посмотрел на него и жестко добавил: – Я же просил тебя не врать.

– Мы только песчинки в этом мире, мой господин. Бог избранных наделяет правом власти… Конечно, мне больно, но роптать – значит восставать против Бога… Моя жизнь во власти его. Раз он послал мне такое испытание, я должен принять его со смирением.

– Значит, ты считаешь, что подданные не вправе обсуждать замыслы и дела правителей?

– Да, повелитель. Долг подданного помогать своему господину всем, чем может! Знаниями, умением, а понадобится – и жизнью.

Лицо аталыка потеплело. Он внимательно посмотрел на Ефрема, потом сказал:

– Хорошо. Тогда скажи мне по порядку, что бы ты сделал, ежели тебе поручили, скажем… готовить военный поход?

Ефрем задумался. Правитель не торопил. Все вельможи с интересом наблюдали. Наконец Ефрем заговорил.

– Перво-наперво, я должен знать, кто мой противник…

– Так, так, – поощрил ответ аталык, – дальше.

– Узнал бы, чем и как живет он. Какие дороги ведут к самым важным крепостям, из кого его армия и чем вооружена… Как содержат солдат… Какие у них кони, чем их кормят, как куют…

– А кто полководец?

– Это потом.

– Вот тебе и раз, как же так? Разве не важно знать, кто тебе противостоит? Что умеет и каков сам он воин?

– Важно, повелитель. Но узнав, как построена армия противника и по плохим или хорошим дорогам на нее наступать можно, я узнаю о предводителе больше, чем мне скажет его имя. Узнав, как подкованы кони врага, какой припас собран, я узнаю, на какой путь они рассчитывают – значит, могу угадать: на меня или от меня двигаться намерен мой противник.

– Т-а-а-к, – протянул довольный правитель. – Сам-то чертежи грамотные умеешь составлять?

– Учился, когда на службе в России был. Командиры мои учили…

– Смог бы, скажем для начала, дороги в Бухарском ханстве счесть и чертеж им составить?

– Ежели велишь и грамоту на это дашь да людей знающих и умелых позволишь подыскать – отчего же не сделать.

– Хорошо, завтра же и приступишь, – сказал правитель Ефрему добродушно, а для остальных, повысив голос. – С этого дня беспрепятственно разрешаю тебе приходить во дворец. Отныне никто не смеет приказывать тебе, кроме меня. Команду наберешь себе сам, кого посчитаешь нужным… Даже если нужный для дела человек в чьем-то владении будет!

Аталык обвел грозным взглядом присутствующих. Стояла гробовая тишина. Душа Ефрема трепетала: «Наконец-то! Почти через пять лет добрался до главного. Теперь можно и о местах сих, и о грядущих планах узнавать без всяких препятствий и никого не таясь!».

Для начала он набрал команду из семи человек, взял к себе и Семена. Он описал окрестности Бухары. Составил планы и чертежи. Потом обследовал все ханство и составил карты дорог и укреплений. Примерно счел население. Аталыку доложил, что так легче будет собирать войско и налоги.

Из найденных во дворце правителя старых бумаг Ефрем понял, что все это здесь когда-то делали, но за войнами все забылось. Основную армию в Бухарском ханстве набирали из местного населения. Но это происходило в дни больших походов или для отражения нападений. В мирные дни войско распускали. Ефрем исследовал, записал и доложил правителю и то, где что выращивают, добывают, строят и производят. Правителю нравилась расторопность, рассудительность и результаты работы Ефрема. Но он строго-настрого приказал тщательно хранить собранные сведения от сторонних глаз.

Ефрем сведения эти прятал в новом доме своем, однако с опозданием примерно на месяц, в России князь Григорий Александрович Потемкин читал, например, что «от Оренбурга до урочища Тус-тюбе одно становище, от Тус-тюбе до урочища Каракбдаева еще два становища…» и так перечисление еще двенадцати урочищ и более двух десятков становищ. «От урочища Акчубаклагова до реки Сыр-Дарьи два становища, а при сей реке от Оренбургской стороны кочует киргискайсацкий Эрали-солтан, брат коего, Нурали-хан, кочует в окрестностях Ашигаева и Ябыгаева урочищ, что в двенадцати становищах от Оренбурга». Прочел Потемкин, что между становищами примерно тридцать-тридцать пять верст и что «от Оренбурга до Бухарии около двух тысяч верст, а добраться можно на верблюдах дней за двадцать пять, а на лошадях – дней за пятнадцать.». В таком же духе описал Ефрем и другие пути-дороги земель сих, до того в России мало ведомых. Узнали в Петербурге и то, что от Бухары до полуострова Мангышлак, что на Каспийском море, «…путь самой скорой 25, а на лошадях 18 дней…» и что «…от Мангышлака до Астрахани на судах пути всего одни сутки…» Потемкин отметил тщательность описания дорог, сделанное Ефремом: «Прямо хоть сейчас в поход!». Прочтя послание, Потемкин подумал: «Значит, когда Ефрем сочтет, что миссия его завершена, то имеет разные пути отхода, не обязательно до Оренбурга…»

Однажды, уже летом, аталык, выслушав очередной доклад русского вельможи, сказал:

– Вот что, Ефрем, набери свою команду полностью. Скоро я выйду походом на город Самарканд. Пойдешь впереди войска на день пути, под видом посла. Все попутно будешь выведывать и посылать ко мне гонцов ежедневно… Тамошний правитель, мой данник, как мне донесли, хочет из-под моей руки выйти. А я хочу привести Самарканд к полному подданству… Пора всех удельных князей в кулак взять!

Вскоре гонцы регулярно приносили бухарскому аталыку разведывательные сведения от Ефрема. Он заставлял подобранных людей заучивать на память все, что говорилось или писалось. Поэтому в случае захвата гонца прямых улик не было, а посольская грамота заставляла недругов остерегаться возможной мести бухарского владыки. Все знали, каков его норов.

Данияр-бек быстро подготовил конницу к выбранному маршруту и вскоре привел свое войско к стенам Самарканда. Набег был так стремителен, что самаркандцы не успели ни войско достойное собрать, ни город к обороне подготовить как следует.

Сама природа позаботилась, чтобы княжество сие было предназначено процветанию. Множество виноградников, полей пшеницы, риса, хлопка, бахчей с ароматными дынями и арбузами были заботливо ухожены. Вдоль огромной сети каналов и арыков росли тенистые деревья и располагались кишлаки земледельцев. «Самаркандцы народ рослый и лицом белый, – как писал Ефрем помимо докладов Данияр-беку далекому своему батюшке, проверенным путем в Вологду, – оказались к войне ленивыми». Однако находилось и среди них некоторое число удальцов, готовых отстаивать свои вольности. Они устраивали смелые вылазки, сильно докучавшие бухарцам, но для большинства защитников война была непонятной, тем более с единоверцами.

В одно ясное утро, когда Ефрем в свите Данияр-бека, объезжавшего войско, докладывал ему очередные свои наблюдения, из-за ближайшего пригорка галопом выскочила конная сотня самаркандцев. С гиканьем и визгом понеслись они на почти не охраняемую свиту бухарского владыки. Впереди всех, на гнедом ахалтекинце, выкинув вперед руку с кривой саблей, оскалившись сатанинской усмешкой, летел высокого роста молодой воин. Судя по султану, прикрепленному к парчовой его чалме большим рубином, это был один из знатнейших горожан Самарканда. Он нацелился прямо на Данияр-бека. Карие большие глаза его не мигали на встречном ветру. Страшно было смотреть на этого красавца, идущего в отчаянную, но губительную атаку. Данияр-бек сам воин не из последних, но и он побледнел. Почти в центре вражеского войска горстка храбрецов ценой собственной жизни решила обезглавить рать врага! Это и повергло в оцепенение многих соратников бухарского владыки. Бухарцы все же выдернули из ножен сабли, хотя с места не сдвинулись. Вождь самаркандцев почти уже достиг Данияр-бека, уже привстал на стременах и занес над головой кривой клинок, чтобы развалить до седла ненавистного врага. И тут словно какая-то пружина выпрямилась внутри Ефрема. Его рука снизу послала клинок поперек движения руки самаркандца…

Навсегда застряли в памяти Ефрема: дикий вопль боли, отчаяния, злости, вздыбленный конь, падающее тело самаркандского красавца и качающийся клинок сабли, воткнувшийся под ногами коня аталыка, сжимавший его рукоять обрубок руки…

Одного движения Ефрема хватило, чтобы оцепенение спало со свиты и ближайших к ней бухарских воинов. Буквально несколько мгновений понадобилось, чтобы изрубить в куски отчаянных смельчаков. Пыль, поднятая схваткой, оседала дольше, чем длился сам бой.

Данияр-бек, справившись с волнением, довольный, осмотрелся вокруг. Увидев окровавленный обрубок руки на торчавшем в песке клинке, долго с каменным лицом смотрел на него. Вокруг собралось много воинов. Правитель поднял взор, увидел сидящего перед ним на коне Ефрема, сказал:

– Значит, и вправду не ошибся я в тебе… Слушайте все! Ефрема я жалую чином юзбаши! Даю в команду ему сто человек, коих он сам наберет! Земли ему жалую столько, чтобы не меньше пятисот золотых червонцев в год мог с них доход иметь!.. Спас он мне жизнь, и я считаю его теперь другом своим навечно!.. Аллах у-акбар!

– Аллах у-акбар! – гаркнуло тысячей голосов войско. Сверкнули поднятые вверх сабельные клинки, послышались редкие выстрелы, приветствовавшие появление в славном Бухарском ханстве нового могущественного вельможи.

С той поры Ефрем стал одним из самых доверенных людей аталыка. Он регулярно слал Потемкину донесения. И, может быть, благодаря и его трудам Россия не держала попусту на границах с восточной степью значительных военных сил, сосредотачивая их на более горячих направлениях.

Но всякое возвышение имеет спутниками и зависть, и излишнее любопытство. Однажды, примерно через год после случая под Самаркандом, Ефрем обнаружил у себя пропажу одного свитка. Это была бумага о состоянии торговли в Бухаре. Особо ценного в ней ничего не было, но насторожило Ефрема то, что все бумаги хранились в сундуке, которого никто не должен был касаться. Потеряться свиток не мог потому, что эти бумаги Ефрем никуда не выносил. По ним составлялись доклады вносились новые заметки и тут же запирались на замок. Ключи от сундука Ефрем всегда носил у пояса. Прошел день в неприятном раздумье. Но следующий день просто ошеломил Ефрема. Пропавший свиток оказался на месте, зато исчез другой, уже не столь безобидный. Во вновь исчезнувшей бумаге Ефрем отмечал количество и состав продовольствия, заготавливаемого для воинских кладовых. Значит, кто-то тайно читает его бумаги? Но кто?

Следующей ночью Ефрем спрятался в своем доме, предварительно сказав всем, что уезжает по делам в соседний городок. Ложный отъезд он сопроводил шумом и такой суетой, что даже соседи знали о его отъезде. Ночью он и Семен вернулись. Семен спрятался в саду, Ефрем за настенным ковром в своем покое, на втором этаже дома. К удивлению Ефрема, прошло совсем немного времени, ночь только опустилась на Бухару, а в его дом через перила террасы со стороны сада бесшумно перелез тайный непрошеный гость. В руках он бережно нес небольшой черный предмет, похожий на шар.

Пришелец уверенно неслышно прошел прямо к сундуку с бумагами. Немного повозился в темноте с принесенным шаром, и Ефрем увидел тусклый свет, пробившийся из приоткрытой щели кожаного чехла, тщательно прикрывавшего горевший внутри свечной фонарь. Вор поставил фонарь на пол, достал какой-то предмет, повозился у замка сундука и через мгновение открыл крышку. Быстро перебирая свитки, он раскрывал их, подносил к фонарю, мгновение вглядывался, клал на место и брал другой. Наконец, видимо, найдя тот, за которым явился, он отложил его на пол, закрыл крышку сундука, запер замок и погасил фонарь. Прежним путем он покинул дом, тихо миновал сад и тенью мелькнул через дувал.

Мгновение спустя другая тень мелькнула и скрылась за первой. Это Семен по уговору с Ефремом отправился проследить за незнакомцем. Ночь была лунная, но в узких улочках Бухары стояла темень кромешная. Густая уличная пыль позволяла двигаться бесшумно. Семен что есть мочи напрягал слух и зрение, скорее угадывая впереди себя движение, осторожно двигался за незнакомцем. В нескольких шагах от Ефремова дома из переулка быстро вынырнула другая тень, приблизилась к преследуемому Семеном человеку и быстро удалилась вспять. Семен услышал торопливый удаляющийся бег по глинобитному переулку. Ему ничего не оставалось, как двигаться за первым преследуемым.

Тот спокойно, почти не таясь, продолжил свой путь и вскоре очутился у одного из караван-сараев. Кроме храпевшей на все лады караванной прислуги, за воротами караван-сарая, вповалку, прямо на земле спали тучи городских нищих, вперемежку с бродячими собаками. Ночной Ефремов гость, бесцеремонно ногами расталкивая спящих, прошел через двор к дому и постучал в дверь. Разбуженный служитель было возмутился, но всмотревшись в свете фонаря в ночного гостя, осекся и молча впустил его внутрь. Семен успел разглядеть обоих. Дождавшись, когда все стихло, он вернулся к Ефрему.

Тот успел перебрать бумаги и определил, что исчезла бумага с описанием дорог Бухары, прежняя бумага была возвращена. Кто-то ловко использовал его, Ефрема, для собирания тайных сведений о Бухарском ханстве. Для кого? Но не это взволновало Ефрема. Ему грозила страшная опасность. Шпионами не пренебрегал и сам Данияр-бек. Но узнай он, что сведения, собранные Ефремом, попали в чужие руки, а дружественными ничьи руки аталык никогда не считал, ибо в делах политики и власти есть только враги, то голова Ефрема быстро бы украсила кол на базарной площади. Именно Ефрема и обвинили бы в шпионстве, и никакие заслуги не спасли бы его… Ефрем вскипел от ярости, но справившись с гневом, сказал Семену:

– Завтра пойдешь к армянам в общину и попросишь ихнего священника от меня, чтобы проследили тайно за тем, из караван-сарая. И пусть узнают, кто он и кому служит. Со священником говори тайно.

– Хорошо бы и нам, Ефрем, завесть охрану дома, а то, не ровен час, ограбят ведь под чистую. Мы с тобой здеся одни на весь дом, долго ли…

– Охрану?.. Да, только тайную. Ежели добро воровать станут, тех хватать и рубить нещадно – то воры! А вот ежели снова к бумагам кто потянется, того пока не трогать, но проследить, куда пойдет и с кем встретится… Этот пока нам на свободе надобен будет.

– Исполню, не сумлевайся, – ответил Семен.

На вторую ночь тайный гость снова посетил Ефремов дом. Все повторилось. Вор взял новый свиток, прежний, украденный ранее, положил на место. На улице он передал его поджидавшему сообщнику и снова укрылся в том же караван-сарае. Только в этот раз Семен попрятал заранее своих людей по прилегающим улицам и переулкам, и теперь они выследили воров.

Наутро Ефрем после первого случая поведал все правителю. Тот остался доволен и одобрил его план поймать подсыла. Сговорились, что о сем не будет знать никто, даже ближайшие к правителю люди. Надо было узнать наверняка, кто из врагов Бухары выведывает ее планы.

Судьба противника нимало не волновала Ефрема. Ему не давала покоя мысль, что он допустил ошибку, не обеспечив сохранность бумаг. Слишком успокоился!.. Уверился, что бухарские воры боялись домов большой знати из-за многочисленной охраны. Забыл, что золото заставляет даже труса быть храбрецом, а моралиста плевать на великие заветы Бога и предков.

Быстро выяснилось, что ночным лазутчиком в доме Ефрема оказался настоящий базарный вор, нанятый за деньги. Его схватили на третью ночь. Дождавшись, когда тот передал в очередной раз свиток быстро удалившемуся сообщнику и направился к своему логову. Вор даже не всхлипнул, когда, оглушенный на подходе к караван-сараю, очутился в мешке, за спиной Семена. Его тихо притащили в подвал ханского дворца, где все уже было готово к откровенному разговору. Здесь были и дыба, и жаркие угли, и щипцы, и гвозди, и еще много из того набора, который веками совершенствовали властители для проникновения в тайны соперников.

Стоило только увидеть этот набор и получить предложение в обмен на жизнь рассказать все, лихой с виду вор выложил, что, подкупленный неким купцом, он только крал и передавал бумаги. Затем снова должен был их класть на место и брать другие. Не умея читать, он запоминал их по внешнему виду. Успел он таким образом выкрасть только третий лист. «Слава Богу, что не самые главные листы!..» – подумал Ефрем. Допрос он вел вдвоем с Семеном. За дверью стояли ханские охранники.

– Кто этот купец, где обитает? – сурово спросил Ефрем вора.

– Я же говорил, господин…

– А ты еще раз скажи! – ткнул его рукояткой ногайки в шею Семен.

Связанный полураздетый вор стоял на коленях и в ужасе смотрел на пыточный инструмент. Он скороговоркой залепетал, сглатывая страх:

– Купец из Афганистана, так он мне сказал… Рыжий такой, нос горбатый… Остановился он в караван-сарае, где индийские купцы обычно останавливаются…

Ефрем взглянул на Семена, тот утвердительно кивнул.

– Какому богу молится твой купец? – спросил Ефрем.

– Не знаю, господин… Он говорил, что афганец, но я думаю, врет… Скорее он перс или еврей, но не афганец…

– Кто дал тебе ключи от моего сундука?

– Никто не давал. Меня потому и нанял этот купец, что я крючком железным могу замки открывать… Господ-и-ин! Я верой и правдой отслужу тебе, только не отдавай меня палачу!.. Господин, не убивай меня! Хочешь, я всех воров Бухары выдам тебе?!.. Хочешь, я всех купцов разоблачу или кого ты укажешь?!..

– Вот-вот!.. В этом вся твоя вера и правда… В темницу его! – приказал он Семену.

В подвал вошел воин из русских и доложил:

– Привели купца. При нем нашли вот это.

Воин протянул Ефрему два бумажных свитка.

– Постой-ка, – остановил Ефрем Семена, поволокшего было вора вон. – Тащи-ка сюда купца! – Велел он воину. – Поглядим, что за птица!

Дверь в подвал отворилась. Двое солдат втащили связанного по рукам и ногам человека в парчовом халате с непокрытыми длинными рыжими вьющимися волосами и длинной рыжей бородой.

– Это он? – спросил у вора Ефрем.

– Да, господин, мой!

– Уведите, – указал на вора Ефрем, – Семен, останься.

Воины выволокли визжавшего вора и плотно прикрыли за собой дверь.

– Ну, расскажи, кто ты, купец, из каких краев? – спросил Ефрем, стараясь быть спокойным.

– Как я понял, господин, только что уведенный бродяга успел оговорить меня. Я честный купец из Кандагара. Уже много лет вожу в Бухару китайскую посуду, шелк…

Купец говорил уверенно. Ефрем даже удивился такому спокойствию и зло перебил его.

– А из Бухары что увозишь?

– Увожу?.. Каракуль… Иногда лошадей… – нервно ответил купец.

– И бумаги краденые, да? – возвысив голос, спросил Ефрем и помахал перед носом купца двумя отобранными у него при аресте свитками. – Может, расскажешь, зачем копии снимал с бумаг моих и кому сии копии готовил? Советую правду сказать, иначе… – он показал на торчавшие из жаровни раскаленные добела щипцы, играющие волнами адова света.

Купец молчал, но было видно, как он побледнел. Ефрем почувствовал подступающий к горлу комок тошноты. Вспомнил, как его пытали. Но сейчас каждый из них двоих боролся за себя. Ефрем впервые выступал в роли судьи чужой жизни. Он волновался… Справившись с собой, велел Семену раздеть арестанта и позвал палача. Купец, увидев полуголого звероподобного детину, сник. Губы его посинели, и по коже пробежала мелкая дрожь.

– Скажешь подобру, кто ты и для кого крал бумаги, избавишься от пыток. И учти, я не шучу и сто раз просить не стану.

Купец задумался на мгновение и вдруг спросил:

– Может, сохранишь мне жизнь, я многое тебе поведаю…

– То не я решаю, аталык здесь высший судия, – вскричал в негодовании Ефрем, – ты не на базаре, купец, отвечай!

– Я правду говорю, что купец я. Через Кандагар прибыл из Китая из города Пекина.

– Еврей?

– Нет.

– Кто?

– Британец…

– Правду говори, купец, пока из тебя ее не вытряхли силой!.. Ну, кто ты?

– Я правду говорю… Чем убедить тебя, господин мой?.. Я столько лет…

– Палач, сними ка с него штаны и дай сюда факел! – приказал Ефрем.

Палачь проворно исполнил приказ. Он поднес самый большой факел.

– Ну, с каких это пор британцы обрезанными ходят?!

– Я же и говорю, господин, я только подданный британский… А вообще-то да, я – еврей… по вере. Но…

– А врешь мне зачем? – по-английски спросил Ефрем.

Купец от неожиданности открыл рот. Он и предположить не мог, что услышит здесь английскую речь.

– Мы же два белый человек! – с большим трудом и отчаянием попытался заговорить он по-русски.

– Лучше не ври мне, – перешел на узбекский Ефрем, – английского не знаешь. Так кто же ты?

– Хорошо, господин, я все скажу, только уберите этого ужасного палача… и оденьте мне штаны. Не могу же я оскорблять твой взор…

– Одень его, – велел палачу Ефрем, – и никуда не уходи. При тебе он разговорчивее.

Пришлось несчастному рассказать все, правда, не за один раз.

Несколько дней допрашивал Ефрем купца. Он узнал, что тот из древнего рода рахдонитов, своеобразного купеческого еврейского ордена, который за тысячу лет до того владел фактически всем Шелковым путем, от Китая до Каспия и от Волги до Европы. Но времена изменились, и уже не одно столетие рассыпаны по миру всюду гонимые мелкие колонии евреев. Принужденные обстоятельствами жить на чужбине, они служили разным государям. Но древнюю веру свою всюду, где бы ни были, блюли фанатично. Из-за этого у других народов складывалось мнение, что едины они во всем. Вот и пользовались иные недалекие правители ими в надежде, что евреи из страны противника обязательно передадут тайные мысли врага своим единоверцам, но подданным другого правителя.

Были и другие мифы. Что все евреи – отменные лекари, или что все они ловкие купцы и прочие сказки, которые сами евреи не разрушали. Кто же отрицает, ежели его хвалят. Часто сами евреи от того и страдали.

Миф – не только сказка, приятная или злая. Ему иногда начинают следовать буквально. Видать, чиновники в Пекине тоже поддались на миф. Они отыскали Моше, Ефремова пленника, и предложили ему стать шпионом в Бухаре и у ее соседей. Удачей в торговле Моше избалован не был, другим ремеслом заниматься евреям не очень-то позволяли. На руках у него своя семья да престарелые родители, а откажешься – всякий тебя в Поднебесной раздавит, вот и весь выбор! Поддержки у немногих еврейских купцов ни в Кандагаре, ни в Самарканде, ни в самой Бухаре он не нашел. Некоторые его чуть ли ни взашей прогнали – кому нужен неоправданный риск! Как делать такие дела, Моше не знал и решил, что подкуп и воровство – это и есть то, что выручит его. Нашел вора, чтобы на время выкрадывать бумаги, копировал их и отправлял на место. Про то, что Ефрем в Бухаре самый сведущий человек, к тому времени знали многие.

Ефрем для себя отметил, что Моше – человек, склонный к рискованным и непродуманным шагам. Купцом в то время и в тех краях мог быть только храбрый, терпеливый и расчетливый человек. У Моше было в избытке первое и полностью отсутствовало второе, а третье – это первое и второе вместе. Поэтому и не ладились дела его в торговле.

Моше разговорился после того, как упросил Ефрема не трогать невиновных его соплеменников. Тот пообещал. Он велел Семену как бы невзначай обмолвиться на базаре о Моше. Тихо и незаметно на время из Бухары исчезли все еврейские торговцы. Про дела лазутчика Ефрем доложил аталыку после того, как Семен выполнил поручение.

Вместе с вором и Моше пошел на эшафот. Головы их долго потом торчали, вздетые на колья на базаре. Как бы там ни было, но то, как держался Моше, Ефрем оценил и, прощаясь, сказал:

– Ты честно служил своему государю, Моше. Я сделал так, чтобы твои единоплеменники рассказали это в Пекине.

– Какое там! – усмехнулся Моше. – Если бы не моя поспешность! Бедные мои отец и мать!.. И без того им тяжко!.. – Губы его мелко дрожали.

Жалость шевельнулась в душе Ефрема, он вспомнил своих стариков. Спохватился, как бы встряхиваясь, крякнул и молча ушел. Оба понимали друг друга. Каждый должен был идти своей дорогой и жалости не знать.

Моше умер молча, оцепенев от ужаса. Вор визжал и целовал ноги палачам, вымаливая пощаду, цепляясь за неровности эшафота и не понимая от страха, что палач не может миловать.

После этого события Ефрем целый год испытывал постоянное напряжение. Каждый пристальный взгляд, каждое слово, обращенное к нему, и свои слова тоже он дотошно выверял. За год он довел себя почти до срывов. Часто просыпался задолго до рассвета и тогда, неподвижно глядя в темноту, ждал восхода солнца. В голову лезли самые черные мысли…

* * *

Однажды прохладным летним утром, перед рассветом, он встал и вышел в сад. Ступив на дорожку, ощутил голыми подошвами приятный холодок гладких кирпичей. Свежий утренний воздух обнял его голый торс. Ефрем почувствовал внезапный прилив бодрости. Он подошел к бассейну, зачерпнул в ладони воду и выплеснул ее себе на грудь. Дыхание перехватило, потом отпустило, и приятное тепло пробежало снизу вверх и обратно по всему телу. Ефрем с маху, всем телом плюхнулся в воду.

От шумного его плескания проснулся Семен и двое солдат из русских, бывших невольников, взятых в услужение. Они сначала молча и удивленно взирали на хозяина, а когда тот играючи обрызгал их, забывшись, неожиданно по-детски включились в игру. Молодые, сильные, битые-перебитые, они резвились, как когда-то в далеком российском детстве, забыв про все на свете…

Наконец устав, развалились на траве подле бассейна, мокрые, тяжело дыша и посмеиваясь.

– Ну, Ефрем, ты чисто дитя, – улыбался Семен, утирая лицо.

– И ты не лучше, – смеясь, ответил тот.

– Что, бодрит водичка-то, хозяин? – спросил один из слуг по-русски.

Слегка поморщившись и сразу посерьезнев, Ефрем ответил:

– Вот что, други мои, вы меня хозяином более не зовите… Барин-то я не своей волей… И вы, и я – все здесь одинаково рабы.

– А как же нам называть тебя? – спросил другой слуга.

– Ну… – замялся Ефрем, – не знаю… Ну хотя бы Ефремом Сергеевичем, что ли… Для порядку. Я и дома-то барином не был…

– Эх-хе-хе! – Протянул спрашивавший парень. – Где он теперя, тот дом родимый?

Все четверо замолчали, задумались. Наконец Ефрем спросил одного из слуг:

– Что, Тимофей, тянет домой-то?

– Да не так чтобы!.. – вдруг бесшабашно ответил Тимофей.

Остальные изумленно воззрились на него. Тимофей пояснил:

– А чо!.. Ну, посудите сами. Попал я в полон к туркам еще в Бессарабии. Меня отвезли прямо в Стамбул. Там я ухитрился бежать и прямехонько угодил в лапы персидского купца. Тот укрыл меня и повез вон из Турции, а сам притворялся индусом. Иначе у турок ему бы самому пришлось не сладко. Только в Персии понял я, что не укрыл меня купец, а украл, ибо пытался он меня продать…

– Чего же не продал? – спросил Семен.

– А я тогда захворал сильно. Думали, помру… Кровавый понос у меня случился. Купец меня попросту выбросил на дороге. Даже не пытался убить – заразиться боялся. Удрал поспешно, чтобы самого в болезни не заподозрили.

– Вот ирод! – возмутился Семен.

– Да я не в обиде, слышь-ка. Ну, посуди сам, Семен, где бы стал он меня выхаживать? А и стал бы, то не ровен час, донес бы кто, что в караване болезнь? Его, меня и караван весь сожгли бы… А что смалодушничал он – так в том бог ему судья…

– А дальше что было? – спросил Ефрем.

– Дальше? Дальше я не помню. Жар меня охватил. Очнулся у пастухов. Место, где меня нашли, гористое, малолюдное… Хижина пастушья, братцы вы мои, ну чисто нора, а не обиталище человечье!.. Да-а, видывал я нищету, сам в хлеву почитай возрос, но такого убожества нигде не встречал!.. Пещерка, вход обложен камнями, дверка – лаз, завешена шкурами козлиными. Внутри очажок и пара глиняных черепков – вот и вся посуда. На полу пучки травы, накрытые козьей шкурой. На ней и спят.

– И много народу в хижине обитало? – спросил Ефрем.

– Старик, его жена да сын ихний – парнишка лет семнадцати… Зачем старик на себя бремя такое взвалил, меня подобрав, до сих пор не возьму в толк.

– Вот и плохо! – возразил второй слуга. – Плохо, что не понял ты. Старик тот по-божьему закону живет. Ему, видать, все едино, кто как Бога славит. Для него важнее всякую жизнь спасти, как Христом завещано… Божий это человек. Страждущий от него подаяние чистое получает…

– Вот-вот, – перебил его Тимофей, – он прямо как ты, Савва, все про Бога толковал и про Магомета… К нему девчонку приводили из соседнего села, лечить. Не надеялись, что жить будет. Он ее вылечил, а плату только мешочек проса взял. От большего отказался… И меня они спасли, хуч я и заразный был.

– Да чего же тебе, Тимоха, не понятно? Что человек человеком оказался? – спросил Семен.

– Что ты, что ты! Нешто я свинья, неблагодарный! Мог бы – я ему все, что имел, отдал бы!.. Просто чудно… Не на каждом шагу этакое сострадание встретишь… Больно уж много пакости всюду! Теперя и добро как чудо!

«Видно, Тимоха, за всю твою жизнь тебе только единожды душевный человек попался. Сколько же горя видеть пришлось, чтобы доброте удивляться!» – подумал Ефрем. Вслух спросил:

– Что дальше-то было?

– Выздоровел я и поведал моим спасителям, кто я и что хочу до своих добраться. Старик объяснил мне, что находились мы у самого Каспийского моря, только гору перейти. Потом свел он меня со сведущим караванщиком. Тот толковал, что якобы ежели идти вдоль моря на север, можно аж до реки Яика дойти. Но идти надо долго. Сказывал он, что берега те пустынные, опасные. Можно запросто угодить к трухменцам в полон. Ежели не убьют, то снова продадут. А что попадусь я к ним, он не сомневался, уговаривал остаться… Какое там остаться! Я для козьего пастыря не пригоден, а до Яика дойти – соблазн великий!.. Загорелся я тем соблазном. И днем и ночью Яиком грезил.

Тимоха помолчал и, вздохнув, продолжил свой рассказ:

– Прав старик оказался – угодил я все же к трухменцам… Здесь потом и оказался. Бухарцы как узнали, что я по пушкарской части служил в Российской армии, быстро меня в солдаты, в свое войско и приладили, – закончил свой рассказ Тимофей.

Все молчали, каждый переживал услышанное по-своему. Тимофей снова нарушил молчание:

– Теперь я вроде и не раб, поскольку жалование мне за службу платят. А дома что?.. Да что дома! – усмехнулся он. – Дома я и шалашика своего не имел… Дома тоже солдатчина, а потом один путь – ежели живой останешься, то богадельня! А тута я хоть на старость скоплю толику… Жалование щедрое…

– Да побойся ты бога, Тимоха, – стал укорять его Савва.

– Брось, богомолец, я бога любить должен, а не бояться! Молиться на святой крест мне здесь никто не запрещает, а хорошо там – где хорошо… Бежать домой, чтобы барин меня плеткой охаживал за мою же преданную службу, в награду-то? Ну, уж дудки, я об ентим не тоскую!

– А ежели хан прикажет на Россию пойти? Тогда что делать будешь? – спросил Ефрем.

– Ну-у, во-первых, все российские при присяге говорили, что противу своих не пойдут. Да и здешние воеводы никогда не посылают соплеменников на своих, кто бы ни был… Слабовата Бухара-то супротив России – это во-вторых…

– Ну а вдруг, – настаивал Ефрем. – Соединятся бухарцы, скажем, с персами – уже посильнее станут, и айда на Россию?

Тимофей несколько замешкался, потом сказал:

– А тогда я уж и сбегу. Мне тогда легче будет. Хан меня сам до России доведет! Охраняючи и кормя!.. – под общий смех заключил Тимофей.

– Значится, в таком разе ты воевать не станешь? – спросил Ефрем.

– Не стану!

– Хм, вот ты откровенничаешь, Тимоха, а не боишься, что мы тебя выдадим?

– Не-е-е, Ефрем Сергеич, я ведь тоже к вам приглядывался. Вы все не таковские. Выдавать не станете. У вас в глазах тоска, не злоба, и ни разу вы даже дружка дружке никого из земляков не выдали. Я приглядывался.

– Ну и шельма ты, Тимоха! – воскликнул Семен. – Да от жары этой неужто не тянет в бор сосновый или в липник какой?

– А что, и не тянет, я привык! Ты глянь, сколько хороших людей-то в этакой жаре живут? – с бесшабашной удалью ответил Тимофей и вдруг пропел на церковный лад. – И размножа-а-ют-ся-а-а!

Все снова расхохотались. Когда смех утих, Тимофей посерьезнел, выпрямился сидя и, воззрясь на Ефрема преданно, решительным тоном сказал:

– Ежели что, ты на меня смело опирайся, Ефрем Сергеич. За твое доброе, ежели потребуется, я в любую задницу без мыла влезу!.. Вот!.. Ей-ей!

Ефрем пристально посмотрел на Тимофея. Потом в наступившей тишине сказал с иронией:

– Влезть туда без мыла – ума много не надо. Вот вылезти оттуда без мыла да еще не замаравшись… Для этого, брат, не просто ум – мудрость нужна!

Снова грохнул общий задорный смех. А Тимоха заливался больше всех…

– А меня, братцы, на уральских заводах судьба ломала. И хоть туго было, и барин наш, заводчик – не матушка родная, а все же не могу, тоскую по дому, – вздохнул Савва.

– А ты-то как угодил сюда? – спросил Семен.

– За грехи, за окаянство свое я кару сию терплю.

– Как это? – изумился Ефрем. – Я, глядя на тебя, думал, что ты чуть ли не из монахов.

– Это я теперь про Бога как следует вспомнил. Понял, что значат Христовы заповеди.

– И что же с тобой приключилось?

– Заводчик наш кормил своих крепостных худо. Вот мы и хаживали в тайгу по дичь, чтобы с голоду ноги не протянуть… Силки, капканы ладили… Вот однажды с товарищем моим проверяли мы капканы и петли. Допреж того товарищ мой соорудил петлю большую из проволоки. Украл с заводу и соорудил. Бедовый парень был!.. На тропе-то в петлю лось угодил да и задохся. Сохатый здоровенный попался. Нам вдвоем не унести. Что делать?.. Вдруг мой товарищ и говорит: «Здеся недалече башкирская станица. Пойдем, слыш, украдем лошадь и будет у нас двойная добыча – мясо и лошадь».

– Проще было попросить лошадь-то, – удивленно перебил Семен.

– То-то и оно! И я было тоже сказал, да соблазнил меня товарищ легкой поживой-то. Среди башкирцев лихие людишки находились. Мол, чем мы хуже?.. Ну, вот и покарал нас Господь за грабеж!.. Вспомнил бы заповедь «не укради», все по-иному обернулось бы! Бог покарал!

– Ну и как же покарал? – снова спросил Семен.

– Поймали меня башкирцы. Товарища моего стрелой прямо в шею убили, наповал. Меня заарканили. Старшой ихний поначалу в ярости чуть не зарубил. Конокрадство у них самый тяжкий грех считается. Я взмолился. Мол, по юности сглупил. Он, старшой, посмотрел, посмотрел, потом говорит: «Отведу тебя к хозяину твоему – насмерть тебя засечет. К губернскому начальству – опять же тебе смерть. Нам ни так ни эдак прибытку никакого. За воровство мы тебя киргизам продадим. Если удастся тебе от них выбраться, впредь воровать не станешь. Так свой грех и искупишь!..» Вот теперича я свой грех до сей поры искупаю. Вовеки не отмолю, видно, уже.

– Ну, страдаешь ты теперича, я чаю, сытно! – смеясь, заключил Тимофей, поводя вокруг себя руками.

– Это Бог смилостивился, да хозяин наш нонешний…

– Эх, богомолец, ежели бы ты сразу на весь табун покусился, то, надо полагать, еще сытнее страдал бы, – потягиваясь, насмехался Тимофей. Заулыбались и Ефрем с Семеном.

– Тьфу ты, тать, безбожник, – незлобно огрызнулся Савва. – Да коли бы в брюхе одном все дело-то было! Ведь дом для меня – это прежде всего матушка, батюшка, братишки, сестренки…. места где возро-о-с!.. Эх, да не понять тебе!.. Видать, из тебя всю душу шомполами-то вышибли…

Все надолго замолчали. Уже солнце поднялось над горизонтом. Пора было приниматься каждому за свое дело. Ефрем поднялся и пошел в дом. Разошлись и остальные.

В своей комнате, переодеваясь и размышляя над словами Тимофея про его сладкое здешнее житье, Ефрему вспомнилось окончание одной ханской охоты.

Тогда в окружении пышной свиты, в которой был и Ефрем, аталык возвращался в Бухару. Дорога, обсаженная пирамидальными тополями, пролегла между двух арыков, вдоль обширных хлопковых полей. Впереди и позади знатных охотников ехала отборнейшая личная дружина правителя. Дело было осенью, но дни стояли жаркие. Знатные охотники громко и весело обсуждали окончание ханской забавы. Данияр-бек был радушен и приветлив с дружинниками, среди которых было много гулямов из России. Сытые, ухоженные воины почти уже забыли, что такое гнет кроме воли правителя Бухары.

Вдруг впереди, от края поля, донесся душераздирающий вопль и затем вопли охваченной страхом толпы. Богатая свита вспрянула от неожиданности, лошади заволновались. Передовые нукеры галопом понеслись узнать, что происходит, и вскоре доложили правителю, что местный хозяин наказывает провинившихся невольников. Охотникам ничего не оставалось, как двигаться вперед. Не может же Бухарский аталык сворачивать с выбранного пути, да еще в своих владениях. Правитель махнул рукой, и процессия продолжила путь.

Подъехав, увидели лежащую ниц в пыли внушительную толпу рабов в окружении стоящей на коленях охраны. Чуть впереди отвешивал поклоны рыжебородый богато одетый детина – местный хозяин. Знатные охотники разом затихли, завидев жуткую картину.

В придорожной канаве извивались в предсмертных корчах три тела. Из резаных ран на их горлах рвались хрипы и хлестала кровь, заливая выпученные от ужаса глаза и сворачиваясь комочками в пыли на дне канавы. Остальные невольники, дрожа от страха, сдавленно подвывали умирающим.

Ефрему бросились в глаза их окровавленные пальцы. Это были сборщики хлопка. Острые, как лезвия ножей листочки хлопковых коробочек, когда созреет урожай, засыхают и твердеют, между ними-то и сидит драгоценный комочек. Непривычные к такой работе руки обязательно ранятся, когда достают его. «Значит, большая часть этих рабов здесь недавно», – подумал Ефрем.

Картина жуткой казни напомнила дружинникам-гулямам, кто они на самом деле. Бесшабашность в миг спала с их лиц, что не укрылось от Данияр-бека. Он громко и грозно спросил:

– Что здесь творится?!

Ответил хозяин:

– Повелитель, мои рабы взбунтовались, и я, в пример остальным, наказал зачинщиков, вот этих неверных. – Он показал на умиравших.

Данияр-бек морщился. Зрелище откровенного бессмысленного зверства, и, главное, на глазах его невольничьей дружины, вызвало в нем ярость. Его гулямы, не раз видевшие в боях жутчайшие сцены резни, сейчас молча хмурились.

– Что эти трое сделали? – все так же грозно допытывался правитель.

– Они… – начал было подобострастно хозяин рабов, но Данияр-бек перебил его:

– Нет, не ты! – Поискал глазами. – Говори ты, старик! – Указал нагайкой на раба со сгорбленным тощим грязным телом и с белой кошмой волос на голове.

К тому быстро подскочил один из местных стражей и ткнул невольника в бок. Тот поднял измученный взгляд на правителя.

– Я еще не стар, повелитель… мне всего двадцать годков только минуло… – коверкая слова, произнес невольник медленно хриплым голосом, сторожко поводя головой, озираясь, мол, не ошиблись ли, его ли назвали.

Данияр-бек вздрогнул, увидав изможденное лицо парня. Дружинники потупились. Всесильный аталык кожей чувствовал, как напряглись воины.

– Говори! – приказал правитель.

– Что же говорить-то… Они только пороптали, что голодны, а хозяин наш решил, что бунтуют… а они – голодные… – тупо глядя под ноги коням, как-то равнодушно сказал парень.

Все молчали, стало тихо, только слышно было звяканье уздечек и глухое постукивание копыт переминающихся коней. Правитель быстро пробежал взглядом по лицам дружинников. Он понимал, что этот местный деспот невольно напомнил его гулямам многое, чем не следовало волновать их сердца. Но знал он и то, что его страна во многом держится и на таких царьках, как этот. Он должен был сейчас выбрать наименьшее для себя зло. Он закипал гнвом. Лицо аталыка побагровело, сжатые палцы побелели.

– Этого, – наконец сказал он, указывая нагайкой на парня-раба, – я покупаю у тебя. Дайте его хозяину одну монету, большего он не стоит!

Кого имел в виду Данияр-бек, хозяина или невольника, каждый должен был понять как ему было приятнее.

– Остальных прогоните в поле, нечего им здесь торчать!

Местная стража исполнила приказ. Рабы запуганным стадом, пыля лохмотьями, удалились.

– Кто эти трое, откуда они, знаешь? – спросил парня правитель.

– Эти двое, – поводя рукой, ответил грустно невольник, – из России, как и я, тот киргиз, а кто они прежде были, я не ведаю.

Дружина хмурилась. Данияр-бек все больше ярился.

– Отправьте его в обоз, умойте, накормите и оденьте, после определим ему службу! – приказал он.

Парня увели. Дружина тихо повздыхала.

– Ну! – яростно взревел правитель Бухары, оборотясь к местному хозяйчику и вдруг огрел его плетью. – Завел невольников – заботься, чтобы они сыты были! Чтобы пользу приносили!

– Государь, – взвыл местный владыка, – я же для острастки!..

– Для этого достаточно было высечь их, а не устраивать бойню на глазах у всей округи! – орал аталык, гарцуя на коне вокруг князька и нещадно лупил его плетью.

Данияр-бек видел, что дружина довольна возмездием.

– Из-за твоей тупости и бессмысленного зверства мог настоящий бунт случиться! Глупый баран!..

Наконец, тяжело дыша, правитель велел:

– Трупы отдай их соплеменникам, пусть похоронят по обычаям… Никому из рабов не мсти! Узнаю, что ослушался, – пожалеешь!

Он развернул коня, снял с кисти ногайку и брезгливо бросил ее в лицо местного деспота. Тот судорожно поймал кнут и стал, целуя его, отвешивать низкие поклоны. Данияр-бек с видом справедливого отца поехал прочь.

Ефрем тогда подумал: «Худо придется теперь невольникам с поля. Зверь этот найдет способ за свой позор отыграться… А пареньку спасенному небось сейчас на сытой еде жизнь-то раем покажется»…

Припомнив этот случай и слова Тимофея про радости жизни, Ефрем вздохнул и вдруг вслух сам себе сказал:

– Иному и капля влаги, ежели в пустыне, более спасения души в радость, а иному и целого моря благости все в тягость!.. Это как посмотреть.

Недели полторы спустя после купания в бассейне Ефрем заметил у себя на левой руке, над кистью, несколько нарывчиков. Еще через несколько дней они вздулись и страшно чесались. Он перевязал руку – появились сильные боли. Ефрем обратился к старому узбеку, жившему неподалеку и славившемуся на всю округу как отменный лекарь и попросту мудрец.

Несмотря на вечную толпу страждущих возле его дома, он с большой своей семьей жил очень скромно. Дни проводил, принимая больных, лазая по окрестностям, собирая травы, вечерами или рано поутру приготовлял снадобья. Ефрем нередко встречал его и в библиотеке при медресе, куда оба любили ходить. Незаметно для обоих как-то разговорились. Дальше – больше. Беседы их становились обычным и приятным для обоих занятием. Старик, Мирзо-ака, нашел в Ефреме благодарного и внимательного слушателя, а Ефрем в старике – мудрого учителя. Близость к правителю помогала Ефрему отыскивать разных людей, хотя многие из них встречали его настороженно.

Ефрем показал старому Мирзо больную руку. Лекарь осмотрел ее, покачал головой и спросил:

– Ты воду из арыка или бассейна пил?

– Вроде бы нет… Купаюсь по утрам. Взял такую привычку. Бодрость в нутро добавляет. Целый день потом хорошо себя чувствую.

– Так, так! – задумчиво пробормотал старик, легонько ощупывая кожу вокруг язв.

Ефрем вдруг вспомнил руки матери, такие же мягкие и добрые с нежной, шелковистой кожей. И почему-то еще подумал, что такие же бывают у тех, кто часто месит тесто.

– Купаешься с головой?

– Да.

– Воду иногда сглатываешь или рот полощешь ею?

– Бывало.

– Все ясно! Ришта вселился в тебя.

Ефрем недовольно подумал: «Начинается! Сейчас про духов заговорит». Однако смолчал, а старик продолжал:

– Ришта – это червь такой. Родится из воды, которая внутрь человека попадает из грязных или стоячих водоемов. Потом пробирается под кожу и там живет. Оттого и зуд по коже. Иногда вылезает наружу, прогрызая кожу. Порой, кто заразится риштой, рук и ног поднять от боли не может… Бывает, и умирают люди.

– Что же мне делать? – спросил Ефрем, похолодев от ужаса, что его может сожрать изнутри какой-то неведомый гад…

– Не тужи, – улыбнулся лекарь, – не ты первый! Возьми тутовые листья, смажь их хорошенько хлопковым маслом и привяжи к язвам. Через день-два, как начнет червь выходить, ты его не тяни – оборвешь. Хуже станет. Ты ко мне беги.

– Благодарю тебя, уважаемый Мирзо-ака! Золотая у тебя голова, отец!

Ефрем достал из-за пояса кожаный кошелек, туго набитый монетами и протянул лекарю. Тот посмотрел на кошелек, потом в глаза Ефрема, взял кошелек, развязал, высыпал на ладонь несколько монет, остальное ссыпал обратно и вернул кошель Ефрему.

– Не нужно так много за простую работу.

– Не обижай, Мирзо-ака, ты мне жизнь спасаешь!

– Тебе такую помощь любой дехканин оказал бы. Здесь эта болезнь частая, ее, почитай, все знают.

– Не обижай, возьми деньги. Хорошая голова должна быть хорошо украшена.

– Вот тут я с тобой не соглашусь!

– Почему же?

– Разве у всех полководцев головы хорошие?

– Нет, но…

– То-то! Нет ни одного полководца бедняка… Их ремесло убивать, а мое врачевать, а украшены мы по-разному.

– Я хоть немного исправлю этот порядок…

– Тихо, тихо, – зашептал с улыбкой лекарь, – порядок этот от Всевышнего, значит, ты богохульствуешь. Аллах награждает меня за труды душевным покоем и уважением людей, а на пропитание мне хватит и того, что я себе оставил.

– Ну, сколько тебе хватит, ты решишь сам, а я тоже знаю: в Коране сказано, что щедрость – это не грех!

Ефрем сунул в руки лекарю кошелек и поспешно удалился. Отойдя шагов на двадцать от дома старика, он обернулся. Тот стоял у калитки и раздавал деньги больным и нищим, день и ночь отиравшимся в пыли у дувала доброго врача. «Боже ты мой, велика сила Твоя! – подумал Ефрем. – Сколько зла на земле, а везде сыщется такой вот жалельщик чуть ли ни за весь белый свет!..»

Недели через две Ефрема и товарищей его, так же захворавших, старый лекарь вылечил окончательно. С тех пор, как велел врач, они пили только чай или кипяченую воду и научились отличать чистый водоем от опасного.

Старый лекарь и Ефрем подружились крепче. Мирзо-ака многое рассказал и показал молодому русскому рабу-вельможе такого, что он сам долго еще выведывал бы. Через руки старика проходили многие, и сановники в том числе. Между тем в русский город Вятку с караванами регулярно уходили подарки.

* * *

Однажды Ефрем спросил старика Мирзо:

– Отчего правитель Бухары не пользуется услугами местных лекарей, тебя, скажем, весьма искусного в своем деле, а приглашает иноземных?

– Так оно и есть. И сейчас, вопреки законам веры нашей, аталыка лечит индийский врач. Только слух есть, что вовсе и не индус он, будто бы еврей из Каликутта.

– Как так, ведь и аталык уверен, что он индус.

– Я сказал, что слух есть… – Помолчал, подумал и добавил: – В конце концов не в том дело, кто он. Довольно того, чтобы дело свое знал.

– Он вроде бы неплохой лекарь.

– Верно, только и у здешних ему есть чему поучиться.

«Видать, гордыня-то и в тебе иной раз заговаривает», – подумал Ефрем. Вслух спросил:

– Чем же так приглянулся аталыку тот лекарь, как думаешь?

– Думаю я лишь тем, что иноземец… Ты, я верю, не выдашь меня… За свой век я повидал немало правителей и ханов. Бывал я в Персии, в Самарканде, в Коканде, и во всех землях до Китая. И везде видел одно и то же. У ног властителей всегда много чужеродных помощников… Ты не обижайся! Может, у тебя на родине не так?

Ефрем улыбнулся.

– Так, так. Но отчего сие?

– Вот видишь. Я это давно знаю от купцов и наших священников, бывавших в России… – Старик помолчал и продолжил: – Не стоит искать смысла больше, чем он есть. Кого пуще всего должен бояться властелин, внешнего врага или соперника из своих?

– В любом стаде, – раздумчиво ответил Ефрем, – за старшинство жестокая драка идет. Но стоит появиться вовсе чужаку, вмиг распря прекратится и все на него оборотятся.

– То-то! – Многозначительно поднял палец старик. – А ежели приласкать чужака? Обласканный чужой крепче будет держаться руки дающей… Для всех он чужак, и его благоденствие в руках властителя. Вернее слуги и не сыскать. Он и для своих кнутом станет. Ну а если бесполезным или вредным окажется – заменить просто. Искателей золота везде много.

– Выходит, ты и меня таковым мыслишь? – грустно спросил Ефрем.

– Ты не обижайся. Так устроен мир. Каждый защищается тем, чем может и как может…

– Значит, аталыку стоит опасаться местных вельмож и местных помощников, у них ведь кругом могут быть сообщники. Всюду свои – родственники, друзья… У иноплеменников только одна опора – правитель… Значит, иноземцу выгодно внушать окружающим, что он лучше, а властелину это оправдание, что именно поэтому он не прибегает к помощи своих?

– Вот оттого со временем и укрепилось в головах людей наших, будто все, что, из дальних стран – то диковиннее и непременно лучше свего.

«Выходит, и я этим воспользовался, – подумал Ефрем. – Но ведь точно так же может действовать и лекарь аталыка, коль ему вздумается».

С того времени Ефрем начал присматриваться к врачу правителя, думал: «Кто он? Ежели чей-то подсыл, то чей? С кем соперничать придется ему, Ефрему Филиппову? Зачем он здесь? Сопнерник ли? Чего можно ждать?»

Неожиданно Ефрему напомнил о себе зять аталыка, Ходжа Гафур. Махнув было на бывшего раба своего рукой после долгого его прозябания, он сильно пожалел об этом после стремительного возвышения Ефрема. Но время было упущено, и Гафур действовал осторожно. При встречах с Ефремом был ровен, ничего не требовал, иногда даже предупреждал возможные его мелкие оплошности. В основном в правилах здешнего этикета. Словом, не пропадал из вида, но и взор не мозолил.

И вот, застав как-то Ефрема в саду, ходжа Гафур подошел к нему. Ефрем почтительно поклонился, Гафур ответил легким кивком. Потом, якобы спохватившись, что с важным вельможей встретился, стал полушутовски раскланиваться. Ефрем понял и принял игру.

– Что ты, уважаемый ходжа, что ты! Это я должен вечно бить тебе поклоны за твое участие в моей судьбе! – Подобострастно, еще ниже стал кланяться Ефрем.

Гафур весело рассмеялся. Ефрем льстиво подхихикнул.

– Ты действительно умный человек, Ефрем. Я рад, что не ошибся в тебе. Ты хорошо, а главное, быстро усвоил приемы дворцовой лести.

Тон у Гафура был покровительственный.

– Хорошая школа, – улыбнулся Ефрем.

Гафур снова засмеялся уже более искренно и обнял его за плечи. Вдруг жестко спросил:

– Ты имел в виду дворец?

– Я имел в виду собственную судьбу, в которой были и тяжести, и светлые дни дружбы.

Ефрем говорил ровным тоном с едва заметным подобострастием. Убавив строгости в голосе, Гафур заговорил тихо, ровно, дружелюбно:

– Похвально, что ты ценишь внимание друзей… А скажи мне, друг мой, ведь ты не отрекся от старой дружбы?

– Как можно!

– Тогда скажи мне по дружбе, как человек приверженный наукам, много ли необычного узнал ты, будучи в Бухаре?

Ефрем насторожился и стал длинно объяснять, соображая, куда клонит хитрец:

– О, конечно, уважаемый друг мой! Например, как растят особых червей и получают шелк, как растет рис… В библиотеках медресе, у почтенного муллы Карима, я научился правильно читать персидские стихи… Вот послушай:

Не хмурь бровей из-за ударов рока.

Упавший духом гибнет раньше срока.

Ни ты, ни я не властны над судьбой.

Мудрей смириться с нею. Больше проку!

– Омар Хайям! – подняв вверх раскрытую ладонь, быстро сказал Гафур.

– Верно, он – муж великой мудрости!..

И с другом и с врагом ты должен быть хорош.

Кто по натуре добр, в том злобы не найдешь.

Обидишь друга – наживешь врага ты,

Врага обнимешь – друга обретешь.

В тон Ефрему ответил своей декламацией Гафур и продолжил:

– Знаю, знаю, что ты преуспел во всем… Вот видишь, выходит я двойную пользу принес. Правитель имеет хорошего чиновника, а твой ум получил новые знания.

– И это я очень ценю! – сказал Ефрем, прижимая правую руку к сердцу и кланяясь ходже.

– Ценишь? Тогда скажи, пожалуйста, все ли готово к походу на Мерв и когда он наконец состоится?

Ефрем понял – жадность зятя правителя вынуждает его заранее разведывать возможность трофейной и торговой поживы.

Город Мерв на берегу реки Мургаб был вот уже две тысячи лет центром большого благодатного оазиса на южном краю пустыни черных песков – Кара-Кумов. Бухарское ханство, само не единожды попадавшее в вассальную зависимость от Персии, тем не менее постоянно соперничало с ней за обладание этим важнейшим пунктом Великого шелкового пути. Еще Александр Македонский дотягивался до него, стремясь от Индии до родной Македонии все важные вехи этой дороги изобилия взять под свой контроль. Во все века этот оазис был причиной войн и раздоров, руслом для потоков золота и рек крови.

Ефрем ничем не рисковал, открыто обсуждая этот поход с Гафуром по простой причине. Глава похода – сын бухарского аталыка Шах-Мурад не таясь открыто набирал в этот поход войско. Ефрема приставили к нему вроде няньки. Аталык велел Ефрему ни во что не вмешиваться, кроме личной безопасности наследника и советов, ежели тот попросит. Бухарский правитель как лев давал своему львенку поиграть в охоту с живой дичью.

Сейчас Ефрем подыгрывал Гафуру потому, что, демонстрируя дружбу с ним, он не имел отказу и снимал подозрения с себя, когда регулярно с гафуровыми торговыми караванами отправлял свои «гостинцы» батюшке в Вятку. Причем делал это уже не таясь, но шифровал все по-старому.

– Когда я докладывал правителю о приготовлениях, то предложил использовать для сбора и вывоза добычи твои караваны и людей. Ты уж не обижайся, уважаемый ходжа, что я без твоего ведома. Впрочем, стоит тебе пожелать – и я не трону твоих верблюдов и людей…

– Ну, этого не надо делать, – довольный, снисходительно возразил Гафур, – я рад буду, что смогу оказать такую скромную услугу нашему правителю…

К ним приблизился слуга и передал Гафуру повеление Данияр-бека явиться.

– Может, за этим и вызвал меня аталык?

«Друзья» расстались.

Поход на Мерв был неудачным. Горожане защищались отчаянно, смело и умело. Шах-Мурад вынужден был отступить. Его войско возвращалось домой через пустыню. Иного пути не было. Жара, безводье, скудные запасы корма для лошадей были страшной угрозой для любого войска. Не выдержав испытаний, оно могло перестать повиноваться. В таком случае все зависело от воли военачальника. Сын Данияр-бека ее и проявил.

Когда отошли от Мерва на три дня пути, налетел «афганец» – песчаная буря. Сильный, раскаленный, будто в парной, ветер незаметно подкрался со стороны Афганистана. С юга небо заволокло красной пеленой. Потом в воздухе начали носиться мелкие песчинки, забивая глаза, уши, нос и рот. Песок проникал под одежду, в обувь. Постепенно ветер крепчал, начинал звенеть в ушах, выть на все лады. Дышать становилось все труднее, порой казалось вообще невозможно.

В середине войска вдруг началась паника. Там оказались молодые воины, первый раз попавшие в песчаную бурю. Песчаный ад только начинался. Зрелище грандиозное и для суеверного человека невыносимое. Несколько человек заметались как безумные. Паника вот-вот должна была передаться другим. Это было бы концом если не для всех, то для многих. В это мгновение к мечущимся людям, нещадно понукая испуганного коня ногайкой, прискакал Шах-Мурад. Выхватив из ножен саблю, он стал ею плашмя лупить паникеров, а одного, в безумии страха ухватившегося за уздечку его коня, рубанул, не колеблясь, по шее… Брызнувшая на остальных кровь заставила воинов очнуться, паника прекратилась, и люди стали понимать и исполнять команды начальников.

Шах-Мурад распорядился поставить войско вкруг. Сначала уложили на песок верблюдов, за ними лошадей, между лошадьми и верблюдами укрылись люди. Несколько небольших пушек, воду, провизию и фураж расположили внутри круга. Так что и после бури войско осталось бы боеспособным.

Люди успели лечь на горячие барханы, забившись под брюха животных, и замотать головы кто чем мог, когда пустынный суховей смешал небо и землю в одно черное облако и на целый день превратил для них весь мир в ад. Перестали существовать отдельно небо и земля. Всюду был песок…

Буря стихла только к ночи. Люди выбирались из-под барханов, будто привидения из-под земли. Поспешно разгребали песок руками, помогая товарищам и животным… Вскоре посреди пустыни замерцали костры из саксаула, припасенного загодя.

Шах-Мурад обходил войско и лично следил, как воины располагались на ночлег. Ефрема он взял в сопровождение. Охраны не было. Шли вдвоем.

Шах-Мурад знал, что обо всем увиденном его провожатый обязан будет доложить Данияр-беку – приказ, но никакого недовольства не выказывал. И все же Ефрем был предельно напряжен и внимателен. С виду добродушный юноша, Шах-Мурад за весьма короткий срок всеми неправдами сумел умертвить всех своих родственников, могущих претендовать на наследство Данияр-бека.

Ефрем за время похода не раз убедился, что юный воитель очень расчетлив и весьма рассудителен, и сделал вывод, что ежели кого Шах-Мурад не расценит себе соперником, тот может долго и счастливо процветать в его тени, пусть даже и под неусыпным доглядом. Но и в тень эту попасть было нелегко.

Более двух часов ходили они по лагерю. Сочтя, что все налажено и устроено как нужно, Шах-Мурад со спутником направился в центр лагеря, к своему большому шатру. Еще издали Ефрем уловил вкуснейший аромат плова. Слуги приготовили его из свежей баранины. Ефрем, едва отведав однажды это кушанье, влюбился в него. Теперь, стоило учуять самый слабый аромат бухарского плова, он еле успевал сглатывать непрошеную слюну. Шах-Мурад, заметивший это сейчас, посмеивался над своим провожатым. Ефрем, улыбаясь сладко, потянул носом воздух и, жмурясь от предвкушения, выдохнул:

– Ну до чего же знатная эта пища – пло-о-в!.. Ничего вкуснее его нет на всем белом свете!

– А ваши, русские кушанья как же?

– Наши?.. Тоже очень вкусные и разные… Но в плов я влюбился, как в женщину… Золотистый жир на белом как лебединое перо рисе – это… как розовое масло на тонком стане молодой красавицы! – Ефрем закатил глаза, словно вот-вот лишится чувств. – Когда подносишь кусочек ароматного мяса к губам, то все приятнейшие запахи словно обнимают тебя, а когда кладешь его в рот, то на языке ты чувствуешь и жаркое, и вместе с тем нежное, сладкое и обжигающее прикосновение… М-м-м, так, наверное, ласкает поцелуями только юная красавица!..

– А ты будто не знаешь таких ласк? – широко улыбаясь, усомнился юноша.

Словно пьянеющий от грез, Ефрем с жаром прошептал:

– Клянусь Всевышним, мне, недостойному рабу твоему, не довелось еще испытать женских сладостей, но думаю, ежели был бы сейчас выбор между пловом и какой-нибудь прелестницей, – я бы выбрал плов!

Мурад раскатисто расхохотался и сквозь смех сказал:

– Ну ладно, ты так вкусно говоришь о плове, что и я не на шутку захотел есть. Пойдем ко мне, угощу тебя. А ты доложишь отцу обо мне все как надо! А?.. Доложишь?

– О-о-ох, – закатывая глаза, продолжал Ефрем. – Мой господин, твой отец и ты – для меня одно целое! Я вижу в тебе достойнейшего его преемника. Благая будет та земля, где у хорошего отца есть замечательный сын!

– О-о, я вижу, ты не только наш плов полюбил. Ты и порядки наши неплохо усвоил, – хитро прищурился Мурад и приказал слугам у шатра:

– Эй, принесите нам воды для омовения рук, а то мой друг, боюсь, умрет раньше времени или от голода, или от усердия!

Оба расхохотались.

Они ужинали вдвоем в просторном шатре. «А он оценивает меня впрямь, как любимчика своего отца, – подумал Ефрем. – Надо думать, и ты доложишь обо мне Данияр-беку, как я о тебе. Вот и хорошо, вот и поужинаем!»

Загребая щепотью душистую баранину с золотистым в жиру ароматным от пряностей рисом, Ефрем блаженно жмурился, закатывал глаза, мычал от удовольствия и каждый раз, смачно причмокивая, облизывал каждый свой палец, качал головой, потом вытягивая губы гузкой, блаженно выдыхал.

– Глядя, как ты вкусно ешь, – усмехаясь, сказал Шах-Мурад, – и сытый проголодается.

– Бухарский плов способен затмить любой рассудок. Ты знаешь, я сейчас придумал нечто. Вот слушай. На моей родине, в лесах живет такая птица. Глухарь называется. Когда приходит пора птичьей свадьбы, она только от одного предвкушения удовольствия глохнет. Тогда на нее охотиться – одно удовольствие: ничего не слышит и не понимает. Бери хоть голыми руками. Глохнет от счастья. От того и зовем ее глухарь.

– Знаю, знаю. У нас эта птичка тоже водится. Ты к чему это клонишь? – предвкушая шутку, улыбаясь, спросил юноша.

– А вот к чему, господин. Что ежели взять да использовать такую хитрость в войне. Готовим гору плова, как можно больше пряностей туда кладем, для пущей пахучести, и оставляем его на поле, а сами прячемся неподалеку. Противник набрасывается на этакую вкуснотищу, немеет от счастья и… мы берем его голыми руками!

Мурад хохотал:

– А они самих завоевателей вместе с пловом не сожрут ли?!.. А то не заметят и уплетут…

– Не-ет, мы не вкусные, нас выплюнут, а вот лошадей и верблюдов могут – жалко…

Бухарскому наследнику было весело. Молодой, задорный, он жаждал постоянного движения. Ему нравились в этом русском гуляме деловитость, воинская умелость и его спокойная, незлобивая ирония. А еще энергия этого недавнего раба. Он успевал все и везде. На все имел свое мнение, но высказывал его только тогда, когда просили, и умел при этом никого не обидеть.

Просмеявшись, Мурад спросил Ефрема:

– Я знаю, что ты весьма ученый человек, нередко бываешь в библиотеках при наших медресе. Скажи, много ли ты видел чертежей разных стран и земель?

– Да, мой господин, мне так предписано службой.

– Мне вот не предписано, но я тоже этим занимаюсь… Скажи, обратил ли ты внимание, что великие создатели держав чаще расширяли свои пределы все-таки в сторону слабых соседей?

– Это и понятно… – начал было Ефрем.

Мурад перебил:

– Верно, верно. Сильный противник не даст далеко продвинуться – это так! Но обрати внимание, что после смерти великих завоевателей, державы, ими созданные, чаще начинают рушиться именно со стороны тех самых слабых, когда-то покоренных.

Ефрем помолчал, потом неспешно заговорил:

– Что означает – покорить, неважно, слабого или сильного? Заставить под страхом смерти слабого работать на себя? Или убить сильного, чтобы завладеть его имуществом? А что вообще значит – быть сильным?.. Кто-то считает, что много войска – это сила. Кто-то мудрость почитает больше меча.

– Авицена, Сократ, Рудаки были мудры, но это не спасло их от насилия! – горячо воскликнул Мурад.

– Но и державу Великого Искандера ничто не удержало от распада после его смерти. Даже великая его армия развалилась.

– Выходит, есть сильная рука – есть держава! Нет такой руки – нет государства! Так или нет? – спросил Мурад, вцепившись горящим взором в собеседника.

– Как говорят древние книги, в давние времена соседствовали на земле эллинов государства, где правили в одних цари, в других – правителей выбирал сам народ. Но от распада и гибели их не спасло ни то ни другое.

– Так в чем же причина? Что должно сделать, чтобы держава не рушилась?

– Я не смею давать тебе советы, мой господин…

– Брось, Ефрем, придуриваться. Если бы я не хотел, то и не спрашивал бы тебя, и не сидел бы ты тут со мной. К тому же тебе велено помогать мне, советы давать. Вот и учи меня тому, что сам знаешь.

Ефрем улыбнулся:

– Спасибо тебе, мой господин, за добрые слова. Пусть Бог даст тебе много лет процветания…

– Пусть, пусть даст, я не против. Ты ответь мне на мой вопрос, – нетерпеливо требовал юноша.

– Думаю, что когда люди, в державе живущие, видят в правителе хотя бы защитника их домов, имущества и жизней своих, они с охотой будут ему служить. Те же, кто еще и приумножит свое имение благодаря трудам своего повелителя, будут дорожить той державою. Чем более таких жителей – тем крепче держава… Ты вот посмотри на воинов-гулямов. Ведь те из них, кто находит о себе заботу, и служит исправно, а те, кто ее не имеет, – бегут.

– Верно это, но то, что хорошо гуляму, воину или вельможе, то не всегда подходит дехканину, торговцу, ремесленнику и даже иному из знати. А куда деть жадность иных? Им чем больше даешь, тем злее аппетит…

– Наверное, искать то, что всем им одинаково дорого без понуждения, независимо от того, кто он в державе: пастух или сановник.

– То-то, это самое «одинаковое» так просто не сыскать. Каждый видит справедливость по-своему. Чем соединить все эти правды?

– Наверное, тем, что называется мудростью правителя. Держава, я мыслю, не обширностью крепка, а тем, как в ней жизнь устроена. Кого в ней более, довольных или недовольных. А главное – дорожащих своим довольством, то есть знающих. Тупая скотина дорожит только той лаской, которая кормит без труда. А подкормить такую скотину может всякий…

Мурад молчал, только посверкивали его глаза, словно высматривали что-то вдали еще не ведомой никому будущей жизни. Он неистово жаждал ее.

Тогда не знал никто в мире, что этот сегодняшний юноша через несколько лет силой объединит всех узбеков в одно государство, первое в истории узбеков как таковых. Но он не пойдет дальше узбекских пределов, дав тем самым укрепиться им как единому народу и остаться им навсегда.

* * *

Подготовка к походу на Мерв и сам поход позволили Ефрему составить и отослать на родину подробное описание тех мест, вплоть до трав и климата, а главное – военную обстановку Закаспия и всей Средней Азии. Потемкин получил еще одно подтверждение, что Персии, например, сейчас не до русско-турецких склок. Ей бы своих вассалов удержать и свой участок Великого пути не потерять. А Турция ей в этом не друг, а враг. Поэтому на кавказском и азиатском рубежах с защитой вполне могли справиться казаки, а русской армии в пору было с Портой и Европой разбираться.

Выполняя многочисленные поручения Данияр-бека, Ефрем исколесил все Бухарское ханство. С военными походами и дипломатическими поручениями бывал у многих соседей Бухары. Успел узнать многие тайные и явные помыслы здешних владетелей. Все эти помыслы сводились к одному – больше захватить. И всюду объяснялось это желание заботой о своих людях и благе государств.

Вникая в уклад жизни в Бухарском ханстве, Ефрем отметил, что в хозяйстве здесь использовали много невольников. Однако рабов из самих бухарцев было ничтожно мало. Худо, но действовал закон, запрещавший делать рабами не то что единоверцев-мусульман, а именно соплеменников. Хотя за долги или за провинности в рабы мог угодить кто угодно из местных жителей. Особенно ежели долги или провинности были перед казной. Тогда муллы и улемы – хранители чистоты заветов пророка – усердно закрывали глаза на такие прегрешения. И все же здешние правители старались не сильно раздражать чувства местных верующих. Все, кто мог, предпочитали покупать рабов привезенных. Вот тут уже никто не обращал ни малейшего внимания на вероисповедание невольника. Он все равно был в Бухаре чужой. И ему все были чужими. Он был вещь, хорошая или не очень, но вещь, хозяйственная необходимость. Как, к примеру, кетмень, только ходячий и говорящий. А коли так, то в обращении с вещью не было ни бессмысленного зверства, ни особенного сочувствия. К рабу относились как к предмету: когда он нужен – интерес; в моменты ненадобности – полное забвение. Было здесь много роскоши и еще больше нищеты.

Серединка между ними была тощенькой. А равными в нищете здесь оказывались многие. Дехкане своей земли не имели. Были почти все в долгах у беков, военных чиновников, просто чиновников, ростовщиков, духовенства, торговцев и всех, кто умел хоть как-то надувать темных крестьян.

Процветание любого государства всегда относительно. Богатая казна согревает первыми тех, кто ее в своих руках держит, а те, кто в нее вносит, всегда отрывают от себя. Сколько оторвут от себя одни и станут в имуществе ближе к невольникам, и насколько сильно станут греться от этого другие, не зависело даже от хана. Сам хан считался с теми и с другими даже когда менял одних и других местами. Все зависело от нужд самой казны…

Ефрем видел эту картину дома, на родине, увидел ее и здесь, казалось, в другом совсем мире. Все чаще стал он задумываться над тем, что же считать благом для государства. «Выходит, что и в России все на самом деле рабы, называются только по-разному… Крестьянин у помещика или у казны есть раб, барин – у царя и у казны, чиновник – у царя и казны, солдат – у царя и казны, а сам царь от армии так зависит, что без дарений всяческих своим воеводам не проживет ни дня….и армия без царя – ничто. Все вместе опять от казны живут. А казна – от того, сколько у кого оторвать сможет. Вот и замкнулся круг… Не лучше и здесь… Но отрывать бывает уже не от чего… Тогда соседи сыщутся, чтобы было кого винить и казну за счет кого пополнить… Неужто круговой этот грабеж и есть суть само государство и благо для него есть казна?..»

Одолевали Ефрема такие мысли, но он гнал их, безбожными считал.

«Бог выше всяких разумений. Он сам есть высший разум. Не может Господь устраивать мир порочным… Это люди видят только то, что легко заметно. Суть божественного не всем открыта… Познание сути его – многотрудное и не всем доступное дело».

Однако то, что Ефрем видел каждый день, снова и снова возвращало его к крамольным рассуждениям. Все чаще задумывался он о справедливом устройстве государства. Ефрем тогда прибегал к помощи муллы Карима, друга ходжи Гафура. Мулла был человек высокой образованности и ума, и по просьбе Гафура помогал Ефрему в познаниях восточных языков при переводах и вообще просвещал его по части обычаев местных народов и ближних стран.

Мулла был совсем не такой, каким его представил Ефрему ходжа Гафур. Деньги, которые выпрашивал мулла у знати, он почти все тратил на помощь бедным и сиротам. Мулла бывал в Китае, Индии, Тибете, Персии, России. В Багдаде он читал древние манускрипты по истории, богословию и медицине. Медицину же он изучал и в Тибете, и в Индии, и в Китае…

В России, в Казани, в Уфе он многое узнал о европейской науке, о православии от просвещенных татарских мулл и русских монахов. Он даже пытался уговорить бухарского аталыка дать ему денег на то, чтобы создать особое медресе. Из детей-сирот он смог бы подготовить хороших чиновников для ханства. По его мнению такие чиновники не были бы связаны многочисленной родней и, значит, уменьшилось бы жуткое казнокрадство. Но, «видно, время для этого еще не пришло», как говорил сам мулла Карим. Карим-ака, так уважительно его называл бухарский правитель, уповал в своих государственных прожектах на будущее и на будущего бухарского хана, которым он, не скрывая, считал не нынешнего мальчика, поставленного на престол аталыком, а сына Данияр-бека, Шах-Мурада или, как называл его в своих донесениях в Россию Ефрем, – Шамрат-бека. Аталыку льстило, что не ошибся он в собственных мечтах о Мураде, любимом из десяти своих сыновей. Но открыто он не опровергал и не подтверждал мыслей муллы.

Старика Карима уважали и боялись. Он же был тверд в своих убеждениях, но не навязчив, добр со всеми, не подобострастен перед сильными… Кариму приглянулся бывший невольник Гафура. Он понял, что Ефрем не обычный человек. Мелькала было мысль, что Ефрем может быть подослан, но ничего особенно значимого для шпионажа в Бухаре мулла не видел. Поэтому воспринял он Ефрема просто как невезучего парня. Привычка муллы Карима принимать участие в судьбах обиженных, помогать людям, особенно одаренным, позволяла Ефрему вызывать иногда муллу на долгие и откровенные беседы.

Как-то Ефрем просил муллу Карима ответить на вопрос – что есть справедливое царство? Карим-ака долго не отвечал, Ефрем ждал с почтением. Наконец старик глубоко вздохнув, сказал:

– Счастливое царство, говоришь?.. В Багдаде я долго изучал древние грамоты и манускрипты. Мало кто помнит и, главное, хочет помнить то, что делалось на свете до нашего прихода в этот мир… Да!.. Когда люди не хотят учиться у своих предков, они становятся мелкими воришками, жадными и быстро глупеют. Верят в то, что есть некое лекарство сразу от всех болезней или ищут некое счастливое царство, где все за них сделано, а им остается только плоды срывать и вкушать. Забыли люди, что Бог изгнал людей из рая для того, чтобы трудились сами. Потому и беды все…

Лет уже с тысячу, наверное, или даже более прошло с той поры, когда в великом городе Багдаде правил шах Кавад. И был у того шаха визирь Маздак. Всякие напасти испытывала тогда Персия: и войны, и мор, и голод случались часто. Но все равно богатой считалась тогда Персия. Казна была полна, и были несметно богаты ее визири и прочие вельможи. Только вот остальные люди умирали от голода.

Стал народ роптать. Да так, что государству грозил великий бунт и развал. И сказал тогда визирь Маздак, что зло все от неправильного разделения богатства. Одни придавлены горами золота и еды, а другие сохнут и умирают от нищеты. Надо, сказал Маздак, отобрать у богатых и дать бедным, так, чтобы всем поровну было.

Шах Кавад послушался визиря и сам же был схвачен им, как самый богатый в государстве. Кровь в Багдаде полилась рекой. Сторонники визиря и не думали ни о каком народе. Они обогащались сами. Грабили, оправдываясь заботой о нищих, которых тоже убивали, если они покушались на новых хозяев… Тем же, для кого все затевалось, оставили прежний кнут!

– Погибло царство?.. – нетерпеливо спросил Ефрем. – Ведь вроде хорошо, когда и неимущему перепадает от излишества богатого? Не так ли?

– Хорошо – это когда от души идет подаяние, как велит всемогущий Аллах. А лучше – когда от собственных трудов. А грабеж – он всегда грабеж. Кого бы ни коснулся… Что же до царства того, то нет, не погибло оно. Сын шаха Кавада принц Хосров набрал воинов из степных кочевников, стал во главе нового войска, схватил Моздака и повесил его. Сторонников проходимца частью казнили, часть из них разбежалась, увезя награбленное. Хосров заставил людей трудиться, и все вернулось в привычное русло…

– Так, значит, вернулись к тому, что снова и голод и мор и… прочие беды, а несчастий меньше не стало? А государство, выходит, вроде и богато, а народ в нем несчастлив? Так что же это такое – благо для государства?

– Я вижу благо только в одном – это исполнение Божьего закона. Всем воздать поровну не получится. Аллах так устроил, что в человеке есть все: и подлость, и жадность, и благородство. Сам человек должен по велению души ограничивать себя в соблазнах, гнать от себя зависть и злобу, тогда только и наступит царство добра.

– С какой же стати люди станут отказываться от богатств добровольно? Ведь сей же час найдутся такие же моздаки, чтобы поживиться.

– Чтобы этого не произошло, надобно учить людей добру с младенчества… Ты спрашивал, что есть добро для государства? Я полагаю – знания. Ведь ежели человек знает, что более одной меры пшена он не съест, как бы ни старался, он не станет делать это. Тогда он, оставив себе необходимое, отдаст лишнее нуждающемуся. Но сделает это добровольно, по закону Аллаха… Только просвещенный человек искренне не сожалеет об утрате земных благ.

– Скажите, многоуважаемый Карим-ака, ведь среди знатных и богатых людей тоже много просвещенных…

– Э-э-э, мой юный друг, не путай вес книги с весом знаний, в ней содержащихся! Знать, что на повозке можно перевозить груз и тянуть эту повозку – не одно и то же!.. Я побывал на твоей родине в России и видел, как считающие себя просвещенными ваши вельможи своих же соплеменников держат рабами… Священники ваши в монастырях день и ночь усердно молят Бога как и все верующие на земле, провозглашают равенство и братство единоверцев, а за стенами храмов имеют рабов из своих же братьев по вере!

– А разве в здешнем царстве нет рабов-мусульман? – возразил Ефрем.

– Но не у духовенства!.. Впрочем, я считаю, что раб – это плохой работник и плохой друг… Не обижайся, я не имел в виду тебя, и «плохой» – это не к человеку относится. Я имел в виду плохой – значит, делающий все без радости. Какая для раба радость в ласках от кнута – только страх. А страх опасен как в бою, так и в работе. Страх не поощряет мысль, он ее убивает. От страха человек только тупеет, а труд тупого всегда мало полезен…

Карим-ака замолчал и задумался. Ефрем ждал. Наконец мулла снова заговорил.

– Ты когда-нибудь замечал, как ведут себя животные с хозяином? Скажем, собака. Если ее битьем заставят выполнять приказы, она все будет делать медленно, озираясь, словно боясь ошибиться. Пес же, который воспитан в любви и ласке, сам вприпрыжку бежит и предлагает все свое умение и радуется каждому ласковому слову, не то, что лишнему куску!

– Да, – подхватил Ефрем, – умелый хозяин коня так выучит, что тот и ляжет и замрет, ежели надобно, пускай рядом хоть волки. По одному тихому свисту поймет, куда подойти и как встать требуется.

– Верно! А забитая лошадь – просто тупая кляча… Так не разумнее ли научить человека лаской, чем погонять кнутом… Вот и думай сам, что считать благим делом для отечества, а что только кажущимся благом.

Снова оба замолчали. Карим-ака медленно перелистывал пергаментные листы толстенной книги, лежавшей перед ним на специальной изогнутой подставке. Он изредка приостанавливался и внимательно вглядывался в лицо Ефрема. Тот некоторое время неподвижно глядел перед собой, не мигая, потом снова спросил:

– Это вы сказали о деле внутри царства, а как быть с тем, что царства между собой ужиться не могут? Ведь друг у друга земли воюют, имущество грабят… Коварствам и пакостям между царствами нет числа.

– Ты задаешь мне вопросы, словно я пророк и предсказатель, – усмехнулся старик.

Ефрем попытался было оправдаться, но Карим-ака жестом остановил его, ласково улыбаясь.

– Не на все вопросы я знаю ответы, но твердо верю в то, что благо на земле в полной мере познает лишь тот, кто трудом своим живет и чтит Бога. Грабеж соседа, даже удачный, повлечет только жажду мести у обиженного. Значит, нужно будет ограждать себя от его гнева. А это бывает дороже, чем все украденные богатства… Знать и уважать соседа всегда выгоднее. Только настоящее познание друг друга позволяет соседям ладить… Но познание этих простых истин не скоро, я думаю, овладеет умами людскими…

После таких разговоров Ефрем чаще задумывался о том, что желание добра всем людям в тиши ученой библиотеки – одно, а когда коварство, обман и жадность правят миром – другое. Не всегда получалось, не причиняя вреда, делать добро.

Он достиг на службе у правителя такой высоты, что ему позволили входить во дворец и к правителю, когда понадобится. Слуги всех рангов склонялись перед ним, старались услужить. Он уже привык к этому. Но однажды он обнаружил иное внимание к себе, неведомое ранее, пугающее и манящее вместе. Ключница ханского дворца, молодая персиянка, статная красавица, стала особенно часто попадаться ему на глаза.

Аталык в свое время возвел на Бухарский ханский престол трехлетнего мальчика, которого отдал на попечение служанок-рабынь. Среди них выделялась одна, по имени Гюльсене. Она хоть и была еще совсем ребенок, но маленький мальчик-монарх привязался к ней как к матери. Гюльсене отнеслась к нему как к маленькому братику. К тому же девочка была с твердой волей и характером. Поэтому очень скоро все признали за ней старшинство среди слуг дворца. Так она и стала ключницей – юной экономкой. Как она с ее красотой убереглась от посягательств властителей, один Аллах ведал. Но Гюльсене боялись все, кроме аталыка, который был доволен ее работой, а до остального ему дела не было.

На Востоке женщины взрослеют рано, а Гюльсене несколько перешагнула обычный возраст замужества. Она как все девушки, тоже грезила о единственном кумире из волшебной сказки. Ее страстность искала выхода. Она была готова пасть в объятия любимого без оглядки, только бы он явился… Во всем мире с одинаковой охотой принцессы и золушки готовы стать рабынями, а принцы и свинопасы рабами своих избранников или избранниц, когда приходит их пора. Пришла такая пора и к Гюльсене…

Когда она впервые увидела молодого высокого широкоплечего русского вельможу, он показался ей именно тем заморским принцем из сказки, которого она ждала. Ее охватило желание владеть им и одновременно быть у его ног. Она ничего не могла с собой поделать. Ее постоянно тянуло попасться на глаза ему. И если удавалось пройти мимо него, пусть и незамеченной, или, тем более, поймать его взгляд – счастья тогда хватало ей на долгие дни и ночи грез. Потом было долгое и трепетное ожидание новой встречи, сильнее прежнего.

И вот, в одну из таких «случайных» встреч Ефрем тоже испытал нечто, вдруг пронзившее его всего – и мозг, и тело. Он увидел устремленный на него взгляд, где угадывалось все: зов, покорность, тоска, нежность, отчаянность, нетерпение и радость. Удивительно красивое лицо персиянки покрывалось румянцем смущения, который тут же сменяла бледность страха. На смуглой коже румянец всегда особенный, чуть приглушенный и оттого манящий, а бледность делает кожу сероватой и оттого пугающей.

Губы Гюльсене трепетали будто силились что-то сказать, но говорили только глаза. Они молили о чем-то, звали, требовали и страшились одновременно. Эти глаза заглянули глубоко в сердце Ефрема, туда, куда спрятал он давно свои горячие молодые желания. Вот туда и проникли эти глаза, сразу захватив всего Ефрема с душой и телом его, полностью и навсегда.

В это мгновение они полюбили! Весь мир для них в этот миг канул в небытие. Были только они двое. Они любили!.. Они стояли близко друг к другу, в одном из дворцовых переходов. Их никто не видел. Вдруг глаза Гюльсене стали влажнеть. Все, что она боялась произнести вслух, с отчаянием и одновременно с радостью, стало тихо выливаться из ее глаз крупными чистыми слезами.

– Что ты, – робко спросил сдавленным голосом Ефрем, – обидел кто?..

Он протянул обе руки ей навстречу. Она тоже, поддавшись порыву, протянула к нему свои, шагнула к нему и прижала его ладони к своей полуоткрытой, тугой груди. Это произошло машинально, так быстро и неожиданно для обоих, что Ефрем задохнулся и чуть не потерял сознание, ощутив бархат ее кожи и запах молодого женского тела. От его прикосновения, ноги ее и тело ослабли, она покачнулась. Ефрем не владел собой. Он подхватил ее и поднял.

– Ефрем, Ефрем… Милый… – шептала она словно в бреду.

– Что ты, что с тобой, лапушка!.. – заговорил он неожиданно по-русски, только ею поглощенный.

Незнакомая речь вернула Гюльсене к действительности.

– Ой, увидят, опусти скорее! – взволнованно зашептала она.

Ефрем покорился, но продолжал сжимать ее в объятиях. Сердца у обоих бешено бились. Наконец Гюльсене первая взяла себя в руки. Она отстранилась от Ефрема, огляделась, – не видел ли кто, – и прошептала, сдерживая дыхание:

– После захода солнца будь в своем доме, жди меня и ничему не удивляйся и ничего не опасайся… жди.

Она вновь осмотрелась по сторонам, быстро обняла его за шею и поцеловала в губы. Отстранилась, огляделась и быстро ушла, закрывшись в пол-лица полупрозрачной накидкой.

Остаток дня Ефрем провел в какой-то сладкой полудреме. Все, с кем ему довелось в этот день видеться, настороженно заглядывали ему в лицо и осведомлялись, не болен ли. Очень боялись какой-нибудь заразы.

Кончился день. Ефрем сидел в темноте на террасе второго этажа своего дома, на ковре, устилавшем весь пол, и ждал. Кругом разливался серебристый свет луны. Слышался звон цикад, лай собак на соседних и дальних улицах и дворах. Изредка из-за дувала доносился стук колотушки городского сторожа. Ефрем ждал, и волнение сотрясало его от головы до пят. Он уже побывал во многих схватках, лазал на стены под градом стрел и пуль, не раз рубился в конном и пешем строю, ходил в атаки с саблей против ружей. Ему хорошо был знаком сосущий комок страха под ложечкой, появляющийся перед битвой… Но он ни разу не испытал таких сильных и одновременно сладких мук и озноба. Это было что-то ни разу не познанное им.

Вдруг, ему показалось, что в саду на дорожке мелькнула тень. Он стал всматриваться – ничего не увидел. Встал, подошел к перилам, прислонился к опорному столбу и тут краем глаза заметил, что кто-то, бесшумно подтянувшись на руках, ловко перекинулся ногами через голову и встал настороженно на террасе. По силуэту могло показаться, что это юноша, но когда пришедший шагнул в пучок лунного света, Ефрем узнал Гюльсене, одетую в короткий темный бархатный халат, темные узкие шаровары, высокие сапоги. За поясом кинжал, а на голове плотно сидящая невысокая чалма. Они молча бросились навстречу друг другу.

– Гюльсене… Гюльсене… – шептал Ефрем тяжело дыша и целуя ее брови, глаза, щеки, шею…

В ответ она покрывала его лицо поцелуями и едва сдерживала рвущийся наружу стон счастья. Наконец они на мгновение отстранились друг от друга, переводя дух. Ефрем поднял ее на руки и внес в дом. Его комнату слабо освещала масляная лампа. Он усадил Гюльсене в груду подушек на просторном диване, и они вновь слились в объятьях…

Устав немного, они молча смотрели друг другу в глаза. Ефрем гладил ее плечи, трогал черные до синевы густые волосы. Она тоже гладила его щеки, покрытые густой бородой. Ладони у нее были мягкие, нежные. Он чувствовал это, когда она касалась его лба, скул, носа… Наконец Ефрем сказал:

– Ты, оказывается, такая ловкая! Как же тебе удалось так вот?.. Не побоялась, что за мужское платье по законам вашей веры тебя казнят… И вообще… Где этак научилась-то?

– Я из рода воинов. Мой отец считал, что в его роду все, включая женщин, должны уметь ездить верхом, владеть клинком и луком… Уметь постоять за себя.

– А где сейчас твои родители?

– Отца, мать, братьев и сестер, всех забрала гора… – грустно ответила Гюльсене.

– Какая гора?

– Землетрясение… Я одна едва выжила. Меня откопали… Отец будто знал, называя меня Каменный Цветок – Гюльсене. Потом, таких детей набралось много, и люди, выходившие нас, вынуждены были отдать малышей проезжему купцу. Иначе – голодная смерть. Купец обещал отвезти в медресе, но… просто продал нас. Девочек в наложницы, мальчиков – кого куда…

– Значит, и ты хлебнула горюшка, – сказал Ефрем, нежно гладя ее лицо.

Она улыбнулась. Потом заговорила шепотом, быстро, сдерживая трепет:

– Не-е-ет, мне повезло! Я оказалась старшей среди девочек. Мне тогда было десять лет. Как старшая я всеми стала командовать. Из нас отобрали нескольких девочек и назначили в будущие наложницы хана, когда тот станет взрослым… А до той поры я пока ключница… Но ты не думай, любимый мой, я чиста и, видно, Аллахом назначена только тебе!..

Ей исполнилось шестнадцать. Это была уже созревшая женщина. Она жаждала вкусить и подарить полной мерой высшее наслаждение, назначенное природой – взаимную любовь.

Ефрем был воспитан в строгости. Сильные желания свои он подавлял как непристойные. Если бы не внезапная их любовь, он никогда бы, наверное, не позволил себе без родительского или церковного приказа прикоснуться к запретному, даже и легкодоступному. Так и дожил он до тридцати лет, не ведая сладостей женского тела.

Поэтому, когда девушка оказалась так близко, он поначалу растерялся и не знал, что надлежит ему делать. За него все сделала сама любовь. Для него все вдруг исчезло. Он про все на свете забыл и поплыл, поплыл словно в сладком сонном потоке и все, как и положено, как у всех влюбленных, случилось само собою…

Прошла первая для них сладкая ночь, сменившаяся днем томительного ожидания. Прошла вторая, третья… и еще целый месяц. Гюльсене каждую ночь исчезала из дворца, и Ефрем, встретив ее, увозил к себе. Под утро влюбленные прощались у потаенной двери в дворцовой стене. И всегда их путь охранял верный Семен и его люди. Все настолько утомились, что едва волочили ноги, часто засыпая днем на ходу. Однажды Семен сказал:

– Ты бы поостерегся, Ефрем. Мы-то ладно, выкрутимся, девку погубишь.

– И то верно, – согласился Ефрем.

Пришлось любовникам видеться реже. Встречи их стали долгожданнее и потому еще желаннее. Но влюбленные все же доставляли своим телохранителям множество тревог. Они вели себя при встречах так, словно вокруг ничего и никого не было. В пути от дома до дворца могли громко засмеяться или разговаривать. Семен как-то заворчал даже:

– Нельзя так! Долго ли до беды?

– Да брось ты, друг мой милый, – бесшабашно ответил Ефрем. – А может, тебе завидно стало, али ты стар стал, а? – пошутил он.

– Тю-у, старые-то мы с тобой об одной поры! А ентого дела-то, я, поди, поболее тебя видывал!

– Так это когда было-то! Еще в России небось!

– Зачем только там? – Гордо сощурился Семен как кот на солнцепеке. – Здеся тоже женок сладких можно сыскать… Это же только снаружи бабы здешние от чужих глаз сокрыты. Внутри-то, за паранджою у их прямо пожар полыхаить!.. Здешним только попадись! Ноги уволочешь ли?..

Он сладко потянулся.

– Смотри, не замурлыкай! – подсмеивался над млевшим другом Ефрем.

– Это они, сладенькие, мурлычут… Ох, хитры же бестии… В любом караван-сарае есть человек, который сыщет тебе хуч гулящую, хуч замужнюю. А уж ежели котора девка или баба сама тебя приглядит, то держись!.. Да как им, бедолагам, и быть-то. Их ведь как и у нас шиш кто спросит про любовь-то, – грустно закончил Семен.

– Тьфу ты! – воскликнул Ефрем. – Ты мне про блуд, а я тебе про чистое, смекай!

– Вот ты со своим чистым-то и угодишь на кол. Будут тебя спрашивать, блудишь ты ай нет, как же!.. Вчерашней ночью мне почудилось, что кто-то выглядывал из-за кустов, когда зазноба твоя из потайной калитки вышла.

– Так чего же не проследил? – насторожился Ефрем.

– Я было проследить собрался, да он далее не пошел. Хватать там – значит шуму наделать.

– Нынешней ночью проверь. Ежели соглядатай – упустить нельзя… Не удастся проследить – убей, грех на мне будет!..

Ночью, при свидании влюбленных, Семен спрятался в тени ближайшего к калитке куста, внутри дворцового сада. Подхватив неслышно выпорхнувшую свою зазнобу, Ефрем усадил ее на коня, впереди себя и неслышно скрылся в ближайшем переулке, благо густая тень в нем и пыль скрывали их от глаз и заглушали конские шаги. Как только они скрылись, из калитки сторожко вышел человек и юркнул в тот же переулок. Шпион с ходу налетел на Тимоху, заранее поставленного там. Ошеломленный внезапным ударом, шпион свалился, не пикнув, и вскоре Семен вносил его с кляпом во рту и мешком на голове в подвал Ефремова дома.

Соглядатая не пришлось долго уговаривать. Он рассказал, что позапрошлой ночью увидел, как Гюльсене встретилась тайно с мужчиной. Будучи человеком лекаря аталыка, он доложил ему. Тот велел проследить. Вот теперь он и попался.

– Ты узнал, кто был тот мужчина? – зло спросил Ефрем, ухватившись за рукоять кривого кинжала у себя за поясом.

– Не-е-е-т!.. Господин, я никому не говорил!..

– Я спрашиваю последний раз! Узнал?

– Узнал, но неточно… Господин, не убивай меня, – вопил слуга лекаря. – Я знаю такое, что только за золото выдают…

– Или за жизнь! Говори, коли так.

– Лекарь правителя еще больший шпион, чем я…

– Он сам тебе об этом сказал? – едва скрыв удивление, спросил Ефрем.

– Он поручал мне тайно переправлять донесения до города Каликутта, тамошнему английскому консулу…и в Персию я тоже возил их, его людям.

– Вот это новость! – воскликнул Семен.

– Многовато мест что-то, – засомневался Ефрем. – Да и далековато. Чем докажешь? Может, ты оговором невинвного себя спасти вздумал, а?

– Докажу, господин, докажу! – затараторил шпион, словно хватаясь за спасительную соломинку. – Завтра торговый караван отправляется в Индию. Караванщиком там я. Можете узнать сами…

– Ну и что? Эка диковина! Энтих караванов почитай сотня туда за год-то ходит! – воскликнул Семен. Ефрем жестом придержал его.

– Ко мне, в караван-сарай, на рассвете прибудет сам лекарь и принесет то, что я должен буду доставить тайно английскому консулу в Каликутте. Там бумаги с тайными писаниями… Никому лекарь не верит. Потому сам приносит послания свои, прямо перед отъездом каравана.

– Хорошо тебе платит лекарь? – спросил Ефрем.

– Пятьдесят золотых за каждую поездку. Половину здесь и половину на месте.

– Зачем же ты ввязался в такую мелкую слежку за нами, коли такое богатство само на тебя валилось?

– Не такая уж она мелкая… Лекарь хотел тебя с поличным застать, когда бы я проследил. Ведь тебя и Гюльсене я сразу узнал… Лекарь хотел напугать тебя разоблачением и заставить служить ему… Шпионить за аталыком…и ему, лекарю, обо всем, что узнаешь, доносить.

– Вот оно что. Где он сейчас? – спросил Ефрем.

– В своих покоях, во дворце, меня ждет…

Ефрем прохаживался по подвалу, похлопывая сложенной ногайкой по ладони левой руки. Все молчали. Время шло… Наконец он сказал:

– Семен, пошли со мной. Этого запри здесь.

Ефрем шел медленно, обдумывая случившееся. Он уже около полугода ничего нового не узнавал ни о планах правителя, ни о планах соседей Бухары. Все существенное о здешних краях и о политике он сообщил на родину. Его давно заинтересовали неведомые края к югу и востоку от здешних мест. Он слышал, что европейцев там не жалуют, просто убивают. И то слышал еще, что англичане со стороны Индии стараются всеми силами проникнуть в те края. В неведомый Теват или Тебет. Чем это чревато для Российской империи, вряд ли кто в Петербурге даже предполагает.

«Сейчас, – думал Ефрем, – случай сам идет ко мне в руки. Для проникновения в те запретные для европейцев пределы, нужно покровительство всеми азиатскими правителями признаваемое. Всеми! Такое может быть только для государственного посла!.. Значит, нужно срочно сделаться послом!»

Ефрем давно мог бы бежать на родину. До Каспия через земли каракалпаков с любым караваном можно было добраться дней за двадцать. Чтобы не хватились, можно было разыграть притворную гибель. Тем более, что ездить приходилось по службе в разные закоулки ханства часто и надолго. Впрочем, и без притворства не вдруг хватились бы. По Каспию до Астрахани день пути. Но проку в том, Ефрем посчитал, будет мало. Значит, чтобы далее Бухары проникнуть, все заново готовить? Снова адовы муки кому-то проходить?.. Он известил Потемкина о планах своих и стал ждать удобного случая. И случай – вот он, сыскался!

Гюльсене ждала их в тревоге. Она была одета по-прежнему в мужское платье и походила на юношу лет пятнадцати. Ефрем придирчиво оглядел ее. Бархатный халат все же едва скрывал ее пышные груди.

– Что случилось, милый? – волнуясь, спросила она.

– Потом, потом, – как можно ласковее ответил Ефрем и по-русски обратился к Семену:

– Хочешь вернуться в Россию?

Тот от неожиданности даже задохнулся. Наконец, выдохнув, спросил:

– Как это?

– Хочешь или нет? – нетерпеливо переспросил Ефрем.

– Да кабы знать как, хуч ползком бы!..

– Ползком не надо, на конях поедешь!

Ефрем повернулся к Гюльсене.

– Скажи, ты готова бежать со мною? Хочешь ли стать женой мне и жить свободной?

От неожиданности она в недоумении посмотрела на него: не ослышалась ли?

– Гюльсене, ну что же ты? – громким, умоляющим шепотом, боясь ее отказа, спросил он.

– Милый, – бросилась она к нему на шею и зарыдала. – Хоть в ад, хоть в рай! Мне без тебя здесь все едино не жить!

– Поживем еще, поживем, не плачь, – успокаивал он, вытирая ладонями слезы с ее щек.

– Семен, быстро зови сюда Тимофея и Савву.

Те явились скоро. Оба неотлучно ждали. Ефрем рассказал им, что задумал бежать. Зная их настроения, убеждать не стал, а сразу предложил:

– Ты, Савва, я чаю, со мной поедешь?

– Куды ж мне без своих-то, помереть здеся таперича, што ли? – взволнованно отозвался тот.

– Ну а тебе, Тимоха, думается мне, ехать и незачем, и не к кому?

Тимофей молча кивнул.

– Или ты дома что натворил? – спросил Ефрем. – Нам не все сказывал.

Тимоха молчал, только в затылке чесал, потупившись и переминаясь.

– Ладно, здесь ты не живоглотничал – и то спасибо! Человечен со страждущими был. За прошлое твое пусть Бог тебя судит. Я знал, что не охота тебе будет здешнюю жизнь на российское неведомое житье менять, поэтому купчую всех имениев моих здешних на тебя сотворил, заранее… За твою верность мне, бери, владей и радуйся! Нас, знаю, не выдашь…

– Да что ты, Ефрем! Не обижай меня. Коль такая мысль есть, не возьму я ничего! Хоть и на погибель, но лучше с вами поеду… Я сроду не иудствовал!.. Барахлом совести не заменишь!

– Не обижайся, – обнял Ефрем его за плечи, – это я так, не в обиду. С нами, я вижу, тебе нельзя…

Тимофей попытался было сказать что-то, но Ефрем остановил:

– Не надо, брат, не время, да и незачем! Мы тебе судьи только за то, что сами видели. Бумаги в том малом ларце найдешь…

– Да я же неграмотный! – перебил его Тимоха.

– Ах ты, боже ты мой, другие прочтут, ежели что! А чаю я, что и не спросит никто! Это так, на всякий случай!.. Сейчас берите с Саввой по паре коней, тихо подъедете к заветной калитке дворцовой. Там ты, Савва, по-бабьи завизжишь что есть мочи, и пускайтесь галопом наутек. Подальше следы от дворца отведете, теряйте их и возвращайтесь. Да, ежели на стражу нарветесь, то скажете, мол, сами на бабий крик прибежали. Поняли?

– Ну! – ответил за обоих Тимофей.

Они ушли. Ефрем повернулся к девушке и старому другу.

– Семен, сейчас главное, пойдем к пленнику нашему. Гюльсене, ты в сундуках здесь поройся, из платья что в дорогу для всех подыскивай! Возьми ключи, вот.

Вдвоем с Семеном они спустились в подвал. Лекарев человек со страхом смотрел на них из угла.

– Жить хочешь?! – грозно спросил Ефрем.

– Да, господин, что хочешь исполню, прикажи только!..

– Писать умеешь?

– Да.

– Поверит твоей записке лекарь?

– Поверит.

– Семен, сбегай за бумагой и пером с чернилами.

Семен мигом обернулся наверх и обратно. Пленнику освободили руки. Семен на всякий случай обнажил кинжал.

– Пиши, – пододвинув к нему ногой обрубок бревна, приказал Ефрем, – «Господин, беда. Беги. Нас раскрыли, меня спас человек, передающий это письмо. Он мною куплен. Он спас и спрятал меня. Заплати ему и он выведет тебя за город, даст коня. Ефрем верно уже у аталыка. Это он специально подстроил все, чтобы выманить нас. Он перехватил твои прежние послания. Прощай». Написал?

– Да, господин.

– Как узнает лекарь, что человек пришел от тебя? Смотри не ври, а то…

– Сначала по-узбекски нужно сказать – «Я от Махмуда», когда впустят, показать вот этот условный знак. Правда, делать так еще не доводилось.

Пленник вынул из пояса согнутую монету. Ефрем взял и разглядел – серебряный российский рубль.

– Ишь ты, деньга немалая. Что за кураж такой?

– Хозяин полагал, что если его люди попадутся, то на русских все свалят. Монета дорогая. Значит, не всякий, а только за что-то ее имеет.

Ефрем давно заметил на указательном пальце Махмуда перстень лекаря. Его знали многие. В золотой оправе рубиновая роза с одним шипом. Этот перстень позволял без препятствий входить во дворец и выходить из него. Ефрем бесцеремонно снял перстень и надел себе на правый мизинец.

– Дурак он, твой хозяин! Монета сия в этих краях слишком приметная и слишком дорогая, чтобы незамеченной быть. А дело твое скрывать надо.

– Э-эх, дубина!.. – сказал Семен. – Из-за нее на вас всякий обратит внимание.

– Держать в подвале его пока! – велел Ефрем.

Семен еще туже запеленал пленника веревками и, выйдя, запер подвал на висячий замок. Прискакали Тимофей и Савва. Переполох они устроили.

– Семен, – приказал Ефрем, – бери эту бумагу, этот рублевик и бегом к лекарю, во дворец. Охрану пройдешь, тебя знают. Вручи бумагу этому пакостнику и больше паники, паники! Выведешь его за городские стены, дай ему второго коня и скажи, чтобы на Коканд уходил. Сам с него плату в три шкуры дери! Торгуйся как последний меняла… Выпроводишь его и разыщи меня у аталыка. Ступай.

– Так он же знает меня как твоего человека! – удивился Семен.

– Вот и изобразишь перед ним предателя. Притворись, что за барыш кого угодно продашь.

– Ладно, выпотрошу собаку, да не ломаные гроши – золото выложит!

Ефрем выждал немного и отправился во дворец. Впервые так поздно явился Ефрем, поэтому поначалу правитель не очень был приветлив. Но, узнав причину, увидев перстень, пришел в ярость. Тут прибежал дворецкий и сообщил, что пропала ключница и все слуги слышали за стенами ужасный крик женщины и топот коней.

Семен в это время так напугал лекаря, что тот, забывшись, бросил записку на пол, в панике стал одеваться. Семен улучив момент, записку поднял и за пояс спрятал. Лекарь достал из тайничка в стене пистолеты, засунул их за пояс. Достал ларец. с золотыми, сыпанул в подставленную пригоршню Семену, остальное ссыпал в кожаный мешочек. Трясясь, озирался.

– Быстрее, быстрее! – торопил Семен.

По дворцу бегали поднятые воплем Саввы слуги. Этот шум докатился и до покоев лекаря. Услыхав, что кого-то украли, он вовсе впал в истерику.

Семен быстро, без особых уговоров вывел лекаря за ворота города. Сонные охранники, узнав целителя аталыка, внимания не обратили на его спутника, и вскоре сытый конь унес шпиона в темноту. Семен, как и было велено, отыскал Ефрема у правителя.

Повелитель Бухары, раздраженный ночным переполохом, еще и еще раз переспрашивал Ефрема, надеясь, что тот ошибся. Посмотрев еще раз на перстень, он спросил:

– Ну, как же ты его упустил?

– Не всегда ведь везет! Вот успел схватить за руку, тот дернул, только перстень и оставил.

– А может, вор тот и у лекаря побывал и перстень этот краденый?

Тут в покои вошел Семен в сопровождении стражника. Он упал перед аталыком на колени и ждал.

– Ну, говори, да поднимись ты! – закричал Данияр-бек на Семена.

– Пропал ваш лекарь, господин…

– Как, куда?.. Постой, а почему ты искал его? Я ведь не приказывал.

– Это я приказал ему последить, видать, опоздали… – вмешался Ефрем.

Семен уловил тон и поддержал:

– Я приглядывал, да вот, когда стража пришла они и обнаружили, я уже потом вошел. Все там вверх дном перевернуто… Я вот это на полу нашел, решил принести, может, что важное?

Правитель выдернул у него записку, прочел и молча протянул Ефрему. Тот сделал вид, что читает записку впервые. Прочел и, не давая правителю времени все осмыслить, быстро заговорил:

– Дозволь, мой повелитель, я лично догоню подлеца и приведу его к тебе на аркане! Он беглец, поэтому ему сложнее передвигаться, он будет ехать осторожно – значит, медленно. Я поскачу за ним с твоей грамотой – значит, быстрее. Я приволоку его и брошу к твоим ногам! Дозволь, своему верному рабу…

– Да, да, – перебил аталык, – иди, готовь бумаги, какие нужно, я все подпишу. Делай как разумеешь. Тебе я верю.

Ефрем быстро пошел к выходу, Семен последовал за ним. Но аталык остановил его.

– Постой! А может… его просто выкрали, а записку подбросили?.. Ведь там написано, что сообщник прячется где-то в городе!

Ефрем внутренне похолодел, но вида не подал. Семен сжал зубы и побледнел. Хорошо, что свет был неяркий и правитель смотрел на Ефрема.

– В городе лекаря наверняка нет. Укравшим его или ему самому выбраться можно из города только в суматохе. Поэтому, думаю, и ключницу красть понадобилось. Украли его или сам бежал, но догонять все же надо. Сидеть в городе им нет резона. Потом будет не выйти. Уверен, вышли они за стены Бухары! Там, за городом, его догонять нужно, пока еще не поздно!

– Верно! Догони их, Ефрем!.. Живого или мертвого, но лекаря не стоит упускать – он много знает того, что я не всем говорю… Где ты его искать станешь?

– Думаю, ему самый резон в Коканд спешить.

– Это почему же?

– Он ведь всем представлялся евреем. Удобно – на них все свалят, ежели что, и у них же искать будут. Но это и самая большая помеха ему. Еврею сейчас в Персии опасно, значит, путь только на Коканд. На севере, на западе кочевники. У тех разговор короток – в рабство. Коканд с Бухарой во вражде, значит, за секреты можно дружбу купить. А далее – в Индию. Из Персии он сюда прибыл, но не еврей он. Думаю, это англичанин, и через Бухару он хотел пройти в Тибет, а платой ему в дороге туда были бы секреты, выведываемые по пути. Удобно: торгуй секретами и новые покупай. А будучи лекарем, можно получить или выкрасть многое…

– Догони собаку, догони, слышишь! И живым мне его приволоки! Ступай!

Ефрем и Семен бегом выскочили от впадавшего в ярость аталыка.

В предрассветных сумерках из ворот Бухары галопом выехали пятеро всадников. Четверо мужчин и юноша. В поводу у них было по вьючному и одному заводному коню. За поясами у четверых по два пистолета, на поясах сабли. Стража у ворот узнала, что выехал посол Бухарского аталыка в Кашмир и Каликутт, и при нем трое охранников и один слуга.

Так закончилось бухарское рабство российского сержанта, и пустился он по воле Божией и по своему разумению в неведомые доселе азийские страны.

* * *

Ефрем решил идти, нигде особо не задерживаясь. Для него было ясно, что путь у них один: до Индии и оттуда кораблем попасть в Европу.

Беглецам удалось избавить себя от погони и обеспечить посольскую безопасность, но предстояло идти совсем неведомыми дорогами, среди неведомых народов, и это пугало сильнее всего.

В отряде с Ефремом ехали Семен, Савва, переодетая юношей Гюльсене и безоружный, до смерти напуганный неизвестностью дальнейшей своей судьбы Махмуд – бывший сообщник сбежавшего лекаря. Посольская грамота открывала перед ними ворота городов и пограничные заставы. Коканд на всякий случай объехали стороной. Отъехав подальше от города, избегая чужих глаз, на пустынной дороге Ефрем остановил свой отряд.

– Вот что, Махмуд, – обратился он к уставшему от страхов бедняге, – здесь я отпущу тебя.

Не веря своим ушам, Махмуд подозрительно и жалко смотрел на Ефрема.

– Я так думаю, что все золото, которое ты скопил своим ремеслом, осталось в Бухаре?

– Верно, господин.

– Значит, ты при случае попытаешься за ним вернуться туда?

– Да.

– Я дам тебе вот эту посольскую грамоту. С ней ты легко пройдешь обратный путь.

От удивления все и Махмуд оторопело смотрели на Ефрема. Можно было подумать, что Ефрем умом тронулся. Никто не вымолвил ни слова.

– Ну что молчишь? Или ты решил плюнуть на свое золото? – спросил Ефрем Махмуда.

– Что ты, Ефрем, – вскрикнул с отчаянием Семен, – он же нас выдаст!.. Ну, мы-то ладно – всех русских в Бухаре вырежут как баранов!.. Невинные ведь души!..

– Не-е-т! – засмеялся Ефрем. – Он не выдаст! Ведь тогда ему придется объяснить, как он попал в мой отряд, откуда сия грамота у него и вообще, какое отношение имеет караванщик Махмуд к сбежавшему лекарю, вражескому лазутчику? Верно, Махмуд?

Ошеломленный Махмуд кивнул, сглотнул с усилием слюну и спросил:

– Но, господин, для меня в любом случае смерть!.. Как же я на самом деле обьясню все это… Где был столько дней?.. Меня в моем караване тоже наверняка хватились и слух давно по торговцам о моей пропаже пошел…

– Вот и ты стал правильно думать, молодец! – насмешливо сказал Ефрем и грозно добавил: – Если хочешь сохранить себя и золото свое спасти, прежде всего запомни – мои люди в Бухаре не упустят возможности похоронить тебя в самой вонючей канаве, ежели ты посмеешь сказать не то, что велю тебе я! Понял?!

Махмуд кивнул, снова судорожно глотнув слюну.

– Впереди тебя бежит слух, что все мы погибли. Торговцы и разные другие путники, не зная того, уже несут его. Так что, ежели предашь, поверить тебе будет трудно. Советую: не рискуй напрасно… По пути придется тебе грамотой воспользоваться и не раз, иначе не проедешь!.. В Бухаре, кто бы ни спросил, хоть сам аталык, скажешь, что лекаря мы догнали только за Кокандом. Но тот собрал шайку разбойников и перебил нас всех. Ты уцелел потому, что в это время отъезжал по моему приказу пути разведывать.

– А почему я из Бухары внезапно исчез?

– Скажешь, что я тебе приказал немедленно с нами ехать в ту ночь, ибо дороги хорошо ведаешь. Мол, торопился Ефрем. А про отъезд твой сообщили стражнику у ворот. Да он в суматохе, видно, забыл передать твоим людям или не нашел их… Мол, ты этого не ведаешь… Скажешь, что посольскую грамоту взял у меня у мертвого и еще предъявишь вот это…

Он снял с пальца подаренный аталыком перстень и отдал Махмуду вместе с грамотой. Помолчал и добавил:

– Доказательств более тебе не надобно… Ну а ежели признаться во всем пожелаешь, то заранее выбери себе или канаву, или кол на базаре!

– Что ты, – вздрогнул Махмуд, – помилуй меня Аллах!..

– То-то. Ну, прощай! Грамота тебя в пути прокормит!..

Когда Махмуд скрылся из вида, Семен спросил:

– Ефрем, может, мы зря лекаря-то отпустили?

– Нет, не зря, – ответил Ефрем. – То, что он успел передать своим, уже не вернешь. Данияр-беку, конечно, доложили, что он ворота бухарские миновал в ту ночь. Нас если и заподозрят, то не сразу. Да и лазутчики бухарские, что по всем дорогам здешним есть, до поры сообщат, что и лекарь проезжал, и мы тоже. Значит, в Бухаре долго думать будут, что погоня всамделешная. Тогда искать нас самими не скоро соберутся.

– А как же мы теперь без посольской грамоты? – спросила с тревогой Гюльсене. – Нас любой схватить может.

– Не схватит, – улыбнулся Ефрем и достал из-за пазухи свиток. – Это тоже посольская грамота.

– Как! – изумился Савва такому фокусу.

Ефрем улыбнулся:

– Когда писарь правителя делал мне сей пропуск, то за триста золотых изготовил два одинаковых… и печати подлинные приложил… Подпись, правда, сделал за аталыка, но весьма искусно, шельмец!.. Так что мы по-прежнему послы бухарские, можем трогаться в путь!

– Куда этот путь-то? – проворчал Семен. – Дом вона где, а нас понесло куда-то к чертям в пекло, в другую сторону совсем.

Только после этих слов Ефрем вдруг подумал о том, что он в пылу, в суматохе не учел, что ежели для себя он выбрал эту дорогу ради дела, то спутников своих он подвергает теперь смертельной опасности совсем неоправданно. Но делать нечего, надо двигаться вперед. И отряд тронулся в путь.

Шел восьмой год необычного путешествия русского солдата по загадочным, сказочным восточным странам.

Далее без приключений бухарские беглецы достигли города Маргелана. Здесь Ефрем решил дать своему отряду отдых, осмотреться самому. Места были вовсе не ведомые. Стоило осторожно решить, что делать далее. Выдавать себя за посла впредь становилось опасным. Посол – тот же шпион. Его могли задержать или отослать обратно. Тогда пришлось бы убегать. Лучше было затеряться. Хотя посольская его грамота и была выписана аж до Кашмира, он не хотел, чтобы ненароком весть о нем как о после донеслась до Данияр-бека из мест после Коканда, так как для всех именно здесь они и сгинули… Иначе бухарский аталык все бы понял, и оставшимся в Бухаре русским уже ничто не помогло бы избежать мученической смерти.

Ефрем сказался властям купцом-ногаем, так называли татар-торговцев из России. Золото, скопленное на долгой бухарской службе, сыграло и здесь свою роль. Местный чиновник, ведавший сбором пошлин, за изрядный куш приложил печать к бумаге, подтверждавшей их состояние, составленной самим же Ефремом, якобы взамен утерянных российских бумаг. Спутники Ефрема числились слугами купца. Гюльсене по-прежнему носила мужскую одежду и наотрез отказалась представляться невольницей. Объяснила она это тем, что женщина-мусульманка, предназначенная для вывоза в Россию вызовет излишнее любопытство, с чем не мог не согласиться Ефрем. Он только строго приказал спутникам меньше шататься по базарам без него. Сам же он посещал чайханы, базары, заводил новых знакомцев среди приезжих и местных торговцев. Все примечал, выспрашивал, но осторожно, под видом торгового интереса.

Ефрем уже не мог отсылать добытые сведения на родину. Поэтому завел себе тетрадь в кожаном переплете, у базарных писарей приобрел принадлежности для письма, чернильный порошок и сделал первые свои путевые записи.

«…От Самарканду до города Уратени езды 3 дни, в нем городовых ворот 4, вода проведена из реки Сыр-Дарьи каналом, который простирается из города в город даже до Бухарии. В оном городе державец узбек роду Юз, имя ему Худояр-бек. От сего города начинается владение Куканское.

От Уратени до городу Хожанту езды 2 дни, в нем городовых ворот 4, а лежит при реке Сыр-Дарье.

От Хожанту до местечка Кукану езды 1 день, а оное находится при вершине реки Сыр-Дарьи, в нем державец узбек роду Юз, имя ему Нарбота-бек, а с китайской стороны именуется ханом, потому что имеет с китайцами союз, а с бухарцами распрю.

От оного до местечка Маргиляну езды 1 день… Отсюду до города Ушу, сказывают, езды 3 дни…»

Ефрем приказал Семену и Савве под доглядом Гюльсене закупит на маргеланском базаре китайских снадобий и немного меховой рухляди, чтобы груз был дорогой, но легкий в поклаже. Он договорился с караванщиком за приличную плату, нещадно поторговавшись, и беглецы продолжили путь до Ушу, оттуда в Кашкар.

«От Ушу до города Кашкары езды 13 дней, – записал в заветную тетрадь Ефрем. – Между Ушем и Кашкарою в горах кочуют киргизсцы от киргис-кайсаков особливого роду. Не доезжая до Кашкары за 2 дни в горах есть свинцовый завод под ведением кашкарцев. Дорога лежит по горам и по косогорью. Горы весьма высокие; лесу мало, травы довольно… У одной горы воздух весьма тяжелый и захватывает дух, отчего иные умирают. Здесь потерял я одного из своих товарищей…»

Гора была высока, на перевале лежал снег. Караван шел медленно. Вьючных животных в караване уже не было. Они бы не выдержали. Грузы несли нанятые заранее носильщики или сами торговцы, смотря по грузу и состоянию владельца.

Первым ударом, свалившимся на беглецов, стала смерть Саввы. Он умер утром на перевале, когда караван застигла горная снежная вьюга. Всю ночь ветер порывами обрушивался на цепочку людей на узкой тропе, словно пытался сбросить дерзких путников в пропасть. Караван остановился, люди съежившись, группками и по одиночке, укрывшись, кто чем мог, покорно спали прямо на тропе, едва прячась за редкие выступы. Накрывшись с головой кошмой, Ефрем и Гюльсене спали в обнимку, рядом порознь, завернувшись в куски кошмы, спали Савва и Семен, дальше за ними спали еще люди. Караван походил на птиц притулившихся на карнизе.

Ефрем проснулся оттого, что вдруг дыхание Гюльсене ему показалось очень громким. Он перестал слышать звук бури. На вершине воцарилась тишина. Буря утихла, понял Ефрем. Он отогнул край кошмы, увидел кусочек темно-синего неба, обернулся на товарищей своих и вдруг столкнулся с неподвижным взглядом Саввы. Его широко раскрытые глаза и усы над открытым ртом были слегка припорошены редкими, нетающими снежинками. Из кошмового куля торчала только его голова. Край кошмы Савва зажал в кулак, словно все еще хотел сдернуть с себя покрывало. Ефрем вскрикнул от неожиданности. Лицо Саввы почти упиралось в его собственное. Караван мгновенно ожил. Все повскакивали, но подойти ближе не позволяла узкая тропа. Лишь один старшина каравана, седой старик из горных киргизов с длинным клином бороды, осторожно обходя обескураженных спутников, пробрался к Ефрему. Внимательно осмотрев мертвое тело Саввы, он сказал, ни на кого не глядя:

– Сердце у него не выдержало, он мертв. Я говорил тебе, купец, что горы эти не каждому горцу пройти удается… Люди равнин задыхаются здесь, их сердца лопаются…

Сдавленный гул голосов прокатился по каравану. Люди передавали по цепочке друг другу печальное известие. Там, где стоял Ефрем, тропа была несколько шире. Старик огляделся по сторонам, поискал взором и сказал:

– Вот у этой стены заложите его камнями, чтобы звери не добрались. Это и будет его могила… Помолитесь, и в путь. Нужно быстрее пройти эти гиблые места… Далее будет еще труднее. Пойдем еще выше… Но если воротиться захочешь, то назад со слугами своими пойдешь один… Правду скажу тебе. Назад тропа вся занесена. Там буря. Она нас только краем задела.

Он оборотился к покойнику, поднял свои руки ладонями вверх, стал творить молитву, шевеля беззвучно губами. Весь караван последовал его примеру. Ефрем спохватившись, скопировал движения мусульман, при этом он так зыркнул на Семена, что тот все понял без слов и тоже изобразил моление по магометанскому обряду.

По окончании молитвы Ефрем с Семеном запеленали тело бедного Саввы в кошму, перенесли его поближе к стене. Каждый в караване подобрал из-под ног камень и по цепочке передал его к месту захоронения. Вскоре тело умершего плотно заложили грудой камней. Друзья постояли молча над могилой, Гюльсене тихо плакала. Ефрем тронул ее за плечо. Она взглянула на него, потупилась, тягостно вздохнула… Караван снова медленно карабкался вверх. Бывшие невольники еще не знали, что несчастья не оставили их на этом пути.

Еще четыре дня карабкались люди по тропе вверх. Воздуху не хватало, тропа обледенела, рядом все время зияла бездна, нервы и мускулы людей были натянуты до предела.

«Видать, много пота и крови на шелках да каменьях дорогих, что на чьих-то плечах повисают… – думал Ефрем, осторожно придерживая Гюльсене на скользкой тропе. – А купцы-то здешние народ и в правду бедовый. Надо же, для наживы так рисковать!..»

Без того узкая тропинка сузилась до ширины ступни, и вскоре обнаружилась новая напасть: кусок скалы, по которой пролегла тропка длиной аршина в три-четыре, обвалился. Тропинка стала шириной в полподошвы. Зато после провала шла уже не узкая стежка, а просто широченная дорога, по обширному карнизу. Караванщик, шедший впереди, отыскал в почти отвесной гладкой стене трещину, вбил в нее железный крюк, привязал к нему один конец волосяной веревки и предупредил всех по цепочке:

– Я пройду вперед, когда дам сигнал, каждый пусть привяжет свой груз к натянутой веревке, и я буду перетаскивать его. Затем так же пойдут люди.

Старик медленно-медленно проходил опасный участок тропы. Весь караван, затаив дыхание, ждал. Словно паук, цепляясь за только ему видимые трещины и острые уступы, старый киргиз упорно шел к спасительному карнизу. Наконец караванщик остановился на краю широкой горной дороги. Весь караван облегченно и восхищенно загудел, словно стая птиц.

– С этого места идти будет легче – дорога широкая и пойдет вниз, – как можно спокойнее сказал старик-предводитель. Но Ефрем почувствовал, как тот напрягся, заметил по желвакам, по трепетанию ноздрей.

– Первым пойдет купец из Татарии, мне помощник сильный нужен, – скомандовал старик.

Ефрем подчинился. Обходя Гюльсене, шепнул ей и Семену:

– Все делайте не спеша. Слушайте внимательно караванщика. Семен, ежели чего не поймешь, я переведу. Придется сказать, что ты не татарин, а вепс, скажем. Они все едино не отличат русскую речь от иной… И не смотрите вниз, ни в коем случае. Слышишь, Семен?

– Слышу, слышу, – прерывисто дыша, сказал тот.

Ефрем понял, что его товарищ едва справляется с собой. Страх высоты делал свое дело с человеком, привыкшим к равнине. Пот струился по лицу Семена.

Ефрем с великим трудом преодолел смертельные аршины над бездной. Ноги скользили, несколько раз он повисал на веревке, которой обвязался сам и петлей перекинул через страховку, натянутую старым проводником. Каждый шаг давался с трудом – не хватало воздуха… Наконец, вот он – спасительный широкий карниз. Ефрем выпрямился и почувствовал облегчение от того, что можно стоять, широко расставив ноги, и не бояться сделать шаг. Он поймал себя на мысли: «А старик-то раза в два меня старше, а держится молодецки, живее всех в караване. Даром, что тощ, зато жилист!..»

Караванщик соорудил скользящий узел. Волосяные веревки ездили теперь как по маслу. Долго они перетягивали груз. Старик ругался, когда на другом конце плохо завязывали узлы. Два тюка из-за этого сорвались и долго летели вниз.

Перетянули последний тюк. Караванщик приказал всем отдохнуть. На узкой тропке, повисшей над громадной пропастью, присели два десятка человек, съежившись в комочки, и походили они теперь на ласточек, прилепившихся над бездной. Гюльсене волновалась, но старалась не подавать вида. Ефрема беспокоил Семен. Тот молчал, но видно было, что он едва владеет собой. Многочасовое висение над пропастью, непривычная нехватка воздуха, недавняя смерть товарища вконец вымотали его. Семен широко открытыми глазами постоянно оглядывался вниз, и по бледному его лицу беспрерывно струился пот…

Наконец старый караванщик встал:

– Сейчас по одному, помогайте друг другу. Обвязывайтесь крепче. Не висните на веревке! Идите осторожно, но без робости и не смотрите вниз. Я буду говорить, куда ступать, потому на меня глядите. Ну, Аллах поможет! Тяни, мальчик! – обратился он к Гюльсене, стоявшей впереди всех.

Она потянула свободный конец веревки. Узел легко заскользил по волосяному канату. Гюльсене, обвязалась в пояс, оставила длинный запас каната Семену и, держась за веревочное перильце, прижавшись животом к отвесной стене стала медленно, но уверенно переступать. Ефрем затаил дыхание и перебирал канат, не мигая, следил за движениями девушки. Он весь взмок. Каждый раз, когда ноги Гюльсене начинали дрожать от напряжения, у Ефрема внутри все холодело и обрывалось. Но вот, наконец, она ступила на широкий карниз. Старик развязал ее и удивленно спросил:

– Ловко, юноша, узлы вяжешь, где успел научиться сему в столь юном возрасте?

– Меня такими связывали, когда в невольники продавали, – ответила, тяжело дыша, Гюльсене.

– А сейчас свободен?

– Я выкупил его и взял воспитанником, – вмешался Ефрем.

Он заботливо обнял Гюльсене за плечи, отвел к тюкам и сказал тихо:

– Молчи! Иначе погубишь всех!

– Ну да, ну да… – сказал старик, внимательно зыркнув на них. Сворачивая кольцами веревку, скомандовал:

– Тяните, пусть идет следующий… Видели, как шел мальчишка? Делайте так же, и все будет хорошо!

Следующим шел Семен. Он долго возился с веревкой, дрожащими руками связывал, развязывал, снова перевязывал узлы.

– Семен, – обратился к нему Ефрем, – успокойся, ты же в боях бывал, твоей сабли многие боялись!.. Слышишь?

– Здеся не бой… здеся одна яма!.. Кабы ворог – то дело другое, а тут сгинешь ни за грош…

– Это на каком же наречии ты с ним говоришь? – удивленно спросил караванщик.

Ефрем спохватился: он говорил по-русски. Старику он пояснил на киргизском:

– Это язык далекого племени, рядом с ногаями они живут.

– Ну да, ну да… – снова закивал старик и обратился к Семену. – Ты, батыр, зачем столько узлов навязал? Хватит, хватит, остановись, успокойся и не смотри под ноги. Я буду тебе говорить, а ты только ступай, крепко держись за натянутый канат и смотри на меня… Ну, поставь ногу вперед… Вот так, верно, попробуй ногой твердость… Так, теперь наступи на нее полностью… Вот, вот, спокойно. Подтянись за натянутую веревку, вторую ногу поставь туда, где первая прежде была. Вот так, верно, смотри на меня.

Он говорил спокойно, ровно и пристально глядел на Семена. Тот, как под взглядом удава, будто вовсе сам не свой, стал выполнять команды. Ефрем напряженно застыл над плечом старика, подстраховывая его, держал конец веревки. Старик-караванщик, не отрывая глаз от Семена, шепнул Ефрему:

– Он плохо обвязался и очень боится высоты, будь наготове.

Семен почти уже дошел до спасительного края. Торопясь быстрее отмучиться, он перестал слушаться команд старика, сделал широкий, торопливый шаг к карнизу, почти прыгнул, выпустил веревочные перила и тут же полетел вниз.

– А-а-а-а! – его дикий вопль заполнил огромное пространство ущелья.

– Тяни-и-и! – вслед ему истошно завопил старик, вцепившись в канат.

Они вдвоем с Ефремом натянули изо всех сил канат. Семен повис над пропастью. Караванщик с Ефремом стали подтягивать обмякшего и замолчавшего Семена. Весь караван с ужасом ждал. Семена вытянули на спасительную площадку в глубоком обмороке. Узлы его были действительно нелепы, но именно это и спасло его. Они так запутались от рывка при падении, что старый караванщик долго не мог их распутать.

Наконец Семена освободили от веревок и перетащили к груде тюков. Там Гюльсене с трудом привела его в чувство.

– Где я? – спросил он, туманным взором поводя вокруг.

– Успокойся, – ласково ответила ему Гюльсене, – все хорошо, все уже кончилось.

Семен со вздохом прикрыл глаза. Девушка стала помогать вновь перешедшим пропасть.

Старик не уставал уговаривать и успокаивать людей, делавших последние, страшные шаги. На переход провала караван затратил целый день. Караванщик и Ефрем валились с ног. Гюльсене бросилась к Ефрему, он обмяк у ее колен. Никто не обратил на них внимания. Только старик караванщик открыл глаза, сказал свое «Ну да, ну да» и, тяжело поднявшись, чуть ли не пинками заставлял всех устроиться на ночлег, теплее укрыться.

– Если не хотите замерзнуть здесь – не спите как попало. Укрывайтесь и прижимайтесь ближе друг к другу!

Ефрем с трудом, поднялся и вместе с Гюльсене подошел к Семену. Тот натужно дышал в тяжелом забытьи. Они достали свой нехитрый скарб из общей кучи, закутали в кошму Семена, сами завернулись в одну кошму и вскоре тоже заснули.

Утром, когда Ефрем вылез из-под своего покрывала, почти весь караван уже проснулся. Ефрем сразу же оборотился к Семену. Тот лежал с открытыми глазами. Из приоткрытого рта вырывался с хрипом пар. Взор мутный.

– Ну, как ты? – спросил Ефрем.

– Худо… видать, жила… внутри лопнула. Словно гвоздь в груди…

К ним подошел старик караванщик. Он внимательно посмотрел на Семена, помолчал и сказал Ефрему:

– Твой человек плох, ему нужно лежать. В караване нет свободных рук. Тебе придется его нести, здесь вы погибнете.

– Что значит «погибнете»? – с тревогой спросил Ефрем.

– То и значит, что караван не станет ждать…

– Как, я же помогал им всем переправиться через пропасть, и они бросят меня?..

– Им всем надо спешить. Они теряют деньги с каждым днем задержки… Но ты не волнуйся. Тропа теперь с каждым шагом будет все шире и под гору. Тебе проводник уже и не понадобится. Иди по ней и придешь в Кашкар.

Ефрем молчал. Старик помялся, чувствуя неловкость, потом наклонился к Ефрему и сказал почти на ухо:

– Будь осторожен со своим юношей, уж больно не по-мужски он устроен. – Старик приложил руку к своей груди. – Да и ласки к тебе не скрывает. Иначе погибнете оба. Я давно понял, что это девушка. Прощай, удачи тебе!..

Старый киргиз ушел не сразу. Он помог Ефрему соорудить из кошмы нечто вроде заплечного мешка, в который усадили Семена, а мешок взвалили на спину Ефрему. Гюльсене собрала часть одежды, кошмы, которыми укрывались, золото и деньги в кошельках. Старый караванщик предложил Ефрему распродать все, что тот не мог унести, прямо здесь, в караване. Организовал все быстро и не без выгоды для себя. Наконец караван двинулся в путь. Бывшие бухарские пленники вскоре отстали. Дорога оказалась широкой и быстро сходила вниз.

Через пять дней Ефрем с Гюльсене и с тяжелой своей ношей, едва державшиеся на ногах, наконец спустились с вершины. В ближайшей, встретившейся на пути горной деревне купили они двух лошадей. Приладили к ним носилки и, спустя еще несколько дней, остановились у ворот Кашкара. Городская стража придирчиво осмотрела прибывших, особенно больного – не заразный ли? Но получив заверения с подношениями, пропустила за стены в город. Путешественники быстро, не торгуясь, отыскали приют у рыночного торговца хворостом. В караван-сарай не пошли, дабы не привлекать внимание к больному, а значит, к своему путешествию. Здесь купцы из России, даже мусульмане, были редкостью. Но отдыха не получилось. Семену стало совсем худо.

– Скажи, – спросил Семен Ефрема, – неужто у нас другого пути не было, как в этот проклятый край земли податься, чтобы домой выбраться?

Ефрем ответил не сразу. Он не знал, как объяснить Семену, что нет у него на этот вопрос простого ответа. Он думал, думал, потом сказал:

– Можно, конечно, было попытаться через трухменцев пройти, а там до Астрахани морем добраться, но я рассудил, да и ты сам знаешь, что через день Данияр-беку донесли бы, что не проезжали его послы на восток, а вот на западе их видели. Вот тут погони бы не миновать, а догнали бы тогда непременно. Потому, подумал я, ежели дойдем до Индии, а оттуда, кораблями до России, да еще полезными сведениями службу сослужили бы…

– Значит, послужить государыне решил… Это хорошо… Дорого платить за службу приходится…

– Виноват я перед тобою и перед Саввой покойным… – начал было Ефрем, но Семен застонал, и он замолчал.

Боль немного отступила, Семен открыл глаза, вздохнул и медленно, с трудом проговорил:

– Не казнись… ты нас, чай, не силком заставлял… Делал, как разумел…

Он снова застонал, широко раскрыл рот, глотнул воздуха.

– По-кло-ни-и-сь… – только и успел вымолвить на выдохе, вытянулся и умер с широко раскрытыми глазами.

Гюльсене, сидевшая в ногах больного, закрыла лицо руками и разрыдалась. Ефрем, сглатывая застрявший ком в горле, закрыл глаза покойнику и тоже сотрясся от беззвучного рыдания. Он плакал, стиснув зубы, закрыв глаза. Вцепился в свои волосы на голове, аж пальцы побелели.

В дверном проеме появился хозяин дома. Он все понял и не стал мешать чужому горю. Стоял и молча ждал. Наконец Ефрем обернулся, увидел его, поднялся. Хозяин, ростом не уступавший Ефрему, шагнул навстречу и сочувственно обнял его.

– Крепись, крепись, гость, видно, так Аллаху было угодно. Его подвело сердце. В наших горах не каждому дано ходить. Даже здешние жители предпочитают кружной путь, а вы шли самым коротким, но и самым опасным… Вот она, плата за это какая… Я помогу тебе похоронить твоего друга.

«Друга, – подумал Ефрем, – да, ты прав, добрый человек, нет более раба или слуги Семена, был и останется в моем сердце вернейший друг…»

Семена в тот же день, до захода солнца, как велит местный обычай, похоронили за городом, среди глинобитных больших и малых мавзолеев восточного кладбища. Для окружающих они все еще оставались правоверными мусульманами. Над могилой насыпали холм, почти круглый в основании и, как принято было в тех местах, воткнули в головах и ногах шесты, с привязанными на них белыми лоскутками материи. Хозяин дома помог и ушел, оставив Ефрема с Гюльсене. Они до самых сумерек не уходили с кладбища. Ефрем негромко плакал, стоя на коленях перед могилой. Гюльсене, сама утирая слезы, притулилась рядом и гладила склоненную его голову. Время от времени Ефрем стонал, раскачиваясь, всхлипывая шептал по-русски:

– Прости, прости, Семен… Прости и ты, Савва, простите меня… Это я, я виноват, я сгубил вас…

Он плохо помнил потом, как дошел до дома кашкарца, приютившего их. Еще дней десять Ефрем и Гюльсене прожили в Кашкаре. Ефрем взял себя в руки. Непросто далось ему это. В какой-то момент он представил себе Потемкина.

– Что же ты, братец, нечто тебя кто силком тянул на службу? – говорил ему генерал. – Присягу давал, что живота не пожалеешь!.. А ведь я предупреждал тебя, что затея твоя – не шутка!.. Выходит, не сдюжил ты, подвел. А обещал служить государыне, империи как преданнейший раб ее!.. Выходит, предал ты свою госпожу, свою государыню, свое Отечество!..

И так являлся ему генерал не раз. Но Ефрем перемог себя. Он стал ходить на базар. Их гостеприимный хозяин свел его со многими купцами. От них Ефрем узнал, что через несколько дней отправляется караван в сторону Тибета – Тевата, как они называли.

Сведения о тех краях в России были еще скуднее, чем о Бухарии, разве что одно название, и то не для всех. Ефрем решил именно через Тибет пройти в Индию. Караван шел в город Яркенд, а оттуда в Тибет. С ним отправились и Ефрем с Гюльсене.

До Яркенда дошли благополучно, в нем пробыли месяц. Здесь Ефрем узнал, что путь через горы в Тибете еще страшнее, чем тот, что остался позади.

Он попытался было найти путь в российские владения через киргизские горы, но туда никто не шел, и по рассказам в той стороне было не меньше опасностей: и горы, и пустыни, и племена воинственные; и ему ничего не оставалось, как продолжить намеченный ранее путь.

Ефрем продал старых крестьянских лошадей, купил двух сильных молодых коней и стал ждать.

Наконец караван двинулся в путь. Но судьба словно напустила на Ефрема стаю злобных хищников, которые гнались за ним и каждый норовил оторвать от его тела и души кусок побольше, чтобы больнее было, чтобы свалился он в конце концов обессиленный. Вот тогда судьба добьет его, воющего и стонущего, и не даст ему никакой пощады, даже ежели будет молить он и вопрошать – за что?!..

Много позже запишет Ефрем в своей тетрадке: «…Не доезжая до Тевату за 15 дней, есть гора весьма высокая, во оной воздух тяжелый и всегдашний туман от серных испарений от чего дух у лошадей и людей перехватывает… и многие от того умирают…» Вот на этой горе и подкараулил его очередной страшный удар судьбы – отравилась Гюльсене ядовитым дыханием горы. Сначала она стала подкашливать. Ефрем беспокойно спрашивал:

– Скажи, где болит?

– Ничего, не волнуйся, все пройдет, – отвечала она.

Он трогал ее лоб, покрывавшийся испариной, но жару вроде не находил. Кашель усиливался, ее тошнило и несколько раз вырвало. Она сделалась бледной, до зеленого оттенка, от слабости не могла сидеть в седле. Тогда Ефрем сажал ее на своего коня, впереди себя, а ее лошадь вел в поводу. Руки ее становились холодными, и страх за нее заползал все глубже ему в душу. Ефрем и сам чувствовал, как появилась у него ломота в суставах и легкая тошнота. Такое заметил он у многих других в караване, но более всех недуг поразил Ефремову спутницу. Как-то на привале караванщик, увидев очередной приступ тошноты у Гюльсене, сказал Ефрему, что это отравление, и дал какого-то черного порошку, чтобы стало полегче.

– А вообще-то нужно молоко. Потерпите, скоро придем к местным монахам. Скоро монастырь буддийский будет. Там твой друг поправится.

Спустилась ночь. Они снова сидели на горной тропе, закутавшись в кошму. Ефрем обнял Гюльсене за плечи и гладил по щеке. Она заплакала.

– Что ты, милая? – прошептал он ей на ухо как можно ласковее.

– Я должна что-то сказать тебе…

– Говори, говори! Что-то нужно сделать?

– Нет… Я не знаю, как сказать…

– Что случилось, лапушка? – встревожился Ефрем еще больше.

Она помолчала немного и прошептала:

– Ефрем, во мне твой ребенок…

Ефрем вздрогнул. Он чуть не задохнулся от неожиданной радости.

– Как?! – чуть не крикнул он.

– Ты разве забыл наши ночи?..

– Ну что ты, милая… – шептал он, теснее прижав ее к себе.

– Ой, не нужно так сильно, любимый… плохо мне…

Ефрем чувствовал, что ее бьет озноб. Он встал, достал из тюка халат, плотнее завернул Гюльсене в кошму, сверху накинул еще халат. Потом обнял ее, укутанную, и, переполненный счастьем и тревогой, стал укачивать, как младенца, шепча ласковые слова. Гюльсене забылась сном больного. Ефрем подоткнул ей под бок тюк и осторожно высвободил затекшую руку.

Из-за вершины горы вышла полная луна. Ефрем поднялся во весь рост и, выпрямившись, огляделся вокруг. С горной тропы открылась ему поразительная картина. Мертвенный свет и тени были резкими, почти без переходов. Воздух неподвижен и чист. Под ногами Ефрема дыбилось нагромождение скал. Острые вершины обрывались в черную бездну, а их края, обращенные к луне, блестели словно лаковые. Все было холодное и равнодушное. А в душе Ефрема бурлили два сильнейших потока. Он готов был кричать от радости, готов был будить этот немой громадный каменный беспорядок и боялся. Да, просто как последний трус боялся за жизнь, нет за две жизни – Гюльсене и не родившегося пока ребенка. Он опустился на колени, одной рукой оперся о край скалы, и приложив другую к сердцу, лицом оборотясь к луне, мысленно взмолился:

«Боже, всемогущий! Не попусти сгинуть невинной еще не увидевшей этот мир душе!.. Боже милостивый, грешен я, выполнявший свой долг перед господином моим, как велел ты, покорно и безропотно. Коли согрешил в чем, покарай мя, но невинную жену мою… перед тобою ведь жена она мне, и плод ее безгрешный не погуби, Боже!.. Боже, ведь ты же сам даешь ему жизнь!.. Коли сохранены они будут, даю обет тебе, что по возвращении моем в дом мой и по взращении ребенка, дарованного тобою, посвящу себя едино служению тебе, Великий Боже!..»

Он молился и плакал, не замечая этого и того, что молитва его более походила на выпрашивание и сделку. Но он так любил Гюльсене и не родившееся еще, но уже живое дитя, он так много видел страданий, что готов был ради ограждения их от мерзостей и несправедливостей мира торговаться с кем угодно. Готов был снова проситься в рабство, ради покоя и счастья двух самых родных ему сейчас душ.

Его молитву прервал тихий стон Гюльсене. Ефрем очнулся и бросился к ней. Но тревога его на этот раз была напрасной. Она спала, хотя и походил ее сон на обморок. Ефрем обессиленно присел рядом, подогнул колени и, положив на них голову, затих. Скоро он заснул и проспал сидя до самого рассвета.

К вечеру следующего дня караван подошел к горному буддийскому монастырю. Молчаливые монахи, все в одинаковой одежде из бордовой ткани, наголо остриженные, встретили путников довольно равнодушно. Караванщик отдал им несколько мешочков с разной крупой, и караван разместили в маленьком дворике внутри стен монастыря. Вскоре караванщик подвел к Ефрему, сидевшему с Гюльсене у одной из стен, старого монаха с лицом словно испеченное яблоко – коричневым и морщинистым.

– Мне рассказали, что вы отравились туманом на горе. Я должен осмотреть твоего спутника, – сказал монах Ефрему по-киргизски. Потом он пристально посмотрел на Гюльсене, на Ефрема, снова на Гюльсене и добавил: – Идите оба за мной. Ты, караванщик, останься!

Он, не оглядываясь, пошел прочь. Ефрем посмотрел на караванщика, пожал плечами и, поддерживая совсем ослабевшую Гюльсене, пошел за монахом.

Они пришли в помещение, украшенное восхитительной деревянной резьбой, уставленное фигурками полуобнаженного мужчины, разных размеров, богато украшенными золотом и каменьями. Ярко светили многочисленные свечи. Монах молча сел на коврик в центре комнаты и указал путникам на коврик рядом. Гости послушно сели. Монах, пытливо глядя на Ефрема, сказал:

– Твой спутник не мужчина. Ты скрываешь это?

Ефрем ответил не сразу. Он поборол ярость, внезапно охватившую его, ибо показалось ему, что над его любимой нависла угроза. Посмотрел также пристально в морщинистое лицо монаха и, наконец, произнес:

– Прости, святой отец, но к тебе обратились за помощью страждущие. Ужели так важно сейчас, кто они?

– Верно, мне безразлично это. Всемогущий Будда учил любить и беречь любую жизнь. По его заветам мы не должны убивать даже блох и вшей, высасывающих из нас кровь… Успокойся, путник. Я догадался, что рядом с тобой женщина. К великому сожалению, люди далеко не совершенны. Многие из-за предрассудков могут за то, что она надела мужскую одежду, погубить ее. В наших краях проходит много людей иных с нами взглядов… Но я сохраню вашу тайну.

– Спасибо, святой отец. Это моя жена. Я вызволял ее из плена. Чтобы обезопасить, ее пришлось переодеть… Да вот беда приключилась с нами. Помоги нам, коль сможешь.

– Я должен осмотреть ее при тебе.

Молодые люди переглянулись. Гюльсене, потупившись и покраснев, кивнула. Кивнул и Ефрем. Старик приступил к осмотру. Он прикладывался ухом к ее спине и груди – долго слушал. Пальцем залезал в рот и потом перетирал слюну и даже нюхал ее. Долго всматривался в зрачки, мял живот и подбородок. Бедную женщину при этом несколько раз вырвало. Старик заботливо подставлял ей при этом медный таз, а потом разглядывал его содержимое. Наконец велел женщине одеться. Гюльсене с великим трудом, с помощью своего суженого привела себя в прежний порядок.

– Ее надо лечить. Сильное отравление серой. К тому же у нее давно повреждена печень… Ты, я вижу, тоже не избежал сей участи. Вам обоим нужен покой. Я отведу вас в отдельную комнату. Здесь я главный, поэтому ничего не опасайтесь.

– Отец, я щедро воздам вашей обители за труды.

– Это ты скажешь своей совести. Но помни, что только искренние желания добра способствуют совершенству в этой жизни. Пойдемте со мною…

Двадцать дней буддийские монахи боролись за жизнь Гюльсене, но в этот раз горы, которые не взяли ее в детстве, отняли ее у Ефрема. Ему самому судьба даровала на этот раз жизнь, но отобрала любимую и неродившееся дитя. Более суровой расправы над собой Ефрем не смог бы увидеть и в самом жутком сне. Мир для него переставал быть. Он в нем не нуждался.

Гюльсене умирала страшно. На похудевшем лице горели безумные глаза, слипшиеся от пота волосы перепутывались, когда она металась в охватывавшем ее бреду. В последние минуты, когда она приходила в себя, плакала навзрыд, тянулась к Ефрему и умоляла монаха и любимого:

– Жить! Я хочу жить!.. Ефрем, наш ребенок, он зовет нас… милый… помогите… ему… Ну что же вы-ы!

В эти мгновения разум готов был покинуть Ефрема. Он вскакивал, бросался обнимать и целовать любимую, с мольбой смотрел на монаха, но тот только скорбно молчал и опускал глаза… Наконец, после нескольких часов мучений, Гюльсене впала в забытье, потом вдруг из ее рта вырвалась струйка кровавой пены и она, вытянувшись, затихла навсегда. Ефрем сначала отпрянул, не веря, что все кончено, потом с диким воплем упал на тело суженой и не скрываясь, в голос зарыдал, обняв еще теплую ее голову…

Когда хоронили Гюльсене, Ефрем почти обезумел. Настоятель монастыря о чем-то спрашивал Ефрема, он отвечал невнятно. Несколько монахов вынесли тело умершей за ворота, и Ефрем как в бреду, держа Гюльсене за руку, шел за ними. Покойницу принесли к небольшой темной пещере, похожей на большую нору, и положили у входа. Здесь Ефрем очнулся, огляделся непонимающе.

– Я не знаю твоих обрядов, чужестранец, – сказал настоятель, – поэтому предлагаю тебе: мы опустим тело твоей жены в этот провал, а ты совершишь над этим местом свой обряд.

Ефрем кивнул. Монахи обернули тело умершей в пурпурную ткань, обвязали тело веревками, каждый раз поглядывая на чужестранца, мол, так ли все они делают. Ефрем последний раз посмотрел в лицо любимой, припал долгим поцелуем к ее холодным губам, и монахи опустили ее в черную бездну. Узкий лаз в пещерку завалили камнями. Ефрем все это время сидел на коленях, не мигая смотрел перед собой. Когда дело было кончено, настоятель тронул его за плечо. Ефрем поднял на него безумные глаза, потом стал медленно раскачиваться и мычать сквозь стиснутые зубы. Монах взял его двумя руками за плечи, большими пальцами надавил на какие-то точки возле ушей, и Ефрем обмяк. Помощники настоятеля подняли его и отнесли в монастырь.

Ефрем проспал, как сказали ему потом, более суток. Сон этот снял буйство, но не успокоил. Память его была ясной. Несколько дней он ничего не ел, только пил чистую горную воду. Каждый из этих дней он проводил у замурованной пещерки, где похоронили Гюльсене. Приходил медленно, тяжело опускался возле груды камней на колени и так сидел молча, погрузившись в тяжелые свои мысли. Монахи не докучали ему, но зорко следили, как бы пришелец не сотворил над собою какого греха.

Однажды Ефрем очнулся от своих дум, вздрогнув от резкого клекота пролетевшего низко над ним орла. Птица, сделав широкий круг, опустилась на выступ скалы неподалеку и стала внимательно разглядывать пришельца. Поза хищника в какой-то момент напомнила Ефрему Российский герб. Тут же в памяти возникло лицо Данияр-бека и послышался его голос: «Почему печать внизу?» Вслед за этим вспомнилось ощущение соленого тузлука, текущего по горлу… Данияр-бека сменило видение окровавленной головы Моше, которая спросила: «Сладок ли твой путь, всесильный вельможа?» Ефрем стал отклонятся и закрываться растопыренными ладонями, а видения словно качались, то отдаляясь, то приближаясь с разных сторон. Их становилось все больше и больше… Вот появился Савва с широко открытыми глазами и спросил умоляюще: «Зачем обманул? Зачем в ад завел?..» Его сменил Семен и уже крикнул, как кричал он, падая в пропасть: «Мы же тебе всей душой служили, а ты обманул, предал. В угоду чему-у?» Тут же раздался грозный окрик: «Присягу забыл!.. Государыне изменил!.. Благо империи превыше всего. Возгордился, раб!.. Раб!.. Раб!» – это кричал Потемкин. Они все нападали, будто старались спихнуть Ефрема в пропасть. Он запрокинулся в сторону пещеры и вдруг услышал голос Гюльсене: «Иди ко мне, милый мой, иди, я ребеночка тебе покажу… Смотри, наш малыш». Ефрем потянулся к камням, закрывавшим пещерку, споткнулся, видения исчезли и, зарыдав, он распростерся у могилы суженой…

Его вернуло в действительность легкое прикосновение к плечу. Он обернулся. Над ним склонился настоятель.

– Успокойся, – негромко, ровным голосом сказал монах, пристально глядя прямо в глаза Ефрема. – Вот так, пойдем со мной, тебе сейчас будет легче, тебе уже легче…

Ефрем послушно, медленно поднялся и покорно поплелся за неторопливым стариком. Его уложили в келье на соломенную циновку, расстеленную на полу. Старик настоятель что-то продолжал говорить, и Ефрем, вдруг, словно очнувшись, вновь ощутил настоящий мир. Монах сидел возле него на коленях.

– Тебе нужно поспать, – ласково сказал он. – Вот выпей это.

Он поднес Ефрему деревянную чашку и осторожно влил ему в рот какой-то приятный напиток. Ефрем ощутил сначала освежающую прохладу, потом легкость и быстро заснул…

Проснулся он через сутки с ощущением бодрости и силы. Но когда оглянулся вокруг, снова все вспомнил и снова тяжесть сдавила сердце. Заботливые монахи дали ему молока и пресную лепешку. В этот раз Ефрем поел.

Он сделался отрешенным: часами сидел в той позе, в которой останавливался последний раз. Правда, взгляд уже перемещался, а не был устремлен в одну точку. Монахи не тревожили его. Только приносили молоко и хлеб. Он ел, словно делал заученные движения. Так прошло два дня. Потом пришел настоятель, сел напротив и стал творить вроде молитву. Он сидел, скрестив ноги, наклонив голову вперед, сложив вместе ладони перед собой и, не глядя на Ефрема, что-то бормотал. Так продолжалось долго. Ефрем стал прислушиваться и попытался даже заглянуть монаху в лицо снизу, сбоку. Но ничего не добившись, стал заинтересованно ждать. Наконец настоятель замолчал, внимательно посмотрел Ефрему в лицо и сказал:

– Теперь ты снова можешь мыслить. Имущество твое в сохранности. Ты можешь взять его в любое время. Пока можешь оставаться у нас. Монастырь благодарен тебе за пожертвование, которое ты дал нам при въезде.

– Благодарю тебя, отец, – ответил Ефрем и удивился хриплому своему голосу.

Старик заметил это и успокоил:

– Это пройдет, ты попробуй занять себя чем-нибудь… Читать умеешь?

Ефрем вяло кивнул. Он и слушал настоятеля и нет. Сам говорить не мог.

– Какую грамоту знаешь?

– Уйгурскую, персидскую.

Про европейские языки Ефрем говорить не стал. Ни к чему в этих краях-то. Впрочем, ему было сейчас все равно.

– Тогда иди за мною, я дам тебе лекарство для твоей души.

Ефрем равнодушно поднялся и с безразличием шел за настоятелем. По узким и запутанным переходам старик привел его в просторное и светлое помещение, где было устроено много полок вдоль стен, на которых были аккуратно сложены множество свитков и книг. Их было так много, что за ними трудно было различить сами стены.

– Хочешь, чужестранец, узнать страну, в которую ты попал? – спросил монах. – Об этих местах мало кто ведает, а мы о мире много знаем.

Ефрем кивнул.

– Тогда читай вот эти свитки.

Настоятель достал с полки несколько увесистых катушек с намотанными на них плотными рулонами из рисовой бумаги и протянул их Ефрему.

– Что будет не понятно – спрашивай.

Начав перематывать рулоны бумаги в своей келье, Ефрем невольно втянулся и наконец стал читать внимательно, но все же как бы отстраненно, без былого задора и любопытства. Читал, словно наблюдал со стороны за представленным ему действом. Оживлялся немного, когда попадались невиданные им доселе рисунки. «На житие с икон наших похожи, только поубористее будут и краски поярче», – думал он.

Его отвлекало от занятий не исчезавшее ни на миг воспоминание о Гюльсене. Постоянно видел он перед собой ее образ. Тоска была тяжелой. А иногда любимая вдруг являлась ему в мыслях с младенцем на руках, словно богородица с иконы. Тогда он тихо плакал. В эти мгновения он почему-то явственно ощущал бархатистость младенческой кожи на своих щеках. Это было воспоминание от первого прикосновения его к нежному телу Гюльсене. В отчаянии он закрывал лицо руками и тогда являлось видение, будто держит он младенца на руках, целует малыша в голенькое тельце, играет с ним, смеется и вдруг роняет его. Младенец падает в бездну! Ефрем слышит ужасный предсмертный крик Гюльсене: «Спаси его!» Ефрем вскакивал тогда, бегал по келье, сжимал виски руками, открывал глаза и все видения пропадали. Он, обессиленный, опускался на пол и подолгу лежал неподвижный.

Постепенно он стал понимать, что может сойти с ума, но ничего менять ему не хотелось. Как-то всеведущий настоятель пришел к нему и сказал:

– Ты должен побороть в себе память о прошлых горестях и наполниться покоем, иначе совершишь большой грех против божественной природы.

– Грех? В чем-нибудь я, наверное, согрешил, ежели меня так наказывает небо! Но, скажи, святой праведник, за что наказана она, моя жена? За то, что без благословения жила со мною? Тогда почему небо позволяет властителям разных стран, и большим и малым, держать сотни наложниц и не карает их? А в чем вина неродившегося младенца?..

– Она носила плод? – удивленно спросил старик.

– Да.

Старик помолчав, сказал:

– Мне неведомы обычаи и верования твоего народа, но по нашим обычаям не стоит винить Бога во всем. Мир устроен так, что каждое существо, каждый предмет чему-нибудь предназначены. Все, что совершается в этой жизни, только подготовка к следующей жизни и так без конца. По нашему разумению, твоя жена и ребенок в другой жизни могут быть рядом с тобой. Ты только должен ощутить их. И не обижай ни одно существо или растение, они могут оказаться твоими близкими.

Такие речи старого монаха несколько успокаивали Ефрема, он стал постепенно вникать в смысл сказанного стариком, тем более, что старик стал опекать его чуть ли не каждый день. Он рассказывал ему о вере, обычаях и землях Тибета. Говорили они о правителях, войнах и государствах…

Так прошел месяц. Ефрем научился справляться со своими чувствами. Но он сильно изменился. Никогда не улыбался, в глазах запечаталась глубокая грусть. Как-то он увидел свое отражение в начищенном до блеска медном блюде и не узнал себя. Потом понял, что седой обросший мужчина в отражении – это он сам. Но отнесся к этому равнодушно. Стал больше расспрашивать про здешние порядки и жизнь, но делал это без прежнего интереса, а как-то больше рассудком, хотя по-прежнему новое заставляло как бы вздрагивать.

Как-то, читая о военном устройстве и о налогах в Тибете, он машинально поискал что-то рядом и поймал себя на мысли, что ищет заветную свою тетрадь. Тогда он взял свою поклажу, нетронутую со дня его появления в монастыре, долго перебирал все и, отыскав заветную тетрадь, записал:

«По набору войска есть правило: три дома или три семьи должны поставить военного человека, но если сии семейства все вместе имеют только одного мужчину, то от сего освобождаются. Освобождены от сего и все семейства, имеющие хотя одного из сыновей в монахах…

Годовые доходы, платимые народом, простираются меньше рубля от души и от части золотом, частью же серебром и мехами собираются, последнее особливо бывает в степных и северных краях сей страны, где соболи водятся во множестве».

События, происшедшие с ним, и чтение монастырских рукописей все чаще возвращали Ефрема к мыслям, возникавшим у него еще в Бухаре: о смысле всего сущего и более всего, а не бессмыслица ли то, что он творит сам? Он много узнал из манускриптов о кровавых войнах на здешней земле, о возникавших и разрушавшихся империях и царствах, о погибших народах и ничего о каком-либо процветании жизни обыкновенных людей. «Богат и могущественен был Великий Хан, – читал он, – и царство его было счастливо, и процветало, и владел он многими народами и рабами…»

«Так кто же был богат, – думал Ефрем, – и кто же был счастлив: хан или, может, его рабы, или народы, которыми он владел?».

Как-то он спросил об этом у настоятеля монастыря. Старый мудрец ответил не сразу. Он сначала долго молчал, сидя на циновке, глядя прямо перед собой, потом, немного приподняв голову, медленно обвел взглядом стелажи со свитками, неторопливо заговорил:

– В этих древних рукописях можно найти свидетельства многих событий… Лет триста, а может, и более тому назад, в городе Самарканде правил хан Улукбек… Сейчас уже многие забыли и его самого и славу его, а был он учености необыкновенной. Для своего народа он строил мечети и медресе. Сам учеников обучал там, писал для них книги. Был знаток астрономии, математики, каких и доныне не сыщешь… Бедным раздавал хлеб и деньги, и… воевал. В битвах бывал жесток как с соседями, так и с внутренними врагами. В рассуждениях своих он объясняет войны нуждами царства своего. Между тем по писаниям его современников, сам этот властитель был скромен в собственных потребностях. Судя по их свидетельствам, жаден он, пожалуй, был только до книг и знаний. И все же крови на его благах, коими он одаривал своих подданных, было не менее, чем на золоте его предков.

– А что говорят о его предках летописцы? – спросил Ефрем.

– О, его предок – великий Тимур, тоже тратил много богатств на украшение своих городов и раздачу милостей после походов… Только вот бедность большей части народа, в их царствах не убавлялась никогда…

Думаю, что во все времена люди спрашивали: «Почему властители бывают жестоки к иным странам, добывая блага для своих собственных царств?»

Ефрем знал о Тимуре, Тамерлане – как звали его на Руси, из книг и летописей, читаемых им в духовной семинарии еще в Вятке. В Бухаре Карим-ака рассказывал ему об Улукбеке.

«Забыли его те, кто не хотел помнить, – подумал Ефрем, – на родине-то его помнили». Но ему были интересны рассуждения нового человека, из другого, незнакомого мира. Он слушал, старик говорил:

– Предшественник этих двоих – хан над ханами Великий Чингиз, долго преследовал тогдашнего властителя всей Срединной Азии Джелал-ад-Дина. Жестокая война была между ними. Первый объяснял это необходимостью защитить законные интересы своего царства, то есть обезопасить свой народ от возможного нападения и необходимостью военной добычи. Второй – праведной защитой своего народа от напавшего первым Чингиза. Правда, до этого сам Джелал так же покорял соседей. С таким же оправданием.

– То, что для одних благо, для других может быть горем – это древняя истина. А есть ли благо для царства такое, чтобы без горестей было добыто? – спросил Ефрем.

– Благо с горем стоят всегда рядом. Это цепь неразрывная, предопределенная Богом.

– Выходит, мы все прикованы к этой цепи как рабы, до конца жизни?

– Конца жизни нет. Мы просто переходим из одной жизни в другую и забываем прошлую. Бог помещает нас в разные оболочки. Праведников в лучшие, грешников в худшие. Добро и зло следует расценивать глазами того или иного своего существования… А то, что ты назвал рабством на цепи жизни, это верно. Пожалуй, только одна истинная империя в мире есть – это вселенная, и мы все рабы этой империи, и подчиняться должны ее законам.

– Значит, как я тебя понял, ежели Бог не покарал человека за его деяния, то человек обязан поступать так же и впредь, ибо это угодно небу?

– Верно, и люди назвали это долгом.

– Но часто люди творят зло и, выходит, должны продолжать этот свой долг?

– Небо не нянька. Человек через самосовершенствование придет к пониманию зла. Нельзя убивать, остальное предопределено судьбою, вот и все. Ты сам понял – мы все имперские рабы. Главной империи – неба!

«Нет, старик, – подумал Ефрем, – ты мудр во многом, но знания твои от бесстрастного созерцания превращаются в нагромождение правды, истины и дремучего невежества… Ежели и есть где-то ответ на мой вопрос, только не в этой келье!.. Долг? Должен я всем тем, кто до меня или за меня сделал так, чтобы мог я зваться именем своим. Должен и я сделать для своих соплеменников то же, что для меня содеяно моими пращурами. Вот что есть мой долг… Вот и выходит, что пора мне снова крест свой поднять».

* * *

Ефрем решил продолжить свой путь в Индию, там к морю, а уж морем, может быть, до дому… Дождавшись, когда мимо монастыря проходил очередной караван, который шел в индийский город Дели через Тибет, Ефрем купил в нем место, благо лошади у него были. Платил он только за услуги проводника и охрану.

Перед отъездом он целый день провел у могилы Гюльсене. Ефрем не плакал, сидел молча, рассматривал камни, завалившие вход в пещерку, трогал их и говорил с любимой и с Богом. Ей он рассказывал о своей любви, а Бога просил за нее. Это была не молитва, а именно просьба, искренняя и чистая. Бог – отец. Он просил отца. Уходя, взял в память несколько камушков с могилы, завернул в тряпицу, положил за халат, под сердце.

Ефрем прошел Тибет с севера на юг. Многое увидел, многое записал со слов бывалых людей. Все подвергал сомнениям, вникал во все детали. Записывал про климат, землю, хозяйство, кто с кем в дружбе или ссоре, какие армии есть, и как воевать умеют.

«В Тевате есть множество руд полезных. В областях У, Цанге, Киянге, Конбо, Донко и Канге находятся богатые золотые рудники; в Цанге серебрянные, а в Киянге ртутные, железные, медные, серные и селитровые и белой меди, в Тевате текца называемой, кою находят там везде во множестве. Там так же находят яспись, хрусталь, разные мраморы и целые магнитные горы… Как из рудников, так и из речного песку достают много золота, которого, однакож, на делание денег не употребляют, а служит оное для вымену вещей в торгах. Китайцы ежегодно выменивают великое количество сего металла на произведения и товары своей земли. Теват населен весьма людно…»

Ефрем вел дневники уже в двух тетрадках. Еще в буддийском монастыре он решил иметь две одинаковые записи, на случай утери одной. Тщательно переписав в келье весь свой предыдущий труд, он теперь дважды записывал все увиденное и услышанное и хранил в разных местах своей поклажи…

Два месяца пробирался Ефрем до индийского города Дели. Прошел высоченные Гималаи, пересек весь Кашмир. Много увидел из того, что дома могли принять за сказку, но помнил, что посылали его за точными знаниями. В одном из делийских караван-сараев в его тетрадки легли записи:

«…Кашемир ныне под владением Овгана Темурши пребывает. Сей хан Темурша жительство имеет в городе Кабуле, расстоянием от Кашемира 7 дней езды, а в Кашемире датха, то есть начальник, именуемый Карым-Дат. От Кашемира до реки Джанопу ходу 5 дней, по одну сторону реки кашемирское владение, а по другую Индейская граница… От реки Джанопу до города Карнагалю ходу 26 дней и все тамошние местечки до оного городу именуются вообще Панджоп, а далее пролегает место именуемое Индостан, где до города Дели или по другому названию Шанджановат, ходу 4 дня».

Про хозяйство записал так:

«…земля здешняя весьма плодоносная, много также алмазов и жемчугу, а особенно у берегов Коромандельских…»

Тщательно отметил, где вода проточная, а где из колодцев берут, где и какой торг бывает, кто где правит, с кем дружит и кто недруги, какой настрой в душах людей и много еще всего, что желательно знать в России.

«…Во всей Индии к войне склонны и храбры 2 народа, – записал он, – сигхи и мараты; впрочем, здесь город с городом имеют распрю, и всегда бывают ссоры и сражения, и народ во всегдашнем беспокойстве… Распрю здешнюю всячески используют и подогревают себе на выгоду аглицкие колонисты, пребывающие постоянно в городе Калькуте и от Ост-Индской компании значащиеся…»

Ефрем намеревался попасть в Калькутту с надеждой сесть наконец на корабль, идущий в Европу.

Где в тех краях можно сыскать сведущих людей или прознать что-либо о путях-дорогах? На базарах!

Ефрем отправился бродить по Делийским базарам. На одном из них он приметил армянских купцов. Подошел, обрадованный встречей с единоверцами. Купцы немало подивились встрече с русским в самом центре Индостана. Оказалось, что встреченные армяне – выходцы из Персии и собственно с Арменией никак давно не связаны. Как не убеждал их Ефрем, что он якобы крещеный ногай, а не русский, те не делали различий.

– Для нас все едино, – сказал Ефрему старшина армянских купцов, – ежели из России – значит русский. Здесь все так будут считать тебя, запомни. Смешно, но будь ты армянином из России, то здешние армяне так же называли бы тебя русским.

Купец расхохотался. Улыбался для приличия и Ефрем. Он рассказал единоверцам, что хочет морем добраться до России.

– Я отведу тебя к моему другу. Он протестантский миссионер из Англии, – обратился к нему старшина купцов. Заметив мелькнувшую во взгляде Ефрема тень смятения, успокоил: – Не волнуйся! Этот поп независим и в вере весьма фанатичен. Думаю, через него можно помочь тебе.

Они пришли в небольшую протестантскую церковь. Ефрема встретил суровый, немолодой, богатырского телосложения священник в простой рясе.

«Эге, – подумал Ефрем, – это скорее воин, чем пастырь!.. Экие плечики!»

Молча выслушав путешественника, священник только и сказал хмурясь:

– Приходи через неделю. Сейчас я должен отъехать в дальний приход, а по приезде займусь тобою.

Когда просители вышли, армянин проворчал:

– Хитрый, бестия, этот поп. Его отъезд – это предлог, бьюсь об заклад! Хочет поболее узнать о тебе. У него всюду свои шпионы.

Ефрем ждал. Незаметно пролетела неделя. Ефрем приводил в порядок свои записи. Для пущей сохранности он теперь носил свои тетради на теле, вместе с деньгами.

Наконец в назначенный срок Ефрем пришел в протестантский храм.

Священник, отец Тимоти, так он представился путнику из России, встретил его уже не так сурово. Отвел его в свой с виду скромный дом неподалеку. Внутри дом был полон роскоши. Всюду ковры, по стенам развешано дорогое оружие в каменьях. Много золотой посуды. Слуг не было видно.

«Значит, либо не так их много, либо прячет нарочно», – подумал Ефрем.

Пастор посадил гостя за стол, богато уставленный яствами и вином, и стал расспрашивать о странствиях. Ефрем насторожился. Отвечал коротко и бесцветно, стараясь создать впечатление человека, занятого мыслями исключительно о барыше. Наконец такое поведение гостя разозлило отца Тимоти.

– Путник, – сказал он по-персидски, не скрывая досады, – ты врешь мне безбожно! Для твоих мизерных торговых дел незачем вести такие обширные записи, в коих ты сам разбирался целую неделю. Скажи мне откровенно – кто ты?

– Я уже отвечал на этот вопрос…

– Не ври! – грозно оборвал его отец Тимоти и хлопнул в ладоши.

На пороге выросли два дюжих сигха с обнаженными палашами в руках и застыли, ожидая приказа.

– Они на мелкие куски изрубят тебя, чужестранец, стоит мне только мигнуть! В твоих же интересах говорить правду.

– Что ты хочешь от меня, святой отец? Скажи прямо и отпусти христианскую душу с миром. Таково твое гостеприимство? Не забыл ли ты священнический сан свой, ежели грозишь страждущему лишением Богом данной жизни?

– Я как раз и выполняю миссию, возложенную на меня Богом – пытаюсь язычников и всякого рода схизматиков обратить в веру истинную! И не тебе меня учить, дикий татарин!

Ефрему от злости на такое вероломство стало все равно, что с ним станется. Он неожиданно вскочил, отпихнул стул под ноги бросившимся к нему сигхам, одним прыжком очутился у стены с оружием и сорвал с нее кривую саблю. Отец Тимоти, сидевший за столом напротив и не предполагавший такой отчаянной, но, по его мнению, бессмысленной выходки, не успел даже шевельнуться.

Когда оба сигха одновременно взмахнули саблями, Ефрем нырнул под удар и очутился сзади нападавших. Мгновенно полоснул по голому животу одного напавшего, нанес удар сверху по шее другому. Развернулся на месте и, очутившись сбоку от священника, приставил клинок к его горлу.

Тимоти сидел будто окаменевший. Ефрем не выпускал из вида сигхов. Один корчился от боли, зажав разрезанный живот, а другой хрипел, зажав шейную артерию ладонью. Сквозь его пальцы фонтанами била кровь. Он стоял на коленях и через мгновение замертво рухнул на пол. Вслед за ним испустил дух и другой сигх, не выдержав жуткой боли.

Отец Тимоти сидел бледный, с открытым ртом, из которого на клинок стекала обильная слюна.

– Видал?..Только шевельнись, гадина, я зарежу тебя как барана и сан твой не поможет! – грозно сказал Ефрем и чуть ослабил нажим сабли.

На шее пастыря обозначился легкий порез. Морщась, он повел головой.

– Кто еще есть в доме?

– Никого.

– Если соврал – немедленно умрешь!

Ефрем свободной рукой развязал пояс на священнике и привязал его руки к высокой спинке стула, на котором тот сидел. Подошел к двери приоткрыл, выглянул – никого. Прикрыл ее плотно, вернулся к столу.

– Чего ты хотел от меня? Говори и не вздумай юлить, я грозить попусту не стану. Усомнюсь – и тебе сразу конец! У меня иного выхода нет!

– Я заподозрил, что ты лазутчик, но не знаю, чей.

– Почему заподозрил?

– Через места, о которых ты упоминал – Тибет, Гималаи, через афганцев тамошние племена не пропускают ни одного европейца. Ты не мог туда попасть просто так…

– Попал как видишь. Я же говорил тебе, что я ногаец.

– Пусть так, все равно туда нет дороги чужим.

– Зачем тебе понадобилось выпытывать это у меня? – спросил Ефрем.

– Хотел получить записи твои. Мне донесли, что их много у тебя.

– То записи торговые… А зачем тебе надобны сведения о тех краях?

– Я служу Британской короне…

– И именем Бога безобразничаешь! Смотри, поп, грех на тебе двойной… Так зачем тебе знания о тех краях и кому в Британии ты посылаешь их?

Священник молчал. Ефрем надавил ему на горло клинком.

– Остановись! – испуганно вскричал отец Тимоти. – Я посланец сэра Уильяма Питта… В твоих интересах не убивать меня… Мы… договоримся.

Ефрем не знал, кто такой этот Питт, но раздумывать было некогда. Было ясно – кто-то значительный. Лучше узнать сейчас. Потому он спросил:

– Докажи. Назови, кто он?

– Самый могущественный служитель Британской короны – первый министр в королевстве.

– Этого мало. Зачем ты ему здесь? – напирал Ефрем.

– Он готовит мощный натиск на Среднюю Азию… С подчинением всей Индии неизбежно встанет этот вопрос… Я здесь, чтобы выведывать удобные пути в глубь здешних стран. – Пастырь замолчал и со страхом ждал.

– Значит, вот какова твоя миссия… – задумчиво произнес Ефрем.

Глаза Тимоти лихорадочно бегали. Ефрем помолчал, потом спросил:

– Армянский купец, что привел меня к тебе, – твой человек?

Священник кивнул.

– Он один из армян или кто еще есть?

– Он один. Полагаю, что если другие узнают, то ему несдобровать.

– Почему?

– Эти купцы очень скрытны в мыслях, при всей внешней болтливости. Держатся всегда только своих и вере своей привержены. Невыгодно им лишних врагов наживать.

– Не купцы, а прямо праведники! – усмехнулся Ефрем.

– Далеко им до праведников. Они всегда пребывают под чьим-то владычеством и рассудили, что никому не угождать – самое выгодное для армян. Поэтому отступником считают того, кто нарушает это правило.

– Что же этот-то армянин не убоялся кары или, может, полюбил он тебя за доблести твои?

– Этот сильно властителей своих нынешних невзлюбил. Вот и тянется ко всем, кто им противостоит.

«На этих единоверцев мне сейчас опираться не с руки. Некогда разбирать, кто из них каков!» – подумал Ефрем, а попа спросил:

– В каких индийских портах есть твои люди? Назови самых важных… И вот что, я оставлю тебе жизнь, если ты не соврешь. Соврешь – тогда о первом министре, об армянском шпионе и о планах против афганцев не я, так мои люди сообщат самому хану Темурши, в Кабул. Сделано это будет от твоего имени. То-то сэр Уильям Питт тебя тогда почтит! Понял?

Отец Тимоти выдал Ефрему всех своих людей. Ефрем пошарил по ящикам и сундукам, стоявшим в комнате, нашел бумагу, перо с чернилами и записывал. Под конец отец Тимоти сказал:

– Самый зловредный из всех здешних английских начальников – это начальник Калькуттского порта мистер Чамбер… Не записывайте этого, уважаемый, постарайтесь каким-то другим способом использовать то, что я сейчас скажу… Кто знает… может, в каком-то виде мои сведения будут…

– У меня свои виды на твои рассказы. Выкладывай, я тороплюсь! – с яростью перебил Ефрем и продолжал записывать, демонстрируя твердость.

– Змея Чамбер боится одного только сэра Уильяма Питта. Он не знает, что я тоже его человек и призван не только выполнить свою секретную миссию, но и проследить за оным Чамбером. Этот господин пригрел у себя некоего авантюриста по имени Крис еще в Англии и через Персию заслал его в Бухару, под видом лекаря. Его там разоблачили, он бежал. Связался с разбойниками и хотел пройти сюда неведомым Тибетом и Гималаями. Сведения о тех местах они хотели дорого продать, но, как я полагаю, не в Англию, а тому, кто более заплатит. Того пройдоху местные жители разоблачили как европейца и казнили. Но один из разбойников уцелел и продал моему человеку в Кабуле бумагу, сохранившуюся от шпиона Криса.

– Где та бумага?

– Поищи за перегородкой верхнего ящика.

Ефрем поискал и извлек внушительный свиток. Быстро пролистал.

– На уйгурском писано. Воистину говорят: не полагайся на вора – ибо сам обобран будешь. Пока вы друг друга топили, этот пройдоха продал вас кабульскому хану, скопом. Да еще похваляется, что от Чамбера все узнал.

– То-то, что не успел продать. Иначе я не сидел бы здесь. Разбойник оказался неграмотный, но до денег жадный… Мои люди выкупили у него эту бумагу.

– А скажи мне, пастырь Божий, зачем ты все это мне рассказал? Последнее-то мог и утаить? – ехидно спросил Ефрем.

– Отвечу. Мне ты вряд ли жизнь оставишь, а вот недругу моему я отомщу. Ты же не преминешь воспользоваться этим письмом. Значит, Чамбер будет гадать и мучиться: успел ли я сообщить в Лондон или нет о его художествах. В конце концов все, что ему останется – пустить себе пулю в лоб.

– С чего ты взял, что я поступлю именно так?

– А у тебя выбора нет. Чтобы попасть на корабль, тебе непременно нужно пройти через Чамбера. Чем еще ты сможешь заставить его помочь тебе? Любой умный человек так поступил бы.

Ефрем с удивлением покачал головой.

– Да-а, вот это политик!.. Все в Божьем мире перевернулось с ног на голову! Теперь подлость за ум почитается!..

– Молодой человек, так повелось со времен Каина. Сказано: «…из грязи вышли, в грязь и уйдем…»

– Ладно, святоша, ты, видать, и рясу обманом носишь, раз Каина в пример ставишь… Вот что – мы про устройство мира в другой раз побеседуем. А сейчас подпиши-ка сию бумагу.

Ефрем освободил Тимоти правую руку от пут, приставив к его горлу клинок и, положив перед ним бумагу, чернила и перо, толчком понудил его.

– Только начнешь валять дурака, полосну, и все! – предупредил Ефрем.

Священник взглянул на текст, который писал Ефрем при его допросе, и обомлел. Все было записано на английском языке.

– Вот так-то, господин священник. Сэр Уильям Питт может и не такое устроить! – безбожно соврал Ефрем перейдя на английский, глядя попу прямо в лицо.

– Так вы, мистер… и сэр Уильям… – начал было, заикаясь, священник, но перевел дух и пристально глядя на Ефрема, сказал:

– Судя по акценту, вы не англичанин.

– Верно… – ответил Ефрем и добавил: – Я швед на британской службе.

Такое пришло ему в голову только сейчас. Он вспомнил неожиданно, как в детстве учил его английскому старик-швед, бывший пленный, невесть как попавший в Вятку.

– Ну, быстро, быстро подписывай!.. – поторопил пастора Ефрем.

Священник, совсем сбитый с толку, замолчал и подписал. Ефрем снова привязал его руку к стулу и пошел к ящику с бумагами. Пошарил, нашел несколько листков с подписями и сличил. Поп не слукавил, подписался истинно. Ефрем подошел к нему, сделал кляп из столовой салфетки и впихнул ему в рот.

– Тебя скоро найдут. Не советую меня догонять. Сии бумаги уже через четверть часа будут далеко отсюда, не при мне. Ослушаешься, в Лондоне не пощадят, а я до поры приберегу это.

Ефрем потряс пачкой бумаг.

Он покинул мистера Тимоти, побагровевшего, с выпученными глазами и до слез оторопевшего от всего, что с ним стряслось. Одним только утешался обойденный шпион: загадочный его гость по всему видать не ведал, что могущественный первый министр Британской империи уже покинул сей жестокий мир. Тимоти надеялся, что его обидчик на этом и свернет себе шею. А уж он-то, Тимоти, тогда выкрутится.

Ефрем вернулся в караван-сарай, быстро собрался, сел на коня и поспешно, покинул Дели. Через семь дней, меняя за щедрое подношение коней в частых в этих местах деревнях и городках, он въезжал в богатый, шумный, древний и грязный город Калькутту.

Чтобы осмотреться он, одевшись поскромнее, целый день бродил в порту. Потом купил себе английское платье, шпагу, два пистолета. В портовой харчевне, где остановился, упаковал все свои вещи в один сундук. Переночевал, а на утро, одевшись в азиатский халат и повязав чалму, отправился к дому начальника калькуттского порта. Походил вокруг – все спокойно. Он решительно постучал в двери.

Начальник порта Калькутты встретил прибывшего по-чиновничьи бесстрастно. Это особая привычка всех чиновников в мире. Она вырабатывается долгими годами службы, то есть всех ступеней лакейства и барства.

Быть чиновником – это во все времена, во всем мире есть великое искусство! Кто лучше других им овладеет, тот многих в жизни милостей достигает. Но дело это тяжелое! Ведь нужно успеть узнать, с чем посетитель пришел, и быстро сообразить, на кого перевалить это дело или какую выгоду можно поиметь. Ужасная доля у чиновника – хуже рабской!

Мистер Чамбер обладал исключительным чиновничьим даром, но он не успел даже разглядеть как следует гостя в азиатском одеянии. Приезжий с ходу, с грозными нотками в голосе заявил на английском:

– Мистер Чамбер, дело государственной важности заставляет меня без особого этикета просить вас срочно уделить мне некоторое время наедине!

– Но простите, мистер…

– Я представлюсь вам позже!

– Как же я могу судить о значимости вашего заявления?..

– Рекомендации мои я привез от мистера Тимоти из Дели. Они касаются и лично вас.

Чамбер силился определить, с какого ранга птицей столкнулся, но ничего не получалось. О каком-либо касающемся его деле он и вовсе не смог сразу вспомнить, и решил следовать течению событий: мол, «там видно будет». Он пригласил гостя проследовать в кабинет и, войдя за ним следом, плотно прикрыл дверь. Ефрем резко обернулся к Чамберу:

– Вам хорошо известна подпись мистера Тимоти? – жестко спросил он.

– Да-а. – Насторожился Чамбер.

– Тогда взгляните на это и скажите: подлинная ли его рука? – Ефрем достал из-за пазухи свернутую бумагу и приоткрыл подпись.

Чамбер взглянул и произнес с невинным намеком на гордость:

– Да, это его рука, но кто же вы, мистер… и что происходит, наконец… – и осторожно добавил: – черт возьми?..

– Кто я? Специальный тайный посланник сэра Уильяма Питта в Бухару. А вот зачем вы, господин Чамбер, направили своего тайного посланника туда же, выясняют сейчас мои люди!

Ефрем напирал, не давая опомниться Чамберу. Тот побледнел до меловой белизны.

– Я не-е… – заблеял он.

Но Ефрем перебил:

– Что? Не посылали? Тогда читайте!

Ефрем развернул исповедь отца Тимоти и, не выпуская ее из рук, поднес к глазам ошарашенного начальника Калькуттского порта.

После прочтения нескольких строк Чамберу сделалось дурно. Он медленно оседал: ноги не слушались.

– Эй, эй… Возьмите себя в руки! – вскричал Ефрем, подхватывая чиновника под мышки, стал искать место, куда усадить его, а сам подумал:

«Только этого не хватало!.. Вставай, мил человек, мне без тебя отсюда не выбраться!.. Черт, какой пужливый оказался! Ну, же, главный капитан!..»

Он усадил Чамбера в кресло и крикнул:

– Эй, есть там кто-нибудь?! Воды, скорее!..

На пороге появился слуга-индус с большим хрустальным бокалом. Ефрем взял бокал сунул его в руки Чамберу и жестом отослал слугу. Тот недоверчиво и вопросительно посмотрел на Чамбера. Чиновник, не отрываясь от воды, вяло махнул ему. Слуга вышел. Чамбер перестал пить.

– Простите… Но то, что вы показали – это наговоры Тимоти…

Ефрем перебил его:

– То, о чем рассказал преподобный Тимоти, сейчас перепроверяют мои люди. Дело не в том, что вы осмелились действовать в обход официальных властей. Моей миссии ваше самовольство в конечном счете не повредило. Но вы, кажется мне, человек деловой, и я готов заключить с вами союз.

– Союз?! – изумился Чамбер.

– Да. Вы немедленно предоставите мне корабль и отправите меня в Англию. Я же доложу в Лондоне о вашем самоотверженном поступке, который позволил вовремя привезти срочные и важные сведения из глубин Азии.

– Каковы гарантии? – заинтересовавшись, спросил Чамбер.

– Какие вам нужны? – уточнил Ефрем.

– Вы отдадите мне все письменные свидетельства вашей миссии и донос Тимоти, – предложил Чамбер.

– А не много ли за предательство интересов Британской короны? – ехидно осведомился Ефрем.

Чамбер уже взял себя в руки. Он неожиданно хлопнул в ладоши. На пороге появились четверо сигхов с мушкетами в руках.

– Теперь мне легче убить вас, чем торговаться с вами! – торжествующе заявил чиновник. – Ваш акцент говорит о том, что вы иностранец на службе у ныне покойного сэра Уильяма Питта. Ныне о вас вряд ли кто вспомнит.

Чамбер с торжеством наблюдал, как бледнел неожиданный пришелец.

«Вот это новость!.. Это ловушка!.. Обошел меня поп-то!..» – лихорадочно думал Ефрем. И снова он решился натиском сломить противника. Все едино – другого ничего не оставалось.

– Вы сумасшедший, Чамбер, – ответил со вздохом Ефрем. – Я не англичанин – это верно. Но что это меняет? Служу-то я не министрам, а короне. Неужели вы думаете, что никто не знает о моем визите к вам? Повторяю: мои люди занимаются вами!

– О, вы даже не подозреваете, как искусно могут умерщвлять эти молодцы! – гнул свое Чамбер, кивая на сигхов.

– В таком случае уже к вечеру ни вас, ни вашей семьи не будет в живых. В Лондон сведения доставят другие. Там скоро поймут, что по вашей вине они устарели безнадежно, и весь ваш род сметут с лица земли, – пояснил Ефрем.

Чамбер словно споткнулся: «А вдруг он в самом деле!..» Пристально долго смотрел на пришельца, наконец жестом выпроводил телохранителей.

– Каковы гарантии с вашей стороны? – потерянно спросил он.

– Я дам вам свои путевые дневники, которые стоят не меньше моих сведений вот тут, – Ефрем постучал себя по лбу.

– Давайте, – Чамбер протянул руку.

– Только когда я буду стоять на палубе корабля с бумагой, подчиняющей мне его команду на время плавания… Две минуты вам на раздумья. Мои люди за этими стенами уже теряют терпение. Решайте! – заявил Ефрем.

– Целый корабль… Вы представляете стоимость такой прогулки?! – изумился Чамбер.

– Думаю, дороже вашей головы! – быстро ответил Ефрем.

– Я согласен! – вскричал Чамбер в отчаянии.

Он быстро подошел к конторке, вынул оттуда бумагу, что-то вписал в нее, подписал, достал печать, сургуч и вскоре показал Ефрему приказ.

– Сим приказом шхуна «Параллель» поступает в полное распоряжение кавалера, назовите себя, мистер…

– Мистера Адама Бирка, – не моргнув глазом произнес Ефрем.

– Мистера Адама Бирка, – Чамбер вписал имя в документ, – уполномоченного Ост-Индской компании… ну и прочее. Можете отправляться немедленно. Сей корабль – мой личный резерв.

– Немедленно в порт! – приказал Ефрем, взяв документ и направляясь к проему окна.

Чамбер следил за ним. Ефрем встал так, чтобы с улицы его мог увидеть каждый и он мог видеть всех. Он мучительно соображал, что делать дальше. Напротив дома начальника порта остановился какой-то старик. Он отдыхал в тени дерева, опершись на палку.

– Эй, старик, – крикнул Ефрем, – держи! – Он бросил к ногам старца золотой.

Старик устало удивился, потом усмехнулся, пожал плечами и подобрал монету. Озираясь, он быстро ушел. Чамбер, увидев это, со злорадством спросил:

– Это и есть ваши люди?

– Не шутите, Чамбер, это только знак моим людям, что мы на пути к согласию, но еще не договорились. Золотые ведь не каждый швыряет. И не испытывайте мое терпение! – Ефрем не выдержал и схватил мелковатого англичанина за отворот камзола.

– Я могу обойтись и без твоих услуг, негодяй!

– Я другое имел в виду! – снова струсил чиновник.

– Вели подать коляску или то, на чем ты здесь передвигаешься!

Чамбер распорядился и в легкой двуколке с тентом они не мешкая отправились в порт, по пути забрав из харчевни сундук Ефрема. Там на шлюпке Ефрем с показным бережением и почтением был доставлен на шхуну.

Новоиспеченный мистер Бирк взошел на корабль. Один из матросов доложил капитану и, как заметил Ефрем, что-то шепнул ему на ухо тайком.

«Наверное, что-то про гадкого шведа и важного правительственного шпиона. Пусть, мне это на руку!» – подумал Ефрем.

Другого матроса Ефрем отправил с пакетом к начальнику порта, ждавшему на причале. Чамбер получил наконец обещанный ему дневник. Он быстро перелистнул его, увидел уйгурские письмена и успокоился. Он имел в штате переводчика с этого варварского языка и сам немного учился читать на нем. Довольный, он отпустил шлюпку. Корабль спешно стали готовить к отплытию.

«Теперь бы схватить этого заезжего проходимца! – подумал было Чамбер, но тут же сам себя и одернул: – Нельзя! Вокруг могут быть другие соглядатаи Лондона. Многие видели как я получал бумаги. Не сейчас! Пусть выйдут в море. Сила и время за меня, а терпение меня всегда спасало…»

Долго стоял Чамбер на причале. В смятении он снова и снова обдумывал все происшедшее. Наконец, дождавшись отплытия шхуны, он вернулся к себе и позвал переводчика. То, что он услышал, чуть не кончилось для него ударом.

– Этот текст написан на неведомом мне языке, но уйгурскими письменами, – сказал переводчик. – Такого языка в соседних странах не употребляют. Это я знаю точно.

Чамбер выпучил на переводчика глаза, открыл рот и долго не мог вымолвить ни слова, хотя и тужился, и багровел. Наконец из него выскочило писклявое:

– А-а-а!..

Переводчик испугался и выбежал звать лекаря. Врач насилу привел начальника порта в чувство. Чамбер понял, что прочесть полученный дневник не сможет никто, кроме автора, и использовать его как защиту не удастся. Скорее всего, мнимый мистер Бирк крупно надул его. С этой мыслью чиновника и уложили в постель.

В уютной каюте быстроходной шхуны «Параллель» в постель укладывался после омовения на палубе мистер Бирк – тайный агент Потемкина и бывший бухарский пленник и вельможа, посол и купец, российской армии сержант Ефрем Филиппов. Он очень устал, и волны Индийского океана быстро укачали его. Он крепко уснул.

* * *

Но начальник калькуттского порта был далеко не прост. Придя в себя через два дня, он первым делом велел послать военный фрегат в погоню за шхуной «Параллель».

Капитану корабля было дано четкое указание непременно уничтожить пассажира шхуны. Все его имущество и особенно бумаги должны быть арестованы. Чтобы ни одной нитки, ни пуговицы не пропало!

– Впрочем, деньги и иные ценности пусть достанутся команде, как приз. Мне нужны его бумаги и личные вещи. Главное – ничто из вещей не должно пропасть, слышите, капитан? – сказал Чамбер командиру фрегата.

Капитан спросил:

– Скажите, сэр, у пассажира шхуны достаточно золота, чтобы заинтересовать команду? Видите ли, сэр, мои висельники становятся львами не менее чем за сто гиней… Увы, сэр, для всего нужен стимул, желательно весомый.

Чамбер поморщился, у него болела голова. Он потер виски и соврал:

– Каждый из ваших матросов, капитан, сможет купить себе офицерский патент и открыть кабак… Этот пассажир служил у одного махараджи, лютого врага Британской короны…

– Тогда мои мальчики разнесут эту «Параллель» на меридианы! Ха-ха-ха-ха! Разрисуем их как глобус, ваша честь! – загрохотал капитан фрегата.

– Вот этого не нужно, господин капитан, – поспешил умерить его пыл Чамбер. – Просигнальте на шхуну мой приказ об аресте пассажира. Не подчинятся – только тогда применяйте силу… Но думаю, что до этого не дойдет. Торопитесь, капитан!

– Э-э, сэр, мне нужен письменный приказ, – напомнил капитан.

– О, Боже, мы утонем в бумагах! – вскричал Чамбер, с раздражением схватил лист бумаги и, дергаясь, стал писать приказ.

Чамбер надеялся, что более мощный по парусности фрегат скоро нагонит шхуну. Если этого не случится, то ему останется уповать на двух своих агентов-ирландцев на шхуне. Первый – помощник капитана шхуны, второй – матрос. Обоих в свое время Чамбер предусмотрительно спас от виселицы за участие в разных ирландских бунтах. Агенты не знали о тайной службе друг друга. Но каждый служил исправно. Чамбер надеялся, что они сами проследят за явно мнимым мистером Бирком. Но такое рассуждение скорее было самоутешением.

К своему счастью, Ефрем предполагал погоню. Много раньше, подъезжая к Калькутте, он наслушался от разных людей, что в море у Цейлона разбойничают жестокие пираты. Что их шпионы есть во всех портах и что они оповещают пиратов о грузах и курсах кораблей. А в шпионы к пиратам народ валит валом потому, что они очень щедро платят.

Проведя день в порту Калькутты, Ефрем заметил, как около кораблей сновали лодки с овощами и фруктами. Как от одного из них, выходившего в море, вихрем примчалась одна туземная лодчонка и лодочник бросился к кучке нищих, прятавшихся от жары в тени дерева. Послушав лодочника, нищие словно испарились. Остался только полуголый старик в чалме. Он долго провожал уходящий корабль выцветшими глазами… Ефрем догадался – это и есть пиратские почтальоны. Где дымами, где конной эстафетой они быстро донесут весть до хозяев, и корабль можно считать обреченным.

Поэтому, когда Ефрем попрощался с начальником калькуттского порта, прежде чем шхуне покинуть рейд, он попросил капитана судна позвать на борт одного из торговцев с лодок.

– Знаете ли, что-то местных фруктов захотелось, – пояснил Ефрем.

Капитан молча удивился: «Поднимать на борт туземца!..» Но счел, что это причуда высокопоставленного бездельника, пожал плечами, вздохнул и выполнил просьбу, сочтя ее скрытым приказом.

Расплачиваясь за фрукты, Ефрем шепнул индусу:

– Сообщи куда надо, что за нами на Цейлон идет судно, полное золота. Его замаскируют как военное. Мы – отвлекающие.

Лодочник от неожиданности выронил связку манго. Ефрем успел подхватить ее и, сунув золотой в руку индусу, легонько подтолкнул его к борту. Спустившись в лодку, индус с остервенением погреб к берегу. «Теперь, если пираты нападут, то мы проскочим, а погоню за нами они задержат,» – предположил Ефрем.

Фрегат почти настиг шхуну у входа в пролив между Цейлоном и материком, когда она уже почти миновала группу островков.

– Господин капитан, – крикнул с мачты шхуны наблюдатель, – с фрегата сигналят, сэр!

Капитан направил на фрегат подзорную трубу. Ефрем стоял на палубе. Он напрягся, но не подавал вида.

– Что за черт! Сигналят с угрозой, требуют лечь в дрейф! Что будем делать? – обратился капитан к Ефрему.

Ефрем подумал и ответил:

– Что бы ни требовал капитан фрегата, продолжайте идти прежним курсом. В моем лице вы подчинены сейчас кабинету министров империи!

Он решил тянуть время и сбивать с толку капитана шхуны напористостью. Капитан напомнил:

– На фрегате британский флаг, сэр. Может быть…

– Капитан, сколько времени потребуется вам, чтобы сменить все вымпелы и флаги вашей шхуны? – перебил его Ефрем.

– Минут пять – десять…

– Вот видите. У фрегата это займет не больше. Нельзя думать, что они не сделали этого заранее. Как определить, что это наш фрегат? Слишком многим хочется знать результаты моей миссии и стратегические цели Британской короны…

Капитан удивленно посмотрел на своего странного пассажира. Он хотел было сказать, что знает идущее за ними судно, но ему не удалось это сделать.

– Смотрите! – раздался тревожный, почти отчаянный крик вахтенного.

Все, кто был на палубе шхуны, увидели поразившую их картину. Из-за ближнего к фрегату островка словно туча ос вынеслись легкие лодки и вмиг облепили борта корабля. Уткнув носы лодок в борта фрегата, пираты сбрасывали с них циновки и обнажали легкие пушки. Стреляя быстро в упор по бортам судна, напавшие в миг сделали сотни две больших дыр под его ватерлинией. Некоторые из разбойников уже лезли на палубу. Команда обреченного корабля была застигнута врасплох. Люди бестолково бегали от борта к борту. Пушки фрегата были бесполезны, а ружья команда не успела приготовить. Не предполагали боя. Фрегат словно ухнул и пошел ко дну, но погрузился только по палубу, потому что ударился днищем об отмель, вздрогнул, слегка накренился и застыл. Пираты ворвались на его палубу, и начался кровавый грабеж. Моряки с «Параллели» с ужасом наблюдали за происходящим.

– Сэр, не помочь ли соотечественникам? – спросил Ефрема капитан.

– А хватит у вас сил? – Ефрем указал на ближний к фрегату островок.

Оттуда к шхуне неслась компания узких лодок по численности не меньше первой. Капитан трезво оценил свои небогатые шансы и велел ставить все паруса. Ветер был попутный, лодки пиратов довольно далеко, и шхуна легко ушла от преследователей.

Моряки тихо переживали гибель соотечественников. На шхуне была стальная дисциплина. Потому все молчали. Но молчать – не значит перестать размышлять. Двое из команды корабля – помощник капитана и матрос так и делали. Их каждого по-своему поразили события последних дней.

* * *

Помощник капитана шхуны «Параллель» Джим О’Хил всем представлялся выходцем из маленького ирландского клана. Такого маленького, что его никто не знал. То ли клан был слишком мал, то ли имя было выдуманным. Но молодости, гордости, тщеславия, неудержимой страсти к золоту, власти и интригам его носителю хватало с избытком. Джим никогда не был стеснен принципами, если это касалось выгоды. Поэтому он с легкостью участвовал в любых ирландских смутах. Борьба за идеи свободы понималась им как возможность делать что хочется, а главное тащить все, что могло иметь хоть какую-то ценность. Храбрый, расчетливый, он устраивался всюду недурно. При этом мгновенно менялся сообразно обстаятельствам.

Когда маленький отряд ирландских контрабандистов, в который затесался Джим О’Хил, попал в руки английских солдат, он, не задумываясь, принял изуверское предложение британского офицера Чамбера. Предстояло в обмен на собственную жизнь повесить здесь же на берегу всех своих недавних товарищей. А Джим О’Хил верил только в одно: каждый за себя.

В рассветных лучах недалеко от берега на раскидистом дубе с иссеченными штормами ветками один за другим закачались тела двенадцати ирландцев. Тринадцатый – Джим О’Хил исполнил это деловито, не замечая проклятий бывших своих друзей.

– Готово, сэр! – отчеканил он громко и бодро. Потирая руки, добавил: – А еще говорят, что тринадцать – это чертово число! Пусть дьявол теперь учится правильно считать!..

Даже команда Чамбера смотрела на него с омерзением.

– Это еще не все, мистер О’Хил, ваша служба – впереди. Вам придется исчезнуть, – сказал британский офицер.

Джим побледнел. Офицер ехидно усмехнулся, брезгливо морщась, сказал:

– Не бледнейте, нужно исчезнуть из вида только на время. Я давно о вас наслышан. Вы так умело втираетесь в доверие к бунтовщикам, что вешать вас не выгодно…

Два года Джим О’Хил «трудился» на Чамбера провокатором. Когда того назначили в индийские колонии, он прихватил с собой и Джима О’Хила. Получив в ведение порт в Калькутте, Чамбер устроил так, чтобы О’Хилу присвоили офицерский чин и назначили на судно, служившее для особых поручений. Одновременно Джим оставался осведомителем Чамбера.

Начальник калькуттского порта прихватил с собой на край света еще одного своего человечка. Без таких во всей империи никак не обойтись – ну просто беда!

Этот второй был тоже ирландец и также предал своих товарищей. Испытав шок при виде пытки, он согласился сам стать палачом. Пытал, жег с таким остервенением, что казалось, будто он боялся своих жертв больше, чем они его. Его косматая ярко-рыжая голова, вылезшие наполовину из больных десен длинные зубы, постоянно бегающие белесые глаза заставляли людей невольно морщиться от отвращения. И при всем этом был он таким приставучим, что людям часто приходилось едва терпеть его присутствие. Подлости в нем было с избытком. Больше было, пожалуй, только веснушек на вечно красной коже. Его так и распирало провоцировать и доносить. Чего он всегда боялся – так это разоблачения и расправы. Он знал, что его в конце концов могли выследить на родине непримиримые повстанцы. Поэтому он битый час ползал перед Чамбером на карачках, восхваляя его достоинства и честь джентльмена. Наконец Чамбер, подумав, сказал:

– Знаю, что без такой мрази, как ты, не обойтись даже в аду. Но как ты собираешься мне служить? Что ты умеешь кроме как ломать кости и шеи?

– Как прикажете, сэр!.. Могу и кости, а могу и послушать и увидеть.

– Ну, тогда запишем тебя матросом на судно для особой связи. Будешь доносить мне обо всем и обо всех. Но запомни, Том О’Брин, если узнаю, что отлыниваешь от службы – выдам тебя твоим братьям-ирландцам!

– Все сделаю, что прикажете, сэр! Только не выдавайте!.. – вскричал О’Брин и повалился на пол.

Он обхватил ноги Чамбера и целовал его башмаки. Чамбер, брезгливо вынимая из объятий подлеца свои ноги, одну за другой, взвизгнул:

– Ладно, довольно, иди собирайся!..

* * *

Джим О’Хил был поражен участью британского фрегата не меньше, чем вся команда шхуны. Но если многие смотрели на происшедшее глазами просто очевидцев, то Джим заподозрил неладное. Он рассуждал так:

«Фрегат сигналил нам остановиться. На фрегате знают всю нашу команду как свою. Значит, его послали нам вдогонку. Зачем?

На борту только одна новая птица, видно, важная – это мистер Бирк. С фрегата сигналили с угрозой, относиться она могла только к мистеру Бирку. Не к команде же в самом деле! Почему капитан молчит? Что-то тут нечисто или снова деньги!.. Хотя, деньги тоже грязь. Где они – там и грязь!»

О’Хил нес вахту, и его нервные хождения по юту никого не удивляли. На «Параллели» служили люди на удивление молчаливые. Порой за сутки можно было слышать одни лишь команды. «Какие-то они все неживые», – отметил Ефрем.

Пищу он принимал вместе с капитаном у него в каюте и однажды спросил его:

– Почему у вас такая необычно молчаливая команда, капитан Лерн?

– У нас и судно необычное, мистер Бирк. Мы выполняем только особо важные поручения. Потому и людей подобрали серьезных, бережливых, немногословных… почти непьющих, – ответил капитан Лерн и осушил здоровенный стакан рому.

Ефрем уже успел понять, что капитан шхуны «Параллель» Уильям Лерн был изрядный выпивоха, но дело свое знал и делать его умел.

– Вы знаете, мне нравится, когда на судне слышны только команды. Тогда у матросов нет поводов для ссор, – объяснил капитан.

– Мне тоже хорошо у вас на корабле. Уютно, – польстил капитану Ефрем, как можно радушнее улыбаясь.

Зато неуютно было О’Хилу. Он, естественно, наплевал на интересы и указания Чамбера. Но ему было небезразлично, куда направляется шхуна «Параллель». Если в Лондон – хорошо. Но если к берегам его родины?.. Было ясно, что решение зависело только от этого мнимого или настоящего мистера Бирка. О’Хил беспокойно размышлял:

«И все же почему молчит капитан?.. Не такой уж он пьяница, если заслужил доверие и возглавил такое судно, как наше. Значит, не прост и что-то знает, но скрывает… Что могло стрястись в Калькутте? Без ведома Чамбера фрегат не вышел бы в море… А пираты? Почему они пропустили нас и напали на более сильное судно?.. Почему Бирк приказал не останавливаться, не стал помогать своим?.. Хотя, – это было бы самоубийством…»

Вопросов у Джима О’Хила было много и не было ясных ответов. Пока он сделал, пожалуй, только один вразумительный вывод:

«Так или иначе все упирается в этого мистера Бирка. Коль весь корабль подчинен ему, значит, он владелец чего-то важного. Нужно исхитриться и узнать: чем владеет этот Бирк таким, что за ним гоняются на фрегате?» О’Хил решил выжидать и следить.

Том О’Брин тоже мучился размышлениями. Если к тому, что рождалось в его голове, можно было применить такое высокое обозначение.

«Что происходит? – думал он. – Почему-то фрегат гонится, откуда-то пираты взялись. Чего хотел капитан фрегата? Нас всех они знают, значит, не за нами гнались… Боже, ведь только один среди нас новенький – пассажир! – дошло до него. – Может, он чего украл у Чамбера? Чамбер богатый! Здесь, в Индии, все чиновники становятся очень богатыми. Вон какой сундук у этого Бирка… Хорошо бы заглянуть туда!..»

И О’Брин тоже стал ждать своего случая.

Был еще и третий, кому не давали покоя последние события, капитан шхуны Уильям Лерн. Никто не знал, что он давно уже посылал отчеты обо всем увиденном, услышанном и подсмотренном в колониях самому сэру Уильяму Питту – могущественному главе секретной службы Британской империи. Когда первый министр умер, то просто в канцелярию кабинета. За такие услуги платили ему щедро по-прежнему.

Сам капитан не подсматривал, не подслушивал. Поручения, которые ему давали высшие колониальные чиновники, имели не только государственное значение. Капитан умело этим пользовался: вскрывал конверты, выменивал сплетни на правду и наоборот. К нему обращались многие и тоже щедро платили.

В этот раз капитан Лерн попал в запутанную ситуацию. Ему был предъявлен письменный приказ его прямого начальника Чамбера, подчинявший шхуну с командой непосредственно Бирку. В последний момент Чамбер успел предупредить через матроса, как ему казалось, своего человека – Лерна, что Бирк – особый агент правительства.

Капитан не спешил сознаться знатному пассажиру, что они коллеги, потому, что еще не определил своей выгоды. Случай с фрегатом капитан объяснил по-своему. Гнавшийся за шхуной фрегат был из Калькутты. Лерн знал его давно. Видимо, Чамбер выслал погоню за шхуной, спохватившись, что Бирк везет в Лондон нечто, что хотел бы утаить калькуттский чиновник. Но помешали пираты, случайно. А может, случайностью это и не было?

Об этом капитан продолжал думать все время и сегодня за завтраком:

«Пираты, пираты… откуда они узнали о фрегате? Странно! Нас пропускают, нападают, не боясь пушек… Хотя пушки они ловко обошли. Интересно, интересно, надо бы проверить».

Ефрем молча наблюдал задумчивость капитана. Вдруг, забывшись, Лерн произнес вслух:

– Интересно. Проверим…

– Что «интересно»? Что вы хотите проверить? – спросил Ефрем.

– Я? Что я должен проверить? – изумился Лерн. Глаза его забегали, и он повторил. – А-а, проверить!..

– Ну да, – сказал Ефрем, – вы только что сказали, что хотите что-то проверить.

Лерн стал перебирать приборы на столе. Заулыбался и сбивчиво стал пояснять:

– Знаете, управление судном – вещь серьезная и сложная… Важна бывает каждая мелочь… А-а… а капитан должен быть ежеминутно начеку и-и… и проверять все, что вызывает сомнение… относительно корабля, курса.

Ефрем пристально смотрел в глаза капитана. «Врет, – подумал он, – о чем-то другом думал. Увлекся. Я его спугнул». Капитан отвел глаза.

– Сейчас на судне я ваш начальник, согласно предписанию, – тихо, но твердо сказал Ефрем.

– Так точно, сэр! – отчеканил Лерн и начал было вставать.

– Сидите, сидите, – велел Ефрем и неожиданно перевел разговор: – Потрудитесь сообщить мне, о чем вы шептались с матросом, привезшим меня на корабль?

– Это мой подчиненный, и я имею право…

– Мистер Лерн, не забывайте, что по уставу Королевского флота и я теперь имею право!

Тон Ефрема стал жестким. Капитан потупился и ответил:

– Через матроса Чамбер сообщил мне, что вы из ведомства покойного сэра Уильяма Питта…

– Вот как! Чамбер в роли мелкого шпика, браво! А ведь это выдача государственного секрета… Или сговор, а? – Ефрем сощурил на Лерна глаза.

Капитан изменился в лице и не мог вымолвить ни слова. Ефрем, ободряясь, продолжил:

– Но вы, капитан, почему вы, узнав, что Чамбер шпионит за мной, не доложили мне сразу? Может, вы заодно с Чамбером и тайно кому-то служите… против Британской короны? Вот в Лондоне поразятся! Слава Богу, в Лондон еду не я один.

– А кто еще? – спросил Лерн, нелепо озираясь и немало изумляясь.

– Весть обо мне едет сухим путем… Признайтесь, капитан, – сменил тон Ефрем, – вы с превеликим удовольствием выбросили бы меня за борт?

– Почему вы так подумали, сэр, – виновато заговорил капитан, боясь, что на него сейчас начнут вешать ярлык за ярлыком.

– Ну, хотя бы за тон. Признайтесь – вы бы хотели, чтобы с вами говорили иначе, верно?

– Признаться, сэр, я никому не прощаю обид. Но я не путаю службу с личными отношениями.

– Службу? Тогда почему вот уже полтора месяца нашего плавания вы упорно стремитесь выведать у меня исподволь о моих делах? Это тоже ваша служба? – резко спросил Ефрем.

Капитан несколько справился с первым волнением и сам спросил:

– Вы меня в чем-то подозреваете, сэр?

– Раз уж вы знаете, у кого я служу, то могли бы и не спрашивать. Да, подозреваю, мистер Лерн!

– Так скажите откровенно… – начал было Лерн, но Ефрем перебил его.

– Нет, это вы мне расскажете, для кого выведываете у меня сведения. Ну!

Ефрем увлекся и командовал вовсю. Но он не учел, что капитан Лерн, хоть и робел перед начальством, мог попасться на уловку, но он был истинным моряком. Эти люди по привычке, в минуту жестокой опасности часто берут себя в руки и начинают искать выход. Так случилось и с Лерном. Он принялся оправдываться:

– Мистер Бирк, сэр, я полагаю вы знаете, что у сэра Уильяма Питта было много своих людей в разных ведомствах и даже краях?

– И вы один из них, так что ли? – с сарказмом спросил Ефрем. – Кто или что подтвердит это?

Лерн помолчал, подумал. Ефрем не стал торопить его. Наконец капитан решился. Он кивнул на письменный стол и спросил:

– Вы позволите, сэр?

Ефрем кивнул. Капитан принялся рыться в своих ящиках. Наконец Лерн разложил на столе какие-то предметы и, услужливо подставив к столу кресло, пригласил:

– Прошу, мистер Бирк, убедитесь сами.

Ефрем почувствовал опасность. Усилием воли он заставил себя небрежно пересесть к рабочему столу капитана. На столе лежали три перстня разной ценности и с разным рисунком. За ними на столе стоял подсвечник с отражателем. Ефрем похолодел. Он стал лихорадочно соображать:

«Есть ли у них в самом деле знаки, по которым узнают своих? Если есть, то я пропал! Угадать наобум – не выйдет!»

Он увидел ехидную физиономию капитана в свечном отражателе. Лерн, не замечая, что Ефрем за ним наблюдает, щурился. И тут Ефрема осенило: «Врешь ты все, братец!.. Нет никаких знаков! Не существует! По крайней мере у этого гусака… Были бы – Чамбер-то уж не упустил бы случая, да и Тимоти тоже!..»

Ефрем вздохнул как можно горестнее. Он положил локти на стол и сцепил пальцы рук в узел. В свечном отражателе он видел, как выражение ехидства на лице капитана сменилось растерянностью. Ефрем выждал паузу. Когда Лерн стал уже сопеть и потеть у него за спиной, шумно вытирать платком лицо и шею, он сказал тихо и зло:

– Вы хотите убедить меня, что имеете некий знак для тайных связей? Если бы это было так, то вы слишком небрежно его храните! В кости играете? В Лондоне, я думаю, мы будем иметь возможность спросить с вас за все, мистер Лерн!

От такого напора капитан растерялся, совсем сник и не знал теперь, чего ждать. А этот въедливый мистер Бирк продолжал издевательски:

– Надеюсь, вы не станете требовать от меня в ответ выкладывать перед вами те перстни, которые я везу ко двору?

Ефрем повернулся. Перед ним стоял не морской волк, запросто справлявшийся с бурями, отъявленными головорезами в своей команде, а понурый нашкодивший мальчишка. Это было смешно. Но Ефрем не сбавил тона:

– Мои верительные грамоты, мистер Лерн, вот здесь! – Ефрем показал пальцем себе на лоб. – Но читать их будете не вы! За попытку овладеть ими в Лондоне любого отправят под топор!

– Простите, сэр, но откуда мне знать, что вы тот, кем представляетесь? – робко защищался капитан.

– Я вам не представлялся как сотрудник покойного сэра уильяма Питта. Это вас Чамбер предупреждал. А вы? Вы, забыв устав, пустились в интриги… или в шпионаж! В чью пользу? Вам напомнить мои права как начальника судна?

– Простите, сэр, я был сбит с толку… – лепетал капитан.

Он ясно понимал, что этот Бирк запросто может приказать вздернуть его, Лерна, на рею. Команда молча выполнит приказ старшего. Он оправдывался:

– Я и не помышлял ничего против вас!

– Э-э, нет! Вы взялись проверять меня! Вы что, хотите подпасть под подозрение в умысле на бунт?!

– Нет, нет, сэр! – обреченно воскликнул Лерн и подумал: «Боже, пронеси! Этот самодур припишет, пожалуй, то, чего и не было!.. Лучше уж утонуть!.. Каналья!.. Навязался на мою голову!..»

Проклиная свою неудавшуюся уловку, в полном отчаянии он бухнулся Ефрему в ноги и молча ждал решения своей участи. Ефрем сам не ожидал такого поворота. Он тоже растерялся, но взял себя в руки и сказал устало:

– Ладно, капитан, в конце концов мы оба на службе… Уберите свои побрякушки и запомните – отныне вы будете помогать мне во всем и беспрекословно! Тогда я обещаю вам свое покровительство. Встаньте.

– Слушаюсь, сэр!.. – обрадованно засуетился капитан Лерн. – Приказывайте, сэр!

Капитан был полностью подавлен. Ефрем вздохнул: «Ну вот, теперь он зубами гвозди будет грызть, ежели прикажу». Вслух сказал:

– Успокойтесь, капитан, путь у нас долгий, и если плавание пройдет успешно, то обещаю вам, что награда превзойдет ваши самые смелые ожидания… Кстати, где мы находимся сейчас?

Капитан угодливо развернул на столе карту.

– Обогнули Африку, сэр, теперь все время идем на Норд.

Ефрем кивнул, заглянул в карту и распорядился:

– Я буду у себя в каюте. Без особой надобности не тревожить.

В наступившей тишине он не спеша прошел к выходу.

Но тревожиться все же пришлось, и немедленно. Открыв дверь капитанской каюты, Ефрем отшатнулся – перед дверью в его каюту, спиной к капитанской, присев на корточки, одним глазом заглядывал в приоткрытую створку помощник капитана шхуны О’Хил. От неожиданности офицер отпрянул в сторону и застыл, прижавшись к переборке.

– Это что такое? – вскричал Ефрем.

К нему сзади поспешил капитан и выглянул в коридор через плечо. Оба начальника вопросительно смотрели на О’Хила. Помощник быстро взял себя в руки, молча показал пальцем на дверь каюты мистера Бирка, потом приложил палец к губам. Ефрем хотел было шагнуть к двери, но капитан придержал его за руку. Они прижались к переборке рядом с дверью. Капитан показал О’Хилу на дверь и кивнул. Помощник рывком отворил дверь и отскочил. В тот же миг в воздухе мелькнуло лезвие, и в косяке над каютой капитана, как раз на уровне лба Ефрема затрепетал широкий нож. О’Хил бросился внутрь, послышался удар, падение, и он крикнул:

– Входите, джентльмены!

Ефрем и капитан увидели на полу каюты матроса Тома О’Брина. Он лежал бледный, с выпученными в страхе глазами и сжимал в руке подсвечник. Ефрем быстро осмотрел вещи. Как будто все было цело. Осмотрел сундук. На стенке у замка увидел вмятины. Капитан тоже увидел их и сказал:

– Вот каналья! Он пытался с помощью ножа и подсвечника взломать запор. Не получилось. – Оборотился к вору и гаркнул: – В чем дело, матрос?!

О’Брин трясся как в ознобе, клацал желтыми зубами и молчал. Глаза его закатились словно в припадке.

– Тащите его на палубу, а то издохнет здесь в духоте, – приказал Ефрем.

Наверху собрались все, кто был свободен от службы. Стоявшие вахту с любопытством посматривали на происходящее со своих мест. Ефрем не заметил ни на одном лице сочувствия к О’Брину. Его поставили на колени.

– Что ты делал в каюте мистера Бирка, висельник, отвечай! – начал орать на него капитан.

– Я не сам… – залепетал матрос.

– Тебя что, заставили? – наседал Лерн.

– Постойте, капитан, – вмешался Ефрем. – Скажи мне, приятель, как ты думаешь, что положено тебе по уставу за твой поступок? Ты скажи, и я, может быть, пойму тебя…

– Не надо, мистер Бирк, сэр! – завопил отчаянно О’Брин. – Я отслужу… Я…не хотел…

– Не тяни время, скотина! – снова вмешался капитан.

– Не мешайте! – прикрикнул на капитана Ефрем.

От его окрика капитан осекся, а матрос, наоборот, заговорил спешно, глотая слова:

– Не вешайте меня, мистер Бирк! Вам, только вам одному я все расскажу!

Он умоляюще смотрел на Ефрема, как собака, затравленная разъяренной толпой. Ефрем жестом показал команде отойти подальше. Команда отодвинулась. Он склонился к матросу, кивнул ему и приготовился слушать.

– Я человек мистера Чамбера, сэр… – затараторил, захлебываясь громким шепотом, матрос. – Здесь опасно, сэр!.. Все это висельники, и я слежу за ними… О-о-о, все здесь слуги дьявола, сэр!..

«Сходит с ума или притворяется?» – подумал Ефрем, выпрямляясь во весь рост. О’Брин заплакал и стал размазывать слезы кулаками. Ефрем жестом подозвал капитана, спросил:

– На судне есть врач?

Капитан сначала удивился, потом вспомнил, что Бирк все-таки не морской чин и ответил:

– Не предусмотрено. У нас не фрегат, тем более не линейный корабль. Я сам врачую, если приходится, или боцман.

– Он, кажется, свихнулся, – кивнул на О’Брина Ефрем.

– Дозвольте мне, сэр, привести этого негодяя в чувство? – с готовностью лакея вызвался капитан.

«Понимаю, как ты его сейчас отделаешь! – подумал Ефрем. – Но нужно мне быть здесь как они. Иначе пропаду». Он молча кивнул.

– Боцман! – гаркнул капитан. – Купать эту падаль, а то вонь поползла по судну!

Ефрем заметил, как вздрогнула команда, услышав приказ капитана. О’Брин не пошевелился. Он продолжал тихо хныкать. Ефрем насторожился.

«Мистер Бирк не знает, что это за купание, – подумал он. – Ай-яай-яай!.. Много еще на чем могу споткнуться… Меньше нужно выставляться, больше молчать! – укорил он себя. – С капитаном-то чуть не погорел!.. Ничего, придется учиться, мистер Бирк!»

Заплаканного и, как оказалось, обмочившегося О’Брина привязали к канату и бросили за борт. Наказуемый ничего не понимал. Он захлебывался, бессвязно кричал, бестолково бил по воде руками. Его подтягивали к судну, не давая утонуть и отпускали снова. Ужас, исказивший лицо О’Брина, застыл на нем неподвижной маской. Он охрип от крика и только рычал.

– Акулы! – крикнул смотрящий с мачты.

Команда шхуны сгрудилась у бортов, всматриваясь в волны за кормой. Ефрем впервые видел акул. Их тела стремительно прорезали толщу воды. Было их пять или шесть. Громадные острые плавники закружились вокруг несчастного. Увиденное до трепета потрясло Ефрема.

– Вынимай! – закричал боцман матросам и без команды уже тащившим канат.

– Ружья, ружья несите! – велел было капитан, тоже всматривавшийся в волны за кормой. – Эх, поздно!..

Действительно. Вмиг на месте, где болтался на канате матрос Том О’Брин, вскипел клубок из тел морских чудищ. Несколько раз мелькнули белые брюха, черно-синие спины, громадные хвосты и зубастые морды. Вода на короткое время окрасилась кровью. Канат обвис… Земная юдоль предателя, мерзавца матроса Тома О’Брина завершилась в воде. Точнее, в желудках морских гадов. Потрясенный больше всех, Ефрем едва сдерживался.

«Европа! Мать вашу!.. Прости Господи! – подумал он. – Живого человека на съедение зверям, на потеху толпе бросили!.. Чуть что, так для них все кругом варвары. Азиаты нигде такого при мне не делали… Видать, им и в голову не приходило!..»

Матросы вытащили канат. Он был срезан словно бритвой. Боцман растерянно посмотрел на капитана. Тот посмотрел на мистера Бирка.

– Что же теперь, пожимать плечами, господин «судовой лекарь»? Будто вы не знали, что здесь водятся хищные твари, – раздраженно сказал Ефрем-Бирк. – Теперь мы вовсе ничего не узнаем… Это был не столько матрос, сколько…

Ефрем не договорил, махнул рукой и пошел к себе в каюту.

– Не беспокоить по пустякам! – бросил он на ходу.

В каюте он еще раз пересмотрел свои вещи. Все было на месте. Он лег на кровать, заложил руки за голову и стал размышлять:

«Выходит, этот бедняга был шпионом Чамбера – сам проговорился. Занятно, занятно… Итак: капитан шхуны – шпион ихнего бывшего главного шпиона, сэра Уильяма Питта. Чамбер тоже его человек. Шпионы главного шпиона обзавелись своими шпионами, здорово! Впрочем, на одного уже меньше. Может, этот матрос не один такой? Почему бы и нет. Кто еще?.. Боже мой, везде одно и то же. Друг дружку аки волки голодные высматривают, вынюхивают! Друг друга топят, грызут… Коль не сожрут, так затопчут, тьфу!..»

Он прислушался к скрипу переборок. Океан ласково покачивал шхуну. Здоровый организм Ефрема не чувствовал никаких неудобств от качки, как это обычно бывает с новичками. Этим он сбивал с толку капитана. Тот думал, что перед ним бывавший на море человек.

«Слава Богу, что плывем пока без бурь! – продолжал размышлять Ефрем. – Быстрее бы доплыть!.. Но к делу. Итак: шпион на шпионе и шпионом погоняет. Чем они мне опасны? Первый – Чамбер. Этот уже далеко позади. Капитан – напуган и знает, что команда выполнит мой, а не его приказ и повесит его запросто. Взбунтовать команду он не сможет. Он сам такими их сделал, что души в них уже нет. Старший начальник велел – матрос исполнил и забыл. Нет, на бунт и сам Лерн не пойдет. Для него начальство чем выше, тем ближе к Богу».

Действительно, матросы шхуны «Параллель» не были похожи на обычных британских моряков. Для исполнения специальных поручений они подходили всего лучше. Среди них мог быть еще не один человек и Чамбера, и Питта, и еще бог знает кого.

«Кого еще следует опасаться? – задал себе вопрос Ефрем. – Третий известный мне шпион скормлен акулам. – Ефрема передернуло от омерзения. – О, а помощник капитана? Тот, кто затягивает в свои сети капитана, должен попробовать в пику ему и помощника втянуть. Чтобы друг на друга доносили… Как О’Хил очутился у моей двери? Следил за О’Брином? Зачем?»

Ефрем поднялся, стал ходить по каюте. Потом решил позвать капитана и его помощника.

Офицеры стояли, мистер Бирк сидел в кресле. Он обратился к помощнику Лерна, пристально глядя ему в глаза:

– Мистер О’Хил, расскажите нам с капитаном, как вы оказались у моей каюты, когда там был матрос?

О’Хил выдержал взгляд и спокойно ответил:

– Я шел к капитану, чтобы получить указания на день, сэр.

– Во время его завтрака? Капитан, вы экономите служебное время, жертвуя завтраком? За полтора месяца нашего плавания я вижу это впервые.

– Нет, сэр, правила на корабле не меняются по прихоти. Это военная служба, – ответил капитан и покосился на помощника.

– Вероятно, я не рассчитал время. Ошибся, сэр, но как бы там ни было, подойдя к каюте капитана, я обратил внимание на то, что в вашей каюте кто-то есть. Хотя голос ваш я слышал у капитана. В приоткрытую дверь я увидел О’Брина. Он шарил на столе. Я решил проследить. Как видим, не зря.

«Может быть, может быть», – подумал Ефрем. Что-то настораживало его в поведении помощника капитана. «Зачем следить? Мог бы сразу схватить, поднять шум. Ведь матрос рылся на моем столе в мое отсутствие. Совершенно ясно – вор. Чего ждать? Странно».

– Хорошо, – вздохнул Ефрем, – вы можете идти, мистер О’Хил. Вы, капитан, останьтесь, нам нужно обсудить маршрут.

Ефрем заметил, как слегка напрягся О’Хил при его последних словах. «Значит, тебя интересует маршрут. Вообще-то тебе не известен только конечный порт. Вот оно что. Почему тебе хочется знать его заранее?» – снова задал себе вопрос Ефрем.

Он нарочно громко попросил капитана подробно рассказать о возможных маршрутах до Лондона и Ирландии. Капитан пригласил его в свою каюту, к картам.

– Нет, нет, детали пути мы много раз еще обсудим. Вы в общих чертах расскажите.

Мистер Лерн рассказывал и все время недовольно поглядывал на дверь каюты, будто что-то его раздражало. Ефрем догадывался, кто мог быть за дверью. Капитан нервничал. Наконец он не выдержал и бросился к двери. С той стороны каюты послышались быстро удалявшиеся шаги. Капитан не успел. За распахнутой им дверью никого не было. Ефрем, наблюдавший все молча, вдруг расхохотался и развел руками. Капитан со злостью ударил кулаком в косяк.

– Не стоит тратить силы попусту, мистер Лерн… Пойдемте-ка лучше на палубу, воздуха морского глотнем.

Ефрем решительно пошел вперед, за ним капитан. Они прошли на корму, к рулевому колесу. Ефрем приказал:

– Возьмите штурвал, капитан. Рулевой, пока свободен!

Рулевей и капитан повиновались. Убедившись, что поблизости нет лишних ушей, Ефрем сказал:

– Вот теперь, капитан, не спеша, негромко поведайте мне, как попал к вам на корабль и тем более вашим помощником этот О’Хил?

– Вы думаете, это он подслушивал? – спросил капитан.

– Я поделюсь с вами моими мыслями, капитан Лерн. Потом. Рассказывайте, только не громко.

Капитан рассказал, что ему буквально навязали О’Хила. И, как он узнал позже, больше всех ратовал за это Чамбер. О’Хил был исполнительным офицером, но явно тяготился службой в колониях. Был угрюм и нелюдим.

– Говорили, что за ним тянется нечистый след… Но какой?.. То он будто бы предал кого-то, то замешан в контрабанде. Приплетали даже фальшивые деньги… Но все это без доказательств, – добавил капитан и замолчал.

– Сам-то вы как считаете, что в этих слухах похоже на правду? – спросил Ефрем.

– Как говорится в Писании: «Брось камень, если сам безгрешен…» Так, кажется? – попытался уклониться Лерн.

– А вы не бросайте камней. Вы свое мнение скажите, – предложил Ефрем. – Меня ведь не сплетни, а наблюдения интересуют.

– Готового мнения у меня нет. Я рассуждаю, сэр. Зададим себе вопрос: почему О’Хил не поднял шум сразу, когда застал матроса за воровством? Ответа у меня нет, но есть догадка. – сказал капитан.

– Поделитесь, – Ефрем сосредоточился.

– Хорошо, но это только догадка. Итак, думаю, что лично О’Хилу выгодно было поймать матроса с поличным, с моими вещами или документами в руках.

– Может, мы напрасно подозреваем его? И какая ему выгода? – усомнился Ефрем.

– Если бы он сам сказал, что ждал, когда матрос что-то стащит, то я поверил бы. Но он не сказал этого. Утаил?

– Зачем? – спросил Ефрем.

– Утаил по привычке не выдавать истинные намерения. А ему нужно было поймать О’Брина с поличным, чтобы потом шантажировать.

Ефрем недоуменно воззрился на капитана. Тот, гордый вниманием начальства, продолжил:

– Если, как можно догадаться, у вас в багаже имеются кое-какие бумаги, то О’Хил заставил бы матроса украсть их. Его он потом убрал бы, а бумаги или сведения из них выгодно продавал, выдавая за свои. Смекаете? Это же карьера и деньги!

Капитан замолчал. Молчал и Ефрем. Про себя он подумал:

«Капитан, похоже, прав. Я плохо знаю их. Он здесь свой, ему виднее. А в сундуке они бы ничего не нашли…»

Ефрем оглядел спокойный и ласковый океан. Небо было чистым, без единого облачка.

«Как в Бухаре, – отметил Ефрем. – Волны словно барханы, только движутся быстрее…»

Шхуна плавно резала ленивые волны, слегка накренившись на борт.

– Сколько нам еще идти до Ла-Манша без остановок? – спросил Ефрем капитана.

– Месяц, полтора, как погода позволит. Но без остановок не получится. Пресная вода у нас закончится в районе Бискайского залива, – ответил тот.

– Сколько времени мы потеряем при заходе в порт? И в какой из Европейских портов мы можем зайти без опасения недружественной встречи?

– Я бы предпочел в них вообще не заходить. Нам ведь только вода нужна.

– Почему вы опасаетесь портов? – спросил Ефрем.

– Мистер Бирк, видать, давно вы не были в Европе, – сказал капитан.

«Да, давненько!» – подумал с усмешкой Ефрем и спросил снова:

– Вы чего-то опасаетесь? А как же вода?

– Отношения между государями в Старом свете так быстро меняются, что мы можем случайно нарваться на неприятности. А насчет воды – я в таких случаях проделываю фокус. Не первый раз этим маршрутом иду!

Капитан поведал Ефрему о своих уловках с добычей пресной воды.

– Ну, хорошо, капитан, – поморщился Ефрем, – только предупреждаю вас – без крови. Иначе это расценят как военное нападение. Последствия могут быть печальные… для нас с вами.

– Есть, сэр, все сделаем как ангелы – без шума! – заверил капитан.

Ефрем помолчал, любуясь на океанский простор. Потом снял со своего мизинца перстень восточной чеканки с маленьким рубином и протянул Лерну со словами:

– Мне понравилась ваша логика, мистер Лерн. Дарю вам это за вашу верность долгу и чести. Пока только от себя.

Капитан Лерн был приятно удивлен. Принимая дар, он горячо заверил:

– Я отслужу, мистер Бирк, я… Поверте, что я вечный ваш должник и…

– Да, да, капитан, я верю, – остановил его Ефрем. – Передайте штурвал рулевому и продолжайте исполнять устав.

Он ушел к себе. Но через час в каюту к нему постучали. Это опять был Лерн. Он с порога воскликнул:

– Видно, день сегодня не закончится тихо!

«Вот рвение-то!» – недовольно подумал Ефрем, но виду не подал и приготовился слушать.

Капитан заговорил шепотом:

– Только что мне доложил боцман, что во время нашего разговора у штурвала, под палубой, прямо под нами торчал О’Хил.

Ефрем сначала оживился, потом подумал и сказал:

– Ну и черт с ним, мы ведь о нем говорили. Пусть он теперь гадает, что ему может угрожать. Если он наш противник, то начнет нервничать, не зная о наших намерениях, и будет искать выход. Начнет ошибаться.

– Выходит, я был прав, – торжествующе шептал капитан. – Неспроста он следил за О’Брином!

Ефрем улыбнулся и спросил:

– У вас тоже свой штат осведомителей, мистер Лерн?

– Без этого в наше время не обойтись, сэр. – Улыбнулся в ответ капитан.

– Тогда велите отмечать каждый шаг, каждое слово этого О’Хила. А теперь дайте мне отдохнуть. Я устал… Только без меня ничего не делать?

– Слушаюсь, сэр! – отчеканил капитан и вышел.

«Да-а-а! – мысленно воскликнул Ефрем. – А мне поначалу казалось, что поплыву я по морю-океяну свободным от людского скотства! А тут всего полно: и воды, и грязи… Ну, делать нечего – буду выплывать…»

Почти весь следующий месяц плавания на шхуне «Параллель» был спокойным. И все же Ефрема не покидало душевное напряжение.

Мистер О’Хил оказался изворотливым малым. Он упорно старался выведать конечный порт плавания. Но делал это так, что придраться к нему было невозможно. Тогда Ефрем решил использовать желание капитана Лерна выслужиться. Ефрем подзадоривал его и, как ему показалось, вынудил капитана на прямой разговор с О’Хилом.

– Дружище Джим, – говорил капитан помощнику панибратски, – объясните наконец прямо, зачем вы исподволь стараетесь выяснить, в какой порт направит шхуну мистер Бирк?

Помощник капитана развел руками и сказал в недоумении:

– Согласитесь, капитан, я ведь просто обязан знать маршрут. По долгу службы. Вы поручили мне прокладку курсов, и я…

– Да, если только я сам не занят этим, – перебил капитан. – Я что-то не припомню, чтобы в этом плавании давал вам такие поручения.

Джим О’Хил потупился и молчал. Сразу не найдя себе оправдания, он решил выждать и придумать что-нибудь на ходу. Капитан сначала не торопил его, но потом не выдержал:

– Я жду, дружище Джим… Поймите, вы уже не раз выдали себя с головой… Скажите мне, я сохраню это в тайне, если хотите. Зачем вам знать конечный пункт прибытия шхуны?.. Учтите, что пока я спрашиваю не по обязанности.

Помощник капитана вздохнул и будто в порыве благородного отчаяния заговорил:

– Я верой и правдой служил Британской короне, сэр! Служил из убеждения, что счастье моей родины – в лоне империи. Но дьявол силен! Он смущает души многих моих земляков… Оттого моя милая Ирландия до сих пор истекает кровью…

Пораженный таким пылом и страстью, капитан поначалу застыл с открытым ртом, но спохватившись, тряхнул головой и перебил О’Хила:

– Я готов понять ваши чувства, Джим, но ни черта не понимаю, куда вы клоните. Говорите яснее.

– Яснее некуда, капитан. Корона жалует меня за мою службу. А земляки именно по этой же причине – нет.

– Понял! Вы боитесь… то есть опасаетесь… что мы пойдем в Ирландию, где вам будет… скажем, не очень-то уютно?.. Верно? – уточнил капитан.

Джим О’Хил коротко кивнул и застыл, склонив голову на грудь, явив благородную задумчивость и грусть, переходящую в скорбь, и даже в горе.

Когда Лерн доложил об этом разговоре Ефрему, тот ничего не ответил и отпустил капитана. Сам подумакл: «Зачем одному верному слуге короны прятать эту тревогу от других таких же слуг? Корона нанимает, корона и защищает. Что-то тут не так!.. Что?»

Ефрем ходил по каюте, переступая в такт качке. Он уже освоился и свободно балансировал на всегда подвижном полу. Снова и снова он задавал себе вопросы и искал на них ответы:

«Если О’Хил не надеется на защиту правительства, значит, о нем никто не печется.

Он бы мог не сходить на берег в Ирландии, в конце концов. Кто достанет его на корабле? Но он боится! Значит, предполагает, что придется сойти на берег.

В Лондоне же он ничего не боится. Там его не знает никто. Это значит, что в Ирландии он, видно, натворил таких дел, что опасается всего. А сойти в Ирландии он предполагает сам, по своей воле. Капитан не заставляет его это делать. Тем более теперь, когда он сам сказал все. Значит, что-то его влечет. Что именно?»

Ефрем ходил, садился, снова ходил. И упорно пытался додуматься: «Хорошо, попробуем так: О’Хил не знал и пока не знает, куда пойдет шхуна. Когда стало очевидно, что в Европу, забеспокоился. Высматривал, подслушивал. Чтобы уточнить, решил морочить голову капитану своей преданностью короне… Стой! Он же понимает, что где бы это ни произошло, судно покину только я один, а шхуна должна вернуться в Калькутту немедленно… Вот оно что! Сойти в любом случае решил и он. Чтобы заранее подготовиться, он и вызнавал, где я сойду. Зачем я ему?..»

Ефрем сел к столу и стал смотреть в кормовое окно на широкие ленивые океанские волны. Так вдруг захотелось обо всем забыть. «Какая мне разница, пусть этот ирландец делает что хочет! Ну чем он мне опасен? Ну, выкрадет сундук. Там ничего нет. Ограбить меня?.. Вообще-то может. В камзоле много чего зашито. Половину плавания я портняжил… Да, но он-то об этом ничего не знает… нет не за моим богатством он погонится… Что говорил о нем капитан?»

И тут Ефрем вспомнил рассуждения капитана у штурвала и все понял: «Сам я ему как раз и не нужен. Он охотится за моими секретами, чтобы потом ими торговать. За этим он и сойдет вслед за мной. Попытается убить меня и захватить сундук».

Он с улыбкой представил разочарованную рожу ирландца над своим сундуком. Там не было никаких бумаг. Заветную тетрадь Ефрем всегда хранил под одеждой на груди. Обмотал кожей и умудрился даже просмолить.

Шел третий месяц плавания. Ефрем все это время не только размышлял о шпионах. Он еще вникал в тонкости морской службы. Научился вязать узлы, немного работать с парусами. Лазал с матросами на мачты. Заставил капитана обучать его работе с секстаном, штурманскими таблицами, картами. Узнавал морские традиции. Словом, удивлял всю команду. Удивлял и вызывал к себе симпатию моряков. Нечасто им приходилось видеть важного джентльмена, добровольно пачкающего руки в смоле, болтающегося без страховки на реях, чтобы только узнать, как это делается.

«После таких трудов невольно молчаливым станешь! Рук не поднять, так намотаешься. Какое тут болтать!» – думал Ефрем.

В один из вечеров капитан Лерн доложил:

– На траверзе по правому борту рыбацкий городок Камаринос, мистер Бирк. В десяти милях от нас. Северо-западный берег Испании. Разрешите запастись водой?

– Только без крови. Я вас предупреждал, капитан, – сказал Ефрем и подумал: «Не хватало еще после этого погони».

Шхуна развернулась к востоку. Уже в сумерках увидели вдали пологий берег. Встали на якорь. Огней не зажигали.

– В темноте на нас не может наскочить какой-либо корабль? – спросил Лерна Ефрем.

– Большим судам здесь делать нечего. Да и не ходят они близко от берега. А местные рыбаки, по обычаю, пойдут в море только под утро.

– Итак, вы отбираете воду у этих несчастных, избегая заходов в порт, – будто сам себе сказал Ефрем. – Это же грабеж, мистер Лерн.

– Мы заберем только воду…

– А престиж Британского флага будет подорван из-за ваших фокусов, – перебил Ефрем.

– Флаг можно спустить, название завесить. Входить в порт, не зная, что тебя там ждет, – безумие! – уверял капитан.

– Вы думаете, что о спуске флага не доложат в адмиралтейство? Вы решительно захотели в петлю, мистер Лерн! – напомнил ему Ефрем.

Капитан растерялся. Он стоял и беспомощно смотрел на мистера Бирка, медленно бледнея. Он лучше, чем-кто либо знал, что по инструкциям Адмиралтейства флаг на корабле не должен быть спущен ни под каким предлогом. За ослушание – смерть.

Ефрем распорядился:

– Ждем утра. Без моей команды ничего не предпринимать!

– Есть, сэр, – явно досадуя, подчинился капитан.

Рано утром Ефрем разбудил его.

– У вас есть на борту вымпелы разных государств? – спросил Ефрем.

Капитан удивился и отрицательно помотал головой. Он ничего не понимал. Этот Бирк не на шутку раздражал его. Вместо дела городит невесть что.

– Может, найдем три-четыре. А какие нужны? – спросил Лерн, недоумевая и досадуя одновременно, но про себя: «Чертов посланец!.. Слюнтяй!»

– Российские. Вымпелы, флаги и вообще, что там полагается на мачты. Найдутся куски полотна разных цветов? Нужен белый, красный и синий.

– Найдем. Если надо, из чего-нибудь вырежем или паруса перекрасим. Скажите, зачем это? – вяло спросил мистер Лерн.

– Будем сами вымпелы шить, коль не сыщем! – задорно сказал Ефрем.

– Какие вымпелы?! – переспросил англичанин, медленно просыпаясь.

– Российские!.. Да, капитан, прикажите матросам снять военную форму и переодеться в цивильное платье. У кого что есть.

– Я ничего не понимаю, мистер Бирк, – растерянно бормотал сбитый с толку капитан Лерн.

– Поблизости есть большие порты? – продолжал Ефрем, не обращая внимания на настроение капитана. – Просыпайтесь, просыпайтесь, ну!

– Да… Ла-Каруна. Половина дня пути.

– Вот туда и пойдем. Я для испанцев буду русским. Пленник, спасенный из рабства в Индии. Представитель знаменитой в России фамилии – граф Ефрем Чернышов! Вы и ваше судно якобы наняты Российским правительством, чтобы меня вывезти на родину. Вот почему вы под российскими вымпелами, а флаг Британии будет говорить только о приписке. Теперь поняли?

– Признаться, плохо, сэр. Я по-русски ни черта не знаю. Меня разоблачат в два счета, – сказал капитан. – А если потребуют документы?

Ефрем разъяснил:

– Судно под российским покровительством. Конфликтов между Испанией и Россией, наверное, нет. Так что нам нечего опасаться. А язык?.. Русский язык знаю я! Так что видите, капитан, где мне пришлось побывать?

Ефрем едва удержался, чтобы не рассмеяться: так вытянулась физиономия у мистера Лерна.

– Это?.. – Капитан молча вычертил в воздухе воображаемый маршрут. От удивления он не мог говорить. Только выдохнул: – Ого-го!..

Ефрем приложил палец к губам. Капитан с выпученными глазами заговорщически кивнул.

– Документы не понадобятся. Воду доставят на рейд местные, безработных грузчиков в любом порту хватает, – сказал Ефрем.

Несказанно пораженный известием и важный от сознания причастности к чему-то грандиозному, капитан Лерн развил бурную деятельность. Через час шхуна «Параллель» уже с российским вымпелом на всех парусах неслась в порт Ла-Каруна, что на северо-западном берегу Испании.

Теперь капитан шхуны не скрывал священного трепета перед сэром Бирком. Он преклонялся перед ним. Это еще больше подзадорило и заинтриговало О’Хила. Ефрему того и надо было. Он избежал возможного конфликта. Именно этот план он придумал ночью в своей каюте. От Ефрема и капитана не укрылось возросшее любопытство О’Хила.

В порту Ла-Каруна заправились водой за час. Просто купили несколько больших бочек. Испанцы сами привезли их. Уж очень щедрой была плата. Не мешкая, снова вышли в океан.

Индию шхуна покидала глубокой осенью. По российским меркам – прежарким летом. Огибали Африку тамошним летом. В Атлантике шли, оставив Бискайский залив справа по курсу, уже поздней весной – по европейскому календарю.

«Сколько же времени я был в сплошной жаре? От снега-то отвык. Хотя нет! В Бухаре снег бывал. Недолгий, правда. Зато и холод тамошний тоже лютый, как в России…»

Еще с Индии он заметил, что «спортил» себе ноги. То ли от пота, то ли зараза какая, только подошвы его ног набухли, побелели и сильно зудели. Ефрем приказал вскипятить себе пресной воды и прямо на палубе стал отпаривать и срезать куски кожи со своих подошв. Нечаянные порезы смачивал ромом, который ему любезно одолжил капитан. Команда с любопытством наблюдала, как непростой пассажир сам себя оперирует. Ефрем заметил проблески сочувствия на лицах матросов. Закончив дело, Ефрем оценивающе рассматривал свои ступни. Подошвы стали сине-красными, все в кровоподтеках. Казалось, тоненький слой молодой кожи едва сдерживает напор крови изнутри. Ефрем испытывал мучительную боль, когда дотрагивался до ног. Он велел дать ему какого-нибудь жира. Корчась, смазал подошвы. Велел отнести себя в каюту. Неделю не появлялся он на палубе. Наконец попробовал вставать, потом понемногу начал ходить, смазывая подошвы жиром и обвязывая их мягким полотном. Только после появления мистера Бирка на палубе вновь капитан подошел к нему и обратился:

– Сэр, пора определить, в какой порт мы идем.

– Где мы, уточните, – попросил Ефрем.

– Миновали траверз Бреста во Франции, подходим к сорок девятой параллели. Нужно решать: делаем поворот на восток, к Ла-Маншу и далее в Лондон или идем на север, в Ирландию. Но в какой из тамошних портов?

Ефрем давно уже решил про себя, что надо идти в Ирландию.

«Во-первых, – в Лондоне придется еще отвязываться от этого капитана. Он наверняка побежит к своим хозяевам. Сразу отослать его в обратный путь там не получится. В Ирландии это сделать проще – для всех не странно. Да и от слежки и возможного нападения О’Хила нужно избавиться. Ирландец побоится идти за мной в глубь своей родины. Я же кружным путем доберусь до русского посла в Англии. Никто и знать-то не будет, когда я возле посольства окажусь… Только вот документ себе надо выправить…»

– Идем в Ирландию, в порт Корк, – приказал Ефрем. Посмотрел многозначительно на капитана и добавил: – Проложите курс вместе с помощником. Мне же надо торопиться.

О’Хил взялся за работу рьяно и сделал ее быстро. Он радовался, что мистер Бирк своей операцией немного убавил себе ловкости.

«Будет легче справиться, – думал Джим. – Только бы не пронюхали на берегу раньше времени, что я вернулся!..»

Одно не давало покоя ему: как сбежать с корабля, чтобы не сразу хватились на судне.

Ефрем, прихрамывая, прохаживался по каюте. Тренировал ноги. Устав ходить, он вызвал капитана. Когда тот пришел, сказал:

– Мы скоро расстанемся, мистер Лерн. Так предусмотрено моим делом. Я доволен вами и хочу отблагодарить вас.

Ефрем выдержал паузу. Капитан взволнованно смотрел на своего негаданного благодетеля.

– Есть у вас какая-нибудь бумага, пригодная для составления официального документа? – спросил Ефрем.

– Есть чистые листы с печатью калькуттских властей и подписью Чамбера, – робко предложил капитан.

– Вот как, украли, что ли? – улыбаясь, спросил Ефрем.

Лерн покраснел так, что, казалось, лопнет от прилива крови, и воскликнул:

– Что вы, что вы, мистер Бирк, Меня снабдил ими сам мистер Чамбер.

«Врет, украл!» – подумал Ефрем и велел:

– Ладно, несите, и чернила с пером прихватите.

Капитан принес. Бирк, принимая, спросил:

– Отчего нынче так сильно качает, против обычного?

– Надвигается ураган. Качка будет ужасной. Не советую выходить на палубу, сэр, чтобы не смыло за борт, – пояснил капитан.

Ефрем довольно быстро сочинил два документа. Один для капитана Лерна, другой для себя.

Капитану Ефрем щедрой рукой отвалил немыслимых льгот. Теперь Лерн мог с документом от Ефрема, а формально от Чамбера, целый год использовать шхуну «Параллель» по своему усмотрению. Вся коммерческая прибыль, если таковая образуется, должна принадлежать в пропорциях: пятая часть команде, четыре пятых – исключительно капитану.

Было совершенно ясно, что после такой свободы действий ни в Лондоне, ни Чамбер не увидят своих агентов и шпионов еще года полтора.

Себе Ефрем выписал скромную, лаконичную, но весомую подорожную. В ней значилось, что владелец ее – Российской империи граф Ефрем Чернышов, российской императрицы подданный и слуга, следует из Калькутты в Санкт-Петербург. Находится под личным покровительством русской самодержицы и Британской короны. И прочие страсти. А в конце обещания всяческих благ от двух империй за помощь означенному графу.

Ефрем, конечно, понимал, что эту «липу» лучше никому не показывать. Но для заморочек она всегда могла пригодиться. Он успел как следует уложить бумаги в сундук. Туда же он положил заветную свою тетрадь. Едва он запер сундук, как грянул настоящий шторм. Шхуну бросало так, что Ефрем буквально летал по каюте. Увидел, что его сундук превратился в опасный снаряд, и бросился его ловить. Рывком он сбросил на него перину со своей постели. Большая перина полностью накрыла сундук и смягчила его удары о переборки и предметы. Ефрем схватил подвернувшийся под руку офицерский шарф, упал грудью на перину с сундуком, и быстро обмотал свое сооружение шарфом.

Очередная волна бросила его вместе с грузом на стенку каюты. Ефрем сжался в комок, но все равно ударился так, что у него перехватило дыхание.

Удар следующей волны понес сундук и оседлавшего его Ефрема обратно к кровати. Ефрем успел обмотать свободный конец шарфа вокруг встроенной в пол кроватной стойки. Следующий удар волны – и Ефрему показалось, что он повис вместе с сундуком на ножке кровати как на перекладине. Еще удар – и Ефрем перелетел по воздуху на голые доски своего ложа.

Вцепившись в бортики, побледневший, трясущийся мистер Бирк-Ефрем перестал летать и стал неистово креститься, улучая мгновения равновесия.

Через несколько часов таких качелей его начало тошнить. Не желая пачкать в каюте, Ефрем потянулся к окну. Кое-как открыл люк, но поток влетевшей воды впечатал его обратно в кровать.

Мокрый, скользя и падая, он в полумраке все же захлопнул окно. Его вырвало. Он временами переставал соображать. Пошел было к выходу. Почти выбрался уже на палубу, но его заметил капитан и снова водворил в каюту. Перекрикивая бурю, пояснил:

– Я головой отвечу, если с вами что-то случится! Сидите в каюте – больше шансов выжить!..

Ефрем повиновался. Нашел какие-то рубашки и привязался к кровати. Словно безумный он молился. Впадал в забытье. Его периодически рвало…

Буря утихла только к следующему утру. Шхуна с изрядно потрепанным рангоутом, не потеряв ни одной души, как оказалось, очень сильно продвинулась к своей конечной цели плавания. До ирландского порта Корк оставалось несколько часов пути.

Ефрем хромая вышел на палубу. Он увидел усталых, но деятельных людей. Ефрем вымучил улыбку на своем зеленом лице. Обнаружил капитана, дающего распоряжения, и устыдился своей недавней трусости, подумал: «Теперь понятно, почему Британия правит морями! Ее матросы – ее флот!»

Скоро шхуну было не узнать. Рангоут подправили, палубу выскребли. И каюту мистера Бирка тоже вычистили и отмыли от всего того, что ел он накануне бури.

И все же Ефрема успокаивало то, что он справился со страхом в бурю. Не сразу, но… Он достал свою тетрадь из сундука. Она не промокла и была снова водружена на тело. Дав поспать капитану пару часов, он вызвал Лерна перед самим входом на рейд в Корке.

– Мистер Лерн, вручаю вам вот этот документ, прочтите, – сказал мистер Бирк.

Лерн читал, и его брови медленно лезли на лоб. Зная моря и океаны, почти все порты мира, он с этой маленькой посудиной за год сможет стать богачом. Когда капитан закончил читать и хотел благодарить негаданного благодетеля, Ефрем сказал:

– Не благодарите, пока это все, что я в силах сделать для вас.

Капитан Лерн растроганно пыхтел и пожимал в недоумении плечами. Ефрем продолжал:

– Но хочу вас предостеречь: первое – поскорее сплавьте куда-нибудь своего помощника; второе – не раскрывайте свое присутствие вблизи Британских островов. Обо всем, что происходило, я сам доложу в Адмиралтействе и кабинете министров.

Капитан Лерн ответил:

– Сплавить О’Хила – не проблема. В Лондон идти сейчас меня никто не обязывал. Уйдем не задерживаясь. Но как мне отблагодарить вас, сэр?

– Давайте просто по-дружески простимся. И пусть судьба будет благосклонна к нам обоим! – сказал Ефрем. Они пожали друг другу руки.

Матросы спустили шлюпку, погрузили в нее сундук мистера Бирка, потом его самого и погребли к берегу.

Капитан Лерн снова стал полновластным командиром корабля. Он вызвал своего помощника.

– Мистер О’Хил, поручаю вам закупить провизию для команды. Отправляйтесь на берег, и чтобы шхуна была готова к отплытию завтра утром. Возьмите деньги.

Капитан пристально смотрел О’Хилу в глаза. Тот, не отводя взора, прикинул на вес протянутый ему кошелек. Ему сейчас было не до денег и не до провизии. Удача сама шла в руки! То он ломал голову, как сбежать незамеченным, а тут его отправляют да еще денег дают!

«Мистер Бирк не сразу пустится в путь по своим делам. Он, наверное, отсыпается сейчас в какой-нибудь таверне. После таких штормов и “морские волки” отдыхают. Найти его не составит труда, тем более с такими деньгами».

И капитан, и его помощник понимали, что расстаются навсегда. О’Хил почти бегом бросился исполнять приказ. Он экипировался по всей форме, взяв шпагу, кинжал и два пистолета. Капитан не препятствовал. Теперь ему было все равно. Каждый сам за себя!

* * *

На берегу Ефрем первым делом разузнал, где какие таверны, гостиницы и постоялые дворы. Выбрал таверну не дорогую и не бедную – среднюю, с комнатой на втором этаже. Роскошные апартаменты привлекли бы ненужное внимание, а бедная по статусу графа не годилась, и тоже вызвала бы ненужное любопытство.

Когда он представился хозяину заведения, тот изумленно спросил:

– Разве в России есть графы?

Больше хозяина удивился сам Ефрем:

– А почему им там не быть, милейший?

– Там ведь эти… Как их?.. Ну, эти… э-э, ах вот – зульданы и-и сарь-ы! – хозяин глупо заулыбался.

– Султаны и цари? – уточнил Ефрем.

– Да, да, – закивал хозяин и с любопытством уставился на гостя.

«Ишь ты, баран чванливый, еще блеет!» – мысленно обиделся за державу Ефрем. Он хотел было огрызнутся, но передумал и устало сказал:

– В России императрица и все как у вас, где хуже, где лучше. Главное, приятель, россияне всегда платят полновесной монетой!

Ефрем поднес к физиономии кабатчика свой увесистый кулак. Хозяин трактира открыл рот и увеличил в два раза глаза. Ефрем снисходительно улыбнулся и разжал пальцы. На ладони у него лежали два золотых. Хозяин заискивающе заулыбался. Он охотно сам отнес сундук русского наверх в отдельную комнату, осведомился:

– Будете завтракать?

– Пожалуй! – согласился Ефрем. – Зажарьте кусок свинины поувесистей и подайте пинту пива.

Хозяин ушел. Ефрем осмотрел комнату.

Единственное окно квадратной каморки выходило во двор. Двор был грязный, не в пример вылизанному входу. Ефрем приподнял раму окна, на него пахнуло жуткой вонью – смеси застоявшейся сырости и навоза. Внизу стояли три лошади и небольшой экипаж. Окно пришлось затворить.

В комнате стоял дощатый стол, два стула, деревянная кровать, застеленная чистым, но ветхим одеялом. В изголовье на стене висело католическое распятие. Пахло клопами. Он улыбнулся и подумал:

«Та-ак, видно, придется ночью подкормить аглицкую живность! Отощали без меня! Но сначала подкреплюсь я сам. Нагуляю кровушки, тогда уж. За клопов надлежало бы цену снизить за постой, да ладно уж, потерплю!»

Ефрем прилег поверх постели не раздеваясь. Только шпагу и пистолеты приладил рядом и задремал. Дремал чутко. Наконец в дверь постучали.

– Войдите, – пригласил постоялец.

На пороге вырос хозяин, держа в руках поднос с едой. Устраиваясь за столом, Ефрем спросил:

– Скажите, уважаемый, спокойна ли дорога до Дублина? Мне говорили, что на ней объявился какой-то разбойник. Некий Джим О’Хил, так, кажется, его зовут. Может, это все только слухи?

– Как вы его назвали? – переспросил хозяин, и Ефрем уловил в его голосе настороженность.

– Джим О’Хил, если я нечаянно что-то не перепутал.

Трактирщик насупился, подумал и буркнул:

– Нет, я такого не слышал. Вы хотите ехать? Я мог бы снарядить для вас экипаж, недорого.

– Я подумаю. Наверное, часа через два. Я сообщу вам, – ответил Ефрем, принимаясь за еду.

По тому, как поспешно ушел трактирщик, как он насторожился при имени помощника капитана шхуны, Ефрем понял – угадал!

И верно. Через часа полтора в дверь его комнаты снова постучали. На приглашение войти на пороге появился хозяин заведения и средней комплекции мужчина. Одет он был скромно, с трехдневной щетиной на щеках. Оба пришедших были хмуры и чем-то взволнованы.

– Простите, мистер Чер-ни-шоф, – сказал трактирщик, – мой родственник, Грег О’Нил, фермер из соседней деревни, хочет с вами переговорить. Вы позволите? – Он склонился, усердно изображая почтение, ждал ответа.

«Вам не позволь – вмиг выпотрошите!» – подумал Ефрем в ответ на их насупленность. Вслух сказал как можно радушнее:

– К вашим услугам, джентльмены! Чем могу быть полезен?

– Мистер Чер-ни-шоф, граф, – волнуясь, заговорил Грег О’Нил, – я не стану крутить вокруг да около.

Он покосился на своего родственника.

– Скажу прямо. Я простой человек… – Он замолчал, видимо, подбирая слова.

– Бога ради, мистер О’Нил, говорите, как считаете нужным, я рад выслушать гостеприимных хозяев, – успокоил его Ефрем.

Ободренный фермер продолжил, не меняя выражения лица:

– Вы давеча назвали моему родственнику страшное и подлое имя – О’Хил, Джим О’Хил. Это вымышленное имя. Носит его безродный проходимец и негодяй! Но это полбеды. Этот подлец принес много горя в семьи ирландцев… Он обрек на казнь невинные головы! Многих порядочных людей!.. Скажите, кто указал вам, что О’Хил снова на нашей земле? Кто может подсказать, где найти этого негодяя? Ирландцы хорошо отблагодарят того человека. Пусть только помогут нам поймать этого мерзавца!

Ефрем внимательно посмотрел в горящие глаза ирландцев, подумал и сказал:

– Как я понял, вы горите благородной жаждой мести к этому негодяю О’Хилу или как его там?

Ирландцы закивали. Фермер хотел было что-то сказать, но Ефрем продолжил:

– В моем лице вы всегда найдете понимание и участие. Дело в том, что я не все сказал вам, джентльмены.

Ирландцы растерянно переглянулись.

– На самом деле этот О’Хил следит за мной от самой Индии. Цель у него, я полагаю, одна – убить меня и ограбить. На корабле, на котором мы вместе плыли, он не мог это сделать. Теперь он думает, что руки его развязаны. Я слышал, что у него на родине есть враги, но, правду сказать, не думал, что на каждом шагу!

– Этого подлеца и на том свете не оставят в покое души ирландцев и всех, кого он загубил! – с жаром воскликнул О’Нил.

– Вообще-то этот О’Хил изрядный дурак, хоть и мошенник. Ну, откуда у недавнего раба сокровища! – воскликнул Ефрем.

– Этот мерзавец не погнушается и последним зернышком в кармане нищего!.. Что стоит все золото мира по сравнению с жизнью моего младшенького сыночка… моего мальчика! – взволнованно сказал фермер.

Его губы задрожали, веки увлажнились, но он справился с собой. Только сжал в кулаки свои заскорузлые пальцы, черные, в мозолях, похожие на древесные корни.

– Я полностью с вами, джентльмены! Мне тоже хочется избавиться от грозящей опасности. Знаете, все-таки чертовски хочется еще раз взглянуть на свой дом! Я помогу вам, а вы поможете мне, договорились?

– О, мы и не надеялись, мистер! – воскликнул довольный хозяин трактира. – Но что нам делать? Где искать этого негодяя?

– Скажите, он не мог уйти куда-нибудь в глубь страны? Или затаиться на большой дороге и там меня поджидать? – спросил Ефрем у ирландцев.

– Вряд ли! – ответил трактирщик. – Ему и на милю уходить от берега опасно, хотя и на берегу сидеть тоже. Его тут всюду с веревкой поджидают. Не-ет! Скорее всего, он найдет себе в порту какого-нибудь бродягу в помощники, сам переоденется под матроса, ищущего найма, и будет вас высматривать. Если уже где-нибудь не затаился поблизости. Вызнает, по какой дороге вы поедете. Перехватит где-то на пути и постарается разделаться с вами.

– Верно, – подтвердил фермер, – он не раз в прошлом проделывал такое.

Ефрем задумался. Заходил по комнате. Ирландцы молча следили за этим русским аристократом. Он не был похож на их отечественных вельмож.

«Какой-то простенький, – думали они, – нет в нем положенной спеси! Что поделать? Наверное, у них в этой неведомой России и аристократы какие-то неведомые».

– Друзья мои, – наконец сказал русский, – надеюсь, я могу вас так называть? – Ирландцы закивали, явно польщенные. – Я предлагаю вам план поимки О’Хила. Вы соберете побольше своих сторонников и распустите слух по всему городу, что в Корк прибыл какой-то ненормальный русский аристократ. Требует на ночь глядя везти его в Дублин.

– Я понял! – вскричал трактирщик в азарте. – Вы хотите выманить О’Хила, чтобы он напал на вас ночью на дороге? Вот тут мы его и схватим! Я правильно говорю?

– Верно, – подтвердил Ефрем.

Фермер восхищенно и благодарно смотрел на русского. Но вдруг его лицо снова помрачнело. Он сказал:

– Это опасно. Не хотим я и моя старуха мстить за нашего мальчика невинной кровью.

– Нужно так сделать, чтобы вы были все время недалеко. Кроме того, дадите мне в помощь кого-нибудь. Сделаем его возницей на время, – возразил Ефрем.

Фермер подумал, что-то прикидывая в уме, и сказал:

– Ладно. Мы сделаем, как вы говорите. Только выехать вам нужно будет часа за два до заката. Мы распустим слух, что вы решили ехать вдоль побережья. В сумерках вы как раз доберетесь до городка Мидлтон, на берегу заливчика. Думаю, что именно там вас и будет поджидать негодяй О’Хил.

– Почему вы в этом уверены? – спросил Ефрем.

– В светлое время он не решится напасть. Дорога днем оживленная. Сообщников более одного он едва ли возьмет. После ограбления избавиться будет легче. Как раз перед Мидлтоном вас и настигнет ночь… Все к такому обороту сойдется, я думаю. И мы его там подождем. А за вами следом пустим еще партию наших. Зажмем подлеца в клещи! Только вы сразу в лес бегите. Наш человек вас прикроет. Обещайте!

– Ну, хорошо, хорошо. Я согласен стать приманкой для волка. А там уж вы сами… – сдался Ефрем. Про себя он подумал: «Хорошо бы не сожрали приманку! Домой уж больно хочется!»

Между тем Джим О’Хил не терял времени. Когда шлюпка доставила его на берег, он первым делом, отпустив матросов, скрылся в порту. За штабелями бочек он отыскал какого-то пьяницу, уснувшего в тени. Поменялся с ним одеждой, пока тот храпел. И стал пересчитывать деньги, выданные капитаном.

– Вот прохвост! – вскричал он. Пьяный пошевелился, но не открыл глаз. – Так он вычислил, что я не вернусь, пьянчуга! Теперь у меня выхода нет. Только почистить Бирка, а там!.. Не-е-т, господа, я буду диктовать правила игры!.. Не зря же берегло меня провидение все годы! – заключил он.

Вместо денег капитан сунул О’Хилу кошелек, набитый галькой, присыпанной сверху несколькими монетами.

Спрятав пистолеты под поношенной морской курткой, лицо – под полями шляпы, мошенник, негодяй и предатель О’Хил, нацепив через плечо шпагу, изображая из себя вольного моряка, пошел искать себе напарника по портовым кабакам. Он быстро отыскал такого, который за горсть монет, оставшуюся от капитанских щедрот, согласился признать О’Хила своим предводителем. Вместе они отправились на поиски мистера Бирка. Вскоре, услышав, что в городе остановился русский знатный путешественник, Джим О’Хил понял, что нашел потерянный было след, и стал по-своему готовиться к встрече. Тщательно и осторожно вынюхивал он все вокруг Ефремова пристанища…

За два часа до заката, как и уговаривались, ирландцы подали русскому экипаж – маленькую каретку с возницей – дюжим молодцом. Прицепили на багажную полку Ефремов сундук, и экипаж покатил в Дублин через маленький городишко Мидлтон милях в двадцати от Корка.

Отъехав, Ефрем подумал: «До темноты успею подремать». Он лег прямо на пол, задрал на стенку экипажа ноги и действительно задремал.

Проснулся он от неожиданного шума за задней стенкой. Были уже глубокие сумерки, а в экипаже и вовсе темно. Раздался пистолетный выстрел, и по крыше кто-то полез. Закричал возница. Он, видно, был ранен и, отпустив поводья, с криком бросился в сторону:

– К нам, братья, сюда!

Ефрем выхватил свои пистолеты и выстрелил сквозь крышу на звуки шагов. Кто-то там завопил, послышалось падение тела.

Экипаж остановился, видно, лошади запутались в брошенных вожжах. Дверь рывком отворили, и снова грохнул выстрел туда, где должен был сидеть пассажир.

Ефрем, не целясь, ответил выстрелом на вспышку. Бросил ненужный теперь второй пистолет и рывком выкатился из экипажа. Вскочил на ноги, выхватил шпагу и закрутился на месте, ища противника.

– Какая встреча, мистер Бирк, или лучше, русский граф, или как вам удобнее! – раздался ироничный возглас.

Ефрем узнал в сумерках О’Хила, выходящего из-за экипажа с обнаженной шпагой.

«Все-таки просчитались мои друзья с засадой. Он раньше полной темноты напал», – подумал Ефрем. Вслух сказал:

– Не все ли тебе равно, собака, от чьей руки ты подохнешь. Я буду рад, что совершу это благое дело. Ты так упорно шел к подлому своему концу!

– Ну да, видимо, вы решили, что вызвали меня на дуэль? Как благородно! Ха-ха-ха!.. – расхохотался О’Хил и достал из-за пояса большой нож.

– Держитесь, граф, я иду на помощь!.. – раздался из придорожных кустов голос раненого возницы, и он, шатаясь, появился на дороге.

О’Хил мгновенно перехватил свой кинжал за лезвие и с силой метнул в раненого. В густых сумерках не было видно, куда попал нож, но парень охнул и упал. О’Хил пнул ногой тело своего подручного – тишина.

– Теперь шансы у нас равны! Попытайте свое счастье, мистер Инкогнито! – крикнул негодяй и сделал выпад шпагой.

Ефрем отбил выпад и сам напал. Ирландец отбил клинок Ефрема влево и резким движением повел свой вправо, норовя полоснуть противника по животу. Ефрем почувствовал, как сталь прорезала камзол и прошла, увязая в заветной тетради, что была у него под одеждой. О’Хилу показалось, что он поразил противника, и потому он застыл раскрывшись. Но Ефрем, словно вдогонку, вонзил ему в грудь, под ключицу свою шпагу. О’Хил страшно закричал, скорее от страха и отчаяния, чем от боли, и упал. На дороге показались огни факелов, и скоро место боя окружили Ефремовы друзья.

– Там возница в кустах, посмотрите, может, жив еще… – сказал им Ефрем. – А этот негодяй, которого искали, вот он, берите…

– Простите нас, мистер Чер-ни-шоф, он снова нас перехитрил… Вы не ранены? – суетился вокруг него фермер О’Нил.

– Нет, я цел, – сказал Ефрем, ощупывая на животе порванную тетрадь.

«Сберегла, родная! И так тоже бывают полезны знания!» – подумал он.

Возница оказался тяжело ранен, его стали перевязывать. О’Хилу повезло меньше – его рана оказалась не смертельной. Теперь он боялся мучений. Но его земляки и не думали истязать его физически. При свете факелов каждый опознал мерзавца Не сговариваясь, они плевали в лицо подлеца и молча отходили.

Ефрема поразило, что из полусотни человек не нашлось таких, кто не узнал бы негодяя.

– Братья, – обратился к толпе О’Нил, – этот человек принес горе в дом каждого из нас. Но он сейчас ранен, и, может, по закону Божьему он достоин снисхождения?

– Не-е-ет! – рявкнула толпа.

Послышались возмущенные возгласы:

– Он не щадил наших детей, когда доносил на них!

– У него не горели руки, когда ему платили за головы наших близких. Смерть негодяю!

– Смерть! Смерть!

– Ну, слава Господу нашему! – перекричал всех О’Нил. – Нет среди нас Иуды! Мой мальчик и ваши близкие будут отмщены! Есть высший суд!

Через мгновение оплеванный подлец, негодяй, предатель и шпион, носивший имя Джим О’Хил, болтался на ближайшем суку над придорожной канавой.

И все же Ефрему стало не по себе. А его новые друзья, в знак неописуемой признательности, решили сделать все, чтобы помочь русскому графу Чернишоф добраться до Российского посольства в Лондоне.

Вскоре Ефрем катил в экипаже из Ливерпуля в Лондон. Друзья-ирландцы сопроводили его до Дублина, там договорились ведомыми только им путями с рыбаками из Ливерпуля. Те переправили его через пролив и наняли экипаж с надежным возницей.

Напряжение последних месяцев оставило Ефрема. Но он испытал какое-то опустошение. Ему казалось, что все пережитое было не с ним. И закончилось будто прочитанная книга. Никто не угрожал больше, никто не гнался. Кругом тишина, ухоженные поля, прямые дороги – захотелось лечь и надолго уснуть.

«Эй, эй, господин Чернышов, – улыбнулся он сам себе. – Кто дозволил? Вы все еще на службе. А ну, не спать! Ать-два!»

Его молчаливый кучер добросовестно исполнял поручение ирландцев. Он был и проводником и слугой. Чтобы избежать лишних встреч и возможных расспросов, он выбирал не большие дороги, а вез окольно, останавливаясь для отдыха лошадей в неприметных харчевнях. Потому стороной миновали Бирмингем, Ковентри, Нортемтон. В городке Бетфорд, что стоит на перекрестке дорог милях в сорока от Лондона, Ефрем решил остановиться на несколько часов. Осмотреться, прислушаться.

В маленьком трактире на краю города за столом, где расположился вместе со своим возницей Ефрем, оказался еще один проезжающий. Был он пожилой, болезненного вида. Одет в поношенный камзол из грубой шерстяной материи. Из рукавов торчали застиранные манжеты полотняной рубашки. Ел он медленно, тяжело дышал, часто отворачивался, прикладывал ко рту платок и надрывно кашлял, каждый раз приговаривая:

– Простите, джентльмены, простите старого человека.

Ефрем и его спутник молча сочувственно кивали. После очередного приступа их пожилой сосед сказал сквозь одышку:

– Это все проклятая шерсть… Я ткач… арендатор, ткач… Знаете, чтобы свести концы с концами, приходится много шерсти прясть, а станок-то у меня не то что станок сельфактор…

– Какой станок? – переспросил Ефрем.

Арендатор посмотрел на него удивленно.

– Мы только возвратились из долгого путешествия… Десять лет не были дома, – пояснил Ефрем и посмотрел на своего спутника. Тот кивал и молча жевал бекон. – Для нас все теперь внове. Что такое сельфактор, не знаем.

– А-а, – протянул ткач. – Сельфактор – это ткацкий станок. Изобретение Самюэля Кромптона. Нить на нем получается тонкая и прочная, и ее так много, что нам, кустарям, машину эту не догнать за всю жизнь!.. Вот мы и гробим себя, работая в перегонки с этими машинами…

– А что, все машины разные? – спросил Ефрем.

– У-у, как вы отстали, джентльмены! – воскликнул ткач. – После того как восемь лет назад ткач Джеймс Харгривс построил свою «Джени» – ткацкий станок с шестнадцатью веретенами – этих изобретений посыпалось на нашу голову как из рукава волшебника! Новые «Джени» имеют теперь по восемьдесят веретен! Больше не получается. Ни один работник не провернет привод такой машины.

Ткач отпил из кружки два глотка пива, откашлялся, снова отпил и продолжил:

– А вот совсем недавно, по-моему, в прошлом году, подумать только, простой цирюльник Аркрайт построил фабрику, где станки работают от водяного колеса!..

Ефрем с интересом слушал, не перебивая. Рассказчик после восклицания поник, потом отпил пива и грустно сказал:

– Хоть и говорят, что Аркрайт украл чужое изобретение, ему плевать. Он сегодня один из богатейших людей… А вот сын простого крестьянина Кромптон, я говорил о нем, тоже не бедняк теперь!.. Не то что мой сынок…

– А что с вашим сыном? – спросил Ефрем, с участием и любопытством.

– Да нет, с ним пока ничего не случилось. Если не считать того, что он укатил теперь за моря, в Америку. Верит во всякие бредни о мгновенном счастье!.. Если упорно трудиться, то и на родине можно счастье найти, как те, о которых я говорил… Теперь мы со старухой будем гадать, а не сложит ли наш сын голову на чужбине?

Старик снова закашлялся да так сильно, что вынужден был встать и пойти к выходу. Он на ходу сунул в руку трактирщика деньги. Больше он не вернулся. Ефрему вспомнилась любимая поговорка его собственного отца: «За морем телушка – полушка да рубль – перевоз! Ты в чем-то прав, старик. Как у нас говорят: где родился – там и пригодился… Так-то оно так, только от мира не отгородиться… Вот как здесь. Весь мир Британией досягаем. Машины делают ее богаче и сильнее… А ведь нам с британцами как бы не столкнуться!»

Ефрем огляделся. Увидел у хозяина на стойке газету. Подошел, стал разглядывать.

– Газета из Лондона, сэр. Хотите, почитайте, – сказал трактирщик.

Ефрем взял газету, вернулся на свое место. В заголовке значилось: «Читатель июнь, 17, 1783». Дальше с первой же строчки шло: «Зарезан в Сан-Жиле – 1 человек, утопилось – 2, один у аббатства Вальтхэм и один у Сан-Дунфана. Убито падением стены – 1. Отравились – 8. Умерло от истощения – 2…» и так почти до конца. «Из этого листка про Лондон я многого не узнаю… Что грязи, нищих, воров и пышных господ там много, мне и так ведомо… Нет, этого мало… Ладно, нужно Лондон посетить тихо».

За соседним столом сидели трое господ. Два кавалера и одна дама. Судя по всему, тоже проезжие. Одеты не бедно. На кавалерах камзолы из голубого шелка, в шляпах перья, оба при шпагах, из рукавов выпадают на запястья кружевные манжеты. Дама в темно-синем костюме с тускло-желтым воротником и с золочеными пуговками. Шляпа у дамы черная, с перьями и золотой тесьмой. На столе у них жареный окорок, кролик и красное вино. Мужчины говорили и держались свободно. Ефрем невольно прислушался.

– Дорогой кузен, – говорил один другому, – нам с вами ничего не остается, кроме как философствовать! Или учиться жизни у этих ткачей, торговцев и прочей черни, как мы изволим называть их.

– Чему они могут научить к примеру вас, дорогой Уильям? – игриво спросила женщина.

– О, дорогая Гретта, многому, если только захотеть учиться, – ответил ей Уильям.

– Чему же? Уточни, дорогой кузен? – недовольно попросил второй кавалер чуть задиристо.

– Например, здоровому цинизму, дорогой Генри. Ты скажешь, что при дворе ты видишь это каждый день. Верно, скажу я. Но то уже гнилой цинизм.

– Ничего себе – гнилой! – воскликнул Генри. – Чтобы укрепить власть, нужно сначала подкормить тех, кто тебя будет прославлять: философов, писателей, поэтов, художников, артистов. Потом тех, кто тебя будет защищать – армию и только потом, что останется, по капле раздать тем, кто тебя поит и кормит, не забыв себя, конечно. Для осуществления всего этого нужен колоссальный цинизм. Только так можно удержать власть.

– Вот это я и называю гнилым цинизмом. Те, кого ты назвал, могут лишь подкрепить власть, а не создать ее. Они с легкостью сменят предмет восхищения, как портовая шлюха меняет матросов. Воины? Стоит им не заплатить вовремя, и они норовят сами отобрать эту самую власть. Так что тот цинизм, который назвал ты, нездоровый и родит нездоровый, недолговечный плод, называемый властью.

– Чем же цинизм лавочников, прядильщиков, лудильщиков здоровее? – вставила свое слово в разговор дама.

– Милая Гретта, – ответил ей Уильям, – тем, что он не только кормит его обладателей, но и развивает страну. Эта деятельная чернь выставляет напоказ, как пример успеха, не просто голый обман собрата. Она втягивает в свою игру тысячи людей, их труд и заставляет их выкручиваться, выжимать все соки из себя, чтобы родить на свет не только славословие, а еще продукт. Который можно потрогать, носить, пользоваться им, продавать.

– Перестаньте, Уильям! Притягивать теорию к оправданию грязи! Оправдывать подлости необходимостью, жестокость благами в будущем – это тоже цинизм. Нет никакого грязного или чистого цинизма. Циник – уже подлец. Не важно, в шелку он или в рубище!..

Ефрем подумал: «Вот и они смысл бытия ищут!..» Он стал с еще большим интересом прислушиваться.

– Ну, хорошо, дорогой Генри, пример с нашими собственными лавочниками и ремесленниками тебя не убедил. Обратись к опыту наших Северо-Американских колоний.

– Штатов! – уточнил Генри. – Теперь уже независимых штатов, мой дорогой Уильям.

– Пусть так, – не унимался Уильям. – Вдумайся: за сто лет бывший сброд, авантюристы, всякого рода мошенники построили го-су-дарство! Спрашивается: как? Отвечаю: с помощью цинизма. Они плевали на всех и вся. Жили каждый только для себя!

– Ну кроме сброда там и пуритан было немало… – попытался возразить Генри.

– Ха-ха-ха! – захохотал Уильям. – Пуритане! Строгости в соблюдении заповедей Божьих, как же! Имея тысячи рабов, можно освободить себе время для молитв и чтобы карман при этом не похудел. Их свой цинизм выручил. Как раз они больше всех кричат о свободе, сидя на горбу невольников.

– Не забывай, – снова возразил Генри, – что именно Британия и поставляет им этих несчастных рабов.

– К чему ты клонишь? – спросил Уильям.

– Да к тому, что Британия на этом тоже богатела. Что и там и тут был один цинизм: ни здоровый, ни больной, а просто омерзительный!

– И это весь твой вывод? – не унимался Уильям.

– Нет, не только. Я считаю, что не в декларациях и определениях дело. Бог раскрасил людей так, как ему нужно было, и не нам определять их полезность…

– Есть, кажется, теории… – вставил было Уильям, но Генри перебил его.

– Прости, кузен, вся беда человечества в том, что мы всякий бред готовы объявить теорией только потому, что нам кажется, что это не похоже ни на что бывшее прежде!

– Но, Генри, сколько великих цивилизаций держались на рабах, где были разные слои…

– Вот именно, – с жаром перебил его Генри, – и с треском рухнули! Да так, что мы теперь с лопатами их откопать не можем. Подумай, только свободный труд, без помощи твоего цинизма, позволил Британии завести мануфактуры. А это позволило создать мощнейший флот, умножить торговлю, пополнить казну, завести банки и биржи – это и есть сила государства.

– Может, я не так выразился, но я и назвал цинизмом именно свободу действий. По-моему, свободу действий в первую очередь и провозгласили Американские Штаты, – попробовал смягчить разговор Уильям.

– Свобода только для себя, но не для других, непохожих на нас! Нет, дорогой Уильям, и Штаты, и Британия, торгуя рабами, богатели одинаково. Форма общественного устройства здесь ни при чем. Все дело в законах и их исполнении. Это и есть государство, его благо или нищета. Кто при этом верховный арбитр, король или парламент – не суть важно. К тому же не отдельные правила, а система выверенных правил нужна. Получив только одну свободу действовать, как мы уже видим, многие хотят сразу всего и много. И тут их нечем сдержать. Попираются все законы совести и общества. Чтобы оправдаться, мы выдумываем теории. Вроде этой – про здоровый цинизм.

Генри задумался. Его спутники тоже молчали. Наконец Генри сказал:

– Самое поразительное то, что государство может быть богатым, а люди в нем несчастны! И люди начинают отвергать такую родину.

– Думаю, человечество не скоро сможет оценить твои открытия, мой друг, – саркастически улыбнулся Уильям.

– Почему же, Генри такой милый! – чирикнула их спутница.

– Потому, что если он будет на всех перекрестках и так громко излагать эти мысли, то очень скоро окажется в лондонском Тауэре, – целуя даме руку и косясь на Ефрема за соседним столиком, с улыбкой ответил ей Уильям.

Собеседники замолчали, украдкой озираясь по сторонам. «Вот и здесь жалельщики нашлись, – подумал Ефрем с иронией. – Только тут сразу за весь мир страдают!.. А он, бедный этот мир, и не знает, что живет неправильно… Вот ведь незадача!..» Он тронул своего спутника за рукав, расплатился с трактирщиком и вышел на улицу.

«Ладно, пора ехать, иначе, от таких умствований помру, не доехав до дому!.. За даму дерутся, вот и мелют, плетут кудряшки… Блещут!» – подумал Ефрем про услышанный пустой спор богатых бездельников.

Его возница выведал на окраине Лондона у разных людей как добраться до дома русского посла. Закоулками, грязными, тесными, с резкими дурными запахами довез он Ефрема до цели. Щедро отвалив малому за его услугу, Ефрем простился с ирландцем.

Российский посол в Лондоне господин Симолин обрадовался, когда ему доложили, что приема просит граф Чернышов. Он бросился встречать и крайне изумился, когда в комнату ввели незнакомца. Перед ним стоял загорелый верзила в английском ветхом платье, без парика, со шрамами на щеке и надо лбом, с отрубленным большим пальцем на левой руке. Симолин закричал:

– Вот что, как вас там звать, сумасшедший! Я всех Чернышовых знаю лично! Я прикажу…

– Я не Чернышов, – перебил его Ефрем и произнес четко и размерено: – Я Ефрем Сергеевич Филиппов, ваше превосходительство.

Ефрем сосредоточенно ждал. Посол что-то напряженно перебирал в памяти, развел было недоуменно руками и вдруг вспомнил. Пораженный, уставился на пришельца. Он вспомнил и секретный список, и разговоры с самим Потемкиным.

– Боже мой, да, да… простите!.. – спохватился посол и спросил: – Что я могу для вас сделать? Говорите, все будет исполнено.

– По возможности, не теряя ни минуты, отправьте меня в Россию, – попросил Ефрем.

– В порту наш фрегат, прибыл несколько дней назад за дипломатической почтой. Но отдохните хоть ночь-то… – ответил посол.

– Ваше превосходительство, дело не терпит!

Его немедленно переправили на русский корабль, подтвердив портовым властям, что это всамделишный русский граф.

Засвистели боцманские дудки, и бывший бухарский раб драгоценным грузом поплыл в славный город Санкт-Петербург.

* * *

Ефрем стоял на пристани в Санкт-Петербурге и озирался по сторонам. Не по-летнему свинцовое небо висело над головой. С моря дул холодный ветер. Рядом с ним стоял капитан российского военного корабля, доставившего из Лондона дипломатическую почту и этого загадочного господина. Ефрем и капитан ждали курьера. Наконец тот подъехал в большой карете и вручил капитану пакет. Прочитав, капитан сообщил:

– Его сиятельство граф Александр Андреевич Безбородко. – В ответ на недоуменный взгляд Ефрема добавил: – Канцлер Российской империи требует немедленно доставить вас к нему.

Ефрем молча взобрался в карету, рядом сел капитан, курьер поехал на козлах, рядом с кучером. В пути Ефрем спросил:

– Я арестован?

Капитан, не глядя на него и пожимая плечами, ответил:

– Мое дело исполнить приказ. Полагаю, что вы – срочный дипломатический груз, – и, обведя глазами карету, добавил: – С такими почестями у нас арестантов не возят…

Ефрема отвезли в военную коллегию. Там его встретил пышущий здоровьем полный вельможа. Это был «самый хитрый хохол в России» – канцлер Безбородко. Их оставили наедине. Канцлер внимательно и с тонкой улыбочкой смотрел некоторое время на Ефрема и наконец изрек доброжелательно:

– Мне ведомо от светлейшего князя Потемкина о тебе и о твоей миссии. Значит, выбрался ты все-таки от бусурман!.. Молодец, молодец! Ну, присядь-ка, герой, вот здесь и расскажи мне не торопясь, по порядку о своих странствиях.

Ефрем услышал титул Потемкина, удивился, но смолчал. Канцлер заметил это и со вздохом сказал:

– Да, с той поры, как ты в края неведомые канул, много воды-то утекло!.. Постой, сколь лет-то прошло?

– Девять, ваше сиятельство.

– У-у-у! А ты случаем не обусурманился в чужих краях?

– Нет, – устало улыбнулся Ефрем, – у них на сей счет, как и у нас, – только искреннее, по потребности душевной приятие веры признается…

– Ну да, ну да… – мягко согласился канцлер.

Он усадил Ефрема в кресло у небольшого письменного стола, сам сел напротив и стал слушать, не перебивая. Ефрем очень коротко рассказал, через какие страны прошел и как до Британии, а оттуда до России добрался. Граф посмеялся, услышав рассказ о мнимом Питтовом шпионе, о самозванном графе Чернышове и сказал:

– Вот что, мил друг, тебя поместят в отдельном покое моего дома. Все, что ты вызнал, все, что записал, приведешь в порядок и мне будешь докладывать ежедневно, вечерами. Учти, доклад этот будет представлен самой государыне. Может, она тебя чести удостоит. Так что трудись споро и тщательно. Общаться до особого распоряжения будешь только со мною и со слугами, мною приставленными. А там, чаю, ждет тебя знатное награждение за труды твои. Так что старайся!

– Слушаюсь, ваше сиятельство! – по-военному ответил Ефрем, но получилось не совсем как надо. Отвык.

Безбородко улыбнулся, подбадривая, похлопал его по плечу. Позвонил в колокольчик. Вошел солдат. Канцлер велел проводить гостя в свой дом.

«Гостя! – отметил про себя Ефрем. – Значит, и впрямь не арестован!» И он с легким сердцем отправился в дом главного после Потемкина вельможи страны. До осени взаперти писал он свой отчет. Но однажды, когда все было закончено, и он без дела сидел вечером у закрытого окна, слушая шум осенней непогоды, к нему буквально ворвался сам канцлер.

– Срочно одевайся! Поехали! – запыхавшись приказал он. – Императрица требует тебя доставить к ней не мешкая. Доклад твой столь поразил ее, что не может, говорит, поверить, пока сама не узрит тебя живого!

Канцлер запнулся на мгновение, потом хлопнул себя по лбу и выпалил:

– Фу ты! У тебя платье-то летнее… Ну да ладно, шуб в прихожей немеряно… Да, чуть не забыл! Мы вот что сотворим. Ты переоденься в свое азиатское. Государыня страсть как любит всякие диковины. Ты платье-то тамошнее свое сохранил ли?

– Сохранил, – пожал плечами Ефрем.

– Ну вот и переоденься, а я прикажу шубу тебе подать!

* * *

Ефрем вышагивал за канцлером по покоям Зимнего дворца, а его обитатели застыли в изумлении, полагая, что гордо шагавший Безбородко приготовил для царицы новый маскарад. Высокий человек в восточном костюме, шагавший за вельможей, изумлял придворных. Тут же пошли перешептывания и невероятные догадки.

Ефрема ввели в кабинет императрицы. Она сидела в кресле у камина, у ног ее была расстелена огромная карта. Рядом стоял Григорий Александрович Потемкин с тростью в руке и что-то показывал ею на карте. Безбородко старался ступать мягче, но Екатерина и Потемкин сразу же обернулись к вошедшим.

– Вот, Ваше Величество, привел, – сказал канцлер, низко кланяясь и отступая в сторону.

Ефрем, никогда ранее не видевший царицу, теперь увидел близко от себя зрелую красивую женщину, вся стать которой говорила о спокойном, но цепком уме. Он во все глаза смотрел на нее. Императрица умела сдерживаться в проявлении чувств, но все-таки не скрыла своего восхищения обликом Ефрема. Восточный костюм делал его похожим на картинку из сказки.

Потемкин тоже на миг забыл про этикет и с радостью смотрел на своего посланца. Он было подался вперед, готовый броситься навстречу, но спохватился и сдержался. Его порывистое движение вывело Ефрема из оцепенения. Он по-восточному низко поклонился, да так и застыл согбенный.

– О! – воскликнула Екатерина. – Григорий Александрович, поди, подними любезного своего посланца, да обними его. Я, чаю, ты давно этого хотел. Твое объятие и для него, наверное, радостно.

– Верно, матушка, – радостно сказал Потемкин, – за службу такую его грех не токмо не обнять, но и не поклониться ему низко!

Он стремительно подошел к Ефрему, поднял его за плечи, и они крепко обнялись. Ефрем молчал, но не сдержал тяжелый вздох.

– Ну, здорово, братец! – сказал Потемкин, отстраняясь. – Поседел-то ты как!.. Эка тебя разукрасили! – Он потрогал шрамы на лице Ефрема.

– Усади его, князь, напротив меня, я хочу послушать. Расскажи-ка мне, любезный, как самовидец, далеко ли могут нынче англичане из Индии в Азию проникнуть и каково истинное их влияние на тамошние дела? Хочу мысли твои как самовидца узнать. Вы, господа, тоже присядьте возле меня.

Потемкин и Безбородко, придвинув кресла, сели. Ефрем, борясь с волнением, полыхая румянцем на скулах, внутренне трепеща, стал рассказывать:

– Пока, Ваше Величество, влияние ихнее только на некоторые области в Индии распространилось, но они упорно упрочаются в уже подчиненных местах и очень упорствуют в продвижении на север в самую сердцевину Азии. Я в отчете писал, что народы тамошние, особливо в Афганских пределах, сильно их сдерживают…

– Как полагаешь, сомнут их британцы и где это, укажи на карте? Светлейший, дай-ка ему свою трость, пусть ею указывает.

Потемкин передал Ефрему трость. Ефрем глянул на карту. На месте, где должен был быть нарисован Тибет, Гималаи, Бухарские владения и сам Индостан, зияло большое белое пятно. Только контуры огромного континента, с редкими точками городов. Тоненькой линией очень неровно был прочерчен его собственный путь. Он, указывая приблизительно места на карте, рассказывал:

– Думаю, силой воинской они до Гималаев только и дойдут. Но вот влиянием своим вскорости могут и до киргизских степей дотянуться. Много сил они бросили на то, чтобы угодить, обольстить и обмануть тамошних правителей. Всячески для этого распри меж ними сея и умножая.

– Можно ли противостоять им? – спросил Потемкин.

– Полагаю, можно. Ежели не пожалеть сил: подысканием и обучением людей особых заняться. К тому же с превеликим терпением и уважением к тамошним народам налаживать выгодные им и нам дела, торговлю.

– А почему ты полагаешь, что не смогут пройти британцы далее означенных тобой мест? – спросил Безбородко.

– У британцев нынче спеси много. Не очень вдумываются в тамошние порядки и обычаи. Всяк, кто из Европы туда попадает, тот в сказку верит, что самоцветы там прямо под ногами валяются… Главное для них барыш, а что потом – не важно. Потому народу тамошнему они чужды. Без поддержки местных там ничего не выйдет.

– Нешто восточный человек к барышу равнодушен? – спросила царица.

– До денег там, Ваше Величество, бывают так же жадны, как и везде, это смотря по человеку. Но британцы мнят, что кроме них на всем свете живут токмо низшие. А этого в Азии никогда не прощают. Так что своим чванством сами против себя настраивают.

– Как же влиять они собираются?

– Подкуп, разжигание распри и снова подкуп.

– А как азиаты тамошние про Россию полагают? Что знают про нас?

– Многим там о нас известно токмо то, что Россия далеко, и она поставляет невольников. Но многие подданные Вашего Величества, те что из инородцев, крепкие связи там имеют. Торговые люди ходят скрозь до Индии.

– Надо ли этим воспользоваться?

– Непременно. Тем более что ногаи, башкирцы и иные наши инородцы в тех краях не сеют противу России вражду. Напротив, говорят о всяческой защите, что для себя в России обрели. Это вызывает добрую зависть у азиатов, ибо устали там от бесконечных войн и войнишек. Этому я сам не раз свидетель был…

– Вот, Ваше Величество, – вскричал Потемкин, – подтверждение моих слов! Точно так мы стали в Крыму поступать, и выгода быть с Россией стала для крымцев очевидной. Эдак-то нужно и с киргизами и далее с иными соседями себя вести. Тогда и укрепимся в тех пределах… Одним оружием только слабый воюет… Людей бы мне, матушка!

– Вот и бери себе в помощники сего мужа, – сказала Екатерина. – Нынче, за труды твои, солдат, жалую я тебе потомственное дворянство и дарую чин коллежского асессора. За горести и муки, вынесенные тобою на службе трону и империи!

Ефрем растерялся от неожиданности и такого взлета. Екатерина выставила руку, в которую Безбородко вложил грамоту. Императрица протянула ее Ефрему.

– Благодари, на колени, на колени! – улыбаясь, громко шептал Потемкин.

Ефрем спохватился, сполз с кресла и пал перед императрицей на колени. Она улыбаясь, милостиво сказала:

– Эта награда тебе, братец, за труды твои, но торжественно мы ее вручить пока не можем. Не стоит всем знать до поры, кто ты и где бывал… А в службе твоей для нас еще большая надобность есть. Посему и чин тебе асессорский даруем. Так что служи и впредь!

– Государыня, я вечный раб твой…

– Нет у меня рабов, Ефрем… Удивлен? У моих подданных много рабов, а у меня нет!.. Я сама рабыня своей империи… Все мы рабы ее. Как велят ее интересы, так мы и жить должны…

Она замолчала и встала, подданные, не мешкая, поднялись и стояли с почтительностью. Императрица сделала шаг вперед, задумчиво глянула себе под ноги, на огромную карту, по середине которой стояла, и спросила:

– А как ты письма свои секретил?

– Это просто, Ваше Величество. Язык я употреблял вепский. Народец такой в наших северных лесах живет, у нас его и то не все знают. А письмо использовал уйгурское. Такое ни в жизнь никто не прочтет, ежели не подсказать!

– Хитро! Скажи-ка, братец, как же вышло, что хитрющие британцы и китайцы таких глупых шпионов себе набрали, что ты их всех ловко обошел?

– Полагаю, матушка, не я такой ловкий, а спесь ихняя всему причина. Я ведь впервые в таком деле… Признаюсь, это они себя выдавали… Что китайцы, что британцы ныне полагают: все кто не ихний – варвары. Оттого делаются неосторожными.

– Тут я с тобой, пожалуй, соглашусь. Противника всегда надобно полагать не глупее себя… Григорий Александрович, – обратилась она к Потемкину, – не находишь, что мысли твоего друга сходны Суворовским? В Астрахани он сейчас?

Ефрем скоро узнает, что готовится поход против Персии. Потому и Суворов понадобился в Астрахани.

– Да, Ваше Величество. Александр Васильевич Суворов, прежде чем с турками сразиться, язык ихний выучил! С сераскирами турецкими он начинает военные действия, общаясь по-турецки, чем их в немалой степени в изумление повергает.

– Потому и побеждает непременно! – назидательно сказала царица. – Прежде противника изучает со всех сторон, потом уже громы мечет. С умом… Это ведь со стороны видятся слава да легкость – за всем этим реки пота!

Дверь в кабинет тихо отворилась, вошел лакей и молча поклонился. Подошел к царице, что-то шепнул ей на ухо. Екатерина кивнула и сказала:

– Ну вот, теперь я должна иным делам империи себя посвятить! – Она вздохнула. – Но тебя, Ефрем, до отъезда твоего со светлейшим в Таврию я еще поспрашиваю. Пока же оставляю тебя на попечение этих двух славных мужей.

Императрица пошла к двери, подданные проводили ее глубоким и долгим поклоном. Неожиданно царица остановилась, повернулась и сказала:

– Вот что я вдруг подумала. Пусть Ефрем издаст книгу о своем путешествии. Под вашим, господа, надзором и попечением… Денежным, конечно.

Потемкин, канцлер и Ефрем удивленно переглянулись и воззрились на нее.

– Да-да! – обратилась она к Ефрему. – Только опиши там все так, чтобы никто не смог узнать ни дорог тамошних, ни путей туда. Пиши, что был там, что видел, а как добраться туда и, главное, как выжить там, не говори.

– Но, матушка… – начал было Потемкин. Екатерина перебила:

– Пущай англичане нервничают, узнав, что мои люди ходят там, куда они только мечтают попасть. Взбешенные, они больше ошибок наделают, а мы лучше узнаем их намерения… И еще, – обратилась снова к Ефрему, – про путешествие по ихним островам только упомяни. Пусть гадают, что ты там мог выведать… Ну, прощайте! Дела…

Она повернулась и вышла. Ее подданные стояли в поклоне, пока не закрылась за государыней дверь. Тут же Потемкин, улыбаясь, заявил Ефрему:

– Ну, имперский раб-дворянин, поедешь со мной помощником моим?

– Хотелось бы прежде дом свой повидать и родителей, ваша светлость.

– Непременно, непременно, дам тебе отпуск сразу за все твои девять лет рабства.

Безбородко все это время улыбался, изображая на лице радостное внимание ко всем присутствующим – не поймешь сразу, что у хитрого бывшего свинопаса на уме.

– Сейчас мы с тобой, Ефрем Сергеич, в мои покои пройдем. Там уж наговоримся всласть! – неожиданно объявил Потемкин. – Мне все любопытно. Не возражаешь, господин канцлер?

– Как можно, Григорий Александрович! Ваше детище – вам и распоряжаться! – Во все лицо улыбался канцлер.

Потемкин шел по залам Зимнего дворца как хозяин. Он держал Ефрема дружески, под руку. Честь крайне редкая. Придворные, кто с любопытством, кто с завистью, кто в оторопи взирали, как светлейший полувластелин России высоко вознес какого-то бусурманина. Послышались торопливые перешептывания сплетников. Один из таких ретивцев вовсе увлекся. Повернулся к своим слушателям и, не заметив, что князь уже близко, довольно громко излагал:

– Светлейший магометову веру из этого бусурмана вышибает, не иначе!.. Да, да, господа, можете мне верить. Я-то знаю, что князь Потемкин в юные годы мечтал о священническом сане…

Слушатели делали ему знаки глазами, шикали, но болтун уже разошелся, ничего не замечал и продолжал:

– Уверяю вас, господа, что он решил окрестить этого турка. Вы сами посмотрите, где светлейший всю свою карьеру воюет? Ну! Против магометан!

– Гм! – нарочно громко кашлянул позади сплетника Потемкин.

И, о чудо! Ефрем едва не расхохотался. Шаркун мигом умолк, не глядя развернулся и глубоко поклонился проходившим мимо Потемкину и Ефрему. Князь с веселой улыбкой сказал своему спутнику:

– О как, брат Ефрем! Ты таких кульбитов небось и не видывал нигде?

Ефрем засмеялся, впервые без осторожности, откровенно и ответил:

– Они везде примерно одинаковые… Словно одной матери дети.

– Да ну?! – воскликнул князь Потемкин. – А я-то грешным делом думал, что наши шаркуны всех перещеголяли! Ведь этот болван и вправду думает, что мы не с государствами войны ведем, а с религиями!.. Э-э-эх, когда же доморощенные дураки-то переведутся!.. И ведь смотри, нам своих-то мало. Мы их еще из-за моря выписываем! Как думаешь, Ефрем, переведутся когда-нибудь дураки-то, хотя бы наши, а?

Ефрем, улыбаясь, ответил:

– А тогда, ваша светлость, умных невозможно будет заметить. Надо, чтобы и дураки были. Самая малость! Это как небо без тучек – усыпляет.

– Думаешь? – весело спросил князь. И сам себе ответил: – Ну, этой пропажи мы, я чаю, не скоро хватились бы. Но, по всему видать, нам это долго не будет угрожать! Ладно, Бог им судья, а нас дела ждут!

Они ушли в покои светлейшего князя, и Ефрем долго еще рассказывал любознательному вельможе о виденном и пережитом за девять лет своих странствий. Потемкин слушал, смотрел на Ефрема и вдруг подумал:

«Поди же ты! Если бы не шрамы на его лице – ни в жизнь не догадаться стороннему, как не прост сей человек. А что шрамы? Иная разбойная рожа так расписана, что жуть! Ковырнешь – душонка с ноготок! А этот? Пройдешь мимо – только на рост и глянешь. Сразу и не разглядишь, что духа в нем на весь свет хватит… А карьеры себе громкой, коль не заставить его, он не сделает. Нет, не сделает… Эх-хе-хе!.. Громаду дел переделает, а помрет – пожалуй что и правнуки не вспомнят. Не то чтобы со славой, а просто в поминание, в благодарность!.. Э-эх, судьбина! А жаль! Нынче люди всего более почитают блеск, гром литавр да пышные славословия… Про долг-то, про муки во благо потомков не долго помнят… Нудно, видишь ли… Опять же – корысти в той памяти маловато!..»

* * *

В январе 1784 года Ефрем наконец увидел вновь своих родителей. Впервые с тех пор как ушел в тринадцать лет служить в армию.

Ефрем увидел свою постаревшую мать, и сердце у него сжалось. Он опустился перед ней на колени, припал к ее рукам, уткнулся лицом в ее ладони, целовал их и тихо плакал. Рядом стоял отец и, молча, утирая платком глаза, гладил побелевшие волосы сына. Они дождались, дожили, успели…

– Чадушко мое, – шептала мать, окая, – сколь годков-то я не видала тебя?.. Вон и седой уж ты… Подумать только – двадцать лет минуло, как стал ты служить-то! – ласково говорила она, не замечая тихих своих слез.

Ефрем поднялся, стал целовать ее лицо, не мог наглядеться на нее, вытирал ее слезы и шептал только одно:

– Матушка моя! Матушка…

Наконец, оторвавшись от матери, он обнял отца и долго не отпускал его. Мужественный старик только кряхтел, чтобы не разрыдаться в голос.

Рассказы Ефрема, хоть и были скупы, все же потрясли родителей. Мать было принялась отговаривать его от новой службы, но отец, гордый высокой наградой сына, сказал:

– Как ни горько чадо свое отрывать от себя, но помнить следует – государева служба не прихоть, а надобность! Не сохранишь Дедчину – значит, потеряешь и Отчину… Тогда и всему роду-племени пропасть! Терпеть надо и служить… А пока отдыхай, сынок, – заслужил!.. Мать тебя запестует небось за все двадцать лет.

Полгода нежился Ефрем в родительском доме, до середины лета. Но настало время, прискакал нарочный. Светлейший Потемкин звал на службу.

И вот новоиспеченный дворянин Российской империи, коллежский асессор Ефрем Сергеев Филиппов, по поручению светлейшего князя Таврического Григория Александровича Потемкина, отправился на кавказскую линию. Не было человека в то время в распоряжении светлейшего лучше, чем Ефрем, знавшего не только восточные и иные языки, но и суть народов азийских.

* * *

По пути к месту новой службы, на одной большой почтовой станции с трактиром, довелось Ефрему ужинать в компании армейского офицера. Станция была на стыке нескольких дорог, потому проезжающий люд здесь был пестрый. В просторном станционном дворе уместились и господские кареты, и фельдъегерские возки, купеческие и почтовые кибитки. За воротами табором разместились возы с товаром оборотистых российских людей. Меж телег и возов вперемежку с кучерами и приказчиками бродили нищие, потихоньку сбиваясь в серую, грязную кучу перед воротами.

Стояла жара и духота как перед грозой. Посему в станционной избе дверь из барских покоев распахнули настежь. Видна была обширная горница с затертыми до сального блеска столами и лавками. Там сторожко, вечно начеку пили чай лакеи и кучера. По соседству с ними, но за отдельным столом, таким же обшарпанным, горячили себя водочкой купчишки. Эти хоть и косились порой на барскую половину, но все больше с проныристым любопытством, чем с боязнью. Мошна, она какая ни есть, а все же придает бодрости. Каждому, конечно, своей, по весу этой самой мошны. Распаренные чаем и водкой, смекалистые людишки слабели на язык и ноги, зато крепчали на глотку и расправлялись грудью.

Внимание Ефрема привлек маленький толстенький, похожий на колобка мужичонка, заросший густой бородой аж до узеньких глазок на одутловатом лиловом лице. Говорил он, давясь одышкой, хрипло, пьяно и басисто:

– Ты, Пантюха, не шибко-то нос вороти!.. Это ты ранее мог морщицца… И-и-ишь ты! Подумашь! Чем ты лучшее меня-то, а? Лес, деготь, а много ли, а?.. Ну, сказывай?

Он, в предвкушении обнародования некой тайны, известной только ему одному, и тайны, надо полагать, ужасной, победно выпрямился, поводя пьяным оком по сторонам. Но остальной люд был сам по себе и не замечал гонора мужичонки. Только сосед «колобка» поднял хмельной взор от своей чашки и воззрился на Пантюху. Но хмель, видно, был сильнее, и голова его снова рухнула на грудь. Он в тяжелом пьяном отупении продолжил рассматривать свои объедки.

Тот, кого назвали Пантюхой, нависая широкими плечами над столом, глядя исподлобья, пробурчал недобро сквозь заросли бородищи в крошках:

– Сколько ни есть – все наше! Без тебя сочтем свое! А вот тебе, Ремка…

– Кому Ремка, а тебе Рем Яковлевич! – взвился «колобок». – Я поставщик самого генерал-губернатора ныне!..

– То-то, что ныне, а полгода тому назад кем ты был, ай забыл? – снисходительно улыбнулся Пантюха, глядя в упор на Ремку. – Это я на тебя орать могу! Я и ранее над тобой был поставлен и ныне мой верх, ибо ныне я поставщик самого светлейшего князя Потемкина!.. Что, выкусил! И тебе, сморчок, надлежит называть меня Пантелеем Иванычем!

Ремка сидел красный, с открытым от изумления и негодования ртом, готовый заплакать от обиды.

– Ха-ха-ха! Закрой хайло, а то вона, мухи налетят! Смотри, от злости кишками не рыгни! – куражился Пантюха.

Офицер, сидящий по соседству с Ефремом, глядя на спорщиков, тоже раскатисто захохотал, ладонями похлопывая себя по ляжкам. Смех его был так искренен и заразителен, что Ефрем, глядя на него, тоже заулыбался, хотя и не все понимал.

Ремка с Пантюхой, словно спохватившись, обернулись на господ и, затравленно похихикивая, стали кланяться офицеру и на всякий случай его соседу. Офицер сквозь смех махнул мужикам рукой, мол: «ну, вас!», достал платок и, вытирая веселые слезы, обратился к Ефрему:

– Простите, ради бога! Не могу без смеха взирать на этих новых господ!

Ефрем, улыбаясь, добродушно кивнул.

– Эти двое спорщиков – оба шельмы отменные, оба воры несусветные!.. – продолжал офицер. – Оба недавние крепостные лакеи одного и того же барина, кузена моего. Он помещик в соседней губернии. Я-то нынче не стал заворачивать к нему, спешу… Ну так вот, о прошлом лете завернул к моему кузену светлейший князь Потемкин, они с Московского университету еще приятельствовали. Князь-то и уговорил моего кузена отпустить на волю, для поселения и освоения в новых южных областях нескольких смекалистых мужичков. Мой кузен – не промах! Он, видать, и от князя толику выгоды поимел, да и этих малость растряс. Они и на крепостном положении коммерцией у него занимались… Представляете – у барина крали и ворованное оборачивали! Умеют, шельмы, кому надо пыль в глаза пустить, а когда и мзду в карман опустить. Мой кузен мне пояснял: «Этих отпустить не жалко. Делать толком ничего не умеют, вот воруют знатно!» Этих он сплавил, а настоящих-то, дельных, себе оставил. Те, чтобы выкупиться, вдесятеро против этих моему кузену доход принести должны. Но, думаю, он их ни в жизнь волей не пожалует.

– Простите, а что это за имечко такое у одного из них? Странное будто для здешних мест, – спросил Ефрем.

– А это все от чудачеств моего кузена. Хотя, как сказать, может, и не чудачество вовсе. Как у нас при высочайшем дворе стали итальянцев привечать, ну, там, по строительству, комедиантов всяких, то кузен мой, всех опередить захотел и, чтобы матушке нашей императрице потрафить, стал поголовно лакеев своих переименовывать на имена из древней римской мифологии. Вот этому карапузу, – он кивнул в сторону мужиков, – и досталось тогда имечко Рем. В честь братца легендарного основателя Рима, значит. А второму так и не подобрал нового имени. А, может, охладел к этому делу, да и забыл. Но извольте заметить, ведь сей Ремка не стал менять своего заморского имечка на родное, домашнее. Видать, и прозванием своим щеголяет, где выгодно, и Бога не боится. Вот лакей так лакей – жучила, право дело!..

Ефрем слушал, не скрывая любопытства.

– Да-а-а, много нового стало происходить в России, – вздохнул офицер. – Вот и новые людишки появились. И надо заметить, среди новых все больше шельмецов отборных наблюдается. Эти похуже озверелых бунтовщиков будут. Тех, кто с дубиной бунтует, сразу видно и переловить посему не трудно. Но эти… – он кивнул на Пантюху с Ремкой, – как клопы, только и способны, что исподтишка кровь высасывать. А светлейший Потемкин прочит их на вновь приобретенные земли поселить. Но чаю я, что там они долго не засидятся. Эти около казны, в столицах осядут.

– А я слыхал, будто не всякий да не запросто от князя землю получает, – заметил Ефрем.

– У-у-у… – возразил офицер, – этими делами не сам Потемкин занимается, а его канцелярия – те же нищенствующие чиновники, многие из которых сами недалеко от подлого сословия отошли. Посему мздоимство везде и всюду…

Офицер спохватился вдруг, что с незнакомцем разговорился так неосторожно, осекся и опасливо глянул на Ефрема. Тот мягко улыбнулся и сказал:

– Вы не волнуйтесь, я по другому ведомству, не сыскному… по научной части я… землемер… Выполняю поручения по межеваниям.

Вошел станционный служитель и доложил офицеру, что его экипаж готов. Тот поспешно простился и ушел.

Ефрем, глядя на продолжавших петушиться недавних лакеев, а ныне новых людей России, вспомнил двух чиновников из коллегии, оформлявших недавно ему бумаги. Говорил тогда о Ефреме один из них, постарше годами, другому, что помоложе:

– Ишь ты, как его прославили-то! И подумать только – кого?! Ведь не Кук, не Лаперуз какой!.. А нам не пристало походить на них, я полагаю. Это в европах заведено – на грабеж едут, а выставляются как открыватели.

– Ну, этот же не воровать ходил. Претерпел на службе, – возразил молодой.

– Тем паче! Чего особенного-то? Ну, ходил, ну чего-то там видел и доложил. Так и положено! Начальство посылало, вот и ходил, и еще сходит, коли прикажут… На то воля господняя и начальников. Но так возвеличивать всякого, кого ни попадя – токмо баловать! Каждый должен знать свой шесток, а иначе – у-у-у!.. Спаси нас Господи от такого!

– Да помилуйте, от чего нас спасать-то! – в недоумении воскликнул молодой чиновник.

– Да от всего! – сурово заключил старший. – Нас от всего спасать надобно!.. А ты старших молча слушай, да на вот, перебели бумажку…

Наконец Ефрему тоже подали лошадей, и покатил он дальше. Туда, где ждала его новая служба – и во имя, и по повелению, и в интересах…

Content

Валерий Сосновцев
Имперский раб