Дом тихой смерти

[Кристин Т. В. Дом тихой смерти; Рой Я. Черный конь убивает по ночам; Эдигей Е. Отель «Минерва-палас»]

Кристин Т. В. (Тадеуш Костецкий)

Дом тихой смерти

I. Прибытие

Густой туман быстро поглотил отъезжающий фиакр. В темноте еще какое-то время мигала рубиновая точка заднего фонаря, наконец и она бесследно исчезла. Смолк удаляющийся стух копыт по выбоинам мостовой, и воцарилась тишина.

Джека Грэнмора охватило непривычное чувство одиночества. Поежившись, он инстинктивным жестом плотнее запахнул на груди пальто, но это мало помогло — пронизывающая сырость забиралась и под одежду, хватая скользкими щупальцами озябшую кожу.

Стоявшая особняком вилла была погружена во тьму. Спотыкаясь на неровных плитах тротуара, Джек двигался к дому медленно, почти на ощупь. Путь ему преградили матово отсвечивающие в темноте влажные прутья чугунной решетки.

«Где-то тут должен быть звонок», — подумал Джек, добравшись до калитки, однако все попытки нащупать его оказались тщетными.

Отказавшись от бесплодных поисков, молодой человек вытащил из кармана коробок спичек. Опять неудача: спички, видимо, здорово отсырели. Лишь после пятой попытки вспыхнул огонек. В его дрожащем слабом свете Джек увидел ручку звонка. И то, что калитка оказалась открытой.

Подняв с земли тяжелый чемодан, Грэнмор шагнул в распахнутую настежь калитку. Захрустел гравий дорожки. Скоро дорожка кончилась, и Джек почувствовал под ногами бетонные ступеньки террасы.

На сей раз отыскать звонок оказалось легко. Он был там, где и должен находиться в каждом порядочном английском доме, и молодой человек поспешил нажать на кнопку, испытывая чувство облегчения, удивившее его самого. Блуждание в потемках, похоже, начинало действовать ему на нервы.

А, главное, эта проклятая густая вязь тумана! Эта промозглая, пронизывающая сырость! Трудно поверить, что всего два дня назад он жарился на залитом солнцем пляже Флориды. И до сих пор жарился бы, вместо того, чтобы вот теперь впитывать, подобно губке, этот дьявольский туман Старой Родины, если бы не письмо дядюшки Вильяма.

Профессор-археолог Вильям Б. Хоуп не привык бросать слов на ветер. И если он написал такое письмо…

А он написал такое письмо, что Джек тут же бросил все и кинулся на ближайший пароход, хотя до конца отпуска было далеко, и он мог бы еще отдыхать и нежиться в ласковом солнце Флориды.

Резкий звонок взорвал ночную тишину, и звук его увяз в мрачных глубинах темного дома.

Джек терпеливо ждал, с трудом удерживая себя от того, чтобы не звонить еще раз — нельзя же, в конце концов, среди ночи поднимать на ноги весь дом. Тем временем ожидание затягивалось. Сколько можно ждать! Почему не открывают? Придется еще раз позвонить.

Нацеленный на кнопку звонка палец замер на полпути. Шорох, раздавшийся за спиной, заставил Джека вздрогнуть. Он резко обернулся. В ночной тишине явственно слышались шаги. Кто-то шел по траве газона.

Джек напрасно напрягал зрение, пытаясь пронзить взглядом ночную тьму. Вроде вон там, в двух ярдах, какое-то более густое, по сравнению с окружающей мглой, черное пятно.

— Кто там? — негромко спросил он.

Вопрос повис в пустоте, звук голоса впитал туман. Джек пожал плечами. Наверное, кошка вышла на ночную прогулку, только и всего. Он опять протянул руку к звонку, но тут шорох повторился. Нет, на кошку это никак не похоже. Явственно слышался звук шагов босых ног крадущегося по траве человека.

Джеку стало не по себе. Что тут, черт возьми, происходит? Он опять вынул коробок спичек из кармана пальто, однако, шарканье по траве прекратилось прежде чем ему удалось зажечь спичку.

Осторожно заслоняя рукой дрожащий слабый огонек спички, Джек вытянул руку в ту сторону, откуда доносились тревожные звуки. Никого, пустой газон, покрытый опавшими листьями.

— Кошка! — пробормотал Джек, нажимая опять на кнопку звонка. — Это всего лишь кошка! — попытался он убедить сам себя, хотя и чувствовал, как неубедительно такое объяснение.

Но тут молодой человек явственно услышал другой звук: под чьими-то шагами захрустел гравий на дорожке. Грэнмор с тоской подумал о своем пистолете, который в данный момент лежал на самом дне его большого, битком набитого чемодана. Нет, сейчас его ни за что не достать. А гравий все хрустел, и, судя по звуку, шаги приближались.

Джек сжал правую руку в кулак. В конце концов хороший удар правой тоже чего-то стоит! Сердце билось тревожно.

Черт возьми, почему они не открывают? Грэнмор снова и снова нажимал на кнопку звонка. Может, в доме никого нет? Может, за то время, что он был за океаном, все обитатели этого дома уехали? А, может… — Грэнмор вздрогнул от страшной догадки. — Если то, о чем писал дядя, правда, то за эти два дня в доме могло разное случиться…

Джек Грэнмор был не робкого десятка, однако, когда он поднес зажженную спичку к зажатой в зубах совсем размокшей сигаре, то с неудовольствием отметил, как дрожала рука.

— Не хватает еще мне впасть в истерию! — пробормотал он со злостью. — А все из-за дядюшкиного письма.

Презрев правила хорошего тона, молодой человек на сей раз долго не отрывал палец от кнопки звонка. В конце концов он должен знать, есть ли кто в доме!

От непрерывного звона у него зачесались барабанные перепонки.

«Тут и мертвый бы проснулся!» — подумал Джек и поймал себя на мысли, что это банальное выражение в свете дядиного письма приобретало особый зловещий смысл. Он сплюнул горькую от никотина слюну.

В тот же момент черные окна дома осветились от вспыхнувшего электрического света, причем все сразу. Одновременно с этим матовый шар над входной дверью наполнился ослепительным светом и рассеял мрак на террасе. Стало светло, как днем.

Джек перевел дыхание. Наконец-то! Все его дурные подозрения рассеялись, как вот эта ночная тьма. Обитатели дома просто крепко спали, только и всего.

Не удержавшись, Грэнмор все-таки бросил через плечо быстрый взгляд на газон. Разумеется, никого.

За дверью послышались тяжелые шаги. Щелкнула задвижка, заскрежетал поворачиваемый в замке ключ, забренчала железная цепочка. Дверь чуть-чуть приоткрылась.

— Кто там? — В женском голосе слышался нескрываемый страх.

Джек рассмеялся.

— Да у вас тут настоящая крепость! Это я, Грэнмор.

Вопреки ожиданиям, его слова не произвели должного впечатления.

— Что за Грэнмор? — допытывался незнакомый Джеку голос. Это вывело молодого человека из себя, он с трудом удержался от резкости.

— Я — Джек Грэнмор! Племянник профессора! Что тут происходит?

— Извините. Минутку.

Однако, вместо того, чтобы распахнуть дверь, ее захлопнули у него перед носом. Затихающий звук шагов свидетельствовал о том, что негостеприимная особа удалилась.

В ярости Джек смял во рту размокшую сигару. С ума они тут все посходили, не иначе! Однако всплывшие в памяти некоторые фрагменты из письма дяди немного притушили его ярость. Что ж, их можно понять…

За дверью опять послышались шаги и приглушенный разговор. Похоже, там совещались. Но вот дверь снова приоткрылась на длину цепочки.

— Джек?

— Кэй!

Грэнмор обрадовался, услышав голос кузины.

— Ради Бога, открой же наконец дверь! Еще немного, и под этим проклятым дождем я растаю у вашей двери, как сахарный барашек.

С тягучим звоном упала массивная дверная цепочка, и гостя наконец впустили в огромный холл, залитый потоком яркого света.

— А я уж совсем отчаялся проникнуть в эту желанную обитель! — Джек, смеясь, пожимал руку кузины.

На бледном лице девушки не появилась ответная улыбка.

— Видишь ли… — попыталась было что-то объяснять кузина, но голос ее прервался.

Джек с удивлением посмотрел на нее. Это бледное лицо, этот дрожащий голос так не вязались с обликом Кэй, которая всегда была воплощением энергии. Только теперь он заметил, как осунулось лицо девушки, какой почти прозрачной стала кожа, какие глубокие тени залегли под печальными глазами.

— Что тут у вас стряслось? — с тревогой спросил он. — Дядя вызвал меня…

— Отец тебя вызвал? — ответила она вопросом на вопрос.

— Да, причем таким письмом, что я, ни минуты не медля, сразу же кинулся на пароход, и вот я здесь. Пришлось прервать отпуск.

Девушка подавила тяжелый вздох.

— Это… это хорошо, что ты приехал.

— Так скажи мне, Кэй, что же тут у вас происходит?

Губы девушки дрогнули. Сделав над собой усилие, она попыталась что-то сказать, но, поняв безуспешность попытки, лишь махнула рукой.

— Это… это не так-то легко сделать.

Джек даже вздрогнул, пораженный глухой безнадежностью, прозвучавшей в ее голосе.

— Ну, что ты, Кэй! Наверняка все не так плохо! — Он ласково взял девушку за руку. — Ну же, расскажи мне все!

Девушка смотрела перед собой невидящим взглядом. Скорее всего, она ни слова не услышала из сказанного им.

— Будет лучше, если ты сначала поговоришь с отцом, — наконец отозвалась она все тем же глухим голосом. — Папа не хочет, чтобы… — она опять не докончила фразы. — Пойдем.

Джек кивнул на висящие в холле на стене часы:

— Дядя еще не спит? Насколько я помню, прежде он ложился рано.

Кэй с силой сжала пальцы рук.

— Прежде… — Голос девушки, невзирая на отчаянные попытки сохранить самообладание, предательски дрогнул. — Прежде… — Она тряхнула головой, словно отгоняя навязчивые мысли. — Да что там… — и добавила уже твердым голосом: — А теперь отец совсем перестал спать.

С лестницы послышался радостный возглас:

— О, да это наш мистер Джек!

К ним торопливо семенила старушка в твердо накрахмаленном белоснежном чепце. Ее сморщенное личико сияло радостью.

Джек сердечно пожал маленькую сухую ручку, выговаривая притворно сердитым тоном:

— Вот уж никогда не ожидал от вас, Сьюзен, что вы столько времени заставите меня торчать перед запертой дверью.

Старая служанка оправдывалась, с возмущением отвергая возводимую на нее напраслину:

— Я?! Да чтобы я… Это все Кэт. Но каким образом вы, мистер Джек, оказались перед входной дверью?

Прервав себя не полуслове, старая женщина вдруг замолчала, насупилась, а потом дотронулась до локтя Кэй:

— Барышня, как же так? Ведь я собственными руками… — остальное она досказала Кэй шепотом, так что Джек не расслышал.

— Ах, правда! — Кэй с удивлением взглянула на Джека. В ее глазах мелькнула настороженность. — Как ты вошел? Ведь калитка была заперта.

Джек пожал плечами.

— Очень просто. Калитка оказалась открытой. Признаться, это меня удивило.

— Калитка оказалась открытой, — как эхо повторила Кэй. По ее лицу скользнула тень.

Сьюзен в ужасе всплеснула руками:

— Как же так! Да хранит нас святой Патрик! Ведь я же сама…

— Хватит! — Кэй с силой сжала плечо старушки. — Стоны тут не помогут. Скажите Джону, чтобы запер как следует. И заодно пусть осмотрит двор.

— Ты думаешь, калитку открыл кто-то посторонний? — спросил Джек.

— Я уже просила тебя — сначала поговори с отцом, — нетерпеливо повторила Кэй и, чтобы избежать расспросов, направилась к лестнице.

Джек молча последовал за ней. Гнетущая атмосфера этого дома начала и ему действовать на нервы.

Джек Грэнмор не был трусом. До сих пор ничто в жизни не заставило его испытывать страх, но сейчас ему было явно не по себе.

С самой первой минуты приезда он всем своим существом ощутил как бы нависшую в воздухе опасность. Что-то странное, зловещее наполняло все вокруг. И бедная маленькая Кэй, ее изможденный вид и оборванные, недоконченные фразы.

Что тут происходит? Чего они все так боятся?

Страх, Джек это понял сразу, подавлял чувства двух женщин, встретивших его. Неужели и Роберт поддался страху? Вряд ли — уж очень трудно было представить охваченным страхом этого крепкого, спортивного парня.

II. Кто будет следующим?

Подойдя к блестящей полированной двери, Кэй громко постучала.

— Кто? Кто там?

Вот опять уже знакомые тревожные нотки в прерывающемся голосе.

— Это я, Кэй, и… — но девушке не дали докончить.

— Войди, Кэй.

Профессор Хоуп быстро отдернул руку от наполовину выдвинутого ящика письменного стола. Выцветшие голубые глаза с тревожным недоумением уставились на молодого человека, вошедшего следом за дочерью.

— А, это ты, Джек.

Во взгляде дяди Вильяма выразилось нескрываемое удивление, когда в вошедшем он узнал племянника.

Профессор тяжело поднялся и поспешил задвинуть ящик стола. Джек однако успел заметить характерные контуры черного пистолета и с трудом удержался, чтобы не присвистнуть от удивления. Еще бы! Профессор Университета Его Величества с пистолетом в руке. Час от часу не легче!

Сделав вид, что ничего не заметил, Джек Грэнмор постарался как можно спокойнее приветствовать сэра Вильяма.

— Ты здорово похудел, дядюшка, — заметил он, крепко пожимая руку почтенного джентльмена. — Да и Кэй тоже. Какие-нибудь неприятности? Кэй не пожелала мне ничего объяснить.

— Да, — ответил профессор чуть слышно. — Да, неприятности. И мы с ней очень похудели. — Профессор прикусил бескровную губу пожелтевшими от никотина зубами. — Садись! — кивнул он на мягкое кресло.

Джек с удовольствием опустился в удобное глубокое кресло. Наконец-то можно вытянуть ноги. Оказывается, он здорово устал. Сказывались-таки эти несколько дней непрерывной дороги.

Профессор пододвинул к гостю изящный резной ларец.

— Закуришь?

— С удовольствием, — Джек не заставил себя долго упрашивать. — Честно говоря, последнюю свою сигару я не столько выкурил, сколько изжевал.

Пока Грэнмор зажигал сигару, в комнате никто не проронил ни слова. Джек окружил себя облаком ароматного дыма (умеет дядюшка выбирать сигары!) и почувствовал себя почти счастливым. Вот так бы сидеть неподвижно, не думая ни о каких неприятностях…

Тишину нарушил профессор.

— Хорошо, что ты приехал, Джек, — кашлянув, сказал он. — Не иначе, как само Провидение привело тебя сюда. Хотя… — он замолчал и вперил взгляд в украшенный сложным орнаментом кинжал, лежащий перед ним на столе. Справившись с собой, профессор, помолчав, докончил: — Хотя, кто знает, не станет ли и для тебя роковым приезд в этот дом.

Джек вытаращил глаза. Он отказывался что-либо понимать.

— Роковым? Провидение? При чем тут какое-то Провидение? Ведь вы сами меня вызвали!

Профессор вздрогнул. Устремив на племянника тяжелый взгляд, который причинил тому чуть ли не физическую боль, он словно старался проникнуть в самую душу молодого человека.

Подойдя к Грэнмору, профессор Хоуп крепко схватил его за плечо своими сильными костлявыми пальцами.

— Я тебя вызвал? — глухим голосом спросил он. — Я? Каким образом?

Джек совсем потерялся.

— Ничего не понимаю! Ведь вот же письмо, в котором ты сам просил меня приехать. Вот оно, со мной!

Он полез в карман и вытащил портмоне.

— Разве не вы писали вот это письмо?

Узкие губы старого джентльмена превратились в одну сплошную линию.

— Да. — Он отпустил плечо Джека. — Да, я писал тебе письмо и просил приехать, но это было давно. И то письмо я тебе не послал, ибо некоторые обстоятельства… Словом, я раздумал. Нет, я письма тебе не посылал, — с силой повторил старик и устремил испытующий взгляд на бледное лицо дочери.

Кэй пожала плечами и тихо отозвалась:

— Ну, уж я-то его не отправляла.

— Странно, — произнес Джек. — Кто-то же должен был отправить письмо, коль скоро я его получил!

Профессор провел ладонью по лбу.

— Ты говоришь — странно? Что ж… В этом доме уже произошло столько странных вещей…

С трудом переставляя ноги, он прошел по пушистому ковру к письменному столу, держа в руке письмо.

— И не только странных, — докончил он, тяжело опускаясь в свое кресло, спинка которого была украшена тонкой искусной резьбой. Приглядевшись внимательней, Джек различил в ней стилизованные сплетения змеиных колец. Ему опять вспомнились некоторые фрагменты из письма дяди Вильяма. Да и неудивительно: письмо было столь необычным, что каждая его фраза врезалась в память.

Откинувшись на мягкую спинку кресла, Джек спросил, стараясь унять дрожь в голосе:

— Мой приезд уже оказался ненужным?

Казалось, профессор не расслышал вопроса, так как все его внимание сосредоточилось на кинжале. Взяв его в руки, дядя Вильям пристально вглядывался в сложный орнамент, украшавший рукоятку кинжала. Ответ последовал не сразу.

— Было время, когда я так считал.

Профессор провел пальцем по блестящему бронзовому лезвию.

— Но теперь… А ведь пословица утверждает, что молния никогда не ударит подряд два раза в одно и то же место, — закончил он непонятными словами.

Глухой, бесцветный голос, оборванные фразы, непонятные зловещие намеки производили тягостное впечатление.

Джек попытался разрядить гнетущую атмосферу, переведя разговор на другую тему:

— А как поживает Роберт? — спросил он и вздрогнул.

Лица сидящей в углу Кэй Грэнмор видеть не мог, так как она резко опустила голову, но его поразил изданный девушкой звук, очень похожий на сдавленное рыдание.

Лицо профессора застыло и стало удивительно похожим на одну из ацтекских масок, украшавших стены его кабинета. Он поднял руку, хотел провести ею по лбу, но рука бессильно упала.

— В чем дело? Что случилось? Роберт куда-нибудь уехал? — Джек переводил вопросительный взгляд с кузины на дядю. Их молчание становилось совсем невыносимым.

Профессор таким резким движением положил на стол кинжал, что комнату наполнил вибрирующий звук металла.

— Роберт… Роберт умер.

Глухой, прерывающийся голос профессора доносился как будто из-под земли.

Потрясенный, Джек вскочил с кресла и уставился на дядю расширенными от ужаса глазами:

— Что?! Что случилось с Робертом? Да нет, я наверняка ослышался, этого быть не может!

— Роберт умер, — угасшим голосом повторил профессор.

Джек бессильно опустился в кресло. Казалось, голова не выдержит внезапно пронзившей ее боли. Два страшных слова оглушили, как прямой удар в челюсть. Обильный пот выступил на лице, но не было сил поднять руку, чтобы вытереть медленно стекающие капли.

Оглушенный, словно окаменевший Грэнмор молча смотрел на профессора, лицо которого все еще напоминало безжизненную маску. С трудом ворочая языком, он спросил:

— Но как же… Но когда ты мне писал… — Нет, сейчас Джек не мог точно выразить то, что хотел сказать.

Дядя, однако, понял его. Переведя взгляд на окно, к которому прильнула непроницаемая ночная тьма, он произнес:

— Да. Тогда, когда я писал письмо, Роберт был еще жив. И долгое время после того… Всего две недели, как он умер.

Джек закрыл глаза, стараясь сдержать жгучие слезы. Роберта он любил, как родного брата.

— Умер…

С этой мыслью было невозможно примириться. Роберт, как наяву, встал перед глазами — великолепно сложенный, полный сил юноша. Когда они виделись последний раз, он готовился к чемпионату страны по боксу и у него были все шансы занять одно из призовых мест. И вот теперь…

Огромным усилием воли Грэнмор призвал себя к порядку.

— Какое несчастье… — Он облизал языком внезапно пересохшие губы. — А как?.. Трагическая случайность?

Кэй медленно опустила руки, закрывавшие ее лицо. Рыдания рвались из глубины души, мешали излиться словам.

— Да, он умер внезапно… Сердце…

Профессор поднял стоящий на столе стакан с какой-то темной жидкостью и стал с усилием пить ее мелкими глотками, как будто каждый из них причинял ему боль.

— Сердечный приступ, — глухо повторил он. И опять уставился в непроницаемую темноту за окном. — Точно такой же сердечный приступ, от которого месяц назад умер мой камердинер Джонсон.

Кэй бросилась к отцу.

— Папа, успокойся, ну что ты! — Она наклонилась к отцу, прижав лицо к его морщинистой щеке. — Ведь доктор Якоби считает что Джонсон скончался от инсульта.

Такая сила, такая убежденность звучала в ее голосе, что Джек понял — девушка во что бы то ни стало хочет заставить отца поверить ей. Он обязательно должен поверить! Она убеждала, приказывала, умоляла…

Отставив стакан, профессор опять поднял со стола кинжал.

— Ты права, девочка, — медленно произнес он. — Доктор Якоби действительно так считает. Интересно… — дядя Вильям глубоко перевел дыхание. — Интересно, какой диагноз он поставит в следующий раз? От чего умрет следующая жертва, когда придет ее черед?

III. Запертая комната

Ночь, как резина, тянулась и тянулась. Джеку казалось, что конца ей не будет. Страшная весть засела в сознании мучительной, саднящей занозой.

Что означали непонятные слова дяди? Неужели есть какие-то основания полагать, что Роберт погиб насильственной смертью?

В мучительных раздумьях Грэнмор ворочался с боку на бок, тщетно пытаясь заснуть. Сон не приходил.

Когда утром молодой человек вышел из своей комнаты, во всем теле чувствовалась гораздо большая усталость, чем вчера, а ведь тогда он был измучен нелегкой дорогой в несколько тысяч миль.

За столом он застал лишь Кэй, кресло дяди оставалось пустым. В ответ на вопросительный взгляд Джека девушка ответила грустной улыбкой:

— Отец просил извиниться перед тобой, но он… — она на секунду запнулась и докончила, — но он работает. Последнее время он стал очень много работать, — тихо добавила она.

Джек ответил ей ободряющей улыбкой. До правил ли хорошего тона сейчас, когда в доме такая трагедия? Какие могут быть церемонии? Тем более, что здесь он, Грэнмор, с полным основанием может считать себя не гостем, а полноправным членом семьи.

Когда Джек при дневном свете увидел лицо кузины, у него болезненно сжалось сердце. Как она изменилась! Теперь это была лишь тень прежней Кэй. Пережитое горе изменило до неузнаваемости прежде веселую, жизнерадостную девушку. Ничего удивительного, ведь она так любила своего брата!

Пытаясь отвлечь девушку от грустных мыслей, Джек попробовал завести разговор на посторонние темы, но у него ничего не получилось. Хотя Кэй всеми силами старалась сделать вид, что внимательно слушает гостя, тот понял, как далеки ее мысли от того, о чем говорили за столом. То и дело вежливая улыбка замирала на бледных губах, а взгляд устремлялся в пространство.

Разговор не клеился. Впрочем, и сам Джек с трудом заставлял себя болтать притворно беззаботным тоном на нейтральные темы.

Кэй закончила пить чай и отрешенно поставила на стол пустую чашку.

— Когда я смогу поговорить с дядей? — спросил ее Джек.

— Что? — девушка непонимающе смотрела на него. — Ах, да. — Она провела рукой по лбу. — Папа… папа просил, чтобы ты зашел к нему во второй половине дня.

Джек бросил взгляд на часы. Во второй половине дня? Столько ждать? Над домом нависла какая-то жуткая тайна, а ему приходится столько времени оставаться в неведении.

— Кэй, — осторожно начал он, — дорогая, я очень прошу извинить меня, но… — молодой человек запнулся в поисках подходящего слова.

— За что ты передо мной извиняешься? — подняла голову девушка.

— Видишь ли… Я понимаю, что тебе тяжело говорить об этом, но все-таки прошу… Мне надо знать, на что дядя намекал… Какие у него подозрения…

Девушка вздрогнула. Инстинктивно сжались пальцы руки, до того безвольно лежащей на столе.

— Ты… — голос ее дрогнул, — ты имеешь в виду то, что он говорил о смерти Роберта?

— Да.

Джек отвел взгляд. Невыносимо было глядеть на бледное личико, искаженное мучительной болью.

— Видишь ли… Я не могу говорить наверняка, он мне никогда прямо об этом не сказал, но… — Глаза девушки заблестели от сдерживаемых слез. Каждое слово давалось ей с трудом.

Джек попытался помочь кузине:

— Расскажи мне, как это произошло.

— Это… это случилось двадцатого июля. В то утро Роберт долго не выходил из своей комнаты. И не отвечал на стук в дверь. Отец… Отец сразу же встревожился. Знаешь, он как будто чувствовал — случилось какое-то несчастье. И велел вызвать слесаря. А я как раз проходила мимо, спешила на корт. Отец остановил меня, и мы вместе вошли в комнату Роберта, когда слесарь взломал дверь. И когда мы вошли… — не выдержав, девушка зарыдала.

Джек успокаивающе гладил ее по голове, говорил ласковые слова и вновь задал вопрос, чтобы ей легче было рассказывать:

— И что вы увидели в комнате Роберта?

— Робби, бедный Робби! Он сидел за своим столом… И знаешь, нам казалось, что он просто заснул. Но он уже… Он умер уже давно, весь окоченел…

— И дверь пришлось взламывать? Она была заперта?

— Да. На ключ. Изнутри.

— А окно?

— Окно? — Она опять провела рукой по лбу, стараясь собрать мысли. — Окно? Во все окна нашего дома папа велел за месяц до этого вставить стальные решетки. Во все окна!

— Но тогда, как же?.. — не выдержал Джек. — Я не понимаю. Если дверь заперта, а на окнах решетки…

— Я тоже не понимаю. И не знаю, как это объясняет отец. Может, он думает, что это яд… Хотя нет никаких следов.

— Значит…

— Да, сделали вскрытие. — Девушка поняла его с полуслова. — Отец сам настоял. Боже! — рыдания опять не дали ей договорить. — Боже, как это было ужасно!

Джек ласково обнял вздрагивающие от спазмов хрупкие плечи девушки.

— Успокойся, малыш, успокойся, бедняжка! Я понимаю, мне и самому тяжело, каково же пришлось тебе! Ну же, успокойся, возьми себя в руки, ведь слезами делу не поможешь.

Кэй спрятала мокрое от слез лицо на груди Грэнмора и сжалась в комок, как птенец в поисках безопасного места.

— Ты такой добрый, Джек… Ты всегда был ко мне так добр… И такой сильный! Если бы ты знал, как мне тяжело! И не у кого искать защиты…

Понемногу плечи девушки перестали вздрагивать, рыдания стихли, но Джек еще долго не выпускал ее из своих объятий.

— Ну вот, малыш, — сказал он, потихоньку наконец отстраняя ее и ласково усаживая в кресло, — ты и успокоилась, правда? И будешь держаться молодцом, как всегда, правда?

— Правда, — тихо ответила Кэй и даже попыталась улыбнуться в ответ на его заботливую улыбку.

Джек решил все же до конца выяснить гнетущие его подозрения.

— Дорогая Кэй, а ты не скажешь, почему все-таки дядя, — спросил он, помолчав, — почему дядя тем не менее… — Он с трудом подбирал слова. — Ты не знаешь, почему дядя что-то заподозрил?

— Не знаю. Папа после… после этого несчастья стал какой-то странный. Хотя уже и до этого… Впрочем, все мы стали странными после того, что случилось. Знаешь, временами просто сил нет… Извини, — и девушка бросилась к двери, не сдержав себя.

— Пожалуй, бедняжке и в самом деле надо как следует выплакаться, станет легче, — пробормотал Джек, провожая ее сочувственным взглядом. — Бедная маленькая сестричка, сколько же ей пришлось пережить!

Часы, оставшиеся до встречи с профессором, он провел в одиночестве, усевшись в глубокое кресло и куря сигару за сигарой. В голове хаотично клубились мысли, которые ему никак не удавалось привести в порядок. Впрочем, трудно прийти к какому бы то ни было логическому построению, располагая столь беспорядочными сведениями. Почему дядюшка усматривает какую-то тайну в смерти Роберта, хотя все обстоятельства несчастья свидетельствуют о том, что она могла быть только естественной и никакой другой?

И какие у него основания опасаться и в будущем какого-то несчастья?

IV. Богиня-Мать

Профессор говорил медленно, тщательно обдумывая каждое слово.

— Это началось около двух месяцев тому назад. Хотя, если быть точным, — он помолчал, разглядывая дым от своей сигары, — если быть точным, началось намного раньше, но два месяца назад у меня появился конкретный факт, а не просто расплывчатые, неясные подозрения. Дело в том, что два месяца назад в моем доме произошла кража со взломом.

Джек перебил дядю:

— Не вижу связи…

Профессор остановил его взмахом руки:

— Дослушай. В этой истории все связано. Это не была обычная кража со взломом. Злоумышленники проникли в дом через дверь, выходящую на террасу. Ты знаешь, она ведет в столовую. И знаешь, что в незапертом буфете там хранится большой ценности фамильное столовое серебро. Я уже не говорю о коллекции фарфора. Представь себе, взломщики ничего не тронули, ничего не пропало.

— Значит, это не была кража, только взлом?

Некоторое время, не отвечая, профессор сосредоточенно рассматривал одну из отвратительных масок, висящих на стене его кабинета. Он ответил не сразу, причем в его голосе чувствовалась некоторая неуверенность:

— Нет, кража все-таки была.

— Украли что-нибудь ценное?

— Да.

Не очень уверенный ответ опять последовал после едва заметного колебания.

Джек встал с кресла и подошел к дяде.

— Ну вот, значит, понятна причина взлома. Преступники не тронули серебро и фарфор, так как их привлекла более ценная добыча.

С неожиданной живостью профессор возразил:

— Ну нет, не так-то все просто. Дело в том, что ценность украденного ими весьма относительна. Чтобы его перепродать, вору пришлось бы обойти десятки тысяч людей. Обычный перекупщик краденого просто-напросто высмеял бы его. Разве что… — он замолчал и глубоко задумался, казалось, совсем забыв о присутствии племянника.

— Разве что?.. — повторил тот, желая вернуть дядю к предмету разговора.

Профессор потер подбородок костяшками пальцев.

— Да нет, ничего. Глупости. Вот именно, глупости, — повторил он, пожав плечами. — Громадное большинство представителей рода человеческого даже не сочло бы за труд нагнуться, чтобы поднять с земли этот предмет, если бы он случайно оказался у них под ногами.

— Да что за предмет? — прямо спросил Джек, выведенный из терпения намеками и недомолвками.

— Пожалуй, я покажу тебе его.

Профессор Хоуп тяжело поднялся, подошел к плотному плюшевому занавесу, закрывавшему одну из стен кабинета, и отдернул его. За ним оказалась массивная бронированная дверь.

С нескрываемым изумлением уставился Джек на эту дверь. В банке, в музее она была бы на месте, но тут? Это что-то новенькое. Ему не раз приходилось бывать до того в кабинете дяди, и он готов был поклясться, что ничего похожего здесь раньше не было.

Какими-то странно изогнутыми ключами профессор один за другим отпер три замка. Когда, наконец, щелкнул последний, массивная плита двери со скрежетом повернулась. За ней простирался черный провал помещения, лишенного даже намека на самый слабый луч света.

Глухо щелкнул выключатель. Матовый шар под потолком залил комнату ослепительным потоком света.

Ошеломленный, Джек инстинктивно попятился — скрывавшийся дотоле во мраке чей-то гигантский оскаленный лик, какой разве что может привидеться в кошмарном сне, уставился на него мертвыми глазами. А вот и еще один, жаждущий крови лик, и еще, и еще… Пустыми глазницами смотрели на незваного гостя ужасные маски, во множестве покрывавшие стены запертой комнаты. Неприятное впечатление усиливали каменные змеи, изваянные с невероятным искусством. Ну просто, как живые…

Джек с трудом взял себя в руки.

— Ах, вот оно что, — попытался произнести он с деланной небрежностью, — это ведь божки индейцев Юкатана?

— Это боги индейцев майя, Джек, — сурово поправил его профессор. — А вот это сама Богиня-Мать, — и он почти торжественным жестом указал на гигантскую статую, стоящую посередине комнаты.

Сделав вид, что не заметил недовольства профессора Хоупа, Джек демонстративно сунул руки в карманы и развязной походкой приблизился к внушительной статуе.

— Это Богиня-Мать? — презрительно скривив губы, спросил он. — Вот уж неподходящее название! Я бы назвал ее скорее уж богиней смерти. Глядите, у нее такое выражение лица, будто она готова сию минуту проглотить человека живьем.

— Гм… очень может быть, — профессор опять потер подбородок и оперся рукой о камень странной формы, стоящий перед статуей Богини-Матери. — Впрочем, изучая ритуалы жрецов индейцев майя, я пришел к выводу, что они считают смерть символом жизни. А вот на этом алтаре, — он постучал пальцем по камню, — вот на этом алтаре сотни лет приносились жертвы Богине-Матери.

— Какого рода жертвы? — поинтересовался молодой человек.

— На него складывались еще бьющиеся сердца, вырванные из груди живых людей. Взгляни, — и профессор указал на бороздку в каменной плите. — Вот здесь стекала кровь жертв.

Не сдержавшись, Джек протяжно присвистнул сквозь зубы.

— Ничего не скажешь, приятная религия, — пробормотал он. И прибавил, разглядывая развешанные по стенам маски: — Знаешь, у меня создается впечатление, что эти каменные маски — дело рук сумасшедшего, охваченного манией убийства. А все эти змеи… Клубки извивающихся змей и ужасные маски — это что, искусство?

— Да, — кратко ответил профессор. — Это искусство. Искусство, не знавшее себе равных. Никогда раньше и никогда после майя не удалось создать ничего, что могло хотя бы приблизиться к их искусству.

Джек потянулся в карман за портсигаром, но не вынул его. Может, в этом необыкновенном, зловещем музее не положено курить? Вон у дядюшки такой торжественный вид, будто он находится в настоящем храме.

— Наверное, нелегко было перевезти в Англию такого колосса? — спросил он, кивнув на статую, чтобы как-то прервать затянувшееся молчание.

— Да, это было нелегко, — подтвердил профессор. — И хотя мы распилили статую на блоки, доставка ее до границы потребовала от нас много сил. И нервов, — прибавил он, после минутной заминки. — Ведь мы везли ее на мулах.

— На мулах? — удивился Грэнмор. — Разве в Мексике нет железных дорог?

Профессор кашлянул в замешательстве, но тем не менее пояснил:

— Железные дороги, разумеется, есть. Однако нам пришлось перевозить статую на мулах. Дело в том, что встретились некоторые трудности.

Джек с пониманием взглянул на дядю:

— Какие-то препятствия со стороны властей?

В комнате послышался звук, напоминающий скрип ржавого железа. Джек не сразу понял, что это смеялся дядюшка.

— Поверь мне, мальчик, власти сделали все, что было в их силах, чтобы не дать нам вывезти из страны священные реликвии майя.

— И тем не менее вам это удалось?

Черты лица профессора странно окаменели.

— Да. Удалось, — кратко подтвердил он, а в голосе прозвучали зловещие нотки.

Удивленный племянник внимательно посмотрел на дядю, но тот, уставившись на статую, казалось, уже не помнил, о чем они только что говорили.

Джек решил вернуться к интересующей его теме:

— Так что же, взломщики похитили что-то из этих… гм… древностей?

Профессор вздрогнул, словно пробуждаясь от глубокого сна.

— Да, — подтвердил он. — И в числе прочего забрали одну из них.

Сморщенный палец профессора ткнулся в висящую на стене длинную, богато инкрустированную трубку.

Джек подошел поближе, чтобы рассмотреть непонятный предмет, похожий на побег бамбука или тростника.

— Что это?

— Трубка для стрельбы отравленными стрелами, своего рода духовое ружье. Когда-то, каких-нибудь двенадцать столетий назад, это оружие носило поэтическое название «летучей смерти».

Подойдя к стеклянной витрине, профессор вынул пинцетом небольшой металлический предмет, завернутый в хлопок или вату. Осторожно развернув, он показал племяннику крохотный медный, позеленевший от времени наконечник стрелы.

— Вот она, «летучая смерть». Смотри, острие отравлено. Малейшей царапины достаточно, чтобы жертва через несколько секунд распрощалась с жизнью. А знаешь, в наши дни тоже нашлось бы несколько умельцев, способных с помощью трубки издалека поразить цель вот этой штукой.

Джек закусил губу.

— Вот оно что! И это не оставляет совсем никаких следов?

— Почти никаких. Лишь маленькую точку, ведь достаточно самого слабого укола.

Только теперь Джек понял, что беспокоило дядю, что вызывало в нем подозрения. Он глубоко задумался.

— Однако, — произнес он после продолжительного молчания, — даже эта штуковина не способна стрелять сквозь закрытые окна и двери.

— Через закрытые окна и двери не способна, — подтвердил профессор. — Но достаточно обнаружить любое отверстие, пусть даже самое маленькое. Вентиляционную отдушину, например.

— В комнате Роберта была такая отдушина?

— Да.

— Но ведь при осмотре, — Джеку не хотелось употреблять слово «вскрытие», — врачи не обнаружили и следа яда в организме погибшего?

Профессор Хоуп выразительно пожал плечами.

— Это ничего не доказывает. Наша наука пока еще не может идентифицировать все яды. А на острие наконечника стрелы мог находиться яд, присутствие которого в организме человека обнаружить не удается.

Теперь Грэнмору стали понятны опасения и подозрения профессора, и он сам почувствовал, как в нем нарастает волнение. А тут еще устрашающая атмосфера зловещего капища, казалось, пронизанного миазмами крови жертв, проливаемой сотни лет. Никуда не скрыться от ужасного лика чудовищной богини и каменных масок, алчущих крови. Страшные змеи, как живые, изготовились к смертельному броску.

Пораженный неожиданной мыслью, Грэнмор обратился к профессору:

— А все вот эти… гм… божества, они что, и до сих пор находят своих идолопоклонников?

Профессор с чрезвычайной осторожностью укладывал на место, на черный бархат смертоносное оружие. Покончив с делом, он отозвался:

— Смысл твоего вопроса понятен. Официально принято считать, что культ Богини-Матери давно угас. Современные потомки майя уже давно исповедуют христианство.

— А неофициально?

— Ну, если неофициально… Нашлось бы несколько тысяч, а, может, и несколько десятков тысяч человек, которые сочли бы меня святотатцем — ведь я похитил их величайшую святыню. В дебрях непроходимых лесов Мексики, в недоступных ущельях Юкатана, по слухам, совершаются удивительные мистерии, очень напоминающие те, свидетелем которых более тысячи лет назад был вот этот камень, — и профессор указал на жертвенный алтарь у ног статуи.

— А могут ли приверженцы культа Богини-Матери решиться на убийство?

Бескровные губы профессора тронула странная улыбка, если подобную гримасу позволительно назвать улыбкой.

— Религия майя считает убийство непременным атрибутом каждого ритуального богослужения.

Грэнмор подошел к дяде и мягко тронул его за локоть:

— Дядюшка, как же так? Ведь мы в Европе…

Профессор обернулся к племяннику и взглянул ему прямо в глаза.

— Мой дорогой, при чем тут Европа! Даже в этом доме найдется человек, который под тонкой оболочкой христианства носит в сердце культ богини древних майя.

Джек остолбенел.

— В этом доме? — повторил он, не веря своим ушам.

— Да. Наш слуга Джон, который, кстати сказать, носит другое, очень трудное для произношения имя, является потомком майя по прямой линии. Он — чистокровный индеец майя. Я привез его сюда из Мексики.

Джек потер ладонью горящий лоб.

— И ты подозреваешь, что он…

— Подозреваю ли? Кого я только не подозреваю! Но Джона меньше других. Ведь сколько у него было удобных случаев расправиться с нами еще до того, как мы вывезли из Мексики священную статую, да и вот все это, — профессор повел рукой вокруг. — У него была тысяча возможностей легко и просто разделаться с нами и при этом не дать нам вывезти реликвии майя. Я просто не нахожу объяснения тому, что он ждал столько лет.

— А как ты считаешь, Джон способен убить человека?

Опять та же странная гримаса, обозначающая улыбку.

— О да, что до этого, у меня нет ни малейшего сомнения. Он способен и на многое другое. И все-таки есть причины, в силу которых я поставил бы Джона на последнее место в списке подозреваемых. Очень веские причины, — подчеркнул профессор.

— А кто в твоем списке стоит на первом месте?

Профессор покачал головой:

— Да нет, нет никакого списка, это я так, ради красного словца, сказал. Ведь доктор Якоби со всей определенностью установил причину смерти — аневризм сердца. Впрочем, не он один.

Джек облегченно вздохнул, когда они с дядей наконец покинули страшный музей.

На залитой солнцем террасе слова дядюшки вдруг утратили жуткую силу. «Нет, наверняка они так сильно подействовали на меня лишь в той комнате, в окружении ужасных масок и каменных змей», — подумал молодой человек.

Растянувшись удобно в шезлонге, он принялся мысленно перебирать вновь разговор с дядей. Сейчас подозрения старика казались ему совсем лишенными основания. Наверняка дядя Вильям, профессор археологии, специалист по истории древних индейских племен Америки, был так потрясен смертью единственного сына, что в его сознании могли зародиться самые невероятные подозрения. В самом деле, ведь на него обрушилось страшное горе. Но зачем же сразу предполагать убийство?

А теперь попробуем рассуждать здраво. Даже если предположить, что подозрения хозяина дома не лишены оснований, что его единственный сын убит выстрелом из «духового ружья» через отдушину в стене, что врачам не удалось обнаружить в организме умершего следов яда лишь в силу несовершенства науки, то куда же подевалась стрела? В комнате ее не обнаружили, а она ведь не такая уж маленькая…

V. Сломанная стрела

— Ты поговорил с отцом? Ну и что ты обо всем этом думаешь?

Кэй оперлась подбородком на сплетенные ладони, ее осунувшееся личико оказалось совсем близко. Темные миндалевидные глаза двумя блестящими звездами светили прямо в душу молодого человека.

Когда-то в детстве в одной из книжек Джек увидел портрет древнеегипетской принцессы. Сейчас Кэй поразительно напомнила ему ту принцессу давно минувших времен. Ну, точь-в-точь тот портрет, не хватает только характерного древнеегипетского убора.

— Что же ты не отвечаешь? О чем вы говорили?

Не так-то просто было ответить на ее вопрос. В сущности, дядя не сообщил ему ничего конкретного, и если из всего, что он наговорил, выжать эмоции, что останется? Впрочем, и слова профессора Вильяма, когда молодой человек попытался воспроизвести их сейчас, за столом, уставленным дорогим серебром и сверкающим хрусталем, звучали совсем не так, как тогда, произнесенные в окружении зловещих предметов мрачного культа майя.

Смысл слов дяди Вильяма сводился к одному — его сын мог быть убит. И тут же он сам сказал, что причиной смерти Роберта врачи считают аневризм сердца.

Девушка упорно ждала ответа.

— Ну, как тебе сказать, — неуверенно начал молодой человек, разглаживая пальцами несуществующую складку на скатерти. — Видишь ли, дядя показал мне свою коллекцию трубок для стрельбы отравленными стрелами. Даже малейшая царапина, нанесенная такой стрелой, означает верную смерть.

Джеку хотелось как можно осторожней подготовить девушку к тому, что он собирался ей сказать. Не хотелось причинять боль этому хрупкому существу, касаться незажившей раны.

Кэй не сводила глаз с кузена. Она поняла его с полуслова, не понадобилось ничего объяснять. В голосе девушки прозвучало волнение:

— Но ведь в комнате Роберта окно было закрыто!

— Да, я знаю. Дядя упомянул о вентиляционной отдушине.

— О, правда! Отдушина… А как же стрела? Ведь в комнате брата никакой стрелы не нашли.

Джек наклонился к кузине, кончиками пальцев ласково прикоснулся к ее обнаженному плечу:

— Послушай меня, малыш. Мне очень не хочется причинять тебе боль, но раз ты сама просишь рассказать… Видишь ли, у меня создалось впечатление, что дядя легче переживет свое горе, если будет твердо уверен, что Роберт умер естественной смертью и что он сам, пусть косвенным образом, никак не содействовал смерти сына. Поэтому я хочу спросить тебя…

— Спрашивай, Джек, — чуть слышным дуновением прозвучал ответ.

— Есть ли хоть малейший шанс, что вы могли не заметить стрелы, когда в то роковое утро вошли в комнату Роберта?

Девушка задумалась, опустив ресницы.

— Могли ли мы не заметить стрелы? — тихо, чуть ли не по складам повторила она вопрос. — Что ж, — Джека опять обожгли огнем черные алмазы ее миндалевидных глаз, — мы были так потрясены, что вполне…

А стрела такая маленькая… Она могла закатиться под кресло, диван…

Джек не верил своим ушам. Он был убежден, что Кэй начнет энергично возражать, не допустит даже малейшего подозрения, а тем временем она не отрицает такой возможности.

— Так ты считаешь возможным, что стрелу могли не заметить? Точнее, не обнаружить?

— Увы, я бы не могла поклясться, что нами было сделано все в этом отношении, — жалобно подтвердила девушка.

Джек был ошарашен. Как неожиданно все осложняется! Он надеялся, что в разговоре с кузиной прояснятся все недоумения, а тем временем, наоборот, дело запутывается все более и более. Ага, он собирался спросить девушку еще об одном обстоятельстве.

— Скажи мне, Кэй, в то утро, когда вы нашли Роберта мертвым, ты не заметила у него на теле каких-нибудь царапин, ссадин, ранок?

— Но, Джек, ты, видно, забыл, что Дик занимался боксом и постоянно тренировался.

— Ох, и в самом деле, я как-то не подумал. Значит, на теле его наверняка были царапины и ссадины. Выходит, и тут не найдется довода, чтобы опровергнуть подозрения дяди. Неужели у него действительно были основания…

Губы девушки задрожали.

— Ты можешь в это поверить, Джек? Кто мог поднять руку на Дика? Ведь у него не было врагов, его все любили. Да и можно ли не любить такого человека? И потом, убить его таким жутким способом? Какая-то дурацкая трубка. Да найдется ли в Европе хоть один человек, который умел бы обращаться с нею? Да еще попасть в цель на расстоянии.

— Ну а Джон? Ведь если я не ошибаюсь, он происходит из племени майя?

Девушка резко подняла голову.

— Джон? Он уже столько лет живет в нашем доме. Можно сказать, Дик вырос у него на руках, он его воспитал. И он же его убил?! Нет, это невозможно!

Кэй так крепко сжала переплетенные пальцы рук, что костяшки побелели.

— Нет, нет, это просто невозможно. Неужели тебе это сказал сам папа?

Темные глаза с тревогой уставились на юношу. Тот успокаивающе погладил ее по плечу.

— Нет, успокойся, дорогая, дядя не подозревает Джона. И, признаюсь, это странно. Если на минуту допустить, что в доме совершено преступление и Роберт погиб именно такой смертью, как считает дядя, то подозрение должно в первую очередь пасть на индейца. Во всяком случае, так мне кажется. А дядя уверяет, что какие-то очень веские доводы ставят Джона вне подозрений. Не знаю, какие это могут быть соображения, дядя Вильям мне не сказал, но как-то одно не вяжется с другим.

Ему показалось — словно тень промелькнула по бледному личику Кэй. Взглянув на кузину внимательней, Джек понял, что ошибся — просто ему показалось. Ничего, кроме удовлетворения, это прелестное лицо не выражало. Слова девушки подтвердили его вывод:

— Значит, к счастью, он не подозревает Джона. Как я рада! А он не сказал, кого…

Скрип открываемой двери не дал ей договорить. На верхней площадке лестницы показалась фигура профессора.

— Джек! — позвал он. — Можно тебя на минутку?

Молодой человек вскочил со стула.

— Извини, сестренка, я сейчас вернусь.

— А я тебе не нужна, папа? — спросила Кэй отца.

Профессор отрицательно покачал головой:

— Нет. Просто я хотел показать Джеку еще кое-что из моей коллекции. Ты видела это уже много раз.

— В таком случае я подожду здесь, — согласилась девушка и опять опустилась на стул. В ее взгляде, направленном вслед уходящему кузену, выразилось глубокое беспокойство.

Войдя в кабинет, профессор плотно закрыл за собой дверь.

— Пришлось мне сказать неправду, — начал он. — Этой вещи Кэй у меня еще не видела. К тому же она не из моей коллекции. Вот, гляди, — он подвел Джека к письменному столу. — Видишь, какой подарочек обнаружил я сегодня утром.

На блестящей полированной поверхности стола красного дерева резким диссонансом выделялась обломанная у наконечника стрела. Металл очень старого на вид наконечника был покрыт напоминающим патину налетом.

Джек протянул руку к обломку стрелы, желая получше ее рассмотреть, но профессор быстрым жестом перехватил руку юноши.

— Мне кажется, лучше к этому не прикасаться.

Джек инстинктивно отдернул руку.

— Ты думаешь, она отравлена?

Профессор слегка пожал плечами.

— Не знаю, но не исключено. Ну и как тебе нравится подарочек?

Джек внимательней рассмотрел «подарочек». Наконечник обломанной стрелы показался ему намного больше того, который недавно показывал ему профессор.

— Этот, похоже, не подойдет к той трубке, что висит на стене, — не очень уверенно заметил он. Непонятно, куда гнет дядюшка.

— Правильно, — подтвердил тот с непроницаемым выражением лица. — Перед тобой обычная стрела, какими стреляют из лука. Обычная, только сломанная.

Последнее слово он произнес с таким выражением, что Джек невольно переспросил:

— А что, в том, что она сломана, есть какой-то особый смысл?

Профессор присел на подлокотник кресла. Его пальцы легко постукивали по блестящей поверхности стола, глаза без всякого выражения смотрели куда-то в сторону.

— У мексиканских индейцев сломанная стрела служит предвестником «летучей смерти». Этот старинный обычай до сих пор распространен среди племен майя.

Джек растерянно смотрел на старого профессора.

— Мне очень неприятно, дядя, но, честно говоря, я ничего не понимаю. Уж такой дурак, видно, уродился. Будь добр, объяснись.

— Изволь. Вот это, — профессор кивнул на обломок стрелы, — представляет собой своего рода смертный приговор. За этой стрелой через какое-то время обязательно появляется другая стрела и обрывает жизнь приговоренного. Все очень просто. Неужели непонятно?

Спокойный, будничный тон только усиливал значение страшных слов, которые поразили молодого человека в самое сердце.

— О, — прошептал он сквозь зубы, — теперь я понял. Но неужели ты говоришь серьезно?

— Неужели ты думаешь, что при данных обстоятельствах я еще способен шутить?

Джек опустил голову.

— Прости! Я не хотел обидеть тебя, дядя, просто немного… как бы это поточнее сказать… ошарашен. Значит, ты полагаешь, что это угроза?

— Нет, это не угроза. Это приговор, мой мальчик. Не было еще случая, чтобы сломанная стрела не сдержала своего страшного обещания. Как видишь, теперь пришла моя очередь умереть… от аневризмы сердца. Хотя, как знать… Возможно, на сей раз доктор Якоби установит и другую причину смерти, — добавил он голосом, лишенным всякого выражения.

Грэнмор тяжело рухнул в кресло, пытаясь собрать ускользавшие мысли.

— Кто принес это? — спросил он, подумав.

— Никто.

— Но как такое возможно? Ведь стрела — вот она.

— Я уже имел честь сообщить тебе, что в этом доме происходят странные вещи, — тем же бесцветным голосом объяснил профессор. — От моего кабинета имеется только один ключ. Я всегда ношу его с собой, а когда ухожу, обязательно проверяю, хорошо ли запер дверь. Замок в ней очень сложный, открыть его можно лишь этим единственным ключом. Во всяком случае, открыть так, чтобы не повредить замка. Окно закрыто. Отдушина тоже. Кроме них, в стенах нет ни одного отверстия. Так что, если рассуждать логично, не существует никакой возможности незаметно проникнуть в эту комнату или подбросить сюда что-либо. И тем не менее кто-то вошел и положил на стол сломанную стрелу. Повторяю — именно положил. Если бы ее подбросили издали, на полированном столе наверняка остались бы царапины.

Джек все еще был не в состоянии осмыслить невероятное сообщение дяди.

— И все-таки я не могу понять, как стрела оказалась в запертой комнате! Ведь это же просто невозможно!

— Невозможно, — согласился профессор. — И тем не менее это случилось.

— И что же, дядя, ты думаешь, что эту угрозу…

— Этот приговор, — поправил племянника профессор.

— … этот приговор они… попытаются привести в исполнение?

— Я ни минуты не сомневаюсь, что приговор будет приведен в исполнение. — Голос профессора не дрогнул. Не дрогнула и его рука, когда он потянулся за сигарой.

Джек не мог сказать того же о себе. И руки его тряслись, и губы дрожали, когда он попытался все-таки добиться от своего собеседника ответа на вопрос, что же тот собирается делать в создавшейся ситуации. Нельзя же безропотно согласиться с тем, что тот принимает дурацкий приговор всерьез, считает его делом решенным и нимало не сомневается, что так и будет. Прямо фильм ужасов какой-то! Да не снится ли ему все это в кошмарном сне? Тогда самое время проснуться!

Впрочем, профессор может думать, что ему угодно, а он, Джек Грэнмор, не намерен ждать сложа руки. Он обязательно должен что-то предпринять. Но что же? Не может же он действовать за профессора.

— Дядя, ты и в самом деле будешь покорно ждать, пока явится убийца?

— А что мне делать?

— Как что? Первым делом надо…

— Ну, смелее! Что я должен сделать, по-твоему, первым делом?

Джек потер пальцами глаза. От боли раскалывалась не только голова, нестерпимо жгло под веками.

— Первым делом следует сообщить в полицию, ведь это же ясно!

Профессор весь скрылся в облаке душистого дыма.

— И ты всерьез думаешь, что полиция в состоянии защитить меня от человека, который способен проникать сквозь стены?

Джек рассердился:

— На всем земном шаре не найдется человека, который сумел бы пройти сквозь стену или через запертую дверь!

— Гм, — профессор опять выпустил клуб дыма. — «И в небе, и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости».

— И это говорите вы, — возмутился Джек, — профессор Университета Его Величества короля?

— Нет. Это сказал тот, кто намного превосходит всех профессоров всех университетов мира. А я лишь повторил слова Шекспира. И повторил потому, что за долгие годы своей работы убедился в том, насколько верно это утверждение. Да ты и сам… Помнишь историю лорда Донована?

— Ну, это совсем другое дело.

— Другое, разумеется. Разные народы, разные страны. Египет и Мексика. А вот конец… И скажи, сильно помогла Доновану полиция? А, впрочем, согласись, в полиции меня просто высмеют, если я расскажу им то, что сказал тебе.

Джек чуть не подавился горькой от никотина слюной.

Ох, прав дядюшка, высмеют, как пить дать. Ну, может, прямо этого ему не скажут, но между собой наверняка посмеются над выжившим из ума профессором. А как известно, для англичанина нет ничего страшнее, чем показаться смешным. Пожалуй, на месте дяди он тоже не обратился бы за помощью к полиции. Надо поискать другой выход.

— Дядя, придется, мне кажется, сменить все замки в дверях.

— Зачем?

— Потому что к старым могли подобрать ключи.

— Это исключено. Слесарь, который поставил мне замок в дверь кабинета, заверил меня, что к такому замку невозможно подобрать ключ. А это был лучший мастер своего дела во всем Лондоне.

— Но ведь есть же у тебя один ключ! Разве невозможно сделать его копию?

— Я уже говорил тебе, что с этим ключом я не расстаюсь никогда.

— В таком случае надо посадить под арест Джона.

— Ты так считаешь? А за что? За то, что он потомок индейцев майя?

— Именно за это. Ведь ты же сам очень убедительно мне объяснил, что проклятая сломанная стрела означает смертный приговор. А поскольку во всей округе не найдется больше ни одного индейца из этого племени…

Профессор прервал горячую речь племянника, подняв вверх руку:

— О… прошу прощения. Я вовсе не говорил, что в Лондоне больше нет индейцев майя.

— Так ты знаешь еще одного?

— Да нет же, не знаю. Однако это вовсе не означает, что их нет. Напротив, я уверен, в Лондоне просто в глазах рябит от джентльменов с самыми разными оттенками кожи. И некоторые из них могут оказаться индейцами майя.

— Могут, но твой Джон без всякого «может» — индеец племени майя.

— Вот мы и вернулись на исходные позиции. Под каким предлогом ты советуешь арестовать этого человека и как долго предполагаешь держать его под замком? Ты хоть немного знаком с нашими законами? А, может, я тебя неправильно понял и ты советуешь посадить моего слугу в мою собственную тюрьму? В таком случае должен тебе заметить, что, к сожалению, таковой у меня не имеется.

Джек Грэнмор вынужден был признать, что дядюшка имел право на издевку: он, Джек, и в самом деле, брякнул свое «посадить под арест», не подумавши.

— В таком случае… В таком случае его не мешает удалить. Так мне кажется, — не совсем уверенно посоветовал он.

— И ты думаешь, это помешает Джону осуществить свое намерение, если, конечно, именно он — предполагаемый убийца?

— Ну, так отошли его в Мексику. Отправь подальше. Из Мексики не так-то просто вернуться…

— Отправить… под конвоем, разумеется?

Дядя опять прав, что ни предложение, то очередная глупость. Но и сидеть сложа руки нельзя.

— Не можем же мы покорно ждать, когда произойдет несчастье. Обязательно надо что-то предпринять!

— А вот тут ты прав, мой мальчик, — профессор аккуратно стряхнул с сигары столбик пепла. — Конечно же, я не намерен покорно ждать, пока меня настигнет смерть. Раз стрела была так любезна, что предупредила меня, я просто обязан рационально использовать оставшееся мне время и привести в порядок множество дел. А среди них есть дьявольски сложные…

Услышав это, Джек понял, что хладнокровный, внешне спокойный дядя Вильям ни секунды не сомневается в ожидающей его неминуемой смерти.

Похоже, профессор заметил, как побледнело лицо племянника, и, подойдя к молодому человеку, ласково взял его за плечо.

— Выше голову, мой мальчик. Авось, как-нибудь обойдется… Впрочем, поверь мне, я сделаю все, от меня зависящее, чтобы предотвратить опасность. Да, да, я совсем не намерен покорно ждать смерти. И если для защиты собственной жизни мне придется нажать на курок, можешь быть уверен — я непременно сделаю это, причем с чувством величайшего удовлетворения. Но… — тут его взгляд рассеянно устремился куда-то за окно — впрочем, поживем — увидим.

— И ты всегда можешь рассчитывать на меня, — горячо подхватил Джек.

— Ну конечно же, я знаю, что всегда могу рассчитывать на тебя.

Когда Грэнмор уже собрался уходить, дядя придержал его за рукав:

— У меня к тебе просьба, Джек.

— Пожалуйста, я слушаю.

— Мне бы не хотелось, — произнес профессор, глядя куда-то в сторону, — мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь кроме тебя знал об этом пустяке. — И он небрежно кивнул на сломанную стрелу — И о том, что сулит ее появление.

Джек смутился, он считал как раз необходимым кое-кому обязательно сообщить о случившемся. На всякий случай еще раз убедился:

— Совсем никто?

— Да, никто. Я тебя настоятельно прошу об этом.

Джек все еще колебался:

— Но правильно ли мы поступим? Ведь надо же, чтобы, например, Кэй знала…

— А вот ей прежде всего и не следует знать, — решительно прервал его дядя. — Для бедной девочки только прибавятся лишние волнения. А тебе известно, сколько ей, бедняжке, пришлось пережить в последнее время. Обещаешь?

Грэнмор медлил с ответом. Не так-то просто решиться взять на себя одного всю ответственность за то, что может произойти. Да и самой Кэй может угрожать опасность.

— Ну, как, обещаешь? — не отступал профессор.

Джек понурил голову.

— Если ты так настаиваешь, дядя… Если ты считаешь это правильным…

— Да, настаиваю и считаю правильным, — отрезал профессор. — Прежде всего я забочусь о ней.

Профессор помолчал и добавил:

— Верь мне, у меня достаточно веские основания.

Джек попытался заглянуть дяде в глазе, но ему это не удалось и он был вынужден прямо задать вопрос:

— Что ты имеешь в виду?

Профессор спокойно пояснил:

— Я имею в виду ее нервы. Она уже не так владеет собой, как раньше, и может выдать себя… а «летучая смерть» не любит, когда к ней кто-то проявляет повышенный интерес. Теперь ты понимаешь?

— Да, — согласился юноша. — Наверное, ты прав. Ну что ж, буду нем, как могила.

И сам вздрогнул, произнося последнее слово. Действительно: язык мой — враг мой. Не мог подобрать другого сравнения…

С неприятным чувством Джек покинул кабинет профессора.

Каменной глыбой нависло сознание того, что дяде грозит смертельная опасность, а он, Джек, зная об этом, ничего не может предпринять. Насколько было бы легче, имей он возможность с кем-нибудь поделиться своими тревогами. С Кэй, например. Но дядя прав, нельзя подвергать ее опасности. Да и к чему все эти «бы». Раз дал слово — надо его держать. Нет, он не имеет права никому даже намекнуть на то, что обитателям дома угрожает смертельная опасность.

VI. «Летучая смерть» настигает жертву

В ту ночь Джек совсем не ложился спать.

Начал с того, что проверил свой пистолет. Действует безотказно. Значит, в решающий момент не подведет. Осмотрел каждый патрон. В создавшемся положении нельзя упускать из виду ни одну мелочь. Затем удобно уселся в кресле и, чтобы не заснуть, взялся за чтение первой попавшейся книги в яркой обложке. Книга оказалась детективом.

— Что ж, очень кстати, — без улыбки пробормотал он. Сюжет был очень запутанным, действующих лиц великое множество, все они смешались. А может, он просто невнимательно читал, думая о своем, а не о выдуманных ужасах повествования?

Наконец, в раздражении отшвырнув книгу, он потянулся за сигарой.

И вздрогнул — послышался сухой треск. Похоже, на первом этаже.

Сорвавшись с места, Джек стремительно выскочил в коридор. Никого. Он постоял, напряженно вслушиваясь в тишину. Нет, наверное, послышалось.

Грэнмор вернулся к себе в комнату, дверь оставил открытой. Похлопал себя по карманам куртки — все в порядке. В одном — пистолет на боевом взводе, в другом — электрический фонарь с сильной лампочкой. Уж он покажет, где раки зимуют, таинственному мастеру проникать сквозь замочные скважины! Пусть только появится. Пуля из такого пистолета сразит на месте даже самого искусного факира.

— «Не снилось вашей мудрости»? — бормотал Джек сквозь зубы. — Ну так приснится! Во времена Шекспира не было ни автоматических пистолетов, ни электрических фонарей. Всем известно, что привидения не выносят яркого света. И тем более — стрельбы из пистолетов.

Страшно хочется спать! Глаза совсем слипаются. Но нет, он не поддастся сонливости, он защитит дядю и отомстит за Роберта. Нет худа без добра: раз появилась сломанная стрела, значит, появилась и возможность свести счеты с убийцей Роберта.

В течение ночи Джек несколько раз выбегал в коридор, но каждый раз это оказывалась ложная тревога. Дом был погружен в сонную тишину.

Наконец под утро сон сморил молодого человека. Впрочем, поскольку начало светать, он решил, что может и вздремнуть. Ночь кончилась, ничего плохого не произошло.

Джек не мог бы сказать, как долго он спал. Но сны ему снились, и очень неприятные, полные отравленных стрел, клубков змей и страшных богинь смерти.

Ночные кошмары прервал сильный шум у входа в дом.

Джек с трудом поднял набрякшие веки. Сердце глухими ударами протестовало против насильственного пробуждения, но тут в сознание вторглись совершенно отчетливо чьи-то громкие голоса.

Грэнмор вскочил на ноги. В голосах звучала явная тревога. Джек почувствовал, как сжалось сердце, и пот крупными каплями покрыл лоб. Рука непроизвольно сжала рукоятку пистолета. Неужели все-таки?..

Вскочив с кресла, Джек бросился к кабинету дяди. Оказавшись в несколько прыжков перед запертой дверью, он отчаянно заколотил по ней кулаками. Никакого ответа. Неужели…

Он в отчаянии опустил руки. И в этот момент за дверью послышались шаги.

— Кто там?

Голос дяди! С сердца свалилась неимоверная тяжесть.

Щелкнул замок. Профессор показался в дверях. Окинув его нетерпеливым взглядом, Джек вздохнул с облегчением: вроде, с ним все в порядке. А из уст уже вырвался тревожный вопрос:

— С тобой ничего не случилось, дядя?

— Пока ничего. А в чем дело?

— Сам еще не знаю. Что-то там, у входа…

И молодой человек бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек. Что же случилось?

Скатившись по лестнице в холл, Грэнмор застыл при виде массивной фигуры в темно-синем мундире. Официальное облачение полицейского — полосатые манжеты, шлем с ремешком под подбородком, оружие — свидетельствовало, что он пришел не с дружеским визитом.

Старушка в накрахмаленном чепце преграждала полицейскому путь наверх и что-то возмущенно кричала тонким, пронзительным голосом.

— Что тут происходит? — спросил Грэнмор.

— Вы хозяин этой недвижимости? — вопросом на вопрос ответил полицейский.

— Я хозяин, — разделся за спиной Джека спокойный голос. — А в чем дело?

Удивленный Джек оглянулся. Каким образом дядюшка умудрился так быстро за ним последовать?

— Перед вашим домом только что обнаружен труп какого-то мужчины, — заявил полицейский.

— Что вы сказали? — Невзирая на всю свою выдержку, профессор не смог скрыть волнения. — Труп перед моим домом?

— Вот именно. Причина смерти пока не ясна. Сейчас прибудет следственная бригада, я их вызвал по телефону. А вот эта особа, — полицейский концом карандаша указал на старушку, — эта особа не пожелала вас разбудить. Из-за нее я потерял много времени.

Старая служанка прекратила визжать и почти прошипела, оскорбленная в своих лучших чувствах:

— Особа? Фи, что за выражения!

Полицейский никак не прореагировал на ее замечание.

Перед домом затормозила машина.

— Ну, вот и они, — оживился полицейский. — Прошу вас, сэр, и вас, мистер, следовать за мной, если не возражаете.

Последние слова, разумеется, были чистой формальностью.

Все трое вышли из дома. В это же время через калитку во двор дома вошло несколько мужчин. Темно-синие мундиры полицейских резко выделялись на фоне светлых плащей штатских лиц.

— С той стороны дома, — сказал полицейский.

Обойдя дом, они увидели неподвижный темный предмет на газоне, усыпанном опавшими листьями. Возле него стоял навытяжку второй полицейский, а рядом суетился какой-то тип в спортивном костюме. Увидев прибывших, он бросился к ним и, торопясь и захлебываясь словами, принялся о чем-то им рассказывать. На лице полицейского в форме, обшитой галунами, по всей вероятности — главе следственной группы, выразилось изумление.

— Ага, значит, вот оно что?

Джек обернулся к профессору:

— Что все это означает? — шепотом спросил он.

— Если бы я знал!

Главный полицейский, узнав профессора, приветствовал его, приложив руку к головному убору:

— Мне очень неприятно, сэр, что именно в вашем доме…

Остальные, увидев, сколь почтителен их начальник к хозяину дома, тоже приняли немного менее официальный вид. Профессор был в Англии известной личностью.

Тем временем юркий тип в клетчатом спортивном костюме обежал весь участок, то разглядывая что-то на земле, то подняв голову вверх и, казалось, вынюхивая что-то в воздухе. Он очень походил на легавую, разыскивающую дичь.

Рукой в белой перчатке главный полицейский указал на неподвижное тело, распростертое на подстилке из желтых листьев:

— Знаете ли вы этого несчастного, профессор?

Профессор Вильям Хоуп наклонился над телом убитого и внимательно вгляделся в его лицо. Сдвинув брови, он, казалось, старался что-то припомнить.

Джек тоже уставился на желтое восковое лицо убитого. Этого человека он со всей определенностью никогда не видел раньше. Помятая одежда носила следы пятен, не очень тщательно вычищенных.

Джентльмен в галунах вежливо тронул за рукав профессора Хоупа:

— Ну и как? Вам знаком этот человек?

— Нет, — решительно заявил профессор. — Этого человека я вижу впервые, инспектор.

Лица полицейских выразили с трудом скрываемое разочарование.

Мужчина в светлом плаще присел у неподвижного тела. Звякнул замок черного чемоданчика из твердой кожи. Блеснули стальные хирургические инструменты.

— Он мертв, — сказал медик через минуту. — Причина же смерти…

— … наверняка аневризм сердца, — профессор насмешливо закончил фразу вместо него.

Полицейский врач с изумлением посмотрел на профессора Хоупа.

— Аневризм сердца? С чего вы взяли? Нет, я бы не сказал. Скорее всего причиной смерти стало вот это, — он двумя пальцами осторожно поднял наконечник стрелы, законченной пучком разноцветных перьев. — Воткнулось в мышцу нашего пациента, и даже не очень глубоко. И знаете, сдается мне, что это острие отравлено.

Страшно побледнев, профессор с трудом пробормотал:

— «Летучая смерть».

Инспектор непонимающе посмотрел на него:

— Что вы сказали? Какая такая летучая смерть? Эта штука очень похожа на детскую игрушку. И если она действительно отравлена…

— Она отравлена, — сухо парировал профессор. Он уже взял себя в руки. — И это не детская игрушка. Стрела выстрелена из специальной трубки.

Инспектор искоса взглянул на хозяина дома.

— Из специальной трубки? Я где-то слышал, что такими трубками пользуются перуанские индейцы. Не правда ли?

— Возможно.

Инспектор задумался.

— Да, сложное дело. А в вашем доме нет ли какого краснокожего, профессор?

Ответ последовал не сразу.

— Мой слуга Джон — чистокровный индеец, — сурово произнес профессор Хоуп. — Но я убежден, что он ни в коем случае…

Теперь инспектор не дал ему договорить, прервав сугубо официальным тоном:

— Надеюсь, мы сможем с ним побеседовать, сэр?

VII. Дело заходит в тупик

В течение нескольких последующих дней в доме царило невероятное столпотворение. Весь дом наводнили полицейские, они крутились повсюду, обследовали каждую щель.

Что искали полицейские — никто не знал. Не исключено, что они и сами не сумели бы ответить себе на этот вопрос, но ведь надо было что-то делать, по крайней мере, создать видимость активной работы. Инспектор Вуль не терпел бездеятельности.

— Разве такое можно терпеть? — ворчал он. — Обнаружен труп человека, убитого весьма странным способом, а нам нечего сказать по этому поводу. Безобразие!

Наибольшую активность проявляли одетые в штатское сотрудники следственного отдела. Их-то инспектор погонял особенно рьяно.

— Да сделайте же, наконец, что-нибудь, тысяча чертей!

Вот они и старались изо всех сил, с таинственными минами занося в свои блокноты никому не нужные факты и наблюдения, доводя до отчаяния прислугу своими глупыми расспросами.

Сержант Брик настаивал на аресте краснокожего слуги Джона.

— Да чего же нам еще искать? — рассуждал он. — Индеец подходит к проклятой трубке точь-в-точь как виски к бокалу. Кто еще способен сыграть такую музыку на таком инструменте? Какой белый сумеет отколоть подобный номер? Посадить голубчика за решетку — и дело с концом.

Инспектор же и слышать не желал о столь неразумных предложениях.

— Посадить за решетку человека с таким алиби? Попробуйте найти судью, который подпишет постановление об аресте при подобных обстоятельствах. Вот если бы нам удалось опровергнуть алиби этого Джона, вот если бы вы сумели найти неопровержимые доказательства его вины — вот тогда только мы можем позволить себе говорить об аресте этого человека.

Сержант совсем не по-уставному пожал плечами:

— Вам легко говорить, сэр. Уж мы ли не искали? И хоть бы за какую паршивую ниточку потянуть, я уж не говорю об уликах, а тем более о неопровержимых доказательствах!

Но инспектор твердил одно:

— Ищите!

И полицейские искали. Они тщательно обследовали каждый дюйм газона и весь участок, который занимали владения профессора Хоупа. Заглянули под каждый лист, осмотрели каждую травинку. И никакого результата, если, разумеется, не считать скандала, который им устроила старушка-домоправительница, будучи не в состоянии далее выносить посторонних людей на вверенной ей территории.

Дело зашло в тупик.

Замороженный труп находился в морге. Тщетными оказались надежды инспектора на то, что найдется кто-нибудь, кто сможет опознать погибшего. Не помогли неоднократные объявления в газетах. Правда, в ответ на них в полицейский участок явились несколько человек, но их заявления яйца выеденного не стоили. И зачем только такие вообще заявляются? Находятся же любители…

С каждым днем настроение инспектора становилось все более мрачным.

— Подумать только, из-за чего приходятся мучиться человеку! Вместо того, чтобы заказать благодарственный молебен — ведь одним бродягой стало на свете меньше! И ведь все труды напрасны. И в самом деле, хоть бы какая тонюсенькая ниточка, так нет, одни неприятности.

В довершение неприятностей инспектор был вызван в Скотленд-Ярд. Ничего хорошего такой вызов не сулил, но вернулся оттуда инспектор, от радости не чуя под собой ног.

— Выше нос, мальчики, — заявил он по возвращении своим подчиненным, — наконец-то этот проклятый камень с нас свалился. Скотленд-Ярд берет на себя обузу.

С той поры дом профессора Хоупа перестали навещать непрошеные гости. Больше всех этому обстоятельству радовалась Сьюзен.

— Благодарение Господу, мне уже не грозит на каждом шагу опасность наткнуться на субъекта, который считает себя джентльменом, а сам не имеет ни малейшего понятия о хороших манерах.

Совсем по-другому воспринял уход из дома полицейских Джек. Их присутствие придавало ему бодрость, вселяло надежду. Пусть встречаются на каждом шагу, пусть переворачивают весь дом вверх дном, но с ними было спокойнее. Как-никак рядом находились вооруженные представители власти. Теперь же, с их уходом, гнездившаяся в углах тревога опять заполонила опустевший дом.

Каждый раз, проходя по двору, Кэй старательно обходила примятое место на траве. В последнее время она стала на долгие часы пропадать из дому.

— Находиться в этой гнетущей атмосфере — свыше моих сил, — пожаловалась она Джеку. — Просто больше не могу!

Молодой человек очень хорошо понимал чувства кузины и нисколько ей не удивлялся. К сожалению, себе он не мог позволить роскоши пребывания за пределами дома. Долг не позволял ему оставлять в доме дядюшку одного. Тот же теперь почти не покидал своего кабинета.

Теперь, когда произошло загадочное убийство, символика сломанной стрелы приобрела совершенно реальный зловещий смысл. Значит, опасность действительно угрожала дяде Вильяму. Защитить же его, разгуливая по городу, будет трудновато. Поэтому Джек не покидал дом дяди ни днем, ни ночью. Каждый вечер он внимательно проверял свой револьвер.

VIII. Сыщик с университетским образованием

Поначалу даже сам сэр Генри Дрейк скептически воспринял факт перехода лейтенанта Гарри Гопкинса из военной разведки на работу в Скотленд-Ярд. Представитель столь почтенного семейства, к тому же с дипломом Оксфорда — и в роли сыщика?

Разумеется, если бы речь шла о какой-либо руководящей должности в Скотленд-Ярде, тогда и знатное происхождение, и оксфордский диплом были бы как нельзя более кстати. Но когда воспитанник аристократического университета станет работать в должности и звании старшего сержанта… Ибо на данный момент никакой другой вакансии не было, а лейтенант Гопкинс настаивал на своем желании заняться практической розыскной работой. Как-то несерьезно все это выглядело. И даже немного смешно.

С того времени прошло полгода, и теперь решение лейтенанта Гопкинса уже ни у кого в Скотленд-Ярде не вызывало желания посмеяться. Оказалось, что лейтенант Гопкинс — именно тот, в ком нуждался Скотленд-Ярд, истинное сокровище. Особенно незаменимым он оказывался в тех случаях, когда сотрудникам полиции приходилось появляться во фраках, а выглядели они в них, мягко говоря, как коровы в упряжке. А вот лейтенант… Да, лейтенант выглядел так, как будто родился во фраке.

Вот почему, как только сэр Дрейк ознакомился с рапортом инспектора, он, ни секунды не колеблясь, нажал на кнопку звонка.

— Попросите ко мне лейтенанта Гопкинса.

Признаться, звание лейтенант никак не соответствовало принятой в полиции иерархии, однако начальник Скотленд-Ярда находил его более подходящим в данном случае.

Явился Гопкинс и, как положено, доложил о своем прибытии.

Сэр Генри предложил подчиненному сесть, угостил его обязательной сигарой и разложил материалы дела. Нельзя сказать, что этих материалов было слишком много.

— Кхм, — откашлявшись, начал разговор начальник. — Говоря по правде, дело предстоит вам весьма деликатное. Знаете ли вы профессора Хоупа? Вильяма Б. Хоупа?

Лейтенант задумался лишь на секунду.

— Да, мы знакомы. Встречались несколько раз в светском обществе.

Сэр Дрейк с удовлетворением кивнул.

— Интересно, есть ли хоть один человек, фигурирующий в альманахе «Кто есть кто», которого бы вы не знали?

Гопкинс скромно улыбнулся:

— О, несколько человек, пожалуй, найдется.

Сэр Дрейк коротко изложил суть дела.

— Обратите внимание, лейтенант, — сказал он в заключение, — главное во всем этом — трубка и стрела. Боюсь, среди наших лондонских кокни не найдется такого, кто сумел бы сыграть на таком инструменте. Им вряд ли приходилось даже слышать о подобном. Так что умельцев сыграть на нем вы вряд ли найдете среди отбросов нашего общества. Да я и сам не знаю, с какого конца заряжается такая трубка. Думаю, вы тоже не знаете.

Лейтенант в задумчивости курил сигару.

— А кто может знать? — поинтересовался он.

Сэр Генри опять откашлялся.

— Вот именно в этом и суть. К смертоносной трубке, например, очень подходит краснокожий слуга профессора Хоупа. Ну прямо очень подходит. А что толку? Он представил свое алиби.

— Железное?

Начальник развел руками:

— Вам приходилось когда-нибудь видеть железное алиби? Мы, разумеется, проверили. Два человека подтвердили, что Джон Кетлак, а именно такую звучную фамилию носит упомянутый слуга профессора, в предполагаемый момент убийства находился в двадцати милях от Лондона. Вот и делай тут, что хочешь… Даже Вуль не осмелился заикнуться об аресте Джона, хотя такой вывод, казалось бы, напрашивается сам собой.

Лейтенант аккуратно стряхнул пепел с кончика сигары.

— Понятно. А что полиции удалось обнаружить?

Сэр Генри пренебрежительно махнул рукой.

— А что полиция вообще может обнаружить? Вы же сами знаете, какие могучие умы в наших городских отделениях. Потеряли много времени, а даже малейшего следа не обнаружили. Даже личности убитого не смогли установить.

— А профессор?

— Что профессор? — насторожился начальник, сразу же приняв официальный тон. На Гопкинса, однако, это не подействовало. Он вежливо пояснил суть своего вопроса:

— Был ли профессор дома в момент совершения преступления?

— Был, разумеется. Люди в его возрасте и с его общественным положением проводят, как правило, предрассветные часы в собственной постели.

— Олл райт, — невозмутимо продолжал Гопкинс. — Итак, профессор был дома. А как вы полагаете, он сумел бы, — тут даже лейтенант запнулся, — сумел бы, как это лучше сказать… воспользоваться трубкой? Насколько мне известно, он долгие годы провел на раскопках древних поселений индейцев майя и не исключено… О, мой вопрос носит чисто теоретический характер, — поспешил он успокоительно заметить при виде вертикальной морщины, которая грозно пересекла лоб его начальника.

Сэр Генри взглянул, в окно.

— Ну, если теоретически… — Он пробарабанил пальцами по крышке стола. — Ну, теоретически, пожалуй, он должен уметь. Но вы понимаете, дело это деликатное, чрезвычайно деликатное. Вы сами знаете, какое положение в обществе занимает профессор Хоуп. Он член Королевского общества… чего-то там и еще полдюжины не менее важных учреждений. Так что, уж если браться за это дело, то только в очень тонких перчатках. Одно неосторожное движение и… слуга покорный! Такая каша заварится. Вся надежда на вас.

Лейтенант всецело разделял точку зрения своего руководства. Дело действительно было чрезвычайно деликатным, следовало соблюдать всяческую осторожность. А это обстоятельство отнюдь не облегчало ведение следствия.

— И что же, не удалось обнаружить ни малейшего обстоятельства, которое проливало бы свет на личность убитого? — спросил он с надеждой.

— Ни малейшего. Нам неизвестно, кто он, откуда явился, с какой целью забрался в сад к профессору Хоупу. С его одежды спороты фабричные метки. Носовой платок тоже без метки. При осмотре трупа не обнаружено ни клочка бумаги, буквально ничего, что могло бы навести нас хоть на какой-то след.

— И профессор никогда его раньше не видел?

— По крайней мере, так он утверждает. Категорически. Хотя… — в голосе сэра Генри послышалось сомнение.

— Хотя что? В чем вы сомневаетесь, сэр?

Генри Дрейк заворочался в своем кресле.

— Сомнения? Какие могут быть у меня сомнения? Упаси Бог. У меня нет никаких оснований ставить под сомнение заявление профессора Хоупа. Вот только инспектор Вуль высказал предположение… Но ведь вы знаете инспектора Вуля, лейтенант. Время от времени ему приходят в голову всевозможные фантазии.

— Какая же фантазия пришла в голову инспектора Вуля на сей раз? — настойчиво домогался лейтенант.

— Ну, если это столь вас интересует… Впрочем, каждый волен иметь собственное мнение. Так вот, у Вуля создалось впечатление, что профессор Хоуп не сказал всей правды.

— В самом деле? Значит, все-таки…

— Да нет же, это личное, скажем так, совершенно особое мнение инспектора Вуля, не подкрепленное никакими существенными фактами, — поспешил с объяснениями начальник. — Никакими решительно, — подчеркнул он еще раз.

Лейтенант разочарованно вздохнул. Да, судя по всему, ему поручают дьявольски запутанное дело. Впечатление это еще более усилилось, когда речь зашла о предоставляемых лейтенанту полномочиях. Сэр Генри проявил тут вовсе не свойственную ему сдержанность.

— Вы прекрасно знаете, лейтенант, что я питаю к вам неограниченное доверие и во всем полагаюсь на вас. Но в данном случае обстоятельства заставляют меня просить вас проявлять максимальную сдержанность. Разумеется, вы вправе и дом обыскать, и допросить, кого сочтете нужным. Но вот насчет того, чтобы арестовать кого… Тут уж придется соблюдать все тонкости процессуального кодекса…

— Даже в том случае, когда от немедленного ареста будет зависеть успех всей операции? — перебил его молодой человек.

Сэр Генри отвел взгляд в сторону.

— Ну, в таком случае… В конце концов можете же вы предпринять определенные шаги и на свой собственный страх и риск. И… под свою собственную ответственность. Хотя, — поспешил добавить начальник, — я всегда буду, как каменная стена, поддерживать вас по мере моих возможностей.

Обсудив еще некоторые второстепенные вопросы технического порядка, сэр Генри счел возможным закончить инструктаж. Лейтенант поднялся и одернул безукоризненно скроенный пиджак.

— Олл райт, — процедил он сквозь зубы. — Сделаю, что смогу… при данных обстоятельствах.

Похоже, он не испытывал особого энтузиазма и не скрывал этого.

— Только, ради Бога, будьте осторожнее, — еще раз напомнил подчиненному сэр Генри, пожимая на прощанье руку молодому лейтенанту. — Как можно осторожнее…

IX. Я не остановлюсь ни перед чем

На первой встрече с профессором Хоупом лейтенант Гопкинс вел себя так, будто явился со светским визитом, но толку от этого было мало. Подобно улитке, спрятавшейся в своем домике, профессор замкнулся и в беседе с гостем отделывался общими вежливыми словами, которые совершенно ни о чем не говорили. Нет, он не имеет ни малейшего понятия, кем мог быть убитый и по какой причине заявился к его дому. Очень может быть, это обычный воришка. Разве мало таких шляется в округе? Почему этого воришку убили, профессор тоже не знает, и никаких предположений на этот счет у него нет. Ох, он, разумеется, не имеет также ни малейшего понятия о том, кто бы это мог сделать.

— Согласитесь, очень странный способ убийства, я бы сказал — необычный, — ввернул лейтенант.

— И в самом деле странный, — вежливо согласился профессор. И добавил равнодушным тоном:

— Я слышал, в последнее время преступный мир Лондона проявляет чудеса изобретательности в этой области. Мне доводилось читать о весьма странных способах, так что…

— Но об убийстве с помощью отравленной стрелы, выпущенной из особой трубки, вы вряд ли читали? Не правда ли?

Профессор проявил полнейшее незнание того, имеются ли среди лондонских бандитов специалисты по стрельбе из пневматических трубок. И добавил:

— Вот если бы речь шла об индейских племенах, тут я мог бы кое о чем рассказать, а так…

— В таком случае скажите, профессор, у индейских племен все подобного рода трубки одинаковы или различаются по размерам? — задал неожиданный вопрос лейтенант.

Ответ последовал с едва заметным опозданием:

— Нет… Ну, разумеется, нет. Ведь это же не фабричные изделия.

Затем гость завел довольно долгий разговор о государстве индейцев майя периода расцвета и о раскопках городов этого периода. Перед визитом к профессору Хоупу Гарри Гопкинс полистал соответствующую литературу, так что мог вести дискуссию на должном уровне. В ходе ее он небрежно бросил:

— Недавно мне довелось видеть коллекцию профессора Вильямса. Говорят, в Англии она лучшая. А может, и не только в Англии, может, во всем мире не найти более богатой.

Губы хозяина дома чуть дрогнули. Это обстоятельство не осталось незамеченным. «Похоже, рыба на крючке», — с удовлетворением подумал лейтенант и продолжал:

— Впрочем, мне приходилось слышать, что и вам, профессор, удалось кое-что собрать.

Это уже была явная провокация.

Профессор тяжело поднялся с кресла.

— Если вас такого рода экспонаты и в самом деле интересуют и вы бы желали увидеть собственными глазами это «кое-что», как вы изволили выразиться…

Лейтенант торжествовал. Своей цели он добился.

— О, вы чрезвычайно любезны. Весьма признателен.

От внимательного взора лейтенанта не укрылись ни бронированные двери, ни сложнейшие замки в них, ни стальные решетки на окнах. Экспонаты профессорского музея Гарри Гопкинс рассматривал с должным вниманием и неподдельным интересом. Перед огромной статуей он застыл в изумлении. Тут притворяться не было необходимости.

— Потрясающе! Вот уж никак не предполагал, что нечто подобное могу увидеть в нашей Англии. Представляю, какие колоссальные трудности пришлось вам преодолеть, чтобы доставить сюда такого колосса!

Профессор щелкнул пальцами.

— Да, вы правы. Но в конце концов мне это удалось.

Лейтенант вспомнил слухи, которые кружили по городу в тот период, когда профессор вел раскопки в Мексике; не очень-то красивые истории о профессоре рассказывали тогда, но только шепотом, только на ухо. Слишком высока была репутация профессора Хоупа в научном мире, чтобы можно было позволить себе безнаказанно распространять порочащие его слухи.

Гопкинс с порога обратил внимание на висевшую на стене шкуру буйвола, украшенную замысловатым орнаментом, и искоса поглядывал на нее, но приблизился лишь тогда, когда наступил благоприятный момент. Даже самый внимательный наблюдатель вряд ли догадался бы, что именно среди экспонатов музея более всего заинтересовало молодого человека.

— А вот это — седьмой или восьмой век нашей эры, — небрежно заметил он, указав на кинжал с украшенной резьбой рукояткой, висевший на шкуре.

Профессор снисходительно улыбнулся.

— Вы полагаете? На каком основании, разрешите вас спросить?

— Ну… Наверняка это чудесная вещь сделана в эпоху наивысшего расцвета культуры майя. А ведь их цивилизация…

— А, вот в чем дело! — презрительно бросил профессор. — Так вы считаете именно этот период вершиной цивилизации майя?

— Разумеется. Ведь даже Герберт Д. Уэллс в своей «Мировой истории»…

Профессор Хоуп снисходительно улыбнулся и повторил с нескрываемой иронией:

— Даже Герберт Д. Уэллс! И тем не менее я позволю себе сохранить на этот счет свое собственное мнение. Разумеется, все это мелочь, пустячок, так, в лучшем случае два-три столетия разницы, так что извините старика. И все-таки, молодой человек, я бы советовал вам помнить, что «Мировая история» скорее литературное произведение, чем научный труд.

Гость не сводил глаз с кинжала.

— У меня такое впечатление, профессор, что раньше на месте этого кинжала висело что-то другое. — И он указал на светлое пятно, оставшееся на шкуре, отличавшееся очертаниями от кинжала.

По суровому лицу профессора пробежала тень. Длилось это всего одно мгновение, но не могло укрыться от бдительного взора лейтенанта.

— Да, вы правы, — в коротком сухом ответе прозвучало явное нежелание распространяться на эту тему.

Нашла коса на камень… Следователь отнюдь не склонен был удовлетвориться таким результатом, ведь очертания светлого пятна на шкуре очень и очень походили на одну вещь — одну-единственную, какую он искал в доме профессора. Он сделал попытку подойти к делу с другой стороны:

— Я полагаю, это большое искусство — сохранять в целости бесценные предметы, найденные во время раскопок. Главное, чтобы они хранились в идеальных условиях, вот, как у вас. И, по всей вероятности, очень вредно переносить их часто с места на место? Они в таком почтенном возрасте, так хрупки, что их очень легко повредить. Не так ли?

— Ну, некоторые из них гораздо прочнее, чем можно было бы предположить. В принципе же вы правы. Я действительно стараюсь хранить их в самых лучших условиях и, поверьте, без крайней необходимости не подвергаю риску повредить. А та вещь, которая здесь висела раньше, у меня украдена. Как, впрочем, и некоторые другие.

Лейтенант резко повернулся к профессору.

— Украдена? Невзирая на бронированную дверь и зарешеченные окна?

Профессор грустно покачал головой.

— Нет, тогда еще в этой комнате не было решеток на окнах, не было и железной двери. К сожалению, только несчастье заставило меня подумать о безопасности моей коллекции. И решетки на окнах, и дверь были сделаны уже после кражи.

— Так это случилось давно?

— Да, прошло уже порядочно времени, около двух месяцев.

Лейтенант вновь внимательно посмотрел на светлое пятно на шкуре. Ох, неправду говорит профессор. Судя по цвету пятна, украденный предмет висел здесь еще несколько дней назад.

Перешли к застекленным витринам. И здесь лейтенант не обнаружил предмета, который очень надеялся увидеть.

— Неужели, сэр, в вашей коллекции не представлено ни одной трубки, с помощью которых индейцы стреляли отравленными стрелами?

Неожиданный вопрос тем не менее не застал профессора врасплох. Он ответил в том же легком, непринужденном тоне, в котором была выдержана вся их почти великосветская беседа:

— О, мне очень жаль. Разумеется, они были в моей коллекции. Именно одна из них висела на том месте, где я теперь поместил кинжал, который привлек ваше внимание. Увы, она тоже была украдена. Такая потеря для моей коллекции!

Лейтенант прикрыл глаза, чтобы их блеск не выдал его. Итак, все произошло именно так, как он и предполагал. Дело усложнялось.

— Какая жалость! — произнес он почти равнодушным тоном. — Уж очень мне хотелось увидеть, как такие штуки выглядят.

— Вы никогда не видели?

— Никогда.

Профессор искоса взглянул на молодого человека.

— Странно… Ведь в коллекции профессора Вильямса, с которой вы недавно ознакомились…

Лейтенант прикусил губу. Удар попал в цель.

— Да, — пробормотал он, — это так. Но трубки из коллекции профессора Вильямса представляют более поздний период цивилизации майя…

Профессор вывел гостя из помещения своего музея и тщательно запер железную дверь. Проверяя замки, он произнес, не поворачивая головы:

— В принципе они не очень отличаются от своих предшественниц. К счастью, у меня остались рисунки. Если желаете, вы можете увидеть, как выглядели украденные трубки.

Погрузившись в мягкие объятия удобного кресла, лейтенант внимательно рассматривал цветные изображения старинных индейских трубок, из которых некогда можно было выпустить смертоносную стрелу. О том, что до визита к профессору Хоупу он уже изучил такого рода оружие, следователь не счел нужным информировать хозяина дома. Именно благодаря этому он сразу понял, какой предмет оставил след на буйволовой шкуре. Вот и сейчас он внимательно изучал рисунки профессора, хотя отдавал себе отчет в том, что лишь напрасно тратит время. К рисунку ведь не приложишь «пулю», от которой погиб неизвестный во дворе дома профессора.

— И в самом деле, они очень немногим отличаются от тех трубок, которые я видел в коллекции профессора Вильямса, — сказал наконец Гопкинс, возвращая хозяину дома картонки с цветными изображениями. — И все-таки я весьма сожалею, что не могу видеть оригиналы.

Профессор Хоуп развел руками.

— Поверьте, я жалею не меньше вашего.

Он пододвинул к гостю ящичек с сигарами.

Гопкинс не торопясь выбирал себе сигару.

— Я позволил себе осмотреть ваш участок, — небрежным тоном произнес он.

— Да? — поднял голову профессор. Во взгляде его не выразилось никаких эмоций.

— И обратил внимание на изоляторы. Те, что на штакетнике.

Профессор долго раскуривал сигару.

— Что ж, обстоятельства вынуждают меня позаботиться о безопасности, — наконец отозвался он. — Надеюсь, вы понимаете меня, сэр. После той кражи… Ведь моя коллекция представляет большую ценность. И не только в материальном отношении.

— Если я не ошибаюсь, это не сигнализация.

— Вы не ошибаетесь.

Лейтенант внимательно следил за дымом сигары.

— Насколько я понимаю, по проводам пущен ток высокого напряжения.

— Очень слабый, такой не убьет, — столь же небрежным тоном пояснил профессор.

— И тем не менее, — продолжал лейтенант, — такого рода защита от незваных гостей входит в противоречие с законами нашей страны. На штакетнике нет табличек с предостерегающими надписями: «Осторожно! Ток высокого напряжения!» А ведь закон предусматривает…

Забыв о правилах хорошего тона, профессор буквально взорвался от долго сдерживаемого негодования:

— «Закон»! И вы смеете мне говорить о наших законах! Разве ваши законы сумели защитить меня от кражи? Расхищают коллекцию, которую я с таким трудом собирал не один десяток лет! Что мне закон!

— О, профессор, я полностью разделяю ваше негодование. И тем не менее обязан заметить, что орудие подобного рода может привести к смерти человека.

— Вора!

— Пусть даже и вора. Жизнь каждого гражданина нашего королевства…

Профессор позабыл о сдержанности, дав волю своим чувствам:

— Вы говорите о жизни граждан нашего королевства. А знаете ли вы, сколько раз мне приходилось рисковать собственной жизнью, чтобы раздобыть экспонаты, которые вы только что видели? В той комнате, за железной дверью. Да и вот это все, — он обвел рукой украшающие гостиную предметы. — Уверяю вас, все это намного ценнее жизни какого-то там воришки. И я не остановлюсь ни перед чем, чтобы эти сокровища сохранить для науки! Да, да, они представляют огромную ценность для науки, не только для меня лично. Надеюсь, вы это понимаете?

Лейтенант выпрямился в кресле. Теперь перед хозяином дома сидел не светский денди, а официальный представитель власти.

— Не остановитесь ни перед чем? — медленно повторил он, подчеркнув тоном последние слова.

— Ни перед чем, — подтвердил профессор уже более спокойным голосом, остыв немного. Взяв осторожно, кончиками пальцев со стола свою сигару, которую положил в пылу спора, он закончил:

— Разумеется, гм… в определенных границах.

— В каких именно?

Профессор не ответил. Казалось, он не слышал последнего вопроса представителя власти.

Тот не стал настаивать. Для первого раза, пожалуй, достаточно. И без того его первый визит в дом профессора Вильяма Б. Хоупа помог собрать значительный материал, на основании которого можно прийти к определенным выводам. Вот только бы не ошибиться в этих выводах. Ну что ж, пока хватит.

И он опять перевел разговор на рельсы археологии. После непродолжительной дискуссии на нейтральные научные темы гость счел своим долгом откланяться.

— Прошу извинить меня, сэр, — произнес он, поднявшись с кресла, — если я злоупотребил вашей любезностью. И если позволю себе и в будущем быть несколько… гм… излишне назойливым. Надеюсь, однако, на вашу снисходительность. Ведь вы понимаете…

— Понимаю, — отрезал профессор. — И прошу вас не стесняться. Весь мой дом в вашем распоряжении в любое время дня и ночи.

— Весь дом? — с улыбкой переспросил лейтенант, сделав ударение на слове «весь».

— Весь. Музей тоже. Он будет открыт всегда, когда вы только пожелаете.

X. Тайна пропавшей трубки

Ночью Джек просыпался несколько раз. Все казалось — вот где-то раздался скрип паркета. Беспокойный сон не приносил отдыха. Как он устал от этого постоянного напряжения! От этой неопределенности. Неизвестная опасность. Неизвестный противник. Другое дело — знать, что угрожает, встретиться с противником лицом к лицу.

Нервы начинали сдавать. Со времени убийства неизвестного ничего, собственно, не происходило, но явно должно было произойти. Это явственно ощущалось в сгустившейся атмосфере тревоги, нависшей над домом профессора. Во всяком случае, у Джека это не вызывало сомнений.

Появление Гопкинса он приветствовал с неприкрытой радостью. Наконец-то появился профессионал, который всерьез займется вконец запутанной историей. Уже одно слово «Скотленд-Ярд» действовало успокаивающе. Да и сам лейтенант производил благоприятное впечатление как своим внешним видом, так и всей манерой поведения.

Джеку всегда нравились люди, которые, разговаривая, смотрят в глаза собеседнику.

Разговор с Джеком лейтенант начал с соблюдением всех правил предосторожности, но уже после нескольких слов понял, что в данном случае они излишни.

Джек не заставил тянуть из себя слова клещами. Наконец-то появился человек, с которым можно было откровенно поговорить о том, что так угнетало его с момента приезда в дом дяди. Не дожидаясь вопросов представителя власти, он стал рассказывать обо всем, что произошло. С самого начала.

Естественно, начал он с письма, которое никто не отправлял и которое, тем не менее, совершило путешествие аж в Майами. О смерти привратника. О гибели Роберта. О подозрениях дяди.

Особое внимание он уделил опасениям Кэй. Молодой человек не просто изложил их, но и попытался проанализировать, сопровождая собственным комментарием.

— И в самом деле, — говорил он, неторопливо попыхивая трубкой, — нас не должен так уж удивлять тот факт, что не удалось обнаружить стрелу, которой был убит Роберт. Ее могли просто не заметить в комнате, да не особенно ее и искали. Следует ведь учесть состояние людей, обнаруживших мертвого Роберта в запертой комнате. В таких случаях обычно не замечают ничего вокруг. Все наверняка столпились вокруг погибшего, и стрела могла незаметно закатиться под диван, кресло. А потом ее вымели с мусором из комнаты, не обратив на нее никакого внимания. Ведь никому и в голову не приходило, что следует обращать особое внимание на наконечник стрелы. Никто его и не искал. Вы как думаете?

— Ваши рассуждения правильны, если предположить, что такая стрела вообще существовала.

— Ну, разумеется. Я не смею утверждать, что дело обстояло именно так, как я только что представил. Но ведь могло и так быть? Стрела столь невелика, что, увидев ее, я и подумал…

Лейтенант обладал чрезвычайной выдержкой. Его голос прозвучал без тени эмоций, когда он спросил:

— Так вы видели стрелу?

Джек ошарашено посмотрел на следователя, но тот сидел с таким сонным видом, что было ясно — спросил просто по обязанности. Однако, не получив ответа, он столь же равнодушно повторил свой вопрос:

— Так вы видели стрелу, сэр?

— Видел, конечно. Но вы же понимаете, — я видел совсем другую стрелу, а не ту, предполагаемую, которой, как мне кажется, был убит мой двоюродный брат. Я видел похожую на ту, которой, по моим предположениям, он мог быть убит.

— Вот как! — с сонным видом произнес лейтенант. — Да, да, я вас понимаю. А где вы имели возможность ее видеть?

Джек удивился еще больше.

— Ну где же еще? Разумеется, в музее моего дядюшки. Вы сами можете ее там увидеть. Если, конечно, дядюшка разрешит вам осмотреть его коллекцию.

— Ах, в коллекции. Ну как же я сам не догадался! И трубку вы тоже там видели? Ту, из которых такими стрелами стреляют.

— Конечно. Очень любопытный экспонат. Осталась только одна. Раньше, до той кражи, что случилась два месяца назад, у профессора их было несколько. Я сейчас попрошу дядю показать вам его коллекцию.

И молодой человек сделал попытку встать с кресла. Следователь удержал его вежливым жестом:

— Нет, нет, благодарю вас, сэр. Не беспокойтесь. Видите ли, я только что имел честь осмотреть коллекцию профессора Хоупа. Она и в самом деле великолепна.

— Ну, тогда вы должны были видеть и трубку, и стрелу.

— Я с большим интересом осмотрел все экспонаты этого великолепного домашнего музея, — уклонился от прямого ответа лейтенант, стряхивая невидимую пылинку с рукава своего пиджака. — Ни одного не пропустил. Вы имеете в виду ту трубку, что висит… на буйволовой шкуре?

И, затаив дыхание, он ждал ответ.

— Да, именно она. Обратили внимание? По форме похожа на немного вытянутую манерку.

— Да, именно… Я сразу и не понял, что это такое, для чего применяется. А вот стрелы… Похоже, я их не заметил. Они где там помещены?

— Лежат в витрине за стеклом. Да вспомните, такие маленькие острия. Очень похожи на колючки. И на те стрелы, которыми стреляют из пневматических ружей.

— А, теперь припоминаю. А вы, по всей вероятности, видели такую стрелу, вынутую из руки несчастного, убитого во дворе, около вашего дома?

— Да, видел.

— Не правда ли, она очень похожа на те, что хранятся в музее профессора?

— Очень, — не задумываясь подтвердил молодой человек. — Никакой разницы. Абсолютно одинаковые, ну вот как пули от одного ружья.

Тут ему пришло в голову, что он слишком уж разболтался, напрашивались рискованные выводы, и Джек неуклюже попытался исправить сказанное:

— А впрочем, может, я и ошибаюсь. Просто мне кажется, что все такие стрелы похожи друг на друга.

— Наверняка похожи, — успокоил его лейтенант. — Думаю, все они изготовлялись по одному образцу.

На самом деле у него были на этот счет большие сомнения. Причем для таких сомнений имелись весьма важные причины.

Искоса взглянув на мрачное лицо своего собеседника, Гарри Гопкинс поспешил продолжить разговор, чтобы не дать Джеку времени задуматься над только что сказанным.

— Итак, вы сказали, что дом пронизан какой-то особой тревожной атмосферой. Что у вас ощущение нависшей над его обитателями опасности…

— Вот именно, — оживился Джек. — Понимаю, звучит это странно, но по-другому я не могу выразить свои чувства. Вы вправе меня высмеять, но другие слова мне трудно подобрать.

Лейтенант с пониманием кивнул головой:

— У меня нет ни малейшего желания высмеивать вас. Иногда действительно в самом воздухе висит что-то такое… тревожное…

— Господин лейтенант, в этом доме притаилась смерть, — вырвалось у Джека неожиданно для него самого.

— Смерть?

— Да. Именно смерть. Люди просто ждут, когда она унесет очередную жертву.

— И кто же, по-вашему, станет ее очередной жертвой?

— Дядя.

Брови лейтенанта приподнялись. Вот уж не ожидал!

— Профессор?

— Да, профессор Хоуп.

В голосе молодого человека прозвучала такая уверенность, что следователь был совершенно сбит с толку. Вряд ли это пустые выдумки.

— На чем основывается ваша уверенность? — поинтересовался лейтенант.

Джек открыл было рот, чтобы поведать следователю историю сломанной стрелы, но заколебался. Стрела — не выдумка больного воображения, стрела самый что ни на есть веский довод, но ведь он же дал дяде слово никому о ней не говорить. Дал слово! Нарушить его он не может. Приходилось молчать.

— Ну… я не знаю, — пробормотал он, избегая глядеть следователю в глаза. — Как вам сказать… Ничего конкретного. Знаете, эта тревога, нависшая над домом, ощущение угрозы… Впрочем, об этом я уже вам говорил.

От бдительного взора лейтенанта не укрылось замешательство молодого человека. «Значит, и этот что-то скрывает», — подумал он.

А Джек продолжал путаться в словах:

— Предчувствия… Вы верите в предчувствия, лейтенант?

Гарри Гопкинс не сразу ответил, наблюдая за дымом своей сигары. Пожав плечами, он произнес:

— О, если бы вы знали, во что только я не научился верить.

И решил сменить тему. Не стоит раньше времени пугать дичь. Но, разумеется, запомнил, что Джек Грэнмор знает намного больше, чем счел нужным сообщить следствию. При случае надо будет из него вытянуть все.

Конец беседы прошел совсем в другом духе. Джек стал осторожным, сдержанным в своих высказываниях. Его и так мучили угрызения совести, что он и без того сказал полицейскому больше, чем следует, злоупотребил доверием дяди.

В конце концов лейтенант признал себя побежденным, не сумев вытянуть из молодого человека больше никакой интересной информации. Ничего, для первого раза и так более чем достаточно.

— Мы еще не раз увидимся с вами, — сказал он на прощание.

— Со всем моим удовольствием, — ответил Джек. И он был искренен.

Вернувшись в полицейское управление, лейтенант Гопкинс вспомнил об одном из своих товарищей по оружию, которого злая судьба загнала после службы во флоте в Мексику, предоставив ему в виде сомнительного утешения неплохую должность в Главном управлении тамошней полиции.

Депеша, которую Гарри Гопкинс вечером того же дня отправил товарищу по оружию, была неприлично длинной. К счастью, лейтенант заплатил за нее не из собственного кармана.

Гарри Гопкинс не скучал в ожидании ответа на свою телеграмму. Ему было над чем подумать. И среди множества вопросов, требующих разрешения, одно из первых мест занимал следующий: каким образом Джек Грэнмор мог видеть в музее профессора Хоупа индейскую трубку, которую украли два месяца назад? А может, выпущенная именно из этой трубки стрела пресекла жизнь неизвестного человека? Из трубки, так таинственно исчезнувшей… Опасения за жизнь профессора, столь сумбурно выраженные Грэнмором, отошли на второй план в рассуждениях лейтенанта. Хотя нельзя сказать, что были оставлены им совсем без внимания.

XI. Идея Джека Грэнмора

Душевное состояние Кэй ухудшалось катастрофически.

Сердце Джека сжималось от всепоглощающей жалости, когда он видел ее исхудавшее лицо, слышал дрожащий, бесцветный голос. Ему хотелось крепко обнять испуганную, беспомощную девушку, защитить ее от окружающего мира, таящего неведомую, ужасную опасность. От прежней жизнерадостной Кэй осталась лишь бледная тень.

— Я боюсь, Джек, мне страшно, — шептала она, прижимаясь к плечу юноши, когда он провожал ее в комнату по полутемным, извилистым коридорам.

— Не бойся, малыш, все будет хорошо, вот увидишь, — успокаивал он девушку, изо всех сил стараясь, чтобы его слова звучали убедительно.

Когда за Кэй закрывалась дверь ее комнаты, Джек мог позволить себе стереть с лице искусственную беззаботную улыбку. Нет, он не верил, что все будет хорошо. Не мог поверить. И в бессильной ярости сжимал кулаки.

Вот это было самое плохое — сознавать собственное бессилие перед лицом той опасности, что притаилась в доме.

И эти долгие, страшные ночи! Он уже забыл, когда спал нормально. Каждую ночь он ненадолго погружался в горячечный, мучительный сон, не выпуская из рук заряженного револьвера, срываясь при малейшем подозрительном шорохе. И сознавал собственное бессилие. Как можно бороться с неведомым противником, который способен проникать сквозь запертые двери?

Наконец Джек решился поговорить с дядюшкой начистоту.

Из всех обитателей дома профессор казался самым спокойным. Казалось, страшные события не имеют к нему ни малейшего отношения. Когда Джек вошел к нему в кабинет, он занят был тем, что рассматривал через лупу какой-то небольшой заржавленный предмет.

— Очень любопытный экспонат, — произнес профессор, указывая лупой на лежащую перед ним невзрачную железку.

В данный момент Джека не интересовали никакие экспонаты, пусть даже самые любопытные, но профессор с энтузиазмом продолжал:

— Я уверен — четвертый век нашей эры, никак не позже.

Проигнорировав научные изыскания дяди, Джек без обиняков приступил к делу. Он выложил перед дядюшкой все свои аргументы, над которыми размышлял в долгие бессонные ночи. Сказал, что так дольше продолжаться не может. Что у всех нервы на пределе. Что Кэй…

Профессор с холодным интересом взглянул на племянника. У того создалось впечатление, что он сейчас возьмет свою лупу и примется изучать его с тем же вниманием, как и вот этот любопытный экспонат, дошедший до нас из четвертого века.

Джек замолчал, сбитый с толку. Да, нелегко беседовать с ученым аскетом. Имело ли смысл вообще начинать этот разговор?

— Я и не думал, что все это так тебя встревожит.

Джек громко проглотил слюну.

— Да не во мне тут дело… — попытался объяснить он.

— Да? А у меня создалось впечатление, что именно в тебе.

— Я же говорю — Кэй едва держится на ногах.

Профессор взял в руку лупу.

— Что ж, может, ты и прав. В таком случае уговори ее куда-нибудь уехать. Пусть немного отдохнет. Время года сейчас такое, что воздух Лондона вреден для здоровья. Да и недолго все это продлится. Я убежден, еще несколько дней, ну, может быть, недель — и все решится. И тебе тоже следует уехать.

— Об этом и речи быть не может, — решительно возразил Джек. — В такой момент мы не можем тебя тут оставить одного.

— Не можете? — Профессор вертел лупу в руках. — По правде говоря мне такой вариант не представляется наилучшим. А впрочем, как хотите. Не думаю, что тебе или Кэй грозит непосредственная опасность. Не было случая, чтобы «летучая смерть» ошиблась адресом.

— А как же тогда этот несчастный в саду?

Профессор задумчиво покачал головой.

— Ну, это, скорее всего, совсем другая история. И вряд ли она способна поколебать законы, которым подчиняется «летучая смерть». Нет, не думаю… Видишь ли, не было случая…

— Да какое дело мне до этого несчастного! — горячо возразил молодой человек. — Меня и Кэй беспокоит прежде всего твоя собственная судьба.

— Вот как? — Профессор задумчиво смотрел в окно. — Тебя и Кэй? Похоже, вы с ней обсуждали этот вопрос и пришли к одному решению?

Джек покраснел.

— Ну… не совсем так. Но мы с ней часто говорим на эту тему. Не сомневаюсь, она будет того же мнения, что и я.

— Как это ты сложно сформулировал… Ну да ладно. Так чего же вы хотите от меня? Что я должен сделать, чтобы перестать трепать ваши и без того издерганные нервы?

— Дядя! — вспыхнул Джек. — Над этим не стоит смеяться!

— Извини. Поверь, я не хотел тебя обидеть. Ну вот, сейчас я уже совсем серьезен и слушаю тебя со вниманием.

— Видишь ли, дядя, Скотленд-Ярд…

— О, — язвительно произнес профессор, — а мне казалось, что полицейскую тему мы с тобой уже обсудили.

— Я говорю о Скотленд-Ярде.

— И я тоже.

Джек в раздражении прикусил губу.

— Ну, как хочешь, но тем не менее там способны принять во внимание обстоятельства, которые полицейские нашего района просто проигнорировали. Они в состоянии понять те, несколько, как бы сказать, странные моменты, связанные с преступлениями в твоем доме. Например, лейтенант Гопкинс… Знаешь, он мне показался весьма умным и знающим специалистом.

Джек замолчал. Те аргументы, которые он собирался выложить перед дядюшкой, вдруг показались ему бледными, неубедительными.

— Что же ты замолчал? Я слушаю. Итак, этот лейтенант…

— Он мне показался очень умным, он смог бы понять правильно то, что ты захочешь ему сообщить, и сделать из полученной информации профессиональные выводы. Он сможет тебе помочь!

Губы профессора Хоупа скривились в презрительной гримасе.

— Ну, у меня такой уверенности нет. Не думаю, что он в состоянии понять все. Но согласен, многое сможет. Я тоже имел возможность заметить, что он человек неглупый.

Джек оживился.

— Ну вот, видишь! И если бы ты ему доверился, кто знает… Хотя я не уверен, что он захочет взять наше дело в свои руки.

И опять гримаса искривила губы профессора.

— А вот тут ты можешь быть спокоен. Он уже взял его, не дожидаясь нашего позволения.

Джек попытался убедить дядюшку рассказать следователю из Скотленд-Ярда о сломанной стреле. Наверняка это наведет его на верный след.

Профессор не соглашался. В своем упорстве он был несокрушим, как скала, о которую разбивались все доводы племянника. Когда ему надоело выслушивать уговоры Джека, он просто, без обиняков, напомнил племяннику, что тот обещал ему хранить в тайне это обстоятельство.

Джек стиснул зубы:

— Ну, если вы, дядя, считаете необходимым напомнить мне о моем честном слове…

Больше не о чем было говорить. Покидая кабинет, Джек с трудом удержался от желания выругаться самыми последними словами.

Если кому-то хочется добровольно сунуть голову в петлю… Если кто-то не слушает никаких доводов рассудка…

Джек весь дрожал от возмущения. Попробуй спаси этого старого упрямца! Да и он сам хорош — дал честное слово.

Забыв о своем хорошем воспитании Джек прикрыл за собой дверь со стуком, совершенно недопустимым по правилам хорошего тона. И оказавшись за дверью, все-таки не удержался и вполголоса выругался. И по лестнице спустился с грохотом. Лети оно все к черту!

— Джек!

В темной гостиной Джек с трудом разглядел в красном отблеске огня в камине свернувшуюся в кресле хрупкую фигурку.

— Джек! Что с тобой? Какая-то неприятность?

— А разве в этом доме может случиться что-то другое? — проворчал юноша.

— Да, ты прав, — прошелестел в ответ тихий шепот.

Джек взял себя в руки.

В неверном отблеске огня на него смотрело испуганное, невероятно истощенное личико. Вон как съежилась в кресле, бедная девочка!

— Извини, — Джек в раскаянии готов был провалиться сквозь землю. — Извини меня, сестренка. Нервы…

Кэй протянула кузену руку.

— Ну, что ты, не извиняйся, я же понимаю. И ничуть не обижаюсь на тебя. Нервы у всех нас натянуты до предела.

— Ну, я бы не сказал, что у всех, — покачал головой молодой человек. — Я бы не сказал.

— Ты имеешь в виду папу? Да, по его внешнему виду не скажешь, что у него нервы не в порядке.

— А есть ли у него они вообще? — вырвалось у Джека.

— Ну, что ты! Просто папа очень сильный человек. И не любит показывать, что делается в его душе. И маску невозмутимости он не снимает даже перед самыми близкими ему людьми. Джек, ты можешь немного посидеть со мной? Тут так пусто… И мне так… — Губы девушки предательски задрожали, она с трудом удержалась, чтобы не расплакаться в голос.

Горячая волна нежности залила сердце молодого человека. Он нежно погладил дрожащую ручку:

— Бедная моя малышка… Ну конечно же, я с удовольствием посижу с тобой. А почему так дрожит твоя рука? Тебе холодно?

— В последнее время мне всегда холодно, — тихо пожаловалась девушка. — Знаешь, с тех пор, как…

Джем заботливо закутал в плед вытянутые к огню маленькие ножки.

— Какой ты добрый, Джек! И такой внимательный ко мне.

— Глупости, — пожал плечами молодой человек. И вдруг отчего-то смутился. Чтобы скрыть смущение, он наклонился над ящиком с дровами. — И в самом деле, как-то зябко тут. Подброшу-ка еще полено. И придвину свое кресло к самой решетке камина.

— Джек… Только не смейся надо мной, но мне бы хотелось, чтобы ты сел поближе. Мне тогда как-то спокойнее…

Джек поспешил выполнить просьбу кузины. Она прикоснулась пальцами к его руке.

— Знаешь, я вот часто думаю… Не представляю, что с нами будет, если ты нас покинешь. Хотя понимаю, тебе следует это сделать.

— Глупости, — снова в смущении повторил Грэнмор. Ничего другого ему как-то не приходило в голову. — Даже и не говори об этом. Не для того я приехал, чтобы теперь бросить вас и бежать.

— Так ты не оставишь меня одну? Правда? — девушка решилась наконец поднять глаза, окаймленные удивительно длинными ресницами.

— Да, ведь я тебе уже сказал, — Джек пытался за напускной грубостью скрыть одолевавшую его жалость к кузине. — Ну как я могу оставить тебя одну теперь, когда… — он запнулся, — … когда тебе не хочется оставаться одной.

Тонкие пальчики сильнее сжали его руку.

— Знаешь, мне очень нравится, когда ты со мной так строг. Ты и в детстве частенько покрикивал на меня. Помнишь?

— Ну, это ты сочиняешь. Чтобы я осмелился на тебя прикрикнуть? Не было такого.

Джек боялся пошевелиться, боялся спугнуть робкую ручку.

— Да нет же, ничего я не сочиняю. Вот на этом самом месте, — девушка кивнула в сторону лестницы. — Ты был вождем команчей, а я не соглашалась быть львом. Ведь на мне было светлое платье, я его надела первый раз и очень боялась испачкать, если буду на четвереньках спускаться с лестницы. Да и упасть боялось, ведь спускаться пришлось бы задом. Как ты тогда на меня кричал! Обзывал трусихой, недотепой, салонной куколкой. Роберт тоже… тут ее голос предательски задрожал, — Роберт тоже рассердился на меня. Вы с ним были правы, я и в самом деле всегда была трусихой. Вот и теперь… Но что я могу поделать? Ведь я не виновата, что такая…

Джек Грэнмор задумчиво смотрел в огонь. Он тоже вспомнил эту сцену из такого далекого детства.

— Да, да, помню. Потом я долго не мог смыть с лица татуировку. Вместо акварели раскрасился тушью, чтобы лучше держалась. И она действительно очень хорошо держалась, — он даже рассмеялся, вспомнив об этом.

— А мое новое платье все равно было испорчено. И все из-за той самой туши. В наказание ты плеснул ею на мое новое платье.

— Какой же я был несносный… сорванец!

— О, ты еще не знаешь, каким несносным ты был! — подтвердила Кэй. — Сколько я от тебя перетерпела, сколько слез пролила! Но плакала только тогда, когда никто не видел. А то бы ты и вовсе задразнил меня: «плакса-вакса, трусиха несчастная». И никогда никому не жаловалась.

Полено в огне с оглушительным треском раскололось на две части. Далеко разлетелся сноп золотых искр.

Вздрогнув всем телом, Кэй со слабым криком инстинктивно прижалась к молодому человеку.

— Как я испугалась! Видишь, до сих пор осталась трусихой, и тут уж ничего не поделаешь.

— Не надо бояться, — он сжал ее тонкие пальцы.

— Нет, сейчас я уже не боюсь. И знаешь, что я хочу тебе сказать? Уже тогда, когда ты был вождем команчей… в коротких штанишках, обшитых бахромой, наверняка срезанной с обшивки какого-то дивана, уже тогда я чувствовала себя в безопасности под твоей защитой. И по всей вероятности, такое чувство осталось еще с тех времен, — тихо закончила девушка.

Они помолчали. Огонь в камине медленно догорал. Часы, стоящие на полу гостиной, мелодично пробили двенадцать.

Джек неохотно поднялся. Он один знал, как неохотно. Вот так бы просидел всю ночь…

— Пора. Тебе надо лечь спать.

Кэй послушно поднялась.

— Если бы ты знал, как не хочется мне сейчас идти в мою одинокую комнату! Я теперь до самого рассвета не гашу свет. Как-то не хватает духу остаться в темноте.

Ступив на лестницу, девушка пошатнулась. Джек невольно обнял ее, поддерживая. Она не возражала.

Дорога до комнаты Кэй оказалась намного короче, чем бы хотелось молодому человеку.

— Спокойной ночи, Джек.

Он сам не мог бы сказать, как получилось, что его губы нежно прикоснулись к ее щеке.

Девушка замерла на секунду, затем осторожно выскользнула из его объятий. Глаза, устремленные на кузена, горели ярким огнем из-под длинных шелковых ресниц.

— Джек, я не уверена… хорошо ли мы поступаем, что в такое время…

Укор, прозвучавший в голосе девушки, заставил молодого человека испытать угрызения совести. Хорош защитник! Воспользовался минутой слабости сестренки…

— Прости меня, Кэй. Прости, — он прижался губами к ее руке.

Она погладила его по склоненной голове.

— Нет, Джек, ты не так меня понял. Я не обиделась. Просто кажется мне, что все это не так просто… Спокойной ночи, Джек. — И она осторожно отняла руку.

Тихо стукнула дверь ее комнаты.

Сердце Джека радостно забилось. Она так тепло произнесла «Спокойной ночи, Джек». Похоже, не обиделась. И что значили ее последние слова?

В эту ночь Джек Грэнмор долго не мог заснуть, хотя на сей раз его не мучили никакие кошмары. Как только он закрывал глаза, перед ним сразу появлялось нежное, измученное лицо. Бедная малышка! Чего бы только он ни сделал, чтобы на это бледное личико вернулся прежний румянец и веселая, беззаботная улыбка!

…Фазанье перо никак не хотело держаться на лбу и то и дело съезжало на щеку, а что за вождь с перекошенным пером?

— Джек!

Ну вот, Кэй опять расхныкалась. Небось, снова из-за какого-то платья! Ну что за девчонка! Не завидую Роберту, маленькое удовольствие иметь такую плаксу-сестру.

Глухие удары участились и стали громче. Откуда у Роберта этот барабан?

— Джек!

Нить сонных образов внезапно перестала раскручиваться. Еще не совсем проснувшись, Джек резко сел в постели.

— Джек, ради Бога открой! Джек, открой!

Дверь сотрясалась под ударами маленьких кулачков.

Джек пришел в себя. Кэй! Кэй в опасности!

Одним прыжком он оказался у двери и повернул ключ.

— Кэй! Что случилось?

Было заметно, как дрожит тело девушки под красным шелком пижамы.

— Джек, в доме кто-то ходит!

— Кто?

— Не знаю, — зубы Кэй стучали от стреха. — Кто-то чужой ходит по дому. Я боюсь… Я не хотела будить папу…

Джек сжал в руке пистолет.

— Где он?

— Только что прошел мимо моей комнаты. Брался за ручку двери, пытался ее открыть. Я отчетливо слышала. А потом пошел по коридору вон туда…

Джек повернул выключатель в коридоре. Свет заполнил длинный узкий коридор. Но он был пуст.

— Может тебе показалось, малыш?

— Нет, — девушка дрожала мелкой дрожью не переставая. — Я слышала отчетливо, я не могла ошибиться. Тихо! — стиснула она руку кузена. — Слушай!

Где-то недалеко скрипнула ступенька лестницы. Вот еще. Похоже, по ней кто-то осторожно спускался.

— Подожди меня здесь! — бросил Джек и кинулся к лестнице.

Кэй не послушалось его и бросилась следом:

— Нет, ни за что на свете я не останусь одна!

Вдвоем они подбежали к лестнице. Она терялась во тьме, но некогда было искать выключатель — ступеньки внизу явственно скрипели под чьими-то шагами.

Джек кинулся вниз, перескакивая через несколько ступенек, Кэй за ним. Он слышал за собой ее учащенное дыхание.

На площадке лестницы Джек остановился, вглядываясь в темноту. И вдруг вздрогнул — в нескольких ярдах ниже бесшумно двигалась тень. Тень человека.

Горячий шепот ожег ухо:

— Ты видишь, Джек?

Джек поднял револьвер:

— Стой!

Неприятно резанул слух собственный дрожащий высокий голос. Кэй подумает, что он струсил!

— Стой! — крикнул он еще раз, уже увереннее, направив револьвер в сторону убегавшего человека. — Стой, буду стрелять!

Холодное железо оружия внушало уверенность в своих силах. Убегавший не реагировал на окрик.

Джек почувствовал, как тонкие пальчики Кэй впились ему в плечо.

— Стреляй! — в самое ухо шепнула девушка.

Джек заколебался. Стрелять в спину убегавшему? Он опять большими прыжками бросился за ним. Кэй не отставала, не выпуская рукав его куртки.

— Стой! Иначе стреляю! — опять крикнул Джек.

Убегавший не остановился. Эх, уйдет, не догнать! Вот сейчас пробежит мимо дверей кабинета профессора, а потом доберется до первого этажа и скроется в извилистом коридоре. Кэй, видимо, тоже поняла это.

— Стреляй! — уже не таясь крикнула она.

Джек нажал на курок. В последнюю долю секунды он опустил дуло револьвера, целя в ноги бежавшего. Грохнул выстрел. В ночной тишине он громом отозвался во всем доме.

Тень, не задержавшись, сбежала вниз.

— Еще! Еще раз! — Кэй трясла Джека за плечо. — Стреляй же! Наверняка это он убил Робби!

Джек вновь нажал на курок, но выстрела не последовало.

— Стреляй же! Почему не стреляешь? Он всех нас поубивает! О, как мне страшно!

Джек опять попытался выстрелить, но ничего не получилось.

— Пистолет заклинило! — крикнул он, вырвавшись от Кэй, и бросился вниз. — Я его и так догоню!

Схватив пистолет за дуло — на худой конец им можно оглушить преступника! — Джек кинулся вдогонку за убегавшим.

Тот, однако, воспользовался заминкой и здорово успел опередить преследователя. Вот он уже у черной лестницы…

Джек напряг все силы. Когда-то он был неплохим спринтером, но сейчас противник превосходил его на целый класс.

По металлическим ступенькам Джек сбежал в одиночестве. Распахнутая настежь дверь в сад — значит, неизвестный выбежал из дома. Яркий свет горящей на террасе лампы позволил осмотреть все вокруг. Никого.

Скрипнула дверь. В потоке яркого света появилось блестящее морщинистое лицо цвета старой меди. В руке Джон Кетлок неумело держал огромный допотопный револьвер.

— Что случилось, сэр?

Джек с трудом хватал воздух открытым ртом, никак не мог отдышаться после стремительной гонки.

— Кто-то… кто-то выбежал в эту дверь, — он указал рукой на распахнутую настежь дверь. — Кто-то чужой был в доме…

Вместе с Джоном они выскочили наружу. Под ногами зашелестели опавшие листья. Калитка тоже была распахнута. Джон запер ее на засов и потом еще на ключ, достав его из кармана. Повел вокруг длинным дулом револьвера:

— Здесь никого нет.

Это было и без того ясно. В садике перед домом негде было бы укрыться.

Они вернулись в дом. Джон попытался засунуть свой музейный револьвер в карман, но это было нелегко сделать — длинная деревянная рукоятка не помещалась.

— Странно это, — пробурчал он себе под нос.

— Что странно? — спросил Джек.

Индеец не ответил.

Сьюзен уже успела натянуть свой накрахмаленный чепец.

— Святой Патрик! — причитала старушка, сжимая свои сморщенные ручки. — Опять бандиты! Они нас всех тут поубивают! Кто это был, Джон?

Индеец лишь молча пожал плечами.

— Но они убежали из нашего дома? — допытывалась старушка.

Индеец опять молча кивнул.

— Слава Богу! — и старая домоправительница принялась запирать входную дверь на все замки и цепочку.

— Калитка опять была открыта, — пробурчал, ни к кому не обращаясь, индеец.

Старушка очень переполошилась:

— Ведь я же сама напомнила о том, чтобы ее заперли, а потом лично проверила, заперта ли. Два раза проверила, никак не меньше. Кто же ее отпер?

В ответ индеец лишь пожал плечами, а потом так же, ни слова не говоря, удалился к себе.

Старушка, естественно, не могла отнестись равнодушно к такому обращению с ее особой.

— И когда это страшилище научится разговаривать по-человечески? — гневно воскликнула она. — Рот ему трудно раскрыть, молчит, ну ровно мумия какая…

Джек беспокоился о Кэй и поднялся наверх, чтобы посмотреть, как она себя чувствует. Опять такое потрясение для бедной девушки, и без того смертельно напуганной.

Девушку он нашел съежившейся в кресле. Рядом с ней стоял отец, держа руку в кармане халата. Карман сильно оттопыривался.

Профессор вопросительно посмотрел на племянника:

— Убежал?

— Исчез, не оставив никаких следов.

Об открытой калитке молодой человек решил не говорить, ведь это еще больше взволнует Кэй. Впрочем, профессор не стал расспрашивать о подробностях.

— Этого следовало ожидать.

Он вынул руку из кармана и из стоящего на столе серебряного ящичка достал сигарету.

— Закуришь? — он пододвинул к племяннику ящичек. — В эту пору сигарета, пожалуй, будет приятнее сигары.

— Спасибо, с удовольствием.

— Я тоже закурю, — Кэй протянула руку за сигаретой.

Профессор в удивлении вскинул брови. Ему еще не приходилось видеть, чтобы дочь курила.

— Просто, сегодня я немного понервничала, — виновато прошептала девушка. — Надеюсь, сигарета поможет мне успокоиться.

Ни слова не говоря профессор подал дочери огонь. Та жадно втянула в себя дым и тут же, поперхнувшись, сильно раскашлялась. Так сильно, что на глазах даже выступили слезы.

— Это с непривычки, — бесстрастно отметил профессор.

— Ты прав, папа, — согласилась Кэй, но сигареты не бросила.

Все трое некоторое время молча курили. Джек присел на широкий подлокотник кресла.

— Как ты думаешь, дядя, кто это мог быть? — решился он наконец задать вопрос.

Профессор следил за колечками дыма, поднимающимися к потолку.

— Кто знает… тень, ты ведь сам так сказал.

— Эта тень топала и шумела, как слон в посудной лавке.

— О! — удивился старый джентльмен, — прямо как слон?

— Во всяком случае достаточно громко, если сумел разбудить Кэй. Насколько я помню, раньше ее не так-то просто было разбудить.

Профессор посмотрел на дочь:

— Он и в самом деле тебя разбудил?

— Да. Он дергал за ручку моей двери, пытаясь ее открыть.

— А ты уже спала?

— Не знаю. Кажется, задремала. А тот крепкий сон, о котором вспомнил Джек, относится к временам давно прошедшим. Я и сама забыла, что когда-то спала действительно каменным сном.

Профессор с пониманием кивнул.

— Ничего удивительного. В последнее время обитатели этого дома забыли, что такое спокойный сон. И все-таки странно…

— Что странно, дядя?

— То, что ночной гость был таким шумным. Те, кого я имею в виду, умеют двигаться бесшумно.

Джек улыбнулся вымученной улыбкой:

— Духи индейцев племени майя?

— Ах, нет… Не только духи умеют ходить бесшумно. Даже в чужом доме, — добавил задумчиво профессор и, отогнув рукав халата, выпростал из-под него часы. — Однако! Не мешало бы еще хоть немного поспать.

Джек глазам своим не поверил, увидев на запястье дядюшки часы с браслетом. И когда только он успел их надеть? Ведь этот браслет так непросто запирается. А, может, дядюшка так и спит с часами на руке? Впрочем, какое это имеет значение? Разные причуды бывают у ученых мужей, может, и не снимает их ни днем, ни ночью.

Кэй судорожно вцепилась в руку кузена, когда он провожал девушку до двери ее комнаты.

— Ты так крепко спишь! Уж я стучала, стучала к тебе! Меня тысячу раз могли бы убить, пока ты соизволишь проснуться! — мягко укоряло она кузена.

Тот виновато оправдывался:

— Я и сам не могу понять, как оно получилось… Обычно я сплю очень чутко. Наверное, потому, что столько ночей не спал толком… — Джек запнулся. Не хватало еще жаловаться. Кэй может подумать, что он ее упрекает за все, происходящее в доме.

Кэй развеяла его сомнения. Она не упрекала, не сердилась. Она все понимала. Слегка прижавшись к плечу молодого человека, девушка нежно прошептала:

— Мой бедный мальчик, ты страшно измучен. Я все понимаю. Так измучен, что я даже не смею просить тебя… а я хотела…

— Да нет же, малыш! Не преувеличивай. И скажи мне, о чем ты хотела просить? Для тебя я готов на все!

Девушка крепче сжала его руку своей холодной, дрожащей ручкой.

— Понимаешь… — неуверенно начала она. — Понимаешь… после того, что сегодня случилось… я себя не помню от страха. Если бы ты мог… Если тебе не очень трудно, не ложись сразу спать, ладно? Хоть немного почитай перед сном… Не спи, ладно? Совсем немного, пусть у тебя горит свет. Я буду знать, что ты не спишь, — она крепче прижалась к молодому человеку, — и мне будет спокойней. И я смогу заснуть. Не сердись на глупую сестренку, но я как была трусихой, так ею и осталась, ничуть не поумнела. И ничего не могу с этим поделать. — Кэй виновато вздохнула.

Джек прикрыл ладонью ее холодные пальчики:

— Ну, конечно же. Хочешь, я в эту ночь совсем не буду спать? Хоть до утра буду читать.

Кэй энергично помотала головой. В блестящих длинных волосах мерцали отблески лампы.

— Нет, нет, ни за что! Да и нет необходимости. Самое большое — четверть часика. Обещай мне!

Он клятвенно обещал.

— Спасибо. Спасибо тебе, милый, за все. Спокойной ночи.

И поднеся к губам кузена душистую ручку, девушка скрылась за дверью.

Тихо щелкнул замок.

Джек медленно возвращался к себе наверх. Бедная, бедная маленькая сестренка!

Когда он одолевал последние ступеньки, ему вдруг послышалось, что внизу осторожно скрипнула дверь. Джек остановился и внимательно прислушался. Нет, послышалось. Ничто не нарушало ночную тишину.

— У меня уже слуховые галлюцинации, — пробормотал молодой человек. — Слышу то, чего нет, а когда надо действовать, сплю как сурок. Хорош защитничек!

Ему вдруг очень захотелось пить. Налил воду из графина, но она показалась ему тухлой, и после первого глотка он с отвращением плюнул. «Надо будет напомнить камердинеру об его обязанностях», — раздраженно подумал Джек.

Но не будить же сейчас прислугу! Они все, небось, только успели заснуть после недавней тревоги.

Джек прошел в ванную. В открученном кране долго булькало, наконец полилась тоненькая струйка. Пришлось долго ждать, пока пойдет более холодная вода. Не дождавшись, Джек с отвращением напился еще теплой.

Вернувшись в комнату, он решил для верности не ложиться в постель — может заснуть ненароком, вон как раззевался, чуть не разорвал рот.

Джек сел в кресло, удобно вытянул ноги и стал вспоминать недавние события этой ночи.

Несомненно, в дом проник злоумышленник. И его было нетрудно поймать, будь он, Джек, немного порасторопнее. И заставить голубчика во всем признаться. Глядишь, и разгадка бы… Постой, а что же случилось с пистолетом? Отказал в самый нужный момент. А когда перед сном проверял его, все было в порядке. Ну-ка посмотрим…

И Джек полез за пистолетом. Карман был пуст. Что за дьявольщина? Ведь он хорошо помнит — возвращаясь к себе, сунул пистолет в карман. Куда он мог подеваться, черт возьми? Может, все-таки забыл его на столике внизу? Или оставил на кресле?

И Джек опрометью выскочил из комнаты. Не хватало еще потерять пистолет! Остаться беззащитным в этом доме, полном опасности!

Пробежав по темному коридору, он выбежал на площадку лестницы. Здесь было светлее, не все лампы в доме погасили. В их свете, еще не спустившись с лестницы, он заметил на полированной поверхности столика черный предмет и с облегчением перевел дыхание.

«Какой же я растяпа, в такой момент позабыть о пистолете!» И Джек жадно схватил оружие.

Вернувшись к себе в комнату, он разобрал пистолет на части, пытаясь понять, почему же в решающий момент отказал механизм. Все оказалось в полном порядке.

Джек зарядил пистолет. Пуля легко вошла в ствол. В чем же дело? Была осечка?

Внимательно осмотрел верхний патрон в магазине. На безукоризненно гладкой поверхности капсюля ни малейшего следа от удара бойка. Джек нажал на курок. Боек вел себя, как положено. Еще и еще раз нажал на курок. Каждый раз боек исправно ударял.

Промучившись полчаса с пистолетом, Джек не нашел никакой причины неисправности.

Молодой человек пожал плечами — что ж, и у автоматов случаются фантазии. Если пистолет откажет еще раз, он просто выбросит его к чертовой матери и купит себе надежный кольт. Тот уж не преподнесет никаких сюрпризов.

А вдруг этот еще раз откажет?! Джеку стало жарко при одной мысли о том, что может случиться в таком случае. Пока же ничего другого не оставалось, как положиться на старое оружие.

Зарядив пистолет, он поставил его на предохранитель и положил не столик, чтобы был под рукой.

Взяв в руки книгу, Джек попробовал заставить себя немного почитать. Буквы расплывались перед глазами.

«Какой же я все-таки слабак! Ну и что, что спать хочется! Ни за что не поддамся сну!»

И тут же заснул каменным сном.

XII. Куда делась пуля?

Джек чувствовал себя очень неловко. Минувшая ночь лишило его остатков всякого уважения к собственной персоне. В самом деле: спит тогда, когда необходима его помощь; промахивается, стреляя в цель, которая находится от него в нескольких шагах; засыпает, обещая не спать и беречь покой дома… Да при таком защитнике самый нерасторопный преступник в два счета всех их поубивает!

За завтраком Кэй ничего не ела, возвращала блюда нетронутыми.

— Нервы, — коротко объяснила она, когда Джек сделал ей замечание. — Ни кусочка не могу проглотить. А ты ешь, не бери с меня плохой пример.

Джека не надо было уговаривать. Ему-то нервы не испортили аппетита. Он сметал с тарелок все. Пожалуй, ночные волнения только способствовали его аппетиту. Даже немного неудобно было столь жадно пожирать все подряд, особенно, когда рядом сидела бледная, грустная Кэй, не съевшая ни кусочка, но что он мог с собой поделать? Просто волчий аппетит какой-то…

Наконец, наевшись, он стал неторопливо пить чай.

— Чем ты думаешь заняться после завтрака? — спросил Джек кузину.

— Еще не знаю. — Девушка грустно смотрела в окно. — А, впрочем, не все ли равно? — закончила она безнадежным тоном.

Джек поставил пустой стакан.

— Скажи, пожалуйста, ты не очень будешь бояться, если я на часок уйду из дома?

Кэй подняла длинные ресницы. В глазах метнулся страх:

— А тебе обязательно уходить? Какие-то дела в городе?

— Да, — и поспешил добавить, боясь, что она попросится пойти вместе с ним. — Мне хотелось бы навестить одного старого друга.

— Тогда иди… разумеется, иди. Я не буду бояться. Днем я не боюсь…

— Я постараюсь поскорее вернуться.

— Не торопись, милый. Впрочем, сегодня у нас, как видно, день прогулок. Папа тоже с самого утра ушел в город.

Джека больно ударил по сердцу глухой, безнадежный звук ее голоса. Бедная девочка, она очень боится одна оставаться в доме. Но другого выхода не было. В конце концов его выход в город связан был и с ее безопасностью.

— Не волнуйся, малыш, все будет хорошо. — Он нежно погладил маленькую ручку, бессильно лежащую на скатерти стола.

Кэй не отдернула руки, но у Джека создалось впечатление, что девушка его даже не слышала, мыслями унесясь куда-то далеко.

Выходя из дома, Джек чувствовал себя чуть ли не преступником. И когда приблизился к большому кирпичному дому, невольно, опять же как преступник, огляделся. Да, что ни говори, а он вел себя не вполне лояльно по отношению к своим близким.

Часовой в блестящем шлеме беспрепятственно пропустил молодого человека внутрь. Джек немного приободрился, ступая по коридорам, покрытым пушистыми дорожками. Он почему-то представлял себе это учреждение совсем другим, а тут чистота, даже некоторый уют, ну и отсутствие излишней официальности.

— Ах, это вы! — При виде вошедшего лейтенант Гопкинс быстро сунул в коричневую папку какую-то бумагу.

Впрочем, не так быстро, чтобы Джек не успел рассмотреть, что это была каблограмма. Причем каблограмма такая длинная, какой молодому человеку еще не довелось видеть в своей жизни.

Джек сразу приступил к делу и без обиняков высказал свое предложение.

Лейтенант слушал внимательно. Ни разу не прервал. Джек так и не понял, удивило ли следователя его предложение или тот принял его как должное. На бесстрастном лице Гарри Гопкинса не отразилось никаких эмоций.

— Гм… — произнес лейтенант, выслушав посетителя и, как всегда, глядя тому прямо в глаза. — Согласитесь, предложение несколько необычное…

— Но ведь речь идет о жизни людей! — горячо возразил Джек.

Лейтенант Гопкинс улыбнулся:

— Ваши подозрения… как бы это сказать? Вы, по всей вероятности, уверились в своих подозрениях, не так ли?

— Нет, господин лейтенант. Тут дело не в подозрениях, — виновато проговорил Грэнмор. — Видите ли, я…

— … вы тогда не сказали мне всего? — подхватил лейтенант, но в его голосе не прозвучало и намека на укор. — Скажете сейчас?

— Увы! Не могу. Поймите же, ведь я дал слово!

— Да, да, я понимаю. Но ведь бывают обстоятельства…

Деликатный стук в дверь прервал следователя.

— Извините.

Лейтенант вышел в коридор, притворив за собой дверь.

— Разрешите доложить, сэр… — Неприметный человечек в светлом плаще сдал рапорт.

Лоб лейтенанта прорезала глубокая вертикальная морщина.

— Вы в этом уверены?

— Полностью.

— Ну что ж, вот значит, как… — Лейтенант задумчиво смотрел вслед светлому плащу, пока тот не скрылся за поворотом коридора.

Услышанное только что чертовски осложняло дело. Или проясняло его? Все зависело от того, с какой точки зрения на это дело взглянуть.

Лейтенант вернулся в свой кабинет.

— Как вы думаете, — спросил он Грэнмора, — я могу рассчитывать на приглашение хозяина дома?

— Боюсь, что нет, — в замешательстве ответил тот. — Но если вы прибудете, дядя возражать не будет. Не будет мешать. Я уверен… я почти уверен в этом.

Лейтенант повертел в пальцах карандаш.

— Допустим, препятствовать не будет. Но как поселиться в доме без согласия хозяина?

Джек беспомощно смотрел на следователя.

— Не знаю. Но очень желательно…

— Видите ли, ведь это зависит не только от меня. Впрочем, я сделаю все, что в моих силах.

Джек горячо поблагодарил и удалился, исполненный оптимизма.

Значительно меньше оптимизма проявил Генри Дрейк.

— И это вы называете действовать в шелковых перчатках, лейтенант?

Следователь повторил начальству информацию, полученную от агента в светлом плаще.

Лицо Генри Дрейка омрачилось.

— Хорошенькая история! Как вам это пришло в голову?

— Просто я ищу концы нити.

Начальник нервно барабанил пальцами по столу.

— Итак, у молодого Хоупа были карточные долги. И большие?

— Пока мы обнаружили несколько сот фунтов. Но я не уверен, что это все.

— Ну и ниточка! — с неудовольствием пробурчал начальник. — Она может завести нас Бог знает куда!

— В том числе и в тупик!

Марш, который выстукивался пальцами по столу, ускорил свой темп.

— И вы совершенно уверены, лейтенант, что ошибка исключается — незадолго до смерти молодого Хоупа в доме разразился скандал?

— Совершенно уверен, — улыбнулся Гарри Гопкинс. — Видите ли, наш агент Брэдли пользуется большим успехом у прекрасного пола, а в доме профессора работает хорошенькая горничная…

— Понимаю. Вы приказали ему представить рапорт в письменном виде?

— Приказал.

— Олл райт. В таких случаях все должно быть застегнуто на последнюю пуговицу. Хотя… — Генри Дрейк потер рукой лоб, — хотя именно профессор первым выразил сомнение в естественной смерти сына. Ведь доктор официально признал причиной смерти молодого человека аневризм сердца.

Лейтенант презрительно поморщился.

— А, доктор! Нельзя забывать, сэр, о краснокожем слуге. Вот кто наверняка знает больше, чем позволил выжать из себя. Да и другие тоже. Например, мисс Кэй. Или та же Кэт, горничная, о которой я уже упоминал. Последняя так прямо утверждает, что в смерти сына виноват сам профессор.

— Как это? — вздрогнул сэр Дрейк.

— Нет, нет, не то, что вы думаете, сэр. Просто молодая особа считает, что, устроив разнос сыну, профессор тем самым подвел молодого человека к смертельной черте.

— Ну, это ведь одни инсинуации, не так ли? — пожал плечами начальник.

— Разумеется, это не более, чем предположение. Но давайте сопоставим факты. Начнем с конца. Итак: трубка для стрельбы отравленными стрелами исчезает после смерти неизвестного. Яд, не оставляющий следов в организме человеке. Неожиданная смерть молодого Хоупа. Ссора с профессором накануне. Карточные долги покойного. Встреча последнего с профессором Вильямсом. Пропажа некоторых экспонатов из коллекции профессора Хоупа. Появление некоторых экспонатов в коллекции профессора Вильямса…

— Что? — вздрогнул начальник. — Вам удалось это установить?

— Вот именно. И еще прошу принять во внимание заявление профессора Хоупа. О том, что его ничто не остановит. Ничто! Понимаете, сэр? Он готов на все, чтобы обеспечить безопасность своей коллекции. Впрочем, тут главное — не заявление, а факты. И не только несчастный, убитый на территории недвижимости профессора. Известно ли вам, что профессор Хоуп окружил свои владения такой защитной установкой, которая сама по себе уже является потенциальным убийством? Ток высокого напряжения, знаете ли, без всяких там предосторожностей. И вот, если мы теперь предположим… разумеется, это чисто теоретическое предположение… если мы предположим, что молодой Хоуп для оплаты своих карточных долгов позаимствовал кое-что из коллекции своего отца и продал это кое-что профессору Вильямсу…

— Так, так, — отозвался Генри Дрейк, внимательно изучая малахитовое пресс-папье. — К каким же выводам вы пришли, выдвинув подобное предположение?

— Да ни к каким. Кроме одного: приняв предложение Грэнмора, мы скорее сможем найти искомый конец нити.

— Но ведь то, что утверждает Грэнмор, никак не укладывается в вашу теорию, лейтенант!

— У меня нет никакой теории. Я придерживаюсь только фактов.

— А кто он такой, этот Грэнмор?

— Он приходится профессору Хоупу племянником.

Генри Дрейк задумался.

— Ну, что ж… Риск, конечно, остается, но на худой конец имеется смягчающее нашу вину обстоятельство. Ведь племянник есть племянник, что ни говори. Итак, лейтенант, разрешаю вам прямиком отправиться в пасть льва, — пошутил он без особого успеха. — И очень надеюсь, что вы будете осторожны. И не заварите там кашу… Во всяком случае, надеюсь, что каши будет не больше, чем этого потребуют обстоятельства.

— Ну, это уж как придется, сэр.

Нажимая на кнопку звонка у двери дома профессора Хоупа, Генри Гопкинс чувствовал на душе неприятный осадок. Не по нраву ему были такие двусмысленные положения, в котором предстояло оказаться. Ну да что поделаешь?

Во время разговора со следователем лицо профессора более, чем обычно, напоминало одну из коллекционных масок, украшающих стены его кабинета.

— Разумеется, весь мой дом в распоряжении органов нашего британского правосудия. Боюсь только, что вам, сэр, придется испытать некоторые неудобства.

Лейтенант заверил хозяина дома, что удовольствуется самым скромным уголком, который сочтут возможным предоставить в его распоряжение, и никаких неудобств не будет испытывать. «Скромным уголком», впрочем, оказалась весьма удобная комната для гостей.

За ужином хозяйские обязанности исполняла Кэй. Профессор отсутствовал. В последнее время это стало правилом. Кэй была к гостю очень внимательна. «Слишком внимательна», — подумал Джек.

За столом велся оживленный разговор. Не сразу Джек сообразил, что это происходит без всякого участия с его стороны. Как выяснилось, лейтенанту было о чем порассказать. И рассказывать он умел. Причем с совершенно неподражаемым юмором, юмором весьма изысканным, в самом что ни на есть великосветском духе.

Даже Кэй смеялась! Да, да, несколько раз девушка рассмеялась. Правда, смех ее был тихий и робкий, но искренний, от всего сердца, а не просто из вежливости. Девушка раскраснелась, ее глаза блестели из-под длинных ресниц. И устремлены были эти глаза отнюдь не на Джека!

Джек мрачнел все более. Он сидел угрюмый и почти не поднимал головы. Лишь изредка бросал украдкой взгляд на необычайно оживленное личико Кэй. Нет, в обществе его, Джека, Кэй никогда не была так оживлена.

А лейтенант! Надо признать, с горечью констатировал Джек, лейтенант был мужчина что надо. Как раз из тех, которые особенно нравятся женщинам. Но кто бы мог подумать, что Кэй, умная, гордая Кэй в первый же вечер потеряет голову?!

Они же, похоже, совсем забыли об окружающих и заняты были только собой.

Джек с облегчением вздохнул, когда мучительный ужин подошел к концу.

Трудно сказать, чем бы закончился этот вечер, но, к счастью, Кэй сразу же удалилась в свою комнату.

Мужчины перешли в курительный салон. Лейтенант бросил взгляд на приоткрытую дверь.

— Пожалуй, тут нам будет удобнее, — он направился к столику в самом дальнем углу комнаты.

Молча закурили. Джек честно старался подавить в себе враждебное чувство, которое он стал испытывать к лейтенанту.

Гарри Гопкинс опять бросил настороженный взгляд на дверь и целиком предался наблюдению за конусом пепла, который постепенно увеличивался на конце его сигары. В молчании прошло несколько минут. Прервал его лейтенант, заговорив небрежным тоном, не повышая голоса:

— Вот что я вам хочу сказать. До ужина мне удалось осмотреть место, где, по вашим словам, находилась таинственная тень в тот момент, когда вы в нее выстрелили.

— И что же? — не очень любезным тоном поинтересовался Джек.

— В том-то и дело, что ничего! Я не нашел даже следа от выпущенной вами пули.

И помолчав, добавил:

— Впрочем, я не нашел следа от нее не только в этом месте.

— Может быть, вы не очень внимательно искали? Или не там, где надо?

— Искал я внимательно. И осмотрел всю площадку, да еще часть коридора.

— Нет, в тот момент он точно в коридоре не был.

— Тэк-с, — лейтенант проследил за улетучивающимися колечками дыма. — Скажите, а вы точно стреляли в направлении первого этажа?

— Разумеется.

Лейтенант стряхнул пепел.

— Признаться, не люблю, когда пули исчезают. Вот так, просто растворяются в воздухе. А может быть, вы все-таки в него попали?

— Я не заметил никаких следов крови.

Следователь задумался.

— Странно… Послушайте, если не ошибаюсь, вы говорили мне, что при втором выстреле пистолет дал осечку? Вы установили ее причину?

— В том-то и дело, что никакой причины я не нашел, хотя с этой целью разобрал пистолет.

— Вы разобрали механизм?

— Да, ночью у себя я, не торопясь, разобрал пистолет и не обнаружил в механизме никакой неисправности.

— Пистолет у вас с собой?

Джек вынул орудие из кармана и, ни слова не говоря, подал его следователю.

Тот сам проверил его. Патроны выскакивали из бокового отверстия и один за другим, с легким стуком падали на стол.

— И в самом деле, все в порядке, — сказал лейтенант, заряжая пистолет. — Может, тогда у вас патрон перекосился? Бывает иногда.

— Не похоже. Я же проверял.

Лейтенант криво усмехнулся:

— Значит, колдовство?

Джек пожал плечами:

— Да я и сам не нахожу никакого объяснения.

— А вы проверяли сразу же после осечки?

— Ннет… Но вскоре после этого.

— И все это время пистолет был при вас?

Опять легкая заминка.

— Ннет… Я забыл его на столике. Сам удивился, когда это я его туда положил? Зачем…

— Кто-нибудь, кроме вас, прикасался к нему за это время? — не очень вежливо перебил его лейтенант.

— Не думаю. Уже у себя в комнате я обнаружил, что пистолета нет в кармане. Пришлось снова спуститься на первый этаж.

— А сколько прошло времени?

Джек задумался.

— Да не очень много. Вряд ли за это время можно было успеть что-то в нем подправить… А вы предполагаете…

Лейтенант махнул рукой.

— Да нет, я ничего не предполагаю. Только мне не нравится, когда исчезают пули, пистолеты дают осечку без всяких видимых причин и происходят прочие загадочные истории.

XIII. В жертву Богине-Матери

Джек с наслаждением вытянулся в постели. Наконец-то он может позволить себе спокойно заснуть, ни о чем не думая. Первая такая ночь в этом доме.

Он выключил свет. И это тоже он мог позволить себе первый раз — спать, как и положено, в темноте.

Как это сказал лейтенант? Что он, лейтенант, ничего такого необыкновенного не чувствует в атмосфере дома? Посмотрим, как он запоет, проведя в этом доме несколько дней… и ночей.

Перед глазами появилось лицо Кэй. Разрумянившееся, оживленное. В этот вечер она была сама на себя не похожа.

Сердце укололо жало ревности. Кто бы мог предполагать в этой девушке такое кокетство? Первый раз видит мужчину и…

Надо же, рассчитывал сразу заснуть мертвым сном, а тут ворочается с боку на бок и сна ни в одном глазу! Нет, человек, конечно, имеет право флиртовать с кем ему нравится. А как похорошела кузина, как блестели ее глаза…

Джек и не заметил, как заснул, но и во сне вновь и вновь переживал все перипетии мучительного ужина.

… Джек сел в постели, пытаясь сообразить, видел ли он сон, или этот звук слышал наяву. Но раз проснулся, наверное, что-то же его разбудило?

Он попытался раскрыть заспанные глаза. Это было нелегко. И вздрогнул.

Вот опять этот звук. Доносится откуда-то снизу. А что за звук — не поймешь. Какой-то прерывистый шум и вроде бы приглушенный, тихий стон.

Джек соскочил с постели, ощупью пытался отыскать пистолет и фонарик. И только, найдя их, сообразил, что проще было включить свет. Включил. Мягкий поток света из-под алебастрового абажура подействовал успокоительно. Вроде тихо. Показалось? Нет, вот опять какой-то шум. А, может, это опять бродит таинственный вчерашний гость?

Молодой человек осторожно приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Непроницаемая темнота, все лампы были выключены. Нажал на кнопку ручного фонарика. Ослепительный луч белого света разрезал темноту на две части, отогнал ее от стен.

В коридоре было пусто.

Что делать? Может, просто-напросто кто-то из слуг простонал во сне?

Шум послышался опять, на сей раз более отчетливый. Он явно доносился с первого этажа. И, похоже, из кабинета дяди. Или откуда-то поблизости.

Наверное, стоит разбудить лейтенанта. Правда, его комната находится в другом конце коридора…

Новый, на этот раз совершенно отчетливый шум положил конец колебаниям. Надо торопиться! Что-то происходит нехорошее, не дай Бог, опять…

С лестницы Джек скатился кубарем и остановился у дверей кабинета профессора. Не оставалось никаких сомнений. Шум доносился именно отсюда.

Взведя курок, Джек рванул за ручку двери. Дверь открылась. Плохо дело! Ведь дядюшка всегда так тщательно запирал эту заветную дверь на ночь, особенно после истории со сломанной стрелой.

Свет фонарика вырвал из темноты угловатые очертания предметов, обежал всю комнату. В ней никого не было. Стояла мертвая тишина.

Что все это значило? Ведь он же явственно слышал подозрительный шум. Как поступить? Разбудить лейтенанта? А если все это окажется ложной тревогой? Нет, какая же ложная, ведь дверь была не заперта.

И вдруг холодная дрожь волной прошла по спине. Через железную дверь, ведущую в музей, донесся отчетливый звук. Как будто что-то волокли по полу. Вот опять…

Судорожно сжав в руке пистолет, Джек нерешительно протянул руку к двери. Он чувствовал, как все лицо покрылось холодным потом. Опустил руку. Им овладела какая-то странная нерешительность. Представил себе, как в темной, полной неведомых опасностей комнате он столкнется с воплощенным в камне жутким кошмаром… Нет, это было сильнее его. Вспомнил: «Есть многое на свете, что и не снилось вашей мудрости…»

За железной дверью послышался приглушенный стон, постепенно перешедший в хрип. Убивают там кого-то, что ли?!

Не трус же он, в самом деле! Стоять здесь, когда там, в двух шагах…

А что происходит там, в двух шагах? Джек никогда не был трусом и, не раздумывая, кинулся бы на помощь против любых врагов. Вот в том-то и дело — против любых обычных врагов, а тут действуют необычные, мистические силы, духи, проникающие сквозь стены, кошмарные каменные изваяния!

Чепуха! Усилием воли преодолев охватившую его слабость, прикусив до крови губу, он нажал на стальную ручку. Массивная плита двери бесшумно отошла в сторону.

Выходит, и эта дверь была не заперта?

Не было времени задуматься над этим. Яркий луч электрического фонарика пересек чей-то силуэт.

— Кто…

Не успел договорить. Сильный удар по плечу чем-то твердым вышиб из руки фонарик. Падая, он осветил противоположную стену, лизнул ярким лучом кусок заблестевшего, как полированное серебро, пола. Жалобно прозвенело разбитое стекло. Комната опять погрузилась в темноту.

— Стой! — отчаянно крикнул Джек, направив пистолет куда-то в темноту. — Стой!

Звук собственного голоса показался ему чужим и слабым.

Где-то сзади скрипнул паркет под чьими-то шагами.

Стремительно обернувшись, Джек попытался рассмотреть в непроглядном мраке, кто там. Густая, непроницаемая темнота.

А вот кто-то налетел на стол в кабинете дяди.

— Стой! Стреляю, сто тысяч чертей! — заорал Джек, кинувшись к угадываемой двери.

Насыщенная ужасом тишина становилась невыносимой. Насколько легче станет, когда ее разорвет гром и вспышка выстрела! С трудом удержал себя, чтобы не нажать на курок. Стрелять вслепую не имело никакого смысла.

Джек прислушался. Теперь тишину ничто не нарушало. Из кабинета тоже не доносилось ни звука. Сбежал? Вот и хорошо, с облегчением подумал Джек, пусть катится ко всем чертям. Но вот эти раскрытые двери… И где может быть дядя?

Нервы немного успокоились. Какое-то время Джек стоял неподвижно, пытаясь вспомнить, где в этой комнате находится выключатель. И в этой тишине его слух поразил новый, еще более загадочный звук.

Казалось, где-то медленно падают с высоты тяжелые капли воды.

Воды? Откуда здесь вода?

И вдруг сердце сжалось от леденящего ужаса. Ведь именно в том углу, откуда доносятся звуки, стоит чудовищное изваяние кровожадной богини майя. На ее каменном алтаре выдолблены ложбинки для стока крови жертв…

Сразу же вспомнилось: в жертву страшной богине приносились вырванные из груди живых жертв сердца. Еще содрогающиеся, истекающие кровью. Вспомнилось каменно-спокойное лицо дяди, когда он рассказывал об этом.

Кап, кап…

Невероятным усилием воли Джек преодолел охватившее все тело оцепенение. Протянув онемевшую руку, он негнущимися пальцами стал шарить по стене. Где-то здесь должен быть выключатель.

— Сейчас, — успокаивал он сам себя. — Сейчас…

Ему показалось, что тьма стола гуще. В мозгу метнулась нелепая мысль, что это бесшумно движется к нему каменная фигура, сейчас придавит его, размозжит… Дрожь сотрясала все тело, еще немного, и он сойдет с ума.

Куда же, черт возьми, подевался этот проклятый выключатель?

Пальцы напрасно шарили по гладкой поверхности стены. Ох, вот наконец-то и он! Глубокий вздох облегчения вырвался из онемевшей груди, но прежде чем молодой человек успел нажать на спасительную кнопку, сильный удар отбросил его от стены в глубь комнаты.

Отлетев, он взмахнул руками, чтобы сохранить равновесие и устоять на ногах.

С трудом хватая воздух открытым ртом, он только и смог произнести, почти простонать, неловко размахивая пистолетом:

— Что? Кто? Что тут происходит?

Иглы яркого света больно ударили по глазам, в первый момент совершенно ослепив. Джек ничего не видел перед собой, кроме темных, бесформенных очертаний плавающих в безбрежном море света.

— Встать! Руки вверх!

Чей-то незнакомый, звенящий сталью голос.

Джек беспомощно замигал, пытаясь хоть что-то увидеть. И первое, что удалось выделить на фоне слепящей белизны, был матовый блеск металла. В черной глубине направленного на него дула револьвера притаилась смерть.

И Джек сразу успокоился. По крайней мере, вполне реальные вещи, ничего сверхъестественного.

— Руки вверх, иначе стреляю! — Тон голоса не оставлял сомнений, что так оно и будет.

Джек поднял вверх несгибающиеся руки. А что еще оставалось делать? Ничего другого не оставалось. При малейшей попытке схватиться за собственный пистолет он был бы тут же нашпигован свинцом, как мишень в воскресном тире.

Зато с удовлетворением констатировал, что поднятые руки совсем не дрожат. Значит, он спокоен, не боится нисколько. Да что там! Признаться, Джек был благодарен невидимому противнику за то, что тот так кстати появился в темноте кошмарной гробницы.

Глаза постепенно осваивались со слепящими потоками света и стали различать контуры окружающих предметов.

Ужасное лицо чудовищной богини нависло над головой. Изваяния каменных змей ожили, заблестели их свернувшиеся в кольца упругие тела. А вот кто стоит перед ним с револьвером, не понять. Револьвер сулит смерть, но полосатая фланель ночной пижамы противоречит атмосфере смертельного ужаса.

Наконец колючий яркий сноп света отодвинулся в сторону, перестал бить в усталые глаза.

— А, это вы! — В голосе уже не было прежней угрозы, но он по-прежнему звучал твердо. — Что вы здесь делаете в эту пору?

Джек захлопал глазами. Только теперь он узнал голос лейтенанта.

— Руки-то мне можно опустить?

Дуло револьвера все еще находилось на уровне его груди.

— Гм… только сначала бросьте пистолет.

Прежде, чем разжать пальцы, Джек успел подумать, не выстрелит ли снятый с предохранителя пистолет, ударившись о пол. Не выстрелил.

Со вздохом облегчения опустив руки, он стол растирать затекшие мышцы.

— Надеюсь, вы не имеете ко мне претензий, — в голосе лейтенанта послышались извиняющиеся нотки, — но, сами понимаете…

— … вы застали меня в весьма двусмысленной ситуации, — докончил за него Джек, не переставая массировать руку.

Лейтенант опустил револьвер.

— Видите ли, в нашей профессии должны соблюдаться определенные правила игры. Иначе мы слишком быстро выйдем из этой игры.

— Я понимаю. И у меня не было ни малейшего желания пристрелить вас. Как, впрочем, и никого другого.

Лейтенант негромко рассмеялся.

— Разумеется, разумеется. Впрочем, вам было бы весьма затруднительно пристрелить, даже если бы вы и имели такое намерение. Для этого требуется кое-какой опыт. Но вы еще не ответили на мой вопрос. Что здесь происходит и что здесь делаете вы?

Вопрос был задан уже совсем иным тоном — не голосом полицейского, ведущего допрос, а, скорее, собеседника в салоне.

Джек пожал плечами.

— Это мне и самому хотелось бы знать. Я спустился сюда, потому что услышал подозрительный шум. Кто-то здесь был. И сбежал. У меня из руки выбил фонарик.

Лейтенант Гопкинс нахмурился.

— Однако эти ночные визиты неизвестного начинают угрожающе повторяться. Где здесь выключатель?

Он направил свет фонарика на стену, очертив им круг. О!

Позже Джек не мог припомнить, кто из них двоих издал крик. А может, они вскрикнули одновременно?

Белый луч света замер, уткнувшись в одну точку на жертвенном камне перед изваянием Богини-Матери.

На светлой поверхности жертвенника, многие века кормящего жестокую богиню человеческими сердцами, выделялся темный человеческий силуэт.

Оба молодых человека бросились к нему.

Застывшее в неподвижности тело мужчины было туго стянуто перекрученными кожаными ремнями. Белое, как бумага, лицо, неестественно вывернуто в сторону жестокого лика статуи.

Джек припал к неподвижному телу.

— Дядя!

По каменному желобу каплями стекала рубиновая жидкость, как она стекала многие сотни лет.

XIV. Рубашка из японского шелка

Доктор Шредер очень не любил этого. В конце концов, одна из самых дорогих клиник столицы это вам не какая-нибудь заштатная больница, куда может совать свой нос любой чиновник в мундире, если ему взбредет охота!

Пациенты клиники весьма чувствительны к такого рода визитам. А, надо сказать, стать пациентами клиники Шредера могут немногие.

К счастью, следует признать, все обошлось весьма деликатно. Может, никто и не заметил? Хорошо, если так, — раздумывал доктор Шредер, с тревогой посматривая на ряд покрытых белым лаком дверей.

Спасибо, незваный гость явился не в мундире. Предъявил какой-то документ. Доктор даже не посмотрел на него. Разве имеют значение какие-то бумажки, когда речь идет о репутации клиники!

Когда гость высказал свою просьбу, владелец клиники схватился за голову.

— Но, господин инспектор, — простонал он, — как это можно? Ведь моя клиника частная…

— Я не инспектор, — прервал представитель Скотленд-Ярда.

— Не инспектор? Извините, если я понизил вас в должности. Поверьте, я не хотел…

— Я не инспектор, а всего лишь сержант, — докончил посетитель невозмутимым тоном.

Доктор Шредер вытаращил глаза:

— Сержант?

Уж на кого-кого, но на сержанта этот аристократического вида молодой человек никак не походил.

И опять все началось с начала. Странный сержант стал повторять свою просьбу монотонным голосом усталого учителя, объясняющего урок не очень понятливому ученику.

Доктор в растерянности ерошил свою седую шевелюру.

— Господин… — Ох, слово «сержант» просто застревало в горле. — Я понимаю, и сегодня это можно сделать, хотя и с величайшим трудом. Но чтобы на долгий срок не пускать посетителей…

Нетипичный сержант, одетый в костюм от лучшего портного Лондона, лишь невозмутимо пожал плечами.

После его ухода главный врач отер со лба выступившие на нем капли пота:

— Ну и зануда…

Как он и предвидел, неприятности начались с самого утра. Оно и понятно, ведь профессор Хоуп не был из числа забытых людьми и Богом старичков.

Кэй была очень расстроена:

— Почему меня не пускают к папе? Как это понять? Меня, самого близкого к нему человека? А если, не дай Бог, ему станет хуже…

Доктор Шредер улыбнулся, пытаясь успокоить взволнованную девушку:

— Не беспокойтесь, мисс Хоуп. С вашим отцом все в порядке. И поймите меня правильно: большая потеря крови ослабила организм больного. И вдобавок, сильное нервное потрясение. В этом случае я категорически настаиваю на полном покое для моего пациента, иначе ни за что нельзя ручаться.

Девушка умоляюще сложила руки:

— Но, господин доктор, я ведь только на минутку! На самую маленькую минутку! Мне бы только увидеть папочку! Посмотрю и уйду, тревожить его я не буду.

Доктор был неумолим. Покачав головой, он сочувственно произнес:

— К моему величайшему сожалению, я вынужден вам отказать. Больному противопоказаны любые эмоции, пусть даже самые приятные. Любое волнение может ухудшить его состояние.

— А разве папа уже пришел в сознание?

Доктор долго, излишне старательно протирал свои очки.

— Все идет, как надо, жизни моего пациента в данном случае не грозит опасность. Прошу верить мне, для беспокойства нет оснований. А теперь извините меня, — взяв какой-то рентгеновский снимок, он принялся со вниманием его изучать, — прошу извинить, мне предстоит серьезная операция…

Джек с ненавистью взглянул на этого замороженного эскулапа. Проклятый бюрократ, надо же, довел Кэй почти до слез! Как можно было не растрогаться, видя беспокойство и тревогу бедной дочери и не пустить ее хоть на минутку к отцу!

Однако непроницаемое выражение на лице доктора свидетельствовало о том, что его ничто не проймет и все мольбы напрасны. Пришлось покинуть его кабинет не солоно хлебавши.

Блестящими от слез глазами Кэй растерянно взглянула на большой сверток, который она с трудом держала под мышкой.

— Вот, приготовила папе эти цветы, а теперь…

Джек остановил пробегавшего мимо санитара.

— Будьте добры, отнесите это в двадцать восьмую палату, профессору Хоупу, его сегодня… — И сунул монету в руку парня.

— Знаю, знаю, — улыбнулся санитар, — сейчас отнесу.

И он помчался дальше, двигаясь бесшумно в своих мягких ботинках. Однако, поднявшись на второй этаж, он постучал не в двадцать восьмой номер. Войдя, коротко доложил:

— Вот передача для номера двадцать восемь.

«Замороженный эскулап» в белом халате с раздражением пожал плечами.

— Можете меня опять завернуть в пеленки, если из всего этого не разразится скандал, какого еще свет не видел, — недовольно пробурчал он.

Коридор перед кабинетом главного врача постепенно наполнялся людьми. Вскоре там уже толпилось много народу.

— Пришли репортеры, — доложил секретарь.

— Я приму их завтра. Сегодня у меня ни минуты свободной.

— А вот этого примете? — секретарь положил на стол главного врача визитную карточку.

Доктор Шредер скривился, как будто ему в рот попало что-то горькое.

— Секретарь Королевского Общества Наук? Гм… Принесите мои глубочайшие извинения, но операция, которую мне предстоит начать через несколько минут… Нет, знаете что? Скажите ему, что я уже в операционной.

К счастью, в кабинете главного врача была вторая дверь.

Кэй неожиданно проявила упорство:

— Мне бы только взглянуть на папу! Постарайся, милый Джек!

И Джек, как сумасшедший, носился по всем коридорам клиники в поисках человека, который поможет выполнить просьбу кузины. Ему удалось поймать ассистента.

— Но вы же понимаете, сэр, распоряжение главного врача, — в страхе бормотал ассистент в ответ на настойчивые уговоры молодого человека.

Джек попытался сунуть крупную купюру в руку санитара:

— Вы только немного нам помогите…

Санитар печально покачал головой:

— Увы, это не в моих силах. Вы знаете, доктор в таких случаях не любит шутить…

Огорченный Джек ни с чем вернулся к кузине.

— Ничего не получится, малыш! Придется подождать до завтра.

В доме было полно полицейских. В мундирах и в штатском они крутились по всем комнатам и коридорам.

Лейтенант Гопкинс с интересом осматривал какую-то табличку. Он обрадовался при виде Джека и Кэй.

— Вы должны мне помочь. Кто из вас был последним к музее до того, как с профессором произошло несчастье?

— Я уже давно не была в музее, — ответила Кэй. — Знаете, как-то не было охоты. Признаться, все эти экспонаты, эти ужасные изображения, эти изваяния божков плохо действуют на нервы.

— В таком случае, значит, вы? — обратился лейтенант к Грэнмору.

— Получается, я.

— Мне придется на минутку попросить вас пройти со мной, — он взял Джека под руку и провел в музей.

— Пожалуйста, постарайтесь припомнить, все ли здесь так, как вы видели?

Джек внимательно оглядел комнату.

— Нет, — решительно сказал он, подумав. — Вон те каменные вазы, которые сейчас стоят рядом со статуей, тогда стояли у стен. И кажется, маски тоже перевесили. Вроде, они висели в другом порядке.

— Вот, вот, — подтвердил лейтенант, сверившись со схемой, которую он не выпускал из рук. — Когда профессор показывал мне музей, в нем все было расставлено так, как вы говорите. Но мне казалось…

Не докончив фразы, Гарри Гопкинс глубоко задумался.

— А разве это имеет какое-то значение? — Джек в нетерпении прервал размышления лейтенанта.

— Пока не знаю, — ответил тот и, подойдя к жертвеннику, продолжал: — Одно я вам могу сказать определенно. Все это, — лейтенант Гопкинс обвел рукой предметы в музее, — все это сейчас расставлено в помещении так, как обычно расставляется в храмах майя в момент принесения человеческих жертв. Я начертил для себя схему по литографии, которую мне предоставил профессор Вильямс. Вот смотрите. И еще одна информация. Джон Кетлак бесследно исчез.

Джек тихонько свистнул.

— Вот оно что! Значит, все-таки он…

Лейтенант пожал плечами.

— Пока я не делаю выводов, сообщаю лишь факты. Не вызывает сомнения одно: в музее все было переставлено человеком, который хорошо знает все таинства культовых обрядов майя.

— Так, может, сам дядя все и переставил уже после того, как я тут был?

— Зачем?

— Ну, откуда мне знать? Может, просто для того, чтобы полнее воссоздать обстановку храма индейцев майя, придать ей особую выразительность. Впрочем, об этом он сам сможет вам сказать.

— Разумеется.

Тут к лейтенанту подошел один из его подчиненных, одетый в светлый плащ, с мягкой шляпой на голове, которую он не счел нужным снять в доме.

— Можно вас на минутку, господин лейтенант?

Джек воспользовался случаем, чтобы спешно покинуть помещение музея. Очень уж неуютно он себя здесь чувствовал, особенно после драматических событий минувшей ночи.

Он нашел Кэй в ее любимом кресле у камина. Девушка сидела с закрытыми глазами, и Джек подумал, что она задремала.

Услышав его шаги, Кэй подняла голову.

— Чего хотел лейтенант? — Усталым движением руки она указала на стоящее напротив кресло.

Джек не замедлил воспользоваться приглашением.

— Что-то там, в музее, попереставляли. Знаешь, мне кажется, что полиция подозревает вашего индейца.

— Джона? А он что говорит?

— Пока немного. Видишь ли, он бесследно исчез.

Девушка недовольно покачала головой:

— Полицейские всегда мыслят примитивно. Для них тот, кого не могут найти, самый подозрительный. И, разумеется, он «бесследно исчезает». Я бы на твоем месте не очень-то им доверяла. Ведь подозревать индейца — самый легкий путь.

— Но Джон и в самом деле куда-то исчез. Согласись, это довольно странно.

— Почему же? Ведь отец мог отправить его куда-нибудь с поручением.

— Ночью?

За дверью послышались звуки тяжелых шагов. Полицейские ботинки с железными подковками.

— Ох, как мне действуют на нервы эти господа из полиции, — вздохнув, пожаловалась девушка. — Я, конечно, понимаю, что они по обязанности вынуждены здесь быть, но этот шум, вся их манера поведения… Я надеялась, что следствие ведет лейтенант.

Джек поудобней устроился в кресле.

— Лейтенант и в самом деле его ведет, но и все остальные тоже. Все вместе и каждый по отдельности. А в результате толку от этого… — молодой человек выразительно сдул невидимую пылинку с ладони. — Я готов поставить гинею против сломанной спички, что сейчас они знают ровно столько, сколько и до прихода сюда.

Полицейские пробыли на вилле до вечера, зато лейтенант покинул ее, заявив, что отправляется в город и вернется поздно. Казалось, Кэй не очень это огорчило.

Несколько раз в течение дня девушка звонила в клинику. Ответы были обнадеживающими.

За ужин они сели вдвоем. Джеку с трудом удавалось скрывать радость по случаю отсутствия обольстительного лейтенанта. Этим вечером он мог один завладеть всем вниманием Кэй. И объективно вынужден был признать, что накануне обвинял ее в легкомыслии совершенно необоснованно. Ведь вот же и теперь, девушка сидела с разрумянившимися щеками, а глаза ее сияли ярче самых драгоценных алмазов. Ах, как она была хороша!

И вообще, если подумать, все складывалось не так уж плохо. Сейчас Джек даже с некоторым оптимизмом смотрел в будущее, ведь, вопреки утверждениям дядюшки, «летучая смерть» все-таки не настигла свою жертву.

Они уже пили кофе, когда энергичный стук в дверь потряс дом. Кэй вздрогнула всем телом.

Джек с нежностью посмотрел на девушку. «Как же она напугана, бедняжка!» В ответ Кэй смущенно улыбнулась:

— Ох, мои нервы никуда не годятся.

В дверях столовой выросла квадратная фигура широкоплечего полицейского. Оглушительно стукнув каблуками, он доложил:

— Прошу прощения. Господин комиссар велел просить, чтобы ночью никто из дому не выходил. Снаружи мы установим пост. Могут возникнуть… — полицейский запнулся, подбирая слово, и закончил: — Могут возникнуть недоразумения.

— А в доме останется кто-нибудь из вас? — поинтересовалась Кэй.

— Нет.

— А жаль, — улыбнулась девушка. — Мы бы чувствовали себя спокойнее.

Полицейский улыбнулся в ответ:

— Не было такого приказу, мисс. Спокойной ночи.

И еще оглушительнее щелкнул каблуками.

— Ты кокетничаешь даже с полицейскими при исполнении, — шутливо упрекнул Джек кузину.

— Видишь, как много можно сделать одной улыбкой.

— Особенно твоей, — горячо подтвердил молодой человек.

Постепенно в доме становилось все тише. Пробили часы. Сколько — не успел сосчитать. И молился в душе, что уже очень поздно, и им придется расстаться на ночь.

Но девушка не думала отправляться спать, им так приятно было разговаривать вдвоем. Незаметно разговор опять перешел на воспоминания детских лет.

— А помнишь…

Ну конечно же, Джек все помнил. Он с полуслова подхватывал разговор о каждом полузабытом эпизоде, стараясь припомнить его в малейших подробностях, даже немного присочинял, лишь бы этот вечер не кончался. Кто знает, когда еще им выпадет возможность вот так, вдвоем, спокойно посидеть. Джек не мог понять, как это он мог в детстве считать Кэй рохлей и плаксой, занудливой девчонкой, которая только портила все их игры. И как могло получиться, что столько лет после его отъезда он не думал о ней, ни разу не вспомнил?

Джек не отрываясь смотрел на нежный профиль девушки, четко вырисовывающийся на фоне камина в полутемной гостиной.

— А помнишь, как ты привязал к хвосту кота скорлупу кокосового ореха? Бедняга чуть не сбесился со страху.

— Так ведь это же не я привязал, — горячо возразил молодой человек и в этот момент услышал:

— Кап…

— Что это? Неужели протекает крыша?

Вот опять:

— Кап, кап…

С трудом оторвавшись от созерцания профиля Кэй, Джек взглянул туда, откуда слышались звуки, и глаза его расширились от ужаса. На идеально белой скатерти столика в свете настольной лампы расплывалось зловещее багровое пятно, которого еще совсем недавно там не было.

— Что это? — дрожащим голосом воскликнул Джек, подбегая к столику и поднимая голову к потолку. Пятно неправильной формы расплывалось на нем прямо на глазах.

Кэй тихо рассмеялась:

— Ну чего ты так всполошился? Теперь вот ты впадаешь в панику. Видно, и в самом деле, у всех нас сдали нервы. Просто на чердаке лопнула какая-нибудь бутыль с вишневкой.

Джек облегченно вздохнул:

— Ох, ну разумеется, как я не догадался? Конечно же, вишневка.

Джек собирался сесть на место, как вдруг сверху послышались звуки какой-то возни.

— Нет, там все-таки что-то происходит! Приглушенный перекрытиями потолка до них донесся стон. Резко отодвинув кресло, Джек сунул руку в карман, где лежал пистолет.

Лицо Кэй стало белее скатерти.

— Джек! — она схватила кузена за рукав. — Ох, Джек, не оставляй меня тут одну. Если ты хоть капельку меня любишь… Джек, я умру от страха!

Звуки борьбы на чердаке стали слышны отчетливее. И опять послышался стон, исполненный невыносимой боли или смертной тоски.

Джек попытался отстранить от себя девушку, но она судорожно вцепилась в его плечо.

— Кэй, отпусти же! Слышишь, там кого-то убивают! Мне надо бежать туда!

— Позови слуг.

— Кого? Старую Сьюзен?

— Шофера! Он крепкий мужчина. А тебя я не пущу! Я не хочу оставаться тут одна!

— Ну как же я позову шофера? Он ведь спит в гараже. Пока я добегу, пока разбужу его, а там… вот опять, слышишь? Я должен, пойми, должен!

И вырвавшись из рук Кэй, Джек бросился из комнаты. Девушка кинулась вслед за ним. Он слышал за собой ее частые шаги. И дрожащий голос, безостановочно повторявший:

— Одна я не останусь. Ни за что не останусь!

Джек нажал на ручку небольшой дверцы, ведущей на чердак. Она оказалась запертой.

— Где ключ?

Дрожа от страха, Кэй прижалась к кузену.

— Нне знаю… Может, у Сьюзен. Джек, не ходи туда! Я боюсь! Позови полицейского, ведь во дворе стоит их пост. Пусть полицейский сам…

Не слушая девушку, Джек изо всей силы навалился на дверцу, пытаясь ее выдавить. Заскрипели доски, но замок держал крепко. Тогда, отступив на несколько шагов, молодой человек бросился на дверцу с разбегу.

И чуть не повалился на пол вместе с дверью, которую сорвал с петель. Глухо загудели под подошвами деревянные ступеньки узкой лестницы, ведущей на чердак. Кэй, не отставая, бежала за ним.

Вот и дверь на чердак. Ощупью нашел закрывающий ее засов и, отодвинув его, толкнул дверцу. В лицо пахнуло нагретым застоявшимся воздухом.

— Где здесь выключатель? — спросил он у кузины, больно ударившись о какую-то балку и с трудом удержавшись от проклятия. Напрасно шарил руками по стенкам.

— Где-то здесь, — дрожащим шепотом ответила Кэй, — сейчас найду.

Что-то с такой силой ударило Джека в левое плечо, что он вскрикнул от боли:

— Черт возьми! Кто это? Ты где, Кэй?

Ответа не было, слышались лишь какие-то подозрительные шорохи и шелест. Что с Кэй? Джек кинулся обратно и замер, напряженно прислушиваясь. Шум прекратился, вокруг царила непроницаемая темнота и мертвая, полная неведомой опасности тишина. Господи, что стало с Кэй? Почему она не отзывается?

— Кэй! — отчаянным голосом крикнул Джек. — Кэй, где ты?

Тихий треск загоревшейся спички в руках Кэй.

— Что случилось? — спросила девушка. — Почему ты кричишь, Джек?

С чувством невыразимого облегчения он кинулся к ней и схватил ее в объятия:

— Я так беспокоился о тебе!

Теперь, убедившись, что с Кэй ничего не случилось, Джек поспешно осмотрелся. Наваленные в беспорядке всевозможные, запыленные, затянутые паутиной предметы могли скрывать любую опасность. Найдя выключатель, Кэй включила свет. Запыленная слабая лампочка давала его все же достаточно для того, чтобы убедиться — кроме них, на чердаке никого не было.

— Вот видишь! — теребила его за рукав Кэй. — Никого тут нет. Пошли!

— Постой! — остановил ее Джек. — Что это?

В слабом электрическом свете на опилках, покрывавших пол, он заметил темное пятно. Присел. Опилки в том месте были влажные и липкие.

— Кровь? — поднес он палец к глазам.

— Откуда здесь кровь? — пожала плечами девушка. — Наверняка вишневый сок, как я и говорила. Лопнула или разбилась бутыль…

— Но тогда, где эта бутыль?

— Вероятно, стояла вон там, — Кэй кивнула на детский шкафчик с поломанными ножками. За ним громоздилась куча старых игрушек и каких-то темных предметов, плохо различимых в темноте. Да, вполне возможно, что гуда свалилось бутыль и разбилась, но искать сейчас, в темноте, в этой куче ее обломки не хотелось. И раз никого, кроме них, нет на чердаке…

Вдруг над головами что-то застучало.

— Кошка, — прошептала Кэй. — И тогда наверняка тоже была она. Ты не представляешь, Джек, какой шум могут поднять кошки на крыше! А если какая черепица немного отошла, то и на чердак заберутся. Вот нам и показалось, что тут происходит нечто ужасное.

— Ты права, малыш.

Прикрыв дверь, они ощупью спустились с чердачной лестницы. Перед тем, как проститься на ночь, Кэй испытующе заглянула в глаза кузену:

— Как ты себя чувствуешь, Джек?

— Прекрасно, — ответил тот, хотя на душе было скверно. Это ж надо, из-за кошек так опростоволоситься! Ну и идиот! Бедняжка и без того вне себя от страха, а он еще нагнетает панику. Вспомнив, как девушка пыталась его же успокоить, он густо покраснел.

От внимательного взгляда Кэй не укрылось его волнение, и она ласково провела ладонью по щеке молодого человека.

— Вот и хорошо. Ты должен быть спокойным и храбрым. За нас двоих. Ведь я… Я только на тебя и надеюсь. Не забывай об этом!

Он хотел пылко обнять кузину, но она решительно отстранилась и прошептала:

— Нет, Джек! Не сейчас. Спокойной ночи!

Закрыв за собой дверь своей комнаты, Джек перестал сдерживаться и вслух обругал себя идиотом и паникером. Нет, впредь он будет более осмотрительным.

Снимая куртку, Джек с трудом вытащил из рукава руку. Похоже, рубашка за что-то зацепилась в левом рукаве. Осмотрев его, он с удивлением обнаружил застрявшую в плотной ткани куртки погнутую, заржавленную булавку.

— А она откуда здесь взялась?

Вытащив булавку, он положил ее на ночной столик и стал раздеваться.

Джек едва успел натянуть пижаму, как в комнату постучал лейтенант Гопкинс. Выглядел он очень усталым.

— Что там такое было на чердаке? — с места в карьер задал он вопрос.

Джек криво усмехнулся.

— Да что там! Выставил себя на посмешище, — честно признался он. — Разбилась бутыль с вишневым соком, коты на крыше грохотали черепицей, а я, как старая дева, поддался панике и помчался на чердак. Никого там нет.

— Бутыль? — пригладил волосы Генри Гопкинс. — В таком случае это была весьма нетипичная бутыль. То пятно, что на скатерти — от крови.

Джек побледнел.

— Вы не ошибаетесь?

— Я абсолютно в этом уверен. И, боюсь, это кровь человека. То же самое с опилками на чердаке.

Джек потер лоб.

— Я вас прошу, господин лейтенант, — умоляюще произнес он, — что бы вы ни обнаружили, не говорите об этом мисс Хоуп. Она и без того, бедняжка, чуть жива.

— Вот как? Вы полагаете? — Взгляд лейтенанта был устремлен куда-то в пространство.

Он встал.

— Не скажу, что я в восторге от этих новых открытий. И что хоть немного понимаю из происходящего в этом доме. Впрочем, нам пора отдохнуть.

Он встал и протянул руку на прощанье, но тут взгляд его упал на лежащую на столике заржавленную булавку. По его лицу проскользнула тень.

— А это что такое?

— Понятия не имею, какая-то ржавая пакость. Я обнаружил это застрявшим в рукаве моей куртки. Должно быть, на чердаке за что-то зацепился.

— Вы обнаружили ее в рукаве своей куртки?!

В ставшем вдруг высоким голосе лейтенанта послышались вдруг такие непривычные этому человеку взволнованность и даже страх, что Джек с удивлением уставился на своего гостя.

— Да, в рукаве моей куртки, — ответил он и на всякий случай добавил: — В левом.

Не говоря ни слова лейтенант схватил левую руку Джека и, задрав рукав пижамы, принялся внимательно осматривать ее, потянув молодого человека поближе к свету.

— Царапины не осталось? — он был так взволнован, что у него похолодели руки. Джек ничего не понимал и покорно позволял вертеть себя во все стороны.

— Простите, сэр, — осмелился он наконец пробормотать, — не могли бы вы объяснить… Я ничего не понимаю!

— Это неважно, — невежливо перебил его лейтенант. — Вы только ответьте — булавка вас не поцарапала?

— Нет. На мне была рубашка, которую я купил в свое время в Японии. Продавец уверял меня, что шелк этой рубашки по прочности не уступает стали и может выдержать даже удар ножа. Ну, чуть ли не панцирь! За нож не скажу, а вот укол булавкой моя рубашка выдержала с честью. Видите, погнулась, но ткани не проколола. Так что японец оказался прав — не рубашка, а настоящий панцирь.

Лейтенанту было не до шуток, он даже не улыбнулся в ответ. Сев опять на стул, он на полном серьезе подтвердил:

— Да, настоящий панцирь. А теперь, будьте добры, расскажите мне еще раз о своем сегодняшнем хождении на чердак. Но только во всех подробностях. Во всех подробностях! — подчеркнул он.

Джек тяжело вздохнул. Так хочется спать, а тут изволь снова рассказывать о своих бесславных похождениях! Да и зачем все это представителям власти? Ведь он уже признался, что самым жалким образом опростоволосился, предстал перед девушкой в не наилучшем виде.

Джек умоляюще посмотрел на сотрудника Скотленд-Ярда, но тот всем своим видом демонстрировал непреклонность.

Вздохнув, Джек послушно принялся рассказывать. Сначала о «кап, кап» и красных пятнах на скатерти. О шуме, который слышался на чердаке, будто там боролись или что-то тащили по полу. Потом о запертой двери, которую он, Джек, вышиб.

Лейтенант слушал внимательно, ни словом не перебивая. И только когда Джек закончил свой рассказ, он спросил:

— Но вы так и не сказали, когда и где подцепили злополучную булавку.

В ответ Джек широко, будучи не в состоянии сдержаться, и, устыдившись, прикрыл рот рукой:

— Ох, простите. Я, знаете ли, теперь почти никогда не высыпаюсь…

— Отвечайте на вопрос! — официально перебил его лейтенант. — Когда и где?

Джек почесал в затылке.

— Ну откуда мне знать? Может, когда я по лестнице бежал, оперся о стену и подцепил ее… Тут такая узкая лестница на чердак.

И вдруг спохватился:

— Вспомнил! Ну, совсем из головы вылетело. Еще как только мы вошли, в темноте кто-то огрел меня по плечу. Именно по левому.

— А что это могло быть? И кто?

— Понятия не имею. Тьма там была кромешная. Хоть убейте меня, но я ничего не мог разглядеть, даже если бы злоумышленник был рядом со мной.

— Значит, кто-то мог там оказаться рядом с вами?

— Еще как мог! Я бы не заметил и целого стада слонов, разумеется, при условии, что они двигались бы бесшумно.

Наконец лейтенант удалился. Джек с удивлением констатировал, что вместе с ним исчезла и ржавая булавка.

— Похоже, и этот немного с приветом, — пробормотал Джек, с наслаждением вытягиваясь под одеялом. — Мне как-то говорили, что у них в Скотленд-Ярде все такие. Работа, наверное, доводит их до этого… Жаль парня, симпатичный.

XV. Цыпленок с отрубленной головой

Громкий лай прозвучал столь неожиданно, что он невольно попятился. Откуда тут появилась собака? Ведь в этом доме не было даже маленького щенка, и вдруг такой басовитый лай.

Серебристый переливчатый смех Кэй окончательно сконфузил Джека.

— О, кузен, какой же ты нервный! Не бойся, это всего-навсего Неро. Неро, иди, познакомься с хозяином!

Из-под стола, не торопясь, появился большой, покрытый черной кудлатой шерстью пес. Ступая с достоинством и не переставая ворчать, он тем не менее послушно направился к Джеку.

— Фи! — нахмурилась Кэй. — Ты дурно воспитан, Неро! Подай хозяину лапу! Слышишь? Подай лапу!

Бросив на хозяйку искоса недовольный взгляд налившимся кровью злобным глазом, пес нехотя приподнял косматую лапищу. Ее мощные когти были не меньше тигриных.

— Чья эта собака? — поинтересовался Джек, без особого энтузиазма потрепав чудовищного пса по огромной кудлатой голове.

— Моя. Ее подарила мне моя подруга… ты с ней не знаком. Знаешь, мне будет спокойней, если рядом со мной всегда будет находиться такой надежный страж.

— Значит, нашего полку прибыло. — Джек старался, чтобы в его голосе проявилось удовлетворение, но сам чувствовал, как фальшиво он звучит. — Да, этот страж бесспорно внушает уважение. А что за порода?

— О! — Кэй принялась ласково теребить страшилище за уши. — Порода что надо! Мексиканская овчарка! Наверняка среди его предков найдутся и такие, которых специально натаскивали для охоты на людей. Вот почему мне хочется, чтобы вы подружились. Ведь нехорошо получится, если он нападет на тебя…

Джек бросил оценивающий взгляд на мощные лапы собаки, и согласился с кузиной:

— Да, и в самом деле получится нехорошо. Честно говоря, не знаю, кто окажется победителем. А как будет с остальными обитателями твоего дома? И лейтенант… Ты уже их познакомила? Ведь тоже может нехорошо получиться…

— Пока не познакомила, вот и держу Неро рядом с собой, ни на шаг не отпускаю. А лейтенанта я сегодня еще не видела. Мне кажется, он засел на чердаке. — Девушка пожала плечами. — Интересно, что он там ищет?

Джек сочувственно покачал головой:

— Парень он неплохой, но фанаберии и у него случаются… Мне кажется порой, что он позволяет себе излишние фантазии.

Если бы самого лейтенанта спросили, что он ищет на чердаке, пожалуй, он не смог бы дать удовлетворительный ответ. И тем не менее нельзя вот так запросто игнорировать пропитавшиеся кровью опилки. А ведь здесь натекло много крови.

Действительно, с раннего утра Гарри Гопкинс шаг за шагом обыскивал чердак. Безукоризненный костюм покрылся толстым слоем пыли и паутины. Похоже, пропавший Джон не отличался особым пристрастием к чистоте и порядку.

Чем дальше, тем все более странной и загадочной представлялась эта история. Лужа крови — и ничего больше?!

Лейтенант не сомневался — вчера ночью вот здесь, у детского шкафчика произошло нечто страшное. Возможно, даже и убийство, во всяком случае, чертовски похоже на это. Тогда вопрос: кого убили и куда дели тело?

Слой опилок на полу не мог помочь в разрешении загадки. Беспорядочные следы Джека и Кэй очень, очень старательно затоптали все другие, которые могли там сохраниться. Грэнмор заявил, что лазил по всему чердаку. С ним была мисс Хоуп. Кто знает, кому еще втемяшилось побывать на чердаке за это время! Вот если бы сохранились следы на опилках… Впрочем, следы на опилках вообще очень плохо сохраняются.

Устав от бесплодных поисков, лейтенант присел на каком-то шатком столике. И даже не потрудился предварительно смахнуть с него пыль. Зачем? Костюм все равно придется отдать в прачечную. Впрочем, с этого столика пыль смахнуть непросто, тут пригодилась бы лопата.

Глядя на темное пятно на опилках, лейтенант закурил и опять принялся размышлять над тем, какая же трагедия разыгралась здесь ночью.

Какого только барахла не валяется на этом чердаке! Вот хрустальный флакон с отбитым горлышком. Вот какой-то тяжелый ящик со стеклянной крышкой. Смахнув пыль с крышки, Гарри Гопкинс разглядел за стеклом коллекцию бабочек. Сделана очень небрежно, бабочки воткнуты вкривь и вкось, бумажки с надписями неровно приколоты, буквы наверняка выводила детская рука. Поломанные и измятые разноцветные крылышки производили странно неприятное впечатление.

Положив на прежнее место ящик с бабочками, лейтенант взял в руки рассыпающуюся тетрадь. Обложка оторвана, страницы помяты, некоторых вообще не хватает. На одной детским почерком написано: «Сочинение № 3. Летний день».

Гарри Гопкинс улыбнулся, вспомнив собственное детство. И ему тоже приходилось описывать летний день. Сколько же лет пронеслось с тех пор? Кажется, целые столетия промелькнули. Выражение ужаса на бесконечно любимом лице той, которой уже давно нет на свете. «Но, Гарри, сынок, так не говорят: обратно пошел дождь».

Стряхнув пыль с тетради, детектив раскрыл ее. Выцветшие от времени чернильные строки. Слабая лампочка на потолке давала слишком мало света и, чтобы разобрать написанное, пришлось поднести страницы ближе к глазам.

«Утром солнце светило, и было жарко. Мицци вела себя нехорошо и напачкала на лестнице. За это Сьюзен наказала ее. Мицци громко кричала, когда ее били. Днем было очень много мух, они кусались, и мы убивали их кожаной хлопушкой. К обеду ждали гостей, и Кэт резала цыплят. Фрэнсис приготовлял мороженое. А один цыпленок с отрезанной головой вовсе не умер, а смешно прыгал по всей кухне. А Джон сказал, что незачем детям смотреть на такие вещи. А потом мы играли в индейцев, и Джек поранил себе палец…»

Следующая страница не сохранилась.

«…и с этой ореховой скорлупой котенок бегал по двору и жутко мяукал. А вечером мы все получили мороженое. Очень хорошим был этот летний день.»

Гарри Гопкинс нахмурил брови.

— «Очень хорошим был этот летний день», — задумчиво повторил он. — Мицци побили, мух убивали, Джек поранил себе палец, а цыпленок с отрезанной головой прыгал по кухне. И в самом деле, одни только приятные вещи.

Затянувшись сигаретой, лейтенант стал размышлять о странном характере ребенка, который из всех впечатлений летнего дня отобрал такие, прямо скажем, специфические, и находил, что они сделали летний день приятным.

Интересно, что еще в этой тетрадке? «Стилистическое упражнение», переписанное, по всей вероятности, из учебника. «Диктант». А вот две страницы, целиком исписанные одинаковыми по смыслу предложениями, отличающимися лишь формой выражения одной главной мысли: «Насекомые — живые существа. Их нельзя мучить. Насаживать бабочек живьем на булавки — варварство, недостойное культурного человека».

Ага, такого рода предложения обычно пишут в наказание, с воспитательной целью. Сколько раз ему самому приходилось писать фразу: «Ложь это трусость». Впоследствии жизнь не раз убеждала в обратном: зачастую человеку требуется гораздо больше проявить мужества, чтобы солгать, а не ляпнуть правду. Да, милым ребенком был владелец тетради, ничего не скажешь. С удовольствием наблюдал за предсмертными судорогами цыплят и накалывал бабочек на булавки живьем.

Интересно, кто же это писал? Покойный Роберт Хоуп или Джек Грэнмор? Ведь по его рассказам, в детстве он годами жил в доме своего дяди.

Грэнмор, Грэнмор… — Стряхнув с сигареты пепел, лейтенант проследил, чтобы вместе с ним не упала на сухие опилки искра. — Что он, собственно, сейчас делает в этом доме? Случайно ли, что он обязательно присутствует при всех подозрительных обстоятельствах последнего времени? Ведь он был в музее в ту роковую ночь. И сюда, на чердак, вбежал первым. Кто знает, сколько прошло времени прежде чем мисс Хоуп зажгла свет… В темноте он успел бы кое-что сделать…

Так, полистаем еще тетрадь. Больше ничего интересного. Упражнения, которые выполняет большинство английских школьников. В конце тетради между страницами лежала промокашка. Ленточка, на которой она держалась, прикреплялась к обложке наклейкой, изображающей толстощекого розового ангелочка.

Лейтенант Гопкинс долго рассматривал этого ангелочка. Уж очень не подходил он к тому, чем были заполнены страницы тетради. Почему именно ангелочек?

Осторожно положил следователь тетрадь на шаткий столик. Что-то удержало его от того, чтобы швырнуть ее опять в кучу рухляди. Вон там еще какая-то смятая запыленная тетрадь.

Собственно, не тетрадь, а несколько уцелевших от нее страниц. Ровные линейки, заполненные крупным детским почерком и нарисованные детской рукой красками картинки. Да, эта тетрадь совсем плохо сохранилась, трудно что-либо разобрать. Хотя нет, вот довольно четко: «Задание № 3. Летний день». Да, учителя не баловали своих подопечных разнообразием тем.

«Солнце ярко сияло. Цветы сильно пахли. Что за жизнь без цветов? Летом цветы очень красивые. Без них жизнь была бы совсем грустная. Я обязательно всегда хочу… — следующие слова были старательно замазаны чернилами, так что их не удалось прочитать, — хотя бы самый скромный цветочек».

Это наверняка писала мисс Хоуп, решил лейтенант. Дальше следовало уже знакомое стилистическое упражнение. Остальные страницы тетради не сохранились.

На серой обложке виднелся какой-то выцветший рисунок. Поднеся его ближе к свету, лейтенант с трудом различил человеческий силуэт, вот только на голове что-то странное. Что бы это могло быть? Стряхнув пыль, он разобрал — да, конечно, это типичный головной убор индейца из перьев, очень неумелое изображение.

И опять Гарри Гопкинс испытал ощущение — что-то здесь не так. Ангелочек и воинственный индеец? Ну и что же? На наклейках часто изображены ангелочки, а индейцев любят рисовать многие дети. И часто рисуют их на обложках своих тетрадей. И все-таки…

Лейтенант долго просидел на чердаке, раздумывая и куря сигарету за сигаретой. Индеец и ангелочек, цыпленок без головы и цветочки.

Да, тут было над чем подумать.

XVI. Неро

Неро и в самом деле оказался плохо воспитанным псом. Стоило Кэй хоть ненадолго выпустить его из поля зрения, как он тут же умудрялся устроить какое-нибудь безобразие.

Кроме Кэй, собака больше никого не слушалась. Да, признаться, и Кэй не всегда удавалось заставить его повиноваться. Так, несмотря на стремление девушки приучить его к Джеку, пес ни за что не шел на знакомство и по-прежнему косил на Грэнмора налитым кровью глазом. Хорошо, что Джек не настаивал на более близких контактах, иначе неизвестно, чем бы это кончилось.

Например, с лейтенантом приключилась очень неприятная история.

Услышав грозный, несмолкаемый лай, Джек и Кэй взбежав по лестнице, застали в коридоре второго этажа такую картину: черное мускулистое тело извивалось в крепких руках лейтенанта. Оскаленные клыки яростно пытались впиться в эти руки. Мощными бросками пес отчаянно пытался освободиться, но пальцы лейтенанта все крепче сжимали его шею. Постепенно лай и ворчание сменилось бессильным хрипом, из раскрытой пасти стекала пена густой слюны, повис кроваво-красный язык. Дыхание собаки стало прерывистым.

Подбежав, Кэй схватила пса за ошейник:

— Неро!

Лейтенант разжал пальцы.

— Полагаю, что такого рода бестию лучше все-таки держать взаперти, — сказал он вежливо, ничуть не сердясь, как о деле обычном.

Достав шелковый носовой платок, он старательно обтер пальцы. На белоснежном шелке отпечатались ржавые пятна.

— Он укусил вас? — в волнении вскрикнула девушка. — Ох, мне так неприятно!

— Глупости, просто царапина. Хорошо, что вы явились вовремя.

— Мне страшно подумать, чем это могло бы кончиться! Знаете, иногда он действительно превращается в кровожадную бестию…

Лейтенант улыбнулся:

— Думаю, ничего страшного бы не произошло. Просто, мне пришлось бы проявить к нему большую строгость, чем он заслужил. Разве животное может отвечать за свои поступки? Мне как-то уже пришлось иметь дело с представителем этой породы, и смею вас уверить, ни одна из сторон не получила от этого удовольствия.

— Еще раз приношу за него мои извинения. Я была уверена, что он спокойно сидит под столом…

И Кэй одарила лейтенанта одной из своих самых обаятельных улыбок.

Джека совсем не удивило, что после этого Гарри Гопкинс растаял окончательно. Лично он, Джек, за такую улыбку позволил бы ее псу вволю искусать себя.

Неро был сделан строгий выговор, его щелкнули по носу и в наказание заперли в комнате. Впрочем, в заточении он пробыл недолго, ибо устроил там такой концерт, что Кэй пришлось отказаться от этой репрессивной меры.

Видимо, наказание ничему пса не научило. Не прошло и двух часов, как он ускользнул от хозяйки и снова набезобразничать. Похоже, ему ничего не стоило открыть дверь, запертую на засов. Во всяком случае, навсегда останется тайной, каким образом ему удалось проникнуть в загородку к фазанам, со всех сторон окруженную высокой сеткой.

Бедные птицы в дикой панике метались в загоне, пытаясь спастись от страшного зверя. Облаком взметнулись разноцветные перья. Отчаянные вопли несчастных привлекли внимание людей. Сьюзен бессильно ломала руки и рыдала в голос:

— Эта дикая бестия передушит всех птиц! Где же барышня?

Кэй нигде не было видно.

Опять пришлось вмешаться лейтенанту. Джек счел себя обязанным помочь ему в усмирении «дикой бестии». Сделал он это без всякого желания, но оставаться в стороне было просто неприлично.

Общими усилиями молодым людям удалось наконец вытащить озверевшего пса из загородки, пол которой был усеян трупами растерзанных птиц.

Сьюзен уже и причитать не могла. Столько птиц погибло, а уцелевшие были в жалком состоянии — покалеченные, с вырванными хвостами.

— Боже, на что они похожи! — восклицала старушка. — Ничего подобного мне не приходилось видеть с той поры, когда дети играли в индейцев!

— А что, разве мальчишки для забавы выдирали перья у живых птиц? — небрежно поинтересовался лейтенант.

— Мальчишки? — в голосе старой домоправительницы прозвучала странная нотка. — О, не только, случалось…

Она не договорила. По дорожке к фазаньей загородке бежала запыхавшаяся Кэй.

— Что случалось? — лейтенант попытался продолжить прерванный разговор.

Старушка лишь махнула рукой:

— Зачем вспоминать те времена? Дети есть дети.

Запыхавшаяся Кэй обеими руками ухватилась за украшенный золотистыми клепками ошейник.

— Опять этот негодник набезобразничал?

Гарри Гопкинс слегка пожал плечами.

— Ничего страшного, немного поиграл с фазанами. Повырывал им хвосты. Мне больше жаль бедную Сьюзен, она вся испереживалась. Говорит, подобного ущерба птицам не наносили с тех времен, когда вы, еще детьми, играли тут в индейцев.

В ответ последовала бледная улыбка:

— Мне боевой наряд не был нужен, девочки его не носят. Что же касается этого безобразника, — девушка потормошила Неро за мягкие уши, — этого безобразника я теперь ни на шаг от себя не отпущу.

Лейтенант с сомнением покачал головой.

— Боюсь, вам это будет трудно сделать. Я знаю эту породу собак, приручить их очень нелегко. Даже знаю случай, когда такой песик перегрыз горло своему хозяину. Кстати, случилось это совсем недавно.

Кэй тихо рассмеялась.

— Вы напрасно пытаетесь меня запугать, сэр. Неро не осмелится на меня даже зарычать, не то, что укусить. Правда, Неро?

И девушка с силой приподняла огромную кудлатую голову. Пес недовольно поморщился, но не издал ни звука.

— Видите, какая послушная собачка? — с торжеством воскликнула Кэй. — Просто, она иногда позволяет себе нехорошие выходки.

Лейтенант внимательно наблюдал за собакой.

— Вы правы, Неро действительно до удивления покорен вам. Ведь он у вас совсем недавно…

— Недавно я взяла его к себе, — улыбнулась девушка, — но знакомы мы уже довольно давно, с тех пор, как он был еще совсем маленьким щенком. Всякий раз, приходя к подруге, я долго играла с ним. Ну, пошли, мой хороший, — она потянула пса за ошейник в направлении дома.

Фазаны никак не могли успокоиться, все еще возбужденно перекликались. Сьюзен принялась наводить порядок в своем хозяйстве.

Лейтенант вытащил портсигар.

— Закурим?

Прикуривая от его спички, Джек заметил две симметричные ранки на тыльной поверхности правой руки следователя.

— Неро? — поинтересовался он, затягиваясь.

— Надо признать, у собачки очень острые коготки, — ответил Гопкинс. — Впрочем, птицам досталось сильнее, — кивнул он на загородку с фазанами. — Интересно, когда в давние времена вам требовались перья для украшения своих головных уборов, они тоже поднимали такой шум?

Джек весело рассмеялся:

— Видите ли, я никогда не пытался вырывать перья из хвостов живых птиц. И потом у нас были у каждого свои обязанности. К счастью, снабжением я не занимался.

— Интересно, кому же достался департамент снабжения?

— О, неужели вам неизвестно, лейтенант, что у краснокожих имеются совершенно определенные правила на сей счет? Вот и у нас снабжением ведала… — он вдруг запнулся, прикусив губу. По лицу молодого человека промелькнула тень. — Впрочем, глупости все это, — докончил он, махнув рукой. — Просто, мы собирали перья, где придется.

Всю дорогу, пока они шли к дому, Джек искоса посматривал на следователя. Тот выглядел утомленным и озабоченным. Видимо, в эту ночь он совсем не спал. И очень много курит. Вот опять не успел докурить сигарету, а уже начал следующую. Похоже, над чем-то интенсивно раздумывает.

А лейтенанту и в самом деле было над чем подумать.

Кто вырывал перья из хвостов у живых фазанов?

Кто насаживал на булавки живых бабочек?

Кто с наслаждением наблюдал за агонией цыпленка с отрезанной головой?

Почему мордастый ангелочек оказался на том месте, где полагалось быть индейцу, а индеец занял место ангелочка?

Уже давно пробила полночь, а Гарри Гопкинс все еще не ложился. Наконец, устав от бесплодных размышлений, он махнул рукой и постелил постель. И уже когда натягивал одеяло, в голову пришла, показавшаяся совершенно неправдоподобной, неожиданная мысль: а что, если все находится на своих местах?

XVII. Напряженность растет

— Кто-то был в моей комнате!

Лицо Кэй цветом напоминало бумагу. Губы тряслись.

Джек Грэнмор сорвался с кресла:

— Что ты говоришь? Опять?

— Да. — Девушка нервно сплела пальцы. — У меня больше нет сил. Боюсь, я просто этого не выдержу.

Подбежав к кузине, он ласково обнял ее за плечи.

— Успокойся, успокойся, малыш. Может, тебе только показалось?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, точно был. В то время, когда я внизу завтракала. Все перевернуто на туалетном столике и в ящиках шкафа.

— Днем?! Но это невозможно, Кэй! Ведь дом же полон людей.

На глазах девушки выступили слезы.

— Господи, ну как ты не поймешь? Ведь ночью ко мне никто не осмелится войти, для этого я и забираю с собой в комнату Неро. И тот, кто побывал у меня в комнате, прекрасно знает об этом. Ты понял, Джек?

— Понял, хотя… не все. Зачем ему рыться в шкафу и на туалетном столике? У тебя что-нибудь пропало?

— Нет.

— Ну вот, видишь! Наверняка горничная нечаянно переставила вещи, а ты паникуешь.

— Я спрашивала Кэт. Она клянется, что ничего там не трогала. И я верю ей, девушка не лжет. Знаешь, когда я рассказала ей о своих подозрениях, она страшно перепугалась. Боюсь, она не захочет больше оставаться в нашем доме.

Джек подвел кузину к креслу и заботливо усадил ее.

— Успокойся, малыш. Ну, подумай сама, зачем кому-то забираться к тебе в комнату? С какой целью?

Девушка закрыла лицо руками. Ее хрупкое тело сотрясалось от рыданий.

Джек беспомощно стоял рядом. Не зная, что делать, он ласково гладил ее по голове. Какие мягкие, шелковистые волосы! Ну как помочь несчастной? Он готов жизнью пожертвовать, лишь бы облегчить ее страдания.

— Я не знаю с какой целью… — сквозь слезы жаловалась она слабым, прерывистым голосом. — Мне все равно, с какой целью… Кто-то кружит вокруг нас… какая-то неуловимая тень… проникает всюду… от нее нет спасения. А мы ничего не знаем, ничего не можем сделать… Это ужасно… Боже, Боже, как все это невыносимо ужасно!

Что-то надо сделать, надо чем-то помочь ей. Но как? Джек беспомощно огляделся. Может, немного вина?

Нервно распахнул дверцу бара. У него дрожали руки, когда он наливал рубиновую жидкость.

— Кэй, вот, выпей, пожалуйста.

Ему пришлось два раза повторить эту фразу, пока девушка поняла, чего от нее хотят.

Послушно протянула руку и взяла бокал. Звякнули зубы о крой бокала, дрожащая рука чуть не выронила его. Пришлось поддержать снизу, чтобы помочь ей.

Сделав маленький глоток, Кэй чуть не захлебнулась.

— Спасибо… спасибо тебе, Джек. Не сердись на меня, глупую. Как была плаксой, такой и осталась, тут уж ничего не поделаешь. — Она безнадежно махнула рукой и поставила бокал на стол.

Молодой человек присел на корточки у ее ног и прижал к губам маленькую холодную ручку.

— Ну как я могу сердиться на тебя?

Она ласково взъерошила ему волосы.

— Ты так добр ко мне, дорогой. Я так тебе признательна!

Постепенно девушка успокоилась.

В дверь деликатно постучали. Джек вскочил, машинально пригладил волосы. Зачем кому-то догадываться об их отношениях?

В дверях показался лейтенант. Его вежливая, светская улыбка внесла элемент спокойствия в гнетущую атмосферу.

— Я принес вам, мисс Хоуп, добрую весть, — сказал он. — Уже послезавтра вы сможете посетить профессора.

Джек с беспокойством взглянул на кузину. Отняв руки от лица, она подняла голову. На бледном похудевшем лице тем не менее ни следа слез, — с удивлением отметил он.

— Только послезавтра? — удивилась Кэй. Ей не удалось скрыть разочарования и огорчения. — А я так надеялась, что увижу папу еще сегодня, ну самое позднее — завтра утром.

Лейтенант сочувственно улыбнулся.

— Увы, доктор Шредер неумолим. Да вы и без меня знаете, каким суровым и упрямым может быть этот человек. Уж я ли не старался! И все мои аргументы для него ничего не значат.

— О, я так признательна вам!

И девушка грациозно подала ему ручку для поцелуя.

Джек исподлобья наблюдал за этой сценой. Он был очень придирчивый наблюдатель, но и он был вынужден честно себе признаться, что в поведении лейтенанта не заметил ничего, хотя бы немного выходящего за рамки обычной светской вежливости и добрых манер. А Кэй явно с ним кокетничает. Или это ему только кажется?

Улыбка сошла с лица лейтенанта, когда Кэй рассказала ему о таинственном госте, посетившем ее комнату.

— Да, неприятная история, — заметил следователь. — А как вы думаете, что этот таинственный незнакомец искал на вашем туалетном столике? — спросил он и, по своему обыкновению, уставился прямо в глаза девушке.

Та только тяжело вздохнула.

— Ох, откуда же мне знать? Никакое логичное объяснение не приходит мне в голову. Да и какое логичное объяснение может быть всему тому, что происходит в нашем доме?

Следователь покачал головой.

— Оно наверняка имеется. И дай Бог нам найти его до того, пока не будет слишком поздно.

XVIII. Профессор Вильям Б. Хоуп дает показания

Доктор Шредер по своему обыкновению ворчал:

— С тем же успехом вы, господа, могли бы подождать до завтра. Профессор еще далеко не совсем оправился. Неужели вы не понимаете, что он перенес тяжелейшее нервное потрясение? А, может, вы лучше меня разбираетесь в такого рода вещах и считаете, что больному это нипочем, что для него подобный шок пройдет бесследно, стечет как с гуся вода?

— Нет, — ответил лейтенант, — лично я так совсем не думаю. Но вы тоже постарайтесь понять нас. Не исключено, что от разговора с профессором будет зависеть чья-то судьба, не исключено, что удастся спасти чью-то жизнь.

— Ах, вот оно что! И чья же это жизнь, разрешите спросить?

— Ба! — вздохнул следователь. — Если бы я знал! Ведь именно для выяснения этого я и настаиваю на разговоре с профессором.

— И вы всерьез надеетесь, что разговор с ним может помочь следствию?

— Разумеется. Иначе я бы не настаивал, не подвергал опасности здоровье профессора.

— Ну что ж, вы меня убедили. Ничего не поделаешь, придется разрешить вам свидание с профессором Хоупом. Надеюсь, его здоровью это не повредит.

Профессор Хоуп сидел в постели, опираясь о подушки. Под халатом угадывалась повязка. Забинтованная правая рука была неподвижно закреплена на вытяжке.

При виде посетителей профессор с трудом поднял голову. Глубокие морщины густо избороздили бескровное лицо. На вошедших уставились пугающе неподвижные, почти прозрачные зрачки. Лейтенанту показалось, что за несколько дней профессор постарел на несколько лет.

— Да, — больной ответил на вопрос следователя таким же пугающе бесцветным голосом, лишенным всяких эмоций. — Да, я могу говорить и согласен дать показания. Хотя они вряд ли что прояснят. Слишком мало я сам знаю. Я сидел в кресле, в своем кабинете. Сколько было времени — не знаю, не смотрел на часы. Думаю, около одиннадцати. Похоже, я задремал. Видимо я был… — профессор преодолел едва заметное колебание и докончил уже более уверенным голосом: — Да, я, видимо, очень устал. И вдруг мне на голову свалилась какая-то черная тряпка. Может, платок, может, капюшон, не знаю, во всяком случае, какая-то мягкая ткань, наверное, шерстяная.

— Вы слышали, как кто-то приблизился к вам? — перебил его рассказ лейтенант.

— Нет. Я уже сказал, что, кажется, задремал.

— А дверь в ваш кабинет была заперта?

— Да.

— Вы в этом уверены?

Опять едва заметное колебание и ответ:

— Да. Я уверен. Всегда с… с некоторых пор я запираю дверь на задвижку изнутри. Я почувствовал, что меня связывают ремнями.

— Вы пытались сопротивляться?

— Нет. Прежде, чем я сообразил, что происходит, я уже был опутан ремнями. Наверное, подобное ощущение испытывает рыба, попавшая в сети. Или скотина, которую ведут на бойню, — бескровные губы дрогнули в горькой усмешке. — Да, последнее, пожалуй, вернее. Меня подняли и понесли…

— Сколько было человек?

— Сколько было всего — не знаю. Меня же несли двое. Я понял, что несут меня в мой музей…

— А музей тоже был заперт?

— Да, причем на все замки. А их, как вы знаете, три штуки.

— Ключи от них вы держали при себе?

— Да. Меня положили на чем-то твердом. Когда сняли с головы черный мешок, я увидел, что лежу на жертвеннике.

— В помещении горел свет?

— Да, было светло. Очень светло, как будто горели все лампы. Надо мной стоял человек в маске, в руке он держал ритуальный нож. Фигуру скрывал широкий, свободно ниспадающий плащ.

— Что вы можете сказать об этом человеке? Заметили в нем какую-нибудь характерную черточку? Голос его слышали? Может, особенность в телосложении, жест, что-нибудь еще, пусть самая незначительная деталь, которая может помочь в установлении его личности?

На этот вопрос ответа не было долго. В палате стояла такая тишина, что слышен был скрип карандаша, которым сержант Уоллес стенографировал в блокноте показания профессора.

Профессор Хоуп потер лоб левой рукой.

— Извините, что не сразу ответил. Слабость, знаете ли… Я и в самом деле еще не совсем пришел в себя. И мысли собрать мне пока нелегко. Так вот, никаких характерных черточек я не заметил. Загадочная фигура не подавала голоса. А ее движения… Движения и в самом деле были характерные. Именно так должен был двигаться жрец пятнадцать веков назад во время принесения богине человеческих жертв. Рукой с ножом он чертил в воздухе культовые знаки. А потом…

Профессор опять замолк.

— Что же было потом? — не выдержал лейтенант.

Профессор сделал глубокий вдох.

— А потом… Что ж, потом меня просто-напросто стали резать. Опять-таки предписанным ритуалом образом.

— Вы хотите сказать, соблюдая все ритуальные церемонии культа индейцев майя, когда в жертву приносились люди?

— Да.

— Вы в этом уверены? Точно соблюдались все особенности церемониала?

— Боюсь, я не могу ответить на ваш вопрос. Вряд ли сейчас кто-нибудь на земле знает этот церемониал во всех подробностях.

— Но, по крайней мере, соблюдались ли те моменты церемониала, которые известны в наше время?

— Да. Все это повторялось в точности.

— Скажите, профессор, насколько известен в наше время широкой общественности церемониал принесения в жертву Богине-Матери?

Слабая улыбка тронула бледные губы профессора.

— Не думаю, что широкая общественность имеет об этом хоть малейшее понятие. Ее наверняка интересуют другие проблемы. С другой стороны, для нее могут оказаться трудно доступными источники, содержащие такую информацию.

— А Джон Кетлак был знаком с этим церемониалом?

— Разумеется. В той же степени, что и несколько тысяч его земляков. А вы нашли его наконец?

— К сожалению, нет. Не думаете ли вы, сэр, что это — его рук дело?

— Джона? Нет! Я уверен, что это был не он.

— У вас есть особые поводы верить в его невиновность?

— Разумеется. И весьма веские аргументы.

— Какие именно?

Профессор Хоуп не ответил.

— Вы не хотите сказать об этом следствию, сэр?

— Я скажу об этом следствию. Но только тогда, когда вы разыщете его и приведете ко мне. А пока, извините, не могу. Только вот боюсь…

Профессор умолк, не договорив.

— …что мы его не найдем? Это вы хотели сказать?

Профессор Хоуп молча кивнул, подтверждая слова следователя.

— Что ж, посмотрим. А второго человека вы видели?

— Нет.

Профессор ответил с трудом. Дыхание его стало тяжелым. Видно было, что беседа его очень утомила.

Доктор Шредер встал с решительным видом, собираясь положить конец аудиенции, но следователь остановил его:

— Минутку, доктор, дайте нам еще одну минуту. Последний вопрос.

И, обращаясь к профессору Хоупу, спросил:

— Скажите, профессор, вы выходили из дому утром того дня, когда с вами произошло несчастье?

— Да, выходил.

— Вы посетили нотариуса Стимса на Редкросс-Род?

Профессор устремил тяжелый, неподвижный взгляд на следователя:

— Вы позволили себе следить за мной, сэр?

Лейтенант виновато улыбнулся.

— Поверьте, сэр, мне очень неприятно, но делалось это исключительно для вашей же собственной безопасности. Будьте добры, скажите, с какой целью вы посетили нотариуса?

Ответа не последовало.

— Разрешите, я выскажу свое предположение. Вы пришли в контору нотариуса для того, чтобы составить завещание или внести изменения в уже существующее?

— Вы правы.

— Пожалуйста, уточните, первое или второе?

Профессор слегка покачал головой.

— Полагаю, я имею право не отвечать на этот вопрос?

— Да, сэр, вы имеете право. Но, поверьте мне: от вашего ответа на этот вопрос очень многое зависит.

— И тем не менее… Извините…

— Итак, вы отказываетесь отвечать?

— Отказываюсь.

Голова профессора тяжело откинулась на подушки. Он закрыл глаза.

XIX. Помощник нотариуса Броустер — позор фирмы Стимс

Кабинет нотариуса Стимса наводил на мысль о том, что мы все еще живем в славные времена королевы Виктории. Вся обстановка как бы навеки впитала в себя ту эпоху. Внешний вид нотариуса был также воплощением ее стиля. Высокие воротнички впились острыми углами в его обвисший подбородок.

На массивном письменном столе из черного грушевого дерева красовалась эмалированная табакерка, крышку которой украшали фигурки всадников в малиновых фраках. Возможно, она являлась лишь элементом декорации, но так и казалось — вот-вот нотариус потянется к этому антикварному чуду, возьмет щепоть табаку и затолкает в свой ястребиный нос.

Не успел Гарри Гопкинс представиться этому достойному джентльмену, как тот встал со своего старинного кресла с высокой спинкой и величественно изрек:

— Если вы пришли расспросить меня о делах моих клиентов, то должен вас огорчить: на эти темы я не разговариваю. Мне очень жаль, но это наше железное правило. Разве что вы представите мне решение трибунала… в письменном виде и соответствующим образом заверенное. Во всех же остальных случаях — увы, но я отказываюсь давать информацию. Поверьте мне, сэр, я отлично знаю свои права и обязанности.

Выпятив хилую грудь, как бы пытаясь заслонить перед взором искусителя массивные темные шкафы, заполненные папками с делами своих клиентов, нотариус продолжал:

— Я понимаю, полиция хотела бы многое знать. И поверьте, я принадлежу к самым лояльным подданным его величества, но…

И нотариус еще больше выпятил грудь и принял еще более величественную позу, выражавшую его непреклонную решимость умереть, но не выдать тайн своих клиентов. Глаза его заблестели, обвислые щеки покрылись свекольным румянцем.

Лейтенант в молчании выслушал всю эту тираду. Впрочем, он при всем желании не смог бы вставить слово. Подождав, пока хозяин закончит, он вежливо произнес:

— Вы ошибаетесь, сэр. У меня вовсе нет намерения затрагивать секреты ваших клиентов.

— Нет? — Нотариус был ошарашен. Он так настроился на яростную защиту прав своих клиентов, неприкосновенности дел своей канцелярии, что почувствовал себя попросту обманутым. — В таком случае мне непонятна цель вашего посещения. Чем обязан?

— Не правда ли, в вашей конторе недавно произошло очень необычное происшествие?

Нотариус с недоумением смотрел на представителя Скотленд-Ярда.

— Я вас не понимаю. Какое именно происшествие вы имеете в виду?

— Ну, скажем… нечто необычное в поведении ваших служащих.

Успевший опуститься в свое антикварное кресло владелец нотариальной конторы вздрогнул и опять встал. Нет, вскочил! И на сей раз в его фигуре не было ни величия, ни торжественности. Напротив, всем своим видом он демонстрировал полнейшее смятение. Подбежав к лейтенанту мелкими шажками, он, забыв о необходимости соблюдать солидность, схватил за рукав представителя Скотленд-Ярда и вскричал внезапно охрипшим голосом:

— Откуда вы знаете, сэр?

— Полиция многое знает, как вы только что изволили заметить. Не правда ли, вы еще раз в этом убедились?

Гарри Гопкинс произнес эти слова спокойным тоном, как-то небрежно, мимоходом, не придавая им вроде бы значения, и ничем не показал переполнявшее его торжество: ведь фразу о происшествии он бросил почти наугад. Выстрел вслепую, а вот поди ж ты…

— Так что же произошло с Броустером? — теребил его за рукав нотариус. — Все-таки он устроил скандал? Вы его арестовали? Ох! — он внезапно оставил в покое рукав лейтенанта и горестно заломил руки. — А я говорил! А я предупреждал его, что он плохо кончит! Вы представляете, сэр, какое пятно теперь ляжет на мою контору? Мой помощник! Такой позор!

— Думаю, вы сильно преувеличиваете, — осторожно заметил лейтенант, слегка остолбеневший от такого напора эмоций. — Почему сразу скандал? Вы слишком трагично все воспринимаете.

— А как же мне еще воспринимать эту историю, когда фирме нанесен такой моральный ущерб! Ведь я представляю уже третье поколение ее владельцев. Незапятнанная репутация — наш капитал, а тут…

Исполненный отчаяния мистер Стимс забыл о необходимой сдержанности и, наклонившись к уху Гарри Гопкинса, отчаянным шепотом произнес:

— Вы не поверите, но он… он был пьян! Пьян! — повторил старый нотариус, и сам с трудом веря, что такое вообще возможно. — Он был вдребезги пьян! У меня в канцелярии! Он шатался из стороны в сторону! В конторе фирмы Стимс энд Стимс! Подобного эти стены не видели! А теперь его посадили в тюрьму. Сотрудник нашей фирмы в тюрьме!

— Нет, пока он не арестован…

— Вот именно, пока! Может угодить в тюрьму в любой момент.

Лейтенант сделал вид, что над чем-то напряженно размышляет.

— Возможно, я бы смог для вас что-то сделать… чтобы избежать огласки, которая столь негативно скажется на репутации фирмы.

Нотариус буквально ожил.

— О, это возможно? Вы спасаете мне жизнь!

— Думаю, возможно, — по-прежнему задумчиво глядя в пространство, медленно и веско произнес Гарри Гопкинс. — Разумеется, при соблюдении вами некоторых предварительных условий…

— Ах, сделаю все, что в моих силах! — горячо заверил владелец нотариальной конторы Стимс энд Стимс. — Если, разумеется, это не затронет тайны моих клиентов.

— Скажите, мистер Стимс, не правда ли, именно Броустер составлял текст завещания профессора Вильяма Б. Хоупа?

Нотариус не ответил. Весь его вид свидетельствовал о том, что он мучительно размышляет над проблемой — не нарушит ли ответ на такой вопрос его профессиональной тайны. Лейтенант решил помочь в решении проблемы.

— Я же не спрашиваю о самом завещании. Я не касаюсь тайн ваших клиентов. Я спрашиваю о Броустере, а ведь он не является вашим клиентом?

— О, конечно! — с облегчением воскликнул нотариус. Раз он не нарушит свой профессиональный долг, можно говорить свободно.

— Итак, Броустер принимал участие в оформлении завещания профессора Хоупа?

— Да, принимал.

— И присутствовал при его подписании?

— Да.

— Благодарю вас. И еще одно условие.

— Еще одно? — забеспокоился нотариус. — Какое же?

— Вы должны вновь принять на работу пьянчугу Броустера.

— Принять в мою фирму пьянчугу? Это исключено!

Гопкинс поднялся с места, собираясь уходить.

— Очень жаль. Это необходимое условие для того, чтобы затушевать дело.

— Но он же позор фирмы! Пьяница!

— Вы уверены в этом? Ведь пьяным его видели всего один раз.

— И не хочу видеть еще раз!

— А вы возьмите его только с таким условием. Сразу уволите, если такое повторится.

Наконец сурового нотариуса удалось уговорить.

По указанному нотариусом адресу лейтенант отправился немедленно и по дороге не очень-то соблюдал правила уличного движения. Не до того было! Сведения, полученные от нотариуса, свидетельствовали о том, что катастрофа может разразиться в любой момент.

В маленьком уютном домике на окраине Лондона настроение было прямо-таки похоронное.

Когда лейтенант Гопкинс предъявил свое служебное удостоверение полной пожилой даме в черном платье, та лишь покорно подняла глаза к небу.

— О, еще и это, — простонала она и жестом пригласила лейтенанта пройти в комнату.

При виде представителя Скотленд-Ярда ему навстречу поднялся щуплый молодой человек с несчастным лицом. Из последних сил он старался соблюдать спокойствие и держаться с достоинством.

— Что ж, я готов, — отрешенно вздохнул бывший помощник нотариуса Броустер.

— К чему вы готовы? — улыбнулся Гарри Гопкинс.

Несчастный человечек с удивлением взглянул на представителя властей.

— Как это к чему? Я готов следовать за вами.

Лейтенант громко рассмеялся, стараясь, чтобы его смех услышала грустная пожилая дама.

— Вы считаете, что я явился для того, чтобы вас арестовать?

— А за чем же еще?

— Итак, вы сознаете, что за совершенные вами преступления должны понести столь суровое наказание?

Броустер тяжко поник головой.

— Увы! Если бы я помнил, что именно тогда натворил…

Лейтенант Гопкинс обеспокоился:

— Так вы ничего не помните?

— Ничего, — покачал головой преступник. — Абсолютно ничего. С того момента, как мистер Стимс указал мне на дверь — ничегошеньки не помню. Ночь, беспросветная ночь. Я даже не помню, как оказался дома. — Несчастный с ожесточением потер лоб. — Печально сознавать, сэр, что человек в моем возрасте может позволить себе нечто подобное. Э, да что тут говорить, — закончил он, пожав плечами с самым безнадежным видом.

Дружески взяв несчастного за щуплое плечо, лейтенант чуть ли не силой усадил его в кресло и сам сел напротив. В ответ на удивленный взгляд он сказал спокойно и веско:

— Не отчаивайтесь, еще не все потеряно. Возможно, вам и удастся выйти из этого неприятного положения. Думаю, ваше дело не столь уж безнадежно.

Отчаявшийся Броустер с недоверием смотрел на этого странного полицейского.

— Разве это возможно, сэр?

— Посмотрим. Все зависит от целого ряда обстоятельств. И вот эти-то обстоятельства я и должен с вашей помощью рассмотреть. Сейчас постарайтесь возможно точнее описать все, что случилось до того момента, как вы потеряли память.

Надежда, промелькнувшая в полных отчаяния глазах, видимо, придала силы бывшему помощнику нотариуса. Желтые щеки окрасил лихорадочный румянец. Впрочем, может быть, это была краска стыда?

— Что ж, — начал он тихим, полным раскаяния голосом, — я напился как… как последний… — Броустер так и не уточнил, как именно он напился, возможно, просто не мог найти достойного сравнения.

— Вы часто выпиваете? — пришел ему на помощь следователь.

Подследственный позволил себе даже негромко вскрикнуть от возмущения.

— Что вы! Я вообще не пью! Разумеется, после того, что произошло, вы вправе мне не поверить, но я говорю чистую правду. До этого прискорбного случая стаканчик портвейна по очень большим праздникам — вот самое большое, что я когда-либо позволял себе. И это случалось чрезвычайно редко, уверяю вас, сэр! Обычная же моя доза, за компанию с коллегами — несколько капель виски в бокале с содовой.

— Тогда почему же вчера… Что за праздник был?

Броустер еще ниже поник головой.

— Я и сам толком не понимаю, как оно все произошло. Я сидел у Лионса. Знаете, кабачок на углу Редкросс. Там я обычно обедаю. Ко мне подсел незнакомый человек…

— О нем расскажите поподробнее. Как он выглядел?

— Он показался мне иностранцем. По-английски говорил очень хорошо, но акцент все-таки чувствовался. Знаете, такой немного гортанный выговор. И, кроме того, лицо смуглое.

— На индейца похож?

— Мне трудно сказать, я индейцев не встречал, а вот на испанца, пожалуй, похож. Ну, слово за слово, разговорились. В таких маленьких ресторанчиках, знаете ли, нравы простые, и люди легче общаются.

— О чем был разговор?

— Сначала поговорили о забастовке шахтеров, все об этом говорят. Потом перешли на филателию. Я уже много лет собираю марки. Хобби у меня такое. Прямо-таки страсть. Он мне показал несколько штук, у него были с собой. Спросил, не подделка ли и сколько они могут стоить. Я немного в этом разбираюсь. Ну высказал я ему свое мнение. Он был в восторге. Стал говорить, что я оказал ему прямо-таки бесценную услугу и что наше знакомство надо отметить. Заказал водку. Когда я попросил подать к ней содовую, он даже руками замахал — как можно портить такой благородный напиток! «От одной рюмки вам плохо не будет, а в такую промозглую погоду нет ничего лучше для здоровья». И в самом деле, день был исключительно мерзкий. Я и подумал — выпью рюмку, не опьянею же с такой малости. Выпил. Вторую рюмку он в меня чуть не силой впихнул. Ну, а после уже пошло само… Знаете, для непривычного человека… Развезло меня.

— А о чем вы еще разговаривали, кроме филателии?

— Да ни о чем особенном. Разговор вертелся вокруг всяких подвернувшихся тем, как бывает обычно со случайными знакомыми.

— В том числе и о вашей работе в нотариальной конторе?

— Да, и об этом поговорили. Но ничего особенного. Он спросил, много ли у меня работы. А узнав, что много, посочувствовал. Сказал, что считает такую работу очень мудреной, ему дескать с ней ни за что не справиться. Ведь всякие такие документы о наследствах страшно сложная штука, «премудрая», как он выразился.

— А не интересовался ли он каким-нибудь конкретным документом? Пожалуйста, постарайтесь припомнить, это очень важно.

Броустер опять потер лоб, стараясь собрать мысли.

— Извините меня, сэр, — сказал он вздохнув. — Такая каша в голове. Помню, мы говорили о завещаниях. Ага, вот тут он и сказал, что такого рода документы — «премудрая вещь», наверняка их составляет сам главный нотариус. И тогда я… понимаете, уже водка в голову ударила… тогда я вспомнил об одном действительно сложном документе, который только накануне оформляли у нас в конторе. А составлял его именно я, а не «главный нотариус».

— Наверняка вам вспомнилось завещание профессора Вильяма Б. Хоупа? И вы назвали фамилию профессора вашему случайному знакомому?

— Ох, боюсь, назвал… Такое нарушение правил! Сам не знаю, как у меня вырвалось. Никогда раньше такого со мной не случалось…

— А о том, что завещание было официально оформлено и подписано, вы тоже сказали вашему собутыльнику?

Побледневшее лицо помощника нотариуса и весь его виноватый вид и без слов свидетельствовали о том, что так оно и было.

— Сказал, — чуть слышно признался Броустер. Решившись, он поднял голову и кинул испуганный взгляд на представителя Скотленд-Ярда.

На спокойном, можно сказать — равнодушном лице последнего не отразилось никаких эмоций.

Между тем внутренне Гарри Гопкинс весь буквально клокотал от обуревавших его чувств. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что над головой одного из обитателей виллы профессора Хоупа нависла смертельная опасность.

— Скажите, Броустер, вы смогли бы опознать вашего собутыльника? — поинтересовался он.

— Наверняка узнаю, если встречу, — был ответ. — Столько несчастий принес мне этот человек! Лицо его навсегда врезалось в мою память. Да и запомнить его нетрудно, уж очень характерные черты. Ну, и этот шрам на брови…

— Какой шрам? Вы ничего не упомянули о нем.

— Простите, и в самом деле, просто мне трудно собраться с мыслями. Да, у него был очень заметный шрам. Вот тут, на брови, шел наискосок, — Броустер показал на собственной брови.

Такая характерная примета! Наконец что-то конкретное! Надо спешить!

Представитель Скотленд-Ярда, поднявшись, поблагодарил Броустера за беседу и, прощаясь, сообщил, что тот может завтра опять приступить к работе в нотариальной конторе фирмы Стимс энд Стимс. Ошарашенный помощник нотариуса — теперь уже не бывший! — не мог поверить своему счастью, несколько раз переспросил, не ослышался ли он, а, поверив, чуть с ума не сошел от радости.

Не дослушав его горячих слов благодарности, лейтенант поспешил удалиться.

Не прошло и часа, как десятки агентов Скотленд-Ярда уже получили описание смуглого мужчины со шрамом на левой брови и разбрелись по всему огромному городу в его поисках.

— Да что же конкретно мы ему инкриминируем? — поинтересовался начальник розыскного отдела.

Лейтенант Гопкинс задумался лишь на долю секунды.

— Нарушение тайны служебного документа, — ответил он.

Начальник розыскного отдела удивился.

— Не такое уж это большое преступление в конце концов. А мы по всему городу разослали людей.

— Да, не такое уж большое. Но у меня есть основания полагать, что он будет осужден и повешен.

Начальник онемел.

— Как, за такой проступок…

Но прежде, чем он докончил фразу, лейтенант уже оказался за дверью.

XX. Удачный день констебля Брауна

Тот факт, что в трактире «Дырявый парус» завязалась драка, сам по себе большого интереса не представлял. Драки в этой забегаловке случались чуть ли не каждую ночь. Не представлял собой ничего особенного и приезд кареты «скорой помощи» с красным крестом. Постоянные посетители «Дырявого паруса» в драках поднаторели и дело свое делали хорошо. Вся округа знала об этом.

Констебль Браун ругался на чем свет стоит. Надо же, именно ему выпало дежурить в эту ночь! С большой неохотой отправился он на место происшествия. До чего же надоели эти пьяные бессмысленные драки! Напьются, набузят, им одно удовольствие, а ты изволь разбираться! Ну, порезали друг друга, велика беда! Одним головорезом будет меньше, только и всего. До чего же не везет человеку! Все время приходится заниматься этими осточертевшими, ничтожными делами, а серьезного все не попадается. Такого, в расследовании которого полицейский с головой может сделать карьеру. А уж он, как никто другой, давно заслуживает повышения по службе. Вот и Полли все время твердит об этом. Она права, когда вот-вот родится третий ребенок…

В трактире констебль Браун застал привычную картину. Густой от табачного дыма воздух, казалось, можно ножом резать. На затоптанном полу лужа крови. Пострадавший уложен на составленные рядом стулья. Рана перевязана салфеткой или чьим-то носовым платком.

Доктор «скорой помощи», не торопясь, раскладывает свои инструменты. На вопросительный взгляд полицейского доктор отрицательно покачал головой. Итак, на сей раз обошлось без смертельного исхода.

— Выкарабкается, — еще раз подтвердил свой диагноз врач, с треском разрывая бумажную обертку бинта.

Вытащив блокнот, констебль Браун без всякого интереса приступил к дознанию.

— Кто его ранил?

Столпившиеся вокруг завсегдатаи трактира неохотно цедили слова. Что ж, все как всегда!

— Кто его знает… незнакомый человек… давно сбежал… никто его толкам не рассмотрел.

Полицейский удивился бы, услышав другие ответы. В «Дырявом парусе» всегда безобразничал кто-то посторонний, который к моменту приезда полиции уже давно успевал сбежать. Полиции, как правило, делать здесь было нечего. С тех пор, как эту забегаловку открыл наверняка какой-то случайно уцелевший висельник, дело обстояло всегда именно так.

В заключение полицейский задал чисто формально вопрос, на который не ждал ответа.

— Свидетели есть?

Хозяин в невероятно грязном фартуке, ни на секунду не прекращая перетирать стаканы, ответил:

— Ну что вы, господин полицейский! Откуда же свидетели? Ведь тут всегда дым коромыслом! Вот я, к примеру, едва успеваю обслуживать клиентов, совсем замотался, по сторонам смотреть некогда.

Столпившиеся вокруг клиенты дружным хором подтвердили общую замотанность и совершенную невозможность что-либо в этой забегаловке заметить.

Сержант Браун зевнул во весь рот. Может, полицейскому и не положено зевать при исполнении, но уж очень хотелось спать, а вся эта история навевала неимоверную скуку. Ладно, вроде бы формальности соблюдены, можно закругляться. Ага, еще одно.

— Кто из присутствующих знает пострадавшего?

Его, разумеется, никто не знал. Хозяин беспомощно развел руками.

— Клиент, как все. Вошел, сел, пил. Я документов у них не спрашиваю.

Полицейский подошел к неподвижному телу.

Доктор как раз кончил перевязывать рану. Бросив взгляд на блокнот в руках констебля Брауна, пожал плечами:

— От него вы ничего не узнаете, сержант. Он без сознания.

Полицейский склонился над раненым.

— Индеец?!

Раненый бредил. Из монотонного потока нечленораздельных бессвязных слов можно было понять лишь некоторые.

Констебль уже собрался сунуть в карман ненужный блокнот, как вдруг что-то привлекло его внимание.

— Ого, это интересно! — Он ниже наклонился над человеком, находившимся без сознания и безостановочно говорившим в бреду.

По случайному стечению обстоятельств констеблю Брауну в свое время пришлось служить в комиссариате полиции на одном из рудников в Мексике. Частенько выпивая с краснокожими коллегами по работе, он стал немного разбираться в их языке. Много времени прошло с тех пор, но кое-что в голове осталось…

Сон как рукой сняло. Куда-то подевались скука и усталость. Полицейский слушал бред пострадавшего со все растущим вниманием. А слушать было что!

Так случилось, что несколько дней назад констебль Браун участвовал при расследовании происшествия на территории недвижимости профессора Вильяма Б. Хоупа. Возможно, то, что сейчас бессвязно бормотал вот этот индеец, и не имело никакой связи с убийством во дворе дома профессора, но, возможно, и имело…

Полицейский подошел к телефону.

Помощник инспектора Вуль первым делом как следует обругал его за то, что разбудил его в столь неурочное время.

— Не могли до утра подождать? Тем более, что этим делом мы больше не занимаемся, передали его Ярду!

Энтузиазм констебля Брауна несколько приуменьшился. Иметь дело со Скотленд-Ярдом… Одно дело информировать собственный комиссариат, и совсем другое — задавак из Скотленд-Ярда.

Держа в руке телефонную трубку, констебль не решался позвонить. А ну как еще раз обругают? Впрочем, даже если и обругают, что с того? Пожалуй, стоит рискнуть. Была не была!

Не обругали. И даже были очень вежливы. Дежурный обо всем обстоятельно расспросил и попросил подождать. По ту сторону телефона никто долго не брал трубку. Браун даже подумал, не заснули ли там, но вот в трубке послышался неясный гул голосов. Вроде, оживленный обмен мнениями. Наконец в трубке раздался голос:

— Немедленно отвезите вашего индейца в больницу и там стерегите его как зеницу ока! Глаз с него не спускайте! И никого к нему не пропускайте! Утром я приеду допросить его.

Бросив трубку, полицейский со всех ног кинулся к машине «скорой помощи», уже отъезжавшей. Успел ее задержать и погрузить раненого.

В больнице пришлось поскандалить. Дежурный ординатор и слышать не хотел о том, чтобы раненого индейца поместить в отдельную палату.

— Неужели вы думаете, констебль, что у нас только и дела, чтобы цацкаться с каждым пьяницей, получившим в драке дыру в бок? У нас для серьезных больных нет места, больница переполнена, булавки воткнуть некуда! — ворчал дежурный.

И в доказательство своих слов подсовывал под нос полицейского какой-то густо исчерканный листок бумаги.

Только ссылка на категоричное требование Скотленд-Ярда заставила дежурного уступить. Нашлась отдельная комнатка для раненного индейца.

Констебль Браун занял пост на стуле, который поставил у дверей, и принялся сосать чубук своей трубки. Курить в больнице было строго запрещено.

Просидев так несколько часов, он почувствовал, что вот-вот свалится со стула. Пожалуй, до утра он не дотянет, заснет, как пить дать! Только мысль о компрометации в глазах Скотленд-Ярда удержала его на посту.

Впрочем, надо отдать должное и Скотленд-Ярду, он не заставил себя ждать. Лейтенант Гопкинс приехал в больницу с рассветом.

К тому времени индеец пришел в себя. Помог и сделанный ему укол, и несколько часов сна.

Выслушав рапорт сержанта Брауна, представитель Скотленд-Ярда приступил к допросу индейца.

Констебль Браун с интересом прислушивался. Его удивила мягкость и деликатность обращения следователя с таким бродягой. Впрочем, после нескольких фраз следователь вежливо попросил констебля подождать его в коридоре.

Обиженный констебль устроился в коридоре на лавке, обитой белой клеенкой. Допрос длился довольно долго. Браун и не заметил, как задремал.

Сон у полицейских чуткий. Сержант Браун вскочил с лавки, как только скрипнула дверь отдельной палаты. Взглянув на выходящего в коридор представителя Скотленд-Ярда, констебль Браун похолодел и вытянулся в струнку. Лицо следователя было мрачно и выражало высшую степень неудовольствия.

«Плохо дело! — подумал полицейский. — Чем-то здорово недоволен. Сейчас будет мне нагоняй! Вместо благодарности…»

Следователь намеревался быстро удалиться и уже сделал шаг к выходу, но, заметив стоявшего по стойке «смирно» Брауна, подошел к нему.

— Браво, сержант! — сказал он, причем слова резко контрастировали с выражением его лица. — Браво! Ваша энергия и расторопность достойны высочайшей похвалы. Считайте, приказ о повышении в должности у вас уже в кармане.

И став еще более мрачным, если это только возможно, медленно удалился.

Только когда спина следователя скрылась за поворотом выложенного белым кафелем коридора, сержант Браун тяжело шлепнулся на белую лавку, сохраняя на лице невероятное изумление.

Немного придя в себя, он пробормотал;

— Так и не знаю, сказал ли он о повышении или мне это только почудилось? Может, отругал меня? Уж больно похоронная мина была у этого пижона из Скотленд-Ярда.

А лейтенант Гопкинс, сохраняя на лице самое мрачное выражение, о чем-то напряженно думал, спускаясь по лестнице.

Но улице ярко светило солнце — впервые после долгих дней ненастной погоды. Лица прохожих невольно разъяснялись, люди улыбались солнцу, не отдавая себе в этом отчета.

Лейтенант солнца не замечал, всецело поглощенный своими мыслями.

Дело неимоверно усложнялось. Новые обстоятельства еще более запутывали его. Нелегко разгадать головоломку, когда ее отдельные части, казалось, заимствованы из других головоломок.

— Дьявольская каша! — вздохнул лейтенант, садясь в машину и нажимая на стартер. — А тут еще изволь помнить о шелковых перчатках, иначе сэр Дрейк будет недоволен!

XXI. Что за жизнь без цветов?

Идя по дорожке, посыпанной гравием, он бросил взгляд в широкое окно первого этажа. Пылающие в камине дрова бросали кровавые отблески на склонившиеся друг к другу фигуры Грэнмора и мисс Хоуп.

На секунду остановившись, Гарри Гопкинс внимательней пригляделся к этой паре. Что их объединяет? Просто родственная симпатия, флирт или…

Вон как они заняты собой, забыли обо всем на свете. Профессор Хоуп считает, что на него напало два человека. Один из них вполне мог быть женщиной. Под широким плащом могла скрываться и женская фигура…

Следователь многое бы дал, чтобы услышать, о чем говорят те двое. О чем они так доверительно шепчутся? И наверняка перестанут, как только он войдет в гостиную.

Этот молодой человек, Джек Грэнмор, смотрит на лейтенанта волком. Ревнует, что ли? Смешно… А, может, просто чувствует опасность? И тогда грош цена его показаниям.

Хотя нет, вон, как нежно он склоняется к своей кузине, как осторожно берет ее за руку, с какой любовью, просто обожанием подносит ее к губам. Значит, просто ревнует к нему? А что же кузина? Не скажешь, что ее взгляд, устремленный на кузена, выражает обожание. Но и не равнодушие, о, нет! Что же?

Лейтенант готов был поклясться, что во взгляде молодой девушки, устремленном на склонившегося к ее руке кузена, выражалось ничем не прикрытое презрение.

— Что ж, скорее всего, это обычный флирт. Их дело, — пожал плечами следователь. — Лучше флирт, чем…

Решив не мешать молодой паре, лейтенант не стал входить в дом, а прошелся по двору. Последние дни принесли столько нового, что всю поступавшую информацию он не успевал осмыслить и переварить. Головоломка все усложнялась. Как, например, вставить в нее человека со шрамом? Вот если бы он был в руках полиции…

Вечер был на редкость погожий, и Гарри Гопкинс с удовольствием прохаживался по дорожкам, не переставая размышлять.

Скрипнула стеклянная дверь оранжереи. На пороге показался садовник, попыхивая коротенькой трубкой.

Появление нового персонажа спутало ход мыслей следователя, и они направились по новому руслу. Оранжерея… Цветы… Постой, постой, что-то такое недавно было связано с цветами… А, вспомнил: «Что за жизнь без цветов? Без них жизнь была бы совсем грустная». Цветы… и живые бабочки на булавках. Ведь это тоже одна из составных частей головоломки. Одно из ее неизвестных. Кто знает, может быть, от расшифровки этого неизвестного зависит чья-то жизнь…

Все таким же прогулочным шагом, с тем же безмятежным выражением на лице Гарри Гопкинс направился к садовнику.

На широком добродушном лице последнего, окаймленном седыми бакенбардами, появилась вежливая улыбка.

— Добрый день, сэр. Прекрасная сегодня погода, не правда ли?

Весь вид почтенного садовника свидетельствовал о том, что он истосковался за целый день общения с растениями по человеческому обществу и очень не прочь поговорить.

Лейтенант ответил улыбкой на улыбку.

— И в самом деле, погода просто замечательная. О, какие чудесные цветы! Вы разрешите заглянуть в ваше волшебное царство?

Старый садовник только этого и ждал. С готовностью посторонившись, он пропустил следователя в оранжерею.

— О, разумеется, вы мне окажете честь! Проходите, проходите. Честно говоря, мне есть чем похвастаться. Цветы у нас и в самом деле хороши. Особенно орхидеи. Только у меня вы можете увидеть несколько совершенно уникальных сортов, сэр. Да и не только орхидеи.

Теплый и влажный воздух в оранжерее был насыщен густым запахом всевозможных цветов и зелени.

Садовник с гордостью принялся демонстрировать наиболее выдающиеся экспонаты своего зеленого царства. Впрочем, тут же оказалось, что чуть ли не все растения совершенно выдающиеся. О всех он мог рассказать много интересного и воспользовался случаем познакомить со своими драгоценными питомцами нового человека. Лейтенант, хотя и не располагал временем, не мог противиться искреннему увлечению этого энтузиаста, трогательной нежности, с которой тот относился к своим зеленым друзьям.

— Вот эта пальма, сэр, к примеру…

И опять следовал интересный, квалифицированный рассказ, который лейтенант выслушал с должным вниманием, в нужных местах прерывая возгласами удивления и даже недоверия, хотя его интересовали совсем не пальмы. Что ж, всему свое время. Не стоит прерывать экскурсовода, собьется, или того хуже, замкнется, и тогда слова из него не вытянешь. Ведь пожилые люди часто бывают излишне подозрительны. Спугнешь его, и он замкнется, как улитка в своей скорлупе.

Лекция о пальме, похоже, закончилась. Следователь наградил действительно красивое деревцо приличествующими эпитетами — «Восхитительна!», «Неподражаема!», «Изумительна!».

Старичок садовник сиял. Словно кот, которого чешут за ухом, он мурлыкал от удовольствия:

— О, вы очень любезны, мистер полицейский, о, вы так добры, боюсь, можно было бы добиться и большего, но знаете, при наших скромных возможностях…

— Тем более, — перебил его Гарри Гопкинс, — тем более поражают ваши достижения. При ограниченных возможностях добиться таких великолепных результатов, это, знаете ли… Уверен, таких экземпляров не найдешь и в садах короля. Нет, нет, я действительно восхищен!

Садовник был на седьмом небе. Скромность побудила его обратить внимание посетителя и на недостатки.

— Вот если бы еще эта Виктория Регия соизволила наконец зацвести, — он кивнул на гигантские листья в бассейне. — Сколько лет ждем, и все напрасно.

Нельзя сказать, что лейтенант Гопкинс располагал обширными познаниями в области ботаники, но сейчас было бы невежливо по отношению к энтузиасту-садовнику не продемонстрировать хоть отдаленного знакомства с ней, — дескать, тот не на профана тратил время. Вот почему с миной знатока лейтенант небрежно бросил:

— О, не беспокойтесь. Уверяю вас, она скоро зацветет.

И взглянув еще раз на листья, длиной и толщиной напоминающие здоровенную доску, он добавил скромно:

— Я немного разбираюсь в этом.

— Что вы говорите, сэр! Неужели?

— Ставлю гинею против старого шнурка — еще в этом году зацветет.

Теперь садовник уже не сводил обожающего взгляда с этого необыкновенно умного и знающего полицейского. Тот же пошел дальше между двумя рядами растений, незаметно смахнув с лица капли пота и продолжая восхищаться:

— Ах, как у вас тут мило! Наверное, все в этом доме любят цветы.

— О да, — подтвердил старичок, попыхивая трубкой. — И сам профессор, — он чуть замялся, — что ж, профессор тоже иногда сюда заглядывает.

— Наверное, больше всего цветами увлекается мисс Хоуп, — небрежно бросил следователь, с деланным вниманием разглядывая какой-то роскошный тропический цветок.

Садовник не торопясь попыхивал трубкой.

— Барышня? Да, барышня любит цветы. Случается, и в оранжерею заходит. Но больше всех любил их наш бедный молодой господин.

Лейтенант еще ниже склонился над цветком.

— Мистер Роберт?

— Да, бедный мистер Роберт. Такой добрый, такой внимательный! Он мог часами сидеть у меня в оранжерее и любоваться цветами. Он часто говорил, что без цветов жизнь была бы такая грустная… «Что за жизнь без цветов!» — говорил он.

Лейтенант даже вздрогнул от неожиданности. Выходит, это была тетрадь молодого Хоупа? Тогда вторая тетрадь…

А садовник тем временем предался воспоминаниям:

— Да, мистер Роберт любил, чтобы у него в комнате всегда стоял букет цветов.

Улыбка сошла с лица старика, оно стало грустным.

— И даже тогда, когда случилось это страшное несчастье, — голос старого садовника задрожал, — он как раз сидел за своим письменным столом, склонившись над великолепным экземпляром туберозы. И знаете, скажу я вам, это был самый замечательный экземпляр из всех, которые мне когда-либо удавалось вырастить. А занимаюсь этим я уже не один десяток лет. Как подумаешь — удивительное все-таки предначертание судьбы: всю свою жизнь, с раннего детства, этот человек горячо любил цветы и умер, вдыхая их сладостный аромат…

Старик-садовник уставился в пространство, на его глазах показались слезы.

— Умер, вдыхая их сладостный аромат, — как эхо повторил лейтенант Гопкинс. Глубокая морщина прорезала его лоб. Странно, но об этом немаловажном обстоятельстве смерти Роберта Хоупа он услышал сейчас в первый раз. Обстоятельство интересное, но можно ли из этого делать какие-либо выводы?

Тем временем садовник, стряхнув печальные воспоминания, вернулся к своим обязанностям и предложил продолжить осмотр его владений. Гарри Гопкинс следовал за ним, не слыша, что тот говорит, занятый своими мыслями. Но вот они подошли к цветам, видимо, особенно дорогим душе садовника, так как тот даже дернул гостя за рукав, чтобы привлечь его внимание.

— Орхидеи в этом году нам удались, пожалуй, как никогда, — сказал старик, и сморщенной рукой ласково прикоснулся к полосатым лепесткам чудо-цветка.

Встряхнувшись, лейтенант уставился на цветок. Нельзя сказать, чтобы он очень ему понравился. Не цветок, а какое-то хищное животное, приготовившееся к прыжку!

Садовник же продолжал:

— Самого красивого экземпляра из нашей оранжереи вы, сэр, к сожалению не увидите. Час назад барышня забрала его в дом.

Вертикальная складка между бровями следователя стала еще глубже. Тогда — самый лучший экземпляр туберозы, теперь — самый красивый экземпляр орхидеи. Совпадение? Ничего не значащая деталь? Мозг лихорадочно работал. И вдруг, подобно вспышке молнии, ею осветило предчувствие разгадки.

— Прошу меня простить, — обернулся следователь к садовнику, прервав его на полуслове. — Я вспомнил о неотложном деле.

И он быстрыми шагами направился к выходу.

По мере приближения к дому профессора Хоупа лейтенант все ускорял шаг и наконец почти бежал. Если его предположения верны, нельзя терять ни секунды. Если он вообще уже не опоздал…

XXII. Орхидея

Кэй была очень расстроена.

— Знаешь, у этого доктора Шредера, кажется, вообще нет сердца, — жаловалась она Джеку. — Ну, сам подумай: как я ни просила, меня ни за что не хотел пропустить к папе. Вот, наконец, он соизволил дать разрешение, но что это был за визит! Всего на минутку, ни подойти к больному, ни поцеловать его. И даже мои цветы по его распоряжению выбросили!

Джек старался успокоить девушку:

— Ты преувеличиваешь, дорогая. Не выбросили. Просто доктор распорядился вынести их на балкон, так как резкий запах может повредить больному.

Его слова кузину не убедили. Она пренебрежительно отмахнулась:

— Ты говоришь точь-в-точь, как его ассистент.

— Не сердись, малыш, — сокрушенно промолвил молодой человек, виновато склонив голову.

Кэй ласково улыбнулась ему.

— Ну что ты, Джек, я сержусь не на тебя! Ну, ладно, допустим, цветы действительно могут повредить папе. Но почему не разрешили передать ему пирожные? Я сама их испекла, проследила за тем, чтобы там ничего вредного не оказалось. Нет, доктор Шредер и к пирожным придрался! Просто важничает, хочет свою власть продемонстрировать. Ведь я тоже немного разбираюсь в том, как следует ухаживать за больными, и уверена, он просто злоупотребляет своей властью. А я лучше его знаю, что полезно, а что вредно моему отцу. Сколько раз мне приходилось ухаживать за ним, когда он недомогал!

— Но доктор утверждает, что на этот раз профессор испытал такой шок…

— Шок! — перебила его девушка, капризно надув губки. — Слово-то какое выбрал! Легче всего выдумать диагноз, которого нельзя проверить, и строить из себя халдейского мага! Специально преувеличивает опасность, якобы угрожающую больному, чтобы затем предстать в ореоле чудотворца-исцелителя. Смешно сказать, но он требует взвешивать каждый кусок, который разрешает больному съесть. Такую диету придумал, ужас! Унцию вот этого, пол-унции этого, половину чайной ложечки того и каплю этого. Смех, да и только. Аптекарская диета! А ведь это бессмыслица, я-то знаю! И пусть себе доктор Шредер не воображает, что я ему позволю и впредь издеваться над папой! Есть и другие светила медицины в Лондоне. Соберу консилиум, пусть решит, кто прав.

Наученный горьким опытом, Джек дал девушке выговориться, не пытаясь вставить слово. Пусть выскажется, пусть облегчит душу, ведь бедняжке столько пришлось пережить за последнее время. Когда Кэй замолчала, устав от излияний, он осторожно попробовал сменить тему:

— Шредер, конечно, человек со странностями. Но ведь профессор все равно через несколько дней вернется домой, так стоит ли портить себе нервы и ссориться с доктором? А вот, когда дядя Вильям окажется дома, ему очень понадобится твой уход. Как ты думаешь, может, имеет смысл вывезти его куда-нибудь, где веселее, чем в этом доме? Пусть отвлечется, забудет о том, что пришлось здесь пережить. А здесь ведь каждая мелочь напоминает о случившемся. Да еще эта премерзкая погода… Для выздоравливающего она очень опасна. Дядя уже не молод, здоровье его подорвано несчастиями, которые за один год на него свалились.

И предупреждая готовые сорваться с губ девушки возражения, поспешил добавить:

— Нет, нет, я вовсе не имею в виду далекое путешествие, пока об этом не приходится и мечтать, но что ты скажешь насчет, например, Ривьеры? Ведь там еще лето. Цветы. Беззаботные смеющиеся люди. Не то, что здесь… Да и тебе не мешало бы уехать, малыш, отдохнуть, прийти в себя. — Он ласково погладил ее бессильно свисающую ручку. — Ведь ты похожа на цветок, срезанный безжалостной рукой.

Кажется, маневр удался. Кэй подхватила идею, оживляясь по мере ее развития.

— Может, ты и прав, Джек… Я уже и в самом деле не могу находиться в этих стенах, в этом страшном доме, по которому снуют страшные невидимые тени. Так бы хотелось хоть немного пожить в нормальной человеческой обстановке!

Глаза девушки заблестели, в голосе зазвучали теплые нотки и исчезло его пугающе матовое равнодушие, безучастность, апатия.

— А ты, Джек, тоже смог бы поехать с нами? — и она бросила на молодого человека завлекающий взгляд из-под длинных ресниц. — Тебе это не было бы в тягость?

Тот, естественно, сразу растаял.

— В тягость? Ну, что ты говоришь?! Вот я советую тебе уехать, а сам не знаю, как выдержу без тебя… То есть, я хочу сказать, за последнее время я так к тебе привязался, что уже и не представляю себе жизни без тебя… вдали от тебя… Так ты согласна, согласна?

— Еще бы! По правде говоря, я тоже не представляю жизни, в которой не будет тебя. Ведь только твоя помощь, только твое участие, твоя поддержка в эти неимоверно тяжелые дни помогли мне выдержать свалившееся на наш дом несчастье! И ты поедешь с нами, правда?

Джек горячо заверил кузину, что с ней он готов ехать хоть на край света, а не только на фешенебельный курорт. И что был бы счастлив доказать ей свою преданность в любом месте и при любых обстоятельствах.

— Спасибо, милый Джек, я знаю, на тебя можно положиться. Ты наш верный друг. Ты всегда был так добр ко мне, хотя я наверняка ничем этого не заслужила.

Нет, это уж слишком! Сорвавшись с кресла, Джек Грэнмор стремительно бросился к девушке и воскликнул прерывающимся голосом:

— Кэй, если бы ты знала…

— Тсс, — кузина ласковым жестом положила на губах влюбленного свой тоненький благоухающий пальчик, прервав готовое сорваться признание. — Нет, нет, Джек, сегодня я ни о чем больше не хочу слышать. Я так устала, так измучена всем этим… И думаю, — она приблизила свое лицо к его лицу так, что он видел лишь ее огромные зрачки, блистающие каким-то чудесным светом, — я знаю, о чем ты хочешь мне сказать. Очень может быть, что и я…

Тряхнув головой, девушка не окончила фразы, добавив решительно:

— Нет, не сегодня.

Джек послушно поцеловал холодные пальцы.

— Как хочешь, Кэй.

И он тяжело вздохнул.

— Спасибо, милый. А теперь мне бы хотелось остаться одной. О многом надо подумать. В том числе и о тебе… — она опустила глаза. — Вернее, о нас. И ты тоже подумай.

— Ах, Кэй! — воскликнул Джек. — Да мне и думать нечего…

— Я знаю, — она опять не дала ему докончить горячей бессвязной речи, — я все знаю, милый. И надеюсь, мы будем думать об одном и том же. И придем к одинаковому выводу.

— Я тоже надеюсь на это, — молодой человек с жаром поцеловал кузине руку и долго не мог от нее оторваться. — Спокойной ночи, дорогая.

— Джек, еще минутку, — остановила его Кэй.

Подойдя к бару-холодильнику, девушка открыла дверцу и вынула из него орхидею с изумительно красивыми лепестками.

— Знаешь, мне порой кажется, что с этим цветком меня связывает какое-то внутреннее, глубинное родство, словно он и я — одно живое существо. И пока я не могу быть с тобой все время… — Сердце юноши сильно забилось от этого «пока». — Пусть пока меня заменит вот эта орхидея. Когда, укрывшись в четырех стенах своей комнаты, ты будешь думать обо мне… а ты ведь будешь думать, не правда ли, Джек? Пусть она будет рядом. Говорят, орхидеи не пахнут. Это неправда! Ты сам убедишься, какой дивный, упоительный запах исходит от нее. Только для этого надо, чтобы после пребывания в холодильнике, ее оживило тепло человеческого сердца. Я так люблю запах орхидей!

— И я! — воскликнул молодой человек, хотя ни разу в жизни ему не пришлось вдыхать запах этих цветов. Но раз Кэй так говорит… — Спасибо тебе за этот бесценный дар!

И он протянул руку за цветком.

Ворчание Неро и энергичный стук в дверь прозвучали одновременно. Дверь распахнули, не дожидаясь разрешения войти.

В комнату вошел… нет, ворвался лейтенант Гопкинс.

— Прошу меня извинить, если я помешал…

Джек Грэнмор в гневе прикусил губу. Вежливость помешала ему громко выругаться, зато какими только эпитетами он не наградил про себя это грубое животное, этого невоспитанного хама, этого…

— О, нет, вы нисколько не помешали, — Кэй улыбнулась лейтенанту, и улыбка ее была, как всегда, очаровательна.

Джек украдкой взглянул на девушку. Молодец! Как она владеет собой! И орхидею успела куда-то спрятать. Не хватало еще обнажить перед этим грубым полицейским их романтические чувства. Надо же, так не вовремя появиться! Приди он хоть секундой позже, орхидея была бы уже у него, Джека, и он смог бы удалиться и в своей комнате, на свободе, предаться сладким мыслям о Кэй, вдыхая упоительный аромат ее милого подарка. А теперь изволь сидеть и слушать скучную болтовню этого солдафона.

Меж тем солдафон, осмотревшись, и в самом деле начал свои никому неинтересные излияния:

— Трудный у меня сегодня был день! С раннего утра на ногах, набегался, как собака, и хоть бы какой результат! Такое ощущение, что толчем воду в ступе. Руки опускаются… Устал, в горле пересохло. Если будете так добры, мисс, глоточек содовой. Буду вам чрезвычайно признателен.

— С удовольствием приготовлю вам коктейль, — Кэй подошла к бару.

— Ах, я не хотел вас затруднять! — лейтенант живо вскочил и оказался рядом с ней. — Коктейль это слишком сложно, разрешите, я приготовлю сам, если позволите…

И он распахнул дверцу холодильника.

— Ох, какой же я невнимательный, до сих пор не могу запомнить нужной дверцы, скрывающей сокровищницу нектара и амброзий! — извинился он, захлопнув холодильник, и открыв дверцу бара.

И продолжал болтать, встряхивая шейкер:

— Сегодня ночью нам придется соблюдать особую осторожность. Мои агенты сообщили, что у изгороди виллы крутилась какая-то весьма подозрительная личность. К сожалению, этого человека задержать не удалось.

В проницательном взгляде Кэй читался вопрос:

— Очень… очень неприятное известие. Теперь я всю ночь буду умирать от страха. Опять бесплотная тень проникнет в наш дом?

— Не исключено, — ответил представитель Скотленд-Ярда.

Кэй перевела взгляд в пространство, ничего не вычитав на лице лейтенанта. Вот если бы люди умели читать мысли друг друге, тогда бы она поняла, что в этом предостережении следователя нет ни слова правды. Узнала бы она и об одном, весьма интересном предположении следователя, которое вскоре принесет весьма обильные плоды…

А пока же лицо лейтенанта, как всегда, было непроницаемым.

Наполнив бокалы, он подошел к молодым людям.

— Разрешите мне до конца исполнить обязанности бармена?

Неимоверным усилием воли Джеку удалось в зародыше подавить проклятие, рвущееся из возмущенного сердца. К счастью, наружу прорвался лишь нечленораздельный звук.

Все поведение лейтенанта Гопкинса свидетельствовало о том, что он намерен надолго остаться в гостиной и занимать присутствующих своими глупыми предположениями. Нечего было и думать о том, чтобы остаться с Кэй вдвоем. А уж о том, чтобы получить обещанный цветок орхидеи, и вовсе.

— Чтоб тебе лопнуть! — в сотый раз мысленно пожелал Джек настырному представителю Скотленд-Ярда, закуривая новую сигарету.

XVIII. Смерть Неро

Неро исчез бесследно. Обыскали весь дом от подвала до чердака. Осмотрели все углы, даже отодвигали мебель, — может, пес втиснулся в какой закоулок и не смог выбраться. Все оказалось напрасным. Собака исчезла бесследно.

Усерднее всех вел поиски Джек. Ему так хотелось утешить Кэй, которую пропажа Неро огорчила ужасно.

— А не мог он вернуться к твоей подруге, ведь там он долго жил? Взял и сбежал!

— Нет. Я уже спрашивала. Если и сбежал, то неизвестно куда. Может, просто никуда, бродит по свету. — Девушка чуть не плакала. — Я так к нему привязалась! И с тех пор, как он появился в доме, я чувствовала себя значительно спокойнее.

Поиски продолжались, хотя даже Джек в глубине души уже потерял надежду. Что ж, собаки иногда сбегают от своих хозяев, особенно такие, которые недавно в доме и еще не успели к нему привыкнуть.

— А, может, его украли? — высказал предположение Джек.

— Украли Неро? Да ведь он никому не позволял приблизиться к себе! Никому чужому.

— Ну, похитители собак имеют свои секреты.

Джек разослал по всем газетам объявления с пропаже собаки, назначив крупное вознаграждение за любую информацию о Неро. Теперь оставалось только ждать.

Неожиданно большой интерес к пропаже собаки проявил лейтенант Гопкинс. Он тоже принял деятельное участие в поисках и тоже старался успокоить безутешную Кэй:

— Я понимаю ваши чувства, — говорил он девушке. — Собака все равно что близкий друг. А учитывая все обстоятельства… да учитывая некоторые обстоятельства, она была надежнее любого друга.

Показалось Джеку или и в самом деле этот нахал позволил себе бросить иронический взгляд в его сторону?

А Гарри Гопкинс невозмутимо продолжал:

— Неро не просто верный друг, но и надежный защитник, который не испугается никакого, пусть самого грозного врага. Не теряйте надежды. Неро наверняка найдется.

Девушка грустно улыбнулась;

— Дай-то Бог. Я уже совсем потеряла надежду.

— И все-таки мне кажется очень странным, что Неро сбежал, ведь он так был к вам привязан. Очень странно…

— Я к нему тоже успела привязаться, и для меня это большая потеря.

У следователя были дела в городе, он попрощался и вышел из комнаты. В холле Сьюзен наводила порядок. Следователь обратился к ней:

— Не взыщите, что отвлекаю вас от дела, но все собираюсь спросить. Не попался ли вам во время уборки цветок?

— Цветок? — удивилась старушка. — И он мог валяться на полу?

— Да. Видите ли, садовник любезно презентовал мне орхидею. Изумительный экземпляр! Я собирался засушить ее для своего гербария…

Накрахмаленный чепец заколебался от удивленного покачивания головы. У людей бывают, конечно, разные странности, но чтобы полицейский занимался гербарием… Впрочем, его дело.

— Нет, никакого цветка я не находила. Возможно, вы потеряли его не в нашем доме, а в другом месте.

— Видимо, так оно и было.

Не успел Гарри Гопкинс появиться в своем служебном кабинете, как его сразу же вызвали к начальству.

— Ну-с, — полковник Дрейк вопросительно уставился на подчиненного, — вы нашли убийцу?

— Пока нет, сэр, но мне кажется, на сей раз я иду по верному пути. Впрочем, если мои предположения верны, убийца там не один. Похоже, убийц подобралась целая компания. И уклонись я хоть чуть в сторону, в самое ближайшее время их компания увеличится.

Больше лейтенант Гопкинс ничего не пожелал добавить, несмотря на нетерпеливые расспросы.

Наконец полковник Дрейк отступился. Он уже по опыту знал, что бывают моменты, когда лейтенант Гопкинс становится упрямее самого упрямого осла и ничто не заставит его раньше времени сказать то, чего он пока не желает раскрывать. Правда, с целью немного смягчить раздосадованного полковника, лейтенант Гопкинс в подробностях рассказал ему историю с орхидеей. Тот вытаращил глаза:

— Зачем вам, лейтенант, сдалась эта орхидея?

— Видите ли, сэр, орхидея — тот волшебный цветок, который раскроет мне заколдованную дверь.

Полковник поморщился. Он не терпел литературных метафор в служебных разговорах, а особенно таких поэтических. Однако лейтенанту Гопкинсу он прощал многое.

Во второй половине дня вилла профессора Хоупа подверглась форменному нашествию. Звонок у калитки звонил не переставая. Вокруг стоял невообразимый шум от лая и воя самых разнообразных представителей собачьего мира. Во дворе собрались их владельцы, соблазненные заманчивыми газетными анонсами. Однако хватило одного взгляда, чтобы убедиться — Неро среди этих псов не было. Более того, не было ни одного, хоть отдаленно напоминавшего Неро.

Сьюзен поймала лейтенанта Гопкинса в тот момент, когда он спускался с лестницы, собираясь покинуть дом.

— С вами желает побеседовать человек, который… от которого странно пахнет, сэр.

— Со мной? — удивился следователь.

— Собственно, он хотел бы поговорить с кем-то из мужчин, проживающих в этом доме, но поскольку мистер Грэнмор занят осмотром собак во дворе, я и подумала, может, вы согласитесь… Больше в доме мужчин нет.

— Что ж, пойдемте.

У черного входа — разумеется, дальше Сьюзен не впустила — стоял широкоплечий мужчина средних лет, одетый в брезентовый комбинезон и высокие резиновые сапоги. Он переминался с ноги на ногу и явно чувствовал себя неуютно.

— Он сам отказался пройти в дом, — сочла нужным оправдаться Сьюзен, хотя представитель Скотленд-Ярда и не собирался ее упрекать.

Подойдя к странному посетителю, Гарри Гопкинс и в самом деле почувствовал исходящий от того очень сильный запах, и не странный, как деликатно выразилась Сьюзен, а чрезвычайно неприятный.

— Чем могу служить?

Незнакомец, все так же переминаясь с ноги на ногу и вертя в руках клеенчатую кепку, запинаясь, произнес:

— Да тут такое дело, мистер… как бы это лучше сказать… хотелось бы, если можно, чтоб никто не слышал…

Ни слова не говоря, лейтенант отвел странного гостя в укромный уголок на задах виллы, где никого не было.

— Слушаю вас.

— Видите ли, сэр, я работаю в канализации…

Только теперь для лейтенанта стал понятен неприятный запах, которым была пропитана одежда посетителя.

— Да, и что же?

— И я прочел в газете ваше объявление.

Лейтенант никак не мог понять, чем объясняется такая таинственность в поведении этого человека.

— Вы что, нашли собаку?

— И да, и нет…

— Не понимаю.

— Вы уж извините, не привык я разговаривать с господами…

— А вы попробуйте, и не торопитесь.

— Ну, я и говорю, сегодня на службу заступил чуть свет… Значит, того, еще не рассвело… Пошел на обход моего района. Иду себе и вижу, плывет что-то посередине. Большое и черное. Я выловил. Гляжу — пес!

— Живой?

— Какое там! Мертвый, как пень. Для нас дело привычное, не впервой. Есть такие, как бы это поделикатнее выразиться… Есть такие, что скупают шкуры всякой дохлятины. А тут шкура первый сорт! И густая, и здоровенная, как на теленке каком. И аккурат попалось ваше объявление. Читаю — точь-в-точь эта псина. Ну, думаю, пусть потеряю пару грошей, а раз нашелся хозяин, надо ему сказать, я человек честный, не глядите, что в каналах работаю. Хоть и тащиться до вашего дома не ближний свет, но мы закон понимаем. Ну, а ваша хозяйка и говорить со мной не захотела, нос воротит, извините… Ну да что с бабы требовать, извините… Ведь они, бабы, каждая со своим норовом! И никогда не знаешь, чего от нее ждать. У одной глаза всегда на мокром месте, другая и того хуже. Знал я одну, так она топиться вздумала, когда ее канарейка подохла. Не стал я говорить при ней. А вы, сэр, если желаете поглядеть на собачку, со мной пожалуйте…

Разумеется, лейтенант отправился с этим честным пролетарием. В углу заваленного всевозможным барахлом старого сарая лежало тело черного кудлатого пса. Одного взгляда было достаточно, чтобы опознать несчастного Неро.

— Вы уже начали срезать шкуру?

— Да нет… Я только собирался. И не срезать, а сдирать.

— Ваше счастье, что не начали.

В улыбке от уха до уха работник канализации показал черные зубы.

— Э, там… Большое дело! Для собачки это уже без разницы.

— Для собачки, может, и без разницы, а вот для вас лично — большая разница. Не прикасайтесь к ней ни под каким видом! Где тут телефон?

— Да тут нет телефона, — рабочий растерянно огляделся. — А вот в трактире на углу есть.

Не прошло и пятнадцати минут, как у сарая остановилась черная крытая машина без окон. Люди в брезентовых фартуках и резиновых рукавицах погрузили в кузов тело собаки.

— А это вознаграждение для вас, — лейтенант сунул в руку честного канальщика крупную банкноту. — И никому не говорите о своей находке. Дойдет до хозяйки, тогда неизвестно, какой будет ее реакция. Пусть лучше не теряет надежды.

— Э, там… — по-своему отреагировал осчастливленный рабочий. — Болтать я не мастер, молчать мне не в пример сподручнее.

А оставшись один, долго рассматривал полученную банкноту. Такой ему еще не приходилось держать в руках. И все не мог надивиться. «Такая прорва денег за какую-то падаль. Ни в жизнь бы не поверил, расскажи кто… Лимузином увезли, словно лорда какого! Да, бывают причуды у господ!»

На вилле все было по-прежнему, когда лейтенант Гопкинс вернулся.

Джек Грэнмор все еще не мог разобраться с владельцами собак, поток которых не кончался. Шум они подняли на всю округу, вызывая беспокойство хозяев соседних домов. Мисс Хоуп с безнадежным видом осматривала без конца поступавших все новых дворняг.

Безучастно пройдя сквозь толпу людей и собак, собравшуюся перед домом, лейтенант Гопкинс вошел в дом и удобно расположился в мягком кресле гостиной. Протянув озябшие ноги к камину, он достал сигарету из папиросницы, украшенной богатой инкрустацией.

Обитателям дома следователь ни слова не сказал о том, что происходило в жалком сарае на окраине города. Надо признать, у него были причины не делать этого. Очень веские причины. А теперь оставалось только ждать.

Ждать пришлось довольно долго. Несколько раз следователь незаметно посматривал на часы.

Уже стало смеркаться, когда к вилле профессора Хоупа, к калитке, ведущей к черному ходу, подъехала машина, вывозящая мусор.

Обслуживали машину три мусорщика в рабочих комбинезонах. Из них один стал мусорщиком всего несколько минут назад. И через несколько минут перестал им быть. Однако упомянутые несколько минут он изо всех сил помогал своим временным собратьям, проявляя вовсе несвойственное этому контингенту рвение. Из уважения к его трудовому энтузиазму коллеги предоставили ему полную возможность проявить себя и великодушно не перехватывали тяжелые металлические контейнеры с мусором, хотя одному таскать их было тяжеловато.

Этим вечером мусор на вилле профессора Хоупа был убран с необычайной тщательностью. Собрали все вчистую, не оставили ни клочка бумаги, ни огрызка яблока.

XXIV. Химический анализ и морская свинка

Нельзя сказать, что белоснежная медицинская обстановка этого заведения положительно воздействовало на психику Гарри Гопкинса. Он недовольно посматривал по сторонам. Особенно неприятен был резкий запах лекарств и препаратов.

— По правде сказать, я чувствую себя здесь, как в кабинете зубного врача, — проворчал он.

Доктор Свифт добродушно рассмеялся.

— Зубные врачи тоже нуждаются в пациентах.

— Спасибо, я предпочитаю, чтобы их пациентами были другие, а не я.

И кинув искоса взгляд на полную фигуру доктора, с трудом втиснутую в белоснежный халат, поинтересовался:

— Так-таки ничего не удалось обнаружить?

— Ничего.

Пальцем с коротко остриженным ногтем доктор Свифт ткнул в листок бумаги, разделенный на рубрики. Во всех фигурировал прочерк. — Похоже, лейтенант, на сей раз вы промазали.

— Что ж, — ответил тот. — Не всегда же попадать в десятку. А ошибка исключается?

Доктор не обиделся.

— Поверьте, мы работали очень внимательно. Ни следа яда. Цветок как цветок.

— А вторая половина цветка у вас сохранилась?

— Хотите засушить на память? Можете взять.

Встав, доктор Свифт направился к двери в глубине кабинета.

— Не хотите ли, лейтенант, взглянуть на нашу лабораторию?

Гарри Гопкинс прошел вслед за доктором во вторую комнату. С отвращением втянул воздух. Запах лекарств и препаратов здесь был намного сильнее, чем в кабинете.

— Вот ваш засохший цветочек, — доктор блестящим пинцетом ухватил жалкий ошметок орхидеи. — Что вы намерены сделать с ним?

Лейтенант не смотрел на эксперта. Его внимание привлекли суетливые небольшие животные в клетке.

— А это что у вас? Крысы?

— Морские свинки. Бывают случаи, когда они играют роль живых реактивов.

— Ага, понятно. А вы не могли бы, доктор, на минутку одну из этих зверушек одолжить?

— Да вы никак собираетесь самостоятельно продолжить опыт над вашим цветком?

— Что-то в этом роде.

— Что ж, олл райт. Только не представляю, как вам удастся набрать в шприц немного вашей уважаемой орхидеи.

— А я обойдусь без шприца. Вы мне только зверька дайте.

Через минуту морская свинка оказалась на столе. Задрав мордочку вверх, она интенсивно нюхала воздух, двигая носиком.

— Ну, и что дальше? — насмешливо поинтересовался доктор Свифт.

— Предложите ей кусочек орхидеи.

— Неужели вы думаете, что она польстится на ваш засохший цветок? Не такая уж она глупая.

Тем не менее эксперт послушно взял жалкий ошметок орхидеи пинцетом и придвинул его к черному носику. И тут же в изумлении поправил очки, наклонившись к столу:

— О, а это что такое?

Со свинкой произошло что-то странное. В тот момент, когда носик шевельнулся, втягивая запах орхидеи, тельце свинки сотряслось от конвульсии, и бедное животное опрокинулось на стол, лапками вверх. Какое-то время они дергались, потом замерли.

— Вот как оно бывает. — Лейтенант Гопкинс склонился над окоченевшим тельцем. — Ни следа яда. Наверняка несчастная свинка умерла от аллергии на запах орхидеи, не правда ли?

Доктор Свифт вытирал белоснежным платком капельки пота, выступившие на гладкой, как биллиардный шар, лысине.

— Неслыханно! Никогда в жизни я не сталкивался с подобным феноменом! Ведь мы произвели такой тщательный анализ…

— Бедная свинка произвела его еще тщательнее, — бесцеремонно прервал ученого Гарри Гопкинс. — Что ж, доктор, попрошу составить подробный протокол о нашем эксперименте. И приложите мой, как вы изволили выразиться, «засохший цветочек» в качестве вещественного доказательства. Думаю, его место все-таки там, а не в гербарии.

Этим язвительным замечанием лейтенант Гопкинс закончил свое продуктивное общение с начальником лаборатории.

XXV. Недостающее звено

Временами лейтенант Гопкинс просто приходил в отчаяние. Столько сделано, столько затрачено сил, а следствие все еще нельзя было считать законченным. Не хватало последнего звена, чтобы замкнуть цепь, но без этого звена вся работа оказывалась незавершенной. А время поджимало. Каждую секунду могло произойти несчастье. Смутная догадка переросла почти в уверенность, но догадками ограничиваться нельзя. Нужны доказательства.

Не хватало последнего звена.

Лейтенант был убежден в существовании связи между неожиданными пьяными похождениями помощника нотариуса и орхидеей, запах которой нес смерть. Без всякого сомнения такая связь было. Но где она?

Человек со шрамом на левой брови. Может, это? Но такого человека так и не удалось разыскать. Лейтенант несколько раз безуспешно обращался к начальству за разрешением дать приказ о его розыске, с обещанием высокой награды. Полковник Дрейк был неумолим, мотивируя свой отказ отсутствием необходимых средств у Скотленд-Ярда. Наконец начальство удалось уломать. Награда обещалась немалая.

Вдохновленные таким стимулом, агенты с небывалой энергией принялись за дело. Без устали прочесывали они улицу за улицей, заглядывая под шляпы мужчин. В конце концов, не у каждого лондонца шрам на брови, к тому же на левой. Да еще смуглая кожа. Можно и заговорить с подозрительным субъектом, и если у него окажется в довершение прочего гортанный голос…

Излишнее усердие привело к неизбежным ошибкам. После проверки арестованных в спешке ни в чем не повинных граждан пришлось отпустить, извинившись перед ними. Извинения удовлетворили далеко не всех. Некоторые не ограничились руганью в адрес безмозглых бобби и пообещали пожаловаться самому лорду Хранителю печати на превышение полицейскими своих полномочий.

Нельзя сказать, чтобы неудачи охладили пыл сыщиков. Но, увы, все их усилия оказались напрасными. Человек со шрамом на левой брови как сквозь землю провалился.

— А, может, ваш смуглый красавец давно покинул Лондон? — высказал предположение полковник.

Лейтенант Гопкинс решительно отверг его:

— Не мог он уехать, ведь предстоят решающие события.

У старшего детектива Грея была своя система работы. Вместо того, чтобы гонять по улицам, он уселся в кресло, закурил трубку и принялся размышлять.

Система заключалась в том, чтобы поставить себя на место подозреваемого и попытаться решить, что бы он, Грей, сделал на его месте. При этом учитывались все обстоятельства, в том числе шрам, смуглая кожа и иностранный акцент.

К тому времени, когда трубка догорела и ее пришлось набивать заново, уже можно было подвести некоторые итоги. Они были крайне неутешительны.

Если разыскиваемый субъект был человеком неглупым (а судя по имеющимся у полиции скупым сведениям, это было так), тогда…

Уже наступил вечер, когда старший детектив Грей расстался наконец со своим креслом и вышел из дома. Нет, он направился не в подозрительные забегаловки, где постоянно обретались толпы прытких агентов Скотленд-Ярда в надежде на добычу. И не шарил глазами по лицам встречных мужчин. Шрамы его не интересовали.

Улочка, на которую свернул старший сыщик Грей, была тихая и спокойная. У полиции она никогда не вызывала повышенного интереса. Здесь жили солидные, законопослушные обыватели. Ничем особенным эта улочка не отличалась. Разве только одной мелочью — на нее выходила задняя калитка владений профессора Вильяма Б. Хоупа.

Придав лицу соответствующее выражение, Грей принялся не торопясь прохаживаться по этой тихой улочке — ни дать, ни взять добропорядочный пожилой джентльмен на вечернем моционе.

Прогулка затягивалась. Уже несколько раз старший сыщик прошел из конца в конец недлинную улочку, от угла до угла, ненадолго задерживаясь для отдыха под деревом, растущим в конце улицы.

По мере наступления темноты туман становился все гуще. Рассеянный желтоватый свет уличных фонарей освещал редких прохожих, спешащих добраться до дома. Их становилось все меньше, улица постепенно пустела, становилась совсем тихой.

Грей широко зевнул. С таким успехом можно здесь прохаживаться всю ночь. Ноги уже отказывались ему повиноваться. Остановки под деревом становились все продолжительнее.

Вот и огни в окнах домов стали гаснуть. До полуночи осталось совсем немного. Может, напрасно он здесь теряет время? Ну, еще один разок из конца в конец, и хватит.

Вдруг ухо уловило звук шагов. Похоже, кто-то приближался, хотя туман искажал звуки. Нет, действительно прохожий шел сюда. Шаги спокойные, неспешные. Еще один джентльмен на прогулке?

Грей вынырнул из темноты, когда запоздалый прохожий проходил под фонарем.

— Прошу прощения, мистер, — он приподнял шляпу, — не найдется ли у вас огонька? Вышел я на прогулку, спички забыл, а магазины уже закрыты…

Прохожий, не говоря ни слова, полез в карман. В свете фонаря блеснули стекла больших американских очков. Вспыхнула спичка, ее неверный, мигающий огонек осветил бледное, как бумага, лицо.

С сигаретой в зубах Грей склонился над спичкой. Прикуривая, он неожиданно с такой силой толкнул незнакомца в бок, что тот с трудом устоял на ногах.

— Извините, такой я неловкий! Чуть не упал…

В голосе Грея звучало такое искреннее сожаление!

При сильном толчке с носа незнакомца слетели очки в широкой оправе. Профильтрованный через вечерний туман свет фонаря высветил на брови белую полоску шрама.

Рука старшего детектива дернулась к карману.

Опоздай Грей на долю секунды и пуля, выпущенная с близкого расстояния, попала бы ему в самую середину лба. Но он успел уклониться, пуля лишь оцарапала висок.

Этого тоже оказалось достаточно, чтобы тысячи звезд завертелись перед глазами. Грей покачнулся, но не упал, отчаянным усилием воли пытаясь обуздать эту дьявольскую карусель звезд и оглушительную барабанную дробь в голове.

Провел пальцем по виску. Глупость, небольшая контузия. Спокойно! Теперь от его собранности зависела не просто поимка опасного преступника, но и собственная судьба. Грей до крови закусил губу.

Пистолет плясал в его руке. Кровь текла из раны на виске.

Черт побери! Звуки быстрых шагов незнакомца уже поглотил ночной туман, когда полицейский наконец смог нажать на курок пистолета, выстрелив вверх.

Послышались шаги бегущих к нему людей. Туман расцветился дрожащими огнями ручных фонариков.

— Стой! Полиция!

Грей с трудом поднялся на ноги, но стоять самостоятельно не мог. Ноги подламывались, стали мягкими, словно ватные. Подбежавшим полицейским он сказал два слова, и те кинулись в погоню.

Вдали послышались выстрелы, шум, голоса. Вскоре два дюжих полицейских привели мужчину в элегантном пальто. Руки ему заломили назад.

— Это он, сэр?

— Да, именно, он, — подтвердил старший детектив.

— Мы схватили его, он пытался отстреливаться, мерзавец. В чем вы его обвиняете, сэр?

— В попытке убить вашего покорного слугу. А кроме того… взгляните на его левую бровь.

Кто-то из полицейских направил луч света электрического фонарика в лицо задержанного.

— Черт возьми! Человек со шрамом!

— Да, похоже, он самый.

— Но он же совсем не смуглый! Скорее, наоборот, излишне бледный.

— Ну, это не страшно.

Вынув носовой платок, старший сыщик потер им щеки незнакомца. Они на глазах потемнели.

— Так я и думал, — пробормотал Грей. — Шрам спрятал, цвет лица изменил.

— Повезло вам, коллега, — с завистью заметил один из полицейских. — Такой куш отхватите!

— Считайте, нам всем повезло, — поправил его старший сыщик.

— Как это?

— Да ведь если бы не вы, птичка упорхнула бы. Так что награду поделим на три части.

Лица полицейских прояснились. Третья часть награды, назначенной за поимку преступника, тоже составляла немалую сумму.

Пойманного доставили в Скотленд-Ярд с соблюдением всех правил осторожности. Не хватало еще, чтобы награда по дороге сбежала!

Гарри Гопкинс устроил очную ставку задержанного с помощником нотариуса Броустером. Тот был бледен, губы его дрожали от страха.

— А он не убьет меня? — робко спрашивал Броустер лейтенанта, потирающего руки от радости.

— Не бойтесь, — успокоил тот робкого помощника нотариуса, — мы ему не позволим.

Задержанный сидел на стуле, уставив неподвижный взгляд в пространство. С его лица уже стерли белую краску, и теперь оно опять стало смуглым. А точнее, медным. Заведенные за спину руки были в наручниках.

Броустер робко остановился на пороге и уставился на темнокожего мужчину.

— Он? — спросил следователь.

Броустер ответил не сразу. Сотрудник нотариальной конторы, он знал цену свидетельским показаниям, знал и ответственность за их дачу, поэтому несколько минут внимательно вглядывался в лицо задержанного. Наконец твердо заявил:

— Да, это он. Я готов под присягой повторить это.

Темные глаза незнакомца с насмешкой наблюдали за волнением бедного помощника нотариуса, который даже вспотел от эмоций.

Лейтенант Гопкинс обратился к задержанному:

— Назовите ваше имя и фамилию. Где вы живете?

Незнакомец молчал. Теперь темные глаза с насмешкой смотрели на следователя, на губах появилась ироническая усмешка. Гарри Гопкинс пожал плечами.

— Не желаете отвечать? Что ж, ваше право. Но мы и без того узнаем.

Казалось, арестованный с трудом удерживается от смеха. Что его так развеселило? Вот губы его шевельнулись, но он по-прежнему не сказал ни слова, лишь как-то странно заскрежетал зубами.

Лейтенант бросился к нему и силой попытался разжать его зубы, но было уже поздно. Хотя бы долю секунды раньше!

— Черт подери! — только и вымолвил следователь.

Ведущий протокол сержант полиции сорвался со стула.

— Что произошло?

Лейтенант безнадежно махнул рукой.

— Старая штука. Во рту у него была ампула с ядом. Доктора! Может, удастся спасти…

Сержант бросился к двери, но спохватился на полдороге:

— Ведь доктор Джиль недавно выехал не вызов в город, ну, сами знаете, скоропостижная смерть прокурора Джонсона. Может, вызвать «скорую помощь»? Ведь они под боком, на соседней улице.

Надо же, как не везет! Еще раз выругавшись, следователь бросил:

— Вызывайте, кого хотите, только побыстрее!

«Скорая помощь», как видно, и в самом деле была близко, ибо не прошло и пяти минут, как немолодой доктор в жестко накрахмаленном белом халате уже поставил на столе лейтенанта свой черный чемоданчик.

Ему хватило одного взгляда.

— Мертв!

Тем не менее он достал из кожаного футляра металлическое зеркальце и приложил его к посиневшим губам незнакомца.

— Так оно и есть. Что произошло с бедолагой?

И доктор подозрительно оглядел присутствующих.

— Яд моментального действия, — был лаконичный ответ.

Наклонившись к мертвецу, врач осторожно втянул носом воздух.

— Во всяком случае, это не цианистый калий и ни один из ядов с характерным запахом. Абсолютно никакого запаха!

— Вскрытие покажет, какой это яд, — сказал лейтенант. И с горечью добавил: — А, может, и не покажет.

Пожав плечами, доктор стал складывать свои инструменты. Следователь обратился к дежурному полицейскому:

— Что обнаружено при задержанном?

— Автобусный билет из Тауэра, больше ничего.

Лейтенант стиснул зубы. Проклятое невезение!

Врач «скорой помощи» обернулся в дверях:

— Вами установлена личность покойника?

— То-то и оно, что нет! — сквозь сжатые зубы процедил следователь. — Не удалось установить ни имени, ни места проживания. Вот только билет на автобус. Но пока мы по нему сумеем что-либо установить, будет уже поздно. Если, конечно, удастся что-либо выяснить.

Врач потер лоб.

— Погодите-ка! Сдается мне, что я уже когда-то видел этого человека. Такое характерное лицо не забывается.

На лейтенанта словно брызнули живой водой. Он бросился к врачу и схватил его за руку:

— Доктор! Голубчик! Постарайтесь припомнить! Ну, поднапрягите вашу память! От этого может зависеть человеческая жизнь! И не одна.

— Минутку, не мешайте! — Вырвавшись из рук следователя, врач вернулся к телу незнакомца и опять внимательно вгляделся в его лицо. — В одном я твердо уверен — было это уже давно. Не найдется ли у вас, сержант, сигареты? Я в спешке не успел захватить…

Четыре руки протянули доктору четыре раскрытых портсигара. Он взял одну сигарету, не отрывая взгляда от лица покойника и, разминая ее в пальцах, не торопясь проговорил:

— Сдается мне… сдается мне, видел я его месяца два назад. Нет, пожалуй, два с половиной…

— Да не важно когда, доктор! — вырвалось у лейтенанта. — Быстрее, дорогой доктор! Быстрее! Дорога каждая секунда!

— Ну, ладно, не важно когда, вызвали меня в связи с несчастным случаем на Эдвард Стрит. Да нет, несчастье случилось не с этим, но, поднимаясь по лестнице, я встретил вот этого индейца, он вышел из квартиры на втором этаже. А мне надо было выше. Помню, поднимаясь, я еще думал — это настоящий индеец или просто какой-нибудь испанец?

— Номер дома, скорее, доктор!

— А вот этого я никогда не помню. Если все номера хранить в голове…

— Ну, вот, опять неудача! — буквально простонал следователь.

— Ну что вы так отчаиваетесь? Все эти данные ведь записаны в нашей тетради вызовов. Хотя…

Врач нерешительно посмотрел на следователя.

— Я ведь не помню ни дня, когда выезжал по тому вызову, ни фамилии пострадавшего. А на Эдвард Стрит нас вызывают частенько. Вы говорите, дело срочное?

— Дьявольски срочное! — горячо заверил лейтенант Гопкинс.

— В таком случае… — Врач выпустил кольцо дыма и закончил:

— Я не очень уверен, но, может, узнаю дом? Хотя…

Не дослушав, лейтенант уже тащил его к двери.

— А ордер на обыск? — напомнил дежурный.

Лейтенант махнул рукой.

— Сейчас не до формальностей.

Запыхавшийся врач взмолился:

— Помедленнее, пожалуйста.

Гарри Гопкинс был неумолим. Безжалостно стащив врача по ступенькам лестницы и не давая ему передохнуть, он лишь сделал попытку помочь пожилому человеку, поддерживая его под руку. И даже выразил желание взять его на руки и отнести в машину.

Видимо, врачу совсем не улыбалась такая перспектива, ибо, собрав последние силы, тот сам вприпрыжку добрался до машины.

XXVI. Обыск

На Эдвард Стрит лейтенанту пришлось притормаживать чуть ли не перед каждым домом.

— Здесь?

Врач напряженно разглядывал фасад дома и с сомнением качал головой.

— Ох, все не так просто… Видите ли, ночью все выглядит по-другому. Вроде бы у входа были две мраморные колонны…

После долгих поисков удалось наконец обнаружить дом с двумя маленькими мраморными колоннами по обе стороны входной двери.

— Ну, вот и нашли! — лейтенант Гопкинс уже открыл дверцу машины, готовясь выйти. Доктор придержал его за рукав пальто.

— Стойте! — сокрушенно вздохнул он. — Не здесь.

И в ответ на вопросительный взгляд следователя виновато пояснил:

— В этом доме живет мой портной. Теперь я вспомнил. Не сердитесь, но когда человеку приходится посещать такую прорву домов… А в том колонн не было.

— А что было?

— Если бы я знал! Давайте еще раз проедем вдоль всей улицы, может, и узнаю дом.

Ничего другого не оставалось.

— Стоп! — неожиданно крикнул врач.

Нога лейтенанта непроизвольно нажала на тормоз.

Дом, у которого остановилась машина, выглядел весьма импозантно.

— Вы уверены, что именно здесь, доктор?

Доктор отнюдь не был уверен.

— Вроде бы… Вот если бы я увидел лестницу…

Очень было нелегко попасть в дом в столь позднее время. Долго пришлось им дергать звонок, пока его назойливое бряканье не разбудило привратника.

Естественно, тот был шокирован.

— Ночью? Посторонние?

И засыпал их градом вопросов: к кому, зачем, кто они такие?

Пришлось представителю Скотленд-Ярда подсунуть ему под нос свое удостоверение. Оно произвело желаемый эффект.

Впустив ночных посетителей, еще не совсем проснувшийся привратник качая растрепанной головой долго смотрел им вслед, когда те поднимались по лестнице:

— Дожили! Такого еще не было, чтобы в нашем доме по ночам шастала полиция!

— Здесь? — опять спросил лейтенант.

Врач осмотрелся.

— Вроде, здесь, — не очень уверенно ответил он и вдруг, оживившись, уже не колеблясь, заявил:

— Здесь! Теперь я точно вспомнил. Видите этот витраж в окне лестничного пролета? Ну где еще такой встретишь!

На площадке второго этажа они остановились.

— Из какой двери он вышел?

— Вот из этой, — врач указал на солидную ореховую дверь. Никакой таблички на ней не было. — Выходил-то он отсюда, но живет ли он здесь, — не знаю.

— Попробуем узнать.

Лейтенант нажал на кнопку звонка. Никакого эффекта.

— Нет никого, — врач сделал движение, чтобы уйти. — Раз все равно завтра вы сюда придете…

Представитель Скотленд-Ярда тихо присвистнул сквозь зубы.

— До утра может многое случиться. Войти надо немедленно!

— Тогда придется попросить ключи от квартиры.

Пожав плечами, лейтенант Гопкинс вынул из кармана какой-то непонятный металлический предмет.

— Вот мои ключи.

И он преспокойнейшим образом принялся копаться в замке. Врач перепугался не на шутку.

— Но, сэр… У нас же нет ордера на обыск… То, что вы сейчас делаете, это… это…

— Самый обыкновенный взлом, — беззаботно докончил за него лейтенант. — Или превышение власти. В лучшем случае — три месяца каторги. И то, если будут учтены все смягчающие вину обстоятельства.

Говоря это, он не прекратил манипуляций с замком. Видно, что-то не получалось.

— Черт, патентованный! А вам, доктор, советую, пока не поздно, смыться отсюда. С сообщниками взломщиков суд тоже обходится сурово.

Бедный врач не знал, на что решиться. Все его существо добропорядочного гражданина горячо протестовало против беззакония, свидетелем чего он являлся в данную минуту, но с другой стороны… С другой стороны этот симпатичный молодой человек, столь увлеченный своим делом, наверняка действовал из самых лучших побуждений. Да и интересно, чем все это кончится?

Сунув с решительным видом руки в карманы, доктор кратко произнес:

— Я остаюсь.

— А если кто-нибудь нас застукает?

— Даст Бог, обойдется.

С тихим металлическим бреньком замок открылся.

— Уфф! — облегченно вырвалось у следователя.

В прихожей было темно. Нащупав выключатель, лейтенант нажал на него. Поток разноцветного света залил помещение. Оба взглянули наверх. Старинная, изумительно тонкой работы кованая лампа поражала своей красотой.

Лейтенант опять присвистнул.

— Это игрушка стоит бешеных денег!

Прошли в комнату, причем лейтенант вошел спокойно, как к себе домой, врач же нерешительно помедлил.

Дорогая хрустальная люстра, вспыхнув, бросила радужные блики на изящно убранную комнату, заставленную антикварной мебелью.

— Уютное гнездышко! — прокомментировал лейтенант.

Ящики письменного стола из красного дерева были заперты на ключ. Это обстоятельство отнюдь не обескуражило Гарри Гопкинса. Отпереть их было делом одной минуты. Извлек кучу документов и стал бегло просматривать. Некоторые из них заслуживали особого внимания.

— Наконец-то мы знаем имя этого несчастного, — сказал он.

— Кто же он? — заинтересовался врач.

— Некий Джон Рейнольд.

— Не очень-то он похож на Джона Рейнольда!

— Я бы сказал больше — совершенно не похож! В Англии не так уж трудно получить фальшивые документы.

Опустошив по очереди все ящики письменного стола, следователь не нашел в них ничего интересного. Вот опять кипа счетов, выставленных на Джона Рейнольда. Из документов следовало, что их хозяин, Джон Рейнольд, является англичанином, что родился он в Нижнем Уэльсе. Да что толку изучать фальшивые документы?

Лейтенант Гопкинс еще раз внимательно осмотрел массивный письменный стол. Какие затейливые бронзовые украшения! Обычно в такого рода предметах античной меблировки бывают устроены потайные ящички. Может, и тут имеется что-нибудь такое? И он принялся ощупывать и поглаживать бронзовые завитушки, нажимать на них, вертеть в разные стороны, пытаясь открутить.

Врач удивленно наблюдал за ним.

— Что вы делаете? Мало того, что взломали дверь в чужую квартиру, так еще хотите поломать здесь мебель?

Не прекращая своего занятия и даже не подняв головы, следователь ответил:

— Если понадобится, доктор, я не остановлюсь перед тем, чтобы разломать этот мебельный шедевр на мелкие кусочки. — И мрачно добавил: — Не исключено, что это окажется напрасным.

Робко осматриваясь, врач заметил на маленьком столике шкатулку с сигарами и поинтересовался:

— А курить здесь можно, как вы думаете?

— Почему же нельзя?

— Ну, я не знаю… Может, запах дыма или пепел сигар… они могут выдать наше присутствие здесь.

Врач явно припомнил читанные в юности детективные романы.

Лейтенант, бросив взгляд на разбросанные по столу красного дерева многочисленные бумаги, с улыбкой спросил:

— Вы думаете, что без этого не узнали бы?

Оставив в покое бумаги, он стал ощупывать нижнюю поверхность стола. Вот какая-то неровность, вроде, выпуклость. Может, это? Под нажимом пальца выпуклость исчезла, но несмотря на неоднократное нажимание никакой тайник так и не появился.

Сжав зубы, Гарри Гопкинс продолжил свои поиски. Нет, он не отступится, пусть даже придется искать до утра!

Вот опять выпуклость. Точно такая же. Нажал на нее просто для порядка, и вдруг что-то щелкнуло. Из-под нижней крышки стола с шуршанием выдвинулся плоский ящичек, заполненный бумагами.

Взяв в руки лежащий сверху листок и взглянув на него, следователь с торжеством воскликнул:

— Христофор Течуанпек!

От неожиданности врач выронил сигару.

— Что вы сказали?

— Христофор Течуанпек! — повторил лейтенант. — Вот оно, настоящее имя и фамилия хозяина этой квартиры.

И принялся просматривать одну за другой бумаги из тайника.

Врач подошел к нему.

— Что-нибудь интересное?

— Как для кого. Для одного человека, например, эти бумажки означают большие неприятности в недалеком будущем.

Сложив документы, обнаруженные в тайнике, в свой портфель, он добавил:

— Ради этих бумажек стоило и десять раз на мелкие кусочки разобрать сей драгоценный предмет меблировки, — кивнул он на стол.

Следующая комната, видимо, служила спальней. У стены там стоял большой сундук, окованный каким-то матовым металлом. Массивный висячий замок на таких же петлях даже на первый взгляд казался очень нестандартным и трудным для отпирания, но на деле он занял у лейтенанта вдвое меньше времени, чем замок во входной двери.

Яркий свет заиграл всеми цветами радуги на чем-то сказочно прекрасном, как только лейтенант откинул крышку сундука.

Доктор вскрикнул от восхищения.

— Что это? Одеяние из перьев колибри?

— Что-то в этом роде. И стоит баснословно дорого, не одну тысячу фунтов. А для знатока и вовсе вещь бесценная. Ага, вот и второе, — сказал лейтенант, пошарив в сундуке. — Так сказать, комплект.

— Какой комплект? — не понял врач.

— Думаю, для совершения торжественного обряда принесения богине человеческих жертв.

— Не понимаю.

Объяснять было некогда, предстояло еще многое сделать, а времени совсем не оставалось.

Прежде чем извлечь из сундука ритуальные одежды, Гарри Гопкинс внимательно их осмотрел. И правильно сделал. В ослепительном электрическом свете — пришлось подключить и ручной фонарик — зоркий глаз молодого человека обнаружил на ярком оперении едва заметную темную полосу.

— Доктор, вы видите вот это? — сунул он под нос врачу разноцветный ворох.

— Постойте… Вроде бы волосинка?

Осторожно кончиками пальцев лейтенант приподнял шелковистую черную волосинку.

— Да, и в самом деле волос. В случае необходимости, доктор, будете свидетелем — волос обнаружен на вот этой ритуальной одежде.

— Вы придаете этой волосинке такое большое значение, сэр?

Осторожно завертывая бесценное вещественное доказательство в папиросную бумагу, следователь ответил;

— Да, я почти уверен, что кое-кого она может завести очень далеко. Возможно, даже на виселицу…

XXVII. Ордер на арест

Мистер Дрейк уже полчаса безуспешно сражался с мушкой. Ответственную процедуру завязывания мушки он никогда не поручал камердинеру. Для того, чтобы завязать как следует мушку, говорил полковник, нужно иметь особую чувствительность в пальцах.

На этот раз, похоже, чувствительность не помогала. Две измятые, распотрошенные мушки валялись на туалетном столике, и все говорило о том, что такая же судьба ждет и третью.

Взглянув на часы, полковник Дрейк не смог удержаться от проклятия. Если уж не заладится, то хоть тресни… А королевский советник наверняка уже рвет и мечет — еще бы, срывается партия в бридж.

— А вы откуда тут взялись? — Полковник не верил своим глазам, увидев на пороге гардеробной лейтенанта Гопкинса. Тот безмятежно улыбался, как будто появление в неурочный час в доме полковника Дрейка было самым ординарным событием.

— Прошу извинить меня, сэр, — сказал он свободным, самым что ни на есть великосветским тоном. — Ваш камердинер схватил мою визитную карточку, велел мне ждать, а сам отправился с ней неизвестно куда. А поскольку я ждать не могу ни секунды…

От резкого рывка третья мушка порвалась и в ярости была отброшена к двум ее предшественницам.

— И вы не могли подождать, лейтенант?

— Никак не мог, полковник.

— А вам не пришло в голову… Случайно вам не пришло в голову взглянуть на часы, сержант?

На Гарри Гопкинса не подействовал ни ледяной тон начальника, ни именование его сержантом. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что совершенно непозволительно пренебрегает всеми правилами хорошего тона, но был тверд и невозмутим. Пожилые джентльмены имеют право быть в эту позднюю вечернюю пору раздражительными, особенно, если у них никак не завязывается мушка, но дело превыше всего!

— Простите, сэр, — с деланным смирением произнес лейтенант, — но часы тут совершенно ни при чем. И мне придется все-таки отнять у вас немного времени.

— Увы! Через пять минут я должен быть у королевского советника Чарлетта.

— Мне искренне жаль, сэр, но это невозможно.

От возмущения полковник рухнул в кресло.

— Как вы сказали? Невозможно?

— Увы, невозможно.

— Надеюсь, вы знаете, что говорите. Слушаю вас, лейтенант. Видимо, случилось нечто из ряда вон выходящее.

— Да. Нашелся Джон Кетлак.

— Живой?

— Сильно израненный, но живой. Врачи не теряют надежды.

— Вот как! И где же его схватили?

— Его вовсе не схватили. Из последних сил он дополз до калитки городской больницы и потерял сознание на улице. Большая потеря крови. Несколько уколов привели его в сознание. От него я и приехал прямо к вам.

— Что он говорит?

— Ничего.

Полковник Дрейк бешеным взглядом уставился на своего подчиненного.

— Ни-че-го? И это представляется вам достаточной причиной для того, чтобы в эту пору… гм… меня… нанести мне визит, оказав тем самым высокую честь?

— Нет, сэр, разумеется, эта причина явно недостаточна. Но у меня есть и другие, значительно более веские.

И лейтенант Гопкинс раскрыл свою папку.

— Мне бы хотелось доложить вам, полковник, о том, как идет дело.

Полковник чуть не застонал, увидев в руках подчиненного толстую пачку документов.

— А это не может подождать до утра?

— Боюсь, сэр, утром будет уже поздно.

Полковник Дрейк не знал, на что решиться. Опоздание на бридж с каждой минутой делалось все неприличнее, и нужна была очень серьезная причина, чтобы его оправдать. С другой стороны, он неплохо знал лейтенанта и понимал, что такая настойчивость с его стороны наверняка имеет веские основания.

— Что ж, слушаю вас, — полковник указал незваному гостю на кресло. — Постарайтесь доложить покороче.

— Итак, дело приняло следующий оборот…

Ровным спокойным голосом лейтенант Гопкинс стал пункт за пунктом докладывать о событиях последних дней.

— Вот протокол вскрытия собаки, принадлежащей мисс Хоуп. А это протокол химического анализа орхидеи, извлеченной из мусорного ящика в доме профессора Хоупа. А также протокол вскрытия морской свинки, которая использовалась при упомянутом выше анализе.

Один за другим лейтенант подавал полковнику документы, которые тот внимательно просматривал.

— И все-таки этих оснований еще недостаточно…

— Минутку, полковник. Вот показания доктора Боуди из «скорой помощи», который ассистировал мне при обыске в квартире человека со шрамом.

Ознакомившись с показаниями врача «скорой помощи», полковник протянул руку за разрешением на обыск.

— У меня его нет.

— Как это? Когда вы произвели его?

— Сегодня вечером, около полутора часов назад. И мне пришлось обойтись без ордера на обыск, — с бесстыдной наглостью заявил лейтенант Гопкинс. — Придется вам примириться с этим, полковник. Продолжим?

— Гм… Продолжайте, лейтенант.

— Вот мой рапорт о разговоре с садовником профессора Глоккером и о его показаниях.

Теперь полковник Дрейк читал документы следствия не отрываясь, начисто забыв о королевском советнике с его бриджем. Его косматые брови слились в одну линию, глаза стали внимательными и острыми.

— Это одна и та же орхидея, лейтенант?

— В этот вечер другой в вилле профессора не было. Мною установлено точно.

— Неприятное дело! — Полковник старался не показать, насколько сильно он взволнован, но его пальцы непроизвольно с силой сжали ручку кресла. — Может разразиться большой скандал.

— Что поделаешь? Скандал не станет меньшим, если из-за нашей нерешительности или медлительности кто-нибудь еще расстанется с жизнью. И вы знаете, полковник…

Остальное Гарри Гопкинс досказал на ухо полковнику, даже здесь не решаясь поверить тайну стенам.

Полковник слушал со вниманием, кивая головой в знак согласия.

— Да. Вы, пожалуй, правы, лейтенант. Похоже на то. Хотя и трудно поверить, чтобы родного брата и отца…

— Это не совсем так, сэр. Придется вам выслушать еще одну историю. Правда, весьма занимательную.

Дело было так. Как вам известно, двадцать лет назад профессор Хоуп руководил раскопками в Мексике. Ближайшим его помощником в то время был некий Ларсен. Помощник не по научной части, а по всем хозяйственным, техническим, административным вопросам, короче, правая рука профессора, человек совершенно незаменимый. Ворочал он крупными средствами и был не из тех, что забывают о собственных интересах. Личность довольно темная, но человек беспредельной храбрости, дерзости и наглости, при этом чрезвычайно энергичный, он пользовался огромным авторитетом и у тамошних властей, и у местных жителей. Именно он вытащил профессора из очень неприятной истории, грозящей ему утратой доброго имени, состояния и самой жизни. Однажды во время пьяной кабацкой драки вышеупомянутый Ларсен был серьезно ранен. И тут наступает самый интересный момент нашей истории…

И лейтенант опять перешел на шепот.

Полковник Дрейк не выпускал изо рта совершенно погасшую сигару, не замечая этого, но последняя фраза лейтенанта Гопкинса заставила его вспомнить о чувстве собственного достоинства.

— То, что вы рассказываете, лейтенант, очень уж смахивает на досужий вымысел.

— И тем не менее, все это правда.

— Откуда вам это известно?

— Из показаний некого Антонио Титуахульпы. Того самого, которого здорово порезали в «Дырявом парусе». Правда, до сих пор нам не удалось установить, драка возникла стихийно или была инсценирована. Есть у нас предположения… Ладно, не будем отвлекаться. Так вот, этот пострадавший краснокожий оказался родственником… В нашу страну он прибыл с намерением посетить профессора Хоупа, но так и не дошел до него.

— Неслыханно!

— В настоящее время этот Титуахульпа все еще находится в больнице. Под присмотром… под очень строгим присмотром. И в любой момент может подтвердить свои показания.

Вынув погасшую трубку изо рта, полковник Дрейк долго над чем-то размышлял и наконец твердо произнес:

— Что ж, выводы из этого однозначны. Чего вы хотите от меня, лейтенант?

Не говоря ни слова, лейтенант Гопкинс подал начальнику заполненный бланк.

— Ордер на арест?

— Да.

Изучив чуть ли не каждую буковку в ордере, полковник поднял глаза на подчиненного:

— Вы гарантируете, что никакой ошибки быть не может?

— Исключено!

— Что ж, — вздохнул полковник, — тогда нет иного выхода.

И он так энергично поставил под печатью свою подпись, что из-под стального пера автоматической ручки чернила брызнули во все стороны.

— Иного выхода нет, — повторил он. — Арестовать!

— А это уж как судьба решит, — философски заметил молодой человек, пряча в папку подписанный бланк.

Полковник пристально посмотрел на него, ожидая, видимо, продолжения, но тот молчал. Начальник не выдержал.

— Что вы хотели этим сказать, сэр?

Лейтенант Гопкинс позволил себе оставить этот вопрос без ответа.

XXVIII. Иной выход

Вздрогнув, он непроизвольно сунул руку в карман пальто, когда перед ним неожиданно вынырнула из темноты фигура мужчины. Ведь и дома, и участок профессора Хоупа представляли собой опасную территорию боевых действий. Особенно сегодня ночью.

— Кто? — Пальцы лейтенанта Гопкинса замерли на холодной рукоятке пистолета.

— Извините, сэр, это я, Глоккер.

Следователь с облегчением узнал голос старого садовника профессора и вынул руку из кармана.

— Вы еще не спите? Ведь уже поздно! Что-нибудь случилось? — с тревогой спросил он.

Поднявшись по ступенькам террасы, они остановились. Молочный шар над входной дверью давал сильный свет. Лейтенант заметил, что старик очень бледен.

— Что-нибудь случилось? — повторил он.

Глоккер отрицательно покачал головой.

— Надеюсь, нет, сэр. Но я не смог бы заснуть, не поговорив предварительно с вами. Впрочем, вряд ли я вообще смогу спать сегодня ночью. Мне кажется… мне кажется, сэр, что именно сегодня ночью что-то случится. Нам грозит большая опасность.

Этот старый человек пришел к такому же выводу, что и следователь. Странно. У него-то какие были основания? Вряд ли он хоть в малой степени знал об обстоятельствах дела.

— Почему вы так думаете?

— Конечно, я всего лишь простой старик, но видите ли, сэр… Есть некоторые обстоятельства. Вы помните ту орхидею, о которой я вам говорил позавчера?

— Да, — насторожился следователь. — И что же с ней стало?

— Кто-то выкрал ее у барышни. Из дому! Странное дело! Зачем кому-то понадобился цветок? Как посторонний проник в дом? Согласитесь, все это непонятно. И очень тревожно.

— Вы правы, — губы лейтенанта дрогнули в странной усмешке. — Это действительно тревожно. Успокойтесь, я приму меры. Сегодня ночью не сомкну глаз. Ложитесь спать и ни о чем не думайте.

В холле горела только одна лампа. Абажур из темного алебастра пропускал мало света, и по углам притаились тени.

В неровном колеблющемся отблеске горящих в камине поленьев Гарри Гопкинс разглядел фигуры мисс Хоуп и Джека Грэнмора. Они сидели очень близко друг к другу.

— Не помешал?

Кэй запротестовала так искренне, так горячо:

— Ни в коей мере! Мы тут немного заболтались.

И добавила, жестом указав на кресло:

— Вы ведь знаете, лейтенант, как я жутко боюсь этих одиноких ночных часов. Вот и стараюсь сократить их до минимума. Больше всех от этого страдает бедный Джек.

— Ну как ты можешь так говорить, Кэй! — горячо возразил молодой человек. — Ты ведь прекрасно знаешь, что… — он не договорил, бросив недовольный взгляд на Гарри Гопкинса, и сказал не то, что собирался, и значительно более спокойным тоном:

— Ты ведь знаешь, что в твоем обществе время летит незаметно.

Лейтенант осмотрелся. Блистающая никелем кофеварка на маленьком столике. Чашки для кофе. Это? Вряд ли. Слишком рискованно, ведь остатки кофе очень просто послать на химический анализ… Сигареты? Проверим.

Небрежным жестом он протянул руку к шкатулке с сигаретами, незаметно наблюдая за девушкой. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Впрочем, сигарету из шкатулки может взять любой. Что же тогда?

— Знаете, лейтенант, за время вашего отсутствия произошла странная история, — произнесла Кэй, задумчиво глядя в огонь.

— Вы имеете в виду исчезновение орхидеи, мисс?

— Вот как? — удивилась девушка. — Вы уже знаете? Наверное, Глоккер сказал?

— Да. Его это очень встревожило.

Взяв щипцами горящую головешку и прикурив от нее сигарету, Гарри Гопкинс продолжал:

— Я не удивляюсь старому садовнику. Есть от чего встревожиться. В этом доме уже столько случилось таинственного, непонятного… Цветы исчезают. Собаки исчезают. Бутыли с вишневым соком исчезают… Что тут остается делать людям, которые исчезать не желают?

Последние слова следователь произнес с такой странной интонацией, что Джек Грэнмор с удивлением посмотрел на него.

Кэй, похоже, ничего не заметила. Она по-прежнему не отрывала взгляда от горящих поленьев, опершись подбородком на сплетенные ладони.

— Какой у вас оригинальный перстень, — неожиданно сказал следователь, глядя на две сплетенные золотые змеи на пальце Кэй. Змейки были сделаны с поразительным мастерством. Тонкие раздвоенные язычки, казалось, трепетали. Крохотные рубиновые глазки блестели как капли крови. — Наверное, очень старой работы?

— Да. — Кэй не отрывала глаз от огня. — Позднее Средневековье. Мне подарила его подруга.

— Не та ли, которая подарила и Неро?

Казалось, девушка не услышала этого бестактного вопроса. Во всяком случае не отреагировала на него.

Джек ее вполне понимал и полностью разделял мнение о грубияне-полицейском. И вообще тот вел себя сегодня чрезвычайно странно. Что с ним случилось? Обычно он держался вполне в рамках приличия. В доме его считали джентльменом, и вдруг такое…

— Поздно уже, — Кэй наконец пошевелилась и отвела взгляд от горящих поленьев. — Я устала. Спокойной ночи, Джек.

И девушка протянула на прощенье руку. Глаза ее горели ярким зеленым цветом.

Джек сорвался с кресла.

— Подождите! — Сильная рука лейтенанта пригвоздила его опять к креслу. — Прошу минутку подождать. У меня важная информация. Очень важная! — повторил он, видимо, пытаясь оправдать далекое от деликатности обращение с молодым человеком.

Рука Кэй опустилась. Огоньки в глазах девушки замигали, странно переливаясь, и потухли, но голос звучал ровно:

— Ах, в самом деле? Интересно.

— Сегодня вечером полиции удалось установить личность некоего Христофора Течуанпека, — медленно процедил слова лейтенант, не спуская глаз с лица девушки. И хотя промелькнувшая по нему тень была мимолетна, она не укрылась от зоркого взгляда лейтенанта.

— И что же? — голос ее звучал спокойно.

— Он мертв.

Джек вытаращил глаза. О чем это говорит следователь? И кем был человек, фамилию которого повторить нет никакой возможности? И почему эта информация такая уж важная? Ничего не понятно.

А следователь столь же невозмутимым и исполненным значения тоном продолжал:

— Кроме того, нашелся Джон Кетлак. Этот для разнообразия жив и даже вот уже несколько часов, как пришел в сознание.

Последние слова он произнес подчеркнуто веско.

Наступила тишина. Никто не произнес ни слова. Тишину нарушало лишь потрескивание поленьев в камине.

Наконец отозвалась Кэй.

— Что ж, понимаю…

В голосе девушки слышалась огромная усталость и какая-то отрешенность. Помолчав, она закончила:

— В конце концов каждому суждено явиться к стопам Бога Солнца.

Произнеся последние слова тихо, как будто для себя, она замолчала и крепко сжала руки.

Лейтенант замер. Он знал, что произошло в эту секунду. Звонок тревоги в сердце заставлял его немедленно что-то предпринять. Немедленно! Надо помочь, позвать на помощь! Нет! — Усилием воли он заставил себя сидеть на месте. Нет! Он ничего не должен делать! Пусть все идет, как случилось. И хотя душа и тело гневно протестовали против преступного бездействия, он заставил себя подчиниться силе воли. Так оно к лучшему… Впрочем, нет сейчас такой силы, которая могла бы помочь мисс Хоуп.

Лейтенант взглянул на часы. Да, теперь уж поздно обращаться за помощью. Хотя, возможно, поздно было и в тот критический момент.

Не было на свете силы, которая могла бы изменить то, что случилось. Как и то, что могло бы случиться.

Следователь сидел, не шелохнувшись. Он напоминал манекен, застывший в неподвижности, а не живого человека. И чуть ли не физически чувствовал, как напряглись все нервы.

— Да.

Удар грома не произвел бы большего эффекта, чем это коротенькое слово, произнесенное Кэй тихим голосом. Следователь вздрогнул всем телом.

— Да, — повторила девушка. — Каждая дорога когда-нибудь кончается. И с этим ничего не поделаешь… Я никогда не могла примириться с липкой серостью будничной жизни. С тем, что вы называете жизнью. Воздерживаться от того, что доставляет наслаждение? Отступать перед препятствиями? Никогда! Препятствия просто надо устранять со своего пути. А если одно из них окажется сильнее… Ну что ж, надо уметь проигрывать. Жизнь должна быть прекрасной. Страдание несет в себе столько неизъяснимой прелести… смерть тоже. Ах, почему я не родилась в те времена, когда алтари Бога Солнца и Богини-Матери покрывала кровь? Я же не виновата в этом… Кровь… Живая, горячая кровь…

Джек Грэнмор в ужасе так сильно сжал кулаки, что ногти впились ему в ладони. Что она говорит, милостивый Боже? И ее голос — далекий, странно далекий, как будто доносящийся из какой-то неимоверной дали.

Медленно нарастал ужас, ощущение чего-то неотвратимого, притаившегося в темных углах комнаты.

— Кэй, детка, что с тобой?

Казалось, до того далека, где находилась девушка, отсюда не донесется ни один звук. Ничего не видя, не слыша, Кэй продолжала свой странный монолог:

— Этим препятствием явились вы, лейтенант, — голос ее предательски дрогнул. С детской беспомощностью она закончила:

— Я не смогла преодолеть это препятствие.

Гарри Гопкинс почувствовал, как от нервного тика задергалось левое веко. Происходящее явно превышало выносливость человеческих нервов. Даже его. Скорее бы все кончилось! Скорее бы конец! — мысленно повторял он. Еще немного — и он не выдержит. Как девчонка, шлепнется в обморок или забьется в истерике. Что-то надо сделать…

— Христофор уже ушел, я за ним…

И это был конец. Короткая судорога пробежала по телу девушки, голова ее опустилась на грудь.

Лейтенант перевел дыхание. Свинцовый обруч, сжавший голову, разжался. Свершилось!

Он взглянул на часы. Итак, это длилось десять минут.

Джек сорвался с кресла и бросился к кузине.

— Боже мой! Она без сознания!

И опять крепкие руки лейтенанта не позволили юноше коснуться бессильно откинутой руки Кэй.

Джек бешено рванулся.

— Оставьте меня! Вы что, не видите? Ей плохо!

Лейтенант был неумолим.

— Спокойно, Грэнмор! Вы ей уже не поможете.

Джек в ужасе взглянул на следователя.

— Что вы говорите? Что произошло? Вы думаете, Кэй…

Страшное слово не хотело сорваться с уст.

Лейтенант докончил за него:

— Да, мисс Хоуп мертва. И поверьте мне, это был для нее лучший выход. Для нее и для всех нас.

Джек Грэнмор не верил своим ушам. Его глаза чуть не выкатились из орбит.

— Вы сказали, лучший выход?! Что все это значит?

И вдруг словно ослепительный свет молнии озарил беспросветную темноту:

— Она?!

И вслед за тем воцарились темнота и тишина. Прежде, чем лейтенант Гопкинс успел поддержать несчастного, тело Джека Грэнмора с размаху рухнуло на пушистый ковер.

XXIX. Чтобы спасти человека

Доктор Шредер еще раз пробежал глазами историю болезни, хотя сделал это исключительно для виду, ибо и без того знал ее наизусть. Отложив ее в сторону, он произнес, не глядя на профессора Хоупа:

— Что ж, дорогой сэр, не буду скрывать от вас — дело плохо, даже более того — очень плохо.

— Вы считаете, доктор, никакой надежды?

Пальцы доктора Шредера принялись выбивать дробь по столу.

— Надежда… Пока в теле человека тлеет хоть самая слабая искорка жизни, нам, врачам, надежды терять нельзя. Но в данном случае… Видите ли, сэр, уже одно воспаление мозга само по себе представляло опасную болезнь. Да к тому же осложнения, что отнюдь не облегчило нашу задачу. И все-таки мы с ней справились. Но все оказалось напрасным, больной слабеет с каждым днем.

— И вы не можете найти причину?

Врач взглянул на посетителя поверх очков.

— Причина? В ней-то все и дело. Не болезнь, а больной. Да, да, именно он сам. Его апатия. Его проклятая апатия!

Неожиданным оказался взрыв эмоций в этом всегда спокойном, уравновешенном человеке. Он с такой силой трахнул кулаком по крышке стола, что стоявший на нем хрустальный графин подпрыгнул с мелодичным звоном. Несколько капель воды брызнуло на историю болезни Джека Грэнмора. Взяв себя в руки, доктор Шредер стряхнул их и продолжал уже спокойнее:

— Разве можно вернуть здоровье человеку, который вовсе этого не желает? Который с нетерпением ждет смерти? Ну, сами подумайте, сэр, можно ли излечить такого человека? Я могу заставить биться остановившееся сердце, но не в моих силах заставить человека хотеть, чтобы его сердце билось. Такого чуда не может совершить даже самый лучший врач в мире.

Лицо профессора Хоупа оставалось таким же неподвижным, как обычно. Медленно, как бы с трудом подбирая слова, он спросил:

— Но существует ли вообще возможность спасения?

Доктор Шредер с сомнением покачал головой.

— Видите ли, дорогой сэр, мы уже неоднократно обсуждали этот вопрос. В данном случае мы имеем дело с болезнью, которая пожирает душу. Атрофия жизненных функций организма это уже явление вторичное. И тем не менее, если так пойдет дальше, через несколько дней мне придется закончить этот документ, — доктор постучал пальцем по истории болезни, — очень коротким заключительным словом.

Доктор помолчал и добавил:

— Доктор Роулесс, наш психотерапевт, считает, что и данном случае имеет смысл применить по отношению к нашему больному какой-нибудь сильный моральный шок.

— Сильный моральный шок? — как эхо повторил за ним профессор.

— Да, попросту говоря, устроить ему сильную нервную встряску.

— Устроить больному сильную психическую встряску? — как эхо повторил профессор.

— Да. Это дает шанс на исцеление. И это же может убить нашего больного. Его организм так ослаблен, что неизвестно, выдержит ли он сильнейшее нервное потрясение.

Профессор медленно, с трудом встал.

— Однако без такой нервной встряски конец наступит неизбежно?

— Увы, смерть неизбежна, это вопрос всего нескольких дней.

— Благодарю за откровенность, доктор. Теперь мне надо подумать над услышанным.

Лейтенант Гопкинс был занят укладкой чемодана, когда в квартиру позвонили. На пороге стоял профессор Вильям Б. Хоуп. Вот неожиданный визит!

— Прошу извинить меня за беспорядок, — Гарри Гопкинс был явно смущен тем, что высокий гость застал в квартире такой непорядок, — но мне наконец-то дали несколько дней отпуска, и вот вы застали меня за сборами…

— Мой племянник умирает, — без предисловий профессор приступил к делу, ради которого явился к молодому лейтенанту. Тот был искренне огорчен.

— Джек Грэнмор? Я знаю, он в больнице, но не думал, что дела так плохи. А вы не преувеличиваете, профессор? Наверняка еще не все…

Профессор прервал лейтенанта, отбросив все правила вежливости. У него просто не было на вежливость времени!

— Есть один шанс… один шанс, что мальчик выкарабкается. И этот шанс в ваших руках, лейтенант.

Гарри Гопкинс внимательно взглянул в лицо своему гостю.

— Если это в моих силах, я готов.

Профессор Хоуп коротко изложил представителю Скотленд-Ярда разговор в клинике доктора Шредера.

— А вы ведь знаете причину апатии Джека.

Гарри Гопкинс грустно глядел в окно.

— Да, — тихо ответил он. — Знаю.

Войдя в блистающий чистотой великолепный вестибюль клиники доктора Шредера, лейтенант Гопкинс не мог отделаться от ощущения, что вот сейчас он хладнокровно и расчетливо убьет человека. Ведь медицина не исключает, что сильное нервное потрясение скорее всего оборвет тонкую ниточку, на которой еще держится жизнь Джека Грэнмора.

Сам владелец клиники встретил Гарри Гопкинса и доверительно взял его под руку.

— Вы думаете, сэр, я могу сейчас пройти к мистеру Грэнмору? — спросил лейтенант в тайной надежде получить отрицательный ответ.

— Вам предстоит, молодой человек, сделать сложнейшую операцию, — начал доктор Шредер. — Я вижу в вас хирурга. Хирурга души. Болезнь зашла так глубоко, что хирургический ланцет должен проникнуть на большую глубину, и именно в нужном месте, не отклоняясь ни на доли миллиметра. Но если вы колеблетесь, — врач с сомнением посмотрел на лейтенанта, — лучше не приступать к операции. — Колебания для хирурга могут обернуться смертью для больного.

— Нет, доктор, я не колеблюсь. Рука моя тверда. Но ведь и самая идеальная операция может оказаться смертельной для нашего пациента.

Доктор Шредер развел руками.

— А это уж как получится. Другого выхода нет.

Зрачки Джека Грэнмора расширились от почти панического страха, когда он увидел входящего к нему в палату лейтенанта Гопкинса.

— Эт-то вы? — запинаясь произнес он слабым голосом.

— Да, это я, — твердо ответил Гарри Гопкинс, стараясь не замечать ни страшно исхудалого, обтянутого почти прозрачной кожей лица Джека Грэнмора, ни его бесплотного, какого-то шелестящего голоса. Сердце болезненно сжалось, руки предательски дрожали. Стараясь прекратить дрожь, Гопкинс сжал кулаки и глубоко засунул их в карманы белого халата.

— Да, это я, — повторил он.

— Пришли попрощаться с умирающим?

Присев на круглую, белую табуретку, стоящую у изголовья кровати, лейтенант тихо сказал:

— Нет. Я пришел выяснить некоторые аспекты дела.

Страшно исхудалые пальцы больного механически перебирали край одеяла.

— Я не хочу говорить ни о каких аспектах дела.

— Но вам нужно знать их.

— Я не хочу знать, — умоляющим шепотом произнес Джек.

— И все-таки вы должны узнать все. Знаете ли вы, что собственно произошло в тот последний вечер?

Вот он, глубокий тонкий разрез хирурга!

Бескровные пальцы больного закрыли его лицо. Лейтенант с трудом разобрал тихий шепот:

— Нет! Я не хочу! Я знаю, знаю все… Кэй — шепот прервался. — Кэй ушла… ушла навсегда… и теперь… — больной замолчал, дыхание его стало прерывистым.

— Да, мисс Хоуп ушла. Покончила с собой, так как знала, что другого выхода нет.

— Я знаю…

— Так как ей не удалось убить вас, — неумолимо продолжал сотрудник Скотленд-Ярда. — А она это только что пыталась сделать. Ее рука, протянутая вам на прощание, несла смерть.

— Это неправда! — больной снова закрыл лицо руками, как бы пытаясь смягчить удар.

— Нет, правда! Помните перстень на руке мисс Хоуп? Две золотые змейки? Их раскрытые рты и острые красные язычки? Смертоносный яд проникал в тело жертвы сквозь микроскопические отверстия на их концах. Вы должны были умереть ровно через десять минут после прощания. А мне предназначалась роль очевидца, свидетеля, который может подтвердить, что вы покинули холл живой и здоровый. Одним словом, как всегда, все было обдумано до мельчайших деталей.

Джек Грэнмор медленно повернул голову к стене и бессильно прикрыл глаза. Его бледное лицо совершенно сливалось с белоснежной подушкой.

Лейтенант Гопкинс замолчал. Может, не стоит продолжать? Нет, нельзя же прервать операцию на середине!

— Впрочем, это была не первая попытка убить вас. Помните орхидею?

— Орхидея? Орхидея Кэй? — стремительный поворот головы. Широко распахнутые глаза. Чуть заметная розовая краска на запавших бледных щеках.

— Да, чудесный цветок, ведь их так любила ваша кузина! И излюбленный ее способ избавляться от ненужных людей. Причина смерти вашего кузена Роберта. Но в случае с вами мисс Хоуп не повезло. Я появился очень не вовремя. Помните? Ее не успели вам вручить, пришлось незаметно бросить под стол. Или отшвырнуть в какой-нибудь темный угол. Именно она и стала причиной смерти несчастного Неро.

И опять худые пальцы закрыли бледное лицо больного.

— Кэй… Я так любил ее…

— Неправда! — Лейтенант Гопкинс говорил намеренно грубым голосом, подстать ему подбирая и слова. — Неправда! Не могли вы любить ее! Эта девушка — хладнокровный, расчетливый убийца, не останавливающийся ни перед чем для достижения своих низменных целей!

— Моя маленькая кузина Кэй!

— Вздор! Она не ваша кузина. Она не дочь профессора Хоупа. Кэй — дочь безродного темного авантюриста и индейской проститутки!

Пальцы больного дернулись и бессильно опали на одеяло. Дышащие зрачки уставились на полицейского.

— Что? Что вы сказали? Кэй…

— Да, Кэй! Кэй!

— Она не дочь профессора Хоупа? Не моя кузина?

— Да! — Лейтенант уже рубил сплеча. — Она не дочь профессора Хоупа! И не ваша кузина! И не сестра Роберта! От родителей она унаследовала самые низменные инстинкты. Величайшей радостью были для нее страдания других. Это проявилось уже в детстве. Цыпленок с отрубленной головой… бабочка, насаженная на булавку живьем… фазан с выдранными перьями… Это она собственноручно резала профессора каменным ножом!

Тело Джека Грэнмора содрогнулось под одеялом. Он приподнял голову.

— Она?

И бессильно упал на подушки. По лицу пробежала судорога. Больной выпрямился и застыл неподвижно.

Лейтенант в испуге распахнул дверь. Увидев ожидающего в коридоре доктора Шредера, схватил его за руку.

— Скорее! Боюсь…

Вбежав в палату, доктор наклонился над больным.

— Что с ним, доктор? Неужели…

Не отвечая, доктор звонком вызвал сестру и коротко бросил ей:

— Шприц!

Из блестящей никелированной коробки та молниеносно извлекла уже готовый шприц. Тонкая игла проколола дряблую кожу.

Запахло эфиром. Доктор Шредер не выпускал из своих пальцев запястья больного.

— Нет! — ответил он наконец Гарри Гопкинсу. — Это только обморок. Пока, — подчеркнул доктор, — пока только обморок. Что будет дальше — неизвестно.

Выходя из больницы, лейтенант Гопкинс потер лоб. Голова разболелось по-страшному. Еще одно такое дельце, невесело подумал он, и никакого отпуска уже не понадобится: до конца дней своих останется пациентом санатория для нервнобольных.

А ведь так хорошо все было распланировано! С тоской подумал он об очаровательном домике на берегу моря, куда его пригласили провести отпуск в кругу милых знакомых. Билет в кармане, чемодан практически уложен. Самолет отправлялся через час. Он вполне успеет. Час — такая уйма времени!

И все-таки остановил машину у конторы Кука.

— Сегодня я не могу лететь, — он протянул розовую книжечку приветливому служащему туристической фирмы. — Не могли бы вы переделать мне билет на завтра?

Молодой человек сочувственно посмотрел на клиента.

— Разумеется, я переделаю. Но какая жалость! Сегодня на редкость хорошая погода, сэр.

— Конечно жалко! — вздохнул клиент, с сожалением взглянув на солнечную лазурь за окном. — Но ничего не поделаешь.

Гарри Гопкинс не мог уехать, не зная, в каком состоянии будет Джек Грэнмор.

А телефон молчал.

Ночью лейтенант не мог заснуть, ворочался без сна с боку на бок. А когда под утро заснул, ему приснилась страшная Богиня-Мать. Каменный исполин пожирал живьем несчастного Джека Грэнмора.

Доктор Шредер позвонил лишь в десятом часу.

— Извините, но раньше позвонить не мог, еще ничего не было ясно. Со вчерашнего дня мы пребывали в ожидании катастрофы, состояние больного внушало большие опасения. Сейчас же я с уверенностью могу сказать — операция удалась!

Гарри Гопкинс вздохнул широко, полной грудью. Конец страшному кошмару!

И схватив так и не упакованный до конца чемодан, бросился к выходу. Надо успеть на самолет!

XXX. Все проходит

Доктор Шредер сиял от радости. Звонко шлепая по спине своего коллегу доктора Роулинса и от полноты счастья не отдавая себе отчета в том, насколько увесисты эти шлепки, он громко восклицал:

— Дьявольски трудный, совершенно безнадежный случай, а ведь спасли же мы парня! Вытащили, можно сказать, с того света! Чтоб я когда-нибудь еще раз назвал представителя вашей профессии шарлатаном! Нет, психотерапевты — мужики с головой! Знаете, коллега, ваша идея об операции души просто гениальна! И какая реклама для нашей клиники!

Джек Грэнмор выздоравливал. Теперь в этом не было никаких сомнений.

И хотя здоровье возвращалось к больному неимоверно медленно, каждый день врачи регистрировали все новые симптомы выздоровления. Они не уставали хвалить своего пациента, советовали и впредь «так держать». С грустной улыбкой Джек обещал не подвести их.

Волны воспоминаний накатывали постоянно, но стали они значительно тише, сила их ударов ослабела. Картины прошлого теряли невыносимую резкость и остроту красок, и даже образ Кэй становился все бледнее.

Женщина с преступными наклонностями? Хладнокровный убийца? Дочь проходимца и проститутки? Но ведь он любил не ее, а совсем другую Кэй. И вот выясняется, что другая Кэй никогда не существовала…

Отравленная орхидея, трогательный подарок на прощанье… Протянутая на прощание нежная ручка, таящая отравленные змеиные жала… Ласковые улыбки должны были усыпить бдительность жертвы. Нежные беспомощные взгляды зорко высматривали, выискивали самый подходящий для убийства момент.

И вот настал день, когда доктор Шредер мог с полным основанием сказать профессору Хоупу во время очередного визита последнего:

— Еще несколько дней, дорогой сэр, и ваш племянник сможет покинуть нашу клинику. Ему будет очень полезно поехать куда-нибудь подышать свежим морским воздухом.

— Значит, опасность миновала?

— Совершенно.

На следующий день профессор явился в клинику доктора Шредера с какой-то странной статуэткой. Металл, из которого она была сделана, очень и очень походил на чистое золото.

Войдя в кабинет к доктору Шредеру, профессор торжественно несколько раз встряхнул руку владельца клиники и вручил ему свой дар.

— Вот, возьмите, доктор. Ведь Джек — мой единственный наследник и… единственный теперь мой близкий родственник, — тихо закончил он, глядя в сторону.

После ухода профессора доктор Шредер взял в руки статуэтку и осмотрел ее со всех сторон, поднеся к свету. Фигурка как фигурка, во всяком случае, особенно красивой ее никак не назовешь. Но, как известно, дареному коню в зубы не смотрят. Пусть себе стоит тут на столе в кабинете клиники. Домой он ее, пожалуй, не возьмет.

И только когда один из пациентов буквально онемел от восторга при виде этого золотого уродства, а, опомнившись, схватил в руки и никак не мог расстаться с ней, заявив, что по знакомству, так и быть, готов приобрести ее за несколько тысяч фунтов, доктор в корне сменил свое мнение о фигурке. И долго еще не мог избавиться от чувства стыда от того, что не сразу оценил этот шедевр.

Золотая статуэтка была торжественно перенесена в квартиру доктора, где заняла почетное место в стеклянной витрине гостиной.

Не успел Гарри Гопкинс вернуться из отпуска, как его навестил профессор Хоуп.

Скромный лейтенант смущенно выслушал горячие выражения благодарности, но решительно отказался принять чек. А когда профессор позволил себе настаивать, у лейтенанта хватило силы духа оборвать словоизлияния почтенного профессора:

— Я не частный детектив и не веду дел по заказу клиентов.

Впрочем, в деле «тихой смерти» некоторые аспекты до сих пор оставались не выясненными. Со своим непосредственным начальником, полковником Дрейком, лейтенант Гопкинс пришел к единому мнению — не выяснять этих аспектов официальным путем. Лейтенант отнесся с пониманием к аргументу начальства о нежелании «чрезмерно копаться в грязном белье».

Через какое-то время еще не выписавшийся из клиники Джек Грэнмор принялся настойчиво требовать свидания с лейтенантом. Нельзя сказать, что такая настойчивость доставила удовольствие доктору Шредеру.

— Зачем вам это, молодой человек? Было — прошло. Постарайтесь забыть обо всем как можно скорее. Подумайте о своем здоровье.

Джек настаивал на своем.

— Ну как вы не понимаете, доктор? Я не могу забыть, пока не буду знать всего. А знаю я еще так мало…

Доктор тянул, как только мог, выискивая всевозможные предлоги. Ведь никогда неизвестно, как поведет себя еще неокрепшая психика выздоравливающего, уж как врач он понимал это прекрасно и не желал рисковать здоровьем пациента. Не станут ли новые открытия смертельным ударом для него? Оба они с психотерапевтом Роулинсом единодушно считали, что новое психическое потрясение их пациенту совершенно излишне.

Когда все отговорки были исчерпаны, доктору пришлось уступить. Ведь Грэнмор был практически здоров.

Повесив трубку, лейтенант Гопкинс добрых несколько минут изрыгал из себя совсем не светские выражения. Очень некстати был теперь визит в клинику. И времени не было, да и возвращаться к неприятному, мучительному делу совсем не хотелось. Но ничего не поделаешь, придется ехать.

При виде входящего в палату сотрудника Скотленд-Ярда Джек с трудом удержал себя от непроизвольной дрожи. Ему удалось взять себя в руки.

— Хочу поблагодарить вас, лейтенант. Я обязан вам жизнью.

Гарри Гопкинс небрежно отмахнулся:

— Глупости!

— Знаете, совсем недавно и я так думал. Но сейчас я другого мнения…

Разговор не клеился. Образы минувшего еще так живы были в памяти. В голове клубилось столько мыслей, что очень трудно было дать им словесное выражение.

Наконец Джек не выдержал.

— Могу я просить вес, лейтенант, прояснить для меня некоторые моменты?

Лейтенант Гопкинс без особой радости ответил:

— Разумеется, сэр. Какие именно?

Джек Грэнмор не сразу собрался с духом. Картины прошлого неотступно преследовали его, сменяя друг друга.

— Даже не знаю, с чего начать. Хотел бы спросить о многом. Ну вот, например, как вы обо всем догадались?

Не так-то просто ответить на такой вопрос. Понадобился ведь не один день и целая куча пусть незначительных, но красноречивых мелочей… Однако отвечать надо.

— Не сразу это случилось. Мои подозрения падали поочередно то на одного человека, то на другого. Собственно, не было обитателя дома, которого я бы не считал виновным в преступлениях. Разве что за исключением… за исключением истинного виновника. Какое-то время я и вас подозревал, сэр.

— Меня? — удивился Джек.

— Представьте, вы тоже удостоились чести возглавить список подозреваемых. Я составил список лиц, которые физически могли совершить преступления в доме профессора Хоупа. И вы были одним из них.

— И как же вы…

— На правильный путь меня натолкнул, собственно, случай. В одном из матросских кабачков в пьяной драке был серьезно равен индеец. От него мне удалось узнать, что мисс Хоуп… не была мисс Хоуп, не была дочерью профессора Хоупа.

— Но как же получилось, что она могла… могла выдавать себя за его дочь?

Лейтенант коротко рассказал историю проходимца и авантюриста Ларсена, на котором фактически держалась вся экспедиция профессора Хоупа.

— С профессором этого авантюриста связывали не только дела экспедиции, но и дела совсем иного плана. Профессор был обязан этому темному дельцу не только жизнью, не только успехом экспедиции, но и тем, что для него составляло самый смысл жизни — сбором своих бесценных коллекций. Видите ли, сэр, вывезти из дебрей непроходимых тропических лесов колоссальную статую идола индейцев, жертвенный камень, другие предметы жертвенного ритуала было очень и очень не просто. Этому препятствовали, с одной стороны, религиозные фанатики, с другой — агенты правительства. Уже тогда в Мексике были приняты законы, запрещавшие вывоз из страны предметов старины, памятников прошлого, составляющих национальное достояние республики. Мне представляется, — лейтенант задумчиво погладил себя по колену, — что и сейчас лучше не вникать в подробности этой истории…

— Как я уже сказал, — продолжал лейтенант, — Ларсен был человеком, совершенно лишенным предрассудков. Я бы даже назвал его уголовным типом… да, вот правильное определение. Уголовный элемент, форменный бандит! Но одновременно человек совершенно фантастической храбрости и решительности. О его организаторских способностях я уже упоминал. И все-таки главной чертой его характера была безудержная страсть к деньгам. Нет, не совсем так. Первое место в сердце этого человека занимали, в равных долях, деньги и дочь.

Джек медленно провел рукой по глазам:

— Кэй?

— Да, Кэй. Впрочем, тогда она носила другое имя, наверняка труднопроизносимое. Ее мать индианка умерла во время одной из частых там эпидемий, оставив годовалую дочку. Ларсен прекрасно понимал, насколько опасными делами он занимался, знал, что смерть ходит за ним по пятам, что он может погибнуть внезапно. И тогда маленькая дочь останется круглой сиротой. Выбрав подходящий момент для разговора с профессором Хоупом, он заставил того поклясться, что в случае его смерти профессор признает дочь Ларсена своей собственной. Удочерит.

— О, теперь мне многое становится понятным, — медленно произнес Джек.

— Ну, так вот, — глубоко затянувшись дымом сигареты (и когда только успел закурить? сам не заметил), продолжил Гарри Гопкинс. — Меня о многом заставила задуматься эта информация о Кэй. Теперь пришлось пересмотреть все мои теоретические представления о возможном ходе событий в доме профессора Хоупа. Постепенно в непроницаемой тьме стали проступать контуры мотива преступлений. Пока еще очень расплывчатые, но все-таки.

— Так какой же мотив?

Лейтенант прищелкнул пальцами.

— Ох, самый простой: завладеть имуществом профессоре Хоупа. А его состояние весьма солидное. И профессор вовсе не собирался ущемлять интересы родного сына ради, как ни говорите, приемной дочери. Львиная доля наследства должна была достаться Роберту Хоупу. И этим объясняется, почему он должен был умереть.

Затем лейтенант рассказал Джеку об обнаруженных им на чердаке детских тетрадях с сочинениями на заданную тему.

— Только после показаний индейца, раненного в драке с матросами, мне стало понятно, кто еще в раннем детстве наслаждался видом страданий животных и насекомых, — продолжал свой рассказ Гарри Гопкинс. — Прочитав о том, какой смешной вид представлял цыпленок, которому кухарка отрезала голову и он без головы бегал по двору, я и подумать не мог, что такое способна написать девочка. Что ж, смешанная кровь метиски и унаследованные низменные инстинкты отца-бандита иногда создают совершенно невероятный коктейль. Первоначальная тонкая паутинка моих подозрений постепенно превращалась в прочную нить, но по ней я никак не мог добраться до клубка. У меня не было никаких веских доказательств, одни предположения.

И тогда я решился. Нарушив все правила, без санкции прокурора… ну, не скажу, чтобы произвел обыск, но немного пошуровал в комнате мисс Хоуп. Не мог я делать этого официальным путем, я бы спугнул преступницу, теперь-то мы с вами это понимаем, но что мне пришлось вытерпеть тогда! Ну, да ладно. Итак, побывав в комнате мисс Хоуп в ее отсутствие, я получил опять множество материала для размышлений. Видите ли… Все женщины пользуются косметикой, у каждой есть излюбленный набор помад, пудр, теней, румян, духов. Но теми, которые стояли на туалетном столике мисс Хоуп, ни одна женщина наверняка не захотела бы пользоваться.

— Я вас не понимаю…

— Такими косметическими средствами могла пользоваться лишь актриса, гримируясь для выхода на сцену… в роли привидения. Или умирающей от чахотки. Одним словом, косметические средства мисс Хоуп служили не для того, чтобы, как принято обычно, подчеркивать красоту женщины, а, наоборот, лишить женщину ее красоты. Вернее, затушевать, замаскировать красоту.

— Так вот почему она была такая бледная?

— Вот именно. Прозрачная, без кровинки, кожа, огромные синяки под глазами и прочие ухищрения. Кому могло прийти в голову, что это была маска?

— Маска… — беззвучно повторил Джек. — А я думал… я так мучился, глядя на нее…

— Не только вы один, все думали, что бедная девушка тает на глазах, не спит ночами, потеряла сон и покой. И здоровье. Да, в комнате мисс Хоуп я обнаружил еще одну очень интересную вещь: холостой патрон к пистолету калибра 5.75.

— Это калибр моего пистолета!

— Именно так. Помните историю с исчезнувшей пулей? Я долго не мог ее разгадать. Теперь все стало ясно. Холостой патрон успели заменить на нормальный в те минуты, что ваш пистолет оставался внизу на столе. Ну, помните, вы его забыли? Или этого не было? Всего вероятнее, его просто вытянули у вас из кармана.

— Кэй?!

— Да перестаньте, наконец, удивляться! Разумеется, она. Как вы думаете, могло тогда так произойти?

Джек задумался.

— Да, пожалуй, это возможно. Но с какой целью?

— Цель была одна — нагнетать обстановку тревоги и ужаса. А тут вы сами были свидетелем! Человек, которого не берут пули… Вспомните, какое это произвело тогда на вас впечатление.

— В последовавшие за этим дни, — продолжал лейтенант, — события достигли крайней степени напряженности. Возможно, профессор Хоуп наконец-то стал кое-что подозревать. Я сужу так на том основании, что он намеревался изменить свое завещание. Видимо, догадывался, кто убил его сына. Ну, и тогда было решено убить профессора. А чтобы бросить подозрение на Джона Кетлака, смерть профессора решили представить как ритуальное убийство.

— А что в это время делал Кетлак? Где он был?

— Об этом я узнал совсем недавно. Индеец молчал, как проклятый, и заговорил лишь после того, как профессор приказал ему. Именно Джон Кетлак, связанный, истекая кровью, лежал тогда на чердаке. Убийцы собирались в удобное время вынести его тело из дома. Рана оказалась не смертельной. Придя в сознание, он как-то сумел освободиться от опутывавших его веревок и скрыться.

— Бутыль с вишневым соком, — прошептал Грэнмор. — Но ведь тогда Кэй… — он до боли прикусил губу, — тогда она была со мной…

— У нее был сообщник. Ее сводный брат, чистокровный индеец. Нам так и не удалось установить со всей определенностью, когда и с какой целью он прибыл в Лондон. Думаю, он шантажировал профессора Хоупа угрозой разоблачить истинное происхождение так называемой мисс Хоуп. Случись такое, и разразился бы скандал. Наши законы не оставили бы ненаказанным такое нарушение гражданского права Соединенного Королевства — подделка акта о гражданском состоянии является уголовным преступлением. Я уже не говорю о скандале. Короче, братец обосновался в Лондоне со всеми удобствами и вел весьма шикарный образ жизни. А точнее сказать — форменным образом купался в роскоши. В доме профессора в это время происходили непонятные кражи.

— Тоже… она?

Лейтенант пожал плечами.

— Конкретными доказательствами мы не располагаем, но со всей очевидностью по времени они совпадали с периодами, когда братец принимался особенно сорить деньгами. Это обстоятельство нами установлено. Мисс Хоуп, уж не знаю как, удалось направить подозрения на младшего Хоупа. К каким дьявольским штучкам она прибегла, понятия не имею. Видимо, ловко воспользовалась тем обстоятельством, что Роберт Хоуп запутался в довольно крупных карточных долгах. Потом пришло время убрать и самого профессора. Уже после покушения на него преступники узнали, что он успел составить другое завещание, наверняка в вашу пользу, сэр. Таким образом теперь вы стали объектом охоты. Надеюсь, вы помните ее рассуждения о препятствиях? Человек должен устранять их со своего пути и т. д. Настал момент, когда таким препятствием стали вы, милостивый государь.

— Вы говорите, на меня велась охота?

— Да. Первую попытку убрать вас со своего жизненного пути мисс Хоуп сделала на чердаке.

Джек с изумлением посмотрел на полицейского.

— На чердаке? И я ничего об этом не знаю.

— Отравленная булавка, — был короткий ответ.

— Вы имеете в виду кусок заржавленной проволоки?

Лейтенант улыбнулся. Грустной была его улыбка!

— Ржавчины вполне бы хватило, чтобы отправить на тот свет дюжину таких, как вы. Малейшая царапина — и готово. Помните, как в темноте вас чем-то ударили по плечу? Именно тогда она пыталась уколоть вас отравленной булавкой. От неминуемой смерти вас спасла японская рубашка — ее толстый шелк не удалось проколоть, булавка лишь погнулась.

Закурив следующую сигарету, лейтенант продолжил свой рассказ:

— Но я все еще не имел полной уверенности… Я считал, что в темноте на вас напал кто-то другой, скрывающийся на чердаке. И хотя у меня набралось уже довольно фактов, свидетельствующих о виновности мисс Хоуп, я так до конца и не мог поверить…

— О, я вас понимаю! — горячо воскликнул Джек Грэнмор. — Я понимаю. Поверить в виновность Кэй…

— Вот именно! Я просто не в состоянии был представить себе эту девушку в роли убийцы. И лишь случайный разговор с садовником Глоккером окончательно раскрыл мне глаза. Отпали последние сомнения. Подумать только! Не зайди я случайно к нему в оранжерею, все могло бы пойти по-другому. Вы наверняка приняли бы в дар чудесный экземпляр орхидеи от любимой девушки…

Джек лишь тяжело вздохнул.

— …и покинули бы сей бренный мир, умерев той же смертью, что и Роберт Хоуп. Припомните, ведь несчастный молодой человек умер, вдыхая аромат чудеснейшей туберозы. Думаю, не ошибусь, если выскажу предположение, что мисс Кэй расписывала чудесный аромат орхидеи и уговаривала вас понюхать цветочек?

— Да, именно так и было, — почти беззвучно подтвердил Джек. — Уговаривала.

— Так я и думал! И если бы вы ее послушались, уверяю вас — не было бы нашего сегодняшнего разговора!

— Вы спасли меня…

— Ну, а потом… Впрочем, вы и без меня знаете, что было потом.

Джек Грэнмор опустил голову.

— Знаю…

Оба помолчали. Лейтенант следил за поднимающимися к потолку колечками сигаретного дыма. Грэнмор смотрел на лейтенанта, напряженно размышляя о чем-то.

— А кем был человек, которого нашли мертвым в саду у дома профессора? — спросил он. — Или этого так и не удалось выяснить?

— Скотленд-Ярд не допустит такой компрометации. Не сразу, но мы установили его личность. По правде говоря, ничего интересного. Обыкновенный уголовник. Больше времени проводил в тюрьмах, чем на свободе. Так что о нем жалеть не стоит…

— Но кто же его убил и зачем?

— Как юрист я бы квалифицировал данный казус как «превышение необходимых средств обороны». Человек убил нападавшего, защищая собственную жизнь. Следствие по этому делу прекращено «по причине не нахождения субъекта преступления». Вы понимаете? — представитель Скотленд-Ярда стряхнул с рукава своего мундира невидимую пылинку. — А впрочем, бедному Кетлаку и без того сильно досталось в последнее время, ведь он чуть не погиб из-за своей преданности хозяину. Защищая его коллекцию, он и… Если мне память не изменяет, — лейтенант устремил глаза в потолок, — в постановлении суда фигурировала такая формулировка — «неизвестные злоумышленники». Надеюсь, к этому делу не будут возвращаться.

Не удержавшись, Гарри Гопкинс бросил взгляд на часы, отвернув край манжета.

— Вы торопитесь, сэр?

— Вообще тороплюсь. На сегодня у меня еще много дел…

— Не смею вас долее задерживать, сэр. Очень благодарен, что вы нашли время для меня.

Лейтенант крепко пожал руку молодого человека.

— Желаю вам поскорее забыть о пережитых страданиях. Поверьте, все будет хорошо! От всего сердца желаю вам этого.

После ухода следователя Джек долго не отрывал взгляда от закрывшейся за ним двери.

— Легко сказать «поскорее забыть», — с горечью прошептал он. — Ему-то что! Посторонний человек.

И тут же одернул себя: этот посторонний человек спас ему жизнь, и не один раз! Этот посторонний человек распутал сложнейшее преступление. Неизвестно, чем бы кончилось дело, сколько еще раз посетила бы дом профессора Хоупа «тихая смерть». Посторонний человек нашел время и желание вот и сегодня прийти к нему в клинику и спокойно, благожелательно ответить на все его вопросы. А ведь без этого вряд ли возможно полное выздоровление его, Джека. Да кто еще в жизни сделал для него больше?

Откинувшись на подушки и закрыв глаза, Джек Грэнмор еще раз перебирал в памяти недавний разговор. Смертоносная булавка… отравленная орхидея… золотые змейки с ядовитыми жалами… Бррр, — он непроизвольно вздрогнул. Хватит, хватит вспоминать минувший кошмар! Но память неумолимо вызывала из небытия все новые, яркие картины: вот по двору бегает несчастный цыпленок с отрезанной головой… вот девочка, смеясь, выдергивает перья из хвоста орущего фазана…

Тело покрылось холодным потом. Как живая предстала перед мысленным взором Джека ласково улыбающаяся Кэй, протягивающая ему прелестный цветок. И на прелестном лице — нежная печать страданий.

Нет, подумать только, все это заранее отрежиссировано, все обдумано. Хладнокровное, преднамеренное убийство!

Открыв глаза, Джек медленно встал и подошел к окну.

Больничный сад был залит потоками яркого солнечного света. На ветках деревьев зеленела молодая листва. Торжествующий весенний щебет птиц проникал даже сквозь двойные рамы окон.

На тропинке между деревьями появилась торопящаяся куда-то с лекарствами молоденькая медсестра в белом халатике. Непокорные золотые локоны выбились из-под белой шапочки, ими небрежно играл легкий ветерок.

Взгляд молодого человека непроизвольно сопровождал легкую фигурку, пока та не скрылась за поворотом аллеи.

— Уфф! — Джек с такой силой потянулся всем телом, что кости затрещали в суставах. — В конце концов, жизнь не так уж плоха!

Яцек Рой

Черный конь убивает по ночам

В то утро я встал невыспавшийся и злой. Настроение совсем испортилось, когда, раздвинув занавески, убедился, что воскресенье солнечное и погожее. Я работал всю ночь — кстати, далеко не первую, и теперь был зол на весь свет: ведь и в воскресенье предстояло работать. В который уже раз проклял я тот день, когда выбрал эту профессию. Нет, сколько же можно? Брошу все к чертовой матери и уйду на пенсию. Стажа, слава Богу, хватит с избытком, в МО[1] я со дня основания, а годы в партизанском отряде считаются один за два.

И, как всегда в такие минуты, в памяти воскресло прошлое. Вспомнились первые дни моей работы в милиции Народной Польши. Банды, мародеры… На нас легла обязанность охранять новую власть, которую еще не все приняли, наводить порядок в разоренном войной и гитлеровской оккупацией молодом государстве. Работа была невероятно, дьявольски трудной, но зато какую школу мы прошли! Милицейскую форму цвета стали я получил лишь через два года, а до тех пор о моей принадлежности к милиции свидетельствовала лишь повязка на рукаве. Повязка… Кусок красной ткани с неумело вышитыми буквами «МО». Теперь эта повязка красуется в моей квартире на самом почетном месте — над письменным столом.

Ладно, нечего предаваться воспоминаниям. И хватит злиться, ведь я, несмотря ни на что, люблю свою работу и не уйду никуда. Пенсия? Это для меня-то? Мужик как бык, под потолок, вес под сто кило, на здоровье не жалуюсь, пятьдесят стукнет только через три года, голова тоже вроде пока соображает. На пенсию ему захотелось!

Итак, было чудесное солнечное воскресенье. Теплый, безветренный июльский день. Ну устал я, так ничего удивительного, когда ведешь одновременно шесть серьезных дел, конца им не видать, а начальство и прокурор подгоняют, а у меня всего семнадцать человек и тяжелая от хронического недосыпа голова.

Большой портовый город всегда привлекает всякого рода «артистов», для которых роли сочиняет не иначе как сам Люцифер, а режиссерами служат его подручные. Валютчики, воры и перекупщики краденого, проститутки и сутенеры, спекулянты разных мастей, в том числе и «честные» моряки, и, наконец, самые опасные преступники — специалисты по «мокрому делу», аристократия преступного мира. Сколько раз спокойная Одра выбрасывала трупы мнимых самоубийц, сколько раз в укромных уголках парков, на садовых участках, в зарослях Арконской рощи обнаруживали трупы неизвестных лиц! Сколько мрачных тайн скрывают щецинские подвалы, чердаки, квартиры! И вот когда другие опергруппы, вдоволь помучившись, уже отчаивались раскрыть тайну преступления, к делу подключали меня с моей бригадой — два капитана, три поручика, несколько сержантов и наши эксперты.

Да, Щецин прекрасный город. Новые районы, добротные дома, огромные парки, вообще много зелени. Немалого труда стоило восстановить город; пожалуй, правильней будет сказать — построить его заново, ибо разрушен он был страшно. Хорошо помню, ведь сам сколько отработал на стройках! Но вот искоренить преступность так и не удалось, а в последнее время она принимает все новые формы, требует все больше сил от нас. А значит, рано мне уходить на пенсию.

К тому же в наше Центральное управление МО города Щецина постоянно обращаются за помощью и советом коллеги из городков и курортных местечек прибалтийского побережья.

Какой прекрасный сегодня день, какое яркое, солнечное воскресенье! Ну как тут не злиться на работу, не признающую ни воскресений, ни праздников. Я еще вспомнил, что сегодня на городском стадионе футбольный матч на первенство страны между нашей щецинской «Погоней» и «Гурником» из города Забже. А мне все воскресенье корпеть над папками с делами?!

Из окна моей однокомнатной квартиры на восьмом этаже нового дома открывается прекрасная панорама, одним взглядом можно охватить чуть ли не половину Щецина. Один этот вид с лихвой вознаграждает меня за все прочие лишения, которые приходится терпеть, проживая на высоком этаже современного дома в большом городе. И за то, что очень часто вынужден пешком взбираться по лестнице на свою верхотуру — ох уж эти проклятые лифты! И за потрясающую акустику, которой, может быть, в театре не было бы цены, но вот в обычном доме она является постоянным источником стрессов. Шум за стеной здорово мешает мне. И отдыхать, и вот теперь знакомиться с делом. Знаю, знаю, какой-нибудь прокурор, прочитав эти строки, с возмущением пожмет плечами: как, изучать дела дома?! Увы, случается. И я признаюсь в этом тяжком преступлении, ибо другого выхода у меня нет.

Да, так вот, вид из окна и в самом деле завораживает. Легкий утренний туман окутал порт, над ним вытянули длинные шеи портовые краны, похожие на каких-то допотопных ящеров. Громады элеваторов, доков и других портовых сооружений просвечивают сквозь мглу чернью и бронзой. А сколько разных судов! Стройные и неуклюжие, высокие и низкие, прямые и горбатые, они стоят и передвигаются, ибо порт тоже не знает ни воскресений, ни праздников.

Во время бритья я никак не мог отделаться от мысли, с которой проснулся: я устал, вымотался, голова уже плохо соображает, работы невпроворот, за один день все равно с ней не справиться. А что если это солнечное июльское воскресенье я проведу, как и все нормальные люди? Настроение заметно улучшилось.

Позавтракал я в баре «Экстра». Бар этот я люблю за то, что пиво там хорошее, хотя еда так себе. Потом я наградил себя прогулкой. Шел и шел, пока совсем не выдохся, мой организм настоятельно нуждался и в движении, и в свежем воздухе. До начала матча оставалось еще много времени, и я зашел в Клуб книги на бульваре Войска Польского. Здесь было тихо, уютно. Как и большинство посетителей клуба, я принялся листать иностранные журналы с яркими цветными иллюстрациями. И кофе здесь подают хороший. В общем, идиллия, да и только. Совсем неплохо началось воскресенье, совсем неплохо…

Когда к моему столику подсел какой-то мужчина, я даже не взглянул на него, лишь ноги подобрал, чтобы он смог сесть. Я продолжал листать журнал, но чувствовал, что он смотрит на меня. Упорно смотрит, прямо-таки нахально, я же демонстративно не обращал на него внимания. Но тут он рассмеялся, и такой это был знакомый смех, что я оторвался от журнала, взглянул на него… и глазам своим не поверил.

Да ведь это же Аристотель Бакс, чтоб мне лопнуть! Аристотель Бакс! Сидит передо мной как ни в чем не бывало и щурится из-за квадратных стекол своих очков.

— Привет, ты откуда взялся, старик? — Я с жаром пожал руку моему давнему другу и, можно сказать, коллеге.

— Привет, я тоже очень рад тебя видеть, Павлик, но, прошу, отпусти наконец мою руку. Она мне еще пригодится.

— А ты похудел, — осторожно сказал я, памятуя, что особой полнотой он никогда не отличался.

— Не отрастишь живот, коли не поддержит тебя крепкая рука, — философски заметил мой друг. И прибавил:

— Да ты и сам выглядишь не лучшим образом. Клуб, журналы — ты что, никак на пенсию подался?

Тут нам пришлось прервать нашу интересную беседу, так как со всех сторон послышалось укоризненное шиканье недовольных читателей, которым мы помешали заниматься делом. Пришлось перейти на шепот. Я повторил свой первый вопрос.

— У меня отпуск, — ответил Бакс, — и я собираюсь провести две-три недели в Свиноустье.

— Завидую. А где будешь жить?

— Там, на месте найду что-нибудь.

«Какая наивность», — подумал я, а вслух сказал:

— Это не так просто. На модном курорте отдыхающие загодя подыскивают себе жилье, о хорошей комнате надо было позаботиться еще год назад. Ну да я тебя в беде не оставлю. А на сегодня каковы твои планы?

— Познакомиться с Щецином. Я звонил тебе с вокзала, твой телефон не отвечал, в управлении мне ничего не могли сказать о тебе. Ты часом не женился?

— Ты знаешь, что в таком случае без тебя бы не обошлось. Так зачем ты едешь в Свиноустье?

— Я же тебе сказал — отдохнуть, я в отпуске.

— Ага, значит, просто так, отдохнуть. Перестань шутить, Арт. Я же тебя знаю. Так что давай всю правду.

— Я и говорю правду — отдохнуть. Ну и еще выучить шведский.

— За три недели?

— Если я увижу, что дело идет туго, могу и месяц там посидеть.

— А, ну тогда другое дело. Знаешь, я и сам собираюсь съездить в Свиноустье.

— Так бери отпуск и поехали вместе!

— Что ты говоришь, старик, на мне висят шесть дел!

— Ой, что-то тут не так. Шесть дел на нем, а он по городу прохаживается, в клубе журнальчики листает и наверняка еще и на футбол пойдет. Видел я расклеенные по городу афиши о сегодняшнем матче «Погоня» — «Гурник».

— Пойду, ясное дело. И ничто мне не помешает, разве что землетрясение.

— Это, пожалуй, единственное бедствие, которое не угрожает нашей многострадальной Польше, до сих пор сейсмические прогнозы были для нее благоприятны Старик, — он с подозрением посмотрел на меня, — перестань темнить. Или ты в отставке или… никаких дел у тебя нет!

Его логика обезоруживала, пришлось объяснить, как обстоит дело. Объяснения я давал уже по пути на стадион. И закончил их так:

— Щецин очень нелегкий для милиции город. По сравнению с ним Варшава — оазис спокойствия и благополучия. Вот мы и стараемся как можем.

За полчаса до начала игры мы уже заняли места на трибуне стадиона. И все говорили, говорили. Ведь мы не виделись почти два года, а нам было что вспомнить…

Познакомился я с Аристотелем Баксом довольно давно, когда еще работал в Варшаве, в Главном управлении МО ПНР. Довелось мне в ту пору как-то участвовать в пресс-конференции для журналистов. Один из мастеров пера задал вопрос, относящийся к убийству на Бенедиктинской улице. Наверняка многие из вас помнят об этой мрачной истории: грабитель зверски убил старушку-пенсионерку и ее слепую дочь. Следствие топталось на месте, а общественное мнение резко и справедливо упрекало органы правосудия в том, что бесчеловечный убийца до сих пор не отдан под суд. Отвечая на вопрос журналиста, я как умел пытался разъяснить ситуацию, указать на сложности, с которыми столкнулись наши люди, расследуя преступление, но, видимо, делал это недостаточно убедительно. Пришлось терпеливо выслушивать не всегда заслуженные резкие упреки и кратко, конкретно отвечать на сыпавшиеся из зала умные и (по большей части) глупые вопросы о работе наших людей. Вот так всегда и бывает: работаем все вместе, а головомойка, как правило, достанется мне одному. Наконец терпение мое лопнуло. А случилось это тогда, когда один из присутствующих, молодой человек, как впоследствии оказалось, ассистент одного из факультетов Варшавского университета, позволил себе с иронией и даже с издевкой отозваться о наших методах ведения следствия и «общей неторопливости», так выразился этот сопляк. Помню, как я свысока, со знанием дела набросился на него… и получил отпор. И, представьте, тоже со знанием дела. Сопляк, отнюдь не испуганный моим наскоком, безапелляционно заявил, что следствие явно пошло по ложному пути — насколько можно судить по скупым сведениям, просочившимся в печать, доказал правильность своей версии двумя-тремя, должен признать, убедительными примерами и сел, очень довольный тем, что посадил в лужу профессионала.

Не будучи знаком со всеми обстоятельствами дела, поскольку вел его один из моих помощников, я не стал дискутировать с молодым человеком. Впрочем, если бы я и знал дело досконально, все равно не дал бы втянуть себя в полемику, ибо публичное обнародование даже самых незначительных обстоятельств расследования еще не завершенного дела грозило нарушением служебной тайны и, как известно, могло нанести этому расследованию непоправимый вред. Вот почему я резко прервал дискуссию, заявив, что одно дело — вести сложное расследование, и совсем другое — делать далеко идущие выводы из газетных сообщений, опираясь на знания, почерпнутые из развлекательного детективного чтива.

Как хорошо, что молодого университетского ассистента совершенно не смутила моя грозная отповедь!

Если я думал, что отделался от назойливого молодого человека, то ошибался. На следующий день он заявился ко мне на работу с целью «закончить приятный разговор». Все попытки выставить его ни к чему не привели. Пришлось распорядиться, чтобы мне доставили уже изрядно потрепанные пухлые папки с материалами по убийству на Бенедиктинской улице. Аристотель Бакс — как сейчас помню, я с трудом сдержался, чтобы не прыснуть со смеху, услышав это претенциозное имя, столь не соответствующее скромному, чтобы не сказать бедному одеянию посетителя и его нелепой внешности, — так вот, Аристотель Бакс стал внимательно и методично изучать дело, совершенно игнорируя мою ироническую ухмылку. От этой ухмылки не осталось и следа, когда нелепый очкарик, полистав несколько папок, начал монолог. Да, скажу я вам, подобного мне не приходилось слышать! Он говорил так, будто кроме него в комнате больше никого не было. Начал он с «некоторых существенных для дела моментов и обстоятельств, не принятых во внимание ведущими расследование».

Я знал, что следствием руководил опытный офицер, который наверняка сделал все, что следовало сделать. В общем-то я не ошибся, и тем не менее…

Дело тут в другом, хотя мне и нелегко сформулировать, в чем именно. У этого нелепого парня был какой-то особый инстинкт, он обладал каким-то особым чувством — не знаю, шестым, седьмым. Видимо, точнее будет сказать, что он обладал совершенно невероятной интуицией, невероятной способностью: основываясь на крохах информации, восстановить не только картину преступления, но и — что еще важнее — предвидеть дальнейшие действия преступника. Не буду останавливаться на подробностях, скажу лишь, что начиная с этого дня, мы стали работать бок о бок: я, имевший некоторый опыт работы в отделе по особо тяжким преступлениям майор милиции с банальной фамилией Шиманский, и он, научный работник университета, специалист в области классической филологии, доктор филологических наук со звучной фамилией Бакс и классическим именем Аристотель.

Убийцу с Бенедиктинской улицы схватили через две недели после нашей первой встречи с Артом. Много писали тогда об этом деле в газетах, хотя фамилия Бакса по его настоятельной просьбе нигде даже не промелькнула. Затем последовали: дело «братьев из Юзефова», запутанное дело об убийстве часовщика с Мокотовской улицы, нашумевшее дело Ольги Ф. из Констанчина, убившей четырех человек, и другие. Во всех расследованиях, когда нам помогал Арт, преступника находили и предавали суду (часто приговаривали к высшей мере — закон есть закон), ни одно преступление не осталось нераскрытым.

Вместе с тем известность Бакса — разумеется, в наших кругах — росла и скоро вышла за пределы Варшавы. Его стали привлекать к оперативной работе и в других районах страны. Это с его помощью был схвачен некий молодой человек из Кракова, на счету которого числилось несколько убийств. Это Бакс «вычислил» и помог обезвредить мрачную банду насильников и убийц в Лодзи. Это он вернул государству огромной ценности предметы искусства, похищенные из музея в Познани. Впрочем, всего не перечислишь.

И уже нельзя было скрыть его участия в расследованиях. Слава Бакса перешагнула границы нашей страны, его пригласили коллеги из Англии. И началось! Побывал Арт и в ФРГ, и в Египте, и в США, и в Индии. Но это уже совсем другая история. Я же хочу сказать о том, что молодой ученый отдавал сотрудничеству с нами свои свободные дни, свободные вечера, нередко прихватывая и часть ночи. Из научного работника он превратился в детектива высшего класса, изумляя меня и мое руководство, и даже самих преступников.

Арту было тридцать с небольшим. Высокого роста, худой, нелепо одетый, кошмарно флегматичный, он производил впечатление недалекого человека. Это впечатление усугублялось постоянно спадающими с тонкого носа очками и бесформенной копной волос цвета старого сена, покрывавшей его феноменально умную голову. Пряди волос постоянно падали ему на глаза, и он отбрасывал их, то вскидывая голову, то отводя рукой. Он не курил, пил очень редко, разумеется, не был женат и отличался весьма специфическим чувством юмора, который мне, например, был не по нраву. Когда-нибудь я расскажу, как он разыграл нашего замминистра. И был жутко доволен, хотя нам-то было совсем не до смеха.

Обладая феноменальной памятью, он никогда и ничего не записывал. Я уже говорил, что его специальностью была классическая филология. Арт продолжил семейную традицию. Его отец Ян Бакс, профессор Варшавского университета и Лондонской Британской Академии, знаток многих языков, был крупнейшим авторитетом в области классической филологии не только в масштабах Европы, но, пожалуй, и во всем мире. В Польше он считался и крупнейшим специалистом по Англии, чему способствовало то обстоятельство, что его отец, дед Арта, был чистокровным англичанином.

Что касается Аристотеля, — ясно теперь, откуда такое имя? — то он знал поменьше языков, чем его мудрый папаша, всего несколько древних, ну и почти все современные европейские. Как-то он признался мне, что самым большим несчастьем в своей жизни считает отсутствие возможности выучить китайский язык. Но ведь еще не вечер…

Кроме лингвистики Арт обладал большими познаниями в области медицины, психологии, права, логики, токсикологии, искусства и бог знает чего еще. Да и можно ли удивляться этому, если учесть, что в университет он был принят без экзаменов в возрасте… шестнадцати лет!

Чего Арт не любил? Милиции, прокуратуры, судов и людей, лишенных чувства юмора. О последних он мне не раз говорил: это потенциальные преступники; запомни, Павлик, человек, наделенный чувством юмора, никогда умышленно не совершит тяжкого преступления. Политики Арт не выносил. «Я слишком глуп, — говорил он, — чтобы разбираться в ней, и слишком умен, чтобы ею заниматься».

Думаю, нечто подобное наблюдалось и в его отношениях к женщинам.

И много говорить он тоже не любил. Позволял себе изредка пофилософствовать, иногда беззлобно посмеяться над кем-нибудь, часто озадачивал небанальным суждением, оригинальным афоризмом. Один из них мне особенно запомнился: если не существует идеальных преступлений, то тем более нет идеальных способов их раскрытия.

Но эта аксиома не распространялась на ее автора, ибо Аристотель Бакс знал такие способы.

Я часто раздумывал над причинами успеха Аристотеля Бакса, но не пришел ни к каким четким выводам. Так что на вопрос «почему» ответить нелегко. Гораздо проще ответить на вопрос «как». Итак, как он это делал? Во-первых (об этом я уже говорил), он никогда не вел никаких записей. Во-вторых, он всегда работал в одиночку, прибегая к нашей помощи лишь в исключительных случаях. И тогда давал нам такие задания, которые казались просто издевательством. Его идеи часто представлялись фантастическими. Подозреваю, что таковыми они бывали и для него самого, возможно, иногда он действовал вслепую, руководствуясь неясными ощущениями, предвидениями — и всегда попадал в десятку. Может быть, потому, что эти неясные ощущения зарождались на вполне реальной почве?

Я бы сказал неправду, заверяя, что Аристотель Бакс по ногтю человека умел определить его профессию или по цвету грязи на ботинках — место проживания. Нет, в этом отношении Арт не шел ни в какое сравнение не только с великим англичанином, но даже и с другими, менее гениальными детективами, известными нам по литературным произведениям. Но зато он был наверняка лучшим психологом, чем все они вместе взятые. Он умел, по его словам, «вывернуть противника наизнанку», проникнуть в его мысли, его душу. Это и становилось гарантией успеха. Железная логика и строгая последовательность его умозаключений поражали. Сколько раз меня самого заставляли краснеть от стыда его простые и, казалось бы, такие очевидные наблюдения. Да как же мы сами не обратили на них внимания? — думалось каждый раз.

Стадион был переполнен. Команда шахтеров из Забже, одна из лучших футбольных команд Польши, всегда пользовалась популярностью в городе грифа[2]. Оставалось еще несколько минут до начала матча, и Арт предался воспоминаниям.

— Помнишь, Павел, как мы с тобой болели за «Полонию»?

— Еще бы, я до сих пор за нее болею. К «Погоне» я долго привыкал, сейчас, конечно, как местный патриот болею за нее, «Гурник» чертовски сильная команда…

— Как много народу!

— Щецин любит футбол. Жаль только, что игроки «Погони» не всегда отвечают взаимностью своим болельщикам.

— Ладно, вот скатятся во вторую лигу, тогда почешутся, — улыбнулся Арт. — Теперь по телевидению стали транслировать много спортивных передач, так что я в курсе.

— А у меня нет времени смотреть телевизор, поэтому, если уж появится возможность, стараюсь вырваться на стадион. Знаешь, старик, боюсь, я начал полнеть…

Матч начался атакой гостей. Когда напряжение у наших ворот спало, мы продолжили разговор.

— Останься в Щецине на несколько дней, — предложил я. — Здесь тоже найдутся шведы, с которыми ты сможешь попрактиковаться в языке. Как-нибудь вечером выберемся с тобой в «Каскад», надеюсь, ты слышал о нем?

— Да, читал в газетах и ничего хорошего не вычитал. Старик, у меня в кармане всего четыре тысячи — на жилье, питание и обратную дорогу, а ты мне предлагаешь такие дорогие развлечения!

— Так я же приглашаю! Посидим, посмотрим представление, с девушками познакомимся… может быть. Надо же отметить нашу встречу! Я получал от тебя открытки из Египта, Англии, Индии. Расскажи хоть, что ты там делал.

— Это долгая история. А если ты хочешь отметить нашу встречу, пригласи меня в музей. И, говорят, у вас тут очень красивый замок. И порт хотелось бы посмотреть. И на верфи побывать. Но тогда отправимся на экскурсию сегодня же после матча, завтра я должен быть в Свиноустье. Знаешь, шведская фонетика не из самых легких.

— Не будешь же ты в Свиноустье все время заниматься шведским!

— Было бы с кем. Нет, конечно, и отдохнуть не мешает. В последнее время мне пришлось много работать. А пляжи, говорят, там великолепные.

— Пляжи в Свиноустье действительно великолепные, да и девушки тоже.

— Я вижу, тебя что-то мучает. Давай, старик, выкладывай.

— Не знаю, стоит ли, но я и в самом деле все время об этом думаю. Видишь ли, в прошлом году, в частном пансионате в Свиноустье убили женщину. И пансион приличный, не какая-нибудь подозрительная «малина», и обитатели его — почтенные люди. Нам не только не удалось найти преступника, но даже и установить мотива преступления. Совершенно непонятная история. Ага, вот что тебя может заинтересовать: в пансионе проживало несколько иностранцев, скандинавов, если не ошибаюсь, были и шведы.

— Да, это обстоятельство представляет интерес… для лингвиста.

— Не только. Ты слушай. События разыгрывались на фоне совершенно идиллическом, ну цветная открытка, и только: курорт, море, голубое небо, яркая зелень, комфортабельный дом. И в этой обстановке вдруг совершается убийство. Совершенно неожиданно…

— Неожиданно для милиции и для жертвы, убийца же наверняка готовился к нему заранее.

— Может быть, но пока это остается загадкой.

— Дело прекращено? Я только так спрашиваю, из чистого любопытства.

— Расследование вели местные органы, недавно переслали дело нам, пока оно лежит у меня в шкафу…

— …а потом перейдет в архив? И что, совсем не за что было ухватиться?

— Безнадежное дело, Арт.

— Неудивительно, что кривая преступности растет, если милиция так работает.

— Кривая падает, и весьма заметно, несмотря на рост туризма, в том числе и международного. Ты наверняка знаешь, что мы все шире открываем…

— Знаю, знаю, — бесцеремонно прервал меня Арт. — Ты лучше признайся, зачем мне все это рассказываешь?

Набрав в легкие побольше воздуха, я с силой выдохнул:

— Арт, возьмись за это дело!

Он глянул на меня сквозь стекла очков, потом перевел взгляд на зеленое поле стадиона. Игра велась преимущественно на половине «Погони», и все равно шустрым и более техничным силезцам никак не удавалось пробиться сквозь защиту наших футболистов и обойти вратаря. Игроки «Погони», как это уже издавна повелось, играли, по моему мнению, на одном честолюбии и энтузиазме. Ну что же, за неимением лучшего…

— «Возьмись за это дело», — передразнил меня Арт. — А шведский, а мой отдых? Гм… С другой стороны жалко, конечно, что душа бедной женщины мается на том свете и жаждет отомстить стражам закона за их полную бездарность. Ладно, Павел, расскажи-ка мне подробнее о преступлении. Понимаешь, я спрашиваю просто так, из любопытства…

— Понимаю. Фамилия убитой Рожновская. Имя… Вот имя забыл. Кажется, на букву «Н» или «М». Вроде Наталья. Да, да, точно — Наталья Рожновская, ей было около пятидесяти, жительница города Щецина. У нее было частное предприятие…

— Старик, — прервал меня Арт, — оставь в покое ее анкету. Наверняка все данные вы проверили. Проверили тщательно, как это обычно делаете. При каких обстоятельствах она погибла — вот что меня интересует. И еще ты сказал, что не удалось установить мотива преступления. Неужели в светлых головах ваших офицеров не зародилось и тени какой-либо гипотезы? Или все-таки зародилась?

— Дело вели местные органы, а действовать приходилось с предельной осторожностью, сам понимаешь, иностранцы…

— Еще бы, конечно, понимаю. Вдруг преступником окажется иностранец, а это требует совсем другого отношения. Черт побери! А я-то думал, что подобные критерии у нас учитываются только в гостиницах и ресторанах. Впрочем, в сторону эмоции, давай ближе к делу. Наверняка вы допросили половину жителей Свиноустья?

В вопросе прозвучала явная издевка, так как он скептически относился к нашим методам работы — тщательному, скрупулезному расследованию всех, даже самых незначительных обстоятельств, самых слабых следов.

— Нет, я бы не сказал, что половину, город не такой уж маленький. Мы сняли показания лишь с проживающих в пансионе — кстати, он называется «Альбатрос», — с его владельца и обслуживающего персонала.

Но тут пришлось прервать разговор, так как один из нападающих гостей предпринял дерзкий рейд в одиночку по краю поля. Обойдя одного за другим игроков «Погони», он устремился к воротам хозяев поля. Вратарь попытался преградить ему путь, но хитрый силезец сделал ловкое обманное движение влево, а когда вратарь бросился на мяч, перебросил его на другую ногу и пробил в пустые ворота. Трибуны потряс глухой стон отчаяния, в котором совершенно потонул крик радости, издаваемый несколькими десятками болельщиков «Гурника». Итак, один — ноль в пользу гостей.

— Неплохо! — одобрил мой друг. — Обвел всех защитников как маленьких детей. Да, дорогой Павлик, считай, что твоя «Погоня» одной ногой уже ступила во вторую лигу.

Стадион гудел. Наши соседи по трибуне, пытаясь поднять упавшее настроение, прибегли к испытанному средству. Опять после матча уборщицы выгребут из-под трибун множество бутылок. Сколько говорим об этом — и все безрезультатно.

— Так как же ее убили? — Не дождавшись от меня реакции на свои ехидные замечания, Бакс вернулся к теме разговора.

— Задушили спящую. Шарфиком. Спала она в собственной постели. Рядом с собственным мужем.

— Что? — Он недоверчиво посмотрел на меня. — Без шуток? Ну и ну! О таком мне еще не приходилось слышать. И что, муж ничего не слышал? Так крепко спал?

— Кто-то позаботился об этом. Мы установили, что и Рожновская, и ее муж перед сном приняли изрядную дозу люминала.

— А Рожновского не пытались отправить на тот свет?

— Нет. Проснувшись ночью, он воплями разбудил весь пансионат. Представь только: рядом в постели мертвая жена с петлей на шее.

— Вот видишь, старик, какие сюрпризы могут ожидать женатых мужчин! Нет уж, лучше оставаться холостяками, как мы с тобой. Так ты говоришь шарфиком?

— Да, чем-то вроде шарфика. Знаешь, кусок шелковой ткани, что любят завязывать на шее люди, причастные к искусству.

— Знаю. А чей он был?

— Не помню. Так ты согласен ознакомиться с материалами дела?

Бакс неопределенно покачал головой, но это не означало ни отказа, ни согласия, просто он над чем-то интенсивно размышлял и чему-то удивлялся.

— Если все-таки кто-то из ведущих расследование занялся шарфиком, советую тебе, Павлик, в свою очередь заняться этим парнем. Из него выйдет толк.

— Расследование мы вели старательно, Арт, уверяю тебя, было сделано все, что в наших силах…

— …и дело пошло в архив?

— Увы, пойдет.

— Значит, сделано было не все. Да что там — не было сделано главного — не найден преступник.

— Но согласись, что и преступление из ряда вон выходящее. Абсолютное отсутствие мотива преступления, ничего не украдено, Рожновские были идеальной парой, жили душа в душу, никаких врагов у них не было.

— Но поскольку убийство совершено по заранее продуманному плану — а об этом свидетельствуют обстоятельства преступления, — мотив должен быть. Ты же не можешь с этим не согласиться. Тут еще иностранцы… А как насчет родственников?

— У нее нет никакой родни, да и у него только дальняя, с ними Рожновские практически не поддерживали никаких отношений.

— А у самого Рожновского не было повода?

— Ты считаешь, что глупая милиция не подумала об этом? Нет, жили они дружно, никогда не ссорились. Впрочем, кто знает, как там было в действительности. Но можешь ты представить себе человека, способного задушить собственную жену, а потом лечь в постель рядом с трупом и преспокойно заснуть?

— Я не представляю, я… думаю. К тому же не мешало бы тебе знать, что даже в самом идеальном браке всегда найдется повод для совершения убийства. Это не я придумал, а некий Бернард Шоу.

— К нашему случаю это правило не подходит, Арт.

— Не подходит? Вы так уверены в том, что Рожновский действительно спал в то время, как в постели лежала мертвая жена?

Я смотрел на него, потеряв дар речи. Прокручивая в голове материалы дела — показания обитателей пансиона, других свидетелей, данные экспертизы — я не мог найти ни одного веского довода, чтобы возразить Баксу.

От выслушивания очередной колкости меня спасла бурная контратака «Погони». Когда она закончилась, как и все предыдущие, неудачей и болельщики немного успокоились, Арт снова повернулся ко мне. В глазах его был вопрос.

— Послушай, Павел, откуда мне знакома эта фамилия Рожновский?

— Вряд ли ты встречал ее в газетах в связи с убийством. Мы позаботились, чтобы материалы следствия не просочились в печать.

— Нет, слышал я ее не в связи с убийством, у меня она ассоциируется со спортом. Это возможно?

— Ну, конечно! — улыбнулся я, — ведь Рожновский — известный в Польше шахматист. Здесь, в Щецине, пожалуй, он самый сильный.

— И не только в Щецине. Он один из лучших польских шахматистов, не раз возглавлял сборную страны Международный гроссмейстер, как же я сразу не вспомнил?

— Тебе лучше знать, — осторожно согласился я. Не в пример Баксу, я не настолько хорошо разбираюсь в шахматных делах, а если быть уж совсем откровенным, то вообще не играю в шахматы. — Ты знаешь, Арт, это преступление вообще как-то уж очень тесно связано с шахматами. Офицер, возглавлявший группу, сообщил, например, такой факт: все проживавшие в момент преступления в «Альбатросе» были прекрасными шахматистами — и наши и иностранцы. Они даже проводили в пансионате шахматный турнир.

Аристотель Бакс задумался. Он внимательно смотрел на футбольное поле, но мысли его явно были далеки далеко от футбольных баталий. Игра его совершенно не интересовала, да, признаться, и других вряд ли могла заинтересовать. «Погоня» совсем скисла, а гости, имея гол в запасе, не считали нужным тратить много сил. Я не мешал Арту думать. Но вот он потер подбородок, посмотрел на меня заблестевшими веселыми глазами и сказал:

— Павел, шахматы — замечательная игра. Не найдется ли у тебя какой-нибудь завалящей комнатенки в Свиноустье?

— Значит, ты согласен? — обрадовался я.

— Так найдется комнатенка или нет?

— Да я тебе обеспечу апартаменты в лучшей гостинице города!

— Меня вполне устроит скромная комнатка под самой крышей. Ты ведь знаешь, долгие годы я маялся в таком крохотном помещении, где совершенно не было места для моих книг, не говоря уже обо мне. Так что скромной комнатки вполне достаточно. Разумеется, все расходы, товарищ майор, покроет ваше ведомство. Так что, давайте соблюдать экономию.

— Замечательно, Арт, считай, что мы договорились! Сейчас после матча мы с тобой хорошенько пообедаем, а вечером все-таки посетим «Каскад».

«Погоня», разумеется, проиграла. Толпа удрученных болельщиков вынесла нас со стадиона. Я же сиял от радости. Еще бы, удалось уговорить заняться этой темной историей одну из самых светлых голов страны! Может быть, теперь удастся разгадать тайну преступления, совершенного в «Альбатросе»? Может быть?! Да наверняка! Убийца Натальи Рожновской, кем бы он ни был, с этой минуты должен потерять покой и сон…

На следующее утро я испытал все прелести похмелья, которому даже два литра выпитой мной простокваши не нанесли ни малейшего ущерба. Через силу заставил себя подняться с постели и принять душ. Каждый понедельник я проводил короткое оперативное совещание в отделе, так что хочешь не хочешь надо было привести себя в рабочее состояние. И выпили-то вчера всего чуть больше, чем следовало, а вот поди ж ты… Хорошо Аристотелю, он может поспать. Мы договорились, что в управление он придет только к десяти.

На работе меня поджидал сюрприз. Только что из Свиноустья получена была телефонограмма, заставившая меня глубоко задуматься и напрячь все свои умственные способности, что в моем состоянии было не так-то просто. Дело оказывалось куда сложнее, чем представлялось мне еще вчера. Я достал уже успевшую несколько запылиться папку с документами, освежая в памяти подзабытое дело и рассматривая немного выцветшие фотографии. Захлопнув папку, я фломастером жирно перечеркнул надпись на папке «Дело прекращено» и приобщил к ее содержимому полученную утром телефонограмму.

Проведя оперативку, я вернулся в свой кабинет, и не успел сесть за стол, как тут же зазвонил телефон.

— Товарищ майор, — услышал я голос дежурного сержанта, — к вам тут пришли. Сейчас, никак не пойму, как его зовут. Повторите, гражданин!

— Не надо фамилии, давай его немедленно ко мне!

Через минуту, сопровождаемый недоверчивым сержантом, вошел улыбающийся Арт и непринужденно плюхнулся в кресло. Сержант вышел.

— Неужели ему никогда не встречалось имя Аристотель? Вертел мой паспорт, как будто я с Марса свалился. Знаешь, я себя неважно чувствую.

— Я тоже. Послушай, утром пришла телефонограмма из Свиноустья, вот она. Сегодня ночью в «Альбатросе» была предпринята попытка убить Марию Решель, ну, помнишь, экономка и кухарка, я тебе вчера о ней говорил.

— Так почему же мы с тобой сидим здесь? — Он сорвался с места, готовый мчаться сию же минуту на место преступления.

— Мы действительно можем отправиться сию минуту, но вот твои вещи…

— Они со мной! — Арт похлопал по видавшей виды дорожной сумке. — В ней весь мой багаж. И еще найдется место для этих сокровищ, — он бесцеремонно сгреб со стола папку с документами дела и сунул ее в свою сумку.

Я набросал короткую записку моему заместителю, распорядился сообщить местному отделению милиции в Свиноустье, что мы выезжаем, и уже через минуту милицейский «Фиат» на максимальной скорости мчался в направлении курорта.

— Мне тебя сам бог послал, Арт, теперь ты видишь, какое это дело, сплошные головоломки.

Удобно разместившись на заднем сидении, Бакс как раз знакомился с головоломками, просматривая материалы дела. Он хмыкал, бурчал что-то себе под нос, некоторые документы откладывал не просматривая, другие перечитывал по несколько раз, вдруг замирая и глядя перед собой невидящими глазами, потом опять принимался перелистывать страницы, ероша волосы и отбрасывая пряди, падавшие на глаза. Наконец он захлопнул папку и молча отдал ее мне. Я мог бы поклясться, что его феноменальная память запечатлела каждую деталь следственного материала, каждый фрагмент фотографий, малейшую черточку в любой схеме.

— Ну а что же все-таки с шарфиком?

— Видимо, ничего не удалось выяснить. А почему ты спрашиваешь о таком пустяке?

— Пустяк, значит? Ну и работнички в твоей группе!

Бакс помолчал, раздумывая о чем-то своем, потом пробормотал:

— Странно, очень странно.

— Что странно?

— А то, что сегодняшняя жертва, недодушенная экономка, не играет в шахматы.

Естественно, я ничего не понимал.

— Арт, что общего между шахматами и убийством в Свиноустье? И покушением на второе убийство?

— А что общего между луной и рыбой? — ответил он вопросом на вопрос. — Вроде бы, далекие друг от друга понятия, и тем не менее такая связь существует. Спроси любого рыбака, и он тебе скажет, когда лучше ловить рыбу — во время прилива или отлива.

Проявив таким образом свой несносный характер, Арт перешел к сути дела. Это был длинный, и, я бы сказал, весьма хаотичный монолог. Вопросов я не задавал, зная своего друга, и только внимательно слушал. Видимо, мрачная загадка нераскрытого преступления задела Арта за живое, а тут еще сегодняшнее происшествие.

Итак, Арт размышлял вслух, нисколько не считаясь с моим присутствием (на что я совершенно не обижался), перетряхивая известные мне и неизвестные или подзабытые факты, сопоставляя их, подгоняя один к другому и опять разбивая на составляющие элементы И, естественно, увязывая их с новым преступлением, совершенным в том же пансионате.

— Допрошено четырнадцать свидетелей. Весьма вероятно, что именно среди них следует искать преступника. Итак, кто они? Владелец пансионата Роман Боровский. Весьма состоятельный человек. Кроме фешенебельного пансионата в Свиноустье ему принадлежит еще и фотоателье. Возраст? Мужчина в самом соку. Не женат. Видимо, неглуп, ибо в своих показаниях ухитрился не сказать ничего существенного. Дальше. Два шведа, родные братья — Ингмар Свенсон, шестидесяти лет, разведенный, и его брат Вольф с женой и двенадцатилетним сыном, наша бдительная милиция, конечно, постаралась, мальчишку тоже допрашивали, причем три раза. И правильно! Если даже не он убил, теперь десять раз подумает, прежде чем решится убить кого-нибудь в нашем благословенном крае, если ему, конечно, придет в голову такая блажь. Да, профилактика преступлений — большое дело…

Пусть себе иронизирует, язвительные замечания Арта меня нисколько не трогали, я просто пропускал их мимо ушей, следя за нитью его рассуждений.

— Чтобы покончить с иностранцами, назову еще норвежца Петера Нильсона, адвоката из Осло. Из поляков уже известный нам Рожновский, молодой врач Полтыка, студентка Божена Чедо, наверняка хорошенькая, пострадавшая Мария Решель и обслуживающий персонал пансионата в количестве двух человек: истопник Лизенга, он же столяр, он же слесарь, он же дворник, и горничная, она же официантка, она же уборщица, Розалия Лукасевич. В своих показаниях все свидетели называли ее Розочкой — наверняка симпатичная и страшно рассеянная.

Тут и я позволил себе проявить иронию:

— Студентка хорошенькая, горничная рассеянная. Не слишком ли скороспелые выводы, Арт?

Он посмотрел на меня, удивляясь моей несообразительности.

— Никакой скороспелости. Я мог бы тебе об этих девушках рассказать намного больше. Ну хотя бы студентка. Сам подумай, двадцать лет, учится в институте физкультуры, значит, спортивная, подтянутая, стройная. Ею серьезно увлечен известный варшавский журналист, знаменитость. Думаешь, он бы увлекся некрасивой? Журналиста я специально оставил напоследок.

— Ну, что касается студентки, ты меня почти убедил. Кстати, журналисту Милевскому под пятьдесят, так что у тебя есть все шансы.

— Там увидим. — Арт не поддержал моей шутки. — Красота — это, конечно, очень важно, но в нашем деле важна не красота, а… шахматы!

— При чем здесь шахматы? Ты хотел сказать мне о журналисте.

— Этот Януш Милевский интересная личность, я сужу по публикациям и телевизионным спортивным передачам, которые он ведет. И ты не мог его не заметить. Такой интересный мужчина, и его передачи всегда тоже очень интересны. Эрудит. А шахматы…

— Да они тебя просто преследуют, эти шахматы!

— Ты прав, я ни на миг не могу отделаться от мысли о них.

— Но почему? С таким же успехом отдыхающие могли играть и в преферанс или бридж. Весь август шел дождь, что им оставалось делать?

— Вот именно, могли играть в преферанс. Но не играли! Старик, из четырнадцати обитателей «Альбатроса» девять — шахматисты Если отбросить кочегара и женщин — все! Случайность? Шахматы не самая легкая игра. Неужели проницательный майор нашей славной милиции не обратил внимания на этот факт? А ведь он заставил бы задуматься и советскую милицию, случись там подобное стечение обстоятельств, хотя в Советском Союзе шахматистов в несколько десятков раз больше, чем у нас, да и классом они значительно выше. Что же получается? Все приехавшие в «Альбатрос» иностранцы — шахматисты, Рожновский вообще профессионал, журналист Милевский — известный специалист в области теории шахмат, а сам хозяин очень хороший игрок. Что ты на это скажешь?

— Стечение обстоятельств.

— Может быть, и так. А помнишь, какую роль сыграл покер в деле братьев из Юзефова? Только благодаря ему мы напали на след опасных преступников.

— Да, ты прав.

— А пока я одно знаю твердо: преступник великолепно ориентируется в дебютах, познал все секреты шахматных комбинаций и нюансы эндшпилей. И зная это, я могу исключить из числа подозреваемых уже теперь нескольких человек, а именно тех, кто вообще не умеет играть в шахматы или играет слабо. А это уже немало!

— Немало, но недостаточно, чтобы найти преступника.

— Зато достаточно, чтобы снять подозрение в убийстве Рожновской с очаровательной студентки физкультинститута.

— А что, она не играет в шахматы? — рассмеялся я.

— Вот именно!

«Фиат» въехал на мост, соединяющий материк с островом Волин. Через полчаса показались дома на окраине Свиноустья. Перед паромом выстроилась длинная цепочка из грузовых и легковых машин. К счастью, шофер нашей машины пользовался у паромщиков особыми правами, и нам удалось избежать стояния в очереди. Когда паром отчалил, мы смогли полюбоваться открывшейся перед нами прекрасной панорамой. Сколько зелени, действительно город-парк! А по левую руку возвышались современные стройные высокие здания. Какое оживленное движение на канале! И большие величественные корабли, и поменьше, и совсем маленькие. Флаги всех стран мира. И если Щецин справедливо называют у нас оком Польши, глядящим на север, то зеница этого ока — без сомнения Свиноустье.

Итак, мы неторопливо двигались по каналу, а я, пользуясь случаем и вынужденным бездействием, знакомил своего друга с достопримечательностями курортного города, не забывая, разумеется, в общих чертах обрисовать специфику работы наших органов в этом городе и даже попутно охарактеризовать наиболее достойных сотрудников, таких, например, как молодой и очень энергичный подполковник Ежи С.

Паром остановился. Люди засуетились, готовясь сойти на берег. Радостные, оживленные, беззаботные лица, яркие летние одежды. Известное дело — народ едет отдыхать, предвкушает отдых — июль, солнце, море. Эх! Люди, продвигаясь к трапу, весело переговариваются, шутят, смеются. Какая-то немолодая полная варшавянка уже давно и безуспешно пытается добиться ответа на вопрос, кому же в конце концов она должна заплатить за проезд. В ответ ей лишь смеялись и маловразумительно объясняли, что на паромах всегда ездят зайцами, охотно приводя в пример себя. Подобные разговоры вызывали возмущение дисциплинированной варшавянки, привыкшей всегда платить за проезд в любом виде транспорта. Наконец кто-то сжалился над бедной женщиной и объяснил ей, что проезд на пароме бесплатный, но она уже никому не верила, и еще долго слышался ее отчаянный возглас: «Господи, да где же здесь касса?»

Наша машина съехала с парома, мы уселись в нее и направились в приморский район города. Краем глаза я наблюдал за другом, погрузившимся в глубокие размышления.

Пансионат «Альбатрос» занимал красивое здание, которое можно было назвать трехэтажным, хотя третий этаж представлял собой скорее мансарду под самой крышей. В целом же это был очень привлекательный дом, украшенный по углам крыши изящными башенками, игравшими чисто декоративную роль. Крыша дома, покрытая темно-красной черепицей, красиво оттеняла стены здания, выкрашенного в кремовый цвет, кирпичи же по углам, на фрамугах окон и над подвальным помещением были каштанового оттенка.

За главным зданием размещались другие постройки — гаражи и хозяйственные помещения. Весь комплекс зданий окружал ухоженный ярко-зеленый газон, на котором гордо возвышалось несколько стройных елей. Одним словом — картинка.

Располагался пансионат в самом что ни на есть удачном месте — на приморском бульваре, но не в оживленной части, а в самом конце. Дальше уже не было никаких построек, сразу за домом начинался лес, точнее, возвышался холм, покрытый буйной растительностью, за ним проходила граница с Германской Демократической Республикой.

Поднявшись по ступенькам парадного крыльца, мы оказались в холле, где нас уже ожидали. Одного из трех мужчин я знал, это был следователь районного отделения милиции по фамилии Вятер. От второго, одетого, несмотря на жару, в темный костюм, при галстуке, за километр несло прокурором. Очень не люблю я иметь дело с такими вот свежеиспеченными прокурорами, может, просто не везло, но мне, как правило, попадались неумные, неопытные, очень самоуверенные молодые люди. Третий — невысокий, коренастый, черный, как жук, с франтоватыми усиками, кинулся к нам навстречу. Видимо, это и был владелец пансионата Боровский.

— Приветствуем, приветствуем! — суетился он вокруг нас и совал для пожатия свою потную мягкую ладонь. — А мы уж заждались.

Видимо, он и Баксу не понравился, так как тот сразу осадил его, задав бестактный вопрос с присущим ему весьма специфическим юмором:

— Как называется этот пансионат? — с невинным видом поинтересовался Арт.

— «Альбатрос», уважаемый, «Альбатрос».

— А мне показалось, что мы ступили под сень «Синей Бороды».

Он намеревался еще что-то добавить, но в это время ко мне подошел следователь и, отдав честь, начал было рапортовать. Я жестом остановил его.

— Отставить, поручик. Где пострадавшая?

— У себя, у себя, лежит в постели в своей комнате. — Владелец пансионата не дал поручику раскрыть рта. — Ах, бедняжка, что ей пришлось пережить!

— А говорить с ней можно?

— Думаю, что можно, но сначала лучше со мной.

— С вами лучше потом. А что говорит врач?

— Он сделал ей укол, думаю, вскоре она сможет встать. Ах, пан майор, хорошо, что еще этим все закончилось, могло быть значительно хуже.

— Поручик, подождите меня здесь, я с коллегой зайду на минутку к пострадавшей, — сказал я, делая вид, что не замечаю обиженной мины прокурора. Ничего, перебьется, эта братия в Щецине, случалось, обращалась со мной еще хуже.

Мы пошли по коридору предводительствуемые Боровским. Смешная у него походка, ступни ставит врастопырку, как утка.

Боровский открыл одну из дверей по левой стороне коридора. В комнате на узкой тахте лежала под одеялом немолодая женщина с компрессом на лбу. У тахты — столик, на нем вазочка с искусственными цветами, рядом старенький шифоньер с зеркалом. На окне белая занавеска, пол застлан пестрым ковром, на стене — картина с изображением какого-то святого.

— Мы из милиции, — сказал я, поздоровавшись. — Не могли бы вы уделить нам несколько минут?

Слабым кивком головы женщина выразила согласие. Тяжело вздохнув, она произнесла:

— Я уже нормально себя чувствую, вот только голова еще немного болит.

По ее характерному выговору я сразу узнал в ней немку из коренных жителей побережья. Для этого не требовалось специальных лингвистических познаний.

Я присел на стул у изголовья пострадавшей, Бакс, поручик и хозяин пансионата остались стоять у дверей.

— Расскажите, пожалуйста, что же произошло.

— Ох, прошу пана, — женщина опять тяжело вздохнула. — Что за кошмар мне пришлось пережить! И, главное, я никак не могу понять причины Ну кому понадобилось покушаться на мою жизнь? Врагов никаких у меня нет, за всю свою жизнь я и мухи не обидела. Это какое-то ужасное недоразумение. Кому я стала поперек дороги?

— Успокойтесь, пожалуйста, мы для того и пришли, чтобы выяснить это дело. Расскажите все по порядку.

— Ну, значит так. Спать я легла как обычно, в одиннадцать часов, то есть в двадцать три, но заснуть не могла, так как плохо себя чувствовала.

— Болела голова?

— Да нет, что-то было с желудком. Пришлось даже встать и выйти в туалет, извините. Видно, съела что-то несвежее, хотя это очень странно, ведь мы покупаем всегда самые свежие продукты В туалете мне стало совсем плохо, закружилась голова, я с трудом добралась до постели, легла и вроде бы даже заснула или забылась. Но тут и случилась эта… этот кошмар. — В измученных глазах женщины метнулся ужас. — Я проснулась или очнулась от того, что какая-то тяжесть навалилась мне на грудь, и стала задыхаться. Ох, какой это был ужас, прошу пана! Сначала я было подумала, что мне снится страшный сон, что я сейчас проснусь и все пройдет. Знаете, после того, что у нас случилось прошлым летом, мне часто стали сниться такие сны.

Она прервала рассказ, глубоко вдохнув воздух, как бы желая убедиться, что может свободно дышать, и поправила компресс на голове. Потом продолжила свой рассказ:

— Но тут я поняла, что это не сон, что кто-то и в самом деле меня душит. Я стала вырываться, кричать, пыталась оттолкнуть его от себя — и больше ничего не помню. Наверное, потеряла сознание. Боже мой, боже!

— Успокойтесь, ведь все это уже прошло.

— Когда я пришла в себя, горел свет, а над моей кроватью склонился милый пан Роман. — Женщина с благодарностью посмотрела на Боровского.

Я видел, что женщина еще очень слаба, но надо было спросить ее хотя бы о самом главном.

— Если можно, ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос. Накануне вы пили спиртное?

Пани Решель на минуту задумалась.

— Да, в самом деле, я выпила две рюмки вина. С супругами Свенсон и… этими, никак не могу запомнить их фамилию, ну, с художником и его женой. И еще в компании был пан Милевский, он-то и уговорил меня выпить вторую рюмку. Такой милый человек, ну как ему откажешь? Вот мы и выпили по случаю их приезда. Не правда ли, пан Роман, это один из лучших наших заездов? А ночью я почувствовала себя плохо.

— Боли в желудке могли вызвать и две рюмки вина. Похоже, вы не так уж и часто пьете спиртное?

— Я вообще не пью, прошу пана. И зачем только я вчера пила это вино?

Я поблагодарил женщину за краткую беседу, пожелал ей скорейшего выздоровления. Мы распрощались и вышли из ее комнаты.

В холле нас ожидал один поручик. Прокурор, видимо, не на шутку обиделся и удалился. Мы с Артом и офицером милиции отошли в сторону.

— Расследование будет вести Аристотель Бакс, — сказал я поручику. — Ваша задача — всемерно помогать ему. Приказываю вам выполнять все поручения пана Бакса, и помните — выполнять быстро и точно, какими бы они ни казались вам странными. Если вы даже не поймете смысла отдельных его поручений — не смущайтесь. За невыполнение этого приказа я лично спрошу с вас по всей строгости. (Наученный печальным опытом прошлого, я больше не хотел рисковать).

— Будет исполнено, гражданин майор! — Офицер окинул моего друга внимательным взглядом, в котором отразились и удивление, и восхищение, и почтение. Ничего удивительного, имя Бакса было известно каждому сотруднику нашей милиции, если он не совсем новичок. О делах, которые расследовал Арт, ходили легенды, многие из них вошли в учебники наших курсов.

— Вы вели дело Рожновской? — приступил Арт к своим обязанностям.

Да.

— Почему не выяснили, кому принадлежал шарф, которым была задушена жертва?

— Я расспрашивал всех — и иностранцев, и Боровского. Никто не знал.

Короткое презрительное «та-ак» яснее долгих слов выразило отношение Арта к методам расследования местной милиции.

— Знаете ли вы, — продолжал Арт, — в чем состоит разница между защитой Берда и дебютом Рети?

В этот момент офицер милиции был очень похож на ученика начальной школы, которого строгий учитель вызвал к доске и неожиданно велел рассказать о квантовой теории. Поручик, разумеется, молчал, и это было самое умное из того, что он мог сделать.

— Может быть, в таком случае, — добил его Бакс, — вы нам скажете, чем отличается сицилианская защита от французской?

Растерявшийся следователь не знал, что и подумать, а Бакс рассмеялся и хлопнул меня по плечу:

— Разве я не предупреждал тебя, что ведущий расследование не имеет ни малейшего представления о шахматах?

Я же в свою очередь без труда прочел мысли бедного поручика:

«А ведь этот знаменитый Бакс немного того… чокнутый».

— О роли, порученной Баксу, — поспешил я разрядить атмосферу, — прошу не говорить никому, даже прокурору.

— Особенно прокурору, — подхватил Бакс. — Здесь, в пансионате, меня наверняка быстро раскусят, но это не, страшно, до тех пор я многое успею разузнать. Выше голову, поручик! И почитайте что-нибудь из шахматной литературы, уверяю вас, преинтереснейшее чтение. И лучший вид отдыха. Особенно после напряженного умственного труда.

Подошел хозяин пансионата и пригласил нас на обед. Мы с благодарностью приняли его приглашение, ибо время было самое обеденное, а мы сегодня даже и не завтракали.

Столовой в пансионате служила просторная комната на первом этаже. Хотя в ней стояли пять квадратных столиков, оставалось еще много свободного места. Белые скатерти, удобные стулья, хороший телевизор, у окна — пианино. Прислуживала нам молодая симпатичная девушка. Платье на ней было настолько коротким, что в первую очередь, хочешь ты этого или нет, в глаза бросались ее длинные ноги, а потом — все остальное.

— Розочка, — обратился к ней Боровский, — попрошу вас — четыре обеда и вино. Знаете, господа, я располагаю…

— Вино? — скривился Бакс. — При моей повышенной кислотности?

— Тогда, может, водочки позволите? — Хозяин весь просто исходил гостеприимством. — Я располагаю несколькими сортами. Рекомендую рябиновку.

Обращала на себя внимание манера Боровского выражаться. Он не говорил «у меня есть», а «я располагаю».

— Нелегко, наверное, вести вам такое большое хозяйство, — начал я светский разговор, как только Розочка вышла.

— Очень нелегко, вы это верно подметили, — подхватил тему владелец пансионата. — А ведь на мне еще и фотоателье. Впрочем, с трудностями я привык справляться, и что они значат в сравнении с… неприятностями, которые пришлось пережить в прошлом году. А теперь еще вот и это. Ах, судьба, как видно, ополчилась на меня, уважаемые господа! Какой-то злой рок преследует мой дом.

Я не упустил представившейся возможности:

— Не хотелось бы за обедом вести деловые разговоры, но раз уж вы сами заговорили об этом, не откажите в любезности сообщить нам некоторые подробности о вчерашнем происшествии. Сколько было времени, когда вас разбудил крик бедной женщины?

— Вероятно, около двух часов ночи. Услышав крики о помощи пани Марии, а вернее, то есть правильнее будет сказать, ее сдавленный крик, я сорвался с постели, пробежал через кабинет и выскочил в коридор. Разумеется, я сразу понял, что кричала пани Решель, так как на первом этаже кроме нее никто не живет. Я толкнул дверь в ее комнату и зажег свет. Откровенно признаюсь — я испытывал страх.

— Попав в комнату, вы заметили в ней что-нибудь необычное?

— Да нет, ничего необычного я не заметил, да, признаться, и не разглядывал комнату, а смотрел на пани Марию. Ах да, у ее постели на полу я нашел вот это, — и он вытащил из кармана кусок шелковой материи.

— Вы знаете, чей это шарф?

— Понятия не имею. Такие шарфы многие носят. Из моих жильцов, например, господин Ингмар Свенсон, наш знаменитый художник пан Ковалик, иногда и пан редактор. Но именно этого я ни у кого из них не видел.

— Пани Решель заметила его?

— Нет, я постарался поднять его незаметно. Сами понимаете, ведь в прошлом году…

— Понимаем, понимаем, — прервал его молчавший до сих пор Бакс. — Точно таким же шарфом была задушена Рожновская. Но скажите, почему вы не сразу вошли в комнату пани Решель?

Боровский побледнел, ложка в его руке задрожала. Справившись с волнением, он сделал попытку рассмеяться:

— То есть как это? Откуда вы взяли? А впрочем, вы правы. Извините, ваше замечание было столь неожиданным, что я растерялся. Да, я и в самом деле не сразу вошел в комнату пани Решель, а добежав до ее двери, остановился перед ней. Да, да, я боялся. Как я уже имел честь сказать вам, я просто-напросто испытывал страх.

— А дверь в ее комнату действительно не была заперта?

— Вот именно! И это было очень странно.

— Отсюда следует, что в комнату вы не вошли не из-за страха, а из предусмотрительности. Вас удивило, что дверь не была заперта. У вас мелькнула мысль, что пани Решель… убита?

Боровский бросил на Арта внимательный, изучающий взгляд.

— Да, именно так я и подумал. Но эта мысль не исключает и того, что я испытывал страх. А вдруг убийца притаился за дверью? Разве не могло бы так случиться? И что удивительного в том, что я боялся?

— Да ничего удивительного! Я на вашем месте ни за что бы не вошел, а улепетывал, куда глаза глядят.

Боровский с недоверием смотрел на Бакса, не понимая, шутит он или говорит серьезно. Я воспользовался тем, что наша беседа немного свернула в сторону, чтобы выяснить интересующие меня вопросы.

— Все ли отдыхающие из тех, что проживали у вас в июле, уже уехали?

— Да, за исключением супругов Коваликов, которые решили остаться и на август. Прочие июльские квартиранты разъехались. Последние отбыли вчера вечером.

— А на август уже все комнаты сданы?

— Разумеется, недостатка в жильцах мой пансионат никогда не испытывает. Все они, впрочем, жили у меня и в прошлом году. Знаете, лучше иметь дело с постоянными клиентами. Вас интересует, кто именно? Извольте. Супруги Свенсоны с сыном, еще один господин Свенсон. Они братья, шведы. Из Норвегии приехал господин Нильсон, их друг. Очень культурные люди…

— А кто еще?

— Еще пан редактор Милевский, тоже очень культурный человек. Вы знаете его, это наш знаменитый спортивный комментатор. Обаятельнейший собеседник, просто душа общества. Приехала также панна Чедо, чудесная девушка, студентка. Пан Милевский и она, — тут хозяин доверительно понизил голос, — я уж вам скажу, но это, разумеется, между нами, — пан Милевский и она влюблены, точнее сказать, увлечены друг другом. Ах, какой профиль!

— Милевский?

— Нет, панна Божена. Прошлым летом я сделал несколько ее фотографий, прекрасные портреты получились. Не знаю, интересуют ли вас фотографии…

— Меня очень интересуют, — поспешно отозвался Бакс. — Я страстный коллекционер хороших фоторабот. Если бы вы могли хоть парочку…

— Ах, я с радостью подарю вам весь набор! И покажу другие мои работы, уверяю вас, есть среди них весьма удачные. Вы, как специалист, не сможете их не оценить. — Чувствовалось, что хозяин «Альбатроса» очень увлечен фотографией. — Но разрешите продолжить. Итак, один номер у меня занимают супруги Ковалики. Он известный художник, она — милая, приятная женщина. Очень культурная. Ну и, наконец, доктор Полтыка, весьма солидный молодой человек. Приехали все, никто не подвел.

— Как это «не подвел?» — удивился я.

— Обычно я со своими клиентами договариваюсь заранее, мы письменно уточняем сроки, поэтому если кто-то отказывается в последний момент, то создает тем самым для меня определенные трудности. Мы, владельцы частных пансионатов, предпочитаем иметь дело с постоянными клиентами. Знаете, как-то привыкаешь к людям, да и они привыкают к порядкам в пансионате. Для меня это особенно важно, ведь я человек одинокий, хозяйки в доме нет…

Жаль, что все комнаты уже сданы, ведь Баксу хотелось поселиться именно в «Альбатросе», как он сам сказал, когда мы ехали в Свиноустье. А может быть, все-таки попытаться?

— Как жалко, что у вас не осталось ни одной свободной комнаты, — начал я. — Мой друг, научный работник из Варшавского университета, приехал сюда недели на три — отдохнуть и попрактиковаться в шведском языке. Как жаль…

Я очень надеялся, что у Боровского найдется какой-нибудь уголок, и, как тут же выяснилось, не ошибся.

— А я думал, что вы психолог! — воскликнул хозяин пансионата. — Есть, есть у меня комнатка. Небольшая, правда, но удобная и даже уютная. Очень, очень неплохая комнатка, хотя и выходит она во двор, и располагается на третьем этаже, и темновата немного, но очень, очень неплохая. Вообще-то я ее никогда не сдаю, знаете, мои почтенные жильцы… Нет, я хочу сказать — одной комнатой я располагаю, так что если она подойдет почтенному пану…

— Подойдет, вполне подойдет, — не дал ему закончить Арт. — Была бы лишь постель и стол для работы — больше мне ничего не надо. Я ведь в отпуске.

— Ах, а я давно забыл, что такое отпуск, — вздохнул хозяин. — У моря живу, а моря практически не вижу.

Постель там есть, в комнатке стоит очень удобная тахта, сейчас распоряжусь поставить еще письменный стол. Только… плата вперед.

Хотя комнатка была и маленькая, и темноватая, хозяин содрал за нее ровно четыре тысячи. И располагай (любимое словечко Боровского) Арт лишь этими четырьмя тысячами, с завтрашнего дня ему пришлось бы не только отказывать себе во всем, но и просто положить зубы на полку. И все равно я радовался тому, что Арту удалось поселиться в «Альбатросе». Первый шаг к раскрытию тайны «Альбатроса» был сделан.

Я возвращался в Щецин, оставив друга один на один… знать бы, с кем! Не исключено, что с преступником. Или с преступниками. Бедный Аристотель! Порой он меня довольно-таки сильно раздражал. Особенно не нравились мне его шуточки в тех случаях, когда обыкновенному смертному бывает не до шуток, его постоянные насмешки над милицией. Но все это мелочи. Имел ли я право подвергать его риску? Ведь я отдавал себе отчет в том, что он оставался среди людей, каким-то образом причастных к двум преступлениям. Ведь я прекрасно знал по опыту наших прошлых совместных дел, что Арт, увлекаясь психологической стороной расследования, совершенно забывал о собственной безопасности. В Юзефове он «при исполнении» был ранен в плечо, в Варшаве дважды получал ломом по голове, так что потом ему пришлось порядочно полежать в больнице. Я уже не говорю о других, более мелких переделках, в которые он попадал из-за желания помочь нам. А ведь в «Альбатросе», судя по всему, орудовал опасный преступник. Или преступники. И убийство Рожновской в прошлом году, и попытка задушить Марию Решель вчера свидетельствовали о том, что мы имеем дело с преднамеренным, хладнокровно обдуманным и исполненным преступлением с применением одинаковых средств — снотворного и шелкового шарфа.

Естественно, я позаботился о том, чтобы работники милиции в Свиноустье обеспечили Арту негласную охрану, но все равно, находясь в доме, он оставался один на один… с кем?

Комната, предоставленная Аристотелю Баксу, находилась в мансарде. Это действительно была очень небольшая комнатка со скошенными стенами, маленькое оконце которой выходило прямо на крышу пансионата. Хозяин объяснил, что соседняя комната, более комфортабельная, предоставлена студентке Божене Чедо, а третья комнатка по той же стороне мансарды, с окнами во двор — доктору Полтыке. Две комнаты по другую сторону, окна которых выходили на парадный подъезд и которые носили гордое название «апартаментов», так как «располагали» отдельной ванной, занимал известный варшавский журналист Милевский.

Смеркалось. Двух часов сна Баксу хватило на то, чтобы хорошо отдохнуть и после умопомрачительных развлечений прошлой ночью в щецинском «Каскаде», и после утомительного дня. Теперь, оставив вещи в своем новом жилье, Бакс отправился на очень важную встречу. Ему предстояло первый раз в жизни увидеть… Балтийское море.

В пансионате было пустынно и тихо. Пользуясь прекрасной погодой, его жильцы не торопились возвращаться на ужин с вечерних прогулок, а прислуга занималась своим делом где-то внизу.

Приморский бульвар. Широкие аллеи, посыпанные желтой галькой, зеленые ухоженные газоны с искусно подобранными композициями разнообразных цветов: квадраты, круги, прямоугольники из роз, анютиных глазок, астр. Через дюны ведут выложенные плитками дорожки, вдоль которых высажены какие-то кусты причудливых форм, неизвестные карликовые деревца. Встречаются и небольшие рощицы обычных деревьев, перемежающиеся зарослями какой-то высокой травы или тростника. По широкой лестнице можно спуститься к бесконечному молу. В неярком электрическом свете он кажется призрачным. Людей здесь много, но они несуетливы, спокойны, переговариваются негромко, никто не нарушает торжественной тишины.

Безбрежность моря ошарашивала. Серую сталь воды, темнеющую с каждой минутой, слева освещали огни Альбекка, городка, лежащего уже в ГДР, справа — луч старенького маяка. Издалека доносилось пыхтенье буксиров, время от времени слышались гудки теплоходов.

Понадобилось немало времени, чтобы Аристотель Бакс пришел в себя после впечатления, произведенного на него морем, и немного освоился с его великолепием. Он присел на одну из скамеек, которые двумя длинными рядами тянулись вдоль бульвара, и с наслаждением вдохнул чудесный воздух. Перед отъездом из Варшавы он разыскал в какой-то книжной лавчонке старую брошюрку о Свиноустье, из которой почерпнул множество интересных сведений о микроклимате курорта, уникальных лечебных свойствах Приморского залива, и сейчас полной грудью вдыхал чистейший воздух, насыщенный озоном, микроскопическими частицами солей йода, брома — чего там еще? Нет, не преувеличивала брошюра, утверждая, что «этот огромный естественный ингаляторий благоприятно воздействует на здоровье человека».

Людей стало меньше, по большей части гуляли парочки. Оно и понятно — лучшего места для прогулок влюбленным не найти. Но вот прошла группа пожилых людей — эти, наверное, из местного санатория. Отдыхать и лечиться сюда приезжали люди со всех концов Польши — горняки и металлурги из промышленной Силезии, ткачи из Лодзи, жители столицы и других крупных городов бежали от шума и смрада к морю, чтобы отдохнуть и полечиться. Немало встречалось и иностранцев.

Издали неторопливо приближалась высокая девушка. «Неплохие ножки», — подумал Бакс, краем глаза наблюдая за ней. Девушка остановилась, осмотрелась, подошла к балюстраде и, облокотившись о нее, стала смотреть на море. Мнение молодого человека о ее нижних конечностях нашло новое подтверждение. «Мода на мини переживает периоды взлетов и падений, хорошо, что сейчас как раз взлет». Какое-то время девушка смотрела на морские волны, освещенные лучом маяка, потом оглянулась по сторонам еще раз и… направилась к скамейке, на которой сидел наш детектив. Трудно передать словами охватившее его смятение. Что это означает? Может быть, судьба? Или его взгляд обладает такой магнетической силой? «Да с чего я так переполошился? Ведь ничего же не произошло, обыкновенная случайность, сейчас все кончится».

Девушка присела на другой конец скамейки, и Аристотель смог убедиться, что у нее красивы не только ноги. Ну и что из того? Он-то себя знал прекрасно и отдавал себе отчет в том, что просиди он с красивой девушкой на одной скамейке всю ночь, даже весь следующий день, он ни за что не заговорит первым, никакая сила не заставит его преодолеть робость. Да, да, обыкновенную дурацкую робость! Другие на его месте сразу же завели бы разговор о погоде или о чем-либо другом, столь же простом и непритязательном. Почему же он не может? И о погоде мог бы поговорить, да и о более интересных и занимательных вещах. Мог бы, если бы не робость, парализовавшая и ум и язык. И вот всегда так. Неудивительно, что в свои тридцать с лишним он не только не был женат, но и не был серьезно увлечен ни одной девушкой. Ладно, пусть все так и остается — посидят молча, он может краешком глаза хоть полюбоваться на прекрасную незнакомку.

Девушка положила ногу на ногу, и Арт понял, что она намерена посидеть подольше. Может быть, именно на этой скамейке она назначила кому-нибудь свидание? Да нет, такие девушки не станут никого дожидаться, это как пить дать. Но какой профиль! И ножки.

И тут девушка повернулась к нему с явным намерением начать разговор. Охотнее всего Арт сейчас прыгнул бы в море, но этому помешала все та же робость, парализовавшая все его члены.

— Простите, — ее мягкий голос с некоторым опозданием доходил до сознания окончательно потерявшегося молодого человека, — мы, кажется, соседи?

Отчаянным, сверхъестественным усилием Арт заставил свой мозг работать. Соседи? Что она такое говорит? Он наверняка видел ее первый раз в жизни, на память ему жаловаться не приходилось, да разве и при плохой памяти человек может забыть такую девушку? А жаль, сейчас выяснится, что она ошиблась, и все кончится. Ну скажи же хоть что-нибудь, не молчи, нельзя же так.

— Я говорю, что мы соседи, — повторила девушка, и Бакс понял, что больше молчать никак нельзя. Но что ответить, если в голове ни одной здравой мысли?

— В данный момент, — выдавил он из себя, — мы действительно в некоторой степени…

— Не только.

— Я очень сожалею, но вы наверняка ошибаетесь… и я готов…

— Я живу в «Альбатросе» на третьем этаже, — спокойно продолжала девушка, — и я видела, как вы с паном Боровским входили в соседнюю комнату. Или я ошиблась?

«Старый дурак! Неужели трудно было догадаться?»

— Вы… вы… Божена Чедо? — Он сорвался со скамейки и встал перед ней на дрожащих ногах. — Разрешите представиться, Ар… Артур Ковальский.

— Очень приятно, — отозвалась Божена. — Выходит, меня вы уже знаете? Наверное, пан Боровский рассказал? Очень милый человек, не правда ли? И, вы знаете, делает замечательные фотопортреты В прошлом году сделал несколько моих портретов, даже хотел несколько работ послать на какую-то выставку, но я не согласилась.

— И правильно сделали. На этих выставках столько работ разворовывается…

— О чем вы говорите! Он фотографировал лишь голову, я же сказала «портреты», вы что, не расслышали?

Арт только собрался ответить, что не только прекрасно расслышал, но и один комплект ее портретов ему даже обещан, да вовремя прикусил язык.

— Извините меня и не гневайтесь за то, что сказал глупость, ладно?

— Ничего. Вы первый раз в Свиноустье?

— Вообще первый раз на Балтике. Какое море!

— Если первый раз, значит, вы должны пройти обряд крещения.

— Какой же?

— Выпить морской воды.

— Я охотно выпью половину моря при условии, что потом мы с вами зайдем куда-нибудь выпить чего-нибудь другого, — выпалил Аристотель и сам поразился своей прыти.

— Посмотрим, но предупреждаю, что я пью только вино. Вы слышали о несчастном случае у нас в пансионате?

— Да, пан Боровский рассказывал. И часто у вас так?

— Вы еще шутите! В прошлом году у нас было совершено убийство, об этом вы знаете?

— Знаю. Печальная история. А вы бывали до этого в Свиноустье?

— Я уже второй год приезжаю сюда. А вы часом не из милиции?

— Боже избавь! Неужели моя физиономия…

— Нет, только вы так ставите вопросы… Но куда смотрит милиция? Почему преступник до сих пор не найден?

— Знаете, статистика убеждает, что с раскрываемостью преступлений у нас…

— Бедная пани Решель! Такая тихая, скромная женщина. Что она могла сделать, почему на нее покушались?

— Вы совершенно правы, — горячо подхватил Арт. — Задушить должны были кого-нибудь другого, например, одного из шведов или… пана Милевского.

Реакция девушки на эту невинную шутку была совершенно неожиданной. Она вздрогнула и побледнела так, что это можно было заметить даже в вечерней темноте. Ужас, наполнивший ее большие глаза, сделал их еще больше.

— Боже мой, что с вами? — воскликнул Арт, схватив ее за руку. — Извините, я не хотел… Вам плохо?

— Нет, нет, уже все в порядке. Просто мне стало страшно. Я вспомнила ужасное убийство в прошлом году…

— Ради бога, простите меня за мою глупую шутку. — Бакс сам был испуган неожиданной реакцией студентки на его слова.

— Не беспокойтесь, мне уже лучше. Вы из Варшавы?

— Да.

— Вы слышали о спортивном журналисте Милевском?

— И слышал, и часто видел его по телевизору, и читаю его статьи в журналах. Очень бойкое перо.

— Правда? — обрадовалась Божена. — Мы с ним знакомы, вот почему мне стало страшно, когда вы назвали его фамилию среди предполагаемых жертв. Может, пройдемся?

— С огромным удовольствием. И знаете что — пошли по пляжу, ведь должен же я пройти обряд крещения.

Они встали с лавочки и по лестнице сошли на еще теплый песок. Божена сняла сандалии и, взяв их в руки, первой шагнула в воду. Бакс одним взглядом окинул ее стройную фигуру и даже не услышал скрипа песка под ногами.

Вода была теплой, легкие волны ласково омывали ноги. Идти было так приятно, что они не заметили, как отмахали километра два, обгоняя других любителей вечерних прогулок по морю. Молодые люди почти не разговаривали, величественная безбрежность моря, торжественное спокойствие теплого вечера не способствовали болтовне. Каждый из них думал о чем-то своем, лишь изредка роняя слова. Так дошли они почти до государственной границы, до будки и башни, на которой темнели головы пограничников, и повернули обратно.

— А как же крещение? — остановилась Божена. — Давайте, пейте вот тут, пусть немного воды будет польской, немного немецкой.

— Вообще-то, скорее всего вода тут шведская, ведь ветер гонит ее с севера, — сказал Арт. — Впрочем, какая разница?

Он набрал в сложенные ладони морской воды и выпил ее одним глотком. Вода была невкусная, солоноватая, но не столь соленая, как он ожидал.

— Ну вот, теперь вы свой человек. Как вам прогулка?

— Прекрасно. Никогда не думал, насколько чудесной может быть прогулка по берегу моря.

— Вы видели море на закате и вечером. Теперь вы должны увидеть восход солнца над морем. Я не замучила вас своей болтовней?

Арт с искренним возмущением опроверг столь несправедливое обвинение, он мог бы ходить так всю ночь, но нот замаячили очертания мола. Девушка надела сандалии, они поднялись по лестнице и по дорожке вышли на приморский бульвар. Здесь было шумно и оживленно. Беззаботная курортная публика, уютные разноцветные огни фонарей, ярко освещенные окна бесчисленных кафе, пансионатов, домов отдыха, санаториев.

Молодые люди расстались в холле пансионата уже добрыми знакомыми. Девушка направилась в гостиную-столовую, а наш детектив, будучи под впечатлением нового знакомства и пытаясь разгадать истинную причину внезапного испуга Божены, так задумался, что чудом не налетел на пальму, стоящую у лестницы.

В первый день августа хозяин «Альбатроса» организовал для своих постояльцев нечто вроде танцевального вечера по случаю начала их курортного сезона, как это делается во всех респектабельных санаториях и домах отдыха для нового заезда отдыхающих.

Когда Бакс спустился вниз, он застал в гостиной уже всех проживающих в пансионате. Здесь царила почти семейная атмосфера, так как все знали друг друга по прошлогоднему отдыху. Хозяин постарался создать соответствующее настроение, чему в немалой степени способствовали приятная музыка, свечи, кофе, пирожные и вино.

Боровский очень неплохо справлялся с ролью гостеприимного хозяина, успешно соперничая белизной воротничка и манжет, видневшихся из-под прекрасно скроенного серого костюма, с белоснежными рубашками иностранцев. Вместе со взрослыми здесь же находился и мальчик, Олаф Свенсон. Его дядя Ингмар иногда, выключив магнитофон, подсаживался к пианино и своей прекрасной игрой вносил немалую лепту в приятную атмосферу вечера.

Взоры всех присутствующих обратились к новенькому, когда он вошел в гостиную. В первый момент Бакс испытал неловкость, но тут же оправился и, заняв указанное ему место, принялся рассматривать присутствующих.

За пианино, наигрывая фрагменты из известных оперетт, сидел Ингмар Свенсон, высокий, с проседью, мужчина. Такими мы обычно представляем себе стопроцентных английских джентльменов. Вольф Свенсон очень походил на брата, разве что ростом пониже. Его жена — внешне типичная шведка, с прямыми светлыми волосами, благоухающая дорогими духами, производила впечатление спокойной, благодушной женщины, хорошей матери и хозяйки. Улыбаясь, она то и дело призывала к порядку непоседу Олафа.

«А вот этот наверняка Полтыка», — Аристотель окинул взглядом молодого полноватого мужчину в огромных очках, мощной оправы которых с избытком хватило бы на пять пар обычных. Молодой врач изо всех сил старался выглядеть солидным — и, надо сказать, безуспешно. Быть может, причиной этого была несолидная одежда: фланелевая рубашка и обычные синие джинсы.

У окна двое мужчин стоя вели разговор. Один из них, уже немолодой, с короткой испанской бородкой и трубкой во рту, в скромном, но дорогом костюме, выглядел типичным преуспевающим чиновником, второй, помоложе, одетый с небрежной элегантностью в светлый отлично скроенный костюм, наверняка не имел никакого отношения к миру деловых людей. «Петер Нильсон и журналист Милевский, — решил детектив. — Милевскому не дашь больше сорока, хотя ему уже пятьдесят два года, как следует из материалов дела. Интересный мужчина, ничего не скажешь».

Божена была прелестна. Изящное платье цвета кофе с молоком выгодно оттеняло ее загар. «Ах, что за девушка!»

«А вот это супруги Ковалики». Художник, мужчина средних лет со жгуче-черными, явно крашеными волосами и усами, был одет так, как полагалось всякому уважающему себя представителю богемы: невероятного фасона и расцветки костюм, на шее небрежно повязан яркий шелковый шарф. Цвет его лица, и особенно носа, красноречиво свидетельствовал о пристрастии художника к крепким напиткам.

Супруга художника, женщина намного старше его («ну конечно, разница в десять лет»), всячески старалась подчеркнуть свою роль «доброго духа» и «ангела-хранителя» мужа, причем делала это так назойливо и демонстративно, что чувствовалось, объект забот с трудом удерживался от грубости по ее адресу.

Владелец пансионата, представив собравшимся своего нового жильца («Пан Артур Ковальский, научный работник, сотрудник Варшавского университета»), пригласил все общество занять места за столиками и с профессиональной улыбкой предложил выпить по бокалу за то, «чтобы погода благоприятствовала, чтобы отпуск у всех прошел с пользой для здоровья, чтобы все дни светило солнце и чтобы все сумели приобрести такой же прекрасный загар, как наша очаровательная панна Божена». В общем, банальный тост. Небанальным было лишь пожелание «поменьше таких происшествий, как прошлой ночью».

Мария Решель уже, видимо, совсем оправилась после пережитого, потому что помогала Розочке обслуживать гостей. Пили вино, и Аристотель отметил про себя гримасу неудовольствия на лице художника.

Приятная обстановка, уютная комната, оживленные разговоры. Бакс принимал в них самое активное участие, но про себя не переставал удивляться тому, что видит и слышит. Ведь собравшиеся на этот дружеский вечер прекрасно отдают себе отчет в том, что среди них находится убийца, события прошлой ночи подтвердили это со всей очевидностью. Они не могут не знать этого и в то же время мирятся с таким положением, делают вид, что ничего особенного не произошло. Почему? Почему никто из них не протестует, не возмущается, наконец, просто не пытается уединиться, не принимать участия в сборище? Нет, надев маски довольных жизнью отпускников, они ждут чего-то, это явственно ощущается. Чего? Что придет милиция и арестует преступника? Или что будет совершено новое преступление? А если так, знают ли они, кто станет очередной жертвой? Глупости, не могут они этого знать, разве что один из них знает… Или вот Мария Решель. Сейчас она, быть может, да нет, какое «быть может», наверняка! — подала кофе тому, кто несколько часов назад пытался ее задушить. Черт знает что такое! Двадцатый век, центр Европы, культурные люди, спокойная Польша, и вдруг такое! Потребуется несколько дней на то, чтобы узнать этих людей, понять, на что каждый из них способен. Удастся ли ему сделать это? Главное, чтобы они как можно дольше не знали, с кем имеют дело. Большая разница — общается ли человек с таким же отдыхающим, как он сам, или с детективом, следователем, милиционером. Надо поскорее взяться за изучение шведского языка.

Разговор тем временем шел на немецком. Арт отметил, что шведы и норвежец владели немецким отлично, что у них просто великолепное произношение, и это его даже удивляло как специалиста. Ведь его ухо улавливало малейший акцент. Боровский знал немецкий неплохо, хотя его речь и изобиловала местными диалектизмами, журналист говорил свободно, очень правильно и без всякого акцента, художник, как все силезцы, мешал немецкие слова с польскими, его жена пыталась изъясниться на каком-то фантастическом наречии, которое она считала немецким языком, доктор почти не умел говорить, хотя кое-что понимал, студентка знала немецкий очень слабо. Сам Бакс владел языком Гете не хуже иностранцев и Милевского, но не хотел, чтобы присутствующие это поняли, и потому, участвуя в общем разговоре, умышленно коверкал свой немецкий.

После нескольких бокалов отличного вина температура вечера, открывающего новый сезон, несколько прохладная вначале, значительно поднялась. Художник с Боровским затеяли жаркую дискуссию. Оказалось, их давно объединяет общий интерес к портретам: у художника — в живописи, у владельца пансионата — в фотографии. Жена художника намертво присосалась к молодому врачу, пытаясь получить бесплатно какой-то очень важный для нее совет, в ее жаркой речи то и дело слышалось «а как вы считаете, пан доктор», «значит, вы полагаете, пан доктор». Доктор еще больше надулся от сознания важности собственной персоны и изредка менторским тоном давал такие советы, снисходя к просьбам пани Ковалик. Наверняка ему казалось, что делал это он с должной солидностью, хотя на самом деле (для наблюдателя со стороны) все, что он говорил, звучало забавно, так как доктор совершенно не выговаривал буквы «р».

— Вам это категохически пхотивопоказано, дохогая пани, — разглагольствовал он. — И я утвехждаю это отнюдь не хуководствуясь мнением автохитетов, а исходя исключительно из собственных наблюдений пхиходы.

Заморских гостей интересовали вопросы польской экономики, торговли, культуры Они с уважением отзывались о достижениях польской промышленности, с удивлением отмечали высокий уровень жизни поляков, с умилением вспоминали примеры гостеприимства. Находили, правда, и недостатки у нас, например, со многими оговорками и в очень вежливых выражениях пожаловались на очень невежливое обслуживание в магазинах и на невозможность приобрести интересные, со вкусом сделанные сувениры по причине полного их отсутствия.

Милевский не отходил от Божены, занимался только ею. Его свободная манера общения с девушкой всячески подчеркивала их особые отношения, и Бакс с удивлением поймал себя на том, что начинает испытывать к журналисту антипатию.

— Нет, перевелись в наше время меценаты, — заявила супруга художника. (Занятый своими невеселыми мыслями, Бакс и не заметил, когда и как начался общий разговор на волнующую Коваликов тему.) — Художник, творческая натура, вынужден теперь большую часть драгоценного времени посвящать низменным проблемам, заботам о деньгах. Вот и приходится мастеру работать в спешке, учитывать сиюминутные веяния моды.

Ей возразил журналист, причем сделал это с присущим ему апломбом и знанием дела:

— Зато в наше время, как никогда до сих пор, государство поддерживает творческую интеллигенцию, предоставляя ей всевозможные стипендии из тысячи различных фондов, помогая в устройстве выставок, предоставляя путевки в дома творчества. Государство же зачастую само и приобретает их работы, хотя, скажем прямо, они не всегда сделаны на должном уровне.

Высокомерие и плохо скрываемое презрение к профану прозвучали в ответной реплике пани Ковалик:

— А вот об этом мы сами могли бы вам кое-что порассказать, пан редактор! Мой Олесь уже много лет безуспешно просит предоставить ему стипендию, его заявление о предоставлении государственной субсидии остается без ответа.

— Пан Александр рисует не то, что надо, — возразил ей журналист. — Если бы он писал акварели, уже давно не нуждался бы ни в каких субсидиях.

— Как вы можете такое говорить, «акварели»! — В голосе Ковалик было выражено все доступное ей презрение к этому жанру живописи. — Копеечные поделки!

Журналист хотел было ей возразить, но передумал, сочтя бесполезной дискуссию с бабой, и обратился к Баксу, чтобы переменить тему разговора:

— Я узнал, что вы тоже из Варшавы, приятно встретиться с земляком. Нравится ли вам здесь?

Желая закончить неприятный разговор с пани Ковалик и обратясь поэтому к Баксу, Милевский угодил из огня да в полымя. Бакс никогда не считался с условностями, вот и теперь на вопрос журналиста он ляпнул:

— Город и пансионат ничего себе, море великолепно, и мне бы здесь понравилось, но когда я подумаю о том, что ночью меня могут попытаться задушить, сразу становится не по себе. Видите ли, меня еще никогда не душили…

В ответ на такое заявление последовала немая сцена. Свой вопрос Милевский задал по-польски и ответ получил на том же языке, но иностранцы догадались, что произошло нечто экстраординарное, ибо все присутствующие поляки были явно ошарашены тем, что сказал новый постоялец «Альбатроса». Все они уставились на Бакса, выпучив глаза и открыв рот. Все, за исключением студентки.

«Странно ведет себя эта девушка, — подумал Бакс. — На набережной мое замечание испугало ее так, что она не могла этого скрыть, а тут делает вид, что не слышит».

На бестактное замечание Бакса счел своим долгом прореагировать медик:

— Ваши опасения беспочвенны, мой дохогой. Делом занялись следственные охганы, и у нас есть все основания полагать, что в самом скохом вхемени они хазгадают эту мхачную загадку.

«Редкий болван», — оценил про себя Арт этот образец красноречия молодого врача.

— Не знаю, не знаю, — возразил ему журналист, хотя и не сделал попытки избежать неприятной темы. — Я, знаете ли, не испытываю такого, как вы, доверии к нашим, как вы их охарактеризовали, следственным органам. Вы согласны со мной? — обратился он к Баксу.

«И что он прицепился ко мне? — рассердился Арт. — Ну погоди, я тебе отвечу». И вслух произнес:

— Я целиком согласен с вами. Буквально это самое я собирался сказать. Я тоже считаю, что эта… шахматная загадка слишком сложна для умов сотрудников нашего уголовного розыска.

Теперь вздрогнул журналист, захлебнулся вином, а его смуглое лицо покрылось бледностью. Однако он тут же взял себя в руки и задал вопрос, который просто не мог не задать всякий человек, услышав высказывание Арта:

— Вы о чем? Не понимаю, что общего шахматы имеют с преступлением?

— Да ни о чем, так просто сказалось. Ведь я разговаривал с вами, пан редактор, а для всякого телезрителя ваша особа обязательно ассоциируется с шахматами.

— А, вот в чем дело! — улыбнулся журналист, показав в ослепительной улыбке такие великолепные зубы, каким мог бы позавидовать любой американский киноактер. — А вы сами играете? — осведомился он явно просто из вежливости, хотя его взгляд оставался настороженным.

— Немного, зато очень люблю шахматные задачи. Много часов я провел в раздумьях над вашими шахматными композициями в журнале «Шахматы». Должен сказать, очень интересные задачи, сделаны с большим искусством, и разгадать их трудно, ох как трудно.

— Благодарю вас, я занимаюсь этим уже многие годы, составление шахматных задач доставляет мне удовольствие и… дает кусок хлеба. А вы что же, так и не пробовали играть?

— Играю сам с собой, и всегда проигрываю, хе-хе-хе. Играть по-настоящему вряд ли научусь, ибо в состоянии предвидеть лишь три хода вперед, на большее я не способен.

— Как хорошо, что вы не играете! — заметила Вожена. — Значит, я могу рассчитывать на ваше общество, когда всех остальных опять охватит это безумие.

Детектив притворился удивленным. Хотя актером он был плохим, изобразить удивление ему не составило труда при его глуповатой внешности. Во всяком случае, журналист счел своим долгом объяснить новенькому, что имеет в виду пани Вожена.

— Видите ли, мы тут в прошлом году проводили шахматный турнир. Приз турнира учредил наш гостеприимный хозяин — серебряный кубок и бутылка коньяка «Наполеон», купленная, впрочем, нами самими в складчину. Остроумно, не правда ли? В этом году мы хотим опять провести такой же турнир, может быть, и вы примете в нем участие?

— Что вы, где мне играть с сильными игроками! К тому же я не участвовал в складчине, так что спасибо за предложение. Откровенно говоря, у меня другие планы, я приехал сюда не только отдохнуть, но и поработать — заняться изучением шведского языка. Видите ли, в следующем году мне светит длительная командировка в Стокгольм…

— Ого! Хорошее дело!

— Пустяки, я привык. А главное, пан редактор, вы слышали, что сказала панна Чедо? Если сказано было всерьез, я готов отказаться не только от шахмат, но и от шведского!

— Вот это, я понимаю, аргумент! Хотя и сомневаюсь, что вы в состоянии овладеть за месяц языком нашего северного соседа.

— Попробую. И думаю, что буду иметь возможность также понаблюдать за интересными партиями вашего турнира, когда я прискучу панне Чедо.

— В таком случае заявляю, что ни одной партии вы не увидите!

— Смотри, Вожена, — с шутливой угрозой обратился к девушке Милевский. — Если ты так ставишь вопрос, я, пожалуй, откажусь от участия в турнире.

— А это твое дело. Если ты рассчитывал, что я намерена провести отпуск в одиночестве, одна гулять по набережной, одна загорать на пляже…

— В таком случае пусть решает большинство. — Милевский посмотрел на иностранцев.

— Без вас турнир очень много потеряет, — заявил старший из братьев Свенсонов.

— К тому же вы являетесь его фаворитом, — поддержал брата младший. — Уже в прошлом году кубок должен был достаться вам.

— Разве вы не выиграли? — притворился удивленным Арт.

— К сожалению, я проиграл… пани Рожновской.

— Что?! — вскричал Бакс, стараясь, чтобы в его голосе как можно искреннее прозвучали и недоверие, и удивление, и возмущение. — Вы, один из лучших польских шахматистов, проиграли женщине?

В ответ Милевский выдал одну из своих профессиональных улыбок телезвезды, правда, на сей раз несколько вымученную:

— Что ж, я всегда был джентльменом. А если серьезно, пани Рожновская была очень сильной шахматисткой. В нашем турнире она не проиграла ни одной партии, а я могу вас заверить, что наши скандинавские друзья тоже сильные игроки. Да и остальные участники турнира не хуже — я имею в виду присутствующих здесь пана Боровского и нашего славного художника Ковалика.

Произнося фамилию последнего, журналист позволил себе допустить чуть заметную ироническую интонацию.

— А Рожновский разве не играл?

— Рожновский не принимал участия в турнире, потому что должен был часто отлучаться, ездил в Щецин по делам чуть ли не через день. Если бы он играл, наверняка без труда справился бы с любым из нас. Так что вы решили, будете играть?

— Нет, благодарю вас.

— Жаль, нас семь человек, как раз не хватает одного игрока для пары.

— Я буду играть! — выкрикнул Олаф.

— Веди себя прилично, Олаф, — одернула его мать, но Милевский поддержал мальчика:

— Пусть играет, он для своих лет очень неплохой шахматист. В прошлом году он принимал участие в игре вне конкурса и, надо сказать, сражался отчаянно…

— Я выиграл у пана доктора! — опять не выдержал мальчик, вторично вызывая гнев матери и краску стыда на физиономии доктора.

Вечер «по случаю открытия курортного сезона» продолжался. Ничто больше не нарушало его мирного течения. Немного танцевали, было выпито еще несколько бутылок вина.

И потекли обычные курортные дни. Погода стояла великолепная, солнце палило вовсю, и жильцы «Альбатроса», как положено отдыхающим, проводили все дни на пляже. Виделись лишь за обедом — разморенные, загорелые, а некоторые так и просто обгоревшие на солнце до того, что клочьями слезала кожа.

Лишь супруги Ковалики не ходили на пляж. Превратив одну из комнат в мастерскую, художник все дни трудился. Он писал или пейзажи, очень недурные, или натюрморты — довольно однообразные, с постоянно повторяющимся «цветочным мотивом». Иногда, по настоянию жены, он мучился над портретом, который, как правило, ему не удавался, и не только потому, что позировала жена, а просто не лежала у него к этому душа и каждый раз приходилось совершать насилие над собой. Свободные часы супруги предпочитали проводить не на свежем воздухе, а за столиками многочисленных кафе, полупустых, ибо большинство отдыхающих загорало и купалось.

На четвертый день пребывания в Свиноустье Аристотель Бакс шел быстрым шагом по главной улице города, держа под мышкой грамматику и словарь шведского языка. Войдя в здание почтамта, детектив заказал разговор со Щецином.

«Коммутатор воеводского управления милиции? Соедините меня, пожалуйста, с майором Шиманским… Павел? Привет! Что нового? Ничего, в порядке, погода прекрасная. Мне нужен Рожновский, да, у тебя, завтра, я утром буду в Щецине, здесь регулярно курсируют катера на подводных крыльях, тогда и поговорим, привет». Арт честно старался не перерасходовать казенные деньги и свел разговор к минимуму, сразу же положив трубку, хотя за три минуты разговора он заплатил бы столько же, сколько и за одну.

Прекрасное средство сообщения — катер на подводных крыльях! Путешествие доставило Арту огромное удовольствие. Как ракета, несся катер по гладкой морской поверхности, лишь изредка сбрасывая скорость, а потом опять приподнимал нос и мчался вперед. Ровно гудели мощные моторы. Трасса от Свиноустье до Щецина длиной в семьдесят километров по Щецинскому заливу была преодолена ровно за час. В морском порту Арта ждала машина из управления.

Я с радостью встретил друга.

— Ну как твоя шахматная партия? — спросил я его.

— Ход за противником, а я, как видишь — грамматика и слова.

— Так шахматная партия закончена?

— Она только начинается. Это умная игра, Павлик, поэтому я и не удивляюсь, что ты…

— Рожновский сейчас прибудет, — перебил я, посмотрев на часы. — Как ты просил, мы вызвали его на десять утра. Тебе потребуется протоколист?

Арт укоризненно посмотрел на меня:

— Вот что солнце делает с человеком… Этот тип придет сюда не для того, чтобы признаться в убийстве собственной жены. И магнитофон не включай, ленту понапрасну не порть. Разве что он и в самом деле решит признаться.

В дверь постучал сержант и доложил, что ко мне прибыл некий Рожновский. Я велел просить.

— Рожновский, мужчина лет пятидесяти, принадлежал к тому типу людей, даже внешний вид которых говорил о том, что они преуспели в жизни. Спокойный, исполненный собственного достоинства, он держался свободно, удобно разместился в кресле и закурил предложенную мной сигарету. На Арта даже не взглянул. А если бы и взглянул, вряд ли бы запомнил молодого человека с маловыразительным лицом, гладко причесанного. На всякий случай (а вдруг Рожновский появится в «Альбатросе») Арт спрятал очки и гладко причесался — и сразу изменился до неузнаваемости, не нуждаясь ни в каких дополнительных мерах по изменению внешности.

— Мы вызвали вас в связи со смертью вашей жены, — начал я, не зная толком, что сказать, а Аристотель молчал и не думал приходить мне на помощь. — Вот коллега хотел бы задать вам, спросить вас…

Тут Рожновский снизошел до того, что обратил свое внимание на Бакса:

— У вас есть что-нибудь новое?

— Не совсем. — Без очков Бакс выглядел как-то странно, производил впечатление робкого молодого человека. — Я хотел спросить… спросить… почему вы не принимали участия в прошлогоднем шахматном турнире в «Альбатросе»?

Прежде чем до меня дошел смысл этого вопроса, я был изумлен реакцией на него Рожновского. Он побледнел, руки его задрожали так, что он с трудом погасил в пепельнице сигарету. «Видно, в этих шахматах и в самом деле что-то есть», — подумалось мне.

Так как Рожновский продолжал молчать, Арт спросил его:

— Вам неясен мой вопрос?

— Нет, ясен, конечно, — спохватился тот. — Извините, но он… но я… это так неожиданно. Я шел в управление милиции в надежде узнать новое о моем деле, может, дать дополнительные сведения, если бы они понадобились милиции…

— Вот и считайте, что милиция как раз хочет получить такие сведения. Я слушаю вас.

Рожновский не сразу решился ответить, ясно было, что он пытается собраться с мыслями, думает, что сказать.

— Не понимаю, какое значение могут иметь шахматы, но если это вас интересует… Видите ли, у меня в прошлом году не было отпуска. Впрочем, у меня, как правило, вообще не бывает отпусков. Я, знаете ли, являюсь владельцем небольшого частного предприятия, которое требует моего постоянного присутствия в Щецине, а кроме того, я достаточно устал от шахмат за прошедший сезон, то есть за осень и зиму, впрочем, я намерен оставить большой спорт, молодежь наступает нам на пятки…

Речь его была хаотичной, мысли разбегались. Бакс четко сформулировал второй вопрос:

— Насколько сильной шахматисткой была ваша жена?

— Наталья, светлая ей память, играла хорошо, для женщины даже очень хорошо, в женских чемпионатах Польши наверняка была бы среди сильнейших, но никогда в них не участвовала. Она хорошо знала шахматную теорию, помогала мне в работе над партиями, ездила со мной на соревнования, в том числе и за рубеж. И хотя у меня на ответственных турнирах есть помощники, ее помощь всегда была очень ценной.

— Охарактеризуйте, пожалуйста, силы остальных участников прошлогоднего турнира.

— Извольте. Милевский сильный шахматист, на мой взгляд, излишне рискованно играет, но как раз у таких игроков получаются нередко прекрасные партии. Великолепно играет также норвежец.

— А остальные?

— Оба шведа неплохие игроки, но им не хватает опыта игры в турнирах и чисто психической выдержки. Остальные — любители, незнакомые даже с азами высшей шахматной теории. Хотя должен сказать, что владелец пансионата, пан Боровский, нередко озадачивал нас сильными эндшпилями, правда, не всегда умел ими воспользоваться. Да, школы ему не хватает…

— И ваша жена всех обыграла?

— Нет, предстояло еще сыграть партию с норвежцем, господином Нильсоном. Это была решающая партия турнира, она определяла победителя. Причем жене достаточно было свести партию к ничьей, потому что адвокат потерял очко в игре с Милевским.

— А если бы она проиграла?

— В таком случае, поскольку у норвежца, Милевского и моей жены было бы по одному проигрышу, им пришлось бы втроем разыгрывать дополнительные партии.

Рожновский уже успокоился и давал короткие ясные ответы на все вопросы Бакса. Чувствовалось, что говорит он со знанием дела. Рука Арта по привычке потянулась к шевелюре, но он вовремя вспомнил, что сменил прическу.

— Не найдется ли у тебя чего-нибудь холодного попить? Проклятая жара…

Я позвонил по телефону и попросил принести из буфета несколько бутылок темного пива. Мы с наслаждением потягивали холодное пиво, некоторое время в комнате стояла тишина. Я снял пиджак и предложил Рожновскому сделать то же. Он последовал моему примеру, однако оставался по-прежнему напряженным и угрюмым.

— Интересно, — произнес Арт, как бы разговаривая сам с собой. — Очень интересно. Однако послушайте, что я вам скажу. Ваша жена играла в шахматы не столь хорошо, как вы нам только что рассказали.

— Я сказал правду! И я не понимаю…

Арт отставил пустой стакан, встал и подошел к окну. Несколько раз прошелся по комнате. Он мне говорил, что это помогает ему думать. Наконец он вернулся на место и обратился к Рожновскому:

— Итак, скажите мне правду: как играла ваша жена, светлая ей память.

— Она играла неплохо…

— Неплохо… Это еще ни о чем не говорит. Допустим, вы мне сказали правду. Тогда… почему вы ей помогали?

Рожновский окаменел, его лицо стало серым. Дрожащей рукой он поднес ко рту и допил остаток пива, но все равно не мог произнести ни слова. Я пододвинул к нему пачку сигарет. Закурив, он произнес изменившимся голосом:

— Меня в чем-то подозревают?

Бакс не задумываясь жестко ответил:

— Разумеется! Вы один из подозреваемых, и учтите, единственный из них, дающий путаные показания. Вы скрываете от следствия факты, имеющие непосредственное отношение к гибели вашей жены. Очень жаль, что вы пытаетесь скрыть правду. Включи, Павел, магнитофон, начнем официальный допрос.

— Минутку! — перебил Рожновский. — Не надо официально, я скажу всю правду. Просто я не предполагал, что это имеет какое-то значение.

— Самое непосредственное!

— Жена сказала мне, что ей очень важно одержать победу в этом несчастном турнире. Почему — клянусь честью, не знаю.

— Сейчас вы говорите правду?

— Ее памятью клянусь — правду! Она меня просила — что я говорю? Умоляла! Умоляла чуть ли не на коленях, чтобы я ей помог выиграть в турнире. — Бледные щеки Рожновского покрылись красной краской.

— А вы не спрашивали — почему?

— Еще как спрашивал! Но она мне не сказала. Обещала потом все рассказать, а пока ни о чем не расспрашивать. Ну я и подчинился.

— Как вы это делали? Разработали какую-то систему условных знаков, сигналов?

— Да, — чувствовалось, что Рожновский говорит о действительно неприятных для него вещах, что испытывает искреннее смущение. — Я позволил себе такое один-единственный раз в жизни, поверьте, никогда до этого, сколько я играю в шахматы… — он заикался от волнения, краска стыда залила все лицо. — Сначала Наталье понадобилась помощь в игре со шведами, они оказались сильнее ее, ну а потом… потом, когда она начала партию с Милевским. С остальными она справилась и без моей помощи.

— Расскажите, как вы смогли ей подсказывать.

— Это очень просто, детские штучки. Для обозначения фигур мы разработали систему жестов, определенное движение рукой. Этого было достаточно, обо всем остальном можно было договориться взглядом.

— Пожалуйста, расскажите поподробнее о том, как протекала партия с Милевским. Неужели он не догадался?

— Нет, в партии с ним мы прибегли к другой системе. Наталья и Милевский сели за доску сразу после завтрака, меня при этом не было. Дело в том, что жена играла белыми, от нее зависел выбор начала партии, понимаете, в шахматах это очень важно, дебют определяет выбор тактики партии, ее стратегии. Мы с ней заранее все обсудили и пришли к выводу, что надо избрать наступательную тактику, втянуть журналиста в западню…

— Неплохо…

— Это легче сказать, чем сделать. Вот уже и миттельшпиль, а шансы у противников практически равны. Объявили перерыв на обед. У меня было время обдумать два варианта продолжения партии: один твердо гарантировал ничью, второй содержал в себе подвох… Журналист попался на крючок, ничего удивительного, я уже говорил, что он любит рисковать, на это я, откровенно говоря, и рассчитывал. Увлекшись погоней за двумя пешками, он проглядел ладью и вынужден был сдаться.

— Когда разыгрывался эндшпиль, вы находились в зале?

— В том-то и дело, что нет, ведь нам хотелось…

— Ясно.

— Именно поэтому он ничего и не заподозрил.

— А вы сами смогли бы выиграть у него?

— Да, без особого труда. Милевскому при известной теоретической подготовке явно не хватает опыта, навыков борьбы в турнирах. Недостаточно быть хорошим теоретиком, чтобы побеждать на соревнованиях. Впрочем, даже и в теории он не во всем силен, я заметил явные пробелы в его игре в обороне.

— Как он воспринял свое поражение?

— Он был очень расстроен и сам признал, что «переборщил», так он выразился. И в самом деле, он мог свести партию к ничьей.

Я с интересом слушал. Для меня понемногу становилось ясным, что «шахматная концепция» преступления, высказанная Баксом в самом начале расследования, находит свое подтверждение. Правда, я еще не знал, в каких случаях мой друг располагал фактами, а в каких действовал по интуиции, но уже было ясно, что он нащупал путеводную нить. Именно он. Мои сотрудники, даже самые опытные следователи, вряд ли стали бы расследовать преступление в «Альбатросе»… используя шахматную теорию.

— Что было похищено у вашей жены? — таков был следующий вопрос Бакса.

Рожновский взглянул на него с нескрываемым восхищением:

— Откуда вы это знаете? Да, у нее действительно были похищены драгоценности. Фамильные.

— Опишите их подробно.

— Четыре золотых кольца с драгоценными камнями, два дорогих колье, броши, несколько цепочек, другие мелочи. Жена держала их в красивой металлической, богато инкрустированной шкатулке, или ларце, не знаю, как поточнее выразиться.

— Да это целое состояние!

— Вы правы, миллионы злотых, трудно сказать, во сколько их оценили бы сейчас, оценка производилась много лет назад.

— И вы согласились, чтобы такие ценности она брала с собой на курорт?

— В конце концов это была ее собственность. Разумеется, я протестовал, высказывал опасение, что их могут украсть, но она стояла на своем. Пропажу драгоценностей я обнаружил после смерти жены.

— И не сообщили об этом милиции?

— Не сообщил. Я боялся лишних расспросов, мне вообще не хотелось привлекать внимание к размерам нашего состояния.

— Знал ли кто-нибудь о существовании шкатулки?

— Нет… думаю, нет. Впрочем, я не уверен.

— Где жена хранила шкатулку?

— Вот именно! За все время нашего пребывания в Свиноустье я ее ни разу не видел. Признаюсь, меня это беспокоило, как-то я даже попробовал сам ее отыскать, но, знаете, как-то неловко подозревать собственную жену, я поискал немного и бросил.

— Может быть, пани Рожновская отдала драгоценности на сохранение владельцу пансионата пану Боровскому?

— Я предполагал такое и даже сам спросил пана Боровского, но ему Наталья ничего не передавала.

Наступило молчание. Его прервал Бакс:

— Видимо, мне следует вам верить. Вы поступили правильно, если сейчас сообщили нам правду. И тем не менее, я не вправе удержаться от замечания. Так вот, у меня не вызывает сомнения тот факт, что если бы вы не помогли своей жене победить в шахматном турнире, а особенно — выиграть партию у Милевского, вы не были бы… вдовцом.

Эти жестокие слова странным образом не подходили к нашему неофициальному разговору за бутылкой темного пива, но я уже перестал чему-либо удивляться.

— Боюсь, вы правы, — отчаяние исказило лицо Рожновского, — я и сам чувствовал, что в этом турнире что-то не так. Жена моя отличалась решительным характером, наше предприятие почти целиком было на ней, у меня шахматы отнимали слишком много времени. Да, это была женщина с железным характером, и если она что-нибудь задумывала, то с моим мнением никогда не считалась. А сейчас я сообщил вам правду, господа, и готов все сказанное повторить для официального протокола.

— Я вам верю и еще раз повторяю: мы ищем убийцу вашей жены, и вы обязаны нам помогать, а не мешать.

— Теперь я рассказал вам все, что мне известно. Клянусь всем святым. И подчиняюсь во всем вашему решению.

— Пока у нас больше нет к вам вопросов, только просьба сохранить в тайне сегодняшний разговор. Его просто не было.

— Я понимаю.

— Если вы вспомните еще о чем-нибудь существенном, пусть, это будет мелочь, обрывок разговора, например, позвоните, пожалуйста, майору вот по этому телефону. А если вы мне понадобитесь…

— Вот моя визитная карточка, тут домашний телефон и телефон мастерских. Я все время буду в Щецине, в ближайшие дни никаких выездов не планирую.

Рожновский вышел. Арт взглянул на меня. По всей вероятности, у меня был не очень-то умный вид, так как он хмыкнул, а потом, не удержавшись, разразился смехом.

— Арт, что все это значит?

— Я ищу мотив.

— Шахматы?

— Шахматы — лишь ключ к нашей загадке. Я это понял уже тогда, когда знакомился с материалами дела. Сегодняшний разговор с Рожновским лишь подтвердил мое предположение.

— Может, не мешает моим людям присмотреться к нему?

— Пусть присмотрятся, только очень осторожно.

— Ясно. Значит, ключ ты уже нашел. Хорошо бы теперь и замок…

— Замок? — он заморгал, вспомнил об очках, порылся в карманах брюк, извлек очки и оседлал нос, затем характерным жестом взъерошил волосы. Теперь передо мной сидел давно знакомый мне, привычный Аристотель Бакс. — Найду и замок. Я был уверен, что наградой победителю шахматного турнира в «Альбатросе» были отнюдь не серебряный кубок и бутылка коньяка. Надеюсь, ты теперь согласишься со мной? Ставка была намного выше, она была настолько высока, что ради нее пошли на убийство. Замок в наших руках окажется тогда, когда я выясню, что это была за ставка. И если продолжить твою метафору, только тогда я открою дверь, за которой скрывается убийца.

Прежде чем уехать, он попросил меня выяснить для него, как он выразился, несколько «деталей». В числе этих «деталей», относящихся к биографии Милевского, Коваликов, Боровского, Полтыки и Марии Решель были несколько, касающихся скандинавов: что связывает братьев Свенсонов с норвежцем Нильсоном? Каково имущественное положение этих трех скандинавов? Бывали ли они в Польше до этого?

— А что, разве в материалах дела таких данных нет? — удивился я, хотя и знал, что Арт всегда прекрасно помнит все данные.

— Есть немного, но явно недостаточно. Да ты не переживай, там зато собрано множество других данных, правда, совершенно бесполезных.

— Почему ты не назвал панну Чедо? Она тебя ни капельки не интересует? — Я тоже позволил себе поиронизировать.

— С этой точки зрения нет, она вне всяких подозрений. Что же касается этой девушки вообще… Ах, старик, скажу я тебе, редко встретишь такую девушку. К тому же она и умная.

— Божена вне подозрений потому, что… красива?

— Нет, потому что она не играет в шахматы.

В «Альбатросе» начались приготовления к проведению нового шахматного турнира. Бакс был убежден, что турнир — фарс, дымовая завеса, ширма для убийцы, готовящего новое преступление. Что же разыгрывалось в турнире? Явным фаворитом турнира, считал детектив, был Милевский, путь к победе ему мог преградить лишь норвежец. Серебряный кубок, бутылка «Наполеона»… Шах и мат… Победа могла означать смерть. Рожновскую наверняка задушили потому, что у нее были почти стопроцентные шансы победить в турнире. Древняя прекрасная игра, а тут… Что же все это значило? «Черный конь» — так назвал неизвестного противника Аристотель — притаился в темноте.

Стоя у окна, Бакс не отрываясь смотрел на море. Шторм свирепствовал вовсю. Крутые волны с белыми гривами пены яростно набрасывались на пляжи, и волноломы. Над морем тяжело нависло свинцовое серое небо.

«И это называется август? Гораздо больше похоже на ноябрь». Он поежился. Уже третий день, не переставая ни на минуту, лил дождь, резко похолодало. Пляжи опустели.

Детектив задумался. Как ни верти, итог неутешительный. Приходилось признать, что со времени его приезда из Щецина дело не продвинулось ни на шаг, даже ни на полшага. Гораздо больших успехов удалось ему добиться в изучении шведского языка. Он уже овладел основами грамматики, выучил несколько сот наиболее употребляемых слов и освоил навыки разговорной речи. Здесь ему, несомненно, помогло постоянное общение со шведами, живущими в «Альбатросе». Особенно он любил болтать с Олафом, которого, в свою очередь, обучал немецкому. Мальчик гордился тем, что стал учителем.

Несколько раз Аристотель сопровождал Божену в ее прогулках, они побывали на танцах, посидели за чашкой кофе в переполненных закусочных Свиноустья. Девушка явно скучала, а немолодой журналист, что тут скрывать, не мог угнаться за ее юношеской энергией и жаждой развлечений. И тем не менее, с грустью отметил Бакс, Милевский ухаживает за ней вполне официально.

Мысли молодого человека были отрывисты и хаотичны, они рвались как тучи, клубившиеся над морем.

— Обдумываете следующий ход? — прервал его размышления чей-то голос.

Бакс обернулся. Красивое лицо журналиста осветила дружеская улыбка.

— Да нет, я ведь не играю, пан редактор.

«Вот это мужчина! — подумал он. — Пятьдесят за плечами, а какой красавец. А главное, какую девушку отхватил!»

Журналист выглядел намного моложе своих лет, чему в немалой степени способствовали легкая, стройная фигура, милая, благожелательная улыбка, постоянное ровное настроение и умение легко и быстро устанавливать дружеские контакты с людьми. Бакс ломал голову над его словами о следующем ходе. Что бы они значили? Неужели…

— Ужасная погода, — сказал он.

— Да, август паскудный, — согласился Милевский.

В гостиной кроме них находились Свенсоны с сыном и норвежец. Они смотрели какой-то фильм по телевизору. Остальные постояльцы пребывали в своих комнатах.

— Мне хотелось бы поговорить с вами, пан… Ковальский, — понизив голос, сказал журналист.

— А почему вы спотыкаетесь на моей фамилии? Так трудно ее произнести?

— Трудно, но прошу меня правильно понять. Я не люблю двусмысленных положений. Дело в том, что как-то к Варшаве мне показали вас и назвали фамилию, а я на свою память не жалуюсь.

«Ну вот, я и разоблачен, — спокойно подумал Бакс. — Впрочем, имеет ли это какое-нибудь значение для дела? Хотя и жаль».

— Я слушаю вас, пан редактор.

— Я уверен, пан Бакс, что вы приехали сюда не для того, чтобы изучать шведский язык. Мне не хотелось притворяться, что я вас не знаю, но даю слово — свое открытие я сохраню в тайне.

— Вы не расскажете обо мне даже панне Чедо?

— Не расскажу, слово джентльмена. И я бы хотел вам помочь.

— Гм… Благодарю. Я ничего не знаю и ничего не предпринимаю, поэтому помощь мне не нужна. Впрочем, этим делом я интересуюсь чисто теоретически.

— Мне хорошо известно, что в результате ваших чисто теоретических исследований много преступников очень даже практически болтались на виселице, ха-ха-ха! Для нашего тележурнала мой коллега сделал очень интересную передачу о краже картин из музеев — о деле, которое вы раскрыли. Как вы их, голубчиков, разделали под орех!

— Ваш коллега явно преувеличил мою роль, впрочем, то дело не было особенно трудным. А меру наказания им устанавливал суд, а не я.

— Разумеется, разумеется, я не хотел ничего дурного сказать. Но вернемся к нашим баранам. Правда, мне кажется, что я могу быть вам полезен.

— В таком случае я вас слушаю, пан редактор.

— Как бы это поточнее выразиться… Мне хотелось бы, чтобы вы меня правильно поняли. Видите ли, я, можно сказать, лично заинтересован в том, чтобы преступление было раскрыто как можно скорее. Это в моих интересах.

— В ваших интересах?

— Скажу вам откровенно, речь идет о Божене, о панне Чедо. В прошлом году я сделал ей предложение.

— Поздравляю, пан редактор, вы сделали прекрасный выбор, — сказал детектив, подумав про себя: «Чтоб ты лопнул!»

— Она не ответила мне ни «да», ни «нет», попросив время подумать, посоветоваться с родителями. Кстати, я был у них, они не против нашего брака. И все шло как нельзя лучше, а тут это несчастье.

— Если уж у нас пошел разговор начистоту, скажите, зачем же вы тогда приняли участие в шахматном турнире?

Журналист окинул детектива настороженным взглядом:

— Ваша ирония меня отнюдь не удивляет, но вы ошибаетесь, если усматриваете какую-то связь между убийством и невинным шахматным турниром. Однако вы правы в одном — смерть Рожновской помешала в осуществлении моих матримониальных планов. Это ужасное убийство почему-то так повлияло на девушку, что она изменилась до неузнаваемости, и наши отношения стали совсем другими. Нет уже прежней искренности, доверия, она просто избегает меня.

— А как с ответом на ваше предложение? Уже прошло много времени, она ведь обещала ответить.

— Вожена попросила дать ей еще время. Вот и тянется эта волынка, а я, как вы сами видите, уже немолод, мне бы хотелось создать семью. Сколько можно откладывать?

— Почему же изменилось ее отношение к вам?

— Не знаю. Может быть, она думает, что я как-то связан с этой ужасной историей, прямо она со мной на эту тему никогда не говорила.

— Вы ее любите, поэтому, возможно, вы и преувеличиваете, а на самом деле все обстоит не так.

— Пан Бакс, согласись она на брак со мной, я не стал бы вообще задумываться над нюансами ее отношения ко мне, но в данной ситуации это меня тревожит.

— Чего же вы от меня хотите? Или полагаете, что поимка преступника изменит ситуацию при условии, что этим преступником будете не вы?

— Именно так. Я отдаю себе отчет в том, что расследование может тянуться и тянуться, отдаю себе отчет и в том, что мою скромную особу пока нельзя исключить из числа подозреваемых. Поэтому я и прошу вас принять мою помощь. Думаю, что кое-какую информацию я мог бы вам сообщить.

— Это звучит многообещающе, пан редактор.

— Я буду краток. Вам следует заинтересоваться Рожновским и — пусть это не будет для вас неожиданностью — Боровским.

— Но почему?

— Я знаю, что у Рожновской была шкатулка с драгоценностями. Об этом сообщил мне именно Боровский. Так вот, после смерти Рожновской шкатулка пропала. Не здесь ли следует искать мотив преступления?

Бакс уже понял, что Милевский ведет свою игру, причем с ним, Аристотелем Баксом, обходится как с глупым мальчишкой-несмышленышем, но решил не мешать ему, а даже подыграть.

— В материалах дела ни словом не упоминается об этом.

— Бог мой, да все это расследование и гроша ломаного не стоит! Ведь что сделала милиция? Допросили каждого из нас по нескольку раз, тем дело и закончилось. Пан Бакс, вы обязательно спросите Боровского о шкатулке, если надо, я согласен на очную ставку.

— Очень благородно с вашей стороны, пан редактор, но не забывайте, что я тут инкогнито, а кроме того, разве вы не боитесь испортить ту милую атмосферу, что царит в пансионате? Было бы жаль… Но вернемся к делу. Итак, о шкатулке знали Рожновский и Боровский?

Да.

— А остальные?

— Думаю, что не знали. В конце концов, рискованно показывать многим такое богатство.

— Как и рискованно привозить его на курорт.

— Некоторые женщины не могут даже на день расстаться со своими драгоценностями.

— Может, вы и правы. Я и сам читал о… кажется, Софи Лорен и Элизабет Тейлор. Но ведь пани Рожновская не была кинозвездой. И вы считаете, что шкатулку забрал убийца?

— А кто же еще? Ведь она стала причиной убийства.

— Рожновский мог еще в Щецине захватить драгоценности.

— И тогда бы подозрения сразу пали на него.

— Пожалуй, вы правы. Ну, а Боровский? Ведь этот человек мухи не обидит.

— Пусть вас не вводит в заблуждение его внешность, пан Бакс. Боровский умеет делать свои дела. А как он использует Решель!

— Но он же и без того богат.

— Аппетит приходит во время еды. И вот еще информация, которая может представлять для вас интерес. Два дня назад, проходя мимо комнаты пани Решель, я слышал их громкую ссору, Решель и Боровского. Вы знаете, из-за чего они ссорились? Из-за того, что он отказывается жениться на ней!

— Боровский и Мария Решель?! В это трудно поверить. Ведь он молод, а она почти старушка. Нет, не могу поверить!

— И тем не менее я не ошибся, пан Бакс.

— Пожалуйста, называйте меня Ковальский. Во всяком случае, благодарю вас за информацию. Что касается шкатулки, это может иметь немаловажное значение, надо будет проверить.

— Я готов сделать соответствующее заявление и в письменной форме.

— Пока не надо. Однако вернемся к началу нашего разговора. Вы говорили о том, что лично заинтересованы в скорейшем раскрытии преступления, сообщили важную информацию и вправе рассчитывать на благодарность. Что я могу для вас сделать?

— Речь идет о Божене.

— Она не входит в число подозреваемых.

— Божена и не может иметь ничего общего с преступлением, это каждому ясно. Я говорю о другом. Мне хотелось бы, чтобы она изменила свое отношение ко мне. Не могли бы вы при случае замолвить за меня слово? Ах, правда, — журналист скривился и потер подбородок. — Ведь она не знает о вашей роли…

— Могу вас заверить, пан редактор, что если нам и случается с панной Чедо заговорить о вас, то от меня она слышит только самые лестные отзывы. Что же касается ее брака с вами… Боюсь, если она сама не захочет, вряд ли мне удастся ее уговорить, даже будь я самим Мегрэ или Пуаро. Впрочем, я бы и не взялся никогда за такую миссию. О моей роли, пожалуйста, никому не говорите. Это важно прежде всего… для вас.

За окном усиливалась непогода. Северный ветер продолжал нагонять тучи. Стемнело рано. В доме зажгли свет, подали ужин. Все обитатели пансионата собрались в столовой.

— Пхогноз гахантирует стабильную погоду, — пошутил доктор, — так что можно спокойно начинать тухних.

Турнир сразу же стал главной темой, все оживленно приняли участие в ее обсуждении. Говорили по-немецки.

— Я предлагаю завтра же и начать, — сказал владелец пансионата. — Кубок и коньяк (он указал на сервант) давно заждались. Пан редактор, не откажитесь составить список желающих играть, чтобы все было по правилам.

— С удовольствием. — Журналист достал блокнот и шариковую ручку. — Думаю, будет восемь человек.

Записалось действительно восемь: два шведа, норвежец, Ковалик, врач, Боровский, сам Милевский и Олаф. Закрыв блокнот, журналист заявил:

— Я решил учредить особый приз для самого увлеченного и самоотверженного игрока — альбом «Мир шахмат». Итак, жеребьевка завтра после завтрака.

Божена Чедо недвусмысленно выразила свое неудовольствие коротким «Начинается!» и демонстративно громко обратилась к Баксу:

— Разрешите пригласить вас на морскую прогулку на одном из судов Щецинского морского пароходства.

— Боженка, ты сошла с ума, в такую погоду?! — Милевский пытался добродушно рассмеяться, но это у него не получилось. — Это же опасно, не говоря уже о том, что тебя просто укачает!

— Что касается меня, — поспешил с ответом Аристотель, — то я не откажусь от такого приглашения, даже если на море будет свирепствовать шторм, какому позавидуют ревущие сороковые!

— Ты за меня не беспокойся, Януш, — добила журналиста девушка. — Это я буду беспокоиться за тебя, как там твои успехи в турнире.

Бакс подсел к братьям Свенсонам. С четверть часа они побеседовали «на свободную тему» — одна фраза по-шведски, одна по-немецки. Такие беседы, повторяющиеся каждый вечер, даже доставляли шведам удовольствие. Бакс же чутким ухом лингвиста улавливал все фонетические нюансы их языка и старался воспроизводить их возможно точнее.

— Нравится ли вам Польша?

— Прекрасная страна. В прошлом году мы посетили Варшаву, Краков и горы, были в Закопане. — Ингмар Свенсон говорил медленно, произнося слова отчетливо и выразительно, некоторые даже повторял, останавливаясь подробнее на трудных оборотах и терпеливо разъясняя их Аристотелю. — В этом году в наши планы входит поездка на Мазурские озера и в Гданьск, там мы намерены заняться ловлей рыбы, все снасти мы привезли с собой.

— Скажите, что, на ваш взгляд, у нас хорошо, а что плохо?

На этот вопрос ответил младший из братьев, Вольф.

— Я бы сказал, что гораздо больше хорошего, чем плохого. Прежде всего, нам нравится национальный характер поляков, их энергия, талантливость, чувство юмора, умение не падать духом в трудные минуты, их огромное гостеприимство, их широко понимаемая толерантность, способность понимать других. Мы не перестаем поражаться тому, как вы сумели восстановить из руин и пепла ваши города и села, построить дороги. Изумительно красива и разнообразна природа вашей страны.

Что, на наш взгляд, плохо? Если говорить искренне, вы слишком много пьете, нанося тем самым биологический вред и каждому человеку в отдельности, и нации в целом. Я уже не говорю об экономическом ущербе, который наносит пьянство. Для нас, скандинавов, гораздо более зажиточных людей, совершенно непонятно, как человек, не имея, скажем, холодильника, телевизора или машины, может позволить себе потратить хоть один злотый на алкоголь. А у вас это сплошь и рядом.

— Нас также неприятно удивляет, — вмешался в разговор Ингмар Свенсон, — пресмыкательство перед иностранцами обслуживающего персонала в гостиницах, ресторанах, магазинах. Почему они к своим относятся хуже, чем к иностранцам? Я лично чувствую себя при этом страшно неловко. Это, разумеется, мелочи…

— Ведь вам удалось очень многого добиться в главном. Ну хотя бы в области просвещения. В Польше учатся все, я имею в виду возможность всеобщего среднего образования. А сколько у вас высших школ! И эта всеобщая образованность поляков чувствуется на каждом шагу. У вас прекрасная молодежь. На мой взгляд, она превосходит нашу. К сожалению, благосостояние имеет и отрицательные стороны. Нам известны и ваши успехи в области здравоохранения. Нам говорил пан доктор.

— Вот тут я с вами не согласен, — перебил его детектив. — Неужели вы, господа, считаете правильным такое положение, когда больной отправляется с визитом к здоровому доктору, а не наоборот?

— Может, вы и правы, не будем касаться того, чего сами не видим, — продолжал швед. — Вот возьмем хотя бы туризм. Ваша страна лежит в центре Европы, здесь пересекаются дороги с разных ее концов, у вас прекрасные природные данные, а вы недостаточно используете все это. Ведь туризм — золотое дно, большие деньги, а у вас очень мало строится гостиниц и мотелей.

— Нас с братом, — сказал Вольф Свенсон, — особенно интересует судостроительная и рыболовная промышленность, так как мы с ним оба работаем в этой отрасли. Я совладелец рыболовецкой верфи в Мальме, Ингмар — фирмы, производящей оборудование для рыболовецких судов. В этой области у Польши тоже немалые достижения. Мы побывали на верфи в Шецине — гигант, хорошая организация дела, квалифицированные рабочие кадры, высокий уровень подготовки инженеров и техников. Минусом, на наш взгляд, является кадровый перекос в сторону администрации, но ведь это легко исправить. Нас познакомили с некоторыми новинками в изготовлении рыболовной снасти, особенно сетей. Знаете, такие идеи должны принести много миллионов долларов прибыли, если их осуществить. Не понимаю, почему вы с этим медлите…

Постепенно разговор от «высоких материй» перешел к более прозаическим, зато никогда не надоедающим — к футболу. Такие вот ежевечерние разговоры со шведами давали Баксу намного больше, чем все учебники и словари шведского языка вместе взятые.

Когда он после ужина поднимался к себе наверх, его на лестнице догнал журналист.

— Как вы отнесетесь к предложению выпить глоток хорошего виски? У меня есть бутылочка «Олд Смаглер». Оказывается, здесь в магазине очень неплохой выбор спиртного.

— Хотя я предпочитаю «Кин Энн», с вами, пан редактор, с удовольствием выпил бы и скипидар.

Две комнаты, которые снимал Милевский, вполне заслуживали звания апартаментов. Пушистые ковры, роскошная тахта, цветной телевизор, два телефона — городской и внутренний, ванная. Бар ломился от разноцветных бутылок, его содержимого вполне бы хватило для… свадьбы.

— Знаете, что мне пришло в голову? — сказал Милевский после первой выпитой рюмки. — А что если Божену приобщить к нашей тайне? Она умеет держать язык за зубами. А если бы знаменитый детектив шепнул ей, что со мной все в порядке, она бы наверняка вам поверила, и уже в этом месяце я смог бы пригласить вас на свадьбу.

— Но ведь все равно надо подождать тридцать дней.

— Мы уже в прошлом году все нужные бумаги подали в загс, так что это не препятствие. А вы могли бы поговорить с ней во время завтрашней поездки.

— Гм… Надо подумать. — И тут Бакс решил сыграть с журналистом в открытую. Что, кроме отпуска, он теряет в случае неудачи? А спешить надо, время летит неумолимо. — Хорошо, я согласен, можете сказать панне Чедо о том, кто я такой и зачем сюда приехал, только, пожалуйста, не преувеличивайте мои скромные заслуги. Они и в самом деле очень невелики. Я так и быть завтра поговорю с ней о вас, но взамен ответьте мне честно на один вопрос.

— Согласен.

— Скажите, как случилось, что в прошлом году вы проиграли Рожновской?

Стараясь не показать, как его поразил этот вопрос, Милевский украдкой бросил на Аристотеля внимательный, изучающий взгляд и постарался ответить как можно спокойнее:

— Просто она была сильнее.

— А может быть, ей помогал муж? Вы ничего не заметили?

— Вздор, он бы никогда на это не пошел. Да и не было необходимости. Зачем?

— А вы не догадываетесь, зачем?

— Нет, ведь это же в конце концов обыкновенная игра, развлечение, зачем же обманывать?

— Это развлечение для Рожновской закончилось смертью.

— Смерть Рожновской никак не связана с нашим турниром.

— Допустим… Ну я, пожалуй, пойду. Надо и поработать. Спасибо за виски.

— Может быть, еще глоток? Признаюсь, вы меня заинтриговали.

— Хорошо, но последний, — вздохнул Бакс. — Он бы дорого дал за то, чтобы знать, о чем думает журналист. — Видите ли, пан редактор, я здесь нахожусь для того, чтобы обнаружить преступника. Но я знаю, вернее, догадываюсь, то есть, лучше сказать — чувствую, да-да, предчувствую, что моя роль этим не ограничится.

— Я вас не понимаю.

— Главная моя задача в настоящее время — не допустить нового преступления.

— Новое преступление?! О чем вы говорите?

— Я могу сказать и больше. Убийца затаился, он готовит новый удар. Я не знаю, кто он, но зато знаю, кто станет его жертвой.

Журналист побледнел, сразу потеряв присущую ему самоуверенность.

— Скажите ради бога, — произнес он изменившимся голосом и поставил на столик бокал виски, так как его рука дрогнула.

— Если вы настаиваете… Впрочем, об этом нетрудно догадаться. Жертвой станет победитель шахматного турнира. Спокойной ночи, пан редактор.

Наступивший день был немного теплее, но дождь шел по-прежнему. После завтрака детектив попросил у хозяина зонтик и отправился на прогулку. В его распоряжении было два часа, и он должен был сделать за это время два дела. В десять отправлялся на морскую прогулку теплоход, и они с Боженой договорились встретиться на причале. Сейчас в пансионате начинается турнир, журналист уже сидит за шахматной доской. Вот бы отбить у него девушку, а? Размечтался, старый осел, да разве у тебя есть хотя бы малейшие шансы? Да никаких!

В районном отделении милиции, которое размещалось в здании рядом с огромным парком, он спросил, может ли видеть поручика Вятера.

— Комната двадцать шесть, второй этаж, — направил его дежурный.

Поручик удивился, увидев у себя Бакса, так как до сих пор тот в отделении милиции не появлялся.

— Ну, как идет учение? — поинтересовался Аристотель.

Офицер вынул из ящика стола учебник игры в шахматы.

— Мы занимаемся вместе с сыном, — сказал он. — Мальчишка пока играет лучше меня, так как научился в школе.

— Не иначе как на занятиях физкультурой. И что, он вас обыгрывает?

— Что поделаешь, теперь молодежь пошла умная.

— Ну что ж, продолжайте заниматься. Перед отъездом из Свиноустья я сыграю с вами партию, хорошо?

— Охотно. Чем могу служить? Хотите еще раз просмотреть материалы дела?

— Нет. Вам что-нибудь известно о шкатулке с драгоценностями, принадлежавшей Рожновской? В материалах дела о ней нет ни строчки.

— Первый раз слышу.

— Вот именно. Ну ладно. Где шарфик, которым задушили Рожновскую?

— Он здесь, в сейфе. Вы ведь знаете, мы его отправляли в Варшаву, в криминалистическую лабораторию, чтобы проверить, не осталось ли на нем каких-либо следов.

— Да, знаю. Дайте мне шарф, я его возьму с собой.

Шарф представлял собой узкий кусок мягкой шелковой материи длиной около восьмидесяти сантиметров. По зеленовато-белому полю были разбросаны коричневые листья и какие-то ярко-желтые черточки.

— Его стирали?

— Нет.

— Жаль, нельзя повязать. — Детектив сложил шарф и спрятал его в карман блузы — самого своего любимого одеяния. Попрощавшись с офицером, он покинул здание отделения милиции.

Выйдя на улицу, он обнаружил, что забыл зонтик в кабинете поручика. Возвращаться не хотелось, поэтому он прикрылся от дождя своей универсальной блузой и, пробежав сначала по улице Падеревского, потом Героев Сталинграда, добрался до почты. Здесь было столпотворение. Поскольку погода стояла плохая, курортники толпами валили на почту, чтобы написать и отправить письмо, бандероль, позвонить — дела, откладываемые вот на такие дождливые дни.

Более двадцати минут пришлось прождать Арту, пока ему дали по срочному вызову разговор со Щецином.

— Шиманский у телефона.

— Привет, старик, как с интересующими меня материалами?

— Привет. Пока нет, жду со дня на день.

— А почему ты так кричишь, Павел?

— Потому что плохо тебя слышу.

— Значит, кричать надо мне, но я не могу, говорю с почтамта.

— Но ты ведь в кабинке? Так кричи, а то я совсем не услышу. Арт, я звонил к тебе в «Альбатрос», сказал, что приятель из университета, так мне сообщили, будто ты поехал на морскую прогулку. Это что, правда? Или твои штучки?

— Штучки. Вернее, одна штучка. Я подстроил ее журналисту, знаешь, Милевскому, действительно отправляюсь на морскую прогулку. И знаешь, с кем? С Боженой Чедо.

— Когда мне это сказали в пансионате, я подумал, что они шутят. Ты и Божена Чедо?! Быть не может! Да еще в такую погоду!

— А ты откуда знаешь, какая тут погода?

— А она всегда такая же, как и в Щецине, если не хуже, это давно известно. У меня неприятные новости, Арт.

— Ты женишься?

— Пошел к черту, лучше о себе подумай. Рожновский… сбежал!

— То есть как сбежал?

— Вчера по подложному паспорту выехал на пароме а Истадт.

— Намыль шею тому, кто обязан следить за ним. Послушай, Павел, собери как можно больше информации о Рожновском — срочно: в первую очередь его знакомства в Швеции.

— Мы уже занимаемся этим. Как шахматы?

— Сегодня начинается турнир.

— А ты не играешь?

— Нет, во всяком случае, в турнире. Да, облапошил нас Рожновский.

— Наверняка у этого негодяя что-то было на совести. Очень неприятно, старик, что так получилось…

— Так напейся с горя. Ну прощай, я спешу.

Божена Чедо в непромокаемом плаще с капюшоном ожидала Бакса на причале.

— Вы совсем промокли, пошли скорей.

Быстро пробежав по сходням на небольшой пароходик, они прошли через салон со столиками и мягкими диванчиками, затем через расположенное под ним большое помещение для пассажиров и оказались в небольшом уютном буфете. Здесь они и решили остаться, заняв один из пяти столиков.

— Немного любителей выходить в море в такую погоду, — заметила, осмотревшись, студентка. Одета она была по-спортивному — брюки и яркий свитер.

— Вот и хорошо, я не люблю толпы, особенно на море. Что будем пить?

— Я вино.

— Не держим, — заявил бармен, появившись в дверях крошечного помещения, служащего одновременно кухней и складом. — Располагаем коньяком, виньяком и пивом. Из горячих блюд — сосиски и чай, отнюдь.

Детектив окинул бармена внимательным взглядом, уж очень его речь походила на речь владельца пансионата «Альбатрос», особенно это «отнюдь» и «располагаем». Может, родственники? Не похоже. Бармен был высоким полным блондином.

— Может быть, вы согласитесь на коньяк, Божена?

— Не люблю я его.

— «Плиска», лучший коньяк, отнюдь, — встрял бармен.

— Лучший-то он у вас, отнюдь, а вообще «Плиска» один из самых плохих коньяков. А советских коньяков у вас нет? Армянский или грузинский?

— Поищем. Два больших?

— Большой и маленький, шеф.

Молодые люди сидели молча. Девушка смотрела на Арта с любопытством и даже с некоторым уважением — результат информации, полученной от Милевского. «А он симпатичный, — думала она. — Худощавое лицо, мокрые космы волос. Оригинальная внешность. Значит, вот так выглядит знаменитый польский сыщик? Януш сказал, что его знают во всем мире. В это уж позвольте не поверить, но, в общем, симпатичный».

О том, что думал Бакс, глядя на девушку, лучше не говорить, и так все понятно. Она нравилась ему все больше и больше.

Божена отпила глоток коньяка и скривилась:

— Крепкий.

— Ничего, нам надо согреться.

— Мне Януш сказал, что вы…

— Наверняка присочинил, у журналистов это водится. Мы с ним вчера говорили… о вас.

Она притворилась удивленной:

— Обо мне? И что вы узнали обо мне?

— Все, хотя я и не расспрашивал.

— Да, Януша никак не причислишь к разряду неболтливых мужчин.

— А вы многих мужчин знали?

— У меня много друзей, сокурсников.

— Одно дело друзья, а другое… жених.

— И в самом деле, болтун. Нет, я не считаю себя его невестой.

— Но ведь он сделал вам предложение.

— Вы можете сделать то же самое. Ведь он старше меня… не скажу на сколько, во всяком случае намного.

— Ах, если человек любит, что значат тридцать лет разницы?

— Не знаю, любит ли, но он мне нравится, это точно. Впрочем, кому он может не понравиться? А вы верите в любовь? Существуют ли в наше время браки по любви? Вы слышали о таких?

— В современной литературе и кино их нет, это правильно, вот есть ли они в жизни? Не знаю, просто я не в курсе.

— Зато я в курсе: один на тысячу, и то это в лучшем случае. Януш говорит, что любит меня, я ему таких слов никогда не говорила, впрочем, не только ему, вообще никому, разве что мальчикам, когда еще училась в младших классах школы. А что вы мне посоветуете, славный детектив?

— Закончить учебу.

— Брак не помешал бы мне в этом.

— А ребенок? Впрочем, решать вам. А что говорят родители?

— Мои родители… Живут они в маленьком городке, ничем не примечательные люди. Когда они увидели Януша, а особенно его машину и туго набитый кошелек, они тут же благословили наш союз. Он обещал отцу дать денег на теплицу, вы понимаете, что это для отца значит?

— Понимаю. Ранние, а значит, самые дорогие огурцы и помидоры, цветы, одним словом, большие деньги. Нехорошо так говорить о родителях, Божена.

— А, родители. Им бы скорей спихнуть меня с рук. Для них я старая дева, раз мне уже двадцать два года. Какой крепкий коньяк!

— Советский, я ведь говорил, отнюдь, — опять вмешался бармен.

— Вы говорили отнюдь не то, шеф, расхваливали «Плиску». Ну да ладно, чего там. Выпьете с нами, шеф? Ваша речь так изысканна…

— Приятным гостям мы всегда рады, так что не откажусь. Что же касается моей речи… я получил неплохое образование.

— Мне чуть-чуть, — сказала девушка. — У меня и так уже голова кружится, могу и опьянеть. Хорошо здесь…

— Сейчас я вам сделаю чай, с лимоном, отнюдь, — вызвался бармен. Он ушел в кухоньку размером не больше шкафа и загремел там посудой.

— Знаете что? — Божена с внезапной смелостью взглянула на Бакса, видно она и впрямь немного опьянела. — У меня предложение, выпьем на брудершафт?

— Что? Да, да, конечно, охотно. Это надо отпраздновать. Шеф, попрошу бутылку коньяку!

— Отнюдь, я сам того же мнения, и сам буду вам его наливать. Вот, пожалуйста.

— В крайнем случае тебе придется доставить меня в пансионат. Божена, будем здоровы, без «панна».

— Арт.

— Какое оригинальное и красивое имя. Это уменьшительное? От какого же?

— Мой старик был помешан на древностях, знаешь, классические науки, латынь, древнегреческий…

— А теперь, Арт, поцелуй меня! Нет, не так, не в щечку, вот сюда. Шеф, отвернитесь! Да не так, Арт, а вот так!

Она обняла его за шею, крепко прижала. Арта как будто обдало кипятком. Неужели это все коньяк?

— Ну и робкий же ты! А коньяк и в самом деле очень крепкий. Может, съедим по сосиске?

— Конечно, съедим. Шеф! Две двойные порции сосисок! Пусто здесь у вас.

— Отнюдь! Вы должны только радоваться этому. Немного пассажиров на теплоходе есть, пока они сидят наверху, а как выйдем в открытое море и люди привыкнут, сойдут вниз, сюда, вот тогда тесно станет, яблоку негде будет упасть, отнюдь.

— А когда мы отправляемся?

— Вы что? Уже полчаса как мы плывем.

— Правда? Я и не почувствовал.

— Я на вашем месте тоже ничего бы не чувствовал и не слышал, отнюдь. На этом корыте хожу уже несколько лет, а такой девушки еще не видел.

Бакс был в прекрасном настроении, слегка шумело в голове. Хотелось говорить только приятные вещи.

— Знаешь, Божена, а Милевский… он ничего.

— А что ты мне посоветуешь? Выйти за него или порвать с ним?

— Порвать и выйти за меня.

— А ты упился, Арт, хватит, не пей больше.

— Самые трезвые мысли приходят мне в голову лишь по пьянке.

— Смешно! А ты не женат?

— Нет.

— И девушки у тебя нет?

— Нет. Однако нет и такой машины, как у пана редактора, правда, два года назад я купил «Фиатик», а так как ноги у меня чересчур длинные, подумываю купить машину побольше.

— Ох, ты и в самом деле очень смешной! Ну при чем здесь машина? Скажи мне, Януш замешан в этой истории?

— Замешан.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Он один из подозреваемых.

— Ты думаешь, что он мог это сделать?

— Пока не будет найден преступник, мое личное мнение ничего не значит. Разреши, я тебе налью.

— Нет, с меня уже достаточно, может, потом, вот съем сосиски.

Она смешно сморщила свой красивый носик и рассмеялась, увидев, как Арт с барменом одним духом опорожнили свои бокалы.

— Господа, это же коньяк, его так не пьют!

Бармен возразил ей:

— Отнюдь. У этого молодого человека какие-то неприятности, так пускай пьет как хочет.

— Арт, давай поднимемся наверх, подышим свежим воздухом, полюбуемся морем.

Коньяк свое дело сделал. Поднимаясь по узкой лесенке, Бакс вынужден был ухватиться за перила.

Они уселись в крытой носовой части судна и только теперь почувствовали качку. Волны метровой высоты раскачивали корабль и заливали палубу, окатывали пеной окна салона, вздымались и опадали. Балтийское море было серое, как и небо. Где-то вверху мелькнула заплутавшаяся чайка, она отчаянно взмахивала крыльями, но не могла бороться с сильными порывами ветра, который сносил ее все дальше в море.

К интересующей Бакса теме Божена вернулась лишь тогда, когда они уже подходили к пансионату.

— Знаешь, почему я спросила тебя о Януше?

— Все понятно, ведь он просил твоей руки, ты считаешь его женихом, вот тебя и интересует все, что относится к нему.

— Не только. Прошу тебя, никому не говори, но дело в том, что он предлагал мне уехать в Швецию.

— Что?!

— После свадьбы, разумеется.

— И уже есть разрешение на выезд?

— Все формальности он выполнил еще в прошлом году.

— Все вы, девчонки, мечтаете о загранице. Швеция — хорошая страна, но подожди хотя бы до конца месяца.

— Это я и хотела от тебя услышать. Спасибо.

Снимая в холле мокрую одежду, они через стеклянную дверь видели склонившиеся над шахматными досками головы игроков.

Бакс предупредил Розочку, что не будет обедать, так как чувствует себя неважно и ляжет в постель.

— А во сколько вас разбудить? — поинтересовалась горничная.

— Нет уж, я сам встану, а то еще, чего доброго, вы придете меня будить с шарфиком в руках.

— Ну и шуточки у вас! — обиделась девушка.

— Ладно, детка, не обижайся и будь начеку: этот тип душит только женщин!

Оказавшись в своей комнате, Бакс поспешил умыться и юркнул под одеяло. Уж так он был устроен, что когда выпивал немного больше, чем следовало, обязательно должен был поспать часок-другой, и тут хоть из пушек стреляй, хоть гром греми — ему все нипочем. Гром и в самом деле гремел, блистали молнии, потому что буря разыгралась не на шутку.

Проснулся он около семи вечера. Привел себя в порядок, даже погладил брюки — все из-за Божены! И спустился вниз, в гостиную-столовую. Дурацкое название, но с тех пор, как слово «салон» сдали в архив, так и не придумали ничего подходящего для помещения, где можно поужинать, посмотреть телевизор, поиграть в бридж или, как вот теперь, в шахматы. Все обитатели пансионата были, конечно, здесь. И все они уставились на Бакса. Старший из шведов даже вскочил и раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но плюхнулся на место. Со звоном ударилась о тарелку вилка, выпавшая из руки жены его брата.

Арт как ни в чем не бывало занял свое место за столом, поправляя затейливый бант на шее, завязанный из двух шелковых шарфов: бело-зеленого в коричневых листьях и голубого в крупный горошек. Первым из них в прошлом году была задушена Наталья Рожновская, с помощью второго недавно пытались отправить на тот свет Марию Решель.

— Откуда… откуда… у вас эти… шарфы? — с трудом выдавила из себя шведка.

— Шарфы? А в чем дело? Они вам нравятся?

— Я прошу извинить, — решился Ингмар Свенсон. — Это… мои шарфы, вот тот, бело-зеленый, пропал у меня еще в прошлом году, а второй — несколько дней назад.

— Я обнаружил их в шкафу моей комнаты. Поскольку у меня шарфа нет, а я немного простудился и болит горло, вот я их и повязал. Мне они показались красивыми. Можно я верну их вам завтра утром?

— Нет, не надо, — быстро сказал швед. — Оставьте их себе, у меня есть еще три таких.

— В прошлом году, как раз перед выездом в Польшу, мы подарили брату набор таких шарфов, — объяснил Вольф Свенсон.

Прошло два дня. Бакс встал пораньше, чтобы успеть еще до завтрака совершить длинную прогулку. Дело в том, что по городу ходили слухи о каком-то необыкновенном тюлене, который каждое утро приплывает к волнорезу, где его подкармливают сердобольные курортники. Быть в Свиноустье и не видеть тюленя? Этого Аристотель не мог допустить, вот и решил наконец прогуляться к волнолому, до которого было довольно далеко.

Быстро побрившись электрической бритвой и одевшись потеплей, он направился к двери. Вдруг предутреннюю тишину дома нарушил крик, исполненный такого ужаса, что детектив замер на месте. Крик шел откуда-то снизу, из той части здания, которая выходила во двор, и издавала его, несомненно, женщина, но кто именно — определить было невозможно. Опомнившись, детектив бросился на крик, перескакивая сразу через несколько ступенек лестницы, промчался через холл и коридор.

Дверь в комнату Марии Решель была открыта, а на пороге на боку, подогнув ноги, лежала Розочка — горничная и официантка. «Наверное, потеряла сознание», — подумал Арт. По коридору к ним уже спешили хозяин пансионата, норвежец, шведы — в пижамах и халатах, перепуганные, еще не совсем проснувшиеся.

— Что случилось? — прерывающимся голосом спросил Боровский.

— Наверное, это кричала она, — ответил Бакс, поднял девушку под мышки и передал ее в руки хозяина, а сам вошел в комнату. В свете начинающегося дня его глазам предстало страшное зрелище. Мария Решель лежала в постели на спине, лицо ее было страшно искривлено, изо рта высовывался посиневший язык, сведенные пальцы рук были стиснуты у ворота смятой рубашки, в немом жесте самозащиты, а на шее[3]

Детектив вздрогнул, горячая волна гнева залила краской его лицо. Петля, задушившая Марию Решель, была сделана из двух ярких шелковых шарфов, тех самых, которые еще вчера красовались на его собственной шее.

Это был вызов, явный и наглый. Вызов, брошенный лично ему, Аристотелю Баксу, независимо от того, считал ли преступник его Артуром Ковальским, научным сотрудником Варшавского университета, или детективом Аристотелем Баксом. Затаившись в ночной темноте, преступник совершил еще одно убийство и одновременнно позволил себе открыто посмеяться над ним, Аристотелем Баксом. Посмеяться нагло и дерзко. Бурная дождливая ночь была беспросветной, черной. А «черный конь» убивал свои жертвы по ночам.

Вслед за Баксом в комнату вошли и остальные. Долгое время никто не произнес ни слова, царила тяжкая, давящая тишина. Арт окинул взглядом присутствующих. Ингмар Свенсон стоял бледный и растерянный, ведь как бы то ни было и Рожновскую, и вот теперь Марию Решель задушили его шарфами. Его брат, не сводя глаз с лица мертвой женщины, прислонился спиной к стене. Мог ли он подумать, когда дарил шарфы брату, что они будут использованы для такой цели? Хозяин пансионата, сразу осунувшийся, съежился, как от удара, и судорожно стискивал отвороты халата. Видно, несчастья, одно за другим обрушившиеся на дом, доконали его. На застывшем лице норвежца не отражалось ничего, кроме сдержанного удивления. Художник, напротив, совершенно не умел владеть собой и являл воплощение ужаса — открытым ртом он, как рыба, вытащенная из воды, хватал воздух, отвисшая нижняя челюсть ходила ходуном. На лице журналиста нельзя было прочесть никаких чувств — совершенное самообладание!

Боровский первым пришел в себя.

— Прошу ничего не трогать! Сейчас я вызову милицию.

Они вышли из комнаты один за другим. В коридоре сидела на стуле бледная заплаканная горничная, вокруг нее столпились все женщины: Божена, жена художника и госпожа Свенсон, которая, наклонившись над Розочкой, вытирала ей лицо мокрым полотенцем.

Все собрались в холле, туда же пришел и Боровский.

— Я позвонил в милицию, они сейчас приедут. Что за несчастье — схватился он за голову. Не в силах стоять на ногах, он опустился на стул.

Приехавшая опергруппа состояла из четырех человек: поручик Вятер, некто в штатском — наверное прокурор, милицейский сержант и фотограф. Пока Боровский вел их по коридору в комнату убитой, Бакс успел шепнуть поручику:

— Делом занимайтесь сами. Меня тут нет.

Приехала машина «скорой помощи», врач с санитаром занялись осмотром погибшей. Врач констатировал смерть от удушения. Сержант с фотографом снимали отпечатки пальцев, щелкала фотокамера. Прокурор вернулся в холл, за ним следовал поручик.

— Ну что ж, пан Боровский, — сказал прокурор (как видно, он знал хозяина пансионата). — Опять у вас неприятности. Приготовьте книгу прописки «Альбатроса» и документы погибшей. Все ли жильцы пансионата присутствуют здесь?

— Да.

— Придется нам их допросить.

— У нас в восемь завтрак.

— Так давайте сразу после завтрака. Кто первым обнаружил пани Решель?

— Розочка, панна Роза, горничная, она своим криком всех нас разбудила… Открыв дверь, она увидела… и потеряла сознание.

— А кто первым вошел в комнату?

— Вот он, — Боровский указал на Бакса.

Прокурор окинул оценивающим взглядом высокую фигуру Бакса. В его глазах отразилось недоумение, он даже хотел что-то сказать, но раздумал, отвернулся и направился в кабинет хозяина «Альбатроса». За ним поспешили Боровский и офицер милиции.

Завтрак прошел в молчании, большинство вообще не могло есть. После завтрака Бакс встал и отошел к окну. Тут же рядом с ним оказался журналист.

— Они что, не знают, кто вы? — спросил он, имея в виду прокурора и милиционеров.

— Я не мешаю им, они не мешают мне. А, кроме того, они не имеют ни малейшего представления о… шахматах.

— Так же, как и пани Решель. — В голосе журналиста прозвучала нескрываемая ирония. — Приходится признать, что этот ход сделал ваш противник.

— Это позиционная игра, пан редактор.

— По лицу прокурора было видно, что он намерен зачислить вас в число подозреваемых первым.

— Уж никак не первым, по крайней мере вторым. Первым будет пан Полтыка.

Быстро обернувшись и оглядев присутствующих в столовой, журналист щелкнул пальцами.

— Вы правы, черт побери! И в самом деле, нет нашего доктора! Вот это штука! А, может, он просто-напросто спит?

— Да такой шум разбудит и мерт… — Бакс прикусил язык. — Его нет в доме, увы, а поскольку убийство вернее всего совершено ночью, алиби потребуется прежде всего пану Полтыке.

— У меня алиби есть, я спокойно спал в своей комнате, а здесь, у моря, у меня очень крепкий сон.

— У вас точно такое же алиби, как и у всех остальных, а значит, это не алиби. Разве что Свенсоны могут говорить об алиби, ведь их трое, да и то мальчишка уж больно подозрителен…

— В какой-то книге о вас, пан Бакс, я прочитал, что, когда дело не ладится, вас так и тянет острить, причем шуточки все больше мрачные.

— Наверное, так оно и есть.

Появился Боровский, он уже пришел в себя выглядел почти спокойным.

— Господа, прокурор просил всех ненадолго задержаться, он хотел бы с каждым поговорить. Не волнуйтесь, это не будет официальный допрос, а так сказать, беседа. — Боровский изо всех сил старался снять напряжение. — Сейчас я велю принести кофе и коньяк. А прокурор просит пройти к нему вас, пан Ковальский.

Детектив вошел в кабинет и смирно уселся на предложенном ему стуле у стола. Первый раз в жизни ему предстояло разговаривать с прокурором в качестве подозреваемого.

— Вот смотрю я на вас и никак не пойму, — начал прокурор. Знакомы мы с вами что ли? Или просто раньше встречались?

— Что-то не припоминаю.

— Неужели я ошибаюсь? — Прокурор наморщил лоб, его реденькие бровки сошлись на переносице. — У меня хорошая зрительная память. Вам не доводилось сидеть в тюрьме? — Он заглянул в лежащую перед ним регистрационную книгу «Альбатроса». — Может быть, в Варшаве? Какое-то время мне пришлось работать в столичной прокуратуре.

«Чтоб ты лопнул со своей отличной зрительной памятью», — злился про себя Аристотель. Поскольку в свое время Бакс вел семинар для сотрудников уголовного розыска Варшавы, он боялся, что прокурор может его узнать, так как на его занятии приходили и работники прокуратуры.

— Ну ладно, это не имеет значения, — отказался прокурор от попытки вспомнить, откуда ему знакомо лицо Бакса. — Перейдем к делу. Вы первым вошли в комнату погибшей?

— Этого я не знаю. В комнату пани Решель я вошел в шесть часов двадцать минут.

— С часами в руке?

— На руке.

— Гм… Трудно предположить, что кто-нибудь был там до вас.

— Предположить? Да наверняка был!

— Кто же?

— Убийца!

— Потрясающе! — иронически усмехнулся суровый служитель Фемиды, но тут же согнал с лица улыбку. — У вас есть алиби?

— Какое именно?

— На сегодняшнюю ночь.

— Я спал в своей комнате.

— То-то и оно! Значит, нет алиби?

— Если бы я знал, что эта бедная женщина будет убита, я обязательно пригласил бы кого-нибудь к себе на эту ночь, например, красивую девушку. Хотя вы бы все равно мне не поверили.

— Конечно, не поверил бы! Вы и красивая девушка! Как вам это понравится, поручик?

В самом начале вышеприведенной «беседы» у поручика в глазах зажглись веселые искорки, а сейчас он воспользовался представившимся случаем и громко искренне расхохотался.

Довольный произведенным впечатлением, прокурор продолжил допрос:

— Ну ладно, шутки в сторону. Вы заметили в комнате что-нибудь необычное?

— Разумеется. И даже очень.

— Что же именно?

— Убитую пани Решель.

Прокурор стал совсем официальным, подтянулся, положил обе руки на стол. Руки у него были как у холеной женщины, ухоженные, белые. Видимо, он относился к тем жителям Свиноустья, которые избегали солнца и не пользовались благами курорта.

— Мне неизвестна причина вашего шутливого настроения, но предупреждаю: вы являетесь одним из подозреваемых.

— И вы сейчас меня официально допрашиваете как подозреваемого?

— Гм… Вижу, что процессуальный уголовный кодекс вам знаком. Тем лучше. Нет, пока я вас считаю свидетелем и беседую именно как с таковым.

— В таком случае вы забыли об одной мелочи, ну да бог с ней. Вы только и знаете, что нарушаете этот ваш кодекс. В чем еще могу быть полезен?

— Пока ни в чем. Сейчас, немедленно вы получите официальное извещение! Поручик, пожалуйста, выпишите и вручите этому гражданину официальное извещение с вызовом на допрос!

— Я не взял с собой бланков.

— Гм… В таком случае, я пришлю вам официальное извещение с курьером. А пока вы можете быть свободным и пришлите сюда следующего свидетеля. Януша Милевского, — сказал он, заглянув в блокнот.

— А вот это не входит в мои обязанности, пан прокурор!

Бакс поднялся в свою комнату и лег на постель. Ему брошен вызов, это факт. «Бедная женщина! Наверняка она что-то знала, иначе зачем было ее убивать? Ведь в шахматы она не играла. А что знала? Убийцу Рожновской? О чем-то догадывалась? Преступник торопится, что-то заставляет его спешить. На что же они играют в эти проклятые шахматы? И почему до сих пор из Щецина не прислали ответ на мой запрос?

Не исключено, что ключ от мрачной шахматной загадки следует искать за пределами нашей страны, уж слишком много здесь замешано иностранцев. К тому же Рожновский сбежал в Швецию, журналист собирается уехать туда же вместе с Боженой, ведь не случайно все это! Рожновский, если он убил свою жену… Постой, постой, какое в таком случае отношение к нему имела Решель? Да никакого, черт возьми!»

Детектив подложил обе руки под голову, устроился поудобнее, взор устремил в потолок. По потолку зигзагами двигалась муха, добралась до цели своего путешествия — абажура и скрылась в его углублении.

Детектив вспомнил о шарфах, которыми была задушена Рожновская, и его залила волна гнева. «Шарили в моей комнате!» Так нагло насмеяться над ним! Но тут же другая мысль заставила его улыбнуться. Он встал с постели. «Это только подтверждает мою догадку о том, что он спешит». Все явственней из ночной темноты проступали очертания убийцы. «Но на что же они играли, черт возьми?» Твердые правила шахматного турнира помогали в решении задачи, теперь в списке подозреваемых осталось лишь три человека, лишь три… Лишь?

Повестка на имя Ковальского была вручена Баксу в полдень. Принес ее посыльный из прокуратуры.

На следующий день в указанное время Бакс явился по указанному адресу. В большом здании из красного кирпича размещались суд, прокуратура и даже небольшая тюрьма. Последняя, правда, была отделена от остальных помещений, вход в нее был со двора Ее обитатели могли с полным правом утверждать, что проводили время на курорте. «Что-то я тебя долго не видел. Где ты был? — В Свиноустье».

«Прямо универсам для преступников, — размышлял Бакс. — Человек приходит в этот дом, тут его допрашивают, судят, оглашают приговор, тут же он и отсиживает срок, и все это не выходя на улицу».

Только что пробило восемь утра. Молодые симпатичные сотрудницы суда и прокуратуры еще спешили по коридорам в свои комнаты, стряхивая с себя остатки сна.

Кроме прокурора в кабинете оказался его помощник, одетый также в темный костюм, невзирая на разгар лета. Служба не дружба… Наличие, помощника прибавляло солидности хозяину кабинета.

— Имя, фамилия, имена родителей, место и год рождения.

На все вопросы Бакс давал четкие, вежливые и… ложные ответы, пользуясь тем, что от него не потребовали паспорта. Вот тогда бы он попался! Покончив с формальностями, прокурор выкатил на передний план самое тяжелое из своих орудий и дал немедленно из него залп:

— Вам принадлежали шарфы, которыми была задушена Мария Решель?

— Не могу отрицать.

— Но прояснить это обстоятельство мы можете?

— Обязан. Просто-напросто они у меня пропали.

— И вы считаете, что я удовлетворюсь таким пояснением?

— Я ничего не считаю, я лишь отвечаю на ваши вопросы.

— Подчеркиваю: этими шарфами была задушена женщина.

— Раз уж этому обстоятельству вы придаете такое значение, позволю высказать мое мнение: я не считаю, что в данном убийстве шарфы сыграли ту роль, которую вы им приписываете.

— Как это приписываю! Ведь они были обнаружены на шее пострадавшей. Да вы и сами были тому свидетелем!

— Да, я видел их на шее пострадавшей, ну и что из этого? У вас уже есть заключение судмедэксперта?

— А вот это не ваше дело! Ведь вы же подозреваемый.

— То подозреваемый, то свидетель! Опять эта путаница… Ну да не в том суть дела. Вы обязаны ознакомиться с заключением медэксперта, а если и после этого вы будете утверждать, что Мария Решель была задушена моими шарфами, то мне не останется ничего иного, как признаться.

— Вы будет учить меня, что мне делать? — Прокурор был так обижен, что Баксу даже стало его жаль. — Не гожусь я, видно…

— Минутку, пан прокурор, не торопитесь. Я вспомнил, вы сидели в первом ряду.

— Что?! В каком еще ряду?

— Ну, припомните, пожалуйста, два года назад, когда я читал цикл лекций в Главном управлении милиции в Варшаве. Вы мне тогда часто задавали вопросы.

Выражение лица молодого прокурора никак нельзя было назвать умным, но тем не менее свою способность мыслить он доказал, ибо велел помощнику выйти из комнаты. Потом протянул детективу руку.

— Прошу прощения, пан… Бакс? А я-то всю дорогу ломал голову, где это я мог вас раньше видеть? Извините, сразу не признал.

— Ничего страшного. О моем пребывании здесь знают майор Шиманский из Щецина и поручик Вятер, только они. Трудное это дело. Так что же говорится в медицинской экспертизе?

— Она еще не готова, сейчас я потороплю.

Вскоре они оба читали заключение медэксперта. В нем в числе прочего говорилось следующее: «Смерть последовала от удушения, вероятней всего руками. Преступник был в черных шоферских перчатках, о чем свидетельствуют пятна бензина и смазочного масла на шее убитой». Время убийства, по мнению врача — между двумя и тремя часами ночи.

— Откуда вы знали? — поразился прокурор.

— Видите ли, дело в том, что все мы, ведущие следствие — то есть вы, пан прокурор, работники милиции и я, — должны рассматривать все обстоятельства, связанные с преступлением, с двух разных точек зрения: одним глазом мы должны охватывать весь земной шар, а другим каждую его травинку. Мало того, мы обязаны еще и слышать, как эта травинка растет… Отдайте-ка мне эти шарфы, что бы ни случилось, я считаю, что они мне очень к лицу.

— Но на них могут быть отпечатки пальцев!

— Моих наверняка. И еще перчаток преступника.

— Откуда вы знали? — повторил свой вопрос прокурор.

— Да ведь они были так изящно повязаны, как это делается разве что перед выходом на прогулку. И кроме того, я знал, что сделано это было специально для меня. Он очень остроумный тип, этот преступник. Так я могу идти, пан прокурор?

Прокурор вынул из конверта шелковые шарфы и подал их Баксу.

Жизнь в пансионате постепенно входила в нормальное русло. Небо все еще оставалось хмурым, и хотя дождь лил уже не так сильно, о пляже не могло быть и речи. Оставались прогулки, экскурсии, ну и шахматы. Из всех участников турнира не потеряли ни одного очка только двое: Милевский и норвежец. Милевский разносил в пух и прах своих противников, Нильсон играл не столь эффектно, зато проявлял железную настойчивость. Фурор произвел художник: сначала он победил обоих шведов, затем сделал блестящую ничью с Боровским. Последний так расстроился — ведь в этой партии он был явным фаворитом, — что упился вдрызг и устроил дикий скандал ни в чем не повинной Розочке за какое-то упущение по хозяйству. А девушке и так приходилось нелегко, ибо после смерти Марии Решель на нее свалилось много дополнительных обязанностей — покупка продуктов, ведение счетов, помощь вновь нанятой горничной.

Мною неприятностей было и у доктора Полтыки. В то роковое утро он явился в пансионат в десятом часу утра, и первым, кого он встретил, был жаждущий деятельности прокурор. Он и занялся бедным доктором с энергией, достойной лучшего применения.

Медик юлил и выкручивался изо всех сил, чтобы не ответить ни на один из вопросов прокурора: где был, с кем, что делал. Когда он уже исчерпал все отговорки, то неожиданно сослался на… врачебную тайну, туманно намекал и на этику врача, хотя ночь, проведенная им в постели случайно встреченной дамы сомнительной репутации, не имела ничего общего ни с этикой, ни с врачебной тайной. Тем более, что упомянутая дама, явившись в тот же день в «Альбатрос» и напоровшись на того же сурового стража закона, обо всем чистосердечно и откровенно рассказала, объясняя, правда, случившееся пламенной любовью, которую она почувствовала с первого взгляда к доктору Полтыке. По ее словам, доктор испытывал к ней то же пламенное чувство.

Суровую душу прокурора не тронула эта романтическая история, и следующую ночь трепетный доктор провел в арестантской районного отделения милиции. Поручик Вятер не привык верить на слово показаниям проститутки, наоборот, знал, что их надо проверять и проверять, тем более если, как в данном случае, речь шла об убийстве… На следующий день он выпустил доктора, но с таким напутствием:

— Пока я вас выпускаю, нами установлено, что вы действительно были у этой девки, но считаю вполне допустимым, что можно было без особого труда от нее смыться и совершить преступное деяние, а потому с вас подозрение не снимается, пан доктор.

На всякий случай медик обратился за консультацией к адвокату, но вышел от него вконец испуганным, утратив последнюю надежду и солидную сумму злотых. Совсем потеряв голову, бедняга вновь и вновь пытался каждому из обитателей «Альбатроса» втолковать, что он ничего общего не имеет с «кошмахным пхеступлением». Над ним безжалостно издевались.

Больше всего доставалось бедолаге от студентки, которая с невинным видом вновь и вновь просила его рассказать «потрясающе романтическую историю» о любви с первого взгляда.

Детектив ходил по своей комнате и о чем-то интенсивно думал. Случайно бросив взгляд на настенный календарь, он отметил сегодняшний день — двенадцатое сентября. Значит, через неделю кончается шахматный турнир, а через десять дней и срок заезда в «Альбатросе». После этого скандинавы планировали отправиться на Мазурские озера и пробыть там до конца месяца.

«Каким образом преступник украл у меня шарфы? — размышлял молодой человек и сам себе ответил: — очень просто, воспользовавшись моим отсутствием взял ключ от моей комнаты из ящика, висящего в холле».

Придя к этому простому заключению, Аристотель отправился в магазин и купил — на милицейские деньги — замок серии «Лучник», точно такой же, какой был вставлен в дверь его комнаты. Затем с помощью нехитрых инструментов он поменял замок и сказал Розочке, что его комнату можно не убирать. Девушку это не огорчило, а Бакс с той поры перестал оставлять в ящике ключ от своей комнаты.

Снизу прибежала горничная с сообщением, что Бакса просят к местному телефону. Звонил поручик Вятер, чтобы сообщить информацию, полученную им недавно от своих людей. Буфетчица ресторана «Янтарь» — «это тот, знаете, на площади Свободы» — рассказала, что в роковую ночь — «около двух часов!» — доктор Полтыка купил у нее пол-литра водки. Добросовестный офицер милиции сообщил даже, что это была рябиновка.

— А закуску брал? — поинтересовался Арт.

— Того… не знаю, — смешался поручик. — Брал, наверное.

— Никакого «наверное», надо знать точно. А как ваши шахматы?

— Наметились некоторые успехи, я уже выиграл у сына две партии.

— Поздравляю, а теперь попробуйте сыграть с кем-нибудь посильней.

— Слушаюсь!

Бакс спустился в гостиную. Мужчины сидели за шахматными столиками, Божена разговаривала с госпожой Свенсон. Увидев Бакса, она извинилась перед шведкой и подошла к нему.

— Уже знакомых завел? Флиртуешь?

— Ты о чем?

— Я слышала, как тебя звали к телефону.

— А, это так, один приятель.

— Арт, будь осторожен, а то влипнешь в историю, как наш пан доктор.

Сидя за шахматным столиком, доктор Полтыка сделал вид, что не слышит шутки Божены.

«А доктор почему-то не сказал всего», — подумал детектив. Но подумал мимоходом, все его помыслы были устремлены к Божене… Она снилась ему каждую ночь, но после памятной морской прогулки избегала встреч наедине. «Зачем тогда она поехала со мной? Просто каприз или ей хотелось, чтобы журналист приревновал?» Милевский же на следующий день небрежно, как бы шутя, бросил Баксу: «Помогли вы мне, нечего сказать! Теперь она и слышать не хочет о браке!»

В гостиной продолжали играть в шахматы. Во имя чего шла игра, и кто в ней участвовал? Внимательно наблюдая за ходом турнира, Бакс сделал несколько важных выводов. Олаф и доктор наверняка не участвовали в большой игре, ибо слишком плохо играли. Это первый вывод. Второй: никаких шансов на победу не осталось ни у Боровского, ни у Вольфа Свенсона, ни у его брата — они все проиграли по две партии, а владелец пансионата потерял вдобавок пол-очка, сделав ничью, с художником. У последнего еще оставались шансы на победу, но для этого ему нужно было выиграть у норвежца и журналиста. Как в дальнейшем сложится судьба турнира, неясно. Частично эта неясность могла проясниться сегодня вечером, так как сегодня художник играл с Нильсоном. Вон они сидят друг против друга, сосредоточенные, серьезные, целиком ушедшие в борьбу.

Да, шахматы — это борьба. Прежде всего борьба нервов. Огромную роль в ней играет душевная, психическая стойкость, нередко она становится решающим фактором. Все остальное, как в настоящей битве: стратегия, выбор наилучших вариантов, гибкая тактика, замена некоторых избранных, вариантов на лучшие в зависимости от развития ситуации на доске, борьба за лучшие позиции и за фигуры противника, стремление предвидеть ходы противника, умение рассчитать свою игру на пять, шесть и даже семь ходов вперед. Шахматист должен обладать памятью компьютера, реакцией фехтовальщика, решительностью и смелостью альпиниста.

Норвежец нахмурил брови, закусил губу, время от времени нервно поглаживаю бородку. После каждого хода противника он целиком погружался в анализ ситуации на доске и вообще не замечал ничего вокруг, был сдержан и сосредоточен.

Совсем по-другому вел себя художник. Он вертелся, ерзал на месте, потирал руки после удачного хода или ударял по столу после неудачного. Сделав ход — а каждый раз он подчеркивал его, со стуком ставя фигуру, — он улыбался и победно оглядывал присутствующих, как бы ища у них подтверждения правильности сделанного им хода. Поведение художника во время игры могло раздражать его партнеров, и похоже, так и обстояло дело с норвежцем. Ковалик играл белыми. Он выбрал атакующий стиль игры, и при его тактических импровизациях это могло принести успех. Но художник просчитался.

В середине партии адвокату из Осло удалось выровнять игру, потом белые потеряли пешку, а вместе с ней и позиционное равенство. А потом стало ясно, что после окончания партии Ковалику не ходить в ореоле победителя. Эту партию Нильсон провел не блестяще, но проявил выдержку, последовательность, до конца использовал минимальное преимущество, и когда на доске белый король остался с одной пешкой, а черный — с двумя, он улыбнулся первый раз и поднял голову.

— Сдаюсь! — сказал художник и протянул норвежцу руку. При этом он не смог скрыть разочарования. — Не вышло.

— Вы были трудным противником, — произнес банальную утешительную фразу адвокат, и его слова вызвали на нервном лице художника болезненную гримасу. Он отдавал себе отчет, что турнир для него проигран. Ковалик встал и обратился к журналисту:

— Завтра мы сражаемся с вами, так предупреждаю, я буду драться как лев, терять мне нечего! Хвачу рюмочку и разделаю вас под орех!

Милевскому, как видно, изменило его обычное благодушие, он не поддержал шутливого тона Ковалика и зло ответил:

— Оставьте немного сил на послезавтра, ведь вам еще играть с Олафом!

Угроз художника он не воспринял всерьез, и для этого у него были основания. Играя с ним на следующий день белыми (судьба была милостива к журналисту, ему досталось по жребию играть белыми), он мощно атаковал и без труда выиграл у Ковалика. Художник был безутешен.

— Если бы я играл белыми, — не переставая, повторял он жалобным голосом, так что в конце концов Милевский вспылил и предложил ему сыграть еще одну партию, естественно, уже вне конкурса. На двадцать третьем ходу Ковалик получил классический мат, и этим закончились его шахматные перипетии.

— Вы обошлись слишком сурово с беднягой, — заметил детектив, поздравляя Милевского с победой.

— Жалость и спорт несовместимы, — возразил журналист. — Так же, впрочем, как и легкомыслие, недооценка противника. Боровский явно недооценил пана Ковалика и в результате потерял пол-очка, норвежец проявил излишнюю осторожность, как будто заранее настроился на ничью, и из-за этого чуть было не проиграл. С такими импровизаторами, как наш художник, я сражаюсь их же оружием — импровизирую и нападаю!

— Вам осталось сыграть партию с норвежцем. Его проигрыш не вызывает сомнений.

— Ничего подобного! Он прекрасно знает теорию и в нормальных условиях, то есть в матче, состоящем из двух партий, сделал бы с художником то же самое, что и я. Когда же играется лишь одна партия, ее итог трудно предвидеть, может победить и профан. В прошлогоднем турнире я победил его лишь на сорок седьмом ходу, после тяжкой борьбы. Я боюсь предстоящей игры.

Вечером Баксу опять позвонил деятельный поручик Вятер.

— Получены новые сведения. Во-первых, относительно закуски. Припертая к стенке буфетчица призналась: доктор купил студень из свиных ножек и треску по-гречески.

— К рябиновке-то? И что вы, поручик, думаете об этом?

— Подозрительно.

И я так думаю. А кто припирал буфетчицу к стенке?

— Лично я.

Не покупал ли он еще чего-нибудь? Печенье? Торт?

— Нет. Может, у них было…

— Ну а во-вторых?

— Я просмотрел вещи убитой Марии Решель, которые мы тогда опечатали, и обнаружил ее записную книжку. Может, она вас заинтересует?

— Что?!

— Записная книжка Марии Решель, ну, всякие там записи, так вот, я подумал…

— Черт возьми! И вы только теперь об этом сообщаете?

— Я как раз подумал…

— Немедленно привезите ее сюда, жду вас на улице!

Это был блокнот-календарь в черной дерматиновой обложке, заполненный записями самого различного характера. Записи велись около двух лет, видно, Мария Решель привыкла к этому блокноту и не хотела его менять на новый.

Детектив принялся листать страницу за страницей, внимательно читая записи. Столбики с перечислениями продуктов и промтоваров, ряды цифр, подсчеты сумм, номера телефонов. И наконец, на последних страницах календаря записи — короткие, лаконичные, но заставляющие задуматься.

Первая из них: «Опять 40 000». Вторая: «Я. колеблется», причем буква, обозначающая лицо, была написана так, что с равным успехом могла читаться и как «I» и как «J». Третья запись не содержала никаких разночтений, была, казалось бы, предельно ясной: «Наш брак будет оформлен в Польше, приготовить метрику и свидетельство о крещении, получить новый паспорт». А вот последняя запись совсем непонятна: «Н. Миллер 1943 год, 5 декабря».

Что же все эти записи означают? «Опять 40 000». Сумма, отданная в долг? Взятая в долг? Кем и кому дана? От кого взята? Кем одолжена? Если одолжена кому-то Марией Решель, тогда откуда у этой женщины такие деньги? Из своей скромной зарплаты столько откладывать она не могла. Какой-нибудь капитал еще с давних времен? Очень возможно. Слово «опять» означало, что уже не в первый раз сумма отдается или берется в долг. Брать такие деньги Марии Решель вряд ли была нужда, скорее она их одалживала. Экономная пожилая женщина вряд ли бы давала в долг крупные суммы незнакомому человеку. Может, кому-то из скандинавов? Например, для приобретения предметов искусства — картин, икон, старинных книг — да мало ли чего… Может, с этой целью их одалживал Ковалик? Хотя вряд ли, у художника никогда не водились деньги, ему пани Решель вряд ли дала бы в долг.

«Я. колеблется». Или «И. колеблется». Кто скрывается за этой буквой? Януш Милевский? Ингмар Свенсон? И почему колеблется? Что было известно убитой? Может быть, какая-нибудь тайна, которая и послужила причиной ее смерти? Ведь до сих пор так и не установлены мотивы преступления, а в шахматы пани Решель не играла.

Постой, постой, мотив сам напрашивается. Пани Решель одолжила кому-то крупную сумму денег, сорок тысяч плюс еще не известную сумму, одолженную ранее, может, не меньшую, а когда настало время платить, должник решил таким образом…

Третья запись ничего не проясняла, а лишь запутывала и без того не очень логичный ход рассуждений Бакса.

Сплошные догадки и предположения, ничего конкретного. Плюс интуиция, которая до сих пор никогда не подводила детектива, однако в этом странном деле…

Ну и наконец — за кого собиралась замуж эта немолодая женщина, к тому же выглядевшая старше своих лет, изнуренная тяжелой многолетней работой? Милевский упомянул о подслушанном разговоре, но это же смешно — Боровский намного моложе ее. И зовут его Роман. Из жильцов пансионата по возрасту больше всего подходит Ингмар Свенсон (и буква «И» кстати), да и почему он «колеблется» понять можно. Швед выглядит прекрасно, хотя и немолод, заботится о своей внешности, к тому же он богат. Он и Мария Решель? Сомнительно.

Запись о том, что брак предполагается оформить в Польше, заставляла задуматься. Логичный вывод — жених иностранец.

Может, все-таки Ингмар Свенсон?

Последняя запись представляла сплошную загадку. «Н. Миллер 1943 год, 5 декабря». Стоп! Рожновская! Эта запись относилась к ней. Бакс вспомнил, что девичья фамилия Рожновской была Миллер. Но что означает дата?

Солнечная погода, уже два дня назад установившаяся на восточном и центральном побережье, добралась наконец и до Свиноустья. За несколько часов высохли навесы и размокшие плетеные кабины, песок бесконечных пляжей просыхал на глазах, вода в море быстро нагревалась. Город сразу повеселел.

Ожил приморский бульвар, запахли цветы, воздух наполнился ароматом шашлыков. Вернулся на свое место малый оркестр Щецинской филармонии, и перед эстрадой-раковиной на бульваре опять стали собираться любители хорошей музыки.

Пляжи расцветились сотнями ярких зонтиков, тентов и купальных костюмов. И опять самые азартные курортники чуть свет спешили на пляж, чтобы занять лучшие плетеные кабинки или трудолюбиво выкапывать и обустраивать «грайдолек» — яму в песке, которая на несколько дней станет пристанищем для всей семьи. Опять выстроились длинные очереди полуголых людей за лодками, надувными матрасами и морскими велосипедами.

Бакс, как и остальные курортники, вовсю пользовался хорошей погодой, неотступно сопровождая на пляж Божену. Милевский не мог ему помешать. Журналисту предстояло сыграть в турнире еще три партии. Две из них — с владельцем «Альбатроса» и младшим Свенсоном — дались ему нелегко, он их выиграл лишь после тяжелой борьбы, к немалому удивлению остальных участников турнира. Они были уверены, что Милевский шутя разделается со своими противниками.

Отгородившись от остальных загорающих полосатым тентом, Аристотель и Божена могли свободно поговорить.

— Меня обругал твой жених, — сообщил Арт, подставляя солнцу спину. Сколько он ни загорал, тело никак не желало приобретать мужественную шоколадную окраску. Кожа лишь обгорала да покрывалась какими-то некрасивыми пятнами.

— Почему тебя? Ведь жениться он собирается на мне! — Девушка лежала на спине, солнце ей не вредило, золотистый загар лишь усиливал ее очарование. — Я сказала, что о наших делах мы с ним поговорим осенью, в Варшаве.

— Если все закончится благополучно, ты выйдешь за него замуж?

— Не знаю, я к нему уже привыкла, он очень заботится обо мне. Арт, ты раскроешь это дело?

— Ты спрашиваешь об этом так, как будто речь идет о том, люблю ли я темное пиво.

— А ты любишь?

— Люблю.

— Ну так как?

— Охотно выпил бы, если бы мне его сейчас дали.

— Да я не о том.

— Раскрою. Для этого я сюда и приехал.

— Знаешь, Арт, мне все время кажется, что в нашем пансионате еще что-то произойдет.

— Не исключено.

— И ты так спокойно об этом говоришь!

— А мне хорошо! Солнце, море, красивая девушка…

— Я тебе нравлюсь?

— Да, ведь я тебе уже это говорил.

— Не говорил, а сболтнул по пьянке.

— Я сказал правду.

— Значит, я тебе нравлюсь?

— Я бы соврал, если бы стал это, отрицать.

— Ты всегда так разговариваешь с девушками? Ведь знаешь, что мне хочется услышать.

— Ты мне очень нравишься, — сказал он так, что девушка приподнялась и посмотрела ему в глаза.

— И ты хотел бы видеться со мной в Варшаве?

«Что на нее нашло? — удивился Арт. — Кокетничает со мной, что ли? Разве не видит, что я от нее без ума?» Он кивнул головой.

— У тебя есть телефон? Хочешь, я позвоню тебе? Сходим куда-нибудь, посидим. Или съездим в Беляны, осенью там чудесно.

— А что скажет…

— …Януш? Он не запрещает мне встречаться с друзьями.

— И не запретит после свадьбы?

— Я не выйду за него, пока не кончу института, — решительно сказала девушка.

— Так ведь еще три года ждать! Он согласится?

— А это уж как ему будет угодно. Я все хорошо обдумала. Хочу быть независимой, а для этого надо иметь специальность.

— Кем ты будешь?

— Я занимаюсь плаванием, получу специальность инструктора по плаванию, может, потом стану тренером.

— А он знает о твоем решении?

— Знает. И думает, что я шучу. Арт, ты работаешь в милиции?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Я не очень люблю тех, кто работает в милиции, извини.

— Не извиняйся. Я работаю ассистентом на романо-германском факультете Варшавского университета.

— Ничего себе! То-то Януш мне говорил, что ты притворяешься, будто не знаешь немецкого. И шведский наверняка тоже знаешь.

— Шведского я не знаю, как раз учу его, а немецкий действительно знаю.

— А у меня один только английский, да и то, ты представить себе не можешь, сколько у меня с ним хлопот! Спятить можно!

— А ты займись им всерьез, это прекрасный язык. Если позвонишь мне в Варшаве, я с тобой немного позанимаюсь, и у тебя пойдет, вот увидишь.

— Ой, Арт, я по гроб жизни буду тебе благодарна! Хоть и стыдно, но признаюсь — у меня на осень переэкзаменовка.

— А что тут стыдного? Вот я, например, ни за что не сдал бы экзамен по плаванию.

— Да ладно тебе! Ну если ты работаешь не в милиции, а занимаешься расследованием, значит, ты детектив-любитель?

— Ты мне льстишь, какой я там детектив!

— Ну что ты, мне Януш сказал, что ты знаменитый детектив, что ты раскрыл музейную кражу, что ты…

— Не преувеличивай. Тогда мне просто случайно повезло. А он не злится на меня?

— За что же?

— Да из-за тебя.

— Нет. Он знает, что я не ребенок и сумею сама решить, что и как.

«Неужели проиграл? — подумал Бакс о журналисте. — Тридцать лет разницы. Все-таки это очень много. Совсем другое дело… пятнадцать! Ой, старый дурень! Опять размечтался. Чтобы тебя полюбила такая девушка?»

Он взглянул на студентку. Светлые длинные волосы, красивое лицо с большими, сейчас закрытыми глазами, прекрасная фигура в изящном белом костюме бикини, золотистая кожа, наверняка гладкая и нежная, так и тянуло ее погладить. Длинные стройные ноги. Когда она шла по пляжу, на нее засматривались все — молодые и старые. Ладно, хватит об этом, нечего и надеяться, чтобы он понравился такой девушке.

— Пойду попробую взять лодку, — сказал он Божене.

Ему повезло, и скоро они были далеко от берега. На воде было намного приятней, чем на раскаленном пляже. А какой воздух! Он греб не торопясь, не очень ловко. Божена полулежала на носу и пристально смотрела на Аристотеля.

— Арт, у тебя была девушка?

— В каком смысле?

— Ну, ты любил когда-нибудь?

— Была, и не одна, — бодро соврал он.

— А вот и не верю! Целоваться ты не умеешь. Поплаваем?

— А как же лодка?

— А мы вокруг.

Девушка плавала как рыба. Бакс не знал толком ни одного стиля, но очень старался и отчаянно молотил воду ногами и руками. Потом они с трудом вскарабкались обратно в лодку.

— Ох, какая роскошная вода! — восхищалась девушка. — Арт, ты ничего плаваешь, но не умеешь работать ногами.

— Я?! Не умею? Да я работал ими, как черт! Сама видела, как махал.

— Вот именно, махал без всякого толку, а работать ими надо уметь.

— Научи. Давай так: я тебя буду учить английскому, ты меня — плаванию.

— Идет. Скажу об этом Янушу, то-то он позлится!

— Ты намерена использовать мою особу, чтобы позлить жениха?

— Я намерена использовать любой повод, чтобы его позлить. А ты сразу и испугался? Эх ты, размазня! А что, если тебе придется бороться за свою девушку?

— Это еще за какую?

— Ну хотя бы за меня. Ты ведь сказал, что я тебе нравлюсь.

— Интересно, как это я могу за тебя бороться? И когда? Ведь ты будешь уже в Швеции.

— Все отговорки. Сдается мне, что тебе легче бороться с преступниками, чем за свою девушку.

— Не за девушку, а за… невесту другого.

— Ну вот, опять! Перестань!

— Ты рассердилась? Скажи лучше, что он тебе наобещал в этой сказочной стране?

— Вот ты шутишь, а у него там большое состояние.

— В акциях фирмы Свенсонов?

— Так ты знаешь? — удивилась девушка и с подозрением посмотрела на детектива. — Арт, если ты знаешь что-то еще, скажи мне!

— Просто я кое о чем догадываюсь. А твердо знаю одно: деньгами тебя не купишь.

— Так уж и твердо? Уверен, что не ошибешься? Ведь каждой девушке хочется иметь хороший дом, машину, красивую одежду. Что в этом плохого?

— Ничего, если при этом не забывать о малости — чувствах.

— Арт, откуда ты знаешь об акциях?

— Просто еще в прошлом году милиция собрала все сведения о каждом из жильцов «Альбатроса».

— Арт, не надо ему говорить о нашем разговоре.

— Совершенно с тобой согласен.

После ужина детектив, как обычно, занялся шведским языком. Дело шло на лад, он уже мог говорить со шведами на общие темы. Сейчас у себя в комнате Бакс занимался грамматикой.

Занятия прервал стук в дверь. Это оказался художник. Его робкое, даже подобострастное «можно?» свидетельствовало о том, что он явился с какой-то просьбой. И в самом деле, с просьбой, притом пустяковой — одолжить пятьсот злотых, дня на два-три, самое позднее до понедельника, в воскресенье он выставляет несколько полотен и с десяток акварелей в местном Доме культуры, что-нибудь наверняка продастся, тогда он и вернет долг.

Бакс прекрасно знал, что у художника, в общем-то малого симпатичного, долгов больше, чем картин и даже кистей, но все равно отказать не мог. Благодарность художника не имела границ и выразилась в самой, на его взгляд, естественной форме: он пригласил Бакса распить с ним бутылочку водки.

— А у вас она есть? — поинтересовался Аристотель на всякий случай.

— Нет, но сейчас куплю и зайду за вами, а уж как Нинка будет рада! И знаете, мы вам сообщим нечто интересное. Вы какую предпочитаете?

— Ржаную. Вот, пожалуйста, моя доля.

Ковалики занимали две комнаты на втором этаже — одна была угловая и выходила во двор, вторая — на центральный вход: Царящий в обеих комнатах беспорядок не имел ничего общего с так называемым художественным. Книги, альбомы, плакаты, краски и кисти валялись вперемежку с разнообразными предметами гардероба, преимущественно дамского. Первая комната, получившая громкое название мастерской, была вся пропитана едким запахом масляных красок, олифы и чего-то еще, неизвестного Арту.

Жена художника встретила Арта с распростертыми объятиями.

— Рады, мы очень рады вам! Последнее время все вечера мы проводим дома. Олесь работает, о дансингах приходится забыть, разве что кафе, да и то изредка…

Бакс знал, что это «изредка» означало каждодневное многочасовое сидение в кафе за чашечкой черного кофе, но, разумеется, ничего не сказал.

— А вы не бываете в кафе? Мне кажется, я как-то вас видела там.

— Очень редко.

— А сколько в Свиноустье кафе! Их владельцы гребут деньги лопатой! Что вы скажете на этот счет?

— О владельцах? Хорошо зарабатывают, как и на каждом курорте, куда отдыхающие приезжают тратить деньги. «Ну и баба! Неужели придется говорить на такие темы?»

— Ничего себе! Олесь, ты слышал?

Олесь не слышал, так как был занят откупориванием бутылки вина, ибо, как оказалось, его жена водки не пила. Борьба с пробкой поглощала все его умственные и физические силы Наконец художник победил.

— Над чем вы работаете? — задал Арт сакраментальный вопрос.

— Пишу портрет Нинки.

— Ох, не смотрите! Нельзя смотреть, пока не закончено! — вскричала супруга художника, подбегая к закрытому полотну и стаскивая завесу.

Детектив немного разбирался в живописи и мог отличить хорошую работу от мазни. Перед ним была мазня. На картине размером сто на шестьдесят была изображена обнаженная женщина. Ее лицо художник намеренно лишил характерных черт, иначе ему пришлось бы изобразить супругу со свойственной ей гримасой — смесью униженности и зависти. Зато с фотографической точностью он воспроизвел толстые бедра, обвисшую грудь, дряблое тело. «Неудивительно, что он стал алкоголиком», — подумал Арт, испытывая все большую антипатию к женщине и проникаясь жалостью к художнику.

— Ну и как? — с вполне понятным опасением спросила пани Ковалик.

— Неплохо, — удалось ему выдавить из себя. Если бы у нас за ложь полагалась смертная казнь, детектив уже висел бы.

— Вот видишь, Олесь! А ты не хотел меня рисовать! Представьте себе, он считает, что портреты получаются у него хуже акварелей! Акварелей!!

Сколько презрения заключалось в последнем слове!

— Я не знаток, к тому же я еще не видел других работ вашего мужа.

— Пожалуйста, вот они. Мои портреты, пейзажи, натюрморты. Ну и эти самые акварели.

Презираемые пани Ковалик небольшие картины были очаровательны, отличались легкой, воздушной цветовой гаммой; простотой и абсолютным отсутствием претензий.

— Мне они очень нравятся.

— Вам не откажешь во вкусе, — заметил художник и наполнил бокалы, причем легкость и какая-то грациозность в разливании алкогольных напитков чем-то напоминала его акварели. — Выпьем за искусство!

— Ладно, я согласна, акварели тоже хороши, — снизошла жена художника, — но портрет, обнаженная натура, все-таки ни с чем не сравнится. Возьмем Рубенса…

— Нинка, хватит этих аналогий. Ну куда мне до Рубенса?

Художник подмигнул Баксу, и тот понял, что у бабы просто-напросто пунктик на красоте собственного тела.

— А знаете, сколько заплатили за мой обнаженный портрет в Катовицах? Один адвокат из Варшавы заплатил семь тысяч злотых!

— За акварели я получил больше, — заметил художник.

— Тогда ты еще не пил!

— Ладно, Ниночка, давай не будем при госте… И этот акт тоже продадим. А вы, пан Ковальский, выберите себе что-нибудь небольшое, я хочу сделать вам подарок.

— Зачем же подарок? Я могу купить. Вот хотя бы эту акварель. Сколько вы за нее хотите?

— Двести злотых, — быстро ответила пани Ковалик.

— Нинка! Ведь такие мы продаем по сто!

— Я куплю по двести и возьму три штуки, можно? Мне давно хотелось что-то такое повесить у себя в комнате.

— Разумеется, но вот эту возьмите дополнительно, бесплатно.

— Олесь, пусть пан Ковальский пока не забирает своих картин. Мы поместим их на выставке с табличкой «продано», это всегда производит хорошее впечатление.

— Пожалуйста, я подожду.

— Как вы относитесь к современной живописи? — начал профессиональный разговор художник, хотя после нескольких рюмок водки язык у него уже порядочно заплетался.

— Я в ней ничего не понимаю.

— Я тоже, но сейчас это модно, ни о чем другом не говорят.

— Да, я тоже слышал, шума много. Вы обещали мне о чем-то сообщить, пан Ковалик.

— А, правда. Ниночка, расскажи, пожалуйста, пану.

— Только просим об этом никому не говорить, — начала таинственно пани Нина. — Как-то на днях мне удалось продать два полотна мужа, мы решили это событие отметить, не знаю, обратили ли вы внимание, нас тогда не было в доме весь вечер. Мы вообще собирались вернуться очень поздно, но я неожиданно почувствовала себя плохо, знаете, моя нервная система…

— Ниночка, не отвлекайся!

— Но я же говорю о деле! Так вот, мы вернулись раньше, чем предполагали, и застали в нашей комнате — кого бы вы думали? Да я сама ни в жизнь бы ни догадалась! Застали пана Милевского!

— Я не понимаю. Вы оставили двери незапертыми?

— Да нет же. В том-то и дело! Я, естественно, очень разволновалась, да и он выглядел как воришка, которого застали на месте преступления, тем более что…

— Мы вам покажем, — не выдержав, прервал ее рассказ художник и предложил Баксу пройти во вторую комнату. — Вот! — Он указал на старую картину, висящую на стене. — Вы думаете, что это просто картина? Мы тоже так думали. А это дверца сейфа!

— Пан Милевский не успел ее закрыть, — дополнила жена. — И вынужден был объяснить нам, что и как.

Детектив подошел к стене и внимательно осмотрел картину, но ничего необычного не заметил. Тогда художник, взявшись за раму, повернул ее влево, а потом потянул к себе. С тихим треском сработал невидимый механизм, дверца сдвинулась в сторону и в стене открылся прямоугольный тайник, сделанный из толстого металлического листа. Тайник был пуст. Бакс тщательно обследовал его и не обнаружил пыли. Итак, тайником пользовались, причем недавно, о чем свидетельствовал и механизм, смазанный маслом и вычищенный. Что могли здесь хранить? Откуда журналист знал о его существовании? Что он искал в отсутствие хозяев комнаты? Знал ли о тайнике Боровский? Спокойно, надо все это обдумать.

— А что говорил Милевский?

— Да он и слова не мог сказать, куда девалась его обычная самоуверенность? Краснел, заикался, пытался уверить нас, что мы забыли запереть дверь и он совершено случайно зашел, что его давно интересовали работы Олеся, что заметил тайник, так как он был открыт, ну и тому подобные глупости. Я не выдержала и сказала ему, чтобы не считал нас дураками. Тогда он заявил, что на свой страх и риск ведет собственное расследование совершенных в этом доме преступлений и собирает материалы для своих статей. О тайнике ему сообщил Рожновский.

— Рожновский?

— Да. В прошлом году эти комнаты занимали Рожновские. А мы жили в вашей комнате.

— Я в своей комнате тоже обнаружил тайник, — пошутил детектив, и когда пани Ковалик вытаращила глаза, добавил, — ничего особенного там не было, немного долларов, вот и все.

— Что вы говорите! Олесь, видишь, сколько раз я тебе говорила, надо лучше искать, а ты мне все не веришь, какой же ты недотепа…

— Успокойся, дорогая, пан пошутил…

— Да, я пошутил. Рожновские были хорошо знакомы с Боровским?

— Очень хорошо. Они не один год приезжали сюда.

— А не успел ли пан Милевский взять что-нибудь из тайника?

— Вот именно! Я сама так подумала и выложила ему, что о нем думаю. Ведь если бы мы нашли драгоценности, нам полагалось бы десять процентов их стоимости.

— Но тайник-то не вы открыли.

— Журналист утверждал, что в тайнике ничего не было.

— И ты ему веришь? Ведь мы не могли обыскать Милевского. А он наверняка искал то золото, которое пропало у Рожновской.

— А вы откуда знаете об этом золоте?

— О нем все знают. После смерти жены Рожновский несколько дней спрашивал всех в доме, не видел ли кто шкатулки, принадлежавшей его жене.

— А чем закончился ваш разговор с журналистом?

Милевский ловкач, ничего не скажешь! Отвел Олеся в сторону и предложил ему пять тысяч злотых. Что нам оставалось делать — мы их взяли.

— А ваше мнение об этом инциденте, пани Нина?

— Дешево отделался! То есть, я хотела сказать — судить его надо!

— Нинка, ну что ты говоришь?

— А ты молчи! В прошлом году он убил Рожновскую, чтобы завладеть ее шкатулкой с золотом. Шкатулку нашел лишь сейчас! В этом я готова поклясться где угодно! И на суде тоже! Только никому не говорите об этом!

Уже был одиннадцатый час. Бакс собирался ложиться спать, когда кто-то громко постучал в дверь его комнаты. Он открыл и увидел бледную, испуганную студентку.

— Что случилось, Божена?

— Извини, но мне нужна твоя помощь, — сказала она дрожащим голосом.

— Заходи, успокойся и расскажи, что случилось.

— Я… просто не знаю… у меня… шарфик.

Он усадил девушку в кресло, стал гладить ладонью ее мягкие, пушистые волосы. Постепенно Божена пришла в себя.

— Ну, теперь расскажи, что же случилось.

— Шарфик, Арт, шарфик. Он висит на моем окне.

Бакс раскрыл шкаф. Два шелковых шарфа лежали на своем месте.

— Мои шарфы на месте, пойдем посмотрим, что за шарф висит у тебя.

— Нет! Я ни за что не войду в свою комнату! Иди один. Я останусь тут, можно?

— Оставайся сколько хочешь, а я схожу посмотрю. И запру твою дверь. Где ключ от твоей комнаты?

— Лежит на столе. Возвращайся скорее, я боюсь.

Бакс вошел в комнату студентки. Он был здесь первый раз. Чистая, уютная комната, на столе свежие цветы, в шкафу книги. Окно раскрыто настежь, вокруг центральной фрамуги завязан бантом шелковый шарф, коричневый в черную крапинку. Подойдя к окну, Аристотель развязал несложный узел и убедился, что шарф относился к тому же набору — тот же материал, размер, качество…

Выстрел в ночной тишине прозвучал неожиданно и не очень громко. Арт пригнулся под подоконником. Снова тишина. Тревожная, грозная тишина.

«Стреляли с дерева, — подумал Арт. И сразу пришла следующая мысль: — Если так, то „он“ и теперь там. Вот возможность захватить преступника. Осторожно, старик, осторожно. Ты имеешь дело с опасным и решительным противником. Но рисковать глупо. Надо действовать осторожно. Он прячется в темноте, он остается невидимым, у него оружие и он умеет с ним обращаться. Свет в комнате. Прежде всего погасить свет, сравнять шансы».

Рука нащупала стоящий на подоконнике горшок с цветком. Взмах, резкое движение, треск, темнота. Бакс, как кот, прыгнул к двери, но поскольку ловкостью кота он не обладал, растянулся на полу. Когда поднялся, увидел на пороге комнаты испуганного доктора.

— Что здесь происходит? — спросил тот. — Что вы делаете в комнате панны Чедо?

— А мы поменялись, — пояснила девушка, появляясь в дверях комнаты Бакса. Бакс же, не отвечая, бросился вниз по лестнице.

— Останься в коридоре с доктором! — успел он крикнуть девушке. — Я сейчас вернусь.

Во дворе было тихо и спокойно, ни одной живой души. Две высокие стройные ели возвышались в десяти метрах от здания.

Искать ночью следы было бессмысленно. Некоторое время он неподвижно стоял в тени стены, прислушиваясь. Тишина, ни стука, ни звука, ни шелеста. В центральных окнах второго этажа погас свет. Там помещались комнаты Ингмара Свенсона. Кое-где свет еще горел. Пора возвращаться, нет смысла стоять здесь.

В холле он столкнулся с Розочкой, которая запирала двери гостиной, готовясь ко сну.

— Вы ничего не слышали? — спросил он ее.

— Нет. А что? Случилось что-нибудь?

— Пан Ковалик от скуки задушил жену. Где пан Боровский?

— И всегда у вас глупые шуточки! Шеф в темной комнате, проявляет снимки. А почему у вас такой взъерошенный вид?

— Я торопился, чтобы успеть до того, как запрут двери.

Узкая лесенка вела в подвальную часть здания, где размещались служебные помещения — прачечная, гладильная, котельная, склады. Там же у Боровского была и фотомастерская.

Боровский открыл дверь не сразу. Баксу пришлось стучать дважды.

— А, это вы? — Хозяин пансионата вышел в коридор. — Я не приглашаю вас войти, так как в комнате темно, а зажечь свет нельзя: фотографии в растворе. Может, поднимемся наверх?

— Давайте поднимемся, я хочу просить вас помочь мне выяснить, кого сейчас нет в «Альбатросе».

— А что-нибудь случилось? Пошли. Мы можем определить по ключам.

— Это ничего не даст. Меня бы первого не было.

— В таком случае я пройдусь по комнатам.

— Спасибо. Я буду ждать вас в комнате панны Чедо.

Студентку и доктора он нашел там же, где их оставил.

— Спасибо, доктор. Божена, зайдем на минутку к тебе.

Девушка удивилась, увидев под потолком разбитый абажур, а на полу — жалкие остатки цветочного горшка, но держалась мужественно и лишь вопросительно взглянула на Бакса. Тот объяснил причину беспорядка.

— В шкафу есть настольная лампа побольше этого грибка у постели.

Включив лампу, они принялись наводить порядок — собирать осколки абажура и горшка, заметать землю. Девушка не выдержала:

— Арт, я слышала выстрел, а потом какой-то глухой удар…

— Это был действительно выстрел, стреляли в меня, не бойся, больше стрелять не будут. Нам надо поторопиться, сейчас придет Боровский.

Пулю он нашел в стене на высоте примерно двух метров. Сидела она не очень глубоко. Детектив без труда выколупал перочинным ножом свинцовый шарик со слегка сплющенной верхушкой. Девушка молча следила за его действиями.

— Арт! — она внезапно схватила его за плечо, как будто до нее только что дошло происшедшее. — Ведь тебя могли убить! Боже мой! Из-за меня…

— И тогда бы я всю жизнь являлся этому негодяю в виде привидении. Всю его жизнь… Ты когда обнаружила шарф?

— Да как только пришла. А пришла… минутку, да, еще не было десяти. Мы с Янушем и Коваликами сидели в «Чайке», я с ним поссорилась и ушла.

— И он тебя не проводил?

— Я не разрешила. Он был вдребодан пьяный. Пить начал еще с обеда. Он вышел следом за мной, но я сбежала от него.

— Когда ты вернулась, твоя дверь была заперта?

— Да. Один ключ я всегда ношу с собой, второй остается в холле, в ящике. Арт, мне страшно!

— Не бойся, все прошло.

Открылась дверь, и появился Боровский. Как всегда, отвесив поклон, он произнес:

— Прошу прощения, я выполнил вашу просьбу. В настоящее время в доме нет супругов Свенсонов, господина Нильсона, супругов Коваликов и нашего уважаемого редактора.

— Благодарю вас. Мне кажется, о случившемся не следует никому сообщать. Как вы думаете?

— Совершенно с вами согласен! И так уже слишком много неприятностей случилось в моем доме. Разве что известить милицию?

— Не надо, зачем нам еще одна беспокойная ночь? Благодарю вас, всего хорошего. Что будем делать? — спросил он девушку, когда Боровский вышел.

— Останься, я ни за что не усну от страха.

— Хорошо, ложись, а я сяду вот в это кресло.

— Пододвинь его поближе к тахте и закрой окно. Я выключу свет, чтобы раздеться.

— Раздевайся и ложись, я пока схожу запру свою комнату.

Вернувшись, он ощупью разыскал кресло. Ночь была темная, небо покрывали тучи.

— Дай мне руку, Арт, не бойся, я тебя не съем. Мне надо знать, что ты здесь рядом.

— Я здесь рядом.

— Дай руку.

Она взяла его руку в свою — теплую и мягкую. Арт закрыл глаза и почувствовал, что проваливается в пропасть. Сейчас ему, как никогда, требовалось хладнокровно проанализировать случившееся, сделать выводы, он пытался заставить себя сосредоточиться на событиях минувшего часа — напрасно. В детстве он любил прийти на речной берег, лечь на спину и, глядя в небо, ни чем не думая, весь растворялся во всеохватывающем ощущении счастья. Подобное ощущение охватило его сейчас, и он ничего не мог с собой поделать.

— Арт, ты не уйдешь, пока я не усну?

— Спи, я не уйду.

— Обещай, что не уйдешь, пока не рассветет, а то мне страшно.

Постепенно глаза привыкли к окружающей темноте, и он уже смог различать очертания мебели. Лицо девушки темным пятном выделялось на белом фоне подушки. Мерное дыхание свидетельствовало о том, что она заснула. Арт встал, осторожно положил ее руку на постель и сел обратно, пытаясь собраться с мыслями и обдумать ситуацию.

Мысли беспорядочно проносились в мозгу. «В кого все-таки стреляли? В меня, это не вызывает сомнений. Комната была ярко освещена, убийца не мог спутать Божену со мной. Вряд ли его целью было убить девушку. Скорее всего он рассчитывал на то, что испугает ее и она кинется за помощью. К кому? Прежде всего к своему жениху. Но мог ли убийца спутать прекрасно сложенного журналиста с худым высоким Баксом?

Тогда почему он промахнулся? С такого-то расстояния? Может, занял неудобное положение? Мог ли стрелять Милевский? Нельзя его исключить, если он шел следом за девушкой, но вот шарф… Успел ли? Не забыть спросить Коваликов… А впрочем, стоит ли? За пару злотых поклянутся, что он ни на минуту не отлучался от столика, даже в туалет не выходил. Ну их к черту!»

Глаза его слипались, и, как он ни боролся со сном, в конце концов заснул.

Проснувшись, Арт обнаружил, что его ноги уложены на стул, а сам он заботливо укутан пледом. Светало. Божена мирно спала, положив одну руку под щеку, волосы закрывали ей половину лица. Взглянул на часы, было полпятого. Следовало бы уйти, но вдруг девушка проснется и испугается. Уходя, он вынужден был бы запереть ее, поскольку у него был всего один ключ. Нет уж, придется подождать еще.

Она проснулась в седьмом часу.

— Как хорошо, что ты здесь!

— Ты просыпалась ночью?

— Да, я прикрыла тебя пледом, а ты так крепко спал, что даже и не почувствовал.

— Жаль… Ну, я, пожалуй, пойду.

Коридор был пуст. Снизу доносились звуки шагов, тихий звон посуды Пансионат просыпался. Что-то принесет ему новый день?

День принес немало, причем началось с самого утра. Еще не было и восьми, Бакс собирался спуститься к завтраку, когда к нему пришел незнакомый мужчина, в котором каждый за версту признал бы милиционера.

— Я от майора Шиманского, — отрапортовал он, подавая Баксу завернутый в серую бумагу пакет.

Наконец-то он получил сведения, которых так ждал. С нетерпением сломал печать («Павел всегда был формалистом»), письмо спрятал в карман («Прочту после завтрака»). Взгляд упал на первый лист присланных материалов. «Что за черт? Пани Ковалик? Ну да, в прошлогодних материалах о ней не было сведений, кажется, у нее не оказалось с собой паспорта, ограничились сведениями, почерпнутыми из регистрационной книги — она сама их сообщила. Ну и ослы! А теперь установлено, что настоящие имя и фамилия жены художника… Нина Миллер!»

Миллер. Эта фамилия многое проясняла. Помимо того, что ее носила жена художника, она же была девичьей фамилией Натальи Рожновской. Сестры? Но матери и отцы у них были разные. Сводные сестры?

Детективу вспомнилась одна из записей в календаре Марии Решель: «Н. Миллер 1943 год, 5 декабря». Пока неясно, что скрывалось за буквой Н. и за датой…

Завтрак прошел в молчании. Может быть, не все знали о случившемся ночью, но нельзя было не почувствовать общей напряженности. Ни хозяин пансионата, ни Бакс не реагировали на вопросительные взгляды. Журналист сунулся было с разговором к Божене, но девушка обдала его таким презрением, что он быстренько опустил нос в тарелку с молочной кашей и больше не предпринимал попыток наладить отношения.

— Черная пятница, — попытался пошутить хозяин. Ему на помощь поспешил доктор:

— Пхедлагаю завтха охганизовать танцевальный вечех! А поскольку схеди нас пхеобладает мужской пол, попхосим Хозочку пхигласить подхужек…

— У вас же есть знакомая девушка! — не преминула уколоть его Божена.

— Я не о себе забочусь, панна Чедо, к пхимеху, пан Ингемах, пан Ковальский, пан Петех…

— Пану Ковальскому будет с кем танцевать, позаботьтесь о себе!

— Прекрасная мысль! — обрадовался Боровский. — А как другие относятся к этому?

— Давайте танцевальный вечер устроим в воскресенье, — сказал Милевский. — Завтра нам предстоит сыграть последние партии нашего шахматного турнира.

Наверняка он думал о том, как будет играть с норвежцем, все остальные партии уже мало что значили в турнире.

— Во сколько вы намерены начать игру? — Старший из шведов посмотрел сначала на журналиста, потом на норвежца. Те шепотом посовещались, и журналист ответил:

— После того, как будут закончены другие партии, то есть, вероятнее всего, лишь после обеда.

— В таком случае, — с улыбкой потер руки Боровский, — в воскресенье после ужина мы устроим небольшой вечер. С торжественным вручением призов.

— Призы мы можем вручить и завтра, — заметил Вольф Свенсон.

— Нет, нет! — стоял на своем Боровский. — Надо в торжественной обстановке. И коньяк разопьем, если победитель…

— Скинемся, — предложил художник. — Надо купить водки, может, и вина…

— Не «может», Олесь, а обязательно, несколько бутылок, и наилучшего, — вмешалась его половина.

— Я приготовлю закуски, — заявил хозяин «Альбатроса», — холодные и горячие. Розочка, пригласи двух подружек!

— Хорошо, хозяин.

После завтрака детектив вышел во двор пансионата, окинул взглядом высокие ели. Стрелявший не мог находиться ни на одной из них, иначе бы пуля вошла в стену под другим углом. Нет, исключено, «стрелок» не мог быть на дереве.

На всякий случай Бакс обошел деревья, внимательно осмотрел газон под ними и не обнаружил никаких следов. На коре деревьев не видно было свежих царапин. Откуда же стреляли?

Он осмотрелся. Владения Боровского от соседа отделяла высокая каменная ограда. С нее? Ограда достаточно широка, на ней вполне может встать человек. Бакс подошел ближе, коснулся серой стены. Местами штукатурка обвалилась и виднелась красная кирпичная кладка. А вот этот участок ограды находится прямо против его окна.

Бакс посмотрел на землю и вздрогнул. У самой стены четко отпечатались два следа мужских ботинок, более глубокие в передней части. «Спрыгнул с ограды», — подумал детектив и нагнулся. Это были следы так называемых «тракторов», ботинок на рифленой резиновой подошве. Он видел такие на ногах Петера Нильсона.

Мария Решель была задушена человеком в шоферских перчатках, о чем свидетельствовали пятна смазки и бензина на ее шее. Владелец автомашины? Если даже и так, из проживающих в «Альбатросе» свои машины имели все иностранцы, журналист да и сам хозяин.

Вернувшись к себе, Бакс занялся чтением полученных утром документов. Первый из них относился к супругам Ковалик. Супругам ли? Художник Александр Ковалик действительно был женат, но вот уже минуло пятнадцать лет, как он оставил жену и связал свою жизнь с Ниной Миллер, девицей, ставшей его добрым, а по правде сказать, злым и требовательным духом, решающим за него, что и как ему делать, претендующим на роль музы и ангела-хранителя художника. Жена не давала Ковалику развода, а может, он и не очень настаивал? Детектив с удивлением узнал, что некогда Нина Миллер танцевала в лодзинской оперетте, потом поймала в свои сети художника и оставила сцену.

Рожновские. Поженились в сорок восьмом и все время жили в Щецине. Частная фирма — торговля мехом, мелкое производство. Делами в основном занималась жена, муж почти все время посвящал шахматам. А вот интересная информация, очень интересная. У Рожновской в Свиноустье была вилла, в шестьдесят первом году она ее продала, приобрел виллу… Боровский! Да, все совпадает, улица Жеромского сорок девять, этот объект теперь носит романтическое название «Альбатрос». Вот так новость! И продала недорого, всего триста восемьдесят тысяч, ну да, тогда дома были дешевле, а может, здание нуждалось в капитальном ремонте?

Откуда же этот дом у Рожновской? А, вот. Нотариальный акт на недвижимую собственность был составлен еще в сорок седьмом году на девичью фамилию Натальи Рожновской — Миллер, достался он ей по завещанию отца. Да, это многое объясняет. Из года в год приезжая в «Альбатрос», Рожновские чувствовали здесь себя как дома, и неудивительно: тут им был знаком каждый камень, каждый тайник…

Януш Милевский, спортивный журналист. Холост. Главное увлечение, можно сказать, страсть — шахматы Теоретик, практик, автор шахматных композиций, часто бывает в Швеции и Норвегии — Стокгольм, Мальме, Осло. Будучи в загранкомандировках, пишет интересные корреспонденции, необязательно спортивного характера. Детективу была известна и другая сторона деятельности Милевского в Скандинавии, но только вот откуда у журналиста — не такие уж у них сногсшибательные гонорары! — появились крупные суммы для приобретения акций? Источник поступления этих денежных сумм так и остался неизвестным, во вновь полученных документах об этом тоже ничего не говорилось.

Роман Боровский. В Свиноустье живет с сорок пятого, точнее, в этих местах оказался еще в сорок втором году, во время оккупации, когда был вывезен немцами из Варшавы на принудительные работы — на строительство военного объекта в Пеенемюнде. В этих краях он остался и после освобождения. Сплошные сюрпризы! Оказалось, что после войны он организовал в Свиноустье небольшую фирму по расчистке развалин и строительству новых домов, которая принесла ему изрядные барыши и уважение сограждан. Он даже был избран депутатом районного совета. Потом открыл свое фотоателье. Дела, как видно, шли хорошо, и вскоре он смог приобрести дом. В пятидесятом году овдовел; богат, его счет в банке — семизначный. И постоянно пополняется, ибо пансионат в курортном городе и фотоателье приносят немалый доход.

В короткой биографии доктора не было ничего интересного. Он недавно закончил институт в своем родном городе Познани, там же работал в больнице. Родители его тоже были врачами, отец умер, мать до сих пор работает. У них с матерью скромный домик с небольшим садиком в одном из предместий Познани. Все.

Намного богаче фактами и интереснее была биография Марии Решель. В эти места она приехала еще в тридцатом году, замуж так и не вышла, работала… Минутку, что это? Детектив, не веря себе, еще раз перечитал густо заполненные строками страницы. Да, это так: до войны Мария Решель была домработницей у некоего Нормана Миллера! Отца Рожновской! В том самом доме, где сейчас он читает эти увлекательные строки!

Детектив отложил бумагу и вытер вспотевший лоб. Ну и ну! В таком случае запись, сделанная Решель в своем календаре: «Н. Миллер 1943 год, 5 декабря» могла относиться к старику Миллеру. Проверить, не является ли 5.12.43 датой его смерти. Кем же в таком случае приходится Норману Миллеру жена художника? Выяснить, выяснить и все обдумать еще раз…

Сведений о скандинавах было немного, видимо, шведские и норвежские власти с некоторой осторожностью подошли к запросам поляков — неизвестно, чего ждать от этих коммунистов.

Ингмар Свенсон был владельцем большой фабрики оборудования для рыболовных судов в Стокгольме, кроме того имел акции в других фирмах и прежде всего в фирме брата. Вольф Свенсон, главный акционер и совладелец рыболовецкой верфи в Мальме, «сотрудничал» с фирмой брата — ничего удивительного, одна отрасль.

Адвокат Петер Нильсон, как оказалось, жил отнюдь не на адвокатские заработки. Он тоже держал солидный пакет акций, каких — не уточнялось, имел и кое-какую недвижимость в Осло. Вдовец, как и старший из шведов, но у него было двое детей. Какого возраста, опять же не уточнялось.

Просмотрев повторно наиболее интересные для него сведения, детектив спрятал их в сумку, но, подумав, вынул и свернул в трубку, решив отнести в отделение милиции. «Там они будут в сохранности. Надо отдать должное людям Павла, неплохо поработали».

Письмо друга, короткое и заботливое, еще раз напомнило Арту о необходимости соблюдать осторожность и содержало кое-какую конкретную информацию. Так, например, в нем объяснялись причины бегства за границу Рожновского. Вероятней всего, их следует искать в финансовых махинациях, которые он уже несколько лет предпринимал, пытаясь увеличить свои накопления. Ему грозило банкротство и арест, вот он и сбежал за границу. Но все это одни предположения, а как было на самом деле? Может, бежал он потому, что убил жену и боялся уголовной ответственности? Но уж Марию Решель убил наверняка не он, и вряд ли он вообще был причастен к этому преступлению.

А теперь надо спокойно все обдумать, каждую мелочь. Лучше всего Арту думалось во время прогулок, долгих одиноких прогулок, когда он шел и шел без определенной цели. И место для таких одиноких прогулок было им уже найдено — к востоку от города асфальтированное шоссе долго петляло среди деревьев огромного парка.

По дороге Бакс зашел в отделение милиции и оставил там свой серый пакет. Поручика он попросил заказать разговор с майором Шиманским и поблагодарить его за доставленные весьма ценные сведения.

— И еще, — добавил детектив, — скажите майору, что я догадываюсь, во имя чего ведутся шахматные баталии. Вы не забудете? А как ваши дела? У сына уже выигрываете? Прекрасно! А поскольку вас ожидает партия со мной, продолжайте тренировки.

Во время прогулки, тщательно перетряхивая все известные ему обстоятельства дела, он с удовлетворением констатировал, что его предположение подтверждается вновь полученными доказательствами. А ведь когда он выдвинул свое предположение, оно было только предположением. И вот теперь… Мотив! Как важно для раскрытия преступления установить его мотив или мотивы! Иногда он ясен сразу, иногда к нему пробираешься сложным путем. И вот теперь он почти установлен. Прибегая к метафоре, можно сказать, что цепь почти готова, не хватает лишь нескольких звеньев. Да что там — готова! А это «почти» — лишь из свойственной Арту научной добросовестности. Добудет он эти звенья. Завтра начнется решающая партия, и он, Аристотель Бакс, тоже сделает свой ход.

Кто победит? (Кто победит в шахматном турнире, ибо итог общей победы у Арта не вызывал сомнения.) Петер Нильсон, всегда холодный и сдержанный, или Януш Милевский, азартный, смелый шахматист и превосходный теоретик? Победит ли выдержка железная настойчивость или умная рискованная игра, полная неожиданных поворотов? Ничьей в этом поединке не будет, ибо уставом турнира предусмотрено в случае ничьей играть следующую партию или партии до победы. Победителю достается чудесный серебряный кубок стоимостью в несколько тысяч злотых и бутылка не менее чудесного коньяка из солнечной Франции. Это первый, но не главный приз турнира. Главный намного превосходил своей стоимостью много подобных кубков и бессчетное количество подобных бутылок коньяка — даже из солнечной Франции.

Все обитатели «Альбатроса» сгрудились вокруг шахматного столика. Были тут не только гости пансионата, но и сам хозяин, и даже Розочка со своим вздернутым носиком и стройными ножками.

По жребию играть белыми досталось норвежцу. Похоже, что это обстоятельство подействовало на журналиста угнетающе, и он ничего не мог с собой сделать. Противники подали друг другу руки, шутили, усаживаясь за столик, хотя было видно, что шутки даются им с большим трудом — слишком велико было напряжение, слишком многое зависело от исхода именно этой партии. Остальные турнирные проблемы были решены еще в первой половине дня: третье место занял художник, остальные не имели значения. Правда, интересно отметить такой факт: последнее место досталось доктору. Утром бедняга проиграл юному Олафу, и насмешкам не было конца. Правда, самый юный участник турнира проявил и самую большую волю к победе, завоевав почетный приз — роскошный альбом, так что ходил с гордо поднятой головой.

Шахматы — это война. Если за шахматной доской встречаются сильные партнеры, то шахматная война изобилует жестокими битвами, военными хитростями, отчаянной борьбой за каждую фигуру. Учитывается здесь каждый ход, ценится каждая пешка, от которой зачастую зависит исход партии. Первостепенное значение имеет также инициатива или, наоборот, ее утрата. Очень важно при ведении шахматных баталий знать не только собственные силы, но и силы противника — недооценка или переоценка их опасны.

Противники медленно, не торопясь расставляли фигуры: пешки, король, ферзь, слоны, кони, ладьи. Шестнадцать на шестнадцать, друг против друга, стройные ряды бойцов. Их силы одинаковы в количественном отношении, но поскольку первый ход делают белые, они получают тем самым некоторое преимущество, избирая удобную для себя наступательную стратегию. Разумеется, это не гарантирует еще победы, но преимущество игроку дает. Впрочем, не всегда. В истории шахмат известны игроки, которые предпочитали играть черными.

Первый ход норвежец сделал конем. Журналист, казалось, ожидал именно этого хода, потому что не раздумывая сделал ответный ход — тоже конем.

Бакс понял, что будет разыгрываться партия с применением староиндийской защиты Следующие ходы подтвердили его догадку, они были явно «ничейными». Так бывает, когда серьезная борьба начинается лишь в миттельшпиле. И в самом деле, было сделано уже двадцать ходов, а ни одному из противников так и не удалось добиться даже минимального преимущества. Потери пешек и фигур были одинаковы Правда, за норвежцем оставалась по-прежнему инициатива, но так и должно было быть, поскольку первый ход сделал он.

Прошло около двух часов. Зрители уже не в состоянии были разобраться в игре, не понимая ни тактики, ни намерений игроков. А игроки никого не замечали, полностью поглощенные игрой. Норвежец не отрывал взгляда от доски. Он сидел, обхватив голову руками, крепко сжав губы. Журналист, казалось, утратил обычный апломб, не шутил, не улыбался, лицо его выражало напряженное внимание.

Вытерев вспотевший лоб, он попросил сделать перерыв, что явилось неожиданностью и для его противника, и для всех присутствующих. Обычно перерыв просил сделать тот из игроков, который находился в худшем положении, чтобы отдохнуть, прийти в себя, сбить ритм партии.

Объявили перерыв. Все зашевелились, заговорили, обмениваясь мнениями о партии, высказывая предположения о ее исходе. Мнения были разные.

Норвежец закурил трубку, Милевский курил сигарету за сигаретой. «Что-то слишком много», — подумал детектив.

Он стоял у окна один, размышляя над сложной партией и анализируя шансы противников. Нильсон сохранил лишь минимальное преимущество, но для Бакса было очевидным и другое — игра у журналиста не клеилась, он только защищался, никак не мог перехватить инициативу, а игра в обороне всегда шла у него вяло. Он гораздо лучше чувствовал себя нападая, это была его стихия.

Подошла студентка.

— Ты был с утра чем-то занят? — спросила она с упреком.

— Извини, но мне надо было кое-что обдумать.

— Арт, пойдем на танцы.

— Мы?

— Да, мы, ты и я. Разве я непонятно говорю?

— Я не умею танцевать, последний раз я танцевал…

— Сейчас танцуют так, что это сможет сделать любой. Стой на месте и сгибай колени, и необязательно в такт музыке. Ну, есть еще отговорки?

— Только одна, но зато непреодолимая: у меня нет костюма.

— Ох, убил! На курорте ты можешь явиться на танцы в плавках и в тюрбане. Кстати, такой наряд тебе будет к лицу. Так идем? В «Чайку», мне бы хотелось избавиться от тяжкого впечатления, которое осталось после тех танцев.

— Божена, у меня ведь действительно нет другой одежды, кроме той, что на мне. — Бакс был в джинсах и ковбойке в яркую клетку.

— Очень хорошо, ты по-спортивному, я оденусь, как маленькая девочка, так что пара будет что надо! Можешь завязать шарфик, если хочешь.

— Ты уже не боишься?

— Надеюсь, больше уже ничего не стрясется, пан детектив?

— Откуда мне знать? Божена, я бы хотел еще тут поболеть за шахматистов.

— Пожалуйста, они до десяти кончат. А я после ужина сбегаю куплю билеты Лады?

— Лады. Только что скажет Януш?

— А мне что за дело?

— Посмотри, разве ты не видишь, какой он весь расстроенный?

В глазах девушки мелькнула искра, и Бакс сразу же пожалел о своих словах. «Глупости, нечего мне надеяться, она по-прежнему думает о нем».

— А как у него дела, Арт?

— Да неважно, вряд ли он выиграет эту партию.

— А он был так уверен в себе. Подумаешь, кубок! Ничего, холодный душ пойдет на пользу, смоет немного спеси.

— Да нет, тут игра идет не за кубок.

— А за что?

— Не знаю. Может… за тебя?

— Мне не нравятся такие шуточки, Арт! Скажи по-человечески, что происходит?

— Ставкой в этой игре является что-то такое, из-за чего убили двух женщин.

— Ничего не понимаю! Шахматы как-то связаны с убийствами? Такая благородная игра! Арт, ты что-то знаешь, так скажи мне! Или ты сам еще не уверен?

— Просто пока у меня еще нет бесспорных доказательств. Но в одном я уверен твердо: ставка турнира намного превосходит его приз — кубок.

— Наверное, ты прав. Я и сама подозревала, что неспроста Януш придает такое значение турниру. Тут пахнет большими деньгами, правда?

— Не исключено.

— Вот почему он все на свете позабыл из-за шахмат! Нет, ты посмотри на него, у него такое лицо… Арт, ведь он еще не проиграл?

— Нет, но у норвежца небольшое преимущество.

— Ты считаешь, что мой долг — подойти к нему и вдохновить его на победу? — спросила она с иронией, на что Бакс ответил совершенно серьезно, что это наверняка помогло бы Милевскому.

— Ну уж нет, это он должен подойти первым и извиниться за свое вчерашнее поведение. И он должен был сделать это еще утром.

— Правильно, но ведь он думает только о шахматах.

Девушка украдкой посмотрела на журналиста. Он стоял в стороне от всех и курил сигарету за сигаретой. На лице его не осталось и следа свойственной ему самоуверенности.

— Да, таким я его никогда не видела. Что делать, Арт?

— Ну, какая же ты непонятливая! Мне его жалко, вот я тебе и советую самой подойти к нему. Он попросит у тебя прощения, успокоится, и игра у него пойдет лучше.

Минуту поколебавшись, она решилась:

— Ладно, будь по-твоему. Подойду к нему, так и быть, а ты помни — в десять часов!

За столик Милевский сел уже более спокойный, поблагодарив Бакса взглядом.

Игра продолжалась. Теперь противники дольше думали над каждым ходом. Ужин опять прервал партию. После ужина борьба приняла острый характер. Оба партнера разменяли по несколько пешек, потом обменялись ладьями. Игра вступила в ту фазу, когда важен был каждый ход, ибо от него зависело преимущество — позиционное или материальное.

На часах было уже девять тридцать. Вдруг Нильсон побледнел и схватился за голову — не рассчитав, он отдал пешку. Его промашкой немедленно воспользовался противник. Зрители заволновались.

Интересно было наблюдать за игроками в этот решающий момент. Милевский, набрав в легкие воздух, быстро, с чувством облегчения выдохнул. Он очень напоминал боксера, отскочившего в угол ринга после того, как неожиданно для себя самого нанес нокаутирующий удар противнику. Норвежец спрятал лицо в ладони, но усилием воли заставил себя опустить руки и посмотреть на доску. Затем он что-то записал в маленький блокнотик, лежащий на столе, машинально потянулся к трубке, отложил ее и горестно покачал головой. Ошибка, явная ошибка, стоившая ему пешки. А ведь вроде так все хорошо продумал, еще шаг — и противник загнан в угол. Что ж, недосмотрел, увлекся… теперь самому придется перейти к обороне.

Милевский бросился в атаку. Все больше времени требовалось теперь Нильсону для обдумывания своих ходов, Партия затягивалась.

— Может, отложим? — великодушно предложил журналист. — Завтра утром закончим.

Норвежец согласился не задумываясь. Теперь, в предстоящие ночные часы вместо того, чтобы спать, он займется анализом партии, продумает все варианты, разработает свою дальнейшую тактику. Перемирие наступило весьма кстати. Видимо, его противник был того же мнения, так как, записав положение на доске, сразу же покинул гостиную.

Явилась Божена с билетами. При виде ее у Бакса перехватило дыхание. В голубом платье с широким белым воротником девушка была чудо как хороша. Улыбнулись суровые шведы, вытянул шею художник, чмокнул от восхищения Боровский.

Аристотель начал что-то бормотать, но она не стала его слушать:

— Не говори глупостей. Хорошо, что я тебе нравлюсь.

— Но ведь я рядом с тобой буду выглядеть как… как…

— Хватит, Арт! Скажи лучше, как партия.

— Отложена на завтра с преимуществом черных. Вот видишь, помогло.

— Ничего не вижу. Пошли, а то опоздаем. Знаешь, мне достались хорошие места. Попробуем поймать такси.

Танцевальный зал лучшего ночного кафе был переполнен. «И в самом деле, совсем не трудные эти новомодные танцы», — думал Бакс. Поначалу он стеснялся, а теперь разошелся вовсю: с ноги на ногу, перегнуться, нагнуться, подпрыгнуть, хлопнуть в ладоши, немного покрутиться — ничего трудного. А если придет в голову какое-нибудь другое гимнастическое новшество смело дерзай, глядишь, соседи уже его подхватили, да и сам поглядывай, что делают другие. Честь и слава тому, кто изобрел больше других новых фигур и продемонстрировал их на скользком паркете.

После нескольких рюмок Аристотель совсем разошелся и уже не хуже других размахивал руками и вертел шеей, как будто вместо шелковых шарфиков ее сжимал тесный воротничок рубашки. Все его принимали за шведа, и причиной этого была не только небрежная одежда и бант на шее, но и сверхкрасивая партнерша. А поскольку у нас испокон веку все иностранное считается достойным подражания, в том числе и дурачества — вернее, дурачества прежде всего, — так и в этот раз некоторые танцоры попытались перенять у Арта его нелепые размахивания верхними конечностями, будучи уверены, что именно так танцуют там, на Западе.

А каким успехом пользовалась Божена! Хотя в зале было много симпатичных и даже красивых женщин и девушек, ни одна из них не могла сравниться с нею. Молодость, красота, великолепная фигура! Платье, излишне короткое, по мнению консервативного Аристотеля, позволяло видеть ее длинные ноги, так что все глаза были устремлены на нее, тем более что танцевала она ловко, с большим темпераментом.

Вот уже двенадцать часов, час, пошел второй.

— Не мешало бы съесть что-нибудь горячее, — предложила девушка.

Спохватились! Все, что было в буфете и на кухне, уже съели, осталась лишь водка.

— Посмотри, они едят цыпленка, наверное, сбегали в соседний гриль-бар, — сказал Аристотель, указывая на соседний столик. — Хочешь, сбегаю?

— Очень хорошо, выпивка у нас еще есть. Арт, как тебе танцы?

— Ничего, только я весь взмок, не хотел, чтобы с тобой танцевали другие. Вон тот тип все время пялит на тебя глаза!

— Тебе что, это мешает? Ох, Арт, ты танцуешь, как дьявол, я и не предполагала. Пойдем еще как-нибудь на танцы?

— Да я готов хоть каждый день!

В два часа оркестр начал демонстративно складывать инструменты Сразу же нашлись желающие заказать «концерт по заявкам». Две-три минуты за сто злотых, пять минут за пятьсот. Скучно.

— Пошли, Арт. А где твои шарфики?

— Только что были тут, на спинке стула. Куда же они делись?

— Да нет, я их давно уже не вижу. Может, мы их забыли на окне… — она не договорила, слишком тревожные мысли вызвало воспоминание. Детектив побледнел. — Арт, что с тобой?

— Божена, извини, мне надо срочно вернуться!

— Ну так пошли. Да подожди минутку…

— Вот деньги, расплатись, я побежал.

— Арт, подожди, подожди!

Оставив Божену, Бакс бросился к дверям, по дороге расталкивая людей. Выскочив на улицу, он кинулся к стоянке такси и, не обращая внимания на гневные крики стоящих в очереди («Простите, но мы тут стоим!»), рванул дверцу подъехавшей машины и плюхнулся на сидение рядом с водителем. Тот удивился, но бумажка в сто злотых, которую странный пассажир сунул ему в руку, заставила резво рвануть с места и помчаться на полной скорости.

У пансионата такси резко затормозило. Здание тонуло к темноте. Бакс выскочил и в три прыжка оказался у двери. Хорошо, что у него был с собой ключ — все, кто поздно возвращался, не оставляли ключей в холле. Быстрее, быстрее! В холле темнота, хоть глаз выколи. Да где же выключатель? А, вот, нашарил. Но свет не зажегся. Отыскав ощупью лестницу, детектив помчался наверх, перескакивая через ступеньки. Вот второй этаж, третий…

Что-то стукнуло недалеко. Быстрее! Чертова темнота… Вот опять какой-то непонятный звук, совсем рядом. Похоже, в комнате Милевского. Инстинкт самосохранения заглушила мысль спасти человека, которому грозит опасность!

А вот и дверь в комнату журналиста. Открыта? Странно… Толкнув незапертую дверь, Бакс ввалился в темную комнату. Резкий ослепительный свет и страшная боль в голове, как будто ее сжали гигантскими стальными клещами. И легкое, спокойное падение в пропасть.

Итак, нанесен третий удар. Надо было действовать осторожней, но убийца торопился, он мог опоздать. Бакс знал, что противник затаился, что он обязательно проявит себя, но это должно было произойти позже, в воскресенье, после окончания турнира. Черный конь поспешил. Почему? Все очень просто: он боялся. Боялся!

Открыв глаза и еще не совсем придя в себя, Бакс увидел испуганное заплаканное лицо Божены. Рядом с ней стоял, важно нахмурившись, доктор, чуть дальше — Боровский, за ним еще кто-то, но перед глазами все плыло, не рассмотреть. Детектив прикрыл глаза, а когда решился их вновь открыть, лица уже не расплывались, изображение стало четким. И до сознания дошел далекий голос доктора:

— Ну, тепех все в похадке.

— Что случилось? — спросил Бакс и не узнал собственный голос.

— Вас удахили по голове каким-то тяжелым пхедметом, — ответил доктор. — Хохошо, что чехеп у вас твехдый, вас оглушило, только и всего.

— А долго я был без сознания?

— С полчаса. Лежите спокойно, вам нельзя двигаться.

— А что с редактором? — Только теперь Бакс вспомнил все, что произошло, и опасение, заставившее его мчаться сломя голову, забыть о собственной безопасности.

Он мчался на помощь. Успел или нет? Воспоминание о перенесенной боли заставило его застонать.

— Пхошу лежать спокойно, — сразу же склонился к нему доктор. — С паном Милевским все в похадке.

«Значит, я успел. Как хорошо!» Постепенно боль проходила, детектив опять сделал попытку подняться, но голова сильно закружилась, и он рухнул на постель.

— Пхошу лежать спокойно, — повторил доктор. — Сейчас я вам сделаю еще один укол, и вы сможете хазговахивать, но только не поднимайтесь.

Укол принес облегчение, боль почти совсем прошла. Бакс пытался собраться с мыслями, вспомнить, что произошло, но в голове был сумбур, никак не удавалось восстановить события этой ночи. Ах, да, Божена, ее белый воротник…

— Божена, напомни мне…

— Мы были с тобой на танцах в «Чайке», — начала девушка. На лице медика выразились удивление и недоверие. «Не верит, черт возьми, что мной может увлечься красивая девушка!» И уже собирались уходить, когда заметили, что пропали твои шарфы. И ты убежал…

Шарфы? Да, да, и я сразу подумал… А потом такси, мчались как на пожар, и темнота в пансионате. И я бегом поднимался по лестнице, третий этаж, какие-то звуки. Потом дверь комнаты Милевского, я ее толкнул, какой-то ослепляющий блеск… Что это было?

— Кто меня нашел?

— Я. — Голос девушки прозвучал сладчайшей музыкой. — Я побежала вслед за тобой, перехватила такси, потратила на это несколько минут. Двери пансионата были распахнуты настежь, я вбежала в холл и остановилась, я не знала, где ты сейчас, я боялась, к счастью, таксист еще не уехал, я попросила его войти со мной, хорошо, что у него был фонарик. Тебя не утомляет мой рассказ?

— Говори, говори!

— Таксист хотел найти пробки, чтобы исправить свет, но я вырвала у него фонарик и побежала наверх, не встретила никого. Ты лежал в коридоре, у дверей комнаты Януша, вся голова в крови. — Только теперь детектив заметил, что его голова перевязана. — Арт, это было так страшно, наверное, я закричала…

— Вы, панна Чедо, охали так, как будто вас хежут, — вежливо вмешался доктор. — Я подпхыгнул в постели, выбежал из комнаты. Кхугом темнота, но я ведь не тхус. Пхавда, увидел свет фонахика, если это можно назвать светом. И все-таки я выбежал в кохидох! — с гордостью закончил молодой медик.

— Я подумала… я подумала, что тебя убили, поэтому так испугалась. Пан доктор, спасибо ему, занялся тобой, сказал, что ты жив, дышишь, а потом, боже мой, потом еще это…

— Что еще, Божена?

— Пусть лучше расскажет пан доктор, он первый увидел, а я все равно не смогу…

— Убедившись, что вам ничего не угхожает, я попросил пана Ковалика, котохый тем временем тоже пхибежал, спуститься вниз за аптечкой, а сам взял фонахик и посветил в комнату пана хедактоха и… — тут он заколебался, но детектив попросил его продолжать, и он докончил: — и увидел… пан хедактох лежал на постели. Я, пхизнаться, потехял голову, панна Чедо опять стала кхичать, пани Ковалик тоже кхичала, женщины, оно понятно…

— А света все не было?

— Да, света долго не было. Когда наконец дали свет, я хаспохядился пехенести вас в вашу комнату, а сам пошел к хедактоху. Он не шевелился, но дышал, я хаспохядился вызвать «скохую помощь», они пхиехали и забхали его в больницу.

— Вы его осмотрели?

— Повехностно. На мой взгляд, он выпил лишнюю таблетку снотвохного. Спал мехтвым сном.

— Вы вели себя молодцом, доктор. Спасибо вам. Я могу встать?

— Нежелательно. Голова болит?

— Нет. — Бакс соврал. Голова просто раскалывалась от боли.

— Если так, у вас на хедкость сильный охганизм. Вам бы еще с полчасика полежать, тем более что ночь.

— Ночь? Что вы говорите! И в самом деле — ночь. У меня все смешалось. Еще раз спасибо, доктор.

Бакс посмотрел в окно, с трудом повернув голову. Светало, за окнами чуть побелело. Взглянул на часы — полчетвертого.

— Ну я, пожалуй, пойду, — сказал доктор. — А вы остаетесь, панна Чедо? — И когда девушка кивнула головой, добавил: — Если я понадоблюсь, зовите меня, без цехемоний.

Он ушел, и молодые люди остались вдвоем. Аристотель жестом показал ей на кресло, но Божена села рядом с ним, на краешек постели.

— У тебя есть кофе? Нет? Тогда я принесу свой и приготовлю, не мешает выпить по чашечке.

Она вышла и вернулась с электрическим чайником, банкой кофе и стаканами.

— Арт, это ужасно. Что же такое делается? Я больше не выдержу. Неужели нельзя попросить милицию оказать тебе помощь?

— А что это даст? Впрочем, милиция и так мне помогает.

— Недостаточно помогает.

— По-другому нельзя, я должен сам…

— Посмотри, уже два раза на тебя покушались. Арт, ведь это не шуточки! А Януш, ты не знаешь, что с ним?

— Действуют по разработанному сценарию: сначала сильная доза снотворного, а потом…

— Можешь не продолжать, я догадываюсь.

— Ничего, главное, что я успел.

— Ужасный день!

— Не переживай, скоро все кончится, это я тебе точно говорю.

— Арт, ведь ты же считаешься выдающимся детективом, неужели до сих пор ты в этом деле не разобрался? Неужели не знаешь, кто преступник?

— У меня есть предположения…

— Предположения! Убьют тебя вместе с твоими предположениями! Ну как ты этого не понимаешь? — Девушка почти кричала, позабыв от волнения обо всем на свете. И так она была хороша в своем волнении, что Аристотель невольно улыбнулся. — Нет, вы посмотрите, он еще и улыбается! Тебе покрепче?

Божена занялась кофе. И получился он крепкий, ароматный, горячий. Пить такой — одно наслаждение!

— Божена, ты ведь устала.

— Очень устала, я, пожалуй, пойду посплю. И наверняка просплю завтрак, ты разбуди меня, ладно? Постучи в дверь в семь часов.

После завтрака он взял такси, и они с Боженой поехали в больницу. Старичок портье в видавшем виды мундире ни за что не хотел впустить их, хотя девушка выдавала себя за сестру больного. Пришлось Баксу прибегнуть к старому как мир аргументу, и ворота для них открылись. Но в коридоре больничного здания они встретили другое препятствие — дежурного врача.

— Милевский? Да, он у нас, но к нему нельзя.

— Вот эта пани его жена, и она очень беспокоится о муже.

Окинув студентку восхищенным взглядом, врач смягчился:

— Подождите здесь, я схожу посмотрю, как дела.

— Арт, зачем ты так!

Но тут вернулся врач и решительно заявил, что больного сейчас нельзя посетить.

— Почему же?

— Его состояние это исключает.

— Доктор, вы не могли бы рассказать подробнее о его состоянии?

— Он еще не пришел в сознание.

— Мне надо его обязательно увидеть, — настаивал Бакс. — Я не буду с ним разговаривать, только взгляну.

— Вы что, из милиции?

— Да вроде того. Мои полномочия может подтвердить поручик Вятер из районного отделения милиции. Если хотите, позвоним ему.

— Не надо, я вам верю. А вы, пожалуйста, останьтесь здесь, если мне попадет, так за одного человека.

Детектив надел белый халат и вслед за дежурным врачом поднялся на второй этаж. Журналист лежал в боксе один, его лицо желтым пергаментом выделялось на белой подушке, лоб покрывали капли пота.

— Он что, сам отравился? — полюбопытствовал врач.

— Да.

— Из-за жены, наверное? Какая женщина!

— Хороша, правда? Изменяла бедняге. Со мной.

Врач недоуменно посмотрел на посетителя, но понял, что тот шутит.

— Доктор, вы его осматривали? Расскажите…

— Прошу прощения, но я не вправе разглашать…

— Я из милиции, — повторил Бакс и показал врачу удостоверение, выданное ему Главным управлением МВД. Редко он им пользовался, но теперь оно пригодилось. Врач ознакомился с удостоверением, особое внимание уделив печати.

— Осматривая поступившего к нам больного, я сделал заключение: отравление доларганом. Это сильное снотворное. Я распорядился сделать промывание желудка, уколы…

— А какова, на ваш взгляд, доза принятого снотворного?

— Большая, но не смертельная. У больного сильный организм, и, по моему мнению, все обойдется.

— Когда он придет в сознание?

— Думаю, через час, самое позднее — через два часа.

— Он говорил о чем-нибудь, будучи без сознания?

— Да, о шахматах, о каких-то деньгах, несколько раз выкрикнул «завещание», часто повторял женское имя — Божена. Это жена?

— Нет, так зовут его любовницу.

— Ничего себе! Хорош гусь. И это в его возрасте?

— Доктор, вы не припомните, что он говорил о завещании?

— Что его похитили. И еще: больной много ругался. У него неплохой репертуар, скажу я вам. Даже по-немецки для разнообразия.

— Он у нас полиглот. А не говорил ли он еще чего-нибудь? Пожалуйста, вспомните, доктор, это очень важно.

— Ну, еще выкрикивал что-то о Швеции. И… минутку, что-то такое о шахматах. А, вот, если не ошибаюсь: «Шахматы должны быть моими». И еще я вспомнил: «Бакс опасен». Вот этого я не понимаю, хотя это слово мне приходилось слышать. Что такое «бакс»?

— Это… это взрывчатое вещество, и в самом деле очень опасное. Можно мне подождать в больнице, пока он придет в себя? Мне обязательно надо с ним поговорить.

— Я уже кончаю дежурство, но передам коллеге.

Журналист пришел в себя только к полудню. Открыв глаза и увидев Бакса и Божену, он попытался улыбнуться и даже пошутил:

— Ваши шарфы должны были украсить мою шею.

— Не огорчайтесь, я вам подарю один. Но прежде чем завязать на вашей шее шарф, вас попотчевали снотворным. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Ничего. А вы уверены, что это так?

— Я верю врачам.

— Две таблетки люминала я проглотил, это верно. Никак не мог уснуть.

— Да нет, речь идет о более солидной дозе. Кто-то добавил. Вы не предполагаете, кто бы это мог быть?

— Нет. Закончив игру, я поднялся к себе и пил только коктейль, который сам себе приготовил по собственному рецепту — молоко с добавлением различных соков и кусочек льда. У меня никого не было…

— А перед тем, как заснуть, вы чувствовали себя хорошо? Голова не болела? Не подташнивало? Может, апатия, головокружение?

— Да нет, ничего такого особенного я не ощущал. До двенадцати я занимался анализом партии, впрочем, ничего, кроме удовольствия, это мне не доставило, я ее выиграю легко. Потом мне захотелось спать, ничего удивительного, время позднее, а я порядком устал. Я лег, но заснуть не мог, и тогда проглотил две таблетки люминала, запив их коктейлем. А что же произошло потом?

— А потом Арт спас тебе жизнь, — вмешалась Божена.

Милевский взглянул на нее, потом на детектива, помолчал, о чем-то думая, потом, скривившись от боли, произнес:

— Спасибо вам, Бакс, чем я могу…

— Как ты сейчас чувствуешь себя, Януш?

— Спасибо, хорошо, доктор сказал, что к вечеру меня выпишут, я смогу вернуться в пансионат.

— Что тебе надо принести?

— Я не хотел бы тебя затруднять…

— Брось эти церемонии, — опять прервала Божена. — Говори, что нужно принести.

— Костюм и рубашку, они в шкафу. Ведь меня привезли в пижаме.

— Может, еще что-нибудь?

— Если можно, сигареты, ну и газеты.

— О’кей. Вы тут пока побеседуйте, пострадавшие, а я смотаюсь в пансионат и принесу, что ты просил.

Девушка вышла.

— Пострадавшие? Что она хотела сказать, Бакс?

— Может, то, что мы оба пострадали сегодня ночью. Меня здорово стукнули по голове в дверях вашей комнаты.

— Черт возьми! Ну теперь-то вы верите, что я не замешан в эту историю?

— У меня еще не было времени подумать над этим. А вы мне ничего не хотите сказать?

— Разумеется! Я так вам благодарен!

— Пустяки, не стоит об этом. Мне хотелось бы знать, кто пытался спровадить вас на тот свет.

Журналист закрыл глаза и долго молчал. Наконец он заговорил:

— К сожалению, я не знаю. Вы можете мне не верить, но я и в самом деле не знаю, клянусь вам. Есть у меня подозрения, но только подозрения и ничего больше. Вот вы наверняка знаете больше меня, а толку? Возможно, кто-то подмешал снотворное в соки или в молоко, ведь коктейль я приготовил собственноручно. Преступник действовал по уже проверенному сценарию — сначала меня усыпить, а потом… Бр…р-р! Вы ему помешали. Но вот почему он меня не отравил насмерть? Ведь это же проще, зачем еще душить?

— У него свой метод.

— Вы думаете, тут действует маньяк или сумасшедший? Все может быть. Вряд ли нормальный человек решится на такое.

— Так вы ничего не хотите мне сообщить?

— Но мне ведь нечего вам сказать, клянусь…

— Не продолжайте, я знаю, что для вас самое дорогое. Тогда разрешите, я задам вам несколько вопросов. Можно?

— Это что, допрос?

— Не все ли равно, как назвать наш с вами разговор!

— Будь по-вашему, задавайте.

Бакс посмотрел журналисту прямо в глаза, тот какое-то время выдерживал его взгляд, потом обессиленно прикрыл глаза.

— Что является ставкой в вашем шахматном турнире? Нет, не говорите мне о кубке и бутылке коньяка. За что идет борьба на самом деле?

— Понятия не имею, о чем вы говорите, Бакс. — В глазах журналиста зажглись злые огоньки.

— Ладно, я задам другой вопрос. Куда вы спрятали… завещание?

Стреляя наобум, детектив попал в десятку. Ошарашенный Милевский посмотрел на него со страхом, сметанным с уважением, но, сжав губы, упрямо сказал:

— Вы и в самом деле многое знаете, поздравляю! Но я вам ни слова не скажу, это мое личное дело, вернее, не только мое, поэтому я буду молчать. Можете меня арестовать, но это вам ничего не даст. Может, кто другой расскажет, но я — никогда!

— Кто же другой? — без особой надежды поинтересовался Бакс.

— А это вы наверняка знаете не хуже меня. И хватит разговоров на эту тему.

— Согласен. Поговорим на другую. Куда вы перепрятали шкатулку Рожновской?

И на сей раз выстрел попал в цель. Милевский дернулся, как от удара, весь съежился, но решил притвориться непонимающим.

— Какую… шкатулку? — спросил он, но дрожащий голос выдал его.

— Хватит притворяться. Конечно, дело ваше, но сами подумайте: шкатулка является собственностью Рожновской, Рожновскую убили, шкатулка находится в ваших руках — связь для следственных органов очевидна. И вы, человек умный, не понимаете этого?

— Да с чего вы взяли, что она у меня? А, понимаю, вам наболтала эта кретинка. Глупая злая баба! Шкатулка пропала еще в прошлом году, а искал я вовсе не ее, я искал… да, я искал завещание, господин детектив.

«Умеет выкручиваться! — отдал ему должное Бакс. — Догадался, что я ничего конкретного не знаю, теперь будет врать. Ну, погоди же!»

— Зачем вам завещание? Ведь вы и так наизусть знаете его текст. Впрочем, это неважно. Еще вопрос…

Тут дверь в палату открыла студентка, детектив жестом попросил ее не входить и продолжал:

— Что связывало вас с Рожновской и ее мужем?

— Ничего, я познакомился с ними здесь, в Свиноустье, в прошлом году. Абсолютно ничего.

«Интересно, знает ли он о бегстве Рожновского за границу? Наверняка знает, хитрая лиса, ну да это неважно».

— Пока хватит, не буду вас больше мучить, пан редактор. Продолжим разговор позже.

— Я знаю, что вы меня подозреваете, господин Бакс. Отчасти вы, может, в чем-то и правы, я действительно кое-что знаю, и мои сведения могли бы вам пригодиться, но прошу меня понять — есть вещи, которые никто не должен знать, вы понимаете — никто! Даже если мне грозит арест… Не исключено, что я вам сообщу эти сведения… ну, скажем, завтра, самое позднее — послезавтра. Хорошо?

— Что ж, за неимением лучшего, пусть будет послезавтра.

— Но вы же понимаете, что я не мог сам себя убить!

— Себя не могли, а вот тех женщин…

— Вы действительно думаете, что я способен был задушить тех женщин?!

— Пан редактор, мы решили продолжить наш разговор позже, вот и вернемся к нему потом. А теперь скажите, когда вы намерены приступить к отложенной партии?

— Я попрошу отложить ее на день, думаю, со мной согласятся, ведь у меня выигрышное положение… А вы опять за свое? Что вам дались эти шахматы? Для меня сейчас важнее всего Божена. Вы знаете, она обиделась на меня. Мне бы хотелось сказать ей пару слов наедине.

— Я оставлю вас вдвоем. Желаю вам быстрейшего выздоровления, пан редактор.

По дороге в пансионат Бакс на все лады прокручивал одну мысль: возможно ли, что, ударив его по голове, Милевский затем проглотил снотворное и разыграл комедию перед доктором Полтыкой? Нет, пожалуй, это невозможно, просто бы не успел. А значит, кто-то другой хотел убить детектива…

Боровский занимался хозяйственными делами, как всегда, спокойный, доброжелательный, готовый сделать все для удобства своих жильцов. При виде детектива он встал и обойдя, а вернее, обежав большой письменный стол, самолично приставил к нему кресло, на которое и усадил посетителя.

— Рад, очень рад вас видеть, дорогой пан Ковальский. Была, была милиция, а как же, я еще утром сообщил куда надо. Поручик поехал в больницу.

— А я как раз оттуда.

— Я и сам звонил в больницу, но мне не пожелали ничего сообщить. Так каково самочувствие нашего дорогого редактора? И что с ним случилось? Доктор Полтыка что-то говорил об отравлении.

— Пан Милевский действительно отравился, выпив больше снотворного, чем полагалось, но уже все в порядке.

— Слава богу! Ох, извините, вы наверняка неверующий, да и я, признаться, тоже. А почему вы были в больнице? Вы очень интересуетесь этим делом?

— Ну… как сказать…

— Да нет, вы не подумайте, я просто так спросил. Я дорого бы дал за то, чтобы знать, кто же преступник. Такой позор для моего пансионата! Может, глоточек спиртного?

— Нет, спасибо, для спиртного слишком рано. А вы правы, меня действительно интересует эта история. Я уже о многом догадываюсь и подумываю, не сообщить ли о своих догадках в милицию.

— Что вы говорите! Это чрезвычайно интересно, пан Ковальский. Если я могу вам чем-то помочь…

— Можете. В том, что касается Марии Решель.

Владелец пансионата непроизвольно сдвинул брови, но тут же спохватился и натянул на лицо привычную маску.

— Да? И что бы вы хотели узнать?

— У вас остались какие-нибудь бумаги этой женщины? Документы?

— Остались, а как же, я все храню в своем сейфе. Тогда я их показывал поручику Вятеру, а потом спрятал в сейф, чтобы не пропали. И ее паспорт, и сберкнижку, мне ее вернули. Хотите взглянуть?

Он встал, открыл сейф, вынул из него картонную коробку и подал Баксу. Бакс раскрыл коробку. Сверху лежала сберкнижка.

— Разрешите посмотреть?

— Разумеется, я знаю, вы хотите помочь милиции, тем более, что ваш знакомый работает в воеводском управлении МВД. Я и сам, знаете, всегда готов помочь нашей милиции. Бедная пани Мария! Столько лет она у меня проработала, и вот…

Не такая уж она была бедная. На ее сберкнижке числилось девяносто три тысячи злотых. Бакс стал внимательно просматривать последние записи сберкассы. Вот! Сорок тысяч злотых взято в прошлом году, восемнадцатого августа. Потом только поступления — небольшие, по две тысячи злотых, по тысяче, даже меньше. Довольно часто вносила пани Мария вклады Видимо, кроме зарплаты, выплачиваемой паном Боровским, у Марии Решель были и другие доходы Что бы это могло быть? Небольшие торговые сделки? Со скандинавами? Постой, еще раньше она должна была снять еще раз крупную сумму. Ага, вот. Тридцать тысяч, все правильно. Зачем она снимала деньги? Хотела сделать крупную покупку? Об этом ничего не известно. Нет, пожалуй, брала деньги для того, чтобы их кому-то одолжить, иначе куда могла деть их?

— Пани Решель в прошлом году сняла со своей книжки семьдесят тысяч. Вы не знаете, для чего?

— Ах, вы совершенно правы. Я позволил себе заглянуть в ее сберкнижку, знаю, что не положено, но такое, знаете ли, человеческое любопытство. И я все удивлялся, для чего ей понадобились эти деньги?

— Ну а что вы думаете по этому поводу? Ведь вы ее знали столько лет. На что ей могли понадобиться эти деньги?

— Уверен, что она их брала не для себя. Ведь жила она на всем готовом, никаких дел на стороне не вела, разве что время от времени помогала кому-нибудь из постояльцев в продаже их вещей, так, пустяки, вы понимаете… Вот я и подумал, а не одалживала ли она этих денег? Под проценты. Ведь пани Мария была очень… как бы лучше выразиться… экономная, да что там — просто скупая.

— А кому она могла бы одолжить?

— Знаю, что она очень близко сошлась с госпожой Свенсон. И еще с паном редактором. Можно сказать, что к нему она питала особенно теплые чувства. Впрочем, разве к этому прекрасному человеку можно не испытывать теплых чувств?

— Вы правы, а некто питает к нему просто горячие чувства. Мне он тоже симпатичен, но семидесяти тысяч я бы ему не одолжил.

— Ха-ха-ха! Какой вы остроумный, пан Ковальский! Я, пожалуй, тоже не одолжил бы. Все-таки деньги есть деньги.

— А каковы были отношения между Марией Решель и Рожновскими?

— Близкие. Я бы даже сказал — сердечные. Да, сердечные — вот верное слово. Особенно с пани Натальей. Думаю, не ошибусь, если скажу, что Мария Решель и пани Рожновская были подругами.

— Были… и есть.

— Что?! Ох и шуточки у вас, пан Ковальский. Юмор висельника, так сказать. Не знаешь, то ли смеяться, то ли плакать.

— Значит, пани Решель могла любому одолжить свои деньги?

— Надеюсь, вы не имеете в виду меня? Ведь я располагаю…

— Знаю, вас называют миллионером.

— Так уж сразу и миллионером! Просто я работаю, не ленюсь, вот уже более тридцати лет…

— Да вы не волнуйтесь, вот женитесь и сразу перестанете быть миллионером.

— Пока не собираюсь. А что касается работы, то я решил на следующий год отказаться от фотоателье. Знаете, уже не те силы. Разве что оставлю за собой художественные портреты.

— Вы мне разрешите взглянуть на другие документы пани Решель?

— Разумеется.

Бакс стал просматривать содержимое коробки. Были в ней старые письма, написанные в разные годы, всевозможные бумаги и документы на польском и немецком языках, в том числе большого формата свидетельство о рождении, выданное римско-католическим костелом в Свиноустье. Метрика пожелтела от времени и была для сохранности наклеена на толстую картонку. Интереса она для детектива не представляла, так как дату рождения Марии Решель он узнал из материалов дела. В коробке была и большая пачка фотографий, в основном довоенных, серых и коричневых. На одной из них был изображен мужчина в окружении разновозрастных детей, а в стороне стояла молодая девушка. Ее поза и дистанция между ней и мужчиной с детьми свидетельствовали о том, что она была прислугой. Детектив отложил этот снимок. А вот и фотографии последних лет, в основном большого формата. На них были изображены сама Мария Решель, Розочка, незнакомые Баксу люди. «Видимо, работа Боровского». А вот и групповой снимок теперешних жильцов «Альбатроса»: скандинавы, журналист со студенткой («Здорово получилась Божена!»), художник с супругой, с краю — Решель с Розочкой, а в самом центре — владелец пансионата с победоносной улыбкой. И эту фотографию отложил детектив. Подумав, взял и наклеенную на картон метрику.

— Вы разрешите взять эти фотографии и метрику? Мне кажется, они пригодятся поручику Вятеру.

— Разумеется, возьмите. Вот на этой большой фотографии мы снялись в прошлом году, хотелось сохранить на память. А та вторая — еще довоенная.

— Вы не знаете, кто на ней изображен?

— Не знаю, наверное, пани Мария с кем-то из своих подопечных детей.

— Да, вряд ли она дочь этого усатого мужчины, не похоже. А что еще осталось после нее?

— Кое-какая мелочь, из драгоценностей — кольцо с камнем, три обручальных кольца — два золотых и одно серебряное, несколько билетов денежно-вещевой лотереи и книги. Я эти вещи опечатал в присутствии поручика Вятера и Розочки.

— Вы знакомы с поручиком?

— Я знаю всех, кто здесь живет давно. В сороковых годах, да и в начале пятидесятых Свиноустье было совсем небольшим городом. Поручик Вятер один из пионеров нашего города.

— Вы разрешите осмотреть подвальные помещения «Альбатроса»?

— Подвал? Пожалуйста. Я гляжу, вы всерьез взялись за дело, пан Ковальский. Приветствую, приветствую! А может, вы… Впрочем, это не мое дело. Главное — я видел вас в обществе важного сотрудника из воеводского управления МВД, а свое место я знаю. Разрешите вас проводить?

— Благодарю, я предпочитаю это сделать один, дайте только ключи и электрический фонарик.

— Но там везде горит свет, во всех подвальных помещениях.

— И все-таки я бы хотел захватить фонарик, в вашем пансионате свет иногда неожиданно выключается.

— Как пожелаете, вот, пожалуйста, ключи и фонарик. А я здесь вас подожду, ладно? Приготовлю бутерброды, я располагаю такой водкой!

— Перед обедом?

— Для возбуждения аппетита.

— Но все-таки, каково ваше мнение о случившемся?

Владелец пансионата, казалось, только и ждал этого вопроса. Хотя он и сделал вид, что глубоко задумался, пощипывая свою щегольскую бородку, скрыть удовлетворения ему не удалось.

— Что ж, уважаемый пан Ковальский, я, пожалуй, поделюсь с вами своими соображениями. Правда, я уже имел удовольствие сообщить их поручику Вятеру, но сейчас, как мне кажется, я располагаю дополнительной информацией. И если вы сочтете целесообразным довести ее до сведения милиции, я возражать не буду. Более того, — я готов письменно подтвердить все то, что скажу вам. Итак… Знаете, кого я считаю подозреваемым номер один? Ни за что не догадаетесь! Редактор Милевский! — Последние слова он произнес коротко и внушительно, и они прозвучали особенно впечатляюще на фоне довольно длинного и запутанного вступления.

— Подозреваемым номер один? Значит, есть и номер два?

— Рожновский! Извините, всего лишь Рожновский! Может, внешне я и похож на недотепу, что до пяти не сумеет сосчитать, но мне многое известно, например, что он сейчас в Швеции!

— Вы действительно много знаете. Интересно, откуда? Во всяком случае, эти сведения надо сообщить в милицию. Вы не возражаете?

— Конечно, не возражаю, я специально для этого и говорю с вами. И еще. Не мешало бы обратить внимание и на норвежца, господина Нильсона.

— Так это будет третий? Многовато подозреваемых, во всяком случае, на два больше, чем надо. А почему норвежец кажется вам подозрительным?

— Ну, подозрительным — это сильно сказано, просто у меня есть некоторые соображения, да, соображения — вот верное слово. Итак, в прошлом году, в начале курортного сезона, ко мне обратился пан Милевский с предложением организовать у нас в пансионате шахматный турнир. Я согласился, ведь дело хорошее, правда? Тем более что погода стояла жуткая, дожди шли не переставая, телевизионные передачи летом — сами знаете какие, заняться абсолютно нечем. Вот я и подумал, что шахматный турнир придется как раз кстати, тем более что я и сам очень люблю шахматы и играю неплохо. У меня часто останавливался пан Рожновский, и я с ним играл, так, представьте, однажды даже выиграл у него! Поэтому я всячески поддержал предложение моих жильцов, приобрел несколько комплектов шахмат, в складчину мы купили коньяк, я подумал, что коньяка будет мало и — была не была! — купил кубок. Бог с ними, с этими деньгами! Началась игра. И вот тут-то я и заметил, что игра идет какая-то странная. Я не ребенок, пан Ковальский, меня не обманешь, от меня ничто не скроется. Заметил я, что игра идет необычная…

— Что же в ней было необычного?

— Игра велась с каким-то особым ожесточением, я бы сказал, даже с яростью! Кубок кубком, коньяк коньяком, это понять можно, да и моральное удовлетворение — вещь нешуточная, но не идти же по тру… Ох, извините! Просто я заметил — некоторые играли так, как будто от результата партии бог знает что зависело, какие там кубок и коньяк…

— У вас создалось впечатление, что ставкой в игре было что-то гораздо более важное?

— Вот именно! Я сразу это почувствовал.

— А вас не удивило, что Рожновский не играл? Когда я разговаривал с Милевским…

— Еще как удивило! А у вас голова работает, пан Ковальский, ха-ха-ха! Ой, работает! Я сам был удивлен и даже спросил об этом Рожновского, он отделался ничего не значащими словами — дескать, у него нет времени, то да се, дела в Щецине, которые требуют постоянного присутствия…

— И все-таки, говорят, он присутствовал при всех партиях, которые играла его супруга?

— Вот именно! — Боровский с уважением посмотрел на детектива. — На это время у него нашлось. Да что тут, я не сомневаюсь, что он помогал ей выигрывать.

— Все, что вы мне сообщили, чрезвычайно интересно. А как вы сами думаете, что было ставкой в турнире?

— Думаю, что шкатулка.

— Та самая, которую искал Рожновский? Мне рассказала о ней панна Чедо. А кто, по вашему мнению, был наиболее заинтересован в исходе игры?

— Милевский и скандинавы, ну и в некоторой степени художник, хотя он и не очень сильный игрок. И еще, разумеется, пани Рожновская.

— А в шахматном турнире этого года?

— Вы же сами видите — те же!

— Ваше мнение об игре художника?

— В этом году он играет несравненно лучше, прошлым летом одни проигрыши, смотреть не на что. А теперь подумайте хорошенько, пан Ковальский, над тем, что происходит на турнире. Кто был его инициатором? Пан Милевский. Кто проявляет наибольшую заинтересованность в исходе турнира? Пан Милевский. Кто проявляет наибольшую энергию и настойчивость в игре? Пан Милевский. Ну и самое важное — в прошлом году он наверняка был бы победителем турнира, если бы не Наталья Рожновская…

— Вот и мотив.

— О! Вы все понимаете. Идем дальше. Рожновский. Почему он не играл? Почему вместе с женой обманывал других участников турнира? Почему сбежал за границу? Наверняка что-то знал и почувствовал, что милиция идет по его следу.

— А норвежец?

— Тоже хорош, доложу я вам! Знаете ли вы о его тяжелом материальном положении? Ага! По виду не скажешь! А я в этом году даже не хотел сдавать ему комнату. Я солидный коммерсант, у меня свои принципы, и я вовсе не намерен заниматься благотворительностью. Прошлым летом сколько у меня было из-за него неприятностей, вы не представляете! И решил — все, больше с ним дела не имею. Но в этом сезоне за него поручился господин Ингмар Свенсон, и я пошел на уступки. Посмотрим.

— Так в этом сезоне он не оплатил авансом своей комнаты?

— Не оплатил. У него и не было денег. Представляете? Даже наших…

Спохватившись, что сказал лишнее, Боровский попытался перевести разговор, опять предложил Баксу выпить, потом неуклюже попытался исправить сказанное:

— Да нет, вы не подумайте… Вырвалось у меня не то, что я хотел сказать. У меня вся бухгалтерия в порядке, финотдел никогда не имел претензий, я в любой момент могу показать мои бухгалтерские книги… А наши деньги ничуть не хуже, пан Ковальский, ни капельки не хуже. Да что там, даже лучше! А кстати, не господину ли Нильсону давала в долг деньги Мария Решель? Ну, те самые семьдесят тысяч, о которых вы говорили. Хотя вряд ли.

Такая рассудительная женщина… А в финансовых вопросах даже излишне рассудительная.

— Жаль, что только в финансовых. Будь она столь же рассудительна в других вопросах, наверняка осталась бы жива.

— Золотые слова, пан Ковальский, золотые слова! Ну и последняя информация. — Боровский сделал паузу, чтобы произвести большее впечатление. — Знаете ли вы, что «Альбатрос» я купил у пани Рожновской? Как, знаете? А от кого? От журналиста? Известный болтун, ну да тем лучше, ибо то, что я намерен вам сообщить, связано с домом. Так вот, Наталья Рожновская, светлая ей память…

— Урожденная Миллер…

— Да, урожденная Миллер, получила этот дом в наследство после смерти отца, у которого светлой памяти пани Решель еще до войны была домработницей! А, каково? Что вы на это скажете?

Ничего нового Боровский не сообщил, но для детектива важно было само желание владельца пансионата информировать его о таких вещах. Ну и, разумеется, тот факт, что предположения Бакса оказались верны. Поэтому он вежливо ответил:

— Это очень ценная информация, благодарю вас. Я сегодня же позвоню моему другу в воеводское управление МВД, пусть приезжает и сам занимается распутыванием дела. А меня интересует вот что. — И он тоже сделал паузу для пущего эффекта. — Куда подевалось завещание?

Рюмка коньяка в руке Боровского дрогнула, однако он быстро оправился.

— О каком завещании вы изволите спрашивать?

— О завещании пани Решель, я узнавал у нотариуса, его нигде нет.

— А, — с облегчением выдохнул Боровский, — я и сам думал об этом, но не проверял у нотариуса, нет, не проверял. Видимо, пани Мария не составила завещания, жаль, столько денег отойдет государству! А ведь я много для нее сделал, вряд ли кто был ей ближе…

— Ну, так я загляну ненадолго в подвал.

Подвальные помещения «Альбатроса» были в образцовом порядке, везде чистота. Стены побелены, полы выложены керамической плиткой. По левой, восточной стороне коридора первой комнатой оказалась баня, вернее, финская сауна — комфортабельная, можно сказать, просто замечательная, и, к сожалению, не действующая, о чем свидетельствовал толстый слой пыли, покрывающий скамьи и пол. Ах, что за пол! Сделан он был из чередующихся белых и черных мраморных квадратов. Сравнение с шахматной доской напрашивалось само собой. Бакс сосчитал мраморные квадраты восемь на восемь. Надо же, какое совпадение!

За сауной находилась лестница и затем длинный коридор, постепенно сужаясь, тянулся до противоположной стены. Вот котельная — плохо освещенное помещение с большой печью, какими-то агрегатами и сплетением толстых и тонких труб. Здесь же находилась куча кокса, лопаты, небольшой столик, две табуретки и шкафчик. В котельной было жарко, поскольку несмотря на лето отдельные агрегаты топились для хозяйственных нужд. Над кучей кокса виднелось довольно большое окошко без стекла, но с решеткой. Детектив внимательно рассмотрел эти владения кочегара Лизенги, затем осторожно пробрался к окну и, приподнявшись на цыпочки, осмотрел подоконник. Через это окно в котельную кидали уголь, о чем свидетельствовали засыпанный углем подоконник и забившийся в решетку кокс. Убедившись в этом, Бакс отвернулся от окна и вздрогнул.

На куче кокса валялись какие-то ботинки. Осторожно взобравшись по осыпающимся хрустящим комьям наверх, Бакс протянул руку и достал их. Это были мужские ботинки большого размера на толстой рифленой подошве, о которых говорится «на гусеничном ходу» или «тракторы». Иностранная модель, коричневого цвета, с коричневыми шнурками. «В похожие был обут ночной стрелок. Если это те самые, вопрос: зачем он их бросил сюда? Точно такие видел я на ногах у Нильсона, и размер вроде тот же».

Взяв со столика в котельной старую газету, детектив завернул в нее ботинки, затем осмотрел оставшиеся помещения подвала. Осматривал уже без особого интереса, просто для порядка. Прачечная, помещение для сушки белья, какой-то чулан, мастерская с длинным верстаком и двумя тисками и наконец мастерская Боровского, запертая на патентованный замок.

Оказавшись в своей комнате, Бакс развернул газету и осмотрел ботинки. В извилинах рифленой подошвы он обнаружил засохшую грязь с приставшими к ней травинками. А та ночь была дождливая… Задники ботинок смяты. Бакс улыбнулся. Он почти не сомневался, что именно эти ботинки были на ногах того, кто стрелял в него в ту ночь.

Каждая автомашина имеет свой тайник, владелец устраивает его в соответствии со своими вкусами и потребностями. В данном случае тайник не был особенно хитрым, хотя надо отдать должное владельцу машины — сделан с умом.

«Фиат 125п» — собственность Боровского — стоял во дворе, остальные автомашины — в длинном здании, служащим гаражом, с несколькими въездами. Были там две автомашины марки «вольво», один «таунус» и один «мерседес» — машины скандинавов и Милевского.

Попасть в гараж не составляло труда, особенно для Бакса, у которого в голове были кое-какие сведения по части проникновения в запертые помещения, а в руках — набор необходимых для этого инструментов, предоставленный ему поручиком Вятером, которому, в свою очередь, их любезно одолжил знакомый медвежатник.

В гараж детектив забрался средь бела дня, но через окно, помещенное под крышей. Внутрь проникало мало света, и Баксу пришлось несколько минут просидеть без дела, пока глаза не привыкли к слабому освещению. Вскоре он уже смог рассмотреть во всех подробностях все четыре машины — новые, красивые и удобные. Детектива интересовала лишь одна из них. Дверной замок — тонкая вещь, но опытная рука, вооруженная не менее тонкими инструментами, без труда справилась с ним. Тихий треск — и дверца автомашины открылась.

Красивая темно-красная обивка с выпуклым узором, в луче заплутавшего солнечного света сверкнул никель. Матово-черное рулевое колесо, золотые и красные надписи на приборной доске. Радиоприемник. Детектив нажал на кнопку, золотом осветилась шкала — Варшава, концерт по заявкам. «Дорогой и любимой бабушке в связи с ее восьмидесятилетием прошу передать шлягер „Ах, где же эти мужчины?“ в исполнении Дануты Ринн и рок-группы». Милый, любящий внучек… Так, с чего начнем? Сиденья? Старо! Если разобраться, все уже было: шасси, колеса, багажник. В конце концов, автомашина — не небоскреб и даже не самолет, где запросто можно спрятать несколько килограммов взрывчатки — и ищи-свищи! Но искать надо, искать методично, обшарить все подряд. Как бежит время! Лучше не смотреть на часы. Ясно, что всего он и так не успеет осмотреть, как всегда, надежда на счастливый случай, на то, что повезет, на то, что осенит вдохновение и он найдет тайник.

Бакс прекратил поиски и выключил радиоприемник. Тишина. Минута отдыха. «Эх, вот бы в такой машине прокатиться с ветерком, хотя бы по Вислостраде! Прокатишься, как же, а ограничение скорости? Ничего, сотня на спидометре — тоже неплохо». Уже несколько лет Бакс мечтал о новой машине, давно хотел сменить своего «горбунка», хоть и привык к нему. Скопил уже порядочно, но на хорошую машину, даже на «фиат 125п», все равно не хватало.

Тихо, темно. Бакс опять включил приемник. Заграничная модель, таких он еще не видел — ручки, кнопки, рычажки. Над радиоприемником располагалось несколько небольших клавишей под номерами. Бакс нажимал на них по очереди. Стоп, это что? После нажатия на одну из клавишей приемник поехал вперед, и Бакс еле успел подхватить его рукой. Теперь он лежал на ладони, странно плоский — ох уж эта современная техника! Япония! Чего только не придумают люди!

Бакс заглянул в углубление, откуда вывалился радиоприемник. Какие-то металлические заклепки, тоже пронумерованные, опять манипуляция пальцами, и вот стенка с заклепками отскочила, открывая взгляду тайник. Нашел-таки!

Тайник был довольно глубоким, но лежал в нем всего-навсего кусок какой-то материи. Жаль, пустой, а ведь детектив так на него рассчитывал! Ну да ладно, теперь вытащить тряпочку, разумеется, обернув руку носовым платком. Осмотрев фланелевую тряпку, детектив улыбнулся: на тряпке сохранились четкие отпечатки предмета с острыми краями. Положив фланель на место и закрыв тайник, Бакс вставил радиоприемник. Где-то там, в эфире продолжался концерт по заявкам, может, как раз пела любимая певица Аристотеля Ева Демарчик? Гараж он покинул очень собой довольный.

За ужином как обычно собрались все проживающие в пансионате. Был и журналист, который совсем оправился и чувствовал себя настолько хорошо, что улыбался и шутил, как в лучшие времена. И ужин уписывал, как в лучшие времена, жалуясь на то, что в больнице его морили голодом. Оно и понятно — диета.

Разговор за столом велся на посторонние темы, никому не хотелось говорить о неприятном. Лишь врач пытался припомнить события прошедшей ночи, ведь он, как-никак, был одним из действующих лиц и проявил самообладание и даже мужество. Никто, однако, не поддержал затронутой им темы, и он, не найдя понимания, тоже замолчал.

— Когда бы вы могли приступить к отложенной партии? — спросил Милевского норвежец.

— Если не возражаете, завтра.

— Хорошо, пусть завтра. А в какое время?

— Я думаю, мы можем приступить к игре с самого утра, я надеюсь за ночь полностью оправиться.

После завтрака журналист подошел к Баксу и крепко пожал ему руку.

— Благодарю вас, Божена все мне рассказала.

Разговор с Боженой — она остановила Арта в коридоре — доставил ему большую радость. Во-первых, девушка поинтересовалась, не сердится ли он на нее за то, что она осталась с журналистом в больнице, что привезла Милевскому одежду. Арт совершенно не сердился, но ему приятно было, что Божена сочла себя обязанной объяснить ему свое поведение и узнать его мнение. Во-вторых, и это главное, девушка рассказала, что у нее состоялся серьезный разговор с женихом, что она сообщила ему свое решение, что он вынужден был принять его и покорно согласился ждать, пока она закончит учебу.

Уединившись в своей комнате, Бакс принялся рассматривать фотографии. Начал он с довоенной. Мужчина в окружении детей и молодая девушка, стоящая в стороне. Девушка — Мария Решель. А почтенного вида мужчина с усами, сидящий в кресле, — наверняка папаша Миллер. У него куча детишек — четыре мальчика и девочка… четыре сына и одна дочь… Наталья Рожновская!

Второй снимок не вызвал такого интереса, но зато доставил большое удовольствие, поскольку на нем была Божена. А теперь метрическое свидетельство о крещении Марии Решель. Пожелтевшая от времени бумага, выцветшие буквы. Метрика наклеена на картон, по краю для прочности заклеена пергаментной бумагой. Осторожно перочинным ножом детектив разрезал пергамент по краю и всунул пальцы внутрь, между картоном и метрикой. Так и есть! Он даже не испытал особого волнения, так как был уверен, что все равно найдет этот документ.

Тонкий лист бумаги был густо заполнен машинописными строчками. Немецкий язык, готический шрифт. Внизу круглая печать и подпись жирной тушью. Ключ от тайны и одновременно замок к ней. Маленький лист бумаги… Завещание старика Миллера.

Завещание,

составленное в Свинемюнде 5 декабря 1943 года в присутствии городского нотариуса Иакова Фельдмана.

I

Я, Норман Миллер, род. 18 января 1873 года в Кельне, мать — шведская гражданка Ингрид Андерсон, отец — немецкий подданный Хорст Конрад Миллер, проживающий в Свинемюнде, Дюненштрассе, находясь в здравом уме и полной памяти, распоряжаюсь принадлежащим мне имуществом следующим образом:

1. Сыну Курту — завод и акции судоверфи в г. Стокгольме,

2. Сыну Вольфгангу — акции судоверфи в г. Мальме и недвижимое имущество в этом городе,

3. Сыну Фрицу — акции судоверфи в г. Осло и недвижимое имущество в этом городе,

4. Дочке Кларе — недвижимое имущество в г. Штеттине и содержание в размере 10 тысяч марок в год, выплачиваемое равными долями упомянутыми выше лицами,

5. Сыну Конраду недвижимость в г. Свинемюнде и содержание в размере 10 тысяч марок в год, выплачиваемое как в п. 4.

II

Завещаю всем моим наследникам помогать друг другу, неустанно работать над приумножением доставшегося им имущества и утверждать идеалы, которым я следовал всю свою жизнь — борьбе с фашизмом и нацизмом во всех видах. Запрещаю продавать или передавать другим лицам завещанное мною имущество.

III

Семейные драгоценности отдаются на сохранение моей дочери Кларе, золотые шахматы, самая для меня ценная вещь — на сохранение старшему сыну Курту. После моей смерти, но не ранее, чем самый молодой из наследников достигнет двадцати пяти лет, все мои наследники должны собраться в родном доме в Свинемюнде и избрать путем игры каждого с каждым на шахматном турнире лучшего шахматиста, которому и достанутся семейные драгоценности и золотые шахматы Тот, кто не примет участия в турнире по собственной воле, лишается упомянутой выше части наследства. И здесь мне хотелось бы всем моим детям дать совет: неустанно совершенствуйте свое мастерство в шахматной игре, этой королевской игре, которой я посвятил значительную часть своей жизни, помните о защите и о том, что иногда победу в самой важной партии вырывает черный конь. Вы обязаны знать все варианты и возможности игры черным конем для того, чтобы уметь предвидеть каждый ход противника и неожиданно напасть на него. Правильно понявший мои слова станет самым богатым в нашей семье.

IV

Моей верной служанке Марии Решель завещаю 30 тысяч марок единовременно и обязываю сына моего Конрада обеспечить ей пожизненную возможность проживания в доме нашей семьи в Свинемюнде.

Данное завещание составлено в восьми идентичных экземплярах. Все наследники получают по одному экземпляру, седьмой остается у нотариуса, восьмой же я передаю нашему адвокату, поручая ему проследить за исполнением моей воли.

Норман Миллер

Свинемюнде, 5 декабря 1943 года.

Детектив два раза перечитал документ, потом пробежал его глазами еще раз. Вот оно что!

Самый старший сын Курт. Это — Ингмар Свенсон, свидетельствуют об этом его возраст и судоверфи в Стокгольме. Значит, у него хранятся пресловутые «золотые шахматы» — самая большая драгоценность семейства Миллеров. Почему самая большая драгоценность? Потому что шахматы сделаны из золота или…? Бакс улыбнулся. Может, они очень большие, а может… Во всяком случае, ценность их была огромна, если из-за обладания ими совершено два убийства.

Второй сын — Вольфганг — это Вольф Свенсон, о чем свидетельствуют возраст и недвижимость в Мальме. Нужно признать, что сыновья Миллера честно выполнили завещание отца — разделили имущество так, как пожелал отец, и не продали его, не польстились на деньги.

А сын Фриц, которому богатый папаша оставил акции и недвижимость в Осло? Ясно, что это «норвежец» Петер Нильсон.

Убитая Наталья Рожновская была единственной дочерью Нормана Миллера. Что стало с завещанной ей недвижимостью в Штеттине? Национализировали ли его в польском Щецине или во время войны оно превратилось в развалины во время бомбежек англичан? У Рожновской хранились фамильные драгоценности, видимо, в той шкатулке. У кого она сейчас? У Рожновского? А может быть…

Младший сын — Конрад. Может ли им быть Януш Милевский? По возрасту подходит. Чувствуется, что эксцентричный папаша больше всех любил именно младшенького, самого умного, самого способного и самого беззащитного. Оставался без отца и матери совсем в юном возрасте. Ему завещан родительский дом в Свинемюнде — теперешний пансионат «Альбатрос». Выходит, он продал его сестре, а та, в свою очередь, Боровскому. Рожновская, тогда Клара Миллер, получила от польских властей нотариальный акт, подтверждающий ее права на особняк в Свиноустье. Политика Польской Народной Республики по отношению к немецкому населению на землях, возвращенных Польше после войны, была гуманной и терпимой. Но почему дочь Нормана Миллера нарушила волю отца и продала чужому человеку дом, завещанный им своим детям?

Бедная Мария Решель! Мало сказать, что она много знала. Она знала все! Но за кого, черт возьми, она собиралась замуж? За Ингмара Свенсона? Или за «норвежца», оказавшегося в трудном материальном положении? Служанка их отца? Невероятно!

Судя по последней воле Нормана Миллера, выраженной им в своем завещании, он был настоящим фанатиком шахмат. «Неустанно совершенствуйте свое мастерство в шахматной игре, этой королевской игре», «помните о защите и о том, что иногда победу в самой важной партии вырывает черный конь». Да, иногда черному коню удается побеждать… при помощи шелкового шарфа! «Вы обязаны знать все варианты и возможности игры черным конем для того, чтобы уметь предвидеть каждый ход противника и неожиданно напасть на него». Рожновская не сумела предвидеть хода черного коня, хоть ей и помогал в игре один из лучших шахматистов Польши. А ведь в завещании на это обращалось особое внимание: предвосхищать намерения противника и препятствовать его замыслам.

А что может означать фраза: «Правильно понявший мои слова станет самым богатым в нашей семье»? Сформулировано предельно четко, вряд ли тут стоит доискиваться скрытого смысла, подразумевая ценности моральные и духовные. Хотя все может быть. Старик Миллер, и об этом не следует забывать, был антифашистом, а уже одно это в то время свидетельствовало о силе характера, решительности, чистоте помыслов. Странно, все-таки «самым богатым»! Поневоле возникает мысль, что кроме золотых шахмат и шкатулки с фамильными драгоценностями существовало еще что-то.

Прочитав несколько раз третий параграф завещания, детектив окончательно уверовал в свои предположения. Значит, надо продолжать поиски.

Да, чуть не забыл. Кто же такая эта несчастная Ковалик, а точнее Нина Миллер? Может, какая-нибудь двоюродная сестра? Или другая родственница? Вряд ли просто совпадение. С самого начала она никак не укладывалась в концепцию Бакса, и сейчас тоже ни с какого конца не укладывалась в нее. Ладно, пора и отдохнуть.

Детектив сложил драгоценный документ и сунул его в карман. Погасив свет в комнате (на всякий случай!), он подошел к окну. Какая прекрасная ночь! На фоне звездного неба темными пятнами выделялись контуры деревьев, за ними неясно просматривались соседние здания. Бакс улыбнулся. Ему всегда нравились ситуации, когда приходилось особенно интенсивно думать.

Вокруг шахматного столика собрались все обитатели «Альбатроса» — отдыхающие и обслуживающий персонал. Участники решающей партии турнира заняли свои места. Милевский был еще бледен, но весь его вид говорил о решимости выиграть. Он ни на кого не обращал внимания, полностью отдавшись игре. Он владел инициативой, и это давало ему определенное преимущество. «Норвежец», тоже внимательный и сосредоточенный, то и дело потирал свою ухоженную бородку. Ему приходилось защищаться, и это создавало немалые трудности. Он намного дольше противника думал над каждым ходом. Белые отступали, черные атаковали по всему фронту. И вот Милевский ввел в бой самую сильную фигуру — ферзя. Вскоре ему удалось выиграть еще одну пешку у соперника. Петер Нильсон до крови прикусил губу. «И не жаль ему братца», — подумал о журналисте Бакс.

Черные получили позиционное преимущество, и «норвежец» был вынужден уйти в глубокую оборону. Вряд ли такая тактика могла принести ему успех. После нескольких следующих ходов положение на доске создалось столь сложное, что болельщикам трудно было понять истинные намерения нападающего.

А тот рвался вперед отчаянно и яростно. Вот он взял белого коня, потеряв при этом две пешки, и первый раз объявил шах белому королю. Итак, инициатива Милевского переросла в неотразимую атаку. И в самом деле, массированную атаку черных двумя конями, слоном, ладьей и ферзем отразить было невозможно. Потеряв ладью, Петер Нильсон тяжело вздохнул и безнадежно развел руками.

— Я проиграл, — тихо сказал он. — Сдаюсь…

Шахматисты не играют до самого конца, пока не объявят мат или не перебьют все фигуры, а осознав безнадежность положения, сдаются.

Журналист пожал протянутую руку соперника и великодушно заметил:

— Это была трудная партия. Благодарю вас.

Болельщики оживились, стали поздравлять победителя.

Улыбающийся Милевский раскланивался направо и налево. Последним к нему подошел Бакс.

— Я восхищен вашей игрой, пан редактор, и с самого начала был уверен в вашей победе.

— Благодарю. Я обещал вам кое о чем рассказать, но очень устал. Может, мы отложим до завтра разговор?

— Хорошо, вы заслужили отдых, поговорим завтра. А сегодня вам не помешает хороший бокал вина.

— Сегодня я намерен упиться вдрызг.

— Только осторожней с коктейлями.

— Думаю, в «Чайке» меня не отравят. А как ваши дела?

— Со шведским хорошо, с другим — значительно хуже, сплошной туман.

— Завтра я сообщу вам кое-что интересное, может быть, это несколько рассеет туман. А сейчас мне очень бы хотелось сбежать отсюда. Я подумываю над тем, не махнуть ли нам в Мендзыздрое, в том городке рестораны получше, чем в Свиноустье.

— Вдвоем?

— С Боженой.

— Нет, благодарю, один будет лишним.

После обеда детектив уединился в своей комнате. «Сегодня Милевский должен получить приз — золотые шахматы и шкатулку с драгоценностями, если она еще не у него. Где Ингмар Свенсон может прятать золотые шахматы? Всего вероятнее, в каком-нибудь тайнике в своих апартаментах. Предусмотрительный папаша Миллер наверняка понаделал в своем доме несколько таких тайников. А вдруг не в доме?»

Спрятавшись за оконной шторой, Бакс на всякий случай решил понаблюдать за тем, что делается во дворе.

Первым в гараж прошел высокий швед. В руке он нес небольшую сумку. «Интересно, что в ней? Вот если бы можно было подойти и проверить. А вдруг ценная вещь будет вывезена и спрятана? Но не исключено, что в сумке окажутся обычные пустяки, и как тогда он, знаменитый детектив, будет глупо выглядеть! И вместе с тем это их насторожит. Нет, этого делать нельзя. До сих пор его план себя оправдывал, надо довести его до конца». Бакс не сомневался, что журналист сразу же сообщил своим братьям, кем является он на самом деле.

Ингмар Свенсон выехал со двора своим «таунусом». Потом отбыл на своей машине «норвежец». Потом вышли Милевский и Божена и уехали на машине Милевского. «Зачем на семейное сборище он забрал Божену? Неужели они совсем помирились? Или девушка просто дурила мне голову? Нет, нет, не сумела бы она так артистически сыграть».

Арт подождал еще, не выйдут ли супруги Свенсоны, но их не было. «Чтобы не вызывать подозрений, они отправились на прогулку, и в городе их прихватил в свою машину Нильсон или второй швед». Все-таки детектив подождал еще немного, но они так и не появились, их «вольво» остался стоять в гараже.

Бакс решил отправиться на свою обычную длительную прогулку, так как дел у него никаких не осталось, а до ужина было более пяти часов. Вторая половина августа решила вознаградить отдыхающих за непогоду первой, дни стояли теплые и солнечные, и это воскресенье тоже весьма располагало к прогулкам на открытом воздухе.

В холле его перехватил Боровский.

— На два слова, пан Ковальский.

Войдя к себе в кабинет, Боровский вынул из стоящего за письменным столом сейфа бутылку экспортной «Старки».

— Вот, располагаю экспортной «Старкой», досталось мне несколько бутылок по случаю, день воскресный, дела у нас никакого нет, почему бы и не выпить двум одиноким мужчинам, не правда ли? А у меня есть для вас интересная новость.

— С удовольствием выпью. Какая же новость?

— Я совершенно случайно услышал разговор двух братьев шведов. Знаете, о чем они говорили? — Боровский ловко откупорил бутылку и налил в рюмки. — О вас!

— Обо мне? Им больше не о чем говорить?

— Выяснилось, что вы детектив. Это правда? Эх, пан Ковальский, а я-то думал, что вы мне доверяете, ведь я…

— Быть детективом не так уж почетно, хвалиться нечем, вот я и не стал вам говорить.

— В таком случае разрешите вопрос: как идет ваше расследование?

— В ближайшие дни все решится. А «Старка» хороша!

— Экспортная, десятилетней выдержки. А вы знаете, что завтра шведы и норвежец уезжают на Мазурские озера?

— Но ведь они вернутся.

— За два дня до отъезда из Польши!

— К тому времени и так все станет ясно, мне не хватает всего нескольких звеньев, но это между нами… «Вряд ли он мне поверит, на дурака этот делец совсем не похож, но пусть думает, что я ему верю».

— Я, прошу пана, вот о чем хотел сказать. Ведь я, вы сами знаете, во всем готов помогать вам и нашей славной милиции. Выпьем еще по одной, вижу я, что дело было нелегкое, ох, нелегкое.

— Оно и остается очень трудным, скажу я вам, такое мерзкое дело.

— Вот-вот, но я не буду расспрашивать, знаю, что не обо всем можно говорить, но поймите меня. Все они разъедутся, а на моем пансионате останется пятно, сами понимаете. Но я не о том. Жаль, пан Ковальский, что я раньше не знал об истинной вашей роли, я мог бы вам помочь.

— Чем же?

— Ну, мог бы сообщить о всяких мелочах, глядишь — и пригодились бы. Вот, например, знаете ли вы, что в этом доме чуть ли не в каждой комнате устроены тайники?

— Но ведь они пустые.

— Увы. Один тайник находится в комнатах Коваликов, второй у Ингмара Свенсона, третий у норвежца, его я обнаружил только в этом году, когда перед открытием сезона делал в доме капитальный ремонт.

— Капитальный ремонт всего дома?

— Нет, только верхнего этажа, нижний и подвал отремонтирую зимой.

— Что еще вы хотели мне сказать?

— Я бы советовал вам еще сегодня ночью осмотреть автомашины моих жильцов, все. Я могу организовать это так, что никто не заметит, впрочем, могу помочь вам в этом, осмотрим их вдвоем после ужина, хорошо?

— Неплохая мысль. Вижу, вам можно доверять.

— Мне бы так хотелось сохранить доброе имя моего…

— Знаю, знаю. Вы разрешите мне позвонить?

Бакс набрал номер домашнего телефона поручика Вятера. Услышав в телефонной трубке детский голос, он попросил позвать папу. «А кто просит?» — поинтересовался ребенок. «Гиппопотам!» — страшным голосом сказал Бакс. В трубке сначала воцарилась тишина, потом послышался частый топот детских ножек и полный панического страха голос ребенка: «Папочка, тебя гиппопотам спрашивает!»

В трубке раздался строгий голос поручика:

— Что за глупые шутки? Кто говорит?

— Это я, извините, поручик. Очаровательный у вас ребенок! А у меня к вам большая просьба: мне нужен пистолет.

— Что? Как вы сказали? Пистолет? — Баксу показалось, что слово «пистолет» не меньше напугало папу, чем «гиппопотам» сына. — Мой пистолет?!

— Не обязательно ваш, чей угодно, но сегодня он у меня должен быть.

— Уставом не предусмотрено… — начал было поручик, но детектив решительно его перебил:

— Уставом предусмотрено выполнять приказы начальства, а я не слышал, что майор Шиманский снят со своего поста. Впрочем, вряд ли я буду стрелять из вашего пистолета.

— Это все так, но…

— Дайте мне пистолет без патронов, я не собираюсь из него стрелять.

— Вы хотите просто попугать кого-то? Это тоже запрещено, но я подчиняюсь. Куда привезти?

— Я звоню из пансионата. Вы можете это сделать сейчас?

— Да.

— Я жду.

Бакс повесил трубку. Боровский внимательно прислушивался к разговору, во взгляде его читался вопрос.

— Похоже, от этой «Старки» нам ничего не останется. Если сейчас придет поручик… Он не дурак выпить.

— А кто в наше время дурак? Да вы не огорчайтесь, пан Ковальский. Я располагаю несколькими бутылками этой «Старки», и могу одну вам подарить, если вы согласитесь принять ее как презент.

— Кто же откажется от экспортной «Старки»? Только ни в коем случае не как презент, я ее у вас куплю.

— Но мне она досталась бесплатно, я не могу брать за нее деньги. Пожалуйста, — он вытащил из сейфа вторую бутылку. — За… наше сотрудничество!

— Ну раз так, я не могу отказаться. А уж если вы заговорили о сотрудничестве, то ловлю вас на слове. Пистолет будет у вас!

— Как у меня? — Боровскому не пришлось притворяться удивленным, идиотское выражение лица было вполне естественным. Детектив рассмеялся. Несколько рюмок экспортной «Старки» значительно повысили его настроение.

— Вы никак боитесь? Но пистолет же не будет заряжен, вы сами слышали.

— А что мне с ним делать?

— Держать в кармане, вот и все. Разве что вам очень захочется раздобыть патроны и перестрелять всех игроков, а первым этого негодяя журналиста.

— Вот вы шутите, пан Ковальский, а я вам говорю, что у журналиста рыльце в пушку.

— Зато он пользуется успехом у женщин… и девушек!

— Что касается панны Божены… — Боровский погрозил Баксу пальцем. «Старка» и на него оказала свое размягчающее воздействие. — Что касается панны Божены, то вы пользуетесь у нее не меньшей симпатией. Нет, в самом деле, зачем вам пистолет?

— У меня есть основания полагать, что сегодняшний вечер, а особенно ночь могут оказаться беспокойными. Не исключено даже, что мне будет грозить опасность. И тогда в дело вступите вы, пан Боровский, а в ваших руках будет пистолет и моя безопасность. Незаряженный, но свое действие и так окажет.

— Окажет непременно, и точно такое же, как и заряженный. Но чего вы боитесь?

— В этом доме мне уже пришлось раз слышать свист пули у своего уха.

— Хорошо, я сделаю все, как вы скажете. Но у меня с войны остался мой пистолет, и я умею с ним обращаться. Учтите это.

Явился поручик, и вскоре бутылка «Старки» опустела. Поручик разговорился. Он похвастался, что теперь все время выигрывает у сына. И так разошелся, что пытался высказывать свое суждение по поводу некоторых шахматных дебютов, настолько он уже поднаторел в теории. Детектив поймал его на слове и предложил не сходя с места сыграть партию. Шахматы были у Боровского под рукой, не откладывая дела в долгий ящик, игроки расставили фигуры и начали игру. Под воздействием алкоголя Бакс выбрал рискованную, просто-таки авантюрную тактику игры и через несколько ходов поставил бедному поручику мат. Тот потребовал реванш, они сыграли вторую партию, и поручик столь же блистательно получил второй мат.

— Жаль, что вы не играли в нашем турнире, — заметил хозяин Баксу. — А теперь со мной, вот, я уже расставил фигуры!

Бакс отказался, ибо уже не было времени на пустяки. Он покинул пансионат в обществе поручика, удрученного проигрышем, и отправился на свою далекую одинокую прогулку, попросив поручика позвонить в Щецин. Звонить надо было немедленно. Поручик выполнил поручение. Сам же Бакс дошел, как обычно, до волнореза и долго стоял там, любуясь спокойным морем и восхищаясь упорством рыбаков, сидящих с удочками по всему волнорезу. Тот факт, что рыба не ловилась, — их совершенно не смущал.

Начинало смеркаться. Детектив вернулся в пансионат. Когда он вошел во двор «Альбатроса», все машины стояли уже на месте. Было около семи вечера.

После ужина состоялось торжественное вручение призов. Хозяин пансионата под аккомпанемент приветственных возгласов вручил журналисту серебряный кубок и бутылку коньяка, которую тот сразу выставил на стол. Покрасневший от радости и гордости Олаф получил прекрасный альбом. Бутылка «Наполеона» была торжественно распита, провозглашено несколько банальных тостов — в конце концов, не чемпионат же мира отмечался! — и начались танцы. Воспользовавшись этим, детектив незаметно покинул гостиную.

«Быстрее, быстрее!» — подгонял он себя. Оказавшись в гараже, он не стал зажигать свет, так как мог уже действовать на ощупь. Дверца машины (замок открылся быстрее, чем в прошлый раз), радиоприемник, тайник. Сердце билось часто, да что там — колотилось как никогда! Прав он или не прав — ведь никогда нельзя быть уверенным на сто процентов, и вот сейчас, в одну секунду мог рухнуть весь точно рассчитанный план. Нет, не может быть, чтобы многие дни и ночи размышлений, поисков, сопоставлений оказались напрасны! Чтобы его, Аристотеля Бакса, подвела его знаменитая интуиция! Вот оно, тут! Кожаный мешочек. Быстрее! Свет фонарика. В узком луче света матово блеснули черные и золотые шахматные фигуры, разноцветной радугой заискрились украшавшие их бриллианты. Шахматы папаши Миллера. Большие, тяжелые. Золотые? А тут еще огромной ценности драгоценные камни, из которых каждый самый маленький мог стоить многие тысячи злотых. Сколько же большие? И сколько же здесь этих камней? Ясно, что шахматы представляли огромную ценность. Это целое состояние, которого хватит на долгую безбедную жизнь на Западе.

Минутку, в тайнике находится еще что-то. Ага, шкатулка! Все правильно, она и должна была оказаться у победителя турнира. Так, посмотрим.

Детектив открыл шкатулку, наполненную фамильными драгоценностями Миллеров. А поверх них… Нет, это невозможно! И все-таки… Поверх них лежали два заграничных паспорта. Один — на имя журналиста. А второй… Как ни хотелось Баксу не верить своим глазам, но реальность была неумолимой: второй паспорт был выписан на имя Вожены. И при этом еще билеты на паром до Стада. И дата…

Детектива обдало жаром. На билетах стояло завтрашнее число. Он знал, что паром отправляется в семь утра, значит… Нет, не могла Божена так притворяться! «Старый дурак, неужели ты никак не можешь понять, что красивые девушки не для тебя?» Он положил документы на место, закрыл шкатулку. Надо торопиться, сейчас закончится танец, они могут выйти. К делу, к делу! А как тут заставить себя успокоиться и сосредоточиться, когда в голове одна Божена?

Надо! И к черту баб! Детектив заставил себя пересчитать шахматы, торопливо перебирая фигурки. Тридцать две, как и положено. Взяв в руку двух черных коней, он внимательно осмотрел их. Тонкая работа! Но почему старик Миллер особо упомянул их в своем завещании? Почему не белых? Осмотрим и белых. Во всем похожи. Хотя минуточку… Да не во всем.

Взяв обе фигурки белых коней в левую руку, а черных — в правую, он взвесил их. Потом поменял местами. Сомнений не осталось — черные были легче! Внимательнейшим образом осмотрев белых и черных коней, Бакс обнаружил тонюсенькую черту в том месте, где головы черных коней примыкали к круглому туловищу. Оказалось, голова откручивается. В полом туловище одного из черных коней оказался микроскопический ключик, в тайнике другого — свернутый трубочкой кусок пергамента, исписанный микроскопическими буквами. Это было письмо. Начиналось оно обращением «Дорогой Конрад!», кончалось подписью «твой отец».

Значит, журналист еще не открыл тайны черных коней! Просто не успел, у него пока не было времени.

А теперь сложить все так, как было! Какой прекрасный вечер! Миллионы звезд на прозрачном темно-синем небе, издали доносится мерный, успокаивающий шум моря. Полная победа! Виктория! Триумф — что там еще? Вот только Божена…

А танец еще не кончился, сквозь раскрытые окна гостиной плыла мелодия модного шлягера. Бакс взглянул на часы. Его отсутствие длилось около семи минут, а ему казалось — целую вечность. В холле стоял и курил доктор Полтыка. Очень кстати, можно присоединиться к нему и сделать вид, что все время тут проговорил с доктором. Огромное облегчение — его отсутствия никто не заметил.

А в «Альбатросе» развлекались вовсю. Музыка, крепкие напитки, танцы. Казалось, обитатели пансионата раз и навсегда забыли все неприятное, что случилось здесь в столь недавнее время, и решили радоваться жизни. Доктор Полтыка увивался вокруг одной из подруг Розочки, вторую с двух сторон атаковали попеременно Ингмар Свенсон и художник, жена которого напропалую флиртовала с угрюмым норвежцем, а за самой Розочкой приударял ее хозяин. Журналист не отходил от студентки.

Уже было далеко за полночь, когда детектив, собрав остатки мужества, пригласил девушку на танец.

— Поздравляю, наконец-то отважился, — сказала Божена, когда, они закружились под музыку. — А я все ждала, ждала… Арт, не слишком ли много ты сегодня пьешь?

Он и в самом деле много пил, но ведь это был его день, а в этот день он мог перепить и слона. Или одного майора из щецинской милиции.

— Брось, — резко перебила его Божена, когда он попытался что-то сказать в свое оправдание. — Дело твое, конечно, но что мне прикажешь делать? Бегать за тобой и отнимать бутылку? Да и компаньонов ты выбрал себе — хуже не придумаешь: доктор и художник, о боже! Арт, у меня очень важный разговор, я начну говорить, буду смеяться, ты тоже, Януш не спускает с нас глаз — чтобы он ничего не заподозрил.

— Он выиграл, сегодня он победитель.

— Арт, возьми себя в руки и слушай же меня внимательно, у меня отчаянное положение, ха-ха-ха!

Наконец-то до Бакса дошел истинный смысл ее слов, а прерывающийся голос и отчаяние в глазах пробились сквозь хмельную завесу.

— Говори, Божена, я совсем не пьян.

— Смейся же, не дай бог, Януш догадается!

— Ха-ха-ха!

— Господи, неужели ты не можешь смеяться более натурально?

— Не могу, расскажи тогда какой-нибудь анекдот.

— До анекдотов ли мне сейчас, Арт?

— Ладно, я попробую еще раз: хе-хе-хе!

— Ну, вот, уже лучше. Знаешь, что мне предложил Януш?

Как молния его пронзила мысль: «Если скажет мне сама — значит, не лгала, значит, и в самом деле собиралась закончить институт, значит, и в самом деле я ей небезразличен!»

— Тише, Божена, Януш со своей партнершей подходят к нам.

— Давай быстренько какой-нибудь анекдот, Арт!

— Шотландский хочешь? Один шотландец пригласил на завтрак соседа и угощает гостя куском хлеба с каплей меда. — Журналист со своей партнершей, подругой Розочки, уже был рядом. — Ого, говорит гость, я вижу, что вы, мистер Мак-Грегор, завели пчелу, хе-хе-хе!

— Ха-ха-ха! — Божена хохотала так, как будто ей и в самом деле рассказали остроумный анекдот. — Ой, умора! Знаешь, Януш, Арт тут такие анекдоты выдает, обхохочешься! Арт, давай еще раз тот, шотландский!

Смеялся журналист, смеялась девушка, с которой тот танцевал. Когда они отдалились, Божена продолжила разговор:

— Он предложил мне завтра утром уехать с ним в Швецию!

У Арта камень свалился с души.

— Божена, дорогая! А раньше он тебе этого не предлагал?

— В том-то и дело! С тех пор, как в июле мы подали документы на выезд, он и словом не обмолвился об этом. Ты ведь знаешь, что я ему все высказала.

— А почему же теперь встал вопрос о вашем выезде?

— Он говорит, что это будет поездка всего лишь на несколько дней, он покажет мне свой дом. Я не знаю, что мне делать! Я его боюсь, Арт!

— А что ты ему ответила? Ведь паром отходит в семь утра, осталось всего несколько часов.

— Я отказалась. Он настаивал, уговаривал, угрожал, но я — ни в какую. Чтобы отвязался, я согласилась его завтра — нет, уже сегодня — проводить на паром.

«Ловко! Этот мошенник все обдумал. Под каким-нибудь предлогом он затащил бы девушку на паром, усыпил или напоил ее и увез. Поминай как звали!» Тут детектив окончательно протрезвел.

— Ха-ха-ха! — смеялась Божена, и теперь ее смех звучал совсем невесело. — Арт, скажи что-нибудь смешное, а то разревусь! Тебе так и не удалось распутать это дело, Арт? А я надеялась. А завтра все разъезжаются.

— Удалось, Божена, удалось! И все будет в порядке. Сейчас не спрашивай ни о чем, только будь осторожна. Ну вот, танец кончился, пойдем, присоединимся к ним.

Детектив сел рядом с Милевским.

— Вы прекрасно танцуете, — сказал тот. — Позавидовать можно!

— Выпьем! — предложил Бакс. — Выпьем на прощание!

— Прощание? — удивился Милевский. — Какое прощание? Ведь утром после завтрака нам с вами предстоит интересный разговор.

— После завтрака? — повторил детектив таким тоном, что журналист побледнел и бросил настороженный взгляд на собеседника. — Как вы это себе представляете? Ведь завтракать вы собираетесь на пароме, отплывающем в Швецию!

Журналист вскочил, как будто собираясь бежать, но тут же сел, схватил свою рюмку и одним духом выпил ее содержимое. Разговоры в гостиной прекратились, взоры всех обратились к ним.

— Я вас не понимаю, — пробормотал журналист. — Что вы имеете в виду?

— Ваш выезд в Швецию. Вы купили билет, точнее, билеты на завтра, точнее, на сегодня, на семь утра. Как в этой ситуации вы представляете себе нашу беседу после завтрака?

Милевский со злостью взглянул на студентку, потом повернулся к Баксу. В его взгляде пылала ненависть.

— А что, собственно, вы имеете против этого? Почему мне нельзя уехать, куда я хочу?

— Вам никуда нельзя уезжать, ни в Швецию, ни в какое другое место, — твердо сказал детектив. Краем глаза, он видел, как Боровский сунул руку в карман. Бедная Божена, как она испугана! Скандинавы вытягивали шеи, стараясь что-то понять (разговор шел по-польски), догадываясь, что происходит нечто очень важное. Журналист с наигранной беспомощностью огляделся вокруг, как бы ища человека, который мог бы объяснить этому долговязому нахалу с копной соломенных волос на голове и съехавшими на кончик носа очками всю неуместность его шуток в этом месте и в этом обществе. Ответом ему было молчание. А детектив продолжал:

— Вы арестованы, Милевский. Вот мое удостоверение. Арестованы по обвинению в том, что стреляли в меня.

— Я? Стрелял? Вы утверждаете, что я в вас стрелял?

— Да, стреляли! Вы обвиняетесь в попытке убийства. Пока это единственное обвинение. И поскольку я вам не доверяю, руки! Ваши руки, Милевский! — Детектив вытащил наручники, которыми его снабдил поручик Вятер.

При виде наручников журналист пришел в ярость.

— Жалею, что промахнулся! — злобно крикнул он и, схватив со стола бутылку, запустил ее в детектива. Тот успел увернуться, и бутылка ударилась в стену. Громкий звон разбитого стекла прервал гнетущую тишину.

Милевский кинулся было к дверям, но путь ему преградил хозяин пансионата с револьвером в руке.

— Стой, не то стреляю! — крикнул он ужасным голосом.

Милевский остановился, опустил голову. Оглянувшись на других и не найдя поддержки, он протянул детективу руки. Звякнули наручники.

— Что ж, я признаюсь в том, что стрелял в вас, — повторил он. — И это все. Больше вы ни в чем не можете меня обвинить.

— Знаем мы таких! — погрозил ему пистолетом владелец «Альбатроса». Он уже целиком вошел в свою роль и напрочь забыл о том, что еще совсем недавно не обращался к Милевскому иначе, как «уважаемый пан редактор». — Хорош гусь! Из-за вас теперь реноме моего пансионата…

— Спокойно, — урезонил Боровского детектив и, отобрав у него пистолет, сунул в карман. — Слишком вы нервничаете, пан редактор, надо уметь проигрывать.

— Рожновскую убил не я! — крикнул Милевский. — Это он! — И он указал на «норвежца».

— Скотина! — взорвался тот. — Врешь, собака!

— Прямо зоопарк какой-то! — пробормотал детектив и громким голосом обратился к собравшимся на безупречном немецком языке.

— Еще раз прошу всех сохранять спокойствие. И предупреждаю, без глупостей! Дом окружен милицией.

Он подошел к окну и бросил в темноту:

— Входи, Павел, начнем!

— Иду! — отозвался я. Уже больше часа ждал я его приглашения и, признаться, у меня порядком затекли ноги. К тому же ночи на Балтике даже летом бывают прохладные. Продрог и мой коллега поручик Вятер. Это он позвонил мне вечером и сообщил, что «пан Бакс просил прибыть и оказать поддержку, у него для вас интересные новости». Именно так Бакс изволил выразиться: оказать поддержку. А когда поручик добавил, что по просьбе детектива передал ему пистолет, правда, незаряженный, я понял, что медлить нельзя, и, взяв машину, помчался в Свиноустье. Все это совсем не походило на моего друга. Он никогда не просил «поддержки», избегал акций, связанных с применением оружия, более того, испытывал чуть ли не органическое отвращение ко всем стреляющим предметам, а тут… Видимо, шахматист-убийца был исключительно опасным преступником, мой друг знал, что делает. В соответствии с инструкциями детектива мы, укрывшись в засаде перед виллой, ждали условного сигнала. И вот, наконец, этот сигнал прозвучал!

Мы вбежали в дом. Мундир поручика произвел нужное впечатление. О себе я из скромности умолчу, хотя не думаю, что появление молодца весом в сто килограммов и ростом под потолок могло бы пройти незамеченным. Наконец-то я мог пожать руку моего дорогого друга!

— Привет, как дела?

— В порядке, — ответил он, скривившись от боли и помахав рукой.

Я оглядел собравшихся. Неплохое общество, похоже, что не пьяные. Один из них, очень грустный, был в наручниках.

— Так с чего начнем? — поинтересовался я.

— Прошу всех за мной, — распорядился Бакс. Он вернул пистолет поручику и первым двинулся к дверям.

Высокий, слегка сутулый, с копной соломенных волос на голове, он, как всегда, выглядел несолидно, но слушались его беспрекословно. И хотя Бакс ничего не объяснил, все послушно пошли за ним, не говоря ни слова. Мы с поручиком и Боровским замыкали это странное шествие.

Пройдя через двор, мы вслед за Баксом вошли в гараж. Остановившись у роскошного «мерседеса», Бакс попросил ключи у его владельца. Милевский не торопился отдать ему ключи от своей машины, но куда ему деться? Дал. Открыв машину, Бакс на глазах у всех вынул что-то из тайника, который был устроен за радиоприемником.

— Держи, Павел! — сказал он, передавая мне довольно тяжелый ящичек. — Здесь драгоценности Рожновской, а также два загранпаспорта и два билета на сегодняшний паром до Швеции, на имя Милевского и панны Чедо, но последняя ни о чем не знает, то есть, я хотел сказать, не знает ни об этом выезде, ни о многих других вещах.

Я взглянул на девушку, она стояла в стороне, закрыв лицо руками. Бакс продолжал:

— Вот в этом мешочке — золотые шахматы, настоящий приз победителю шахматного турнира. Я ведь не ошибаюсь, пан редактор? — И так как Милевский молчал, Бакс обратился к высокому шведу: — Я хотел бы услышать подтверждение от вас, господин Свенсон, как старшего сына Нормана Миллера.

Побледневший Ингмар Свенсон был в состоянии лишь кивнуть головой, потеряв дар речи.

— Впрочем, Павел, познакомься — тут присутствуют и другие дети Нормана Миллера — Вольф Свенсон, господин Нильсон, ну и… пан редактор.

— Если вы все знаете, — начал было пришедший в себя журналист, но Бакс не дал ему докончить:

— Всего не знает никто, я же знаю отдельные факты. Когда вы получили от старшего брата эти шахматы?

— Вчера, во второй половине дня.

— Правильно! — улыбнулся детектив, и я не понял, что же тут смешного, но он сам объяснил:

— Знаете, пан редактор, почему я улыбаюсь? Потому что первый раз услышал от вас правду. А теперь скажите, рассмотрели ли вы как следует эти шахматы?

— У меня не было времени. И что там рассматривать? Я их пересчитал, фигуры были все в наличии, бриллианты тоже на своих местах. А рассматривать? Я ведь эти шахматы много раз рассматривал в детстве, отец очень дорожил ими. Он получил их от немецкой шахматной федерации в награду за выдающиеся успехи. Отец трижды был чемпионом Германии, одержал победу даже над выдающимся шахматистом всех времен и народов доктором Максом Эйве. — В голосе журналиста прозвучала гордость.

— Это действительно выдающиеся успехи, — согласился Бакс. — Фамилия вашего отца фигурирует в энциклопедии, изданной в Германии до войны. Известна ли вам их стоимость?

— Что касается материальной стороны дела, то стоимость их огромна. Для меня не это главное — ведь они память об отце. И они принадлежат мне!

— А вот я совсем не уверен, что они принадлежат вам. — Я знал, что Бакс прекрасно разбирается во всех тонкостях уголовного, а также гражданского и всех прочих кодексов. — Будучи причиной совершения преступления, они подлежат конфискации в пользу государства. К тому же они неоднократно нелегально провозились через границу — два раза в прошлом году и один раз в этом. Ведь так, господин Свенсон? — он взглянул на старшего из братьев. Тот молчал, и это молчание было красноречивее слов. — Впрочем, майор все объяснит подробнее, когда придет время. Так что же, господа, вам и в самом деле неизвестна тайна шахмат вашего отца?

Ответом ему было исполненное удивления молчание сыновей Нормана Миллера. На лице Бакса проявилась гримаса, которая с равным успехом могла означать и довольную усмешку, и улыбку сострадания. Мы с поручиком навострили уши.

— Выходит, понятия не имеете? А жаль. И особенно должны сожалеть вы, пан редактор. Завещание своего отца вы наверняка помните до последнего слова, ведь так? Если нет — могу напомнить. — Будучи человеком умным, вы не могли не обратить внимания на исполненные тайного смысла слова, относящиеся к шахматам вообще, а к черному коню в частности. Разве я не прав?

— И в самом деле, отдельные фрагменты завещания показались мне не совсем понятными.

— Я сожалею, что вы не сделали из них никаких выводов.

— У меня не было времени! Я собирался обдумать их позже, потом…

— В Швеции?

— Вы не можете доказать, что я собирался остаться там насовсем. А если бы даже…

— Это уже не мое дело. Вернемся к моему. Хочу вас заверить, что вам не стоило так спешить с отъездом в Швецию до того, как вы прочитаете адресованное вам письмо вашего отца.

— Письмо? Какое письмо? Мне?!

— Да, письмо, адресованное лично вам. Впрочем, его можно прочесть и сейчас.

Бакс вытащил из мешочка всех коней и подал их Милевскому. Тот неловко взял их руками, скованными наручниками, белых в одну руку, черных — в другую, подержал, сравнивая.

— Не правда ли? — с торжеством спросил Бакс. — Белые тяжелее? А теперь давайте-ка их сюда!

Открутив головку одной из черных фигурок, он вытащил изнутри свернутую бумажку и помахал ею перед носом журналиста.

— Вот оно, письмо вашего отца!

— Если письмо адресовано лично мне…

— …вы его и получите! Если, конечно, таково будет решение суда. А пока мне придется его зачитать, так как это нужно для расследования дела.

Он читал медленно, отчетливо произнося каждое слово, даже несколько торжественно, ну точь-в-точь миссионер, обращающийся к пребывающим в темноте язычникам:

«Дорогой Конрад! Это мои последние слова, обращенные к тебе. Я знаю, что победил в турнире ты. Ты должен был победить, ибо ты любил шахматы так же, как и я. Лишь мы двое в нашей семье понимали истинную красоту этой благородной игры. Ты победил и будешь очень богат. Последние слова старого отца: баня в нашем доме, староиндийская защита, черный конь. Все-таки стоило учиться играть в шахматы, правда, сынок? Стоило совершенствоваться в этой лучшей из игр! Я верю, что ты достойно сумеешь использовать доставшееся тебе состояние, что ты всегда будешь помнить о чести нашей семьи. Тебе досталась славная фамилия, и я уверен, ты придашь ей новый блеск, покроешь ее новой славой! В шахматах еще никто не достиг высочайшей вершины, может, это суждено сделать именно тебе? Или твоим сыновьям. Будь счастлив, дорогой Конрад! Твой отец».

Закончив чтение, Бакс взглянул на журналиста. Тот опустил голову, по щекам его скатились две крупные слезы. Не знаю, как другие, но я почувствовал что-то вроде жалости.

— Неужели вы и теперь ни о чем не догадываетесь? — спросил детектив.

Журналист отер слезу тыльной стороной ладони и поднял голову.

— Баня… Она находится в подвале этого дома. Отцу иногда приходили в голову эксцентричные, если не сказать больше, идеи…

— А мне так кажется, что ваш отец был просто остроумный человек… И верил в сообразительность своих сыновей, а особенно любимого, младшего. И в целом он оказался прав.

— Благодарю вас. Но если вы рассчитываете, что в благодарность за комплимент я признаюсь в убийстве сестры и пани Решель, то ошибаетесь. Я уважаю вашу феноменальную интуицию, пан Бакс, но в данном случае она вас подвела, не я лишил жизни этих женщин. Или вы можете привести доказательства? В его голосе прозвучала нотка иронии.

— Не торопитесь, пан редактор, все в свое время, — в голосе детектива, напротив, прозвучала веселая нотка. — Всему свое время. Куда вы дели свой пистолет? Да, тот самый, из которого вы стреляли в меня.

Журналист замешкался с ответом не более, чем на три-четыре секунды. И спокойно процедил:

— Скажем так: никакого пистолета у меня не было.

— А! — покачал головой Бакс. — Вот этого я не ожидал! Ведь вы же сами признались, что стреляли в меня, и даже добавили: «Жалею, что промахнулся!» — это ваши слова, сказанные при свидетелях. Ну да бог с ним, вы наверняка бросили его в канал, каждый на вашем месте сделал бы то же самое. Но вот почему вы не выбросили вместе с ним тряпку?

— Какую тряпку?

— Да вот ту, которая находится в тайнике вашего «мерседеса». На ней видны четкие отпечатки пистолета, дело экспертов установить его марку и калибр и сопоставить с пулей — вот она, у меня в кармане.

— Вы сами могли подложить мне эту тряпку!

— И это я стрелял в вас? Я мог бы взять вас за ручку и снять отпечатки пальцев, не правда ли? — произнес детектив уже с издевательской ноткой и добавил: — Кажется, мне придется изменить свое мнение о ваших умственных способностях. И вы сами заставите меня сделать это!

— Кончай комедию! — резко бросил брату «норвежец». — Ты хотел победить любой ценой и победил! Хоть теперь веди себя достойно, если, конечно, можешь, убийца! Задушил собственную сестру! Бедная Наталья…

— Замолчи, ты сам… — рванулся к нему Милевский, но поручик удержал его.

— Он украл мои ботинки, — уже спокойнее добавил Нильсон. — А до этого — шарфы Ингмара.

— Почему вы думаете, что это сделал он? — спросил Бакс.

— А кто же еще? Всех нас он хотел впутать в свои грязные дела — меня, Ингмара, Вольфа, всех!

— Это не только мои дела, но и твои! — крикнул журналист.

— Мои, когда речь идет о выполнении последней воли отца. Но не мои, если дело касается убийств! Ты убил Наталью, потому что в прошлом году она должна была выиграть шахматный турнир.

— Ты лжешь! — завопил Милевский. — Пан Бакс, вы ищете убийцу, маньяка и ненормального. Вы ищете мотив? Я не намерен отвечать за кого-то собственной головой! Арестуйте его! Вот он ненормальный, вы знаете, ведь он долго лечился в психбольнице! А еще он банкрот, без гроша денег, одалживал даже у Решель, задолжал всем!

— Ах ты негодяй! — Петер Нильсон наверняка ударил бы брата, если бы мы ему не помешали. Для сохранения порядка пришлось развести братцев по разным углам.

— Спокойнее, господа! — взывал детектив. — Ваши семейные дела нас не касаются. Ботинки я видел, они у меня, так же, как и шарфы. Ботинки надо передать экспертам, поручик, и вот эту тряпку тоже, специалисты без труда установят, что и как…

Обратившись к владельцу пансионата, который стоял в стороне, не говоря ни слова, но всем своим видом напоминая приготовившегося к прыжку тигра, он сказал:

— А теперь не сочтете ли вы возможным пригласить нас в столовую? «Желудок победил мозг», — как сказал Ганди, прерывая голодовку протеста. Наверняка в вашей кухне найдется что-то горяченькое. Поверьте, я прежде всего забочусь о наших гостях, а особенно о моих, — и тут он взглянул на меня.

Я восхищался другом, он был великолепен: глаза блестели, уверенность в каждом жесте, четкие формулировки, строгая продуманность действий. Он был в своей стихии и даже показался мне почти красивым — таким вдохновенным было его лицо. Теперь я уже не сомневался, что приехал в Свиноустье не напрасно, не напрасно мчался сломя голову, не напрасно долго торчал в засаде перед виллой. По всему было видно, что загадку преступления он раскрыл. Что ж, ничто человеческое и мне не чуждо, и хотя я знал, что очередное раскрытие преступления принесет славу Баксу, на меня, как я надеялся, тоже падет отсвет этой славы. А мне уже давно полагалось повышение по службе, с которым начальство не особенно торопилось. Причиной было отсутствие у меня высшего образования — корочек, как это у нас называлось. И неважно, что у меня за душой было несколько жизненных университетов, и достались они мне ох как непросто, приходилось и жизнью рисковать. Ну да что об этом говорить! Главное же, исчезнет серая папка с надписью «Дело прекращено».

Меж тем нас ждал еще один сюрприз.

Сели мы за стол, начали есть. Я старался соблюдать приличия и умеренность, но все равно ел как волк. Рядом со мной сидел улыбающийся Бакс. На столе появилось несколько бутылок «Старки». Неплохо начался этот августовский день в приморском городе.

Светало, но никому не хотелось расходиться. Милевский, избавленный от металлических браслетов, не торопясь ел горячие колбаски и украдкой поглядывал на студентку. Та казалась совершенно сбитой с толку. Даже под загаром было заметно, как она бледна.

«Очень красива, — думал я, — даже на редкость красива! Интересно, как к ней относится Арт. Неужели и она не произвела на него впечатления? Да нет, это невозможно». Как будто почувствовав, что я о нем думаю, Арт взял бутылку и налил мне полную рюмку, себе же плеснул лишь на донышко. Я выпил, хоть и при исполнении, да простят мне бог и прокурор. И подумал, что, пожалуй, не стоит больше медлить. Видимо, мой друг пришел к тому же мнению.

— Вот о чем я думаю, — начал он, глядя на журналиста. — В завещании ваш отец поделил между наследниками заводы и дома, золотые шахматы и фамильные драгоценности, поделил также часть денег, хранившихся в банке. Я подчеркиваю: часть. А что стало с остальными? Что стало с валютой, ценными бумагами и другими ценностями, которыми наверняка располагал этот богатый и предусмотрительный делец? Ведь находящиеся в шкатулке драгоценности — это лишь бижутерия вашей матери. Где же остальное? Кто из вас может ответить на этот вопрос?

— Мы думали об этом, — ответил журналист. — Нам известно, что отец располагал таким банковским счетом, который позволял купить десять таких шахматных комплектов! Много было у него и золота в слитках и монетах, много драгоценностей и драгоценных камней. А после его кончины выяснилось, что на счете в банке нет ничего, кроме тридцати тысяч марок для Решель и нескольких тысяч на расходы Ничего больше, ни пфеннига!

— Может быть, вы знаете? — обратился Бакс к Ингмару Свенсону. — Ведь вы были старшим и уже помогали отцу в делах.

— Да, но мне поручались наши дела в Швеции и Норвегии. Ценности, о которых вы говорите, действительно существовали, и они не поместились бы и в пяти таких ящичках, — он посмотрел на шкатулку. — После смерти отца мы ничего не могли найти.

— Может, их просто украли?

— Но они же хранились в банке!

— Ну ладно, а что вы думаете о староиндийской защите, упомянутой в завещании вашего отца?

Братья переглянулись, пожав плечами. На их лицах выразилось искреннее недоумение. «Притворяются, — подумал я. — Ведь они были знакомы с завещанием и могли подумать над словами отца. Подумать-то могли, но кое-что было им не известно, ну хотя бы тайна черного коня. Ведь раскрыл ее Арт!» А тот продолжил:

— Ваш отец намекал, да что там, не намекал, а прямо говорил в своем завещании, что существует еще одна тайна. Надо было только подумать внимательно над некоторыми фразами завещания. И над тем, что он писал вам, пан редактор.

Детектив рассуждал в свойственной ему манере — смесь иронии и философии. Передавая содержание письма старого Миллера к сыну Конраду, он его несколько «подправил», подчеркивая то, на что хотел обратить внимание, и прибавляя от себя слова, чтобы побольнее уколоть адресата — журналиста:

— Последняя подсказка старого отца — баня… Ох, пригодилась бы тут кое-кому баня! А потом опять: староиндийская защита и черный конь, этот таинственный, дьявольский черный конь! Плесни, старик!

Опрокинув рюмку, он обратился к владельцу «Альбатроса»:

— Баня находится у вас в подвале. Когда ею пользовались последний раз?

— Несколько лет назад. Вообще мы ею пользовались очень редко, когда у меня проживали молодежные группы. А так мы ею почти не пользовались, ведь есть ванны. И вообще, оборудование бани не в порядке, я давно собирался сделать там ремонт, а в этом году уже твердо решил ее ремонтировать, вот только кончится сезон.

— Так что вы скажете, пан редактор?

— Я не мог этого знать. Если бы у меня было раньше письмо отца…

— Это обстоятельство вас оправдывает, но только частично. Теперь вы знаете содержание письма отца, что скажете?

— Вы думаете, что баня… — осторожно начал Милевский.

Понятия не имею, что он хотел сказать, я по-прежнему ничего не понимал. Оно простительно, ведь я вообще не играю в шахматы.

— Уверен!

— В таком случае, ее надо сломать и перебрать по кирпичику! — пробурчал журналист.

— Вы явно недооцениваете собственного папашу! Ну и дети пошли! Баня, конечно же, баня. Как не догадаться? Достаточно увидеть ее пол.

Братья смотрели на детектива как на сумасшедшего, а остальные, и я в том числе — впрочем, тоже как на сумасшедшего.

— Неужели никто не обратил внимания на то, как выглядит пол в бане? — И в ответ на недоуменные взгляды детектив выкрикнул: — Ведь это же шахматная доска!

В напряженной тишине его слова прозвучали как удар грома. Журналист съежился и опустил голову, Нильсон нервно дернул бородку, шведы посмотрели друг на друга.

— Пошли! — произнес Бакс и поднялся со стула. — Ведите нас в баню, пан Боровский.

Когда мы спускались по лестнице в подвальное помещение, Бакс шепнул мне:

— Стань в дверях, Павлик, и будь внимателен!

«Да он совершено трезв, шельма! — подумал я. — Только делал вид, что пьет, что по пьянке болтает лишнее. Интересно, что он еще задумал? И почему я должен быть внимателен? За пазухой у меня была такая пушка, что мне не страшен был сам Фантомас или Джеймс Бонд. К тому же Арт знал, что я был чемпионом „Гвардии“ по дзюдо в абсолютной категории, как-то раз мне даже пришлось бороться с самим Геесинком, и проиграл я ему только после упорной борьбы. Так мне ли проявлять повышенное внимание, когда имеешь дело с такими, как тут, слабаками?»

Когда мы вошли в просторное помещение бани, детектив велел всем встать у противоположной стены, а мне и поручику — у дверей.

— Ну что, я прав? — спросил он. — Пожалуйста, восемь на восемь, черные и белые попеременно. Не правда ли, настоящая шахматная доска?

Выйдя на середину комнаты, он громко и отчетливо, каким-то профессорским тоном начал говорить:

— Староиндийская защита… Одна из излюбленных стратегий игры для тех шахматистов, которые играют черными фигурами. В чем ее суть? Предположим, белые свой первый ход делают конем, переместив его с клетки gl на клетку f3. В нашем случае игрок, у которого белые фигуры, занял бы вот эту сторону — от дверей, у которых в данный момент стоит мой друг майор с пушкой за пазухой. А черные разместились бы вот с этой стороны поля. Что дальше? Черные ответили бы тоже ходом конем, переведя его с клетки g8 на f6, ведь это обязательный ход при староиндийской защите, не правда ли, пан редактор? Видимо, ваш отец чрезвычайно высоко ценил эту защиту, и ничего удивительного, ведь в истории шахмат она с успехом применялась на протяжении столетий и всегда себя оправдывала. Я тоже люблю ее. В таком случае квадратом f6, на который переместился черный конь, будет вот эта плитка — черная, кстати. Теперь вам понятно, поручик, почему я советовал вам научиться играть в шахматы?

Подойдя к упомянутому черному квадрату, он нагнулся и постучал по плитке пальцем, потом постучал по соседним плиткам. Звук они издали похожий, во всяком случае лично я не заметил разницы.

— Черный конь… — пробурчал детектив, шаря в кармане. Вынув перочинный нож, он постучал по плиткам пола закрытым ножом, и теперь все мы явственно услышали разницу в звуке — черная плитка прозвучала более глухо, как будто под ней была пустота. А он продолжал свою лекцию: — Черный конь… Похожее выражение «темная лошадка» иногда употребляется в спорте — в тех случаях, когда побеждает неожиданно команда или спортсмен, не входящие в число фаворитов. Такой «темной лошадкой» был наш спортсмен Войцех Фортуна, завоевавший на зимней Олимпиаде в Саппоро золотую медаль в прыжках с большого трамплина. Был им и наш спортсмен Владислав Комар, победивший на летней Олимпиаде в Мюнхене в 1972 год всех фаворитов, и наша футбольная команда, завоевавшая медали на чемпионате мира по футболу 1974 года в ФРГ. Был им и ваш отец, выигравший у лучшего шахматиста той поры, непобедимого Макса Эйве. А кто же тут из вас «черный конь»?

Выпрямившись, детектив обратился к хозяину дома:

— Придется совершить акт вандализма, вы не возражаете? Тогда принесите, пожалуйста, какие-нибудь инструменты, лучше всего молоток и зубило.

Бакс собственноручно расширил швы вокруг черной плитки с помощью зубила и молотка и, поддев ее зубилом, вынул и положил на пол. Забыв обо всем на свете, заинтригованные зрители подошли поближе и увидели в углублении крышку большого металлического ящика, блестевшую при электрическом свете. Сбоку крышки, где был сделан замок, виднелось причудливой формы отверстие для ключа.

— Ключ спрятан во втором черном коне. Поручик, дайте мне его, пожалуйста.

Он взял ключик и вставил его в отверстие. Крышка отскочила — и нам пришлось зажмурить глаза. Ослепительным блеском, переливающейся радугой красок полыхнули драгоценные камни. Кольца, броши, колье. Золото, платина, жемчуга — на килограммы. Перед нами были сокровища старого Миллера, сокровища поистине бесценные.

Что испытывали его сыновья, глядя на это богатство, не берусь сказать. У журналиста подогнулись ноги, пришлось поручику его поддержать. Потрясенный Нильсон схватился за голову и что-то кричал, должно быть, «боже мой» по-норвежски. Шведы сохраняли относительное спокойствие, хотя бледность, покрывавшая их лица, говорила сама за себя. Каждый из них наверняка думал о том, что они жили в доме, где хранился этот клад, можно сказать, на расстоянии вытянутой руки, завещание отца им было знакомо, могли бы и догадаться… Могли бы, да не догадались! Куда им до моего Аристотеля!

Воцарилось молчание. Всех потрясли сокровища, открывшиеся внезапно перед нами. Но Баксу все было нипочем. Обратясь к поручику, он сказал ему как ни в чем не бывало:

— Позаботьтесь, пожалуйста, об их сохранности.

И прибавил:

— Если кто из присутствующих желает меня поздравить — пожалуйста.

Первым, разумеется, кинулся хозяин дома. Подбежав к Баксу, Боровский по своему обыкновению протянул обе руки, желая сердечно пожать руки детектива, и… на его запястьях звякнули наручники.

— Только спокойно, дружок! — в голосе Бакса прозвучала угроза. — У майора пистолет заряжен. Я арестовываю вас по подозрению в убийстве Натальи Рожновской, Марии Решель и попытке убийства этого человека, — сказал он, кивнув на журналиста. — О шишке на моей собственной голове я не упоминаю — ее компенсировала преподнесенная вами бутылка «Старки», которую я принял как законное возмещение за нанесенный мне моральный и физический ущерб. А теперь, Павлик, пошли, пусть поработает поручик. Но не торопитесь повышать его в должности, пока он не получит, по крайней мере, третий разряд по шахматам. Думаю, это случится уже в будущем году. А ты идешь с нами, Божена? Вот и прекрасно. На сегодня с меня достаточно. Сейчас я мечтаю лишь о том, чтобы окунуться в море.

Экспресс «Голубая волна» Свиноустье — Варшава мчался к столице. За окнами мелькали аккуратные деревеньки: домики с красными крышами, зеленые прямоугольники лугов и квадраты полей. В специально забронированном купе мы сидели втроем: очаровательная загорелая студентка, Арт в ковбойке и джинсах и я, облаченный в мундир пока что с майорскими звездочками. Я говорю «пока что», ибо в столице, в Главном управлении милиции меня уже ожидало повышение по службе и в воинском звании. Повышение, давно заслуженное мною, но сколько пришлось бы еще ждать, если бы не операция «Черный конь»? И вот я еду получать подполковника.

У меня над головой в сетке — внушительных размеров несессер. По инструкции содержимое несессера обязывало меня вызвать для его перевозки бронированный автомобиль и вооруженный конвой, но я решил, что безопаснее будет доставить его самому, тем более что едем днем и одни в купе — мы его закупили целиком. Столичные эксперты оценят сокровища папы Миллера, назовут и стоимость золотых шахмат и того, что хранилось в шкатулке Рожновской. Составляя предварительную опись сокровищ в отделении милиции города Свиноустье, мы насчитывали около двухсот предметов, которые, опять же по предварительным оценкам, стоят десятки миллионов злотых. Следовательно, и награда, полагающаяся Аристотелю Баксу, — а уж я позабочусь, чтобы ее выплатили без обычной у нас волокиты, — тоже выразится в значительной сумме.

Поезд отправился в свой неблизкий путь, мы уже перебрали все банальные темы для разговора, а Арт все не приступал к главному. Наконец я не выдержал:

— Ну, расскажи же, как ты сумел обо всем догадаться! Знаешь ведь, что я умираю от любопытства.

И Бакс начал рассказывать, глядя в окно на мелькающий мирный пейзаж:

— Помнишь наш первый приезд в Свиноустье? Уже по дороге, знакомясь с делом, я обратил внимание на одну деталь: шахматы. Убитую Наталью Рожновскую окружали одни шахматисты. Я поселился в доме Боровского, и в первые дни моего пребывания в Свиноустье во всех поступках руководствовался лишь интуицией. И посоветоваться не с кем, ведь ты был далеко, а поручик Вятер делал лишь первые шаги на шахматном поприще…

Я уже тогда обратил твое внимание на слет шахматистов. Явление необычное, оно не могло быть случайным. Начинается шахматный турнир. В обстановке курортной идиллии вдруг совершается убийство — погибает женщина. Наталья Рожновская должна была победить в турнире. Не требовалось особого ума, чтобы связать оба обстоятельства…

— И тебя как всегда больше интересовала сама проблема, чем установление личности преступника? — спросил я.

— Конечно, но решение проблемы предопределяет и установление личности преступника. Ты ведь это понимаешь, так что не иронизируй. Действительно, сначала я попытался ответить на вопросы «что» и «как» вместо «кто». Эта ошибка стоила мне нескольких потерянных дней, ведь Боровский не был фаворитом в турнире и членом семьи Миллера. Правда, он принимал участие в турнире, а через Марию Решель знал все семейные дела Миллеров. Он стоял в сторонке, готовый в любой момент вступить в действие. И вступал, а у меня не было против него никаких улик.

— Из истории криминалистики, — продолжал он, — мы знаем, что для убийцы, как правило, характерна весьма примитивная психика. И в нашем случае Боровский действовал одним методом, используя снотворное и собственные руки. В борьбе со мной ему помогали могущественные союзники: а) Мария Решель, которая во всем ему доверяла и к тому же была слепо в него влюблена, надеялась, что он женится на ней, и б) наличие у других лиц бесспорных мотивов преступления. Хотя ему нельзя отказать и в известной хитрости и расчете. Но об этом потом.

Итак, для начала я размышлял над причинами повторного приезда в «Альбатрос» тех же, что и в прошлом году, отдыхающих. Ведь в этом доме прошлым летом совершено зверское убийство! Приезжать сюда второй раз?!

— Знаешь, — перебил я, — уже в самом начале ты ошарашил меня тем, что связал это дело с шахматами. А потом Рожновский…

— Да, Рожновский, — продолжал Арт. — Странно, что такой классный игрок не принимал участия в турнире. Но скоро я установил, что он действительно не мог участвовать в турнире. Во-первых, ему и в самом деле часто приходилось ездить по делам в Щецин, а во-вторых, он должен был помогать жене. Кроме Боровского, никто об этом не догадался, ну а дли Боровского итог турнира не так уж был и важен…

— Но и ты ведь догадался об этом! Я помню, что во время допроса Рожновского ты спросил его, каким образом он подсказывал жене.

— У меня не было никаких доказательств, только предположения, я выстрелил вслепую — и попал. Когда же Рожновский признался, что жена просила ему помочь ей выиграть турнир, я уже твердо знал, что ставкой была наверняка не бутылка коньяка и кубок. Я стал искать убийцу среди шахматистов. Точнее — среди сильных шахматистов. В их число я включил обоих шведов, норвежца, журналиста, Ковалика и хозяина пансионата. В убийстве Рожновской я подозревал поначалу и ее мужа, но после того, как он сбежал, я все хорошенько обдумал — и снял с него подозрение!

— Вот тебе и раз! — удивился я.

— Нет, все логично. Я понял, что он ничего не знал. Ни о завещании, ни о главной ставке шахматного турнира, ни о действительных страстях, бушевавших вокруг него. А бежал потому, что запутался в собственных делах — теперь мы это знаем, испугался, что его махинации с налогами вскроются, вот и смылся. Я еще не уверен, сбежал бы он, если бы знал о маячащих на горизонте сокровищах папаши Миллера. Но как бы там ни было, у меня осталось шестеро, среди которых скрывался преступник.

— Преступник мог действовать не в одиночку, да и вообще мы могли иметь дело с преступной группой.

— Я рассмотрел и эту возможность. И отбросил ее. Способ, которым совершались преступления, свидетельствовал о том, что это дело рук одного человека. Думал я и над причинами приезда к нам шведов и норвежца — ехать из-за границы лишь для того, чтобы участвовать в шахматном турнире? Встретить такое можно лишь среди профессионалов, вот, например, Бобби Фишер — прекрасный шахматист и еще лучший бизнесмен… И ссылки на дождь были неубедительны. То есть, я могу понять наших, но иностранцев… Вот скажи, Павел, если бы ты приехал за границу — ну в ту же Швецию, а там идет дождь, неужели ты бы засел в доме за шахматы, а не ринулся осматривать достопримечательности новой для тебя страны, посещать музеи, выставки, порнографические клубы?

— Да уж в шахматы я бы точно не играл!

— Тем лучше… для шахмат. Вот я и подумал, что, может быть, следует разгадку нашей тайны поискать в прошлом? Поэтому я и просил тебя дать дополнительные сведения о главных действующих лицах спектакля. И точно, новые данные оказались очень полезными. Я узнал, что скандинавы хорошо знают друг друга, находятся в постоянных контактах — деловых и личных, что Милевский держит акции иностранных предприятий. Все это заставляло предполагать и какие-то другие связи, более тесные, может быть, кровные? О родстве говорили и некоторые данные их биографий, и сходные имена родителей, кое-какие мелочи. Очень много хлопот во время моих генеалогических изысканий доставила мне жена, точнее любовница художника, урожденная Миллер. А фамилию Миллер я впервые встретил в календаре Марии Решель и шел по следу.

— Пани Ковалик тоже оказалась родственницей Миллеров? — поинтересовалась Божена.

— Нет, она оказалась просто однофамилицей — ведь фамилия Миллер очень распространена. Но эта глупая случайность доставила мне много неприятностей, запутала стройный ход моих умозаключений и чуть не развалила совсем мои искусные теоретические построения.

— А тебя не удивляло, что она не играла в шахматы?

— Вот именно! И по этой причине я сразу же исключил ее из числа подозреваемых. Так же поступил я и с Вольфом Свенсоном после ознакомления с записками пани Решель. Он не мог обещать жениться на ней, ведь у него милая любящая жена и сын, да и вообще он никак не походил на убийцу, которого я себе уже достаточно полно представлял.

Новый импульс расследованию дала информация о шкатулке Рожновской. Она пролила свет на происходящее. Появился мотив, и весьма конкретный. О шкатулке Рожновской, о тайнике, в котором что-то пряталось, я узнал от Коваликов, наконец сам Милевский в разговоре в больнице утвердил меня в мысли, что шкатулка и в самом деле существовала. Тогда я считал, что она и была главной ставкой в турнире.

— Януш с самого начала боялся тебя, — сказала студентка. — Он не говорил, но я это чувствовала. Наоборот, на словах он отзывался о тебе только похвально — и как о человеке, и как о знаменитом детективе.

— Я рад, что оправдал доверие. Да, поначалу он и в самом деле желал мне успеха. Он хотел, чтобы я нашел убийцу его сестры и Марии Решель, которая долгие годы работала в доме его отца и стала почти членом семьи. Но ему бы хотелось, чтобы я сделал это после завершения турнира.

— Он сказал, что не собирался тебя убивать.

— Может, так оно и было. И мне он несколько раз повторил, уже после его ареста: «Я хотел только испугать вас». Что ж, ему это удалось… Но я все-таки считаю, что он промахнулся из-за того, что стрелял из неудобного положения, ну и выпил порядочно. Да и ты говорила, что он был тогда пьян.

— Точно! Они пили с художником, я сама видела, сколько он выпил.

— Думаю, что на трезвую голову он бы не решился на такой шаг. Но что интересно: он считал убийцей своего брата, Нильсона.

— Да, он прямо об этом заявил во время представления, которое ты нам устроил.

— Представления? Ты так это называешь, Павел? Ну пусть будет представление. Сыновья Миллера подозревали друг друга, считая, что только они наследники Нормана Миллера. Боровский воспользовался этим. Когда во время «представления» журналист публично обвинил брата в убийстве сестры и Марии Решель и назвал его психически ненормальным, он знал, что делал. Несколько раз в разговоре с ним я замечал, что убийца наверняка маньяк, сумасшедший.

— Но Боровский же нормален.

— Трудно сказать. Может, и так. Выглядит он нормальным, а вот здоров ли — скажут врачи-психиатры.

— Но почему он убивал? Его мотивы?

— Правильный вопрос, Божена. — Детектив улыбнулся и отхлебнул глоток оранжада. — Он знал завещание Миллера, знал, что борьба шла не за кубок и коньяк, а за неизмеримо более ценные вещи, но не знал, где они спрятаны, у кого и потому выжидал, тянул. Ждал год, второй…

— Значит, для него было важным выиграть время?

— Да. И поэтому в прошлом году, когда турнир уже шел к концу, так как Наталье Рожновской до победы оставался лишь один шаг, он не дал ей выиграть. Задушил ее, зная, что тем самым не будет выполнено главное условие завещания, и детям Миллера придется еще раз встретиться за шахматной доской.

— А почему он убил Марию Решель?

— Он обещал на ней жениться, обещал давно и не торопился с женитьбой. В этом году она поставила вопрос ребром: или свадьба, причем в Польше, так как она знала, что Боровский тоже собирался смыться в Швецию, а там мог от нее ускользнуть, или она его разоблачит.

— Она знала, что он убил Рожновскую?

— Наверняка догадывалась. Интерес Боровского к делам семейства Миллеров не мог не вызвать у нее подозрений, тем более что она сама дала ему один экземпляр завещания. От нее он узнал о размерах истинного богатства Нормана Миллера и об имущественном положении его детей. Боровский с Решель собирались уехать в Швецию, поэтому он предусмотрительно занялся вопросом продажи своего фотоателье. Продажа пансионата не представляла проблемы Жениться же на пожилой женщине, намного старше его, он и не собирался.

— Но убивать-то ее зачем?

— Ах, Божена, люди убивали и по менее значительным поводам. И даже вообще без них. Издавна известно, что избавиться от неудобной любовницы или невесты можно лишь двумя способами: или жениться на ней, или ее убить. Боровскому очень хотелось остаться свободным. А теперь скажи, почему Милевский стрелял в меня?

— Ну откуда же я знаю?

— А очень легко догадаться. Я ему мешал. Он рассчитывал на победу и имел все основания победить. Совесть его была чиста, он не убивал ни одну из женщин, и тем не менее. Ведь если бы он хотел меня просто попугать, мог бы выстрелить в потолок, в стенку, но не в меня. Ведь пуля просвистела около уха. Вот и подумай: умный человек хотел убить другого человека только потому, что тот ему мешал, мог спутать его расчеты.

— А почему же ты говорил, что это он убил обеих женщин? — спросил я.

— Неужели ты не знаешь, как обычно поступают: если хочешь, чтобы умный преступник признался в краже, обвиняй его в убийстве, если хочешь, чтобы он признался в убийстве, обвиняй его в глупости! За покушение на меня он может получить три года, процесс по обвинению его в убийстве Рожновской и Решель скомпрометировал бы его на всю жизнь. Правильно я говорю, полковник?

— Подполковник… Правильно.

— Ладно, подполковник, во всяком случае я еще раз поздравляю тебя, ты больше кого-либо заслужил эту звездочку. Такие, как ты, опытные, самоотверженные блюстители порядка как раз нам и нужны…

— Ты сказал, что Милевский хотел тебя пустить по ложному следу, — перебил я его. Дай ему волю, он произведет меня в генералы!

— Милевский — хитрая лиса, с ним надо держать ухо востро. И я держал и не очень верил тому, что он мне пытался внушить. Чтобы вам было понятно: Милевский не хотел, чтобы я узнал правду, так как это грозило ему потерей как отцовского состояния, так и тебя, Божена.

Девушка молчала.

— Уже в последних наших с ним доверительных беседах он утверждал, что подозревает Боровского. Этому можно верить и не верить. Что касается Марии Решель — пожалуй, он так и думал. А вот относительно своей сестры… Ведь он был убежден, что ее прикончил братец из Норвегии, так как именно у него был самый веский повод: шанс победить в турнире. Кроме того, его финансовое положение было безнадежным, ну и к тому же психическое заболевание…

— А почему он обвинил Нильсона и в убийстве Марии Решель? Какую цель он мог преследовать в данном случае, по мнению Милевского?

— Старую как мир: невозможность вернуть долг. Мы знаем сейчас, а Милевский знал это раньше, что пан меценас[4] оказался в труднейшем финансовом положении, по уши в долгах. Даже такая мелочь: ему нечем было заплатить за номер в «Альбатросе» — говорит о многом. Видимо, шведские братья не хотели больше давать ему в долг, вот и пришлось обратиться к Решель.

— Наверное, Милевский подозревал Нильсона и в покушении на его жизнь?

— Он был уверен в этом! И еще раньше хотел направить меня по следу «норвежца», подбросив его ботинки. К сожалению, в данном случае не приходится говорить о братской солидарности и вообще родственных чувствах.

— Ты знал, что это Боровский хотел убить журналиста?

— Да, догадывался, к тому времени он был подозреваемым номер один, но только эксперимент с фонариком помог догадке стать твердой уверенностью.

— С фонариком? С каким еще фонариком?

— Обыкновенным электрическим фонариком. Знаешь, такой длинный цилиндр на трех батарейках? Когда той ночью в темноте я, подкравшись к двери комнаты Милевского, открыл ее, меня внезапно ослепил яркий блеск, и только после этого я почувствовал удар. А ведь должно быть наоборот! Ну, я и решил проверить догадку: попросил у Боровского фонарик якобы для того, чтобы осмотреть подвальные помещения, и увидел на фонарике глубокую вмятину. Им он и трахнул меня в ту памятную ночь.

— А ты его не спросил, так ли было дело?

Бакс свысока взглянул на меня.

— Старик, это было бы ниже моего достоинства.

— Ну ладно, а теперь расскажи нам о шарфиках.

— Рожновскую преступник задушил одним из шелковых шарфов, которые он стащил у Ингмара Свенсона для того, чтобы обратить внимание милиции на шведа, направить ее по ложному пути. Направить не удалось, ибо милиция в лице поручика Вятера просто не обратила внимания на это обстоятельство. Обидно… Тогда он стащил второй шарфик. Повязав два шарфа на шее задушенной им Марии Решель, Боровский бросал мне вызов: «Вот тебе, всеведущий знаменитый детектив! Что, съел?» Ну и милиция теперь уж никак не могла не обратить внимания на особу Свенсона.

— И все-таки, признайся, не так легко было тебе его вычислить.

— Не так уж и трудно. При других обстоятельствах я бы уже через день-другой вышел на него. В данном конкретном случае дело осложнялось тем, что слишком много «фонариков» светило на других. Но в одном надо отдать ему должное — глаз у него верный.

— Что ты хочешь этим сказать?

— О глазе фотографа. Я везу с собой несколько фотопортретов его работы, они будут украшением моей комнаты.

Студентка покраснела.

— Но ты ничего не рассказал о шведах.

— Свенсоны не доверяли брату, но… подозревали Милевского. Грустно, но факт.

— Так ли?

— Подумай сам. Повод у него был что надо: он лучше всех играл в шахматы, и, естественно, у него было больше всех шансов одержать победу в турнире и стать обладателем отцовского наследства. Он был потенциальным миллионером, так сказать.

— А теперь расскажи о покушении на Марию Решель, из-за которого ты, собственно, и приехал в Свиноустье.

— Тогда ее спасло… вино, те две рюмки, что она выпила по случаю открытия нового курортного сезона. Алкоголь ослабил воздействие люминала, спала она крепко, но не настолько, чтобы не проснуться в минуту опасности.

— И она не узнала Боровского?

— Нет. Видимо, она тоже подозревала норвежца. К сожалению, от нее мне ничего не удалось узнать. Боровский же уверял, что не говорил с ней на эту тему, так что мнение пани Решель нам неизвестно.

— Ты согласен, что старик Миллер был порядочный чудак?

— Я бы назвал его несколько эксцентричным романтиком. А вообще — личность незаурядная. Крупный промышленник и финансист, один из богатейших капиталистов Германии, он, женившись на богатой норвежке, удвоил, а затем и утроил их совместное состояние. И при этом главной страстью его оставались шахматы. Можно утверждать, что на этой почве он даже слегка тронулся. Впрочем, назови мне выдающегося шахматиста без странностей! А уж когда Миллер одержал победу над самим Максом Эйве, то и вовсе… Вот и задал своим деткам шахматную головоломку.

— Не будь его завещания, не было бы и двух убийств, — сказал я не то вопросительно, не то утвердительно.

— Не было бы и нашего сегодняшнего разговора в поезде, не было бы и многих других вещей, Нет, старик, папаша Миллер не завещал своим детям убивать друг друга, он завещал им любить шахматы и совершенствоваться в этой игре! Самая что ни на есть благородная цель. Лично я испытываю к нему лишь уважение.

Мой друг вынул носовой платок и отер вспотевший лоб. Длинный разговор утомил его.

— Ну, теперь я знаю, пожалуй, все. Извини, что я так тебя замучил расспросами, но ведь ты знаешь: на завтрашней пресс-конференции в Главном управлении меня вот так же замучают вопросами корреспонденты, а раз ты отказываешься присутствовать…

— Конечно, отказываюсь! — взорвался Арт. — Никаких пресс-конференций, никакой прессы вообще, никаких телепередач Я не желаю, чтобы моя физиономия вообще где-либо мелькала, не желаю, чтобы на улицах, в магазинах, в кино на меня показывали пальцем, тем более, что намерен ходить не один, а с одним человеком. — Студентка опять покраснела. — Помни, Павел, о чем мы договорились: обо мне ни слова!

— Арт, а что ты сделаешь с кучей денег, которые тебе будут выплачены в качестве премии?

— А вот, когда получу, тогда и подумаю.

— Да ты не сомневайся, старик! Считай, они у тебя уже в кармане! Ведь только благодаря тебе государство получит несколько миллионов. Но главное — ты нашел преступника, совершившего два убийства при отягчающих вину обстоятельствах, так что тебе полагается не только моральное вознаграждение.

— Мне оплатили все затраты, и достаточно. Я, считай, почти бесплатно провел отпуск, изучил шведский язык и познакомился с чудесной девушкой — чего же мне еще желать? Но если все же ваш министр сочтет нужным… Что ж, часть награды я бы передал в фонд восстановления Королевского замка в Варшаве, часть на повышение стипендии для одной знакомой студентки, небогатой, правда, в материальном отношении, но щедро одаренной природой, а на остальные… На остальные… Продал бы свой драндулет и купил новую машину. Не думай, я патриот, купил бы польский «фиат-125п».

— Тебе так необходима хорошая машина?

— Знаешь, сколько ехать из моих Секерок на Беляны? Через всю Варшаву, и хотя едешь по новой Вислостраде…

— Да зачем же тебе все время ездить на Беляны?

— Ой, Павлик, солнце явно тебе во вред! Ну, сам подумай! Мне же обязательно нужно научиться плавать!

Только теперь я сообразил, что на Белянах находится институт физкультуры Девушка молчала, как будто она тут ни при чем, и смотрела в окно.

— Есть что-то захотелось, — помолчав, добавил он. — Пошли в ресторан, я угощаю! В конце концов, говорят, скоро я стану богатеньким!

Он поднялся с места, встала и девушка.

— Не сомневайся, станешь! — с радостью вскочил я, но, взглянув на несессер, огорченно плюхнулся на мягкое сиденье. Холера, придется мне поголодать. Идите одни. Приятного аппетита!

— Спасибо, мы выпьем за твое здоровье, полковник!

Ежи Эдигей. Отель «Минерва-Палас»

Глава I

На Свеавеген

Стрелки гигантских часов на крыше универмага «Нордиско» показывали без пяти одиннадцать. Жители Стокгольма считали эти часы самыми большими в мире и очень гордились ими.

По Свеавеген, центральной улице столицы Швеции, двигались бесконечные колонны машин. Очень нелегко было вырваться из непрерывного потока и свернуть в узкий проезд между двумя высокими зданиями, в которых размещались универмаги самых известных фирм.

Гиганты из стали, алюминия и никеля, сверкающие огромными хрустальными витринами, горделиво взирали на всю эту суету. И очень будет удивлен один из множества прохожих, если, свернув с шумной Свеавеген, внезапно окажется на задворках кичливых гигантов.

После шума и оживления центральной столичной артерии с ее помпезной и вычурной архитектурой, его поразит тишина маленькой площади, поросшей зеленой травкой, и прикрывающее с этой стороны многоэтажные универмаги приземистое здание всего в три этажа, начисто лишенное каких-либо архитектурных украшений. Унылый прямоугольник очертаний, толстые бетонные стены, маленькие окна. Но самым удивительным было другое — здание окружала железная ограда, для Швеции явление чрезвычайно редкое. К тому же ограждение украшалось сверху железными же остриями, слегка выгнутыми наружу. К сомнительным украшениям относились и стальные решетки на окнах, затянутых вдобавок еще и густой сеткой.

В железном ограждении имелась одна-единственная калитка без наружной ручки. Короткая дорожка из бетонных плиток соединяла калитку со входом в здание — несколько ступенек, глубокая ниша и низенькая, но даже на вид чрезвычайно прочная дверь. Два вертикальных узких окошка по обе стороны от нее очень напоминали бойницы.

«Не иначе — тюрьма», — подумает случайный прохожий. Вот так бывает. В двух шагах — бурлящая жизнью, ошеломляющая своими витринами шумная Свеавеген, а тут — тишина, крепкие запоры, осужденные за преступления люди.

Подумать так мог только иностранец, ибо тюрьмы в Швеции по внешнему виду никак не напоминают то, что представляется нашему воображению. Шведские тюрьмы примешь скорее за комфортабельные пансионаты, чем за исправительные заведения. В них не бывает решеток, зато очень много вокруг цветов. Да и не станут строить тюрьму в самом центре города, где цена за квадратный метр площади составляет не одну тысячу крон.

Если любознательный прохожий подойдет поближе к упомянутой калитке без ручки, он заметит небольшую медную вывеску с выгравированным на ней названием таинственного учреждения: Svenska Atom (Шведский атом).

Сегодня, 14 июня, без пяти одиннадцать, калитка была распахнута. Открыта была и входная дверь. У калитки стояли два высоких молодых шведа атлетического сложения, у входа — уже немолодой седоволосый мужчина в элегантном темном костюме. Вход в здание украшали два флага: белый с голубым крестом и красно-белый.

К калитке с небольшими интервалами подъезжали большие черные машины, какие во всем мире используются в официальных случаях. Одну из машин украшал маленький красно-белый флажок.

Два молодых сотрудника «Шведского атома» встречали у калитки выходящих из автомашин гостей и дружеским жестом приглашали пройти в здание. У его входа седоволосый мужчина, как хозяин, приветливо здоровался с прибывшими, и у него для каждого находилось приветливое слово. Затем гостя окружали заботой две очаровательные секретарши, которые сопровождали их в большой зал на втором этаже.

Середину зала занимал длинный, широкий стол, покрытый зеленым сукном, по которому были разложены кожаные закрытые папки.

Гостям не предлагали сесть, а если бы кто-нибудь из них захотел сесть без приглашения, все равно не смог бы, ибо сесть было не на чем: кроме двух кресел у стола, в зале больше не было ни одного стула, ни кресла, ни дивана. Гости оставались стоять, образуя небольшие группки и негромко разговаривая.

Каждый из гостей получил приглашение, в котором указывалось время начала торжества: одиннадцать часов. Было без двух минут одиннадцать, когда хозяин вошел в зал вместе с последним гостем.

Итак, все в сборе, и собственно, можно было бы начинать. И тем не менее торжества не начинали — ведь оставалось еще двадцать секунд…

Седовласый мужчина (а он был председателем правления и генеральным директором «Шведского атома») еще раз взглянул на часы. Секундная стрелка приближалась к большой минутной, стоявшей ровно на двенадцати. Можно начинать.

Извинившись перед собеседниками, председатель занял место на небольшой трибуне, стоявшей у одной из стен зала.

— Мне выпала большая честь, — сказал он, — приветствовать наших дорогих гостей из Польской Народной Республики, и в первую очередь, его превосходительство уважаемого посла…

Тут председатель заскрежетал зубами, зашипел и присвистнул. В его понимании совокупность исторгнутых звуков изображала фамилию уважаемого польского гостя, которая с трудом протиснулась сквозь шведское горло.

Отерев белоснежным платком выступивший на лбу от натуги пот и секунду передохнув, председатель с видимым облегчением продолжал:

— Разрешите также приветствовать его превосходительство министра Королевства Швеция Гуннара Хеннингссона и господина президента Польского Комитета по вопросам атомной энергии.

Фамилии последнего председатель благоразумно не стал называть, решив, что вряд ли выдержит вторичное испытание, зато польского председателя Комитета окрестил президентом, ибо в шведском языке нет слова, соответствующего нашему «председателю».

— Сегодня мы собрались тут для того, — продолжал председатель «Шведского атома», — чтобы в этот высокоторжественный день подписать Соглашение между «Шведским атомом» и Польским Комитетом по вопросам атомной энергии. Слово имеет его превосходительство посол Польской Народной Республики.

Председатель уступил место на трибуне польскому послу, который с большим выражением прочел текст своего короткого выступления:

— Правительство Польской Народной Республики последовательно проводит политику мирного сосуществования и сотрудничества со всеми государствами, независимо от их политического строя. Правительство ПНР заявляло и заявляет, что атомная энергия должна использоваться человечеством только в мирных целях В соответствии с этим правительство ПНР торжественно обещает, что все продукты распада, полученные по лицензии, предоставленной на основе подписанного сегодня Соглашения «Шведским атомом» Польскому Комитету по вопросам атомной энергии, будут использованы исключительно в научных и мирных целях. Польское правительство предоставит экспертам «Шведского атома» возможность контролировать весь процесс расщепления радиоактивных материалов, производимых по шведской лицензии. Такой контроль за своим атомным производством польское правительство не считает и не будет считать вмешательством во внутренние дела Польши, нарушением ее суверенных прав. Правительство Польской Народной Республики, как оно уже неоднократно доказывало на деле, вообще стремится к тому, чтобы во всем мире производство и использование продуктов распада радиоактивных материалов производилось под контролем Всемирного Атомного Агентства и служило только мирным целям.

Закончив свое выступление, польский посол с достоинством поклонился, и сопровождаемый сдержанно бурными аплодисментами, сошел с трибуны, место на которой занял шведский министр Гуннар Хеннингссон. Речь его была столь же содержательной:

— Правительство Королевства Швеции с чувством искреннего удовлетворения принимает заявление, сделанное его превосходительством послом Польской Народной Республики от имени своего правительства. Со своей стороны, правительство Королевства Швеции неустанно подчеркивает, что всегда стояло и будет стоять за использование атомной энергии исключительно в мирных целях. Лучшим доказательством тому служит традиционный нейтралитет Швеции, поддерживающей все мирные инициативы. Ни для кого не является секретом, что шведские промышленники последовательно отказываются от заключения самых выгодных контрактов, если они нарушают этот принцип нейтралитета. С тем большим удовлетворением подписываем мы сегодня Соглашение между «Шведским атомом» и Польским Комитетом по вопросам атомной энергии. Прошу представителей обеих сторон поставить свои подписи на этом историческом документе.

Вновь прозвучали аплодисменты. Обе очаровательные секретарши подошли к столу и раскрыли кожаные папки, лежащие на зеленом сукне. Каждая из девушек вручила золотую авторучку подошедшим к столу представителям сторон. Седовласый председатель «Шведского атома» и председатель Польского Комитета по вопросам атомной энергии поставили свои подписи на пергаменте Соглашения. Взяв у председателей папки, секретарши поменяли их местами. Еще раз расписавшись, председатели закончили церемонию подписания. Швед и поляк с улыбкой пожали друг другу руки. Это же сделали шведский министр и польский посол. Участие остальных присутствующих в торжественной церемонии выразилось в том, что они приветствовали акт подписания бурными аплодисментами.

Больше всего дел было у секретарш. Они раздвинули широкие двери, разделяющие торжественный зал от соседнего помещения, и взорам присутствующих предстал длинный стол, покрытый белоснежной скатертью и украшенный букетами цветов. На столе расставлены были подносы с бокалами и блюда с миниатюрными бутербродами, а также хрустальные вазочки с поджаренным миндалем.

Седовласый председатель пригласил присутствующих отметить подписание исторического Соглашения бокалом шампанского. Вездесущие секретарши подавали гостям наполненные бокалы и угощали бутербродиками с икрой и кетой.

Министр Хеннингссон провозгласил тост — за успешное сотрудничество двух стран в области мирного атома. Польский посол не остался в долгу и провозгласил такой же тост, только выраженный другими словами. Крепкие рукопожатия, улыбки. В общем все, что положено на такого рода официальных торжествах.

В этой атмосфере обязательных улыбок и общих слов седовласый председатель не забывал о конкретных вещах. Держа в одной руке бокал с пенящимся шампанским, а другой ухватив за пуговицу пиджака председателя Польского Комитета по вопросам атомной энергии, с жаром втолковывал ему:

— Планы и рабочие чертежи мы подготовим в течение недели. Собственно, они уже готовы, осталось кое-что доработать. Как и договаривались, они будут доставлены через ваше торгпредство. И не забудьте — ровно через десять дней мы ожидаем приезда двух ваших специалистов. Здесь, у нас, они ознакомятся с процессом производства во всех подробностях, мы раскроем им все секреты, которые и здесь, в Швеции, доступны всего нескольким ученым. Согласитесь, соблюдение секретности в данном случае просто необходимо. Если тайна становится известна десяти человекам, то это уже не тайна.

— Полностью с вами согласен, — горячо заверил председателя поляк, а швед продолжал:

— Полагаю, излишне напоминать, что присланные вами специалисты должны быть достойны доверия во всех отношениях…

Польский председатель поспешил успокоить коллегу:

— Не беспокойтесь, мы понимаем всю меру ответственности и подобрали людей, во всем соответствующих своей высокой миссии. Они не только абсолютно надежные люди, но и известные специалисты в своей области. Да вы, наверное, знаете их, коллега. Это профессор Роман Яблоновский и инженер Станислав Малиновский.

— Разумеется, я много слышал о профессоре Яблоновском, — обрадовался швед. — Его статьи попадались мне в английских, французских, русских научных журналах, и, должен сказать, читал я их с неизменным интересом. Очень рад буду лично познакомиться с этим выдающимся ученым! Надеюсь, их приезд не будет отложен?

— Не беспокойтесь, оба приедут в указанное вами время, — заверил поляк. — Ведь мы больше вашего заинтересованы в том, чтобы как можно скорее наладить производство получения расщепляемых материалов по полученной от вас лицензии. Как вы считаете, сколько времени потребуется нашим специалистам для ознакомления с процессом производства?

— Думаю, для начала хватит двух недель. Разумеется, полученная у нас информация будет вами затем проверена в лабораториях. Рабочие контакты мы будем поддерживать и впредь. В соответствии с Соглашением пришлем в Польшу и наших специалистов. Но это потом, а пока два ваших сотрудника познают главные секреты производства, составляющие коммерческую тайну нашей фирмы, а главное — военную тайну Королевства Швеции. Не овладев этими секретами, нельзя запустить производство.

— Мы очень хорошо понимаем, что без вашей помощи нам будет мало толку от приобретенной у вас лицензии, — сознался поляк. — Надеюсь, совместные усилия…

— Итак, за сотрудничество, — с улыбкой перебил его швед, подняв бокал с шампанским. Поляк ответил тем же.

Осушив бокалы, они поставили их на поднос, а седовласый председатель добавил:

— Для ваших специалистов мы закажем комфортабельные номера в отеле «Минерва-палас». В аэропорту их встретит представитель «Шведского атома».

— Благодарю вас за все и надеюсь в самом непродолжительном будущем иметь удовольствие встретить вас в Варшаве, — не уступал в галантности поляк.

— О, благодарю! С удовольствием воспользуюсь вашим приглашением!

Время близилось к двенадцати. Польский посол первым стал прощаться с хозяевами. Седовласый председатель «Шведского атома» с почетом выпроводил дорогих гостей, прощаясь с ними у выхода. Два молодых сотрудника проводили гостей до стальной калитки.

Первым отъехал черный лимузин с красно-белым флажком, за ним машины с остальными приглашенными на торжественную церемонию, поляками и шведами. Не прошло и пяти минут после двенадцати, а в особняке «Шведского атома» остались лишь его сотрудники. Провожающие скрылись в доме, дверь закрылась, стальная калитка захлопнулась.

В «Шведском атоме» заранее рассчитали, что вся торжественная церемония подписания Соглашения с поляками продлится один час — с одиннадцати до двенадцати. В Швеции пунктуальность представляет собой не только вежливость королей, но и определяющую черту повседневной жизни.

Проводив последнего гостя, генеральный директор «Шведского атома» удалился к себе в кабинет, но отдохнуть ему не пришлось. В дверь постучалась одна из секретарш, красивая девушка, с лица которой весь этот час не сходила милая, приветливая улыбка. Теперь оно было озабоченное и даже хмурое.

— Что случилось, Карин? — спросил директор. Он-то пребывал в чудесном настроении. Еще бы, день начался чрезвычайно удачно. Сегодняшний торжественный акт завершил длительную, изматывающую процедуру переговоров с поляками. Они тянулись, как резина. Обеим сторонам приходилось каждую мелочь согласовывать со своим правительством. Но вот, наконец, Соглашение подписано. Оно было чрезвычайно выгодным для «Шведского атома». И для поляков тоже, в этом директор нисколько не сомневался. Собственные изыскания заняли бы годы и стоили бы им многие миллиарды.

— Извините, что беспокою, господин директор, но у меня не сходится количество бокалов из-под шампанского, — заявила секретарша.

— Разбился? Но это же мелочь, не стоит из-за нее так переживать, Карин.

— Да нет же, не разбился. Напротив. Бокалов больше, чем положено.

— Не понимаю, объясните, пожалуйста.

— Вы сказали нам, господин директор, что на торжественном акте будут присутствовать двадцать семь человек. Поэтому я приготовила двадцать семь бокалов и, разлив шампанское, сама обносила гостей. И одного бокала не хватило. Не хватило для герра Руне Норетунда. Пришлось быстренько доставать из шкафчика запасной.

— Значит вы, дорогая, просто ошиблись. Вот же, передо мной, список всех присутствующих на торжестве. Двадцать семь человек вместе со мной.

— Осмелюсь возразить, господин директор, но ошибаетесь вы. Убирая со стола после приема, я сосчитала бокалы, их было двадцать восемь. Я их составила вместе, и они до сих пор стоят на шкафчике. Можете сами сосчитать. Я уже три раза пересчитывала.

Директора не покидало хорошее настроение, и он ответил девушке по-прежнему с улыбкой:

— Спасибо вам, Карин, вы наблюдательная и серьезная девушка. Но думаю, все объясняется очень просто: или кто-нибудь из гостей по рассеянности взял второй бокал, или я сам по рассеянности не вписал в этот список кого-нибудь из наших инженеров, которых пригласил участвовать в церемонии. И не предупредил вас. Так что виноват я сам, и прошу меня извинить.

У очаровательной блондинки камень свалился с сердца. Наградив шефа благодарной улыбкой, девушка вышла из кабинета.

После ее ухода улыбка сразу же сошла с лица директора «Шведского атома». Долго перечитывал он список приглашенных, стараясь восстановить в памяти их лица. Из иностранцев многих он видел сегодня впервые, да и соотечественников из министерства не всех знал, так что полностью ручаться мог лишь за сотрудников своего учреждения. И всех их отметил в списке галочками, убедившись, что сотрудники «Шведского атома» присутствовали именно в том количестве, в котором фигурировали в списке. Ни больше ни меньше.

Может, из министерства приехало больше, чем было согласовано? Нет, такое в Швеции невозможно. Особенно, если речь идет о производстве, связанном с атомной энергией.

Остается одно — поляки. Выходит, их было больше, чем предусматривалось протоколом. Ох уж эти иностранцы! Взбалмошный народ, протокол для них не существует.

Директор попытался восстановить в памяти фигуры всех присутствующих на торжестве поляков. Посол. Ну, этого он хорошо знал и запомнил, что прибыл он в черном «вольво» в сопровождении первого секретаря посольства. Президент Польского Комитета по вопросам атомной энергии и директор Объединения по производству радиоактивных материалов. Президент и директор со своими пятью экспертами уже больше года участвовали в переговорах со «Шведским атомом» и его директор помнил этих поляков прекрасно. Все семеро были на торжестве, причем эксперты прибыли намного раньше урочного часа, ибо еще предстояло кое-что согласовать до подписания Соглашения, а директор и президент приехали точно к началу, в одной машине, и никто их не сопровождал.

Директор «Шведского атома» поднял трубку и распорядился:

— Немедленно ко мне Берьессона и Лейше. Жду.

Через минуту в кабинет вошли молодые сотрудники атлетического сложения, дежурившие у калитки. Жестом руки указав им на кресла, директор начал без обиняков:

— Вспомните, кто и в каком порядке прибыл на сегодняшнее торжество.

— Первыми прибыли три чиновника из министерства, — сказал Хельмар Берьессон. — На большом черном «мерседесе».

— А потом подъехала машина с двумя поляками, — добавил Лейше. — На нашей машине, которую мы послали за ними в гостиницу.

— Правильно, — сказал генеральный директор «Шведского атома», ставя пять галочек в списке приглашенных. — Это были президент их Комитета и директор Объединения.

Берьессон продолжал:

— Потом прибыл польский посол в своем лимузине, а перед ним один поляк на другой машине. Поскольку обе машины прибыли одновременно, посольскому лимузину пришлось остановиться в нескольких шагах от калитки. Трое прибывших поляков вошли все вместе.

Это сообщение несколько озадачило директора.

— Я помню, — сказал он, — что вместе с послом вошел первый секретарь посольства и еще один человек. Блондин, среднего роста, волосы с пробором. А вы уверены, что это был поляк? Входя в здание, они говорили по-английски.

Теперь смутились оба молодых сотрудника. Только сейчас до них дошел смысл расспросов. Если третий не был членом польской делегации, не входил в штат посольства ПНР, то кто он? Поскольку оба сотрудника точно знали, что он не был представителем их министерства, это означало одно — в здание «Шведского атома» проник посторонний.

— Продолжайте, — процедил сквозь зубы директор.

— Потом приехал господин министр на своей машине. После него прибыло два представителя министерства. Вот все.

Теперь у всех фамилий стояли галочки, а одна галочка оказалась без фамилии. Неизвестно, кем был человек, подъехавший одновременно с польским послом. Завязав с послом разговор, неизвестный нахально проник в здание «Шведского атома». Никому не пришло в голову потребовать у него пригласительный билет, ведь он шел рядом с Чрезвычайным и Полномочным послом дружественного государства и наверняка состоял в его свите.

По вполне понятным причинам как сам факт подписания шведско-польского Соглашения о сотрудничестве в области атомной энергетики, так и предоставление полякам лицензии на обогащение урановых руд держались в глубокой тайне.

И тем не менее, провинциальная газета «Квельспостен», выходящая в Мальме, на следующий же день поместила информацию и о Соглашении, и о торжественном акте его подписания, причем приводились в подробностях выступления представителей польского и шведского правительств. Информация, а точнее объемистая статья, была подписана только кратким именем: Свен. Этого было достаточно. Каждый читающий швед знал, что за этим именем скрывается самый популярный журналист в Скандинавии Свен Бреман.

Ознакомившись с откровениями «короля репортеров», его превосходительство министр позвонил генеральному директору «Шведского атома». Нельзя сказать, что последний получил удовольствие от этого разговора. Как он ни доказывал, что утечка информации произошла не по вине его людей, министр остался при своем мнении и о сотрудниках «Шведского атома», и о его директоре.

В этой ситуации министерству не оставалось ничего другого, как опубликовать через шведское Пресс-агентство короткую официальную информацию о подписанном Соглашении. Ее моментально подхватили все крупные агентства мира. В сопровождении всевозможных комментариев она была опубликована во всех важнейших газетах самых крупных городов всего света.

Глава II

Слет в Стокгольме

Варшава, 17 июня, 10.00.

За столом одного из кабинетов на втором этаже сидел мужчина лет сорока, в самом обычном недорогом сером костюме, довольно нескладно сидящем на «несколько полноватой фигуре», как выразился бы деликатный портной. Круглое добродушное лицо и приветливые голубые глаза производили самое что ни на есть симпатичное впечатление.

Из людей, впервые имевших дело с полковником Станиславом Могайским, редко кто не попадался на эту удочку, поддавшись первому впечатлению. И только потом, иногда слишком поздно, убеждался, насколько это первое впечатление обманчиво. Занимавший высокий пост в контрразведке, полковник Могайский был опытным, энергичным и очень требовательным начальником.

Нетерпеливым жестом полковник поднял телефонную трубку:

— Капитана Выгановича до сих пор нет?

— Капитан еще не вернулся, — в третий раз отвечала секретарша. — Как только появится, сразу пошлю его к вам.

Прошло не менее получаса, когда наконец появился ожидаемый с таким нетерпением капитан. Это был красивый молодой человек, высокий, с вьющимися слегка волосами и спокойными серыми глазами.

— Ну, наконец-то появились! — приветствовал его начальник. — Долго же пришлось вас ждать.

— Извините, товарищ полковник, — оправдывался капитан, — пришлось задержаться в аэропорту Окенче. Да вы и сами знаете… Поверьте, мне очень неприятно, что заставил вас ждать. Секретарша сказала, вы три раза звонили.

— Вот именно! У меня для вас срочное дело. Очень интересное.

— Вот как! — удивился Выганович. — А что же мне делать с моим Окенче?

— Передадите майору Томоровичу, а сами займетесь новым. Наконец-то пригодится ваше знание португальского.

— Вы посылаете меня в Португалию?

— Вовсе нет. На португальском говорят не только в Португалии.

— Разумеется, еще в нескольких странах, бывших колониях. И в Бразилии. Так неужели действительно Бразилия? — с радостной надеждой поинтересовался капитан Выганович.

— Да нет, не Бразилия, скорее бразилец.

— Ах, вот оно что! Ну, теперь мне понятно, почему три недели назад вы приказали мне отпустить усы. Коллеги проходу не дают, на все лады издеваясь над щеткой, что успела вырасти у меня под носом.

— Ну, а теперь к делу, — одернул подчиненного полковник. — На днях в газетах промелькнула заметка о подписании шведско-польского Соглашения о сотрудничестве в области атомной энергетики. Читали?

— Читал, если не ошибаюсь, дня два назад и, признаться, не обратил особого внимания. Да там всего несколько слов и было.

— Главным в подписанном Соглашении была передача нам лицензии «Шведского атома» на разработанный шведами способ обогащения урановых руд. Это самый дешевый метод из всех существующих в настоящее время. Возможно, вам известно, капитан, что наши урановые руды довольно бедны и их эксплуатация была нерентабельна. Приобретенная лицензия меняет положение коренным образом.

— Все это я понимаю, товарищ полковник, вот только не ясно, какова тут моя роль и что общего имеет с этим Бразилия?

— Не перебивайте и слушайте. Наши ядерщики объяснили мне, что главным в шведском методе является химический состав катализатора, способствующего отделению урана от остальных минералов урановых руд. Остальные слагаемые процесса обогащения урановых руд не представляют собой особых трудностей, и с ними справились бы ученые большинства европейских государств. Я уже не говорю о специалистах из США. А вот катализатор… Только шведы смогли его найти…

— … и наверняка неплохо на этом заработают.

— Конечно, но в данном случае я хотел сказать о другом. Швеция, как вы знаете, одна из ведущих неприсоединившихся стран мира и намерена и впредь строго придерживаться политики нейтралитета. Не в ее интересах ссориться с кем-либо из великих держав. А те наверняка обиделись бы, предоставь она свой метод обогащения урана кому-нибудь из них. Поэтому шведы не откроют секретов своего метода ни одной из ядерных держав.

— А нам согласились?

— Да. Мы не ядерная держава и не намерены ею стать. Мы приняли условия «Шведского атома»: использовать полученный на основе их лицензии обогащенный уран только в мирных целях, отчитываться перед шведами в каждом грамме полученного урана, предоставить им возможность беспрепятственного контроля над производством обогащенного урана.

— Но я все-таки не понимаю…

— Сейчас поймете. Не буду знакомить вас, капитан, со всеми статьями подписанного Соглашения, скажу только, что тайну химического состава катализатора и способа его производства «Шведский атом» откроет двум польским ученым: профессору Роману Яблоневскому и инженеру-ядерщику Станиславу Малиновскому. Им запрещено делиться полученными сведениями даже с ближайшими сотрудниками. Оба ученых-ядерщика через несколько дней выедут в Швецию, где шведские коллеги ознакомят их с секретами производства.

— Теперь я очень хорошо представляю себе суть проблемы, только до сих пор не понимаю, что у меня с нею общего.

— А потому что постоянно перебиваете старших, слова сказать не даете. Да и не догадливы же вы, капитан! Разве не понятно, что раскрыть тайну катализатора мечтают все разведки крупнейших стран мира! Не сомневаюсь, «Шведский атом» в состоянии обезопасить свою работу. Наш Комитет по вопросам атомной энергии — тоже. Но есть в этой цепи одно уязвимое звено — момент, когда бесценный рецепт будет менять своего хозяина и из сейфа на Свеавеген перекочует в бронированные хранилища Комитета. И этот момент может показаться упомянутым мною всевозможным разведкам уникальной возможностью завладеть желанной тайной. И денежки за лицензию выкладывать не надо, и никаких обязательств подписывать…

— Наверняка шведы обеспечат нашим ядерщикам соответствующую охрану, — небрежным тоном заметил капитан. — Ведь они больше нас в этом заинтересованы.

— Не забывайте, капитан, что в Швеции, как и во всяком капиталистическом государстве, существуют не только «голуби», но и «ястребы». А практика показывает, что последних больше всего бывает в армии и в органах безопасности. Я, конечно, могу ошибаться, и очень этого хочу, но боюсь, в королевстве трех корон кое-кто будет очень доволен, если у коммунистов выкрадут химические формулы катализатора. Вот почему мы тоже со своей стороны обязаны принять меры предосторожности, а не полагаться в этом только на наших соседей по другую сторону Балтики.

Выдвинув один из ящиков своего стола, полковник Могайский достал из него и поставил перед собой небольшой портфель. Самый обыкновенный портфель, кожаный или из кожзаменителя, с двумя замками. Полковник открыл портфель, и только теперь стало видно, что к нему прикреплена стальная цепочка, заканчивающаяся браслетом. Если такой браслет защелкнуть на запястье, портфель ни за что не вырвать из рук хозяина.

— Портфельчик таит не только этот сюрприз, — рассмеялся полковник, взглянув на удивленное лицо подчиненного. — Ни один нож не разрежет его «кожу», ее не возьмут даже специальные ножницы для разрезания стали. И пуля, выпущенная из пистолета, отскочит от нее. А теперь обратите внимание на замочки. Не правда ли, выглядят, как самые обыкновенные, такие, что ногтем откроешь? Не тут-то было, не поможет самая хитрая отмычка.

И чтобы вконец добить капитана, прибавил:

— А если почему-либо портфельчик окажется в огне, то небольшой пожар ему тоже не страшен.

— Если я вас правильно понял, это не портфельчик, а настоящий сейф.

— Вот именно, хотя по внешнему виду ничем не отличается от обычного делового или школьного портфеля и не намного его тяжелее. Но вы знаете еще не все тайны портфеля.

Из того же ящика стола полковник достал миниатюрный транзистор в потрепанном кожаном футляре.

— Взгляните, капитан, обычный транзистор японского производства, ничем не отличается от прочих, наводнивших нашу страну. Возьмите и попробуйте поймать какую-либо станцию. Ну, хотя бы Варшаву на средних волнах.

Послушно взяв транзистор в руки, Выганович «пошарил» в эфире, и вот весь кабинет заполнил громкий, хорошо поставленный мужской голос, проникновенно убеждающий слушателей в чрезвычайно важной миссии силосных ям. Похоже, капитан поймал передачу «В сельский час».

— А теперь внимание.

Полковник приподнял крышку портфеля и тут, заглушая голос диктора, из приемника понеслись громкие, пронзительные звуки сигнала тревоги. Полковник закрыл портфель, и снова ничто не нарушало мирного течения передачи о силосных ямах.

— Понятно? Где бы не находился человек с этим транзистором, он всегда узнает о том, что портфель кто-то открывает. Сигнал начинает действовать, как только попытаются открыть замки.

— Ну, если открывать тем самым единственным, настоящим ключиком…

— В том-то и дело, что настоящего ключика вообще не существует. Замки как раз для того и сделаны, чтобы ввести в заблуждение злоумышленников.

— И отпираются простым нажатием пальцами?

— Именно нажатием, но не столь уж простым. Эх, капитан, а еще офицер контрразведки! Ведь я же в вашем присутствии открывал портфель, а лежащий в моем столе приемник не испустил надрывающих душу сигналов. Почему? Неужели вы ничего не заметили?

— Ничего, — сокрушенно признался капитан.

— Вот смотрите. Прежде, чем нажать на замки, надо пальцами, вот так сжать эти два угла портфеля. Только тогда раскроются замки и не прозвучит сигнал тревоги.

— Понятно. — Чувствуя свою вину, капитан Выганович постарался исправить промах и проявил наблюдательность. — Вот тут, товарищ полковник, на браслетике тилипаются четыре колечка. На них крохотные цифрочки. Не иначе, это для набора шифра, которым запирается браслет.

— Вы правы, капитан. Замки на портфеле, по нашей задумке, отпираются без ключа, но хозяин портфеля будет носить в кармане связку невероятно сложных ключиков — специально для того, чтобы спровоцировать злоумышленников.

— Понятно. Выкрав ключи и портфель, вор попытается какой-нибудь из них подобрать к замкам, и тем самым включит сигнализацию. Это вы хорошо придумали! Но возвращаясь к браслету…

— Поскольку ученые, как правило, очень рассеянны, мы решили раз и навсегда установить шифр для браслета, причем цифры подобрать в области, близкой ученым мужам. Запирает и отпирает замок на браслете дата битвы под Грюнвальдом. Ее помнит не только каждый школьник в Польше, но и каждый ученый, а так, если он самостоятельно каждый раз будет придумывать новую комбинацию цифр, рискует на все время быть прикованным к портфелю. Здорово, правда?

— Я бы не сказал… Согласен, ученый муж запомнит, что комбинация цифр должна соответствовать году знаменитой битвы в польской истории. Но ведь этих битв в истории многострадальной Польши было столько! Если он начнет перебирать все…

— И так может случиться, ну да пришлось из двух зол выбирать меньшее. Так что вы скажете об этом портфельчике?

— Чудо! Замечательное достижение отечественных инженеров и техников. А каков радиус действия передатчика в портфеле?

— Около километра.

— Маловато… А кроме аварийного сигнала, он больше ничего не передает? Например, записывает разговор…

— …и точное время, по желанию трудящихся? — в тон ему продолжил полковник. — А еще неплохо бы фонтанчик оборудовать, а? Ничего, в следующих сериях выпуска учтем все эти пожелания.

— А батарейки хватит надолго?

— Практически она не выходит из строя, так как сама подзаряжается под воздействием света. Чего не скажешь об аккумуляторе в вашем приемнике. Вот о нем придется помнить и подзаряжать от электросети.

— То есть как это, «в моем»? — удивился Выганович.

— Так ведь эта игрушка предназначается вам, капитан. Сувенирчик, так сказать. Вам обязательно придется захватить его в служебную командировку. Что же касается портфеля, то его захватит профессор Роман Яблоновский, в нем будет хранить секреты с которыми его ознакомят шведы. Покидая номер гостиницы, профессор перед выходом на улицу обязательно будет забирать его с собой, защелкивая браслет на запястье. Находясь же в номере или покидая его не надолго, профессор обязан этот браслет защелкивать на трубе парового отопления, а если ее в номере не окажется — приковывать драгоценный портфель хотя бы к ножке стола. И уж тогда ваша забота, коллега, обеспечить его сохранность.

— Выходит, я еду в Стокгольм? — догадался капитан.

— Не сразу. Надеюсь, вы не рассердитесь на меня, если перед этим я предложу вам съездить на несколько недель в Париж?

— В Париж? А зачем? — удивился Выганович.

— Чтобы сменить кожу и немного привыкнуть к новой. Чтобы польский капитан стал… ну, скажем, богатым бразильским ювелиром.

— А ювелир отправится в Стокгольм? — догадался капитан.

— Ну, вижу, вы начинаете меня понимать…

Спрятав чудо-портфель в ящик стола, полковник достал из другого ящика заграничный паспорт, большой коричневый конверт и цветную открытку, на которой был изображен уголок какого-то парка с фонтаном на первом плане.

— А теперь, капитан, слушайте меня внимательно. По приезде в Париж вы остановитесь в гостинице «Неаполитанская», где для вас уже заказан номер. На этой фотографии вы видите фрагмент Люксембургского сада. Обратите внимание вот на ту лавочку, слева от фонтана. На ней вы будете сидеть каждый день с десяти до двенадцати с картой Парижа на коленях. Возможно, посидеть вам придется дня два-три. К вам должен подойти человек, типичный бразилец. Он попросит показать ему на карте, как лучше всего добраться до Рю де Риволи. За услугу он заплатит вам монетой в один франк, а вы дадите ему пятьдесят сантимов сдачи. Тоже одной монетой. Бразилец скажет: «Спасибо, это пригодится мне для того, чтобы бросить в фонтан». Разговаривать будете по-английски. И только если все, перечисленное мною, будет соблюдено, перейдете на португальский.

— И что я ему должен сказать?

— Да просто-напросто, что вы ждали его и рады видеть. Ага, учтите — бразилец очень похож на вас. Сходство с вами и толкнуло нас на разработку всей этой комбинации. Бразилец — наш человек, можете ему всецело доверять. Он и введет вас в курс торговли изумрудами.

— Изумрудами?! — Выгановичу не надо было притворяться изумленным, он и в самом деле не ожидал ничего подобного.

— Да, да, изумрудами. Известный бразильский торговец изумрудами привез в Европу отборную партию изумрудов, которую намерен предложить для продажи парижским и стокгольмским ювелирам.

— А я буду ему в этом помогать? — высказал предположение капитан. — Играть роль его помощника?

— Нет, капитан, вы и будете этим бразильским торговцем изумрудами.

— Я?!

— Ничего особенного. Дон Диего де Перейра, а так зовут нашего приятеля, ознакомит вас со всеми нюансами сложного искусства продажи изумрудов, вручит вам драгоценные камни и свой паспорт. Вы отдадите ему свой. Бразилец станет Михалом Выгановичем и вернется в Варшаву, а некий офицер польской контрразведки, став доном Диего де Перейрой, отправится в Стокгольм.

— С партией отборных изумрудов?!

— Разумеется. Они разложены на бархате в особом футляре для драгоценностей, и в таком виде их следует демонстрировать потенциальным покупателям. Хранить их вы будете в сейфе гостиницы, но почаще вынимайте и постарайтесь, чтобы их видело как можно больше людей.

— А вдруг кто-нибудь захочет их купить? — испугался капитан.

— Тем лучше для дона Перейры, выходит, оказывая нам услугу, он еще и заработает. В Стокгольме вы поселитесь в отеле «Минерва-палас», в котором будут проживать и ваши подопечные ядерщики. Не берите номер рядом с ними, это вызовет подозрение. Ваша задача — расшифровать, выявить среди постояльцев и сотрудников гостиницы тех, кто вызывает подозрения. Ну, и, естественно, обеспечить безопасность польских ученых.

— А связь?

— Ни в коем случае через наши представительства! Запомните, в Стокгольме вы — бразилец, и о Польше имеете весьма смутное представление. На улице Дротнингхольмсвеген — не перепутайте с Дротнинггатан, так вот, на Дротнингхольмсвеген у Линьесплана находится маленькое кафе. Каждое утро в этом кафе, начиная с одиннадцати часов, над чашкой кофе с рогаликом посиживает пожилой швед в темных очках и почитывает «Сюдсвенска Дагбладет». Эта газета выходит в Мальмё, и в Стокгольме ее каждый встречный и поперечный не читает. Попросите у него спички. Он ответит: «У меня спичек нет, я курю трубку». Ему вы можете передать и материалы, и устную информацию. К нему же в случае необходимости обратитесь за помощью. После первого контакта сами договоритесь о том, как организовать следующие встречи.

Затем полковник вручил Михалу Выгановичу загранпаспорт и большой коричневый конверт.

— В конверте деньги, сумма не ахти какая, ведь вы же пока едете скромным туристом. Когда же в Париже вы станете богатым ювелиром, дон Перейра снабдит вас и соответствующими средствами, достаточными для того, чтобы достойно сыграть эту роль. После встречи с Перейрой отправитесь к нашему гримеру-парикмахеру, вот адрес. Он задачу знает, с его помощью вы превратитесь в брата-близнеца Перейры, так что даже хорошо знавшие его люди не смогут вас расшифровать.

— Когда я еду?

— В четырнадцать ноль ноль. Билет на самолет в конверте с деньгами.

Взглянув на часы, полковник добавил:

— До отправления самолета почти час, успеете собраться. Вещей захватите как можно меньше, ведь в ваше распоряжение поступит весь багаж богатого ювелира, уверяю вас, там достаточно и костюмов, и сорочек. А главное, все шитое или купленное в Рио-де-Жанейро, с соответствующими ярлыками.

— Еще что-нибудь, товарищ полковник?

— Кажется, все. Помните главное: вас посылают для охраны документации огромной важности, в этом ваша сверхзадача, так что не отвлекайтесь ни на какие другие. День в Стокгольме будет для вас разделен на две половины: с утра до обеда, когда оба ученых с драгоценным портфелем находятся в «Шведском атоме», мы можете заняться собственными делами, я имею в виду, ювелирным бизнесом. После возвращения ваших подопечных из института, когда, приковав портфель к ножке стола, они отправятся на обед, отдых, в бар — начнется основная ваша работа. Ясно?

— Какое оружие я беру с собой?

— Никакого.

— Вы считаете, оно мне не понадобится?

Полковник ответил не сразу.

— Может и понадобиться. Поговорите с доном Перейрой. Если у него есть разрешение, возьмите его пистолет. Если нет, а обстановка заставит вооружиться, вам поможет наш человек в Стокгольме — тот самый старичок в темных очках.

— А на каком языке мне к нему обращаться?

— В кафе, разумеется, по-английски. Ведь любой швед уже за милю почует в вас иностранца. Достаточно одного взгляда на ваши иссиня-черные волосы, густо набриолиненные…

— Иссиня-черные и набриолиненные! — простонал Выганович, непроизвольно проведя рукой по шапке пушистых русых волос.

— Не волнуйтесь, — рассмеялся полковник. — Наш гример-парикмахер и не с такими справлялся. Впрочем, капитан, можете быть свободны, у вас остается не так уж много времени. Желаю успеха.

Полковник крепко пожал капитану руку, и за последним без стука закрылась дверь.

Федеративная Республика Германия, Пуллах, 20 июня, 10.00.

Некто в гражданском костюме вытянулся по-военному и стукнул каблуками.

— Садитесь, майор, — указал на кресло у своего стола пожилой краснолицый толстяк с коротко остриженными ежиком седыми волосами. Голубоглазый рыжеватый майор неопределенного возраста молча занял указанное кресло.

— Сигару? — начальник пододвинул ему коробку с гаванскими сигарами.

— Благодарю, не курю.

— И правда, я забыл. — Начальник закурил сам и приступил к делу:

— Я вызвал вас, майор, для того, чтобы поручить важное дело.

— Яволь, герр оберст! Слушаю, господин полковник!

— Вам предстоит увлекательнейшее путешествие. Красивый, культурный город, женщины, комфорт.

— А для чего меня туда посылают? — задал деловой вопрос майор, по опыту зная, что полковник не занимается туристическими экскурсиями.

— Думаю, для вас оно не представит особой трудности.

— Я весь внимание, господин полковник.

— Шведы продали полякам лицензию на обогащение урановых руд. Вы наверняка слышали об этом, газеты подняли крик на всю Европу.

— Да, припоминаю. Газеты писали о том, что лицензия была продана полякам несмотря на противодействие весьма влиятельных кругов ряда стран, которым шведы отказались ее продать.

— Вот, вот. Нас эта лицензия весьма интересует. Мне известно что предпринимались немалые усилия, чтобы… гм… похитить у шведов секрет их метода. И ничего не вышло. Во всей Швеции к секретным документам допущено человек пять, не больше. Нет, я не так сказал. Секрет шведской методики известен лишь пяти специалистам, а к документам вообще никто из них не имеет доступа. И вот теперь появляется оказия…

— Выкрасть секретную документацию в Польше?

— О нет, вряд ли это возможно. Наверняка поляки установят такие строгости в доступе к секретным материалам, что к ним не подберешься. Но вот пока они еще не переданы полякам и не спрятаны в Польше за семью печатями…

— Выкрасть во время пересылки их из Швеции в Польшу? Но их наверняка доставят под конвоем, то есть, я хотел сказать, под охраной.

— Разумеется. Поэтому я и не строю планов относительно похищения их на пути в Польшу. Слушайте внимательно. Нам удалось установить, что в Стокгольм будут направлены два польских ядерщика, которых шведы ознакомят на месте со своей методикой производства. Основное в их методе обогащения урановых руд — особый катализатор, а его химический состав составляет главную тайну, которую шведы скрывают от всего мира. Ее они и продали полякам. Польских ядерщиков поселят в отеле «Минерва-палас». Жить они будут в отеле, а работать в лабораториях «Шведского атома» на улице Свеавеген. Наши специалисты растолковали мне всю механику их работы: для ознакомления с процессом производства урана полякам придется делать записи, знакомиться с разработками шведов, делать выписки из них, словом, придется как следует попотеть, пока они овладеют методом. Наши ядерщики считают, что на это уйдет несколько недель. Заполучить их рабочие записи, а, главное, шведские разработки, означает возможность раскрыть тайну катализатора.

— Ясно. Надо ехать в Стокгольм и заняться этими поляками.

— Вы поняли меня правильно.

— А в «Шведском атоме» у нас кто-нибудь есть?

— К сожалению, никого. Поэтому получить все эти сведения было очень нелегко. Нам известно, что гостиница заказана для поляков с двадцать четвертого июня. Значит, они будут в Стокгольме через четыре дня. А вы, герр майор, будете там уже завтра, чтобы успеть как следует подготовиться к приему дорогих гостей.

— Я буду действовать один?

— Рассчитывать вам придется прежде всего на себя. Очень трудно в Швеции найти хорошего агента. Разумеется, помощь вам будет оказана, но ограничится она только связью, ну и кое-какими второстепенными мелочами. У нас очень старательные помощники в лице наших сограждан, многие годы проживающих в Швеции, но они, бедняги, не виноваты, что не могут стать полноценными агентами. Знаете, ни один немец, пусть он даже всю жизнь проживет в Швеции, так и не может научиться говорить по-шведски. Ему достаточно сказать три слова, и всякий швед сразу же поймет — немец!

— Моя легенда, герр оберст?

— В Стокгольм вы приедете в качестве богатого австрийского промышленника, энергичного предпринимателя, который ищет новые торговые контакты. И внешность у вас подходящая для этого, и язык не подведет. Необходимые документы, инструкции и список лиц, которых следует посетить австрийскому предпринимателю, вы получите в канцелярии внизу. Там же адреса явок и связь.

— Когда я выезжаю?

— Билет на самолет «Франкфурт — Стокгольм» вам заказан на утренний рейс, на завтра.

— Разрешите еще вопрос, герр оберст.

— Слушаю.

— А если с польскими учеными случится какая-нибудь… гм… неприятность?

— Желательно избежать этого. Лучше не оставлять следов. Ну а если уж не будет другой возможности добыть документы… Сами понимаете, нам ни к чему шум, который поднимет пресса. Но если выбирать между жизнью этих двух поляков и международным скандалом с одной стороны и рецептом катализатора — с другой, мы предпочтем катализатор.

— Ясно. А если деньги? Может, с их помощью…

— Сомневаюсь, вряд ли удастся купить кого-нибудь из «Шведского атома» или этих поляков. Может обернуться для вас большими неприятностями.

— Но ведь бывает и так: человек колеблется, выбрать ли ему жизнь или сохранить тайну химического состава катализатора, и если в этот момент ему еще подбросить крупную сумму…

— Полагаюсь на ваш опыт, майор. Пусть вас не смущает размер суммы, мы готовы заплатить любую в любой точке света.

— А как вы смотрите на возможность сотрудничества с так называемыми родственными организациями?

— Пока у меня нет сведений, что родственные организации заинтересовались этим делом, но, разумеется, такое не исключено. Так знайте: в нашем деле нет ни друзей, ни родственников, только соперники, конкуренты. И их следует обойти!

— Любой ценой?

— Да, майор, любой ценой. Вы должны отдавать себе отчет в том, чем явится для нашего отечества, натерпевшегося и от врагов, и от друзей, секрет быстрого и дешевого производства урана. Сейчас самое время для того, чтобы «экономический гигант и политический карлик», каким является Бундесрепублик, занял надлежащее место на мировой арене. А это станет возможным лишь тогда, когда мы станем ядерной державой. Ядерного оружия никто нам не даст, мы сами должны его взять!

— Рад этому откровенному разговору, герр оберст, благодарю за исчерпывающие инструкции…

— … которые сводятся к одному — никто и ничто не вправе помешать вам в достижении поставленной цели.

— Через две недели я вернусь с химической формулой катализатора.

США, Лэнгли, 22 июня, 10.00

В десяти километрах от Вашингтона, в небольшом городке Лэнгли, размещается комплекс зданий, представляющих собой Управление общественных дорог, как информирует об этом табличка при въезде на огражденную территорию. В этот час там царило обычное оживление. Трещали пишущие машинки и постукивали телетайпы, по коридорам сновали с папками и бумагами в руках многочисленные сотрудники. Бурная деятельность заполняла весь комплекс зданий, образующий большую букву «Н». Напрасны, однако, оказались бы попытки найти здесь хоть одного человека, занимающегося проблемами общественных дорог США. Невинная вывеска прикрывала совсем другое учреждение, а именно CIA, Central Intelligence Agency, то есть Центральное Разведывательное Управление, крупнейший из когда-либо существовавших на свете шпионский концерн. То же самое извращенное чувство юмора, которое продиктовало руководителям шпионского центра название «Управление общественных дорог», подсказало им мысль выбрать своим лозунгом следующие слова из Евангелия от Иоанна (8,32): «И познаете истину, и истина сделает вас свободными».

По одному из коридоров этого крупнейшего в США после Пентагона правительственного здания шел молодой человек в хорошо сшитом темно-синем костюме. Молодой человек мог бы служить идеалом мужской красоты: светлые вьющиеся волосы, голубые глаза, высокий лоб, крепко сжатые губы и несколько выступающий волевой подбородок. Ну и разумеется, рост за метр восемьдесят пять.

Не постучав, молодой человек открыл дверь, на которой значился номер из четырех цифр, и вошел в кабинет. За столом сидел немолодой мужчина, лицо которого было изборождено морщинами, а лоб пересекал длинный шрам. Относительно происхождения этого шрама среди сотрудников ЦРУ кружили разные слухи, сам же Джон Хантер скромно пояснял, что шрам — след от японского меча, когда он, Хантер, с двумя товарищами бежал из японского лагеря для военнопленных на Минданао. Недруги же утверждали, что шрам остался просто-напросто после удара бутылкой в одном из кабачков Сингапура. Истину вряд ли кто установит…

Войдя в кабинет высокого начальства, молодой верзила небрежно кивнул головой хозяину кабинета и повалился в удобное низкое кресло у стола, заметив при этом, что неплохо было бы хлебнуть глоточек в эту чертову жару.

— Ты почему опаздываешь? — хмуро поинтересовался начальник, который, по всему видно, находился в плохом настроении. — Уже больше часа тебя жду.

— Думаешь, так просто добраться сюда из Вашингтона? Пешком дошел бы быстрее.

— Ну и шел бы пешком!

Молодого красавца настроение начальства не смущало.

— Босс изволит гневаться?

— Как тут не гневаться, когда тебя заставляют творить чудеса!

— Какие чудеса?

Полковник ответил вопросом на вопрос:

— Ты слышал о том, что шведы продали полякам лицензию на обогащение урановых руд?

— Тоже мне событие!

— Вот именно — событие. Тем самым важная тайна становится достоянием одного из государств восточного блока.

— Думаю, наши бомбы и без того не хуже русских.

— Наверняка получше, но дело не в этом. Мы тоже были не прочь приобрести шведскую лицензию.

— И почему же не приобрели? Дядюшка Сэм на такие покупки денег не жалеет.

— Потому что нам шведы не захотели ее продать.

— А полякам захотели?

— Да, захотели, потому что поляки пошли на их условия. Шведы потребовали от нас отчета в каждом грамме произведенного по их лицензии урана, да еще подписанного на бумаге обязательства, что все эти граммы пойдут исключительно на мирные цели.

— Ну так надо было подписать. Разве мало соглашений наподписывал наш президент, из которых ни одно не соблюдается?

— В данном случае финт не удастся. Шведы оставляли за собой право жесткого контроля.

— И все равно не понимаю, зачем нам еще шведская лицензия. В нашей стране, слава Богу, полно урана, да еще мы пользуемся разработками его чуть ли не во всех частях света.

— Дело не столько в количестве уранового сырья, сколько в стоимости его эксплуатации. Шведский метод баснословно дешев. Поэтому и нужно раздобыть его секрет.

Блондин усмехнулся.

— Понял. Надо поехать в Швецию и доходчиво объяснить парням, чтобы они отдали свои секреты нам, а не этим нехорошим полякам.

— Да, что-то в этом роде. В Стокгольме, в гостинице «Минерва-палас» будут проживать два польских ученых-ядерщика. Именно им шведы откроют свои секреты. Надо будет заняться этими поляками, улучить момент и покопаться в их бумагах. Перефотографируешь и дело с концом.

— Пустяки! — присвистнул блондин. — Я просто поговорю с парнями, думаю, не откажут мне.

— Как ты это сделаешь — твое дело, Джек. Но помни, задание чрезвычайной важности.

— У меня будут помощники?

— Этот вопрос мы еще рассмотрим, но сам не вздумай искать их среди сотрудников нашего посольства. Впрочем, посольские о тебе не будут знать, ты явишься в Стокгольм не американцем…

— … а кем же?

— Гражданином ФРГ.

— Ничего себе! Тем самым я сразу же привлекаю к себе пристальное внимание шведской разведки, разве не понятно? Да и наши друзья-союзники из ведомства генерала Весселя сразу же меня засекут.

— Ну и пусть. Контрразведка из ФРГ нам не страшна.

— Ага, понимаю, — если я попадусь, вы останетесь в стороне, ведь будут считать, что влип вессельский выкормыш. Ничего не скажешь, ловко придумано.

— Зато если не попадешься, обеспечишь себя на всю жизнь.

— Так как насчет помощников? Неужели не можете найти ни одного подходящего парня?

— Будешь поддерживать с нами связь, в случае необходимости поможем, но действовать придется в одиночку.

— Что-то крутите, шеф. Не похоже на вас, чтобы на такое дело посылали одного человека, уж я-то знаю.

Полковник Хантер несколько смешался.

— И в самом деле, из парней ни одного не удалось подобрать…

Джек правильно понял своего начальника.

— А из девушек?

— Ты прав, дело слишком серьезно, и мы не можем ограничиться одним человеком.

— Итак, параллельно со мной будет действовать наша агентка, я буду мешать ей, а она станет путаться у меня под ногами. Нечего сказать, умно придумано! Если каждый из нас будет действовать на свой страх и риск, ничего хорошего из этого не выйдет. Знаете, сколько разного рода девиц крутится в таких отелях? Одна мечтает встретить миллионера и выскочить замуж, другая — познакомиться с известным кинорежиссером, третья просто искательница приключений. И я при встрече с каждой буду думать — а не эта ли? Так сказать, коллега… Очень просто в этой толкучке напороться, например, на агентку из Пуллаха, тем более, что я ведь буду немцем. Нет, нам надо действовать вместе с этой девицей. Или вы считаете, что не худо и воспользоваться содействием немцев?

— Ни в коем случае. Тайной катализатора мы не намерены делиться ни с кем. И каждый, кто нам помешает — наш враг!

— Ну, наконец-то сказано прямо! Первые умные слова за все утро.

Начальник не разгневался, он знал своего агента и высоко ценил его. Еще бы — надежный и безумно храбрый, он уже справился не с одним трудным заданием. А то, что немного распускает язык — пустяки. Разговор с агентом Джеком полковник ЦРУ закончил так:

— Если я все-таки решусь направить в Стокгольм одну из наших девушек, ты ее узнаешь благодаря вот этой штуке.

И полковник вынул из ящика стола маленький кулон на золотой цепочке, с изображением головки египетской царицы Нефертити.

Продемонстрировав опознавательный знак, полковник спрятал его и закончил:

— Вот и все, Джек, что я собирался тебе сообщить. Технические детали согласуешь с Уоллесом. Желаю тебе успеха и до скорого свидания!

Мальмё, издательский комплекс, 22 июня

На окраине Мальмё, на Стокгольмсвеген, автостраде, соединяющей Стокгольм с Мальмё привлекает внимание высокое красивое здание. Даже проносясь мимо в потоке машин, можно заметить сквозь гигантские окна множество работающих печатных машин, заполняющих весь первый этаж. Остальные четырнадцать этажей этого ультрасовременного здания занимают редакции крупнейших шведских газет: «Сюдсвенска Дагбладет» и вечерней «Квельспостен». Обе газеты по праву гордятся своим издательским комбинатом, который и в самом деле является одним из самых современных в Европе.

Кабинет главного редактора помещается на седьмом этаже, по левую руку, как выходишь из лифта. Хозяйка большой приемной, секретарша редактора, тщательно сортирует посетителей, а бывалые журналисты, сотрудники редакции, знают способ обойти этого цербера: к редактору можно проникнуть и через вторую дверь, выходящую прямо в коридор. Именно этот путь избрал Свен Бреман.

Свен Бреман заслуженно пользовался славой «короля репортеров». Своими высокими тиражами и большой популярностью «Квельспостен» в значительной степени была обязана блестящим статьям этого журналиста, который не только обладал невероятной способностью раскапывать сенсации, невероятной энергией в погоне за ними, но и умел довести их до читателя в самой что ни на есть увлекательной форме.

Совершенно не смущенный тем обстоятельством, что редактор, склонившись над письменным столом, трудился над статьей, по всей вероятности, передовицей к завтрашней «Сюдсвенска Дагбладет», Свен удобно устроился в кресле напротив шефа и небрежно бросил:

— Еду в Стокгольм.

Шеф не стал задавать глупых вопросов, зачем да с какой целью едет в столицу его подчиненный. «Король репортеров» уже давно находился в редакции на особых правах и пользовался привилегией ехать туда, куда считал нужным, и делать то, что он находил нужным. И каждый раз газета оказывалась в выигрыше. Вот и теперь редактор лишь поинтересовался, надолго ли.

— Не знаю, — ответил Бреман, — возможно, недели на две.

— Наклевывается что-то интересное?

— Во всяком случае, я так считаю.

Отодвинув в сторону наполовину исписанную страницу, главный редактор все внимание посвятил своему сотруднику. Улыбнувшись, он сказал:

— Может, хоть раз поделишься с начальством своими планами? Мне ведь не мешает знать, что делается в руководимом мною издательстве и чем занимаются мои подчиненные.

— Ох, если бы я сам знал, — совершенно искренне вздохнул Бреман. — Но шестое чувство подсказывает мне, что стоит заняться этим делом, а оно меня еще не подводило. Вот читай.

И он подал начальству неровно оторванный клочок бумаги. Телекс сообщал, что в соответствии с недавно подписанным Соглашением о сотрудничестве между Швецией и Польшей и покупкой лицензии на обогащение урановых руд, в Стокгольм на днях прибывают два польских ученых-ядерщика для ознакомления в «Шведском атоме» с методом обогащения урана.

— И ты считаешь, это может быть интересно? — Шеф с недоверием крутил в руках телекс. — Ведь ты уже дал отчет о подписании Соглашения. Только наша газета и знала об этом. Шуму было! Но теперь-то уже все об этом знают.

— Ну как ты не понимаешь! — У «короля репортеров» от возбуждения блестели глаза, разгорелись щеки. — Ведь все, что связано с термоядерными исследованиями, обязательно привлекает пристальное внимание разведок всего мира. Я убежден, что поляки окажутся в кольце оч-чень интересных личностей! И мне оч-чень хочется увидеть их вблизи. В крайнем случае сделаю несколько интервью с поляками. Не сомневайся, уж я сумею их разговорить! Ты знаешь, у нас все больше интересуются нашим соседом по Балтике. А тут поляки-ядерщики сами к нам пожаловали! Грех не воспользоваться оказией.

— Сомневаюсь, что даже тебе удастся что-то из них вытянуть. Ведь это же ядерщики. Боюсь, они вообще не станут разговаривать с журналистами. А если и устроят какую пресс-конференцию, на ней обязательно будут присутствовать сверхбдительные сотрудники «Шведского атома» и человек из их посольства.

— А уж в этом можете положиться на меня, — самоуверенно заявил журналист. — С поляками я буду говорить в соответствующей обстановке, никаких писак-конкурентов, никаких бдительных стражей. Но разговоры с поляками не главное для меня. Ох, чует мое сердце, нас ждут новые сенсации!

— Ну, что же, поезжай, раз считаешь нужным. На месте сориентируешься, что и как. Если даже с поляками ничего не получится, уверен, ты найдешь в Стокгольме что-нибудь другое интересное для читателей «Квельспостен».

— Разумеется. Не буду же я день и ночь стоять на страже у дверей поляков.

Глава III

Всего за пятьдесят крон

Отель «Минерва-палас» — один из самых дорогих и фешенебельных в Стокгольме. Он построен несколько лет назад на месте старого пятиэтажного дома на углу Кунсгатен и Стуре План, то есть в самом центре Стокгольма, и в то же время немного в стороне, где уже не такое оживленное уличное движения и к тому же в двух шагах роскошный парк.

В этот день, как всегда, шеф бюро регистрации находился на своем месте, за барьером, внимательно следя за входившими и выходившими постояльцами. Разумеется, делал он это достаточно незаметно, не отрывая глаз от книги регистрации, которую, казалось, внимательно изучал. Две его подчиненные работали без устали: выдавали проживающим в отеле ключи от их номеров, принимали поручения и наличность, выписывали квитанции. Если кто-либо, войдя с улицы в холл отеля, не обращался за ключом, а прямиком направлялся к лифту, шеф регистрации незаметно нажимал на кнопку. Разумеется, никто грубо не останавливал вошедшего, не преграждал ему вход, не спрашивал, куда это он идет и к кому, но и лифтер, и горничные на этажах, в соответствии с полученными инструкциями, незаметно наблюдали за ним.

Эти меры предосторожности объясняются очень просто. Отель «Минерва-палас» весьма заботился о своей репутации и был известен тем, что еще ни разу в нем не было совершено кражи. Ни один из постояльцев, доверившихся персоналу отеля, не был обокраден, а ведь в других гостиницах проживающие то и дело становились жертвами гостиничных воров. Эти преступники разработали уже давно довольно хитрую методику, в соответствии с которой незаметно проникали в гостиницы и взламывали двери номеров, хозяева которых отсутствовали, а затем так же незаметно улетучивались с ценными вещами. Нет, подобное в «Минерва-палас» было невозможно благодаря бдительности прежде всего шефа бюро регистрации, а также и всего обслуживающего персонала, получившего соответствующие инструкции.

Известно, что для хорошей гостиницы репутация — те же деньги. Понятно ведь, каждый из состоятельных приезжих готов заплатить за номер на несколько крон дороже, если будет уверен в целости и сохранности своего имущества, прежде всего — драгоценностей и денег. Вот почему этот еще не очень старый отель уже имел постоянную клиентуру — разумеется, богатых людей, и не нес убытков. Более того, процветал. Его владельцам не было необходимости, для сведения концов с концами, привлекать в качестве постояльцев всякую шушеру — небогатых туристов или молодежь, путешествующую автостопом.

Открылась входная дверь и пропустила мужчину, одетого в темный костюм, с портфелем в руке. Осмотревшись в холле, он направился к шефу бюро регистрации.

— Я из «Шведского атома», — представился вошедший.

— Слушаю вас.

— Нами заказан в «Минерве-палас» номер для двух граждан Польши которые должны прибыть завтра.

— Минутку, проверю.

Притворившись, что ищет в книге регистрации соответствующую запись, шеф бюро принялся листать ее, хотя прекрасно все помнил. Поэтому он и занимал столь ответственную должность, что всегда обо всем помнил.

— Ага, вот она. Мы и в самом деле заказали для польских гостей по вашей заявке апартамент на пятом этаже. № 527. Так что все в порядке.

— Да, благодарю вас. Но видите ли, мы допустили оплошность. Эти поляки — профессор и его ассистент, они приезжают к нам для ответственной работы, и надо было заказать для них отдельные номера.

— В вашей заявке это не было указано.

— В том-то и дело. Может, сейчас еще не поздно исправить нашу ошибку? Не найдется ли у вас еще одного номера? — И представитель «Шведского атома», вытащив двумя пальцами из кармашка жилета купюру коричневого цвета, положил ее на прилавок и стал постукивать по ней пальцами. Наметанный глаз шведа определил купюру в 50 крон. Даже в отеле «Минерва-палас» такие чаевые были редкостью.

Многоопытный администратор отеля, сделав вид, что ничего не заметил, с сомнением покачал головой.

— Найти свободный номер очень трудно, у нас просто невероятный наплыв гостей. Разгар сезона, сами понимаете. Мне пришлось утром отказать американцам, которые не позаботились о том, чтобы заранее забронировать у нас номер.

— О, я все понимаю и очень прошу вас найти что-нибудь, — и представитель «Шведского атома» незаметным движением пододвинул коричневую купюру шефу бюро регистрации. Тот таким же незаметным движением смахнул ее в заранее выдвинутый ящик конторки.

— Правда, есть на седьмом этаже свободный номер, но он далеко не так комфортабелен, как тот, на пятом…

— Очень хорошо! — обрадовался посетитель. — Польский профессор займет апартамент на пятом, а его помощник поселится в менее удобном номере, немного выше. Ничего, он человек молодой. Думаю, каждый из них останется доволен, ведь проживать будут отдельно, а это удобнее во всех отношениях.

— Ну, раз такое положение устраивает «Шведский атом», проблему считаем решенной, — и администратор переложил крупную купюру в карман своей ослепительной униформы.

— Что же касается оплаты номера… Как вы сказали, какой номер на седьмом этаже?

— Номер 749 на седьмом этаже. Оплата же обычным путем — мы перешлем счет в ваше учреждение. А, может, польский ученый сам заплатит за свой номер?

— Что вы! — ужаснулся представитель «Шведского атома». — Он наш гость. За проживание обоих польских ученых платит «Шведский атом». Поскольку же о втором номере мы с вами только что так хорошо договорились, я готов немедленно заплатить за него. Наличными.

— Как вам будет угодно, — согласился, не моргнув глазом, администратор гостиницы, хотя и был безмерно удивлен, что один из крупнейших шведских промышленных концернов оплачивает свои расходы не по безналичному расчету и даже не чеком.

И обратившись к одной из своих подчиненных, шеф бюро регистрации распорядился:

— Гунвур, выпиши квитанцию на оплату наличными за номер семьсот сорок девять. Квитанция на «Шведский атом», сроком… сроком на две недели? — поинтересовался он, обратившись к представителю «Шведского атома».

— Да, на две недели, точно на такой же срок, как и номер для профессора на пятом этаже, — подтвердил тот, доставая бумажник.

Пока фрекен Гунвур Анохель выписывала квитанцию, посетитель, нагнувшись к администратору, доверительным тоном сказал:

— Я вам очень признателен, любезнейший, за услугу. Ведь с номером лично мой недосмотр, я обязан был заказать два апартамента и совершенно не подумал об этом. Как назло, совсем недавно у меня было упущение по службе, и я уверен, на этот раз директор мне бы уже не простил. А я очень дорожу своим местом, наверняка знаете, как трудно в наше время найти хорошее. Вот почему я и плачу наличными, чтобы мой недосмотр не был замечен. Лучше потерять немного денег, чем хорошее место, вы согласны? А первый номер мы оплатим нормально, по безналичному расчету. Только бы второй поляк не пожаловался администрации отеля…

— На что жаловаться? — возмутился шеф бюро. — Номер замечательный, почти ничем не уступает первому, разве что окна выходят не в парк, а на улицу, так что будет немного больше шума, только и всего. Зато повыше, одна панорама чего стоит!

Девушка закончила выписывать квитанцию и подала ее своему начальнику на подпись. Проверив квитанцию, тот подписал ее и шлепнул печать. Мужчина в черном костюме заплатил, сколько требовалось, и не взял сдачи двенадцать крон. Спрятав оплаченную квитанцию в карман, он попрощался и быстро покинул гостиницу.

— Эти двенадцать крон можешь взять себе, Гунвур, — разрешил шеф.

Такая не свойственная ему щедрость была вызвана практическими соображениями: он отнюдь не был уверен, что шустрая девушка не заметила его маневров с купюрой в 50 крон. Если у него рыльце в пушку, то пусть и у этой высокой симпатичной блондинки тоже будет немного пушка на ее симпатичном личике. А двенадцать крон как раз достаточная сумма для того, чтобы не стала болтать о замеченном.

Администратор «Минервы» никому из коллег не сказал об утреннем посетителе. И даже дома жене ни слова о нем не промолвил. А ведь многое в поведении человека, назвавшегося представителем «Шведского атома», вызывало подозрение: и странная, нетипичная форма оплаты счета наличными, и излишняя разговорчивость, и не свойственная шведам расточительность, и, главное, акцент, с которым он говорил. А акцент чувствовался явно, хотя сам шведский подозрительного посетителя был вполне правильным. Но у шведа такого акцента быть не может, а вот у иностранца, проживи он хоть всю жизнь в Швеции, акцент неизбежен.

Впрочем, столь нетипично начавшийся день оказался для администратора отеля «Минерва-палас» очень удачным. Можно сказать, деньги так и сыпались на него. Начиная с первых пятидесяти крон. Ведь тот самый тип, сотрудник, мог запросто позвонить из офиса «Шведского атома» и ему обязательно бы предоставили номер для польского гостя, никаких чаевых платить бы не пришлось.

Или взять дурака австрийца, промышленника из Вены. Ни с того, ни с сего он уперся, чтобы получить номер только на пятом этаже, и ни на каком другом. Шеф бюро регистрации сразу понял, что имеет дело с богатым самодуром, привыкшим удовлетворять все свои прихоти, и чем больше австриец разорялся, тем холоднее и неприступнее становился администратор, заявляя, что на пятом этаже не осталось ни одного свободного номера, хотя это и было неправдой. Пришлось самодуру здорово раскошелиться.

Вспоминая вечером горячий день, администратор вспомнил, что еще с самого утра пришел телекс от какой-то англичанки с просьбой забронировать апартаменты, причем обязательно на пятом этаже. А подошедший в бюро регистрации высокий, красивый немец из ФРГ вдруг тоже потребовал номер только на пятом этаже. Помешались они все на этом пятом этаже, что ли? Немец был намного умнее богатого австрийца, не стал разоряться, доказывать, что, если желает жить на пятом этаже, то так оно и будет. Нет, высокий немец подошел к администратору и спокойно сказал:

— Для меня номер на пятом этаже, а для вас вот эти двадцать марок за услугу.

А двадцать марок это больше двадцати шести крон! Нет, день и в самом деле был удачным. И англичанка, которая заранее забронировала номер на пятом этаже, приехав ближе к вечеру, выложила при оформлении номера десять крон, хотя номер и без того был для нее готов.

А какие изумительные драгоценности привез с собой бразильский ювелир! Гунвур и Мина онемели от восторга, когда бразилец раскрыл обитую внутри бархатом шкатулочку и продемонстрировал сверкающие изумруды в платиновой оправе. Представляю, сколько такая шкатулочка может стоить! Ничего удивительного, что этот чернявый набриолиненный красавчик, не поднимаясь в номер, тут же передал свои сокровища на хранение в совершенно надежный и солидный гостиничный сейф.

В глубине души шеф бюро регистрации отеля «Минерва-палас» должен сознаться, что, как видно, дождь незаслуженных чаевых в этот день заставил его потерять обычную сдержанность и уважительное отношение к проживающим в гостинице, потому что он позволил себе задать бразильцу бестактный вопрос:

— Вы тоже желаете получить номер на пятом этаже?

Бразилец удивился и ответил, что у них в Бразилии пятерка не считается счастливым числом и он отнюдь не настаивает на том, чтобы поселиться непременно на пятом этаже. И поинтересовался, почему его об этом спрашивают. Пришлось выкручиваться и что-то бормотать о пристрастии постоянных клиентов к пятому этажу из-за каких-то не существующих удобств.

Бразилец получил номер на шестом этаже. И не дал ничего на чай. Может, его рассердила бесцеремонность администратора? А может, чаевые он будет разбрасывать после того, как выгодно продаст свои изумруды. Посмотрим.

И тут пришли две телеграммы, одна с верфи в Гетеборге, вторая с какого-то комбината на севере страны. Администратор может поклясться, что раньше эти учереждения никогда не бронировали для своих сотрудников номера в «Минерве-паласе», а тут вдруг попросили. Разумеется, непременно на пятом этаже! Если так и дальше пойдет дело, на пятом скоро действительно не останется ни одного свободного номера, в то время как на остальных образуются зияющие пустоты. Опытный шеф бюро регистрации знал, что гостей следует по возможности, распределять по этажам равномерно, но что поделаешь, если клиенты выражают пожелание поселиться непременно на пятом? Нельзя же не считаться с их желанием. В конце концов они платят за свои удобства.

Ну, и наконец, журналист. Пожалуй, только их братия и может себе такое позволить. Явиться в роскошную гостиницу в таком задрипанном виде! Без багажа! Встрепанный, неряшливо одетый, с жалкой папкой подмышкой! Подумать только, что такой тип отважился явиться в отель «Минерва-палас»! Еще ни один журналист ни разу не осквернил своим проживанием отель «Минерву-палас», а этот… Явился и прямо к нему, администратору. Ни слова не говоря, бесцеремонно схватил лежащий перед администратором список зарегистрированных сегодня постояльцев и принялся его изучать. Шеф не решился вырвать список из рук нахального гостя, не зная еще, с кем имеет дело. Случалось, в отель заявлялись очень богатые и славные гости, одетые еще похлеще этого журналиста. У богатых свои фанаберии, приходится с ними считаться. Иногда мультимиллионеры выглядят, как нищие.

А этот бумагомарака, узнав, кто сегодня прибыл в гостиницу и где поселился, заявляет:

— Мне номер на пятом этаже, рядом вот с этим австрийцем.

И объясняет, что он репортер из провинции, из Мальмё. Добро бы из знаменитой «Сюдсвенска Дагбладет», а то из какой-то вечерки, о ней администратор и не слыхал. Разозленный наглостью провинциального писаки, администратор уже хотел сплавить нахала, заявив, что все номера в гостинице забронированы для постоянных клиентов, да вовремя заметил знаки, которые подавала ему Гунвур. Золото, а не девушка! Хорошо иметь таких помощников и давать им иногда подзаработать. Иначе Гунвур, как пить дать, промолчала бы и не информировала своего шефа, что этот оборванец сам «король репортеров»… как его там, ну, в общем, известный на всю Европу своими фельетонами. Такому лучше на перо не попадаться! Напишет гадости о гостинице, осрамит на всю Европу. И для «Минервы» убытки, и для него, шефа бюро регистрации, неприятности. Вылетит с работы в два счета, а, главное, не смотря на свой опыт и квалификацию его уже не возьмут ни в одну приличную гостиницу.

А, вспомнил, этого журналиста зовут Свен Бреман. Ведь не раз встречал он эту фамилию, просматривая газеты. Искрометные материалы Бремана, опубликованные в провинциальной вечерке, перепечатывала потом вся шведская пресса. И он, шеф бюро регистрации, не прореагировал на звук такого знаменитого имени! Позор! Хотя, с другой стороны, раз ты «король», то и одевайся соответственно, и подъезжай к отелю на машине лучшей марки!

Интересно, зачем этот «король» заявился в Стокгольм? Говорят, у него потрясающий нюх на сенсации. Не иначе, в Стокгольме что-то готовится. А почему он пожелал поселиться непременно в фешенебельном отеле «Минерва-палас»?

Впрочем, были сегодня и неприятности. Непонятно, как Мина могла совершить такую непростительную ошибку. Пришлось предупредить девушку, что в случае повторения подобного придется сделать соответствующие выводы. Такого еще не случалось в его смене: ошибиться и выдать постояльцу не тот ключ! Шеф и слушать не хотел оправданий девушки, со слезами заверявшей, что она не виновата.

А дело было вот в чем. Получив ключ от своего номера, вновь прибывший постоялец, как раз тот самый высокий западный немец, отправился к себе на лифте на пятый этаж в сопровождении боя, который нес чемоданы. Бой потом еще издали показал Гунвур монету в пять крон — щедрые чаевые. Они, впрочем, ожидались. На одном из чемоданов красивого немца портье какой-то гостиницы поставил незаметный условный знак, означающий, что хозяин чемодана щедр на чаевые. Через полчаса немец спустился в бар, оставив ключ, как и положено, в регистратуре. Мина повесила его на номере 517. Когда через час немец снова попросил ключ, Мина по ошибке выдала ему ключ от номера 527. Немец взял ключ, не заметив, что не от его номера, сел в лифт, приехал на пятый этаж и только там убедился, что ключ не тот. Не подходит к замку в дверях его номера. Пришлось гостю спускаться еще раз вниз. Тут выяснилось недоразумение. Шефу регистратуры пришлось извиняться перед немцем и заверять его, что подобного рода ошибка больше не повторится.

Мина со слезами на глазах уверяла потом, что немец четко сказал: «Пожалуйста ключ от номера пятьсот двадцать семь», поэтому она и дала ему тот ключ. Но даже если так и было дело, вина девушки не становится от этого меньше. Гость имеет право забыть номер своей комнаты, имеет право ошибиться. Он платит за номер. А служащим отеля платят за то, чтобы они все запоминали и не ошибались. Служащий бюро регистрации обязан запомнить и лицо вновь прибывшего гостя, и номер, в котором тот проживает. А те, которые не способны на это, могут поискать себе другую работу. В отеле «Минерва-палас» им не место.

Впрочем, следует отдать должное немцу, тот не стал раздувать дело, а постарался обратить все в шутку, вовсе не «качал права», а напротив, всячески защищал девушку и даже предположил, что это он сам ошибся, назвав другой номер. Ведь его английский язык оставляет желать лучшего, он очень напоминает сленг, на котором говорят некоторые американцы из Техаса или Нью-Мехико. И все равно, администратор отеля виновной в инциденте считает только сотрудницу бюро, и никого другого.

Счастье еще, что эта нерасторопная Мина дала немцу ключ от еще не занятого номера, так как № 527 «Шведский атом» забронировал для польского профессора, а тот еще не приехал. Представляете, какой скандал мог бы подняться, толкнись немец в занятый номер!

А этот немец и в самом деле, похоже, неплохой человек, или действительно назвал неправильный номер, во всяком случае он прислал Мине чудесную красную розу, причем конец ее длинного стебля был обернут не серебряной фольгой, а банкнотой в 10 крон. Розу вручил бой. Если даже Мина и понравилась немцу, у него все равно ничего не выйдет, ибо Мина хорошо знает: даже за самый невинный флирт сотрудница отеля сразу же вылетит с работы. В этом отношении администрация очень сурова. Впрочем, такие порядки заведены во всех гостиницах с хорошей репутацией. Известно, что влюбленная девушка выболтает возлюбленному все на свете, в том числе и производственные секреты, а ведь он может быть агентом конкурирующей фирмы.

Польские ученые приехали на следующий день. Сотрудник из «Шведского атома» встретил их в аэропорту и привез в отель. Один из поляков был пожилым мужчиной небольшого роста, довольно полным, седовласым, солидным. Ну, типичный профессор. Второй был еще совсем молодым, тридцати лет с небольшим, высоким и красивым.

Шеф бюро регистрации «Минервы-паласа» счел своим долгом лично приветствовать почтенных гостей, о которых такую заботу проявила столь солидная и уважаемая фирма, как «Шведский атом». Согнувшись в полупоклоне перед старшим из поляков, он произнес по-английски:

— Я счастлив приветствовать знаменитого польского ученого и от имени руководства отелем благодарю за честь, которую вы оказали нам, избрав местом проживания наш отель.

Польский ученый ответил ему несколько принужденной улыбкой.

Администратор приветствовал и второго из поляков, однако это уже не был тот самый поклон — о, нет! Опытный работник гостиничного сервиса прекрасно понимал разницу между ученым с мировым именем и его ассистентом.

Достав из карманов темно-зеленые книжечки с белым орлом на обложке, поляки подали их администратору, но тот даже не взглянул на них, заявив:

— У нас в Швеции не требуют документов при регистрации. Попрошу лишь в удобное для вас время самим вписать свои фамилии в книгу регистрации проживающих в нашем отеле. Книга находится у фрекен Мины.

Услышав свое имя, девушка послала вновь прибывшим самую очаровательную из своих улыбок. Поляки подошли к ней и в большую книгу в кожаном переплете вписали свои, столь трудные для шведов фамилии.

Затем шеф бюро регистрации направил почтенного профессора в забронированный для него № 527 на пятом этаже, а молодому поляку сообщил, что тот займет номер на седьмом этаже. Профессор был явно удивлен тем, что жить они будут в разных номерах. Удивлен был и сопровождающий польских гостей сотрудник «Шведского атома» и даже сделал попытку воспротивиться этому. Не на того напали! Многоопытный ас гостиничного сервиса с такой уверенностью в своей правоте, так аргументированно объяснил все преимущества проживания в отдельных номерах, так расписал комфортабельность каждого из них, что его собеседники не нашли ни слова возражения. Старый профессор только махнул рукой и поспешил за боем, который уже поволок его чемодан к лифту. А молодой поляк был явно обрадован столь приятным сюрпризом, и когда за его шефом закрылись дверцы лифта, позволил себе громко рассмеяться. Явно заинтересовавшись симпатичными сотрудницами из бюро обслуживания, он пока де спешил подняться в номер, завязав с девушками какой-то разговор. Потом он тоже отправился к себе.

Тем временем сопровождающий их представитель «Шведского атома» оформил в дирекции отеля некоторые документы, благодаря которым польские гости смогут питаться в ресторане отеля, а также пользоваться услугами бара и гостиничного кафе без оплаты наличными. Им достаточно будет лишь подписывать счета, которые затем будут оплачены «Шведским атомом».

Подождав, пока его подопечные поляки умоются и переоденутся после дороги, этот же представитель «Шведского атома» повел их обедать в ресторан отеля «Минерва-палас». После обеда (разумеется, прекрасного, других в «Минерве» не бывает) вся троица в благодушном настроении отправилась побродить по городу. Когда они не торопясь проходили через холл гостиницы, молодой поляк, извинившись перед спутниками, покинул их на минутку и, подойдя к шефу бюро регистрации, горячо поблагодарил того за предоставление ему отдельного комфортабельного номера, причем банкнота в 20 крон сменила при этом своего хозяина. Администратор был немало удивлен, но не сопротивлялся, а престиж некой страны, лежащей по ту сторону Балтийского моря, в глазах шведа значительно вырос.

С прогулки поляки вернулись поздно. Профессор был явно утомлен, поэтому поднялся к себе в номер и больше не показывался, зато молодой поляк спустился со своего седьмого очень быстро и прошел через холл в бар. Опытный администратор подумал, что от этого ученого вряд ли будет большая польза польской атомистике, а «Шведский атом» впустую потратит свои денежки. Ну что ж, зато несомненна выгода для отеля. Опыт подсказывал шведу, что этот молодой красавец подпишет не один счет.

Психолог-администратор не ошибся. Когда, сдав смену, перед уходом домой он на минутку заглянул в бар, чтобы выпить свою дежурную кружку пива, поляк еще был там. В великолепном настроении он сидел на высоком табурете за стойкой бара рядом с какой-то ослепительной блондинкой. Разговаривая и смеясь, они тянули через соломинки радужную смесь из высоких бокалов. Администратор даже содрогнулся, подумав о том, сколько может стоить это разноцветное свинство. Платить, конечно, придется не молодому иностранцу, а почтенному «Шведскому атому». «Хорошо еще, — подумал шеф бюро регистрации, — что „Шведский атом“ не обязан оплачивать другие расходы этого иностранного шалопая».

Раздумывая об этих вещах и неторопливо попивая свое пиво, администратор заметил, что рядом с молодой парой, у стойки бара сидит «король репортеров», Свен Бреман. Тот даже не счел нужным переодеться. Зачем? Для такого рода господ не существует никаких правил приличия. Не умеют они вести себя как положено в отелях класса «Минерва-палас». На репортере был тот же старый, потрепанный костюм, который он не счел нужным ни почистить, ни погладить. Зато вон как непринужденно держится, будто и вправду король! И уже успел познакомиться и с молодым польским ученым, и с его ослепительной спутницей.

Глава IV

Первые рапорты

Через несколько дней в Варшаве полковник Могайский внимательно знакомился с только что полученным рапортом из Стокгольма. Рапорт был деловой и содержал исчерпывающую информацию.

Михал Выганович в подробностях описал парижскую встречу с бразильским ювелиром и все остальное, что должен был сделать в Париже. Гример-парикмахер из парижской «конторы» контрразведки не подвел — поляк и бразилец оказались похожими, как братья-близнецы. После «случайной» встречи двух мужчин на скамейке в Люксембургском саду, после еще нескольких дополнительных встреч их уже никто не мог различить — ни портье и горничные в гостиницах, ни сотрудники крупных ювелирных фирм. Убедившись, что все в порядке, капитан вылетел в Стокгольм.

Далее в рапорте говорилось:

«В отеле „Минерва-палас“ поселиться не составило никакого труда и все сошло гладко, но должен отметить, что заведующий бюро регистрации попытался проверить меня, задав провокационный вопрос, не желаю ли я получить номер на пятом этаже. Я, конечно, не дурак, сообразил, что к чему, и отказался, попросив номер этажом выше. Занимаемый мною номер находится над одной из комнат апартамента польского профессора. Вы, разумеется, догадываетесь, это не случайность. Благодаря небольшому приспособлению, напоминающему перископ, я могу со своего балкона видеть то, что происходит в спальне профессора Яблоновского. И знаете, я установил одно весьма удобное для нас обстоятельство, а именно: свой драгоценный портфель он решил хранить именно в спальне. Я видел, как перед уходом из номера Роман Яблоновский защелкивает браслет на ножке массивного кресла, а сам портфель кладет на его сиденье. Разумеется, целесообразнее было бы прикрепить портфель к трубе центрального отопления, но такового, увы, нет в „Минерве“, там самое современное, потолочное отопление.

Для меня явилось неожиданностью то обстоятельство, — продолжал капитан, — что профессор и его ассистент поселились в разных номерах. Не знаю причины, ведь в спальне профессора — две кровати. Но факт остается фактом, молодой ассистент профессора занимает номер на седьмом этаже. Вы понимаете, товарищ полковник, что данное обстоятельство весьма затрудняет слежку за нашими подопечными. Поневоле пришлось ограничиться одним из них, и я выбрал профессора с его портфелем. И должен признать, особых хлопот профессор мне не доставляет. Распорядок дня у него, как правило, один и тот же: первую половину дня он проводит в „Шведском атоме“, затем возвращается в гостиницу, обедает, а после обеда работает у себя в апартаментах — что-то пишет или читает, делает выписки. В город выходит редко. После ужина ложится спать.

Увы, его помощник ведет себя совсем по-другому. Думаю, посылая в ответственную загранкомандировку такого типа, наши не проявили должной бдительности. Слишком он молод и легкомыслен для ответственного дела. Вынужденный вместе с профессором первую половину дня работать у шведских атомщиков, он затем пускается во все тяжкие. Вторую половину дня проводит в городе, неизвестно где шляется, вечера же и добрую часть ночи просиживает в ресторане и баре гостиницы, благо за съеденное и выпитое платит не он, а пригласившие наших ученых шведы. Профессор Яблоновский весьма умеренно пользуется этой привилегией, зато его безответственный ассистент кутит напропалую, словно с цепи сорвался! И добро бы платил только за себя! Вокруг него так и кишат неизвестно откуда появившиеся дружки и подружки. Без особого труда мне удалось установить, что уже две женщины нанесли ему визит в номер, причем покинули его лишь к утру.

Ключи от номеров моих подопечных я раздобыл очень легко. Первым делом я ознакомился с конструкцией замков в отеле и выяснил, что это шариковые замки с защелкой типа Yale шведского производства. Известно, что у каждого из таких замков есть номер. Комбинаций защелок могут быть десятки и сотни тысяч, но на практике фабрики, производящие такие замки, используют несколько типов, обозначая каждый из них определенным номером, чтобы в случае необходимости можно было подобрать соответствующий ключ. Я установил, что номер замка в моей двери соответствует номеру моей комнаты. С помощью коллекции изумрудов мне как-то удалось на продолжительное время отвлечь внимание горничной и хорошенько рассмотреть связку ее ключей. Я оказался прав, для удобства администрации гостиницы во все двери вставлены замки, комбинации запоров которых составлены в соответствии с нумерацией комнат. Своим открытием я поделился со связным, и не знаю, уж как это ему удалось, но уже на следующий день он принес мне необходимые ключи. Проверил — они просто идеально подходят к замкам в дверях номеров моих подопечных.

В апартаменты профессора я не заходил, не было необходимости, я и без этого имею возможность наблюдать за тем, что там происходит. Зато счел полезным бросить взгляд на жилье молодого помощника профессора, и когда оба поляка находились в „Шведском атоме“, а горничные не крутились на этаже, я рискнул посетить № 749. В номере мною не было обнаружено никаких документов, никаких научных записей, да что там — простой книжки там не оказалось! Зато полно всевозможных, преимущественно датских иллюстрированных журналов, которые принято называть коротко и выразительно — порно, а также открыток подобного характера. Очень богатая коллекция! Номер пропитался удушливым запахом дамских духов, в ванной на подзеркальнике стояла забытая губная помада.

В гостинице полно иностранцев. Пожалуй, их больше, чем шведов, ибо отель „Минерва-палас“ рассчитан прежде всего на богатых иностранных туристов. Больше всего американцев и англичан. Пока я не заметил, чтобы около профессора крутился кто-нибудь подозрительный, чего не скажешь о его помощнике. Но об этом я уже писал, и ваше дело, товарищ полковник, сделать соответствующие выводы и сообщить кому следует.

Но вот следующее обстоятельство не может не вызывать подозрений. В отличие от остальных этажей, пятый занят до последнего номера, что очень напоминает мне наши варшавские гостиницы. Именно пятый, на остальных этажах много номеров свободных.

Настораживает и следующий факт: как мне удалось установить, минимум десять постояльцев прибыло в отель или накануне, или в день приезда польских ученых. Среди них немец из ФРГ, несколько шведов, очень красивая англичанка, две французские супружеские пары, австриец, два итальянца, два израильских дипломата (во всяком случае, они утверждают, что дипломаты) и шведский журналист. Этот, похоже, настоящий, уж больно он неряшлив и бесцеремонен. И как его впустили в фешенебельный отель? Все вышеупомянутые иностранцы у меня на особом счету. Придется присматривать за ними.

И в ресторане, и в холле отеля полным-полно молодых и красивых женщин, в броской и модной одежде. Некоторые из них пытались заигрывать с профессором, но успеха не добились. Заигрывать с его молодым помощником нет необходимости, он сам напропалую пристает ко всем мало-мальски симпатичным.

Посоветовавшись с моим связным, я решил, что мне стоит иметь при себе оружие. И еще я взял напрокат машину. Она может пригодиться мне в любую минуту, да и не пристало богатому бразильскому ювелиру обходиться без собственной машины. Не может же он, в самом деле, ходить пешком или без конца пользоваться такси! В соответствии с инструкциями дона Перейры я каждый день наношу визиты своим собратьям-ювелирам, и должен похвастать, кое-кого удалось заинтересовать моей коллекцией изумрудов. Правда, цену, которую я запрашиваю, пока никто не дает, зато появляется возможность тянуть с этим делом. Выполняя ваше пожелание, в гостинице я уже продемонстрировал свои изумруды кому только мог…»

Следующие строки капитана Выгановича свидетельствуют не столько о врожденной скромности и бережливости молодого человека, сколько о его предусмотрительности и знании порядков, царящих в бухгалтерии своего ведомства:

«Прошу учесть, что в интересах дела я вынужден был поселиться в одном из самых дорогих шведских отелей, где мне приходится играть роль богатого ювелира. В баре „Минервы-паласа“ один коктейль стоит столько же, во сколько в самом роскошном варшавском ресторане обойдется ужин на три персоны. В силу вышеизложенного мои расходы во много раз превышают обычные суточные для наших командировочных. А что касается агентов шведской контрразведки или политической полиции, которые должны были бы проявить заботу о наших ученых, то никого похожего на таковых я не приметил в ближайшем окружении наших ядерщиков. Зато постоянно крутится около них шустрый шведский журналист, о котором я уже писал. Он подружился со Станиславом Малиновским, и через него вышел на профессора. И в моем номере побывал, ознакомился с моей коллекцией. В общем, как охотничий пес, вынюхивает дичь. Меня выпытывал, где именно в Бразилии найдены такие камни, расспрашивал о тонкостях их огранки, даже пытался заговорить со мной по-португальски. К счастью, в португальском я намного сильнее его, так что экзамен выдержал. В свою очередь я попросил связного проверить личность журналиста, и тот заверил меня, что Свен Бреман и в самом деле очень известный в Швеции журналист, работает в газете в Мальмё и вряд ли связан с контрразведкой Швеции или разведывательными службами других государств. Но ведет себя этот репортер так, будто на собственный страх и риск распутывает какое-то сложное дело. А может, просто чует сенсации?»

Полковник Могайский три раза перечитал рапорт подчиненного. Затем с улыбкой вложил его в папку и запер в сейф. В тот же день в Швецию была послана шифровка, в которой капитана Выгановича благодарили за полученные сведения, но предупреждали, что его миссия еще, собственно, и не начиналась. Капитану напоминали о необходимости постоянно проявлять заботу о безопасности профессора и его портфеля и успокоили в отношении расходов на представительство. Капитану вменялось в обязанность продолжать переговоры со стокгольмскими ювелирами, понемногу снижая первоначальную цену изумрудов, чтобы их не отпугнула непреклонность бразильца и чтобы в их сердцах постепенно крепла уверенность, что в конце концов когда-нибудь им удастся сломить упрямство бразильского коллеги.

Почти в это же самое время полученный из Стокгольма рапорт читал в Пуллахе пожилой краснолицый полковник с коротко остриженными седыми волосами. Агент докладывал, что благополучно прибыл в Стокгольм и поселился в отеле «Минерва-палас». Номер, правда, с трудом, удалось получить на том же этаже, где проживает польский профессор.

«Первое, что я сделал, — сообщал агент разведслужбы ФРГ, — это разделил поляков. Чрезвычайно трудно было бы выполнить стоящую передо мной задачу, если бы оба польских ученых проживали вместе, как это было первоначально задумано. К счастью, с помощью людей, на которых я вышел благодаря полученным от вас указаниям, герр полковник, удалось провернуть операцию, завершившуюся полным успехом. Наш агент, столь успешно сыгравший роль сотрудника „Шведского атома“, достоин поощрения, если мне разрешено будет посоветовать. Правда, пришлось немного потратиться.»

Далее следовало скрупулезное перечисление дополнительных расходов на подкуп сотрудников отеля «Минерва-палас». Полковник скривился, но завизировал. И читал дальше:

«Профессор не расстается со своим портфелем, который браслетом защелкивается на руке, так что вырвать портфель из рук практически невозможно. Следовательно, этот способ похищения портфеля следует исключить, равно как и кражу портфеля во время подстроенной автокатастрофы. Остается одно — выкрасть портфель из номера профессора во время отсутствия последнего. Дело в том, что с портфелем профессор не расстается лишь тогда, когда отправляется на работу в „Шведский атом“. В ресторан же он ходит без него, и когда изредка выходит в город, то тоже оставляет портфель в номере.

Номера в отеле запираются на сложные защелкивающиеся замки. Прошу прислать специальные электромагнитные отмычки, отпирающие такие замки. Сообщаю название фирмы-производителя замков и модификацию, принятую в „Минерве-паласе“, это поможет в подборке отмычек.

В гостинице много приезжих, и пока трудно сказать о них что-либо определенное. Но убежден, среди них и сотрудники шведской политической полиции, и агенты польской контрразведки, и наверняка кое-кто из конкурирующих фирм. Много красивых женщин, и некоторые из них явно проявляют интерес к полякам. Старый профессор не поддается на заигрывания дамочек, чего не скажешь о его молодом помощнике. Мы подсунули ему одну из наших сотрудниц. Она доложила, что поляк охотно занимается амурами, а в его номере полно журналов и открыток вполне определенного содержания, но нет интересующих нас бумаг. Этот поляк жаловался нашей агентке, что старый профессор не доверяет ему, все старается делать сам, не допускает его ни к каким секретам и ни на миг не передает ему свой портфель, как будто это его личная собственность. Похоже, правду сказал, ибо даже внешнее наблюдение подтверждает, что отношения между двумя польскими ядерщиками весьма прохладные.

В связи с вышеизложенным высказываю предположение: молодой поляк никакой не ученый, а просто агент соответствующих спецслужб, направленный для охраны профессора и его портфеля, причем агент, которому профессор не доверяет.

И еще одно наблюдение: похоже, молодой человек впервые оказался в одной из стран Запада и сильно ошарашен всем увиденным. Не исключено, это обстоятельство может быть нами использовано. Надо все как следует продумать, сейчас ограничусь просто констатацией факта. Жду инструкций на сей счет. Пока же помощника профессора мы решили не разрабатывать, поскольку лицо это интереса для нас не представляет и вряд ли будет препятствием в работе.

Из гостей отеля „Минерва-палас“ наибольшее подозрение вызывает некий шведский журналист. Он постоянно вертится вокруг поляков и проявляет нездоровый интерес ко всем проживающим на пятом этаже. Должен заметить, что подозрительным мне кажется и немец, проживающий на том же этаже. Правда, у него паспорт ФРГ, но прошу проверить, не является ли он часом из „братского“ ведомства ГДР? Проверьте также двух граждан Израиля, которые выдают себя за дипломатов. Если мои подозрения подтвердятся, прошу инструкции относительно того, как с ними поступить. Если придется ликвидировать — сделаю, хотя это будет нелегко.

Увы, подтверждается ваше предположение, герр оберст, о том, что проникнуть в „Шведский атом“ невозможно. Его сотрудники проходят долгий и тщательным отбор, и за короткое время завербовать кого-либо из них или просто получить сведения о проданной полякам лицензии представляется практически невозможным.

По получении отмычек, упомянутых мною в начале рапорта, я попробую установить в апартаментах профессора микрофоны для подслушивания — один в салоне, один в спальне, однако не думаю, что от них будет много пользы, ибо ни ассистент профессора, ни сотрудники „Шведского атома“ ни разу не были в этом номере. На основании информации, полученной от горничной пятого этажа, в номере профессора много разных книг по специальности, а сам профессор занимается тем, что либо читает, либо делает выписки из книг или что-то записывает в свои блокноты. Та же горничная рассказала, что интересующий нас портфель профессор забирает с собой только в первой половине дня, все же остальное время профессор оставляет его в спальне, защелкнув браслет на ножке массивного кресла. Остальная информация, полученная от этой горничной, касается других лиц, проживающих на одном этаже с профессором, и не представляет для нас особого интереса. Зато ценные сведения удалось получить нашей сотруднице, установившей контакт с помощником профессора. Она узнала от него, что пока шведы знакомят профессора с второстепенными особенностями их метода производства урана, а о катализаторе еще не было и речи. Во всяком случае, так сказал профессор своему ассистенту. Считаю, что наша сотрудница за свой самоотверженный и тяжкий труд достойна получить особое вознаграждение, о чем и осмеливаюсь упомянуть. И еще раз напоминаю об электромагнитных отмычках, поскольку без них не отпереть замков в гостинице.

Я имел возможность вблизи рассмотреть портфель профессора, войдя вместе с ним в лифт. Кроме застегивающегося на руке браслете и, возможно, внутреннего защитного покрытия, портфель производит впечатление самого обычного, из тех, что продаются в каждом магазине. Замки, например, самые простейшие, что запираются поворотом ключика. Думаю, открыть их не составит труда.»

Внимательно изучив рапорт, господин полковник остался очень довольным. Нет, не ошибся он в выборе агента. Рапорт доказывает, что на этого добросовестного и предприимчивого человека можно положиться. Первую часть задания он выполнил хорошо, есть все основания надеяться, что справится и со второй, — добудет секрет химического состава катализатора и способ его производства. Это будет нечто большее, чем просто удача разведки, это будет прямой путь к производству в ФРГ дешевой атомной бомбы, и, что за этим следует, производству его, полковника, в генералы, разумеется, с перечислением кругленькой суммы на его счет. Конечно, майор тоже не будет забыт, он получит соответствующее вознаграждение, но все лавры по праву достанутся главному организатору славной операции.

Вдохновленный столь приятными перспективами, герр оберст дал несколько распоряжений. Его стокгольмский агент мог быть довольным: в самое ближайшее время требуемые отмычки будут высланы.

* * *

В большом здании ЦРУ в Лэнгли мужчина со шрамом на лбу тоже изучал донесения своего агента в Стокгольме.

И следует отметить, рапорты американского шпиона были проникнуты не меньшим оптимизмом, чем у его коллег.

Джек подробно описывал польских ученых-ядерщиков и номера, занимаемые ими в отеле «Минерва-палас». Говорилось в рапорте и о портфеле, браслете с цепочкой и массивном кресле в спальне. Похоже, горничная с пятого этажа рассказывала об этом всем желающим, разумеется, за некоторое вознаграждение, благодаря которому ее заработки в последнее время значительно увеличились.

Далее Джек писал:

«Главным камнем преткновения для меня стала девушка, которой вы независимо от меня поручили войти в контакт с поляками. Каждый день и в ресторане, и в баре отеля „Минерва-палас“ крутится не менее пяти девиц с Нефертити на шее. Спятить можно! Интересно, какой кретин выдумал этот опознавательный знак, который можно купить в любом киоске?»

— Джек всегда отличался несдержанностью в выражениях, — недовольно пробурчал его шеф, дойдя до этих слов. Он лично очень гордился, что придумал такой опознавательный знак. А этот щенок осмеливается его критиковать!

«Возможно, я ошибаюсь, но наиболее вероятной кандидатурой моей союзницы мне представляется некая англичанка, прибывшая в гостиницу в тот же день, что и я, то есть накануне приезда поляков, и поселившаяся на пятом этаже. Очень эффектная блондинка! И она не пыталась войти в контакт с помощником профессора, который явно заинтересовался ею, а ненавязчиво старается познакомиться с самим профессором, и делает на этом пути определенные успехи. Спугнуть ее? Жду инструкций.

Что же касается молодого поляка, то ему совсем нетрудно подсунуть герл. Это бабник, каких поискать! Я не спускаю с него глаз, и мне удалось установить, что на одни порнографические журналы и открытки он потратил уже не меньше ста крон. Пришлось и мне войти в расходы, покупая их вместе с ним, чтобы не вызвать подозрения. Так вот, наглядевшись на фото и несколько подковавшись, поляк отправился в бар и ближе к ночи затащил в себе в номер одну из гостиничных девиц. Девица вполне, вполне, но без Нефертити. И думаю, это не подсадная утка конкурирующей фирмы, потому как на следующий день поляк на нее уже ноль внимания. Нацелился на другую. Нашу агентку он так легко бы не сплавил, да и не живет эта девица в „Минерве“.

Ключ от апартаментов профессора я раздобыл в первый же день, без всякого труда. Сделал это очень просто: в бюро обслуживания, будто по ошибке, вместо своего попросил ключ от номера 527 (у меня № 517). Разумеется, обнаружив ошибку, я тут же вернулся в бюро обслуживания и отдал ключ, но нескольких минут мне хватило для того, чтобы сделать слепки, по которым затем были изготовлены ключи. Так что теперь я жду лишь удобного случая, чтобы проникнуть в апартаменты профессора. Думаю, пока я там ничего интересного не обнаружу, это будет лишь генеральной репетицией. Да еще, пожалуй, установлю там небольшое подслушивающее устройство, может, чего и подслушаю…

В приложении к рапорту посылаю набор фотографий профессорского портфельчика. Пусть наши умельцы помозгуют, не таит ли портфельчик каких сюрпризов. Уж очень невинно он выглядит, особенно замки — совсем простенькие, ногтем откроешь. Вряд ли поляки такие простаки. Если на основании фотографий ничего нельзя сказать, пришлите какой-никакой аппаратик, который это поможет мне выяснить, а еще лучше — умельца. Ох, чует мое сердце, что-то тут не то, как раз вляпаешься.

Чертовски мешает мне в работе один шведский журналист. Придавить его ничего не стоит, хилый и невзрачный, совсем на шведа не похож, да ведь не придавишь, а, путается, паскуда, под ногами. Один боковой — и приземлился бы шведишка на другом конце Стокгольма! Так вот, этот Свен Бреман сует нос, куда ни попадя. Не успел я вставить ключ в замок двери, а паршивец тут как тут, вырос, как из-под земли. Не поручусь, что мерзавец меня не сфотографировал. Считаю, что этому любознательному писаке не помешает недельку-другую провести в одной из больниц Стокгольма, ведь они славятся во всем мире. Посодействуйте…»

ЦРУ действует оперативно. На третий день после отправки рапорта Джек получил набор отличных инструментов, которые справились бы и с сейфами Национального Шведского банка. В короткой сопроводиловке сообщалось, что, по мнению умельцев, некоторые детали «портфельчика» изготовлены из различных металлов, и он обладает собственным магнитным полем. Радиоактивных материалов не содержит. Замки чрезвычайно сложны, пока их не удалось понять. Могут быть и другие сюрпризы, поэтому с «портфельчиком» следует обращаться не менее осторожно, чем с разминированием неизвестного взрывного устройства.

Относительно кретина, который выдумал дурацкий опознавательный знак в виде висюльки с изображением Нефертити, Джек не получил никаких разъяснений. И относительно красивой блондинки, которая всячески старается выйти на контакт с польским профессором, тоже не поступило никаких указаний. Джек так и не понял, является ли она агентом ЦРУ или, наоборот, ее следует спугнуть. Что же касается шведского журналиста, то центр пообещал принять меры.

* * *

Редакция «Квельспостен» в Мальмё пока не получала никаких материалов от своего лучшего корреспондента. Главный редактор уже начал сердиться. Наконец пришло краткое сообщение. «Король репортеров» сообщал:

«Назревает сенсация, какой еще не видел мир. Это обещаю вам я, Свен Бреман. Немного терпения.»

Глава V

Маргарет

В рапорте начальству капитан Выганович правдиво изложил факты. Другое дело, что он сказал не всю правду.

В рапорте было сказано, что ему, Михалу Выгановичу, удалось отвлечь внимание горничной бразильскими изумрудами и в ее связке ключей хорошенько рассмотреть ключ от апартаментов профессора. А вот о том, как это происходило, капитан промолчал.

Получив номер в гостинице, Диего де Перейра сразу же занялся делом. Он внимательно изучил расположение номеров в коридоре своего этажа, правильно полагая, что этажом ниже оно будет таким же. Осваивая коридор, он заметил распахнутые настежь двери одного из номеров. Стройная, симпатичная горничная в фартучке наводила там порядок.

Капитан Выганович был приятно удивлен. Дело в том, что он уже успел заметить одну закономерность — горничные отеля «Минерва-палас» были уже немолодыми женщинами, эта же представляла собой счастливое исключение. Молодая очаровательная девушка, которую еще очаровательней делали элегантное темно-синее форменное платье и белый накрахмаленный фартучек, не могла не обратить на себя внимание молодого человека. Под каким-то предлогом он зашел в номер. Так они познакомились.

Зайдя на следующий день в номер капитана, чтобы навести там порядок, девушка была удивлена, обнаружив в номере хозяина. Она была уверена, объясняла смущенная горничная, что постоялец уже ушел, в противном случае ни за что не позволила бы себе его побеспокоить. Правилами отеля это было строжайше запрещено. Здесь все подчинялось удобствам гостей.

Подстроивший эту нечаянную встречу Михал Выганович предпринял все, чтобы закрепить знакомство. Он показал девушке свои драгоценности, предложил выпить рюмочку коньяку. От коньяка девушка отказалась, драгоценности же заинтересовали ее не на шутку. А вот пить на службе им строго запрещено. Может быть, в таком случае встретимся после работы? — предложил бразилец. Нет, это тоже запрещено правилами внутреннего распорядка отеля. В голосе, которым девушка это произносила, явно чувствовалось сожаление. Похоже, знойный брюнет ей понравился. Во всяком случае, до того, как ей удалось выпроводить бразильца в коридор, чтобы не мешал убираться в номере, тот успел не только ознакомиться с ключами горничной, но и прийти к выводу, что с девушкой следует продолжать знакомство не только в интересах службы.

На следующее утро Диего де Перейра подъехал к отелю «Минерва-палас» на только что взятом на прокат автомобиле. Рядом с ним припарковалось спортивное «вольво». К изумлению капитана, из машины вышел не кто иной, как уже знакомая ему горничная, которую он, впрочем, не сразу узнал, столь элегантно она была одета. На сей раз ее удалось уговорить зайти на минутку в близлежащее кафе. За бокалом коктейля офицер контрразведки попытался выяснить непонятные ему вещи.

— Ничего не понимаю. Как совместить скромную должность с дорогой автомашиной? Я уже не говорю, что с такой внешностью пойти в горничные… Недаром, видно, говорят — в Швеции самый высокий в мире жизненный уровень?

Оказалось, родители девушки являются владельцами крупной гостиницы в Гетеборге. По окончании средней школы их единственной дочерью они направили ее на двухлетнюю практику в один из самых фешенебельных отелей Швеции. В стокгольмском отеле «Минерва-палас» Маргарет изучит постановку гостиничного дела, а для этого ей надо познакомиться со всеми его тонкостями. Вот почему ей разрешили на некоторое время стать горничной на этаже, хотя строгими правилами «Минервы» предусмотрено нанимать в горничные лишь немолодых женщин.

— Одним своим видом горничная должна пресечь в зародыше все попытки с ней пофлиртовать, — смеясь пояснила девушка. — Ей грозит немедленное увольнение, например, за то, что она примет приглашение гостя выпить с ним коктейль в баре. — И девушка с удовольствием потянула через соломинку зеленую жидкость из своего бокала.

— Но ведь это же гостиница, а не монастырь! — возмутился бразилец.

— Разумеется. Вот гости и пользуются ее благами, а обслуживающему персоналу все это запрещено. Впрочем, такие порядки заведены не только в «Минерве», но во всяком уважающем себя отеле. То же самое и в нашей гостинице в Гетеборге.

— А после работы?

— После работы обслуживающий персонал может делать, что хочет, это его право. Но девушкам запрещается водить знакомство с постояльцами гостиницы и в нерабочее время.

Интересный разговор пришлось заканчивать, так как девушка торопилась на работу. Дальновидный капитан не стал задавать вопросов об интересующих его постояльцах гостиницы, успеется, но зато узнал, что горничную-практикантку зовут Маргарет. Узнал он также и еще одну очень важную вещь, а именно: нравы в Швеции гораздо более строгие, чем это представляется иностранцам, которые судят по шведским фильмам и иллюстрированным журналам, продаваемым во всех киосках.

Перед расставаньем Михал Выгановский вновь пригласил Маргарет заглянуть к нему в номер, чтобы выпить рюмочку коньяка, и вновь получил отказ.

Молодой человек думал о девушке до поздней ночи, когда долго ворочался в постели и никак не мог уснуть. В Стокгольме в июне месяце тоже есть свои белые ночи. Ночи, как таковой, не бывает, лишь между одиннадцатью вечера и двумя часами ночи над городом сгущается темнота. Темнота весьма относительная, ибо в два часа ночи без труда можно на улице читать газету. Такие белые ночи обычно плохо переносятся не привычными к ним иностранцами.

Вот и Михал Выгановский лежал без сна, размышляя о порученном ему деле. Мысли его то и дело возвращались к Маргарет. Вдруг капитан заметил, что ручка входной двери слегка шевельнулась. Бесшумно выдвинув ящик прикроватного столика, капитан достал свой револьвер и сунул его под подушку, а сам продолжал наблюдать за тем, что произойдет, притворяясь, что спит.

Кто-то осторожно всунул ключ в замочную скважину и бесшумно его повернул. Дверь стала медленно раскрываться. Выгановский напрягся, готовый в любую минуту кинуться на врага. Он и сам не заметил, когда схватил револьвер и направил его в сторону двери.

В дверной щели показалась голова Маргарет. Девушка внимательно смотрела на спящего и, казалось, чего-то ждала, затем осторожно проскользнула в дверь, тихо прикрыла ее за собой и нажала на защелку замка. Подойдя на цыпочках к кровати, она легко провела рукой по голове офицера и прошептала с упреком:

— Сначала приглашает меня на коньяк, а когда приходишь, притворяется, что спит. Некрасиво, невежливо…

На рассвете, прощаясь с возлюбленным, Маргарет волновалась:

— Ну, теперь самое главное — незаметно проскользнуть к себе. Если кто увидит, прощай работа!

— Кто там тебя в эту пору увидит? — успокаивал ее Михал. — Все спят, так что твоей репутации ничто не угрожает.

— При чем здесь репутация? — рассмеялась девушка. — Такие вещи для шведок не существуют. У нас другой подход к проблемам секса, это личное дело каждой девушки и больше никого. Этим мы отличаемся и от женщин в остальных странах Европы, и от женщин Америки. Боюсь я другого — ведь нарушив правила внутреннего распорядка отеля, я поступила нечестно по отношению к моему нанимателю. Да и о тебе я ничего не знаю… Ну, да ладно, все равно не жалею. Ты мне нравишься. Ты сам, а не твои изумруды, дурачок! Мне наплевать на них. Впрочем, и на «Минерву» тоже!

Осторожно выглянув в коридор и убедившись, что там никого нет, девушка убежала к себе.

Для аса польской контрразведки начался обычный день. Посещение ювелирных фирм, встреча со связником, затем обед, а по возвращении в гостиницу из «Шведского атома» обоих поляков все внимание посвящается драгоценному портфелю профессора. Только раз удалось заловить в коридоре Маргарет.

— Сегодня придешь? — спросил Михал.

Девушка отрицательно покачала головой:

— Сегодня у меня ночное дежурство.

— Вот и хорошо. Ночью я вызову горничную.

— Она придет и отшлепает тебя.

— И чудесно! Лучше это, чем оставаться одному.

— Выбрось глупости из головы! Шел бы ты лучше в бар.

Капитан послушался совета, тем более, что, как он убедился, профессор сиднем сидел в своих апартаментах.

Зато молодой поляк вовсю прожигал жизнь в баре, на сей раз в обществе какой-то броско одетой и неимоверно размалеванной рыжей девицы. Недалеко от этой пары Свен Бреман в одиночестве опустошал уже, наверное, пятую кружку пива. Оркестр из псевдоцыган фальшиво, но с большим темпераментом наяривал «Венгерскую рапсодию». Посетителей в баре было немного, и, похоже, все скучали, кроме поляка.

Капитан предался своим размышлениям, сидя в сторонке и потягивая свой коктейль. Офицеру, выполняющему ответственное задание, ни в коем случае не следовало связывать себя флиртом с горничной гостиницы, в которой он проживает. Узнай об этом полковник Могайский, он был бы очень недоволен и, пожалуй, отозвал бы своего агента в Варшаву. И все-таки Выганович не испытывал никаких угрызений совести. И не только потому, что шведка знала, на что шла, и сама явилась к нему ночью в номер. Просто-напросто девушка ему очень нравилась. Пожалуй, до сих пор он еще никогда так сильно не увлекался. Неужели влюбился? Вот уж это ни к чему, ведь через неделю-другую придется возвращаться, и мало надежды на то, что судьба еще когда-нибудь забросит его в Стокгольм.

Из размышлений капитана вырвал шум. Подняв голову, он увидел, как в бар с гоготом ввалились двое парней атлетического сложения, как видно, сильно подвыпивших. Плюхнувшись на табурет у стойки рядом со шведским журналистом, один из них потребовал два виски. По-английски он говорил с типично американским акцентом. Его дружок собрался занять место рядом и, похоже, для него большой неожиданностью явился тот факт, что место уже занято Свеном Бреманом.

— Ну и чучело! — удивился он, уставившись на невозмутимого «короля репортеров». — И еще к тому же пиво хлещет!

— Придется, видно, взять его за шиворот и вышвырнуть на улицу, раз сам не догадывается! — проревел первый из парней. — Сейчас я им займусь!

Свен Бреман продолжал спокойно потягивать свое пиво, как будто не слышал этих слов или не понял их.

— Почему ты? — обиделся второй американец. — Нет уж, я сам разделаюсь с этим любителем пива. Вот только не знаю, с чего начать — сначала вылить это пойло ему на голову, а потом послать левым хуком к…, или сразу начать с хука? Руки чешутся, полетит у меня, как миленький, через обе двери и приземлится на мостовой.

— Господа, господа! — бормотал вконец растерявшийся бармен. — Спокойно, спокойно, садитесь вот сюда, места всем хватит.

А сам давал отчаянные знаки журналисту, чтобы тот, пока не поздно, убирался подобру-поздорову. Часть посетителей бара на всякий случай переместилась ближе к дверям. Между тем разгулявшиеся молодчики, не встречая сопротивления, наглели все больше.

Михала Выгановича так и подмывало вмешаться, он без труда бы справился по крайней мере с одним из хулиганов. Так хотелось прийти на помощь симпатичному шведскому журналисту, да и уж очень наглыми были пьяные американцы, но вмешиваться было нельзя. Не говоря уже о том, что в кармане капитана находился драгоценный радиоаппарат, который могли повредить в драке, участие в скандале могло обернуться непредвиденными последствиями, гибельными для всего дела. Оставалось сидеть на месте и наблюдать за развитием событии.

— Э, Джон, ты был всегда мастак говорить! — презрительно прорычал первый молодчик, — а вот чтобы сделать…

Хулиганы явно подначивали один другого.

— Я не сделаю? — возмутился Джон. — Ну, так гляди!

Схватив стоящую перед журналистом недопитую кружку с пивом, американец вылил на волосы шведы остатки желтой жидкости и занес над его головой чудовищный кулак размером с хорошую буханку хлеба.

Однако удар, который мог свалить и быка, пришелся в пустоту. Ловко спрыгнув с табурета, журналист снизу неожиданно нанес такой удар в челюсть американца, что его голова дернулась назад, а массивное тело беспомощно, как мешок с песком, шлепнулось на пол.

— Ну, погоди, грязная свинья! — прорычал в ярости второй негодяй и нацелился в живот журналиста ногой, обутой в тяжелый солдатский ботинок.

Ловко уклонившись от удара, журналист правой рукой перехватил занесенную ногу и дернул ее вверх. Американец потерял равновесие, но прежде чем он шмякнулся на пол, швед успел ребром ладони левой руки нанести хулигану несильный удар по горлу. Здоровенный американец, как подкошенный, рухнул на пол рядом со своим дружком.

Свен Бармен, как ни в чем не бывало, опять вскарабкался на табурет у стойки бара и обратился к остолбеневшему бармену:

— Попрошу еще кружку пива и салфетку, вытереть волосы. А этих двух молодцов пусть кто-нибудь оттащит в сточную канаву. Самое подходящее место для них. Очухаются часа через два.

Когда в воздухе запахло скандалом, бармен незаметным нажатием на кнопку звонка, вызвал полицию, и вот сейчас в бар вбежали трое полицейских.

— Кто это их так разделал? — спросил старший, увидев на полу неподвижно распростертые тела.

— Я, — спокойно ответил журналист, потягивая пиво.

Трое полицейских грохнули, восприняв ответ как остроумную шутку.

Похоже, Свен Бреман истратил весь запас своей невозмутимости. Покраснев от гнева, он бросил полицейским:

— Могу продемонстрировать на любом из вас. Есть желающие?

Бармен поспешил вмешаться:

— Вот эти двое пристали к господину Бреману. Пришли сюда уже пьяные, вдвоем напали на господина Бремана, тому пришлось защищаться.

— Свен Бреман? — удивился полицейский. — Тот самый, из «Квельспостен»?

— Тот самый, к вашим услугам, — насмешливо поклонился журналист.

— Очень рад был познакомиться со знаменитым журналистом, — не смутившись, ответил полицейский. — И рад, что с вами все в порядке. Пострадала нападающая сторона.

Полицейские наклонились над «пострадавшей стороной».

— Странно, — сказал один из них. — Сказали — пьяные, а запаха не чувствуется.

Второй обыскал лежащих. У одного вытащил пистолет из кармана, у другого из-под мышки. Изучил их документы.

— Американцы, военные. Из тех, что расквартированы в ФРГ. К нам приехали в отпуск. Заберем в комиссариат, а уж начальство решит, что с ними делать.

В этот момент в дверях бара показался высокий красивый блондин. Глаза его стали круглыми от изумления, когда он увидел американских солдат, беспомощно распростертых на полу. Он был так ошарашен, что не смог этого скрыть. Похоже, ожидал увидеть совсем другое.

Мало кто из присутствующих обратил внимание на блондина, но Михала Выгановича его поведение заставило о многом задуматься и сделать свои выводы.

Этот немец поселился на пятом этаже… Этот немец что-то слишком уж удивлен… Минутку, не с этими ли верзилами я видел его утром на улице? Придется заняться блондином. Но почему они напустились на шведа? Возможно, ошибся центр, считая журналиста не причастным к ядерной тайне.

А тот, не взирая на позднее время, отправил в свою газету первый материал. В нем правдиво описывалось нападение двух бугаев на ни в чем не повинного журналиста, который сидел себе спокойно в роскошном баре фешенебельного стокгольмского отеля, никому не мешал, пил свое пиво. Видно, кто-то очень заинтересован в том, чтобы помешать представителю шведской прессы в сборе информации для читателей… Разумеется, этот «кто-то» останется в тени, действуя руками наемников, американских солдат. Статья Свена Бремана изобиловала намеками и недомолвками, а также туманными ссылками на времена второй мировой войны, когда нейтральная Швеция была наводнена агентами соперничающих друг с другом разведок разных стран.

Заметка Бремана, как всегда, перепечатанная чуть ли не всеми крупными шведскими газетами, вызвала широкий резонанс. Посольство США в Стокгольме поспешило опубликовать коммюнике, в котором сообщалось, что два американских солдата из расквартированной в ФРГ части приехали в Швецию без разрешения командования. Посольство чрезвычайно возмущено их поведением, они будут немедленно отправлены в часть, где предстанут перед трибуналом.

Коммюнике американского посольства газета «Квельспостен» поместила в рубрике «Кто этому поверит?»

В Варшаве, Пуллахе и Лэнгли опять были получены обстоятельные рапорты, а в шикарном отеле «Минерва-палас» наступила тишь да гладь. Многоопытный Свен Бреман был уверен — это затишье перед бурей.

Рапорт капитана Выгановича заставил глубоко задуматься его шефа. Теперь полковник Могайский, старый ас контрразведки, не сомневался — миссия его агента в Стокгольме будет очень нелегкой и опасной. Созвав на совещание несколько таких же старых профессионалов, он предположил хорошенько продумать систему дополнительных мер, надежно обеспечивающих безопасность как польских ядерщиков, так и их драгоценных документов.

В Стокгольм капитану Выгановичу, и не только ему, были отправлены новые инструкции.

Получив рапорт от своего стокгольмского агента, некий полковник в Пуллахе впал в угрюмую задумчивость. Он сам пришел к выводу, что присутствие в отеле «Минерва-палас» известного шведского журналиста Свена Бремана является, как минимум, нежелательным, а тут, пожалуйста, такой сюрприз! Ясно, действует конкурирующая фирма, причем действует весьма активно.

Поразмыслив, герр оберст пришел к выводу, что в этой ситуации их агент в одиночку не справится. Совместно с майором должны действовать несколько не менее опытных агентов, притом не только на территории «Минервы», но и за ее пределами. В отделе документации закипела срочная работа — оформлялись документы на несколько человек. Было забронировано несколько мест в разных самолетах, по разным дням отправлявшимся в Швецию.

Если происшедшее в баре отеля «Минерва-палас» вызвало озабоченность у шефов некоторых разведок, то высоких сотрудников ЦРУ оно привело в ярость. Агент по особым поручениям, подготовивший операцию «Бар», был отозван. Остальные получили строжайшую инструкцию ни при каких обстоятельствах не связываться с «королем репортеров» и вообще действовать более осмотрительно и конспиративно.

Было решено послать Джеку подмогу. И инструкции: используя дополнительные силы, проникнуть в апартаменты профессора с целью изучения на месте таинственного портфеля.

И в Лэнгли активизировалась работа вспомогательных служб — оформлялись документы, заказывались билеты на трансатлантические лайнеры, бухгалтерия выдавала крупные суммы, учитывая необходимость подкупа должностных лиц в отеле «Минерва-палас» для получения номера непременно на пятом этаже. И это еще не все. В богатейших архивах ЦРУ было поднято множество материалов, относящихся к целому ряду лиц. В том числе и к бразильскому ювелиру, проживающему в Рио-де-Жанейро, который торгует изумрудами и в настоящее время пребывает в Стокгольме, в отеле «Минерва-палас».

Глава VI

Первое испытание

Ежевечерняя проверка «подопечных» стала для капитана Выгановича уже привычным делом. Вот и в этот вечер он сначала с помощью перископа убедился, что профессор находится у себя в номере, по уши в работе. Затем Михал Выганович отправился в бар и удостоверился, что второй польский ученый тоже занят привычным для него делом — развлекается в обществе очередной раскрашенной девицы.

Так, а где остальные интересующие его лица? Свен Бреман на посту — потягивает в одиночестве у стойки свое любимое пиво. После его сенсационной победы над дюжими американскими солдатами многие из посетителей бара, как мужчины, так и женщины, делали попытки нарушить уединение легендарного «короля репортеров» и сблизиться с ним, но тщетно, тот предпочитал держаться особняком. Все эти дни в «Минерве» ни о чем другом не говорили, с нетерпением ожидая дальнейшего развития событий, ведь Свен Бреман недвусмысленно намекнул на это в своей заметке. Пока ничего интересного не происходило, но посетителей бара, к удовлетворению администрации, стало намного больше. Все чего-то ждали.

Среди них натренированный глаз капитана выделил красивого высокого немца, уже второй день появлявшегося в обществе немолодого мужчины, явно англичанина. Два израильских дипломата в углу бара темпераментно беседовали с незнакомым Выгановичу мужчиной, в котором за километр угадывался их земляк. Словом, все как обычно.

Капитан решил, что может спокойно отправляться спать. Правда, с Маргарет за весь день ему не удалось даже словечком переброситься, но молодой человек верил в свою счастливую звезду и очень надеялся, что красивая шведка еще раз нанесет ему ночной визит и, возможно, даже этой ночью.

Ожидая ее, капитан выкурил три сигареты, сделал попытку углубиться в чтение какого-то детектива, но заснул после нескольких страниц. Еще раз подтвердилась давняя поговорка, которую искусные мастера эпохи Возрождения вырезали затейливыми буквами на роскошных ложах орехового дерева: «Ах, сколь часто сон побеждает любовь».

Уходили минуты за минутами, часы за часами, близилось утро, а Маргарет все не приходила. Ничто не нарушало сладкий сон молодого человека, как вдруг… Как вдруг стоящий на столике у кровати маленький радиоприемник принялся издавать не очень громкие, но исключительно пронзительные, истошные звуки.

Разведчик должен обладать самыми разнообразными навыками и способностями, в числе которых не последнее место занимают чуткий сон и умение мгновенно переходить от сна к бодрствованию. Капитан, естественно, мгновенно проснулся и, хотя аппарат уже молчал, мгновенно понял, что именно его разбудило. Приемник посылал сигналы тревоги — значит, кто-то пытался открыть портфель профессора!

Быстренько раздвинув перископ, капитан спустил его с балкона на этаж ниже к окну спальни профессора таким образом, чтобы его конец с маленьким зеркальцем оказался как раз между неплотно задернутыми шторами.

И вот что увидел капитан Выганович в хорошо ему знакомой спальне профессора Яблоновского: сам профессор неподвижно лежал навзничь на постели с запрокинутой головой. В первый момент разведчик подумал, что профессор мертв, однако, внимательно вглядевшись (вот когда Выганович впервые ощутил пользу от белых ночей!), заметил, что грудь профессора равномерно вздымается от дыхания. Профессор просто крепко спал.

А на расстоянии вытянутой руки от него, у кресла с пристегнутым к нему портфелем, стояла женщина. Тот же, вполне достаточный свет белой ночи явственно освещал ее фигуру — смуглое тело, длинные ноги, высокая грудь, рыжие волосы. К сожалению, длинные волосы заслоняли лицо, и капитан не мог определить, что это за женщина, хотя все остальное было напоказ, ибо неизвестная предстала совершенно нагой, можно было бы сказать — в чем мать родила, не виси на ее стройной шейке платиновая цепочка, на которой болталась золотая подвеска.

В руках женщина держала портфель профессора. Вот она повернула его к свету в окне и осторожно прикоснулась к замку. Немедленно прореагировал аппарат на столике капитана. Видимо, отказавшись от попыток открыть замки простым нажатием, девушка положила аппарат на кресло (приемник замолчал), подошла к небрежно брошенной на стул мужской одежде и принялась шарить по карманам в поисках ключа.

— Что делать, что делать? — лихорадочно бормотал разведчик. — Поднять шум? Попытаться разбудить профессора?

В голову пришла блестящая мысль. Пододвинув к себе телефонный аппарат, капитан набрал номер телефона профессора, который, как было принято в «Минерве», совпадал с номером его апартаментов.

При первом же телефонном звонке девушка бросила на место профессорские брюки и одним прыжком оказалась в постели, рядом с профессором. Телефон звонил и звонил, а профессор не просыпался. Он лишь повернулся удобней на бок и, не раскрывая глаз, обнял левой рукой плечи своей рыжей любовницы.

Михал положил трубку, продолжая наблюдать за развитием событий, теперь раз и навсегда зачислив себя в ряды самых горячих поклонников белых ночей. Ведь иначе он ничего бы не увидел, ибо перископ не был снабжен прибором ночного видения, слишком уж громоздким и неудобным тот был.

Рыжая шпионка лежала неподвижно, но не спала. Теперь появилась возможность хорошо рассмотреть ее лицо. Да, Михал не ошибся, предположив, что это та самая красивая англичанка, которая уже давно искала подходы к польскому профессору. И нашла-таки…

Видимо, решив, что звонок был случайным, женщина ловко выскользнула из постели, наклонившись, убедилась, что поляк спит крепко и опять направилась к стулу с одеждой любовника. Кругом царила тишина, не доносились уже и звуки цыганской музыки из бара, обычно гремевшей до утра. Когда англичанка опять сунула руку в карман брюк, вновь зазвонил телефон. Бросив брюки, англичанка поспешила занять свое место рядом с профессором. Того, однако, телефон не разбудил. «Не иначе, угостили беднягу сильным снотворным», — подумал капитан и продолжал наблюдение.

Через несколько минут прекрасная англичанка предприняла третью попытку завладеть ключом от портфеля. И Выганович в третий раз позвонил в номер профессора. На сей раз шпионка вела себя иначе. Видимо, поняв, что за ней наблюдают, она не стала в панике нырять в постель, а нисколько не смущаясь своей наготы, взяла в руку висевший на цепочке кулон и, повернувшись вокруг собственной оси, продемонстрировала его всем четырем сторонам света. Смысл такого маневра сомнений не вызывал: англичанка явно хотела, чтобы невидимый наблюдатель увидел кулон, висящий на ее шее.

И он увидел. Михал Выганович отчетливо разглядел золотой кружок с профилем прекрасной, но несчастной египетской царицы Нефертити. В Польше такие висюльки, не всегда золотые, украшают шеи многих тысяч женщин и девушек.

Очень довольная собой, шпионка смело взяла в руки висящий на стуле пиджак профессора и стала шарить в его карманах. (Значит, в брюках она ключа не нашла.)

И тут телефон зазвонил в четвертый раз.

Рыжая красотка раздраженно погрозила кулаком невидимому наблюдателю и нырнула в постель. Теперь она принялась тормошить профессора, стараясь нежными ласками разбудить его.

Капитан решил прекратить наблюдение, поскольку дальнейшее развитие событий могло принять сугубо интимный характер. Но офицер глаз не сомкнул до утра, готовый каждую минуту действовать, если возникнет необходимость. Не возникла, радиопередатчик молчал. Честно говоря, для очистки совести капитан несколько раз спускал свой перископ, опасаясь за портфельчик, но тому никакая опасность не угрожала, чего нельзя было сказать о его хозяине. Однако поскольку разведчик не получил инструкций оберегать пожилых профессоров от излишне темпераментных молодых англичанок, то он и не вмешивался, тем более, что, профессор, похоже, неплохо и сам справлялся.

На завтрак в ресторан отеля бразильский ювелир спустился довольно поздно. Не торопясь съел обильный, вкусный, но страшно дорогой завтрак, затем вышел в холл и поговорил о погоде со своим другом, шефом бюро регистрации. Потом поинтересовался, почему это за завтраком не видно было миссис Томпсон. Администратор удовлетворил его любопытство:

— Ах, уважаемый сэр, мы будем теперь лишены общества очаровательной миссис Томпсон. Неожиданные обстоятельства заставили эту даму прервать свое пребывание в Стокгольме и срочно вылететь в Лондон. По ее просьбе я сам звонил в аэропорт, чтобы выяснить, не найдется ли одного свободного места для нее на лондонский рейс в семь двадцать утра.

— Очень жаль, — вздохнул Диего де Перейра. — Такая красивая женщина. И богатая, я рассчитывал продать ей кое-что из моих изумрудов. Почти убедил ее, что рыжим зеленое очень к лицу.

Администратор полностью разделял мнение богатого клиента.

— Вы совершенно правы, сэр. В отличие от большинства англичанок, посещающих нашу гостиницу, это действительно леди, а не искательница приключений. Сколько вокруг нее вертелось мужчин, никому не удалось завоевать ее благосклонность. А ведь некоторые из воздыхателей были молоды и красивы, что твой Аполлон.

— Возможно, — небрежно заметил бразилец, — эта дама предпочитала им немолодых и седовласых Гефестов? Легче написать пальцем на воде, чем познать душу женщины.

Администратор был поражен мудростью гостя вверенного ему отеля и не скрывал этого.

— Ах, вы правы, дон Перейра, совершенно правы. Я обратил внимание на то, что миссис Томпсон была очень огорчена из-за необходимости покинуть Стокгольм.

— Чему я нисколько не удивляюсь, — совершенно искренне закончил продуктивную беседу капитан.

Покончив с обязательными ювелирными делами, Михал Выганович поспешил на условленную встречу в небольшом кафе на Оденгатан, напротив большого универмага «Домус», совсем недалеко от Свеавеген. В руке капитан держал номер «Сюдсвенска Дагбладет». Связник был на месте. Капитан рассказал о событиях минувшей ночи, и оба долго их обсуждали.

— Повезло вам, — смеялся связник. — Бесплатно увидели то, за что в специальных кинотеатрах любители платят большие деньги. Но вы правы, — он стал серьезным, — для нас главное — понять, зачем эта женщина демонстрировала невидимому наблюдателю свой кулон. Это не был рефлекторный жест испуганной, застигнутой на месте преступления женщины?

— Конечно нет, — уверенно ответил капитан, — это был знак для меня, чтобы не мешал, дескать, свои действуют. Уверен, чья-то разведка пытается выкрасть тайну лицензии, а условным знаком для них сложит кулон с изображением Нефертити.

— Эй, кельнер! — вдруг громко позвал собеседник Выгановича. — Счет! — Бросив на стол 10 крон, он не стал ждать сдачи. Встав, он добавил немного громче, чем это требовалось:

— Благодарю вас, дон Перейра, за предложение, но не могу принять вашу цену. Ведь вы знаете, что в последнее время изумруды очень подорожали. Предложите мне разумную цену, и я подумаю о приобретении партии.

— Но согласитесь, моя коллекция не идет ни в какое сравнение с другими, — возразил бразильский ювелир. — Этим и объясняется цена. Уверяю, таких вы ни у кого дешевле не найдете. Впрочем, я не вправе сам назначать новую цену, но из уважения к вам согласен связаться с моим компаньоном в Рио-де-Жанейро. Однако не уверен… Ведь я получил уже несколько неплохих предложений.

— Вам решать. Мы можем продолжить переговоры, вы знаете, где меня найти. А пока прощайте.

И пожав мнимому ювелиру руку, его связник быстрыми решительными шагами направился к выходу из кафе.

Распрощавшись с ним, Михал Выганович опустился на свой стул и не торопясь стал допивать свой замороженный апельсиновый сок. Что заставило заторопиться опытного связника? Или кто? Достав шариковую авторучку, капитан принялся набрасывать на салфетке какие-то цифры. Видимо, ювелир подсчитывал убытки и прибыли от возможной сделки, не обращая внимания на окружение. На самом деле капитан Выганович незаметно оглядел клиентов кафе. Искал он недолго. Через два столика от него сидел долговязый молодой человек. Его давно не мытые белокурые волосы старательно завитыми локонами спускались на тоже весьма грязную шею. Жидкая белокурая бородка, такие же усики. Одет был красавец в явно тесные джинсы, все в разноцветных нашлепках масляной краски, из которых высовывались голенастые ноги, босиком сунутые в стоптанные сандалии, и желто-черную фланелевую рубаху кричащей расцветки. За неимением пуговиц рубаха не была застегнута и широко распахнута, так что взорам всех желающих представала болтающаяся на груди парня висюлька с широко известным изображением жены египетского фараона. На сей раз это была массивная медная блямба на толстой веревке.

Кучерявый парень бросал вокруг гордые взгляды. Он был уверен, что является центром всеобщего внимания. Но даже разденься он догола и напяль на голову ночной горшок, и тогда вряд ли кто им заинтересуется. Разве что полиция, если он при этом еще и закон преступит. Тогда немедленно как из-под земли появится черная машина с надписью «Polis».

Посидев еще несколько минут, Выганович встал и не торопясь направился к выходу. Сев за руль своей машины, он попытался в зеркальце обнаружить слежку. Не обнаружив, на всякий случай около получаса ездил по улицам Стокгольма, стараясь проскакивать на перекрестках последним перед включением красного света, проверяя, нет ли за ним «хвоста». Не удовлетворившись этим, он оставил машину на Эрике План и по эскалатору спустился в метро. Там он тоже попытался запутать возможного преследователя, на ходу вскакивая и выскакивая из вагонов. Нет, похоже, за ним никто не следил.

Успокоившись на этот счет, капитан Выганович вышел из метро и направился в Хумлегарден. На всякий случай побродив немного со скучающим видом по аллейкам этого сада, он вышел к зданию Королевской библиотеки, где его уже поджидал связной.

Выбрав удобную скамейку на одной из самых укромных аллеек, они продолжили беседу, столь внезапно прерванную.

— Задумка с Нефертити не так уж глупа, — говорил связной. — Агенты могут не знать друг друга, а этот знак предупредит их, что действует свой. Ваша англичанка…

— Англичанка не моя, — перебил его напитан, — скорее уж профессора…

— Англичанка, — с улыбкой продолжал связник, — поняв, что за ней наблюдают, поспешила продемонстрировать неизвестному «коллеге» опознавательный знак. Сочла нужным, так сказать, представиться.

Выганович согласился с агентом.

— Продемонстрировала она не только знак, но и все остальное… Нас это, пожалуй, не касается. А вот знак… Хорошо, что так получилось, случайно мы узнали об опознавательном знаке одной из конкурирующих фирм и теперь обратим на это внимание.

— Правильно, — подхватил связник. — Вот только одна заковыка — уж слишком много людей обоего пола в наше время носят такие украшения, в том числе и среди так называемых «хиппи». Вот почему на всякий случай я счел необходимым прервать наше рандеву в кафе — береженого Бог бережет. Хотя, вероятней всего, кудрявый красавец не из стана наших врагов.

— Англичанка помогла нам уяснить и вторую, тоже очень важную вещь, — сказал капитан.

— Какую же?

— Теперь мы убедились, что оправдались предположения полковника: противник попытается овладеть тайной катализатора на перепутьи.

— Не понимаю…

— Секретные документы покинули не доступные ни одной из иностранных разведок подземные хранилища «Шведского атома», но еще не поступили в не менее недоступные сейфы Польского Комитета по вопросам атомной энергии. Итак, первая попытка неприятеля сорвалась, но я ничуть не сомневаюсь, что неудача не заставит его отказаться от следующих. Причем теперь он знает, что мы о них знаем, и будет еще более осторожным…

— … и, не исключено, более жестоким, — закончил связной.

— Согласитесь, с самого начала мы предполагали нечто подобное, — продолжал Выганович. — И только теперь я понял причину нападения на шведского журналиста.

— Уж не думаете ли вы, что он действовал заодно с кем-то из представителей иностранной разведки?

— Не думаю, но шустрый писака наверняка что-то разнюхал или о чем-то догадался. Короче, знает больше, чем следует. К тому же он неустанно наблюдает, чтобы не сказать — следит за проживающими в отеле «Минерва-палас». Знаете, я уже заметил — куда бы я ни пошел, на каком бы этаже случайно ни оказался, в какой бы бар «Минервы» ни сунул нос, глядишь — этот репортер через минуту-другую является, ну просто как магнитом его тянет туда же…

— Это интересно…

— Лично мне он не мешает. Ведь моя задача — проследить, чтобы ничего непредвиденного не произошло, так? Выходит, мне только на руку его чрезмерное любопытство и дотошность. Однако я понимаю, он страшно мешает тем, кто пытается добраться до портфельчика профессора, а, значит, ставит себя под удар…

— Американской разведки, ЦРУ.

— Потому что на шведа напали два американских солдата из части, размещенной на территории ФРГ? Скорей всего так, но не обязательно.

— Но ведь напали-то американцы…

— Ну и что? Их мог нанять кто угодно, среди американской солдатни немало сброда, который пойдет на что угодно, если ему хорошо заплатят. Те, кому мешает шведский журналист, не поскупятся и на несколько тысяч долларов, а это сумма не шуточная, найдется немало охотников заработать ее, особенно если для этого требуется всего-навсего вправить мозги такому слабаку, каким на первый взгляд выглядит Свен Бреман.

— Кстати, так думать мог лишь иностранец, каждый швед знает, что в молодости Свен Бреман был знаменитым боксером в весе «петуха», неоднократным чемпионом страны и олимпийским чемпионом. Позже, когда Швеция увлеклась новым видом спорта — дзюдо, Бреман стал его самым горячим приверженцем, всячески его пропагандировал и до недавнего времени сам с успехом выступал на соревнованиях. Не думаю, чтобы кто-то из шведов рискнул задирать «короля репортеров».

— Свену повезло, что этого не знал наниматель американских молодчиков.

— Вы так думаете?

— Но это же очевидно! Человек, овладевший техникой дзюдо, спокойно справится с несколькими нападающими, а вот перед пулей не устоит даже самый лучший спортсмен. Швед кому-то здорово мешал, его решили устранить, для этого наняли двух битюгов, чтобы те его немного, а, может, и основательно помяли, пусть излишне любопытный журналист угодит в больницу или станет менее любопытным. Но наниматель не знал, с кем имеет дело, иначе поручил бы какому-нибудь негодяю просто пристрелить Бремана. Мог бы это сделать в том же баре — незаметно войти, выстрелить с порога и смыться. А стрелять, не вынимая пистолета из кармана.

— Но потом еще нужно смыться, как вы правильно заметили. В Швеции хотя и отменена смертная казнь, но и провести десять лет в тюрьме — удовольствие маленькое.

— Можно сделать по-другому, — не унимался капитан Выганович. — Один стреляет, второй его страхует, а третий ждет в машине у отеля. Готов поставить сто против одного, что им удалось бы бежать.

— А я готов принять ваше пари и уверен, что выиграл бы его, — улыбнулся связной. — Вы, мой дорогой, недооцениваете нашу шведскую полицию. Хотя ее вроде бы и не видать, но, когда нужно, она всегда на месте. Сколько времени прошло с того момента, как солдаты начали приставать к журналисту, до прибытия полиции?

— Не более пяти минут. Согласен, немного, но за пять минут на машине можно удалиться от «Минервы» на много километров.

— А радио на что? Впрочем, хватит этих теоретических споров, вернемся к нашим практическим делам. Я отправлю полковнику Могайскому подробный рапорт о случившемся, пусть принимают решения, как поступать дальше. На мой взгляд, не мешало бы нам прислать подкрепление, ведь нас всего двое, к тому же я, по вполне понятным причинам, не могу появляться в отеле «Минерва-палас». И пора наконец принять меры в отношении этого бабника, ассистента профессора. Неужели никого посерьезнее не нашлось? Такого посылать за границу на ответственную работу! Бедному профессору от него никакой помощи, а если, не дай Бог, возникнет опасность, то тут уж и вовсе рассчитывать на него не приходится.

— Совершенно с вами согласен, но, боюсь, сейчас уже поздно что-либо менять. Пока оформят другого, я уж не говорю — пока подберут, пройдет много времени, а ядерщики приглашены всего недели на две, так что этот вопрос поднимать не стоит, а следует просто нам с вами усилить бдительность и кое в чем взять на себя его функции. Хорошо хоть этот щенок не носит с собой никаких секретных материалов, поэтому не представляет интереса для иностранных разведок, и нам с вами не надо тратить силы на его охрану.

— По моим сведениям, — заметил связник, — работа профессора в «Шведском атоме» входит в решающую стадию. Уже начались опыты с катализатором.

Помолчали. Капитан Выганович задумчиво сказал:

— Мне кажется, стоит намекнуть полковнику, что имеет смысл предупредить профессора Яблоновского о грозящей ему опасности. Сейчас он должен соблюдать особую осторожность. Хорошо, что флирт с рыжей англичанкой закончился для него благополучно. Если бы не хитроумное устройство портфеля, не сигнал тревоги, шпионка сумела бы ознакомиться с содержанием документов. Хотя, мало вероятно… Ведь они тоже не дураки, знают, что самого главного в портфеле еще нет, так что ее попытка открыть портфель была скорей всего лишь репетицией. Просто она хотела знать, как открывается портфель, чтобы в нужный момент действовать четко и быстро, достать документы, перефотографировать их и спрятать обратно.

— Скорей всего так и было, — согласился связной.

— Я нахожусь в дурацком положении, — продолжал Выганович. — Ни профессор, ни его помощник ничего обо мне не знают, и обращаться к ним прямо я не имею права. Действовать через посольство мне тоже запрещено. Остается только кружным путем, через Варшаву.

— Все понял, — сказал связной. — В рапорте обращу особое внимание на опасность, грозящую профессору, и на легкомысленное поведение его помощника, пусть паршивцу вставят клизму. В конце концов он приехал сюда работать, а не развлекаться! А не кажется ли вам, капитан, что имеет смысл составить список всех обитательниц отеля «Минерва-палас», которые носят кулон с изображением Нефертити?

— Вы правы, — согласился Выганович. — Завтра я вручу вам этот список.

На этом собеседники расстались и разошлись в разные стороны. Капитан спустился в метро, чтобы доехать до своей машины, оставленной на Эрик План. И именно в метро он вдруг вспомнил нечто такое, что весь похолодел.

Ночь, он не спит, ждет Маргарет. Вот девушка входит в его номер, подходит к постели, проводит рукой по его голове и говорит: «Сначала приглашает меня на коньяк, а когда приходишь, притворяется, что спит. Некрасиво, невежливо…» Он, Михал, протягивает руки, чтобы обнять девушку, но она отстраняется, снимает халатик. Под ним ничего, кроме… Кроме висящего на цепочке кулона с изображением Нефертити! Маргарет снимает его и кладет на тумбочку рядом с кроватью. Да, да, теперь он отчетливо припомнил — это было изображение Нефертити.

А он, дурак, поверил в любовь с первого взгляда! Размечтался, тосковал…

— Но как они меня так быстро расшифровали? — раздумывал капитан. — Где я сделал ошибку? В чем? Ведь до прошлой ночи я даже не вступил в игру. Нет, вряд ли именно я чем-то привлек внимание одной из разведок. Скорее всего они прощупывают всех иностранцев, прибывших в «Минерву-палас» одновременно с польскими ядерщиками. Прощупать меня поручили Маргарет, только и всего. Что ж, пусть выполняет свою задачу, не буду ей мешать. Но потом она мне за все заплатит.

После ужина Михал Выганович нашел на столе в своем номере коротенькую записку:

«Любимый, может, сегодня мне удастся прийти к тебе, только очень поздно. Не запирай дверь на ключ. Целую».

— Вот интересно, — подумал Выганович, — придет она одна или приведет с собой каких-нибудь незваных гостей? Вроде тех молодчиков в баре.

Двери он решил не запирать, но на всякий случай предпринять кое-какие меры предосторожности.

Перед сном капитан, как обычно, сделал обход, проверяя, кто где, кто с кем. Заглянул и в бар. К его изумлению Свен Бреман приветливо махнул ему рукой и указал на место рядом с собой за стойкой, а бармену бросил:

— Два «мартеля». Для меня и дона Диего де Перейры.

И когда бармен поставил на стойку перед ними две рюмки, «король репортеров» произнес, подняв свою:

— Пью за здоровье человека, который изобрел телефон. Это настоящий гений!

На лице офицера не дрогнул ни один мускул. Он с улыбкой поддержал оригинальный тост, выпил свой коньяк до последней капли и в тон шведу произнес:

— Вы совершенно правы, уважаемый господин редактор. Без телефона в наше время просто погибнешь. Взять вот хотя бы меня. Это гениальное изобретение позволило мне сегодня связаться с Рио-де-Жанейро и утрясти очень важный вопрос с моим компаньоном. Если все пойдет, как задумано, я проверну очень выгодную сделку и продам здесь у вас, в Стокгольме, партию изумрудов.

— Рад за вас, — улыбнулся Свен Бреман, — но мне кажется, вы не используете всех своих возможностей. Вам бы следовало еще заняться и торговлей медальонами, сейчас висюльки в моде. Особенно с изображением Нефертити. Даже одна из горничных в отеле носит такой кулон, наверное, в качестве талисмана. Но самый красивый был у той прелестной рыжей англичанки, которая столь неожиданно покинула наш отель сегодня утром. Какая потеря для всех нас!

— Уж не влюбились ли вы в нее, герр Бреман? — лукаво прищурился Выганович.

— О, я-то не влюбился и вас хотел бы предостеречь от этой глупости.

— Зачем же предостерегать, коль скоро красавица-англичанка покинула нас?

— Я предостерегаю не только от англичанки.

— Вы совершенно правы, господин редактор. Бармен, пожалуйста, еще раз два «мартеля», но на мой счет. Что ж, я предлагаю тост: долой любовь!

Бразильский ювелир и шведский журналист без тени улыбки выпили до капли свой коньяк за этот странный тост.

Глава VII

Один выходит из игры

Поздно вечером, вернувшись к себе в номер, капитан, казалось, собирался спокойно лечь спать. Однако, плотно задернув шторы, он тщательнейшим образом обыскал все помещение — не установлено ли в его отсутствие какое-нибудь подслушивающее или подглядывающее устройство. Не обнаружив такового, он лег в постель. Дверь на ключ запирать не стал.

Как обычно, около одиннадцати он погасил свет, но вместо того, чтобы попытаться спокойно заснуть, быстро сполз с постели на пол и, стараясь не производить ни малейшего шума, добрался по ковру до кресла, которое предварительно поставил так, чтобы оно оказалось за дверью, когда ее откроют. Под одеялом на постели он оставил вместо себя куклу, на изготовление которой использовал собственную пижаму, набив ее двумя пледами.

Капитан занял свой пост в кресле. Кроме пистолета, он запасся коротким, но тяжелым ломиком — страшное оружие в рукопашной.

И потекли томительные минуты ожидания. Часы на здании «Нордиска» давно уже пробили полночь, после этого прошло еще не менее двух часов, но ничего не происходило и ничто не нарушало ночной тишины комфортабельного отеля. Капитан не смыкал глаз и чутко прислушивался к малейшему шуму. И все-таки он не услышал легких шагов в коридоре, и о том, что кто-то явился, узнал лишь тогда, когда ручка его двери дернулась, дверь бесшумно открылась, и в образовавшуюся щель просунулась чья-то голова.

Весь напрягшись, капитан сжал в руке лом, готовый ударить немедля, если это окажется мужчина. Но это была Маргарет.

Проскользнув в комнату, девушка прикрыла за собой дверь, заперла ее на ключ и осторожно приблизилась к постели.

— Ты спишь? — шепнула она. — Я не могла прийти раньше.

Неслышно подойдя сзади, Михал крепко обнял ее. От неожиданности девушка тихонько вскрикнула и попыталась освободиться.

— Не бойся, это я, — успокоил ее молодой человек. — Просто я приготовил тебе маленький сюрприз.

Девушка вскоре уснула, свернувшись в клубочек, а капитан всю ночь не сомкнул глаз. И хотя ее ласки были нежны и горячи, хотя она не задала ни одного подозрительного вопроса, хотя сегодня она пришла без медальона с изображением Нефертити, капитан был на чеку. Правда, он тоже не задавал никаких ненужных вопросов и старался не выйти из образа безумно влюбленного бразильского миллионера, но помнил о том, что девушка носит роковое изображение, а, значит, с ней надо держать ухо востро.

Похоже, несмотря на все усилия капитана, Маргарет все же что-то почувствовала. На рассвете, целуя его на прощание, она тихо шепнула:

— Ты уже не любишь меня. Больше я к тебе не приду. Прощай.

Не дожидаясь ответа, девушка быстро выскользнула из комнаты и тихо прикрыла за собой дверь.

После этой ночи девушка явно избегала встреч с бразильским ювелиром. А если случайно встречала его в коридоре отеля, приветствовала, как положено хорошо вышколенной горничной, милой улыбкой, сопровождаемой ничего не говорящими обязательными словами: «Добрый день, уважаемый господин».

Офицер со своей стороны тоже не пытался восстановить столь внезапно прерванную связь, но и обмануть самого себя тоже не мог. Сердце его рвалось к девушке, как он ни убеждал себя, что должен выбросить из головы даже мысли об этой коварной шпионке. Ничего не получалось. Девушка по-прежнему нравилась ему. И даже больше, чем просто нравилась.

Несколько дней прошло в полном спокойствии.

В эту пятницу профессор, как обычно, после обеда заперся в своем номере и принялся за работу. Портфель, как и положено, был пристегнут к массивному креслу в спальне. Все это капитан установил с помощью своего перископа и собственными глазами убедился — полный порядок. По всей видимости, Варшава-таки сделала профессору втык, и теперь он вел весьма упорядоченный образ жизни. По возвращении из «Шведского атома» он обедал, а потом запирался у себя в номере и принимался за работу. Усердно трудился до самого ужина, ни разу больше не выходил в город, ужинал в ресторане отеля и опять возвращался к себе. Часа два читал, потом ложился спать.

Капитан не знал, получил ли такой же втык его ассистент, но, если даже и получил, это никак не отразилось на его поведении. Молодой человек по-прежнему все вечера, до поздней ночи, просиживал в баре, и редко когда уходил оттуда один. Выгановичу стало известно, что в администрацию гостиницы неоднократно поступали жалобы от соседей молодого поляка на шум в номере 749, нарушавший их ночной покой.

Итак, в пятницу все было в полном порядке, профессор сидел и работал и, видимо, собирался, как обычно, работать до ужина. Тем не менее капитан не покидал своей комнаты. Приемник, настроенный на радио Люксембург, передавал тихую музыку.

А тем временем этажом ниже стали разворачиваться совсем не предусмотренные события.

В комнате профессора зазвонил телефон. Роман Яблоновский поднял трубку, выслушал собеседника, сказал в трубку несколько слов, а потом, заперев апартаменты, спустился на лифте в кафе на первом этаже отеля. Капитан не мог этого знать, так как не слышал никаких подозрительных шумов и считал, что профессор работает, как обычно. Спускать лишний раз перископ не было необходимости, да и небезопасно было это делать в такое время, когда царило оживление как на улице, так и в гостинице. Не мог знать капитан и о том, что, как только профессор покинул свои апартаменты, в другом конце коридора показался высокий красивый блондин, тот самый, что прибыл в «Минерву-палас» из ФРГ.

Подойдя к двери номера, занимаемого польским ученым, молодой человек быстро осмотрелся и, не увидев никого в пустом коридоре, сунул ключ в замочную скважину, быстро отпер дверь и вошел внутрь.

Заперев за собой дверь, Джек вынул из-под пиджака тонкую, но очень крепкую нейлоновую леску и, выйдя на балкон, привязал один ее конец к балконным перилам. Он завязал ее так называемым «воровским» узлом, который позволяет спуститься по леске а затем и леску отвязать, крепко дернув за нее. Теперь, когда был подготовлен путь к отступлению, можно было приняться за работу.

Агент ЦРУ долго и очень внимательно рассматривал портфель, не прикасаясь к нему. Особое внимание он уделил цепочке, которой портфель крепился к креслу. Сделано прочно, такую не перепилишь без шума, да и понадобится не меньше получаса. Уж проще перепилить ножку кресла.

Вынув из кармана миниатюрный предмет на резиновой присоске, Джек, немного подумав, закрепил его под сиденьем того кресла, к которому был прикован портфель, видимо, действуя по принципу, что темнее всего под самым фонарем. Второй миниатюрный микрофон он столь же ловко прикрепил к нижней поверхности небольшого изящного письменного стола, стоящего в гостиной.

После этого шпион занялся вещами профессора. Быстро и ловко он осмотрел висящую в шкафу одежду, проверил, не спрятано ли что под стопками белья. Проверил постель. Перелистал лежащие на столе книги, особое внимание уделяя заметкам на полях. Попытался прочесть разложенную на столе рукопись, которую профессор читал перед уходом. Поняв, что написана она на непонятном для него языке, агент ЦРУ вытащил из кармана маленький фотоаппарат и сфотографировал несколько страниц. Специалистам в Лэнгли этого будет вполне достаточно для того, чтобы определить, является ли рукопись интересующим их описанием работ над обогащением урана или это не представляющая никакого интереса для военного комплекса США научная работа, которой польский профессор занимается для собственного удовольствия в свободное от «Шведского атома» время. Второе более вероятно, но добросовестный Джек не допускал в своей работе никаких упущений. Впрочем, интересы ЦРУ столь разносторонни, что никогда не знаешь, какие именно сведения могут пригодиться. А вдруг это нечто эпохальное? Тогда он вернется сюда и переснимет всю рукопись.

Ну, теперь сделано все, что требовалось, пора сматываться. Главное, чтобы никому не попасться на глаза. А если уж не повезет и попадется, то, по крайней мере, не иметь при себе ничего компрометирующего.

Вынув из кармана рацию — крохотную коробочку, Джек приложил ее ко рту и тихо произнес:

— У меня все, а как у них?

И передвинул рычажок на «прием». Из аппарата послышался голос:

— Порядок. Не похоже, что быстро кончат, пьют кофе и беседуют. Подготовил?

— Да, в том числе и серию интересных снимков.

— О’кэй. Сбрось мне все, а потом я подстрахую тебя в коридоре.

Из своих необъятных карманов Джек достал небольшую пластиковую коробку, вложил в нее фотоаппарат и радиоприемник и вышел на балкон. Через три балкона от него, на таком же балкончике, стоял напарник. Размахнувшись, Джек перебросил ему плотно закрытую коробку. Тот ловко ее поймал и моментально скрылся в помещении.

В соответствии с договоренностью Джек собрался уже выйти из апартаментов профессора, как вдруг заметил, что входная дверь открывается. Кто-то входил в номер. Нельзя было терять ни секунды.

Спуститься по веревке с пятого этажа средь белого дня было, конечно, рискованно, но ничего другого не оставалось. Одна надежда на то, что балкон выходил на тихую боковую улочку, заставленную припаркованными автомашинами. По другую сторону улочки домов не было, там раскинулись деревья и кусты городского парка.

Подбежав к баллюстраде, Джек перекинул веревку через ногу, как делают альпинисты спускаясь со скалы, и скрылся за парапетом.

Вошедший в номер профессора мужчина заметил промелькнувшего на балконе агента. Выскочив на балкон, он увидел спускающегося по веревке человека и сразу все понял. Не колеблясь, он вытащил из кармана пружинный нож и перерезал веревку, вернее, прочную нейлоновую леску.

В этот момент Джек находился на высоте между четвертым и третьим этажами. Даже не успев вскрикнуть, он тяжело рухнул на плиты тротуара с высоты пятнадцати метров. Попытался было встать, приподнял голову и оперся на руки, но тут же бессильно свалился на тротуар и застыл в неподвижности.

Убийца времени даром не терял. Так же бесшумно, как проник в апартаменты профессора, он вышел из них, унося с собой оставшийся кусок лески. Он не слышал, да и не мог услышать, как тихо щелкнул фотоаппарат. Человек, который несколько часов ждал чего-то, укрывшись за занавеской окна другого номера на том же этаже, мог быть довольным. Его терпение было вознаграждено. Кадры, заснятые им, представляли большой интерес.

Аккуратно спрятав фотоаппарат в чемоданчик, человек не торопясь покинул свой номер. Ему и в голову не пришло поднять тревогу. Он прекрасно понимал, что лежащему на тротуаре врач уже не поможет. Правда, можно было поднять шум и попытаться задержать убийцу, но какой толк? Вместо одного шпиона, уже хорошо известного, пришлют другого, которого еще надо будет вычислить. Можно было, конечно, поторопиться и, выскочив в коридор вслед за убийцей, щелкнуть еще несколько кадров и запечатлеть, как тот скрывается в номере на этом же этаже, но зачем? Фотографу прекрасно была известна и фамилия человека с пружинным ножом, и номер на пятом этаже, где он проживал.

И все-таки имело смысл проследить за убегающим убийцей. Во-первых, фотограф бы узнал, что он скрылся не в своем номере, а во-вторых, наверняка обратил бы внимание на то, что одна из дверей на этом этаже была приоткрыта и кто-то наблюдал за происходящим в коридоре.

Наблюдатель видел человека, выбежавшего из апартаментов профессора, и остался очень недоволен, поскольку этого человека он не знал и, вообще, ожидал увидеть совсем другого. Он кинулся вдогонку за ним, но лица убегавшего так и не увидел, зато установил, в каком номере тот скрылся.

Наблюдатель, а им был человек, ловко поймавший брошенную Джеком коробку, вернувшись к себе в номер, услышал крики с улицы и, выйдя на балкон, увидел на тротуаре в луже крови неподвижное тело Джека. Не потеряв хладнокровия, он взял фотоаппарат и сделал несколько снимков своего незадачливого коллеги. Видимо, и этот тоже любил фотографировать.

Все это время капитан Выганович спокойно читал книгу. Его спокойствие нарушил шум на улице. Выглянув с балкона, капитан увидел лежащего неподвижно на тротуаре мужчину, вокруг которого увеличивалась лужа крови. Его обступили прохожие. Подъехала черная машина, и выскочившие из нее полицейские принялись разгонять зевак.

Капитана не разгоняли, и, вообще, у него был прекрасный наблюдательный пункт. Как зритель с галерки, Выганович со своего балкона прекрасно видел все, что разыгрывалось на сцене. От него не укрылось и то обстоятельство, что рядом с погибшим лежала свернувшаяся небрежными кругами прочная леска. Неужели лопнула? Где же тогда оставшаяся ее часть? Капитан почему-то не сомневался, что ее следует искать на балконе хорошо известного ему номера на пятом этаже. Изучив внимательно балкон номера 527, он не нашел там, однако, обрывка лески. Как не нашел его и на всех остальных балконах, нависающих над телом погибшего, хотя и внимательно просмотрел их вплоть до последнего, 13-го этажа.

В таком случае оставались две возможности: или невезучий взломщик так плохо закрепил веревку, что она развязалась под его тяжестью сама, или кто-то веревку отвязал, а, может, перерезал, и тогда позаботился о том, чтобы убрать оставшийся конец.

Первая возможность представляется маловероятной. Человек, овладевший искусством спускаться по такой тонкой леске, наверняка умел и завязывать на ней узел как следует, чтобы исключить риск.

Остается вторая возможность. Кто-то позаботился о том, чтобы этот человек разбился. Кто?

В этот момент полицейские внизу перевернули тело разбившегося навзничь и стали обыскивать его одежду. Капитан смог рассмотреть лицо погибшего. И хотя оно было сильно разбито при падении, сомнений не было: это оказался красивый высокий немец, которого Михал Выганович видел в обществе американских солдат, пристававших к Свену Бреману. А теперь вот молодой немец сам стал жертвой. Чьей?

Капитан не сомневался, что драма разыгралась в апартаментах профессора Яблоновского. Что с профессором? Сунув пистолет в карман, капитан выскочил из своего номера, даже не захлопнув двери, и бросился к апартаментам профессора. Разумеется, это было непростительным шагом, ошибкой разведчика. Бразильский ювелир Диего де Перейра не мог знать польского профессора, и у него не было никаких оснований стучать в его дверь, да еще так нервно. И если кто-нибудь из некоторых ведомств увидел бы Михала Выгановича в этот момент, разведчик безусловно был бы деконспирирован.

На стук никто не ответил, дверь в апартаменты профессора Яблоновского была заперта. Капитан уже собрался было воспользоваться собственным ключом, но в этот момент в коридоре внезапно появился Свен Бреман. При виде растерянного ювелира под дверью профессора Яблоновского он слегка улыбнулся, но не позволил себе никаких комментариев, только мягко информировал:

— Если не ошибаюсь, польский ученый сейчас внизу. Я его только что видел в кафе. Он там разговаривает с каким-то господином.

И пошел своей дорогой. Михал же облегченно вздохнул… и пришел в себя. Чуть было не наделал глупостей! А, может, все-таки наделал? Уж больно понимающая улыбочка была у этого дотошного журналиста.

Капитан спустился на лифте в холл. Тут царило сущее столпотворение. Казалось, все обитатели отеля «Минерва-палас» столпились здесь, высыпали также посетители ресторана и бара. Все громко обсуждали случившееся, высказывали всевозможные предположения. А вот и знакомая плотная фигура немолодого профессора с седой головой. Профессор Яблоновский, как и все остальные, с жаром делился своими соображениями на тему о том, кем мог быть погибший мужчина. Собеседником профессора оказался советник по вопросам культуры польского посольства в Стокгольме, которого капитан сразу узнал.

— Пся крев! — выругался про себя капитан. — Какая все-таки раззява этот профессор! Вместо того, чтобы сломя голову мчаться к себе в номер и удостовериться, что его драгоценный портфель в целости и сохранности, он тут разглагольствует, будто случившееся не имеет к нему ни малейшего отношения. Надо что-то делать!

И обратившись к администратору, громко произнес:

— Скажите, никто из постояльцев не жаловался, что его обокрали? Ведь наверняка погибший парень — опытный гостиничный вор, и он сорвался, когда пытался влезть к кому-то в номер. Хорошо, что свои драгоценности я держу в вашем сейфе.

— Уважаемый господин совершенно прав, — с достоинством ответствовал администратор. — Ценности, положенные в наш сейф, в такой же безопасности, как в Риксбанке.

С большим удовлетворением Михал Выганович отметил панику, охватившую ученого мужа, когда тот услышал слова бразильца. Роман Яблоновский страшно побледнел, и, не извинившись перед собеседником, не дожидаясь лифта, бросился на лестницу и с совершенно неожиданной в пожилом человеке прытью помчался к себе на пятый этаж. Капитан ждал, что будет дальше. Через несколько минут профессор спустился вниз, совершенно не пытаясь скрыть распиравшую его радость. Капитан успокоился — значит, с портфелем все в порядке.

Тем временем полицейские на улице быстро и ловко занимались привычным делом. Обыскали карманы погибшего, установили его личность, сделали несколько снимков трупа и места происшествия. Затем труп увезли на машине, а офицер полиции вошел в холл гостиницы и, обращаясь к столпившимся постояльцам отеля, громко спросил по-шведски, не видел ли кто-нибудь из них того, что здесь произошло. Потом то же самое повторил по-английски.

Ответом полицейскому было молчание. Молчал и тот, кто успел сфотографировать и момент преступления, и падение несчастного агента ЦРУ. Полицейский офицер сделал еще одну попытку узнать что-нибудь от живущих в отеле:

— Может, кто-нибудь из вас видел, с какого балкона сорвался этот человек или из какого окна выпал? — повторил он вопрос.

Но и на этот раз ответа не дождался. Тогда он обратился к администратору гостиницы и попросил его рассказать все, что знает, о Гансе Мейере, гражданине ФРГ.

Администратор очень хорошо помнил, как этот немец во что бы то ни стало требовал поселить его на пятом этаже и не пожалел двадцати марок за оказанную ему любезность. А потом из-за этого немца он, заведующий бюро обслуживания, делал замечание Мине, которая по ошибке выдала ему ключ от другого номера. Разумеется, все это он не собирался рассказывать полицейскому, только подтвердил, что этот человек действительно проживает… то есть проживал, в нашем отеле, в номере…

— … пятьсот семнадцатом, — вырвалось у Мины. Уж она-то очень хорошо запомнила номер этого немца, из-за которого ей так влетело. Правда, бедняга прислал ей потом розу и десять крон, а вот теперь разбился…

— Возьмите ключ, пройдем вместе с вами в его номер, — распорядился полицейский. Администратор подчинился, и они поднялись на лифте на пятый этаж.

Толпа внизу постепенно разошлась. Те, кто вышел из гостиничного ресторана и кафе, вернулись за свои столики, остальные в свои номера.

«Король репортеров» случайно оказался рядом с Выгановичем, и тот не преминул ему заметить:

— Вам повезло, такой материал для газеты! Настоящая сенсация!

Журналист согласился:

— Вы правы, действительно сенсация. Причем не одна. У меня накопилась масса сенсаций, скоро их можно будет прочитать в «Квельспостен». Недолго осталось ждать. Не все, правда, доживут…

На следующий день в утренних газетах сообщалось, что тщательный обыск в номере Ганса Мейера ничего не дал. Выяснилось однако, что погибший пользовался поддельным паспортом, настоящее его имя устанавливается. По всей вероятности, это был международный вор, который поселился в фешенебельном отеле с целью совершать кражи у проживающих здесь богатых иностранцев, однако первая же попытка окончилась для него трагично. Веревка, а точнее, прочная нейлоновая леска, по которой он, возможно, намеревался спуститься на балкон апартаментов третьего этажа, которые занимала известная миллионерша-американка, оборвалась, неудачливый грабитель грохнулся на тротуар и скончался на месте.

Газеты поместили фотографии как преступника, так и американской миллионерши. Осажденная толпой репортеров жена знаменитого фабриканта рыбных консервов заявила, что в Европу захватила с собой безделушки стоимостью «всего в каких-то несколько миллионов долларов», и их кража не очень бы ее расстроила. Тем более, что они застрахованы.

В газетах было обойдено молчанием то обстоятельство, что гостиничный вор свалился не под своим окном и окном предполагаемой жертвы грабежа, а на расстоянии десяти гостиничных номеров от них. Как он мог пытаться съехать со своего пятого этажа на третий, если оказался совсем в другом месте? Ни одна газета не упомянула о том, что прямая линия, соединяющая место падения с пятым этажом, неукоснительно указывает на балкон апартаментов, занимаемых известным польским ядерщиком Романом Яблоновским.

Михал Выганович напрасно ломал голову над вопросом, кто же позаботился о безопасности профессора, а точнее, его драгоценного портфеля? И в своей заботе не остановился перед тем, чтобы обречь на смерть агента ЦРУ. А в том, что этот «немец» был агентом ЦРУ, капитан не сомневался. Так кто же это сделал? Посланец польской разведки, действующий независимо от капитана, или агент одной из конкурирующих служб? А, может, шведская политическая полиция? Нет, скорее всего, кто-то из конкурентов, который воспользовался случаем раз и навсегда избавиться от соперника. Интересно, что же делал в номере профессора поддельный немец, если не дотрагивался до портфеля? А он не пытался его открыть, ведь сигнал тревоги не прозвучал.

Сплошные вопросы… Чтобы найти на них ответ, остается одно: проникнуть в апартаменты профессора Яблоновского и там на месте сориентироваться. Прибегать к помощи Варшавы не имело смысла. Конечно, можно было с ее помощью попросить профессора внимательно обследовать свои комнаты и свои вещи, но вряд ли это что даст. Хоть профессор и величайший авторитет в своей области, но тут он самый обыкновенный профан.

Принять решение легче, чем его выполнить. Риск был огромен. Не говоря уже об опасности деконспирации, капитана могли просто застать в чужом номере и тоже принять за гостиничного вора, а, значит, выселить из «Минервы-паласа», что означало бы полный провал задания. Но и это не самое худшее. Ведь «немец» был кем-то убит…

Итак, шутки кончены, игра пошла всерьез, а в такой игре выигрывает тот, кто в нужный момент пойдет на риск. По мнению капитана, такой момент наступил. Именно сейчас неприятель готов пойти на все, чтобы овладеть секретными документами.

Итак, действовать! Но сначала узнать через Варшаву, почему профессор Яблоновский, оставив работу, внезапно спустился в бар. Наверняка тот, кто проник в номер ученого, знал об этом, а также и о том, что в его распоряжении достаточно времени. Через связного Выганович передал начальству рапорт о происшедшем в отеле «Минерва-палас», присовокупив к нему свои соображения и просьбу выяснить все обстоятельства.

Варшава не заставила себя ждать. Все оказалось очень просто. По словам Романа Яблоновского, ему позвонил из посольства советник по культуре и предложил встретиться в баре гостиницы в пять часов. Советник подтвердил. С той только разницей, что встретиться предложил сам профессор. Все ясно, профессора выманили из номера простейшим способом. Кто-то позвонил сначала профессору, потом советнику, причем каждый из них был убежден, что это собеседник пригласил его на чашку кофе. Этот нехитрый трюк обеспечил американскому шпиону свободу действий. Ну, и стоил ему жизни.

А между тем в гостинице еще долго обсуждали трагическое событие. И в холле, и в баре, и в ресторане только об этом и говорили. Домыслам не было конца, но только домыслам — ничего определенного никто не знал. За исключением, пожалуй, Свена Бремана.

Когда поздно вечером капитан Выганович зашел в бар, он обратил внимание на примечательный факт: первый раз шведский журналист пил не свое обычное пиво, а виски, причем глушил его не переставая, бармен не успевал наполнять бокал. И, похоже, журналист был уже порядком пьян, ибо вдруг ни с того, ни с сего громко, на весь бар, произнес:

— Господа! Один вышел из игры. Кто следующий? Выпьем за него!

Глава VIII

Союзник или враг?

Итак, капитан Выганович счел совершенно необходимым как можно скорее проникнуть в апартаменты профессора Романа Яблоновского, чтобы внимательнейшим образом осмотреть комнаты и ванную. Только тогда можно будет установить, зачем профессора выманили из номера, зачем, а точнее, с какой именно целью проник туда агент ЦРУ (капитан не сомневался, что это не был агент разведки ФРГ, иначе он не назвался бы немцем), действительно ли он не прикасался к заветному портфелю. Если так, значит, одно из двух: или это была разведка, или профессору что-то в номер подбросили.

Что могли подбросить? Взрывное устройство, которое взрывается по сигналу, посылаемому извне, или в которое вмонтирован часовой механизм? Вряд ли. Какой смысл господам из Ленгли убивать профессора и уничтожать секретные документы? Выигрыш во времени? Вряд ли, ведь гибель профессора ничего не меняла: польско-шведский договор о сотрудничестве в области атомной энергии оставался бы в силе, и из Варшавы вместо погибшего прислали бы других специалистов для ознакомления со шведской формулой катализатора.

Вероятней всего в апартаменты профессора проникли для того, чтобы установить там подслушивающее или подсматривающее устройство. Микрофон или телекамеру. Разумеется, последняя не поможет подглядеть содержание секретных документов, но вот способ обращения с портфелем — очень даже возможно.

Капитан Выганович рассуждал так: агент вражеской разведки проник в номер к профессору для того, чтобы порыться в его вещах и установить подслушивающее или подсматривающее устройство. И неожиданно встретился там с соперником, проникшим в номер к польскому ученому с той же целью. А может, встретился не случайно? Агент конкурирующей службы каким-то образом узнал о сопернике и явился ему помешать. Как бы там ни было, в любом случае следовало проверить все на месте.

Вот почему на следующий день уже с самого утра Михал Выганович сидел в холле отеля «Минерва-палас» и старательно штудировал утреннюю прессу. Он обратил внимание на одно интересное обстоятельство — о гибели невезучего гостиничного вора в газетах было очень мало публикаций. Вернее, в сегодняшних газетах уже ни одного упоминания! Ну, прямо как по чьей-то команде газеты словно воды в рот набрали. А ведь обычно падкие на сенсации шведские газеты даже куда менее значительные происшествия расписывали из номера в номер несколько дней подряд. Разумеется, капитан не мог бы прочитать заметку на шведском языке, но понять ее тему ему помогало знание немецкого и английского языков. Как правило, набранные крупным шрифтом заголовки он понимал свободно.

Профессор Яблоновский спустился около восьми часов и проследовал в зал ресторана для завтрака. Правда, ему ничего не стоило позвонить официанту и распорядиться принести завтрак в номер, но щепетильный профессор никогда не позволял себе пользоваться таким послаблением. Ассистент его, впрочем, тоже. Он также ежедневно спускался на завтрак в ресторан. Оба поляка, мирно беседуя, не торопясь завтракали, после чего молодой человек отправлялся в холл и там ждал своего начальника, который поднимался в апартамент за портфелем. В «Шведский атом» оба ученых обычно отправлялись пешком, прогулочным шагом, обсуждая по дороге свои проблемы. Впрочем, прогулка была недолгой, ибо от «Минервы-паласа» до пересечения с улицей Свеавеген было всего несколько минут ходу.

Разумеется, все это было прекрасно известно капитану, который досконально изучил обычаи и пристрастия обоих польских ученых. Как известен был и тот факт, что горничная никогда не приступает к уборке номера 527 раньше двенадцати часов. В распоряжении капитана, следовательно, будет достаточно времени для того, чтобы спокойно, не торопясь, выяснить причину нездорового интереса конкурентов к апартаментам профессора. Подождав, пока оба ученые вышли из гостиницы, капитан сложил газету и неторопливым шагом солидного коммерсанта, которому некуда спешить, направился к лифту. Поднявшись на шестой этаж, он по служебной лестнице спустился этажом ниже. Как он и предполагал, ни на шестом, ни на пятом этаже он никого не встретил. Деловые люди приехавшие в Стокгольм работать, к этому времени уже отправились в город, туристы же и остальные приезжие, целью которых было ознакомиться со Стокгольмом и приятно провести в нем время, еще находились в своих номерах. Те, что вернулись лишь на рассвете, еще спали, а те, кто собирался на экскурсию, только вставали.

Подходя к дверям профессорского номера, Выганович еще больше замедлил шаг. Толстый половик в коридоре делал совершенно неслышными шаги. У двери номера 527 капитан огляделся. Никого не было в коридоре. Приложив к двери миниатюрный подслушивающий аппарат, капитан вставил в ухо наушник. Следовало убедиться, что в номере никого нет. Хотя он только что собственными глазами видел, как профессор покинул отель «Минерва-палас» в сопровождении своего ассистента, но осторожность не помешает.

И действительно не помешала. В наушнике явственно послышался шум. В апартаменте кто-то был. Кто-то ходил по комнате, кто-то произнес неразборчивую фразу, но явно на шведском языке. Из услышанного капитан Выганович сделал правильный вывод — в номере профессора был швед. И был он не один. В номере находилось как минимум два человека.

Сняв с двери свой аппарат и спрятав его, Михал Выганович громко постучал в дверь. Ему никто не ответил. Капитан постучал еще раз. И опять ответом была тишина. Выганович нажал на ручку. Дверь оказалась запертой.

Что делать?

Может, поднять тревогу, мол, видел, как кто-то подозрительный, очень похожий на гостиничного вора, проник в номер к профессору? Идея в общем-то не плохая, но тогда и его самого спросят, а что он делал на чужом этаже? И почему вдруг такой интерес именно к № 527? Нет, ничего общего не должно быть у бразильского коммерсанта и польского ядерщика. Вспомнились инструкции, которые сурово запрещали входить в контакт с профессором и предпринимать любые действия, которые могут деконспирировать капитана.

Скорей всего, в номере польского ученого находились сотрудники шведской тайной полиции, которая негласно опекает обоих польских ученых. И задачи у них те же, что и у Выгановича: не допустить, чтобы кто-то третий узнал формулу катализатора. Тем не менее, если они расшифруют истинное лицо бразильского ювелира, финал может быть лишь один: на своей территории ни одно государство мира не потерпит деятельности агента разведки другого государства, даже если его деятельность идет не во вред, а на пользу данному государству. И если бы у шведских властей закралось подозрение относительно истинной роли бразильского ювелира Диего де Перейры, его бы, разумеется, не арестовали. Просто объявили, причем в очень вежливой форме, что его, Перейры, дальнейшее пребывание на территории Королевства трех корон нежелательно. И все.

Так что, пожалуй, тревогу поднимать не стоит. Попробуем действовать по-другому. Горничной на пятом этаже была очень приятная на вид уже немолодая женщина. Как-то Марго рассказала Выгановичу, что она относится к тем немногим из обслуживающего персонала гостиницы, которые работают здесь со дня ее основания. Вряд ли перед самым уходом на пенсию она станет рисковать утратой пенсии и возьмется выполнять задания иностранной разведки. А пенсию она без сомнения потеряет, если будет осуждена за связь с иностранной разведкой. Пожалуй, стоит рискнуть.

Капитан разыскал горничную, которая была занята уборкой одной из комнат на этаже, в боковом коридоре. Нашел он ее по звуку включенного пылесоса. Стоя в раскрытых дверях, он обратился к ней:

— Извините за беспокойство, фру, я не мог достучаться в номер профессора Яблоновского. Знаете, такой пожилой, полный поляк, проживает в № 527, он всегда еще ходит с портфелем…

— Знаю, знаю, — перебила горничная. — Но сейчас профессора нет в его апартаментах, он уже ушел. Около часа назад он спустился вниз, я сама видела.

— Странно, — задумчиво произнес «бразилец». — Он договорился со мной, обещал ждать…

— Очень сожалею, но профессор ушел.

— Простите, что мешаю вам работать, фру, но когда я стучал в дверь номера профессора, мне показалось, что там кто-то есть, — настаивал ювелир.

Горничная явно смешалась.

— Видите ли, — запинаясь, произнесла она, — я забыла сказать вам, что в номере профессора сейчас работают электрики. Дело в том, что у нас на этаже неполадки с электричеством, вот они и устраняют их.

Капитан решил прекратить разговор. И без того все ясно, а дальнейшие расспросы могли насторожить горничную и вызвать у нее подозрения. То обстоятельство, что мнимые электрики заперлись в номере профессора и не открыли дверь на стук, говорило о многом.

Теперь у капитана не осталось никаких сомнений — те, кто находится в номере профессора, не могли быть электриками. В таком случае — кто они, чем занимаются, кто их послал? Правда, драгоценного портфельчика в данный момент нет в апартаментах, профессор ушел с ним в «Шведский атом», однако само по себе появление неизвестных в номере польского ученого было не только странным, но и вызывало беспокойство.

Не теряя времени, Михал Выганович поднялся к себе и вышел на балкон. Тут он принялся любоваться прекрасным видом на старинный парк. Любоваться и в самом деле было на что: яркая зелень, ухоженные тенистые дорожки, разбросанные среди высоких старых деревьев здания Королевской библиотеки. Увиденное до того очаровало человека на балконе, что он даже, с опасностью для жизни, свесился через перила, видимо, для того, чтобы рассмотреть ближние окраины парка.

Итак, пренебрегая опасностью, капитан перегнулся через перила балкона и любуясь панорамой Стокгольма, попутно бросил взгляд на балкон внизу. Как он и предполагал, стеклянная балконная дверь была распахнута. Ничего удивительного, шведы вовсю пользовались «летом столетия», установившейся прекрасной солнечной погодой. Сквозь распахнутую дверь Выганович увидел всего только часть спальни, но и этого оказалось достаточно. Так и есть, мебель отодвинута от стен, а прямо в дверях валяется кверху ножками большое кресло. Дорогое кресло, поддельный, но все же Людовик XIV. Именно к ножке этого кресла профессор обычно пристегивал свой портфельчик. А сейчас те, что шуровали в апартаментах профессора, без всякого почтения к бесценному антику выбросили его на балкон.

Хотя подслушивающий аппарат капитана размерами не превосходил наперсток, работал он отлично. В помещении профессора шуровали двое. Выганович осторожно спустил свой «перископ» и убедился в этом. Один из мужчин сидел на стуле недалеко от балконной двери и раскручивал большую электрическую лампу, которая обычно стояла на столике в изголовье кровати профессора. Второй держал в руках какой-то аппарат, которым медленно водил по стенам.

Выганович поспешил поднять свой «перископ», пока его не заметили. Увиденного было достаточно. Кто-то со знанием дела, пользуясь специальными приборами, обыскивал комнаты профессора на предмет обнаружения подслушивающих и подсматривающих устройств. Эти люди делают как раз то, что собирался сделать он, Михал Выганович.

Предположения капитана подтвердились. Трагическая гибель агента ЦРУ вызвана соперничеством двух разведок. Теперь к делу подключилась шведская тайная полиция.

Только ее сотрудники могли так спокойно работать средь бела дня, предупредив коридорную. Работали не торопясь, основательно, систематически обыскивая номер. Чтобы окончательно убедиться в этом, Выганович набрал номер телефона профессора Яблоновского. В «Минерве» было принято, что номер внутреннего телефона совпадал с номером комнаты. Кто-то поднял трубку, мужской голос произнес «Алло».

— Пан профессор Яблоновский? — по-польски поинтересовался капитан.

В ответ мужчина ответил на хорошем английском:

— Нет, господин профессор вышел. Что ему передать?

— Благодарю вас, — тоже перешел на английский капитан, — ничего, я перезвоню позже.

— Пожалуйста, — отозвался голос в трубке.

Теперь уже не осталось ни малейших сомнений. Будь в номере Яблоновского агент разведки, он вряд ли бы поднял трубку и так спокойно разговаривал по телефону. Даже если предположить, что ему удалось подкупить коридорную и та впустила его в апартамент польского профессора. Это просто шведская полиция.

Капитан не знал, насколько успешными оказались поиски шведских агентов специальной полиции. Только установил, что продолжались они довольно долго — до двух часов дня, и проводились не только в спальне поляка, но и в салоне, и в ванной.

Затем в апартамент польского профессора явились две горничные и принялись поспешно наводить порядок после обыска, чтобы до возвращения профессора номер выглядел как обычно. Одной из этих горничных была та самая, с пятого этажа, а ей в помощь дали ту, что уже многие годы работала в этой должности в отеле «Минерва-палас» на четвертом этаже и тоже пользовалась полным доверием администрации. Вот интересно, почему к этой работе не привлекли молодую и сильную горничную с шестого этажа, Маргарет Эстберг? Возможно, решил Выганович, шведская политическая полиция тоже не доверяла девушке, носившей на груди медальон с изображением Нефертити.

Единственное, что удалось сделать офицеру польской контрразведки, — это незаметно сфотографировать мужчин, производящих обыск в номере профессора. Выганович воспользовался для этого особым аппаратом, снабженным несколькими объективами. Выйдя на балкон и нацелив фальшивый объектив на здания Королевской библиотеки в парке — на тот случай, если за ним кто наблюдает, он одновременно направил тайный объектив на нижний балкон и несколько раз щелкнул им, когда производящие обыск внизу мужчины выходили на балкон покурить. Проявив затем пленку и увеличив снимки, он убедился, что ни одного из этих мужчин до сих пор ни разу не видел в отеле. Нет, лица совершенно ему незнакомы, не встречал он этих людей ни в качестве проживающих, ни в роли обслуживающего персонала гостиницы.

Капитан отправил руководству подробный рапорт о случившемся. Связник, с которым Выганович поделился своими соображениями, тоже придерживался мнения, что в номере польского ученого и в самом деле производила обыск шведская тайная полиция, с ведома и согласия администрации отеля.

— Власти Швеции, — пояснил Выгановичу связной, — стараются знать о том, что происходит, чтобы вмешаться лишь тогда, когда это действительно неизбежно. Обыск в апартаменте профессора лишний раз подтверждает это. Искали наверняка микрофоны и телекамеры. Я уверен, что заодно осторожненько перетряхнули все вещички профессора и сфотографировали его записи, если ученый оставляет их в номере.

— Так ведь это им совсем не нужно?

— Как знать. В любом случае не мешает быть в курсе того, чем занимается приглашенный в их страну иностранный ученый, блюдет ли он доверенную ему тайну, можно ли на него положиться.

— Вот интересно, нашли ли они что-нибудь интересное? — заметил Выганович.

Связной улыбнулся.

— Думаю, это навсегда останется тайной шведских спецслужб.

— Но ведь если в номере профессора и в самом деле обнаружили передающие устройства, — рассуждал Выганович, — при современных достижениях техники можно обнаружить тех, кто пользуется ими, кому идет получаемая благодаря им информация, и тем самым выявить шпионов, установивших их. Сами знаете, и это не секрет, по длине волн и мощности передатчика установить местонахождение наблюдателя не так уж сложно. Следовательно, и обезвредить его…

Связной не согласился с капитаном.

— Возможно, шведские спецслужбы и в самом деле обнаружили тех, кто использует передающие устройства, но вряд ли они сразу же арестовали шпионов. Шведы наверняка сначала установят наблюдение за этими людьми, и если те не зашли слишком далеко в нарушении шведских законов, им грозит всего-навсего высылка из страны.

— Ну, знаете! — не поверил Выганович. — В таком случае Швеция — просто рай для шпионов!

— А это как сказать. Нет, шведские власти отнюдь не попустительствуют шпионской деятельности, не смотрят на нее сквозь пальцы. Напротив, Швеция — страна нейтральная, с многолетними традициями, и требует, чтобы уважали ее нейтралитет. Шпионов арестовывают лишь тогда, когда агенты зарубежных разведок пытаются проникнуть в государственные тайны Королевства трех корон. Делается это, как я уже сказал, крайне редко, не хотят шведские власти портить отношения с могущественными иностранными державами, вот и ограничиваются тем, что, разоблачив очередного шпиона какого-нибудь разведывательного ведомства, выдворяют его за пределы своего государства.

Капитан возразил:

— Но ведь мы как раз имеем дело с тем случаем, когда наносится вред государственным интересам Королевства трех корон, как вы изволили выразиться.

— Не совсем так, — возразил связник. — Шведы продали лицензию полякам и им же передали производственный секрет. И если поляки не сумеют сохранить этот секрет и позволят вырвать его у них из рук, то сами будут виноваты в этом.

— Из того, что вы мне сказали, — заметил Выганович, — можно сделать вывод, что шведская полиция не является нашим союзником. Скорее уж врагом…

— И опять должен вам возразить, — не согласился связник. — В данный момент политическая полиция Швеции является нашим союзником, если уж пользоваться военной терминологией. Союзником, но не товарищем по оружию. Однако выступит открыто в защиту профессора Яблоновского и его драгоценного портфеля лишь тогда, когда законы страны будут нарушены самым недвусмысленным образом. Не раньше!

Капитан усмехнулся.

— По-вашему, установка подслушивающих устройств в номере профессора не явится явным нарушением шведских законов?

— Думаю, в данном случае не явится, ведь дело не дошло до посягательств ни на чью-то личную свободу, ни на чье-то имущество. Если микрофоны и были обнаружены в номере профессора, они квалифицируются лишь как возможная подготовка к такого рода посягательствам, а это еще не преступление. Вот почему наш союзник не стал товарищем по оружию, а пока лишь ограничился тем, что изъял эти устройства.

— Ну а что же будем делать мы?

— А мы продолжим нашу игру с иностранными разведками. С конкурентами!

Глава IX

Тайна водопроводных кранов

У капитана Михала Выгановича уже вошло в привычку перед уходом из номера принимать необходимые меры предосторожности, ведь очень важно знать, не нанес ли кто непрошеный визит в отсутствие хозяина. Чаще всего капитан использовал самый простой способ с волосинкой, которую приклеивал на дверь или чемоданный замок. Волосинка практически незаметна, одного неосторожного движения достаточно для того, чтобы сорвать ее, а для капитана уже ясно — в его отсутствие в номере кто-то был или кто-то пытался изучить содержимое его чемодана. А теперь и вовсе надо усилить меры предосторожности, ведь коридорной на этаже является Маргарет Эстберг, агент ЦРУ. У нее оказалась точно такая же головка Нефертити на золотом медальоне, как и у рыжей англичанки, пытавшейся открыть портфель профессора Яблоновского. Горничная располагала ключом от номера, поэтому для нее не составило бы труда во время наведения порядка в номере капитана хорошенько порыться и в его вещах.

В тот день капитан, вернувшись к себе в час дня, сразу же проверил свои «ловушки». Номер был приведен в порядок, но волосинка на дверце шкафа оказалась нетронутой.

Уходя на обед, капитан опять прилепил волосинки и на дверце шкафа и на двери в ванную. А кроме того, обсыпал пылью, собранной с балкона, ручку входной двери.

Последняя мера предосторожности объяснялась следующими обстоятельствами. Дело в том, что накануне вечером капитан познакомился в баре отеля с очень симпатичным швейцарцем, приехавшим в Швецию несколько дней назад. Веселый и общительный, Зигфрид Лахман был представителем одной из самых известных швейцарских часовых фирм, в Скандинавию он часто приезжал по делам фирмы и вот вдруг проникся самыми теплыми чувствами к бразильскому ювелиру.

Зигфрид Лахман не только охотно поделился секретами торговли часами в скандинавских странах, не только надавал кучу ценных советов бразильцу, но и вызвался познакомить владельца ценной коллекции изумрудов с неким богатым норвежцем, который наверняка заинтересуется бразильскими драгоценностями. С этим норвежцем Лахман был давно знаком, а на следующий день у них была назначена деловая встреча.

Господин Лахман столь далеко простер свою любезность, что пригласил на эту встречу и бразильского ювелира. Встречу, вернее обед, предполагалось провести в одном из ресторанов на острове Ловен. Ресторан относился к разряду самых дорогих и модных в Стокгольме, но вот расположен он был на большом расстоянии от «Минервы-паласа», делило их не менее тридцати километров. Одна дорога в оба конца занимала не меньше часа.

Выганович ломал голову: можно ли это считать просто любезностью общительного швейцарца, или кому-то понадобилось выманить капитана из отеля «Минерва-палас» на продолжительное время? А, может, и не только выманить. Не исключено, что на офицера польской контрразведки готовилось покушение, подобное тому, которое было предпринято по отношению к шведскому журналисту Свену Бреману. А, может, и того хлеще, с ним хотели расправиться так, как это сделали с невезучим агентом ЦРУ, который прозывался Гансом Мейером?

К сожалению, приглашение было высказано в такой форме, что отвертеться от него, не вызывая подозрений, было никак нельзя. Капитан Выганович принял приглашение на обед, но решил принять и соответствующие меры предосторожности. Прежде всего он поставил в известность о предстоящей встрече своего связного, и тот пообещал не оставлять без присмотра профессора и его портфельчик на все время отсутствия в отеле капитана. Как он собирался это сделать — его проблемы, в них капитан не стал вникать и со спокойной душой отправился на званый обед.

Обед прошел в очень теплой обстановке. Швейцарец превзошел самого себя, его усилия создать эту теплую обстановку увенчались полным успехом. Лахман оказался превосходным рассказчиком, а порассказать ему было о чем: во время его бесчисленных поездок по делам во все концы света с ним случалось множество интересных и забавных приключений. Норвежец, как и положено настоящему скандинаву, поначалу сухо и настороженно отнесся к темпераментному и общительному бразильскому ювелиру и старался придерживаться исключительно делового тона в беседе. Он и в самом деле был не только превосходным специалистом в области часового бизнеса, но и очень неплохо разбирался в драгоценных камнях.

Однако столь расхваливаемая Лахманом кухня ресторана на острове Ловен оказалась и в самом деле превосходной, и постепенно беседа за столиком приняла более непринужденный характер. Блюда отличались превосходными качествами, а обслуживание оказалось на высоте. Швейцарец считал себя хозяином, а норвежца и бразильца своими гостями и не позволил им платить, впрочем, так незаметно расплатился с официантом, что гости его спохватились, когда уже было поздно. Лахман наотрез отказался принять от сотрапезников их долю за обед.

Изысканные блюда, отличные напитки, непринужденная беседа за столом сделали свое дело. Время бежало незаметно. Только через четыре часа капитан Выганович вернулся к себе в номер в отеле «Минерва-палас».

Несмотря на выпитое, голова была свежей, движения четкими. Капитан осторожно открыл входную дверь своего номера и вот первая неожиданность: на ручке двери не оказалось ни пылинки. Значит, чья-то рука прикасалась к ней. Разумеется, можно было предположить, что кто-то прошел мимо и нечаянно прикоснулся рукавом к ручке двери, смахнув с нее пыль. Или по ошибке нажал не на ту ручку, желая попасть, например, в соседний номер, просто ошибся, бывает ведь. Но предусмотрительный капитан и внутреннюю ручку двери тоже запорошил пылью, а она и там оказалась стертой. Итак, все ясно. Во время отсутствия Диего де Перейры в его номере побывал непрошеный гость. Общительный швейцарец оказался не столь уж бескорыстным, каким представлялся.

Выганович подошел к шкафу. Очень интересно! Волосинка на его дверце оказалась нетронутой. Значит, непрошеного гостя содержимое шкафа не интересовало. Что же в таком случае вызывало его интерес?

Тщательно осматривать номер в данный момент у капитана не было возможности, это он сделает позже, сейчас же узнает хотя бы, заглядывал ли посетитель в ванную. Оказалось, заглядывал, волосинка на дверях ванной была сорванной.

Вот уж это явилось для капитана полной неожиданностью. Человека, пришедшего перетряхнуть вещи бразильского ювелира, не заинтересовал шкаф, а заинтересовала ванная комната, где не было никаких вещей кроме бритвенных принадлежностей, мыла, зубной пасты со щеткой и полотенец. Что же могло привлечь внимание таинственного гостя?

И капитан решил это выяснить немедленно. За дело он принялся профессионально. Стараясь не дотрагиваться до находившихся в ванной своих туалетных принадлежностей, он их тщательно осматривал, затем принялся осторожно простукивать зеленые кафелинки стен. Потом на карачках исследовал плитку пола. И наконец нашел, что искал.

Миниатюрный металлический предмет был прикреплен к внутренней стороне расширяющейся хромированной трубки крана, через который в ванну наливалась вода. Даже горничная, протирая его, почувствовала бы лишь небольшое утолщение в середине и не придала бы этому никакого значения.

Капитан не стал без нужды ощупывать находку. Он не знал устройства обнаруженного предмета, но сразу догадался о его назначении. Это был маленький микрофон, наверняка подключенный к радиопередатчику. Видимо, новейшее достижение шпионской науки и техники. Поистине миниатюрность этих штучек не могла не вызывать восхищения!

Теперь пришлось поломать голову над причиной, заставившей конкурентов поместить подслушивающий аппарат именно в ванной комнате, именно над ванной! Если бы Выганович обнаружил его в комнате, все было бы ясно: кого-то очень интересует, о чем и с кем беседует дон Перейра. Но в ванне?! Не могли же, в самом деле, соответствующие ведомства заинтересоваться, например, тем, не является ли бразильский ювелир любителем купаться в обществе очаровательных «рыбок»? Кому это нужно? И вряд ли бы при этом бразилец вел шпионские разговоры…

И капитан опять взялся за дело. Что ж, лиха беда начало, придется по новой осмотреть всю ванную. Отложив остальные дела, капитан не покладая рук часа два самым внимательнейшим образом, сантиметр за сантиметром, осмотрел стены, пол и потолок, потом принялся столь же тщательно обследовать сантехническое оборудование. Наконец этот изнуряющий труд был вознагражден успехом.

Два крана смесителя над ванной, как и положено, различались разноцветными кружками в середине: синим для холодной воды, красным для горячей. Эти разноцветные кружочки просто были вставлены в углубления хромированных кранов. Внимательно присмотревшись к ним, капитан заметил, что голубой кружок сделан не из пластмассы, как красный, а из стекла, очень тонко обработанного.

Труднее всего найти начало. Теперь, когда найден был миниатюрный микрофон, он оказался ниточкой, потянув за которую, капитан обнаружил и второй скрытый аппарат. Догадаться о его назначении не составило труда. Это наверняка глазок миниатюрного фотоаппарата. Интересно было бы взглянуть на сам аппаратик, но для этого его надо вывинтить, а вот такое вряд ли разумно делать. Кто знает, какие тайны кроются в хитроумном устройстве, не станет ли это сигналом для установивших его, что аппарат обнаружен?

Вот теперь, пожалуй, все, вряд ли что еще тут установили в отсутствие хозяина. Но и без того достаточно, чтобы поломать голову. Нет, тут поработали не любители пикантных снимков. Так в чем же дело? Думай, думай! — подгонял себя Выганович. Предположим, кто-то в курсе его романа с Маргарет. Но тогда он должен знать, что с девушкой покончено, теперь она капитана не навещает по ночам. Впрочем, их общение проходило не в ванной… Надеются на новые знакомства бразильца с женщинами? Да ведь в любом киоске Стокгольма можно приобрести отличные снимки такого рода, кому нужны эти любительские? С порнухой в Швеции настолько нет проблем, что капитан сразу отбросил эту версию. Значит, тут что-то другое.

Думай, думай… Аппарат установлен так, чтобы его объектив был направлен на человека, находящегося в ванне. Так, так… Значит, на совсем голого, ведь никто не моется в купальном костюме? Кому понадобился снимок дона Диего де Перейры в костюме нашего праотца Адама, причем даже без пресловутого фигового листка?

Капитан не стал прикасаться ни к микрофону, ни к фотоаппарату, вмонтированным в краны. Следовало соблюдать осторожность, не показать, что хитроумные аппараты обнаружены. Теперь следует столь же внимательным образом обследовать и комнату. По примеру шведских «электриков», обшаривавших апартаменты профессора Яблоновского, капитан столь же добросовестно принялся за поиски в своей комнате. Отодвинул, как и они, мебель от стен, те предметы меблировки, которые можно было перевернуть вверх ногами, перевернул, чтобы осмотреть их нижнюю сторону. Затем пораскручивал все лампы и розетки в стенах. Сантиметр за сантиметром изучил стены, пол и потолок. И ничегошеньки не обнаружил! Комната, как говорят профессионалы, была «чистой».

На осмотр комнаты ушло еще не менее двух часов. Вконец умаявшись и перепачкавшись, капитан уже решился было принять душ после трудов праведных, как вдруг послышался стук в дверь.

— Кто там? — спросил капитан. Очень не хотелось впускать посторонних в комнату, где все еще царил жуткий беспорядок, а у капитана не было сил расставить мебель по местам.

В ответ послышался голос гостиничного боя:

— Вам телеграмма, герр Перейра.

Пришлось приоткрыть дверь, но так, чтобы мальчишка не смог заглянуть внутрь. Капитан принял телеграмму, расписался в приеме и вручил маленькому посланцу полкроны. Захлопнув дверь, он прочел содержание телеграммы:

«очень беспокоюсь тчк слетал ли ты в мадрид тчк беспокоюсь твоем здоровье тчк жду ответа тчк белла»

Капитану было известно, что подпись — сокращенное от Изабеллы, бразильской жены дона Перейры. Это ее фотография в серебряной рамке стояла на ночном столике бразильца. Капитану вспомнилось: когда Маргарет первый раз пришла к нему ночью, она спрятала фотографию в ящик, сказав: «Не хочу, чтобы нас видела эта дама».

Вот и еще одна загадка. С чего это вдруг мадам, вернее, донья Перейра вдруг решилась прислать супругу такую странную телеграмму? Что означает ее вопрос о воздушном путешествии мужа в Мадрид? И это беспокойство о здоровье мужа? В отель «Минерва-палас» регулярно приходили письма из Бразилии. Их писала жена ювелира или его компаньон по ювелирному бизнесу. Полученные письма капитан немедленно передавал связному, и уже на следующий день настоящий Диего де Перейра получал их в Польше. Тем же самым путем шли и ответы в Бразилию: полученные из Варшавы письма Выганович лично отправлял в Бразилию из почтового отделения при отеле. И всякий раз просил симпатичную сотрудницу почты наклеивать самые красивые марки, не уставая повторять, как его жена «обожает красивые картинки». Разумеется, галантный ювелир не забывал при этом о каком-нибудь пустяковом знаке внимания для девушки, чаще всего оставляя в почтовом окошечке коробку шоколадных конфет. Все это делалось с мыслью о шведской политической полиции, которая наверняка установила наблюдение и за бразильским ювелиром, как за всеми иностранцами, проживающими в «Минерва-палас-отеле».

Капитан решил, не откладывая, встретиться со своим связником. Очень уж многое произошло за один день! Одному ему вряд ли разобраться во всех этих сюрпризах.

Система встреч была давно разработана, и вечером того же дня Выганович встретился со своим шведским коллегой. Рассказав обо всех событиях хлопотного дня, капитан закончил сообщением о непонятной телеграмме от «жены».

Связник не менее польского капитана был озадачен установкой хитроумных устройств в ванной комнате капитана. Что же касается телеграммы от «супруги», то это как раз было для него совершенно ясно.

— Не зная шведского языка, вы не читаете шведских газет, — сказал он капитану, — иначе знали бы, что три дня назад разбился самолет, следующий по маршруту Копенгаген — Мадрид. Катастрофа произошла в сильный туман в Пиренеях, где самолет сбился с трассы. Большинство пассажиров самолета погибло, остальные тяжело ранены.

— Ох, и правда! — вспомнил капитан. — Я же видел заголовки в шведских газетах и понял, в чем дело, но у меня эта катастрофа сразу же вылетела из головы. Я действительно не знаю шведского языка, но всегда проглядываю газеты, вернее, заголовки, набранные большими буквами и, как правило, понимаю их. Только вот не могу понять, какие основания у супруги Диего Перейры полагать, что ее муж летел на этом самолете в Мадрид? Насколько мне известно, такая поездка не входила в планы ювелира. После окончания моей миссии, он собирался вернуться в Париж, затем на несколько дней выехать в Италию, сначала в Рим, а оттуда в Неаполь, и уже из Неаполя отправиться на трансатлантическом лайнере к себе в Бразилию. У него и билет уже куплен на этот теплоход. Его планами Испания не предусматривалась.

Связник возразил:

— И все-таки у доньи Изабеллы наверняка были какие-то основания беспокоиться о муже, вот и отправила телеграмму.

Капитан не согласился с коллегой.

— А мне кажется, эта телеграмма каким-то образом связана с событиями сегодняшнего дня, к ней причастны те, что орудовали в моей ванной. Пожалуйста, расскажите мне поподробнее о катастрофе самолета.

— Я могу вам лишь пересказать то, о чем вычитал в газетах. Над Пиренеями пилот в густом тумане сбился с трассы, самолет летел слишком низко и врезался в склон горы, поросший густым лесом. Разваливаясь на куски, самолет прочесал в лесу просеку длиной в несколько километров. Счастье, что не загорелся и не взорвался, поэтому часть пассажиров уцелела — те, что сидели в оторвавшемся хвосте и рядом с кабиной пилота, вся же середина разбита всмятку. Тела погибших невозможно опознать. А вот багажный отсек самолета, как по иронии судьбы, уцелел, так что багаж пассажиров и почта мало пострадали.

— В в самом деле, ирония судьбы, — задумчиво протянул капитан. — А скажите, не сообщалось ли в печати, что среди пассажиров были и граждане Бразилии?

— Точно не помню, но очень возможно. И тогда понятна тревога донны Перейры и ее беспокойство, ведь мужу приходится много путешествовать, Мадрид мог возникнуть в его планах непредвиденно. И она на всякий случай отправила телеграмму, чтобы убедиться, что все в порядке.

— Вряд ли, — не согласился капитан с рассуждениями связного, — не вижу никакой связи между ее беспокойством и установкой шпионских устройств в моей ванной.

— Надо принимать во внимание и случайное совпадение, — упорствовал связной. — Женщина беспокоится сама по себе, а микрофон и фотокамеру у вас установили для того, чтобы узнать о вас побольше. А что установили в ванной… Ну что ж, они могли предположить, что вы боитесь подслушивающих устройств в комнате и секретные разговоры ведете именно в ванной.

— Я бы на их месте уж не стал мелочиться и на всякий случай заодно установил аппаратик и в комнате, — усмехнулся капитан. — Столько намучились, установить еще одну точку — совсем пустяк.

Долго думал связник и высказал такое предположение:

— А может быть, у них возникло подозрение о том, что вы накладываете грим, вот и хотели подсмотреть.

— Да они хотели меня голышом увидеть! — взорвался капитан. — Ведь фотоаппарат держит в объективе лишь того, кто в ванне лежит. Значит им надо убедиться, что лежит именно дон Перейра…

— …а не прекрасная блондинка, что так искусно маскируется под знойного брюнета! — подхватил связной.

— А в этой мысли что-то есть, — серьезно заметил капитан. — Блондинка вряд ли, а вот убедиться, что мужчина именно тот, за которого себя выдает — это очень правдоподобно. Ведь у бразильца на теле могут быть какие-нибудь особые приметы, о которых мы не подумали. Ни мы с бразильцем в Париже, ни многомудрый полковник Могайский в Варшаве. Вот видите, я был прав, связывая воедино телеграмму «супруги» и установку жучков в моей ванной.

— И все равно я не понимаю вас, капитан.

— Ну сами подумайте, каким образом идентифицируют тела погибших, изувеченных в катастрофах, когда по лицу невозможно установить личность? Именно с помощью всевозможных особых примет на теле.

— А что общего с этим у дона Перейры?

— Мы не можем исключить интереса к моей скромной особе у шведской тайной полиции или у одного из конкурирующих ведомств. И вот теперь, воспользовавшись авиакатастрофой как предлогом, один из агентов под видом сотрудника бразильской полиции или представителя страховой авиационной компании посетит донью Изабеллу и заявит: среди погибших в катастрофе может оказаться и ее муж, есть у них основания так полагать, поэтому он и пришел узнать у женщины характерные приметы на теле ее супруга, которые помогли бы опознать еще неопознанные трупы или вообще останки погибших.

— Но это же бесчеловечно!

— О чем вы говорите! — усмехнулся капитан Выганович. — В той большой игре, которую ведут разведки мира, все средства хороши.

— Но зачем в данном конкретном случае поступать так жестоко с бедной женщиной? Ради забавы? Не вижу смысла.

— Самый прямой — разве при каких-либо других обстоятельствах жена станет рассказывать о таких интимных вещах? Ведь сразу же могут возникнуть нехорошие подозрения.

— Дошло! — чуть ли не во весь голос воскликнул связной, но, спохватившись, тише заметил: — Видимо, на теле Диего Перейры имеются какие-то специфические знаки, ну там шрамы или родинки, которые они теперь хотят обнаружить на теле человека, называющего себя Диего Перейрой и под этим именем поселившегося в отеле «Минерва-палас».

— Вот-вот, и я такого же мнения. Похоже, не взирая на все мои старания, я кому-то в чем-то показался подозрителен, вот и пытаются установить мою личность. Взялись проверять, установили, что и в самом деле существует такой бразильский ювелир, путешествующий по Европе с целью выгодно продать свои изумруды, но что-то в нем их настораживает, решили установить истину таким хитрым способом. Если этот человек и в самом деле ювелир, у него должен быть какой-то особый знак на обычно скрытой под одеждой части тела, о котором они узнали от супруги бразильца. Теперь остается лишь сфотографировать купающегося ювелира и убедиться, тот ли это человек, за которого он себя выдает. Вот для чего им нужен фотоаппарат.

— А для чего же им понадобился в ванной микрофон? Вряд ли ювелир ведет в ванной разговоры, представляющие для разведок интерес.

— Микрофон нужен не для того, чтобы подслушать интересные разговоры, а всего-навсего для того, чтобы те, кто подслушивают, в нужный момент включили фотоаппарат. Услышали, что полилась вода — и включили. Они же не могут знать, когда бразильцу захочется принять ванну или воспользоваться душем. А так — все ясно. Полилась вода, значит, сейчас подозрительный субъект, проживающий на шестом этаже отеля «Минерва-палас» под именем Диего Перейры, разденется и влезет в ванну. Значит, можно включать фотоаппарат. Думаю, включается он по радиосигналу, переданному из какого-нибудь номера в том же отеле. Не правда ли, как все просто?

— Я бы сказал — очень хитро задумано, — похвалил неведомого противника связной. — Но теперь, когда мы разгадали их задумку, можем ей противостоять. Ведь вам же ничего не стоит прикрывать чем-то глазок аппарата перед тем, как купаться. Или вообще перестать пользоваться своей ванной, переключившись на какую-нибудь в той же гостинице под любым благовидным предлогом.

Капитан возразил:

— Это будет в высшей степени неразумно. Боюсь, перестань я пользоваться вдруг своей ванной, следящие за мной господа сочтут это верным признаком того, что я расшифровал их замысел, а следовательно, никак не могу быть тем, за кого себя выдаю. Ну посудите сами, с какой стати преуспевающий ювелир Диего де Перейра ни с того, ни с сего примется обшаривать свою ванну и, обнаружив подглядывающее устройство, постарается обезвредить его? Ведь обычный постоялец фешенебельного отеля ни о чем таком не думает, пользуется себе благами цивилизации, ему и в голову не придет, что кому-то понадобилось понаблюдать за ним. Да он и понятия не имеет о существовании всяких таких малюсеньких жучков, ювелиру это ни к чему. Нет, боюсь, я не должен поступать так, как вы мне советуете. Надо найти другой выход. Наша задача — усыпить бдительность наших недругов или просто подозрительных агентов шведской политической полиции, заставить их убедиться, что я и есть самый что ни на есть настоящий Диего де Перейра.

— Что же вы предлагаете сделать?

— Прошу вас связаться с Варшавой как можно скорее. Правда, сейчас уже поздно, но нам нельзя терять ни минуты. Пусть полковник Могайский узнает от настоящего Перейры о его особых приметах на теле. Насколько я знаю полковника, он не ограничится ответом ювелира, наверняка сам его осмотрит и тут же передаст вам подробное описание приметы, если таковая обнаружится, а я постараюсь по возможности верно изобразить ее на своем теле. И, так и быть, позволю любопытным наблюдателям себя сфотографировать в голом виде. Пожалуйста, мне не жалко, могу для их удовольствия и по два раза в день купаться! Разумеется, очень рассчитываю на вашу помощь в изготовлении столь ценной особой приметы. Надеюсь, вы предоставите в мое распоряжение все необходимые материалы.

— Конечно, как всегда, можете рассчитывать на меня. У меня найдется даже электрический аппарат для татуировки.

— Ох, очень надеюсь, он не понадобится, но как знать… Неизвестно что может прийти в голову бразильцу.

На этом и порешили, а капитан счел целесообразным до выяснения загадки на всякий случай не возвращаться в отель, а отправился в кинотеатр на какой-то новый боевик. Его напарник энергично принялся за дело, и уже через два часа из Варшавы был получен ответ. Оказалось, у бразильца и в самом деле была на теле особая примета: длинный и сравнительно свежий шрам после операции по поводу желчного пузыря, которую пришлось сделать два года назад. Явный недосмотр польской разведки, разве можно игнорировать такие вещи при подготовке своего агента? Такой недосмотр чреват не только провалом всей операции, но может даже стоить агенту жизни.

Вернувшись в «Минерву-палас-отель», Михал Выганович лишь на минутку заглянул в бар гостиницы, как всегда переполненный в этот час. Свен Бреман осушал уже десятую по счету бутылку пива. Капитан подсел было к шведскому бизнесмену, с которым накануне обсуждал возможность продажи своих изумрудов. У этого бизнесмена были какие-то прииски у Полярного круга, и он не знал счета деньгам, вот и собирался вложить часть капитала в драгоценности. Однако в данный момент промышленник был занят какой-то деловой беседой с австрийцем, проживающем на пятом этаже, и бразильский ювелир решил о своих делах побеседовать со шведом в следующий раз.

Младший из польских ученых, по своему обыкновению, обхаживал очередную красотку. Симпатичный швейцарец Зигфрид Лахман, увидев бразильца, с улыбкой пригласил его подсесть к его столику, но дон Перейра, опять же с улыбкой, отказался от приглашения под благовидным предлогом: он, видите ли, очень устал за сегодняшний день, столько дел провернул, сюда заглянул лишь для того, чтобы выпить стакан апельсинового сока, и спать, спать! Вернется в номер, примет ванну — и в постель.

Вскоре после ухода бразильца жизнерадостный швейцарец также покинул бар.

Глава X

Самоубийство

Так получилось, что в последующие дни бразильский ювелир дон Перейра очень много времени стал проводить в своей ванной. Купаться он теперь стал два раза в день и научился определять еле слышный щелчок включения фотоаппарата, вмонтированного в кран ванной. По подсчетам капитана, его сфотографировали раз десять, не меньше.

Через три дня симпатичный швейцарец вновь пригласил на обед бразильского ювелира. На сей раз бразильцу предстояло проехаться на Стромсборг, маленький островок у моста Васаброн, соединяющего центральную часть Стокгольма со Старым Городом, тоже расположенном на острове. На малюсеньком Стромсборге построено было всего одно здание, в котором размещался ресторан «Иль де Франс». Название говорило о том, что ресторан специализировался в области французской кухни и не относился к разряду дешевых.

От «Минервы-палас-отеля» до ресторана на островке было не больше километра, и капитан решил отправиться на обед пешком: уж слишком много хлопот доставляла парковка машины и перед гостиницей, и, наверняка, перед модным рестораном, а на мосту Васаброн даже останавливаться запрещалось.

Зигфрид Лахман уже ожидал своего гостя. Он выбрал очень удобный столик у окна, откуда открывалась отличная панорама на Стокгольм. Швейцарец был просто безутешен и не знал, как и оправдываться перед гостем. Дело в том, что тот самый норвежец, который в их прошлую встречу почти договорился с бразильским ювелиром о покупке изумрудов последнего, вынужден был срочно вернуться в Осло. Несчастье, знаете ли, сын норвежца попал в автокатастрофу и с серьезными травмами угодил в больницу. Ему, швейцарцу, чрезвычайно неприятно, что из-за него дон Перейра потерял драгоценное время, уже не говоря о том, что, не исключено, понес и материальные убытки, возможно отказавшись от других выгодных предложений. Разумеется, можно и подождать некоторое время, но норвежец как раз сегодня прислал телеграмму, в которой сообщал, что состояние здоровья сына внушает опасения и требует присутствия отца в Осло на неопределенное время.

Диего де Перейра сделал все, чтобы успокоить огорченного швейцарца. Он, Перейра, понимает — обстоятельства сильнее нас, человек предполагает, а Бог располагает… Он, Перейра, не имеет ни малейших претензий к герру Лахману и желает сыну его приятеля скорейшего выздоровления. А что касается материального ущерба, таковой не имел места, у него, дона Перейры, есть на примете еще несколько выгодных предложений. И вообще, он, дон Перейра, весьма рад второй возможности пообщаться со столь прекрасным собеседником, как герр Лахман. В прошлый раз обед произвел на него, дона Перейру, самое наилучшее впечатление. Запомнились не только превосходные блюда и вина, но и увлекательная беседа с таким умным и эрудированным собеседником, каким является герр Лахман.

На сей раз обед, во всяком случае, в гастрономическом отношении, вновь оказался на должной высоте. Герр Лахман проявил себя блестящим знатоком французской кухни, чем вызвал чрезвычайное уважение обслуживающего их официанта-француза. Впрочем, весь персонал ресторана состоял из французов. Блюда и напитки герр Лахман заказывал с таким знанием дела, что официант не мог прийти в себя от восторга. Редко приходилось ему видеть двух иностранцев, которые так бы разбирались в тонкостях французской кухни. Ведь шведы, да извинят меня уважаемые господа, откровенничал официант, все еще переживают эпоху варварства. Им ничего не стоит, например, сельдь в сладком соусе запивать обычным портвейном для рыбы, представляете?!

Лукуллов пир продолжался не менее двух часов. И на этот раз радушный швейцарец не позволил своему гостю заплатить хотя бы половину за съеденное и выпитое, из собственного кармана оплатил весьма внушительный счет. Хотя, правды ради, следует признать, что капитан Выганович не слишком упорствовал в стремлении оплатить свою долю, он довольно легко позволил себя уговорить и отказался от такого намерения. Ладно уж, пусть расплачивается щедрый швейцарец, тем более, что наверняка платит не из своего личного кармана.

Закончив обед, оба разомлевших собеседника в прекрасном настроении совершили прекрасную прогулку — пешочком добрались до родимой «Минервы» и долго, сердечно прощались в ее холле.

Наутро капитан проснулся довольно поздно и, позавтракав, отправился на встречу со связным. Надо же сообщить ему, что вчера, вернувшись со званого обеда, он не обнаружил в номере ни микрофона, ни фотоаппарата. Оба бесследно исчезли. Подойдя к лифту, Выганович вынужден был довольно долго его ждать, пока не сообразил, что тот стоит этажом ниже. Спустившись по лестнице на пятый этаж, капитан увидел, как два санитара в белых халатах вносили в раскрытые двери лифта носилки с лежащим на них телом, прикрытым простыней. Угол простыни зацепился за дверцу лифта, простыня сползла с лица человека на носилках, и Выганович с изумлением узнал в нем своего вчерашнего гостеприимного швейцарца. Бледное, как мел, лицо герра Лахмана не оставляло сомнений — швейцарец был мертв.

Внизу, в гостиничном холле администратор отеля даже не скрывал своего возмущения. Только швейцарцы способны откалывать такие номера! Неужели нельзя было спокойно, как пристало солидному обывателю, повеситься в своем собственном доме? Нет, им обязательно надо выбрать для этой цели отель с такой безупречной репутацией, как «Минерва»! Это уже не просто дурной тон, не бестактность, это… это прямо-таки свинство!

Бразилец был поражен и не скрывал этого.

— Так вы говорите, герр Лахман повесился? Не может этого быть!

Администратор прикусил язык. Не стоит ему, лицу официальному, болтать о таких вещах, хотя и без того вся гостиница скоро узнает о чрезвычайном происшествии. Он бы и словечка более не добавил, но никак не мог не ответить на вопрос щедрого бразильца, никогда не забывавшего о чаевых для сотрудников и обслуживающего персонала отеля. Вот и сейчас он сам не заметил, как в его карман перекочевала купюра в пять крон. Вздохнув, администратор немного приоткрыл служебную тайну:

— Войдя сегодня утром в номер швейцарца, горничная чуть сама не пала трупом на месте. Видит — посереди номера висит на крючке от люстры герр Лахман. Нет, не за крючок зацепился, за крючок он зацепил только нейлоновую леску, из которой и соорудил петлю. Женщина потеряла голову и, заорав не своим голосом, без памяти выскочила из номера. Весь отель на ноги подняла, дура баба! Вместо того, чтобы тихонько закрыть за собой дверь и, спустившись, на ушко сообщить ему, администратору. Уж он бы сумел все организовать так, что проживающие в отеле ни о чем бы не узнали, у него, администратора, большой опыт и знакомства и в ближайшем отделении полиции, и в больнице. А так все пропало. Дело было утром, постояльцы гостиницы еще не разошлись по делам, на крик горничной повыскакивали из своих номеров и многие получили возможность собственными глазами увидеть висящего под потолком швейцарца. Ну да, эта глупая горничная и не подумала запереть дверь его номера, да что там запереть — даже не закрыла, так и оставила распахнутой настежь! А сейчас наверняка уже вся «Минерва» знает. Нет, каков мерзавец — такую свинью нам подложил! Я всегда говорил — от швейцарцев можно всего ожидать!

— Вы правы, — посочувствовал администратору бразилец, — порядочные люди так не поступают.

— Рад, что вы понимаете меня, дон Перейра, — ответил администратор с видом убитого горем родственника, принимающего соболезнования по поводу тяжелой утраты. И тем же убитым голосом продолжал: — Работаю я в отеле уже десять лет, вот теперь на такой высокой должности, и никогда у нас ничего подобного не было! А тут вдруг на одной неделе сразу два трупа. Ну как же, а того немецкого воришку забыли? Теперь вот еще и этот швейцарский проходимец. Нет, я этого не вынесу!

— А полиция уже была? — поинтересовался ювелир.

— Как же, с самого утра сидят.

— И много их сидит?

— Ох, вы и представить не можете, как много! В жизни такого не видел! — оживился администратор. — Три машины прикатили, битком набитые полицейскими, и в форме, и в штатском. Кишмя кишат на пятом этаже. Слава Богу, хоть труп увезли.

— Что же они там до сих пор делают?

— Представляете, вздумали опрашивать всех наших постояльцев, проживающих на пятом этаже. Так что если кто из них случайно не слышал о смерти швейцарца, уж они-то непременно его информируют, чтобы знал… Ох, я и в самом деле не выдержу! Чтобы знал, что в «Минерва-отель-паласе» совершаются самоубийства. Мне кажется, это деяние уголовно наказуемое. А вы как считаете? Согласны со мной?

Бразилец остолбенело уставился на разъяренного администратора.

— Так кого же наказывать? Он, бедняга, ведь мертв, я так понял?

Администратор пояснил:

— Я имею в виду полицейских. Не имеют они права разглашать служебную тайну отеля! Думаю, их и к ответственности привлечь можно. Говорят, надо собрать информацию. А какая информация может быть у наших гостей? Человек даже не знает, кто живет в соседнем номере. Ему какое дело? Сегодня здесь, завтра там…

— Вы совершенно правы, уважаемый, — согласился с администратором бразилец. — Я бы лично такие действия расценил как наносящие вред вашему бизнесу.

— Правда? Очень умную мысль вы высказали, дон Перейра. Знаете, я бы не удивился узнав, что этого швейцарца подослали к нам конкуренты. Наверное, знали, что есть у бедняги такое… намерение, вот и уговорили его сделать это в нашем отеле, чтобы подпортить репутацию. И полицию тоже подкупили.

— А покойный хотя бы счет оплатил?

— Да где там! Почему я так нехорошо и говорю о швейцарцах. Ведь оплатить счет за проживание в отеле — первейший долг всякого честного человека, а этот… Неделю у нас прожил, а еще к тому же ел и пил в ресторане и велел приписать к своему счету. А потом взял кусок лески и… Нет, чтобы перед этим взять да и выписать чек!

— Боюсь, в данном случае банк бы воздержался от выплаты по чеку, — осторожно заметил бразилец.

— Вы так думаете? Возможно… Но все равно, порядочный человек так не поступает, порядочный человек должен помнить о своих обязательствах, прежде чем решится на такой шаг. А этот… Знаете, он с самого начала мне не понравился. Комнату забронировал телеграммой, непременно на пятом этаже. Они тут все с ума посходили, всем вдруг понадобилось проживать непременно на пятом этаже. Ну, ладно, дал я ему номер на пятом, один из лучших, так думаете, он хоть «спасибо» сказал?! Уж и не знаю, есть ли какая нация скупее швейцарцев.

«Так вот где собака зарыта», — подумал Выганович, поняв наконец причину такой нелюбви администратора к швейцарцам, но вслух произнес:

— Действительно, некрасиво поступил покойный.

— Но это еще не все! — никак не мог успокоиться администратор. — Он нанес отелю еще и дополнительный материальный ущерб.

— Какой же? — как можно равнодушнее поинтересовался Выганович.

И администратор с готовностью поведал о предосудительном поведении покойного за минуту до смерти.

— Вы и поверить не сможете, уважаемый дон Перейра, что отмочил этот человек! Для того, чтобы повеситься, он выбрал крюк, на котором как вам известно, в номере висит хрустальная люстра. Хрустальная! Ведь мог бы осторожненько снять ее и положить на пол, уж если тебе приспичило вешаться. Так нет же, просто вырвал ее с потрохами, так что остался один провод торчать, и швырнул на пол! Я уже не говорю о лампочках, мог бы вывернуть… Разумеется, хрусталь — вдребезги. А для того, чтобы дотянуться до потолка, подставил стол. Вы ведь знаете, они у нас из красного дерева, так этот… этот… Нет, чтобы бумагой застелить, теперь весь расчертил и исцарапал своими каблучищами! Разве так трудно было снять ботинки, я вас спрашиваю? Такие люди пошли…

— А что говорит полиция?

Администратор безнадежно махнул рукой.

— А что полиция! Вместо того, чтобы заняться своим прямым делом, поднимает лишний шум. Их, видите ли, очень интересует, откуда швейцарец взял свою леску. Полчаса горничную терзали, не видела ли она раньше в номере швейцарца эту леску. Или в номере кого-нибудь из других проживающих на этаже. Как будто это важно! Ведь давно известно, если кто собирается повеситься, веревку уж обязательно найдет.

— Верно подмечено! — одобрил бразилец.

И чтобы облегчить горе администратора, сунул ему крупную купюру. Знал по опыту, средство надежное. И на этот раз помогло. Администратор рассыпался в благодарностях и вроде как немного позабыл о неприятностях.

— Очень, очень благодарен уважаемому господину! Надеюсь, дон Перейра вы не приняли близко к сердцу это печальное происшествие и впредь будете всегда останавливаться в нашем отеле?

— Разумеется, как же иначе!

Тут администратор вспомнил еще об одной глупости, допущенной полицией, и не замедлил поделиться своим возмущением со щедрым бразильским ювелиром.

— Представляете, дон Перейра, как будто мало подняли шума, так они еще поспешили обо всем сообщить этому бумагомараке из Мальмё. Я имею в виду журналиста Свена Бремана. Хоть он и является гостем нашего отеля, но не могу называть его иначе, уж вы извините. И знаете, что сделал этот человек?

— Даже и представить себе не могу.

— Ну как же! Немедленно заказал срочный разговор со своей редакцией в Мальмё. И такой негодяй, закончив разговаривать, громко радовался, что его газета первой поместит сообщение о случившемся в нашем отеле, обскачет всех конкурентов. Еще сегодня успеют, ведь у них газета вечерняя, так они успеют снять менее важную информацию и тиснут эту! Вот и пускай таких в порядочный отель! Сразу вспоминается пословица о птице, которая гадит в собственном гнезде. Ну да таким людишкам благородные чувства несвойственны, хотя он уже почти две недели проживает в «Минерва-палас-отеле». И такой наглец, заявил полицейским, чтобы те не успокаивались, что это второй труп в нашем отеле, но далеко не последний. Каков мерзавец?

Похоже, администратор, убитый горем, совсем забыл о своих прямых обязанностях и еще долго изливался бы милому бразильцу, но последний, к сожалению, торопился по делам и вынужден был удалиться.

Известие о насильственной смерти Зигфрида Лахмана не вызвало особого удивления у человека, являющегося единственным связующим органом между офицером польской контрразведки и его варшавским начальством. Он прямо так и заявил:

— Я был уверен — дело не ограничится смертью того молодого человека, у которого перерезали леску, когда он пытался спуститься с балкона после осмотра номера профессора Яблоновского. Я уверен, первый был агентом ЦРУ. А тот, кто наступил ЦРУ на больную мозоль, может быть уверен — так просто не отделается. Хотя бы для сохранения своего престижа американцы должны расквитаться с конкурирующей фирмой. Вот и ответили ударом на удар. Теперь, когда счет стал 1:1, возможно, руководство соответствующих ведомств двух стран приступит к переговорам, но наверняка все будет объяснено просто недоразумением или, на худой конец, виновными окажутся те, что погибли.

— Жаль, если на этом и закончится соперничество их разведок, — заметил Выганович. — Я бы предпочел, чтобы они продолжали подсиживать друг друга. В этом случае и моя задача стала бы легче, и портфельчик профессора подвергался бы меньшей опасности.

Связной задумчиво произнес:

— Хотя… может и не так все было? Возможно и другое объяснение гибели швейцарца.

— Какое же?

— Связь с вами, уважаемый дон Перейра. Возможно, швейцарец был всего-навсего пешкой в большой игре. Ему поручили только лишь выманить вас из гостиницы, а тот оказался хитрее или умнее, чем предполагалось, и догадался о том, о чем ему не положено было знать. Его работодатели встревожились, как бы он не стал действовать самостоятельно или, того хуже, не попытался продать тайну конкурентам, вот и решили ему заткнуть рот самым радикальным образом.

— А леска?

— Какая леска?

— Я забыл сказать вам, что Лахман повесился или его повесили на нейлоновой леске, очень похожей на ту, по которой пытался спуститься с балкона профессора незадачливый агент ЦРУ.

Подумав, связной вынужден был признать, что это обстоятельство коренным образом меняет его мнение о происшедшем.

— Возникает новая версия, — сказал он. — Леска может свидетельствовать о том, что это предостережение ЦРУ: учтите, мы умеем мстить за своих! Или она означает попытку свалить ответственность именно на ЦРУ, которое вот и отомстило, когда на самом деле убил швейцарца кто-то другой. Если, разумеется, ЦРУ в этом не замешано.

— Я тоже считаю, что в данном случае леска играет решающую роль, — согласился со связным капитан Выганович. — Кусочек лески остался в распоряжении того, кто ножом перерезал ее, когда так называемый Мейер пытался спуститься с балкона. Вот почему мне ваша вторая версия кажется более правильной.

— Да нет, не обязательно, — с сомнением протянул связной. — Агенты ЦРУ, возможно, разыскивали этот отрезанный кусок по всем номерам пятого этажа, чтобы установить убийцу их человека. Нашли отрезанный кусок лески у Лахмана и тут же с ним расправились. Нет, боюсь, мы с вами никогда не установим истину. Даже если шведская полиция узнает ее, вряд ли сообщит об этом в печати. Готов поспорить с вами на что угодно.

У Михала Выгановича не было никакого желания спорить, он был полностью согласен со связником.

В вечерних газетах появились короткие сообщения о самоубийстве гражданина Швейцарии Зигфрида Лахмана в фешенебельном отеле «Минерва-палас». Причиной сведения счетов с жизнью швейцарца явилось нервное расстройство, во всяком случае так считают врачи. Их мнение основывалось еще и на том, что покойный якобы принимал наркотики и злоупотреблял снотворным. И лишь «Квельспостен», выходящая в Мальмё, уделила печальному событию больше внимания, чем другие органы печати. Заметка Свена Бремана содержала не только подробное описание события, но в ней проскальзывал весьма прозрачный намек на связь этого прискорбного события с предыдущим, гибелью незадачливого гостиничного вора. Ни одна из газет не ухватилась за эту ниточку, ни одна, что особенно странно, не перепечатала заметку Бремана, как это обычно делалось ранее. В данном случае «король репортеров» остался одинок в своих инсинуациях. Странно, ведь конституция Швеции гарантирует свободу печати, цензура, как таковая, вообще отсутствует в стране, но издатели тоже люди и не хотят портить отношения с полицией, а полиция явно не хотела предавать дела широкой огласке. А Свен Бреман — особый случай, известно, что ему всегда сходит с рук то, за что другим приходится расплачиваться.

Вот так остались неясными обстоятельства смерти общительного швейцарца Зигфрида Лахмана. И не было пока ответа на вопрос, удалось ли Михалу Выгановичу обмануть своим поддельным шрамом тех, кто столько труда и изобретательности потратил на то, чтобы сфотографировать бразильского ювелира в костюме праотца Адама. А Выганович очень старательно обновлял театральным гримом, называемом в просторечии «вишневкой», длинный шрам, пересекающий добрых две трети капитанова живота. И вообще, у бедного капитана с этим шрамом было немало хлопот. Во-первых, провести темно-красную черту точно в соответствии с полученной через связника фотографией, а затем покрыть ее тонким слоем коллодия, образующего прозрачную пленку. И все равно «шрам» растворялся в воде, особенно, если делать ее погорячей. Вот и приходилось капитану, принимая ванну, напускать в нее воды столько, чтобы произведение искусства оставалось наверху и его можно было с удобствами сфотографировать. Приходилось при этом прибегать к различным ухищрениям, чтобы ввести противника в заблуждение и заставить его поверить, будто ванна полна воды, например, держать подошвы у самого объектива.

Как уже говорилось, вскоре объектив исчез, а капитан так и не знал, обманул ли его шрам наблюдателей, поэтому был вынужден постоянно быть начеку, ведь возможны и другие сюрпризы. Однако день проходил за днем, а ничего не происходило. Похоже, капитана оставили в покое. Надолго ли? Во всяком случае хитроумные приспособления из ванной забрали, а явно связанного с ними швейцарца уже не было в живых.

Вечером в роковой день «самоубийства» швейцарца бар отеля «Минерва» был особенно оживленным. Здесь собрались почти все проживающие в отеле. Естественно, разговоры велись о человеке, который до сегодняшнего дня почти из вечера в вечер был постоянным клиентом бара, проводя в нем долгие часы. Кик известно, швейцарец был очень общительным человеком, поэтому многие не один раз выпивали вместе с ним и часто за его счет. Нет, в щедрости ему как раз не откажешь! И хотя гости «Минервы», как правило, были людьми не бедными, но ведь общеизвестно, что богатенькие очень любят, чтобы за них платили. А швейцарец никогда не скупился, что бы там ни наговаривал на него злобный администратор.

«Король репортеров» Свен Бреман сидел за стойкой бара на своем обычном месте. Вот уж кого нельзя было назвать веселым и разговорчивым в этот вечер! Репортер был на редкость угрюмым, и, наверное, поэтому отказался от обычного пива, переключившись на более крепкие напитки. Будучи во всем оригинален, репортер и тут остался верным себе. Он попеременно пил: порцию джина, затем порцию виски, затем солидную порцию чистой «выборовой», которую, похоже, предпочитал остальным сортам водок. Такая адская смесь давно бы свалила с ног любого, но только не Свена Бремана. Да, и в этом отношении он превосходил своих земляков, хотя шведы, как известно, не дураки выпить.

Капитан не обнаружил ни одного свободного столика. Не хотелось присаживаться к знакомым, хотя в последних недостатка не было, и бразилец решил тоже занять место за стойкой бара. Высокий табурет рядом с репортером оказался свободным.

Не успел он осушить первой порции виски, как репортер протянул ему измятую газету со словами:

— Вы уже видели, как меня тут обкорнали?

И такая искренняя горечь прозвучала в голосе журналиста, что бразилец послушно взял в руки газету. Это оказалась вечерняя «Квельспостен». Большая статья под заголовком «Самоубийство в „Минерва-палас-отеле“» занимала четыре полосы.

Бразилец вежливо удивился.

— Вот это ваша статья? Сужу по заголовку, к сожалению, не знаю шведского, поэтому статьи не читал. Но она же очень большая! Вы говорите — обкорнали?

— Еще как! — совсем перестал владеть собой репортер, почти выкрикнув последние слова. — Это не моя статья!

— Так ваша или не ваша? — не понял глуповатый бразилец. — Ведь вот же под ней стоят ваши инициалы.

Свен Бреман разбушевался:

— Одни инициалы и остались от всей статьи! Уж я им покажу, когда вернусь в Мальмё. И даже заголовок испоганили! Слово «самоубийство» должно стоять в кавычках, а они, видите, что сделали?!

Капитан продолжал играть роль недалекого бразильского ювелира.

— Насколько мне известно, — осторожно начал он, — герр Лахман покончил жизнь самоубийством. Повесился у себя в номере. Горничная обнаружила это утром… Да и полиция пришла к тому же выводу.

— Полиция! Не смешите меня! Банда трусов, а не полиция!

Свен Бреман одним глотком осушил стоящий перед ним бокал и жестом велел бармену подать следующий.

— Полиция! — саркастически повторил журналист. — Всегда для них самое важное — только бы все было шито-крыто, не задеть бы кого из сильных мира сего… А леска? Впрочем, что я тут буду вам толковать, все равно ничего не поймете. Хотя…

И тут Свен Бреман, неожиданно перейдя на «ты», закончил совсем уж непонятно:

— … хотя, возможно, ты лучше меня все знаешь!

— Какая леска? — недоумевал бразилец, решив пропустить мимо ушей непонятные намеки журналиста. — На которой повесился герр Лахман? А она при чем тут?

Капитан очень надеялся, что выпивший журналист проболтается, но недаром Свен Бреман был явлением уникальным. Выпитое не только не свалило его с ног, но даже не развязало язык. Не отвечая на вопрос бразильского ювелира, он обратился к бармену:

— Опять пустые бокалы! Повторите мне и этому господину.

Бармен оказался в затруднении. «Повторить» ювелиру было просто, а вот как быть с журналистом, который потреблял столь разнообразные напитки? Что именно повторить?

Поэтому отважился спросить:

— А уважаемому герру редактору что подать?

— То же самое, что и этому господину. Это мой приятель. Он бразилец и торгует изумрудами.

— В таком случае попрошу два апельсиновых сока! — быстро заказал бразилец.

Свен Бреман или не расслышал того, что сказал дон Перейра, или был уже так пьян, что не обратил внимания на то, чем наполнили поставленный перед ним бокал. Не дожидаясь «приятеля», он одним махом осушил свой бокал, и его как громом поразило. Вытаращив глаза и разинув рот, он какое-то время не мог прийти в себя, а, придя, заорал на бармена:

— Что за гадость вы мне подсунули?

— Апельсиновый сок! — ответил струхнувший бармен. — Вы же сами велели — то же, что и вашему другу.

— Убил! Опозорил! — продолжал бушевать Свен Бреман. — Весь мир узнает — Свен пьет апельсиновый сок за здоровье самоубийцы! Каково! Если узнает кто из моих собратьев по перу, стыда не оберешься! Позор на всю Швецию! Это ты заказал такую гадость? — грозно вопросил он бразильского ювелира.

И столь грозен был этот тщедушный репортер, что бразилец не сразу ответил. Бармен решил взять вину на себя, спасая гостя отеля от гнева известного всем шведам неукротимого «короля репортеров».

— Нет, это я ошибся, очень прошу меня извинить, закрутился. Чего изволите заказать? За счет отеля.

Журналист, однако, так же быстро остыл, как и вспыхнул.

— Вы очень удачно ошиблись, уважаемый, — милостиво бросил он бармену. — Мой приятель должен пить апельсиновый сок, должен пить много апельсинового сока. А знаешь, почему?

— Почему? — спросил уже давно ничему не удивляющийся бармен. За годы работы в баре «Минерва-палас-отеля» еще и не такое доводилось слышать.

— Потому что он болен. Тяжко болен. Ведь это правда, приятель? — обратился он к бразильцу.

Капитан Выганович решил подыграть журналисту, появлялись шансы кое-что прояснить.

— А вы откуда знаете? — удивился бразильский ювелир. — И в самом деле, врачи рекомендовали мне воздерживаться от крепких напитков, ведь совсем недавно мне делали серьезную операцию. Желчный пузырь, знаете ли…

— Так это же великолепно, мой друг! — в полном восторге вскричал репортер и со всей силы ткнул ювелира в плечо, видимо, желая ободряюще похлопать. — Операция желчного пузыря! После нее остается такой большой, красный шрам! Чудесно! Просто замечательно!

— Не понимаю, с чего это ты так радуешься? — перешел на «ты» и бразилец. — Что тут хорошего?

Свен Бреман попытался объяснить, но язык у него заплетался. Во всяком случае, такое создавалось впечатление.

— Ну как же… дон Диего… хороший ты парень, нравишься мне! Поверь, так оно и есть! А не будь у тебя шрама, еще неизвестно, что бы с тобой приключилось. Ты мог бы… мог бы… повеситься, к примеру! Так, как этот глупый швейцарец. Ведь он какую штуку отмочил! Мало того, что повесился, так еще предварительно размозжил свою дурацкую башку! Бармен, еще раз то же самое!

Бедный бармен не знал, как угодить капризному клиенту. Подумав, он решил больше не рисковать и поставил обоим посетителям по рюмке водки.

— Ну так… за здоровье самоубийцы?

Бразилец улыбнулся.

— Идет! Успехов ему на том свете! Бедный герр Лахман…

Но Свен Бреман с пьяным упорством повторил:

— За здоровье самоубийцы! Но я пью не за Лахмана. Я пью, — громко, так, чтобы его услышали в зале произнес репортер, — я пью за здоровье того, кто должен был висеть вместо этого дурня швейцарца!

И журналист захохотал на весь зал. Многие обернулись в его сторону а он с трудом пояснил сквозь смех:

— Ну признайтесь, дорогой Диего, разве это не забавно — так ошибиться и повесить самого себя вместо другого человека? Вы согласны?

Последний вопрос был адресован тем из посетителей бара, которые с недоумением смотрели на репортера. От них ответа не последовало. Видимо, одни не поняли, что хотел сказать пьяный журналист, а другие ничего забавного не находили в его словах.

Махнув рукой на них, репортер развернулся на табурете к стойке и обращаясь уже только бразильцу, еще раз повторил с настырностью пьяного:

— Итак, за здоровье самоубийцы, хотя я и сомневаюсь, что он своим здоровьем будет тешиться долгое время. Придет и его час. Придет! И его и других. Хотя… может, с недельку и протянет… Ха-ха-ха! До чего все это забавно!

И осушив последнюю рюмку водки, Свен Бреман с хохотом разбил пустую, швырнув ее на пол. Но и на сей раз никто из присутствующих не отреагировал.

Глава XI

Еще только несколько дней

Первоначально предполагалось, что польские ученые поработают в «Шведском атоме» две недели, но впоследствии этот срок был продлен. Михалу Выгановичу не сообщили причины, но он и сам догадался. Видимо, профессор не успел освоить всех секретов новой технологии обогащения урана, ведь от молодого помощника не было никакого толку. Да, кадры надо подбирать осмотрительнее!

Ничего не поделаешь, пришлось приспосабливаться к новым обстоятельствам, тем более, что работы оставалось уже немного. Капитана его варшавские власти известили, что оба польских ученых пробудут в Стокгольме еще несколько дней, а затем возвращаются на родину. С их отьездом автоматически заканчивалась и миссия контрразведчика со всеми ее сложностями и нераскрытыми тайнами. Варшава настоятельно рекомендовала своему агенту утроить бдительность в оставшиеся дни. Наверняка в настоящее время формула химического катализатора уже была известна польскому профессору, а ее описание спрятано в знаменитом портфельчике. Не исключено, что представители конкурирующих разведок тоже знали об этом и понимали, что в их распоряжении остаются считанные дни. А ведь они люди серьезные, вон, прямо по трупам шагают!

Капитан теперь почти не покидал своего номера во второй половине дня. И только вечером, убедившись, что в номере профессора все в порядке и сам его хозяин не покидает своих апартаментов, позволял себе ненадолго спуститься в бар. Не только для того, чтобы подкрепиться бокалом крепкого напитка, но главным образом для того, чтобы посмотреть, что делается в отеле. А главное — последить за молодым польским ученым, который очень беспокоил контрразведчика. От этого всего можно было ожидать, того и гляди выкинет какую-нибудь глупость. Очень предусмотрительно поступил «Шведский атом», решив не посвящать его в свои секреты, ведь этот хлыщ готов выболтать все первой же смазливой бабенке. Ох, уж эти женщины! Если чуть было не раскололся старый профессор, то чего же ожидать от этого самоуверенного бабника? Выганович ломал голову, как могли такого легкомысленного послать за границу. Ведь у нас не так легко получить столь выгодную загранкомандировку, а тут… «Наверняка попал по блату, — с грустью размышлял капитан, — эх сколько у нас еще таких молодчиков, у которых есть „рука“ в министерстве! А ведь могли бы отправить с профессором Яблоновским молодого способного ученого. Как бы пригодилась начинающему атомщику такая работа среди замечательных заграничных ученых, такая практика! И профессору была бы помощь, и ему, капитану, жилось бы спокойнее. А ведь этот не только все вечера напролет проводит в баре, так еще обязательно и на ночь приглашает к себе девиц, того и гляди выболтает даже те небольшие секреты, что сумел узнать».

И тем не менее в обязанности капитана входило охранять не только уважаемого профессора, но и этого молодого прощелыгу.

Профессор тоже получил из Варшавы указания проявлять максимальную бдительность. Ему строго рекомендовали после возвращения из «Шведского атома» запираться в апартаментах и не отвечать на стук в дверь, не впускать абсолютно никого! Ведь самым опасным являлось не похищение портфеля с секретными бумаги, а похищение самого профессора или попытка заставить его под угрозой смерти выдать государственную тайну. Или на словах, или в виде портфельчика. Только хозяин знал, как отцепить его от ножки кресла, а незаметно вынести из отеля портфель вместе с креслом, согласитесь, было бы затруднительно. Другое дело — нападение на самого профессора. Организовать такое значительно проще. Вот почему ученого тщательно проинструктировали, учитывая такую опасность.

Кроме того, профессору рекомендовалось постоянно держать открытой балконную дверь, а по телефону говорить громче, чем обычно. В случае же опасности громко звать на помощь, его обязательно услышат те, кому положено.

Разумеется, профессора все же не поставили в известность о том, что прямо над ним проживает человек, в обязанности которого входит всячески оберегать и самого профессора, и его портфель.

Внешне ничто не изменилось в «Минерва-палас-отеле», но многие его обитатели всей шкурой чувствовали растущее напряжение. Даже в баре уже не было так шумно и оживленно, как прежде. Посетители бара недоверчиво приглядывались друг к другу и уже не столь откровенно беседовали. Все-таки две загадочные смерти не могли не повлиять на общую атмосферу отеля. Капитан Выганович теперь не расставался с револьвером и, наблюдая за посетителями бара, опытным глазом определил — не он один такой.

И в просторном вестибюле отеля постоянно крутились теперь какие-то посторонние мужчины, явно не проживающие в отеле. Впрочем, «крутились» — не то слово. Некоторые из них неподвижно, часами, просиживали в мягких глубоких креслах холла, время от времени обмениваясь вполголоса несколькими словами или кое с кем из гостей отеля, или с обслуживающим персоналом, после чего моментально покидали насиженное кресло, чтобы по прошествии какого-то времени опять опуститься в него.

У Михала Выгановича зародилось подозрение, что красивая горничная с шестого этажа, Маргарет Эстберг, получила распоряжение от своего начальства следить за ним.

Как иначе можно объяснить то обстоятельство, что всякий раз, когда капитан появлялся в коридоре своего этажа, он обязательно встречал девушку? И хотя сердце не камень, капитан всякий раз мужественно ограничивался лишь тем, что приветливо здоровался с красивой девушкой и спешил пройти мимо. У него создалось впечатление, что Маргарет несколько раз хотела с ним заговорить, но он всячески избегал этого, не давая ей возможности и слова сказать. А зачем? Раз он знает, что горничная работает на какую-то из конкурирующих разведок, значит, любой контакт с ней не только излишняя роскошь, но и прямая опасность. Вон, лучший пример — судьба злополучного швейцарца, герра Лахмана. Нет, нельзя пренебрегать таким предостережением, береженого Бог бережет, а что девушка ему очень нравится… Мало ли что, это уже не имеет отношения к делу. Агент обязан интересы государства ставить выше собственных и избегать ловушек. И в данном случае наибольшую опасность для молодого человека представляет молодая красивая девушка, к которой он неравнодушен. Ну какая другая ловушка может сравниться с этой?

И все-таки был в «Минерве» человек, который, казалось, не ощущал на себе гнетущего воздействия общей атмосферы отеля, столь тягостно воздействующей на всех его обитателей. Этим человеком был неугомонный «король репортеров» Свен Бреман. В гнетущей атмосфере отеля он чувствовал себя, судя по всему, как рыба в воде, не теряя бодрости и присущей ему общительности. И, по всей вероятности, находился в прекрасном настроении, хотя проявляемый им юмор носил довольно-таки специфический характер.

Настолько специфический, что многие из гостей отеля просто не отвечали на его сомнительные шуточки, делая вид, что их не слышат. Другие же, будучи не в состоянии их выносить, просто покидали помещение, как только в баре появлялся репортер. А тому, казалось, было на это наплевать, он делал вид, что не замечает такого отношения к себе.

Наблюдательный Михал Выганович отметил, однако, что поведение репортера весьма изменилось. До сих пор, как известно, репортер любил выпить, не ограничивая себя в количестве горячительных напитков. А иногда и злоупотреблял ими. Как заметил капитан, это произошло в те дни, когда в «Минерве» были отмечены два смертельных случая с ее гостями. А вот в последнее время журналист стал пить осмотрительнее, всего-навсего рюмку водки и кружку пива.

Причем делал это очень хитро, не желая, чтобы кто-либо заметил его уловки. Перед журналистом всегда стоял бокал с крепким напитком или кружка пива, но за весь вечер Свен Бреман лишь раза два подливал в них, а сам притворялся захмелевшим. Он явно чего-то выжидал, а на этот случай голова должна быть свежей.

Однажды вечером капитан Выганович, как всегда, дежурил в своем номере. Дверь на балкон держал распахнутой и чутко прислушивался к тому, что происходит в номере этажом ниже. Было около девяти вечера. Профессор, видимо, работал, капитан видел свет настольной лампы в его гостиной. Но вот свет погас. Так и должно быть, обычно в это время профессор Яблоновский отправлялся на ужин. Офицер услышал стук захлопнувшейся двери в апартаментах профессора. Теперь ученый вернется к себе через час-полтора.

Выганович вышел на балкон. В это время года в Стокгольме еще довольно светло. Первая половина июля — пора белых ночей, правда, уже заканчивавшихся. Михал вынес на балкон одно из кресел и, удобно устроившись в нем, принялся курить и любоваться вечерним Стокгольмом Разноцветная неоновая реклама на Кунгсгатен привлекла его внимание: прямо-таки волшебное разноцветье.

Наблюдая за вспыхивающими и гаснувшими огнями рекламы, капитан не утратил бдительности и явственно расслышал скрип открывающихся дверей в номере профессора. Кто-то туда вошел в непредвиденное время. Надо проверить!

Выскочив из комнаты и захлопнув за собой дверь, капитан промчался по пустому коридору своего этажа и спустился на пятый по служебной лестнице. На пятом тоже было пусто, ничего удивительного, пора ужина, все в ресторане внизу. Неслышно ступая по пушистому ковру, капитан подкрался к двери профессорских апартаментов, как вдруг они распахнулись, и из них вышла… Маргарет Эстберг!

Увидев капитана, девушка явно смутилась, и поспешила оправдаться:

— Фру Бергстен, горничная этого этажа, вынуждена была сегодня уйти пораньше и попросила меня заменить ее. Я проверяла, сменили ли в номерах бутылки с минеральной водой.

— Что ж, это замечательно, — как можно сдержаннее отозвался капитан, — я знаю, вы добросовестный работник. О, вы уже не носите свой красивый кулон с Нефертити?

И кивнув девушке, капитан прошел мимо.

— Диего! — услышал он жалобный голос, но даже не обернулся. Капитан понимал, что не следовало так говорить, что он может разоблачить себя, но разве сам факт наблюдения за ним Маргарет уже не свидетельствует о его разоблачении? Ладно, что сделано, то сделано. Она следила за ним, теперь он поймал ее на месте преступления, выходит, они квиты.

До возвращения польского ученого с ужина больше никто не пытался проникнуть в его апартаменты. Капитан прилег, радиоприемник в изголовье тихонько наигрывал приятную мелодию. Теперь, когда обе двери на балкон были закрыты, капитан не мог слышать, что происходило в номере профессора, вся надежда оставалась на этот маленький радиоприемник, который в случае опасности подал бы сигнал. Но сигнала тревоги не было. Ночь прошла спокойно.

А наутро события стали разворачиваться в стремительном темпе. Капитан хорошо знал расписание своих подопечных, знал, когда уходят, когда возвращаются. Время шло к пяти часам, приблизительно к этому времени оба польских атомщика возвращались в «Минерву-палас». Возвращались они пешком всегда вместе, затем расходились по своим номерам, а минут через десять — пятнадцать встречались в ресторане за обедом. Обедали тоже вместе, за этим строго следил профессор, и его молодому коллеге приходилось подчиняться.

Капитан вышел на балкон и услышал, как этажом ниже отперли дверь и с грохотом захлопнули. «Молодец профессор, — подумал капитан, — действует в соответствии с инструкцией. А сейчас пристегнет свой портфель к ножке кресла, тоже в соответствии с инструкцией. А потом отправится в ванную, умоется, переоденется.» Сменит костюм, к обеду профессор спускался без галстука, в легкой рубашке, без пиджака.

Вот по такому сценарию обычно разворачивались события внизу, и капитан надеялся, что и на сей раз будет так же. Однако он ошибся. После того как профессор, входя, захлопнул дверь, он воскликнул: «Господа! Что это…» Докончить фразы он не успел или ему не дали. Капитан весь обратился в слух, но снизу не доносилось ни звука. Возможно, там и разговаривали, но, видимо, в салоне, а комната капитана находилась над спальней профессорских апартаментов.

Вытащив из кармана пистолет, капитан бросился вон из номера, на сей раз даже не захлопнув за собой двери.

Глава XII

Такси № 4853

В тот день, ближе к вечеру, Маргарет спустилась на пятый этаж, чтобы договориться с обслуживающей его горничной о совместной уборке нескольких номеров. Горничные всегда так делали, когда требовалась генеральная уборка: вдвоем и легче, и веселее работать. Найдя горничную в ее служебном номере, последнем по коридору, рядом с лифтами и лестницей, девушка договорилась с коллегой и задержалась немного, чтобы, как всегда, поболтать, обменяться новостями и сплетнями. Дверь служебного номера, как положено, оставалась открытой, и обе горничные видели проходивших по коридору от лифта и к лифту постояльцев отеля. Вот прошел пожилой мужчина плотного телосложения с неизменным коричневым портфелем в левой руке. Разговор, естественно, переключился на него.

— Всегда с этим портфелем, никогда с ним не расстается, — рассмеялась горничная пятого этажа. — Уж и не знаю, какие там сокровища хранятся, раз уж он так над ним дрожит. Заметили, милочка, что портфель на цепочке, а цепочка заканчивается браслетом? Ну как же, браслет надет на руку, если какой воришка и подумает выхватить портфель, у него ничего не выйдет. А сейчас придет к себе в номер, отстегнет портфель от себя и на том же браслете пристегнет к ножке большого кресла, что у нас в спальнях стоят. И только потом спустится в ресторан к обеду. Странный человек, но в общем спокойный, никогда от него никаких неприятностей, вежливый и обходительный. И очень пунктуальный, когда вижу его, всегда знаю, сколько времени. Вот сейчас, должно быть, без четверти пять.

Взглянув на часики на руке, Маргарет фыркнула от смеха. И в самом деле, без четверти пять! А ее сотоварка, довольная произведенным эффектом, продолжала рассказывать о чудаковатом польском профессоре.

— После обеда он возвращается к себе в номер, и я знаю — скоро пробьет шесть. Потом он часа два сидит в номере и пишет что-то, работает, наверное, ведь сюда, к нам, они с другим поляком приехали работать. А потом спустится, полчасика погуляет по парку для моциону, поужинает в нашем ресторане и вернется к себе в апартаменты. Значит, время уже идет к половине десятого. Ну, от девяти до полдесятого, иногда несколько минут разницы. И я никогда не замечала, чтобы приводил к себе женщин, а признайте, с этими своими густыми седыми волосами он очень, очень интересный мужчина!

— Может, просто верен жене? — предположила Маргарет.

Пожилая горничная махнула рукой.

— Все они верные на словах, вот выйдешь замуж, сама убедишься. Уж можешь мне поверить, как-никак двадцать лет замужем. И кажется, могла бы поручиться за моего Кьелла: не пьющий, работящий, всегда сделает по дому, о чем попрошу, но голову за его верность давать поостерегусь. За смазливой бабенкой всякий мужик увяжется.

Словоохотливая горничная еще долго рассуждала бы о моральном облике всех мужиков — видимо, ее любимая тема, если бы ее не прервало вторичное появление профессора. Что это, нарушение постоянного расписания, о котором она только что так убедительно поведала младшей коллеге? Такого ей еще не приходилось видеть.

По коридору опять шел польский профессор, и опять со своим неизменным чемоданчиком. А ведь на обед он никогда с ним не спускался! Да и не стал дожидаться лифта, как обычно, а направился к лестнице, вернее, его направили. Дело в том, что рядом с профессором, заботливо поддерживая его под локоток, шел какой-то незнакомый высокий мужчина. А поотстав на два шага, за ними следовал проживающий на этом же этаже австриец.

Горничная была потрясена. Во-первых, профессор спускался на обед с портфелем, не оставил его в спальне, прикрепив к ножке кресла. Во-вторых, его глаза! Никогда не видела она обычно спокойного и уравновешенного профессора в таком состоянии. Он был бледен, как полотно, а в глазах явно читался страх. Ну, и в-третьих, спутники профессора. До сих пор к обеду он обычно спускался один.

Но вот трое мужчин подошли к лифту, и тут Маргарет услышала, как шедший сзади австриец по-немецки коротко бросил: «По лестнице!» Маргарет хорошо знала немецкий, в гостинице ее родителей в Гётеборге всегда останавливалось много немцев, и отец велел дочери учить немецкий уже года два назад.

И вот все трое принялись спускаться по лестнице, хотя лифт шел вниз, и достаточно было лишь нажать на кнопку, чтобы его остановить на пятом этаже.

— Ничего не понимаю, странный он какой-то… — начала горничная и не докончила фразы, услышав, как кто-то сбегает по лестнице и сворачивает в их коридор. Это оказался проживающий этажом выше бразилец. Мчался он, сжав губы, напряженно глядя перед собой. В правой руке дон Перейра держал пистолет. При виде выглядывающих из служебного номера двух женщин, он остановился, и сунув пистолет в карман, бросил вопросительно:

— Польский профессор?

— Спускается по лестнице! — быстро ответила Маргарет. — С ним двое…

Не дослушав, бразилец повернул обратно и кинулся вниз по лестнице. Слышно было, как он мчится, перескакивая через две ступеньки.

Маргарет выскочила из номера и бросилась к лифту. Повезло, лифт как раз остановился на пятом этаже, кто-то из проживающих здесь вышел, девушка вскочила в него и приказала лифтеру:

— Вниз! Быстро!

И было что-то такое в лице девушки, что ни лифтер, ни остальные пассажиры лифта не отважились возразить. Лифт стал спускаться вниз. В холле его двери раздвинулись в тот момент, когда польский профессор с сопровождающими уже исчезал в выходных дверях. Маргарет кинулась следом.

Бразильский ювелир оказался внизу минутой позже и уже не застал профессора. Перед входом в отель его ждала Маргарет.

— Только что они вышли из «Минервы», садятся в машину. Вон тот серый «опель», видите?

Бразилец рванул дверцу стоящего у входа в отель такси, и девушка успела услышать, как он крикнул шоферу:

— Серый «опель», видите? Сто крон, если не упустите!

Удивленная и испуганная, Маргарет вернулась в холл «Минервы-паласа». Она даже не обратила внимание на гневные взгляды администратора. Конец света, горничные уже разгуливают в рабочее время по мраморному, сияющему хрустальным светом холлу, как важные дамы!

В раскрытую дверь бара девушка увидела Свена Бремана, сидящего на своем обычном месте за стойкой бара. «Король репортеров» спокойно попивал пиво и уже полчаса убедительно доказывал свободному в этот час бармену истину: все несчастья мира происходят оттого, что люди изобретали разные там коньяки и виски вместо того, чтобы спокойно пить пиво, божественный напиток!

Невзирая на свой непрезентабельный вид и вечно мятый поношенный костюм, журналист внушал девушке доверие и вызывал уважение. А сейчас ей просто необходимо было кому-то рассказать о происшедшем. Ведь явно же произошло несчастье, об этом недвусмысленно говорил вид испуганного профессора. Теперь Маргарет уже не сомневалась — те двое увезли его силой! И Диего! Ладно, пусть он бросил ее, разлюбил, но она-то не может забыть его. Почему бразилец бежал с пистолетом в руках? Почему помчался за профессором и его похитителями на такси? Ведь это же опасно!

— О! — обрадовался репортер. — Наша маленькая Нефертити! Садись, детка. Что будешь пить? Все, что видишь — к твоим услугам. Не беспокойся, заплатит «Квельспостен». Не обеднеет, все равно на мне наживется, все расходы возместит сторицей.

Похоже, журналист уже основательно нагрузился в расчете на щедрость родимой газеты. А тут еще духота, день сегодня был особенно жарким, вот его и развезло.

— Спасибо, я не пью.

— Не хочешь — не надо. А Нефертити больше не вешай на шею. От чистого сердца советую. Молода ты еще, и мне тебя жаль. Такие талисманы не приносят счастья…

— Господин Бреман, — невежливо перебила журналиста девушка, явно не оценив его совета. — Послушайте, что только что произошло! Знаете того польского профессора, который занимает апартаменты рядом с вашим номером? Он только что ушел из гостиницы. Да нет, я не так говорю, не сам ушел, его заставили уйти какие-то два господина! Один даже за руку держал, а второй шел сзади. И лифтом не воспользовались, по лестнице спустились, чтобы их не увидели. А у профессора был такой вид, такой вид… Ну прямо себя не помнил от ужаса. А один из этих мужчин — австриец, тоже на пятом этаже живет. А бразильский ювелир помчался за ними в такси с пистолетом в руке! Господин Бреман, что все это значит?

«Король репортеров» отрезвел в одно мгновение.

— Польский профессор был со своим портфелем? — быстро спросил он. — Ну, с тем самым, коричневым, который он всегда забирает с собой, выходя утром из отеля?

— Да, с портфелем, я знаю, он пристегивает его к руке, мне Мария рассказывала. Мы с ней были в ее служебном номере на пятом этаже, когда профессор вернулся со службы, прошел к себе в номер и должен был, как говорила Мария, отстегнуть портфель от руки и пристегнуть к ножке массивного кресла в спальне, а потом спуститься в ресторан на обед. Но получилось совсем по-другому. Он вошел к себе в номер и сразу вышел с этими двумя господами, и с портфелем тоже, не оставил его в номере. И они прошли мимо нас по коридору. А когда подошли к лифту, австриец сказал по-немецки, немецкий я знаю: «По лестнице!» И тут прибежал со своего этажа Диего с револьвером.

— Он догнал их?

— Нет. Я быстро спустилась на лифте и успела увидеть, как они все трое сели в поджидавший их серый «опель». А Диего немного опоздал, но я ему на «опель» показала, он схватил такси и, я слышала, обещал шоферу сто крон!

— Можешь описать такси?

— Какой фирмы — я не заметила, но номер запомнила: четыре тысячи восемьсот пятьдесят три.

Свен Бреман как-то сразу успокоился и одобрительно похлопал Маргарет по плечу.

— Молодец, девушка! И как знать, может, ты спасла жизнь своему Диего. О старом профессоре я уже и не говорю… Бармен, телефон сюда, быстро!

Бармен поспешил поставить на стойку телефонный аппарат. Хорошо все-таки, что «Минерва-палас» фешенебельный отель, вот и в баре для удобства гостей телефонные аппараты всегда можно было поставить на стойку или столик по первому требованию.

Журналист поднял трубку и быстро произнес:

— Говорит Свен Бреман. Слушайте внимательно и не перебивайте. Только что из «Минервы-палас-отеля» был похищен профессор Роман Яблоновский. — Швед удивительно легко и отчетливо произнес столь трудную для иностранцев фамилию. — Похититель — Мартин Гроссман, тот самый, что выдает себя за австрийского промышленника и проживает на пятом этаже отеля. Профессора увезли на сером «опеле». Их преследует Диего де Перейра на такси номер четыре тысячи восемьсот пятьдесят три. Повторяю: сорок восемь пять три… Да, правильно. У профессора с собой его портфель. Да, тот самый, в котором он хранит секретные документы «Шведского атома». Хорошо же вы позаботились о его безопасности, сто тысяч чертей! — рявкнул журналист в заключение и швырнул трубку.

Суматоха, поднявшаяся в отеле после этого сообщения, не поддается описанию. Уже через несколько секунд после сообщения журналиста холл отеля наполнился полицейскими. Телефонистке приказали отключить все номера и быть готовой выполнять распоряжения полиции.

Операцией руководил Бертиль Свенссон. По счастливой случайности, он тоже проживал на пятом этаже «Минервы». Это он поднял на ноги не только охранников в отеле, но и всю полицию Стокгольма. По его указанию всем полицейским постам и машинам было поручено разыскать такси № 4853 и немедленно доставить водителя в «Минерву-палас». Эта же задача была поставлена перед целой армией полицейских в штатском, рассыпавшимся по улицам города. К поискам подключили и фирму, которой принадлежало такси.

Столь рьяные поиски не могли не увенчаться успехом. И получаса не прошло, когда одна из патрульных машин рапортовала: разыскиваемая машина обнаружена на стоянке у станции метро «Абрамсберг». Согласно указанию, отправлена к «Минерве». Патрульная машина сопровождает такси.

Минут через десять с воем сирены данная патрульная машина примчалась к гостинице, за ней — разысканное такси. Обе резко затормозили у входа.

— Та машина? — спросили полицейские у Маргариты, которую не отпускали ни на шаг.

— Да, та самая. Вон и номер, я его запомнила. И запомнила еще вот эту вмятину на правом переднем крыле.

— А водитель тоже тот самый?

— Не знаю. Я видела только его спину.

Водитель рассказал: около часа назад он привез пассажира в «Минерву-палас-отель» и стоял у гостиницы. Вскоре к машине подбежал выскочивший из гостиницы мужчина с блестящими черными волосами, быстро сел и велел ехать вслед за только что отъехавшим от гостиницы серым «опелем». Как ехали? Да, по Кунсгатен в направлении к Свеавеген. Да, на большой скорости. Обе машины промчались через весь город к Велингбю. Проехали последнюю станцию метро «Хессельфю Странд», откуда серый «опель» свернул в маленькую улочку Страндлинден, что идет по берегу озера Ламбарфьерден. Там он остановился перед особняком, участок перед которым ограждала зеленая сетка. Дом большой, красивый, можно назвать виллой. Стоит в глубине участка, характерная деталь — большой балкон на втором этаже. Он, водитель, как раз хорошо знает те места, и эту виллу тоже, у него там моторка на озере, так что он часто бывает в тех краях. Да, видел, как из серого «опеля» вышли трое и направились к вилле.

Пассажир его такси, увидев, что «опель» тормозит, велел ему свернуть в поперечную улицу Фюрспансгатен и там остановиться. Отпустил такси и подошел к калитке какого-то дома. А что ему, водителю, еще было там делать? Развернулся и поехал обратно.

Бертиль Свенссон немедленно стал распоряжаться.

Из отделения полиции, расположенного в том районе Стокгольма, к упомянутой вилле за зеленой сеткой направился взвод полицейских. В их задачу входило окружить участок с виллой, перекрыть выезд с обеих сторон улицы Страндлинден и отрезать возможных беглецов от озера. С этой же целью воды озера стали бороздить два полицейских катера. Вместе с тем, полицейским запретили проникать на территорию виллы. Действовать разрешено лишь в том случае, если кто-то в доме станет звать на помощь или они сами увидят, что там происходит нечто экстраординарное. Впрочем, он, Бертиль Свенссон, сейчас выезжает туда и лично станет руководить действиями полиции.

Полицейские, кишмя кишевшие в холле «Минервы», вдруг словно испарились. Осталось лишь два человека, которым поручили поддерживать связь между Главным полицейским управлением и группой, действующей на Страндлинден. И еще двое полицейских проводили тщательный обыск номера на пятом этаже отеля, где проживал австрийский гражданин, назвавшийся Мартином Гроссманом.

На всякий случай, отправляясь на операцию, Бертиль Свенссон прихватил с собой и водителя такси № 4853, чтобы он указал виллу, хотя ошибка была вряд ли возможна.

— Ну что ж, дитя мое, — обратился к Маргарет Свен Бреман, когда холл гостиницы вдруг обезлюдел. — Вот мы и остались одни. Благодаря нам узнали о «чепе», и нас же оставили с носом, меня ни за что не хотели взять с собой. Что ж, так всегда бывает, человечество неблагодарно, не ценит своих героев. Впрочем, оно и правильно, нечего нам встревать не в свое дело.

Маргарет улыбнулась.

— Моя машина припаркована на стоянке отеля, вон там, за углом. Если хотите… Мы еще можем их перегнать!

— А что за марка?

— Спортивное «вольво», обгоним!

— Что ж, поедем, пожалуй, — согласился журналист. — С волками жить — по-волчьи выть. Едем, надо же увидеть все своими глазами. А ты не боишься?

— Я же сама предложила, — обиделась Маргарет.

Ловко выведя свое «вольво» с заставленной автомашинами стоянки, Маргарет подъехала ко входу в отель, где ее уже поджидал Свен Бреман. Садясь рядом с девушкой, он заявил:

— Если ты из конкурирующей фирмы — учти, я никак не связан ни с нашей политической полицией, ни с кем иным. Я сам по себе, прошу это учесть. А вообще мой тебе совет — пока не поздно, отправляйся-ка в аэропорт и улетай из Швеции первым же рейсом.

— Не пойму я, о чем это вы говорите, — удивилась девушка.

— А Нефертити?

— Вы имеете в виду мой брелок? Ну и что? Разве нельзя его носить?

— Притворяешься или и в самом деле не понимаешь, о чем я тонкую? Ведь медальон с Нефертити на территории «Минервы-палас-отеля» приобретает особое значение. Может быть ты видела такой у одной англичанки с пятого этажа?

— Действительно видела, да и не только у нее. Объясните же, в чем дело?

— А в том, что в кармане бедолаги, разбившегося при падении с балкона, полиция обнаружила медальон с изображенном этой прекрасной египетской царицы, ты не знала? Не знала? Ну что ж, дело твое. Я не собираюсь устраивать тебе допрос. Но если ты все-таки принимаешь мой совет и решишься ехать в аэропорт — останови машину, я выйду. Подумай хорошенько, через час уже может быть слишком поздно. А так — растворишься в голубой дали. Да, кстати, ты заметила, что некоторые гости «Минервы» уже приняли такое решение и торопятся уехать?

— Да, я заметила, как бой выносил вещи одного из гостей, проживающих на пятом этаже, — подтвердила Маргарит. — Ну и что с того?

— Как знаешь, детка, — ответил журналист.

— Едем на Страндлинден! Я и в самом деле не понимаю, на что вы намекаете, — повторила девушка.

И она так сильно нажала на газ, что «король репортеров» стукнулся головой о спинку своего сиденья. К счастью, у «вольво» были удобные, мягкие подголовники.

Глава XIII

Отварной картофель

Выйдя из такси и расплатившись, капитан Выганович позвонил у двери первого же дома на улочке Фюрспансгатен и спросил выглянувшую женщину, здесь ли проживает Эрик Янссон. Не повезло, женщина оказалась одной из тех весьма немногочисленных шведок, которые не знают английского. Пришлось повторять громко и раздельно «Эрик Янссон, Эрик Янссон». Капитан рисковал, имя и фамилия — самые распространенные в Швеции, и такой мог проживать или в этом доме, или в одном из соседних. В одном только Стокгольме, если верить телефонной книге, проживает более пяти тысяч Янссонов, так что напороться на одного из них было более чем реально. Видимо, капитан и назвал первую пришедшую на ум фамилию, так как она была столь распространенной.

К счастью, все обошлось без осложнений. Фамилию женщина разобрала, догадалась, о чем спрашивает англичанин, и отрицательно покачала головой. Увы, Эрик Янссон здесь не проживал. Теперь капитан со спокойной совестью мог пойти по улице, разыскивая неведомого Эрика. Краем глаза он видел, как такси свернуло за угол и исчезло из виду.

Капитан запомнил, у какого дома на улице Страндлинден остановился серый «опель». Выйдя на эту улицу, он пошел к вилле, но по другой стороне улицы. Отсюда удобнее было рассмотреть и участок, и дом.

Это оказалась вилла, типичная для окраин Стокгольма, таких здесь тысячи. Внизу гараж и хозяйственные помещения, затем следует высокий нижний этаж, а над ним, в мансарде, еще две-три комнаты. И все-таки вилла отличалась от тысяч ей подобных. Во-первых, она стояла не на одной линии с остальными своими соседками, а немного отступя вглубь участка. Во-вторых, участок не тонул в россыпях разноцветных цветов, которые так любят шведы. Нет, ее отгораживал от любопытных взоров прохожих высокая живая изгородь. И, наконец, весь участок был окружен высокой сеткой, покрашенной в зеленый цвет. Сквозь ажурную калитку в ограде виднелась узкая дорожка, выложенная темной плиткой, ведущая к двери в дом.

Улица заканчивалась лесом, а справа простиралась голубая гладь озера. Собственно, озером местные жители называли одно из ответвлений стокгольмского фиорда. Очень красиво смотрелось голубое озеро в его бетонированных берегах, окаймленных свежей зеленой травой-муравой. Здесь же виднелся маленький пляж, аккуратно посыпанный желтым песочком, привезенным откуда-то издалека, и причал с постройками для яхт. И на пляже, и вокруг причала крутилось довольно много людей, а еще больше сидело на лавочках вокруг озера или прямо на траве. Не всегда в этом суровом климате выдаются даже летом такие теплые, солнечные дни, вот жители близлежащего микрорайона и спешили попользоваться солнышком.

Зады участков, выходящих к озеру, были огорожены низенькими деревянными заборчиками или просто живой изгородью из колючего кустарника. Отсюда, со стороны озера, участок с подозрительной виллой почти не просматривался, поскольку постройки оказались на довольно крутом склоне, уступами спускавшемся к озеру. Можно было лишь разглядеть деревья довольно запущенного сада, и этим подозрительный участок разительно отличался от своих ухоженных соседей. Правда, в отличие от тех же соседей, участок зато был более тщательно огорожен со стороны озера: здесь тоже виднелась высокая сетка.

Итак, первым делом прибывший на улицу Страндлинден капитан Выганович попытался как можно лучше рассмотреть виллу, куда, по всей вероятности, привезли профессора-ядерщика его похитители. Все окна в доме были плотно закрыты, как внизу, так и на первом этаже, и даже занавески на них оказались спущены, так что даже с помощью биноклей не удалось заглянуть внутрь. Открытыми остались лишь окна мансарды. Со стороны озера в доме была вторая терраса, на которую выходили две двери. С террасы лестница спускалась к дорожке, ведущей к калитке. Похоже, этой дорожкой давно не пользовались, ее между дорожки выросла высокая трава. Да и калитка, кажется, давно не открывалась, замок на ней совсем заржавел. Заржавела и цепь, которой для надежности обмотали калитку и столбик рядом. Это обстоятельство не могло не удивлять в Швеции, где не боялись воров и не предпринимали особых мер против ограблений.

Недалеко от сетки, огораживающей участок, росла высокая сосна. Небрежным прогулочным шагом капитан подошел к ней и сел на траву, опершись спиной о шершавый ствол сосны. Огляделся — вроде никто не обращает на него внимание. Да и народу поблизости никакого, только группа полураздетых молодых людей тренируется в беге по траве у берега озера.

По ту сторону сетки, на участке, окружающем виллу, тоже было безлюдно. Дом выглядел вымершим, нигде ни живой души. И, кажется, собак тоже там нет, во всяком случае — никаких признаков, что в доме есть собака. Шведы, хозяева виллы, вряд ли стали бы держать свою любимицу взаперти в такой чудесный день. Вон, на соседних участках собаки беззаботно резвятся, гоняются друг за другом по траве.

Офицер осторожно встал и еще раз внимательно осмотрел участок за сеткой. В принципе, если вот в этих зарослях подобраться к сетке, можно незаметно ее преодолеть, особенно, если воспользоваться стволом сосны. Оттолкнуться от него и перепрыгнуть сетку, только-то и всего. Как раз в этом месте живая изгородь, вроде бы, немного пониже, чем везде, очень кстати. Видимо, из-за сосны кусты не могли разрастись так буйно, как на просторе.

Еще раз осмотревшись и убедившись, что поблизости никого нет, капитан подпрыгнул и ухватился за нижний сук сосны, затем подтянулся на руках, раскачался и перемахнул через сетку ограждения.

Упав на мягкую траву, капитан Выганович на какое-то мгновение замер, прислушиваясь, затем осторожно выпрямился. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что преступил законы Швеции, нарушив право частной собственности. Да, здесь сурово карают за вторжение в частные владения, хозяева участка могли позвать полицию, и та, без всяких разговоров, арестовала бы нарушителя закона. Хотя… смешно думать о таком исходе. Люди, похитившие профессора Яблоновского, знали, на что шли, знали, чем рисковали, и для них одним трупом больше — невелика разница. Ведь наверняка эти самые люди уже расправились с конкурентом, проживающим в «Минерва-палас-отеле». Ага, значит, тот был из другой разведки. Из какой же эти? Но кем бы они ни были, для них Михал Выганович в обличии бразильского ювелира был ничем не лучше погибшего американца с немецким паспортом. И если поляк попадет к ним в лапы, у него нет оснований рассчитывать на снисхождение. Впрочем, не время думать о собственной безопасности. Сейчас следует что-то немедленно предпринять для безопасности похищенного ими профессора и его портфеля с секретными документами.

Меж тем на участке и в его окрестностях ничего подозрительного не наблюдалось. Проверив, в порядке ли пистолет и находится ли пуля в стволе, капитан осторожно двинулся к дому. Пригнувшись, скрываясь за разросшимися, давно не стриженными кустами, капитан небольшими перебежками продвигался к дели, чутко прислушиваясь к малейшему шуму. Но никаких шумов не было, вокруг царила мертвая тишина. Даже птиц не слышно было в этом запущенном саду.

Вот последняя короткая перебежка за ствол дерева, растущего у самой террасы. Прыжок — и капитан замер, прижавшись к стене дома, теперь его не заметят из окон, разве кто высунется наружу. Но никто не высовывался, вилла по-прежнему казалась вымершей. И если бы Выганович собственными глазами не видел трех мужчин, вошедших вот в эту калитку и скрывшихся в недрах вот этого дома, он мог бы решить, что так оно и есть — вилла пуста.

Наклонившись, капитан попытался заглянуть в окно полуподвального помещения. Здесь находилась то ли кладовка, то ли подсобка: почти пустая комната, кое-какая старая мебель, пустые полки по стенам. Капитан осторожно, по стеночке, добрался до угла дома и выглянул. Опять никого. По этой стене шли по низу маленькие, узкие окошечки, к тому же забранные густой сеткой. Не было смысла заглядывать в них, все равно ничего не разглядишь сквозь сетку. Да и опасно заглядывать в окна, темная фигура мужчины на фоне ярко-белой стены была бы заметна даже с улицы.

Капитан вернулся обратно. Самым сложным представлялось обойти террасу первого этажа с ее широкой лестницей. Здесь уж капитана легко могли заметить из любого окна в доме. Пришлось вспомнить детские годы, игру в индейцев, и преодолеть ползком, в густой траве, опасный кусок пути.

За террасой капитана ожидал сюрприз. Оказывается, с этой стороны под террасой была маленькая дверка, ведущая, по всей видимости, в полуподвальные хозяйственные помещения, чтобы спускаться в них сразу после садовых работ, не заходя в дом. И что самое интересное, эта дверка была не только не заперта, но даже и приоткрыта. Она так и манила войти в нее.

Капитан знал, что может встретиться как минимум с двумя противниками. Именно двое мужчин похитили профессора, но кто знает, сколько еще могло скрываться в доме? Однако выбора у разведчика не было. Придется рискнуть, и тут только его неожиданное появление в доме давало кое-какие шансы на успех.

Проскользнув через дверцу, Михал Выганович осторожно спустился по ступенькам и остановился, прислушиваясь. По-прежнему вокруг царила тишина. В полутьме просматривалась дверь в дом. Капитан толкнул ее, она раскрылась бесшумно. Перед ним был узкий темный коридорчик, заканчивающийся следующей дверью, тоже полуприкрытой. Там виднелось что-то вроде ступенек. Видимо, лестница на первый этаж дома.

Взведя курок пистолета, Выганович шагнул в коридорчик и на цыпочках приблизился к следующей двери. Держа пистолет наизготове, он левой рукой толкнул дверь, которая легко подалась, но в этот момент на голову капитана обрушился сзади мощный удар, и Михал Выганович, теряя сознание, свалился на бетонный пол коридорчика.

У поляков крепкие головы, и уже минут через пятнадцать к капитану стало медленно возвращаться сознание. Сначала он почувствовал сильную боль в затылке. Хотел рукой пощупать голову, но не смог поднять руки. Голова перестала кружиться, и капитан понял, что лежит на полу связанный. Не открывая глаз, капитан вторично попытался пошевелить руками и теперь окончательно убедился, что ему связали руки то ли проволокой, то ли крепкой тонкой веревкой. Ноги оставались свободными.

— Пся крев! — пробормотал капитан, окончательно приходя в сознание. — Похоже, я сам добровольно поперся в ловушку!

Он открыл глаза и обнаружил, что лежит на полу в большой светлой комнате. Тут же, в кресле, сидел профессор Яблоновский со своим неизменным портфельчиком, пристегнутым браслетом к левой руке. Правая рука профессора оставалась свободной. Зато ноги у него были связаны. А напротив, в таких же креслах, сидели двое мужчин. Если бы не связанные ноги профессора и не пистолет в руках одного из них, можно было бы подумать, что эти трое ведут приятельскую беседу. Тем более, что тон, которым австриец обращался к почтенному профессору, был вполне дружеским.

— Господин профессор, — терпеливо, видно, уже не первый раз, растолковывал он поляку, — ведь вы же умный человек. И ученый. И наверняка, проанализировав ситуацию, поняли, что иного выхода у вас нет. И разумеется, вы также отдаете себе отчет в том, что мы ни перед чем не остановимся для того, чтобы добыть интересующие нас документы. Уверяю вас, ни перед чем! И все-таки нам бы хотелось достигнуть желаемого самым гуманным путем.

Мы вовсе не желаем лишать вашу родину такого выдающегося ученого, так что от вас зависит, какими способами мы станем действовать. Неразумное упорство ни к чему хорошему не приведет. Еще раз спрашиваю: как отпереть замок на этой цепочке?

— Не знаю, — ответил профессор.

— Отдаю должное вашему чувству юмора, — скривился австриец. — К сожалению, не могу разделить ваше хорошее настроение, время не терпит. Ведь нам же отлично известно, что вы ежедневно снимали с руки портфель и прикрепляли его к ножке кресла в вашей спальне. Видите, нам все известно, так не заставляйте же нас прибегать к средствам, которые могут освежить вашу память.

Профессор молчал.

— Что ж, я уже сказал — времени в нашем распоряжении немного. Придется все-таки к этим средствам прибегнуть.

И обратясь к своему спутнику, австриец приказал:

— Ганс, принеси плитку и поставь вариться картошку. А что со вторым? Проверь, не пришел ли он в сознание?

Человек, которого назвали Гансом, громко расхохотался.

— И проверять нечего, — самоуверенно заявил он. — После моего удара раньше чем часа через два не очухается.

— Должен сознаться, твой план удался на все сто! — похвалил Мартин Гроссман коллегу. — Глупец сам полез в ловушку. Незапертая дверь — это вещь!

— Этого бразильского дурня я сразу приметил, — похвастался Ганс. — Видел, как он в такси ехал за нами через весь Стокгольм. Недаром он еще в гостинице показался мне подозрительным. Ну да ничего, теперь он в наших руках. Вот только одно беспокоит — не успел ли он в «Минерве» кого предупредить?

Мартин Гроссман успокоил коллегу:

— Наверняка не успел, ведь выскочил из отеля следом за нами. Я тоже думаю, что никакой он не бразилец, а агент одной из коммунистических разведок. Профессор, вам знаком этот человек? Ведь его же приставили охранять вас. Вас и вашего ассистента.

Профессору совсем не надо было притворяться удивленным, он и в самом деле был удивлен.

— Нас? Первый раз вижу этого человека, — ответил он.

— У него бразильский паспорт, не фальшивый, — сказал Ганс. — В нем визы почти всех стран мира, ювелир изъездил весь свет. Правда, в коммунистические страны не очень стремился, был только в Советском Союзе три года назад, всего неделю в Москве. Думаю, тут Яблоновский нам не соврал. К тому же бразилец хранит в сейфе отеля изумруды большой ценности.

Гроссман возразил:

— И тем не менее я уверен, что это не просто ювелир, а один из наших соперников. Вот только не знаю, кто именно. Может, тоже из ЦРУ?

— Вряд ли, — возразил Ганс. — Не замечено никакой связи между ним и тем молодым дурнем. И с его помощницей тоже. А когда приканчивали Зигфрида, его не было в отеле, это установлено точно. Скорее уж французская разведка. Или израильская.

— Что ж, когда придет в себя, спросим его об этом, думаю, заставим парня разговориться. Пока же давай сюда картошечку.

Ганс вышел и вскоре вернулся с небольшой электрической плиткой и алюминиевой кастрюлькой, в которой была неочищенная картошка, залитая водой. Включив плитку, Ганс поставил на нее кастрюльку.

Тем временем австриец своим бесстрастным тоном принялся объяснять профессору смысл приготовлений:

— Хочу, чтобы вы нас правильно поняли, уважаемый герр профессор. Пока сварится картошка, у вас еще есть время добровольно рассказать нам то, что нас интересует. К чему глупое упрямство? К чему заставлять цивилизованных людей прибегать к суровому воздействию? Не лучше ли признаться добровольно, тем самым и вы избежите мучений, и нам меньше хлопот. Повторяю, мне не по душе такие вот методы воздействия, вы сами нас вынуждаете прибегнуть к ним. Будьте же благоразумны, профессор!

В ответ профессор Яблоновский не произнес ни слова. Это не обескуражило австрийца, как видно, он хорошо знал свое дело.

— Вот мое последнее предложение, уважаемый профессор, — заговорил Мартин Гроссман, глядя на закипавшую в кастрюльке воду. — И учтите, делаю его исключительно из чувства глубокого уважения к вам. Отстегните от руки портфель, раскройте и передайте нам бумаги. Ровно через пятнадцать минут вы получите их обратно в том же состоянии, в котором передали нам. Никто и не догадается, что они успели побывать в наших руках. А мы немедленно отвезем вас обратно в гостиницу, никто и не узнает о встрече с нами. В крайнем случае сошлетесь на то, что посидели с приятелем часок в кафе, за чашечкой кофе. А за оказанную нам любезность предлагаем десять тысяч долларов. Не верите? Смотрите.

Подойдя к письменному столу, Гроссман выдвинул один из его ящиков и извлек из него пачку зеленых купюр.

— Нет! — коротко ответил Яблоновский.

— Мало? — Гроссман сделал вид, что не понял поляка. — Десять тысяч наличными и чек на пятьдесят тысяч. Выставленный на любой банк в Европе, по вашему усмотрению.

Профессор молчал. Его взгляд невольно задержался на лежащем на полу бразильце, словно он ожидал от него помощи или совета. Австриец по-своему растолковал взгляд профессора.

— А, этот? — пренебрежительно бросил он. — Понимаю вас, уважаемый профессор, такие дела надо решать без свидетелей. Но уверяю вас, что будь этот человек даже в сознании, он все равно нам не опасен, уж мы позаботимся о том, чтобы он никому не смог выдать нашу тайну.

Польский ученый и на это ни словом не отозвался.

Австриец опять заговорил, и теперь в голосе его, дотоле бесстрастном, явно послышалось раздражение:

— У вас мало осталось времени, профессор. Скоро картошка сварится. Смотрите, деньги лежат на столе, по одному вашему слову я готов выписать чек. Ну?

Профессор опять не отозвался, не сводя зачарованного взгляда с кипящей в кастрюльке воды. В наступившей тишине было слышно тихое бульканье. Ганс взял нож и подойдя к кастрюле, попытался проткнуть одну из картофелин. Она оказалась еще твердой.

— Герр профессор, обращаюсь к вам последний раз, — сухо произнес Мартин Гроссман. — Вы принимаете наше предложение?

— Нет! — твердо ответил профессор.

— Ганс, Шмидт на посту? — спросил напарника Гроссман.

— Не беспокойтесь, герр майор, Шмидт знает свое дело, в случае чего, подаст сигнал. Да вы и сами убедились, сигнализация в порядке, вовремя известила нас, когда вот этот бразилец перепрыгнул через сетку. Мы в полной безопасности.

— Хорошо. Подготовь его!

И подойдя к кастрюльке, Мартин Гроссман собственноручно воткнул нож в одну из картофелин. Видимо, ее готовность его удовлетворила, так как он извлек картошку из кипящей воды и приблизился с ней к профессору. Тем временем второй немец схватил профессора за правую руку и резко вывернул ее за спину, одновременно коленом прижав профессора к креслу. Гроссман с картошкой на ноже, шагнул к профессору и одним движением разодрав на нем рубаху, сунул подмышку ученому дымящуюся картофелину, а затем, крепко прижал локоть поляка, раздавив картошку. Вскрикнув, профессор попытался вырваться, но что мог сделать пожилой человек, оказавшись в руках двух сильных молодых негодяев? От невыносимой боли профессор чуть не потерял сознание, и хотя он изо всех сил сжимал губы, ему не удалось сдержать стон. На его лбу выступили крупные капли пота.

Немного переждав, Гроссман ослабил хватку и отпустил руку профессора, позволив тем самым выпасть на пол раздавленному картофельному месиву. Как ни в чем не бывало, негодяй сел на свое место и с улыбкой произнес:

— Это всего лишь маленький наглядный пример того, что вас ждет. Как видите, у нас еще много картошки. Впрочем, нам известны и другие способы заставить разговориться несговорчивых.

— Гестаповцы! — с ненавистью прошептал поляк.

— Бросьте, — насмешливо скривился немец. — Мы не требуем от вас, чтобы вы нас любили, нам нужен лишь ваш портфель. А сейчас узнаете, что чувствует человек, когда ему сунут дымящийся картофель в пах.

— Гестапо! — повторил профессор.

— Отстегни портфель! — рявкнул на него Гроссман, перестав сдерживаться.

— Нет! Можете убить меня, но портфель вам я не раскрою.

— А ты думаешь, так трудно тебе отрубить руку? — иронически поинтересовался немец. — В этом доме найдется топор. И если до сих пор мы этого не сделали, то лишь потому, что не знали, не потребуется ли от тебя еще какая информация, когда мы уже достанем документы. Так что до тех пор оставим тебя в живых. Впрочем, будешь паинькой — мы тебе сохраним жизнь, да еще и неплохо заработаешь.

Немец замолк в ожидании ответа, но не дождался его.

— Молчишь, значит? Ну так я сейчас тебя заставлю заговорить. Ты еще и запоешь у меня! Эй, Ганс!

— Оставьте старика в покое, — вдруг произнес лежащий на полу бразилец. — Я знаю, как отстегнуть цепочку и раскрыть портфель.

Глава XIV

Капитан начинает переговоры

Голова раскалывалась и гудела, словно в ней работали как минимум два молота, руки крепко связаны, и все-таки Михалу Выгановичу удалось встать на ноги собственными силами. Ганс от неожиданности выронил из рук картошку, а Мартин Гроссман схватил валявшийся на полу пистолет.

— Ни с места! — рявкнул Ганс, подскочив к бразильцу, — не то получишь еще раз по башке, и уже не очухаешься!

— Не дури! — спокойно ответил капитан. — Из всех присутствующих один я знаю, как открывается портфель.

И он спокойно обошел немца, направляясь к свободному креслу. Повалившись в него, он протянул Гансу связанные руки:

— А ну, развяжи!

— Да я тебе так развяжу! — рявкнул в ответ взбешенный немец, замахиваясь кастетом, но его остановил Гроссман:

— Отставить!

— Ты что, намерен слушать этого типа? — удивился Ганс.

Не отвечая ему, Гроссман спросил бразильца:

— Ты кто?

— А какое это имеет значение? — спокойно отозвался тот. — Имеете дело с профессионалом, это уже знаете. А фамилия моя вам известна, ведь документы у вас.

— Не станешь же ты нас уверять, что это твоя настоящая фамилия.

— Точно так же, как и ваши, — рассмеялся Выганович. — Предлагаю карты на стол и играть в открытую, вместо того, чтобы заниматься установлением анкетных данных.

— Ты на кого работаешь?

— А вам не все равно? Я же не задаю вам таких бестактных вопросов. Я, как и вы, заинтересован в том, чтобы заполучить секретные документы из портфеля. У вас профессор и его портфель, у меня — золотой ключик.

— Какой еще ключик? — не понял Ганс.

— Я знаю, как открыть портфель, в моих руках его тайна.

— Не забывай, что ты сам в наших руках.

— Вы уже убедились, как трудно эту тайну заполучить от Яблоновского. Уж я-то знаю, что упрямый старик скорее умрет, чем выдаст ее. Убить его — плевое дело, но своего не добьетесь, а шум поднимется на весь мир. Я вообще-то догадываюсь, на кого вы работаете, как и вы не можете не догадываться, кого представляю я. Так что наверняка отдаете себе отчет, к каким последствиям, может привести моя смерть от руки союзников, если дело примет нежелательный оборот. Ваше руководство, не задумываясь, отречется от вас, бросив на произвол судьбы, а зачем нам это? Ни мне, ни вам никакой выгоды, тогда как сейчас мы можем по-умному договориться, причем все останутся довольны.

— Уж больно ты умный…

— А вы не притворяйтесь глупее, чем есть. И развяжите мне поскорей руки.

— Не обязательно, мы можем договориться и не развязывая тебя.

— Знаете ли, не люблю говорить о деле с завязанными руками, не привык как-то… А кроме того, не смогу я тогда отпереть замочек на цепочке портфеля. Вижу, ребята, вы не из храброго десятка. Ведь вас же двое и вы вооружены!

— Думаю, напрасно ты воображаешь из себя невесть что! — разозлился Гроссман. — Можешь и с завязанными руками назвать цифры, которые надо набрать на коде замка, чтобы отпереть его, не взорвав при этом портфеля и всех нас.

Бразилец рассмеялся.

— Держи карман шире! Я не пленник, а равноправный участник торга. У вас деньги, у меня товар.

— Не нравится он мне! — проворчал Ганс. — Может, все-таки шлепнем наглеца?

— Успеем, — задумчиво произнес Гроссман, а Выганович стал ковать железо, пока горячо.

— Нас тут трое, а я слышал — в вашем распоряжении имеется шестьдесят тысяч долларов. Сумма невелика, но и не столь уж мала, а к тому же очень хорошо делится на три. Считаю, что мы честно заслужили каждый свою долю. Ну, думайте, думайте! Ведь это же наилучший выход из положения для нас троих! Двадцать тысяч долларов — не так уж плохо, а?

Все это капитан произнес спокойно, по-деловому, чтобы выглядеть в глазах немецких контрразведчиков этаким беспринципным наемником, для которого главное — нажива. Только такой имел шансы договориться с этими убийцами, которые и сами не прочь продаться кому угодно, лишь бы им предложили подходящую цену. Капитан знал, с кем имеет дело, и действовал наверняка. И он не ошибся. Услышав «двадцать тысяч долларов», даже злобный Ганс уже не с такой злобой взглянул на бразильца. А ведь, похоже, этот ублюдок дело говорит…

А «ублюдок» продолжал агитировать коллег-соперников.

— Как вашим, так и моим шефам самое важное — заполучить формулу катализатора, так? Остальное наши физики сами домыслят. Уверен, именно формула хранится вот в этом портфеле. И разве столь уж важно, каким именно способом мы ее раздобыли? Достаточно нам с вами держать язык за зубами, а ведь это в интересах каждого из нас. Думаю, нашим шефам не обязательно знать, что, кроме них, еще кое-кто располагает формулой, что мы сделали два комплекта снимков вместо одного. Один вам, другой мне. И мне двадцать тысяч долларов.

— Это наши денежки, что-то ты уж слишком нахально ими распоряжаешься, — не очень уверенно заявил Ганс, а Гроссман поддержал сообщника:

— Где это ты научился так здорово делить шкуру неубитого медведя?

— Деньги выданы вам для получения документов, — живо возразил капитан Выганович. — Если профессор останется жив и не проговорится, ваше руководство поймет — значит, выдал формулу, приняв ваше предложение. И денежки…

— Думаю, обойдемся без тебя, — пренебрежительно бросил Гроссман. — Ведь и профессор, и его портфель в наших руках.

— Тогда чего же столько труда тратите на профессора, заставляя его раскрыть портфель? Зачем возиться со стариком, если и без него справитесь?

— Нам хотелось бы все-таки сохранить профессору жизнь, — произнес немец явно в расчете на то, чтобы профессор услышал это.

— Из человеколюбия? — рассмеялся Выганович. — Да нет, не думаю. Просто вы предполагаете, что раскрыть портфель, не повредив его содержимого или не повредив профессору, вы не сумеете. И вы правы, портфель снабжен особым устройством и взорвется, если к нему прикоснуться неосторожно. Предположим даже, что вы сумеете сделать все с максимальной осторожностью, все равно не отопрете замка. Придется вспарывать портфельчик с помощью электросварки. Учтите, он только на вид такой простенький, кожаный, а на самом деле изготовлен из сверхпрочного огнеупорного металла.

— И не такие сейфы вскрывают.

— Предположим, вскроете, но портфель будет в таком состоянии, что каждому ясно станет — в нем покопались. Я же могу открыть его аккуратненько. Вынем документы, сделаем фотокопии. А потом опять запрем и защелкнем браслет на ручке профессора. А самого профессора вы тоже аккуратненько отвезете обратно в гостиницу или хотя бы куда поближе к ней. Вот только придется сменить старику рубашку, эта явно не выдержала пытки картошкой. Уверяю вас, старик будет нем, как могила, ему тоже своя жизнь дорога, пройдет немало времени, пока его власти спохватятся, что тайной катализатора владеет еще кто-то, кроме них. Пойди докопайся, как этой тайной овладели. А он ничего не скажет, не сомневаюсь в этом, ведь ему ни в жизнь не доказать, что он не сам ее выдал. Профессор уверен — кроме него, никто не знает секрета портфельчика.

— Мерзавец! — гневно швырнул ему в лицо профессор.

— Мерзавец или нет, а благодаря мне вы сохраните жизнь, — огрызнулся капитан Выганович. — И я, на вашем месте, не обижал бы человека, спасшего вам жизнь.

— Но ведь этот старик может все своим рассказать! — упорствовал Ганс, на которого доводы бразильца явно подействовали.

— Какой ты непонятливый, парень! — упрекнул его бразилец. — Я же только что как можно доходчивее объяснил, что профессор не проговорится. Если, разумеется, ни на нем, ни на портфельчике не останется никаких нежелательных следов повреждения. Ну, предположим, явится он в свое ведомство и все расскажет: похитили его, пытали, он держал себя героем, тогда вы, нехорошие люди, силой отцепили портфель, раскрыли его, набрав цифровой код на замке, вынули документы, перефотографировали их, а потом все аккуратно сложили обратно, и его, профессора, тоже аккуратненько доставили в «Минерву». Да кто же этому поверит за железным занавесом? Дошло? Нет, наш старичок и словечка не промолвит. А вот если портфель окажется поврежденным… Ну, тогда совсем другой коленкор. Надеюсь, теперь все ясно?

— Да, в том, что ты сказал, есть доля правды, — неохотно согласился с бразильцем Гроссман.

— Не доля, а вся целиком, — твердо произнес бразилец. — И я уверен, ваш шеф предпочел бы провернуть дело по-тихому, и без того немало поднято шума из-за двух трупов в «Минерве». Представляю, какую взбучку вам задали, если даже мне, ни сном, ни духом не повинному в этих убийствах, очень нелегко было оправдаться перед своим руководством. А ведь я и пальчиком…

— Заткнись, уж больно ты, парень, болтливый! — рявкнул на капитана разозленный немец. — А какая гарантия, что ты сможешь открыть портфель? Пока лишь это одни слова, а мы не привыкли верить на слово.

— Так ведь вас двое и вы вооружены. Присмотрите за мной, когда стану ковыряться в портфеле, только и всего.

Краем глаза капитан прекрасно заметил знаки, которые Ганс делал своему шефу. Очень понятные знаки: соглашайся, мы ничего не теряем, пусть откроем портфель, а потом прикончим молодчика. И в самом деле, план, предложенный пленником, очень не плох, так пусть осуществит его, а потом его стукнуть — и дело с концом. Зачем шестьдесят тысяч долларов делить на троих, когда лучше поделить на двоих?

Неизвестно, чьи доводы убедили Мартина Гроссмана, но он решил принять план бразильца.

— Только учти, — предупредил австриец, — чуть что — сразу получишь пулю.

— Не волнуйся, мне этот уговор так же выгоден, как и вам. Так развяжите же наконец мне руки.

Мартин Гроссман решился.

— Развяжи его! — приказал он Гансу и сам отступил назад, направив пистолет на Выгановича.

Тем же ножом, на который насаживались картофелины, Ганс перерезал веревки, стягивавшие руки капитана. Капитан пошевелил пальцами и принялся растирать занемевшие ладони. Потом стал массировать ноги.

— Ну, хватит! — разозлился Ганс. — Отцепи портфель, мы ждем!

— А деньги где? — спокойно поинтересовался бразилец.

— Какие еще деньги?

— Двадцать тысяч долларов, честно мною заработанных. Здесь, на столе, я вижу только десять… Давайте остальные или чек на недостающую сумму.

— Получишь сразу после того, как перефотографируем документы из портфеля. Ну, пошевеливайся же!

— Ладно, ладно, так и быть, поверю вам. Нельзя же не доверять таким джентльменам. Будем эти десять тысяч считать задатком.

И бразилец преспокойненько сунул пачку зеленых в карман. Да еще при этом нахально заметил:

— Надеюсь, можно не считать? И неплохо бы глоточек коньяку. Не найдется случайно «Реми Мартин»?

— Слушай, ты меня лучше не зли! — напыжился Ганс.

Гроссман попытался разрядить обстановку.

— Получишь и деньги, и коньяк, когда бумаги будут у нас, — примиряюще заметил он. — А пока и в самом деле не станем терять время. Приступай к делу.

— Так и быть, поверю вам, — согласился бразилец. — Учитывая нашу давнишнюю, испытанную дружбу…

И заметив, что Ганс уже сдерживается из последних сил, шагнул к профессору, говоря:

— Для начала надо снять портфель с руки профессора. Тут мне понадобится ваша помощь. Очень опасно, если старик рванется, может все дело испортить, поэтому вам придется придержать его за руки. Ты держи правую, а Ганс пускай ухватится за левую.

— С чего это ты раскомандовался? — гневно фыркнул Гроссман. — Здесь я командую. Хватит и одного Ганса, чтобы удержать этого старикана, а я лучше подержу пистолет. На всякий случай. Тебе лучше будет работаться…

— Прекрасная вещь — взаимное доверие, — пробурчал бразилец. — Ну ладно, попробуем вдвоем. Эй ты, долговязый, держи крепче старика, чтобы и не шелохнулся. От этого все зависит.

Ганс схватил профессора Яблоновского за руки. Нет, тот не сдался так просто, попытался вырываться, ему удалось даже ударить немца каблуком по колену, но разве совладеть старому человеку с таким амбалом? Тот быстренько скрутил старика, ухватив его за руки и прижав, как клещами, к столу.

— Чудесно! — со знанием дела похвалил работу «коллеги» дон Перейра.

Подойдя к столу, капитан быстро набрал на замочке портфеля нужную комбинацию цифр, радуясь, что запомнил ее, когда полковник Могайский знакомил его с секретами портфеля.

Замочек щелкнул, стальной браслет на руке профессора раскрылся. Портфель, уже не висящий на цепочке, упал на пол. Отпустив руки польского ученого, Ганс молниеносно нагнулся и схватил бесценный портфельчик.

— Ну, Ганс! — рассмеялся бразилец. — И дурак же ты! Зачем тебе портфель, если ты все равно не сумеешь его раскрыть?

Ганс даже не счел нужным обидеться. Схватив портфель, он похоже позабыл обо всем на свете и принялся ковыряться в его замке, пытаясь отпереть его.

Гроссман рассердился.

— Брось портфель, балбес! Опять теряем время. Пусть он откроет, раз знает как.

— Зачем же отбирать у мальчика игрушку! — издевательски заметил бразилец. — Пусть наиграется вволю. Глядишь, заодно и поцарапает кожу портфеля или сам замок, чтобы в Варшаве сразу поняли — он побывал в наших руках. Вы ведь этого хотите?

Поняв, что над ним смеются, Ганс положил портфель на стол и угрожающе повернется к бразильцу.

— Я тебе повеселюсь! Отвяжись от меня, пока не поздно!

— Дай ему портфель, пусть откроет! — приказал Гроссман.

— Зачем? — возразил Ганс. — В карманах профессора мы нашли связку ключей, наверняка среди них и ключ от портфеля. Можем и сами раскрыть его, а этого — в расход. Надоело слушать его!

— Хуже нет иметь дело с идиотами! — вздохнул дон Перейра. — Просто руки опускаются. Ведь только что объяснил, что от одного неосторожного движения портфельчик взорвется. В нем специально предусмотрено такое устройство, чтобы секретные бумаги были уничтожены, если кто посторонний попытается до них добраться. Поверьте, по ту сторону железного занавеса людям тоже случается соображать. Если попытаетесь сами вставить какой-то ключ из связки — я умываю руки.

— Оставь, Ганс! — крикнул сообщнику Мартин Гроссман, видя, что неугомонный Ганс уже взял в руки связку отобранных у профессора ключей. — Пусть он сам это сделает. Только сначала объясни, что собираешься делать, — обратился он к бразильцу.

— Со всем нашим удовольствием! — охотно откликнулся тот. — Итак, вы уже поняли, что замок на цепочке отпирается с помощью особой комбинации цифр. После того, как мы с вами провернем дельце, я опять прицеплю портфельчик к руке профессора с помощью еще одной комбинации. Портфель отпирается по тому же принципу. Его замок и связка ключей — это ловушка, расставленная на таких, как вот этот ваш… коллега. Чуть кто попытается сунуть ключ в скважину замочка, тут же включается аварийный сигнал. На этот случай в портфельчике спрятан миниатюрный радиоприемник, который принимается посылать сигналы тревоги. При дальнейшем воздействии на замок портфель взрывается.

— Как же ты его откроешь?

— А для этого его просто надо пару раз нажать в нужных местах.

— А ты откуда знаешь это? — недоверчиво поинтересовался Мартин Гроссман.

— Пришлось раскошелиться, — ответил бразилец. — К счастью, и среди коммунистов немало таких, которые не прочь подзаработать. Вот так получилось, что портфельчик еще был в работе, а мы уже знали его секреты. Впрочем, может, и не именно этого, но одного из серии, которая как раз разрабатывалась их специалистами. Все они изготавливались по одному принципу, в том числе и те, которые использовались для диппочты.

— Хватит слов, приступай к делу.

— Приступаю.

И дон Диего, придерживая одной рукой портфель, второй принялся нажимать на его углы. Портфель, однако, не прореагировал.

— Неудобно делать это одной рукой, — сказал бразилец. — Ганс, а ну помоги. Держи портфель, а я стану действовать двумя руками, иначе не получится.

На этот раз Ганс не протестовал. Взявшись обеими руками за портфель, он внимательно стал наблюдать за действиями капитана. И все-таки не уловил момент, когда тот, отвлекшись от портфеля, нанес ему такой удар ниже живота, что немец, скорчившись, свалился, как подкошенный. Он еще падал, когда бразилец, схватив портфель, швырнул его в пистолет, который наставил на него Гроссман.

Грохнул выстрел. Пуля попала в портфель и, отскочив от него, рикошетом ударила в бесчувственное тело Ганса. Второй раз Гроссман не успел выстрелить, капитан перехватил его руку с пистолетом и вывернул ее назад.

И все-таки немец не выпустил из рук пистолета. Оба свалились на пол, продолжая борьбу за оружие. Она шла с переменным успехом. То Выганович вот-вот готов был овладеть пистолетом, то пистолет в руке Гроссмана оказывался в опасной близости от головы капитана. Капитан с трудом отстранял дуло в сторону, но явно терял силы. Сказывались последствия недавней контузии.

Поначалу профессор Яблоновский не осознал развитие событий, внезапное преображение бразильца из врага в союзника сбивало с толку. Потом дошло — кем бы он ни был, действует против его похитителей, только, кажется, австриец возьмет верх. Надо бы помочь бразильцу, но как? Ноги профессора крепко стягивала веревка, он не смог двинуться с места. Потом сообразил — руки-то свободны. И профессор попытался дотянуться до ног, чтобы развязать их. Оказалось, завязаны они были не веревкой, а крепкой леской, туго стянутой узлом. Нет, без помощи ножа ног не освободить. Нож, которым тыкали в картошку, валялся на столе, но рукой до него не дотянуться. Как быть?

Тем временем Выгановичу удалось так сжать руку немца с пистолетом, что тому пришлось разжать пальцы. Пистолет со стуком упал на пол, и Выганович ударом ноги послал его в угол комнаты.

Но в тот же момент Гроссман вскочил на ноги и занес кулак, чтобы нанести поляку удар по голове. В последний момент капитан увернулся, удар пришелся в плечо, и опять швырнул капитана на пол. Воспользовавшись этим, немец решил добить врага мощным ударом ноги, но капитан перехватил уже занесенную ногу и рванул противника на себя. Опять оба оказались на полу. Похоже, силы противников были примерно равны, потому что борьба шла с переменным успехом. Наконец Михалу Выгановичу удалось схватить противника за горло обеими руками. Напрасно австриец пытался вырваться, нанося мощные удары поляку, тот не ослаблял хватки, стискивая пальцы на горле немца все сильнее. Наносимые последним удары ослабли, потом совсем прекратились. Немец с трудом хватал воздух, лицо его приобрело пурпурный оттенок.

Михал наверняка задушил бы противника, но в последний момент услышал вдруг чей-то голос:

— Полиция! Встать! Руки вверх!

Все еще не отпуская горла противника, Михал немного повернул голову и увидел на пороге распахнутой двери какого-то мужчину в штатском с пистолетом в руке. За ним виднелось двое полицейских в мундирах.

Наконец-то пришла помощь! Капитан разжал пальцы на горле врага и, собрав последние силы, с трудом поднялся с пола. Мартин Гроссман остался лежать неподвижно.

В полицейском в штатском Выганович узнал симпатичного шведа, тоже постоянного посетителя бара «Минервы-паласа», у которого, по его словам, были какие-то рудники на юге страны. Они не раз выпивали вместе, обсуждая, как два солидных бизнесмена, свои дела. Шведский предприниматель проявлял большой интерес к бразильским изумрудам, даже просил дона Перейру показать ему свою коллекцию, уверяя, что подумывает о приобретении чего-то в этом роде.

Глава XV

Тайна виллы на Страндлинден

Бертиль Свенссон оставил машину на небольшой площади у станции метро Хессельби Странд. Тут находилась пара небольших магазинчиков — рыбный и галантерейный, один частный, другой кооперативный.

В соответствии с договоренностью, здесь Свенссона уже поджидал комиссар местного отделения полиции. Он и доложил оперативную обстановку:

— Страндлинден отсюда в пяти минутах ходу. Вся улица оцеплена моими людьми. Из виллы муха не пролетит, отрезали ее и от улицы, и от озера.

— А что в самой вилле происходит, удалось установить?

— С помощью специальной аппаратуры установлено, что на втором этаже находится только один человек, похоже, оставлен на страже. Он регулярно просматривает окрестности, и озеро, и улицу, то и дело подходит к окну. Окна же первого этажа закрыты такими плотными занавесками, что сквозь них ничего не разглядишь.

— А что с бразильцем? Его видели?

— Никого с такими приметами не замечено ни поблизости от виллы, ни в ней самой. Вообще в этом районе такого не видели.

— Наверняка попал в их лапы, — прокомментировал Бертиль Свенссон. — Что еще удалось установить?

— Нами установлено, что вилла является собственностью богатой вдовы судовладельца. Зовут вдову фру Ракель Хедберг. В настоящее время владелица виллы пребывает за границей, и ее агент сдал виллу на два года со всем имуществом некоему Карлу Старку, шведу, вернее, немцу по национальности, но шведскому гражданину. Его прежняя фамилия Штаркман.

— И он снял виллу сразу на два года?

— Не совсем так. Пока заплатил только за полгода, но предупредил, что намерен продлить аренду до возвращения владелицы виллы. Человек состоятельный, агент ему вполне доверяет. Владелец крупного завода измерительной аппаратуры.

— Он представил агенту какие-то рекомендации? — поинтересовался полицейский.

— Нет, агент ограничился проверкой в Стокгольм-Энсвиль банке. Там его заверили в кредитоспособности немца.

— А как немец узнал, что вилла сдается?

— Объявление об этом было напечатано в «Свенска Дагбладет». Сверх этого уполномоченный фру Хедберг ничего не мог сообщить о съемщике виллы. Да и наверняка ничего больше и не знает. Несколько раз разговаривал с ним по телефону, а виделся всего раза три, не больше. Очень доволен заключенной сделкой, ибо вдова запросила довольно много за аренду дома, и сдать его было нелегко, а Старк не торговался. Поговорил я и с людьми, проживающими в соседних домах. Все они считают Старка тихим, спокойным и солидным коммерсантом, ничего плохого о нем не сказали. Впрочем, видятся они с ним редко.

— А теперь, пожалуйста, о сером «опеле».

— Машина принадлежит Старку. Обычно стоит в гараже на участке. Участок окружает высокая сетка. Ее установила хозяйка виллы, фру Хедберг, говорят, она свои драгоценности держала в доме, не хотела хранить их в банке, вот и позаботилась о безопасности.

— Вход на участок!

— Там два входа. С улицы Страндлинден калитка и ворота для автомашин. И еще калитка со стороны озера, кроме обычной защелки на ней еще толстая цепь. Но этой калиткой не пользуются со времени отъезда хозяйки. Похоже, господин Старк не любит воды, да и по лесу не прогуливается, во всяком случае, его никогда не видели ни в лесу, ни на озере.

Комиссар полиции не без гордости выкладывал эту информацию, ведь и часа не прошло с тех пор, как позвонили из Стокгольма, а его люди вон сколько уже успели узнать. Он, комиссар, не дурак, и хотя ему ничего конкретного не сообщили, догадывается — раз делом занялся высокий чин из тайной полиции, значит, важное это дело. Вон, вся стокгольмская полиция на ноги поставлена, такое не происходит, когда охотятся за обычным грабителем или каким-то мелким воришкой.

Бертиль Свенссон счел нужным поблагодарить коллегу — в самом деле, поработал оперативно.

— Благодарю вас, комиссар, нам очень пригодятся полученные от вас сведения, вы прекрасно осведомлены о том, что происходит в вверенном вам районе. А теперь с вашего разрешения я пройду на Страндлинден и лично все осмотрю.

— Прикажете сопровождать вас?

— Пока не будем подключать вас к операции. А сопровождать меня рискованно, ведь жители Велингбю знают своего комиссара, думаю, и проживающие в вилле знают вас в лицо, а мне бы не хотелось, чтобы они раньше времени догадались о нашем приезде. Мы хотели бы провести задуманную операцию без стрельбы, по возможности избежать жертв. А те, что засели внутри, мужики серьезные, им терять нечего.

— О, даже так? — удивился комиссар. — Тогда, может, один из моих сотрудников незаметно последует за вами?

— Зачем? Не думаю, что при виде незнакомого одинокого пешехода они сразу откроют огонь, незачем им привлекать к себе внимание. Даже если узнают меня, не исключаю такой возможности. А вот сбежать… Послушайте, у ваших людей есть пуленепробиваемые щиты?

— Конечно, полное боевое снаряжение: шлемы, щиты, бронежилеты. И кроме оружия есть также гранаты со слезоточивым газом. В любой момент можем предпринять атаку на виллу.

— Очень хочется надеяться, что обойдемся без атаки, — мягко возразил Бертиль Свенссон рвущемуся в бой комиссару. — Очень надеюсь на момент внезапности. Прошу здесь подождать меня. Пройдусь по Страндлинден и вернусь сюда со стороны озера. Надо осмотреть и тылы участка, да и не хочется второй раз маячить перед окнами виллы.

Не прошло и десяти минут, как Бертиль Свессон вернулся на Хессельбю Странд.

— Все, как вы сказали, — обратился он к нетерпеливо ожидавшему его комиссару местной полиции. — Вокруг тишь да гладь, ваши люди прекрасно укрылись, неопытному глазу их не обнаружить.

— А вам удалось их обнаружить? — ревниво поинтересовался комиссар.

— С трудом, — успокоил его представитель тайной полиции. — И только потому, что я знал — они где-то укрылись. Очень надеюсь, что обитатели виллы их не заметили, а на меня внимания не обратили.

Комиссар расцвел.

— Я тоже надеюсь на это.

Бертиль Свенссон задумчиво проговорил:

— Знаете что, комиссар, одно меня удивляет…

— Что же?

— Отсутствие собак на вилле. Ведь я-то знаю, с какой целью этот немец снял виллу. И уверяю вас, эта цель никак не соответствует нашим законам. Не укладывается она в рамки нашей конституции… вот и кажется мне непонятным такой факт… Превратил виллу в небольшую крепость, а не завел даже самой завалящей овчарки, чтобы стерегла виллу и предупредила о появлении чужих поблизости. Ну не странно ли?

— Вы совершенно правы, — подумав, согласился с коллегой комиссар. — Знаете, я вот вспомнил… У Фру Хедберг было ведь три огромных псины! Помню, жители соседних домов даже жаловались, что вечный лай этих бестий нарушает тишину, не дают отдохнуть. Уезжая, фру Хедберг забрала с собой своих любимцев.

— Согласитесь, комиссар, в этом есть что-то странное.

Комиссар согласился, а Бертиль Свенссон опять задумался и, помолчав, поинтересовался:

— А где у вас трансформатор?

— Какой именно? — не понял местный полицейский.

— Тот, через который проходит электричество на интересующую нас виллу.

Жестом подозвав одного из своих помощников, комиссар повторил ему вопрос. Тот тоже не знал. Жестом же начальник отослал его. Полицейский бегом устремился к станции метро и, вернувшись, доложил:

— Этот трансформатор находится на пересечении Страндлинден и переулка, на одном из участков за углом. Он обслуживает и улицу, и переулок, и клуб на озере.

— Чудненько! — обрадовался Бертиль Свенссон. И обратившись к комиссару, приказал: — Распорядитесь немедленно его отключить.

Тот не поверил своим ушам.

— Отключить? И оставить без электричества весь этот район?!

— Вот именно! — уже с металлом в голосе повторил представитель тайной полиции. — Человеческая жизнь дороже, пусть жители микрорайона потерпят с полчасика без электричества. Немедленно распорядитесь!

Комиссар больше не медлил.

Убедившись в том, что весь этот микрорайон остался без света, Бертиль Свенссон счел возможным приступить к операции.

— Комиссар, ваша задача — создать впечатление, что улица Страндлинден стала оживленней, чем обычно. Прикажите одному из полицейских не спускать глаз с наблюдателя преступников, того, который на втором этаже следит за улицей. Как только заметит, что тот подошел к окну, пусть немедленно сообщит нам по рации. И тогда мои люди ворвутся в дом через вход со стороны озера. Я лично буду руководить ими. Понимаете? Нам надо преодолеть открытое пространство, тот наблюдатель наверху следит именно за этим, поэтому будем двигаться перебежками, вот почему важно отвлечь наблюдателя на другую сторону виллы, к окнам, выходящим на Страндлинден. Понятна задача?

Комиссар заколебался.

— Не совсем. Что значит — улица оживленнее, чем обычно? Это как понимать?

— Ну… допустим, пусть там проедет какая-нибудь машина и остановится. Разумеется, не рядом с виллой, а где-нибудь поблизости. Шофер поднимет капот и примется копаться в моторе. А те, кто ехал в машине… Ну пусть они выйдут и примутся потягиваться и осматриваться, без особого интереса, разумеется.

Комиссар решился возразить.

— Разрешите заметить, это будет выглядеть довольно подозрительно, верьте мне, уж я-то свой район знаю. Страндлинден — не проезжая улица, зачем туда въезжать машине, если на ней не приехали к конкретному дому? Правда, если очень захотеть, со Страндлинден можно по переулкам добраться к Мирабельгатан, а оттуда выехать и на Мальтесхольмсвеген, но…

— В том-то и дело! Пусть это покажется подозрительным, пусть часовой преступников поднимет тревогу. Это их отвлечет, что нам и требуется.

— И что тогда? — с надеждой в голосе поинтересовался комиссар.

— И тогда вы, господин комиссар, возглавите операцию, которую ваши люди проведут со стороны улицы Страндлинден. Давайте договоримся о деталях совместной операции. После того, как вы придете к выводу, что вас заметили, что противник поднял тревогу, что не удастся нам незаметно напасть на виллу, вы приступаете к боевым действиям. Сообщите мне по рации о том, что произошло, и не медля предпринимайте атаку со стороны улицы. У вас найдется хороший стрелок с подходящим оружием?

Комиссар, похоже, не ожидал такого вопроса. Ответил он запинаясь:

— Знаете, мы как-то не были настроены на войну. Я думал, речь пойдет об обычной облаве… Мне велели только оцепить район и подтянуть все имеющиеся в моем распоряжении силы. Я и не предполагал, что на этот раз планируется столь серьезная операция.

— Вы очень верно заметили, комиссар, именно война. И началась она не сегодня, велась втихую, вот только сегодня пойдет уже в открытую. Самая настоящая война с жестоким и умным врагом!

— У меня найдется несколько отличных стрелков, но вот особой, снайперской винтовки нет… И никаких специальных приборов для стрелка тоже нет, обычное табельное оружие.

— Что ж придется ограничиться этим. Отберите самых метких стрелков, найдите для них самое удобное укрытие, лучше в доме по другую сторону улицы. И они первые откроют огонь, когда вы броситесь в атаку. Пусть стреляют в человека, поставленного на страже на втором этаже. Хорошо бы им удалось его обезвредить.

— Стрелять вот так сразу, без предупреждения? — не понял комиссар. — Не предложив сдаться?

Для шведского полицейского, действующего обычно по принятым в этой стране канонам, такое распоряжение было полной неожиданностью, являлось прямым нарушением норм полицейской этики. Такое просто в голове не укладывалось.

— Всю ответственность беру на себя, — успокоил стража порядка представитель тайной полиции. — Я знаю, с кем мы имеем дело, и уверяю вас — лучше стрелять без предупреждения, чем потом хоронить ваших людей. Повторяю — за всю операцию и ее последствия отвечаю я!

— Слушаюсь! — щелкнул каблуками комиссар. В конце концов, этот представитель тайной полиции был намного выше его по званию и наверняка знал, что делает. В таких случаях устав предписывал комиссару подчиниться.

— И вот еще что, — добавил старший по званию. — Это война, а на войне всякое случается. Если мне придется выбыть из акции, верховное командование переходит к вам, комиссар.

— Слушаюсь! — снова щелкнул каблуками комиссар.

— Кто поставлен вами во главе группы, действующей со стороны озера?

— Мой первый заместитель Кьелл Альбиен. Он со своими людьми уже давно в засаде на задах дома. А теперь, раз уж мне, возможно, придется руководить операцией, хотелось бы в общих чертах знать о ее целях.

— Вы правы, комиссар. Так вот, слушайте внимательно. Кроме преступников, в доме находятся двое человек, захваченных ими. Один из них польский профессор, пожилой, седовласый толстяк. Второй — бразилец, молодой человек с черными напомаженными волосами, сразу его узнаете, волосы аж блестят. При перестрелке желательно не задеть этих двух, а если они окажутся ранеными или… мало ли что еще, если увидите, что нуждаются в помощи, постарайтесь эту помощь немедленно им оказать. И самое главное. В вилле необходимо найти коричневый кожаный портфель с цепочкой и замком, которыми портфель крепится на запястье. Ни в коем случае не пытайтесь открыть этот портфель, даже не подпускайте к нему и постарайтесь обращаться с ним как можно бережнее. Этот портфель под конвоем надо как можно скорее доставить в управление «Шведского атома». Все понятно? Я открываю вам государственную тайну, но в перестрелке всякое может случиться, и тогда вам придется обо всем этом позаботиться. Все понятно? Важно не упустить никого из бандитов, постараться взять живыми, но в случае чего — не дать уйти.

Слова «Шведский атом» очень многое прояснили комиссару, теперь он уже не удивлялся необходимости брать штурмом виллу и понял, какое ответственное задание ему поручается.

— Так точно! — гаркнул он. — Постараюсь оправдать доверие.

— Тогда пока расстанемся. Я извещу вас о готовности моей группы, вы же сообщите нам, когда следует приступать к штурму здания.

И Бертиль Свенссон кружным путем поспешил к группе полицейских, спрятавшихся у озера. Отобрав из них восьмерых, в том числе и упомянутого комиссаром Кьелла Альбиена, Свенссон быстро и четко ознакомил эту штурмовую группу с их задачей, а остальным велел прикрывать их огнем и держать под обстрелом все окна в доме, выходящие на эту сторону. Пока преступники вряд ли заметили полицейских: укрытые за деревьями или в высокой траве, они были совершенно незаметны для наблюдателей в вилле.

Потекли напряженные минуты ожидания. Но вот из маленькой рации послышался голос комиссара:

— Машина стоит на Страндлинден недалеко от виллы. Человек на втором этаже не спускает с нее глаз и не отходит от окна. Смотрит в бинокль. Нет, не похоже, что встревожен, вроде просто насторожился и наблюдает. Двое моих стрелков держат его на мушке.

— Пошли! — скомандовал Бертиль Свенссон и первым перемахнул через сетку ограждения, точно так же, как это сделал два часа назад Михал Выганович. За ним устремились полицейские и, помогая друг другу, тоже преодолели препятствие. Оказавшись по ту сторону сетки, все притаились в траве.

— Все еще торчит в окне! — докладывал комиссар.

Подняв руку и дав знак своей группе, Свенссон большими прыжками преодолел те несколько метров открытого пространства, которые отделяли полицейских от первых кустов. В кустах опять залегли. И так, короткими перебежками, вслед за руководителем группы, небольшой отряд полицейских добрался до дома. Велев им прижаться к его белым стенам, Свенссон сам принялся изучать возможности проникновения в дом. Можно вышибить входную дверь, можно вломиться через окна на террасе, но это слишком рискованно. Нет ли другой возможности? Шаг за шагом двигаясь вдоль стены вокруг дома, Свенссон добрался до дверцы, ведущей куда-то под террасу. Она была неплотно закрыта. Вина Ганса, что, упоенный успехом своей задумки, он легкомысленно оставил дверь незапертой, а может, просто о ней забыл.

Подозвав взмахом руки первых трех полицейских, офицер тайной полиции приказал:

— Двое идут со мной. Оружие наготове, стрелять в каждого, кто попадется под руку, за исключением полного седого старика и молодого высокого бразильца с черными блестящими волосами. Этим велеть только «руки вверх». Вы же, — обратился он к третьему полицейскому — возвращайтесь к остальным, велите им подтянуться к террасе и быть начеку. Услышав стрельбу в доме, вышибайте окна на террасе или дверь, врывайтесь в дом и подключайтесь к операции. А если будет царить тишина, входите в дом вот через эту дверь. Старшим оставляю Кьелла Альбиена.

— Понятно! — отсалютовал полицейский и, с соблюдением всех мер предосторожности, по стеночке, отправился к товарищам.

Бертиль Свенссон осторожно стал открывать дверь. Когда образовалась щель, достаточная для того, чтобы в нее проскользнуть, он резко толкнул дверь, прижав ее к стене, и одним прыжком преодолел узенький коридорчик. Оба полицейских подстраховывали его сзади держа пистолеты наготове со взведенными курками.

Однако ничего не произошло. Коридорчик оказался пустым и упирался в небольшую дверцу. Свенссон взялся за ручку, но дверца оказалась запертой.

— Отмычка есть у кого? — бросил он полицейским.

— У Теда Луда, — ответил один из них. — Он у нас специалист по открыванию дверей. Сбегать за ним?

Тут где-то в глубине дома раздался выстрел. Один-единственный, после чего опять воцарилась тишина. Нельзя было терять время.

— А ну-ка, мальчики, давайте поднажмем! — приказал офицер, и все трое с силой навалились на дверцу. Под напором трех крепких тел дерево прогнулось, и замок, тихо щелкнув, отпустил.

Полицейские оказались в просторном помещении, откуда лестница вела на первый этаж, а несколько дверей — в какие-то другие подвальные помещения. Свенссон, не останавливаясь, понесся по лестнице вверх. Дверь на первом этаже заперта не была и, толкнув ее, полицейские вбежали в светлый квадратный холл. Вот эта дубовая дверь, запертая на цепочку, несомненно была парадной дверью виллы.

Подбежав к ней, Свенссон как можно тише снял цепочку с двери и отодвинув засов, приоткрыл дверь. Да, да, большой стальной засов, каких в Швеции уже давно никто не ставит на дверях. Выглянув, полицейский увидел плитки дорожки, ведущей к калитке. Он не ошибся, парадная дверь. Теперь комиссару будет легче проникнуть в дом.

Покончив с дверью, он вернулся к полицейским, ожидающим его посередине холла. Затаив дыхание, прислушивались. Из-за одной из четырех дверей, ведущих в комнаты первого этажа, слышались какие-то звуки, как будто кто-то передвигал мебель. А вот раздался громкий стук опрокинутого кресла.

— Это здесь! — шепнул один из полицейских, подходя к двери.

— За мной! — крикнул офицер.

И бросившись к двери, резко распахнул ее, а сам отскочил в сторону, прижавшись к стене. Меры предосторожности оказались излишними, никто не собирался стрелять в офицера.

У самой двери, на полу большой комнаты неподвижно лежало огромное тело какого-то детины, двое других мужчин боролись посередине комнаты. Один из них душил другого за горло, а тот, пытаясь освободиться, молотил руками противника по голове.

В кресле у стены, как зритель в театре, неподвижно сидел, глядя на дерущихся, седоволосый полный человек.

— Полиция! — крикнул Бертиль Свенссон. — Руки вверх!

Глава XVI

Бертиль стреляет первым

Черноволосый молодой человек с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, выпрямился. Да, это был он, бразильский ювелир. Бертиль Свенссон вздохнул с облегчением — оба пленника были живы. А драгоценный портфель тоже цел, вон, в углу валяется.

Тут комната наполнилась людьми, это Кьелл Альбиен привел свою группу, услышав выстрел. Бертиль принялся распоряжаться.

— Быстро наверх, там остались бандиты или как минимум один из них. Приказать сдаться, если откажутся, пускайте в ход гранаты со слезоточивым газом. Действовать осторожно, без жертв с нашей стороны. Затем обшарьте весь дом, от подвалов до чердака, у нас есть сведения о наличии тут рации, передающей шифром их сообщения. По данным перехвата она размещается где-то в районе озера Лампарфьерден, наверняка в этом доме.

— Все понял, постараемся взять живьем тех, кто наверху, и разыскать рацию. Ребята, за мной!

Отправив полицейских наверх, Бертиль Свенссон вернулся в комнату, где двое полицейских держали под прицелом двух пленников, не позволяя им опустить руки.

— Не могу больше! — простонал пожилой профессор. — Руки совсем онемели.

— Можете опустить руки! — распорядился Свенссон и с упреком обратился к полицейским: — Зачем же пленникам бандитов держать руки вверх?

Полицейские с недоумением глядели на старшего их штурмовой группы, не понимая, в чем провинились, ведь им же никто не объяснил сути происходящего. Знай они, что вся операция проводилась для того, чтобы освободить вот этого пожилого человека, они наверняка отнеслись бы к нему по-другому.

— Прошу извинить, герр профессор! — оправдывался перед ним офицер тайной полиции. — Надеюсь, с вами все в порядке?

— Ноги развяжите! — с трудом выговорил профессор.

— Немедленно развязать профессору ноги! — приказал Свенссон и, опять не удержавшись, гневно произнес: — Ну и бестолочь! Вместо того, чтобы поскорее освободить пожилого человека, они еще ему пистолетами грозят!

Схватив лежащий на столе нож, один из полицейских быстро разрезал веревку, стягивающую ноги профессора. Со стоном встав на ноги, профессор с трудом сделал несколько шагов на подгибающихся ногах, схватил драгоценный портфельчик и быстро защелкнул замок браслета на своей левой руке. Вот теперь порядок! И он, шатаясь, вернулся к своему креслу, повалился в него и только потом начал растирать занемевшие ноги.

— Вам плохо? Вызвать врача? — встревожился Свенссон.

— Нет, благодарю вас, господин полицейский. Со мной все в порядке, только хотелось бы поскорее оказаться опять в своем номере «Минервы-палас».

Убедившись, что с профессором все в порядке, Свенссон обратился к бразильцу, которого все еще заставляли стоять с поднятыми руками. С этим, похоже, дело обстояло хуже. Вон, весь избит, в крови и синяках. И как только хватило сил драться с этим немцем?

— Пожалуйста, опустите руки и извините, что пришлось и вас заставить поднять их, теперь все в порядке, — сказал ему Свенссон. — Приношу извинения за поведение моих людей, не было времени разъяснить им суть операции. А вам не нужна врачебная помощь?

— Нет, благодарю вас, — с облегчением опустив руки, ответил бразилец. — И я бы тоже охотно вернулся поскорей к себе в номер гостиницы, надо умыться и привести себя в порядок. Нет, нет, я не ранен, только синяки да шишки.

— Еще раз прошу извинить этих полицейских дуралеев, которые отнеслись к вам, как к преступникам, — обратился офицер тайной полиции к польскому профессору и бразильскому ювелиру. — Сейчас мы постараемся поскорее доставить вас в «Минерву-палас-отель».

— Герр полицейский директор сам крикнул «руки вверх!», — не выдержал один из полицейских, обидевшись за «дуралеев». Известное дело, эти из тайной полиции вечно корчат из себя умников, а ты отдувайся…

Не сочтя нужным отреагировать на слова полицейского, Свенссон занялся делом. Нагнувшись над лежащим на полу неподвижным Гансом, он внимательно посмотрел тому в лицо.

— Нет, я его не знаю, в «Минерве» он не проживал. Никогда не видел негодяя. Это кто же, Старк?

— Нет, — ответил один из полицейских. — Мне доводилось видеть герра Старка. Тот поменьше и пощуплее, и волосы у того светлые.

— Ладно, потом установим личность этого. Пуля попала в левый бок, и, пройдя между ребрами, угодила в сердце. Моментальная смерть. Это вы стреляли? — спросил офицер у бразильца.

Тот не успел ответить, вверху послышался выстрел. Офицер дернулся, прислушиваясь, но наверху, видимо, не завязалась перестрелка, все ограничилось этим единственным выстрелом.

Вместо бразильца полицейскому ответил польский профессор. Указывая на бразильца, он сказал:

— Нет, этот господин повалил на пол вон того, австрийца. И тот выстрелил. Пуля попала в мой портфель, и, отскочив от него, рикошетом попала во второго негодяя, уложив его на месте. Так и повалился на пол! Австриец называл его Гансом.

— Прекрасно! — прокомментировал рассказ профессора довольно равнодушно офицер тайной шведской полиции.

В комнату вбежал Кьелл Альбиен.

— Герр офицер, наверху оказался только один из бандитов. Я крикнул ему: «Полиция, дом окружен, сдавайтесь!» А тот не послушался, сунул пистолет в рот и нажал курок. Думаю, мертв.

— Очень жаль, он бы пригодился нам живой, — посетовал Свенссон, но в голосе его не слышалось особой жалости.

Однако Альбиен еще не кончил.

— Я опознал его, герр офицер! Это Карл Старк, видел его несколько раз, так что не сомневаюсь — он. Мои люди прочесывают виллу, если что обнаружат — немедленно дам вам знать.

— Благодарю вас, сержант, и очень рад, что обошлось без жертв с нашей стороны, действовали грамотно.

Довольный похвалой, сержант выбежал из комнаты, а Бертиль Свенссон опять склонился над телом Ганса. Обыскав его, он вытащил у того из-под мышки пистолет и положил его на стол. Из кармана немца достал бумажник, тоже положил на стол, потом какие-то бумаги, и, наконец, в заднем кармане брюк обнаружил револьвер. Занятый обыском, он не обращал внимания на второго бандита, который тоже наверняка был мертв, ибо не шевелясь лежал на полу. Свенссон ошибался. Возможно, лежавший на полу Мартин Гроссман поначалу и был без сознания, но вскоре пришел в себя, однако продолжал притворяться мертвым. Воспользовавшись тем, что на него никто не обращал внимания, он решил использовать последний шанс и стал незаметно подбираться к валявшемуся в углу пистолету, который капитан Выганович вырвал у него из рук во время схватки. Гроссман не мог не осознавать, что в неравной борьбе у него нет шансов победить, но решил подороже продать жизнь и перед смертью отправить на тот свет парочку врагов, и прежде всего этого вредного бразильца, этого черномазого негодяя, так обманувшего его, самого Мартина Гроссмана! И хорошо бы еще прикончить польского профессора. Он уже почти дотянулся до пистолета, осталось совсем немного. И вот пистолет в руках немца!

— Берегись! — крикнул Выганович, заметив это в последний момент, и бросился на пол.

Раздался выстрел, за ним последовал второй. Но первым выстрелил не Мартин Гроссман. Его опередил Бертиль Свенссон, послав смертельную пулю во врага. Тот еще успел последним усилием, нажать на курок, но его пуля не причинила никому вреда, вонзившись в подоконник. Револьвер выпал из руки умирающего, его огромное тело содрогнулось в последней смертельной конвульсии и, выпрямившись, неподвижно застыло. Так был убит третий, последний член преступной группы.

А Бертиль Свенссон опять накинулся на полицейских.

— Хороши! Держат на мушке ни в чем не повинных людей, а преступников не сообразили обыскать, не отняли оружия, не убедились, что они мертвы. Чему только вас учат в полиции? Ну, что уставились? Хоть теперь обыщите его.

Оба полицейских бросились выполнять приказ начальства. У Мартина Гроссмана были найдены документы бразильца Диего де Перейры и бумажник с деньгами. Трофеи выложили на стол.

Офицер тайной полиции тем временем обратился к профессору:

— Прошу вас коротко рассказать о происшедшем, очень коротко, в двух словах. Протокол допроса будет позднее составлен по всем правилам, а пока суть.

— Да, конечно, — согласился профессор. — Вернулся я из «Шведского атома», зашел в свой номер в «Минерве», и тут из соседней комнаты, из спальни, выскочили двое мужчин. Одного из них я знал, тоже проживал в «Минерве», австриец, Мартин Гроссман. Второго никогда до этого не видел. У обоих были в руках пистолеты. Пригрозив убить меня при малейшей попытке поднять шум, они заставили спуститься по лестнице, выйти из отеля и сесть с ними в машину. Привезли вот сюда. И тут…

Голос профессора дрогнул, он замолчал, пытаясь справиться с собой.

— И что тут? — нетерпеливо переспросил шведский офицер.

— И тут они попытались заставить профессора открыть портфель, — вырвалось у бразильца. — Пытали его!

Бертиль Свенссон, услышав о пытках, в недоумении оглядел комнату и только теперь обратил внимание на стоящую на электроплитке кастрюльку с вареной картошкой.

— Пытка горячим картофелем? — догадался офицер тайной полиции. — Вот негодяи! Вы очень пострадали, герр профессор? Простите, знай это, я бы не стал вас расспрашивать. Эй, немедленно вызовите врача! — последнее относилось к полицейским.

Профессор сразу пришел в себя.

— Нет, нет, не надо врача! — горячо возразил он. — Со мной все в порядке. Они только раз сунули мне картошку под мышку, а потом вот этот господин им помешал. Одного пристрелил, а со вторым схватился, тут уж им было не до пыток. Хорошо, что вы вовремя подоспели, неизвестно, чем бы закончилась их схватка.

— А вы, дон Диего? — переключился на бразильца офицер полиции. — Каким образом вы оказались на Страндлинден?

— Да очень просто, приехал на такси, — с невинным видом ответил бразильский ювелир.

— А вот это как раз нам известно, — с чуть заметным раздражением сказал Бертиль Свенссон. — Нам даже и номер такси известен — 4853. Благодаря этому мы и добрались до виллы на Страндлинден. Мне бы хотелось знать немного больше. Ваша фамилия действительно Перейра? Гражданин Бразилии?

— Разумеется, — опять же открыто глядя в глаза офицеру, подтвердил Выганович. — Вон же мои документы, у вас в руках, герр офицер. Можете сами убедиться.

— Это сделало за меня бюро регистрации, — уже не скрывая раздражения возразил офицер. — Паспорт настоящий, все визы на месте. А мы и ваши изумруды проверили. Да, настоящие, не подделка. И очень ценные! И из Бразилии пришло подтверждение о том, что Диего де Перейра в самом деле отправился по своим ювелирным делам в Европу. Так что все в порядке, уважаемый дон Перейра. Вот ваши документы, можете их взять.

И Свенссон протянул бразильцу бумажник с документами.

— А теперь, может, скажете все-таки, каким же образом вы оказались так кстати здесь, в вилле на отдаленной стокгольмской улочке Страндлинден?

Похоже, бразилец пошел на попятную.

— Если вам так хочется… Все очень просто. Я уже давно проживаю в отеле «Минерва-палас», а в нем, как и везде, гости любят заниматься сплетнями. Естественно, всеобщее внимание привлек вот этот польский ученый со своим неразлучным портфельчиком, к тому же намертво прикованным к его руке. Естественно, мы все ломали головы, почему поляк так трясется над своим портфелем, и пришли к выводу, что в нем хранятся громадные ценности. Поэтому, когда сегодня я увидел, как двое мужчин ведут под конвоем бедного профессора с его портфелем, я ни минуты не сомневался — какая-то шайка преступников решила завладеть сокровищами польского ученого. На сокровища у меня нюх, а на их похитителей у нас, ювелиров, глаз наметан. Я сразу понял, в чем дело, и решил спасти беднягу. Бросился следом за похитителями и успел заметить, как они сели с профессором в серый «опель». Не задумываясь, я вскочил в только что освободившееся такси и велел шоферу ехать за «опелем», обещал хорошо заплатить, если не потеряет его из виду. Ну и шофер постарался. Мы приехали на Страндлинден по пятам за серым «опелем», и я видел, в какой дом затащили профессора. Потом постарался как можно незаметнее проникнуть в эту виллу, но угодил в засаду. Меня оглушили ударом по голове и связанного притащили вот в эту комнату. Придя в себя, я стал свидетелем пыток, которым негодяи подвергли профессора. Пришлось изменить первоначальные планы. Я понял, что силой профессору не смогу помочь, значит, следует прибегнуть к хитрости. Наплел негодяям с три короба, дал понять, что тоже заинтересован в дележе сокровищ и знаю секрет портфеля. Убедил мерзавцев, что портфель нельзя разрезать или вспороть, что он взорвется от одного прикосновения неумелых рук, а я, дескать, знаю секрет замка, его код. В общем, задурил мерзавцам головы, они прекратили пытать профессора, развязали мне руки, и тогда я на них набросился. Одного пристрелил, а во время схватки с австрийцем вы ворвались, и дальнейшее вам известно.

— Ловко придумано! — похвалил Бертиль Свенссон бразильца и неожиданно обратился к профессору по-польски: — Так это ваш человек? Прислан с вами из Варшавы для охраны секретных документов?

Обалделое выражение лица почтенного профессора было весьма красноречивым ответом. Нет, такое не подделаешь. А было от чего обалдеть. Во-первых, этот высокопоставленный чин из тайной шведской полиции, говоривший с ними до сих пор по-английски, ни с того, ни с сего вдруг обратился к профессору на его родном языке, а ведь польский не принадлежит к самым распространенным. А, во-вторых, предположить такую чушь… Чтобы вот этот бразильский ювелир оказался сотрудником их беспеки? Надо же такое придумать!

Офицер ждал ответа, и профессор, взяв себя в руки, ответил тоже по-польски:

— Да нет же, вы ошибаетесь, меня никто не предупредил, что здесь будут охранять наши соотечественники. Вот этого бразильца я впервые увидел в Стокгольме, в отеле «Минерва». Нет, мы с ним не познакомились, просто журналист Свен Бреман, знаете его? Просто он показал мне дона Диего в баре и рассказал о нем. Отсюда мне известно, что он бразилец и занимается продажей изумрудов.

В продолжении всего этого разговора на экзотическом языке бдительный шведский офицер не спускал глаз с лица бразильского ювелира, но Михал Выганович ничем не выдал, что понял все до последнего слова.

— Так вы из польской контрразведки? — без передышки по-польски обратился к нему Свенссон. — Думаю, вы можете признаться, ведь в данный момент мы действуем вместе. И задача у нас одна: охранять секретные документы и заботиться о личной безопасности профессора Яблоновского.

— Не понял, — невозмутимо отозвался бразилец. — Вы на каком языке со мной говорите?

Пожав плечами, Бертиль Свенссон перешел на английский:

— Так вам было поручено заботиться о безопасности профессора Яблоновского?

Теперь пожал плечами бразильский ювелир.

— Поручено? Кем? Никто мне ничего не поручал, никто не уполномочивал. Просто я увидел — человеку грозит опасность и бросился к нему на помощь, вот и все.

— В таких случаях принято обращаться к шведской полиции.

— Так времени же не было! Я и то подумал, но у гостиницы нет полицейского поста, а они уже садились в машину. Уедут — ищи ветра в поле! Шоферу моего такси действительно с большим трудом удалось не упустить их из виду.

— А откуда вы знали, что в портфеле хранятся ценные документы? — попытался полицейский поймать бразильца. Не на такого напал!

— Я не знал, что именно документы, думал — просто ценные вещи. Какие именно — не знал. А о том, что большие ценности, весь отель говорил. Раз даже тот самый журналист, о котором сейчас сказал вам профессор, Свен Бреман смеясь заявил мне, что хотел бы иметь столько денег, сколько стоит этот портфель.

Свенссон недовольно проворчал:

— Слишком уж часто этот Бреман сует свой нос куда не следует. Как бы ему его не прищемили!

— Если бы не Свен Бреман и его длинный нос, вы бы до сих пор спокойно сидели в «Минерве»! — неожиданно раздался громкий уверенный голос, и на пороге возник Свен Бреман собственной персоной.

Бертиль Свенссон изумленно обернулся, не веря своим ушам. В самом деле — он, «король репортеров»!

А тот насмешливо продолжал:

— Думаю, сейчас драгоценный портфельчик был бы уже за границей, а профессор Яблоновский с того света восхищался бы умелыми действиями шведской полиции. С такой высоты они, несомненно, предстали бы как на ладони.

Из-за спины «короля репортеров» выскользнула красивая горничная из «Минервы-палас-отеля» и бросилась к бразильцу. Тот попытался ободряюще улыбнуться ей распухшими губами. Жалкой получилась улыбка на его покрытом синяками и кровоподтеками лице.

Бертиль Свенссон опять обрушился на полицейских:

— Вы почему пускаете сюда всяких посторонних?

— Не всяких, а только меня, — холодно ответствовал Свен Бреман. — И не нашелся еще такой полицейский, который не впустил бы меня туда, куда мне надо войти.

— Ну так я буду первым, который вышвырнет вас отсюда! — совсем разъярился офицер тайной полиции.

Похоже, его гнев только забавлял журналиста. Он ни капельки не испугался, напротив, насмешливо произнес:

— Прекрасно! Это поставит последнюю точку в моем репортаже о бездарных действиях нашей полиции.

И как бы снисходя к тупоумным полицейским, не способным понять во всей полноте его замечания, насмешливо пояснил:

— Сами посудите. Специально приставлены к польским ученым, а не смогли ни профессора уберечь, ни такого драгоценного портфельчика устеречь. Зато с каким апломбом шпыняют представителя прессы, оказавшего неоценимую помощь в спасении обоих упомянутых предметов! Не забывайте, милейший, что только благодаря моему вмешательству шведская тайная полиция не станет предметом насмешек всего света, не говоря уже о том, что удалось избежать совершенно непредсказуемых последствий кражи тайных документов и похищения профессора-атомщика!

Свенссон в ответ лишь заскрежетал зубами от бессильной ярости. Черт бы побрал этого наглого писаку, черт бы побрал свободу слова и печати в этой демократической стране! И в самом деле, напишет, что не надо, и конец его столь хорошо начинавшейся карьере!

Журналист и не сомневался, что никто его не прогонит. Как ни в чем не бывало он принялся с любопытством осматриваться.

— О, что я вижу! — в полном восторге вскричал он. — Картошечка в мундире! Мартин Гроссман сделал все от него зависящее, чтобы встретить своих дорогих гостей с истинно нацистским гостеприимством!

— Вы что-то знаете об этом человеке? — с невольным уважением спросил офицер тайной полиции.

— Я знаю все обо всех! — был ответ. Журналист явно не страдал от ложной скромности.

— И можете поделиться с нами своими знаниями? — с недоверием поинтересовался Свенссон.

— С большим удовольствием, — согласился журналист, которого совершенно не задело это недоверие. И плевать ему было на сарказм, прозвучавший в голосе офицера. — Можете записывать, уважаемый. Итак, Мартин Гроссман, заслуженный сотрудник Абвера, разумеется, эсэсовец, один из лучших в аппарате генерала Гелена. Последнее воинское звание — майор. Продолжать?

— Не стоит! — пренебрежительно махнул рукой Свенссон. — Не интересуют меня ваши высосанные из пальца сказочки.

И опять Свен Бреман не отреагировал на пренебрежительный тон офицера тайной полиции.

— А это как вам угодно, уважаемый. Нет — так нет. А то я смог бы много чего сообщить. Интересного! Наверху лежит труп некоего Карла Старка. Голова вдребезги, самоубийство. Об этом человеке я тоже мог бы рассказать вам весьма завлекательную «сказочку», высосать из пальца, как вы изволили определить. А вот в этой комнате — два трупа. Какое счастливое стечение обстоятельств! Мертвы, и вы избавлены от лишних хлопот с этими нежелательными иностранцами. Никаких объяснений с их посольствами, никаких дорогостоящих судебных процессов, никаких…

Один из полицейских, оправдывая невысокое мнение журналиста об умственных способностях полицейских, перебил журналиста, пытаясь оправдаться:

— К сожалению, не удалось их взять живыми. Вот этот уже был убит, когда мы сюда ворвались, а второго пришлось пристрелить, чтобы он нас не убил.

— О, да, к большому сожалению! — иронически согласился с ним репортер.

Тем временем Маргарет принялась платком стирать кровь с лица Диего Перейры.

— Ну, как ты? — встревоженно спрашивала девушка. — Тебе они ничего плохого не сделали?

И полной неожиданностью прозвучал для нее ответ Диего де Перейры:

— Не волнуйся, можешь сообщить своему руководству, что со мной все в порядке. И еще скажи им, чтобы не пытались испробовать на мне такие штучки, как на Свене Бремане. И что я не собираюсь покончить с собой, как это сделал Зигфрид Лахман.

Девушка в недоумении смотрела на бразильца большими глазами. Свен Бреман собирался что-то сказать им, но не успел. Резко повернувшись, Маргарет, закрыв лицо руками, ни слова не говоря, выбежала из комнаты. Через минуту присутствующие услышали, как спортивный автомобиль сорвался с места и с ревом понесся по улице.

Бертиль Свенссон обратился к профессору:

— Если не возражаете, я отправлю вас в отель «Минерва-палас» на одной из наших машин, которую для безопасности будут сопровождать две другие, ведь неизвестно, какие еще сюрпризы могли подготовить эти мерзавцы. Не исключено, что они расставили на вас и другие ловушки. Как долго вы еще намерены пробыть в Стокгольме?

— Три дня, потом возвращаемся на родину, — ответил профессор.

— Самолетом?

— Нет, едем до Устада, а оттуда паромом.

— Уверяю вас, в эти оставшиеся дни мы сумеем позаботиться о вашей безопасности, — заверил профессора офицер тайной полиции. — До Устада доставим вас на самолете, а уж на пароме о вас будут заботиться ваши польские охранники.

Свенссон отдал распоряжение, и профессор Яблоновский в сопровождении нескольких полицейских покинул, наконец, негостеприимную виллу на Страндлинден.

— Пожалуй, я тоже попрощаюсь с вами, — сказал бразилец. — Разрешите поблагодарить…

Офицер тайной полиции не дал ему закончить.

— К сожалению, это невозможно, — сухо заявил он.

— Почему же? — удивился бразильский ювелир.

— Ну как вы не понимаете? Надо составить протокол, допросить свидетелей, в том числе и великолепного журналиста. Не сомневаюсь, что он не один будет представлять нашу свободную прессу, наверняка тут скоро набежит свора его коллег, ведь всем интересно знать, что произошло на этой вилле. Им наверняка тоже захочется поговорить с вами, взять интервью у человека, беззаветно кинувшегося спасать польского профессора. Да и сами по себе вы представляете лакомый кусочек для этих акул пера. «Похищение знаменитого бразильского ювелира средь бела дня!» Я уже вижу эти кричащие заголовки в наших газетах и огромные фотографии красавца-ювелира. Вы станете героем дня. Нет, вы просто не имеете права лишить наших репортеров такой редкой поживы!

— Я охотно уступлю лавры героя польскому ученому! — улыбнулся бразилец.

— Какому ученому? — удивился офицер тайной полиции.

— Да профессору Яблоновскому! — в свою очередь с удивлением уточнил ювелир.

— Яблоновскому? Профессору? — не верил своим ушам полицейский. — В первый раз слышу о таком. Не знаю никакого Яблоновского, никакого профессора в глаза не видел. А вы видели? — грозно вопросил он полицейских.

Ни один из них не ответил.

— Так я и знал, наша полиция не может поступить по-другому! — рассмеялся Свен Бреман. — Всегда следует золотому правилу, чтобы была и Богу свечка, и черту кочерга. Не было никакого похищения! Ни польского ученого, ни секретных документов. В нашей благословенной стране вообще не может быть шпионов, еще ни одному агенту иностранной разведки не удавалось пересечь границ Швеции. Правда, вот другие преступники пересекают, например, алчные грабители в стремлении похитить знаменитые бразильские изумруды. Очень они любят изумруды, ради них на все пойдут! А наша славная полиция проявила себя с самой лучшей стороны. Получив известие о похищении бразильского ювелира из фешенебельного отеля «Минерва-палас» вместе с его изумрудами, бесстрашно кинулась ему на выручку. Действуя смело и находчиво, полицейские вызволили ювелира, для чего пришлось пристрелить парочку бандитов, ну да это и к лучшему. К тому же мертвые имеют обыкновение молчать. Жаль, эти нехорошие бандиты не догадались перед смертью расправиться и с Диего де Перейрой и неким настырным репортером. Не правда ли?

Бертиль Свенссон с большим трудом преодолел искушение с кулаками наброситься на беспардонного журналиста. Ювелир отнесся по-другому к его словам.

— Согласен! — быстро проговорил он. — Действительно на меня напали грабители, пытаясь похитить мои изумруды, об этой ценной коллекции знал весь Стокгольм. Подпишу любой протокол! Только поскорее, я и в самом деле немного утомился.

— Умные люди всегда поймут друг друга, — удовлетворенно заметил Свенссон, видимо, не ожидая, что бразилец так быстро примет его версию случившегося.

Офицер тайной полиции, хоть и держал в руках документы бразильца и убедился в их подлинности, так до конца и не поверил ювелиру, но докапываться до истины не стал — не его это дело. Поэтому он только прибавил:

— И еще, уважаемый дон Перейра, у меня к вам одна убедительнейшая просьба.

— Слушаю вас! — весь обратился в слух ювелир.

— Мы бы просили вас, по возможности, не затягивать своего пребывания в нашей гостеприимной стране. Четырех или пяти дней вам хватит для того, чтобы завершить свои дела в Стокгольме? Мы даже согласны возместить вам возможный материальный ущерб…

— Так вот обычно все и кончается! — опять встрял в разговор насмешливый «король репортеров». — Теперь вы можете во всей полноте оценить гостеприимство нашей милой страны. Спасли ее от позора, выручили нашу полицию, и вас вежливо вышвыривают за дверь.

Улыбнувшись репортеру, Выганович спокойно ответил полицейскому:

— Полагаю, герр офицер, что успею в указанный вами срок завершить свои дела в Стокгольме. Что же касается возмещения материального ущерба, который вы так великодушно мне предложили… Благодарю, я подумаю, но постараюсь не воспользоваться вашим предложением. Надеюсь, мне удастся все-таки довести до благополучного завершения парочку выгодных сделок.

И опять Свен Бреман не выдержал.

— Не будьте дураком! — посоветовал он бразильцу. — С чего вам заботиться о кармане его королевского величества? Пусть вам заплатят, вы заслужили.

— Я все равно собирался уехать дней через пять, — ответил ювелир, — так что не понес материального ущерба. Даже в гостинице заказал номер на этот срок, лучшее доказательство моих первоначальных намерений.

Журналист круто изменил мнение.

— Что ж, возможно, вы и правы, что не желаете брать от них деньги. И советую вам, из Швеции отправляйтесь тоже в Польшу, по крайней мере утешитесь там, глотнув доброй польской водочки.

— Вообще-то в моих планах фигурировала Вена, — улыбнулся бразилец, — но как знать? Может, вы и правы. Я объехал чуть ли не весь мир, а вот из коммунистических стран был только в СССР, три дня в Москве — и все. Есть смысл воспользоваться случаем и побывать в Польше, познакомиться с этой интересной страной, тем более, что путь в Австрию все равно ведет через ее территорию.

Бертиль Свенссон не вмешивался в разговор. Если честно, он испытывал неловкость, даже стыд. Кем бы ни был этот иностранец, он очень помог им, а он, офицер полиции, вынужден изгонять его из Королевства трех корон. И он, Бертиль Свенссон предпочитал бы хорошо заплатить этому иностранцу за его бескорыстную помощь, тем более, что платить-то не из своего кармана…

Пока писали протокол, Свен Бреман подошел к сидевшему молча бразильцу и протянул ему фотографию небольшого формата.

— Вот, взгляните. Это может быть интересно для вас.

Ювелир взглянул на фотографию. На балконе отеля «Минерва-палас» человек с ножом в руке перерезал свисавшую с балкона леску. В человеке без труда можно было распознать Мартина Гроссмана.

Офицер тайной полиции тоже заинтересовался фотографией и, увидев, что на ней изображено, даже побледнел от волнения.

— Откуда это у вас?!

— Работаем-с! В отличие от некоторых. Фотография, господин офицер, мое хобби…

— Немедленно отдайте мне негатив снимка!

— С удовольствием отдам, но только после того, как опубликую фото в своей родной «Квельспостен».

— Мы еще поговорим об этом, — с угрозой в голосе произнес полицейский.

— Когда будет угодно герру офицеру, всегда к его услугам, — склонился в шутливом полупоклоне репортер. — Выпивка за ваш счет.

Целых три часа пришлось Диего де Перейре провести на вилле. Пока писали протокол, пока допрашивали свидетелей, главным образом, полицейских, участвующих в штурме виллы, пока то да се — прошло больше трех часов. И естественно, заявились обещанные Свенссоном журналисты. Сверкали фотовспышки, скрипели перья. Вопросам репортеров не было конца, каждый хотел узнать как можно больше подробностей о происшедшем, каждому хотелось перещеголять коллег. Усталый бразилец отвечал коротко и неохотно, зато Бертиль Свенссон разошелся во всю. В основном с его подачи была описана героическая операция по штурму виллы и спасению захваченного бандитами богатого иностранца. Правда, офицер не забывал подчеркнуть хладнокровие и храбрость упомянутого иностранца, который метким выстрелом уложил на месте одного из самых известных Интерполу международных бандитов, уже давно разыскиваемому по всему миру. Но и молодцам-полицейским осталась работка, второго ликвидировали они, спасая жизнь бразильца.

Словом, сенсация получилась что надо. Пресса была в восторге и галопом умчалась по редакциям, спеша передать потрясающее сообщение.

Во всем этом журналистском ажиотаже Свен Бреман не принимал никакого участия, с презрительной улыбкой слушая вопросы коллег и ответы представителей правопорядка. Сам он не задал полицейским ни одного вопроса.

В отель «король репортеров» и бразильский ювелир возвращались вместе на такси. По пути журналист заметил:

— Надеюсь, мне удалось испортить настроение хоть на несколько дней этому пижону из тайной полиции. Трясется небось сейчас, как заячий хвост, в ожидании того, что я напишу в своей газете. Уничтожить его мне ничего не стоит. Впрочем, у меня столько материала, что все их почтенное учреждение затрясется, и полетят головы. Но увы! Я добропорядочный гражданин и ни словечка не напишу! Не хочется выставлять на посмешище нас, шведов, ведь весь мир станет смеяться, узнай он подробности этого дела.

— Думаю, вы правы, — одобрил такие мысли бразилец. — И в самом деле, разумнее всего дать официальную версию происшедшего или вовсе промолчать. Именно такая позиция, с моей точки зрения, сослужит хорошую службу вашей стране, независимо от ваших личных симпатий или антипатий к отдельным представителям спецслужб. Вот только с посмешищем вы несколько преувеличили. Уверяю вас, шведы пользуются уважением других народов и это уважение не уменьшится от одного «прокола» вашей службы безопасности, ведь все знают о ее отличной работе. А я лично так просто влюблен в Швецию. И если бы я не родился… — тут ювелир запнулся и после небольшой заминки продолжил, — если бы я не родился бразильцем, я хотел бы быть шведом.

Свену Бреману очень понравились последние слова бразильца, он улыбнулся и сказал:

— Да, вы, разумеется, правы. Хотя, признаюсь, в данном случае вряд ли наша замечательная полиция хоть что-то смогла бы сделать, если бы не одна шустрая горничная из «Минервы». Ведь это она выбежала следом за вами, запомнила номер вашего такси и спасла вам жизнь! Без нее полиция не разыскала бы виллу.

— Марго?!

— Да, да, прелестная Марго! Смертельно напуганная, она прибежала ко мне. Еще бы, ведь вам грозила страшная опасность, и умная девушка это поняла. Именно благодаря ей мне удалось поднять на ноги полицию. Да, мой дорогой, весь гарнизон стокгольмской полиции был поставлен на ноги для спасения ее возлюбленного. А этот неблагодарный возлюбленный непонятно почему так нехорошо поступил со своей спасительницей…

— Да знаете ли вы, что она агентка ЦРУ? — вырвалось у Выгановича.

— Глупости изволите говорить, — пожал плечами журналист.

— Вы же сами обратили мое внимание на ее кулон с изображением Нефертити. Марго носила его на золотой цепочке, помните? Вы же явно предостерегли меня, разве не так?

— Мой дорогой, — безмятежно ответил журналист, — мало ли что было раньше. А потом я изменил мнение по этому вопросу. Да, да, только дурак упорствует в своих заблуждениях, в конце концов, имею я право ошибаться? Вскоре узнал, что таких брелочков с изображением Нефертити в Стокгольме этим летом было продано несколько тысяч штук. И ничего удивительного, что красивая молодая девушка тоже пожелала приобрести кулон с головкой Нефертити.

Вернувшись в отель, Михал Выганович, не заходя к себе, побежал в служебный номер на шестом этаже. В нем он застал какую-то полную немолодую женщину.

— Мне хотелось бы видеть Маргарет Эстберг, — сказал он.

— Фрекен Эстберг больше не работает у нас, — услышал он в ответ.

— Что?! С каких же пор?

— За несоблюдение правил внутреннего распорядка отеля ее уволили час назад. Она самовольно, без разрешения, покинула свое рабочее место в рабочее время!

— И где же она сейчас?

— Забрала свои вещи и уехала из отеля.

— А куда, не знаете?

В ответ новая горничная лишь плечами пожала.

Глава XVII

И опять о Маргарет

Последние три дня пребывания польских ученых в Стокгольме прошли спокойно, без эксцессов. В холле «Минервы-палас-отеля» все эти дни сиднем сидели несколько мужчин, от которых уже за километр несло тайной полицией. Точно такие же агенты постоянно крутились и на пятом этаже. В сопровождении таких агентов поляков отвозили в резиденцию «Шведского атома», такие же агенты сопровождали польских ученых и на обратном пути. Похоже, обжегшись раз на молоке, Бертиль Свенссон теперь предпочитал, на всякий случай, дуть и на воду.

Невзирая на тяжкие испытания, выпавшие на его долю, профессор Яблоновский держался мужественно и, не давая себе поблажки, прилежно работал, ни в чем не изменив прежнего образа жизни. Как и раньше, возвратившись с работы, профессор обедал, затем запирался у себя в апартаментах и трудился еще несколько часов, затем ужинал, после чего совершал вечернюю короткую прогулку и затем уже не покидал своего номера.

А Свен Бреман куда-то исчез. В отеле «Минерва-палас» никто его в эти дни не видел.

Все шведские газеты, разумеется, на первых полосах поместили подробное описание дерзкого похищения бразильского ювелира из отеля «Минерва-палас», вернее, попытки похищения. Подчеркивались на все лады слаженные, продуманные действия шведской полиции и мужественное поведение бразильца. На какое-то время дон Диего де Перейра стал героем дня. Сам бразилец заканчивал свои дела в Стокгольме и готовился покинуть этот гостеприимный город.

И никто из газетчиков не знал, что бразильский ювелир звонил в Гетеборг, в гостиницу, принадлежащую герру Эстбергу. Там ему ответили: Маргарет здесь нет! И бросили трубку.

Капитан Выганович послал начальству подробное донесение о случившемся. И подробно обсуждал случившееся со своим связным. Того ничуть не удивило поведение офицера тайной полиции Бертиля Свенссона.

— Видите ли, — пояснил опытный разведчик, — шведская тайная полиция ведет себя гораздо приличнее, нежели ее аналоги в других странах. И не только в Западной Европе, но и вообще в других странах мира. Например, она никогда не прибегает в своих действиях к таким методам, как провокация или шантаж. Главной задачей тайной полиции в Королевстве трех корон является лишь охрана высоких представителей власти и ненавязчивая слежка за подозрительными иностранцами. А ведь в Швецию, которая славится своим высоким уровнем жизни опять же не только в Европе, съезжаются все, кому не лень. Среди них преобладают разного рода авантюристы, преступные элементы, ну и, разумеется, агенты всевозможных разведок, которых привлекают самые разные аспекты политики и экономики этой нейтральной и процветающей страны.

— Ничего удивительного, — заметил капитан.

— А ведь Швеция — совсем небольшая страна, — продолжал связник. — Ее население не превышает восьми миллионов человек. Благосостояние моей родины во многом зависит от развития промышленности и состояния внешней торговли. Видимо, нет необходимости напоминать, герр капитан, что нам приходится ввозить почти все виды сырья, в том числе и самого главного — нефть и уголь. Неудивительно, что шведы хотели бы со всеми странами жить в мире и добром согласии, вот и стремятся всеми силами избегать любых международных осложнений. Поэтому не обижайтесь, что вас попросили покинуть нашу гостеприимную страну, впрочем, попросили, признайтесь, вполне вежливо и культурно. Вас не расшифровали, но согласитесь, ваше поведение в последнем инциденте дает основание подозревать вас… не важно в чем, но и дураку ясно, что не такой уж вы безобидный ювелир. Вот и предпочли, на всякий случай, обезопасить себя.

— А почему он был так доволен, что все члены банды оказались мертвы? — хотел знать Михал Выганович.

— Это опять же легко объяснимо с точки зрения традиционной нейтральной политики Швеции. Если бы они оказались живы, пришлось бы долго и нудно улаживать дело с дружественными странами, последовали бы бесконечные выяснения в посольствах этих стран, дипломатические демарши, да мало ли, что еще… Правительству нашей страны пришлось бы решать непростую проблему, что делать с разоблачившими себя тайными агентами спецслужб иностранных государств. Отпустить, не поднимая шума? Кое-какой шум все равно поднят прессой, поляки обо всем догадаются, и отпустить негодяев, чуть было не лишивших жизни их знаменитого ядерщика и чуть было не похитивших документы, что чревато было непредсказуемыми последствиями, означало вызвать неудовольствие Польши, пострадавшей стороны. Как же тогда быть с хваленой шведской демократией и защитой прав человека? Значит, судить мерзавцев?

— Нет, такое невозможно, — согласился Михал Выганович. — Тогда не удалось бы сохранить в тайне соглашение между двумя странами.

— Ну вот, сами видите. А так Бертиль Свенссон разом решил проблему — и никаких гвоздей. Ведь не станут же дипломаты устраивать демарш из-за каких-то уголовников, покусившихся на ваши бразильские изумруды. Кое-кто в Пуллахе или Лэнгли поскрежещет зубами с досады, кое-кто получит нагоняй по службе, но ведь это будут уже их проблемы, не так ли? А интересы Швеции не пострадают.

— Трудно с вами не согласиться, — признался капитан. — Выходит, я еще должен восхищаться действиями Бертиля Свенссона. Нелегкая жизнь у бедняги, вечно приходится лавировать.

— Рад, что вы меня поняли, — улыбнулся связник. — И позвольте обратить ваше внимание на тот факт, что это отлично понимает и «король репортеров». Этот умный, храбрый и очень влиятельный журналист, привыкший ни с кем и ни с чем не считаться, отнюдь не симпатизирующий политике правительства, не счел нужным опубликовать свою версию случившегося, а принял официальную. А мне сдается, он намного лучше осведомлен об этой афере, чем мы с вами, герр капитан. Да что там мы! Осведомлен лучше, чем все заинтересованные стороны, вместе взятые.

Капитан согласился с ним.

— Наверное, так оно и есть. Дьявол, а не человек! И я рад, что он не входит в число наших врагов.

— Я тоже рад. Справиться с ним было бы намного сложнее, чем с целой бандой какого-нибудь Мартина Гроссмана.

— Что ж, вроде, все обсудили. Ах, да, — спохватился Михал Выганович, — что мне делать с долларами, которые я выманил у мерзавцев? Десять тысяч долларов, сумма солидная. Сунул их в карман и…

Связник рассмеялся.

— Да уж не возвращать в кассу ведомства в Пуллахе! А шведы наверняка этих денег не примут, они для себя уже закрыли дело, ни в коем случае не вернутся к нему, зачем им проблемы, от которых так ловко увернулись? Да и вам нелегко будет объяснить им причины такой щедрости немцев. Знаете что, дорогой капитан, я бы посоветовал оставить их при себе и, вернувшись в Варшаву, отдать по назначению. Думаю, ваше начальство найдет им хорошее применение. А если взглянуть на дело с другой стороны… Не кажется ли вам забавным, что тайные службы ФРГ взяли на себя финансирование нашей операции?

* * *

Устад — небольшой, но, пожалуй, самый красивый порт во всей Скании — одной из провинций южной Швеции. Его жители — народ веселый и гостеприимный, а город так чист, что, кажется, можно свободно сесть в белых брюках посередине мостовой и не испачкать их.

В настоящее время Устад стал наполовину польским городом. Повсюду слышишь на улицах польскую речь, официанты во всех ресторанах знают наш язык, в гостиницах с вами обязательно заговорят по-польски. Да и продавцы в магазинах пытаются общаться с покупателями из Польши на их родном языке, правда, не всегда успешно.

Такие тесные связи с Польшей выгодны для обеих сторон: наши паромы регулярно курсируют между портами обеих стран, перевозя пассажиров и автомашины, польских и шведских туристов, а также гостей из других стран Европы. Переправа через Балтику занимает шесть часов.

В этот вечер уже с восьми часов началась загрузка парома «Гриф». Начали с автомашин. Сначала на борт въезжали огромные, многотонные грузовики и контейнеровозы, затем двинулись легковые автомобили. Около девяти потянулись первые пассажиры, среди которых преобладали поляки. Потратив все до последней кроны, они предпочитали подождать на борту парома, чем без гроша в кармане гулять по улицам с соблазнительными витринами магазинов.

И уже около десяти к причалу подъехали две машины. Из одной вышли оба польских ученых в сопровождении сотрудника «Шведского атома», который счел нужным проводить своих гостей до самого У стада. Вторая машина была набита сотрудниками охраны. Распрощавшись с сопровождающими, поляки быстро поднялись по трапу на борт парома. Теперь, в соответствии с правилами международного морского устава, они находились на территории Польской Народной Республики. Бертиль Свенссон, лично проводивший польских атомщиков до трапа польского парома, облегченно вздохнул, когда профессор Яблоновский со своим неразлучным портфельчиком скрылся в недрах польского корабля. Впрочем, похоже, и сам профессор был безгранично рад, что подошла к концу его ответственная и, как оказалось, небезопасная миссия. Еще несколько часов — и драгоценные документы будут переданы, кому следует, а он тоже вздохнет спокойно.

Нельзя было сказать того же об ассистенте профессора. Никакой радости не отражалось на его лице, напротив, выглядел он недовольным. Впрочем, при более внимательном взгляде становилось ясно — ассистент просто неважно себя чувствует с перепою. Да и что удивляться, если за трое последних суток, проведенных в Швеции, молодой инженер почти не спал, решив напоследок как следует покутить в баре отеля «Минерва-палас»? И уж так погулял со своими собутыльниками, что даже ко всему привыкшие бармен и официанты только диву давались: в анналах много повидавшего отеля «Минерва-палас» не отмечено подобного. Зато наверняка отметили бы в полицейских протоколах, не воспрепятствуй этому ставший чрезвычайно бдительным Бертиль Свенссон, который, впрочем, пожертвовал собой и сам принимал участие в веселых попойках, разумеется, для блага дела. И надо честно сказать, высокий чин шведской тайной полиции не посрамил доброго имени шведов! Он не только громко, хотя и не очень музыкально пел на польском языке вместе с поляком любимую песню польских пьянчуг «Гураля», но даже по собственной инициативе, войдя в раж, отхватил на одном из столиков такого «куявяка», что голландцы, американцы и англичане, участвующие в попойке, не помнили себя от восторга. Потом Свенссон признался, что женат на польке, отсюда и такое знание польского фольклора и польского языка, на котором он общался с похищенным бандитами профессором Яблоновским и безуспешно попытался пообщаться также и с подозрительным бразильцем.

Одним из участников упомянутого прощального кутежа был и бразильский ювелир… Теперь, когда в радиусе трех метров от профессора Яблоновского всегда крутилось минимум два шведских полицейских, польский разведчик счел своим долгом позаботиться о младшем из польских ученых. И не потому что боялся — его тоже могут похитить. Нет, этот легкомысленный болтун вряд ли кому был нужен, но по легкомыслию мог выболтать какие-нибудь из известных ему секретов кому-либо из нежелательных иностранцев, тесным кольцом окружавших щедрого собутыльника. Да и следовало остерегаться возможных актов мести со стороны немецкой разведки. Раз профессор Яблоновский со своим портфелем стал недосягаем для них, они могли выместить злобу на оставшемся без присмотра втором ученом. Правда, особой симпатии к последнему капитан не испытывал и не переставал удивляться, как такую безответственную личность могли послать в столь ответственную загранкомандировку, тем не менее присущая капитану добросовестность заставляла его исполнить долг.

Вот только удивляло, почему ни сам профессор, ни руководство «Шведского атома» не попытались хоть немного укротить пылкий нрав молодого человека, заставить его вести менее разгульный образ жизни, в конце концов дорогостоящие кутежи польский инженер оплачивал не из собственного кармана, а из бюджета того же «Шведского атома» и Польской Академии Наук. Впрочем, «Шведский атом» настолько богат, что мог себе позволить не мелочиться. Их дело…

И капитан Выганович радовался не меньше офицера тайной шведской полиции, когда оба польских ученых в этот прекрасный вечер были благополучно доставлены на борт польского парома.

Что же касается остального, капитан был доволен далеко не всем: первое дело, не углядел за профессором и допустил, чтобы его похитила конкурирующая фирма. Не стоит говорить и о том, как он опростоволосился, пытаясь освободить профессора, как попался в расставленную ловушку. Ну можно ли глупее вести себя? Надо было действовать осмотрительнее, хладнокровнее. Правда, все закончилось благополучно, но он должен был заранее разобраться, кто такой Бертиль Свенссон, ведь на помощь с его стороны всегда мог рассчитывать. Вряд ли все завершилось бы так же благополучно, действуй он в одиночку на вилле, где засели враги.

Ну, и еще Марго. Тут уж он свалял такого дурака, что при одной мысли о последней встрече с девушкой у него начинали гореть щеки. Так обмануться в ней! Неужели сам не мог понять, что брелок с Нефертити еще ничего не означает! Марго спасла ему жизнь, а он в благодарность оскорбил девушку. Она его, возможно, и в самом деле полюбила, вон как безоглядно бросилась на помощь, ведь, если честно, то только благодаря ей все завершилось благополучно, а он вел себя по отношению к ней как последний негодяй. Или, того хуже, дурак! Принять эту чистую, умную, храбрую девушку за агента ЦРУ… Нет, Михал не мог простить себе такой ошибки, и постоянные угрызения совести доводили его до бешенства…

Отъезд польских ученых капитан наблюдал издали. Правда, на причал в Устаде он приехал заранее, но тут же понял, что не только причал и небольшое здание морского вокзала, но и близлежащие улицы кишмя кишат агентами шведской полиции. Всех входящих тщательно проверяли, изучали документы. В такой ситуации становилось опасным появление у парома, если он не собирался сам на нем отъезжать. Вот почему капитан издали наблюдал за тем, как подъехали машины, доставившие польских ученых, как те прошли на паром. Затем капитан зашел в небольшое кафе, выпил чашечку кофе, по здешнему обычаю поданного со сливками, и лишь через полчаса рискнул опять выйти на улицу, поближе к сверкающему всеми огнями парому «Гриф». Трап уже был убран. Вот теперь у капитана, как и у его шведского коллеги, камень свалился с сердца.

Когда Выганович, возвращаясь с причала, проходил мимо здания морского вокзала, из темноты вышла какая-то женщина. Капитан сразу же узнал ее.

— Марго! — радостно вскричал он.

— Ненавижу тебя! Подло и бесчестно так думать обо мне! А я-то к тебе с открытым сердцем. И только потом, когда Свен Бреман все объяснил, я поняла, за кого ты меня принимал. Вот, возьми!

И вытащив что-то из сумочки, девушка швырнула капитану в лицо какой-то предмет, Как и все женщины, бросила неловко, хоть и размахнулась изо всей силы. Блеснув золотом в слабом свете уличного фонаря, предмет с тихим бряком упал где-то в стороне. Маргарет резко повернулась и опять исчезла в темноте.

Капитан растерялся: гнаться за девушкой или разыскивать предмет, которым она запустила в него? Бросился вслед девушке и с удивлением увидел, как неизвестно откуда взявшийся «король репортеров» тянет за рукав упирающуюся Маргарет. Похоже, он видел только что разыгравшуюся здесь сцену.

— Пустите, не хочу, не пойду! — на все лады повторяла девушка, пытаясь вырваться из цепких рук репортера.

Свен Бреман толкнул Маргарет к бразильцу.

— Вот, держи ее крепче, растяпа! А то опять упустишь!

Капитан не заставил себя просить, крепко схватив девушку в объятия.

— Нет, нет, никогда тебе такого не прощу! — повторяла Маргарет до тех пор, пока Михал не закрыл ей рта поцелуем.

Неизвестно, сколько времени молодые люди простояли бы неподвижно прижавшись друг к другу, если бы репортер опять не вмешался. Подавая Выгановичу золотой кружок, он насмешливо проговорил:

— Вот этим швырнули в тебя, приятель. Возьми. Негоже египетской царице валяться на мостовой.

Нельзя было вечно целоваться на площади у морского вокзала, надо было что-то делать, и капитан решился.

— Пошли! — твердо сказал он девушке и, не выпуская ее руки, чуть ли не бегом бросился к зданию морского вокзала. — Скорей, «Гриф» вот-вот отправится.

— Ты сошел с ума! — воскликнула девушка. — Что мне делать в Польше?

— Скорее! Свен прав, уж я тебя теперь не выпущу! — был ответ.

— Сумасшедший! — нежно прошептала Маргарет, больше не сопротивляясь.

У окошечка паспортного контроля стоял Бертиль Свенссон со вторым сотрудником полиции и о чем-то беседовал. Увидев вбежавшую пару, он дружески приветствовал бразильского ювелира. Спешно поздоровавшись с ним, ювелир рванулся к окошку.

Маргарет громко, как непонятливому ребенку, твердила своему Диего:

— Сумасшедший, совсем сумасшедший! Ведь у меня с собой нет никаких документов!

Не слушая девушку и не выпуская ее руки, Выганович подал в окошечко свой паспорт. Бертиль Свенссон, мгновенно сориентировавшись в ситуации, сунул голову в окошечко и что-то тихо сказал пограничнику. Тот кивнул головой, со стуком шлепнул печать на паспорт бразильца и, возвращая ему документ, громко произнес:

— Прошу вас поторопиться, господа, паром уже отправляется!

И он схватился за телефонную трубку, чтобы задержать паром.

— Диего, что ты делаешь! — твердила девушка, позволяя увлечь себя к причалу. — У меня ни денег с собой, ни вещей. Нет даже зубной щетки! И что скажут родители? Они же рассчитывали, что я стану помогать им в гостинице…

— Щетку купим, а родителям напишешь. Помогать же им будет твоя сестра, нет проблем!

И увидев, как с парома опять спустили сходни, капитан рысцой припустился к ним.

— Быстрее! — кричали матросы. — Только вас ждем!

Уже занеся ногу над сходнями, капитан вдруг спохватился и, опять опустив ее, быстро проговорил на ухо девушке:

— Не хочу увозить тебя обманом, надо, чтобы ты знала. Я не богач, не бразильский ювелир, я поляк. И зовут меня не Диего, а Михал!

— Я знаю, Михал! — прошептала ему девушка в ответ. — Свен Бреман и это мне сказал. Я все знаю!

От неожиданности капитан выпустил девушку, но теперь уже она потянула Выгановича за руку, и они поднялись по сходням на борт парома. Сходни тут же втянули на корабль, вода забурлила под винтами, «Гриф» заколыхался на волнах. Постепенно полоса воды, отделявшая его от набережной, становилась все шире, вот он уже развернулся на просторе и взял курс к невидимым отсюда польским берегам.

Эпилог

Сплошные сюрпризы

Оставив за бортом Ругию, «Гриф» уже проходил мимо острова Узнам. До места назначения, причала в Свиноустье, оставалось не больше часа. Завозились пассажиры в каютах, собирая вещи. Те поляки, которые растратились до последней кроны и не смогли даже заплатить двадцати крон за кресло в салоне, провели ночь на жестких скамейках, и теперь, проснувшись, расправляли одеревеневшие члены. Шведские же пассажиры, начавшие путешествие от стояния в очереди к киоскам с польской водкой, теперь старались хоть немного привести себя в порядок. Матросы наводили глянец на палубе и в доступных им помещениях парома, ибо прийти в порт приписки «Гриф» должен при полном параде, сверкая чистотой.

Утро было свежее, никого из пассажиров не тянуло на палубы. Только недалеко от мостика, на передней палубе, стояла какая-то пара. Мужчина держал девушку в объятиях, как и положено влюбленным, девушка задавала любимому тысячу ненужных вопросов, тоже, как положено девушкам. Такого рода вопросы обычно требуют лишь утвердительного ответа, и данный случай не был исключением.

— Ты всегда будешь любить меня?

— А как меня примут твои родители?

— А твое начальство не рассердится, что ты привез меня в Польшу?

— А тогда, ночью, когда я сама пришла к тебе… я тебе уже нравилась?

— А ты будешь заботиться обо мне? Ведь твоя страна для меня совсем чужая.

— А…

На все вопросы капитан с чистой совестью отвечал утвердительно. На все, кроме одного. Он не был уверен, одобрит ли его поведение полковник Могайский, и трусил перед встречей с ним. Что касается задания, то тут вроде бы все в порядке: профессор Яблоновский и его портфельчик благополучно прибыли на паром, вот сейчас под польским флагом причаливают целые и невредимые к берегам родины. Но это, так сказать, конечный итог. В ходе же выполнения задания им, капитаном Выгановичем, были допущены кое-какие нарушения полученной от полковника инструкции. Ну, во-первых, ему было приказано строго-настрого не входить в контакт с профессором, а он вошел. Правда, сделал это в экстремальных обстоятельствах, когда профессору грозили пытки и смерть, так что вряд ли стоит упрекать себя за нарушение инструкций. Надо было заранее позаботиться о каком-нибудь хитроумном устройстве, которое известило бы его о грозящей профессору опасности. А то позаботились о портфельчике, а о самом профессоре…

Во-вторых, Марго. Тут уж за проявленную самовольную инициативу капитану наверняка не только нагорит от начальства, его вообще могут турнуть со службы. Офицер-контрразведчик не имеет права в служебной командировке заниматься личными делами. Тем более, что в своих рапортах ни разу не упомянул о девушке, а был просто обязан это сделать в тот период, когда заподозрил в ней агента ЦРУ. Увезя девушку с собой в Польшу, капитан поступил опрометчиво, хотя и руководствовался самыми благородными чувствами Впрочем, тогда он не рассуждал, действовал в состоянии аффекта, рассуждать стал потом. Из Швеции-то их выпустили благодаря вмешательству Бертиля Свенссона, а вот как девушка пройдет польский паспортный контроль? Из документов у нее с собой только права на вождение машины.

Ну да ладно, что теперь голову ломать, будь, что будет! В конце концов он, Михал Выганович, с заданием справился, рискуя при этом жизнью. Главное — все закончилось благополучно, и Марго с ним!

Величественно развернувшись, паром причалил к берегу. Первыми с его борта сошли капитан Выганович и его девушка. Нельзя сказать, что сделали это спокойно. И капитан был весь на нервах, и девушка волновалась, первый раз ступая на землю своей новой родины.

Пройдя по этой земле, а точнее, тротуару, молодые люди вошли в здание морского вокзала. Еще несколько шагов по коридору, и путь им преградила будка с пограничником. Паспортный контроль.

Подойдя к окошечку, Михал подал пограничнику свой бразильский паспорт. Он все еще был не капитаном Выгановичем, а бразильским ювелиром доном Диего де Перейрой. Пограничник внимательно изучил поданный документ, проверил визы, сравнил с оригиналом фотографию. Все было в полном порядке, и пограничник, как недавно его шведский коллега, со стуком поставил штамп. Все в порядке, можете проходить!

Но бразилец не торопился отойти от окошка.

— Эта девушка со мной, — сказал он по-польски.

— Очень хорошо, — ответил молодой пограничник. — Ваш паспорт, проше пани.

— Нет у нее паспорта, — пояснил Михал, ибо Маргарет молчала, ни слова по-польски не понимая. — Эта девушка так неожиданно должна была выехать, что не успела взять с собою паспорт. Из документов при ней только автомобильные права.

Услышав слово «автомобильные», девушка поспешила достать из сумочки зеленую картонку со своей фотографией и подала ее пограничнику. Тот с полной серьезностью внимательно изучил ее и, возвращая шведке, сказал:

— Мне очень жаль, но если у пани нет паспорта, я не имею права пропустить вас на территорию Польши. Вам придется на этом же пароме вернуться обратно в Швецию. Паром отправляется вечером. Сейчас вам следует вернуться немедленно на «Гриф» и посидеть там до отплытия или провести это время в порту в ресторане «Балтоны».

Выганович не торопился переводить Маргарет слова пограничника, он еще надеялся что-то сделать.

— Поймите же, поручик, — как можно убедительнее обратился он к пограничнику, — эта девушка моя невеста. В Польшу она приехала вместе со мной, разрешите ей доехать со мной до Варшавы, а там я получу для нее разрешение на пребывание в Польше.

— К сожалению, не имею права, — сочувственно развел руками пограничник. — Закон есть закон.

И он взглянул на Маргарет. Не зная языка, та поняла главное — ее не пускают в Польшу, и слезы показались на глазах девушки. Сердце молодого подпоручика дрогнуло.

— Знаете что, — сказал он, — зайдите к моему начальнику. Может, он сумеет что-нибудь для вас сделать. По коридору вторая дверь слева.

Постучав, Маргарет и Михал вошли в указанную дверь. В небольшой комнате сидел за столом офицер пограничных войск в звании капитана. Михал рассказал ему о том, с какой просьбой они пришли.

Похоже, офицер-пограничник не знал, плакать ему или смеяться.

— Да как же можно было уезжать за границу без документов? — не мог понять он. — И что теперь мне с вами делать?

— Нам бы только до Варшавы добраться, — опять повторил Выганович. — Там я сразу обращусь в бразильское посольство…

— Минутку! — услышав о бразильском посольстве, перебил его пограничник. — Подождите здесь.

И он вышел в соседнюю комнату. Вернувшись через пару минут, он уже не был столь официальным.

— В виде исключения, — улыбнулся он Маргарет, — мы допустим, что эта пани уже на пароме уронила свой паспорт в море. Случаются иногда такие неприятности. Поэтому сейчас мы выставим ей временное удостоверение, дающее право на пребывание в Польше, скажем… — тут офицер подумал и закончил: — Скажем, на неделю. Хватит? Думаю этого времени хватит на то, чтобы шведское посольство в Варшаве выдало дубликат паспорта гражданке…

— … Маргарет Эстберг, — подсказал Выганович.

— … гражданке Маргарет Эстберг, а визу получите в Главном управлении милиции. Как думаете, хватит времени? Это максимум того, что я вправе для вас сделать.

— Громадное спасибо, пан капитан! — воскликнул счастливый Выганович. — Думаю, вполне хватит.

— В таком случае я сейчас же займусь временным удостоверением, попрошу только дать мне права этой пани, а вы оба пройдите пока в соседнюю комнату и подождите там.

И он распахнул перед ними дверь комнаты, куда заходил несколько минут назад.

Первое, что бросилось в глаза капитану в этой комнате, был лежавший на столе огромный букет красных роз. А за столом сидел полковник Могайский, непосредственный начальник капитана Выгановича.

Увидев «старика», капитан так удивился, что выпустил из рук чемодан, и тот со стуком свалился на пол. Однако, быстро овладев собой, капитан стал по стойке «смирно» и приготовился, как положено уставом, гаркнуть: «Разрешите доложить, товарищ полковник, капитан Выганович с выполнения задания явился».

Полковник помешал ему. С ловкостью и быстротой, удивительной в этом немолодом уже и полном мужчине, он сорвался с места и, подбежав к капитану, протянул ему руку. Капитан онемел, а полковник, крепко пожимая руку подчиненного, торжественно проговорил:

— От имени службы благодарю за прекрасно выполненное задание!

И обращаясь к Маргарет и перейдя на английский, закончил:

— А вас, мисс Маргарет, разрешите поздравить с благополучным прибытием в наша страну. Я счастлив первым приветствовать вас на польской земле!

И, галантно поцеловав у растерявшейся девушки руку, полковник вручил ей роскошный букет.

Сочтя, по всей видимости, официальную часть законченной, полковник запросто обнял молодого офицера, растроганно повторяя:

— Ты молодец, старик! Дай-ка поцеловать тебя. И с делом справился, и красотку жену привез. Хвалю, умеешь сочетать приятное с полезным.

Михал Выганович просто не узнавал своего обычно строгого и официального начальника, и оторопело молчал. А Маргарет смеялась и благодарила этого симпатичного пожилого поляка за прекрасные розы.

— А теперь, дети мои, давайте поблагодарим пограничников за их любезность и не станем более отнимать у них время.

* * *

В холле морского вокзала собралась небольшая группа встречающих. Среди них Выганович без труда опознал известных ученых — председателя Комитета по Атомистике и генерального директора Объединения радиоактивных элементов. А вон и лысая голова знаменитого физика-теоретика. Торжественная встреча уготована польским ученым-ядерщикам, возвращающимся из Швеции. Вон сколько букетов в руках у нарядных дам! И вон какие важные мины у молодых ученых, в полном параде ожидающих своих коллег.

А те как раз вышли из зала таможенного досмотра. Пожилой седовласый профессор Яблоновский нес свой неразлучный портфельчик, по-прежнему крепко пристегнутый к левой руке браслетом, а его молодой спутник небрежно помахивал небольшим, черным чемоданчиком. Группа встречающих устремилась к ним.

— От всего сердца приветствую вас на родной земле, уважаемый пан профессор, — торжественно начал приветственную речь председатель комитета. — Мы очень рады, что ваша работа за рубежом прошла столь успешно, и вы не только справились с ней за рекордно короткий срок, не только полностью ознакомились с производственным процессом, но и, как нам сообщили коллеги из «Шведского атома», внесли в этот процесс ряд весьма полезных усовершенствований.

И Михал Выганович, не веря глазам своим, оторопело смотрел, как, сказав речь, маститый председатель комитета принялся сердечно трясти руку младшему коллеге профессора Яблоновского, а одна из женщин с улыбкой одарила его огромным букетом цветов. Затем председатель комитета обратился и к почтенному ученому с неразлучным портфельчиком.

— Горячо приветствуем и вас, пан инженер, и очень рады за вас, что все обошлось благополучно. Поверьте, мы тут все очень переживали за вас, пан Малиновский!

И инженер Малиновский тоже получил свой букет.

Не зная польского языка, Маргарет не могла понять, что так взволновало Михала, но напрасно допытывалась, дергая за рукав, что с ним. Капитан был настолько ошарашен, что просто не мог вымолвить ни слова. Никак не мог поверить в то, что вот этот молодой, загорелый мужчина, которого он привык считать безответственным кутилой и легкомысленным прожигателем жизни, на которого столько раз жаловался в своих рапортах, который из ночи в ночь развлекался в баре «Минервы-палас-отеля» с веселыми девицами в компании столь же разудалых юнцов, что это и есть всемирно известный ученый-ядерщик Роман Яблоновский! Может, он, Михал Выганович, просто ослышался? Может, его подвели глаза? Да нет же, вон все встречающие наперебой здороваются с легкомысленным юнцом, величая его «уважаемым профессором».

После того, как торжественная церемония встречи закончилась, к приехавшим подошли четверо мужчин крепкого сложения. Один из них нес в руках стальной ящик, наверняка пуленепробиваемый и несгораемый.

Председатель комитета пояснил:

— Это люди из банка, у входа ждет бронированный автомобиль. Пожалуйста, пан профессор, переложите секретные документы в этот переносной сейф, их под охраной доставят в банк и спрячут в сейф. Там они будут в безопасности.

— Отлично! — обрадовался профессор Яблоновский. — Они нам уже основательно поднадоели, рад от них избавиться.

Теперь Выганович уставился во все глаза на драгоценный портфельчик, на охрану которого потратил столько нервов и сил. Наконец-то секретная документация будет спрятана в надежном месте! Хотелось собственными глазами убедиться в этом. И он выжидающе посмотрел на седовласого инженера Малиновского, ожидая, что тот снимет с руки металлический браслет на цепочке, которыми намертво прикреплял к собственной руке драгоценный портфель.

Не тут-то было! Это и в самом деле оказался день сюрпризов. Станислав Малиновский не шелохнулся, зато профессор Яблоновский поднял свой черный чемоданчик и открыл его. Взорам присутствующих представилась неплохая коллекция порнографических открыток. Неисправимый «прожигатель жизни» приобрел их целую пачку. Отнюдь не сконфузившись перед коллегами, он хладнокровно переложил непристойные открытки в раскрытый подручный сейф, который держали перед ним два охранника, говоря при этом:

— На них зафиксирована вся документация по производству катализатора, а также химические формулы его состава. На обратной стороне этих пикантных фото, читать в инфракрасных лучах. Теперь, господа, вы станете заботиться о безопасности этих фотографий. С меня достаточно, я и так в Стокгольме каждый день со страху умирал, как бы кто не догадался и не стащил их у меня.

Представители банка с полной серьезностью заперли на два оборота сейф и в сопровождении охраны вынесли ею из здания морского вокзала в Свиноустье. Бронированный автомобиль тут же понесся в Варшаву.

Полковник Могайский тронул за плечо стоявшего столбом капитана Выгановича. Тот наконец очнулся.

— Что ж, мой дорогой, — сказал сочувственно полковник, — ваше задание выполнено, миссия закончена. Я тут с машиной, сначала поедем в Щецин, позавтракаем, а затем я же отвезу вас в Варшаву. Да очнитесь же, капитан! Все закончилось благополучно. Понимаю, нелегко пришлось, после трудов праведных вам положен отдых. Вы его получите. Да и по закону положено, три дня для оформления брака…

Последние слова полковника наконец привели капитана в чувство. Он возмутился:

— Три дня?! Побойтесь Бога, полковник!

— Ладно, ладно, мы еще вернемся к этому вопросу, — улыбнулся полковник, садясь в машину.

Однако окончательно капитан Выганович пришел в себя лишь после сытного завтрака в Щецине. Машина уже мчалась по шоссе в Варшаву, когда он заговорил с начальством на волнующую его тему.

— Какого же идиота вы из меня сделали, пан полковник. Зачем?

Полковник счел своим долгом дать некоторые пояснения молодому сотруднику.

— Не я, уж поверьте старику. Когда я получил ваш первый рапорт, в котором сообщалось, что профессор Яблоновский, пожилой седовласый ученый, занял апартаменты на пятом этаже, а его молодой ассистент — на седьмом, я не сразу сумел разобраться, в чем же дело. Я-то знал, кто есть кто, и ничего не понимал. А все получилось случайно. Когда оба наших ученых приземлились на самолете в аэропорту Стокгольма, их там встречали представители «Шведского атома» во главе с его директором. Тот сначала поздоровался со старшим из поляков, не сомневаясь, что это и есть сам профессор, а супруга директора вручила «профессору» пышный букет роз. На молодого спутника «профессора» шведы почти не обратили внимания.

Профессора Яблоновского совсем не обидело такое пренебрежение со стороны хозяев, напротив, умный человек, он сразу решил использовать в наших интересах их ошибку. И с первых же шагов в Швеции превратился в молодого ассистента при маститом профессоре. Инженер Малиновский вынужден был согласиться со своим начальством, и настоящий профессор принялся играть роль его правой руки, молодого способного помощника, который даже ввел некоторые «усовершенствования» в программу занятий. Вот почему хозяева, представители «Шведского атома», смотрели сквозь пальцы на кутежи и гулянки легкомысленного поляка, не возражая против их финансирования. Его дело, пусть пьянствует, пусть не спит ночами, лишь бы работа от этого не страдала. А она не страдала, уверяю вас.

Затем, когда поляков привезли в отель «Минерва-палас», там повторилась та же сцена, что и в аэропорту. Администратор с поклоном приветствовал почтенного профессора и ни секунды не сомневаясь, кто есть кто, вручил ему ключ от апартаментов на пятом этаже. Для поддержания своего имиджа профессору Яблоновсному пришлось вести разгульный образ жизни, играя роль легкомысленного кутилы. Можно сказать, собой пожертвовал…

— Не думаю, что он уж так страдал из-за этого! — пробурчал капитан, припомнив, какие красотки окружали сорящего деньгами иностранца.

— Согласитесь, профессор сыграл свою роль отлично! — серьезно заметил полковник. — Он не только вас ввел в заблуждение. Обманул целую свору агентов всевозможных разведок, слетевшихся в «Минерву-палас». Все они охотились за пожилым профессором с его неразлучным портфельчиком, где тот наверняка держал секретную документацию — предмет вожделения многих спецслужб. А между тем эта секретная документация валялась на столе в номере ассистента на седьмом этаже, никем не охраняемая. Даже дверь в том номере не всегда была на запоре.

Случалось, что упомянутые мною агенты, — тут полковник подмигнул капитану и, понизив голос, пояснил, — я имею в виду красивых женщин, так вот многие из этих агентов держали в руках секретные документы, на добычу которых их послали в Стокгольм, и ни одной не пришло в голову, что она держит в руках то, из-за чего они сюда явились, из-за чего убивают конкурентов.

— Езус-Мария! — ужаснулся капитан Выганович. — А я так расписал этого ассистента в своих рапортах!

— Признаюсь вам, я с особым удовольствием читал именно эти фрагменты ваших донесений, — опять же на полном серьезе заметил полковник. — Думаю, остальные агенты посылали своему начальству точно такие же отчеты. Ну как мне было не радоваться? Так и видел: вот какой-то чин в Пуллахе, вот высокое руководство ЦРУ читает описание гулянок молодого поляка и тоже, подобно вам, удивляется, как глупые поляки могли послать за границу такого вертопраха, у них уж подобный номер не прошел бы.

— А что же тогда хранилось в пуленепробиваемом портфельчике?

— Тоже интересный и ценный документ. Дело в том, что в свободное время инженер Малиновский работал над своей диссертацией о строении кристаллов меди, и исписанные страницы прятал в упомянутый вами портфельчик.

Михал Выганович не сразу смог продолжать разговор. Потребовалось время, чтобы переварить неожиданное известие. Наконец он задал еще один вопрос:

— А откуда вы узнали о Маргарет, пан полковник?

Полковник добродушно рассмеялся.

— Сынок, ну, подумай сам. Как я мог отправить своего человека на такое опасное задание, не обеспечив ему прикрытия? Да я знал о каждом твоем шаге. Даже о… о недоразумении, возникшем между вами тогда, на рассвете…

— Ладно, допустим, — согласился капитан Выганович. — Но даже премудрый полковник не мог предвидеть того, что я захвачу Маргарет с собой. Все решилось ведь в самый последний момент. Тогда откуда же загодя подготовленный букет?

Полковник опять громко, искренне рассмеялся.

— Мой дорогой, ведь только идиот выпустил бы из рук такое сокровище, а вас, напитан, я не считаю идиотом.

Примечания

1

Milicja Obywatelska, гражданская милиция, принятое в ПНР название милиции (здесь и далее примечания переводчика).

2

На гербе Щецина изображен гриф.

3

Обрыв фразы. Так в тексте — прим. верстальщика.

4

Так в Польше принято называть адвокатов.

Content

Дом тихой смерти

Кристин Т. В. (Тадеуш Костецкий) Дом тихой смерти

I. Прибытие

II. Кто будет следующим?

III. Запертая комната

IV. Богиня-Мать

V. Сломанная стрела

VI. «Летучая смерть» настигает жертву

VII. Дело заходит в тупик

VIII. Сыщик с университетским образованием

IX. Я не остановлюсь ни перед чем

X. Тайна пропавшей трубки

XI. Идея Джека Грэнмора

XII. Куда делась пуля?

XIII. В жертву Богине-Матери

XIV. Рубашка из японского шелка

XV. Цыпленок с отрубленной головой

XVI. Неро

XVII. Напряженность растет

XVIII. Профессор Вильям Б. Хоуп дает показания

XIX. Помощник нотариуса Броустер — позор фирмы Стимс

XX. Удачный день констебля Брауна

XXI. Что за жизнь без цветов?

XXII. Орхидея

XVIII. Смерть Неро

XXIV. Химический анализ и морская свинка

XXV. Недостающее звено

XXVI. Обыск

XXVII. Ордер на арест

XXVIII. Иной выход

XXIX. Чтобы спасти человека

XXX. Все проходит

Яцек Рой Черный конь убивает по ночам

Ежи Эдигей. Отель «Минерва-Палас»

Глава I На Свеавеген

Глава II Слет в Стокгольме

Глава III Всего за пятьдесят крон

Глава IV Первые рапорты

Глава V Маргарет

Глава VI Первое испытание

Глава VII Один выходит из игры

Глава VIII Союзник или враг?

Глава IX Тайна водопроводных кранов

Глава X Самоубийство

Глава XI Еще только несколько дней

Глава XII Такси № 4853

Глава XIII Отварной картофель

Глава XIV Капитан начинает переговоры

Глава XV Тайна виллы на Страндлинден

Глава XVI Бертиль стреляет первым

Глава XVII И опять о Маргарет

Эпилог Сплошные сюрпризы

Примечания