Дженнифер Нивен

Ты не виноват

Мы все сломаны. И именно в местах надломов мы часто сильнее всего.

Э. Хемингуэй

Jennifer Niven

ALL THE BRIGHT PLACES

Печатается с разрешения Random House Children’s Books, a division of Random House LLC.

© Jennifer Niven, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Финч и Вайолет

Финч

Я снова в сознании. 6-й день

Интересно, сегодня подходящий день, чтобы умереть?

Именно этот вопрос я задал себе в утро того дня, когда очнулся. Во время третьего урока, пока мистер Шредер что-то монотонно бубнил себе под нос, а я отчаянно старался снова не уснуть. Потом еще раз, когда передавал кому-то зеленую фасоль за столом во время ужина. И еще раз уже ночью, когда лежал с открытыми глазами и не мог заснуть из-за огромного количества мыслей в голове.

Может быть, сегодня – тот самый день?

А если не сегодня, то когда?

Я задаю этот вопрос себе и сейчас, стоя на небольшом выступе на высоте шестого этажа. Я нахожусь так высоко, что мне кажется, будто я сам стал частичкой неба. Я смотрю вниз, на асфальт, и весь мир плывет. Тогда я закрываю глаза и наслаждаюсь тем, что все вокруг меня медленно раскачивается. Может быть, на этот раз я все-таки совершу прыжок – и пусть воздушные потоки унесут меня прочь. Я буду плавать в невидимом бассейне, нестись вместе с течением до тех пор, пока от мира и меня больше ничего не останется.

Я уже и не помню, как забрался сюда. И вообще я мало помню из того, что было до субботы, по крайней мере из того, что относится к нынешней зиме. Это происходит постоянно, я то отключаюсь, то снова прихожу в сознание. Я похож на того старика, Рип ван Винкля[1]. Вы то видите меня, то не видите. Только не подумайте, что я привык к такой жизни, нет. Причем последний раз оказался худшим из всех. Я проспал не день или два и даже не неделю, я проспал все праздники: День благодарения, Рождество и Новый год. Не могу точно сказать, почему на этот раз все оказалось по-другому, но, проснувшись, я чувствовал себя мертвецом. Да, я очнулся, но совершенно опустошенным, как будто кто-то за это время высосал из меня всю кровь. Сегодня шестой день моего бодрствования и первая неделя после четырнадцатого ноября, как я снова хожу в школу.

Я открываю глаза. Земля на прежнем месте, такая же твердая, как и всегда. Я нахожусь на школьной колокольне. На крохотном выступе сантиметров в десять. Сама колокольня невелика. Здесь всего лишь пара метров бетонной площадки да невысокая каменная стена, служащая оградой, через которую мне пришлось перелезть, чтобы попасть сюда. Время от времени я стучу по ней ногой, дабы убедиться, что она по-прежнему здесь.

Мои руки направлены чуть в стороны и вверх, как будто я намерен прочитать проповедь, а весь этот не слишком большой и скучный городок и есть моя паства.

– Дамы и господа! – кричу я. – Добро пожаловать на мою смерть.

Вы, наверное, ожидали услышать от меня слово «жизнь», потому что я лишь недавно очнулся, но ведь я могу думать о смерти только тогда, когда не сплю. Я вещаю так же, как это обычно делает наш школьный проповедник, выкрикивая слова и выбрасывая руки вверх, отчего кажется, что и слова вылетают изо рта, дергаясь и извиваясь. Я почти теряю равновесие. Теперь я держусь за край ограды за спиной, но этого, к моему удовольствию, никто, похоже, не замечает. Поймите меня правильно: трудно сохранять полное хладнокровие, когда в это же время приходится судорожно цепляться за каменную ограду, как птенец, боящийся выпасть из гнезда.

– Я, Теодор Финч, будучи в нездравом уме, завещаю все свое имущество Чарли Донахью, Бренде Шенк-Кравиц, а также своим сестрам. Все остальные могут отправляться на… к чертовой матери.

Мама довольно рано научила нас этому слову, предупредив, что лучше его не использовать, но оно, к сожалению, прочно засело в моей голове. И хотя звонок на урок уже прозвенел, кое-кто из моих одноклассников все еще оставался на своих местах. Идет первая неделя второго полугодия последнего года в школе, но они ведут себя так, будто обучение уже закончено, и они свободны от занятий. Один из них даже смотрит вверх, как будто слышит мои слова. Другие даже не поворачивают головы. Они или вообще не замечают меня, или решили: «Подумаешь, какое дело! Это же всего-навсего наш Теодор Фрик». Потом мой одноклассник отворачивается и указывает всем остальным куда-то в небо. Поначалу мне все же кажется, что он указывает на меня, но почти в ту же секунду я замечаю ее, ту самую девушку.

Она стоит в нескольких метрах от меня, но с другой стороны колокольни, на таком же крохотном выступе, для чего ей тоже пришлось преодолеть каменную ограду. Ее светло-русые волосы развеваются на ветру, а юбка раздувается, как парашют. И хотя у нас, в Индиане, январь, она почему-то стоит без обуви, в одних колготках, а свои сапожки держит в руке, смотря то ли себе под ноги, то ли на землю. Мне трудно сказать, куда именно направлен ее взгляд. Она замерла на месте и не шевелится.

Я как можно спокойнее говорю, забыв об интонации проповедника:

– Поверь мне на слово, худшее, что ты можешь делать сейчас, – это смотреть вниз.

Она очень медленно поворачивает ко мне голову, и я узнаю эту девчонку. Я определенно встречал ее в школьных коридорах. Увидев меня, незваная гостья округляет глаза, и мне хочется думать, будто это происходит лишь потому, что я прекрасно выгляжу. Хотя, конечно, это совсем не так.

Не удержавшись, я продолжаю:

– Ты сюда часто заглядываешь? Это, можно сказать, мое место, и раньше я тебя тут не видел.

Девушка не смеется. Она даже глазом не моргнула. Просто внимательно смотрит на меня из-за стекол своих дурацких огромных очков, которые закрывают ей пол-лица. Она пытается сделать шаг назад, но тут же упирается в стену и на мгновение теряет равновесие, но не успевает впасть в панику, потому что я тут же выдаю:

– Не знаю, что привело тебя именно сюда, но лично мне кажется, что вид на город отсюда лучше, да и люди кажутся добрее, даже самые неприятные их представители. Кроме, разумеется, Гейба Ромеро и Аманды Монк, да еще разве что той компании, в которой ты сама вращаешься.

Девушку зовут Вайолет, фамилию не помню. Она чирлидер – одна из тех популярных девчонок, кого вы никогда бы не подумали встретить на крошечном выступе на уровне шестого этажа над землей. Если бы не эти уродские очки, то она бы была прекрасна, как фарфоровая куколка. Огромные глаза, милое лицо в форме сердечка, а губы, кажется, сами собой готовы растянуться в искренней улыбке. Такие девчонки, конечно же, встречаются с парнями вроде нашего Райана Кросса, известного бейсболиста, а в столовой садятся за один столик с такой же известной красоткой, как Аманда Монк.

– А теперь давай поговорим серьезно. Мы же оказались здесь совсем не потому, что отсюда открывается великолепный вид, да? Если не ошибаюсь, тебя зовут Вайолет.

Она моргает, что я расцениваю как подтверждение.

– А я Теодор Финч. Кажется, в прошлом году у нас была одна группа по математике.

Она еще раз моргает.

– Терпеть не могу алгебру, но сюда я забрался, конечно же, не из-за нее. А если ты только из-за математики, то без обид, как говорится. К тому же ты наверняка лучше меня в ней разбираешься. Это потому, что почти все в ней разбираются лучше меня. Но я не расстраиваюсь, не обижаюсь, поскольку я гораздо лучше многих разбираюсь в других вещах, куда более важных – игра на гитаре, секс, что, правда, уже долгое время огорчает моего отца. Вряд ли тебе придется когда-нибудь в реальной жизни использовать свои знания. Это касается математики, конечно же.

Я продолжаю болтать без умолку, хотя начинаю понимать, что запал у меня скоро закончится. Внезапно я осознаю, что мне очень хочется в туалет, и от этого моя речь становится еще более бессвязной. (Стоит запомнить: прежде чем решиться отдать Богу душу, надо непременно отлить.) К тому же начинает противно моросить. Учитывая сегодняшнюю температуру, будет дождь со снегом.

– Дождь начинается, – заявляю я, как будто она сама этого не замечает. – Наверное, в этом есть и свой плюс, поскольку он смоет кровь, и мы будем представлять собой не такие уж отвратительные лепешки, когда нас начнут отскабливать от асфальта. Но именно эта неприятная картина заставляет меня хорошенько задуматься. Я, конечно, не слишком тщеславен, но я все же человек. Не знаю, как тебе, но мне не хочется выглядеть на собственных похоронах так, будто меня пропустили через мясорубку.

Она дрожит или ее уже серьезно лихорадит – этого разобрать я не в состоянии. Так или иначе, я медленно начинаю свой путь к ней. Надеюсь, я успешно его преодолею, потому что очень не хочется упасть вниз и, таким образом, опозориться перед девчонкой.

– Лично я все решил и готов на кремацию, хотя моя мама об этом ничего и слышать не желает.

Что касается отца, то он сделает все именно так, как того потребует мама, чтобы не расстраивать ее еще больше. Вдобавок ко всему он говорил мне так: «Ты еще слишком молод для того, чтобы рассуждать на данную тему. Разве ты не знаешь, что твоя бабушка по линии Финч дожила до девяноста восьми лет? Давай больше не начинать подобных разговоров, Теодор, чтобы не волновать нашу маму».

– Вот почему меня обязательно должны хоронить в открытом гробу. А если я спрыгну, зрелище будет не из приятных. К тому же мне нравится мое лицо именно таким, как оно выглядит сейчас. Два глаза, нос, рот, полный набор зубов. Они, кстати, предмет моей особой гордости. – На этих словах я широко улыбаюсь, чтобы она отчетливо могла видеть, что именно я имею в виду. Все должно находиться на своих местах – вот что я хотел ей сказать.

Она молчит, и тогда я продолжаю свою болтовню, не забывая при этом понемногу приближаться к ней:

– Кого мне больше всех жалко, так это гробовщика. Вот уж кому не повезет, так не повезет! Намучается парень, имея дело с таким олухом, как я.

– Вайолет! Неужели там, наверху, Вайолет?! – громко кричит кто-то внизу.

– Боже мой, – произносит девушка так тихо, что мне почти не слышны ее слова. – Боже-боже-боже.

В этот момент порыв ветра раздувает ее юбку и волосы – со стороны может показаться, будто она собралась улетать. Гомон внизу усиливается. Тогда я кричу:

– Даже не пытайся спасти меня! Ты погибнешь! – Потом очень тихо я обращаюсь к ней: – Вот что мы сейчас должны с тобой сделать. – До нее остается буквально полметра, даже меньше. – Бросай свою обувь к колоколу и сразу хватайся за ограду. Просто цепляйся за нее покрепче и тут же переноси через перила правую ногу. Поняла?

– Поняла. – Она кивает и в ту же секунду чуть не теряет равновесие.

– Не надо кивать.

– Поняла.

– Только помни, что шагать надо назад, только назад, а не наоборот. Действуй по моему сигналу. Считаю до трех.

– Хорошо. – Сапожки летят к колоколу и с громким стуком падают на бетонную площадку.

– Раз. Два. Три!

Она хватается за камень и крепко прижимается к нему, одновременно поднимая ногу и перекидывая ее через ограду, – и уже через мгновение оказывается сидящей на ней верхом. Ее взгляд устремляется вниз. Я вижу, как девчонка замирает, и снова обращаюсь к Вайолет:

– Отлично. Просто здорово. Только не надо туда больше смотреть.

Она медленно переводит взгляд на меня, потом наступает на пол колокольни правой ногой, и в этот момент я произношу:

– А теперь все то же самое проделай левой ногой. Только пока не отпускай ограду. – Ее начинает бить крупная дрожь. Слышу, как стучат ее зубы, но я продолжаю внимательно следить за ней до тех пор, пока обе ее ноги не окажутся на бетонной площадке. Все. Теперь она в полной безопасности.

За оградой я остаюсь один. Я смотрю вниз в последний раз, не обращая внимания на свои огромные ступни, которые все еще продолжают расти в длину (на мне сегодня роскошные кроссовки с флуоресцентными шнурками), на открытые окна четвертого этажа, третьего, второго… Я скольжу взглядом по фигуре Аманды Монк, которая смеется на ступеньках главного входа и трясет головой, как норовистый пони, держа учебники высоко над головой, стараясь уберечься от дождя и одновременно с кем-то флиртуя. Мой взгляд перебегает от нее на пустую землю, которая уже успела стать темной и скользкой. Я пытаюсь представить себя, лежащего на ней.

Я мог бы сделать всего один шаг. И через пару секунд все бы закончилось. Никакого больше Теодора Фрика. Никакой боли. Вообще ничего. Но нужно отвлечься от неожиданного спасения и вернуться к куда более прозаичным делам. В течение нескольких секунд мне удается пережить задуманный финал – это удивительное спокойствие, как будто я уже умер. Я свободен и совершенно не чувствую собственного веса. Мне некого и нечего бояться, даже самого себя.

Но тут позади меня раздается голос:

– Я хочу, чтобы сейчас ты покрепче ухватился за ограду и сразу же перекинул через перила правую ногу.

Вот так. Момент прошел. Он, может, и существовал, но уже прошел, и теперь все задуманное кажется глупым и бессмысленным. Пожалуй, интересно было бы посмотреть на выражение лица Аманды в то мгновение, когда я буду пролетать мимо нее. Мне даже стало смешно от этой мысли. Я начинаю хохотать так неистово, что чуть не падаю вниз, и меня это жутко пугает. На самом деле пугает! Я цепляюсь за ограду, Вайолет хватается за меня, и именно в эту секунду Аманда поднимает взгляд на нас двоих. Она презрительно щурится.

– Вот идиот! – вопит кто-то. Группа школьников, собравшаяся возле Аманды, начинает смеяться. Сама она прижимает ладонь к губам рупором и, направив ее вверх, кричит:

– С тобой там все в порядке, Ви?

Вайолет наклоняется над оградой, не отпуская моих ног.

– Да, все хорошо!

С громким треском открывается дверь, ведущая на бетонную площадку колокольни, и появляется мой лучший друг Чарли Донахью. Чарли темнокожий, но не как в телевизоре – относительно черный, он абсолютно черный. При этом он носит фамилию, совершенно не ассоциирующуюся с цветом его кожи. В виде компенсации за это у него жуткий шрам на плече.

– Сегодня в столовку привезли пиццу, – докладывает он, словно не замечая того, что я уцепился за ограду, а мои колени отчаянно обхватывает девушка.

– И чего ты там застрял и никак не можешь довести свое дело до конца? – истошно вопит внизу Гейб Ромеро, больше известный под прозвищем Роумер, или просто Болван. Впрочем, его слова вызывают внизу всеобщий хохот.

«Да потому что у меня свидание с твоей мамашей сегодня вечером, о котором я только что вспомнил!» – хочется выкрикнуть мне, но я молчу. Хотя бы потому, что шутка больно уж плоская, да и он сам может заявиться сюда, набить мне морду и сбросить вниз. А это будет уже совсем не тот запланированный прыжок с колокольни.

Но кричу я совсем другое:

– Вайолет, огромное спасибо тебе за то, что спасла меня! Не знаю, что случилось бы, если бы ты не пришла сюда. Наверное, я был бы уже мертв.

В последний момент я замечаю внизу нашего школьного психолога мистера Эмбри. Он смотрит на меня, и у меня появляется только одна мысль: «Здорово. Просто замечательно».

Я позволяю Вайолет помочь мне перелезть через стену, чтобы очутиться наконец на бетонной площадке. Снизу раздаются негромкие аплодисменты. Но предназначены они не мне, а Вайолет, героине дня. Теперь, когда она находится так близко, я вижу, какая гладкая и ровная у нее кожа, если не считать пары веснушек на правой щеке. Ее серо-зеленые глаза заставляют меня задуматься о падении. Они завораживают. Ее глаза такие большие, что кажется, будто видят буквально все на свете. Они одновременно и теплые, и такие деловые… Они настоящие, такие глаза заглядывают внутрь тебя, я вижу это даже через стекла очков. Сама девчонка довольно милая и высокая, но не дылда. Ноги у нее длинные, а бедра округлые, что мне особенно нравится в девушках, потому что многие из них фигурой почему-то больше напоминают мальчишек.

– Я там просто сидела… – начинает Вайолет. – На ограде. Я пришла сюда вовсе не потому, что…

– Можно тебя кое о чем спросить? Как ты считаешь, есть такое понятие, как идеальный день?

– Что?

– Идеальный день. Начало конца. Когда не происходит ничего ужасного, грустного или просто обыкновенного. Как ты думаешь, такое вообще возможно?

– Не знаю.

– А у тебя бывали такие дни?

– Нет.

– У меня тоже, но я жду и не отчаиваюсь.

– Спасибо тебе, Теодор Финч, – шепчет она. Потом тянется ко мне и целует в щеку. В этот миг я ощущаю аромат ее шампуня, похожий на букет цветов, а она продолжает говорить мне прямо на ухо: – Если ты кому-нибудь об этом расскажешь, я тебя убью.

Продолжая держать в руке свои сапожки, она торопливо убегает из-под дождя к маленькой двери, которая ведет на темную шатающуюся лестницу, ведущую в один из ярко освещенных и переполненных толпой школьных коридоров. Чарли следит за Вайолет взглядом, и как только дверь за ней закрывается, сразу поворачивается ко мне.

– Послушай, друг, зачем ты все это вытворяешь?

– Затем, что все мы когда-нибудь умрем. А я просто хочу подготовиться.

Разумеется, причина совсем не в этом, но ему будет достаточно и такого объяснения. На самом деле причин масса, и многие из них меняются день ото дня. Как, например, тот случай, когда были убиты тринадцать четвероклассников на этой неделе, когда какой-то подонок открыл пальбу прямо в физкультурном зале. Или другой пример – девчонка младше меня на два года умирает от рака. Мне еще вспоминается мужик, ни за что ни про что начавший избивать свою собаку прямо перед большим универсамом. Или взять в качестве примера моего отца…

Чарли, может, и подумает обо мне что-то неприятное, но вслух этого не произнесет. Поэтому он и считается моим лучшим другом. И кстати, кроме этого факта, нас вообще-то мало что объединяет.

Официально считается, что в школе я прохожу испытательный срок. Это произошло из-за незначительного случая, в котором были задействованы парта и школьная доска. (Кстати, для вашего сведения: поменять доску, оказывается, стоит очень дорого. Дороже, чем вы способны предположить.) Сюда же можно добавить разбитую гитару на встрече школьников, использование фейерверков в неположенном месте, ну и парочку не очень серьезных драк, наверное. В результате я был вынужден согласиться на следующие условия.

Еженедельно посещать школьного психолога, получать оценки не ниже «хорошо» и участвовать, по крайней мере, в одном школьном кружке помимо обязательной программы. Я выбрал занятия макраме. Причин для этого было несколько. Во-первых, я не имел ни малейшего представления о том, что это такое, а во-вторых, я оказался единственным парнем среди двадцати симпатичных девчонок, что значительно увеличивало мои шансы на успех. Кроме того, я обещал прилично вести себя, аккуратно играть с другими учениками, отказаться от переворачивания парт, впрочем, как и от других выходок, связанных с применением насилия. В любой ситуации я должен был твердо помнить, что мне всегда следует держать язык за зубами и дважды подумать, прежде чем дать волю словам. Видимо, из-за моей несдержанной речи и начинались все мои проблемы и неприятности. Если же что-нибудь пойдет не так, и я снова где-то накосячу, на этот раз меня точно исключат из школы.

Войдя в приемную перед кабинетом школьного психолога, я докладываю о своем появлении секретарю и сажусь на один из удивительно жестких и неудобных стульев, ожидая, когда мистер Эмбри освободится и сможет принять меня. Если я правильно понимаю Эмбриона (так я за глаза называю мистера Эмбри), то сейчас его больше всего должно интересовать, какого черта я забрался на колокольню и что собирался там делать дальше. Если мне повезет, у него не останется времени для дальнейших расспросов.

Через пару минут он открывает дверь и приглашает меня внутрь. Он невысокий, но очень плотного телосложения, чем напоминает маленького упитанного бычка. Как только дверь за мной захлопывается, улыбка мгновенно сползает с его лица. Эмбрион садится на свое место, зависая над столом, и начинает сверлить меня взглядом так, будто я и есть тот самый подозреваемый, которого он непременно должен сегодня же расколоть.

– Какого черта ты забрался на колокольню?

Мне нравится в Эмбрионе не только то, что он удивительно предсказуем. Он хорош еще и тем, что сразу же приступает к делу. Без лишних предисловий. Мы встречаемся с ним со второго класса.

– Мне хотелось полюбоваться оттуда видом на город.

– Ты, случайно, не собирался спрыгнуть вниз?

– Только не в тот день, когда в столовую привезли пиццу. Никогда в жизни не пропустил бы возможность съесть кусочек. Это самые лучшие дни в нашей школе. – Должен заметить, я умею уводить человека от темы. Я так натренировался в этом деле, что мог бы, наверное, защититься на данную тему. Вот только кому и зачем бы это понадобилось? Что касается меня, то этим искусством я овладел в совершенстве.

Я жду, когда психолог начнет расспрашивать меня про Вайолет, но вместо этого он говорит:

– Мне важно знать, не планировал ли ты причинить себе вред и не думаешь ли совершить нечто подобное в будущем. Я не шучу. Если директор Уэртц узнает о случившемся, тебе не поздоровится. Если я сделаю вид, будто ничего не произошло, и ты, воспользовавшись этим, снова рванешь туда и на этот раз сиганешь с колокольни, мне настанет конец. Начнется судебное разбирательство, и, учитывая мою зарплату… Поверь, я вовсе не лгу, когда говорю, что я не в состоянии принимать участие в судебных тяжбах. Вот почему для меня весьма важен тот факт, прыгнешь ли ты с нашей школьной колокольни или выберешь для себя городскую башню.

Я поглаживаю подбородок так, будто серьезно задумался.

– Я бы выбрал городскую башню. Теперь я наконец-то понял, как мне стоит поступить.

Он даже не шевельнулся, лишь пристально смотрел мне в глаза. Как большинство жителей Среднего Запада, Эмбрион не понимает юмора, особенно на такую щекотливую тему.

– Не смешно, мистер Финч. На подобные темы не принято шутить.

– Совершенно верно. Простите меня.

– Беда в том, что самоубийцы не заботятся о последствиях своих поступков. Страдать будут не только твои родители, братья и сестры, но также друзья и подружки, одноклассники, учителя. – Мне приятно сознавать, что он считает, будто так много людей зависит от меня. Причем он упомянул даже не одну подружку. Он сказал «подружки»…

– Мне было просто скучно. Согласен, что это не самое лучшее место, где стоило провести первый урок.

Эмбрион берет папку, с грохотом бросает ее на стол перед собой и начинает перелистывать страницы. Потом долго что-то читает, а я терпеливо жду. Спустя некоторое время мне начинает казаться, что он подсчитывает дни, оставшиеся до летних каникул.

Наконец, мистер Эмбри поднимается со своего места, точно так же, как это обычно делают полицейские из дешевого телесериала, и начинает прогуливаться взад-вперед по кабинету, пока не останавливается, грозно нависая над моей скромной персоной. Он упирается поясницей о свой стол, сложив руки на груди, а я смотрю мимо него и судорожно пытаюсь определить, где же именно в его кабинете расположено скрытое от моих глаз двустороннее зеркало.

– Может быть, мне стоит позвонить твоей матери?

– Нет. И еще раз нет. – И еще много-много раз нет и нет. – Послушайте, это действительно был очень глупый поступок. Мне просто захотелось проверить, что испытывает человек, встав на краю и посмотрев вниз. Конечно, я никогда бы не спрыгнул с колокольни.

– Если это снова повторится, если ты даже подумаешь о том, чтобы все это повторить, я позвоню твоей матери и вызову к себе. А тебе придется пройти тест на наркотики.

– Я ценю вашу заботу, сэр. – Я стараюсь говорить так, чтобы в голосе звучала искренность. Меньше всего мне сейчас нужно, чтобы на меня снова было обращено столь пристальное внимание. Чтобы за мной постоянно следили в школьных коридорах, да и в остальных местах, где мне приходится бывать после уроков. Кроме того, что скрывать, мистер Эмбри мне действительно нравится как специалист. – Что же касается ваших подозрений насчет наркотиков, могу сказать одно – это будет пустая трата драгоценного времени. Нет, в самом деле. Если, конечно, сигареты не в счет. А так… Наркотики и я? Нет, мы совершенно не сочетаемся. Поверьте, я как-то раз попробовал… – Я складываю руки, как это делают послушные мальчики, и продолжаю: – Что касается колокольни, то все было не совсем так, как вы себе это представляете. Я могу твердо пообещать вам, что ничего подобного больше не повторится.

– Конечно, не повторится. Потому что теперь ты будешь приходить ко мне не один раз в неделю, а два. По понедельникам и пятницам ты станешь рассказывать мне обо всем, что с тобой происходит.

– С огромной радостью, сэр… Мне очень нравятся наши беседы, но я действительно отлично себя чувствую, так что два раза…

– Это не обсуждается. А теперь давай поговорим о конце прошлого полугодия. Ты пропустил четыре недели, точнее, почти пять. Твоя мама сказала мне, что ты болел гриппом.

Ему рассказала об этом, разумеется, не мама, а моя сестра Кейт, но он об этом даже не догадывается. Это она позвонила в школу, пока я находился в отключке, потому что у мамы и без того хватало других забот.

– Если она так сказала, то что мы с вами сейчас должны обсуждать?

Да, я, разумеется, был серьезно болен, но объяснить это не так просто, как могла бы пройти отмазка про грипп. По собственному опыту могу сказать, что люди становятся более доброжелательными и снисходительными, когда видят страдания другого человека. Вот уже который раз в своей жизни я мечтаю о том, чтобы заболеть привычной свинкой или корью или чем-нибудь другим, что легко можно объяснить. Вот тогда все стало бы просто – и для меня, и для окружающих. Любая болячка оказалась бы лучше правды.

Я снова отрубился. Мир перестал для меня существовать. Только что все вокруг кружилось, и вот теперь мой мозг как будто неспешно путешествует по одному и тому же кругу, как старая, страдающая артритом собака, пытающаяся выбрать удобное местечко перед тем, как лечь. Уже в следующее мгновение я отключился и погрузился в сон. Но я спал не так, как это делает обычный человек каждую ночь. Это был долгий и глубокий сон. И в нем абсолютно не было сновидений.

Эмбрион снова долго и пристально смотрит на меня, как будто хочет, чтобы я изрядно попотел под его испепеляющим взглядом.

– Значит, мы можем рассчитывать на то, что в этом полугодии ты будешь вести себя хорошо и не станешь больше пропускать занятия?

– Совершенно верно.

– И догонишь своих одноклассников? И будешь принимать участие в общих делах?

– Да, сэр.

– Я договорюсь с медсестрой насчет теста на наркотики. – Он строго указывает на меня пальцем. – Твой испытательный срок означает, что тебе дали время исправиться. Мы должны убедиться в том, что ты действительно понял свои ошибки и больше их не повторишь. Если не веришь, можешь прочитать об этом сам. И, ради всего святого, оставайся целым и невредимым.

Я и хочу оставаться целым и невредимым, только сейчас я не стал произносить это вслух. Судя по толщине папки, которая находится у него перед глазами, он бы все равно мне ни за что не поверил. И вот еще один факт, в который он не поверил бы – все дело в том, что мне приходится отчаянно бороться за то, чтобы продолжать оставаться в этом дерьмовом запутанном мире. Когда я стоял на краю выступа на колокольне, я не думал о смерти. Я хотел научиться контролировать себя. Чтобы больше никогда не впадать в тот странный и жуткий сон.

Эмбрион снова начинает путешествие по кабинету. На этот раз он останавливается возле стопки брошюр из серии «Подросток в опасности». Он берет сразу несколько штук и начинает вещать о том, что я не одинок в мире, я всегда могу прийти к нему и поговорить, потому что дверь в его кабинет всегда для меня открыта, он всегда здесь, а в понедельник мы побеседуем уже более основательно… Мне так и хочется ответить ему, спасибо, конечно, и вообще без обид, но только это как-то слабо меня успокаивает. Однако вместо этого я начинаю шумно благодарить его, потому что я вижу и темные круги у него под глазами, и эти характерные складочки у губ, как у каждого заядлого курильщика. Скорее всего, как только я закрою за собой дверь, он тут же потянется за сигаретой. Я принимаю из рук мистера Эмбри стопку брошюр и выхожу из кабинета, оставляя его одного. За все время он ни разу не вспомнил про Вайолет, и от этого у меня становится легко на душе.

Вайолет

154 дня до окончания школы

Утро пятницы. Я сижу в кабинете миссис Мэрион Кресни, нашего школьного психолога. У нее маленькие, но очень добрые глаза, а улыбка такая широкая, что едва умещается на лице. Если верить диплому на стене кабинета, она работает в нашей средней школе Бартлетт вот уже пятнадцать лет. Сегодня мы встречаемся с ней в двенадцатый раз.

Мое сердце до сих пор бешено колотится, а руки трясутся. Я никак не могу успокоиться после того, что случилось на колокольне. Я ужасно замерзла, и сейчас мне очень хочется одного – прилечь и согреться. Я жду, когда миссис Кресни заговорит. Она произнесет что-то вроде: «Я знаю, чем ты занималась во время первого урока, Вайолет Марки. Твои родители уже едут сюда. А вот медики уже прибыли, и они готовы упечь тебя в ближайшую психушку».

Но мы начинаем издалека. Впрочем, как всегда.

– Как твои дела, Вайолет?

– Все замечательно, а как ваши? – Я протискиваю ладони под бедра, чтобы быстрее согреть пальцы рук.

– И у меня все в порядке, но давай поговорим о тебе. Мне очень важно узнать, как ты себя чувствуешь.

– Все хорошо. – То, что она пока не перешла к делу, вовсе не означает, будто ей еще ничего не известно. Она практически никогда не говорит напрямую.

– Как ты спишь?

Мои кошмары начались через месяц после катастрофы. Она спрашивает о них при каждой нашей встрече, потому что я совершила непростительную ошибку и сама рассказала о них матери, а та сразу передала нашу беседу миссис Кресни. Кстати, это одна из причин, почему я сегодня очутилась именно здесь и почему я стараюсь больше ничем не делиться с матерью.

– Я прекрасно сплю по ночам.

Особенность миссис Кресни заключается в том, что она постоянно, вне зависимости от ситуации, улыбается. Впрочем, мне это нравится.

– А что насчет кошмаров?

– Ни одного.

Раньше я их записывала, потом перестала. Правда, я помню каждый в мельчайших подробностях. Вот, к примеру, один из них, который приснился мне недели четыре назад. Я буквально растаяла на глазах у других. Мой отец при этом говорил: «Твой конец наступил, Вайолет. Ты исчерпала свой срок. Мы все когда-нибудь встретим свою кончину, но твоя наступает прямо сейчас». Мне не хочется, чтобы это происходило. Я внимательно смотрю на свои стопы и вижу, как они превращаются в две лужицы, которые сразу же испаряются. За ними исчезают кисти рук. Я не испытываю боли, а только думаю: «Не стоит сопротивляться происходящему, мне же совершенно не больно. Я попросту постепенно таю». Однако мне хочется противостоять этому! Тем не менее я проснулась только после того, как полностью растворилась.

Миссис Кресни ерзает на стуле, при этом улыбка не сходит с ее лица. Интересно, а во сне она тоже улыбается?

– Давай поговорим о дальнейшей учебе.

Еще год назад примерно в это же время я с удовольствием беседовала о колледжах. Мы часто вместе с Элеонорой обсуждали данную тему уже после того, как мама и папа отправлялись спать. Мы устраивались поуютнее во дворе, если стояла теплая погода, или забирались в дом, если нас одолевал холод. Мы рассуждали о тех местах, куда когда-нибудь отправимся, о людях, с которыми познакомимся где-нибудь подальше от этого захудалого городишки Бартлетт в штате Индиана с населением в четырнадцать тысяч девятьсот восемьдесят три человека. Здесь мы с ней чувствовали себя, как самые настоящие пришельцы с другой планеты.

– Ты решила попробовать поступить в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, в Университет Флориды, Университет Буэнос-Айреса, Северный Карибский университет и даже в Университет Сингапура. Весьма разнообразный список, но, скажи мне, куда из него подевался Нью-Йоркский университет?

Летом, закончив шестой класс, я начала мечтать о том, чтобы поступить в Нью-Йоркский университет на то отделение, где готовили писателей и где оценили бы мой творческий подход к любому делу. Это произошло как раз после того, как я съездила в Нью-Йорк вместе с мамой, которая у нас и профессор в колледже, и одновременно писательница. В то время она должна была получать степень в Нью-Йоркском университете, и поэтому, пока она готовилась на протяжении трех недель, мы вчетвером жили вместе с ней и часто встречались с ее бывшими учителями и одногруппниками – прозаиками, сценаристами, драматургами и поэтами. Я собиралась поступать именно туда и намеревалась подать заявление уже в октябре. Но потом произошла катастрофа, и я изменила свое решение.

– Я пропустила все сроки подачи заявок. – С того времени прошла неделя. Я все подготовила и даже написала требуемый очерк, но отсылать его не стала.

– Давай поговорим о твоем творчестве. О веб-сайте.

Она имеет в виду сайт, который называется «Ее сестра». Мы вместе с Элеонорой разработали его сразу после того, как переехали жить в Индиану. Мы намеревались со временем создать и онлайн-журнал, в котором рассматривались бы одновременно два (весьма) различных мнения по поводу моды, красоты, парней и жизни вообще. В прошлом году подруга Элеоноры по имени Джемма Стерлинг (своего рода тоже звезда Интернета) упомянула сайт в своем интервью, и число наших читателей утроилось. Но с того времени, как Элеонора погибла, я больше не прикасалась к нему. Какой в этом смысл? Он был посвящен обеим сестрам. Теперь сайт потерял актуальность, да я бы и не нашла нужных слов.

– Я не хочу говорить об этом.

– Если не ошибаюсь, твоя мать – писательница. Наверное, она часто помогает тебе советами.

– Джессамин Уэст как-то сказала: «Писательский труд непомерно тяжел. Так что все писатели, пройдя через ад на земле, непременно избегнут наказания после жизни…»

Эти слова ее воодушевляют.

– А у тебя возникло чувство, что тебя наказывают? – Миссис Кресни имеет в виду катастрофу. Или она сейчас говорит о том происшествии, из-за которого я оказалась в данный момент в ее кабинете. Или в этой школе. Или даже в этом городе.

– Нет. – А не кажется ли мне, что я в действительности заслуживаю наказания? Скорее всего, да. Иначе с какой стати я бы выстригла себе эту дурацкую челку?

– Как считаешь, в том, что случилось, есть доля твоей вины?

Я рассматриваю свою челку. Криво обрезала.

– Нет.

Психолог откидывается на спинку стула. При этом ее улыбка становится менее широкой, правда, буквально на пару миллиметров. Мы обе прекрасно понимаем – я беззастенчиво лгу. Интересно, а как бы она отреагировала на то, что буквально час назад меня уговорили уйти с опасного выступа на колокольне. Но, как мне кажется, пока миссис Кресни остается в неведении относительно этого события.

– Ты уже сидела за рулем?

– Нет.

– А вместе с родителями на машине каталась?

– Нет.

– Но им этого хочется. – Это не вопрос. Она произносит это с такой решительностью, будто кто-то из них (а может, и оба) попросил ее уговорить меня проехаться вместе с ними куда-нибудь. Скорее всего так оно и было. Я представила, как родители вместе с психологом обсуждают меня. На их лицах горестное выражение, в глазах – беспокойство.

– Я не готова. – Вот они, эти три волшебных слова. Благодаря которым, как мне удалось выяснить, я могу выпутаться практически из любой сложной ситуации.

Она подается вперед, приближаясь ко мне.

– Ты уже думала о том, чтобы снова стать нашим чирлидером?

– Нет.

– А войти в состав ученического совета?

– Нет.

– Ты продолжаешь играть на флейте в оркестре?

– У меня самая незначительная партия. – Наверное, это единственное, что не изменилось со времени катастрофы. Впрочем, мне всегда давали самую крохотную партию, поскольку я не очень хорошо играю на флейте.

Миссис Кресни снова откидывается на спинку стула. На секунду мне даже показалось, что она сдалась. Но затем до меня доносится ее голос:

– Я волнуюсь за твои успехи, Вайолет. Честно говоря, они должны быть более серьезными. Ты не сможешь всю жизнь обходиться без автомобиля. Особенно зимой. Ты продолжаешь топтаться на месте. Тебе следует почаще напоминать себе о том, что ты осталась в живых, и это означает…

Наверное, я так никогда и не узнаю, что же это означает. Потому что как только я слышу слова «остаться в живых», я встаю со своего места и покидаю кабинет.

Я иду по школьному коридору. Тороплюсь на четвертый урок.

Человек пятнадцать – некоторых я знаю, других нет, а кое с кем я вообще не разговаривала вот уже несколько месяцев – останавливают меня по дороге в кабинет и начинают шумно расхваливать. В общем, оказывается, я молодчина, потому что не побоялась остановить Теодора Финча, решившего покончить с собой. Корреспондент из школьной газеты мечтает взять у меня интервью.

Из всех учеников школы Бартлетта меня угораздило спасти именно Теодора Финча. Хуже и не придумаешь, потому что именно этот парень является в буквальном смысле нашей местной легендой. Я не знаю его, но знаю о нем. Каждый знает о нем. Некоторые ученики ненавидят его, потому что считают странным. Финча тянет на драки и прочие выходки, за что его грозят исключить из школы, но он продолжает делать то, что хочет. Другие его боготворят, потому что точно так же считают его странным парнем, которого тянет на драки и прочие выходки, за что его грозят исключить из школы, но он продолжает делать то, что хочет.

Он играет на гитаре и входит в состав пяти или даже шести разных групп, а в прошлом году он даже побил рекорд в этой области. Но он в то же время какой-то… экстремальный, что ли. Постоянно находится на пределе, на грани. Однажды он пришел в школу, выкрасившись красной краской. Целиком, от пальцев ног до самой макушки. А у нас в это время шли обычные уроки. Ни карнавала, ни Нового года, ни даже Хеллоуина не предвиделось… Одним он тогда сказал, что выступает против расизма, а другим – будто он протестует против употребления в пищу мяса животных. Когда-то давно, еще в младших классах, он в течение целого месяца приходил на уроки в длиннющем плаще до пят с капюшоном. Это именно он сломал пополам партой школьную доску. Потом он же выкрал всех вскрытых лягушек из лаборатории и устроил им пышные похороны на школьном бейсбольном поле. Великая Анна Фэрис как-то сказала, что для того, чтобы пережить школьные годы успешно, надо непременно «залечь на дно и не высовываться». Финч использует противоположный прием.

Я на пять минут опоздала на урок русской литературы, на котором миссис Махоун дает задание написать сочинение о произведении «Братья Карамазовы» объемом не менее десяти страниц. Со всех сторон слышны мученические стоны. Весь класс страдает, кроме меня. И не важно, что при этом считает миссис Кресни. В любом случае у меня исключительные обстоятельства.

Я не слушаю миссис Махоун, пока она объясняет, что именно надеется прочитать в сочинениях. Вместо этого я нахожу на юбке длинную ниточку и пытаюсь аккуратно ее оторвать. У меня начинается головная боль. Может быть, это из-за очков. У Элеоноры зрение было хуже, чем у меня. Я снимаю очки и кладу их перед собой на парту. На ней они смотрелись стильно. На мне они выглядят просто отвратительно. Особенно в сочетании с этой кривой челкой. Но, возможно, если я буду носить эти очки долго-долго, то начну походить на нее. Я смогу видеть то, что видела она. Я смогу стать нами обеими одновременно, и тогда никому не нужно будет тосковать по ней. В первую очередь – мне самой.

Самое главное, что в жизни бывают хорошие и плохие дни. Я чувствую себя виноватой, когда заявляю, будто не такие уж они и плохие. Иногда меня застают врасплох – я смотрю телешоу, смеюсь над удачной шуткой отца или остроумным замечанием одноклассника… Я могу смеяться так, словно в моей жизни не произошло ничего трагического. И я в такие минуты чувствую себя прекрасно, что бы там ни было у меня на душе. Иногда по утрам, собираясь в школу, я начинаю петь как ни в чем не бывало. Случается и такое, что я специально включаю музыку, чтобы немного потанцевать. Чаще всего я добираюсь до школы пешком. Изредка сажусь на велосипед, порой я начинаю подумывать о том, что я, как самая обыкновенная девчонка, могла бы уже и сесть за руль автомобиля.

Кто-то тычет мне в спину и передает записку. Из-за того, что в начале каждого урока миссис Махоун отбирает у нас телефоны, мы вынуждены общаться старомодным образом и писать друг другу записки на бумаге, выдранной из тетрадок.

«Это правда, что ты спасла Финча и не дала ему покончить жизнь самоубийством? Некто Райан». У нас в классе всего один Райан. Кое-кто даже привык считать, что Райан – один-единственный не только на всю школу, но даже и на весь мир. И зовут его Райан Кросс.

Я смотрю в его сторону – он сидит от меня через два ряда – и тут же встречаюсь с ним взглядом. Он очень хорош собой. Широкоплечий, с копной золотисто-каштановых волос, зелеными глазами и веснушками. Из-за этой особенности в его внешности создается впечатление, что Райан весьма досягаемая личность, и к нему можно запросто подойти и завязать знакомство. Мы с ним встречались некоторое время, и он официально считался моим бойфрендом, но в декабре решили сделать перерыв.

Я кладу записку на парту и выжидаю минут пять, прежде чем ответить на нее. Наконец, я пишу следующее: «Я просто оказалась рядом. Некто В.» Не проходит и минуты, как записка снова возвращается ко мне, но на этот раз я не спешу разворачивать ее. Я размышляю над тем, сколько же девчонок только и мечтает о том, чтобы получать записки от Райана Кросса. И среди них могла бы быть и Вайолет Марки. Но только прошлогодняя, а не сегодняшняя.

Звенит звонок, но я не тороплюсь. Райан немного задерживается в классе, глядя в мою сторону. Я продолжаю сидеть за своей партой, и тогда он, прихватив свой телефон, выходит в коридор.

– Ты что-то хотела, Вайолет? – интересуется миссис Махоун.

Десять страниц сочинения раньше для меня не составляли проблем. Причем, когда учитель просил десять, я писала двадцать. Если требовалось двадцать, я выдавала все тридцать. Сочинять у меня получалось лучше всего. Даже лучше, чем быть дочерью, подругой или сестрой. Сочинять – это действительно мое. Но сейчас это стало тем, чем я просто не могу заниматься.

Мне не нужно ничего отвечать, даже «я не готова». Существуют неписаные правила для учителей. И все они прекрасно понимают, что я потеряла любимого человека. Несмотря на то, что с того дня прошло уже девять месяцев, я переживаю далеко не лучшие времена.

Миссис Махоун вздыхает и протягивает мой телефон.

– Напиши страничку, Вайолет, или хотя бы один абзац. Постарайся.

Исключительные обстоятельства опять здорово выручили меня.

В коридоре ждет Райан. Такое чувство, что он все время пытается решить головоломку о том, как снова начать встречаться и превратить меня в прежнюю беззаботную подружку, которую он знал.

– Ты сегодня прекрасно выглядишь, – произносит он и старается не пялиться на мою кривую челку.

– Спасибо.

За спиной Райана с важным видом показывается Теодор Финч. Он кивает мне с таким загадочным видом, будто знает нечто, чего не знаю я, и проходит мимо.

Финч

6-й день бодрствования (все еще)

К обеду новость разнеслась по всей школе. Все только и говорят о том, как Вайолет Марки спасла Теодора Финча, не дав ему спрыгнуть с колокольни и покончить жизнь самоубийством. По пути в кабинет географии я нагоняю группу девчонок, которые продолжают обсуждать поступок Вайолет снова и снова, не имея даже представления о том, что я и есть тот самый Теодор Финч, которому они сейчас промывают кости.

У них такие тонкие голоса и манера говорить, повышая интонацию в конце предложения, что каждая фраза звучит как вопрос. И получается нечто вроде:

– Я слышала, у него был с собой пистолет?

– Я слышала, ей пришлось даже выбить его у Финча из руки?

– Моя двоюродная сестра Стейси учится в Нью-Касле, так вот она говорила, что они с подружкой поехали в Чикаго, и он там играл в клубе, а потом начал клеиться прямо к ним обеим?

– Мой брат видел, как Финч запускал фейерверки, и когда приехала полиция, он не давал им себя поймать и все твердил, что сейчас будет самое интересное, и просил досмотреть до конца.

Они считают меня опасным для общества, какой-то ходячей катастрофой. Впрочем, так оно и есть. Все верно. Я пришел в себя, я снова с вами, я нахожусь в стадии бодрствования, и всем теперь придется терпеть это, потому что я и есть главный фрик и второе пришествие.

Я наклоняюсь к ним и произношу:

– А я слышал, что это он ее спас.

И спокойно продолжаю свой путь в класс.

Войдя в кабинет, я тут же занимаю свое место, чувствуя себя одновременно и непобедимым злодеем, и счастливчиком, которому только что удалось избежать смерти. Мне и неловко, и в то же время приятно. Я оглядываюсь по сторонам, но меня будто никто и не замечает. Правда, не обращают мои одноклассники внимания и на мистера Блэка, нашего учителя. А этот тип в буквальном смысле самый большой человек из всех, кого мне только доводилось видеть на своем веку. У него красное, даже пунцового оттенка лицо, отчего кажется, что еще немного – и его хватит удар. А еще он хрипит, когда говорит.

Все то время, пока я живу в Индиане (а это вся моя жизнь, или годы страданий, как я их сам определил), оказывается, я обитал всего в нескольких километрах от самой высокой точки нашего штата. Никто мне об этом раньше не рассказывал: ни родители, ни сестры, ни учителя. Только сейчас, на уроке географии, проходя раздел «Прогулки по Индиане», я вдруг узнаю об этом замечательном факте. Да и то лишь потому, что в Бартлетте было решено расширить школьную программу, дабы «увлечь школьников историей родного края и привить любовь к нему, а также развивать в них гордость за то, что они все являются индианцами».

Ни убавить, ни прибавить, как говорится.

Мистер Блэк садится на свое место и прокашливается.

– Самый лучший способ… начать полугодие… это рассказать вам… о самой высокой точке нашего штата. – А так как мистер Блэк хрипит, мне трудно определить, насколько серьезное впечатление на него самого производит та информация, которой он сейчас поделится с нами. – Гора Хузир… имеет высоту около трехсот восьмидесяти метров над уровнем моря. Она находится… неподалеку от большого семейного дома… В две тысячи пятом году… скауты из Кентукки… получили разрешение обустроить там зону отдыха… где и поставили соответствующий знак…

Я поднимаю руку, но мистер Блэк предпочитает игнорировать меня. Он продолжает говорить, но руку я не опускаю, одновременно размышляя. А что, если я отправлюсь туда и заберусь на вершину этой горы? Станет ли мир выглядеть по-другому, если посмотреть на него с высоты в триста восемьдесят метров? Кажется, что это не очень высоко, но местные жители так гордятся этой достопримечательностью. Да и кто я такой, чтобы утверждать, будто триста восемьдесят метров не могут произвести достойное впечатление на человека?

Наконец, он кивает мне. При этом он так сильно сжимает губы, что может показаться, будто он их проглотил.

– Слушаю вас, мистер Финч. Вы что-то хотели сказать?

Он вздыхает так, как мог бы вздохнуть только столетний старик, и бросает на меня тревожный и недоверчивый взгляд.

– Я предлагаю совершить туда поход. Такое место трудно воспринимать, пока не увидишь собственными глазами. Это как, например, Большой Каньон. Чтобы полностью оценить его величие и красоту, необходимо побывать там. Предлагаю всем отправиться к горе Хузир, чтобы иметь возможность лично созерцать неповторимость Индианы. К тому же, по крайней мере, трое из нас по окончании этого учебного года собираются уехать из штата. А чем мы сможем потом похвастаться, кроме сомнительного среднего образования, полученного не в самой хорошей школе?

В моем монологе сарказма только процентов на двадцать, но мистер Блэк перебивает меня:

– Благодарю вас, мистер Финч. – Разумеется, эти слова обозначают нечто противоположное благодарности.

Я начинаю рисовать в тетради холмы и горы, отдавая дань нашей местной гордости. Я и сам не пойму, почему у меня они больше напоминают бесформенную массу, состоящую из каких-то непонятных змей, свалившихся на землю прямо с неба.

– Теодор прав в том… что некоторые из вас… покинут родные места… после окончания школы… и уедут куда-нибудь далеко. Но прежде… чем вы уедете… из нашего великого штата… вы должны изучить его… и увидеть все своими глазами.

Его речь прерывает шум. Кто-то опоздал на урок и теперь, войдя в кабинет, вдруг роняет на пол книгу. Эта нерадивая ученица пытается поднять ее, но в этот момент накреняется вся стопка учебников в ее руках, и все они так же шумно рассыпаются по полу веером. Следует всеобщий хохот. Мы же всего-навсего школьники, а это означает, что мы исключительно предсказуемы, и подобное происшествие кажется нам очень смешным. Мы смеемся по любому пустяку, особенно если при этом кто-то испытывает публичное унижение и готов провалиться от стыда сквозь землю. Сегодня это Вайолет Марки. Та самая Вайолет Марки с колокольни. Она краснеет, как помидор, и мне кажется, что ей хочется умереть на месте. Причем не спрыгнув с огромной высоты, а просто так, бормоча себе под нос что-то вроде: «О земля, прошу тебя, поглоти меня целиком и полностью!»

Мне знакомо это чувство. Я понимаю его даже лучше, чем свою мать или сестер, или даже Чарли Донахью. Мы с этим чувством не расстаемся в течение всей моей жизни. Так было, когда я получил перелом, неудачно ударив по мячу и рухнув на землю прямо перед Сьюз Хейнс. Или когда во время истеричного хохота из моего носа что-то вылетело и приземлилось прямо на Гейба Ромеро. Из всего седьмого класса надо было попасть именно на него!

Итак, потому что я знаю это чувство, и Вайолет готова вот-вот разрыдаться, я сталкиваю свои учебники на пол. Естественно, все взгляды переводятся на меня. Я наклоняюсь за ними и швыряю их в стены, окна, головы, а в заключение спектакля наклоняю свой стул и с грохотом оказываюсь на полу. Слышны смешки, аплодисменты и выкрики: «Фрик!»

Мистер Блэк беспомощно хрипит:

– Если это все… Теодор… я хотел бы продолжить.

Я выпрямляюсь, ставлю стул на место, собираю с пола все книги, снова нагибаюсь, успевая одновременно улыбнуться Вайолет. В ее глазах я читаю удивление, облегчение и, возможно, даже некоторое волнение. Мне хочется верить, что у нее тоже возник некий интерес к моей особе, но скорее всего я принял желаемое за действительное. Я обворожительно улыбаюсь, стараясь изобразить ту самую улыбку, которая безотказно действует на мою мать и из-за которой она готова простить не только мое позднее возвращение домой, но и любые странности. (Во всех других случаях я вижу, как она смотрит на меня – если вообще смотрит в мою сторону – и, как мне кажется, думает: «Откуда в тебе все это? От отца, наверное, откуда еще?»)

Вайолет улыбается мне в ответ. Мне сразу же становится лучше хотя бы от того, что лучше стало ей самой, и еще потому, что она улыбается мне, как будто я для нее становлюсь тем самым человеком, которого невозможно игнорировать. Получается, что я спасаю ее уже второй раз за один день. «Добросердечный Теодор, – обычно в таких случаях говорит моя мама и тут же добавляет: – Даже чересчур». Это уже критика, впрочем, именно так я и воспринимаю ее слова.

Мистер Блэк внимательно смотрит на Вайолет, потом переводит взгляд на меня:

– Как я уже говорил… ваш проект заключается в том… чтобы вы составили отчет-доклад… про две… или даже лучше три… достопримечательности штата Индиана. – Затем он начинает объяснять, что эти объекты мы будем выбирать сами, поэтому он нас ничем не ограничивает, предоставляя полную свободу действий. И не важно, как далеко будут расположены эти объекты и насколько сомнительна их историческая или географическая ценность. Наша задача – отправиться туда и увидеть все своими глазами, отснять на камеру, может быть, сделать видеосюжет, углубляясь при этом в историю края, а потом доходчиво объяснить ему, почему именно эти места заставляют нас гордиться тем, что именно мы являемся жителями штата Индиана. Если удастся объединить выбранные объекты каким-то образом, тем лучше для нас. На выполнение этого проекта нам выделяется вся оставшаяся часть полугодия, и отнестись к этому делу необходимо со всей серьезностью.

– Вы будете работать… в командах… по два человека. Это задание… составит треть… вашей зачетной работы перед окончанием школы…

Я снова поднимаю руку:

– А мы сами сможем выбрать себе напарника?

– Да.

– Тогда я выбираю Вайолет Марки.

– Вы сможете договориться об этом… вместе с ней после урока.

Я поворачиваюсь так, чтобы видеть Вайолет, положив локоть на спинку стула:

– Вайолет Марки, я хочу, чтобы ты стала моим партнером в этом проекте.

Теперь на нее смотрят и все остальные, отчего ее лицо начинает розоветь прямо на глазах. Она обращается к мистеру Блэку:

– Может быть, для меня найдется какой-нибудь другой проект, индивидуальный? Я могла бы, например, самостоятельно провести какие-нибудь исследования и написать полный отчет на эту тему. – Ее голос звучит тихо, но немного испуганно. – Я не готова…

– Мисс Марки, – перебивает ее учитель, – я собираюсь… оказать вам огромнейшую услугу… всей вашей жизни… и отказать вам в вашей просьбе.

– Отказать?

– Да. Начинается новое полугодие… И вам пора… возвращаться к нашим баранам!

Кое-кто смеется над его шуткой. Вайолет смотрит прямо на меня, и теперь я отчетливо читаю в ее взгляде самый настоящий страх. Только теперь я вспоминаю про катастрофу. Она связана как-то с Вайолет и ее сестрой. Это случилось прошлой весной. Вайолет выжила, а ее сестра погибла. Вот почему она старается избегать внимания к своей особе.

Во время оставшейся части уроки мистер Блэк рассказывает нам о тех местах, которые могли бы нам понравиться. Причем, по его мнению, мы обязательно должны побывать там, и не важно, уедем ли мы после школы отсюда или нет. В общем, он перечисляет те места, которые рекомендуются туристам: прерия Коннор, дом Леви Коффина, музей Линкольна, дом Джеймса Уиткомба Райли, где он провел детство. Правда, я-то сам прекрасно понимаю, что большинство из нас проведет остаток своей жизни именно здесь, в этом захудалом городишке.

Я снова пытаюсь поймать взгляд Вайолет, но она больше не поднимает глаз на меня. Наоборот, она вжалась в стул, глядя прямо перед собой.

На выходе из класса меня уже поджидает Гейб Ромеро, и, разумеется, он, как всегда, не один. За ним стоит Аманда Монк, вызывающе уперев руки в бока, ее окружают Джо Виатт и Райан Кросс, местная звезда бейсбола. Райан хороший парень, общительный, порядочный, спортсмен и отличник, староста класса. Но у него есть и отрицательная черта. Дело в том, что он уже с детсадовского возраста понял, кто он такой и что именно собой представляет.

– Ты на меня так больше не смотри, – предупреждает Роумер.

– А я и не на тебя смотрел. Поверь мне на слово, но в этом кабинете существует не менее сотни предметов, на которые мне гораздо интереснее смотреть, чем на тебя. Между прочим, туда также входит и голая задница мистера Блэка.

– Педик.

Так как мы с Роумером считаемся заклятыми врагами уже много лет, он, не колеблясь, выбивает из моих рук учебники. И хотя эта выходка не котируется даже у пятиклассников, я чувствую, как во мне разрывается черная граната гнева – какое знакомое чувство! – и черный ядовитый дым расходится по всей грудной клетке. Точно такие же чувства я испытывал и в прошлом году за несколько мгновений до того, как схватил парту, поднял ее в воздух и швырнул прочь. Нет, не на Роумера – это только он привык считать себя центром Вселенной, полагая, что все вокруг происходит именно из-за него. Нет, я целился в школьную доску в кабинете мистера Джири, в нее я и попал.

– Поднимай их теперь, болван. – С этими словами Роумер проходит мимо меня, не забывая при этом больно толкнуть меня плечом в грудь. Мне хочется зажать его голову в шкафчике, залезть ему в горло глубоко-глубоко и вынуть его сердце, разумеется, через рот. Это происходит потому, что в фазе бодрствования все в тебе оживает и требует немедленно наверстать упущенное.

Но вместо этого я считаю ровно до шестидесяти, налепив на свое дурацкое лицо еще более идиотскую улыбочку. «Меня не оставят после уроков. Меня не исключат из школы. Я буду паинькой. Я буду тихим и послушным. Я буду вести себя спокойно».

Мистер Блэк наблюдает за нами, стоя в дверях своего кабинета, и я кивком даю ему понять, что все в порядке, я полностью контролирую ситуацию, нет никакой опасности, руки у меня не чешутся, кожа не зудит, кровь в висках не стучит, и он может спокойно отправляться по своим делам. Я дал себе слово, что этот год станет для меня другим. Отдавая отчет происходящему, а это включает в себя все мои поступки, я буду постоянно бодрствовать и всегда находиться здесь, а не только наполовину здесь. Всегда и во всем.

Дождь кончился, мы с Чарли Донахью расположились на стоянке, прислонившись к его машине под блеклым диском январского солнца. Мы беседуем о том, что на этом свете Чарли любит больше всего, не считая себя. Мы говорим о сексе. Рядом стоит наша подруга Бренда и внимательно слушает. Она прижимает книги к своей очень большой груди. Ее волосы отливают то розовым, то красным.

На зимних каникулах Чарли работал в кинотеатре, куда проводил бесплатно всех хорошеньких девчонок, что предоставило ему массу возможностей поразвлечься, даже слишком много, особенно на последнем ряду, где у кресел отсутствуют подлокотники.

– Ну а у тебя что? – спрашивает он у меня.

– А что у меня?

– Ты чем занимался?

– Да так, ничем. Мне просто не хотелось ходить в школу, я выехал на шоссе и помчался, куда глаза глядят. – Не буду же я объяснять своим друзьям про фазу сна. Зачем? Даже если бы я смог, какой в этом смысл? И вот что мне особенно нравится в Чарли и Брен – мне не надо им ничего объяснять. Я делаю что хочу, и все. Они только пожмут плечами – это же Финч, что тут говорить!

– Тебе надо хорошенько потрахаться, – со знанием дела кивает Чарли. Он таким образом хочет напомнить мне о происшествии на колокольне. Если я хорошо потрахаюсь, то, по его мнению, оставлю мысли о самоубийстве. Если верить Чарли, то это универсальный выход из любой сложной ситуации. Получается, что если бы все крупные политические деятели регулярно трахались, то в мире скорее всего исчезли бы все проблемы.

– Ты самая настоящая свинья, Чарли, – хмурится Бренда.

– Ты так говоришь, потому что влюблена в меня.

– Тебе так хочется думать. Почему ты не ведешь себя так же, как Финч? Вот он – настоящий джентльмен.

Немногие смогли бы назвать меня именно так, но это мне как раз и нравится, что между собой мы можем становиться все время кем-то другим.

– Пощади меня, – вздыхаю я.

Но Брен отчаянно качает головой:

– Нет, я совершенно серьезно. Джентльмена сейчас не часто встретишь. Они стали такими же уникальными, как девственники или лепреконы. Если я когда-нибудь выйду замуж, то только за одного из них.

– Не могу удержаться, чтобы не уточнить: за девственника или лепрекона?

Она больно бьет меня по той части руки, где у мускулистых мужчин расположены мышцы.

– Существует разница между джентльменом и никаким мужчиной. – Чарли вновь кивает мне и тут же добавляет: – Только без обид, приятель.

– А я и не думал обижаться. – Это правда, по сравнению с ним, мне ужасно не везет с женщинами. Именно это он и хотел сказать. Поначалу вы можете подумать, что мой рост компенсирует остальные мои недостатки, но давайте смотреть правде в глаза. Дело в том, что моя репутация летит далеко впереди меня (по крайней мере, в Бартлетте), и в довершение всего у меня просто отвратительный вкус. Меня увлекают настоящие стервы или недотроги, или такие, о которых я даже и мечтать не смею. Гораздо больше мне везет с незнакомками.

Так или иначе, но я уже почти не слушаю их, потому что за спиной Брен я снова замечаю ее – Вайолет. Я уже чувствую, что влюбляюсь в нее, причем увязаю глубоко, по самые уши. Со мной такое уже приключалось неоднократно. (Это были Сьюз Хейнс, Лайла Коллман, Оливия Риверс, три Брианы – Бриана Харли, Бриана Бейли и Бриана Будро…) И все только из-за того, что она улыбнулась мне. Но это была чертовски очаровательная улыбка. Искренняя, которую сейчас и не встретишь. Особенно в адрес меня, Теодора Фрика, обитателя страны Отклонение.

Брен поворачивается, пытаясь посмотреть, что такого я за ней увидел. Потом она бросает на меня презрительный взгляд и ядовито ухмыляется. Я инстинктивно прячу от нее руку.

– Все вы, мужики, одинаковые, – бросает она.

Дома мама разговаривает по телефону, одновременно размораживая очередную порцию запеканки, которую готовит моя сестра Кейт в начале каждой недели. Заметив меня, мама удивленно приподнимает брови, не прерывая разговора. Кейт сбегает вниз по лестнице, выхватывает у меня из руки ключи от машины и бросает на ходу:

– Все потом, лузер.

В общей сложности у меня две сестры – Кейт, она всего на год старше меня, и Декка, ей восемь. Совершенно ясно, что она явилась ошибкой, это она сама выяснила в возрасте шести лет. Правда, все мы понимаем, что если кто тут и ошибка, так это точно я.

Я поднимаюсь наверх, мокрые ботинки противно скрипят на ступеньках, и громко захлопываю дверь в свою комнату. Я достаю старую виниловую пластинку и, не глядя на конверт, ставлю ее на такой же древний проигрыватель, найденный в подвале. Пластинка подпрыгивает на царапинах и звучит так, будто я решил послушать музыку двадцатых годов прошлого столетия. Но мне хочется просто представить себя школьником восьмидесятых, может быть, именно там Теодор Финч оказался бы к месту.

Порывшись в ящиках стола, я нахожу сигарету, сую ее в рот, и пока пытаюсь отыскать зажигалку, вдруг вспоминаю, что мой Теодор Финч из восьмидесятых не курит. Боже, как же я его ненавижу – этого приглаженного чистюлю. Я оставляю сигарету незажженной, теперь пытаясь просто высосать из нее весь никотин, беру в руки гитару, некоторое время играю на ней, потом откладываю в сторону и перехожу к компьютеру. Перед этим я поворачиваю стул задом наперед, потому что только так я могу сосредоточиться по-настоящему.

Я пишу:

Пятое января. Метод: школьная колокольня. По десятибалльной шкале оценка «как близко я подошел к решению проблемы» – пять баллов. Прыжки с высоты учащаются во время полнолуния и в праздники. Одним из самых известных прыгунов был Рой Раймонд, основатель «Виктория сикрет». Известный факт: в 1912 году некто Франц Райхельт спрыгнул с Эйфелевой башни, одевшись в плащ-парашют, который сам и разработал. Он прыгнул с целью испытания своего изобретения, полагая, что полетит. Но вместо этого он упал вниз и ударился о землю, словно метеор, оставив после себя углубление в пятнадцать сантиметров. Хотел ли он покончить жизнь самоубийством? Сомнительно. Мне кажется, он был слишком самоуверенной личностью и к тому же дураком.

Небольшое исследование с помощью Интернета доказывает, что, по мнению психиатров, лишь от пяти до десяти процентов всех самоубийств совершаются путем прыжка с высоты. Очевидно, что такой способ выбирается только из-за простоты его выполнения. По этой же причине стали популярными такие места, как Сан-Франциско с его мостом Золотые Ворота (место назначения самоубийц номер один во всем мире). А у нас тут всего-навсего какая-то неубедительная городская башенка да холм высотой чуть менее четырехсот метров.

Я пишу:

Причины, по которым не стоит прыгать: слишком отвратительное зрелище. Слишком публично. Слишком многолюдно.

Потом я закрываю «Гугл» и перехожу в «Фейсбук». Здесь я сразу же нахожу страничку Аманды Монк, потому что она дружит со всеми, даже с теми, кого терпеть не может. Я нахожу бесконечный список ее друзей и ищу Вайолет.

Так и есть, вот она. Кликаю мышкой на ее фото, и вот она появляется сама, еще больше и эффектнее, и улыбается точно так же, как улыбалась недавно мне. Но чтобы посмотреть информацию о ней и другие фотографии, нужно стать ее другом. Я сижу, уставившись в экран, и понимаю, что мне очень хочется узнать о ней побольше. Кто она такая – эта Вайолет Марки? Я снова открываю «Гугл», стараясь отыскать там тайный способ входа в «Фейсбук». Может, это какой-то особый цифровой код или кодовое слово. В общем, я ищу легкий путь.

Но вместо этого я нахожу какой-то странный сайт, который называется «Ее сестра», где Вайолет Марки указана как соавтор, редактор и один из его создателей. Там все, как положено, – парни, красота, мода, но все записи сделаны до двенадцатого апреля прошлого года. И еще мне удается отыскать небольшую газетную статью из рубрики «Новости»:

Элеонора Марки, восемнадцатилетняя ученица выпускного класса в школе Бартлетт, не справилась с управлением своего автомобиля на Чапел-роуд приблизительно в час ночи тринадцатого апреля. Превышение скорости и скользкая дорога могли стать причиной катастрофы. Элеонора погибла при ударе. Ее шестнадцатилетняя сестра Вайолет, находившаяся в том же автомобиле на пассажирском сиденье, отделалась незначительными ушибами и ссадинами.

Я сижу и снова и снова перечитываю эту статью, и внутри меня зарождается гнетущее чувство. Потом я делаю то, чего поклялся никогда не делать. Я регистрируюсь в «Фейсбуке», чтобы иметь возможность отправить ей сообщение. Создавая аккаунт, я начинаю казаться общительным и нормальным. Может быть, мне удастся сразу же решить вопрос о самоубийствах и колокольне, а она поймет, что со мной можно иметь дело, и это совершенно безопасно. Я фотографируюсь с помощью своего телефона и сразу же решаю, что у меня чересчур серьезный вид, снимаюсь во второй раз – теперь я слишком уж беспечный и какой-то придурковатый. Наконец, я останавливаюсь на третьем варианте, который представляет собой нечто среднее между первой и второй фотографиями.

Компьютер я перевожу в спящий режим, чтобы не проверять каждые пять минут, пришло мне сообщение или нет, а в это время играю на гитаре, прочитываю несколько страниц из «Братьев Карамазовых», которые нам задали на дом, ужинаю вместе с Деккой и мамой, что стало у нас в семье традицией после развода родителей. И хотя я не слишком большой любитель поесть, все же ужин – одно из самых приятных занятий в доме, потому что на это время я могу спокойно отключить свои мозги.

– Декка, расскажи мне, что ты выучила за сегодняшний день? – интересуется мама. Она привыкла спрашивать нас о школе, после чего чувствует себя честно выполнившей свой материнский долг. Так она обычно начинает ужин.

– Я поняла, что Джейкоб Барри – полный кретин, – совершенно серьезно сообщает Декка. В последнее время она стала довольно часто ругаться, ожидая от матери адекватной реакции, по которой можно будет понять, что та ее внимательно слушает.

– Декка, – мягко произносит мама, хотя слушает дочку лишь наполовину.

Декка продолжает рассказывать нам о том, как этот мальчик по имени Джейкоб приклеил свои ладони к парте, только чтобы не писать проверочную контрольную работу, а когда его начали отдирать от парты, у него слезла кожа с ладоней. Глаза при этом у Декки сверкают, как у маленького бешеного зверька. Она искренне считает, что парнишка заслуживает такого наказания, и прямо высказывает свое мнение о нем.

Неожиданно мама начинает проявлять интерес к рассказу дочери.

– Декка. – Она осуждающе качает головой.

Это максимум, на что способно распространиться ее родительское воспитание. С тех пор, как отец ушел из семьи, мама старается всегда и во всем сохранять хладнокровие. И все же мне жаль ее, потому что она до сих пор любит отца, хотя он по своей сути человек достаточно эгоистичный и вконец испорченный. Жаль еще и потому, что бросил он ее ради непонятной женщины по имени Розмари – ее имя даже пишется по-дурацки, с какой-то палочкой или черточкой над какой-то буквой, и никто не помнит, над какой именно, и еще потому, что в тот день, когда он уходил, она кое-что сказала мне, а именно: «Никогда бы не подумала, что останусь одна в сорок лет». Это были не просто слова. В голосе матери слышались безысходность и безнадежность, словно уже больше ничто в ее жизни не могло измениться в лучшую сторону.

С тех пор я стараюсь делать в доме все так, чтобы угодить ей. Я веду себя тихо, пытаюсь оставаться незаметным, насколько это возможно. Это включает в себя даже то, что во время фазы сна я словно бы ходил в школу. Все делается для того, чтобы не стать для матери обременительной ношей. Правда, это мне удается не всегда.

– А у тебя как прошел день, Теодор?

– Великолепно. – Я раскладываю еду по тарелке, пытаясь создать некий узор. Прием пищи отличается еще и тем, что, кроме него, в жизни существует огромное количество куда более интересных дел. То же самое можно сказать о сне. Самая настоящая бесполезная потеря времени.

Интересный факт: один китаец умер от нехватки сна. Он не спал одиннадцать дней подряд, стараясь не пропустить ни один из матчей во время чемпионата Европы (чемпионат проводили по футболу – это для тех, кому, как и мне, невдомек, что такие бывают.) На одиннадцатую ночь он смотрел, как Италия побеждает Ирландию со счетом два – ноль, принял душ и заснул около пяти часов утра. И умер. Не хотелось бы обижать покойника, но футбол, по-моему, достаточно тупая игра, чтобы не спать из-за нее столько времени.

Мама даже перестает есть и начинает внимательно изучать мое лицо. Когда она обращает на меня внимание (а происходит это нечасто), она старается понять мою «грусть» так же, как она пытается сохранять спокойствие, когда Кейт всю ночь не появляется дома или когда Декку вызывают в кабинет директора. Мама считает, что в нашем плохом поведении виноват развод и отец, и уверена, что нам потребуется много времени для исправления.

Почти без сарказма я добавляю:

– Все как всегда. Никаких происшествий. Тоска зеленая. Как и любой другой день.

После этого мы переходим на нейтральные темы. Мы говорим о доме, который мама пытается продать своим клиентам, и в заключение о погоде.

Ужин закончен. Мама кладет руку мне на плечо. Ее пальцы чуть касаются моей кожи, и она говорит:

– Правда, здорово, что твой брат снова с нами, да, Декка?

Она произносит это так, будто существует реальная опасность, что я куда-то исчезну, причем произойти это должно прямо у них на глазах. В ее голосе звучат обвинительные нотки, отчего мне хочется съежиться, убежать к себе в комнату и оставаться там как можно дольше. Мама готова простить мне мою грусть, но вместе с тем ей хочется иметь возможность положиться на меня, как на мужчину в доме. И хотя она делает вид, что я все-таки посещал школу в тот период, длившийся почти пять недель, все же я умудрился пропустить множество семейных ужинов. Потом она убирает пальцы с моего плеча, и все мы становимся свободными. Так происходит каждый раз, и все мы счастливо разбегаемся в трех разных направлениях.

Около десяти часов, когда все легли спать, а Кейт еще не вернулась домой, я снова включаю компьютер и проверяю свой аккаунт в «Фейсбуке». И тут же узнаю о том, что Вайолет Марки согласилась принять меня в свои друзья.

Значит, мы теперь дружим.

Мне хочется кричать и прыгать по дому, может быть, даже забраться на крышу и раскинуть руки в стороны, но только не прыгать и даже не думать об этом. Но вместо этого я наклоняюсь ближе к экрану и начинаю перелистывать ее фотографии. Вот Вайолет улыбается с мужчиной и женщиной, скорее всего со своими родителями. Вот она улыбается с друзьями, вот она улыбается на общем собрании, вот она улыбается с подружкой, прижавшись к ней щекой, а вот Вайолет улыбается совершенно одна.

Я вспоминаю фотографию Вайолет с девушкой из газеты. Это ее сестра Элеонора. Она снята в тех же самых массивных очках, которые надела сегодня сама Вайолет.

Неожиданно мне приходит сообщение.

Вайолет: «Ты устроил мне засаду, причем у всех на виду».

Я: «А ты бы согласилась работать со мной, если бы не эта засада?»

Вайолет: «Я бы выпуталась и ни с кем бы не стала работать. Почему ты хочешь, чтобы я вместе с тобой выполняла этот проект?»

Я: «Потому что наша гора ждет».

Вайолет: «Что бы это могло значить?»

Я: «Вот что. Может быть, ты никогда и не мечтала о том, чтобы изучать Индиану, но раз такое задание придумала для нас школа, и я выступил добровольцем… Ну ладно, я устроил на тебя засаду, чтобы только ты стала моим партнером, вот что я думаю… В моей машине есть карта, которую надо использовать, и мне кажется, что на ней отмечены именно те места, которые нам стоит посетить. Может быть, никто больше никогда не посетит их и не оценит по достоинству и даже не задумается о том, насколько они важны, может быть, даже самое крохотное местечко имеет значение. И даже если это не так, возможно, эти места могут что-то значить для нас. Самое малое – уехав отсюда, мы будем знать, что были там. Так что давай поедем туда! Надо решать проблемы с колокольней».

Она ничего мне не отвечает, и тогда я пишу: «Если ты хочешь поговорить, я всегда готов».

Молчание.

Я представляю Вайолет у нее дома, там, с другой стороны компьютера. Уголки ее идеальных губ чуть приподняты. Она улыбается экрану, несмотря ни на что, ведь ей все это уже не важно. Вайолет улыбается. Поглядывая на компьютер, я беру в руки гитару, начинаю сочинять слова, а мелодия придумывается сама собой.

Я все еще тут, и я испытываю чувство благодарности, потому что мне его тоже очень не хватало. Иногда это так здорово – бодрствовать.

– И не сегодня, – напеваю я. – Она ведь улыбнулась мне.

Правила Финча в походе

1. Правил не существует, потому что в жизни и без того слишком много правил.

2. Но есть три общих направления (а это звучит уже не так категорично, как правила):

а) не использовать телефоны, когда будем добираться до нужного места. Делать это надо по старинке, а это означает, что мы должны научиться ориентироваться по карте;

б) мы можем специально выбирать место, куда отправимся, а можем просто довериться дороге и посмотреть, куда она нас приведет. Это означает, что нас ожидает и великое, и крохотное, и причудливое, и поэтическое, и прекрасное, и мерзкое, и удивительное. Такова и сама жизнь. Но в любом случае определенно и непременно все это не будет обыденным и скучным;

в) в каждом месте мы должны что-то оставить, вроде жертвоприношения или типа того. Это может напоминать тайник (есть в Интернете игра, предлагающая находить такие тайники с помощью навигатора). Но мы это будем делать не столько ради игры, сколько для самих себя. Правила игры гласят: «Что-то забери, а что-то оставь». Как я это понимаю – мы должны забрать что-то из каждого места, тогда почему же, действительно, не оставить что-то в виде компенсации? Кроме того, это будет служить доказательством того, что мы тут побывали и оставили частицу самих себя.

Вайолет

153 дня до окончания школы

Вечер субботы, дом Аманды Монк

Туда я иду пешком, потому что он расположен всего в трех кварталах от моего дома. Аманда уверяет, что будем только мы с ней, Эшли Дунстон и Шелби Пэджет, потому что со Сьюз Аманда сейчас не разговаривает. Уже в который раз. Раньше Аманда была моей лучшей подругой, но с апреля я от нее отстранилась. Так как я перестала быть чирлидером, у нас теперь с ней мало общего. Мне даже странно думать, что у нас с ней вообще находятся общие темы для разговора.

Я совершила непростительную ошибку, сказав родителям, что отправляюсь к Аманде с ночевкой. Вот именно по этой причине я уже не могу отказаться от вечеринки и иду туда.

– Аманда прилагает все усилия, она поступает правильно, и тебе следует брать с нее пример, Вайолет. Нельзя использовать смерть своей сестры как вечную отговорку. Ты должна вернуться к нормальной жизни.

Да, на моих родителей моя спасительная фраза «я не готова» больше не действует.

Я прохожу по двору семьи Виатт и заворачиваю за угол. До меня сразу же доносятся звуки молодежной вечеринки. Дом Аманды светится разноцветными огоньками, как на Рождество. В окнах торчит разномастный народ. Такая же толпа веселится на лужайке. Отец Аманды владеет сетью магазинов, торгующих алкоголем. Это главная причина ее популярности. И еще тот факт, что Аманда легко дает.

Я жду на улице с сумкой через плечо и подушкой под мышкой. Чувствую себя шестиклассницей и послушной девочкой. Элеонора сейчас бы расхохоталась и подтолкнула меня к дому. Сама она к этому времени уже давно веселилась бы внутри. А я злюсь на нее, даже просто представляя подобную картину.

И все же заставляю себя зайти. Джо Виатт тут же протягивает мне что-то, налитое в красный пластиковый стаканчик.

– Пиво в подвале! – кричит он.

Кухню уже оккупировал Роумер вместе с другими бейсболистами и незнакомыми мне футболистами.

– Счет открыл? – спрашивает Роумер Троя Саттерфилда.

– Нет, старик.

– А ты вообще-то с ней целовался?

– Нет.

– А с какой-нибудь попкой знаком?

– Да, но, похоже, это произошло по ошибке.

Все дружно хохочут, включая самого Троя. И все вокруг очень громко разговаривают.

Я направляюсь в подвал. Аманда и Сьюз Хейнс – снова лучшие подруги – отдыхают на диванчике. Я нигде не вижу ни Эшли, ни Шелби, зато на полу почти с два десятка поддатых парней играют в какую-то непонятную для меня игру. Вокруг них пляшут девчонки, включая трех Бриан и Бренду Шенк-Кравиц, которая дружит с Теодором Финчем. Кое-где начинают уединяться парочки.

Аманда машет мне стаканчиком с пивом.

– Боже мой, тебе надо что-то срочно делать с прической! – Она говорит о кривой челке, которую я так неудачно выстригла. – И почему ты до сих пор не сняла эти очки? Я, конечно, хочу помнить о твоей сестре, но у нее, помнится, был шикарный свитер. Почему бы тебе не носить его вместо этих дурацких очков?

Я ставлю стаканчик на стол, но подушку по-прежнему зажимаю под мышкой.

– У меня что-то живот прихватывает. Знаешь, пойду-ка я лучше домой.

Сьюз смотрит на меня своими огромными голубыми глазищами.

– А правда, что ты утащила Теодора Финча с колокольни?

До девятого класса она была Сьюзи, потом решила, что будет лучше, если отбросить «и». Теперь она у нас просто Сьюз.

– Правда. – Боже мой, как мне хочется, чтобы этот день поскорее прошел, и все о нем забыли.

Аманда смотрит на Сьюз.

– Я же говорила тебе! – победно произносит она и переводит взгляд на меня, тут же закатывает глаза к полотку и выдает: – Вот нечто подобное он все время вытворяет. Я знаю его чуть ли не с детского сада, но со временем он становится еще более непредсказуемым.

Сьюз делает глоток из своего стакана.

– А я его знаю даже еще лучше. – В ее голосе слышатся озорные нотки. Аманда шлепает ее по руке и тут же получает ответный шлепок. Сьюз уже обращается непосредственно ко мне: – Может быть, он и чудаковатый, но вот что я тебе скажу: этот парень знает, что делает. – Желание в ее тоне становится более заметным. – Не в пример всем этим занудам, которые сегодня здесь собрались.

Кто-то из зануд мгновенно реагирует, выкрикнув:

– Почему бы тебе не присоединиться к нам и не проверить это лично, стерва?

Аманда снова шлепает Сьюз. Я неловко поправляю ремень от сумки на плече.

– Я очень рада, что оказалась там.

Если точнее, я очень рада, что он оказался там, прежде чем я свалилась с колокольни и убилась на глазах у всех. Я даже не могу себе представить своих родителей, как бы им пришлось туго после смерти своего единственного остававшегося в живых ребенка. И это была бы даже не случайная смерть, а глубоко продуманная. Вот почему я пришла сюда без споров и отговорок. Мне стыдно за то, какому кошмару я их могла подвергнуть.

– Рада, что оказалась где? – Роумер появляется в дверях с ведерком льда, в котором уложено несколько бутылок пива. Он с грохотом опускает его на пол, при этом льдинки разлетаются по всему помещению.

Сьюз, прищурившись, как кошка, внимательно изучает его.

– На колокольне.

Роумер начинает пялиться на ее грудь и только усилием воли заставляет себя посмотреть в мою сторону.

– А зачем ты вообще туда забралась?

– Я опаздывала на урок английского языка и вдруг увидела, что он прошел в дверь в самом конце коридора, ту, которая ведет на колокольню.

– На английский? – удивляется Аманда. – Но это же у нас второй урок.

– Да, но мне нужно было увидеться с мистером Вайсонгом и кое-что спросить у него.

– Та дверь всегда закрыта на замок, – встревает в разговор Роумер. – Да к ней так просто не подобраться, она у них вечно забаррикадирована. Туда попасть сложнее, чем забраться к тебе в трусы, если верить слухам. – Он начинает хохотать, да так, что теперь его не остановить.

– Наверное, он подобрал ключ к замку. – Возможно, это была я сама. Как хорошо уметь притворяться невинной овечкой. Тогда тебе многое может сойти с рук. И тебя никто не будет ни в чем подозревать.

Роумер эффектно открывает бутылку пива и с шумом выпивает ее.

– Вот идиот! Надо было сказать ему, чтобы прыгал вниз. Он в прошлом году чуть не снес мне голову. – Это он вспоминает эпизод со школьной доской.

– Как думаешь, ты ему нравишься? – Аманда строит мне рожицу.

– Нет, конечно.

– Надеюсь, что нет. На твоем месте я была бы с ним поосторожнее.

Еще десять месяцев назад я бы уже сидела рядом с ними, пила пиво и органично вписывалась в их компанию, одновременно сочиняя про себя остроумные комментарии по поводу всего происходящего. Например: «Она так продуманно выдает свои фразы, просто как настоящий адвокат, строящий защиту и намеревающийся завладеть вниманием присяжных и повести их за собой. «Возражаю, мисс Монк». – «Прошу прощения. Пожалуйста, не придавайте значения моим словам». Но уже поздно. Дело сделано. Присяжные слышали эти слова и ухватились за них. Получается, если она ему нравится, она тоже не должна быть к нему равнодушной…»

Но сейчас я продолжаю стоять на месте. Мне скучно. Я здесь не в своей тарелке. Мне вообще кажется странным, что мы когда-то были с Амандой подругами. Воздух тут спертый, а музыка слишком громкая. Повсюду чувствуется запах пива. Еще немного – и меня начнет тошнить. И тут я замечаю Летицию Лопес, корреспондента нашей школьной газеты. Она решительно приближается ко мне.

– Мне действительно пора, Аманда. Завтра поговорим.

И прежде чем кто-то успевает отреагировать, я поднимаюсь по лестнице, выбираюсь из подвала и покидаю этот дом.

Последний раз на вечеринке я была в прошлом году, двенадцатого апреля. В ту же ночь погибла Элеонора. Музыка, огни, крики – все это словно вернуло меня в ту ночь. Я вовремя ушла сегодня, потому что едва успеваю отвести волосы от лица, сгибаюсь пополам, и меня тут же выворачивает наизнанку. Завтра кто-то подумает, что тут проходил очередной перебравший школьник.

Я нахожу в кармане телефон и отсылаю Аманде сообщение: «Прости меня. Мне действительно стало плохо. В.». Завернув за дом, я тут же налетаю на Райана Кросса. Волосы у него мокрые и взъерошенные, он одет в спортивную майку и шорты. У него стройное тело настоящего пловца: широкие плечи, узкая талия, плоский живот, загорелые ноги с крохотными золотистыми волосками на икрах. Глаза у Райана темные, большие и красивые, только сейчас они почему-то все в красных прожилках. Ну и, как положено у всех крутых парней, улыбается он всегда криво. Если же он улыбается нормально, у него появляются ямочки на щеках. Он идеален во всем, и я запомнила его именно таким.

Я же далека от совершенства. У меня имеются свои секреты. Я неряшлива. И это касается не только моей комнаты, я неряшлива сама по себе. А нерях никто не любит. Всем нравится только улыбающаяся Вайолет. Интересно, как бы отреагировал Райан, если бы узнал, что это Финч уговорил меня не прыгать вниз, а вовсе не наоборот. И что бы на это сказали все остальные.

Райан подхватывает меня и поворачивает к себе лицом вместе с подушкой и сумочкой. Он пытается поцеловать меня, но я уклоняюсь.

Впервые он поцеловал меня, когда кругом лежал снег. Снег в апреле! Добро пожаловать на Средний Запад. Элеонора была одета в белое, а я в черное, мы представляли собой контраст, этакие сестрички – одна – олицетворение добра, другая – зла. Иногда нас это забавляло. Элай, старший брат Райана, организовывал вечеринку. Пока Элеонора ушла к Элаю наверх, я осталась внизу потанцевать. Там были еще Аманда, Сьюз, Шелби и Эшли, а Райан стоял у окна. Это он тогда сказал: «Снег пошел!»

Я прошла через всю комнату, пританцовывая, минуя толпу, и тогда он, взглянув на меня, коротко произнес:

– Идем.

Вот и все.

Он взял меня за руку, и мы выбежали на улицу. Хлопья с неба валили тяжелые, как капли дождя. Они были белые, большие, сверкающие. Мы старались поймать их на кончик языка, а потом почему-то язык Райана оказался у меня во рту. Тогда я закрыла глаза, а снежинки продолжали падать на мои щеки.

Из дома все так же доносились крики и какой-то посторонний шум, будто что-то взрывалось или разбивалось. В общем, как это всегда случается на вечеринке. Руки Райана незаметно очутились у меня под майкой. Я помню их тепло, и даже во время поцелуя я думала: «А ведь я целую Райана Кросса». Ничего подобного до переезда в Индиану не происходило. Я сама просунула руки ему под рубашку. Кожа у него была горячая и очень гладкая. Именно такая, как я и ожидала.

Снег не переставал идти, в доме опять что-то прогрохотало. Наконец, Райан отстранился от меня, я посмотрела на него, потом на свою размазанную помаду на его лице. Тогда я могла думать только об одном: «Это моя помада на губах Райана Кросса. Боже мой!»

Жаль, что я не смогла сфотографировать себя в тот момент, иначе я запомнила бы себя прежней. То мгновение было последним чудесным событием перед тем, как все пошло не так, и моя жизнь изменилась навсегда.

Сейчас Райан держит меня так высоко, что ноги не касаются земли.

– Ты движешься в неправильном направлении.

Он несет меня к дому.

– Я уже заходила туда. Мне нужно идти домой. Я неважно себя чувствую. Поставь меня на землю.

Я слегка ударяю его, и он осторожно ставит меня на землю, потому что Райан очень милый молодой человек и всегда делает то, что ему говорят.

– Что случилось?

– Мне плохо. Меня только что вырвало. – Теперь я похлопываю его по руке так, будто он собака. Потом отворачиваюсь от него и торопливо пересекаю лужайку, оттуда иду вдоль по улице и заворачиваю за дом. Я слышу, как он зовет меня, но не оборачиваюсь.

– Что-то ты рано вернулась. – Мама лежит на диване, с головой погрузившись в книгу. Папа уселся у нее в ногах с закрытыми глазами и наушниками. Он углубился в музыку.

– Могла бы и еще раньше. – Я останавливаюсь у ступенек, ведущих наверх. – Вы сами понимаете, что это была глупая затея. Но я все равно туда пошла, чтобы вы поняли – я изо всех сил стараюсь поступать так, как вы хотите. Но это были не девичьи посиделки с ночевкой, а сама настоящая буйная вечеринка. И там они творят все, что заблагорассудится, вплоть до оргий. – Все это я выговариваю родителям, будто они во всем виноваты.

Мама толкает папу, тот быстро сдергивает с головы наушники. Они садятся рядом друг с другом на диван.

– Может, хочешь о чем-нибудь поговорить? – интересуется мама. – Я понимаю, это было неприятно. Почему бы тебе не посидеть немного с нами?

Как и Райан, мои родители представляют собой само совершенство. Они храбрые, сильные и заботливые. И хотя я знаю, что они, как и все остальные, кричат, сердятся друг на друга и, может быть, швыряются разными предметами, когда в доме никого нет, но я этого не вижу. Мама с папой побуждают меня выходить из дома и вновь сесть за руль, вернуться на дорогу, так сказать. Они внимательно выслушивают меня, задают адекватные вопросы и беспокоятся. Мои родители, наверное, даже чересчур внимательны и заботливы. Им всегда надо знать, куда я направляюсь, чем занимаюсь, с кем встречаюсь и когда вернусь домой. «Когда доберешься, отправь сообщение. Когда будешь на пути к дому, тоже отправь сообщение», – постоянно напоминают они.

Я в принципе готова посидеть с ними, чтобы хоть немного утешить после того, что им пришлось пережить, и после того, что я чуть было не устроила вчера. Но я не могу.

– Я просто устала. Наверное, мне лучше лечь.

Половина одиннадцатого вечера. Я в своей спальне, в пижаме с малиновыми обезьянками и тапочках. Именно такая одежда у меня ассоциируется с уютным и надежным домом. На дверце шкафа висит календарь, и я зачеркиваю сегодняшний день черным маркером. Потом забираюсь на кровать, поудобнее устраиваясь среди подушек. На одеяле разбросано несколько книг. Так как я перестала писать, я теперь много читаю. Читаю слова других людей – не свои – мои давно закончились. Недавно я увлеклась произведениями сестер Бронте.

Я люблю тот мир, который представляет собой моя комната. Мне здесь комфортнее, чем снаружи, потому что только здесь я могу становиться тем, кем хочу. Я блистательная писательница. Я могу написать пятьдесят страниц за день, и слова у меня никогда не закончатся. Я студентка Нью-Йоркского университета и в будущем стану профессиональным прозаиком. Я создатель популярного интернет-журнала – не того самого, который мы вели вместе с Элеонорой, а совершенно нового. Я бесстрашна. Я свободна. И я в безопасности.

Я не могу решить, кто из сестер Бронте мне нравится больше. Не Шарлотта, наверное, потому что она похожа на мою учительницу в пятом классе. Эмили слишком стремительна и беспощадна, а Энн больше всего игнорируют. Я поддерживаю именно ее. Я читаю немного, а потом долгое время лежу на одеяле и смотрю в потолок. С самого апреля меня не покидает это странное чувство, как будто я жду чего-то. При этом я сама не имею ни малейшего понятия – чего именно я все-таки жду.

Через какое-то время я встаю. Чуть больше двух часов назад Теодор Финч у себя на стене в «Фейсбуке» разместил видеоролик, в котором он играет на гитаре и поет, как я догадываюсь, в своей комнате. Голос у него неплохой, но хрипловат, как будто он выкурил несколько сигарет подряд. Он согнулся почти пополам, черные волосы закрывают его глаза. Видимость не очень четкая, как будто он снимал себя на телефон. Это песня о парне, который прыгает с крыши школы.

Когда песня заканчивается, он говорит в объектив: «Вайолет Марки, если ты сейчас смотришь этот ролик, значит, ты все еще жива. Пожалуйста, подтверди». Я тут же выключаю видео, как будто он в этот момент может увидеть меня. Я хочу, чтобы вчерашний день и Теодор Финч вместе с колокольней исчезли. Насколько мне кажется, все это было плохим сном. Ужаснейшим. Самым страшным кошмаром в жизни.

Я отсылаю ему личное сообщение: «Пожалуйста, удали со своей стены или отредактируй то, что ты произносишь в самом конце, чтобы больше никто этого не видел и не слышал».

Он тут же отзывается: «Поздравляю! Получив от тебя сообщение, я прихожу к выводу, что ты жива! Раз с этим все ясно, я полагаю, нам нужно поговорить о произошедшем, тем более, что теперь мы стали партнерами в проекте. (Это видео кроме нас больше никто не увидит.)»

Я: «Со мной все в порядке. Мне бы хотелось оставить эту тему и вообще забыть о том, что произошло. (А как ты догадался?)»

Финч: «Я завел аккаунт только для того, чтобы пообщаться с тобой. А теперь, когда ты все увидела, видео самоуничтожится через пять секунд. Пять, четыре, три, два…»

Финч: «Обнови страницу».

Видео действительно исчезло.

Финч: «Если не хочешь разговаривать в «Фейсбуке», я могу подъехать к тебе».

Я: «Сейчас?»

Финч: «Через пять или даже десять минут. Мне сначала нужно одеться, если только ты не предпочитаешь видеть меня обнаженным. Еще потребуется время на дорогу».

Я: «Уже поздно».

Финч: «Зависит от того, что конкретно иметь в виду. Совсем не обязательно считать, что сейчас поздно. Я полагаю, что может быть и рано. Мы начинаем жить. Ночь только начинается. Сейчас начинается год. Если задуматься, то больше событий начинается, чем кончается. К тому же я предлагаю только поговорить. Я не собираюсь клеиться… Если, конечно, ты сама не захочешь, чтобы я клеился к тебе».

Я: «Нет, не надо».

Финч: ««Нет» означает, что ты не хочешь, чтобы я приезжал или чтобы я не клеился?»

Я: «И то и другое. Все, что ты говорил раньше».

Финч: «Хорошо. Можем поговорить и в школе. Может быть, даже на уроке географии записками. Или я отыщу тебя в обед. Ты же сидишь за столиком вместе с Амандой и Роумером, да?»

Боже мой! Как его остановить? Как мне от него отделаться?!

Я: «Если ты приедешь сегодня, ты можешь пообещать, что потом мы навсегда забудем эту тему?»

Финч: «Честное слово скаута».

Я: «Мы только поговорим. Больше ничего. И недолго».

Я написала это, но мне хочется тут же стереть эти слова. Аманда с компанией празднуют свою вечеринку буквально за углом. Любой из этой компании может случайно забрести сюда и увидеть его.

Я: «Ты еще здесь?»

Он не отвечает.

Я: «Финч!»

Финч

7-й день бодрствования

Я забираюсь в старенький «Сатурн» моей мамы, больше известный у нас в семье как Гаденыш, и держу путь к Вайолет Марки по проселочной дороге, которая идет параллельно Национальному шоссе, главной артерии нашего города. Я вдавливаю педаль газа до упора и ощущаю приятную дрожь внутри, глядя одним глазом на то, как стрелка спидометра резво ползет на отметку в сто километров, причем она сама начинает потихоньку вибрировать. «Сатурн» отлично себя ведет, как самая настоящая спортивная машина. Пятилетним мини-вэном его и не назовешь.

Двадцать третьего марта 1950 года итальянский поэт Чезаре Павезе писал: «Любовь – поистине великий манифест. Она вызывает желание быть, представлять собой нечто достойное, а если придет смерть, то погибнуть доблестно, как настоящий герой. Другими словами, оставить о себе светлую память». Меньше чем через полгода после этого он зашел в редакцию газеты и из фотоархива подобрал себе фотографию для некролога. Затем Павезе снял номер в гостинице, и уже несколько дней спустя горничная обнаружила его мертвым на кровати. Он был полностью одет, не хватало только обуви. Рядом на тумбочке лежали шестнадцать пустых упаковок снотворного и записка: «Я прощаю всех и сам прошу прощения у каждого. Договорились? И поменьше обо мне сплетничайте, пожалуйста».

Конечно, Чезаре Павезе никогда не ехал на большой скорости по проселочной дороге в Индиане, но я понимаю его желание быть и представлять собой нечто достойное. Правда, я не уверен, стоит ли снимать ботинки в незнакомой гостинице и глотать такое количество снотворного. А если он считает подобный способ доблестным и героическим, то у меня вызывает вообще большое сомнение, насколько правильно он понимал эти слова.

Я выжимаю из машины сто пятьдесят. Я успокоюсь, разогнавшись до ста шестидесяти. Не сто пятьдесят пять. И не сто пятьдесят семь, а именно сто шестьдесят. Сто шестьдесят или ничего.

Я наклоняюсь вперед, как будто я – ракета. Как будто я. Сам. И есть. Автомобиль. И я начинаю кричать, потому что отчетливо ощущаю каждое мгновение. Я чувствую прилив энергии, я чувствую все то, что происходит внутри меня и вокруг меня. Кровь пульсирует, сердце бьется в горле. Вот сейчас я могу погибнуть доблестно, героически, в огненном взрыве, среди обломков металла. Я продолжаю давить на газ, теперь я уже не в силах остановиться, потому что в эти минуты я быстрее любого существа на всей планете. Единственное, что сейчас имеет значение – это стремление двигаться вперед, ведь я лечу навстречу великому манифесту.

И в то самое мгновение, когда мое сердце готово взорваться, равно как и мотор, я убираю ногу с педали и плавно перелетаю через старый, покрытый бесконечными выбоинами, тротуар. Гаденыш несет меня по своей собственной воле на обочину. Мы взлетаем и с грохотом приземляемся, зависнув над кюветом. Я с трудом перевожу дыхание. Я поднимаю руки и вижу, что они ничуть не дрожат. Тогда я начинаю оглядываться вокруг, я смотрю на звездное небо, на поля, на темные спящие дома, и понимаю, что я все еще здесь. Поняли, вы, сукины дети? Я здесь. Я существую.

Вайолет живет через улицу от Сьюз Хейнс в большом белом доме с красной трубой в районе, расположенном в противоположной от нас части города. Я подкатываю на Гаденыше и вижу, что она сидит на крыльце, укутанная в огромное пальто, и выглядит совсем маленькой и одинокой. При виде меня она тут же вскакивает и мчится мне навстречу по тротуару, одновременно смотря по сторонам и куда-то вдаль, как будто ищет кого-то.

– Не нужно было так далеко ехать, – сообщает она мне шепотом, словно боится разбудить соседей.

– Ерунда. Вот если бы ты жила в Лос-Анджелесе или, скажем, в Цинциннати. Мне потребовалось всего пять минут, чтобы добраться сюда. Кстати, неплохой домик.

– Послушай, спасибо, конечно, что приехал, но я не хочу ни о чем разговаривать. – Она стянула волосы в хвост, но несколько непослушных прядей выбились, обрамляя лицо. Она быстро заправляет прядку за ухо. – Со мной все в порядке.

– Не пытайся даже обмануть профессионального обманщика. Я хорошо различаю крики о помощи, когда слышу нечто подобное, и могу сказать, что моя способность отговаривать от прыжков с колокольни – тому подтверждение, тебе не кажется? Кстати, твои родители дома?

– Да.

– Это плохо. Может, пройдемся? – И я делаю пару шагов по тротуару.

– Только не туда. – Она тянет меня за рукав, направляя в противоположную сторону.

– Мы кого-то боимся встретить?

– Нет. Там… просто вид лучше.

Я начинаю говорить как Эмбрион, насколько у меня это получается:

– И как давно у тебя появились первые мысли о самоубийстве?

– Боже мой! Говори потише. Но я и не думала… и не думала о…

– О самоубийстве. Можешь смело называть вещи своими именами.

– Как бы там ни было, я о нем не думала.

– В отличие от меня.

– Я совсем не то имела в виду.

– Ты забралась на колокольню и не знала, как вернуться и что вообще делать. Ты потеряла последнюю надежду. И вот тогда, как доблестный рыцарь, я спас тебе жизнь. Между прочим, без косметики ты выглядишь по-другому. Не плохо, но по-другому. Может быть, даже лучше. Так что же случилось с твоим сайтом? А ты всегда хотела стать писательницей? Расскажи мне немного о себе, Вайолет Марки.

Она отвечает, как робот:

– Да сказать особенно нечего. Наверное. Нечего сказать.

– Начнем с Калифорнии. Для тебя, наверное, тут все по-другому. Тебе здесь нравится?

– Что мне должно нравиться?

– Бартлетт.

– Нормальный город.

– А соседи?

– Тоже нормальные.

– Ну, это не слова человека, который только что был на грани смерти и теперь снова вернулся к жизни. Ты должна ощущать себя на вершине нашего затраханного мира. Я живу. И ты живешь. Мало того, сейчас ты здесь со мной. Я знаю, по крайней мере, одну девчонку, которая бы с радостью поменялась с тобой местами.

Она издает звук разочарования «Фр-р-р-р» (который, как ни странно, воодушевляет меня) и тут же добавляет:

– Что тебе нужно?

Я останавливаюсь возле фонаря. Очарование и мой бешеный темп исчезают одновременно.

– Мне нужно узнать, почему ты там оказалась. И еще я должен убедиться в том, что сейчас с тобой все в порядке.

– Если я тебе расскажу, ты уедешь домой?

– Да.

– И больше эту тему никогда не будешь поднимать?

– Все зависит от твоего ответа.

Она вздыхает и идет вперед. Некоторое время она молчит, поэтому я тоже не произношу ни слова, жду, что она начнет выговариваться. Единственным звуком сейчас остается чей-то включенный телевизор, да еще издалека доносятся звуки вечеринки.

Мы проходим пару кварталов, и тогда я сам завожу беседу:

– Все, что ты мне поведаешь, останется строго между нами. Может быть, ты еще не заметила, но про меня нельзя сказать, что я окружен друзьями. Даже будь так, все равно это не имело бы никакого значения. У этих болванов и без того хватает тем для сплетен.

Она набирает в грудь побольше воздуха:

– Когда я шла на колокольню, я ни о чем не думала. Больше походило на то, что мои ноги сами шагали куда-то, и я послушно следовала за ними туда, куда они меня вели. Раньше я ничего подобного не совершала. Хочу сказать, что там была не я. А потом я словно очнулась и увидела, что стою на том самом выступе. Я не понимала, что нужно делать, вот и начала паниковать.

– Ты о случившемся кому-нибудь рассказывала?

– Нет. – Она снова останавливается, и мне так хочется дотронуться до ее волос, которые развеваются вокруг ее лица. Она отводит их в сторону.

– Даже родителям?

– В первую очередь – только не родителям.

– Но ты до сих пор так и не рассказала мне, что же ты там делала.

Я, собственно, и не очень надеюсь на ее ответ, но она говорит:

– Это был день рождения моей сестры. Ей исполнилось бы девятнадцать.

– Вот черт… Прости, я не знал.

– Но это не причина. Причина в том, что все это не имеет никакого значения. Ни школа, ни то, что я была чирлидером. Никакие бойфренды и друзья не имеют значения, ни их вечеринки, ни мое желание учиться на писателя… – Она безнадежно отмахивается от всего мира. – Это всего лишь заполнение пустоты до тех пор, пока мы не умрем.

– Может быть. А может быть, и нет. Заполнение или нет, но я рад быть здесь. – Если я что-то и понял, так это то, что надо стараться жить на полную катушку и получать от нее все возможное. – Все-таки это имеет значение, потому что ты не прыгнула вниз.

– Могу я тебя кое о чем спросить? – Она уставилась себе под ноги.

– Конечно.

– Почему тебя называют Теодор Фрик?

Теперь я начинаю изучать землю, как будто это самое увлекательное занятие на всем белом свете. У меня уходит какое-то время на то, чтобы обдумать ответ и решить, что ей можно рассказать. «Честно говоря, Вайолет, я и сам не знаю, почему меня так называют». Ложь. Я знаю почему, но не понимаю этого. Я все время разный, но для меня быть разным – это вполне нормальное состояние. В конце концов, я решаю рассказать ей правду:

– В восьмом классе я был гораздо меньше, чем сейчас. Но это было еще до тебя, до того, как ты переехала жить сюда. – Я поднимаю на нее взгляд и жду, пока она мне не кивнет, потом продолжаю: – Уши у меня торчали в стороны. Кадык выступал. Локти было просто некуда девать, так они мешались. Но голос оставался писклявым. Только за лето перед старшими классами я вытянулся сразу чуть ли на полметра, как мне показалось.

– И это все?

– Да, и еще то, что я иногда говорю что-то или делаю, не подумав. А людям это не нравится.

Она молчит. Мы поворачиваем, и вдали я уже вижу ее дом. Я замедляю шаг, чтобы выиграть немного времени.

– Я знаю группу, которая играет в «Карьере». Можно пойти туда, согреться, послушать музыку и забыть обо всем. А еще я знаю одно местечко, откуда открывается отличный вид на город. – И я дарю ей одну из своих очаровательнейших улыбок.

– Я иду домой. Мне пора ложиться спать.

Меня всегда удивляло отношение людей ко сну. Я бы вообще никогда не спал, если бы имел такую возможность.

– Можно покататься.

– Как-нибудь потом.

Через минуту мы доходим до моей машины.

– А как ты вообще забралась туда? Когда я попробовал открыть дверь, она оказалась почему-то незапертой, хотя ее держат на замке.

– Может, я вскрыла замок. – Впервые за все время она улыбается.

Я присвистываю:

– Вайолет Марки, да в тебе таится больше, чем кажется на первый взгляд.

В одну секунду она оказывается на крыльце и скрывается в доме. Я жду, потом замечаю, что зажегся свет в одном из окон на втором этаже. Я вижу чей-то силуэт за занавеской. Это она. Я прислоняюсь к машине. Мне хочется посмотреть, кто первый сдастся. Я остаюсь на месте до тех пор, пока силуэт не отдаляется от окна и не гаснет свет в комнате.

Добравшись до дома, я ставлю Гаденыша в гараж и начинаю свою вечернюю пробежку. Зимой я бегаю, все остальное время года плаваю. Обычно я бегу по Национальному шоссе, мимо городской больницы и палаточного городка в направлении старого металлического моста, позабытого всеми на свете, кроме разве что меня самого. Я быстро пробегаю по его краю. Если мне удается при этом ни разу не упасть, значит, я жив и буду жить.

Бессмысленно. Глупо. Вот какие слова я привык слышать всю свою сознательную жизнь. Вот именно эти слова я пытаюсь обогнать и не пустить в себя. Иначе они заполнят всю мою сущность и останутся в ней навсегда. И тогда от меня останется только бесполезный глупый бесполезный глупый бесполезный глупый фрик. Вот почему нужно бежать как можно быстрее и заполнять себя другими словами. На этот раз все будет по-другому. На этот раз я буду бодрствовать.

Я пробегаю милю за милей, но я их не подсчитываю. Мимо один за другим мелькают дома. Мне жаль всех в этом городе, кто сейчас спит.

Домой я побегу другим путем, через мост. Но это уже другой мост – Стрит-бридж. Он соединяет центр города, его деловую часть с западным районом, поэтому по нему всегда движется транспорт. На западе как раз и расположена наша школа и колледж.

Тормозной след я замечаю сразу, даже несмотря на сгущающуюся темноту. Я иду по следам неведомого мне автомобиля. Черные, они извиваются и приводят меня к тому месту, где я вижу то, что осталось от каменной ограды. В стене зияет огромная дыра. Я бегу к концу моста и врезаюсь в траву. Отсюда начинается спуск к набережной высохшей реки, сплошь усеянной окурками и пустыми пивными бутылками.

Пиная мешающий мне мусор, камни и комья земли, я иду дальше. Замечаю что-то блестящее в темноте, потом еще и еще – в траве серебрятся осколки стекла и куски металла. А вот красный светящийся осколок габаритного огня. И еще разбитое вдребезги зеркало заднего вида. А вот и сам номер автомобиля, на нем несколько вмятин, причем сама табличка согнута практически пополам.

Внезапно все эти детали воссоздают картину. Я врос в землю, как камень, потому что тяжесть произошедшего поглотила меня целиком.

Я оставляю все на своих местах, кроме номерного знака. Его я забираю с собой. Мне кажется неправильным бросить его здесь. Это личная вещь, очень личная, и было бы нехорошо, если кто-то, кто не знает Вайолет и не знал ее сестру, забрал бы его себе в виде сувенира или для того, чтобы дополнить свою необычную коллекцию случайных находок. Всю дорогу домой я преодолеваю бегом. Мне тяжело и кажется, что я совершенно опустошен.

На этот раз все будет по-другому. На этот раз я буду бодрствовать.

Я бегу до тех пор, пока время для меня не останавливается. И рассудок тоже. Единственное, что я ощущаю сейчас – это холодный металл номерного знака в руке и биение сердца.

Вайолет

152 дня до окончания школы

Утро воскресенья, моя спальня

Заканчивается время регистрации домена сайта «Ее сестра». Я узнала об этом, потому что мне пришло письмо на электронную почту от хостинг-компании, которая за этим следит. Они предупреждают меня о том, что я должна или обновить сайт, или забыть о нем навсегда. Я открываю архивы, просматриваю материалы, над которыми мы работали до прошлого апреля. Тут все наши идеи. Одна датирована днем, накануне которого Элеонора погибла. Но когда я открываю первый файл, я обнаруживаю, что он пустой. Я начинаю открывать другие и понимаю, что вижу только отрывки каких-то мыслей, наброски будущих статей. Кроме того, их большая часть не имеет для меня никакого смысла. Без нее я теперь уже ничего не расшифрую.

Наши мысли по поводу того, каким должен быть журнал, расходились. Она была старше (и более деловитой), а это означало, что она всегда занимала главенствующее положение, и в результате всегда все получалось так, как того хотела именно она. Я могу попытаться сохранить наш сайт, исправить его, кое-что поменять и превратить в нечто новое. Может быть, в то самое место, где писатели могли бы обмениваться своими мыслями и представлять свое творчество. Тут говорили бы не только о модных оттенках лака для ногтей в текущем сезоне, о парнях и музыке, но и на другие темы. Например, делились бы опытом, как быстро поменять колесо или выучить французский. Или о том, что можно ожидать от нашего мира, если ты остался один.

Все это я записываю исключительно для себя. Потом захожу на сайт и читаю последние записи, сделанные в день вечеринки – два разных мнения о книге Джули Плам «Изгоняющий бесов из девушек». Даже не «Под стеклянным колпаком» и не «Над пропастью во ржи». Ничего важного или потрясающего. Ничего такого, о чем можно было бы, не сожалея, сказать: «Это последнее, что ты напишешь перед тем, как весь мир изменится».

Я удаляю все свои записи. И письмо от хостинг-компании тоже. После этого я очищаю корзину, чтобы письмо исчезло навсегда, как исчезла Элеонора.

Финч

8-й день бодрствования

Вечером в воскресенье мы с Кейт и Деккой едем к отцу в самый фешенебельный район города на еженедельный обязательный семейный ужин. Я надеваю все ту же самую простую синюю футболку, в которой неизменно являюсь к нему домой. Он думает, что это моя школьная форма, а я не собираюсь посвящать его в детали.

По пути в гости мы молча смотрим в окна. Мы даже радио не включаем.

– Развлекайтесь там, не скучайте, – напутствует нас мать перед отъездом, стараясь все время улыбаться и выглядеть довольной. Хотя при этом я уверен, что в ту минуту, когда машина завернет за угол, она бросится названивать своей подружке и обязательно откупорит бутылочку красного вина. Это будет мой первый визит к отцу после Дня благодарения. К тому же я впервые увижу его новый дом, где он живет с Розмари и ее сыном.

А обитают они в одном из только что выстроенных домиков в колониальном стиле, которые похожи один на другой, как близнецы, и заполняют всю улицу от начала до конца. Мы подъезжаем к нужному нам особняку, и Кейт шутит:

– Представляешь, как нелегко придется подвыпившему хозяину дома отыскать свое жилище?!

Мы втроем чинно вышагиваем по чистенькой белой дорожке, которая кажется еще белее рядом с ярко-зеленой лужайкой. У дома припаркованы два совершенно одинаковых внедорожника. Они надменно сверкают, словно соперничая друг с другом, как будто это что-то изменит в их жизни.

На звонок появляется Розмари. Ей лет тридцать, наверное, но выглядит она, как сорокалетняя замужняя женщина, у которой уже ничего в судьбе поменяться не может. Это крашеная блондинка с рыжеватым оттенком волос и озабоченным выражением лица. Розмари, если верить моей матери, прирожденная опекунша, что (опять же, по мнению моей матери) как раз и нужно моему отцу. Первый муж выделил ей состояние в размере двухсот тысяч долларов, что и явилось ее приданым плюс семилетний сын Джош Раймонд с щелями между зубами, который мог бы оказаться моим настоящим братом. А мог бы и не оказаться.

Отец врывается к нам с заднего двора, где он поджаривает на гриле сразу килограммов пятнадцать мяса. Несмотря на то, что сейчас январь, а не июль. На футболке у него надпись «Кэнакс» – сосунки». Двенадцать лет назад он был профессиональным хоккеистом, больше известный под прозвищем Крушитель, пока не сломал бедро о голову другого игрока. Он ничуть не изменился с того дня, когда я видел его последний раз – слишком уж красивый и в отличной форме. Как-то странно для мужчины в его возрасте. Такое впечатление, будто он ждет призыва в армию. Правда, в его темной шевелюре появились седые волосы – это уже что-то новенькое.

Он по очереди обнимает моих сестер, по-отечески хлопает меня по спине. В отличие от других хоккеистов, он каким-то образом сберег все свои зубы и теперь без конца их нам демонстрирует, постоянно улыбаясь, как будто мы поклонники его спортивных достижений. Он интересуется тем, как прошла у нас неделя, что нового в школе и узнали ли мы на уроках что-то такое, чего он до сих пор еще не знает. Это вызов, он словно бросает нам перчатку. Это его способ доказать, какой папочка умный и мудрый, но никого эта тема не воодушевляет, и мы признаемся, что ничего такого учителя нам сообщить не смогли.

Потом папа интересуется нашими дополнительными самостоятельными занятиями по специальной программе за ноябрь и декабрь, и до меня не сразу доходит, что сейчас он обращается непосредственно ко мне.

– Тут тоже все в порядке, – отвечает за меня Кейт. Молодец, сестренка!

Я говорю себе не забыть поблагодарить ее. Отец ничего не знает о моей отключке. И еще он остается в неведении насчет того, что после случая с разбитой гитарой я сообщил директору Уэртцу о том, будто мой папа погиб на охоте от случайного выстрела. Тому и в голову не пришло проверить эту информацию, и теперь в случае возникновения проблем он всегда звонит матери. Ну а это, естественно, означает, что всякий раз он разговаривает с Кейт, потому что маме невдомек проверять голосовые сообщения на телефоне.

Я убираю с гриля прилипший листочек.

– Мне предлагали остаться, но я отказался. Мне, конечно, нравится фигурное катание само по себе, и у меня это неплохо получается – наверное, я беру пример с тебя. Но я не уверен в том, что мне хочется стать профессиональным фигуристом.

Я получаю удовольствие от комментариев такого рода, полностью сознавая при этом, что самый страшный кошмар для моего отца – это сын гей.

Единственная реакция на мои слова со стороны отца – он открывает очередную бутылку пива и с яростью набрасывается на поджаривающееся мясо с огромными щипцами. Причем он так энергично и обеспокоенно хватается за мясо, словно волнуется за то, что оно вот-вот сорвется с решетки и сожрет всех присутствующих. Хоть бы действительно сожрало!

Когда настает время садиться за стол, мы устраиваемся в столовой, выдержанной в золотисто-белых тонах с ковром из натуральной шерсти, самым дорогим, который только можно купить. Это видимое улучшение в обстановке, если вспомнить паршивый берберский коврик, который принадлежал им раньше.

Джош Раймонд с трудом достает до стола, потому что мама у него миниатюрная, а бывший муж у нее низкорослый, в отличие от моего папаши-верзилы. Но мой сводный братик, хоть и малявка, устроен по-другому, нежели я в его возрасте. Он хорошо сложен, ни локти, ни уши в разные стороны у него не торчат. Все части тела пропорциональны. Это еще раз заставляет меня подумать о том, что он, наверное, все же не мой биологический брат и к моему отцу не имеет никакого отношения.

Сейчас Джош Раймонд колотит ногой по ножке стола и одновременно пялится на нас своими огромными, как у совенка, глазищами, не мигая.

– Как тебе тут живется, парень? Пока держишься? – интересуюсь я.

Он что-то скрипит в ответ. Мой отец Крушитель осторожно ощупывает свой подбородок с идеальной щетиной и негромко, но с большим запасом терпения в голосе произносит:

– Джош Раймонд, кажется, мы с тобой уже обсуждали тему, касающуюся избивания ножки стола.

Да, ни со мной, ни с моими сестрами так вежливо обходиться он не удосуживался.

Декка, которой наконец-то положили что-то на тарелку, приступает к еде, а Розмари идет дальше, обслуживая присутствующих одного за другим. Когда она доходит до меня, я заявляю:

– Мне ничего не надо. Если только у вас найдется вегетарианский бургер.

Она начинает удивленно моргать, а ее рука зависает в воздухе, не добравшись до моей тарелки. Не поворачивая головы, она переводит взгляд в направлении моего отца.

– Вегетарианский бургер? Меня вырастили на мясе и картошке, и вот я прекрасно дожил до своих тридцати пяти. – Между прочим, в октябре ему стукнуло сорок три. – Меня кормили родители, и не мое дело было ставить под сомнение, ту или не ту пищу они мне предлагали. – Он приподнимает низ футболки так, что становится виден его плоский рельефный живот, правда, уже без «кубиков», как прежде. Он осуждающе покачивает головой и улыбается мне. Это улыбка человека, у которого есть новая жена, новый сын, новый дом, два новых автомобиля и новая лужайка. И при этом ему приходится оставаться в обществе своих «старых» детей всего часок-другой.

– Я не ем мясо животных, пап. – Если быть честным, то это Финч восьмидесятых вегетарианец.

– И давно?

– С прошлой недели.

– Боже мой… – Папа откидывается на спинку стула и пристально смотрит на меня, а Декка в это время жадно кусает мясо, и по ее щекам течет кровавый сок, собирается у подбородка и начинает капать в тарелку.

– Перестань, пап, – подхватывает Кейт. – Если ему не хочется есть, пускай не ест, вот и все.

Я не успеваю остановить Финча восьмидесятых, и он хладнокровно выдает:

– Существуют различные способы умереть. Можно, например, спрыгнуть с крыши, а можно медленно отравлять себя плотью других существ каждый божий день.

– Тео, прости меня. Я же не знала, – вступает в беседу Розмари, бросая недовольный взгляд в сторону отца, который до сих пор не сводит с меня глаз. – Может быть, предложить тебе картофельный салат, или съешь гамбургер, а мясо из него оставь на тарелке. Или можно сделать сандвич с картофельным салатом, а? – Она так старается угодить мне, что я соглашаюсь на ее предложение, хотя в состав картофельного салата входит бекон.

– Он не будет это есть, – заявляет Кейт. – В картофельном салате есть бекон.

– Он может убрать его, черт побери, – ворчит отец, и в его произношении слышится канадский акцент. Он начинает сердиться, и мы замолкаем, потому что чем быстрее мы съедим ужин, тем быстрее уедем отсюда.

Очутившись дома, я тут же целую маму, поскольку ей сейчас требуется наше внимание, и ощущаю запах вина.

– Ну как, ребята, вам было весело? – спрашивает она, втайне надеясь, что сейчас мы будем просить ее разрешения больше никогда туда не ездить.

– Разумеется, нет, – бормочет себе под нос Декка и, тяжело ступая, поднимается к себе в комнату.

Мама вздыхает с некоторым облегчением и, пригубив еще вина, отправляется за дочкой. По воскресеньям она становится идеальной матерью.

Кейт открывает большой пакет чипсов и замечает:

– Как это глупо! – Я прекрасно понимаю, что она хочет сказать. Под словом «это» она имеет в виду наших родителей и воскресные дни и даже, возможно, всю нашу жизнь. – Я не понимаю, почему мы должны ездить туда и притворяться, словно обожаем друг друга, хотя при этом каждый из нас понимает, что делает. Все это сплошное притворство. – Она передает пакет мне.

– Потому что людям нравится, когда другие притворяются, Кейт. Они предпочитают хотя бы такое общение.

Резким движением она забрасывает волосы за плечи и морщит лоб так, чтобы стало ясно: она обдумывает что-то серьезное.

– Ты знаешь, я все-таки решила пойти осенью в колледж. – Раньше Кейт хотела подождать год, к такому заключению она пришла после развода родителей. «Кто-то ведь должен присматривать за мамой и заботиться о ней», – объясняла она тогда свое решение.

Неожиданно я ощущаю голод, и мы начинаем передавать пакет с чипсами туда-сюда. Отправив в рот очередную порцию, я говорю:

– А я думал, что тебе будет в удовольствие отдохнуть от учебы хотя бы годик.

Я очень люблю свою сестру и готов вместе с ней притворяться, что это и есть вторая причина для паузы в получении образования. И будто якобы ее измены школьному бойфренду тут ни при чем. Между прочим, тому самому, с которым она планировала строить свою дальнейшую жизнь.

Она пожимает плечами:

– Не знаю. Наверное, это не тот отдых, на который я рассчитывала. Я подумываю о том, чтобы отправиться в Денвер с Тайлером и посмотреть, может ли у нас там что-то получиться. Жить здесь и одновременно учиться, видимо, не получится.

Спорить с ней я не собираюсь, а потому спрашиваю:

– Ты помнишь Элеонору Марки?

– Конечно, мы учились в одном классе. А что такое?

– У нее есть сестра. Я встретил ее на колокольне, когда мы оба собирались сигануть вниз. Можно было бы вытянуть руки в стороны, переплести пальцы и прыгнуть вдвоем. Этакая падающая звезда из влюбленных. Мы могли бы стать легендой, и потом бы про нас сочиняли песни.

Кейт вновь пожимает плечами:

– Элеонора была нормальной девчонкой. Немного погруженной в себя. В общем, прикольной, хотя я ее близко и не знала. А вот сестру почему-то не могу вспомнить. – Она допивает вино из маминого стакана и хватает ключи от машины. – Потом поговорим.

Оказавшись у себя наверху, я ставлю на проигрыватель пластинку Джонни Кэша и начинаю рыться в ящиках стола в поисках сигареты, приказав при этом Финчу из 80-х заткнуться. В конце концов, я сам его придумал и точно так же могу отправить обратно в небытие. Но, прикурив сигарету, я вдруг очень ясно представляю себе, как мои легкие чернеют и становятся похожими по цвету на только что заасфальтированную дорогу, и мне вспоминаются собственные слова, обращенные к отцу: «Существуют различные способы умереть. Можно, например, спрыгнуть с крыши, а можно медленно отравлять себя плотью других существ каждый божий день».

Ни одно животное не пострадало при изготовлении этой сигареты, но мне, тем не менее, очень не нравятся ощущения, которые я сейчас испытываю. Мне кажется, что я загрязняю и отравляю себя. Я тушу сигарету, чтобы не успеть передумать, быстро ломаю все оставшиеся пополам. Потом разрезаю ножницами и эти половинки и подметаю мусор в комнате. После этого я включаю компьютер, захожу на свою страницу и начинаю писать.

Одиннадцатое января. По сведениям «Нью-Йорк таймс», почти двадцать процентов самоубийц пользуются ядом, однако среди врачей-самоубийц эта цифра увеличивается до пятидесяти семи процентов. Мои мысли по поводу данного метода: подходит только для трусов, если мое мнение имеет для кого-то значение. Лучше уж хоть что-то успеть почувствовать. Раз пошел такой разговор, поделюсь своими мыслями. Если бы кто-нибудь приставил пистолет мне к виску (ха-ха-ха – пардон за юмор висельника) и заставил бы принять яд, я бы отдал предпочтение цианистому калию. Яд в газообразном состоянии может вызвать мгновенную смерть, но при этом, как я понимаю, человек ничего не успевает почувствовать. Но вы подумайте вот о чем: после всего, что вы успели испытать в своей жизни, может быть, стоит выбрать что-то быстрое и внезапное?

Закончив, я направляюсь в ванную и залезаю в аптечку. Адвил, аспирин, какие-то снотворные таблетки, которые Кейт доставала по знакомству, а я у нее их увел и с тех пор хранил в мамином флакончике из-под какого-то совершенно невинного лекарства. Когда у нас с Эмбрионом зашел разговор о наркотиках, я не наврал ему. Я и наркота – понятия несовместимые. Я столько времени сражался с тем, чтобы научиться управлять собственным мозгом, так что никакие посторонние средства, действующие на мою голову, мне совершенно не нужны.

Правда, таблетка снотворного может понадобиться любому здравомыслящему человеку. Причем никто не может предугадать, когда именно придется прибегнуть к ее помощи. Я открываю пузырек, высыпаю голубоватые таблетки на ладонь и аккуратно пересчитываю их. Тридцать штук. Вернувшись за стол, я выстраиваю их в несколько рядов. Получается крохотная голубая армия.

Я захожу в «Фейсбук» и вижу, что на странице Вайолет какой-то школьник уже написал о том, какая она молодец и чуть ли не героиня, потому что спасла меня от неминуемой гибели. Ниже следуют 146 комментариев. Эта заметка уже набрала 289 лайков. Я задумываюсь над тем, какое же огромное количество людей все-таки радуется тому, что я остался жить, и захожу на свою страничку. Она пуста, и здесь можно узнать только о том, что я признан другом Вайолет.

Я кладу пальцы на клавиатуру и начинаю рассматривать ногти – крупные, аккуратно постриженные, округлой формы. Я провожу подушечками пальцев по клавишам, как будто играю на рояле. Потом печатаю текст: «Обязательный семейный прием пищи отвратителен, особенно если в нем участвует мясо, которое не воспринимается кем-то из участников встречи. Я чувствую, что мы не переживем очередных тяжелых времен. В особенности сейчас, когда больше и делать-то нечего». Цитата взята из предсмертной записки Вирджинии Вулф, которая предназначалась ее мужу, но мне показалось, что эта фраза будет уместна и в моем случае.

Я отправляю послание и жду возле компьютера. Я выстраиваю таблетки в ряды по три штуки, потом по десять, но на самом деле я просто надеюсь получить ответ от Вайолет. Затем я пытаюсь вернуть автомобильному номерному знаку его первоначальный вид. Пишу на листке бумаги: «очередные тяжелые времена» и добавляю их к своей коллекции на стене, где уже полно подобных записей. Сама стена тоже имеет несколько названий. Стена мыслей. Стена идей. Стена моего мозга или просто «Стена» – не путать со «Стеной» группы «Пинк флойд». Моя стена – это такое место, по которому я могу проследить за ходом своих мыслей, я могу вспомнить о тех, которые уже ушли. Сюда записывается все самое интересное, необычное или даже просто то, что приносит мне некое вдохновение.

Через час я проверяю свою страничку в «Фейсбуке». Вайолет написала: «Приведи в порядок все те обрывки, из которых состоит твой путь».

Я чувствую, как моя кожа начинает гореть. Она тоже цитирует Вирджинию Вулф. Частота пульса утроилась. Вот черт! Больше я из Вирджинии Вулф ничего и не помню. Я быстро залезаю в Интернет, чтобы в спешном порядке подыскать нужный ответ. Внезапно я сознаю, что нужно было бы больше обращать внимания на Вирджинию Вулф, писательницу, которая до сих пор как-то была мне не слишком нужна. Более того, теперь мне начинает казаться, что я вообще должен был посвятить все свои семнадцать лет на изучение творчества Вирджинии Вулф.

Я печатаю ответ: «Мой мозг для меня является самым непонятным механизмом – всегда жужжит, трещит, рычит, то взмывает ввысь, то пикирует и зарывается в ил. И для чего? К чему вся эта страсть?»

Он отправляется к Вайолет вместе с напоминанием о тех, кто заполняет пустоту, и о том, что все вокруг – не важно. Но вместе с тем это точно про меня – жужжание, треск и рык, вверх и вниз, а потом глубоко в ил, причем настолько глубоко, что мне становится трудно дышать. Фазы отключки и бодрствования, между которыми нет ничего.

Цитата хорошая и настолько удачная, что у меня мурашки по коже пробегают. Я смотрю, как поднялись волоски на руке, и когда снова бросаю взгляд на экран, то вижу, что Вайолет уже ответила: «Когда ты говоришь о таких понятиях, как звезды, наши земные дела, похоже, перестают иметь какое-либо значение».

Теперь я открыто жульничаю, выискивая в Интернете цитаты из Вирджинии Вулф. Интересно, а она подсматривает их или нет? Пишу: «Я хожу корнями в землю, но я теку».

Затем мне хочется поменять ее, и я готов удалить строчку, но тут снова приходит послание от Вайолет: «Вот это мне нравится. Откуда?»

Я отвечаю: «Из «Волн».

И снова – быстрее в Интернет. Нахожу нужный абзац и дописываю: «Я чувствую, тысячи способностей возникают во мне. Меня охватывает игривость, лукавство, потом поочередно одолевает медлительность и меланхолия. Я ухожу корнями в землю, но я теку. Вся золотая, я теку».

Здесь я заканчиваю, потому что мне не терпится узнать – успела ли она ответить.

На это у нее уходит целых три минуты. «Мне нравится вот что: «Это самый восхитительный миг моей жизни. Я трепещу. Я пульсирую. Я устремляюсь с течением, как растение, попавшее в реку. Оно просто плывет вместе с течением, сначала туда, потом сюда. Но корнями я ухожу в землю, чтобы он смог прийти ко мне. «Иди, – говорю я. – Иди».

Теперь не только мой пульс приходит в возбуждение. Я устраиваюсь поудобнее и думаю о том, насколько все это странно, необычно и одновременно сексуально.

Я пишу: «Ты заставляешь меня чувствовать себя так, будто это я весь в золоте и теку» – и тут же отправляю ей, не задумываясь. Я мог бы продолжать и дальше цитировать Вирджинию Вулф – поверьте, дальше идет еще более откровенный текст, – но я решаю, что вместо этого стоит процитировать самого себя.

Я жду ее ответ. Жду три минуты. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Потом захожу на ее сайт, тот самый, который она вела вместе с сестрой, и смотрю, каким числом датирована последняя запись – ничего не изменилось с того времени, как я заглядывал сюда в прошлый раз.

Я вникаю в смысл, я думаю. Ни золота, ни течения. Все остается на своих местах.

Затем появляется очередное послание: «Я приняла твои правила относительно походов и путешествий, но у меня есть условия. В плохую погоду мы не путешествуем. Мы передвигаемся пешком/бегом или на велосипедах. Никаких автомобилей. И мы не удаляемся на большие расстояния от Бартлетта».

Она перешла на деловые отношения. Я отвечаю: «Если мы передвигаемся только пешком (бегом) или на великах, проблем не возникнет. – Вспомнив про ее мертвый и пустой сайт, я добавляю: – Мы должны написать о своих путешествиях, чтобы у нас было что-то, кроме фотографий. В общем, писать, конечно, должна ты, а я буду только улыбаться и чувствовать себя причастным к этому делу».

Я продолжаю сидеть в Интернете еще час, хотя она давно вышла. Наверное, я ее напугал. Или она была чем-то раздражена. Вот почему я сочиняю песню за песней. В основном у меня получается сборник песен, которые изменят мир. Наверное, потому что они все очень хорошие, глубокие и просто удивительные. Но сегодня я говорю себе, что у меня нет ничего общего с Вайолет, не важно, насколько мне этого хочется. Я спрашиваю себя, действительно ли в нашей переписке промелькнула искра, или я все навоображал из-за перевозбуждения к девушке, которую я в общем-то совсем не знаю. Наверное, все это происходило лишь из-за того, что она оказалась первым человеком, который разговаривает со мной на одном языке. Ну, употребляя хотя бы несколько слов из него.

Я собираю все таблетки на ладонь. Я могу проглотить их прямо сейчас, лечь на кровать, закрыть глаза и отъехать. Но кто тогда будет проверять, забралась ли снова Вайолет Марки на колокольню или нет? Я кидаю таблетки в унитаз и смываю. Потом я возвращаюсь на сайт «Ее сестра» и изучаю все материалы из архивов, все до последнего, и не успокаиваюсь до тех пор, пока не прочитываю каждый пост.

Я долго не ложусь и засыпаю только около четырех утра. Мне снится, будто я совершенно голый стою на школьной колокольне на холоде и под дождем. Я смотрю вниз и вижу всех: собрались учителя и ученики и даже мой отец, поедающий не прожаренный гамбургер. Он поднимает его высоко вверх, будто собирается произнести за меня тост. Я слышу шум, поворачиваюсь и вижу Вайолет на противоположном конце выступа. Она тоже обнажена, только обута в черные сапожки. Такое зрелище приводит меня в оцепенение – передо мной самое прекрасное существо на свете, да еще эти глаза… Но прежде чем я успеваю прийти в себя, отлипнуть от стены и двинуться ей навстречу, она открывает рот, прыгает в воздух и начинает отчаянно кричать.

Разумеется, это звенит мой будильник, и я стучу по нему кулаком, потом швыряю его о стену, где он лежит и жалобно блеет, как заблудившаяся овца.

Вайолет

151 день до окончания школы

Утро понедельника. Первый урок

Все только и говорят о последней заметке в «Бартлетт дерт», нашей школьной газете, которая не только занимает целый сайт в сети, но, кажется, превзошла весь Интернет по размаху своих сплетен. «Старшеклассница героически спасает своего сумасшедшего одноклассника, не дав ему спрыгнуть с колокольни». Наши фамилии не упоминаются, зато есть моя фотография с кривой челкой и перепуганными глазами за стеклами очков Элеоноры. Я выгляжу, как на фото «до» в проекте по изменению внешности. Здесь же присутствует и фотография Теодора Финча.

Джордан Грипенвальдт, редактор нашей школьной газеты, тихо, с нотками отвращения читает статью своим подружкам Алекс и Присцилле. Время от времени они поглядывают в мою сторону и качают головами. Но это относится не ко мне, а к этому примеру неудачной подачи материала.

Это неплохие девчонки, они все хорошо понимают. Вот с кем мне надо было дружить, а не с Амандой. Еще год назад я бы уже обсуждала с ними все важные темы и поместила бы в Интернете написанный мной материал о школьных сплетнях и пересудах. Но вместо этого я забираю свою сумку и, сказавшись больной (якобы меня замучили колики), отпрашиваюсь у учителя. Потом я спокойно миную кабинет медсестры и решительно поднимаюсь на последний этаж. Здесь я мгновенно открываю замок двери, ведущей на колокольню. Но дохожу только до лестницы, присаживаюсь на ступеньки и в свете мобильника читаю сразу две главы подряд из «Грозового Перевала». Я разочаровалась в Энн Бронте и решила, что для меня теперь существует только непокорная Эмили, сердитая на весь свет.

«Если все прочее сгинет, а он останется – я еще не исчезну из бытия; если же все прочее останется, но не станет его, вселенная для меня обратится в нечто огромное и чужое, и я уже не буду больше ее частью»[2].

– Я уже не буду больше ее частью, – вслух произношу я, ни к кому конкретно не обращаясь. – Это ты точно подметила.

Финч

9-й день

К утру понедельника мне становится ясно, что Финча восьмидесятых придется забыть. Во-первых, его фото в «Бартлетт дерт» не самое удачное. Он выглядит слишком расслабленным и здоровым, подозреваю, потому что не курит и не ест мясо животных. Во-вторых, мне он не кажется подходящим парнем. Он из тех, кто отлично ладит с учителями и прекрасно выступает на поп-викторинах. Он, может быть, ловко справляется с маминым автомобилем, но вот что касается девчонок, тут у него одни проколы. Самое главное, что с Вайолет Марки у него вообще никогда ничего не получится.

Вместо третьего урока я отправляюсь в «Гудуилл», где меня уже поджидает Чарли. Магазин расположен возле железнодорожного вокзала, где раньше были пустыри да старые заброшенные и сожженные фабрики с исписанными граффити остатками стен. Но теперь эту зону облагородили и полностью изменили прежний облик, покрасив заново.

Чарли прихватил с собой Бренду как консультанта по моде, хотя предметы ее гардероба никогда не сочетаются. Она, конечно, клянется, что одевается так специально. Пока Чарли щебечет о чем-то с одной из продавщиц, Брен вместе со мной переходит от полки к полке и зевает от скуки. Потом без особого энтузиазма просматривает кожаные куртки.

– А что именно мы пытаемся тут отыскать?

– Мне надо поменять имидж. – Она снова зевает и даже не прикрывает рот рукой, так что мне становятся видны все пломбы в ее зубах.

– Поздно легла?

Она широко улыбается, растягивая ярко-розовые губы.

– Аманда Монк устраивала вечеринку в субботу. Я была с Гейбом Ромеро.

Ромеро известен не только тем, что он бойфренд Аманды, но еще и тем, что он самый известный ловелас в нашей школе. По каким-то непонятным причинам Брен вот уже второй год бегает за ним.

– А он об этом вспомнит?

Улыбка сползает с ее лица.

– Он, конечно, здорово нализался, но я оставила один вот такой у него в кармане. – Она поднимает руку, растопыривает пальцы и красноречиво шевелит ими. Я сразу замечаю, что на одном из них не хватает длинного голубого накладного ногтя. – И еще колечко для носа. Так, на всякий случай.

– Ты сегодня как-то по-другому выглядишь.

– Это остатки настроения. Ну-с… – Она, похоже, окончательно пробуждается, хлопает в ладоши и начинает хищно потирать руки, как безумный ученый, готовящийся к своим экспериментам. – Так что же мы все-таки ищем?

– Сам не знаю. Что-нибудь не очень помпезное, но все же немного сексуальное. Со стилем восьмидесятых покончено.

Она хмурится:

– Неужели тут замешана девчонка? Как ее зовут? Небось тощая как скелет?

– Вайолет Марки. Только она совсем не тощая, у нее имеются бедра.

– И еще очень сладкая попка. – К нам присоединяется Чарли.

– Не может быть. – Брен так отчаянно мотает головой, что со стороны может показаться, будто у нее начался приступ. – Неужели ты выбираешь прикид, чтобы угодить девчонке? Ты должен одеваться так, как нравится тебе. Если ты не понравишься ей таким, какой ты есть, значит, она тебе вообще не нужна. – Все это было бы замечательно, если бы я точно знал сам, какой я есть. Она тем временем продолжает: – Это та девчонка, у которой свой блог, та самая, которая нравится Джемме Стерлинг? Та самая, которая спасла от смерти своего «сумасшедшего одноклассника»? Ну так трахни ее вместе с ее тощей задницей. – Брен ненавидит всех девушек, которые носят одежду меньше сорок восьмого размера.

Она продолжает что-то тараторить насчет Вайолет, потом насчет Джеммы Стерлинг, затем плавно переходит на «Бартлетт дерт». Я упрямо молчу. Мне почему-то не хочется, чтобы Брен или Чарли обсуждали Вайолет. Она нужна мне самому. Это как в то Рождество, когда мне было восемь. Тогда праздники казались волшебными. Мне подарили первую гитару. И я назвал ее «Проход запрещен», чтобы дать понять – трогать ее позволено только мне.

Наконец, мне становится понятно, что выбора не остается, и я должен как-то прервать Брен:

– Она попала в жуткую катастрофу в прошлом году в апреле вместе со своей сестрой. Помнишь, когда машина сорвалась с моста?

– Боже мой! Так это была она?

– И ее старшая сестра.

– Вот черт! – Брен ощупывает свой подбородок и стучит по нему пальцем. – Послушай, может быть, тебе стоит подстраховаться? – Голос у нее становится более мягким. – Вспомни Райана Кросса. Как он одевается? Надо было пойти в «Олд нэви» или «Американ игл», а еще лучше – точно! – «Аберкромби» в Дейтоне.

– Но я уже пробовал восьмидесятые.

– А современный стиль еще нет.

– Она на него не клюнет, – уверенно произносит Чарли, обращаясь к Бренде. – И не важно, во что он оденется. Только без обид, старик.

– А я и не думал обижаться. И пошел этот Райан Кросс на… – Я впервые в жизни громко и отчетливо произношу то слово, куда именно посылаю Кросса. Внутри у меня рождается чувство свободы, и мне хочется начать бегать по магазину. – Пошел он на…. – Я тут же прихожу к выводу, что новый Финч будет ругаться, как хочет и когда хочет. Это такой Финч, который может встать на крышу высокого здания и думать о том, чтобы спрыгнуть с него только потому, что его ничто не пугает. Он самый настоящий раздолбай.

– В таком случае – вот. – Чарли срывает с вешалки куртку и поднимает ее над головой. Она тоже выглядит по-раздолбайски. Кожаная, потертая. Такое впечатление, что ее мог носить Кит Ричардс в молодости.

Похоже, это самая крутая куртка из тех, что я видел в своей жизни. Я надеваю ее, и Брен вздыхает, потом уходит куда-то и неспешно возвращается, неся в руке пару огромных черных сапог в стиле «Битлз».

– Самый большой размер, который только бывает, но, наверное, к пятнице они уже станут тебе маловаты.

К обеду я стараюсь вжиться в образ Финча-раздолбая. Главное, что он, похоже, нравится девчонкам. В школьном коридоре меня встречает какая-то малявка и вежливо спрашивает, не может ли она мне чем-то помочь. Наверное, она только что переехала сюда и в нашей школе – новенькая, потому что и понятия не имеет, кто я такой. Она интересуется, не из Лондона ли я, я приветствую ее, соглашаюсь с ее предположением и тут же выдаю с настоящим (как мне кажется) лондонским акцентом «сосиски и пюре». Девчонка хихикает, поправляет прическу и провожает в столовую.

Так как в нашей школе учится около трех тысяч ребят, для того, чтобы в столовой никто не толкался, нас поделили на три смены. Поэтому Бренда решила прогулять урок, чтобы поесть вместе со мной и Чарли. Я приветствую их новыми словечками, которыми, как мне кажется, обмениваются между собой лондонские подростки. Сюда входят грубые ругательства и прочая фигня. Брен удивленно моргает, переводя взгляд с меня на Чарли и обратно. Потом она обращается к Чарли:

– Скажи хоть ты ему, что на британца он никак не катит.

Но мой верный друг упрямо молчит и лишь неопределенно пожимает плечами.

Остальную часть обеда я рассказываю им о своих любимых местах в родном городе, то есть, другими словами, я просто перечисляю магазины, где продают пластинки, которые я постоянно посещаю и где просаживаю час за часом. Потом я перехожу к описанию своей ирландской подружки Фионы, настоящей стервы, но при этом очень сексуальной, не забываю поведать им и о своих лучших друзьях – Тэму и Нэтцу. К концу обеда получается, что я успел во всех деталях создать новую вселенную. Я даже вижу ее. Перед моим мысленным взором возникает комната, которую мы снимаем пополам с Фионой. На стене плакаты «Секс пистолс» и «Джой дивижн», я покуриваю косяки, а дым выдыхаю в открытое окошко. По вечерам я играю в нескольких барах, а иногда записываю новую песню на студии «Эбби-роуд», где рождаются все мои диски. Когда звенит звонок на урок и Чарли опускает меня на землю фразой «Пошли, ушлепок», я уже начинаю тосковать по Лондону – по своему вымышленному Лондону.

Конечно, сэр, я уже иду.

Двигаясь по школьному коридору, я понимаю, что сам не могу заранее сказать, на что способен этот британец Финч. Он может захватить школу, город, да весь мир, в конце концов. Это будет мир сострадания и сочувствия, где сосед полюбит соседа, а ученик ученика. Ну, или, по крайней мере, ученики начнут относиться друг к другу с чувством уважения. Там не будет ни осуждений, ни жестокости. Никаких обидных прозвищ. Их больше попросту не будет. Никогда.

К тому времени как я добрался до кабинета географии, я и сам почти поверил в то, что такой мир уже существует, поэтому постарался как можно глубже проникнуться выбранным мною образом. Пока не замечаю Райана Кросса, всего такого в золоте, плавно текущего. Он положил руку на спинку стула Вайолет, как будто он здесь бесспорный хозяин и властелин. Он улыбается ей и что-то говорит, и она улыбается в ответ. При этом рот ее закрыт, серо-зеленые глаза очень серьезны, и это хорошо заметно сквозь стекла очков. Я становлюсь прежним Теодором Финчем, рожденным в Индиане, обутым в поношенные сапоги. Такие парни, как Райан Кросс, сразу напоминают тебе, кто ты такой есть на самом деле, причем даже тогда, когда ты совершенно не нуждаешься в подобных напоминаниях.

Я пытаюсь перехватить взгляд Вайолет, но она поглощена разговором с Кроссом, часто кивает ему и все так же внимательно слушает. Здесь же неподалеку устроились и Роумер, и Аманда Монк. Она пристально смотрит на меня, потом небрежно бросает:

– Ну и на кого мы так пялимся?

Эта парочка полностью загораживает мне Вайолет, и я вынужден просто смотреть на то место, где она только что находилась.

Звенит звонок, вместе с ним в кабинет входит, сопя и посвистывая, мистер Блэк. Он сразу же интересуется тем, не возникли ли у нас какие-либо вопросы относительно предстоящего проекта. Вверх поднимается море рук, и он, вызывая учеников одного за другим, разбирается в появившихся проблемах.

– Выбирайтесь из дома… и просто знакомьтесь со своим штатом. Отправляйтесь в музеи… в парки… в исторические места. Приобщайтесь… к культуре… и когда вы покинете свой штат… вы можете забрать кое-что с собой.

– Только кое-что? – осведомляюсь я, стараясь изобразить английский акцент.

Вайолет смеется. Но она смеется в полном одиночестве. Потом резко замолкает и поворачивается к стене.

Звенит звонок. Я прохожу мимо Райана Кросса и Аманды Монк и приближаюсь к Вайолет настолько, что начинаю ощущать аромат ее цветочного шампуня. Беда с этим Финчем-раздолбаем состоит еще и в том, что он ни чуточки не боится таких парней, как Райан Кросс.

– Тебе помочь? – пищит Аманда, имитируя голос первоклашки.

Я обращаюсь к Вайолет, оставив на время британский акцент:

– Пора начинать путешествия.

– Куда? – В ее глазах скользит холодок и настороженность. Она будто боится, что я утащу ее в далекие края прямо сейчас, не выжидая больше ни минуты.

– Ты была на горе Хузир?

– Нет.

– Это самое высокое место в штате.

– Я слышала об этом.

– Мне кажется, что тебе там может понравиться. Только если ты не боишься высоты. – Я задираю подбородок вверх.

Взгляд ее стекленеет, но очень скоро она снова приходит в себя, уголки губ приподнимаются, и вот уже на ее лице возникает идеальная, хотя и поддельная, улыбка.

– Нет, с этим порядок.

– Она ведь спасла тебя, и ты не стал прыгать с колокольни, верно? – спрашивает Аманда. Она машет мне телефоном, и мне удается разглядеть даже заголовок переснятой статьи из «Бартлетт дерт».

– Может быть, тебе стоит все же вернуться туда и попробовать еще разок? – бормочет Роумер.

– И пропустить такую шикарную возможность получше узнать Индиану? Нет, спасибо. – Они впиваются в меня глазами, а я смотрю только на Вайолет. – Пошли.

– Прямо сейчас?

– Лучшего момента и не найти. Уж кому, как не тебе, не знать, что нам могут гарантировать только настоящее, и не более того.

– Послушай, недоумок, а почему ты не спрашиваешь разрешения у ее бойфренда?

– Потому что Райан меня совершенно не интересует. Меня интересует только Вайолет. – Я поворачиваюсь к Райану. – Это не свидание, старик. Это проект.

– Он не мой бойфренд, – тут же говорит Вайолет, и Райан в этот момент выглядит таким обиженным, что мне почти жаль его. Просто к таким людям, как он, жалость испытывать невозможно. – Но я не могу пропустить урок.

– Почему бы и нет?

– Потому что я не нарушаю правил.

Ее тон мне понятен. «Не то, что ты», – это она имела в виду. Но я успокаиваю себя тем, что она скорее всего сказала это для окружающей нас толпы.

– Хорошо, тогда я буду ждать тебя после уроков на парковке. – Выходя из класса, я добавляю: – Приходи. Обязательно приходи.

Она прячет улыбку. Или со мной сыграло шутку воображение.

– Фрик, – чуть слышно бормочет себе под нос Аманда. В тот же миг я случайно ударяюсь локтем о дверной косяк. Чтобы мне повезло, я ударяюсь о него другим локтем тоже.

Вайолет

151 день до окончания школы

Половина четвертого, школьная парковка

Я стою на солнышке и закрываюсь ладонью от его ярких лучей. Сначала я его не увидела. Может быть, он меня не дождался и уехал один. Или я вышла не туда. Городок у нас маленький, зато школа огромная. Тут учится около трех тысяч детей, потому что средняя школа одна и нет другой на много миль вокруг. Поэтому он может быть где угодно.

Я держу рукой руль своего велика, довольно старенького, оранжевого цвета, который достался мне после Элеоноры. Она назвала его Лерой, потому что ей нравилось докладывать родителям: «Я каталась на Лерое», или: «Я немного поезжу на Лерое, ладно?»

Мимо проходит Бренда Шенк-Кравиц, грозовая туча ярко-розового цвета. За ней неторопливо шествует Чарли Донахью.

– Он вон там, – кивком указывает Бренда, после чего предостерегающе тычет в меня своим пальцем с длинным голубым накладным ногтем и добавляет: – Если ты разобьешь ему сердце, я тебя с твоей тощей задницей допинаю до Кентукки. Я серьезно говорю. Меньше всего ему сейчас надо, чтобы ты над ним посмеялась. Надеюсь, тебе все понятно?

– Понятно.

– Да, вот еще что. Мне очень жаль, что у вас случилось. Ну, с твоей сестрой.

Я смотрю туда, куда указала Бренда. Да, он там. Теодор Финч прислонился к мини-вэну, руки в карманах, как будто ему вообще некуда торопиться, и он будет меня ждать тут до скончания века. Мне вспоминаются строчки из «Волн» Вирджинии Вулф: «Бледный, темноволосый, он идет ко мне, меланхоличный романтик. А я игривая и плавная, и еще капризная, потому что он меланхоличный, и еще он романтик. Он уже здесь…»

Я подкатываю велик поближе к нему. Его темные волосы спутались, на голове полный беспорядок, как будто он только что с пляжа – вот только в Бартлетте пляжей нет. Его шевелюра отливает в солнечных лучах черно-синим. А кожа у него просто белоснежная, настолько, что проглядывают голубые вены на руках.

Он открывает для меня дверцу машины со словами:

– Только после вас.

– Я же говорила тебе, что никаких автомобилей не будет.

– А я забыл про велосипед, придется отправиться за ним ко мне домой.

– В таком случае я поеду за тобой следом.

Он едет медленнее, чем нужно, но через десять минут мы уже оказываемся возле его дома. Это двухэтажное кирпичное здание, выстроенное в колониальном стиле, под окнами которого высажены кустарники. Ставни в доме черные, а входная дверь выкрашена в красный цвет. Такой же красный почтовый ящик с надписью «Финч» висит неподалеку. Я жду у ворот, пока он в гараже ищет свой велосипед. Наконец, он победно демонстрирует его, подняв высоко над головой, и я не могу не восхититься красотой и силой его мускулатуры.

– Можешь свою сумку оставить у меня в комнате, – заявляет он, одновременно вытирая пыль с седла рукавом рубашки.

– Но у меня тут важные вещи… – Я захватила книгу по истории Индианы, которую разыскала в библиотеке после уроков, а еще разные пластиковые стаканчики – это подарок одной из наших буфетчиц. Их я прихватила для сбора наших будущих сувениров, если такие отыщутся в путешествии.

– Проходи, все продумано. – Он отпирает дверь и держит ее открытой, пока я не прохожу в дом. Внутри как будто самое обыкновенное жилье, во всяком случае, я ожидала чего-то другого от того места, где обитает Теодор Финч. Я послушно следую за ним наверх. На стенах развешаны фотографии в рамках, в основном школьные. И на всех изображен Финч. Вот Финч еще в детском саду. Причем каждый год он выглядит по-разному, и причина не только в том, что он взрослеет годами. Он взрослеет духовно, развивается как личность. Вот на этом снимке Финч-клоун для всего класса. Здесь – Финч стеснительный, ему все время неловко за себя. А здесь дерзкий Финч. А вот и Финч-качок. В конце коридора я вижу дверь, которую он небрежно открывает ударом ноги.

Стены в его комнате темно-красные, все остальное – черное… письменный стол, стул, книжный шкаф, покрывало на кровати, гитары. Одна стена целиком покрыта фотографиями, записками, салфетками и обрывками бумаги. Другую стену украшают концертные плакаты и большая черно-белая фотография самого Финча с гитарой, выступающего на сцене.

Я подхожу к стене с записками и спрашиваю:

– Что это?

– Задумки, – поясняет он. – Песни, мысли. Видения. – Он кидает мою сумку на свою кровать и начинает что-то искать в ящике стола.

Большинство записей напоминает обрывки каких-то высказываний, тут есть и отдельные слова, и словосочетания. По отдельности они ничего не означают. Например: «ночные цветы». «Я делаю это так, как будто все реально». «Давай упадем». «Это чисто мое решение». «Обелиск». «А сегодня для этого хороший день?»

«Для чего должен быть хороший день?» – так и хочется узнать мне, но вместо этого я почему-то спрашиваю:

– Обелиск?

– Это мое любимое слово.

– Правда?

– По крайней мере, одно из них. Ты только посмотри на него. – Я смотрю, а он продолжает: – Он стоит прямой, вертикально взмывая ввысь. Какое мощное, могучее слово! Оно уникальное, оригинальное. В нем есть и некая уловка, потому что оно звучит вовсе не так, как, может показаться, оно должно было бы при этом выглядеть. Это слово удивляет и заставляет подумать: «Ах, вот оно как получается! Что ж, хорошо, пусть так». Оно требует уважения, но само по себе неброское. Не такое, как, например, монумент или башня. – Он трясет головой. – Это наглецы с претензиями…

Я ничего ему не говорю, потому что всегда любила слова. И не только любила, но и умела управлять ими, располагая в нужном порядке. Наверное, поэтому я готова защищать их все, особенно хорошие. Однако теперь все они, и хорошие и не очень, только сердят и раздражают меня.

– А ты раньше слышала фразу про баранов, к которым надо возвращаться?

– Нет, только когда мистер Блэк произнес ее.

Он наклоняется над столом, отрывает от листа половинку и что-то записывает на бумаге, после чего прикрепляет листок к стене.

Мы выходим на улицу, я сразу же забираюсь на Лероя, одной ногой стоя на земле. Теодор Финч надевает на спину рюкзак. При этом рубашка у него немного задирается наверх, живот оголяется, и я вижу жуткий красный шрам, идущий через все туловище.

Я сдвигаю очки Элеоноры на лоб.

– Откуда у тебя такой шрам?

– Сам нарисовал. По своему опыту знаю, что шрамы девчонкам нравятся больше, чем татуировки. – Он вскакивает на свой велик, но, сидя на седле, ноги держит на земле, причем обе. – А ты после катастрофы вообще в автомобиль садилась?

– Нет.

– Это был бы своеобразный рекорд. С тех пор прошло – сколько? Восемь месяцев или уже девять? И как же ты теперь добираешься до школы?

– На велосипеде или пешком. Да мы не очень далеко живем.

– А если идет дождь или снег?

– Все равно или на велосипеде, или пешком.

– Значит, тебе страшно водить машину, но при этом ты не побоялась забраться на колокольню?

– Я поеду домой.

Он смеется и держит мой велик, чтобы я не смогла сдвинуться с места.

– Больше я эту тему поднимать не буду.

– Я тебе не верю.

– Послушай, ты уже здесь, мы подписались на этот проект. И вот что я думаю: чем быстрее мы доберемся до горы Хузир, тем быстрее ты решишь все свои проблемы.

Мы едем мимо одного кукурузного поля за другим. Гора Хузир расположена в одиннадцати километрах от города, поэтому путь нам предстоит не очень долгий. Сегодня день выдался довольно холодный, но ясный, в общем, погода отличная для путешествия на свежем воздухе. Я закрываю глаза и обращаю лицо к небу. Это от прежней Вайолет, той самой, которая была раньше. Нормальной девочки-подростка. Может быть, даже ничем и не примечательной.

Финч едет рядом со мной.

– А знаешь, почему мне нравится езда? Я обожаю ощущать движение вперед, некий импульс и осознание собственной силы. Будто ты можешь отправиться куда угодно, в любую точку планеты.

Я открываю глаза и начинаю хмуриться.

– Но мы сейчас не на машине.

– Ты это мне рассказываешь? – Он начинает выписывать на дороге восьмерки, потом объезжается вокруг меня несколько раз и снова пристраивается рядом. – Я удивлен тем, что на тебе нет шлема и ты не носишь доспехи наподобие рыцарских для большей безопасности. А вдруг начнется апокалипсис, и все, кроме тебя, превратятся в зомби, и единственным способом спастись была бы необходимость убраться подальше из этого города? При этом ни самолеты не летают, ни поезда не ходят. Метро тоже, сама понимаешь, не работает. Вообще весь общественный транспорт не функционирует. На велосипеде очень опасно, ты открыта и уязвима. Тогда что?

– Откуда мне известно, что за пределами города безопасно?

– Апокалипсис настиг только Бартлетт.

– Это точная информация?

– Проверенная. Правительство подтвердило.

Я не отвечаю.

Он выписывает вокруг меня очередную восьмерку.

– Куда бы ты отправилась, если бы можно было выбрать любое место?

– Апокалипсис распространяется в другие города?

– Нет.

«Наверное, в Нью-Йорк», – думаю я, но говорю совсем другое:

– Назад в Калифорнию. – При этом я имею в виду ту Калифорнию, какой она была четыре года назад, до того, как мы переехали сюда и когда я ходила в девятый класс.

– Но ты там уже была. Неужели тебе не хочется посетить такие места, где ты никогда не бывала? – Теперь он едет, управляя только ногами, ладони засунуты под мышки.

– Там тепло и нет снега. – Я ненавижу снег и буду всегда его ненавидеть. И тут я словно слышу голоса и миссис Кресни, и родителей – будто они просят меня попробовать, сделать еще одну попытку. Тогда я говорю: – Я могу поехать учиться в Аргентину или Сингапур. Я буду пробовать поступить куда-нибудь подальше, чтобы расстояние составляло не меньше двух тысяч километров. – Мысленно я добавляю: «И чтобы снега там за год выпадало, самое большее, на пару сантиметров, вот почему Нью-Йорк мне не подходит». – Впрочем, я могу остаться и тут. Я еще не решила.

– А тебе не хочется узнать, куда бы отправился я, если бы у меня была возможность выбора?

В общем-то не очень, если честно.

– Ну и куда бы ты отправился, будь у тебя такой выбор? – спрашиваю я, и это звучит более ядовито, чем я хотела.

Он наклоняется над рулем своего велика и, заглядывая мне в глаза, произносит:

– Я бы поехал на гору Хузир с красивой девушкой.

Мы проезжаем небольшую рощицу, оставляя ее в стороне. По другую сторону дороги открываются обширные фермерские угодья, чуть припорошенные снегом.

– Мне кажется, теперь нам надо вон туда, вниз, – говорит Финч.

Мы пересекаем дорогу и сворачиваем на короткую, всего в несколько метров, тропинку. У меня уже начинают болеть ноги от долгой езды. И как ни странно, я запыхалась.

В поле резвятся дети, качаясь на старом заборе взад-вперед. Завидев нас, они замирают.

– Вам надо проехать еще немного вперед, – говорит нам мальчишка. – Сюда люди со всего мира приезжают, чтобы увидеть это. Вы у нас тут не первые.

– Там раньше был бумажный указатель, – добавляет одна из девочек. Голос у нее звучит устало, словно ей уже надоело рассказывать туристам о местных достопримечательностях.

Финч включает австралийский акцент и произносит:

– Мы из города Перт, и проделали такой путь только для того, чтобы полюбоваться самой высокой точкой в Индиане. Ничего, если мы все же взберемся на эту вершину?

Они не спрашивают нас, где же находится этот Перт, а лишь неопределенно пожимают плечами.

Мы сворачиваем в рощицу бурых зимних деревьев, отводя ветви от лица. Очень скоро мы оказываемся на тропинке и продолжаем путь, все так же пешком, но уже не рядом, а друг за другом. Финч впереди, и я теперь больше обращаю внимание не на дорогу и не пейзажи вокруг, а на то, как блестят его волосы, какая у него легкая походка, как плавно он передвигается.

И вдруг перед нами предстает туристическая площадка для пикника. Под раскидистым деревом стоит уютная скамеечка, рядом с ней такой же круглый деревянный столик. Справа виден указатель – «Наивысшая точка Индианы, гора Хузир, высота 383 метра над уровнем моря».

Рядом отметка – деревянный колышек, торчащий из земли среди груды камней.

– И это все? – не выдерживаю я.

Некая высокая точка. Но она восхищения не вызывает. Впрочем, а я сама что ожидала тут увидеть?

Он берет меня за руку и привлекает к себе, так что теперь мы вместе стоим на камнях, стараясь удержать равновесие на крошечной горке, маленьком холмике, сложенном из гальки.

В этот момент я касаюсь его кожи, и вот теперь испытываю самое настоящее потрясение.

Я пытаюсь убедить себя в том, что это логичная реакция организма на физический контакт с лицом, к которому ты не успела привыкнуть. Но так же неожиданно этот электрический ток распространяется по всей руке, а Финч в это время трет мою ладонь большим пальцем руки, отчего ток начинает поступать во все остальные части тела. Ой!

– И что мы по этому поводу думаем? – интересуется он, не забывая про свой австралийский акцент. Ладонь у него твердая и теплая и, несмотря на ее огромный размер, идеально подходит к моей ладони.

– Если учесть, что мы приехали из Перта? – Я пытаюсь избавиться от электрических разрядов, но у меня это плохо получается. Я стараюсь этого не показывать, иначе он никогда не отпустит мою руку.

– А если мы вообще из Москвы? – У него получается и отличный русский акцент.

– Мы рассердились не на шутку.

Потом он добавляет уже без акцента:

– Не настолько, насколько сердятся люди, приезжающие в Сэнд-Хилл, вторую по высоте точку в Индиане. Она всего-то триста двадцать пять метров над уровнем моря, и там нет такого замечательного столика со скамейкой, где можно было устроить пикник по поводу восхождения.

– Но если там только второе место, то и праздновать нечего.

– Точно подмечено. Я вообще считаю, что там нечего смотреть. Особенно после того, как ты успел побывать на горе Хузир. – Он улыбается мне, и впервые я замечаю, что у него ярко-ярко голубые глаза, как чистое небо. – По крайней мере, я чувствую себя именно так, когда стою рядом с тобой. – Он закрывает свои голубые глаза и втягивает воздух. Открывая их снова, он произносит: – Более того, стоя рядом с тобой, я чувствую себя настоящим Эверестом.

Я выдергиваю руку, но даже и после этого продолжаю чувствовать эти дурацкие электрические разряды.

– Кажется, теперь мы должны собирать какие-то памятные предметы? Или описывать все то, что увидели своими глазами? Или заснять все это на видео? Как нам документально оформить свое путешествие?

– Пока ничего не надо делать. Когда мы путешествуем, нам надо только присутствовать в данном месте, а не рассматривать его в лупу.

Вдвоем мы исследуем скамейку и стол, предназначенные для туристов, потом смотрим вниз и вдаль на плоские долины, белые от снега. Еще год назад я бы стояла тут и мысленно описывала это место. «Тут есть еще и специальный знак, а это уже неплохо, иначе вы никогда и не догадаетесь, что перед вашими глазами не что иное, как наивысшая точка штата Индиана…» – рассуждаю я. Для этих детей я бы придумала отдельную легенду. Она наверняка получилась бы эпической и восхитительной. Но пока это просто местные детишки, скучающие и раскачивающие старый забор.

– Я думаю, что это самое отвратительное место из всех, что мне только приходилось видеть, – говорю я. – Не конкретно вот это, а весь штат в целом. – Я вновь слышу голоса родителей, которые напоминают мне об отказе от негативных мыслей. Это забавно, потому что я всегда была счастливой и жизнерадостной. Вот Элеоноре точно не хватало позитива, она частенько пребывала в мрачном расположении духа.

– Я тоже раньше так думал. Но потом осознал – поверь! – что некоторым людям этот штат кажется красивейшим местом. Наверное, это потому, что они живут здесь, и для них все эти места просто не могут показаться отвратительными. – Он улыбается этим мерзким деревьям, мерзким фермерским полям и отвратительным детишкам так, словно очутился в волшебной стране Оз. Будто он и в самом деле сумел разглядеть тут некую красоту и очарование. Я жалею о том, что не могу увидеть эту картинку его глазами. А он, в свою очередь, не может передать мне эти чудесные, но несуществующие очки. – И еще я считаю, что пока нахожусь здесь, могу попытаться увидеть все то, на что стоит посмотреть.

– Значит, будем продолжать путешествовать по Индиане?

– Конечно.

– Ты выглядишь как-то по-другому, не так, как в тот раз.

Он смотрит на меня искоса, прикрыв глаза:

– Это высота так действует.

Я начинаю смеяться, но потом резко останавливаюсь.

– Все в порядке, смеяться не вредно. Земля под тобой не разверзнется. В ад ты не попадешь. Поверь мне. Если ад существует, я попаду туда раньше тебя, и они будут так усердно заниматься мной, что на тебя у них даже времени не останется.

Я хочу спросить его: а с ним-то что, собственно говоря, случилось? Это правда, что у него был нервный срыв? И что у него была передозировка наркоты? Где он пропадал в конце прошлого семестра?

– Я слышала много всего.

– Обо мне?

– Это правда?

– Не исключено.

Он встряхивает головой, чтобы волосы не лезли в глаза, и смотрит на меня долго и пристально. При этом его взгляд медленно перемещается вниз по моему лицу и задерживается на губах. Мгновение мне кажется, что он собирается поцеловать меня. В это же мгновение мне самой хочется этого.

– Значит, один пункт можно вычеркнуть, так? Минус один. Остается еще один. Куда дальше? – Мой голос напоминает мне тон папиной секретарши.

– У меня в рюкзаке есть карта. – При этом он не сдвинулся с места, чтобы достать ее. Он продолжает стоять, глубоко дыша и разглядывая местность. Я сама собираюсь достать карту, потому что это у меня в характере. Вернее, раньше было в характере. Задумав что-то, я готова двигаться дальше, не останавливаясь, пока не достигну намеченной цели. Но он, похоже, никуда не собирается, и его рука снова быстро находит мою ладонь. Вместо того, чтобы отдернуть ее, я продолжаю неподвижно стоять на своем месте, и мне это на самом деле очень приятно. Вновь пробегает электрический разряд. Тело вибрирует. Дует легкий ветерок, шелестя листвой. Я как будто слышу музыку природы. Мы стоим рядом и озираемся, рассматривая все то, что видим перед собой, по сторонам и наверху.

И вдруг он предлагает:

– Давай спрыгнем.

– Ты уверен? Это же самое высокое место в Индиане.

– Уверен. Или теперь, или никогда. Только мне надо знать: ты со мной?

– Хорошо.

– Готова?

– Готова.

– На счет «три».

Мы прыгаем, и вокруг нас тут же собираются детишки. Мы приземляемся, поднимая облако пыли, и смеемся. Финч важно сообщает им, не забывая про австралийский акцент:

– Мы профессионалы. Вы даже не пытайтесь это повторить.

Мы оставляем несколько британских монет, красный медиатор и брелок с символикой нашей школы. Мы прячем все это в тайник, сделанный в виде камня, который Финч отыскал в своем гараже. Он кладет его рядом с другими камнями на вершину холмика, отмечающего самую высокую точку штата. Потом стряхивает пыль с рук и выпрямляется.

– А теперь, хочешь ты того или нет, мы становимся частицей этого места. Если только, конечно, кто-нибудь из детей не проберется сюда, обнаружит наш тайник и ограбит нас самым бессовестным образом.

Без его рук у меня мерзнут ладони. Я достаю свой телефон и заявляю:

– Это надо задокументировать. – Прежде чем он одобрительно кивает, я успеваю сделать несколько кадров, а потом мы по очереди снимаем друг друга на самой высокой точке штата.

Потом Финч достает из рюкзака карту и школьную тетрадь, передает мне тетрадь вместе с ручкой, оправдываясь, что пишет как курица лапой, а потому все записи буду вести я. Мне так и хочется сказать ему, что лучше бы я поехала на машине до самого Индианаполиса, чем стала бы писать в этой тетради.

Но он смотрит на меня, и я быстро заношу в тетрадь кое-какие данные: местоположение объекта, дату, время, краткое описание самого места и даже детишек на заборе, затем мы разворачиваем карту на столе для пикника.

Финч проводит указательным пальцем по красным линиям, обозначающим шоссе.

– Я помню, что Блэк говорил о двух достопримечательностях, которые мы должны посмотреть сами и рассказать о них другим. Но мне кажется, что этого будет недостаточно. Думаю, мы должны посетить все.

– Все? Что именно?

– Все достопримечательности нашего штата. Или столько, сколько успеем до конца учебного года.

– Только два места. Мы договаривались именно так.

Он изучает карту, потом качает головой. Его рука движется по карте. Он отмечает множество мест – обвел кружочком практически каждый город, где есть хоть что-то достойное внимания. Это Дьюн-стейт-парк – самое большое яйцо в мире, родной край скаковой лошади по кличке Дэн Патч, катакомбы Марк-стрит и семь столпов, которые на самом деле представляют собой несколько громадных природных колонн из известняка возле реки Миссисинева. Некоторые кружочки находятся возле Бартлетта, другие относительно далеко.

– Слишком много мест, – замечаю я.

– Может быть. А может быть, и нет.

Вечереет. Мы возле дома Финча. Я стою рядом с Лероем, пока Финч завозит свой велик в гараж. Он открывает дверь, чтобы я зашла в дом, и, когда я не двигаюсь с места, поясняет:

– Мы должны забрать твою сумку.

– Я подожду здесь.

Он смеется и уходит. Пока его нет, я успеваю отправить маме сообщение о том, что скоро буду дома. Я представляю себе, как она ждет меня у окна, хотя сама сделает так, чтобы я этого не увидела.

Через пару минут Финч возвращается и встает так близко ко мне, в нескольких сантиметрах, смотря на меня своими ярко-голубыми глазами. Одной рукой он поправляет волосы, которые лезут ему в лицо. Долгое время я не находилась так близко от парня, не считая Райана. Внезапно я вспоминаю слова Сьюз о том, будто Финч знает, что нужно делать с девушками. Теодор фрик или не фрик, но то, что я вижу сама – он долговязый, симпатичный, и от него можно ждать чего угодно.

Поэтому я начинаю уходить в себя. Я надеваю очки Элеоноры, и теперь Финч кажется каким-то искаженным, незнакомым, как будто я смотрю на его отражение в комнате смеха с кривыми зеркалами.

– Потому что ты улыбнулась мне.

– Что?

– Ты спросила, почему я захотел выполнить этот проект вместе с тобой. Это не из-за того, что ты оказалась тогда на колокольне, хотя, да, конечно, это тоже сыграло какую-то роль. И не потому, что я понял, что несу необыкновенную ответственность за тебя, хотя здесь тоже что-то есть. Это все потому, что тогда в классе ты улыбнулась мне. Это была настоящая улыбка. Не та фальшивка, которую ты часто раздаешь всем встречным, когда глаза говорят одно, а губы показывают совсем другое.

– Но это просто улыбка.

– Для тебя – может быть.

– Ты же знаешь, что я встречаюсь с Райаном Кроссом.

– Мне кажется, ты говорила, что он больше не твой бойфренд. – Я не успеваю отреагировать, а он уже смеется. – Расслабься. Мне не нравится, когда ты так напрягаешься.

Время ужинать. Я уже дома. Папа сам готовит куриную пиккату, а это значит, что на кухне царит полная неразбериха. Я накрываю на стол, мама закалывает волосы и принимает у папы тарелки. В нашем доме еда всегда сопровождается правильной музыкой и иногда вином, которое тоже всегда правильное.

Мама пробует крохотный кусочек курицы и поднимает вверх большие пальцы, потом переводит взгляд на меня:

– Ну, расскажи нам побольше о своем проекте.

– Мы должны путешествовать по Индиане, как будто тут есть на что смотреть. И делать это надо парами, поэтому я работаю вместе с одноклассником.

Отец смотрит на мать поверх очков, потом на меня:

– Ты знаешь, а я ведь по географии был отличником. Если тебе понадобится помощь в выполнении этого проекта…

Мы с мамой одновременно прерываем его, начиная расхваливать его стряпню и требуя добавки. Он поднимается из-за стола довольный, забыв о школе и географии, а мама беззвучно, одними губами проговаривает: «Тема закрыта».

Папа постоянно пытается помочь мне справиться со школьными заданиями. Вся беда заключается в том, что он потом так увлекается моими проектами, что сам полностью их и заканчивает.

Отец возвращается с кухни со словами:

– Значит, этот проект…

А в это же время мама обращается ко мне:

– Значит, этот мальчик…

Если не считать того, что теперь родители стремятся контролировать каждый мой шаг, в остальном они остались прежними. А вот я изменилась полностью.

– Пап, я вот что хотела спросить, – начинаю я со ртом, полностью набитым курятиной, – где ты взял рецепт этого блюда? Кто его придумал и как это происходило?

Если папа и любит что-то больше, чем школьные проекты, так это разговаривать о происхождении всевозможных вещей, в том числе и блюд. Всю оставшуюся часть ужина он рассказывает нам о Древней Италии и о том, что итальянцы любят готовить простые блюда. Ну а это означает лишь то, что про мой проект и мальчика начисто забыто.

В комнате я захожу на страничку Финча в «Фейсбуке». Я все еще остаюсь в одиночестве в списке его друзей. Неожиданно я получаю новое послание.

«Я чувствую себя так, словно прошел через стенку шкафа и очутился в Нарнии».

Я тут же принимаюсь изучать цитаты из «Нарнии». Подходящей оказалась следующая: «Наконец я дома! Вот моя настоящая страна! Я живу здесь. Вот какая земля была целью моей жизни, хотя до нынешнего дня мне было все это неведомо… Двигайся дальше, еще дальше!»

Но вместо того, чтобы перепечатать ее и отослать, я встаю со своего места и зачеркиваю сегодняшний день на календаре. Я смотрю на фразу «Окончание школы» в июне, думая при этом о горе Хузир, о голубых глазах Финча и о том, что я сегодня почувствовала. Как и все остальное, что не длится вечно, сегодняшний день прошел, но он был очень хорошим. Пожалуй, лучшим за много месяцев.

Финч

Вечер того дня, который изменил всю мою жизнь

Мама смотрит на меня, сидя за столом во время ужина. Декка, как всегда, поглощает пищу как маленькая и очень проголодавшаяся лошадка. Я, в кои-то времена, тоже решил сразу приступить к еде.

– Декка, что нового ты узнала сегодня? – интересуется мама.

Прежде чем сестренка успевает ответить, слово беру я:

– Вообще-то я хотел бы начать первым.

Декка перестает есть и удивленно таращится на меня, рот ее по-прежнему набит едой. Мама нервно улыбается, крепче сжимает свой стакан и придвигает тарелку поближе к себе, как будто сейчас я встану и начну швыряться посудой.

– Конечно, Теодор. Расскажи и ты, чему научился.

– Я узнал, что в мире существует добро. Если, конечно, тщательно искать его. Я понял, что не каждый человек разочаровывает, включая и меня самого, и что холмик высотой триста восемьдесят три метра дает ощущения куда острее, чем колокольня, если только рядом с тобой стоит именно тот человек, который тебе нужен.

Мама скромно выжидает и, когда я замолкаю, начинает понимающе кивать:

– Это здорово. В самом деле, это очень хорошо, Теодор. Правда, он интересно рассказывает, Декка?

Мы убираем со стола, и мать при этом выглядит немного расстроенной и какой-то задумчивой, впрочем, как и всегда. Только задумываться ей приходится все чаще, потому что она никак не может понять, что ей делать с моими сестрами и мной.

Я очень доволен проведенным днем, но одновременно переживаю за маму. Отец, уходя, не только разбил ей сердце, но еще и уничтожил ее чувство женской гордости и собственного достоинства. Поэтому я говорю ей:

– Мамочка, давай я сегодня сам помою посуду? А ты просто побездельничай.

С тех пор как отец окончательно ушел из семьи, мама окончила курсы риелторов и приобрела соответствующую лицензию. А так как рынок недвижимости у нас не очень-то процветает, она подрабатывает в книжном магазине. Вот почему мама всегда выглядит уставшей.

Она морщится так, что мне становится страшно – а вдруг она сейчас разрыдается? Но она тут же собирается с духом, целует меня в щеку и говорит «спасибо» так жалобно, что я сам готов расплакаться. Однако мне сейчас слишком хорошо, чтобы думать о слезах.

И тут она добавляет:

– Как ты меня сейчас назвал? Мамочка?

Я надеваю кроссовки как раз в тот момент, когда небеса разверзаются и начинает хлестать дождь. Но так как сегодня достаточно холодно, то это не обычный дождь, к которому мы привыкли, а дождь со снегом. Я решаю заменить пробежку ванной. У меня это получается не очень хорошо, потому что я вдвое длиннее нашей ванны. Но так как она уже наполнена водой, отступать некуда, к тому же мне нужно кое-что проверить. Я раздеваюсь и залезаю в ванну, разбрызгивая немало воды. Она покрывает пол маленькими лужицами, трепещущими, как рыбки на пляже, выброшенные из моря. Ногами я упираюсь в стену, а сам погружаюсь в воду с открытыми глазами. Я вижу душ, свои ступни, черную занавеску и потолок. Потом я закрываю глаза и пытаюсь представить себе, что нахожусь в озере.

Вода успокаивает. Я отдыхаю. Я в безопасности. Отсюда я уже никуда не денусь. Все вокруг замедляет свой темп – и шум, и даже ход моих мыслей. Интересно, а смог бы я вот так заснуть, здесь, на дне ванны, если бы мне захотелось спать, правда, спать как раз совершенно не хочется. Я позволяю себе просто существовать. Я наблюдаю, как возникают слова, словно я сижу за компьютером.

В марте 1941 года, после трех серьезных нервных срывов, Вирджиния Вулф написала записку своему мужу и отправилась к ближайшей реке. Она запаслась крупным камнем, который сунула себе в карман, и погрузилась в воду. «Дражайший, – писала она, – я совершенно ясно чувствую, что снова схожу с ума. Я чувствую, что мы уже больше не переживем очередные тяжелые времена. Поэтому я поступаю так, и это, как мне кажется, будет самым лучшим выходом».

Сколько это длилось? Минуты четыре? Пять? Или дольше? Мои легкие начинают гореть. «Успокойся, – приказываю я себе. – Расслабься. Самое страшное – это паника».

«Ты всегда делал все, что мог бы сделать другой на твоем месте. Но если бы кто-то мог спасти меня, это был бы только ты».

Шесть минут? Семь? Мне удавалось задержать дыхание самое большее на шесть с половиной минут. Мировой рекорд составляет двадцать две минуты и двадцать две секунды и принадлежит немецкому спортсмену, который как раз и занимается тем, что тренируется задерживать дыхание. Он уверяет, что тут все дело в контроле над собой и выносливости, но мне кажется, что важное значение еще имеет и объем легких. У него, например, объем легких на двадцать процентов больше, чем у среднестатистического ныряльщика. Интересно, что такого ценного может быть в задержке дыхания, если на этом можно еще и зарабатывать?

Я открываю глаза и сажусь в ванне, заново набирая в легкие воздуха и стараясь поскорее отдышаться. Я рад, что меня сейчас никто не видит, потому что я отплевываюсь, задыхаюсь и откашливаюсь, успев все же наглотаться воды. Я не испытываю радости от того, что выжил. Внутри только пустота, мокрые волосы прилипают к лицу, а легкие продолжают требовать воздуха.

Вайолет

148 дней до окончания школы

Четверг, урок географии США

«Бартлетт дерт» назвала десять самых знаменитых самоубийц в нашей школе, и мой телефон теперь звонит не умолкая, потому что Теодор Финч в этом списке фигурирует под номером один. Джордан Грипенвальдт всю первую страницу школьной газеты посвятила информации о самоубийствах подростков, в том числе и советам, что надо делать, если ты подумываешь о том, не стоит ли убить себя, правда, как раз на это никто внимания и не обратил.

Я выключаю телефон и откладываю его в сторону. Чтобы отвлечься немного от себя и от него, я спрашиваю Райана, как у него продвигается проект «Путешествуй по Индиане». Он работает в паре с Джо Виаттом. Они выбрали в качестве темы бейсбол и собираются посетить музей бейсбола округа и такой же в Индианаполисе.

– Звучит просто здорово, – искренне радуюсь я.

Он теребит локон моих волос, и, чтобы прекратить это, я нагибаюсь, делая вид, будто мне нужно что-то достать из сумки, стоящей на полу рядом с партой.

Аманда и Роумер решили основным своим объектом сделать музей Джеймса У. Райли (о котором успел упомянуть мистер Блэк) и еще один музей в нашем округе, который находится прямо в Бартлетте. В его экспозиции имеется самая настоящая египетская мумия. Мне кажется, что нет ничего более удручающего, чем быть египетским жрецом в экспозиции музея в Индиане в компании старинных фургонов и двухголовой курицы.

Аманда рассматривает кончики своих волос. Она, пожалуй, единственный человек в классе, кроме меня, кто может абсолютно хладнокровно игнорировать свой телефон, разрывающийся от звонков.

– И как тебе? Ужасно, да? – Она перестает изучать свои волосы и переводит взгляд на меня.

– Что именно?

– Финч.

Я только пожимаю плечами:

– Вроде все в порядке.

– Боже мой, он тебе нравится!

– Ничего подобного. – Однако в эту минуту я чувствую, как порозовело мое лицо, потому что все взгляды в классе сейчас устремлены на меня. Слишком уж громко разговаривает Аманда.

К счастью, в этот момент звенит звонок на урок, и мистер Блэк требует немедленного внимания к своей особе. Очень скоро Райану удается передать мне записку, поскольку я отключила свой телефон. Я замечаю ее у него под мышкой и выдергиваю. Он пишет: «Как насчет просмотра кино под открытым небом в субботу вечером, сразу на две серии? Будем только ты и я».

Я отвечаю: «Могу я подумать и дать ответ потом?»

Я осторожно стучу пальцем по руке Райана и отдаю ему записку. Мистер Блэк подходит к доске и пишет: «Проверочная работа». Потом идет список из пяти вопросов. Класс дружно стонет, слышен звук вырываемых из тетрадей листов.

Через пять минут в аудиторию шумно врывается Финч в той же черной рубашке, черных джинсах, с рюкзаком через плечо, держа под мышкой учебники, тетради и свою кожаную куртку. У него все начинает падать из рук, и он начинает судорожно подбирать с пола то ключи, то сигареты, то ручки, одновременно успевая кивать мистеру Блэку. Я смотрю на него и думаю: «И вот этот человек знает твою самую страшную тайну».

Финч видит исписанную доску и застывает на месте, читая:

– «Проверочная работа». Правда? Ой, извините, я же не знал. Я сейчас, я быстро…

Все это он произносит с австралийским акцентом, но не сразу идет на свое место, а сначала направляется ко мне и что-то кладет на мою тетрадь. Потом хлопает Райана по спине, оставляет на учительском столе яблоко, снова извиняется перед мистером Блэком и только после этого устало падает на свой стул в противоположном от меня углу класса. Я вижу, что предмет, который он положил мне на парту – самый обыкновенный серый булыжник. Райан смотрит на него, потом на меня, потом его взгляд перебегает на Роумера, который, прищурившись, издалека изучает Финча.

– Фрик, – довольно громко произносит он, после чего, кривляясь, изображает, будто вешается.

Аманда грубо толкает меня в плечо со словами:

– Дай глянуть.

Мистер Блэк постукивает по доске пальцами.

– Осталось пять секунд… кто не успеет замолчать и успокоиться… получит у меня… неудовлетворительную оценку… по данной теме.

Тут он замечает яблоко, берет его в руки и смотрит на класс так, будто собирается швырнуть его в кого-нибудь.

Мы все притихаем. Он кладет яблоко на место. Райан поворачивается так, что мне становятся видны веснушки на его шее. Работа состоит в ответах на пять достаточно простых вопросов. Мистер Блэк собирает наши листочки и начинает новую тему. Я беру со стола камень и переворачиваю его.

На нем написано «твоя очередь».

После урока Финч исчезает так быстро, что я не успеваю поговорить с ним. Я кидаю камень в сумку. Райан провожает меня до кабинета испанского, при этом мы идем рядом, но за руки, разумеется, не держимся.

– Так что же происходит между вами? Почему он передает тебе всякие штучки? Это, что же, благодарность за свое спасение?

– Это всего лишь камень. Если он таким образом выразил свою благодарность, то мне хотелось бы получить нечто более ценное.

– Да мне все равно, что это такое.

– Не дури, Райан. Не будь ты, как в том анекдоте.

– В каком еще анекдоте? – Мы идем по школьному коридору. Райан то и дело кивает знакомым, и все, идущие навстречу, улыбаются ему и выкрикивают: «Привет, Райан!» или: «Все в порядке, Кросс?» Они из кожи вон лезут, только что не раскланиваются перед ним и не осыпают конфетти. Правда, теперь некоторые из них приветствуют и меня, ведь я теперь самая настоящая героиня!

– Да сама ситуация анекдотична. Парень ревнует свою бывшую девушку к другому парню, с которым она работает над общим школьным проектом! Разве не смешно?

– Я никого не ревную. – Мы останавливаемся у дверей нужного мне класса. – Я просто схожу от тебя с ума. Я думаю, мы должны опять встречаться.

– Не знаю, насколько я к этому готова.

– Я буду постоянно просить тебя об этом.

– Этого я тебе запретить не могу.

– Если он вдруг перейдет черту, просто дай мне знать.

Уголок его рта чуть приподнимается. Когда он улыбается именно так, ямочка образуется только на одной щеке. Именно это я и заметила в тот первый день, когда увидела его. Ни о чем не задумываясь, я приподнимаюсь на цыпочки и целую его в эту ямочку. Это было все, чего мне хотелось – поцеловать его в щеку. Даже не знаю, кого из нас двоих этот поступок удивил больше.

– Не надо ни о чем беспокоиться, – успокаиваю его я. – Это всего-навсего школьный проект.

В тот же вечер во время ужина происходит именно то, чего я больше всего боялась. Мама поворачивается ко мне и спрашивает:

– Ты была на прошлой неделе на школьной колокольне?

Они с отцом одновременно сверлят меня взглядами с противоположных концов стола. Я начинаю давиться едой и кашляю так, что перепуганная мать начинает активно хлопать меня по спине.

– Слишком много перца? – волнуется отец.

– Нет, пап, все очень даже вкусно. – Я с трудом выговариваю слова, потому что кашель не утихает. Я прикрываю рот салфеткой, продолжая покашливать, как старушка, страдающая туберкулезом.

Мама продолжает хлопать меня по спине, пока я не успокаиваюсь окончательно, и только после этого снова усаживается на свое место и объясняет:

– Мне позвонила журналистка из местной газеты и сказала, что хочет написать очерк о нашей героической дочери. Почему же ты нам ничего не рассказала?

– Сама не знаю. Они раздули это дело, а ничего героического, по сути, я и не совершала. Просто в тот момент я оказалась рядом. Мне кажется, что он и прыгать-то не собирался. – После этих слов я залпом выпиваю стакан воды, потому что у меня тут же пересохло горло.

– А кто этот мальчик, которого ты спасла? – интересуется отец.

– Мы с ним просто вместе учимся. Сейчас с ним все в порядке.

Мама с папой переглядываются, и я понимаю, о чем они думают: «Значит, наша дочка не так уж безнадежна, как мы считали». Теперь они будут ждать развития событий, ведь их Вайолет уже не боится собственной тени…

Мама снова берется за вилку.

– Эта корреспондентка оставила мне свои имя, фамилию и номер телефона. Она попросила тебя позвонить ей, как только у тебя появится свободная минутка.

– Отлично, – произношу я. – Спасибо. Я ей обязательно позвоню.

– Между прочим, – будто обыденно говорит мама, но в ее тоне слышатся такие нотки, что мне хочется поскорее расправиться с ужином и сбежать в свою комнату, – как насчет того, чтобы на весенние каникулы рвануть в Нью-Йорк? Мы уже столько времени не совершали семейных путешествий.

Да, последний раз мы отдыхали вместе еще до катастрофы. Это будет наше первое путешествие без Элеоноры. Впрочем, много чего уже было в первый раз. Первый День благодарения, первое Рождество, первое празднование Нового года. Это первый календарный год, который я провожу без нее.

– Можно сходить на какие-нибудь мероприятия, заняться шопингом. Вероятно, стоит зайти в университет и посмотреть, какие интересные лекции можно было бы посетить. – Она широко улыбается. Что еще хуже, отец тоже улыбается.

– Звучит заманчиво, – отзываюсь я, но мы все понимаем, что я хотела сказать совсем другое.

Ночью мне снится тот же кошмар, который мучает меня уже не первый месяц. Мне снится, как будто ко мне сзади кто-то подходит и начинает душить. Я ощущаю руки на горле, они сжимают его все сильнее и сильнее. Но при этом я не вижу, кто именно душит меня. Иногда душитель даже не успевает дойти до меня, и я не чувствую его прикосновения, но при этом все равно осознаю, что он уже где-то рядом. В другие ночи я начинаю понимать, что задыхаюсь от нехватки воздуха. В ушах звенит, голова начинает кружиться, я как будто лечу, затем понимаю, что теряю равновесие и падаю.

Я просыпаюсь и еще в течение пары секунд никак не могу сообразить, где нахожусь. Я сажусь в кровати, зажигаю свет и оглядываю комнату, как будто этот незнакомец может прятаться за столом или в шкафу. Раньше, еще до катастрофы, я начала бы что-нибудь писать – рассказ или статью для сайта, или просто переложила бы на бумагу свои мысли. Я писала бы до тех пор, пока все то, что мне хотелось сказать, не превратилось в слова. Но теперь я создаю новый документ и просто смотрю на пустой экран. Пишу пару слов, стираю их. Пишу снова и снова стираю. А ведь это я была писательницей, а не Элеонора, но все равно в самом процессе сочинительства текста есть что-то такое, что заставляет меня думать о том, что таким образом я предаю ее. Может быть, потому, что я осталась жить, а она нет. Да любой момент из моей жизни после катастрофы кажется мне предательством по отношению к ней.

Наконец, я захожу в «Фейсбук» и вижу новое послание от Финча, отправленное в час ночи: «А ты знала, что самый высокий мужчина в мире и самая высокая женщина родились в Индиане? Это как-нибудь характеризует наш штат?»

Я смотрю на часы. Без четверти два. Я пишу: «Может быть, у нас лучше продовольственные запасы, чем в других штатах?»

Смотрю на страницу, в доме тихо. Я пытаюсь убедить себя в том, что он уже спит, это только я бодрствую. Надо почитать немного или просто погасить свет и постараться хотя бы немного отдохнуть перед тем, как вставать и собираться в школу.

Финч отвечает: «И самый большой мужчина в мире тоже. Я начинаю волноваться за наши продовольственные запасы. Может быть, тут кроется причина и моего непомерного роста? А вдруг я вообще не перестану расти? Ты захочешь быть рядом с таким мужчиной, когда я дорасту метров до пяти в высоту?»

Я: «Как я могу захотеть этого тогда, если я не хочу этого и сейчас?»

Финч: «Тебе надо дать время. Меня больше всего волнует, как же я буду ездить на велосипеде. Наверное, таких больших великов нигде не делают».

Я: «А ты не смотри только на темную сторону, находи светлое, яркое пятно в любой ситуации. У тебя будут такие длинные ноги, что один твой шаг будет равняться тридцати или даже сорока шагам обычного человека».

Финч: «Значит, ты говоришь, что я могу носить тебя на руках во время наших путешествий?»

Я: «Конечно».

Финч: «В конце концов, ты же знаменитость».

Я: «Это ты герой, а не я».

Финч: «Поверь, я вовсе не герой. А чем ты, кстати, сейчас занимаешься?»

Я: «Мне приснился кошмар».

Финч: «И часто это с тобой случается?»

Я: «Чаще, чем хотелось бы».

Финч: «Началось все после катастрофы или еще до нее?»

Я: «После. А ты что делаешь?»

Финч: У меня много работы, надо писать и надо думать. Кроме того, кто еще составит тебе компанию?

Мне хочется сказать: «Мне так неприятно все то, что написали в газете, но ведь никто не верит в те сплетни, которые они распространяют. Все постепенно стихнет и само собой забудется». Но в это время он пишет: «Давай встретимся в «Карьере».

Я: «Я не могу».

Финч: «Не заставляй ждать тебя. Хотя, наверное, будет лучше, если я сам к тебе приеду».

Я: «Нет, не надо».

Тишина. Ответа не последовало.

Я: «Финч?»

Финч

12-й день

Я кидаю камешки в ее окно, но она все равно не спускается. Я уже подумываю о том, не стоит ли позвонить в дверь, но это разбудит ее родителей. Я упрямо жду, но занавеска в ее комнате не двигается, дверь в дом не открывается, а на улице чертовски холодно, так что я, в конце концов, снова забираюсь в Гаденыша и уезжаю домой.

Остаток ночи я не сплю, а составляю список, который называется «Как не заснуть». Тут есть очевидные средства: напиток «Ред булл», кофеин и другие препараты. Но речь идет не о том, как не заснуть на пару часов, а как оставаться бодрым и работоспособным целую ночь.

1. Бегать.

2. Писать (сюда включается фиксация мыслей о том, чего бы мне не хотелось видеть в жизни, причем писать надо очень быстро, чтобы они выскакивали из меня прямо на бумагу).

3. Вместе с этими строчками принимать любые мысли и раздумья (и не бояться их, не важно, что придет в голову).

4. Очутиться в воде.

5. Планировать.

6. Ехать на машине куда-нибудь и сразу во всех направлениях, даже когда ехать некуда (заметьте: ехать всегда есть куда).

7. Играть на гитаре.

8. Делать перестановку в комнате, пересмотреть свои записи и сделать ревизию мыслей (это отличается от планирования).

9. Делать что угодно, напоминая себе, что я здесь, и мне есть что сказать другим.

10. Вайолет.

Вайолет

147–146 дней до свободы

Я выхожу из дома и вижу, что Финч лежит на нашей лужайке с закрытыми глазами. Ноги скрещены и обуты все в те же гигантские черные сапоги. Его велосипед валяется рядом.

Я бью ногой по его здоровенной подошве.

– Ты пробыл здесь все ночь?

Он нехотя открывает глаза.

– Значит, ты все-таки знала, что я тут. Нелегко приходится, когда тебя игнорируют, а ты стоишь при этом на морозе и буквально замерзаешь, потому что здесь холод, как в Арктике. – Он встает, надевает на плечо рюкзак и поднимает свой велосипед. – Кошмаров больше не было?

– Нет.

Пока я вывожу из гаража Лероя, Финч успевает подъехать к калитке:

– И куда же мы направимся?

– В школу.

– Я имею в виду завтрашний день путешествий. Если, конечно, у тебя нет более грандиозных планов.

Он произносит это так, как будто заранее знает, что я ничего не планировала. Я вспоминаю Райана и его приглашение посмотреть кино вместе. Я ведь до сих пор так ничего ему и не ответила.

– Я не уверена, что буду свободна завтра. – Мы стартуем в направлении школы, Финч срывается с места, потом едет назад. Снова рывок вперед, и снова откатывается назад.

Поездка проходит достаточно спокойно, пока он не выдает:

– Я думаю, что как твой партнер по проекту и парень, который спас тебе жизнь, я имею право узнать, что же именно произошло у вас в день катастрофы.

Лерой начинает вихлять, Финч протягивает руку и выравнивает ход велосипеда. По моему телу в тот же миг начинает пробегать электрический ток, волна за волной. Точно так же, как это было раньше, и я снова с трудом держу равновесие. С минуту мы едем вместе, он не убирает руку с заднего сиденья, подстраховывая меня от падения. Я высматриваю по дороге Аманду или Сьюз, потому что прекрасно представляю, как происходящее смотрится со стороны.

– Так что же случилось?

Мне не нравится, как спокойно он спрашивает о катастрофе, как будто я могу свободно разговаривать на эту тему, когда захочу.

– А я тогда расскажу тебе о том, как я заработал тот самый шрам. Но мне нужно узнать все про тот вечер.

– Почему тебе это так важно?

– Потому что ты мне нравишься. Никакой романтики тут нет. Это не для встреч и свиданий, я говорю, как ученик, изучающий географию США. И, наверное, еще потому, что тебе потом самой будет легче разговаривать об этом.

– Нет, тогда ты первый.

– Хорошо. Я выступал на очередном шоу в Чикаго с ребятами, с которыми случайно познакомился в баре. Они сказали мне что-то вроде: «Привет, старина, наш гитарист что-то слегка бузит, а ты, похоже, свое дело хорошо сечешь». Ну я и согласился, хотя слабо представлял себе, что именно им нужно. Все прошло просто блестяще. Я играл даже лучше, чем сам Хендрикс – они, разумеется, знали это. Об этом знал и их гитарист. Он подстерег меня после выступления и порезал пополам заточенным медиатором.

– Неужели? – Вдали показалось здание школы. Ребята выходят из автомобилей и собираются на лужайке.

– Возможно, в этой истории также была замешана девушка. – По его лицу я никак не могу разобрать, подшучивает он надо мной или говорит серьезно. Кажется мне, что первое. – А теперь ты.

– Только после того, как ты расскажешь мне, что произошло на самом деле. – Я набираю скорость, чтобы быстрее очутиться на площадке, где школьники оставляют свои велосипеды. Финч следует за мной, при этом он хохочет от всей души и, похоже, никак не может успокоиться. В кармане у меня раз за разом жужжит, сообщая об очередном текстовом послании, телефон. Я достаю его и вижу, что мне пришло уже пять одинаковых сообщений от Сьюз: «Теодор Фрик? Почему он?!»

Я оглядываюсь по сторонам, но не вижу ее.

– Увидимся завтра, – говорит он.

– У меня на завтра другие планы, ты был прав.

Он смотрит на мой телефон, потом на меня, причем по его виду я никак не могу понять, о чем он думает.

– Хорошо. Увидимся в любом случае, Вайолет-Ультрафиолет.

– Что ты сказал?

– Ты слышала.

– Школа вон там. – Я указываю ему в сторону знакомого здания.

– Я знаю, – небрежно бросает он и уходит в противоположном направлении.

Суббота. Я дома. Разговариваю по телефону с Линн Эткайнд, корреспондентом местной газеты. Она планирует прислать ко мне фоторепортера, чтобы он сделал несколько снимков. Линн интересуется:

– Как себя чувствует тот, кто спас жизнь другому человеку? Я знаю, разумеется, о той ужасной трагедии, что произошла с вами в прошлом году. Скажите, стало ли для вас это недавнее событие успокоением или даже, может быть, исцелением?

– Как это может стать исцелением?

– Может быть, вы поняли, что хотя и не сумели спасти жизнь своей сестре, зато спасли жизнь парню, Теодору Финчу…

Я просто вешаю трубку. Она говорила так, будто они – одно и то же. Это не я спасла ему жизнь. Это Финч герой, не я. Я самая обыкновенная девушка, которая претендует на роль героини, не имея на это никаких оснований.

Я все еще негодую, когда Райан приходит на место встречи на пять минут раньше. Мы пешком направляемся смотреть кино под открытым небом, потому что это всего через квартал от моего дома. Я держу руки в карманах пальто, но мы идем рядом, и наши локти и плечи иногда касаются друг о друга. Я снова будто на первом свидании.

В кино под открытым небом мы встречаем Аманду и Роумера, которые ждут нас в машине Роумера. У него старый здоровенный «Шевроле-Импала», размером с дом. Он называет его автомобилем для вечеринок, потому что там может разместиться целая компания в полсотни человек, не меньше.

Райан открывает для меня заднюю дверцу, и я забираюсь внутрь салона. Так как «Импала» припаркована и никуда ехать не собирается, я чувствую себя достаточно сносно, несмотря на то, что тут все пропахло сигаретным дымом, заплесневелой дешевой едой и даже немного травкой.

Меня, наверное, можно считать пассивным курильщиком, сколько всего вредного в данный момент я вдыхаю.

Мы будем смотреть сразу две части японского фильма про какое-то чудовище, а перед этим Райан, Роумер и Аманда оживленно обсуждают свою восхитительную учебу в будущем – они собираются поступать в Университет Индианы. Я рассуждаю о Линн Эткайнд, о весенних каникулах и поездке в Нью-Йорк. И еще я думаю о том, как плохо поступила с Финчем, как грубо себя повела, а ведь это именно он спас мне жизнь. Путешествовать с ним было бы куда интереснее, чем то, что я выбрала на сегодняшний день. Да любое другое занятие было бы куда интереснее!

В машине душно, пахнет дымом, даже несмотря на то, что все стекла опущены. Когда начинается вторая часть фильма, Аманда и Роумер ложатся, устраиваясь на широченном переднем сиденье и затихают. Но ненадолго. Потом время от времени до меня доносятся разные звуки, похожие то на чавканье, то на хлюпанье, как будто две голодные собаки поедают корм, отпихивая одна другую от миски.

Я стараюсь сосредоточиться на фильме, и когда у меня из этого ничего не получается, я предпринимаю попытку сочинить сценку в голове.

Голова Аманды появляется над сиденьем, ее рубашка расстегнута так, что мне становится виден ее бюстгальтер, нежно-голубой в желтый цветочек. Я понимаю, что этот образ навсегда останется запечатленным на моей сетчатке, и отныне будет пребывать со мной навеки…

Многое отвлекает меня от кино, и я пытаюсь заговорить с Райаном, но ему куда интереснее просунуть руку мне под рубашку. Мне каким-то образом удалось прожить семнадцать лет, восемь месяцев, две недели и один день, не занимаясь сексом на заднем сиденье «Импалы» (да и ни в каком другом месте), поэтому я сообщаю ему, что мне хочется осмотреть окрестности. С этими словами я открываю дверцу автомобиля и выхожу. Мы окружены машинами, а дальше начинаются кукурузные поля. Вот, собственно, и все, что можно тут рассматривать. И еще небо. Я задираю голову, и звезды мгновенно завораживают меня. Райан выбирается из автомобиля вслед за мной. Я делаю вид, будто неплохо разбираюсь в созвездиях, указываю на некоторые из них и тут же сочиняю истории про каждое.

Интересно, а чем сейчас занимается Финч? Может быть, выступает где-нибудь со своей гитарой. А может быть, проводит время с девушкой. За мной остается путешествие. Впрочем, я обязана ему гораздо большим. Я не хочу, чтобы он думал, будто я отвергла его предложение из-за своих так называемых друзей. Я даю себе задание просмотреть дома все необходимые материалы и решить, куда мы отправимся с ним в следующий раз. Искать по словосочетаниям: необычная Индиана, достопримечательности, уникальная Индиана, эксцентричная Индиана. Еще надо скопировать его карту, чтобы всегда быть уверенной в том, что я не повторяюсь.

Райан обнимает меня за плечи и целует, и в течение минуты я отвечаю на его поцелуй. Я будто переношусь во времени. Вместо «Импалы» стоит джип брата Райана, а вместо Роумера и Аманды в ней сейчас находятся Элай Кросс и Элеонора, и мы заехали в кино под открытым небом, чтобы посмотреть две части «Крепкого орешка».

Райан опять начинает забираться ко мне под рубашку, и я резко отстраняюсь. В тот же миг возвращается «Импала» вместе с Роумером и Амандой. Мы снова смотрим кино про японское чудовище.

– Мне, конечно, неприятно это говорить, но у меня что-то наподобие комендантского часа.

– И как давно? – Потом, видимо, он что-то вспоминает и извиняется: – Прости, Ви. – Я понимаю, он считает, будто это из-за катастрофы.

Райан предлагает проводить меня до дома, и, хотя я отказываюсь, убеждая его в том, что прекрасно доберусь сама, он настаивает на своем.

– Я отлично провел время, – говорит он, когда мы подходим к моему дому.

– И я тоже.

– Я тебе позвоню.

– Отлично.

Он тянется ко мне, чтобы поцеловать на прощание, и я ловко поворачиваюсь так, что он только чмокает меня в щеку. Я уже зашла в дом, а он все еще стоит на пороге.

Финч

15-й день (и я по-прежнему бодрствую)

Я отправляюсь к Вайолет рано утром и застаю ее родителей за завтраком. Ее отец носит бороду, очень серьезный, с морщинками возле губ и глаз, что говорит о его постоянной озабоченности. А мать выглядит так, как, наверное, будет выглядеть сама Вайолет лет через двадцать пять. У нее светло-русые волнистые волосы, лицо в форме сердечка. А черты похожи, только более заостренные, что ли. Взгляд у нее теплый, но уголки рта немного опущены.

Они приглашают меня присоединиться к завтраку, а я прошу их рассказать мне о Вайолет, какой она была еще до катастрофы, потому что я раньше ее не знал. Когда она спускается к нам из своей комнаты, они вспоминают, как два года назад Вайолет вместе с сестрой должны были отправиться в Нью-Йорк на весенние каникулы, но вместо этого они решили следовать за парадом из Цинциннати в Индианаполис, а оттуда в Чикаго в надежде взять у кого-нибудь из участников интервью.

Увидев меня, Вайолет удивленно произносит, как будто видит меня во сне:

– Финч?

Я так же неожиданно реагирую:

– Неужели парад?

– Боже мой! Зачем вы ему рассказываете об этом?

Я не могу удержаться и начинаю хохотать, мгновенно заражая смехом ее родителей, и мы все втроем смеемся, не в силах остановиться, как старые добрые друзья, а Вайолет смотрит на нас, как на сумасшедших.

Чуть позже мы стоим перед ее домом, потому что пришла ее очередь выбирать место. Вайолет приблизительно определяет маршрут и уверяет меня, что я просто должен довериться ей. Потом она идет по лужайке в направлении выезда на дорогу.

– А я сегодня не захватил велосипед, – говорю я и, прежде чем она успевает мне что-то сказать, поднимаю руку вверх, как будто приношу присягу, и продолжаю: – Я, Теодор Финч, находясь в нездравом уме, обязуюсь не разгоняться больше сорока километров в час в городе и пятидесяти на скоростной трассе. В любой момент, как только тебе захочется остановиться, мы будем останавливаться. Я просто прошу тебя попробовать.

– Снег идет.

Она преувеличивает. Снега почти не видно, такой он редкий.

– Он обязательно растает. Послушай, мы исходили уже все, что только можно в радиусе, доступном для велосипедистов. Если мы поедем на машине, то сможем увидеть значительно больше. Наши возможности станут безграничными. Хотя бы посиди немного в салоне. Сделай мне приятное. Ты садись, а я постою рядом, даже не рядом, где-нибудь в сторонке. А то ты подумаешь, что я подготовил очередную засаду – ты сядешь в машину, а я как выпрыгну – и сразу за руль.

Она не двигается с места.

– Нельзя давить на людей и заставлять их делать то, что они не хотят. Ты просто вторгаешься в чужую жизнь и начинаешь ею распоряжаться: мы будем делать то-то и то-то, но при этом ты ничего не хочешь слышать. Ты не думаешь ни о ком, кроме самого себя.

– Кстати, я думаю только о тебе и о том, что ты приковала себя к своей комнате, да еще к этому дурацкому оранжевому велосипеду. Мы поедем туда. Мы поедем сюда. Туда-сюда, но только не дальше, чем за пять километров отсюда.

– Может быть, это мои самые любимые места.

– Не думаю. Сегодня утром твои родители описали мне очень симпатичную девушку, какой ты была раньше. Та, другая Вайолет, забавная и добрая, и еще она большая выдумщица, даже несмотря на то, что у нее отвратительный музыкальный вкус. Я вижу перед собой забитое существо, которое боится выбраться из своей норы. Окружающие очень осторожно подталкивают тебя вперед, предельно осторожно, только чтобы не расстраивать бедную Вайолет. Да тебя нужно не подталкивать, а активно пихать, иначе ты так навсегда и останешься на колокольне, которую выстроила для себя.

Внезапно она срывается с места и в одно мгновение оказывается в салоне автомобиля. Она сидит и осматривается, и хотя я честно пытался немного убраться в салоне, все же на приборной панели каким-то образом скопились и огрызки карандашей, и какие-то бумажки, окурки, зажигалка и несколько медиаторов. На заднем сиденье у меня лежит одеяло и подушка. Их она тоже заметила, это я определил по ее взгляду.

– Расслабься. Соблазнить тебя не входит в мои планы. Если бы было иначе, ты бы сразу узнала. Ремень пристегни. – Она послушно выполняет мое указание. – Теперь закрывай дверь. – Я стою на лужайке, скрестив руки на груди, пока она захлопывает дверцу.

Я не спеша подхожу к машине со стороны водителя, открываю дверцу и заглядываю внутрь. Она изучает надписи на салфетке, которую я позаимствовал из местечка под названием «Гарлем-авеню-лаунж».

– Что теперь скажешь, Ультрафиолет?

Набрав в легкие воздуха, она выдыхает:

– О’кей.

Я осторожно трогаюсь с места и еду со скоростью черепахи по ее району. Мы медленно минуем дом за домом. При каждой остановке и на светофорах я подбадриваю ее:

– Отлично. Просто превосходно.

Затем я выезжаю на более широкую дорогу и постепенно набираю скорость до пятидесяти километров:

– А так ничего?

– Здорово.

– А теперь?

– Прекрати без конца спрашивать меня.

Мы еле-еле плетемся, поэтому все легковушки и грузовики с легкостью обгоняют нас и сигналят, не понимая, что происходит. Один водитель даже прокричал нам в окошко что-то обидное и нахально умчался вперед. Меня так и подмывает нажать на педаль газа, но я тут же беру себя в руки и вспоминаю о том, как часто мне приходилось тормозить, чтобы все остальные могли нагнать меня.

Чтобы не думать об этом и заодно отвлечь Вайолет, я начинаю разговаривать с ней. Примерно так же, как на колокольне:

– Всю свою жизнь я бегаю либо в три раза быстрее, чем все остальные, либо, наоборот, в три раза медленнее. Когда был маленьким, я бегал в гостиной кругами по ковру, снова и снова, без конца. В итоге я со временем протоптал в ковре круглую дорожку. Пол у нас был бетонный, поэтому ковер был надежно приклеен к нему. Так вот, отец, рассердившись на меня, голыми руками оторвал от пола этот ковер, представляешь? Более того, он не стал стелить новый, и у нас в комнате так и оставался бетонный пол с обрывками ковра, намертво приклеенными к нему на века.

– Так поезжай быстрее, чего ты ждешь?

– Нет, ни за что, как договаривались.

Но я постепенно ускоряюсь. Сейчас я чувствую себя просто великолепно, потому что я не только уговорил Вайолет ехать на машине. К тому же отцу пришлось уехать из города по делам, а это означает, что сегодня не будет обязательного семейного ужина.

– Кстати, у тебя обалденные родители. Насчет предков тебе здорово повезло, Ультрафиолет.

– Спасибо.

– Значит… парад. Вам удалось взять интервью?

Она выразительно смотрит на меня.

– Ладно. Тогда расскажи мне про катастрофу. – Я даже не рассчитываю на ее рассказ, но она смотрит куда-то вдаль и вдруг начинает говорить:

– Я мало что помню. Помню, как садились в машину после окончания вечеринки. Она поругалась с Элаем.

– С Элаем Кроссом?

– Они встречались почти год. Она была расстроена, но меня за руль почему-то не пустила. Между прочим, это я ей сказала, что надо поехать через мост. – Ее голос становится тише. – Помню, мы увидели предупреждающую надпись о том, что у моста и на нем самом дорога обледенела. Потом помню, как машина скользнула вбок, и Элеонора выкрикнула: «Я ее не удержу». Затем мы словно очутились в воздухе, и Элеонора очень громко закричала, а потом была сплошная темнота. Я очнулась только через три часа уже в больнице.

– Расскажи мне о ней.

Она продолжает смотреть в окно.

– Она была умницей, упрямой, часто грустила, но и посмеяться тоже любила. Когда сердилась, становилась просто невыносимой, а в другое время – милая, старалась защитить всех, кого любила. Ее любимый цвет – желтый. Я тоже ее всегда поддерживала, даже когда мы ссорились. Я делилась с Элеонорой буквально всем, потому что она обладала удивительной чертой – никогда никого не осуждала. В общем, она была моей лучшей подругой.

– А у меня никогда не было лучшего друга. Как ты при этом себя чувствуешь? На что это похоже?

– Не знаю. Наверное, с ним ты можешь всегда оставаться самим собой. Это означает, что ты проявляешь и положительные, и отрицательные качества. И тебя при этом все равно продолжают любить. Ты можешь поругаться с другом, подраться, но даже когда злишься, ты понимаешь, что твой друг все равно останется твоим другом.

– Мне, наверное, очень нужно завести такого.

– Кстати, я еще хотела извиниться перед тобой за Роумера и остальных. За то, что все так получилось.

Я могу увеличить скорость, но не делаю этого.

– Ты тут не виновата. А извиняться лишний раз – только время тратить. Надо жить так, чтобы ни о чем не сожалеть и не просить за это прощения. Надо просто с самого начала все делать правильно, так, чтобы потом и извиняться не приходилось.

Кто бы говорил…

Парк книгомобилей расположился километрах в семи от Бартлетта на сельской дороге, с обеих сторон окруженной кукурузными полями. Так как местность здесь ровная и нет деревьев, трейлеры видны издалека, они возвышаются, как небоскребы. Я подаюсь вперед, грудью упираясь в руль.

– Какого черта?..

Вайолет тоже наклоняется к приборной панели. Я сворачиваю с шоссе на гравиевую дорожку, и она поясняет:

– Мы делали нечто подобное еще в Калифорнии. Просто забирались в машину – я, родители и Элеонора, и отправлялись на охоту за книгами. Каждый выбирал название книги, которую надеялся разыскать, и не имел права возвращаться домой, пока не найдет ее. Мы за день могли объехать до десяти книжных магазинов.

Она выпрыгивает из машины еще раньше, чем я выбираю путь, чтобы поближе подъехать к старенькому трейлеру пятидесятых годов прошлого столетия, стоящему за гравиевой дорожкой посреди поля. Всего здесь примостилось семь трейлеров, разных моделей и годов выпуска. Они выстроились в ряд у кукурузных стеблей, окружающих их чуть ли не со всех сторон, и каждый рекламирует разные категории книг, повторов тут нет.

– Черт возьми, ничего подобного никогда в жизни не видел! – восклицаю я, но Вайолет скорее всего уже не слышит меня, потому что спешит к первому трейлеру.

– Поосторожнее с выражениями. – Ко мне тянется рука, которую я тут же машинально пожимаю. Принадлежит она невысокой пухлой женщине с осветленными волосами соломенного цвета. У нее морщинистое лицо и теплый взгляд. – Меня зовут Фэй Карнс.

– А я Теодор Финч. Вы, наверное, главная здесь? – Я указываю в сторону книгомобилей.

– Так оно и есть. – Она идет вперед, я послушно следую за ней.

– В нашем округе прекратили спонсирование передвижных библиотек еще в восьмидесятых. Тогда я сказала мужу – какой это позор для нации! Именно так – стыд и позор! Кто-то ведь должен выкупить эти трейлеры и продолжить такое важное дело. И мы решили заняться этим. Сначала мы разъезжали по городам, но у моего мужа Франклина больная спина, ему стало трудно постоянно находиться в дороге, и тогда мы осели на одном месте. Как эта кукуруза. И люди теперь приходят к нам сами.

Миссис Карнс водит меня от трейлера к трейлеру, и каждый раз я захожу внутрь и внимательно изучаю книги. Я листаю самые разные издания – толстые и тонкие, в обложках и переплетах. Их объединяет одно – все они уже кем-то прочитаны, и многие – далеко не один раз. Мне хочется найти что-то особенное, но пока такая книга мне почему-то не попадается.

Миссис Карнс старается мне помочь, наводит порядок среди книг, вытирает пыль с полок, рассказывая мне по ходу дела о своем муже Франклине, дочери Саре и сыне, тоже Франклине, но только младшем. Ему не повезло, он женился на девушке из Кентукки, и теперь видится с родителями разве что на Рождество. Она очень много говорит, но все равно успела мне понравиться.

Вайолет удается отыскать нас в шестом трейлере (детская литература), у нее в руках целая стопка классики. Она здоровается с миссис Карнс и спрашивает:

– А как вы работаете? Вам нужно предъявлять мой библиотечный абонемент?

– Вы можете купить у нас книги или взять на время, чтобы прочитать и вернуть, но ваш абонемент нам не нужен. Если вы хотите почитать, мы вам доверяем, и вы сами принесете книги назад, а если хотите приобрести, то мы принимаем только наличные.

– Я бы хотела их купить, – кивает Вайолет. – Ты можешь достать деньги в моей сумке?

Я вынимаю свой бумажник и передаю миссис Карнс двадцатидолларовую купюру, мельче у меня просто нет, и она пересчитывает книги.

– По доллару за книгу, итого десять. Мне придется идти в дом за сдачей. – И она исчезает прежде, чем я успеваю объяснить ей, что сдача не требуется. Вайолет оставляет книги на прилавке, и мы вместе идем исследовать трейлер за трейлером. Потом мы добавляем к ее стопке еще несколько томов. Я время от времени посматриваю на нее, и мне удается поймать ее взгляд и улыбку. Такая улыбка появляется, когда ты думаешь о человеке и делаешь выводы о том, как именно ты к нему относишься. Я улыбаюсь ей в ответ, и тогда она отворачивается.

Потом возвращается миссис Карнс, и мы начинаем спорить, как нам поступить со сдачей. Она хочет вручить ее мне, я хочу оставить ей, но все же мне приходится забрать деньги, потому что отказа она не принимает. Я бегом отношу книги в машину, пока она продолжает беседовать с Вайолет. В бумажнике я нахожу еще одну двадцатку и, вернувшись к трейлерам, захожу в первый попавшийся и оставляю и сдачу, и купюру в старом журнале для записей, который лежит тут же, на импровизированном прилавке.

На место торговли прибывает группа детей, и мы начинаем прощаться с милой миссис Карнс. Мы уходим, и Вайолет замечает:

– Это что-то уникальное.

– Я полностью с тобой согласен, но на путешествие по штату все же не тянет.

– Формально это все же определенное место, где мы побывали, а нам только это и нужно.

– Прости, но так не пойдет. Уникальное – да, но это местечко практически находится на задворках нашего городка. То есть все в той же зоне безопасности в радиусе пяти километров от окраины. К тому же ни одного пункта из нашего списка мы вычеркнуть не сможем.

Она идет впереди на несколько метров и делает вид, что меня не существует, но я не возражаю. Я к этому привык, и она даже представить не может, что меня это ни капельки не волнует. Люди либо видят меня, либо нет. Мне даже интересно, как это может быть – вот ты идешь по улице и вдруг буквально сливаешься с другими людьми, и тебя не видно. Никто на тебя не пялится, не оборачивается, никто не ожидает от тебя сюрпризов и не гадает, что ты способен выкинуть в следующее мгновение.

Наконец, мне надоедает плестись позади, и я бегу вперед. Мне нравится это ощущение свободы. Наконец-то я могу двигаться быстрее, чем все остальные. Я как будто освобождаюсь и от своего мозга, а это, в свою очередь, приводит меня к мыслям о том, что я действительно умер. Точно так же, как и авторы тех книг, которые выбрала Вайолет. Я давно уже сплю, похороненный под слоями земли среди этих кукурузных полей. Я почти чувствую, как смыкается земля над моей головой, воздух становится спертым и затхлым, темнота начинает давить на меня сверху, и чтобы нормально дышать, мне приходится раскрыть рот.

Вайолет смутным пятном проносится мимо, волосы развеваются за ней, как воздушный змей. Они попадают в солнечные лучи, и их кончики начинают сверкать подобно золоту. Я так глубоко залез в собственную голову, принимая все текущие мимо мысли, что поначалу не полностью осознаю, что это именно она. Потом я спохватываюсь и бросаюсь ей вдогонку. И вот я уже пристраиваюсь рядом с Вайолет, стараясь удерживать темп ее шага. Но вот она снова обгоняет меня, и мне приходится потрудиться, чтобы оказаться рядом, я собираюсь с силами и почти отрываюсь от земли. Но так я могу и улететь далеко-далеко. Это и есть мой секрет – что в любой момент я могу улететь. Все люди на земле, кроме меня – а теперь еще и Вайолет, – перемещаются с места на место очень медленно, как будто они нагружены чем-то. И мы, конечно, быстрее них, даже вместе взятых.

Но вот мы добираемся до машины, и Вайолет победно смотрит на меня, как будто хочет сказать: «Ну что, получил?» Что ж, я решаю уступить ей на этот раз, тем более ее выигрыш оказался вполне честно заработанным.

Мы забираемся в машину, я включаю двигатель и протягиваю тетрадь. Ту самую, куда мы вносим записи обо всех наших путешествиях и достижениях.

– Запиши все в подробностях, пока мы не успели ничего позабыть.

– Мне показалось, что этот эпизод не в счет. – Тем не менее, она листает страницы, добираясь до нужного места.

– Ну уступи мне. Да, кстати, по дороге домой заедем еще в одно местечко.

Мы выезжаем с гравия на шоссе, и она, наконец, отрывает взгляд от тетради, в которой до сих пор что-то аккуратно записывала.

– Я так увлеклась этими книгами, что даже забыла о том, чтобы что-то оставить там.

– Ничего страшного. Я не забыл.

Вайолет

145 дней до освобождения

Он проезжает мимо поворота, поэтому нам приходится сворачивать прямо по траве, потом мы перебираемся на другую сторону гравиевой дороги и, наконец, выезжаем снова на шоссе, и продолжаем путь уже в противоположном направлении. Через какое-то время мы оказываемся на тихой деревенской дороге.

Пару километров мы движемся по ней, Финч включил музыку и тихо подпевает исполнителям. Одновременно он выбивает ритм ладонью по рулю. Очень скоро мы подъезжаем к маленькому, всего в два квартала, городку. Финч склоняется над приборной панелью, и машина замедляется.

– Ты видишь какие-нибудь указатели?

– Да. Вон там написано «Церковь».

– Хорошо. Просто замечательно. – Мы минуем несколько домов, потом он сворачивает, тормозит у обочины и паркуется. – Приехали.

Он выходит из автомобиля, подходит к дверце с моей стороны, открывает ее и галантно предлагает мне руку. Мы идем к какой-то старой заброшенной фабрике. Вдоль стены я замечаю нечто необычное. Финч продолжает идти и останавливается только у конца стены.

«Перед смертью я хочу…» написано здесь. Это напоминает мне огромную школьную доску. Далее под этими гигантскими буквами следует разлинованное в колонки, как в газете, пространство. Многие строчки уже заняты, они исписаны разноцветными мелками самыми разными почерками. Многие буквы размазаны, другие смыты дождем.

Мы идем вдоль стены и читаем:

Перед смертью я хочу…

… завести детей.

… пожить в Лондоне.

… приобрести ручного жирафа.

… совершить затяжной прыжок с парашютом.

… доказать, что деление на ноль возможно.

… научиться играть на рояле.

… научиться говорить по-французски.

… написать книгу.

… совершить путешествие на другую планету.

… стать лучшим отцом, чем был мой.

… полюбить себя.

… поехать в Нью-Йорк.

… познать равенство.

… жить.

Финч протягивает мне кусочек голубого мела.

– Тут свободного места не осталось, – возражаю я.

– А мы заново напишем.

И он аккуратно вырисовывает: «Перед смертью я хочу», после чего проводит достаточно длинную линию. Потом снова пишет те же слова и чертит еще одну линию. Эта процедура повторяется раз десять.

– Когда заполнится, можно будет продолжить на другой стороне. Это отличный способ узнать, наконец, зачем мы все оказались здесь.

И я хорошо понимаю, что под словом «здесь» он имеет в виду совсем не этот городок и не эту старую фабрику.

И он начинает заполнять свободные места, записывая свои мысли на прочерченных линеечках:

…научиться играть на гитаре, как Джимми Пейдж.

…сочинить песню, которая перевернет весь мир.

…отыскать великий манифест.

…иметь свою цель.

…стать тем, кем я хочу, и считать это достаточным.

…узнать, что это такое – иметь лучшего друга.

…иметь значение.

Некоторое время я просто стою и читаю его надписи, потом начинаю писать сама:

…перестать бояться.

…перестать так много думать.

…заполнить оставшиеся в прошлом пустые места.

…снова сесть за руль.

…писать.

…дышать.

Финч стоит за моей спиной. Он так близко подошел ко мне, что я слышу его дыхание. Он наклоняется ко мне и дописывает: «Перед смертью я хочу узнать, что такое идеальный день». Отходит на пару шагов, читает, затем снова приближается ко мне и добавляет: «И увидеть парад». Прежде чем я успеваю что-то сказать ему, он хохочет, стирает написанное и выводит совсем другое: «И поцеловать Вайолет Марки».

Я жду, что он сотрет и эти слова, но он кидает свой мелок в сторону и начинает отряхивать ладони от пыли, вытирает их о джинсы. Он улыбается и смотрит на мои губы. Я жду, что он первый сделает шаг. «Дай ему шанс», – говорю я сама себе. И при этом я думаю: «Пусть будет так». При одной мысли мое тело наполняется электричеством, и разряды отзываются в разных частях тела. Мне становится интересно – как это будет? Отличается ли поцелуй Финча от поцелуя Райана? Я целовалась с несколькими парнями за свою жизнь, но все поцелуи показались мне одинаковыми.

Но он только отрицательно качает головой.

– Нет, не здесь. И не сейчас.

С этими словами он убегает к машине. Когда мы забираемся внутрь и Финч включает двигатель и музыку одновременно, он добавляет:

– Если ты что-то сама и решила, то это еще не значит, что ты мне нравишься.

– Почему ты считаешь, что должен постоянно повторять нечто подобное?

– Я же вижу, как ты на меня смотришь.

– Боже мой! Ты просто неповторим!

Он начинает хохотать.

Мысли мелькают одна за другой. То, что мне захотелось ощутить его поцелуй, вовсе не означает, будто мне действительно нравится Теодор Финч. Это был всего лишь миг. Тем более что я уже давно ни с кем не целовалась, кроме Райана.

Я пишу в нашей тетради: «Перед смертью я хочу…», но дальше этого дело не идет, потому что все, что я вижу – это расплывающаяся перед глазами строчка, на которой Финч вывел: «И поцеловать Вайолет Марки».

Перед тем как проводить меня домой, Финч заезжает в «Карьер», который расположен в центре Бартлетта. Здесь никто и не собирается проверять наши удостоверения личности, и мы запросто проходим внутрь. Здесь накурено и тесно, и еще очень громко играет музыка. Похоже, что тут его все знают, но он не собирается присоединяться к группе на сцене, а вместо этого хватает меня за руку и уводит танцевать. Несколько мгновений он ведет себя так, будто мы оказались на мош-пит[3], а в следующее мгновение мы с ним уже исполняем самое настоящее танго.

– Ты мне тоже не нравишься! – стараюсь я перекричать шум.

Но он опять отвечает мне громким смехом.

Финч

15-й день (все еще)

На обратном пути к дому Вайолет я придумываю разные эпитафии для некоторых наших общих знакомых.

Для Аманды Монк: «Я была такой же неглубокой, как пересыхающее русло ручья, вытекающего из речки Уайтуотер».

Для Роумера: «Моей целью было стать величайшим болваном, каким только можно стать – и я достиг ее».

Для мистера Блэка: «В следующей жизни я хочу отдохнуть, избегать общества детей и еще очень хочется, чтобы мне много платили».

Она молчит, но при этом внимательно слушает. В основном из-за того, что кроме меня рядом никого больше нет.

– Что было бы сказано в твоей, Ультрафиолет?

– Точно не знаю. – Она чуть наклоняет голову набок и смотрит вдаль, как будто надеется прочитать ответ там. – А в твоей? – Голос ее звучит несколько отстраненно, как будто ее мысли витают совсем в другом месте.

А мне даже задумываться не надо.

– Теодор Финч в поисках великого манифеста.

Она резко переводит взгляд на меня, и я вижу, что она вернулась и теперь полностью находится здесь и сейчас.

– Я не понимаю, что это значит.

– Это означает вот что. Любовь – поистине великий манифест. Она вызывает желание быть, представлять собой нечто достойное, а если придет смерть, то погибнуть доблестно, как настоящий герой.

Она молчит, как будто обдумывает эти слова.

– Так что ты делал в пятницу? Почему тебя не было в школе?

– Меня иногда мучают головные боли. Но это не важно, это проходит.

И это не абсолютная ложь, потому что головные боли тоже являются в каком-то смысле частичной причиной моего прогула. Словно мой мозг начинает так быстро реагировать на происходящее вокруг, что мне с ним просто не справиться. Я не успеваю уследить за сменой слов. Цветов. Звуков. Иногда бывает и так, что остается только звук, а все остальное уходит на задний план. Я слышу буквально все, и не только слышу – я чувствую звук. Потом на меня может навалиться сразу все вместе – тогда звуки превращаются в свет, причем этот свет становится слишком ярким, и я даже чувствую, как он режет меня пополам. И после этого возникает головная боль. Но это не та головная боль, которую можно только чувствовать, я вижу ее в самом прямом смысле. Она как будто состоит из миллиона цветов и оттенков, и каждый из них – ослепляющий. Когда я как-то раз попытался все это объяснить Кейт, она сказала: «За это можешь сказать спасибо своему папочке. Может быть, если бы он не использовал твою голову в качестве боксерской груши, все сейчас было бы по-другому».

Но это не совсем так. Мне хочется думать, что ни слова, ни звуки, ни цвета не имеют к нему никакого отношения. Все это принадлежит моему собственному исключительному, бесподобному, жужжащему и гудящему, рычащему, парящему и пикирующему богоподобному мозгу.

– Сейчас с тобой все в порядке? – интересуется Вайолет.

Ее волосы растрепал ветер, щеки раскраснелись. Нравится ли ей это или нет, но в данный момент она выглядит абсолютно счастливой.

Я долго смотрю на нее. Я знаю жизнь достаточно хорошо и понимаю, что нельзя рассчитывать на что-то и при этом стоять рядом и ничего не делать, как бы тебе того ни хотелось. Кроме того, многое мы вообще не в силах изменить. Люди так и будут продолжать умирать. И уходить от вас. И вы сами когда-нибудь уйдете. Насчет себя могу сказать, что никто не в силах заставить меня спать или, наоборот, бодрствовать. Все это воспринимается достаточно тяжело. Но вот что мне хочется выделить особо. Ребята, послушайте, эта девушка мне действительно нравится.

– Да, – отзываюсь я. – Кажется, да.

Очутившись дома, я проверяю голосовую почту городского телефона, о которой каждый из нас изредка все же вспоминает, и обнаруживаю послание от Эмбриона. Черт! Черт, черт, черт! Он звонил в пятницу, потому что я пропустил очередную консультацию, и потому интересовался, куда я, черт побери, запропастился. Особенно мое отсутствие взволновало его из-за той самой статьи в «Бартлетт дерт», которую он успел прочитать, насколько я понял. Теперь ему известно (как он считает), почему я оказался на колокольне. Хорошая новость – я благополучно прошел тест на употребление наркотиков. Я удаляю сообщение, но приказываю себе прийти в школу в понедельник пораньше, чтобы успеть заскочить к нему.

Потом я поднимаюсь в свою комнату, забираюсь на стул и начинаю рассуждать о технике повешения. Проблема заключается в том, что я очень высокий, а потолок здесь достаточно низкий. У нас, конечно, есть и подвал, но мы туда ходим крайне редко, и пройдут недели, а может, и месяцы, прежде чем меня обнаружат мать или сестры.

Интересный факт. Повешение – наиболее распространенный метод, используемый самоубийцами в Великобритании, потому что, как доказали исследователи, он считается самым быстрым и легким. Длину веревки следует подбирать относительно веса человека, иначе повешение окажется совсем не быстрым и не легким. Еще один занятный факт: в современном мире смертная казнь через повешение называется геологическим термином лонг дроп, обозначающим большую высоту падения.

Ощущения при этом такие же, как будто ты засыпаешь. Это падение с большой высоты, из состояния бодрствования, и оно может произойти мгновенно. И тогда все просто… останавливается.

Но иногда появляются некие предупредительные знаки. Это, разумеется, звуки, а также головные боли. Кроме того, я научился распознавать и другие детали, как, например, изменения в пространственном восприятии, насколько ясно ты воспринимаешь все то, что видишь, и какие при этом испытываешь ощущения. Особую проблему в этом смысле представляют собой школьные коридоры – слишком уж много людей перемещается по ним в разных направлениях. Это как перегруженный транспортом перекресток. Но еще хуже коридоров школьный спортзал, потому что там не только присутствует толпа, эта толпа еще и орет так, что ты помимо воли можешь оказаться в своеобразной ловушке.

Как-то раз я совершил непростительную ошибку, рассказав о своих ощущениях. Года два тому назад я спросил тогда еще своего близкого друга Гейба Ромеро, приходилось ли ему когда-нибудь ощущать звуки или видеть головную боль, растягивалось ли или, скажем, сжималось вокруг него пространство, и было ли ему интересно узнать, что произойдет, если резко прыгнуть так, чтобы очутиться очень близко от поезда, автобуса или автомобиля? Будет ли твое появление достаточным, чтобы остановить их? Я даже предложил ему попробовать вместе. Лично мне где-то глубоко внутри казалось, что я непобедимый, и со мной, следовательно, после таких экспериментов ничего не случится. Он пошел домой и сразу же рассказал обо всем своим родителям. Они передали это моему учителю, тот, в свою очередь, счел нужным поставить в известность директора. Ну а он, разумеется, сразу же проинформировал моих родителей. Они спросили тогда меня: «Теодор, это правда? Ты сочиняешь небылицы и рассказываешь их своим товарищам?» На другой день весть разнеслась по всей школе, и с тех пор я превратился в Теодора Фрика. Буквально через год я вытянулся сразу на тридцать пять сантиметров. Оказалось, что вырасти из старой одежды достаточно просто. Другое дело – перерасти приклеенный к тебе ярлык…

Вот почему приходится делать вид, что ты абсолютно такой же, как и все остальные, хотя всем хорошо известно, что ты совершенно другой. «Это только твоя вина», – сказал я тогда себе. Моя вина заключается в том, что я не умею быть нормальным, я не умею притворяться, будто я такой же. Как, скажем, Роумер или Чарли, или Бренда, или кто-то еще. «Это только твоя личная вина», – повторяю я себе и сейчас.

Пока стою на стуле, я пытаюсь представить, что ко мне подбирается фаза сна. Пока ты печально знаменит, но при этом непобедим, трудно представить себя небодрствующим, однако я заставляю себя сконцентрироваться, поскольку это для меня очень важно. Это вопрос жизни и смерти.

Маленькие пространства в этом смысле выигрывают, а моя комната слишком уж велика. Но, возможно, я смогу уменьшить ее вдвое, если передвину книжный шкаф и гардероб. Я приподнимаю ковер с пола и начинаю переставлять мебель так, как было задумано. При этом никто не торопится подняться ко мне и спросить, что тут происходит. Хотя я абсолютно убежден в том, что и мама, и Декка, и Кейт (если она дома, конечно) слышат шум и скрежет мебели по полу.

Мне становится интересно, а что вообще должно произойти, чтобы они зашли ко мне? Достаточно ли для них будет звука разорвавшейся бомбы? Или потребуется настоящий ядерный взрыв? Я пытаюсь припомнить, когда в последний раз кто-либо из них находился в моей комнате. Единственный случай, который удается воспроизвести в памяти – это моя болезнь гриппом четыре года назад. Если не ошибаюсь, тогда заботу обо мне на себя взяла Кейт.

Финч

16-й и 17-й дни (пока все в порядке)

Чтобы как-то оправдаться за пропущенную пятницу, я решаю рассказать Эмбриону про Вайолет. Я, конечно, не называю ее по имени или фамилии, но мне нужно поделиться с кем-нибудь своими новостями, кроме Чарли и Бренды, которым интересно узнать только о том, переспали ли мы с ней или еще нет. Или лишний раз напомнить о том, какую взбучку устроит мне Райан Кросс, если я только вздумаю замутить с ней.

Но сначала, конечно же, Эмбрион начнет расспрашивать меня о том, не собирался ли я сделать что-то с собой. Мы проходим с ним это как обязательную часть программы дважды в неделю. Причем происходит все примерно так.

Эмбрион: «Не пытался ли ты сделать с собой что-нибудь плохое, Теодор, со дня нашей последней встречи?»

Я: «Нет, сэр».

Эмбрион: «А может быть, ты думал об этом?»

Я: «Нет, сэр».

Мне опытным путем (и достаточно болезненным) удалось установить, что лучше всего никому не говорить о том, что ты думаешь на самом деле. Если ты ничего не говоришь, они начинают считать, что ты ни о чем и не думаешь, и твое поведение представляет собой только лишь то, что они могут увидеть.

Эмбрион: Сынок, ты меня не обманываешь?

Я: Как я мог бы позволить себе обманывать такого авторитетного человека, как вы?!

А так как у него полностью отсутствует чувство юмора, он только прищуривается и произносит:

– Надеюсь, что это так. Я читал статью в «Бартлетт дерт».

– Нельзя всегда полностью доверять тому, что читаешь, – печально произношу я с долей сарказма.

Эмбрион искренне обеспокоен и желает мне только добра, и он, кстати, является одним из тех немногих взрослых, кому не наплевать на меня.

– В самом деле, – добавляю я чуть ли не срывающимся голосом. Наверное, все же эта статья затронула меня гораздо глубже, чем я мог предположить.

После того, как обмен дежурными фразами заканчивается, все оставшееся время я трачу на то, чтобы доказать ему, как много у меня имеется причин для того, чтобы продолжать жить дальше. Сегодня я впервые вывожу на сцену Вайолет.

– Итак, вернемся к девушке. Допустим, ее зовут Лиззи. – В кружке по макраме старшей у нас выбрана Элизабет Мид. Она очень милая, и я надеюсь, она не стала бы возражать против того, что я решил использовать ее имя для сохранения своей тайны. – Мы с ней вроде как дружим, и это делает меня, пожалуй, самым счастливым человеком. Я просто балдею от счастья. Причем настолько, что даже мои друзья замечают это, и им становится неловко находиться рядом с таким счастливчиком.

Он долго и вдумчиво изучает меня, словно прикидывая, с какой стороны ему лучше будет подступиться ко мне. Я продолжаю что-то бухтеть про Лиззи и про то, какие мы с ней оба счастливые, и что мне хочется проводить все дни напролет, лишь рассуждая о том, как же я по-настоящему счастлив, что, впрочем, частично является правдой. Наконец, он произносит:

– Достаточно. Я все понял. Эта так называемая Лиззи и есть та самая девушка из газетной статьи? – Для убедительности он изображает в воздухе пальцами кавычки, словно ставя между ними ее имя. – Та, которая спасла тебе жизнь, не позволив спрыгнуть с колокольни?

– Возможно. – Интересно, а он поверил бы мне, если бы я рассказал ему, что в действительности все происходило как раз с точностью до наоборот?

– Просто будь осторожнее.

«Нет, нет и еще раз нет! – хочется мне прокричать Эмбриону. – Уж вы-то, как никто, должны знать, что именно такие слова нельзя ни в коем случае говорить счастливому человеку. Ваше «будь осторожнее» подразумевает, что счастью скоро придет конец. Может быть, это случится через час, может быть, и через пару лет, но все равно счастье оборвется. Неужели нельзя было выразиться иначе? Трудно было, что ли, сказать нечто вроде: «Я искренне рад за тебя, Теодор. Поздравляю! Ты нашел того самого человека, который делает тебя счастливым»?

– Знаете, можно ведь было просто порадоваться за меня, и все. Сказать просто: «мои поздравления». И на этом остановиться.

– Мои поздравления.

Но поздно. Эмбрион уже сделал свое дело. Он сказал то, что думал. И теперь мой мозг уцепился за его предостережение «будь осторожнее». Он ни за что не отпустит эти слова, не забудет их. Я пытаюсь обмануть свой собственный разум, уверяя себя в том, что, возможно, он-то имел в виду совсем другое. Он хотел сказать: «Будь осторожнее во время секса. Не забудь про презервативы». Но вы же понимаете – это мозг, и он соображает так, как ему надо. Теперь он перебирает все возможные варианты, как Вайолет Марки могла бы разбить мое сердце.

Я нахожу на подлокотнике кресла, в котором сижу, три глубокие царапины. Кто это сделал, когда и зачем? Я провожу по ним снова и снова, стараясь занять собственный мозг. Можно придумать эпитафию для Эмбриона. У меня это плохо получается, и тогда я придумываю ее для матери: «Я была женой, была и остаюсь матерью, хотя даже не спрашивайте меня, где сейчас находятся мои дети». Потом придумал для отца: «Единственная перемена, в которую я верю – это бросить жену и детей и начать жить с совершенно другим человеком».

– Давай поговорим о результатах твоего академического оценочного теста, – предлагает Эмбрион. – Ты набрал две тысячи двести восемьдесят баллов из двух тысяч четырехсот возможных. – В его голосе звучит крайнее удивление, как будто он и сам не верит в то, что говорит. Так и хочется ответить ему: «Серьезно? А не пошел бы ты…»

Правда заключается в том, что я прекрасно прохожу все тесты. Так было всегда. Я замечаю:

– Здесь поздравления тоже были бы весьма уместны.

Он продолжает говорить, как будто совсем не слышит меня:

– В каком колледже ты предполагаешь продолжать свое образование?

– Я еще точно не знаю.

– Тебе не кажется, что настало время немного подумать о своем будущем?

Я думаю о нем, правда. Например, я думаю о том, что уже сегодня, но немного позже, увижу Вайолет.

– Я и вправду думаю о нем, – честно признаюсь я. – Вот прямо сейчас, сию секунду и думаю.

Он вздыхает и закрывает папку с моим делом.

– Увидимся в пятницу, Теодор. Если у тебя возникнут вопросы, заходи.

Из-за того, что наша школа – это гигантское здание с огромным количеством учеников, мы с Вайолет видимся не так часто, как вам это может показаться. У нас вместе проходит только один урок. Чаще бывает так, что у меня занятия идут в подвале, а она в это время учится на четвертом этаже, я перехожу в спортзал, а она уже в другом корпусе, в оркестре. Я перемещаюсь в крыло естественных наук, а она уже мчится в противоположный отсек, где занимаются иностранными языками, на урок испанского.

Во вторник мне все это порядком надоедает, я посылаю свое собственное расписание ко всем чертям и стараюсь встретить ее у кабинета после каждого урока, чтобы лично проводить до следующей аудитории. Чаще всего мне приходится галопом скакать из одного конца здания в другой, но дело того стоит. Причем не стоит забывать, что у меня очень длинные ноги, и я успеваю повсюду вовремя, даже если при этом мне приходится огибать толпы то слева, то справа, а то и просто перепрыгивать через головы других учеников. Но с этим я управляюсь достаточно легко, поскольку все они передвигаются, как стадо зомби или группа слизней.

– Привет всем! – кричу я на бегу. – Какой сегодня прекрасный денек выдался! День неограниченных возможностей!

Но из этой обленившейся толпы вряд ли хоть кто-то успевает поднять на меня взгляд.

Первый раз я встречаю Вайолет, гуляющей вместе со своей подругой Шелби Пэджет. Во второй раз она удивляется моему появлению:

– Финч, это опять ты?

Мне трудно судить, рада ли она меня видеть или удивлена, а может быть, и то и другое. На третий раз она вежливо осведомляется:

– А ты сам-то не опоздаешь?

– А что они могут со мной сделать даже в самом худшем случае? – Я хватаю ее за руку, и мы вместе несемся вперед. – Дайте дорогу, люди! Освободите путь!

Проводив ее до кабинета русской литературы, я бегом возвращаюсь вниз по главной лестнице, потом снова вниз уже по другой, миную, как молния, центральный вестибюль, где чуть ли не врезаюсь с разбега в самого директора школы Уэртца. Тот сразу начинает интересоваться, что я тут делаю и почему до сих пор не в классе, и самое главное, почему я, молодой человек, несусь так, будто меня нагоняет противник, наступая на пятки.

– Патрулирую школьные коридоры, сэр. В последние дни в школах стало небезопасно. Я уверен, вы уже успели прочитать о том, что произошло в Рашвилле и Ньюкасле. Туда прорвались неизвестные, похитили компьютерное оборудование, уничтожили немалое количество библиотечных книг, в крыле администрации успели похитить приличную денежную сумму, и все это происходило среди бела, у всех под носом.

Я придумал это на ходу, но он, очевидно, еще не в курсе.

– Отправляйся в свой класс, – приказывает он. – И постарайся не попадаться мне снова. Надеюсь, ты не забыл про свой испытательный срок?

– Нет, сэр. – Я неторопливо удаляюсь в противоположном направлении, но как только слышу звонок, срываюсь с места и мчусь вперед, будто спешу на пожар.

Я пробегаю мимо Аманды, Роумера и Райана и случайно налетаю на Роумера, который, в свою очередь, толкает Аманду. Все содержимое ее сумочки рассыпается по полу коридора, и она начинает истерично визжать. Прежде чем предоставить Райану и Роумеру возможность превратить меня в гигантскую кровавую массу, я даю деру, стараясь как можно быстрее увеличить расстояние между нами до максимума. Позже, конечно, мне все равно придется расплачиваться за свои шалости, но пока мне наплевать на все происходящее.

На этот раз Вайолет пришлось меня подождать. Я пытаюсь перевести дыхание, согнувшись пополам.

– Зачем ты это делаешь? – удивляется она.

И я понимаю, что она не испытывает ни большого счастья от моего поведения, ни даже смущения. Она сердится.

– Придется пробежаться, чтобы ты не опоздала на урок.

– Я никуда не собираюсь бежать.

– Тогда ничем не смогу помочь.

– Боже мой! Ты просто сводишь меня с ума, Финч.

Я подаюсь вперед, она отступает и спиной врезается в шкафчики, стоящие в коридоре. Она обеспокоенно оглядывается по сторонам – уж не заметил ли кто-нибудь, что Вайолет Марки общается с Теодором Финчем! Не приведи Господь, мимо пройдет Райан Кросс, он ведь может все понять не так. Интересно, как бы она это ему объясняла. Это совсем не то, что ты подумал! Теодор Финч уже порядком поднадоел мне, он никак не может оставить меня в покое!

– Я рад, что смог ответить тем же. – Теперь уже сержусь я. Одной рукой я упираюсь в стену позади нее. – Ты знаешь, когда мы одни, ты становишься куда более дружелюбной, ведь тогда нас никто не видит.

– Может быть, тебе не стоит носиться по коридорам и не кричать на всех и каждого. Мне трудно сказать, зачем тебе это: то ли потому, что от тебя ничего другого и не ожидают, или потому, что ты и в самом деле такой.

– А ты сама как думаешь?

Мое лицо оказалось в паре сантиметров от нее. И я даже жду, что она сейчас даст мне пощечину или просто оттолкнет, но она закрывает глаза, и я понимаю, что попался.

Хорошо. Интересный поворот. Но прежде чем я успеваю что-то предпринять, кто-то грубо хватает меня за шиворот и отдергивает назад. Это наш баскетбольный тренер мистер Каппель. Он говорит:

– Иди в класс, Финч. И ты тоже. – Он указывает на Вайолет. – Теперь вы оба на испытательном сроке.

После уроков она идет в кабинет мистера Стокера и на меня даже не смотрит.

– Послушай, – произносит мистер Стокер, – все когда-нибудь происходит в первый раз. Теперь мисс Марки оказывает нам честь своим присутствием. И чем же или кому мы обязаны такому приятному событию?

– Ему, – бурчит она, указывая на меня. И садится впереди, чтобы оказаться как можно дальше от меня.

Вайолет

Осталось 142 дня – и все

Два часа ночи. Среда. Моя спальня

Я просыпаюсь от стука камешков, попадающих в мое окно. Сначала мне кажется, что мне это снится. Но странный звук повторяется. Я встаю с кровати и всматриваюсь во двор через жалюзи. Под моим окном в пижамных штанах и темном балахоне с капюшоном стоит Теодор Финч.

Я открываю окно и высовываюсь наружу.

– Уходи.

Я до сих пор сержусь на него, потому что только из-за этого парня я получила первый в своей жизни испытательный срок. И еще я злюсь на Райана, потому что он почему-то решил, что мы с ним опять начали встречаться, а кто в этом виноват? Конечно, я сама вела себя как провокатор, поцеловала его в эту его ямочку, потом полезла целоваться в кино. Я злюсь на всех на свете, но больше всего – на саму себя.

– Уходи, – решительно повторяю я.

– Пожалуйста, не заставляй меня залезать вот на это дерево, потому что я могу упасть оттуда и сломать себе шею. Подумай, сколько нам всего надо успеть сделать – мне никак нельзя надолго отправляться в больницу.

– Ничего больше нам делать не надо. Мы уже все сделали.

Но я все равно спускаюсь вниз, потому что, если я этого не сделаю, кто знает, что может произойти? Перед этим я наскоро приглаживаю волосы, наношу на губы блеск и накидываю халат поверх пижамы.

К тому времени, как я оказываюсь внизу, Финч уже успевает расположиться на ступеньках крыльца, облокотившись о перила.

– Я подумал, что ты уже никогда не спустишься, – признался он.

Я присаживаюсь рядом с ним на ступеньку и сквозь пижаму с обезьянками чувствую холод камня.

– Зачем ты явился ко мне?

– Ты не спала?

– Спала.

– Прости. Но раз уж ты проснулась, поехали.

– Я никуда не поеду.

Он поднимается со своего места и направляется к машине, потом поворачивается и громко командует:

– Давай же!

– Я не могу вот так просто сорваться с места.

– Ты все еще сердишься на меня, да?

– В общем, да. Но ты посмотри на меня, я ведь даже не одета.

– Ну и прекрасно. Этот мерзкий халат оставляем дома. Надевай туфли и куртку. Больше ничего не переодевай – не будем терять время даром. Напиши родителям записку на тот случай, если вдруг они проснутся и обнаружат, что тебя нет дома. На все даю тебе три минуты, потом поднимаюсь за тобой сам.

Мы едем в центр Бартлетта. Дома здесь стоят вплотную, словно один переходит в другой. Однако с тех пор, как у нас открылся новый торговый центр, сюда уже не имеет смысла приходить. Разве что в пекарню. Только тут делают самые замечательные кексы на всю округу. В этих магазинах торгуют каким-то старьем, вещами двадцатилетней давности в лучшем случае. Тут есть обувной, в котором откровенно несет нафталином, магазин игрушек, кондитерская, забегаловка, торгующая в основном мороженым и еще что-то в этом же роде.

Финч паркуется и объявляет:

– Мы на месте.

Разумеется, все витрины темные, и никого вокруг не видно. Сейчас легко представить себе, что мы с Финчем – единственные люди во всей Вселенной.

– Лучше всего думается по ночам, когда все остальные спят, – говорит он. – Никто тебя не отвлекает, не перебивает. Тихо. Мне нравится ощущать себя бодрствующим, когда все остальные погружены в сон.

Интересно, он вообще когда-нибудь спит?

Я замечаю наше отражение в витрине пекарни. Мы выглядим, как два беспризорника.

– Ну и куда мы направляемся?

– Сейчас увидишь.

Воздух здесь чистый, дышится легко, ощущение свежести, вокруг тишина. Вдали видна освещенная башня Пурина – самое высокое в городе здание. Следующая по высоте – школьная колокольня.

Мы у книжного магазина «Букмаркс». Финч достает из кармана связку ключей и спокойно отпирает дверь.

– Моя мама работает здесь, когда не торгует недвижимостью, – поясняет он.

В магазине темно и очень тесно. С одной стороны стена, оформленная как стенд с журналами, на другой пестреют заполненные книжные полки. Тут стоят четыре стула, небольшой прилавок, где в рабочее время продают сладости и кофе. Сейчас он пустует.

Он наклоняется куда-то за прилавком и открывает невидимый посетителям маленький холодильник. Долго роется в нем, пока не достает две баночки газировки и два кекса. Мы устраиваемся на полу в детской зоне, где имеются мягкие кресла-мешки и старенький потертый синий ковер. Финч зажигает свечу, отыскавшуюся у кассы, и вместе с ней направляется к книжным полкам. Огонек пляшет на его лице, а он методично исследует книги, неторопливо просматривая их и проводя пальцами по цветным корешкам.

– Ты что-то ищешь?

– Да.

Наконец, он опускается на пол рядом со мной, проводит пятерней по своим волосам, отчего его шевелюра становится более растрепанной, пряди волос теперь торчат во все стороны.

– В трейлерах на кукурузном поле этой книжки не было, и тут тоже, кажется, ее нет. – Он демонстрирует мне стопку детских книжек и парочку из них передает в руки. – Но хотя бы вот это я у них нашел.

Он устраивается на ковре, садясь по-турецки, наклоняя над книгами свою косматую голову, и в ту же секунду как будто исчезает из действительности и оказывается в совершенно другом мире.

– Я до сих пор сержусь, потому что из-за тебя заработала испытательный срок.

Я надеюсь на моментальный ответ, жду, что он вот сейчас произнесет что-то или игривое, или уж нечто хлесткое и даже дерзкое, но он даже не смотрит на меня. Он просто берет меня за руку, продолжая читать. В едва уловимых движениях его пальцев я как будто чувствую слова извинения, и от этого у меня перехватывает дух. Я невольно подаюсь чуть вперед и вбок – буквально на несколько сантиметров – и читаю через плечо вместе с ним. Его ладонь такая теплая, что мне не хочется отпускать ее.

Мы едим, используя только одну руку, и читаем книжки одну за другой, потом начинаем читать вслух из доктора Сьюза: «О эти места, что увидите вы!» Мы читаем по очереди – одну строфу Финч, одну я, потом снова Финч, и опять я:

– Я вас поздравляю! Сегодня ваш день.

И вам предстоит их увидеть теперь —

Места столь прекрасные мира чудес…

Через какое-то время Финч начинает настоящее представление. Книга при этом ему уже не требуется, он декламирует все по памяти. Я сама перестаю читать, потому что мне куда интереснее наблюдать за ним. Я веселюсь от души, хотя иногда его голос, да и слова становятся достаточно серьезными.

– В одном, например, нет у улиц имен,

В окошках тут редко, когда есть огонь,

Вы броситесь в место, которое тут

Всегда местом для ожиданья зовут…

…и люди тут ждут… не живут, только ждут…

Потом он начинает напевать слова, превращая их в настоящую песню:

– Оттуда вам все же удастся удрать,

Чтоб в ярких местах вы смогли побывать,

Здесь нет ожиданья, здесь радость витает,

И громко оркестры вам марши сыграют…

Он тянет меня за руку, требуя, чтобы я встала со своего места:

– И флаги тут реют, зовут облака,

И вы рветесь в небо, где жизнь так легка…

Мы своеобразно представляем себе эту радостную жизнь, что выражается в диких прыжках. Мы перепрыгиваем через кресла-мешки, стулья и стопки книг. Последние строчки мы поем хором:

– Гора тоже ждет,

Так скорее вперед!

И дружно валимся на пол. Пламя свечи бешено пляшет над нами, а мы смеемся, как сумасшедшие, и никак не можем остановиться.

Единственный способ забраться на башню Пурина – это подняться по стальной лестнице, пристроенной к одной из ее сторон. На ней, кажется, несколько тысяч ступенек. Мы останавливаемся на вершине и хрипим от усталости – совсем как мистер Блэк. Сейчас мы находимся рядом с рождественской елкой, которая стоит тут круглый год. Здесь, на высоте, она, конечно, гораздо больше, чем видится нам снизу. За ней находится небольшая открытая площадка. Финч стелет одеяло, мы садимся и укутываемся в него.

– Смотри! – говорит он. Далеко внизу мерцают бесконечные крохотные белые огоньки и виднеются темнеющие группы деревьев. Звезды и наверху, и внизу. Трудно сказать, где кончается небо и начинается земля. Не хочется этого признавать, но красота тут неописуемая. Мне хочется произнести что-нибудь величественное или поэтичное, но все, на что я способна, оказывается лишь скромное:

– Как чудесно!

– «Чудесно» – чудесное слово, и употреблять его надо почаще. – Он подается вперед, чтобы поправить одеяло и прикрыть мою неизвестно каким образом высунувшуюся из-под него ногу. – Похоже, что все это принадлежит нам.

Поначалу мне кажется, что он продолжает развивать идею о словах, но вдруг я понимаю, что он имеет в виду весь город. И тогда я мысленно соглашаюсь с ним. Да-да, именно так. Теодор Финч всегда найдет нужное слово. Он-то знает, что и когда надо говорить. И знает это даже лучше меня. Мне становится обидно, я чувствую уколы зависти. На мгновение мне действительно становится завидно – такой у него мозг! Мой, например, в данный момент, кажется ничем не выдающимся, банальным.

– Проблема людей заключается в том, что они забывают об огромном значении деталей. Очень занятые своими делами, они попадают в место для ожидания, где только и делают, что ждут. Если бы перестали помнить о том, что существует башня Пурина, а с нее открывается вот такой вид, мы бы, наверное, стали чуть счастливее.

Я почему-то говорю ему:

– Мне нравится писать. Но есть и другие занятия, которые мне тоже очень нравятся. Может быть, правда, из всех у меня лучше всего получается именно писать? Наверное, все же сочинять я люблю больше всего остального. Когда пишу, я чувствую себя, что называется, в своей тарелке. А может случиться так, что с сочинительством у меня все вдруг закончилось? Может быть, предполагается, чтобы я занималась чем-то другим? Я сама не знаю.

– У всего в этом мире имеется свое запрограммированное окончание, так? Лампочка в сто ватт рассчитана на семьсот пятьдесят часов работы. Солнце погаснет примерно через пять миллиардов лет. У каждого есть свой срок хранения, если можно так выразиться. Большинство кошек доживает до пятнадцати лет и даже дольше. А большинство собак – до двенадцати. Среднестатистический американец запрограммирован на функционирование в течение двадцати восьми тысяч дней после рождения. А это, в свою очередь, означает, что существует определенный год, день и время, когда наша жизнь должна закончиться. Получилось так, что твоя сестра прожила всего восемнадцать лет. Но если бы человечество научилось избегать всех случаев, угрожающих жизни, всех болезней и катастроф, то каждый бы – и мужчина, и женщина – доживал бы до ста пятнадцати лет.

– Ты хочешь сказать, что в способности писать я достигла своего запрограммированного окончания?

– Я хочу сказать, что у тебя еще остается время подумать об этом и решить самой. – Он вручает мне нашу тетрадь, куда мы официально вносим все записи, и ручку. – А пока почему бы не написать об этом здесь, где больше никто этого не увидит? Напиши все, что хочешь, на листке, и прилепи его на стенку. Но, насколько я успел тебя узнать, ты можешь просто на все это наплевать.

Он смеется и убегает. Потом достает наши «жертвоприношения» – салфетки из книжного магазина, наполовину сгоревшую свечку, спички и закладку-макраме, сплетенную чьей-то неумелой рукой. Мы складываем все это богатство в пластиковый контейнер для завтраков, который он утащил из дома, и оставляем на видном месте для тех, кто поднимется сюда после нас. Потом он встает на самый край площадки, где от падения защищает низкая – по колено – металлическая ограда.

Он поднимает руки вверх и вперед, сжимает ладони в кулаки и кричит:

– Откройте свои гребаные глаза и посмотрите на меня! Я здесь, черт вас возьми! – Потом он кричит обо всем, что ненавидит, и о том, что бы ему хотелось изменить, пока голос его не становится хриплым. Затем кивает мне и бросает: – Твоя очередь.

Я присоединяюсь к нему, но только не подхожу так близко к краю, как он. Создается впечатление, будто ему все равно, сорвется он отсюда или нет. Я хватаю его за рубашку, как будто это спасло бы его от падения, но он этого не замечает. Я не смотрю вниз, мой взгляд направлен вперед и вверх. Я мысленно перебираю все то, что мне хочется выкрикнуть: «Ненавижу этот город! Ненавижу зиму! Почему ты умерла?!» Эта последняя фраза адресована Элеоноре. Ее прах захоронен в Калифорнии, но я иногда задумываюсь над тем, где же она сейчас на самом деле, если, конечно, такое место вообще существует. И еще мне хочется крикнуть: «Почему ты меня бросила?! Почему ты так со мной поступила?!»

Но вместо этого я просто стою на месте, держась за рубашку Финча. Он смотрит на меня и качает головой, потом начинает снова петь про яркие места и ожидающую гору. На этот раз я подхватываю мелодию. И наши голоса сливаются воедино над спящим городом.

Он отвозит меня домой, и мне хочется, чтобы он поцеловал меня на прощание, но этого не происходит. Вместо этого он бродит по улице, засунув руки в карманы и не сводя с меня глаз.

– Дело в том, Ультрафиолет, – произносит он, – что я твердо уверен в одном: с умением писать и сочинять у тебя все в полном порядке.

Он говорит это так громко, что его слова становятся слышны всей округе.

Финч

22-й день – а я все еще здесь

В ту секунду, как только мы входим в дом отца, я сразу понимаю: что-то случилось. Розмари приветствует нас и приглашает пройти в гостиную. Здесь расположился Джош Раймонд. Он сидит на полу и играет в радиоуправляемый вертолет на батарейках, который летает и невероятно громко при этом жужжит. Кейт, Декка и я смотрим на него, выпучив глаза. И я знаю, что мои сестры сейчас думают о том же, о чем и я: игрушки с батарейками издают слишком много шума. Когда мы росли, нам было не дозволено даже мечтать об игрушках, которые бы разговаривали или летали или вообще издавали какие-либо звуки.

– А где папуля? – интересуется Кейт. Я вижу через открытую заднюю дверь, что гриль закрыт крышкой. – Он ведь вернулся из своей поездки, да?

– Да, он приехал еще в пятницу. Он сейчас в подвале. – Розмари явно нервничает и угощает нас газировкой, вручая нам по баночке, а это еще один верный признак того, что в их семействе происходит что-то неладное.

– Я пойду посмотрю, – заявляю я, обращаясь к Кейт. Если отец проводит время в подвале, значит, как раньше выражалась мать, он в очередной раз «не в настроении». Она говорила мне: «Не обращай внимания на отца, Теодор. Он просто не в настроении. Надо дать ему время, он понемногу успокоится, и все снова будет в порядке».

В подвале, в общем и целом, все нормально. Стены покрашены, на полу ковер, ярко горит свет, на стенах разместились папины хоккейные трофеи и даже его знаменитая форма. Полки уставлены книгами, хотя он никогда ничего не читал. Вдоль одной из стен расположился длинный плоский экран. Отец устроился перед ним, положив свои здоровенные ноги на журнальный столик. Он, судя по всему, смотрит какой-то матч и одновременно яростно орет на телевизор. Лицо у него стало пунцовым, вены на шее вздулись. В одной руке у него бутылка с пивом, в другой он держит пульт.

Я подхожу к нему и встаю так, чтобы он меня заметил. Я сую руки в карманы и демонстративно жду, когда он соизволит поднять на меня взгляд.

– Бог ты мой! – фыркает он. – Что ты тут вынюхиваешь?

– Ничего. Если только ты не оглох от старости, то должен был услышать мои шаги, когда я шел сюда по лестнице. Ужин готов.

– Я позже поднимусь.

Я делаю пару шагов в сторону и загораживаю экран.

– Надо подняться прямо сейчас. Твои дети приехали навестить тебя, если ты еще нас не забыл. Помнишь? Дети от первого брака. Мы здесь, мы хотим есть. И мы проделали сюда отнюдь не ближний путь вовсе не для того, чтобы провести вечер, любуясь на твою новую жену и ребенка.

Я могу сосчитать, сколько раз я разговаривал с отцом подобным образом, и мне вполне хватит пальцев на одной руке. Но, видимо, волшебство Финча-раздолбая начинает действовать, потому что сейчас, например, мне ни капельки не страшно.

Он с такой силой опускает бутылку на журнальный столик, что стекло не выдерживает и разбивается.

– Не смей в моем доме указывать, что я должен делать!

В следующее мгновение он вскакивает со своей лежанки и бросается на меня, хватает за руку и со всего размаха швыряет о стену. Я слышу глухой стук, когда моя голова входит с ней в контакт, и какое-то время у меня перед глазами все начинает кружиться.

Но очень скоро я прихожу в себя и заявляю:

– Должен поблагодарить тебя – ведь только тебе я обязан такой прочной головой.

Он не успевает схватить меня снова, потому что в это время я уже взлетаю вверх по лестнице к сестрам.

Когда отец появляется на кухне, я уже сижу за столом. Вид его идеальной новой семьи, видимо, сразу приводит его в чувство, и отец становится более или менее управляемым.

– Как вкусно у нас пахнет, – замечает он, чмокает Розмари в щеку и устраивается напротив меня, нервно разворачивая салфетку. Пока мы гостим у него, он не разговаривает со мной и даже не смотрит в мою сторону.

Уже на обратном пути, в салоне автомобиля Кейт вздыхает:

– Ты ведешь себя глупо, и это тебе хорошо известно. Он запросто мог отправить тебя в больницу.

– Ну и пусть, – отмахиваюсь я.

Мы приезжаем домой, мать сидит за письменным столом. Она отрывает взгляд от своих гроссбухов и банковских балансов и интересуется:

– Как прошел ужин?

Прежде чем кто-то успевает раскрыть рот, я обнимаю ее и целую в щеку. Она выглядит встревоженной, потому что в нашей семье не очень-то принято выражать нежные чувства.

– Я должен отлучиться.

– Будь осторожен, Теодор.

– Я тебя тоже очень люблю, мамочка.

Эти слова вводят ее в состояние ступора. Но прежде чем она успевает разрыдаться или как-то иначе отреагировать на мой поступок, я выбегаю в гараж и через минуту уже забираюсь в салон Гаденыша. Я включаю двигатель и ощущаю, как мне становится лучше. Я поднимаю руки и вижу, как они дрожат, потому что эти руки, так же, как и все остальные части меня самого, с готовностью убили бы моего отца. Это длится с того самого времени, когда по его милости маму забрали в больницу с раздробленным подбородком, а через год наступила и моя очередь.

Дверь гаража закрыта, и я, положив руки на руль, думаю о том, как просто было бы вот так продолжать сидеть здесь.

Я закрываю глаза.

Откидываюсь назад.

Кладу руки на колени.

Я почти ничего не чувствую. Может быть, мне только немного хочется спать. Но это может быть просто я и эта темная, медленно вращающаяся воронка, которая постоянно присутствует и внутри меня, и возле меня.

Число самоубийств от удушения выхлопными газами в Соединенных Штатах с середины 60-х годов уменьшилось, когда был введен контроль за выхлопными газами. В Англии, где такой контроль практически отсутствует, их число удвоилось.

Я весьма спокоен, как во время проведения опыта на уроке естественных наук. Тихий рокот двигателя убаюкивает. Я заставляю себя стараться ни о чем не думать, как я делаю в тех редких случаях, когда пытаюсь заснуть. Я представляю себе водную поверхность и себя. Я лежу на спине без движения. В полной тишине только слышно биение моего сердца. Когда меня найдут, со стороны будет похоже, что я просто заснул.

В 2013 году некий мужчина из Пенсильвании совершил самоубийство, отравившись окисью углерода (угарным газом). Члены его семьи пытались спасти его, но все задохнулись парами газа и погибли прежде, чем прибыла спасательная бригада.

Я думаю о маме, о Декке и Кейт и тут же нажимаю на кнопку брелока. Дверь гаража открывается, и передо мной возникает неизведанная голубая даль, в которую я тотчас и вырываюсь. Первую пару километров я чувствую, что нахожусь на взводе. Я возбужден так, будто мне только что довелось побывать на пожаре, где я спас сразу несколько жизней и оттого стал героем.

Но тут внутренний голос мне говорит: «Никакой ты не герой. Ты самый обыкновенный трус. Ты только спас их от себя».

Когда дела пару месяцев назад пошли из рук вон плохо, я уезжал во Френч-Лик[4] – звучит достаточно сексуально, но ничего такого там, конечно, нет. Прежде оно носило более прозаическое название – Солт-Спринг[5]. Знаменито оно из-за своего казино, дорогого спа-салона и курорта, баскетболиста Ларри Берда и, конечно, целебных источников.

Я отправился во Френч-Лик еще в ноябре и выпил там много воды. Потом я долго ждал, когда эта вода успокоит черную вращающуюся воронку в моей голове. Где-то на пару часов мне и в самом деле полегчало, но это, наверное, только из-за большого количества жидкости в моем организме. Ночь я провел в салоне Гаденыша, а когда проснулся на следующий день, то чувствовал себя окончательно разбитым и измотанным до предела. Я разыскал какого-то парня, который работал там, и спросил его: «Может быть, я пил совсем не ту воду?»

Он оглянулся сначала через правое плечо, потом через левое, как это бывает в кино, затем наклонился и сказал:

– Тебе надо было сразу отправляться в Мадлавию.

Сперва я подумал, что он слегка пьян и просто шутит. Что это еще за Мадлавия? Но парень пояснил:

– Там действительно вода помогает. Туда всякий раз после очередного грабежа ездили и сам Аль Капоне с Диллинджером, и все члены их банд. Сейчас, конечно, там остались одни развалины – местечко полностью сгорело еще в тысяча девятьсот двадцатом году, – но вода продолжает бить из-под земли, как и раньше. Я сам отправляюсь туда всякий раз, когда у меня начинают болеть суставы.

Тогда я не отправился туда, потому что после своего путешествия во Френч-Лик я полностью вымотался и был настолько истощен, что еще долгое время был просто не в состоянии куда-либо поехать. Но теперь я направляюсь именно туда, в Мадлавию. А так как это серьезное мероприятие и никаких путешествий, связанных с нашим проектом, оно не предполагает, Вайолет я с собой не приглашаю.

До городка Крамер в нашем штате с населением в тридцать тысяч человек я добираюсь за два с половиной часа. Пейзажи здесь куда красивее, чем в Бартлетте – холмы и долины, повсюду деревья и все вокруг покрыто снегом, как у иллюстратора Нормана Рокуэлла.

В поисках источника я обнаруживаю, что он протекает в развалинах среди бурых голых деревьев. Остатки былых зданий заросли сорняками и плющом, на искореженных стенах бесконечные граффити. Продираясь через упрямо растущие среди камней джунгли, я понимаю, что и тут, даже посреди зимы, природа пытается отвоевать свое.

Сейчас я забрался в то, что когда-то было гостиницей. Здесь вполне определяемы различные помещения – кухня, коридоры, комнаты постояльцев. Тут мрачно и неуютно, настроение портится. Еще не разрушенные стены испещрены надписями.

Береги свой член.

Сплошное безумие.

Все, кто это читает, – да будьте вы прокляты!

Нет, на курорт это мало похоже. Я выхожу наружу и, шелестя опавшими листьями, брожу то по земле, то по снегу в поисках воды. Я точно не уверен, где нужно ее искать, поэтому я частенько останавливаюсь и напрягаю слух, чтобы понять, в каком направлении мне следует перемещаться.

Я готов уехать отсюда в полном разочаровании. Но неожиданно я прорываюсь через очередную рощицу и вижу перед собой стремительный поток. Вода тут не замерзает, она живая, а деревья как будто толще, словно она их подкармливает. Я следую против течения по руслу ручья, пока не дохожу до скалистого обрыва. Здесь я захожу в воду, ощущая, как она приятно охватывает мои ноги по щиколотку. Я нагибаюсь, чтобы зачерпнуть ее ладонями. И я пью. Вода свежая, холодная и немного отдает землей. Но ничего плохого со мной при этом не происходит, и я набираю еще пригоршню. Наконец, я наполняю водой прихваченную с собой бутылку и втыкаю ее поглубже в почву, чтобы не унесло течением, а сам ложусь в ручей и погружаюсь в его поток целиком.

Я возвращаюсь домой и вижу Кейт, выходящую мне навстречу и одновременно прикуривающую сигарету. Какой бы открытой она ни была, все же моя сестрица не хочет, чтобы кто-то из родителей узнал, что она курит. Обычно она не достает сигареты, пока не сядет в машину и не отъедет от дома на безопасное расстояние.

– Ты был со своей девушкой? – интересуется она.

– Откуда тебе известно про девушку?

– По некоторым признакам, в которых я разбираюсь. Ты нас с ней познакомишь?

– Не уверен.

– Разумно. – Она понимающе кивает, потом делает глубокую затяжку и продолжает: – Декка чем-то здорово расстроена. Мне кажется, это Джош Раймонд, все связанное с ним негативно на нее действует, тем более что они с ним практически ровесники. – Она выпускает три идеальных колечка дыма. – Ты никогда не задумывался?

– Над чем?

– Это папин ребенок?

– Да, только он очень маленький.

– Ты до девятого класса тоже был маленьким. А теперь посмотри на себя, Бобовый Стебель.

Кейт идет дальше, а я захожу в дом. Я собираюсь закрыть дверь, но она кричит:

– Эй, Тео!

Я оглядываюсь и вижу только ее силуэт в ночи рядом с машиной.

– Только будь осторожен, береги сердце!

Опять это «будь осторожен»!

Поднявшись на второй этаж, я мужественно вступаю в комнату ужасов Декки, чтобы проверить, все ли с ней в порядке. Территория у нее огромная, вся усеянная ее одеждой и всевозможными книгами, а также бесчисленными предметами, которые она коллекционирует. Тут можно встретить сушеных жуков, заспиртованных ящериц, всевозможные гербарии, пробки от бутылок и множетство разных оберток и наклеек, коллекцию кукол, оставшуюся еще с тех времен, когда она не ходила в школу. Тогда у нее был настоящий кукольный бзик. Мало того, у каждой куклы на подбородке имеется несколько швов, похожих на те, которые накладывали самой Декке в больнице после ее неудачного падения на игровой площадке. Все стены испещрены ее рисунками. Тут же висит единственный во всей комнате плакат Джастина Бибера.

Сестренка сидит на полу и вырезает какие-то слова из книг, которые успела насобирать по всему дому, включая и мамины женские романы. Я спрашиваю, не найдется ли у нее еще ножниц, и она, не глядя на меня, указывает в сторону письменного стола. Там я вижу десятка два самых разных ножниц, которые в течение нескольких лет бесследно исчезали из наших кухонных ящиков. Я выбираю себе ножницы с фиолетовыми ручками и сажусь на пол рядом с ней так, что наши колени почти соприкасаются.

– Говори, какие правила.

Она протягивает мне книгу «Его страшная запретная любовь» и объясняет:

– Уничтожай все плохие слова и противные места.

Полчаса мы молча занимаемся извлечением «плохих» слов и отрывков из книг, а потом я начинаю, как старший брат, накачивать ее своей поучительной речью. Я говорю о том, что жизнь обязательно станет лучше, все постепенно исправится, и в жизни бывают не только плохие моменты, когда встречаются только плохие люди, бывают еще и яркие мгновения и такие же блистательные места.

– Поменьше болтай, – назидательно произносит она.

Мы снова молча режем книги. Наконец, я спрашиваю:

– А что делать с теми предложениями, которые не совершенно мерзкие, а просто, скажем, не слишком приятные?

Она перестает вырезать слова и задумывается, да так серьезно, что незаметно для себя засасывает выбившуюся из прически прядку волос. Затем, поморщившись, выдувает ее обратно и решительно произносит:

– Не слишком приятные тоже вырезаем.

Я сосредотачиваюсь на тексте. Вот неприятное слово. Вот еще одно. Вот целое предложение, а тут весь абзац можно убрать. А тут… просто вся страница отвратительная. Очень скоро у моих ног оказывается целая горка вырезанных «неприятностей». Декка подхватывает их и укладывает поверх своей кучки. Закончив с очередной книгой, она отбрасывает ее в сторону, и тут до меня доходит – так ей нужны именно вот эти, плохие слова. Она собирает все мерзкие, отвратительные, безумные и неприятные слова и складывает их в отдельную кучку.

– А зачем мы все это делаем, Декка?

– Потому что эти слова не должны быть в книгах и смешиваться с хорошими. Они пытаются запутать и обмануть нас.

Я почему-то начинаю понимать ее. Я вспоминаю «Бартлетт дерт» и все написанные там плохие слова, причем не только насчет меня, но и те, что касаются других школьников, если те оказываются не совсем обычными. Не такими, как все остальные. Получается, что да, действительно, все омерзительные и плохие слова лучше держать отдельно. Там, где за ними можно будет следить, чтобы не ждать от них неожиданных сюрпризов. Чтобы они не появлялись в тот момент, когда ты расслабился и не думаешь о том, что они внезапно появятся в твоей жизни.

Мы заканчиваем свою работу, и сестра отправляется за очередной порцией книг. Я беру одну из тех, которые мы только что резали, и ищу в ней нужные слова. Отыскав необходимые, я аккуратно вырезаю их и оставляю у нее на подушке: «Делай все чудесно». Я ухожу вниз и забираю с собой все обработанные и уже ставшие ненужными книги.

Дойдя до своей комнаты, я вдруг понимаю: здесь что-то не так.

Я останавливаюсь в дверях, стараясь понять, что же именно тут изменилось. Все те же красные стены, черное покрывало на кровати, шкаф, стул, письменный стол – все на своих привычных местах. Может быть, какие-то лишние предметы появились на книжной полке? Я пытаюсь рассмотреть их, не сдвигаясь со своего места, потому что мне хочется все выяснить сейчас, а потом уже заходить внутрь. Гитары тоже тут. Окна кажутся какими-то голыми, но это только потому, что я не люблю шторы.

Комната выглядит, в общем, так же, как и в тот момент, когда я уходил отсюда. Но все-таки я чувствую, что она стала какой-то другой, как будто в мое отсутствие тут успел кто-то побывать и передвинуть все по-своему. Я медленно ступаю по полу, как будто этот неведомый пришелец может внезапно выпрыгнуть на меня из своего укрытия. Я открываю дверцу шкафа, наполовину веря в то, что тут-то и откроется тайна преображения моей комнаты, и все сразу встанет на свои места, все опять будет по-прежнему.

Все в порядке.

И с тобой тоже все в порядке.

Я захожу в ванную, раздеваюсь и включаю горячий, очень горячий душ. Я стою под обжигающими струями до тех пор, пока кожа моя не становится пунцовой, а водонагреватель не отключается от перегрузок. Тогда я оборачиваюсь полотенцем и пальцем пишу на запотевшем от жары зеркале «Будь осторожен». После этого я возвращаюсь в комнату, чтобы посмотреть на нее уже под другим углом. Комната такая же, как и была раньше, и тогда мне приходит на ум вот что. Может быть, это не комната изменилась, а я сам?

Я снова иду в ванную, оставляю там полотенце, надеваю футболку и трусы и тут ловлю свое отражение в зеркале. Оно успело отпотеть, и моя надпись стерлась. Вместо нее образовался овал, в котором я вижу голубые глаза, мокрые черные волосы и белую кожу. Я приближаюсь к зеркалу, чтобы получше рассмотреть себя. Но это не мое лицо, это кто-то другой.

Я сажусь на кровати, разложив перед собой изрезанные книги. Я начинаю читать одну за другой, стараясь вникать в оставшиеся целыми абзацы. В них все так мило, так прекрасно, все счастливы. Это так здорово. Мне хочется попасть туда, к этим беспечным людям, поэтому я сам начинаю вырезать самые приятные предложения и даже отдельные слова. «Симфония», «безгранично», «золотистый», «утро» – и прикрепляю их на стену, где они начинают наползать на другие мои вырезки, создавая пеструю комбинацию из самых разных настроений и форм.

Я укутываюсь в одеяло как можно плотнее, и вот комната уже становится мне не видна, ложусь на кровать, напоминая мумию. Это отличный способ сохранить тепло. Свет я оставил включенным. В небольшое отверстие я просовываю руку, чтобы брать книги одну за другой. Вот бы вся жизнь стала такой! В ней были бы только счастливые моменты, никаких ужасов и кошмаров, и даже самых будничных неприятностей. Как было бы здорово, если бы мы могли вот так легко вырезать плохие места и оставлять хорошие! А ведь именно так я и хочу, чтобы чувствовала себя Вайолет. Я буду отдавать ей только хорошее и охранять ее от плохого. И тогда нас со всех сторон будет окружать только добро.

Вайолет

Остается 138 дней

Воскресный вечер, моя комната. Я просматриваю наши с Финчем записи. Потом беру ручку, которую он отдал мне, и нахожу пустую страницу. Все же книжный магазин и башню никак нельзя назвать официальными достопримечательностями, хотя это вовсе не означает, что мы не должны написать о них.

Звезды и наверху, и внизу. Трудно сказать, где кончается небо и начинается земля. Мне хочется произнести что-нибудь величественное или поэтичное, но все, на что я способна, оказывается лишь скромное: «Как чудесно!» Тогда он говорит: «Чудесно» – чудесное слово, и употреблять его надо почаще».

И тут мне приходит в голову прекрасная мысль. У меня над письменным столом висит большая доска наподобие школьной, куда я прикрепляю кнопками черно-белые фотографии писателей за работой. Я снимаю их, долго копаюсь в ящиках и, наконец, нахожу то, что искала – это упаковка стикеров. На одном я пишу: «чудесно».

Через полчаса я отступаю на пару шагов назад, чтобы полюбоваться обновленной доской. Она вся пестрит цветными бумажками с отдельными словами и целыми предложениями, которые могут стать (или не стать) центральными идеями для новых рассказов. Еще тут встречаются мои любимые строчки из книг. В последней колонке поместился раздел, который я назвала «Новый безымянный интернет-журнал». Чуть ниже красуются названия трех разделов: «Литература», «Любовь», «Жизнь». Хотя я пока даже сама не знаю, что это будет – настоящие разделы или названия для статей, а может, это просто приятные на слух слова.

Хотя это и не много, все же я фотографирую свою доску и отсылаю картинку Финчу с сопроводительной записью: «Посмотри, на что ты меня толкаешь». Каждые полчаса я проверяю, не прислал ли он мне ответа, но к тому времени, как я отправляюсь спать, я так и не получаю от него ни словечка.

Финч

23-й, 24-й и 25-й дни…

Прошлый вечер напоминает собой пазл, только не собранный. Все его кусочки раскиданы в стороны, а некоторых просто не хватает. И слишком уж быстро колотится сердце.

Я снова беру в руки книги и читаю добрые, хорошие слова, оставленные Деккой. Но сейчас они расплываются у меня перед глазами, и я никак не могу сосредоточиться, чтобы уловить их смысл.

Потом я начинаю все приводить в порядок. Я снимаю со своей стены все записки, пока она не становится совсем пустой. Я выбрасываю их в корзину для бумаг, но этого мне мало. Я решаю перекрасить стены, мне надоело любоваться на красный цвет. Слишком уж тут темно, от этого может начаться депрессия. Да, пожалуй, это как раз то, что мне сейчас нужно. Смена обстановки. Вот почему мне кажется, что в комнате как-то некомфортно.

Я забираюсь в Гаденыша и еду в ближайший хозяйственный магазин, покупаю грунтовку и десять банок голубой краски, причем количество ее я беру наобум, потому что точно не знаю, сколько понадобится для целой комнаты.

Мне приходится накладывать один слой краски за другим, чтобы избавиться от красного. Я упорно тружусь, но красная краска все равно пробивается сквозь голубую. Создается такое впечатление, что стены в моей комнате кровоточат.

К полуночи краска еще не успевает высохнуть, поэтому я убираю с кровати черное одеяло, служащее одновременно и покрывалом, сую его в шкаф с бельем в коридоре, долго там роюсь и нахожу старое голубое одеяло, когда-то принадлежавшее Кейт. Именно им я и накрываю свою кровать. После этого открываю окна и перемещаю кровать на середину комнаты. И только тогда забираюсь под одеяло и засыпаю.

На следующий день я снова начинаю красить стены. На это уходит целых два дня. Но зато я добился нужного цвета – теперь стены у меня ярко-голубые, такой бывает вода в бассейне. Я лежу в кровати и испытываю легкость, мне даже легче дышать. Вот теперь совсем другое дело. Да, именно так. Это и есть то, что мне нужно.

Единственное место, которое я не трогал – это белый потолок, потому что именно белый включает в себя все цвета видимого человеческим глазом спектра. Мне нравится сознавать, что вся радуга умещается в одном белом цвете, и мне в голову приходит интересная мысль. Я решаю написать на эту тему песню, но вместо этого я включаю компьютер и отправляю послание Вайолет: «Ты – это все цвета в одном, во всей их яркости».

Вайолет и Финч

Вайолет

Остается 134 дня

Уже целую неделю Финч не появляется в школе. Кто-то говорит, что его временно исключили, другие утверждают, что он не рассчитал дозу, и его срочно увезли в реабилитационный центр. Причем слухи распространяются путем перешептывания и передачи записок, потому что на днях директор Уэртц узнал про «Бартлетт дерт» и велел немедленно закрыть ее.

Среда. Первый урок. В память о бессрочной кончине газеты Джордан Грипенвальдт раздает конфеты. Трой Саттерфилд запихивает в рот сразу два леденца и с набитым ртом пытается обратиться ко мне:

– А где же твой дружок, Вайолет? Разве ты не должна постоянно следить за ним, чтобы предотвратить очередную попытку суицида?

Он хохочет, и все его приятели дружно смеются. Прежде чем я успеваю что-то ответить, Трой достает конфеты изо рта и демонстративно выбрасывает их в урну.

В четверг после уроков я разыскиваю на школьной стоянке Чарли Донахью. Объясняю ему, что мы с Финчем вместе работаем над школьным проектом, но я не вижу его вот уже несколько дней. При этом мне так хочется спросить насчет слухов, ходящих по школе, но я сдерживаюсь.

Чарли бросает учебники на заднее сиденье своего автомобиля.

– Это вполне в его духе. Он приходит и уходит, когда ему только вздумается. – Он снимает куртку и бросает ее поверх книг. – Но он уже не маленький, пойми. Парень вырос, должен сам соображать.

К нам подходит Бренда Шенк-Кравиц и небрежно открывает дверцу пассажирского места. Прежде чем сесть в машину, она поворачивается ко мне:

– А мне твои очки нравятся.

По ее тону я понимаю, что она сказала это вполне искренне.

– Спасибо, – благодарю я. – Это очки моей сестры.

Похоже, она несколько секунд обдумывает сказанное мной, затем с понимающим видом одобрительно кивает.

На следующее утро, собираясь на третий урок, я встречаю его. Это Теодор Финч, но он снова изменился. Он в жуткой вязаной красной шапочке и свободном черном свитере, как всегда, джинсы, неизменные кроссовки и, конечно, знаменитые черные кожаные перчатки с обрезанными пальцами. Теперь он являет собой Финча-беспризорника, как мне кажется. Он прислонился к шкафчикам, одна нога согнута в колене, и беседует о чем-то с Камели Белк-Гуптой, одной из девчонок из нашего драмкружка. Я прохожу мимо, но он, похоже, даже не замечает меня.

На уроке я, как обычно, вешаю сумку на спинку стула, достаю учебник геометрии и тетрадь. Мистер Фишер предлагает начать урок с разбора домашнего задания, но едва он произносит эти слова, как в школе начинает завывать пожарная сирена. Я собираю вещи в сумку и вместе с остальными учениками выхожу из аудитории.

– Встретимся на учительской стоянке, – раздается голос позади меня. Я поворачиваюсь и вижу Финча. Он стоит рядом, как ни в чем не бывало, засунув руки в карманы. Потом он так же беспечно удаляется, как будто вокруг нас нет никого – ни учителей, ни учеников, включая, между прочим, и самого директора Уэртца, который отчаянно кричит что-то в свой телефон.

Я еще несколько секунд колеблюсь, потом бросаюсь со всех ног на улицу, при этом сумка больно ударяет меня по бедру. Меня ужасно пугают мысли о том, что кто-нибудь пустится за мной вслед. Но возвращаться поздно, и я мчусь вперед во весь опор. Я нагоняю Финча, и вот мы уже несемся вместе, припустив что есть сил, и никто не кричит нам: «Стойте! Немедленно вернитесь!» Мне страшно, но одновременно приятно от осознания собственной свободы.

Мы пересекаем бульвар перед школой, бежим мимо аллеи, которая отделяет парковку от реки и делит весь город на две части. Наконец, мы останавливаемся в крошечной рощице, и Финч сразу же берет меня за руку.

– Куда мы направляемся? – задыхаясь, интересуюсь я.

– Вон туда, чуть дальше. Только тихо. Тот, кто первый начнет шуметь, должен будет просочиться назад в школу. – Он быстро говорит и стремительно перемещается вперед.

– Как это просочиться?

– Голышом. Только так можно просачиваться – когда на тебе нет одежды. По-моему, я все правильно объясняю.

Я аккуратно сползаю вниз к набережной, Финч беззвучно указывает путь, делая при этом вид, что это ему удается очень легко. Мы доходим до берега реки, и он указывает куда-то вдаль. Поначалу я не могу понять, что он хочет мне показать, но вот я замечаю какое-то движение. Это птица, довольно высокая, в метр, не меньше, с красным хохолком на белой голове, а все ее тело угольно-серое. Она ходит по реке на мелководье, что-то клюет и время от времени возвращается на противоположный берег, важно расхаживая там, как зазнавшийся джентльмен.

– Кто это?

– Это черный журавль, его еще называют журавль-монах. Единственный экземпляр на всю Индиану. Может быть, и на все Соединенные Штаты. Они зимуют в Азии, а это значит, что сейчас его от родного дома отделяют тысячи километров.

– Откуда ты узнал, что он здесь?

– Иногда, когда мне становится невыносимо оставаться вон там, – он кивает в сторону школы, – я прихожу сюда. Я часто купаюсь тут, бывает, что просто сижу на берегу. Этот приятель ошивается тут уже с неделю. Я поначалу испугался, что он ранен или заболел.

– Он заблудился.

– Ну-ну. Ты только посмотри на него. – Птица стоит на мелководье, что-то выклевывает из речки, потом заходит поглубже и начинает плескаться. Теперь журавль напоминает мне ребенка, балующегося в бассейне.

– Видишь, Ультрафиолет, он тоже путешествует.

Финч отступает на шаг назад, закрывая глаза рукой от солнца, которое пробивается сквозь густую листву деревьев, потом оступается, и под его ногой громко хрустит ветка.

– Вот черт! – шепотом ругается он.

– Ах, вот так? Это, наверное, означает, что теперь тебе придется голым просачиваться в школу?

Его лицо приобретает такое растерянное выражение, что я не могу удержаться от громкого смеха.

Он вздыхает, побежденно опускает голову и вдруг начинает раздеваться. Он снимает свитер, кроссовки, шапочку, перчатки, джинсы, хотя на улице сейчас довольно холодно. Каждый предмет одежды он передает мне, пока не остается в одних трусах. Тогда я говорю:

– Прочь и их тоже, Теодор Финч. Ты первый придумал про просачивание, а чтобы просочиться, надо раздеться догола. Именно так можно объяснить значение этого слова. И никак иначе.

Он улыбается, но не сводит с меня взгляда, и в этот момент действительно снимает трусы. Я удивлена, мне почему-то показалось, что он этого не сделает. Он стоит рядом со мной, первый голый парень, которого я вижу в своей жизни, и, похоже, его это ни чуточки не смущает. Он такой высокий и худощавый. Я смотрю на голубые вены его рук, на мускулы плеч, живота и ног. Шрам на его животе большой и красный.

– Конечно, было бы куда веселее, если бы ты тоже разделась, – заявляет он и неожиданно ныряет в реку, причем так аккуратно, что не тревожит журавля. Широкими взмахами он движется вперед, как член олимпийской сборной на соревнованиях, а я сажусь на берегу и наблюдаю за его движениями.

Он уплывает так далеко, что становится практически не виден, теперь я наблюдаю только размытое пятно вдали. Тогда я достаю тетрадь о наших путешествиях и записываю в нее историю о странствующем журавле и мальчике в красной вязаной шапочке, который плавает зимой. Я теряю чувство времени, и когда поднимаю взгляд, вижу, что Финч уже приближается ко мне. Он плывет на спине, сложив руки за головой.

– Тебе тоже надо поплавать, – говорит он.

– Мне и тут хорошо. К тому же мне не стоит переохлаждаться.

– Давай, Ультрафиолет Марки-Ни-Одной-Помарки. Тут просто замечательно.

– Как ты меня назвал?!

– Марки-Ни-Одной-Помарки. Считаю до трех. Раз… Два…

– Мне хорошо и здесь.

– Ну, ладно. – Он подплывает ко мне на такое расстояние, где может встать и оказаться по пояс в воде.

– Где ты пропадал на этот раз?

– Делал перестановку в комнате. – Он зачерпывает воду ладонями, как будто хочет поймать что-то. Журавль внимательно наблюдает за нами с противоположного берега.

– Твой отец уже вернулся в город?

Похоже, Финчу все же удается поймать кого-то, кого он хотел выловить. Он изучает что-то в своих ладонях, потом отпускает назад в речку.

– К сожалению.

Пожарная сирена уже не слышна. Наверное, все снова зашли в здание школы. Если это так, то мне поставят прогул. Надо бы беспокоиться об этом, учитывая, что мне уже сделано предупреждение, но я, тем не менее, продолжаю сидеть на берегу и никуда не тороплюсь.

Финч выбирается из воды и идет ко мне. Я стараюсь не смотреть на него, голого и мокрого, поэтому машинально перевожу взгляд на журавля, на небо… Я готова смотреть куда угодно, только не на Финча. Он смеется.

– Наверняка у тебя в сумке найдется полотенце.

– Нет.

Тогда он вытирается свитером, трясет головой, чтобы высушить волосы, совсем, как собака, обдавая меня брызгами, и начинает одеваться. Потом он сует шапочку в задний карман джинсов и убирает с лица непослушные пряди волос, налипшие на лоб.

– Нам надо вернуться в класс, – говорю я. Губы у него посинели, но сам он даже не дрожит.

– У меня есть мысль получше. Хочешь послушать? – Но он не успевает выложить мне свой план, потому что в этот момент на берегу появляются Райан, Роумер и Джо Виатт, дружно скатывающиеся с набережной к кромке воды.

– Великолепно, – чуть слышно произносит Финч.

Райан стремительно приближается ко мне.

– Мы видели, как вы дали деру, стоило завыть сирене.

Роумер бросает на Финча презрительный взгляд.

– Это и есть ваш проект по географии? Вы исследуете русло реки или друг друга?

– Роумер, тебе пора подрасти, – сержусь я.

Райан начинает растирать мои руки, как будто пытается согреть.

– С тобой все в порядке?

– Я ее не похищал, если вас это волнует, – заявляет им Финч.

– Он просил тебя идти за ним? – хмурится Роумер.

Финч оценивающе смотрит на него. Конечно, он выше соперника сантиметров на десять.

– Нет, а вот тебе бы следовало.

– Педик!

– Остынь, Роумер! – взрываюсь я. Сердце тревожно колотится, потому что мне абсолютно неизвестно, чем все это может закончиться. – Какая разница, кто что говорит, ты же просто ищешь повод для драки. – Я поворачиваюсь к Финчу: – Не усложняй, ладно?

Тут в разговор снова вклинивается Роумер. Он подходит к Финчу вплотную и интересуется:

– А ты чего такой мокрый? Решил принять душ?!

– Ошибся, приятель, эту привилегию я отложил на потом, когда отправлюсь на свидание с твоей мамочкой.

Конечно, Роумер в то же мгновение прыгает на Финча, и они катятся с берега прямо в воду. Джо и Райан молча стоят и смотрят на дерущихся. Я обращаюсь к Райану:

– Ну сделай хоть что-нибудь!

– Я ничего не начинал.

– Все равно, надо же хоть что-то делать!

Роумер размахивается и со всей силы бьет Финча в лицо. Потом еще и еще раз. Я вижу, как его кулак попадает Финчу то в губы, то в нос, то в ребра. Сначала Финч не ввязывался в эту драку, он просто старался блокировать встречные удары. Но очень скоро он скрутил Роумеру руку, заломив за спину, головой макнул его в воду и держал в таком положении некоторое время.

– Отпусти его, Финч!

Но он либо не слышит меня, либо просто не желает слышать. Роумер барахтается в воде, Райан схватил Финча за ворот черного свитера и старается вытянуть на сушу.

– Виатт! – зовет он. – Нужна помощь!

– Отпусти его!

Финч смотрит на меня таким взглядом, будто никак не может понять, кто я такая и чего вообще хочу от него.

– Отпусти его! – резко выкрикиваю я еще раз, как будто обращаюсь к ребенку или непослушному псу.

И в этот момент он действительно отпускает Роумера, вернее, выкидывает на берег, где тот начинает судорожно откашливаться. Финч взбирается наверх, проходит мимо Райана и Джо, потом мимо меня. Лицо у него перепачкано кровью, но он даже не останавливается возле меня и не оглядывается, удаляясь прочь.

Я даже и не думаю о возвращении в школу, день почти закончился, и все, что могла, чтобы испортить себе жизнь, я уже сделала. Но так как мама меня рано домой не ждет, я оказываюсь на школьной стоянке, отпираю замок на Лерое и еду в восточную часть города. Я катаюсь по улицам взад-вперед, пока не нахожу двухэтажный кирпичный особняк, выстроенный в колониальном стиле. На почтовом ящике написано: «Финч».

Я стучусь в дверь, мне открывает девушка с длинными черными волосами.

– Привет! – говорит она таким тоном, словно вовсе не удивлена увидеть меня здесь. – Ты, наверное, Вайолет. А я Кейт.

Меня всегда восхищало то, как одни и те же гены могут по-разному проявляться у родных братьев и сестер. Незнакомые люди почему-то считали, что мы с Элеонорой близнецы, хотя у нее было более узкое лицо, а волосы светлее. Кейт, с одной стороны, чем-то похожа на Финча, но одновременно сильно отличается. Цвет волос тот же, но черты лица совершенно другие. Все у нее другое, кроме, наверное, глаз. Как-то странно даже видеть его глаза на другом лице.

– Он дома?

– Скорее всего он наверху. Ты ведь знаешь, где его комната, да? – Она чуть заметно улыбается. Интересно, что он рассказывал ей про меня?

Я поднимаюсь наверх и стучусь.

– Финч?

И снова стучусь.

– Это я, Вайолет.

Никакой реакции. Я дергаю дверь, но она заперта. Я еще раз стучусь.

Наверное, он заснул или в наушниках и ничего не слышит. Я продолжаю настойчиво стучать. Потом достаю из кармана тонкую заколку и нагибаюсь, чтобы разобраться с замком. Самый первый замок, который мне удалось открыть, находился в шкафу в офисе моей мамы. Это Элеонора подговорила меня открыть его, потому что именно там родители прятали от нас рождественские подарки. Я поняла, что открывать замки не так-то сложно, опыт приходит со временем. Например, когда нужно незаметно исчезнуть с урока физкультуры или просто остаться на какое-то время наедине с собой и просто отдохнуть от остальных.

Я дергаю за ручку двери и убираю заколку в карман. Скорее всего я бы справилась и с этим замком, но я не стала возиться. Если бы Финч захотел увидеть меня, он сам бы открыл мне дверь.

Я спускаюсь по лестнице. Кейт стоит возле раковины и курит, выдыхая дым в окошко кухни и свесив руку с подоконника.

– Он там?

Я отрицательно мотаю головой, и она тут же выбрасывает сигарету.

– Надо же! Наверное, спит или бегает.

– Бегает?

– Да, раз по десять в день.

Теперь настает моя очередь удивляться:

– Надо же!

– Никогда не знаешь, чем этот парень будет заниматься в следующую минуту.

Финч

26-й день (а я все еще тут)

Я стою у окна и наблюдаю за тем, как она садится на свой велосипед. Потом я устраиваюсь на полу в ванной. Струи воды бьют меня по голове минут двадцать, не меньше. Я даже не могу посмотреть на свое отражение в зеркале.

Потом я включаю компьютер, поскольку он связывает меня со всем миром, а это, наверное, именно то, что мне нужно в данный момент. Яркий экран до боли слепит мне глаза, и я убираю свет, пока буквы не становятся похожими на полутени. Так-то лучше. Я захожу в «Фейсбук», на ту самую страничку, которая принадлежит Вайолет и мне. Я начинаю читать с самой первой записи, но слова не имеют для меня никакого смысла до тех пор, пока я не решаю произносить их вслух. Но даже и в этом случае они почему-то ускользают от меня именно в момент произношения.

Я пытаюсь прочитать загруженную версию «Волн», но когда у меня и это не получается, я решаю, что во всем виноват не я сам, а скорее всего компьютер. Тогда я нахожу обычную книгу, но когда начинаю листать страницы, строчки пляшут перед глазами, словно пытаясь спрыгнуть прямо с листа.

Я не засну.

Я не буду спать.

Я думаю, не стоит ли мне позвонить Эмбриону. Я даже нахожу номер его телефона на самом дне своего рюкзака и вбиваю его в свой мобильный. Но на этом все и заканчивается.

Я могу спуститься вниз и рассказать маме о своем самочувствии (если она вообще дома), но она только предложит мне выпить таблетку от головной боли, которые она всегда носит в сумке. И еще она добавит, чтобы я расслабился и больше не переутомлялся. Она уверена в том, что в нашем доме не может быть такой болезни, которая не проверялась бы с помощью термометра, засунутого под язык. Здесь все измеряется черно-белыми категориями. Плохое настроение, плохой характер, потеря контроля над собой, грусть, печаль…

Ты такой чувственный, Теодор. Чересчур, причем это было всегда, даже когда ты еще был маленьким мальчиком. Ты помнишь, как к нам в дом случайно залетела птичка-кардинал? Она билась о стеклянные двери и падала, несмотря на все наши старания помочь ей. Тогда ты сказал: «Пустите ее к нам, она будет жить с нами, тогда она перестанет биться о стекла». Помнишь? Однажды мы обнаружили птицу мертвой во дворе, видимо, она в очередной раз ударилась о стекло. Ты тогда похоронил ее, сделав гробик из глины в форме гнезда и сказал: «Если бы ей разрешили жить с нами, ничего подобного бы не произошло».

Я не хочу больше слушать историю про кардинала. Хотя бы потому, что судьба кардинала была предрешена вне зависимости от того, пустят его пожить в дом или нет. Может быть, он сам почувствовал это и в тот роковой день ударился о стекло сильнее обычного. В доме он бы тоже погиб, только смерть его была бы более мучительной. Потому что вот так все и происходит, если ты являешься Финчем. Брак трещит по швам. Любовь гибнет. Люди постепенно уходят.

Я обуваюсь и на кухне встречаюсь с Кейт. Она спешит сообщить о том, что ко мне недавно заходила моя девушка.

– Наверное, я был в наушниках.

– А что у тебя с губой и глазом? Только не говори, что это она виновата.

– Я наскочил на дверь.

Она долго и внимательно смотрит на меня.

– С тобой все в порядке?

– Да. Просто отлично. Я пробегусь, пожалуй.

Когда я возвращаюсь, мне начинает казаться, что белый потолок в моей комнате слишком яркий, и я крашу его в голубой цвет остатками краски.

Вайолет

Остается 134 дня

Шесть часов. Гостиная. Родители, нахмурившись, сидят напротив меня. Настроение у них плохое. Похоже, до мамы дозвонился директор Уэртц после того, как я прогуляла третий урок и не пришла на четвертый, пятый, шестой и седьмой.

Отец так и не переоделся, он сидит в костюме, в котором ходит на работу. В основном говорит именно он.

– Где ты была?

– Официально всего-то через улицу от школы.

– Где именно через улицу?

– На реке.

– Какого черта тебя туда понесло? Во время уроков, да еще зимой?!

Мама успокаивает отца:

– Джеймс!

– Завыла пожарная сирена, все вышли из класса, а Финч захотел, чтобы я увидела очень редкого азиатского журавля.

– Финч?

– Ну да, тот парень, вместе с которым мы делаем проект. Вы с ним знакомы.

– Сколько времени вы еще будете доделывать свой проект?

– Нам надо совершить всего одно путешествие, а потом составить полный отчет.

– Вайолет, ты нас очень сильно расстраиваешь, – замечает мама. – Для меня это, как удар ножом в живот.

Мои родители никогда не наказывали нас тем, чтобы отобрать телефоны или запретить подходить к компьютеру. Именно так поступают родители Аманды, например, когда хотят проучить ее за плохое поведение. А мои всегда разговаривали с нами и сообщали о том, насколько мы их разочаровываем.

Вернее, я. Теперь они разговаривают со мной.

– Это на тебя совсем не похоже. – Мама недовольно качает головой.

Папа добавляет:

– Ты не можешь бесконечно использовать отговорку, что у тебя погибла сестра, и тебе позволительно постоянно выражать свои эмоции действиями.

Мне впервые хочется, чтобы они поскорее отправили меня в комнату.

– Все совсем не так. И я не выражала свои эмоции действиями. Просто… меня перестало устраивать быть чирлидером. И в ученическом совете участвовать мне тоже неинтересно. В оркестре скучно. У меня нет ни друзей, ни бойфренда, но без них мир не перестанет крутиться дальше, понимаете? – Мой голос звучит все громче, и, похоже, я уже сама не могу остановиться. – Все вокруг продолжают жить, и, наверное, я просто не могу войти в их ритм. Или не хочу. То любимое занятие, в котором я преуспела, больше мне не принадлежит. Я, возможно, уже и сама не хочу трудиться над этим проектом, только это на сегодняшний момент единственное, что у меня получается.

После чего, так как они не отсылают меня в комнату, я сама добровольно удаляюсь. По пути я слышу голос отца:

– Крошка, милая, ты пойми, что у тебя много чего получается, и ты везде преуспеваешь, а не только в одном-единственном деле…

За ужином мы едим молча, после чего мама поднимается ко мне в комнату и изучает обновленную доску.

– А что случилось с сайтом? – интересуется она.

– Он закрыт. Не было никакого смысла вести его.

– Наверное, ты права. – Она говорит довольно тихо, а когда я поднимаю на нее взгляд, то вижу, что глаза у нее покраснели. – Наверное, я к этому никогда не привыкну, – говорит она и вздыхает так тяжело, как никогда раньше. В этом вздохе слышна ее непрекращающаяся боль потери. Она кашляет и указывает мне на новую записку про пока еще безымянный интернет-журнал.

– Тогда расскажи мне о нем.

– Возможно, я создам новый журнал. Или не создам. Мне кажется, что я дошла до этого совершенно естественным путем после того, как закрыла наш сайт.

– Но тебе нравилось с ним работать.

– Это так, но я теперь тружусь над другим сайтом, и он будет отличаться от первого. Там не будет всякой ерунды и ненужных мелочей, там будут серьезные размышления, настоящие статьи про настоящую жизнь.

Она указывает на надписи: «Литература», «Жизнь» и «Любовь».

– Ты имеешь в виду это?

– Не знаю. Вероятно, так будут называться разделы моего журнала.

Она ставит стул поближе к компьютеру и присаживается рядом со мной. А потом начинает задавать вопросы, собираюсь ли я сделать журнал только для девушек моего возраста или он будет интересен и старшему поколению? Собираюсь ли я все делать самостоятельно или буду прибегать к помощи профессиональных писателей и журналистов? И какая основная цель этого журнала? Главное, почему я решила начать другой журнал после того, как успела закрыть аналогичный?

Потому что людям моего возраста надо куда-то обращаться за советом, или за помощью, или ради развлечения, или просто очутиться в такой обстановке, когда никто за тебя не волнуется и не переживает. Именно здесь они бы могли становиться беспредельно свободными и ничего не бояться. Именно тут они очутились бы в полной безопасности. Это все равно как очутиться в своей комнате.

Но все это я еще не обдумала до конца, а потому отвечаю:

– Не знаю. – А вдруг это вообще глупая затея? – Если что-то делать, надо начинать заново, а у меня пока лишь обрывочные мысли. Какие-то разрозненные кусочки. – А машу рукой сначала в сторону компьютера, потом стенки. – Это только зернышко той или иной идеи. Пока ничего целого и конкретного.

– Рост сам по себе содержит зерно счастья. Перл Бак. Может быть, это то, что тебе нужно. Может быть, как раз его и будет достаточно. – Она подпирает подбородок рукой и смотрит на экран компьютера. – Можем начать с малого. Открой новый документ или возьми чистый лист бумаги. Это будет наш холст. Помнишь, еще Микеланджело говорил, что статуя уже находится внутри куска глины. Она и была там с самого начала, а его работа состояла в том, чтобы извлечь ее оттуда. Твои слова тоже уже будут присутствовать здесь.

Следующие два часа мы генерируем все новые идеи, чуть ли не перебивая друг друга, делаем записи, и в конце концов у меня складывается весьма конкретное впечатление, каким именно должен быть новый интернет-журнал с полным списком тематики статей, которые будут выходить в рубриках «Литература», «Любовь» и «Жизнь».

Уже почти десять. Мама уходит, пожелав мне доброй ночи. В дверях она задерживается и спрашивает:

– Ты доверяешь этому парню, Ви?

Я поворачиваюсь на стуле.

– Финчу?

– Да.

– Думаю, что да. На сегодняшний момент он, пожалуй, мой единственный друг, – поясняю я и сама не понимаю, хорошо это или плохо.

Она скрывается за дверью, а я ложусь на кровать, устраивая компьютер на коленях. Нет, самой мне никогда не справиться с журналом целиком. Я записываю пару имен, куда входит Бренда Шенк-Кравиц, Джордан Грипенвальдт и Кейт Финч, возле которой я ставлю маленький вопросительный знак.

«Зерно». Пожалуй, неплохое название. Через пять минут я уже официально регистрирую его в сети. Моя плоть и кровь. Мой кусок глины.

После этого я захожу в «Фейсбук» и отправляю Финчу сообщение: «Надеюсь, с тобой все в порядке. Приходила навестить тебя, но тебя не оказалось дома. Моим родителям стало известно, что я прогуляла уроки, они очень расстроились. Мне кажется, это может стать концом наших путешествий».

Я выключила свет и, только закрыв глаза, понимаю, что впервые за долгое время забыла вычеркнуть очередной день в календаре. Я встаю, ощущая прохладу деревянного пола под босыми ногами, и иду к шкафу. Достаю черный маркер, который у меня всегда под рукой, снимаю колпачок. И тут рука сама собой замирает. Я смотрю на дни, оставшиеся до окончания школы и полной свободы, и дыхание останавливается. Это просто дни, даже меньше, чем год, а потом – неизвестно, куда я отправлюсь и чем займусь.

Я закрываю маркер и сдергиваю календарь с дверцы шкафа, потом складываю его в несколько раз и прячу в ящик стола. Туда же бросаю и маркер. После этого я выскальзываю из комнаты и направляюсь вниз.

Я открываю дверь в комнату Элеоноры и захожу внутрь. Желтые стены пестрят фотографиями сестры и ее друзей из Индианы, сестры и ее друзей из Калифорнии. Над кроватью висит флаг штата Калифорния. В углу ее кисти и краски. Родители производят тут перепланировку, хотя и достаточно медленно, пытаясь сделать так, чтобы получилось очень красиво.

Я кладу ее очки на тумбочку.

– Спасибо, что разрешила поносить, – говорю я. – Но у меня от них голова болит. И они просто омерзительные. – В этот момент мне даже показалось, что я слышу ее искренний смех.

Вайолет

Суббота

На следующее утро я, спустившись к завтраку, вижу Теодора Финча, сидящего за столом вместе с моими родителями. Свою красную шапочку он повесил на спинку стула. Финч спокойно пьет апельсиновый сок, перед ним стоит уже пустая тарелка. Губа у него разбита, под глазом фингал.

– А без очков тебе лучше, – заявляет он.

– Что ты тут делаешь? – интересуюсь я, вопросительно переводя взгляд с него на родителей и обратно.

– Завтракаю. Это самый важный прием пищи из всех. Но самое главное – я должен был объясниться за вчерашнее. Я уже рассказал твоим родителям, что это была моя идея прогулять уроки, и ты совсем не хотела этого делать. Ты уговаривала меня вернуться в школу, чтобы избежать неприятностей. – Финч съедает еще один фрукт и вафлю.

– А еще мы обсудили основные правила, касающиеся вашего совместного проекта, – поясняет папа.

– Значит, мне можно продолжать работать над ним?

– Мы с Теодором поняли друг друга, правда? – Папа кладет на тарелку вафлю и передает ее мне.

– Так точно, сэр, – кивает Финч.

– Это очень серьезно, – напоминает папа, многозначительно поглядывая на Финча.

– Конечно, сэр, – послушно соглашается Финч.

– Мы сказали, что доверяем ему, – вступает в беседу мама. – И ценим то, что он вернул тебя к управлению автомобилем. Мы хотим, чтобы ты могла развлекаться, в меру, разумеется. Просто соблюдай меры безопасности и не пропускай уроки.

– Хорошо. – Я цепенею. – Спасибо.

Папа поворачивается к Финчу:

– Нам еще понадобится номер твоего телефона и родителей, чтобы мы могли связаться с ними в случае необходимости.

– Все, что попросите, сэр.

– Твой отец не тот ли Финч, что занимается складской деятельностью?

– Совершенно верно.

– И бывший хоккеист?

– Именно.

– А мама где работает?

– Занимается недвижимостью и подрабатывает в книжном магазине.

Мама улыбается отцу, и эта улыбка означает, что нам всем следует немного расслабиться. Она обращается к Финчу:

– Какие у тебя планы насчет колледжа?

И мы начинаем непринужденно обсуждать эту тему. Когда мама начинает интересоваться, чем бы Финч хотел заняться помимо учебы, я задумываюсь, потому что у меня ответа на этот вопрос нет.

– Планы меняются каждый день. Вы, конечно же, читали «По ком звонит колокол».

Мама понимающе кивает.

– Ну так вот. Роберт Джордан понимает, что жить ему остается недолго. И говорит, что для него существует только понятие сейчас. Если сейчас – это только два дня, значит, два дня и есть вся твоя жизнь, и все происходит соразмерно этому отрезку времени. Никто из нас не знает, сколько ему осталось. Может, всего месяц, а может, впереди еще лет пятьдесят. Но мне нравится жить так, как будто остается всего два дня.

Финч говорит, а я наблюдаю за родителями. Он говорит тихо, но непринужденно, и я понимаю, что он делает все это из уважения к ушедшим, в частности, Элеоноре, которой досталось не так уж много времени.

Папа пьет кофе, потом откидывается на спинку стула, устраиваясь поудобнее.

– В индуизме считается, что жить надо, так сказать, на полную катушку. Вместо того, чтобы стремиться к бессмертию, они ведут здоровый образ жизни.

Потом он минут пятнадцать распространяется об индуистской вере в жизнь после жизни. О том, что мертвые заново объединяются с природой, чтобы продолжить жить, но уже в другой форме. И в подтверждение своей речи цитирует Веды: «Пусть твои глаза отправятся к солнцу, а душа к ветру…»

– «Иди к воде, если тебя так больше устраивает», – заканчивает Финч.

Папа удивленно приподнимает брови, словно старается раскусить этого подростка.

– У меня, наверное, больше привязанности к воде, – поясняет Финч.

Папа встает, берет с блюда пару вафель и кладет их на тарелку Финча. Я испытываю значительное облегчение. Мама расспрашивает Финча о том, как продвигается наш проект исследования Индианы, и в оставшееся время, пока сидим за столом, мы начинаем рассказывать родителям о тех местах, где мы уже успели побывать, и о тех, куда планируем поехать. Потом Теодор благодарит родителей за прекрасный завтрак и говорит:

– Ультрафиолет, время не ждет. Нам пора.

Финч

27-й день

Джон Айверс – вежливый старичок в белой бейсболке и с пышными усами. Говорит он негромко и по делу. Живет со своей женой Джун на большой ферме в Индиане. Телефон его я разыскал благодаря информации на сайте под названием «Необычная Индиана». Я заранее созвонился с ним, как мне и посоветовали на сайте, поэтому он уже ждет нас во дворе. Он приветливо машет рукой и идет нам навстречу. Мы обмениваемся рукопожатиями, и старик извиняется за супругу, которая ушла на рынок, а потому присутствовать не может.

Он ведет нас на американские горки, которые сам выстроил на заднем дворе. Здесь их два вида. На каждых может прокатиться одновременно только один человек, и это, пожалуй, единственный не очень приятный для нас момент, но остальное просто здорово!

– Я не инженер по образованию, – поясняет Джон. – Просто я очень люблю ощущать прилив адреналина в крови, я адреналиновый наркоман. Гонки на выживание, дрэг-рейсинг, да просто быстрая езда – все это меня заводит. Когда я перестал участвовать в подобных мероприятиях, то стал думать, чем бы это заменить. Что можно придумать такого, чтобы вызвать в организме прилив адреналина? Мне нравится ощущение некой неизбежности, судьбы и волнения, и вот я построил это чудо, чтобы постоянно испытывать нечто подобное.

Он стоит, уперев руки в бока и кивая в сторону «Синей вспышки». А я задумался над его словами. Неизбежность… Судьба… Вот эти слова мне понятны, и они мне нравятся. Я запоминаю их, возможно, чтобы вернуться к ним и придумать песню…

Я говорю:

– Вы, пожалуй, самый замечательный человек из всех, с кем мне только приходилось знакомиться.

Мне понравилась идея, что он может постоянно вызывать в себе вот такие чувства. Мне бы тоже хотелось постоянно ощущать подобное. Я смотрю на Вайолет и думаю: ей это тоже нужно.

Джон Айверс выстроил свои горки так, что они одним концом упираются в сарай. Он говорит, что в длину они достигают шестьдесят метров, максимальная высота – семь метров. Максимальная скорость кажется небольшой, да и весь путь длится всего десять секунд, но посередине имеется петля. Со стороны «Синяя вспышка» кажется каким-то нагромождением металлолома, выкрашенного в синий цвет с ковшеобразным сиденьем в стиле ранних 70-х с поясным ремнем безопасности, но, тем не менее, есть в этой конструкции нечто такое, от чего у меня начинают зудеть ладони, и мне уже не терпится прокатиться и лично испытать все, что пообещал нам Джон.

Я говорю Вайолет, что уступаю ей первенство.

– Да нет, все в порядке. Сначала ты. – Она отступает от горок так, как будто эта железяка может наброситься на нее и запросто проглотить, и тут я начинаю переживать – а не зря ли я вообще все это затеял…

Прежде чем я успеваю раскрыть рот, чтобы что-то ответить ей, Джон усаживает меня и привязывает ремнем, и вот моя кабинка уже поднимается наверх.

– Возможно, сынок, тебе захочется за что-нибудь ухватиться и держаться покрепче, – предупреждает меня старик.

Кабинка поднялась на максимальную высоту и зависла на мгновение. Вокруг меня раскинулись фермерские угодья, и вот я уже стремительно несусь вниз по петле, при этом издавая какой-то грубый пронзительный вопль. Я не успеваю прийти в себя, а уже все закончилось. И теперь мне очень хочется повторить все заново, потому что именно из таких ярких моментов и должна состоять вся жизнь.

Я повторяю этот путь пять раз подряд, потому что чувствую, что Вайолет еще не готова, и всякий раз она машет рукой и требует, чтобы я прокатился снова.

Наконец, я сам устаю, мне хочется передохнуть. Я выбираюсь из кабинки, ноги дрожат и подкашиваются, и тут Вайолет быстро забирается на мое место, и Джон ловко привязывает ее ремнем. Вот она взбирается наверх, зависает. Поворачивает голову в мою сторону, и вот уже мчится вниз, визжа на всю округу, как сумасшедшая.

Когда кабинка останавливается, я даже предположить не смею, что должно последовать. Может быть, ее тут же и стошнит, или она успеет подбежать ко мне и от всей души отвесить мне оплеуху. Но вместо этого она кричит: «Еще раз!» И я лишь успеваю заметить промелькнувшее где-то рядом расплывчатое синее пятно, над которым развеваются ее длинные волосы.

Потом мы меняемся местами. Я катаюсь три раза подряд, пока весь мир не начинает мне казаться перевернутым вверх ногами. Кровь пульсирует в висках. Джон, расстегивая ремень безопасности, только посмеивается:

– Неплохо покатался, да?

– Это точно! – Я стараюсь ухватиться за Вайолет, потому что весь мир качается перед глазами, а если я упаду, это будет очень неприятно при моем росте. Она обхватывает меня, как будто уже привыкла к подобным движениям, а я, в свою очередь, обхватываю ее, и мы держимся теперь друг за друга.

– Хотите попробовать второй аппарат? – интересуется Джон, но я внезапно понимаю, что не хочу, что мне не терпится поскорее остаться один на один со своей девушкой. Но Вайолет так же внезапно высвобождается из моих объятий, и вот Джон уже пристегивает ее на горках.

Вторые горки не такие интересные, поэтому мы возвращаемся к первым, и я совершаю еще две поездки. В самый последний раз перед окончательной остановкой я протягиваю Вайолет руку, и она раскачивает ее взад-вперед и снова взад-вперед. Завтра я отправлюсь на воскресный семейный ужин к отцу, но сегодня я здесь.

Мы оставляем свои сувениры – крохотный игрушечный автомобиль, который купили в магазине «Все за один доллар», символизирующий для нас Гаденыша, и две куколки, мальчика и девочку, которые мы помещаем в пустую пачку из-под сигарет «Американ спирит». Все это укладываем в намагниченную железную коробку размером чуть больше ладони.

– Вот и все, – подытоживает Вайолет, прикрепляя коробочку к горке. – Это было наше последнее путешествие.

– Не уверен. Как бы здорово нам ни было, я не до конца уверен в том, что мистер Блэк имел в виду именно такие путешествия, когда рассказывал нам о проекте. Надо будет хорошенько подумать над этим вопросом и на всякий случай совершить поход еще куда-нибудь, для подстраховки. Меньше всего мне хочется выполнить задание наполовину, особенно сейчас, когда мы заручились поддержкой твоих родителей.

На обратном пути она открывает окошко, и ее волосы бешено раздувает ветер. Страницы тетрадки трепещут, но она продолжает писать, низко склонившись над ней, закинув ногу на ногу так, что получилось нечто вроде импровизированного столика. Это длится довольно долго, и я не выдерживаю:

– Чем это ты так увлеклась?

– Просто записываю. Сначала я писала про «Синюю вспышку», потом про старика, который выстроил американские горки у себя за заднем дворе. А потом у меня появились еще кое-какие мысли, которые мне тоже захотелось изложить на бумаге.

Я не успеваю спросить, что же это за мысли, а она снова наклоняется к тетрадке и продолжает что-то быстро записывать.

Мы проезжаем еще пару километров, она отрывается от тетради и говорит:

– Ты знаешь, что мне в тебе нравится, Финч? Ты интересный человек. Ты другой. И я могу разговаривать с тобой. Только сильно насчет этого не заморачивайся.

Воздух вокруг нас становится каким-то наэлектризованным. Кажется, если сейчас зажечь спичку, то все вокруг – и воздух, и автомобиль, и Вайолет, и я – мгновенно взорвется. Я не отрываю взгляда от дороги.

– А ты знаешь, что мне нравится в тебе, Ультрафиолет Марки-Ни-Одной-Помарки? Абсолютно все.

– Но мне казалось, что я не нравлюсь тебе.

Тогда я поворачиваюсь к ней. Она удивленно приподнимает брови.

Я сворачиваю на первом же съезде с шоссе, как только замечаю его. Мы проезжаем мимо заправки, каких-то забегаловок с фастфудом, потом я снова сворачиваю, и мы оказываемся на парковке. На вывеске я читаю: «Городская библиотека». Остановив Гаденыша, я выхожу и, обойдя автомобиль, оказываюсь у дверцы пассажирского места.

Я открываю дверцу, и Вайолет спрашивает:

– Черт! Что происходит?!

– Я не могу больше ждать. Думал, что сумею, но не получается. Прости. – Я протягиваю к ней руку и расстегиваю ремень безопасности, после чего вытягиваю ее наружу. Мы стоим лицом к лицу на этой отвратительной парковке рядом с мрачной библиотекой и каким-то дешевым кинозалом. Тут же продают фастфуд, и мне слышно, как в микрофон по громкой связи продавец интересуется, добавлять ли к очередному заказу жареной картошки и напиток.

– Финч…

Я убираю с ее щеки выбившуюся непослушную прядку волос. Потом осторожно обхватываю ее лицо и нежно целую. Поцелуй получается более страстным, чем я предполагал, и потому я сразу сбавляю темп, но тут понимаю, что она целует меня в ответ. Она обхватила меня руками за шею. Я прижимаюсь к ней, она прижимается к машине. Я поднимаю ее на руки, она обхватывает меня ногами. Мне каким-то образом удается открыть заднюю дверцу автомобиля, и я укладываю ее на сиденье, прямо на расстеленное там одеяло. Потом закрываю все двери, быстро сдергиваю с себя свитер, она снимает кофточку, и тогда я говорю:

– Ты сводишь меня с ума. Ты сводишь меня с ума вот уже несколько недель подряд.

Мои губы касаются ее шеи, она задыхается, и вот она произносит:

– Боже мой, где это мы?!

Она хохочет, я тоже смеюсь, она целует меня в шею, и я чувствую, как будто все мое тело сейчас взорвется. Ее кожа теплая и такая гладкая. Я провожу ладонью по изгибам ее бедер, а она покусывает меня за ухо, и потом моя рука проскальзывает между ее животом и джинсами. Она сильнее прижимается ко мне, и когда я начинаю расстегивать ремень, она осторожно отстраняется от меня, и только теперь я понимаю, что готов разбить себе голову о стены Гаденыша. Она девственница! Вот черт! Я сразу это понял по ее движениям.

– Прости, – шепчет она.

– Но ты ведь столько времени была с Райаном.

– Мы близко подошли к этому, но ничего не произошло.

– Правда? – Я глажу ее по животу.

– Неужели в это так трудно поверить?

– Это же Райан Кросс. Мне казалось, что девочки перестают быть девочками от одного только взгляда на него.

Она шлепает меня по руке, потом кладет свою ладонь на мою, на ту самую ладонь, которая лежит у нее на животе, и просит:

– Только не сегодня, хорошо?

– Спасибо и на этом.

– Ты меня понял.

Я беру ее кофточку и передаю ей, потом натягиваю свой свитер. Она одевается, а я смотрю на нее и говорю:

– Когда-нибудь, в один прекрасный день, Ультрафиолет.

По-моему, она выглядит немного разочарованной.

Вернувшись домой, я понимаю, что переполнен словами. Словами будущих песен. Словами о тех местах, куда мы направимся с Вайолет прежде, чем мое время закончится, и я снова засну. Я пишу и никак не могу остановиться. Впрочем, я не хочу останавливаться, даже если бы и смог это сделать.

Тридцать первое января. Метод: отсутствует. По шкале «насколько близко я к этому подошел»: ноль. Факты: американские горки «Эвтаназия» в реальности не существуют. Но если бы такие изобрели, путешествие на них длилось бы около трех минут. Сначала нужно было бы совершить подъем на высоту около трехсот метров или даже полукилометра, после чего шло бы резкое падение вниз и семь петель подряд. Последняя серия подъем-падение занимала бы около минуты, но ускорение свободного падения достигало бы десяти, поскольку скорость на петлях доходила бы до трехсот шестидесяти километров в час.

Внезапно происходит какой-то сбой во времени, и я осознаю, что больше ничего не записываю, а бегу. Я до сих пор одет в старый черный свитер, потертые синие джинсы, кроссовки и перчатки. И тут я внезапно понимаю, как болят у меня ноги, но я уже достиг Сентервилля, а это соседний с нами городок.

Я снимаю обувь и шапку и иду домой пешком, потому что чувствую себя измотанным. Но мне хорошо. Я устал, но я живой, и я нужен.

Джулиджонас Урбонас, человек, придумавший горки «Эвтаназия», утверждает, что они разрабатывались с идеей гуманности – изощренно, с мыслью об эйфории, чтобы человеку, решившемуся расстаться с жизнью, доставить максимум удовольствия. Центробежная сила, возникающая на горках, таким образом действует на тело, что кровь начинает стремиться вниз, а не вверх, к мозгу, что вызывает, в свою очередь, церебральную кислородную недостаточность, и именно это влечет за собой неизбежную гибель.

Я иду сквозь черную ночь Индианы под звездным небосводом и думаю над словами «изощренно, с мыслью об эйфории». Они достаточно четко определяют мои чувства к Вайолет.

Впервые мне хочется быть именно Теодором Финчем, тем самым парнем, которого она видит каждый день. Он понимает, как надо быть изощренным и вызывать эйфорию. Она видит и сотни других людей, большинство из которых дефектные, частично испорченные, частично фрики. А этот парень хочет быть ненавязчивым. Он не желает никого волновать и беспокоить. Может быть, в основном из-за того, чтобы самому оставаться беззаботным. Этот парень полностью принадлежит миру, целиком и полностью. Он – это именно то самое, кем я действительно хочу быть. Мне хочется, чтобы моя эпитафия звучала так: «Парень, которого любит Вайолет Марки».

Финч

30-й день (и я НЕ СПЛЮ)

На уроке физкультуры мы с Чарли Донахью стоим на третьей базе бейсбольной площадки. Мы с ним прекрасно понимаем, что это самое выгодное место для разговора. Даже не глядя на мяч, который со свистом летит мимо нас, он ловит его и перебрасывает назад в дом. В нашей школе все тренеры мечтают заполучить Чарли с того момента, когда он впервые появился тут. Но только сам Чарли отказывается становиться чернокожим стереотипом. После уроков он выбрал себе другие занятия и ходит в кружок по шахматам, в клуб по игре в юкер, сочиняет альбомы выпускных классов. Чарли уверяет, что именно это будет учитываться при подаче документов в колледж.

Сейчас он, сложив руки на груди, недовольно хмурится и спрашивает меня:

– Это правда, будто ты чуть не утопил Роумера?

– Что-то типа того.

– Всегда заканчивай то, что начал, приятель.

– Я подумал, что пока не стоит лишать себя свободы. Хотя бы до того дня, когда меня хорошенько не поимеют.

– Если тебя арестуют, твои шансы на то, чтобы тебя поимеют, как мне кажется, значительно возрастут.

– Это не тот вариант, который я бы одобрил.

– Ладно. Что с тобой происходит? Ты сам-то себя видел?

– В другое время я принял бы это за похвалу. Хотя, если подумать, спортивная форма, как правило, идет всем.

– Вот ведь придурок!

Он продолжает меня так называть, хотя я уже больше не прикидываюсь британцем. Прощай, Фиона. Прощай, Эбби-роуд.

– Ты уже раньше был подонком Финчем, перед этим две недели притворялся крутым Финчем. Парень, ты пробуксовываешь.

– Подонок Финч мне больше по душе. – Я поправляю шапочку и вдруг меня осеняет: а какого Финча предпочитает Вайолет? Эта мысль так обжигает мой мозг, что я начинаю размышлять на данную тему. Какой Финч ей нравится больше? А вдруг ее устраивает какая-то версия Финча, а не настоящий Финч?

Чарли предлагает мне сигарету, но я только отрицательно мотаю головой:

– Эта фигня тебя погубит.

Я уже не говорю о том, что первым его прикончит, конечно же, наш физрук мистер Каппель.

– Что с тобой вообще происходит? Вы встречаетесь?

– С кем? С Вайолет?

– У вас уже все произошло или как?

– Друг мой, я просто здорово провожу время, вот и все.

– Наверное, все же не очень здорово.

Роумер готовится отбивать мяч, а это значит, что мы должны сосредоточиться. И не только потому, что он считается звездой бейсбола (вторым после Райана Кросса), ему еще нравится метить прямо в нас. И если что-то пойдет не так, он подбежит к нам и битой размозжит мне голову за то, что я чуть не утопил его.

Так и есть. Мяч летит прямиком в нас, и Чарли отступает, но делает это настолько неспешно, будто ему и торопиться-то некуда. Он выбрасывает руку в перчатке, и мяч попадает ему в ладонь, словно намагниченный, а Роумер изрыгает десятки проклятий в нашу сторону, в то время как Чарли отправляет мяч назад.

Я киваю в сторону мистера Каппеля, который одновременно является нашим тренером по бейсболу.

– Ты понимаешь, что каждый раз, проделывая это, ты на шаг приближаешь его к смерти?

– Каппи или Роумера?

– Обоих.

Он усмехается, демонстрируя ослепительно белые зубы, что случается крайне редко.

– Конечно. Отлично понимаю.

В раздевалке Роумер зажимает меня в углу. Чарли уже ушел. Каппель отправился в свой кабинет. Парни, которые еще не вышли из раздевалки, маячат где-то вдалеке, как будто умышленно стараются казаться невидимками. Роумер так близко стоит ко мне, что я ощущаю запах яичницы, которую он ел на завтрак.

– Ты труп, Фрик.

Как бы мне ни хотелось выбить из него всю дурь, я, однако, этого не делаю. Потому что

1) он недостоин того, чтобы из-за него зарабатывать себе неприятности;

2) я хорошо помню выражение лица Вайолет на реке, когда она требовала, чтобы я отпустил его.

Поэтому я начинаю считать.

Один, два, три, четыре, пять…

Я удержусь. Я не врежу ему.

Я буду паинькой.

И в следующее мгновение он толкает меня прямо на шкафчик. Я не успеваю и рта раскрыть, как он бьет меня в глаз, а потом еще раз в нос. Я едва держусь на ногах и отчаянно продолжаю считать, но уже в обратном порядке, только чтобы не убить этого гада прямо здесь и сейчас.

Интересно, если я вот так буду считать, смогу ли я каким-то образом вернуться в прошлое, в начало учебного года, когда еще ходил в восьмой класс, до того, как стал чудаком, до того, как меня начали замечать, до того, как я начал раскрывать рот и меня стали называть Фриком, когда я не засыпал, и все казалось нормальным (если бы еще точно знать, что такое «нормально»!), когда на меня смотрели просто так, а не пялились, не для того, чтобы увидеть, что еще такого необыкновенного я могу учудить, а чтобы просто сказать мне: «Привет, парень, как дела, что нового?»

Интересно, если вести счет назад, смогу ли я действительно попасть в прошлое, чтобы забрать с собой Вайолет Марки и уже вместе с ней начать движение вперед? Таким образом у нас будет больше времени. Потому что я боюсь именно времени.

А еще себя.

Я боюсь самого себя.

– Какие-то проблемы? – В паре шагов от нас стоит Каппель и внимательно смотрит в нашу сторону. В его руке бейсбольная бита, и я представляю, как он рассказывает дома жене: «Новички не представляют собой проблемы. Проблемы возникают с бывалыми, когда они испытывают внезапные приливы энергии. Вот тогда берегись и готовься к обороне».

– Никаких проблем, – спокойно отвечаю я. – Все в порядке.

Насколько я знаю Каппеля (надеюсь все же, что я его знаю хорошо), он не станет докладывать о случившемся директору Уэртцу. Особенно в нашем случае, где замешана его звезда бейсбола. Я жду, когда он повесит всю вину на меня. Я готов услышать от него, что меня исключают из школы, возможно, временно, несмотря на то, что лицо разбито именно у меня. Но Каппи говорит буквально следующее:

– Если все в порядке, Финч, ты можешь идти.

Я вытираю кровь с лица и, улыбнувшись Роумеру, ухожу.

– Не торопись, Ромеро! Не так быстро! – рявкает Каппи. Теперь Роумеру предстоят немалые унижения, и осознание этого делает боль не такой уж и сильной.

Я останавливаюсь у своего шкафчика, чтобы забрать учебники, и замечаю на них нечто, очень похожее на камень с горы Хузир. Я беру его в руки, переворачиваю. Так и есть. На нем все та же надпись: «Твоя очередь».

– Что это? – интересуется подошедшая ко мне Бренда. Она забирает камень из моих рук и начинает разглядывать него. – «Твоя очередь». Что это означает? Какая еще очередь?

– Это очень тонкий прикол. Нечто личное. Только самые сексуальные и классные могут это понять.

Она бьет меня по руке.

– Значит, тебе этого не понять. Что у тебя с глазом?

– Твой парень постарался, Роумер.

Она морщится.

– Он мне никогда не нравился.

– Правда?

– Заткнись. Надеюсь, ты ему нос сломал.

– Я пытаюсь быть выше этого.

– Слабак. – Она идет рядом со мной и без умолку болтает: – Ты действительно влюбился в Вайолет Марки? Навсегда или это так, временное явление? Поиграть и забыть? А как же Сьюз Хейнс? Кажется, тебя к ней когда-то тянуло. А как же девчонки из кружка макраме? А целых три Брианы? А вдруг тебе прямо на голову с неба свалится Эмма Уотсон? Ты тогда хоть на нее соблазнишься или вежливо посоветуешь ей отвалить? А как ты думаешь, если я перекрашу волосы, скажем, в синий цвет или фиолетовый, мне пойдет? Как ты считаешь, мне не мешало бы немного похудеть? Только честно. Как ты думаешь, найдется такой парень, который полюбит меня и займется со мной сексом? Со мной такой, какая я есть на самом деле?

Я наобум отвечаю ей. «Правильно», «Вряд ли», «Конечно», «Даже и не знаю», но все это время я думаю о Вайолет Марки, взломщице замков.

Вайолет

3 февраля

Миссис Кресни, переплетя пальцы рук, широко улыбается мне.

– Как ты поживаешь, Вайолет?

– Хорошо, а вы как?

– Хорошо. Но давай поговорим о тебе. Я хочу узнать, как именно ты себя чувствуешь.

– Правда, хорошо. Лучше, чем раньше.

– Правда? – удивляется она.

– Да. Я даже снова начала писать. И кататься на машине.

– Как у тебя со сном?

– Отлично, как мне кажется.

– Кошмары не снятся?

– Нет.

– Ни разу не снились?

– Уже давно.

Впервые за долгое время я ей не вру.

На уроке русской литературы миссис Махоун дает нам задание написать сочинение на пять страниц о произведении Тургенева «Отцы и дети». Она смотрит на меня, но я не говорю ей ни об исключительных обстоятельствах, ни о том, что я, как всегда, не готова. Я переписываю с доски все то, что она просит нас записать, как это делают остальные ученики. После урока ко мне подходит Райан и просит:

– Можно с тобой поговорить?

Миссис Махоун смотрит, как я прохожу мимо нее. Я машу ей рукой и обращаюсь к Райану:

– Так в чем дело?

Мы выходим в коридор и тут же оказываемся в водовороте людей. Райан хватает меня за руку, чтобы мы не потерялись. Боже! Но вот в толпе образовался проход, и он сразу же отпускает меня.

– Куда тебе дальше надо?

– На обед.

Мы идем в столовую вместе, и Райан говорит:

– Я просто хотел, чтобы ты знала: я позвал Сьюз на свидание. Я подумал, что было бы лучше, если бы ты узнала это от меня, а не когда об этом будет судачить уже вся школа.

– Отлично, – реагирую я. Мне хочется добавить несколько слов про Финча, но не знаю, что именно я должна сказать, поскольку и сама толком не понимаю: кем он мне является и является ли вообще. – Спасибо за информацию. Надеюсь, Сьюз оценит то, какой ты классный парень.

Он кивает, одаривает меня своей фирменной улыбкой с ямочкой на щеке и произносит:

– Не знаю, слышала ты уже или нет, но сегодня после физкультуры Роумер увязался за Финчем в раздевалку.

– Что значит увязался?!

– Не важно. Устроил ему там небольшую взбучку. Роумер же полный кретин.

– Что случилось? С ними-то что теперь будет? Их исключат из школы?

– Не думаю. Был урок Каппеля, а он не будет рисковать Роумером. Лишиться такого спортсмена! Ну, мне пора. – Он уходит, потом на полпути останавливается: – Финч даже не пытался защищаться. Просто стоял и принимал удары один за другим.

В столовой я прохожу мимо привычного столика, мимо Аманды и Роумера и всех остальных, кто уже успел устроиться рядом. Я слышу, как Роумер что-то рассказывает, но что именно, не могу разобрать.

Я перехожу в другую часть зала, за полупустой столик, и тут позади слышу, как меня кто-то окликнул. Я вижу Бренду Шенк-Кравиц. Она сидит за круглым столиком у окна вместе с тремя Брианами и темноволосой девушкой по имени Лара.

– Эй! – радуюсь я. – Вы не против, если я составлю вам компанию? – Я чувствую себя новенькой в этой школе, будто пытаюсь найти себе подружек и выяснить, к какой группе я отношусь.

Бренда убирает свой рюкзак, свитер и другие вещи, скидывая их на пол и освобождая мне местечко. Я ставлю на столик свой поднос и сажусь рядом с ней.

Лара такая миниатюрная девушка, как первоклассница, хотя мы с ней вместе учимся. Она рассказывает подругам, как буквально несколько минут назад она совершенно случайно проговорилась своему возлюбленному и призналась в своей страсти. Вместо того, чтобы сгореть со стыда и спрятаться под столом, она искренне смеется и продолжает обед.

Потом Брианы начинают обсуждать планы после окончания школы. Одна будет музыкантом, другая собирается учиться на копирайтера, а третья пока не определилась, потому что сильно привязана к своему бойфренду. Она говорит, что могла бы содержать небольшую кондитерскую или писать обозрения для газет, но в любом случае она будет получать удовольствие от всего, чем будет заниматься в дальнейшем, и уверена, что все у нее получится. Потом к нам присоединяется ее бойфренд Адам. Он устраивается рядом с ней, и они оба выглядят такими счастливыми, будто и в самом деле верят в то, что не расстанутся никогда в жизни.

Я ем и слушаю, потом Бренда наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

– Гейб Ромеро – просто отрава какая-то.

Я поднимаю свою бутылку с минералкой, она – свою баночку с содовой. Мы чокаемся и выпиваем.

Вайолет

Уик-энд

Теперь наши путешествия становятся поводом для того, чтобы кататься по окрестностям и целоваться. Я повторяю себе, что на большее не готова, потому что для меня секс – это нечто грандиозное, хотя многие мои знакомые занимаются им с девятого класса. Но все дело в том, что мое тело испытывает какую-то странную и неудержимую тягу к Финчу, как будто оно не может насытиться его присутствием и требует чего-то большего. Я добавляю еще один раздел в «Зерно». Он называется «Сексуальная жизнь», и сама пишу несколько страниц в нашу тетрадь путешествий, которая постепенно превращается в мой личный дневник и экран, и просто то самое место, куда можно выкладывать все свежие мысли для будущего журнала.

Еще до того как мы с Амандой разошлись и стали подружками только на словах, я как-то раз осталась на ночь у нее в доме, и мы тогда разговаривали с ее старшими братьями. Они-то и поведали нам о том, что девчонки, которые дают – шлюхи, а которые не дают – просто дразнятся. Все те, кто оставался тогда на ночевку, восприняли эти слова очень серьезно, потому что ни у одной из нас больше не было старших братьев. Когда мы с Амандой остались одни, она сказала: «Единственный выход из этого положения – хранить верность одному парню навсегда». Но разве «навсегда» также не предполагает окончания?..

Финч заезжает за мной в субботу утром и выглядит каким-то растрепанным. Мы даже едем недалеко – всего лишь до дендрария. Там мы паркуем машину, он тянется ко мне, а я спрашиваю:

– Что у вас произошло с Роумером?

– Откуда ты узнала?

– Райан рассказал. И, между прочим, по тебе заметно, что ты побывал в драке.

– Разве я от этого не кажусь еще круче и сексуальнее?

– Можно посерьезнее? Так что случилось?

– Ничего такого, о чем бы тебе стоило волноваться. Он просто повел себя, как самый настоящий урод. Ничего удивительного. Но я не собирался посвящать ему столько времени и разговаривать о его особе, у меня были другие планы. – Он перебирается на заднее сиденье Гаденыша и увлекает меня за собой.

Мне кажется, что я живу ради таких мгновений – мгновений, когда еще чуть-чуть – и я лягу рядом с ним, когда я буду точно уверена в том, что готова к этому, готова почувствовать, как его кожа соприкасается с моей, его губы касаются моих, потом он притрагивается ко мне, и я вновь ощущаю, как меня наполняет ток. Как будто все остальное – лишь подготовка к этим волшебным моментам.

Мы целуемся до тех пор, пока у меня не начинают неметь губы, и останавливаемся на самой границе того самого «В один прекрасный день», говоря себе: «еще нет», «не здесь», хотя у меня на это уходит весь запас силы воли. В голове все путается, все мысли заняты им и тем, что это почти произошло.

Добравшись до дома, он сразу отсылает мне сообщение: «Я постоянно думаю о том, когда же наступит один прекрасный день».

Я отвечаю: «Очень скоро».

Финч: «Когда?»

Я: «???»

Финч: «*#@*!!!»

Я: ☺.

Девять часов утра. Воскресенье. Я дома. Проснувшись, иду вниз. Родители на кухне пьют кофе с круассанами. Мама смотрит на меня поверх чашки, которую мы с Элеонорой когда-то подарили ей в день мамы. На ней написано «Мамочка – рок-звезда». Она мне говорит:

– Тебе посылка.

– Сегодня воскресенье.

– Кто-то просто оставил ее на крыльце.

Я иду за ней в столовую, отмечая, что походка у нее – как у Элеоноры, плечи расправлены, волосы колышутся при ходьбе. Правда, Элеонора была больше похожа на отца, а я на маму, но жесты у них были одинаковые, привычки одни и те же, и все вокруг говорили: «Боже, как она на тебя похожа!» Мне приходит в голову, что мама больше никогда не услышит этих слов.

Я вижу сверток из коричневой бумаги, в которую обычно заворачивают продукты, например, рыбу. Он перевязан красной ленточкой и выглядит довольно неуклюже. На боку написано: «Ультрафиолет».

– Ты знаешь, от кого это? – интересуется отец. Он стоит в дверях, с крошками от круассана, застрявшими в его бороде.

– Джеймс! – укоризненно произносит мама и показывает, что ему нужно отряхнуться. Он послушно приводит бороду в порядок.

У меня не остается выбора, приходится распечатывать посылку в их присутствии, и я только молю Бога о том, чтобы там не оказалось ничего предосудительного. Потому что, когда имеешь дело с Теодором Финчем, ожидать можно чего угодно.

Я стягиваю ленточку и разворачиваю бумагу, неожиданно почувствовав себя шестилетним ребенком в Рождество. Каждый год Элеонора точно знала, что получит на праздник. Когда мы научились открывать замок в мамином шкафу, сестра начала открывать и свои, и мои подарки, но когда она предлагала мне рассказать, что меня ожидает, я всякий раз отказывалась слушать. Даже тогда мне хотелось подождать и все узнать самой в нужный день. Это были такие времена, когда я не возражала против сюрпризов и неожиданностей.

Внутри свертка лежат очки для плавания.

– У тебя есть догадки по поводу того, кто бы мог их прислать? – осведомляется мама.

– Это Финч.

– Очки. Звучит серьезно. – И она понимающе улыбается мне.

– Прости, мама, но он всего лишь мой приятель.

Не знаю, зачем я это говорю, мне просто не хочется, чтобы они спрашивали, зачем он их прислал и что хотел этим сказать. Особенно потому, что я сама даже не догадываюсь, зачем они мне нужны.

– Может быть, потом. Время у вас есть, – замечает мама. Так могла бы сказать и Элеонора.

Я смотрю на маму и думаю, а понимает ли она сама, кого только что процитировала, но даже если она и знает это, то не показывает. Она увлеченно осматривает очки и спрашивает отца, а помнит ли тот, какие вещи присылал ей с тем, чтобы убедить пойти с ним на свидание.

Я иду наверх и пишу: «Спасибо за очки. Зачем они? Только, пожалуйста, не говори, что хотел бы как-то использовать их в один прекрасный день».

Финч отвечает: «Подожди немного, и все увидишь сама. Скоро они тебе пригодятся. Надо дождаться первого теплого дня. Такой обязательно должен наступить неожиданно, посреди зимы. Как только мы его дождемся, мы немедленно стартуем. И тогда не забудь прихватить эти очки с собой».

Финч

Первый теплый день

В конце второй недели февраля на город обрушивается подряд целых пять снежных бурь, в результате чего он остается на пару дней без электричества. Самое приятное, что занятия в школе автоматически отменяются, но есть и негативная сторона. Воздух настолько холодный, а снега так много, что на улице невозможно оставаться более пяти минут. Я повторяю себе, что это всего лишь вода, только в другом состоянии, и иду к Вайолет пешком, где мы с ней лепим самого большого снеговика в мире. Мы называем его мистер Блэк и решаем, что он обязательно должен войти в список обязательных достопримечательностей Индианы для других учеников, когда они отправятся в свое очередное путешествие. После этого мы садимся с ее родителями у камина, и я делаю вид, что являюсь также полноправным членом их семейства.

Когда дороги расчищают, мы с Вайолет выбираемся и посещаем раскрашенный Радужный мост, дисплей периодической таблицы, семь столпов, а также то самое место, где линчевали, а потом похоронили братьев Рино, первых грабителей поездов в Америке. Мы забираемся на отвесные стены карьера Империя, где было добыто более восемнадцати тонн камня, который пошел на строительство Эмпайр-стейт-билдинг. Мы отправляемся посмотреть на Лунное дерево. Это гигантский платан, которому более тридцати лет. Он вырос из семени, побывавшего на Луне и вернувшегося на Землю. Это дерево стало природной «рок-звездой» хотя бы потому, что является единственным из полусотни выживших после путешествия. Первоначально их было пятьсот штук.

Мы отправляемся в Кокомо, чтобы послушать, как гудит воздух. Мы паркуем Гаденыша у подножия горы Гравитация и поднимаемся на ее вершину. Это похоже на самые медленные в мире американские горки, но они работают, и через несколько минут мы все же оказываемся на самом верху. После этого я приглашаю ее в День святого Валентина в свой любимый ресторан «Счастливая семья», расположенный в самом конце длинного ряда магазинов километрах в двадцати от дома. Там подают самую лучшую китайскую еду к востоку от Миссисипи.

Первый теплый день приходится на субботу, поэтому мы отправляемся к голубой бездне – большому озеру, находящемуся на территории частного владения. Я подбираю сувениры, которые мы должны будем оставить там – это огрызки от ее карандашей и четыре порванные гитарные струны. Воздух так сильно прогрелся, что куртки не нужны, на нас только свитера. После зимы, которую нам пришлось перенести, погода напоминает тропики.

Я протягиваю ей руку и веду по набережной, затем мы спускаемся по склону к широкой, круглой водной поверхности, окруженной со всех сторон деревьями. Здесь так уютно и тихо, что можно легко представить себе, будто мы с ней – единственная пара людей на всей планете, о чем я действительно мечтаю.

– Ну, хорошо, – говорит она и делает долгий выдох, как будто все это время задерживала дыхание. Очки висят у нее на шее. – Что это за место?

– Это, – поясняю я, – и есть знаменитая голубая бездна. Говорят, что тут нет дна, или есть, но представляет собой нечто трясины. Еще говорят, будто в центре озера имеется некая сила, которая засасывает внутрь все, что туда попадает, переносит в подземную реку, которая уходит непосредственно в Уобаш. Есть мнение, что трясина переносит тебя в другой мир. Еще ходят слухи, будто именно там хранят свои сокровища пираты, а чикагские бутлегеры именно здесь хоронили ненужные им тела и избавлялись от краденых машин. В пятидесятых годах здесь пропала целая группа подростков. Они купались, а потом бесследно исчезли. В тысяча девятьсот шестьдесят девятом году два помощника шерифа отправились исследовать бездну, но не обнаружили тут ни тел, ни машин, ни сокровищ. Правда, дна они тоже так и не нашли. Зато они отыскали то ли водоворот, то ли трясину, куда их чуть не засосало.

Я выкинул свою красную шапочку, перчатки и черный свитер и оделся в джинсы и голубой пуловер. Кроме того, я подстригся, и, увидев впервые меня в таком облике, Вайолет заметила:

– Истинный Американец Финч. Годится.

Итак, я сбрасываю ботинки и сдергиваю рубашку. На солнце практически жарко, и мне не терпится поплавать.

– Такие глубоководные озера существуют по всему миру, и с каждым связаны подобные мифы. Они сформировались в виде пещер тысячи лет назад, еще во время последнего ледникового периода. Они чем-то напоминают черные дыры на земле, места, откуда никто не может вырваться и где находят свой конец пространство и время. Разве это не восхитительно, что теперь у нас имеется одна такая, которая принадлежит только нам двоим?!

Она оглядывается в ту сторону, где мы оставили машину, потом смотрит на меня и улыбается:

– Очень даже восхитительно.

Затем она скидывает туфли, стягивает рубашку и штаны и остается только в лифчике и трусиках бледно-розового цвета, но почему-то мне кажется, что это самый сексуальный цвет нижнего белья, который только можно было придумать.

Я теряю дар речи, а она смеется:

– Да перестань ты! Я знаю, что никакой ты не скромник, поэтому скидывай джинсы и вперед. Уверена, тебе не терпится проверить, насколько справедливы слухи.

У меня в голове все перемешалось, а она выставляет одно бедро вперед, как это делает Аманда Монк, положив на него ладонь.

– Я имею в виду бездонность озера.

– А, ну да. Конечно. – Я снимаю джинсы, оставаясь в трусах, и беру ее за руку. Мы идем по каменному бордюру, выступающему вокруг части озера, забираемся на него и собираемся прыгать. Я чувствую, как кожа у меня начинает пылать, но все же успеваю спросить: – Чего ты боишься больше всего?

– Смерти. Боюсь потерять родителей. Боюсь остаться тут на всю жизнь. Боюсь, что никогда не узнаю, каково мое истинное предназначение. Боюсь стать серой мышкой. Боюсь потерять всех, кого люблю.

Интересно, а я вхожу в эту группу? Она подпрыгивает, стоя на цыпочках, как будто замерзла, и пытается таким образом хоть немного согреться. Я стараюсь не смотреть на ее грудь, потому что Истинный Американец Финч – настоящий мужчина.

– Что насчет тебя? – интересуется она, примеряя очки. – Чего боишься ты?

Я задумываюсь. Наверное, фразы «Будь осторожен». И еще повешения. Больше всего я боюсь заснуть, боюсь неизбежности судьбы. Но самое пугающее – это я сам.

– Ничего! – Я снова беру ее за руку, и мы прыгаем в воздух. В это мгновение я действительно ничего не боюсь, кроме того, что могу случайно выпустить ее руку. Вода кажется на удивление теплой, а когда мы оказываемся в озере, то выясняется, что она еще и чистая, и голубая. Я смотрю на Вайолет в надежде, что она не закрыла глаза, и с удовольствием обнаруживаю, что так оно и есть. Свободной рукой я указываю вниз, она понимающе кивает. Волосы у нее развеваются, как причудливые водоросли. Мы плывем вниз, все еще не разжимая рук, как странное существо с тремя руками.

Мы устремляемся ко дну, если, конечно, оно есть. Чем дальше мы продвигаемся, тем темнее становится вокруг, даже сама вода, кажется, темнеет, как будто на нее действует тяжесть собственного веса. Только когда я чувствую, что Вайолет тянет меня за руку, я выныриваю на поверхность, где мы с жадностью хватаем ртом воздух, чтобы поскорее наполнить им легкие.

– Боже мой! – восклицает она. – Как же долго ты можешь задерживать дыхание!

– Я тренируюсь, – поясняю я и тут же жалею о своих словах, потому что в это с трудом верится, да и вообще – зачем надо было про это вспоминать? Эти слова хорошо звучат в голове, а не вслух.

Она только улыбается в ответ и в шутку начинает брызгать на меня водой, а я – на нее. Так мы играем некоторое время, потом я пытаюсь догнать ее. Но на поверхности озера это не получается, и тогда я ныряю и хватаю ее за ноги. Но ей удается выскользнуть, и она переходит на кроль – быстрый, красивый и удивительно правильный. Я напоминаю себе, что Вайолет выросла в Калифорнии и, наверное, часто плавала в океане. Я вдруг начинаю завидовать тому, сколько всего она успела посмотреть до нашей встречи. И я снова пускаюсь вдогонку. Мы носимся по воде, поглядывая друг на друга, и тут я понимаю, что никакой воды не хватит, которая была бы способна отмыть мои грязные мысли…

– Я рада, что мы приехали сюда, – говорит она.

Мы плывем на спине, снова взявшись за руки, подставив лица солнцу. Я закрываю глаза и произношу:

– Марко…

– Поло, – добавляет она, ее голос кажется сонным и далеким.

Проходит какое-то время, и я спрашиваю:

– Хочешь еще раз проверить, есть ли тут дно?

– Нет, мне и тут нравится. – И спрашивает: – А когда произошел развод?

– Примерно в это же время год назад.

– Ты знал, что этим все закончится?

– И да, и нет.

– А тебе нравится твоя мачеха?

– Вполне нормальная женщина. У нее семилетний сын, который, возможно, родился от моего отца, потому что я уверен: папаша изменял моей матери в последние несколько лет. Когда мне было двенадцать, он уже один раз бросал нас, объяснив, что не в состоянии больше с нами общаться. Скорее всего он сбежал тогда именно к ней. Потом он вернулся, но когда все же ушел навсегда, то явно дал понять, что семья распалась исключительно из-за нас. Мы виноваты в том, что он вернулся, мы виноваты в том, что он ушел… Он просто не может жить в семье.

– А потом вдруг взял и женился на женщине с ребенком. А что это за мальчик?

Таким мальчиком я для него не буду уже никогда.

– Ребенок как ребенок. – Мне не хочется обсуждать с ней сейчас Джоша Раймонда. – Что ж, я отправляюсь на поиски дна. А тебе здесь не будет скучно? Ты не возражаешь?

– Все в порядке. Отправляйся. – И она уплывает от меня.

Я набираю в легкие побольше воздуха и ныряю, с благодарностью принимая и темноту воды, и тепло, которое тут же ощутил всей кожей. Я уплываю подальше от Джоша Раймонда, отца, вечно изменяющего матери, и верных родителей Вайолет, которые одновременно являются ее друзьями, и от своей грустящей брошенной мамы, и от себя самого. Я закрываю глаза и представляю себе, что Вайолет находится рядом со мной, потом открываю их и продолжаю путь вниз, вытянув вперед руку, как Супермен.

Я начинаю чувствовать напряжение в легких, требующих воздуха, но продолжаю движение вниз. Это похоже на борьбу со сном и попытки не заснуть, когда темнота словно заползает под кожу, пытаясь завладеть всем моим телом без спроса, так, чтобы все оно принадлежало ей и только ей одной.

Я плыву все глубже, а легкие уже напряглись, словно их что-то обжигает. Я начинаю испытывать страх и панику, но усилием воли заставляю себя успокоиться, отдавая приказ телу двигаться дальше. Мне уже самому интересно узнать, насколько я в состоянии продвинуться в направлении дна.

Она ждет меня.

Эта мысль наполняет все мое существо, но темнота пытается овладеть мной, проникая внутрь через кончики пальцев, стараясь ухватить меня с этой стороны.

В США менее двух процентов самоубийц тонут в водоемах. Может быть, из-за того, что тело человека обладает достаточно надежной плавучестью. Наибольшее количество утонувших людей (случайно или по другим причинам) в России, следующая страна – Япония, правда, там количество таких смертей вдвое меньше. Самое малое количество принадлежит Каймановым островам Карибского моря.

Чем глубже, тем больше мне нравится здесь. Вода лучше, чем бег, она словно вытесняет все ненужное и второстепенное. Вода – особая сила, способ обмануть сон и не допустить его наступления.

Я стремлюсь очутиться еще глубже, потому что там, наверное, будет еще приятнее. Я хочу продолжить свой бесконечный путь. Но что-то внезапно останавливает меня. Это мысль о Вайолет. И обжигающие легкие. Я с надеждой смотрю в темноту, туда, где должно было бы обнаружиться дно, но его там нет. Затем я смотрю вверх, в сторону света, он ждет меня там, наверху, над головой, вместе с Вайолет.

Теперь мне приходится прилагать усилия, чтобы подняться из глубины, и мне срочно требуется пополнить запас воздуха. Страх возвращается, и я решительно направляюсь на поверхность. Ну, давай же, умоляю я сам себя. Прошу тебя, давай! Мое тело стремится к свободе, но оно порядочно утомилось. Прости. Прости меня, Вайолет. Я больше никогда не покину тебя. Я не знаю, о чем думал раньше. Я уже рядом. Я иду к тебе.

Когда, наконец, я прорываю толщу воды и выныриваю на поверхность, я вижу, что она сидит на берегу и плачет.

– Кретин! – говорит она.

Улыбка мгновенно сползает с моих губ, и я подплываю к ней, держа голову над водой, боясь снова опустить ее, даже на секунду, боясь свести ее с ума или окончательно разозлить.

– Кретин! – повторяет Вайолет уже громче, вставая, и я вижу, что она до сих пор в нижнем белье. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться и прикрыть свое тело от холодного воздуха, одновременно отстраняясь от меня. – Какого черта? Ты не представляешь, как я перепугалась! Я же искала тебя. Я три раза ныряла и пыталась погрузиться как можно глубже, пока у меня воздух не заканчивался…

Я хочу, чтобы она произнесла мое имя, потому что тогда я бы узнал, что у нас все в порядке, я не зашел слишком далеко, и она не бросит меня навсегда. Но она молчит, и я чувствую, как что-то темное и страшное начинает понемногу подниматься со дна моего желудка, такое же холодное и мрачное, как вода. Внезапно у края голубой бездны я обнаруживаю дно, и иду к Вайолет, пока не добредаю до самого берега, вода струится с меня.

Она отталкивает меня с силой, потом еще и еще раз, и я отшатываюсь, с трудом удерживая равновесие. Я стою на месте, а она бьет меня и потом начинает плакать, при этом ее не перестает колотить нервная дрожь.

Мне хочется поцеловать ее, но я еще никогда не видел Вайолет в подобном состоянии, и я не знаю, как она отреагирует, если я попытаюсь дотронуться до нее. «Ну, по крайней мере, все то, что сейчас будет происходить, относится не к тебе, Финч», – говорю я себе. Я не двигаюсь с места и стою на расстоянии вытянутой руки от нее.

– Выпусти это из себя. Все, что тебя мучает, весь груз, который ты таскаешь в себе вот уже столько времени. Ты злишься на меня, на жизнь, на своих родителей, на Элеонору. Давай же. Выговорись. Не прячься. – Я хотел сказать, чтобы она не уходила в себя, откуда мне уже будет не достать ее никогда.

– Да пошел ты, Финч!

– Уже лучше. Продолжай. Теперь главное – не останавливаться. Не будь тем, кому приходится постоянно чего-то ждать. Ты жила. Ты выжила в ужасной катастрофе. Да, все закончилось тем, что ты… ты осталась здесь. Ты существуешь так же, как и все мы. Давай же. Ты обязана сделать это. Намыль. Сполосни. Повтори. Снова и снова, чтобы больше об этом не думать.

Она продолжает отталкивать меня.

– Перестань вести себя так, будто ты понимаешь, что именно я сейчас чувствую! – Она начинает молотить меня кулаками, но я стою, как столб, и не шевелюсь.

– Я понимаю, это что-то серьезное. Может быть, у тебя за плечами годы всякого дерьма, а ты все время улыбаешься и хранишь его в себе.

Она колотит и колотит меня, а потом вдруг закрывает лицо руками.

– Ты не понимаешь. Это похоже на то, будто внутри меня сидит маленький злобный человечек, и я чувствую, как он хочет выбраться наружу. Ему там не хватает места, потому что он все растет и растет, и он начинает подниматься в полный рост, заполняя легкие, грудь, горло, а я упорно заталкиваю его назад. Я не хочу, чтобы он выбирался наружу. Я не могу этого допустить.

– Почему нет?

– Потому что я ненавижу его. Потому что он – это не я, но он все же существует. Он сидит внутри и не оставляет меня в покое. Все, что приходит мне в голову – подойти к кому-нибудь и выплеснуть на него всю злобу, потому что я сержусь уже на всех вокруг.

– Только не на меня. Сломай что-нибудь, разбей, уничтожь и выкини. Или просто кричи. Любым способом извлекай это наружу.

И я пронзительно кричу. Потом еще и еще раз. Потом хватаю с земли увесистый камень и швыряю о стену, которая окружает голубую бездну.

Я передаю ей камень, и она стоит с булыжником в ладонях, словно не понимает, что ей с ним теперь делать. Я беру камень и швыряю его о стенку, потом поднимаю следующий и снова вручаю ей. Теперь она швыряет камни один за другим, кричит, топает ногами – выглядит, как самый настоящий псих. Мы носимся по берегу озера, что-то выкрикиваем, бесимся, сметаем все на своем пути, а потом она вдруг останавливается и спрашивает:

– Что это такое? Что с нами происходит?

В этот момент я понимаю, что уже не в силах сдерживаться. Несмотря на то, что она еще взбешена, что она, возможно, в этот момент ненавидит всех, включая меня, я привлекаю ее к себе и целую так, как мне всегда хотелось это сделать. Если выражаться в категориях фильмов, то это, скорее, «только со взрослыми», чем «детям до 13 не рекомендуется». Я чувствую, как поначалу она напрягается, не желая отвечать на мой поцелуй, и эта мысль разрывает мне сердце. Но не успеваю я отпрянуть, как ощущаю, что она тает, сливаясь со мной точно так же, как я сливаюсь с ней под горячими лучами солнца Индианы. Она не отстраняется, она здесь, рядом со мной, она никуда не уйдет, и все у нас будет хорошо.

Меня снова куда-то уносит. Мы отдаемся этому неспешному потоку. Мы погружаемся в него и выплываем снова… и никак не можем вырваться из его запутанного, колеблющегося, внезапного и идеального плена.

Но вот я сам осторожно отстраняюсь от нее.

– Какого черта?! – Она мокрая и сердитая, смотрит на меня своими огромными серо-зелеными глазищами.

– Ты заслуживаешь большего. Я не могу обещать тебе, что останусь с тобой навсегда. И не потому, что я сам этого не хочу. Это очень трудно объяснить. В общем, я человек конченый. Я сломан, и никто уже не может меня починить. Я пытался. Я до сих пор пытаюсь. Я не могу никого любить, потому что это будет нечестно по отношению к тому, кто полюбит меня. Я никогда не обижу тебя, а вот Роумера – наоборот. Но я не могу обещать тебе, что не разберу тебя на составные части, на мелкие кусочки, и тогда ты превратишься в одни осколки, которыми являюсь я сам. Ты должна знать, во что ты ввязываешься, прежде чем ты вообще решишься на то, чтобы вступать со мной в серьезные отношения.

– Если ты еще не заметил, Финч, у нас с тобой уже давно начались серьезные отношения. И если ты опять же не заметил, то знай, что я такая же сломанная, как и ты. – Потом она вдруг спрашивает: – Откуда у тебя этот шрам? Только сейчас я хочу узнать всю правду.

– Правда очень уж неинтересная. Мой папаша часто впадает в плохое настроение. Оно у него портится настолько, что хуже не бывает. Тогда он становится чернее тучи, когда все небо заволокло, ни луны, ни звезд, того и гляди грянет буря. Тогда я был куда меньше, чем сейчас. И не знал еще, как не попадаться ему на пути. – Это то немногое, что бы мне вообще никогда не хотелось рассказывать ей. – Я был бы рад пообещать тебе идеальные дни и солнце, но я никогда не стану Райаном Кроссом.

– В чем я точно уверена: никто не может ничего обещать другому человеку. А Райан Кросс мне не нужен. Позволь мне решать самой, кого мне выбрать и что хотеть. – И в этот момент она целует меня. Это такой поцелуй, от которого у меня целиком и полностью сносит крышу, и потому мне кажется, что я не понимаю, сколько времени прошло с тех пор, как начался этот поцелуй. То ли несколько минут, то ли часов…

– Кстати, – заявляет она, – Райан Кросс – клептоман. Он ворует ради удовольствия. Даже не то, что ему хотелось бы приобрести, а все подряд. И в комнате у него по этой причине бардак, как у самого настоящего барахольщика. Это на тот случай, если ты вдруг решил, что он идеальный парень.

– Ультрафиолет Марки-Ни-Одной-Помарки, мне кажется, что я люблю тебя.

Так как она, видимо, не собирается отвечать на эту фразу тем же, я снова целую ее, думая о том, а осмелюсь ли я на нечто большее, уж так мне не хочется портить этот момент. Потому что я теперь очень много думаю, и потому что она отличается от всех остальных девчонок, и еще потому, что я действительно не хочу портить этот драгоценный момент, я сосредотачиваюсь на этом поцелуе на залитом солнцем берегу голубой бездны и решаю, что пока что все должно закончиться именно так.

Вайолет

Тот самый день

Мы едем к нему домой, чтобы принять душ и согреться, потому что к трем часам воздух снова становится холодным. У него в доме никого нет, потому что тут все приходят и уходят, когда кому заблагорассудится. Он захватывает из холодильника газировки, потом находит на кухне соленые крендельки, соус гуакамоле, и мы проходим с ним наверх в его комнату. Я окончательно промокла и все еще дрожу.

Его спальня стала голубой. Он выкрасил в этот цвет стены, пол и потолок, а всю мебель передвинул на одну сторону, так что теперь комната как будто разделилась на две части. Беспорядка стало намного меньше, на стене уже нет ни записок, ни бумажек с отдельными словами. Голубые стены наводят на мысль о том, что я попала в бассейн или вернулась в голубую бездну.

Первой в душ иду я и долго стою под горячей водой, пытаясь согреться. Когда я возвращаюсь в комнату, завернувшись в полотенце, я вижу, что Финч успел поставить пластинку на старенький проигрыватель.

В отличие от купания в голубой бездне, его пребывание в душе длится всего минуту, не более. Появившись из ванной, он говорит:

– Кстати, ты никогда не задавала мне вопрос: а что же я делал тогда там, на колокольне? – Он стоит обнаженный, готовый рассказать мне сейчас все, что угодно, но я почему-то уже не так уверена в том, хочется ли мне об этом знать или нет.

– Так что же ты делал тогда там, на колокольне? – почти шепотом осведомляюсь я.

– То же, что и ты. Мне захотелось узнать, как это будет выглядеть. Я хотел представить себе, что уже спрыгнул вниз. Мне хотелось оставить все дерьмо позади. Но как только я начал фантазировать, что из этого получится, мне это совсем не понравилось. Ну а потом я увидел тебя.

Он берет меня за руку и прижимает к себе. Мы чуть раскачиваемся из стороны в сторону, но, в общем, стоим на месте, прижавшись друг к другу, потому что если я хоть немного наклоню голову, он начнет целовать меня так, как это всегда происходит, даже сейчас. Я чувствую, что он улыбается. Мы одновременно раскрываем веки, и я вижу, что его всегда ярко-голубые глаза сверкают синим. Мокрые пряди волос спадают на лоб. Он прикасается лбом к моему лбу.

– О’кей?

Только теперь я вспоминаю, что его полотенце лежит на полу, и он полностью обнажен.

– О’кей.

Я касаюсь пальцами его шеи и сразу же ощущаю его пульс, его сердце бьется так же бешено, как и мое.

– Но мы можем ничего и не делать.

– Я знаю.

Я закрываю глаза, мое полотенце падает на пол, и в эту же секунду заканчивается песня. Я еще слышу ее последние звуки, когда мы ложимся на кровать и забираемся под простыни уже под следующую мелодию.

Финч

Тот самый день

Она представляет собой кислород, углерод, водород, азот, кальций и фосфор – все те же шесть элементов, которые содержатся в каждом человеке. Но я не перестаю думать о том, что она гораздо больше, чем химические элементы, в ней есть и такие составные части, которых больше нет ни у кого на всем свете, именно поэтому она и отличается от остальных людей. Я даже ощущаю некий страх, когда задумываюсь о том, а что произойдет, если вдруг один из ее элементов или исчезнет совсем, или даже просто начнет действовать в недостаточной степени. Но я заставляю себя забыть об этом и сосредоточиться на аромате ее шампуня, на ее коже, и вот я уже не думаю о молекулах, а вижу перед собой только Вайолет.

Играет одна мелодия за другой, и я слышу одну из своих самых любимых песен:

Ты заставляешь меня любить себя…

Эта строчка вертится у меня в голове, а мы переходим из вертикального положения в горизонтальное…

Ты заставляешь меня любить себя…

Ты заставляешь меня любить себя…

Ты заставляешь меня любить себя…

Мне хочется встать, записать ее и прикрепить на стену. Но я не делаю этого.

Уже потом, когда мы лежим на кровати, сплетясь в одно целое, после всех ахов и охов, я говорю:

– Жил на свете один известный британский астроном, некий сэр Патрик Мур. Он даже вел программу на Би-би-си под названием «Ночное небо», которая, кстати, исправно выходила в эфир пятьдесят пять лет. Так или иначе, первого апреля тысяча девятьсот семьдесят шестого года сэр Патрик Мур объявил во время своего шоу, что на небе вот-вот должно произойти нечто экстраординарное. Ровно в девять часов сорок семь минут Плутон будет проходить на одной линии за Юпитером, если смотреть относительно Земли. Это редчайшее выравнивание планет. Их совместная гравитационная сила выразится в сильнейших приливах на Земле. Также это скажется на весе всех предметов на Земле, в том числе и людей. Он назвал это явление гравитационным эффектом Юпитера и Плутона.

Вайолет прижалась к моей руке. Она не спит, но пребывает явно не здесь.

– Патрик Мур объявил зрителям, что они сами смогут ощутить эффект этого явления, подпрыгнув в воздух именно в тот момент, когда произойдет выравнивание планет. Если они сделают это вовремя, то испытают невесомость на мгновение, то есть чувство полета.

Вайолет шевелится, окончательно просыпаясь и приходя в себя.

– «Итак, – напомнил он, – ровно в девять сорок семь обязательно прыгайте!» И стал ждать. Прошла минута после названного времени, и специальное табло Би-би-си отметило сотни звонков от людей, которые сообщили о том, что почувствовали данный эффект. Женщина позвонила из Голландии и рассказала, что они вместе с мужем летали по своей спальне. Чудак из Италии поведал, что он с друзьями сидел за столиком, так вот, в указанное время все они, включая и столик, взмыли в воздух. Некий американец поделился своими впечатлениями так: оказывается, он вместе с детьми порхал в небесах, как бумажный змей, на заднем дворе своего дома.

Вайолет приподнялась, глядя на меня.

– Неужели это происходило на самом деле?

– Конечно, нет. Это была первоапрельская шутка.

Она шлепает меня по руке и снова опускается на кровать.

– А я ведь почти поверила.

– Но я рассказал тебе об этом именно сейчас, потому что хочу поделиться своими чувствами. Сейчас для меня Плутон и Юпитер выровнялись, и я летаю.

Она выжидает с минуту, потом говорит:

– Ты такой странный, Финч.

И эти слова кажутся мне самыми приятными из всех, что я только слышал о себе.

Вайолет

На следующее утро

Утром я просыпаюсь первой и некоторое время лежу, не двигаясь, наслаждаясь спокойным дыханием Финча и той позой, в которой мы спали – он обнимает меня. Он такой спокойный и безмятежный, что я поначалу даже не узнаю его. Я наблюдаю за тем, как подергиваются его веки – вероятно, он видит сны. Интересно, а присутствую ли я в его снах?

Я подпираю голову рукой, и он открывает глаза.

– Ты настоящая, – произносит он.

– Да, это я.

– Точно ты, а не гравитационный эффект Юпитера и Плутона.

– Нет, не он.

– В этом случае, – хитро усмехается он, – должен сообщить тебе, что я слышал, что Юпитер и Плутон вот-вот должны выровняться относительно Земли. Вот я и хочу узнать, согласна ли ты поучаствовать вместе со мной в эксперименте и немного полетать?

С этими словами он притягивает меня к себе.

И тут до меня доходит весь ужас происходящего.

Наступило утро!

Солнце уже встало.

А когда солнце село, я ведь так и не отправилась домой и даже не позвонила родителям. Значит, им до сих пор неизвестно, где я нахожусь.

– Уже утро, – говорю я и чувствую, как мне становится плохо.

Финч резко садится в кровати, у него отсутствующий взгляд.

– Вот черт!

– Боже мой! Боже мой, боже мой!

– Черт, черт, черт!

Мы в одно мгновение одеваемся и выскакиваем на улицу. Финч нарушает все правила и мчит меня домой, а я в это время звоню родителям.

– Мам? Это я. – Слышно, как на другом конце она рыдает, потом я слышу голос отца:

– С тобой все в порядке? Тебе ничто не угрожает?

– Да, все нормально. Простите меня. Я уже еду, я почти дома, сейчас буду.

Как только мы заворачиваем за угол и попадаем на нашу улицу, я вижу полицейскую машину, припаркованную перед моим домом.

– Боже мой, – говорю я, прикрывая рот ладонями. Финч за весь путь сюда не произнес ни слова. Может быть, оттого, что слишком был сосредоточен на дороге. Он резко тормозит, мы пулей вылетаем из автомобиля, хлопая дверцами, и бежим к дому. Входная дверь нараспашку, внутри слышны возбужденные голоса.

– Ты иди, – говорю я Финчу. – Я сама с ними поговорю.

Но в этот момент появляется мой папа, он выглядит так, будто за одну ночь успел постареть лет на двадцать. Он быстро окидывает меня взглядом, словно желает убедиться, что со мной все в порядке, и я действительно жива и невредима в буквальном смысле слова. Потом он тянет меня за руку, заставляя пройти внутрь, и так крепко обнимает, что у меня перехватывает дыхание. Над головой я слышу его голос:

– Иди в комнату, Вайолет. И попрощайся с Финчем.

Эти слова звучат так, словно он решил поставить точку в наших отношениях. Попрощайся с Финчем, потому что ты больше его никогда не увидишь.

Позади меня слышны объяснения Финча:

– Мы потеряли счет времени. Но Вайолет тут ни при чем, это полностью моя вина. Пожалуйста, не ругайте ее.

К нам присоединяется мама и полицейский в форме, потом еще один. Я говорю отцу:

– Он ни в чем не виноват.

Но отец меня не слушает. Теперь он обращается к Финчу, и снова поверх моей головы:

– На твоем месте, сынок, я бы побыстрее уходил отсюда.

Финч не трогается с места, и папа делает угрожающий шаг в его сторону, и мне приходится встать у него на пути.

– Джеймс! – Мать тянет отца за рукав, чтобы он не смог подойти к Финчу, минуя меня, полицейские высыпают на крыльцо и уводят отца в дом. Мать остается на крыльце одна. Она обнимает меня так, словно собралась задушить, и горько рыдает, зарывшись лицом в мои волосы. Я ничего не вижу вокруг. Отчасти потому, что меня чуть не лишили возможности дышать, и еще оттого, что я слышала, как Финч отъезжает от дома.

Когда полицейские ушли, и мы с родителями (как могли) успокоились, я сажусь на стул и смотрю на них, ожидая, что будет дальше. Всю беседу проводит отец, а мама только молча сидит напротив меня, безвольно положив руки на колени.

– Этот мальчик чем-то сильно озабочен, Вайолет. Он непредсказуем. С малых лет он страдал приступами гнева. Это не тот человек, с которым тебе нужно проводить столько времени.

– Кто тебе все это рассказал?

– Его отец.

– А каким образом ты… – Но тут я вспоминаю о разговоре между Финчем и папой, когда мы завтракали вафлями. – Так ты звонил на склады Финча?

Вместо ответа отец интересуется:

– Почему ты не рассказала нам о том, что именно он был тогда на колокольне?

– А это каким образом… Что, и про колокольню тоже тебе его отец поведал?

– Мы позвонили Аманде, чтобы выяснить, не у нее ли ты гостишь, или, может быть, она видела, куда и с кем ты пошла. И она ответила, что ты скорее всего с Теодором Финчем, тем самым парнем, которому спасла жизнь.

Лицо у мамы влажное от слез, глаза покраснели.

– Вайолет, мы не стараемся напугать тебя и выступить в роли злых родителей. Мы стараемся сделать для тебя только то, что будет лучше.

Мне так и хочется спросить: «Лучше для кого?»

– Вы мне не доверяете.

– Ты сама все прекрасно понимаешь. – Она сердится и одновременно выглядит обиженной. – Мне кажется, мы вели себя достаточно лояльно, учитывая все обстоятельства. Но ты должна сама задуматься и понять нас. Мы не хотим навязывать тебе свою заботу и сдувать с тебя пылинки. Мы просто хотим быть уверены в том, что с тобой все в порядке.

– И что со мной не случится ничего такого, что случилось с Элеонорой, да? Почему бы вам в таком случае не запереть меня дома, и тогда вообще не придется ни о чем беспокоиться. Никогда.

Мама грустно качает головой.

Папа заводит ту же пластинку:

– Ты не будешь с ним видеться. Никаких больше поездок по округе. Если нужно, я поговорю в понедельник с твоим учителем. Ты можешь написать доклад или сделать другую работу, чтобы он засчитал тебе это как проект по географии. Это понятно?

– Исключительные обстоятельства, – снова начинаю я.

– Не понял…

– Да. Все понятно.

Из окна своей спальни я наблюдаю за тем, как полицейские садятся в машину. Они долго не трогаются с места, и мне становится интересно почему. Наверное, им поступило распоряжение убедиться, что у нас все тихо, и мы не собираемся убивать друг друга. Я смотрю в окно до тех пор, пока машина не отъезжает от дома. С первого этажа до меня доносятся голоса родителей, и я понимаю, что надолго потеряла их доверие.

Финч

Что происходит дальше

Сначала я вижу его внедорожник, а не его самого. Мне хочется проехать мимо дома и умчаться отсюда, куда глаза глядят, но я почему-то этого не делаю, а останавливаю машину и захожу в дом.

– Я здесь! – кричу я. – Иди сюда и делай со мной то, что задумал.

Отец несется на меня из гостиной, как таран, мама и Розмари вылетают вслед за ним. Отец не произносит ни слова, а просто ударом уносит меня из кухни, припечатывая к двери. Я поднимаюсь на ноги, отряхиваюсь, и как только он поднимает руку для следующего удара, я начинаю хохотать. Это настолько шокирует его, что его рука застывает в воздухе, а на лице явно читается мысль: «Он более безумен, чем я мог предположить».

– Вот в чем суть, – произношу я. – Ты можешь потратить следующие пять часов или даже пять дней на то, чтобы попытаться бесконечно избивать меня, но я этого не почувствую. Все, больше ничего подобного не произойдет.

Я позволяю ему занести руку для последнего удара, но как только она начинает приближаться ко мне, я перехватываю ее у запястья.

– Так что теперь знай: ты больше никогда этого делать не будешь.

Я не ожидал, что это может подействовать, но, видимо, что-то все же в моем голосе остановило его – он неожиданно расслабил руку и опустил ее. Тогда я обращаюсь к матери:

– Прости, что мы заставили вас волноваться. Вайолет дома, с ней все в порядке, а я, пожалуй, пойду к себе в комнату.

Я жду, что отец последует за мной. Я не запираю комнату и не устраиваю баррикаду из мебели, я оставляю дверь открытой. Я жду, что, может быть, придет мать проверить, все ли у меня в порядке. Но никто ко мне не заглядывает. В конце концов, это мой дом и это моя комната.

Я пишу Вайолет свои извинения: «Надеюсь, у тебя все хорошо. Надеюсь, они поступили с тобой не слишком жестко. Жаль, что все случилось так, как случилось, но я не жалею ничуть о том, что произошло ранее».

Она мне отвечает: «Все хорошо. А у тебя как? Ты отца видел? Я тоже ни о чем не жалею, хотя, конечно, было бы здорово вернуться во времени назад так, чтобы я попала домой еще вечером. Мои родители теперь не хотят, чтобы мы встречались».

Я ей пишу: «Мы должны переубедить их. Кстати, Ультрафиолет, тебе удалось доказать мне, что идеальный день существует».

На следующее утро я подъезжаю к дому Вайолет и звоню во входную дверь. Открывает миссис Марки, но внутрь меня не пускает, стоя у двери и приоткрыв ее так, чтобы я не смог проскользнуть в дом. Она смущенно улыбается и извиняющимся тоном произносит:

– Прости, Теодор.

Она отрицательно мотает головой, и мне становится понятно, что она хочет добавить: «Прости, но мы никогда больше не позволим тебе находиться рядом с нашей дочерью, потому что ты другой, ты странный, ты не такой человек, которому можно доверять».

Я слышу в доме голос мистера Марки:

– Это он? Что он хочет?

Она ему не отвечает. Вместо этого ее взгляд скользит по моему лицу, как будто ей подсказали: ищи у него синяки и ссадины, а то и, того хуже, переломы. Конечно, это признак заботы обо мне, но мне становится дискомфортно. Наконец, она спрашивает:

– С тобой все в порядке?

– Конечно. Все отлично. Ничего интересного на моем лице вы не найдете. Дайте мне возможность поговорить с вами и все объяснить. Я бы извинился, а потом вы бы разрешили мне повидаться с Вайолет. Всего на пару минут, не больше. Может быть, я все-таки зайду?..

Мне нужно не так много. Просто посидеть с ними, поговорить и объяснить, что я в действительности не такой уж и плохой и безнадежный. Я бы уверил их в том, что ничего подобного больше никогда не повторится, что они не зря доверяли мне.

Мистер Марки появляется позади своей супруги.

– Тебе пора уходить, сынок.

И они просто захлопывают передо мной дверь. Я стою на ступеньках крыльца совершенно один, изгнанный и потерянный.

Вернувшись домой, я пытаюсь зайти на сайт «Ее сестра», но мне отвечают, что такого сервера больше не существует. Я пытаюсь снова и снова, но результат все тот же. Ее больше нет, нет, нет.

Тогда я решаю написать ей в «Фейсбуке»: «Ты тут?»

Вайолет: «Да, я здесь».

Я: «Я приезжал навестить тебя».

Вайолет: «Я знаю. Они здорово рассердились на меня».

Я: «Я же говорил тебе, что способен испортить многое».

Вайолет: «Это не только ты виноват, мы оба».

Я: «Я вот лежу и думаю, как отмотать время назад, чтобы вернуть нас во вчерашнее утро. Я хочу, чтобы планеты снова выровнялись».

Вайолет: «Надо просто дать родителям время».

Я пишу ей: «Это единственное, чего у меня нет».

Но потом, немного подумав, стираю эту фразу.

Финч

Как выжить в трясине и зыбучих песках

Вечером того же дня я перебираюсь в свой шкаф, где тепло и уютно, как в пещере. Я сдвигаю всю одежду в один конец и кладу вниз одеяло с кровати. В ноги я ставлю кувшин с водой из Мадлавии, к стенке прислоняю фотографию Вайолет – снимок, который был сделан на «Голубой вспышке», туда же помещаю номерной знак, оставшийся после катастрофы, который мне удалось разыскать. И только после этого я выключаю свет. Свой ноутбук я устраиваю на коленях, беру в рот сигарету, но не поджигаю ее, потому что тут слишком мало воздуха.

Это лагерь Финча, где тренируются выживать. Мне не раз приходилось тут бывать, и я знаю здесь все, как свои пять пальцев. Я буду оставаться здесь, и не важно, сколько времени на это может уйти.

Разоблачители мифов утверждают, что в трясине, равно как и в зыбучих песках, увязнуть и погибнуть невозможно. Расскажите это молодой матери, которая отправилась в Антигуа на свадьбу собственного отца (это был его второй брак), и ее засосало на пляже, пока она наблюдала закат. Или мальчишке-тинейджеру, которого проглотили искусственные зыбучие пески на частной территории одного бизнесмена из Иллинойса.

Очевидно, чтобы выжить в подобных местах, нужно оставаться неподвижным и сохранять хладнокровие. Только когда человек начинает паниковать, он позволяет трясине засосать себя. Так что если я буду абсолютно спокоен и стану соблюдать восемь правил поведения на болоте, я справлюсь.

1. Избегайте трясин. Отлично, только уже поздно. Двигаемся дальше.

2. Если вам придется путешествовать через болото, прихватите с собой длинную надежную палку. Мысль такая: палкой можно ощупывать почву перед собой и проверять, насколько она безопасна, и только после этого делать очередной шаг. И даже если вас немного утянет, при помощи этой же палки вы сумеете высвободиться. Проблема в том, что ты не всегда можешь понять, когда именно очутишься на опасной территории, а когда это осознаешь, может быть уже слишком поздно. Но мне нравится сама мысль о том, чтобы всегда быть начеку. Я перехожу к следующему совету.

3. Очутившись в трясине, избавьтесь от всех ненужных вещей. Если вас тянет вниз какой-то груз, вы скорее всего пойдете ко дну быстрее. Снимите обувь и выбросьте то, что несете с собой. Лучше всего, конечно, это делать заранее, перед тем как вы попадете на опасную территорию (см. второй пункт). Получается, что если вам предстоит путешествовать в таких местах, где может встретиться трясина, лучше всего отправляться туда голым. Мое отступление в шкаф как раз напоминает этот пункт, призывающий бросить все ненужное.

4. Расслабьтесь. Здесь уместно вспомнить «Сохраняй полное спокойствие, и ты не утонешь». Дополнительный факт: при расслаблении тело приобретает устойчивую плавучесть. Другими словами, самое время оставаться спокойным, и пусть гравитационный эффект Юпитера и Плутона полностью захватит вас.

5. Глубоко дышите. Это правило идет рука об руку с четвертым пунктом. Это нужно, наверное, для того, чтобы в легких сохранялось побольше воздуха. Чем глубже ты дышишь, тем дольше будешь оставаться на поверхности.

6. Займите положение лежа на спине. Если вы начинаете погружаться, перевернитесь на спину и раскиньте в стороны руки, стараясь высвободить ноги, насколько это возможно. Как только это у вас получится, потихоньку добирайтесь до твердой земли.

7. Не спешите. Резкие, неосознанные движения только принесут вам вред, поэтому двигаться нужно плавно и медленно, пока вы не обретете свободу.

8. Чаще отдыхайте. Для того чтобы выбраться из трясины или зыбучих песков, потребуется много времени, поэтому устраивайте частые перерывы, отдыхайте, чтобы восстановить силы. Держите голову высоко, чтобы выиграть еще немного времени.

Вайолет

Через неделю

Я возвращаюсь в школу, и мне кажется, что все в курсе произошедшего. Я хожу по коридорам, стою у шкафчика, сижу на уроках и жду, что вот-вот учителя и ученики начнут недвусмысленно посматривать в мою сторону, как будто говоря: «А кое-кто уже и не девственница». Но ничего подобного не происходит, и я ощущаю некоторое разочарование.

Единственный человек, который обо всем догадался, это Бренда. Когда мы сидели в столовой и поедали буррито, которое умудрился изготовить школьный повар, Бренда спросила, чем я занималась в выходные. Мой рот набит едой, и я раздумываю, стоит ли мне ее разжевать и проглотить, или же просто выплюнуть, а это означает, что я не могу дать ей моментального ответа. Тогда она и говорит:

– Боже мой, значит, ты все-таки с ним переспала.

Лара и три Брианы перестают жевать. Голов пятнадцать или даже двадцать поворачиваются в нашу сторону, потому что Бренда может говорить очень громко, особенно, когда она этого хочет.

– Ты же его знаешь, он никогда никому и слова не скажет. Я имею в виду, что он настоящий джентльмен. Если ты волновалась на этот счет. – И с этими словами она бросает в стакан с содовой таблетку, после чего выпивает половину.

Ну, допустим, я действительно немного переживала. В конце концов, у меня это было в первый раз, а у него нет. Он ведь Финч, и я ему доверяю, но никогда нельзя быть уверенной до конца – парни любят распространяться на этот счет. И хотя в том самом дне не было и капли пошлости, все же я чувствую себя распутной. И вместе с тем повзрослевшей.

На пути из столовой, чтобы сменить тему, я рассказываю Бренде про «Зерно» и спрашиваю, не хотела бы она тоже принять участие в работе над моим журналом. Она прищуривается, словно пытается определить, уж не подшучиваю ли я над ней.

– Я вполне серьезно. Много над чем нужно потрудиться, но я точно знаю, что хочу сделать этот журнал оригинальным.

Бренда запрокидывает голову и заливается дьявольским смехом, потом переводит дыхание и заявляет:

– Хорошо, можешь на меня рассчитывать.

Я встречаю Финча на уроке географии США. Он выглядит измотанным и усталым, как будто не спал. Я сажусь рядом с ним, в противоположном конце класса от Аманды, Роумера и Райана. На перемене он увлекает меня к лестнице и целует с такой страстью, будто боится, что я могу в любую секунду раствориться в воздухе. Есть что-то запрещенное в наших действиях, и от этого электрический ток пробивает мое тело с удвоенной силой. Мне хочется, чтобы мы поскорее закончили школу, чтобы нам больше не приходилось скрываться. Я говорю себе, что мы можем запросто сесть в Гаденыша и помчаться в любом направлении, подальше от Индианы. И тогда мы будем путешествовать по всей стране и по всему миру. Только Теодор Финч и я.

Но пока до конца недели мы видимся с ним только во время занятий, целуемся на лестнице или в других темных уголках. После уроков мы расходимся в разные стороны. По ночам общаемся онлайн.

Финч: «Есть перемены?»

Я: «Если ты имеешь в виду моих родителей, то пока никаких».

Финч: «Какие шансы на то, что они простят нас и забудут обо всем?»

Правда заключается в том, что шансы-то как раз невелики. Но я не хочу сообщать ему об этом, потому что он и без того волнуется. Тревога не покидает его с той роковой ночи. Он до того напряжен, что мне кажется, будто он стоит где-то рядом, буквально за занавесками.

Я: «Им нужно еще время».

Финч: «Мне не нравится то, что нам приходится разыгрывать из себя Ромео и Джульетту, но мне очень хочется увидеться с тобой наедине. Чтобы нас не окружало все население школы Бартлетта».

Я: «Если бы ты появился здесь, и я бы тайком провела тебя в дом, они бы заперли меня тут до конца жизни».

Так мы переписываемся весь следующий час, разрабатывая самые дикие и невероятные сценарии, как бы нам увидеться без свидетелей. Сюда включается похищение инопланетянами, включение городской сирены, предупреждающей о приближении торнадо, и даже подземный туннель, соединяющий наши дома.

В час ночи я говорю ему, что мне надо немного поспать, но все кончается тем, что я просто лежу в кровати с открытыми глазами. Мой мозг не спит, в нем вертятся самые разные идеи, точно так же, как это бывало раньше, еще до наступления весны прошлого года. Тогда я включаю свет и начинаю придумывать названия разделов для «Зерна» и записывать мысли, приходящие в голову, которые можно будет использовать в новом журнале. «Спроси у родителей», список книг, ежедневные саундтреки, перечень тех мест, которые могли бы заинтересовать девушек, похожих на меня. Одна из моих идей, которые я мечтаю осуществить в журнале – это раздел о путешествиях, куда читатели могли бы присылать свои фотографии или видеоролики, рассказывающие о самых разных местах, любимых ими – просторных и крохотных, странных и поэтических и пусть даже самых обыкновенных и заурядных, но все же чем-то дорогих и памятных.

Я отправляю сообщения на почту Бренде и Финчу, если он еще не спит. После этого я, немного опережая события, сочиняю послания для Джордан Грипенвальдт, Шелби Пэджет, Эшли Дунстон, для всех трех Бриан и журналистки Летиции Лопес, приглашая принять участие в создании журнала. Также я должна направить письма подружке Бренды – Ларе, и другим девчонкам, которые могут писать. Некоторые из них неплохо рисуют, другим есть что сказать. Дорогие мои Камели, Оливия, Лиззи, Присцилла, Аликс, Лайла, Саида… Мы с Элеонорой вдвоем создали сайт «Ее сестра», но мне кажется, чем больше будет участников, тем лучше.

Я задумываюсь над тем, имеет ли смысл приглашать Аманду. Я пишу письмо и ей, но оставляю его в черновиках.

Проснувшись на следующее утро, я уничтожаю его.

В субботу за завтраком я сообщаю родителям, что хочу прокатиться на велике до Аманды. Они не задают мне вопросов. Им неинтересно узнать, что я собираюсь делать в обществе девушки, которую только официально могу назвать своей подругой. Не спрашивают они и о том, чем я собираюсь заниматься вечером. По каким-то своим причинам Аманде Монк они доверяют целиком и полностью.

Я спокойно проезжаю мимо ее дома и направляюсь к особняку Финча. Оказывается, все так просто! Кроме, пожалуй, того, что на душе у меня все же остается осадок из-за того, что я так беззастенчиво солгала родителям. Добравшись до дома, я с помощью Финча пробираюсь в дом через пожарный ход, оттуда – в окно и прямо в его комнату. Такая предосторожность нужна для того, чтобы я случайно не встретилась с его матерью или сестрами.

– Как ты думаешь, они нас не заметили? – волнуюсь я, отряхивая пыль с джинсов.

– Вряд ли. Их и дома-то сейчас нет. – Финч смеется, а я больно щипаю его за руку. Но уже в следующий миг он обхватывает мое лицо ладонями и целует. От этого осадок, лежащий на душе, бесследно исчезает.

Его кровать завалена книгами и одеждой. Поэтому он выволакивает одеяло из шкафа, и мы устраиваемся прямо на полу, укутываясь в одеяло. Обнаженные и разгоряченные, мы долго разговариваем, как маленькие дети, укрывшись одеялом с головой. Мы лежим под ним и перешептываемся, как будто нас может услышать кто-то посторонний, и я в первый раз рассказываю ему про свой журнал.

– Мне кажется, из этого может получиться нечто особенное. И все из-за тебя. Когда мы познакомились, я уже ничем таким не занималась. Мне тогда казалось, что это совершенно не важно, – признаюсь я.

– Наверное, тебе это нужно не только для того, чтобы занять свободное время. Ведь слова, которые ты напишешь, останутся там даже после того, когда не станет тебя. Это первое. И второе – ты много с чем покончила, а к этому журналу ты все равно бы пришла рано или поздно. И тут уже совершенно не важно, познакомились бы мы с тобой или нет.

По каким-то причинам мне не очень нравятся его рассуждения. Он считает, что Вселенная не перестала бы существовать оттого, что мы бы с ним не познакомились. Но потом мы переводим разговор на самые разные местечки, где бы нам хотелось побывать, и тут оказывается, что во всех этих местах нам еще хотелось бы и заняться этим.

– Мы обязательно везде побываем, – говорит Финч, рисуя пальцем колечки на моем плече, потом на руках и бедрах. – Мы исследуем все штаты один за другим, потом пересечем океан и продолжим путешествие там. Это будет настоящая путешествофилия.

– Или путешестволюбие.

– Или даже путешествомания.

Мы по очереди без помощи компьютера составляем список местечек, в которые хотели бы отправиться в первую очередь. И тут меня снова посещает это странное чувство, как будто он стоит за занавеской. Потом возвращается тот самый осадок, что лежал у меня на душе, и я удивляюсь: а что я тут делаю – я же сбежала к нему, не предупредив родителей. Я просто обманываю их, вожу вокруг пальца.

– Наверное, мне пора ехать, – наконец произношу я.

– Или еще не пора, – реагирует он и целует меня.

Этот вариант мне нравится больше.

Вайолет

Весенние каникулы

Территория Нью-Йоркского университета. Нью-Йорк

– Мы с отцом так рады, что проводим время вместе с тобой, – говорит мама. – Как хорошо уехать всей семьей.

Она имеет в виду, как хорошо уехать подальше от дома, но мне кажется, что сейчас она имеет в виду нечто большее, а именно, что мы уехали подальше от Финча.

Я захватила с собой тетрадь, куда мы вносили свои записи, и теперь я смогу дополнить их новыми впечатлениями об истории зданий, которые мне покажутся интересными, и всем тем, чем захочется потом поделиться с Финчем. Родители обсуждают, куда мне лучше весной подавать документы, чтобы осенью продолжить образование после окончания школы.

Меня беспокоит то, что он не ответил на три моих последних сообщения. Интересно, неужели так все и будет уже в следующем году, если я уеду в Нью-Йорк или еще куда-нибудь. Я буду пытаться сосредоточиться на учебе, на ежедневных событиях, а на самом деле буду постоянно думать о нем. Поедет ли он со мной или окончание школы и есть запланированный заранее разрыв наших отношений?

– Все произойдет очень быстро, а я еще не готова к таким переменам.

– Только не надо плакать, мам. Ты обещала. До того, как я уеду учиться, у нас остается еще много времени. Да еще и не ясно, куда именно я поеду.

– Зато у нас появится лишний повод отправиться в город, чтобы навестить тебя, – вступает в разговор отец. Но я вижу, что за стеклами очков глаза у него тоже на мокром месте.

Хотя мы этого не произносим, я прекрасно чувствую тревогу и волнение, которые окутывают нас. Это происходит оттого, что им так и не довелось испытать нечто подобное в отношении их старшей дочери. Она так и не пошла учиться в колледж, они не желали ей успешного учебного года, не надеялись на встречу во время студенческих каникул, не напоминали ей почаще звонить домой. Они были лишены этих чудесных мгновений, и мне теперь придется компенсировать все упущенное, потому что я – единственное, что у них остается.

Прежде чем эти чувства захватят нас полностью, я успеваю осведомиться у отца:

– Пап, а что ты мне можешь рассказать интересного об истории Нью-Йоркского университета?

В гостинице у меня отдельный номер. Это узенькая комнатушка с двумя окнами, шкафом и огромным телевизором, который словно приготовился свалиться на постояльца и раздавить его, когда тот будет спокойно спать в своей кровати.

Выйдя на улицу, я прислушиваюсь к городскому шуму, который совсем не похож на тот, что я слышу в Бартлетте. Здесь воют сирены, все вокруг громко разговаривают и даже что-то выкрикивают, звучит музыка, грохочут мусоровозы…

– А у тебя есть там, дома, мальчик? – интересуется за ужином коллега матери.

– Нет, – отвечаю я и вижу, как с облегчением и уверенностью, что они правильно сделали, избавившись от Финча, переглядываются родители.

Единственный свет в комнате исходит от моего ноутбука. Я просматриваю нашу переписку в «Фейсбуке», потом печатаю ему новое сообщение, на этот раз цитату из Вирджинии Вулф: «Давай бродить, кружить в пути к золоченым тронам. Разве мы не желанны тебе, луна? Разве мы не чудесны, сидящие здесь?»

Финч

64-й день бодрствования

В последнее воскресенье весенних каникул снова идет снег, и уже через час все вокруг становится белым. Утро мы проводим вместе с мамой. Потом я помогаю во дворе Декке, и мы лепим снеговика, который, правда, только наполовину из снега, вторая половина – из земли. Потом мы проходим шесть кварталов до холма, расположенного за нашей школой, чтобы покататься на санках. Мы устраиваем самые настоящие гонки, но Декка каждый раз выигрывает, потому что ей это очень нравится, и она буквально светится от счастья.

– Не надо было тебе поддаваться мне, – заявляет сестренка на пути домой.

– А я и не думал. – Я обнимаю ее за плечи, и она не отстраняется от меня.

– Я не хочу идти к папе.

– Я сам не хочу. Но ты ведь знаешь в глубине души, что для него это значит очень многое, хотя он это нам и не показывает. – Именно такие слова часто говорила мне мама. Не могу сказать, чтобы я в них поверил, но есть шанс, что Декка поверит. Какой бы сильной она ни старалась казаться, ей тоже хочется верить во что-то хорошее.

Ближе к вечеру мы собираемся к отцу. Сидим у него в гостиной и играем в хоккей, для которого большой плоский экран вмонтирован прямо в стену.

Папа попеременно то кричит на телевизор, то принимается внимательно слушать Кейт, рассказывающую про Колорадо. Джош Раймонд сидит рядом с отцом, смотрит, как проходит игра в хоккей, и тщательно пережевывает свою порцию. Ровно сорок пять раз, и только потом глотает. Мне тут настолько неинтересно, что я специально занялся этим невеселым подсчетом.

Проходит какое-то время, я поднимаюсь со своего места и удаляюсь в ванную комнату. В основном, чтобы немного прояснить мысли в голове и отослать сообщение Вайолет, ведь сегодня она возвращается домой. Я сижу на краешке ванны и жду, когда придет ответ, то включая, то выключая холодную и горячую воду. Я умываю руки и лицо, потом начинаю проверять содержимое полок. Я уже перехожу к полочке возле душевой кабины, как в этот момент начинает вибрировать мой телефон. Сообщение гласит: «Я дома! Мне прокрасться к тебе?»

Я отвечаю: «Пока не надо. Рано. Я временно нахожусь в аду, но выберусь отсюда как можно быстрее».

Так мы некоторое время переписываемся, потом я выхожу в коридор, туда, где шумно и многолюдно. По пути мне попадается комната Джоша Раймонда. Дверь приоткрыта, сам он внутри. Я стучу в дверь, и он поворачивает ко мне голову, как совенок, пропищав:

– Заходи!

Я захожу в помещение, наверное, самое огромное для семилетнего мальчика во всем мире. Комната больше напоминает гигантскую пещеру. Мне становится даже интересно, как он путешествует по такой огромной комнате без карты. Тут можно увидеть, наверное, все игрушки, которые только существуют на свете, и большинство из них на батарейках.

– Вот это комнатка так комнатка у тебя, Джош Раймонд! – Я стараюсь, чтобы голос мой прозвучал нейтрально, потому что зависть – очень нехорошее чувство, оно съедает человека изнутри. И мне совсем нет надобности стоять вот тут и переживать по поводу того, что, похоже, у моего сводного брата имеется полный набор конструктора «Лего». Надо напомнить себе, что мне почти восемнадцать, и у меня самая сексуальная девушка. При этом даже не так важно, что ее родители не хотят, чтобы мы с ней продолжали встречаться.

– Нормальная, – отмахивается он, перебирая что-то в огромном ящике, похожем на сундук. И только теперь я замечаю, помимо всех остальных игрушек – поверите ли? – две старенькие палки с лошадиными головами, сиротливо стоящие в углу. Одна лошадка черная, другая серая. А ведь именно на этих конях я скакал сам, когда был еще младше Джоша Раймонда. Тогда я был Клинтом Иствудом из одного из тех фильмов, которые так любил пересматривать папа на стареньком телевизоре с совсем не плоским экраном. На том самом, который, кстати сказать, исправно служит нам до сих пор.

– Какие клевые лошадки, – говорю я. Я называл их Скаут и Полночь. Он снова поворачивает голову, два раза моргает и заявляет:

– Нормальные.

– А как их зовут?

– Никак.

Мне хочется забрать у него этих лошадок, вернуться в гостиную и огреть ими по голове папашу. Потом я испытываю желание забрать их с собой. Я бы заботился о них каждый день. Я бы скакал на них по всему городу.

– Откуда они у тебя? – интересуюсь я.

– Папа принес.

«Никакой он тебе не папа, – так и хочется сказать ему. – Это мой папа. Пойми это и намотай на ус. У тебя есть где-нибудь свой папа, и хотя мой не такой уж и хороший, но другого у меня нет».

Но потом я внимательнее вглядываюсь в этого ребенка, его худенькое личико, тонкую шейку, костлявые плечи. Ему семь лет, но он кажется мне очень маленьким для своего возраста, и я вспоминаю себя. Я помню, что это такое – быть маленьким мальчиком. И еще я хорошо помню, как это – расти в обществе такого папочки.

– Ты знаешь, – начинаю я, – у меня тоже когда-то были такие лошадки. Конечно, не такие хорошие, но все равно очень симпатичные. Я назвал их Полночь и Скаут.

– Полночь и Скаут? – Он переводит на них взгляд. – Отличные имена.

– Если хочешь, можешь ими воспользоваться.

– Правда? – Теперь он не сводит с меня своих совиных глаз.

– Конечно.

Джош Раймонд, наконец, находит заводную машинку, которую искал все это время, и мы выходим из его комнаты вдвоем, при этом он берет меня за руку.

Мы возвращаемся в гостиную, и отец улыбается мне своей дежурной улыбкой, как будто мы с ним – старые добрые приятели.

– Тебе надо будет как-нибудь привести сюда свою подружку, – говорит он, как будто между нами никогда не происходило ничего плохого, и мы с ним всю жизнь были закадычными друзьями.

– Не получится. Она по воскресеньям занята.

Представляю себе разговор отца и мистера Марки.

«Ваш малолетний преступник похитил нашу дочь. Не исключено, что сейчас она лежит где-нибудь в канаве». – «И что может произойти? Пусть он и преступник, и эмоциональный урод, и вообще полный отстой. Надо сказать спасибо вашей дочери, сэр, потому что больше мой сынок никому не нужен».

Я вижу, что отец подыскивает нужные слова.

– В другой день тоже можно прийти, правда, Розмари? Просто приводи ее сюда, когда вам будет удобно. – Сейчас у отца отличное настроение, и от этого Розмари вся светится, улыбается и согласно кивает. Он хлопает рукой по подлокотнику своего кресла. – Значит, приводи ее сюда, и мы поджарим отбивные на гриле, самые настоящие, с бобами, разведем огонь из веточек. Все для тебя.

Я еле сдерживаюсь. Только бы не взорваться прямо здесь и сейчас. Нужно казаться маленьким и спокойным. Я начинаю считать с огромной скоростью.

К счастью, игра опять возобновляется, и это отвлекает отца. Я сижу в гостиной еще несколько минут, потом благодарю Розмари за угощения, прошу Кейт довезти Декку домой, добавив, что с ними я увижусь позже.

Но я не тороплюсь домой, а веду машину просто вперед. Без карты, без конкретной причины. Я еду час за часом. Сначала на север, потом на запад, потом сворачиваю на юг и, наконец, выбираю направление на восток. Гаденыш набирает скорость больше ста сорока километров. На закате я уже возвращаюсь в Бартлетт, решив срезать путь через центр Индианаполиса. Я закуриваю уже четвертую сигарету подряд. Еду я очень быстро, но мне все равно не хватает ощущения скорости. Внезапно я понимаю, что начинаю ненавидеть свою машину за то, что она так тормозит, когда мне нужно ехать вперед, только вперед, и при этом ехать очень быстро.

Никотин уже начинает раздражать мое горло, которое и без того болит. Меня тошнит, поэтому я сворачиваю на обочину и дальше иду пешком. Я сгибаюсь пополам, положив ладони на колени. И жду. Но меня почему-то никак не вывернет наизнанку. Я бросаю беглый взгляд на дорогу, простирающуюся впереди, и бегу по ней. Я бегу, как сумасшедший, оставляя машину позади. Я бегу с такой бешеной скоростью, что мне кажется, будто легкие сейчас разорвутся, но я все равно продолжаю наращивать скорость. Я сильно рискую, потому что и мои легкие, и ноги в любой момент могут подвести меня. Я не могу вспомнить, запер ли машину. Боже! Как же я ненавижу свой мозг за то, что он забывает подобные события. Теперь я только и думаю о том, запер ли я дверцу или нет, и от этого начинаю бежать еще быстрее. Я не помню, куда дел свою куртку и была ли она сегодня вообще на мне.

Все будет в порядке.

Я буду в порядке.

Ничто не разрушится.

Все будет в порядке.

Все будет хорошо.

Со мной все хорошо. Хорошо. Хорошо.

Я появляюсь с противоположной стороны города, меня окружают фермы. Спустя некоторое время я прохожу через целый ряд коммерческих теплиц и оранжерей. По воскресеньям они закрыты, но мне попадается одна, похожая на частный магазинчик. Чуть поодаль от оранжереи стоит двухэтажный фермерский дом.

У подъезда к дому выстроились грузовики и легковушки, внутри слышен смех. Я задумался над тем, а что случится, если я сейчас просто войду внутрь и сяду там, как у себя дома. Я осторожно стучусь во входную дверь. Я тяжело дышу. Нужно было бы, конечно, немного выждать, пока не нормализуется дыхание, но нет. Наверное, все же я не могу ждать, так как у меня дело безотлагательное. Я снова стучусь, на этот раз громче.

На мой стук дверь открывает женщина с белыми волосами и добрым круглым лицом, похожим на пончик. Она все никак не может перестать смеяться после разговора, который ей пришлось прекратить. Она щурится в щелку, потом открывает дверь пошире, потому что мы находимся в деревне, да еще и в Индиане, а тут незнакомцев не боятся. Это один из пунктов, почему мне все же нравится здесь жить. Мне очень хочется обнять ее за то, что у нее такая теплая и чуть смущенная улыбка, пока она пытается припомнить, не доводилось ли ей видеть меня раньше.

– Привет, – говорю я.

– Привет, – отзывается она. Я пытаюсь представить себе, как выгляжу со стороны: раскрасневшееся лицо, без пальто, вспотевший и задыхающийся, жадно хватающий ртом воздух.

Я пытаюсь поскорее успокоиться.

– Мне очень неловко беспокоить вас, но я ехал домой и случайно заметил вашу оранжерею. Я понимаю, что вы сегодня закрыты, и у вас сейчас гости, но мне хотелось бы узнать – нельзя ли мне подобрать несколько цветков для своей подруги. Положение у меня критическое.

На ее озабоченном лице появляется несколько морщинок.

– Критическое? Ой, миленький ты мой…

– Вероятно, это было громко сказано, и мне действительно неудобно тревожить вас. Но сейчас зима, и еще неизвестно, когда наступит весна. А она достойна хороших цветов, хотя ее отец терпеть меня не может. Я хочу, чтобы она поняла, что я думаю и испытываю сейчас, и что сейчас время не погибать, а жить.

К ней подходит мужчина, внимательно разглядывая меня. За воротник рубашки у него заткнута салфетка.

– Вот ты где, – обращается он к женщине. – А мы удивляемся, куда же ты запропастилась. – И он понимающе кивает мне.

– У этого молодого человека просто самое настоящее критическое положение, – объясняет она.

Я заново рассказываю о своей ситуации. Она смотрит на него, а он на меня, потом она зовет кого-то из комнаты, попросив перемешать сидр, и мужчина выходит наружу, салфетка начинает развеваться на холодном ветру. Я следую за ним, засунув руки в карманы, и мы идем к теплице, возле двери которой он снимает с пояса связку ключей, которые, как правило, бывают у дворников.

Я болтаю и болтаю, не в силах остановиться, бесконечно благодаря его и обещая заплатить двойную цену и даже пообещав потом прислать фото Вайолет с этими цветами, возможно, с фиалками, сразу после того, как я вручу их ей.

Он кладет руку на мое плечо и говорит:

– Насчет этого даже не беспокойся, сынок. Я хочу, чтобы ты спокойно выбрал то, что хочешь.

Мы заходим внутрь, и я вдыхаю сладкий аромат живых цветов. Мне хочется оставаться здесь, где светло и тепло, в окружении живых, а не искусственных и не погибших цветов. Мне хочется общаться с этой милой добродушной парой, и пусть они называют меня «сынок». И Вайолет тоже могла бы жить тут, потому что места здесь хватило бы на всех.

Он помогает мне выбрать самые яркие цветы, и это не только фиалки, а еще и маргаритки, розы и лилии и еще какие-то, названия которых я так и не могу запомнить. Потом он вместе со своей женой по имени Маргарет-Энн ставит букет в специальное ведро для транспортировки, где он не будет испытывать недостаток влаги во время пути. Я хочу расплатиться за цветы, но они не берут у меня деньги, и тогда я обещаю им вернуть емкость при первой же возможности.

К тому времени, когда мы заканчиваем переговоры, их гости собираются на крыльце, чтобы посмотреть на парня, которому так срочно понадобились цветы для любимой девушки.

Мужчина, которого, как выясняется, зовут Генри, подвозит меня к моему автомобилю. На это у нас уходит двадцать минут, а это означает, что я пробежал больше тридцати километров. Когда мы делаем разворот, чтобы подъехать к одиноко ожидающему меня Гаденышу, он удивленно спрашивает:

– Сынок, ты что же, пробежал такое расстояние?

– Да, сэр. Наверное, именно так. Мне очень неудобно, что я отвлек вас от ужина, да еще вам пришлось ехать со мной сюда.

– Не волнуйтесь, молодой человек. Не стоит беспокоиться. А у тебя какие-то неприятности с машиной?

– Нет. Просто она ехала недостаточно быстро.

Он кивает мне, как будто мои слова все ему объяснили, что весьма сомнительно.

– Не забудь передать наилучшие пожелания своей девушке от нас. А сейчас немедленно домой, слышишь?

К ее дому я подъезжаю уже в десятом часу. Некоторое время я просто сижу в Гаденыше с опущенными стеклами и выключенным двигателем, выкуривая последнюю сигарету, потому что именно сейчас, оказавшись здесь, я понял, что не хочу беспокоить ее. В окнах ее дома горит свет, и я понимаю, что она вместе со своими родителями, которые любят ее, а меня ненавидят, и мне не хочется вторгаться в их жизнь.

Но тут мне приходит сообщение от Вайолет, как будто она знает, где я сейчас нахожусь: «Я рада, что вернулась. Когда я тебя увижу?»

Я отправляю ей текст: «Выходи на улицу».

Через минуту она выходит из дома в своей пижаме с мартышками и длинном пурпурном халате. Ее волосы стянуты в хвост. Я выхожу навстречу ей с ведром, и она сразу начинает атаковать меня вопросами:

– Финч, ради всего святого, что происходит? Почему от тебя пахнет дымом? – Она боязливо оглядывается, опасаясь, что ее могут увидеть.

Ночной воздух почти морозный, снова начинает идти снег, но мне сейчас тепло. Она замечает:

– Ты же весь дрожишь.

– Разве? – А я и не понял, потому что не ощущаю холода.

– И сколько времени ты уже торчишь здесь?

– Сам не знаю. – И вдруг я понимаю, что действительно не помню этого.

– Сегодня уже шел снег. И вот теперь опять. – Глаза у нее покрасневшие. Похоже на то, что она недавно плакала. Вполне возможно, что все было именно так, потому что она ненавидит зиму, кроме того, скоро годовщина той самой роковой катастрофы.

Я протягиваю ей ведерко со словами:

– И поэтому мне еще больше хочется, чтобы ты взяла сейчас вот это.

– А что это?

– Открой и посмотри сама.

Она ставит ведерко на землю и открывает его. Несколько секунд она жадно вдыхает аромат цветов, потом поворачивается ко мне и целует, не произнося при этом ни единого слова. Когда она чуть отстраняется от меня, то говорит:

– Зима кончилась. Финч, ты привез мне самую настоящую весну.

Долгое время я сижу в машине перед своим домом. Я боюсь нарушить очарование, охватившее меня. Меня будто окутал сегодняшний день. Вайолет словно так близко от меня! И вот, что я люблю. Блеск ее глаз, когда мы с ней разговариваем или когда она рассказывает мне что-то важное и интересное. Я люблю наблюдать, как она шевелит губами, произнося про себя какие-то слова, когда читает или хочет сосредоточиться. Я люблю наблюдать за тем, как она смотрит на меня. Тогда начинает казаться, будто для нее существую только я, и создается впечатление, словно она обладает способностью видеть сквозь плоть и кровь, чтобы рассмотреть непосредственно меня таким, какой я есть. Она видит меня таким, каким себя не вижу даже я.

Финч

65-й и 66-й дни

В школе я вдруг ловлю себя на мысли о том, что вот уже некоторое время смотрю в окно отсутствующим взглядом. Интересно, сколько же я просидел, глядя в пустоту? Я осматриваюсь, пытаясь определить, заметил ли кто-нибудь еще мое странное состояние, но в мою сторону никто даже и не думал поворачиваться. Подобное случается на всех уроках, даже на физкультуре.

На английском я открываю учебник, потому что учитель читает и все остальные ученики следят за чтением. Я хорошо слышу слова, но тут же забываю их после произнесения. Я слышу и воспринимаю только какие-то обрывки, ничего целостного и имеющего смысл.

Расслабься.

Дыши глубже.

Считай.

После уроков я направляюсь на колокольню, и мне уже не важно, увидит ли меня кто-нибудь или нет. Дверь на лестницу легко открывается, и я задумываюсь о том, уж не пришла ли туда и Вайолет? Как только я оказываюсь наверху, на свежем воздухе, я снова открываю книгу. Я перечитываю снова и снова один и тот же абзац. Мне кажется, что будет лучше, если я останусь наедине с собой, но как только я дочитываю одну строчку до конца и перехожу к следующей, я успеваю забыть предыдущую. Я беру другую книгу, надеясь, что сейчас все изменится, но результат точно такой же.

За обедом я подсаживаюсь к Чарли. Меня окружает масса людей, но я по-прежнему одинок. Кто-то разговаривает со мной, но я никого не слышу. Я делаю вид, что слишком увлекся одной из своих книг, хотя слова буквально пляшут на странице перед глазами, поэтому я заставляю себя улыбаться. Никто не должен догадаться. Итак, я улыбаюсь и киваю, и, похоже, у меня это неплохо получается до тех пор, пока Чарли не спрашивает:

– Приятель, что с тобой происходит? Ты меня серьезно огорчаешь.

На уроке географии США мистер Блэк, стоя у доски, еще раз напоминает нам о том, что мы не должны расслабляться, несмотря на то, что являемся выпускным классом и сейчас идет последний семестр. Пока он говорит, я пишу, но и тут происходит примерно то же самое, что и при чтении. Слова существуют для меня одну минуту, потом их смысл теряется. Вайолет сидит рядом. Я вижу, что она смотрит в мою тетрадь, поэтому прикрываю от нее текст.

Это состояние трудно объяснить, но, наверное, примерно так я бы чувствовал себя, если бы находился в водовороте, засасывающем меня ко дну. Все вокруг темнеет и начинает крутиться, но только медленно, а не быстро, как в реальной воронке. Также присутствует некая сила, груз, который утягивает тебя вниз, как будто его привязали к твоим ногам, даже если ты его не видишь. Мне приходит мысль, что, наверное, то же самое и должен ощущать человек, которого засасывает трясина или зыбучие пески.

Часть того, что я написал – это некое подведение итогов моей жизни, как будто я пытаюсь сейчас составить список всего, чего достиг, и напротив каждого пункта ставлю галочку. Удивительная подружка – галочка. Достойные друзья – галочка. Крыша над головой – галочка. Еда – галочка.

Я уже никогда не стану коротышкой и вряд ли облысею, если ориентироваться на моего отца и дедов. Когда у меня все в порядке, я во многом могу превзойти своих ровесников. Я неплохо играю на гитаре, и у меня приятный голос. Я умею сочинять песни. Причем такие, которые способны изменить мир к лучшему.

Похоже, все у меня получается, но я снова и снова перечитываю этот список, потому что мне кажется, будто я что-то забыл, не учел. Может быть, я не заметил чего-то большего из-за каких-то мелких деталей. Конечно, если смотреть на вещи шире, семья у меня могла бы быть и получше, но я далеко не единственный ребенок, который рассуждает подобным образом. Меня, по крайней мере, не выбросили на улицу. Со школой тоже все в порядке. Я мог бы учиться и лучше, но мне этого не надо. Будущее туманно, но в этом тоже имеется своя прелесть.

Если обратить внимание на мелочи, то мне, например, очень нравятся мои глаза и совсем не нравится нос. Хотя, наверное, не нос заставляет меня так плохо думать о собственной внешности. Зубы у меня здоровые. В общем, и с губами у меня тоже все в порядке, особенно, когда они касаются губ Вайолет. Ноги у меня очень уж большие, но это лучше, чем если бы они были очень маленькие. В этом случае я бы постоянно падал. Еще мне нравится моя гитара, постель и книги, особенно те, которые мы вырезали вместе с сестренкой.

Я все тщательно обдумываю, но в результате получается все равно так, что груз становится тяжелее и тяжелее, он утягивает меня вниз, засасывая в невидимую трясину.

Звенит звонок, я подпрыгиваю на месте, что вызывает в классе всеобщий хохот. Смеются все, кроме Вайолет, которая внимательно наблюдает за мной. Сейчас я по расписанию должен идти к Эмбриону, и я боюсь, как бы он не заметил во мне странностей. Я провожаю Вайолет в следующую по ее расписанию аудиторию, держа все время за руку. Мы поцеловались, и я одариваю ее своей самой блистательной улыбкой, только чтобы она больше не смотрела на меня так, как сейчас. Потом, так как занятия у нее проходят в противоположном крыле школы, я всю дорогу бегу, но все равно опаздываю к своему психологу ровно на пять минут.

Эмбрион тут же начинает интересоваться, что случилось, и почему я так выгляжу, и не имеет ли это отношения к тому факту, что мне скоро исполнится восемнадцать. И только тогда я вспоминаю, что действительно у меня скоро день рождения.

Нет, все совсем не так, уверяю я его. В конце концов, кто не мечтает быть восемнадцатилетним? Спросите, например, мою маму. Она отдала бы все на свете, только чтобы не быть женщиной в возрасте сорока одного года.

– Тогда в чем же дело? Что с тобой происходит, Финч?

Ему требуются объяснения, и я должен что-то говорить. Я заявляю, что всему виной мой отец, и это не стопроцентная ложь. Это, скорее, похоже на полуправду, потому что он является лишь частью моих проблем.

– Он не хочет быть для меня отцом, – поясняю я Эмбриону. Он так внимательно меня слушает, сложив на груди свои толстые руки, что мне становится неловко, поэтому я выдаю ему еще одну порцию правды: – Ему вовсе не нравилась его семья, поэтому он решил поменять ее на другую, более молодую, которая нравилась ему куда больше. Он и сейчас любит ее гораздо больше. Его новая жена симпатичная женщина и всегда улыбается, а его новый сын, который может биологически относиться к нему, а может и нет, маленький послушный мальчик, который совсем не занимает места. Черт, да они мне самому нравятся гораздо больше.

Наверное, я сболтнул лишнего, но вместо того, чтобы остановить меня и потребовать говорить более серьезно, он замечает:

– Мне помнится, твой отец погиб на охоте от случайного выстрела.

Какое-то время я никак не могу сообразить, о чем это он. Потом я начинаю понимающе кивать, хотя и с опозданием.

– Да-да, все так, правильно. Я говорю о том, что было как раз перед его гибелью.

Эмбрион хмурится, но не упрекает меня в явной лжи и произносит:

– Мне очень жаль, что тебе пришлось испытать столько трудностей в жизни.

Мне хочется завопить во весь голос, но я приказываю себе: «Маскируйся. Не привлекай к себе внимания. Оставайся незамеченным». Поэтому, собрав остатки энергии, что может стоит мне целой недели или даже большего, я говорю:

– Он старается изо всех сил. Точнее, старался. Когда был жив, я имею в виду. В общем, если все подытожить, то дело все в нем, нежели во мне. Я хотел сказать, давайте посмотрим правде в глаза: ну как можно не полюбить меня?

Я сижу напротив него, заставляя себя улыбаться через силу, а в голове у меня прокручивается записка Маяковского, поэта русской революции, которую он оставил перед тем, как застрелился. Ему было тридцать шесть лет.

Любовная лодка

разбилась о быт.

Я с жизнью в расчете

и не к чему перечень

взаимных болей

бед и обид

Счастливо оставаться.

Неожиданно Эмбрион наклоняется ко мне, и я замечаю в его глазах искреннюю тревогу и озабоченность. Наверное, слова Маяковского я произнес вслух, сам того не желая.

Он спрашивает медленно, осторожно подбирая слова (так разговаривают с человеком, стараясь убедить его не прыгать с колокольни):

– Ты сегодня снова забирался на колокольню?

– Боже, вы там что же, понаставили камер слежения, что ли?

– Ты мне не ответил.

– Да, я там был. Но я просто читал книгу. Пытался читать. Мне нужно было проветриться и сосредоточиться, а внизу среди общего шума и в духоте у меня бы это не получилось.

– Теодор, надеюсь, ты понимаешь, что я твой друг, а это означает, что я хочу помочь тебе. Но я делаю это официально, значит, у меня имеются и определенные обязанности.

– Со мной все в порядке. Поверьте мне, если бы я решил покончить жизнь самоубийством, вы бы узнали об этом первым. Я бы приберег для вас местечко в первом ряду или бы, по крайней мере, немного подождал, пока вы подкопите денег и сможете обратиться в суд за помощью.

Заметка самому себе: самоубийство – не та тема, над которой принято подшучивать, тем более с должностными лицами, отвечающими за тебя.

Я усилием воли сдерживаю себя:

– Простите. У меня плохое чувство юмора. А так я в полном порядке. Нет, правда.

– Что ты знаешь о биполярных расстройствах?

Мне так и хочется спросить: «А вы сами-то что о них знаете?» Но я заставляю себя улыбаться и глубоко дышать. Мой голос звучит достаточно ровно и спокойно. Может быть, даже с некоторой ленцой, хотя все тело напряжено.

– Это вы про то, что приключилось с доктором Джекилом и мистером Хайдом?

– Кое-кто называет это маниакально-депрессивным психозом. Это расстройство мозга, которое вызывает резкие перемены в настроении и поведении. Передается по наследству, но при этом неплохо лечится.

Я продолжаю глубоко дышать, даже не улыбаясь, и вот что со мной происходит: мой мозг и сердце функционируют в разных ритмах. Руки у меня холодеют, а шея у затылка разогревается, во рту мгновенно пересыхает. О биполярных расстройствах я знаю то, что это самый настоящий ярлык. Тот, который приклеивается к сумасшедшим. Я это знаю наверняка, потому что занимался психологией целый год, смотрел соответствующие фильмы и видел своего отца в периоды приступов все свои восемнадцать лет, хотя к нему-то ярлык прилепить было никак нельзя, иначе он меня бы попросту пришиб на месте. Такой ярлычок говорит о следующем: вот почему ты именно такой и никакой другой. Вот кто ты есть на самом деле. Этим объясняется болезнь людей.

Эмбрион говорит что-то насчет симптомов, гипомании[6] и транзиторном психозе[7], но тут звенит звонок. Я резко поднимаюсь со своего места, может быть, даже чересчур резко, и в то же мгновение стул откатывается в сторону, припечатываясь к стене. Я зависаю на некоторое время и смотрю вниз с высоты своего роста, рассуждая, можно ли этот эпизод считать проявлением агрессии, в особенности, учитывая мои размеры. Я не успеваю извиниться и объяснить, что все произошло случайно, как Эмбрион вскакивает со стула.

Я поднимаю руки вверх, словно сдаваясь, потом протягиваю ему ладонь, словно оливковую ветвь. Проходит минута, прежде чем он решается пожать ее. Но потом, вместо того, чтобы отпустить ее, он дергает мою руку, привлекая меня к себе, и мы оказываемся нос к носу. Но если учесть разницу в росте, его нос упирается мне в грудь. Он говорит:

– Ты не один.

Мне хочется возразить: «Вот как раз и один. Частично проблема и состоит в том, что все мы одиноки, попав в ловушку собственных тел и мозга, и та компания, которая встречается в нашей жизни – лишь проходящая и поверхностная». Эмбрион тем временем еще крепче сжимает мою ладонь, и я начинаю волноваться о том, как бы у меня не хрустнули кости.

– Наша беседа не окончена, – заявляет он.

На следующий день после урока физкультуры ко мне подходит Роумер и небрежно, еле слышно бросает: «Фрик». Вокруг полно других ребят, но мне все равно. Я даже не задумываюсь на эту тему. Дальше происходит вот что.

В мгновение ока он оказывается прижатым к шкафчикам, я держу его за горло и душу до тех пор, пока его лицо не начинает багроветь. Позади меня стоит Чарли, он пытается оттащить меня, вскоре появляется и Каппель со своей битой. Но я не отпускаю его, теперь мне даже занятно смотреть, как пульсируют его жилы на шее, как его голова становится похожей на электрическую лампочку, горящую в полный накал, может быть, даже слишком уж ярко.

Оттащить меня им удается только вчетвером, потому что мой кулак становится стальным. Я лихорадочно соображаю, и в мозгу вертится: «Ты вынудил меня сделать это. Ты сам виноват. Это только твоя вина, твоя вина, твоя вина».

Роумер падает на пол, а меня тащат в сторону. Я встречаю взгляд Роумера и произношу:

– Ты больше никогда не посмеешь называть меня так.

Вайолет

10 марта

Финч звонит мне после третьего урока и говорит, что будет ждать возле реки. Он хочет, чтобы мы поехали на юг в Эвансвилл посмотреть домики-гнезда. Это небольшие хижины, выстроенные из молодых саженцев и другого лесопосадочного материала, созданные художником из Индианы. Они в буквальном смысле похожи на птичьи гнезда, только для людей, с окошками и дверьми. Финчу хочется посмотреть, что от них осталось. Находясь там, мы могли бы пересечь границу с Кентукки и сфотографироваться так: одна нога в Кентукки, другая в Индиане. Между прочим, мы могли бы сделать подобные снимки и с другими штатами: Иллинойсом, Мичиганом и Огайо.

– А почему ты не торопишься на урок? – интересуюсь я. В волосах у меня один из подаренных им цветков.

– Меня исключили из школы, я приехал сюда только из-за тебя.

– Исключили?!

– Ну, соглашайся скорей. Скоро стемнеет, да и бензин у меня сгорает, пока мы с тобой беседуем…

– Туда ехать часа четыре, Финч. Пока доберемся, уже будет темно.

– Нет, если поедем прямо сейчас, успеем засветло. Поехали. Там можно будет и поспать, кстати. – Он говорит очень быстро, как будто вся наша жизнь зависит от того, посмотрим ли мы на эти домики-гнезда или нет. Когда я спрашиваю его, что случилось, он отвечает, что расскажет потом, а сейчас мы должны отправиться в путь, прямо сейчас, сию же минуту.

– Но сейчас зима, мы не можем спать в таком гнезде. К тому же сегодня только вторник, давай поедем в субботу. А если подождешь, когда кончатся уроки, можно будет отправиться куда-нибудь поближе, чем на границу с Кентукки.

– Знаешь что? Забудь об этом. Я, наверное, и один могу туда съездить. Да, наверное, я так и поступлю – поеду туда один. – В телефоне его голос звучит как-то отстраненно. После этих слов он разъединяет связь.

Я тупо смотрю на свой мобильник. В это время мимо меня проходит Райан вместе с Сьюз Хейнс. Они держатся за руки.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он.

– Все отлично, – машинально отвечаю я, силясь понять, что же именно только что произошло.

Финч

66-й и 67-й дни

Домиков-гнезд тут больше нет. Когда я доезжаю до центра городка, наступает ночь. Здесь много красочных зданий, и я спрашиваю прохожих, куда же подевались эти гнездышки. Кто-то о них вообще впервые слышит. Один старичок мне искренне посочувствовал:

– Жаль, что вы напрасно проделали такой долгий путь. Домики разрушили стихия и плохая погода.

Так же, как и всех нас, в конечном итоге, подумалось мне. Значит, срок их жизни подошел к концу. Мне вспоминается могилка кардинала, вылепленная из глины. Сколько лет прошло с тех пор! Интересно, она тоже разрушена или сохранилась? Я представляю себе крохотные косточки маленькой птички внутри глиняного гнезда и понимаю, что это, наверное, самая печальная мысль во всем мире.

Я возвращаюсь домой, где все уже спят. Я поднимаюсь к себе, захожу в ванную и долгое время смотрю на свое отражение, которое постепенно исчезает прямо у меня на глазах.

Я исчезаю. Может быть, меня уже нет.

Но страха я не испытываю. Напротив, это видение очаровывает меня, как будто я сейчас вроде подопытной обезьянки в научной лаборатории. Что же заставляет обезьяну исчезать? Но даже если вы ее не видите, вы можете осязать ее, почувствовать ее присутствие, если провести рукой в том месте, где она должна была бы находиться. Я кладу ладонь себе на грудь в области сердца и ощущаю свою плоть, чувствую, как неровно бьется тот самый орган, который поддерживает во мне жизнь.

Потом я захожу в свой шкаф и закрываю дверь. Внутри я стараюсь занимать как можно меньше места и не шуметь, потому что в противном случае я могу разбудить темноту, а я хочу, чтобы темнота исчезла. Я стараюсь дышать бесшумно, как будто при дыхании я издаю громкие звуки! Но если я буду громко дышать, еще неизвестно, что может сотворить темнота со мной или с Вайолет или еще с кем-нибудь, кого я люблю.

На следующее утро я проверяю голосовые сообщения на нашем городском телефоне, которым пользуемся мы все вместе – я, мама и сестры. Есть сообщение для матери от Эмбриона, отправленное еще вчера днем: «Миссис Финч, это Роберт Эмбри из средней школы Бартлетта. Как вам известно, я являюсь психологом вашего сына. Мне необходимо поговорить с вами о Теодоре. Боюсь, что это дело очень важное и неотложное. Пожалуйста, перезвоните мне». Далее он диктует номер своего телефона.

Я еще пару раз прослушиваю это сообщение, потом стираю его.

Вместе того, чтобы идти в школу, я возвращаюсь в свою комнату и снова скрываюсь в шкафу, потому что если я выйду из него сейчас, я просто умру. Но потом я вспоминаю, что меня исключили, и мне в любом случае в школу идти не надо.

Самое хорошее в шкафу – это то, что здесь ограниченное пространство. Я сижу очень тихо и стараюсь дышать тише.

В моей голове вертятся мысли, от которых я не могу отделаться, как от назойливой песенки, причем они повторяются в одном и том же порядке: «Я сломан. Я притворщик. Меня невозможно полюбить. Вайолет обязательно узнает про это, и теперь это только дело времени. Ты ее предупредил. Чего она от тебя хочет? Ты все ей уже рассказал».

«Биполярное расстройство, – подсказывает мне мозг, навешивая на себя ярлык. – Биполярное, биполярное, биполярное».

И снова то же самое: «Я сломан. Я притворщик. Меня невозможно полюбить…»

В мамином навесном шкафчике с лекарствами я нахожу таблетки снотворного. Я забираю к себе в комнату весь пузырек и высыпаю в рот сразу половину содержимого, а потом, в ванной, наклоняюсь над раковиной, чтобы запить таблетки. Посмотрим, что чувствовал Чезаре Павезе. Посмотрим, какая тут присутствует доблесть. Я растягиваюсь на полу в шкафу с пузырьком в руке. Я пытаюсь представить себе, как отключается мой организм, как он медленно перестает функционировать. Я стараюсь представить, как на меня наваливается тяжесть, понимая, что это произойдет не так уж быстро.

Я с трудом поднимаю голову, а ноги, как мне кажется, находятся сейчас очень далеко от меня. «Оставайся на месте, – словно приказывают мне таблетки. – Не двигайся. Дай нам закончить свое дело».

Меня накрывает черная пелена, как туман, только намного темнее. Чернота и туман прижимают мое тело, они словно вознамерились вдавить меня в пол. Никакой доблести тут нет. Примерно так же себя чувствуешь, когда наступает сон.

Я заставляю себя подняться и доплестись до ванной, где я засовываю в рот два пальца, и меня тошнит. Из организма выходит не очень много, и я уже не помню, когда я что-то ел в последний раз. Я делаю попытку за попыткой, потом надеваю кроссовки и ударяюсь в бега. Конечности мои наливаются тяжестью, я как будто бегу по болоту, но я ровно дышу и полон уверенности.

Я бегу по своему привычному вечернему маршруту мимо больницы, но на этот раз я сворачиваю к парковке, там я заставляю себя пройти через двери приемного отделения и обратиться к первой попавшейся медсестре:

– Я наглотался таблеток и не могу теперь избавиться от них. Пожалуйста, извлеките их из моего тела.

Она берет меня за руку и что-то говорит стоящему за ней мужчине. Голос у нее ровный и спокойный, как будто она тут только тем и занимается, что промывает желудки забегающим юнцам. После этого они вдвоем проводят меня в соседнюю комнату.

Я теряю сознание, но через какое-то время снова прихожу в себя. Я чувствую опустошение, но я при этом не сплю! В комнату входит женщина и, как будто прочитав мои мысли, говорит:

– Не спишь? Это хорошо. Теперь тебе нужно заполнить кое-какие бумаги. Мы пытались выяснить твою личность, но у тебя с собой не было никаких документов. – Она передает мне планшет с зажимом и листом бумаги. Я беру его в руки, замечая, как дрожат мои пальцы.

Это чистый бланк, там написаны только мое имя и возраст: Джош Раймонд, 17 лет. Меня начинает трясти еще сильнее, и только потом я сознаю, что меня просто разбирает хохот. Неплохо сработано, Финч. Значит, ты еще не умер.

Достоверный факт: Большинство самоубийств совершается между полуднем и шестью часами вечера.

Люди с татуировками чаще застреливаются.

Люди с карими глазами чаще выбирают яд или повешение.

Люди, пьющие кофе, меньше склонны к самоубийству, чем те, которые кофе не употребляют.

Я дожидаюсь, когда медсестра уйдет, потом одеваюсь, выхожу из комнаты, спускаюсь вниз по лестнице и оказываюсь на улице. Мне нет необходимости задерживаться тут. Следующий их шаг – прислать ко мне того, кто начнет задавать всевозможные вопросы. Потом они разыщут моих родителей, а если это не получится, начнут звонить в различные инстанции. Ну и, разумеется, никуда меня отсюда уже не выпустят. Им это почти удалось, но я среагировал достаточно быстро.

Я еще слаб, чтобы бегать, поэтому домой я иду обычным шагом.

Финч

71-й день

Общество «Жизнь – это жизнь» проводит свои собрания на территории дендрария в ближайшем городке в штате Огайо, который здесь останется безымянным. Но это не урок природоведения, а группа поддержки подростков, которые совершали попытку самоубийства или подумывали об этом, или выжили после неудачной попытки. Я нашел их в Интернете.

Я сажусь в Гаденыша и еду в Огайо. Я устал. Я избегаю встреч с Вайолет. Эти попытки выматывают меня до предела, я делаю все возможное, чтобы не встретиться с ней. Каждый мой шаг приходится тщательно продумывать, как будто я перемещаюсь по минному полю, а меня со всех сторон окружают вражеские войска. Она не должна этого видеть. Пришлось объяснить ей все тем, что я подцепил какой-то вирус и не хочу заражать ее.

Собрание членов общества «Жизнь – это жизнь» происходит в длинном зале. Стены здесь обиты деревянными панелями, а из стен выступают ряды батарей. Мы сидим за двумя длинными столами, сдвинутыми вместе, как будто сейчас начнем либо заниматься домашней работой, либо проходить тесты. С обоих концов столов стоят кувшины с водой и разноцветными пластиковыми стаканчиками. И еще здесь приготовлено угощение – это печенье, разложенное на четырех больших тарелках.

Психолог – мужчина по имени Деметрий, чернокожий, но достаточно бледный, с удивительными зелеными глазами. Для тех, кто пришел сюда впервые, он поясняет, что сейчас работает над получением докторской степени в местном колледже, что «Жизнь – это жизнь» существует уже двенадцатый год, хотя сам он руководит обществом чуть меньше года. Мне хочется спросить, а что же произошло с предыдущим психологом, но я этого не делаю на тот случай, если в ответе кроется не очень оптимистичная история.

Подростки продолжают заполнять комнату. Они очень похожи на школьников из Бартлетта. Я никого из них не узнаю. Впрочем, это как раз и объясняет то, что я выбрал группу, ради которой мне пришлось проехать сюда километров тридцать. Прежде чем сесть за стол, я замечаю девушку, которая подходит ко мне и выдает:

– А ты такой высоченный!

– Я на самом деле гораздо старше, чем выгляжу.

Она улыбается, видимо, считая свою улыбку достаточно соблазнительной, и тогда я добавляю:

– Наша семья страдает гигантизмом из поколения в поколение. После школы мне настоятельно рекомендуют пойти работать в цирк. Врачи полагают, что уже к двадцати годам я буду выше двух метров.

Мне хочется, чтобы она поскорее ушла, потому что я приехал сюда не для поиска новых друзей. Она действительно уходит. Я сажусь и, пока жду начала занятий, понимаю, что уже жалею о своем приезде. Все угощаются печеньем, к которому я не притрагиваюсь. Я слышал, что некоторые компании используют при приготовлении такого печенья вещество с отвратительным названием костяной уголь, получаемый из костей животных. С тех пор я не могу смотреть ни на печенье, ни на тех, кто его ест. Я просто смотрю в окно, но деревья в питомнике сейчас голые и бурые. Тогда я перевожу взгляд на Деметрия, который устроился в центре, чтобы мы все могли видеть его.

Он пересказывает нам факты о самоубийствах среди подростков, которые мне известны и без него, потом мы ходим по комнате по очереди, называя себя, свой возраст, диагноз и еще говорим о том, были ли у кого-нибудь попытки совершить самоубийство. Потом мы произносим фразу «… – это жизнь», где первое слово – это что-то особенное для каждого из нас, что мы хотели бы прославить. Ну, например: «баскетбол – это жизнь», «школа – это жизнь», «друзья – это жизнь», «свидание с девушкой – это жизнь». Короче, все то, что нам нравится и что поддерживает жизнь в нас.

У некоторых ребят скучающий, пустой взгляд, как у наркоманов, и я даже удивлен, зачем они приходят сюда и что вообще заставляет их оставаться живыми. Одна девушка говорит: «Дневники вампира» – это жизнь», и пара девчонок при этом начинают смеяться. Другая заявляет: «Моя собака – это жизнь, даже когда она грызет мои новые туфли».

Наступает моя очередь, и я представляюсь Джошем Раймондом семнадцати лет, никакого опыта в попытках самоубийства, если не считать мой недавний не совсем искренний эксперимент со снотворным.

– Гравитационный эффект Юпитера и Плутона – это жизнь, – добавляю я, хотя никто здесь не понимает, что это такое.

В этот момент входная дверь распахивается, и кто-то влетает на собрание, занося с собой порыв холодного ветра. Это девушка, она в шапочке, вся закутанная шарфом, руки в варежках. Она проходит к столу, по пути разматывая шарф, в котором напоминает мумию. Мы все поворачиваемся в ее сторону, а Деметрий ласково улыбается ей:

– Заходи, не беспокойся, мы только что начали.

Мумия присаживается, только теперь она без шапочки, шарфика и без рукавичек. Она отворачивается от меня, взмахнув белобрысым хвостиком и вешая свою сумочку на спинку стула. Потом она устраивается поудобнее, убирая с розовых от мороза щек выбившиеся из прически прядки волос, но пальто не снимает.

– Простите, – одними губами проговаривает Аманда Монк, глядя сначала на Деметрия, потом на стол. Потом она переводит взгляд на меня, и тут ее лицо каменеет.

– Тейлор, почему бы тебе не рассказать нам про себя?

Аманда, которая здесь выдает себя за девушку по имени Тейлор, старается больше не смотреть в мою сторону. Она скованно произносит:

– Я Тейлор, мне семнадцать лет, я страдаю булимией. Я дважды пыталась покончить жизнь самоубийством, оба раза с помощью таблеток. Я пытаюсь уйти от проблем улыбками и сплетнями. Я совершенно несчастна. Моя мать настояла на том, чтобы я ходила сюда. Конфиденциальность – это жизнь. – Последние слова она произносит, недвусмысленно глядя на меня, после чего снова отворачивается.

Настает очередь других участников нашего собрания, и уже потом я понимаю, что я тут – единственный, кто не пытался покончить с собой совершенно серьезно. От этого я начинаю чувствовать себя каким-то особенным, выше их, хотя это и неправильно. Я оглядываюсь по сторонам и размышляю. Если мне действительно бы потребовалось покончить с собой, я бы не промахнулся. Даже у Деметрия есть своя печальная история. Впрочем, все эти люди пришли сюда за помощью, и, в конце концов, они остались в живых.

И все же такие собрания – весьма душещипательное зрелище. Я думаю о мерзком костяном угле, слушаю неприятные истории о повешении и вскрытии вен и смотрю на стерву Аманду Монк, которая сейчас со своей выступающей нижней челюстью кажется мне беззащитной и испуганной, и мне хочется положить голову на стол и удавиться. Мне не терпится поскорее улизнуть отсюда, от этих ни в чем не повинных детей, кроме, может быть, того, что они родились несколько другими. Мне хочется поскорее оказаться среди совсем других людей, которые не сидят тут и не грызут печенье с костяным углем, и не рассказывают друг другу страшные истории про самоубийства, потому что они никогда ничего подобного не испытывали и не собирались испытывать.

Мне не терпится убраться прочь от этих несчастных, заклейменных позором только потому, что у них обнаружились психические заболевания, в отличие от других, например, тех, кто страдает заболеваниями легких или, скажем, крови. Мне надо поскорее исчезнуть, убежать подальше от всевозможных ярлыков. «Я гиперактивный», «Я страдаю от депрессии», «Я все время режу себе вены», – говорят они, как будто это те действия, которые определяют их сущность. Один бедолага имеет сразу несколько диагнозов: у него и депрессия, и агрессия, и навязчивые идеи, и биполярность, и в довершение всего его мучают страхи. Некоторые диагнозы я слышу впервые. Я среди этих людей один-единственный, кто просто является Теодором Финчем и никем и ничем более.

Девчушка в очках с толстой черной косой заявляет:

– Моя сестра умерла от лейкемии. Вы бы видели, сколько цветов принесли на похороны и сколько было сочувствующих! – Она поднимает вверх руки, и даже издалека я замечаю у нее на запястьях шрамы. – А вот когда я чуть не погибла, никто не прислал мне ни цветочка, никто не испек угощений. Я вела себя эгоистично, как самая настоящая сумасшедшая, не ценив свою жизнь, забыв о том, что болезнь попросту отобрала ее у моей сестры.

Это заставляет меня вспомнить про Элеонору Марки. Потом Деметрий рассказывает нам о лекарствах, способных помочь, и все начинают называть лекарства, которые помогли каждому из них. Парень, сидящий в самом конце стола, утверждает: единственное в жизни, что он ненавидит – так это быть похожим на всех остальных.

– Не поймите меня неправильно, я лучше окажусь здесь, чем умру, но все же мне иногда кажется, что все, что заводит меня и поддерживает во мне жизнь, уже давно пропало.

Я больше не могу это слушать.

После собрания Деметрий спрашивает меня, что я обо всем этом думаю, и я ответил, что у меня раскрылись глаза, я нашел ответы на многие вопросы и так далее, стараясь сделать ему приятное. Пусть считает, что занимается добрым и правильным делом. Потом я догоняю Аманду, которая выдает себя за Тейлор, уже на парковке, прежде чем она успевает скрыться от меня.

– Я никому ничего не скажу.

– Даже не вздумай. Я серьезно говорю. – Она покраснела, у нее испуганный взгляд.

– Если даже я расскажу кому-нибудь, ты всегда можешь объяснить это тем, что я настоящий фрик. Тебе-то они поверят. А про меня подумают, что это только мои фантазии. Кроме того, меня же исключили из школы, ты уже забыла? – Она отворачивается. – Так ты уже не думаешь об этом?

– Если бы не думала, меня бы здесь не было. – Она поднимает на меня глаза. – А ты думаешь? Неужели ты и правда хотел спрыгнуть с колокольни, и только Вайолет отговорила тебя не делать этого?

– И да, и нет.

– Зачем ты вообще туда поперся? Неужели тебе до сих пор не надоело, что про тебя все время ходят самые разные слухи?

– Которые сочиняют такие, как ты?

Она молчит.

– Я поступаю так, потому что это служит мне напоминаем о том, что я живой, что я все еще здесь, и мне есть что сказать другим.

Она уже садится в машину и говорит:

– Теперь тебе должно быть понятно, что ты у нас – не единственный фрик.

Пожалуй, это самые приятные слова, которые я слышу от нее.

Вайолет

18 марта

Я ничего не слышу от Финча целый день, потом еще день, потом еще. Когда в среду я возвращаюсь из школы домой, начинает идти снег. Дороги стали белыми, и мне приходилось отряхиваться, слезая с Лероя несколько раз, пока я добралась до дома. Я подхожу к маме и спрашиваю, можно ли взять ее машину.

Она, видимо, онемела от изумления, но потом голос к ней все же возвращается:

– А куда ты собираешься?

– В гости к Шелби.

Шелби Пэджет живет в противоположном конце города. Я удивляюсь, как легко эти слова вылетают из моего рта. Я веду себя так, будто попросить машину для меня ничего не стоит, хотя надо все же учесть, что я вот уже целый год не была за рулем. Мама продолжает пристально смотреть на меня. Не сводя с меня взгляда, она передает ключи, потом провожает до двери и даже выходит со мной на улицу. И только тогда я замечаю, что она смотрит на меня широко раскрытыми от удивления глазами, вот-вот готовая расплакаться.

– Прости меня, – говорит она, утирая слезы. – Мы просто не были уверены… мы даже не думали, увидим ли вообще тебя когда-нибудь за рулем. Та катастрофа многое изменила и многое отобрала у нас. Не то чтобы вождение машины является таким важным, но в твоем возрасте подростки об этом даже не задумываются, за исключением осторожности…

Она еще что-то произносит, но при этом выглядит счастливой. От этого мне становится еще хуже – ведь я с такой легкостью солгала ей! Я обнимаю маму и сажусь за руль. Потом машу ей рукой и улыбаюсь, завожу двигатель и громко произношу:

– О’кей!

Я медленно отъезжаю, продолжая махать рукой и улыбаться, одновременно соображая, какого черта я все это вытворяю!

Поначалу меня немного трясет, потому что прошло столько времени, и я вообще не была уверена в том, что соберусь вновь водить машину. Я буквально издергалась и измучила себя, постоянно нажимая на тормоз. Но потом я представляю сидящую рядом Элеонору, она разрешила мне вести машину сразу после того, как только я получила права. Ты теперь сможешь возить меня повсюду, сестренка. Ты будешь моим шофером. Я сяду сзади и буду просто наслаждаться видом из окошка.

Я смотрю на пассажирское место и представляю Элеонору. Она улыбается, и я почти не слежу за дорогой, и она не волнуется, потому что знает: сестренке можно доверять, она справится без ее помощи. Теперь мне кажется, что она прислонилась к дверце, подтянула колени к подбородку, смеется над чем-то и подпевает в такт музыке. Я почти слышу ее.

Подъезжая к району Финча, я веду машину более уверенно, как человек, сидящий за рулем уже несколько лет. Дверь открывает женщина. Наверное, это его мама, потому что у нее такие же глаза ярко-голубого цвета, как безоблачное небо. После всего произошедшего даже как-то странно, что я вижу ее в первый раз.

Я протягиваю руку и говорю:

– Я Вайолет. Очень приятно познакомиться с вами. Я приехала к Финчу. – Тут мне приходит в голову, а вдруг она вообще про меня ничего не знает, и поспешно добавляю: – Вайолет Марки.

Она пожимает мне руку со словами:

– Конечно, Вайолет. Да. Он, должно быть, уже вернулся из школы домой.

Она не знает, что его исключили!

Она одета в костюм, на ногах чулки. Она симпатичная, но какая-то потухшая, измученная.

– Заходи. Я сама только что пришла.

Ее сумочка лежит на кухонном столе, рядом с ключами от машины, туфли стоят на полу. Из комнаты слышен звук работающего телевизора, и миссис Финч зовет:

– Декка!

Через пару секунд раздается далекое:

– Что?

– Ничего. Просто проверяю. – Миссис Финч улыбается и предлагает мне что-нибудь попить: воды, сока или газировки, а себе наливает бокал вина из бутылки с заткнутой пробкой, которую достает из холодильника. Я соглашаюсь на воду, она спрашивает, положить ли в воду льда, но я отказываюсь, хотя мне кажется, что холодная вода была бы сейчас приятнее.

На кухню заходит Кейт и машет мне рукой:

– Привет.

– Привет. Я заехала навестить Финча.

Они разговаривают со мной так спокойно, будто все в порядке, словно его никто не исключал из школы. Кейт достает что-то из морозилки и выставляет нужную температуру в духовке. Потом она напоминает маме, чтобы та не пропустила сигнал, когда блюдо будет готово, а сама в это время надевает куртку.

– Он, наверное, наверху. Поднимайся к нему.

Я стучусь к нему в комнату, но не получаю ответа. Потом стучусь снова.

– Финч! Это я.

Я слышу шарканье ног, потом дверь открывается. Финч стоит в пижамных штанах, но без рубашки, и в очках. Его волосы торчат во все стороны, и я думаю, что сейчас он предстает в образе Финча-ботана. Он криво улыбается и говорит:

– Единственный человек, которого я хочу сейчас видеть. Мой гравитационный эффект Юпитера и Плутона.

Он делает шаг в сторону, чтобы я смогла войти в комнату.

Комната кажется какой-то обнаженной, на кровати остались только простыни. Помещение чем-то напоминает пустую больничную палату в голубых тонах, которую должны подготовить для очередного пациента. У двери стоят две большие коричневые коробки.

Мое сердце тревожно екает.

– Выглядит все так, как будто… вы переезжаете?

– Нет, просто я избавился от ненужных вещей. Кое-что отдал на благотворительность.

– Ты себя нормально чувствуешь? – Я стараюсь говорить спокойно и не напоминать истеричную подружку, осуждающую поведение своего бойфренда.

Почему ты не проводил все это время со мной? Почему ты мне не перезваниваешь? Я, что же, тебе больше не нравлюсь?

– Прости, Ультрафиолет. Я все еще ощущаю себя не в своей тарелке. Странное выражение, если задуматься. Как это – не в своей тарелке? Так, наверное, должен чувствовать себя суп, если его наливают в мелкую тарелку. Или сосиска, которую зачем-то положили в глубокую. Наверное, что-то в этом духе.

– Но сейчас тебе лучше?

– Ситуация была, что называется, на волоске от… но сейчас, да, ты права. – Он усмехается и надевает рубашку. – Хочешь посмотреть на мой форт?

– В этом вопросе кроется какой-то подвох?

– Каждому человеку нужен свой форт, Ультрафиолет. Такое место, где он может позволить своей фантазии буйствовать. Такое местечко, куда не допускаются ни посторонние, ни девушки.

– Если девушкам туда вход воспрещен, почему ты хочешь показать его мне?

– Потому что ты не просто девушка, ты особенная.

Финч открывает дверцу своего стенного шкафа, в котором действительно все очень здорово устроено. Он соорудил там что-то вроде пещеры, где поместились и гитара, и компьютер, и тетради для записей. Я вижу разные ручки и стикеры. К голубой стене прислонена моя фотография, и здесь же лежит автомобильный номерной знак.

– Кое-кто может назвать это помещение кабинетом, я предпочитаю слово «форт».

Он предлагает мне присесть на голубое одеяло, и мы устраиваемся на нем рядышком, плечо к плечу, прислонившись спинами к стенке. Он кивает на противоположную стенку, и я вижу на ней яркие бумажки. Это напоминает мне его знаменитую стену идей, правда, стикеров здесь не так много, как было там.

– Итак, я выяснил, что мне здесь лучше думается. В доме иногда становится очень шумно, то от музыки Декки, то от криков мамы, когда она ругается с отцом по телефону. Тебе повезло – ты живешь в доме без воплей.

Он тут же пишет на бумажке «дом без воплей» и приклеивает ее к стенке. Потом передает мне ручку и целую стопку стикеров.

– Хочешь попробовать?

– Писать можно все, что угодно?

– Абсолютно все. Позитивные записи идут на стенку, негативные на пол. – Он указывает на целую кучу листочков. – Очень важно такие записки бросать вниз, им совсем не обязательно висеть на стене после того, как ты их напишешь. Слова сами могут быть задирами и хулиганами. Помнишь Паулу Клири? – Я отрицательно мотаю головой. – Она в пятнадцать лет переехала из Ирландии в Штаты и стала встречаться с одним идиотом, от которого были без ума многие девчонки. Ее называли проституткой и даже еще хуже и не отставали до тех пор, пока она не повесилась в лестничном колодце.

Я пишу «задира» и передаю записку Финчу, он рвет ее на мелкие кусочки и бросает на кучу таких же обрывков. Я пишу «злые девчонки» и сама рву ее. Потом пишу «катастрофы», «зима», «лед», «мост» и каждую разрываю на мельчайшие частички.

Финч тоже что-то записывает и приклеивает на стенку. «Добро пожаловать». Потом еще что-то. «Фрик». Эту записку он сначала показывает мне, потом уничтожает. Он пишет: «принадлежать», это слово идет на стенку, и «ярлык». А вот эта рвется. «Тепло», «суббота», «путешествия», «ты», «лучший друг» – все это идет на стенку, а вот «холодно», «воскресенье», «стоять смирно», «все остальные» отправляются в кучу обрывков.

На стене появляются еще записки: «необходимо», «любимый», «понятый», «прощенный», потом я пишу еще несколько: «ты», «Финч», «Теодор», «Тео», «Теодор Финч» и приклеиваю их повыше.

Мы занимаемся этим довольно долгое время, а потом он показывает мне, как сочиняется песня из слов. Сначала он меняет слова местами, чтобы установить некий порядок, который имел бы смысл. Затем хватается за гитару и придумывает мотив, после чего сразу начинает напевать. Ему удается вставить в песню каждое слово. Я хлопаю в ладони, он раскланивается, и говорю:

– Ты должен записать ее, чтобы не забыть.

– Я никогда не записываю песни.

– Тогда зачем вся эта бумажная работа? И зачем тебе тетради?

– Это мысли для песен. Ноты, выбранные наугад. Все то, что потом станет песней. Все то, о чем я, может быть, напишу когда-нибудь потом. Или те песни, которые я когда-то начинал писать, но так и не закончил, потому что посчитал, что они еще не готовы, в них не хватает чего-то для завершения. Но если песне суждено родиться, ее вовсе не обязательно записывать, она останется внутри тебя навсегда.

Он пишет одно слово за другим: «я», «хочу», «заниматься», «сексом», «с», «Ультрафиолет», «Марки-Ни-Одной-Помарки».

Я пишу: «возможно», и он сразу рвет эту бумажку.

Тогда я пишу другую: «о’кей».

И эта отправляется в мусор.

«Да!»

Эту он приклеивает к стенке, потом целует меня, обхватив за талию. Я не успеваю ничего понять, как уже лежу на спине, а он смотрит на меня сверху, и я стягиваю с него рубашку. Потом я чувствую прикосновение его кожи к моей, и я уже сама оказываюсь сверху, и на какое-то время я забываю, что мы лежим на полу шкафа, потому что я думаю только о нем, о нас, о нем и о себе, о Финче и Вайолет, о Вайолет и Финче, и все снова становится замечательно.

Потом я долго смотрю в потолок, а когда перевожу взгляд на него, то замечаю странное выражение на его лице.

– Финч!

Его взор устремлен куда-то вверх. Я толкаю его в ребра:

– Финч!

Наконец, он поворачивается ко мне, заглядывает в глаза и говорит:

– Эй!

Можно подумать, что он только сейчас вспомнил про мое существование. Он садится на пол, трет лицо руками, потом достает очередную бумажку и пишет. «Расслабься». Потом: «Дыши глубоко». И еще одну: «Вайолет – это жизнь».

Он устраивает их на стенке и снова тянется за гитарой. Он играет, а я прислоняюсь головой к его голове. Он едва перебирает струны, редко меняя аккорды, но я никак не могу отделаться от чувства, будто что-то случилось, словно он минуту назад куда-то ушел, а когда вернулся, то был уже не весь здесь, а только часть его самого.

– Никому не рассказывай про мой форт, ладно, Ультрафиолет?

– И еще не говорить никому из твоих, что тебя исключили из школы, да?

Он пишет: «виноват», поднимает записку вверх и только после этого рвет ее в клочки.

– Хорошо.

Теперь моя очередь. Я пишу: «доверяй», «обещай», «секрет», «безопасно» и размещаю все эти записки на стене.

– Теперь мне придется начать заново. – Он закрывает глаза, потом играет песню еще раз, добавляя в нее эти слова. Во второй раз она звучит грустно, как будто он поменял аккорды на минорные.

– Мне нравится твой секретный форт, Теодор Финч. – Я кладу голову ему на плечо. Я смотрю на слова, которые мы написали, слушаю песню, которую он сочинил, и взгляд мой снова останавливается на номерном знаке. Мне хочется сильнее прижаться к нему, это какое-то странное чувство, как будто он может сейчас убежать от меня. Я кладу ладонь ему на бедро.

Проходит минута, и он говорит:

– Иногда на меня находит подобное настроение, и стряхнуть его с себя я не могу. – Он продолжает бренчать на гитаре, все так же улыбается, но голос его стал совершенно серьезным. – Это какие-то черные периоды в моей жизни. Как будто я утопаю. Я стараюсь представить, каково это – находиться в эпицентре торнадо. Там и спокойно и ослепительно одновременно. Ненавижу эти минуты.

Я сплетаю пальцы с его пальцами, и ему приходится перестать играть.

– У меня тоже портится настроение. Это нормально. Так и должно происходить в жизни каждого из нас. Я имею в виду нас, подростков. – В доказательство я пишу на бумажке «плохое настроение» и тут же рву ее.

– Когда я был маленьким, младше Декки, на заднем дворе появлялась птичка кардинал, которая постоянно билась в нашу стеклянную дверь. И так продолжалось каждый день, пока она не разбилась насмерть. Каждый раз я считал, что кардинал погиб, но он приходил в себя и улетал. На одном из деревьев сидела самка кардинала и наблюдала за ним, и мне всегда почему-то казалось, что это была его жена. Но, как бы там ни было, я просил родителей сделать что-нибудь, чтобы он перестал биться о стекло. Я подумал, что если его пустить жить в дом, трагедии не произойдет. Кейт звонила в общество Одюбона, натуралиста-орнитолога, где ей сказали, что, возможно, раньше на месте нашего дома стояло дерево, являвшееся домом для птички. Вот она по памяти и стремилась попасть к себе домой.

Финч рассказывает мне о том дне, когда кардинал все же погиб, о том, как нашли его тельце, о том, как он похоронил несчастную птичку в гнезде из глины. Потом он говорил родителям, что спасти его было невозможно. Потом он добавил, что еще долгое время обвинял родителей в смерти птички, в том, что она была бы жива до сих пор, если бы они послушали его и разрешили ей жить в доме.

– Тогда у меня был первый период этого мрачного настроения. Что происходило потом, я почти не помню, по крайней мере в течение нескольких последующих дней.

Ко мне возвращается чувство тревоги.

– Ты кому-нибудь говорил об этом? Твои родители об этом знают? Или Кейт, или, скажем, школьный психолог…

– С родителями нет. И с Кейт серьезно не разговаривал. А со школьным психологом – да.

Я оглядываю шкаф, одеяло, на котором мы сидим, подушки, кувшин с водой, энергетические батончики, и тут мне в голову приходит странная мысль:

– Финч, ты, что же, так и живешь здесь?

– Я и раньше бывал здесь. В общем, все срабатывает. Получается так, что в одно прекрасное утро я просыпаюсь и понимаю, что пора выходить. – Он улыбается, но его улыбка какая-то неестественная. – Я не раскрыл твой секрет, и ты мой не раскрывай.

Вернувшись домой, я открываю дверцу своего шкафа и захожу внутрь. Он даже больше, чем у Финча, но заполнен разной одеждой, обувью и всевозможными сумочками. Я пытаюсь представить себе, можно ли тут жить, и понимаю, что в этом случае мне бы вообще не захотелось выходить отсюда. Я ложусь на пол и смотрю в потолок. Пол тут жесткий и холодный. Я мысленно пишу: «Был однажды мальчик, который жил в стенном шкафу…» Но дальше дело у меня не идет.

Хотя я и не страдаю клаустрофобией, но, когда открываю дверцу и выхожу в свою комнату, мне кажется, что в ней все же дышится куда лучше.

За ужином мама спрашивает:

– Хорошо повеселились с Шелби? – Она приподнимает брови и, глядя на отца, поясняет: – После школы Вайолет поехала на машине к Шелби. Сама вела машину.

Отец чокается своим стаканом с моим.

– Горжусь тобой, Ви. Может быть, пора поговорить о том, а не стоит ли тебе купить машину?

Они начинают возбужденно обсуждать этот вопрос, а мне становится ужасно неловко от своего вранья. Интересно, как бы они отреагировали на то, если бы я рассказала им, где была на самом деле. Я ведь занималась сексом с мальчиком, с которым они запрещают мне встречаться, в стенном шкафу, где он живет.

Финч

75-й день

Я

распадаюсь

на

кусочки.

Вайолет

Два дня спустя

После урока географии США Аманда говорит Роумеру, чтобы он шел на перемену один, а она его скоро догонит. Я не разговаривала с ним с того самого дня, как Финча исключили из школы.

– Мне надо тебе кое-что рассказать, – заявляет Аманда.

– Что именно? – С ней мне тоже было не о чем беседовать.

– Только никому больше не говори.

– Аманда, я так на следующий урок опоздаю.

– Нет, сначала пообещай.

– Хорошо, обещаю.

Она начинает так тихо говорить, что я почти не слышу ее слов.

– Я видела Финча в группе, в которую хожу. Я несколько раз там была, хотя мне это совсем не нужно, просто меня мама заставляет. – Она вздыхает.

– Что еще за группа?

– Называется «Жизнь – это жизнь». В общем, это группа поддержки подростков, которые либо совершили попытку самоубийства, либо подумывают об этом.

– И ты видела там Финча? Когда?!

– В воскресенье. Он объяснил, что пришел туда после того, как наглотался снотворного, и ему пришлось ехать в больницу. Я думала, ты знаешь…

Вайолет

21 марта и далее

Я стучусь в дверь его комнаты, но ответа не слышу. Тогда я снова стучусь.

– Финч!

Я стучусь опять и опять. Наконец, до меня доносится звук шаркающих шагов, после этого я слышу странный звук, как будто там, в комнате, что-то упало, возглас: «Черт!», и только после этого дверь открывается. Финч стоит, одетый в костюм. У него короткая стрижка, очень короткая, но даже если не обращать внимания ни на нее, ни на щетину на подбородке, он выглядит как-то по-другому, старше и – да-да! – сексуальнее.

Он криво улыбается и говорит:

– Ультрафиолет. Единственный человек, которого я хочу видеть.

Потом он отступает, чтобы я смогла пройти в комнату.

Она по-прежнему выглядит пустой, как больничная палата, и у меня возникает грустное чувство, что он действительно побывал в больнице, но ничего об этом не сказал. И еще есть в этой голубизне нечто такое, от чего мне становится трудно дышать.

– Мне нужно поговорить с тобой, – сразу же перехожу к делу я.

Финч целует меня в знак приветствия. Его глаза ярче, чем в предыдущий вечер, а может, мне это просто кажется, потому что сегодня он без очков. Он меняется каждый раз, и к нему новому нужно привыкнуть. Он снова целует меня и призывно прислоняется к двери, как будто прекрасно понимает, какая поза идет ему больше всего.

– Сначала главное. Мне нужно знать, как ты относишься к путешествию в космос и китайской кухне.

– Именно в таком порядке?

– Необязательно.

– Я полагаю, что первое должно быть очень интересно, а второе – очень вкусно.

– Отлично. Снимай туфли.

Я послушно избавляюсь от обуви и становлюсь ниже сантиметров на пять.

– Одежду тоже, мелюзга.

Я делаю возмущенный вид.

– Тогда попозже, но я все помню. Ладно, договорились. Пожалуйста, закрой глаза.

Я повинуюсь. Я стараюсь не вспоминать, что ему пришлось совсем недавно побывать в группе «Жизнь – это жизнь». Но он передо мной такой же, как прежде, ну, может быть, немножко другой, но все равно – это он. Я почему-то говорю себе, что, когда открою глаза, стены его комнаты будут выкрашены в красный цвет, мебель вернется на свои привычные места, а постель будет заправлена, потому что он спит именно на ней.

Я слышу, как открывается дверца шкафа, и он ведет меня вперед.

– Пока не открывай!

Я инстинктивно вытягиваю перед собой руки, но Финч аккуратно опускает их. Играет «Слоу клаб», я люблю такую музыку. Эта группа довольно смелая и необычная. Как и сам Финч. Как мы с ним.

Он помогает мне присесть, и, похоже, что подо мной сейчас находится целая гора подушек. Я слышу его шаги и чувствую, как он двигается, как он закрывает дверцу шкафа, и вот его колени оказываются прижатыми к моим. Мне снова как будто десять лет. Я в том возрасте, когда мы строим дома всевозможные крепости и укрытия.

– Открывай!

Я распахиваю глаза.

И сразу попадаю в открытый космос, потому что здесь все вокруг светится и сияет, как в Изумрудном городе. Стены и потолок расписаны планетами и звездами. Наши записки по-прежнему приклеены к стене. У ног лежит голубое одеяло, пол тоже светится. Рядом с контейнерами для еды лежат тарелки, вилки и салфетки. В маленьком ведерке со льдом я замечаю бутылку водки.

– Если ты обратила внимание, – говорит Финч, поднимая руку к небесам, – Юпитер и Плутон идеально выстроились по отношению к Земле. Это и есть гравитационная комната Юпитера и Плутона. Здесь все может парить независимо ни от чего.

Единственные слова, которые вылетают из моего рта, это: «Боже мой!» Я так волновалась, так переживала за него, за парня, которого люблю! Я так никогда не волновалась раньше, до того самого момента, пока не начала любоваться его Солнечной системой. Это самое чудесное, что когда-либо было сделано для меня. Это просто чудесно, как в кино! Я чувствую одновременно и его грандиозность, и хрупкость, и я хочу, чтобы этот вечер длился вечно. И невозможность этого заставляет меня грустить.

Еду он привез из «Счастливой семьи». Я не спрашиваю, как именно он это сделал. Ездил ли он туда сам или попросил Кейт купить все то, что хотел. Но мне хочется думать, что он все сделал самостоятельно. Ведь он может выходить из шкафа, когда ему захочется или когда это просто нужно сделать.

Он открывает водку, и мы передаем бутылку друг другу по очереди. Она на вкус сухая и горькая, как осенние листья. Мне приятно, как она обжигает носоглотку и горло, просачиваясь внутрь.

– Откуда все это? – говорю я, поднимая бутылку в очередной раз.

– У меня свои способы.

– Великолепно. Не только еда, но и остальное. Но день рождения у тебя, а не у меня. Мне самой нужно было придумать что-то подобное для тебя.

Он целует меня.

Я целую его.

В воздухе ощущается недосказанность, и мне становится интересно, чувствует ли он то же, что и я. Он такой непосредственный, настоящий Финч, и я решаю больше об этом не задумываться. Может быть, Аманда не права. Может быть, она рассказала мне про группу специально, чтобы я расстроилась. Может, она нарочно все это придумала.

Он кладет еду на тарелки, мы ужинаем и говорим обо всем на свете, но только не о его самочувствии. Я рассказываю о том, что он пропустил на уроках географии США, о тех местах, которые остались для путешествий. Потом вручаю ему подарок на день рождения, это первое издание «Волн», которое я обнаружила в маленьком книжном магазинчике в Нью-Йорке. Я подписала его: «Ты тоже заставляешь меня чувствовать себя так, будто это я вся в золоте и теку. Я люблю тебя. Ультрафиолет Марки-Ни-Одной-Помарки».

Он говорит:

– Именно эту книгу я искал и в книгомобилях, и тогда в «Букмаркс». И вообще всякий раз, как только заходил в книжный.

Он целует меня.

Я целую его.

Я чувствую, как волнения уходят прочь. Я расслаблена и счастлива – намного счастливее, чем в последнее время. Я наслаждаюсь каждым мгновением. Я здесь.

После еды Финч снимает пиджак, и мы ложимся рядышком на полу. Он перелистывает страницы книги, зачитывая мне отрывки, а я любуюсь небом. Через некоторое время он кладет книгу себе на грудь и говорит:

– Ты помнишь сэра Патрика Мура?

– Это британский астроном со своим телешоу. – Я поднимаю руки к потолку. – Человек, которого мы должны благодарить за гравитационный эффект Юпитера и Плутона.

– На самом деле мы должны благодарить себя, а в общем, да, это он. Итак, на одном из своих шоу он объясняет понятие гигантской черной дыры в центре нашей галактики. Пойми, это важно и довольно сложно. Он – первый, кто решился объяснить существование черной дыры так, чтобы его смог понять среднестатистический человек. Он объяснил так, что даже Роумеру стало бы понятно.

Финч усмехается, и я тоже изображаю на лице ответную усмешку.

Он спрашивает:

– Вот черт, на чем я остановился?

– На сэре Патрике Муре.

– Точно. Сэр Патрик Мур просит на полу телестудии нарисовать карту Млечного Пути. Работают все камеры. Он направляется к центру, описывая общую теорию относительности Эйнштейна, останавливаясь на некоторых фактах. Черные дыры – это остатки бывших звезд. Они настолько плотные, что не пропускают свет. Они прячутся во всех галактиках. Они являются наиболее разрушительной силой космоса. Двигаясь в космосе, черная дыра поглощает все, что подходит близко к ней: звезды, кометы, планеты. Буквально все. Когда планеты, свет, звезды или что-то другое проходит эту точку невозврата, они достигают горизонта событий – такой точки, после которой спасение невозможно.

– Это мне чем-то напоминает голубую бездну.

– Да, наверное, так оно и есть. Сэр Патрик Мур показал тогда самый замечательный трюк – вот он входит в самое сердце черной дыры и исчезает.

– Спецэффекты.

– Нет, в этом-то все дело. Операторы и все, кто там присутствовал, уверяли, что он буквально растворился. – Он тянется к моей ладони.

– Как же тогда это объяснить?

– Волшебством.

Финч улыбается, глядя на меня.

Я улыбаюсь в ответ.

Он говорит:

– Быть поглощенным черной дырой, наверное, самый классный способ умереть. Правда, опыта такого ни у кого еще нет, и ученые точно не знают, что при этом произойдет. То ли ты будешь неделями парить на горизонте событий, прежде чем тебя разорвет на куски, или тебя затянет некий вихрь из частиц, и ты заживо сгоришь. Мне хочется думать, что это напоминает то, как будто тебя проглатывают. Внезапно все вокруг перестает иметь значение. Ты перестаешь даже думать о том, куда мы направляемся или что будет с нами дальше, и разочаруем ли мы кого-нибудь еще в своей жизни или нет. Все это… просто… пропадает.

– И ничего не остается.

– Возможно. А может быть, там другой мир, такой, какой мы даже представить не в состоянии.

Я чувствую, как его рука, твердая и теплая, обхватывает мою. Он может меняться сам, это никогда не изменится.

Я произношу:

– Ты самый мой лучший друг из всех, какие у меня только были, Теодор Финч. – И совсем не в том смысле, какой была для меня Элеонора. Может быть, даже больше.

Внезапно я начинаю плакать. Я чувствую себя идиоткой, потому что терпеть не могу слезы. Но ничего поделать с собой не могу. Все мои волнения и тревоги выходят наружу и разливаются по полу шкафа.

Финч придвигается и прижимает меня к себе.

– Эй, что такое?

– Мне Аманда все рассказала.

– Что она тебе рассказала?

– Про больницу и таблетки. И про «Жизнь – это жизнь».

Он не отпускает меня, но его тело напрягается.

– Она тебе это рассказала?

– Я беспокоюсь за тебя, я хочу, чтобы у тебя все было хорошо, но я не знаю, что я могу для тебя сделать.

– Тебе не нужно ничего делать. – Тут он отпускает меня, отстраняется и садится, уставившись в стенку.

– Нет, я должна что-то предпринять, потому что, возможно, тебе нужна помощь. Я не знаю ни одного человека, который бы заходил в шкаф и оставался там. Ты должен побеседовать со своим психологом или, например, с Кейт. Ты можешь поговорить и с моими родителями, если хочешь.

– Нет, этого просто не может быть. – Его глаза и зубы словно горят сине-белым огнем в ультрафиолетовом свете.

– Я пытаюсь помочь тебе.

– Мне не нужна помощь. И я не Элеонора. Не пытайся спасти меня только потому, что тебе не удалось спасти ее.

Я начинаю раздражаться.

– Так нечестно.

– Я только хотел сказать, что у меня все в порядке.

– Правда?

Он пристально смотрит на меня, жестко, жутко улыбаясь.

– А ты знаешь, я готов отдать все на свете, чтобы хотя бы один день побыть тобой. Я бы просто жил себе и жил, ни о чем не беспокоясь, и был бы благодарен судьбе за то, что имею.

– Просто потому, что мне не о чем волноваться? – Он молчит и просто смотрит на меня. – Потому что о чем вообще может беспокоиться Вайолет? В конце концов, умерла-то ведь Элеонора. А Вайолет до сих пор жива. Ее пощадили. Она счастливая, и у нее вся жизнь впереди. Счастливая, везучая Вайолет.

– Послушай, большую часть своей жизни я прожил с ярлыком. Я фрик. Я псих. От меня одни неприятности. Я задира. Я подставляю людей и постоянно подвожу их. И не вздумайте сердить Финча, что бы вы там ни делали. Когда он не в духе, это опасно. А еще он может становиться злым. И непредсказуемым. Или вообще сумасшедшим. Но я не коллекция симптомов. И я не жертва воспитания неадекватных родителей или тем более неких паршивых химических реакций в организме. Я не проблема, не диагноз, не болезнь. И я не являюсь чем-то таким, что требует немедленного спасения. Я человек. Я личность. – Снова эта жуткая улыбка. – Могу поспорить, что ты уже жалеешь о том, что выбрала именно тот день и именно ту самую колокольню.

– Не надо так. Не надо быть таким.

И тут улыбка исчезает с его лица.

– Я ничего не могу поделать. Я такой, какой есть. Я предупреждал тебя, что это произойдет. – Но вместо того, чтобы стать холодным, его голос почему-то кажется мне сердитым, а это еще хуже. Создается такое впечатление, что он перестает чувствовать. – Ты знаешь, сейчас мне тесно в этом шкафу. Наверное, тут все же не так много места, как я думал раньше.

Я встаю.

– С этим я могу тебе помочь.

И я с шумом распахиваю дверцу шкафа, прекрасно понимая, что он не может последовать за мной наружу, хотя про себя я не перестаю повторять: «Если он на самом деле любит тебя, он найдет способ выйти отсюда».

После ужина, перед тем, как мыть посуду, я говорю родителям:

– Я хочу вам сказать кое-что важное, что вы обязательно должны знать.

Мама снова садится за стол. По тону моего голоса она сразу понимает, что бы я сейчас ни начала говорить, ничего хорошего ждать не приходится.

– В самый первый день после каникул я сама забралась на колокольню. И там встретилась с Финчем. Он тоже был там, наверху, но это именно он уговорил меня вернуться назад, потому что когда до меня дошло, что я наделала, я буквально остолбенела от страха и не могла пошевельнуться. Я бы точно упала вниз, если бы не он. Но этого все же не произошло, и только благодаря ему. А теперь он сам находится на этом крохотном выступе. Не в буквальном смысле, конечно, – быстро добавляю я, глядя на папу, чтобы он тут же не рванул к телефону. – И мы должны ему помочь.

– Значит, ты все-таки встречалась с ним? – настораживается мама.

– Да. Простите меня. Я понимаю, что вы расстроены и сердитесь на меня, но я люблю его, он спас мне жизнь. Вы потом мне подробно расскажете о том, как вы несчастливы со мной и как я вас все время подвожу, но сейчас я должна сделать все возможное, чтобы с ним было все хорошо.

Я рассказываю им все. Мама звонит матери Финча, оставляет голосовое сообщение, потом вешает трубку и говорит:

– Мы с папой подумаем, что можно сделать. У нас в колледже есть психиатр, хороший знакомый отца. Да, ты нас сильно расстроила, но хорошо, что ты ничего не скрыла. То, что ты нам все рассказала – очень хорошо. Ты поступила правильно.

Я лежу на кровати в своей комнате и не сплю. Я переволновалась. Когда сон все-таки начинает наваливаться на меня, я продолжаю ворочаться с боку на бок и в итоге вместо нормальных сновидений вижу обрывки кошмаров. Я просыпаюсь среди ночи и снова уплываю куда-то, и уже сквозь сон что-то слышу. Это тихие, далекие звуки, будто камешек попал в мое окно.

Но я не вылезаю из постели, потому что там холодно, да и ни к чему это, ведь звуки мне только снятся. Они ненастоящие. «Не сейчас, Финч, – произношу я в своем сне. – Уходи».

В этот миг я окончательно просыпаюсь и думаю: «А вдруг он действительно был там? А что, если он на самом деле выбрался из своего шкафа и приехал ко мне?»

Но, выглянув в окно, вижу только пустынную улицу.

Я провожу весь день с родителями, настойчиво проверяя «Фейсбук» в надежде увидеть новое сообщение. В остальное время я занята либо уроками, либо работой над «Зерном». От всех девчонок приходят положительные ответы на мое предложение о сотрудничестве. Да, да, да. Но я пока не отвечаю им, эти письма так и лежат во входящих.

Мама время от времени звонит по телефону, пытаясь все же поймать миссис Финч. Так ничего и не добившись к полудню, они с папой решают поехать к Финчу домой. На стук в дверь им никто не отвечает, и им приходится оставить записку. Психиатру (почему-то) везет больше. Ему удается переговорить с Деккой. Она просит доктора подождать, а сама идет в комнату к брату, чтобы проверить, там ли он, или, может быть, он в своем шкафу, но потом говорит, что его нет дома. Интересно, где же он все-таки прячется. Я посылаю ему сообщение, в котором прошу прощения за свое поведение. Наступает ночь, но ответа от него я не получаю.

В понедельник меня встречает в школьном коридоре Райан и провожает до кабинета русской литературы.

– Ты получила ответы от колледжей, в которые отсылала запросы? – интересуется он.

– Парочку получила.

– А как там Финч? Как ты думаешь, получится так, что вы окажетесь вместе? – Он старается казаться доброжелательным, но я чувствую: он что-то скрывает. Может быть, он втайне все же надеется услышать от меня: «Не знаю, мы с Финчем уже больше не встречаемся».

– Я не совсем уверена, что все знаю о его планах. Мне кажется, он и сам еще точно не знает, чем будет заниматься.

Он понимающе кивает и перекладывает книги в другую руку, так что теперь у него освобождается ладонь рядом с моей. Время от времени я чувствую, как он касается меня. Мы идем по коридору, и несколько человек подряд либо спрашивают его «Как дела?», либо просто кивают в знак приветствия. Потом взгляды попадающихся навстречу общих знакомых перемещаются на меня, и мне становится интересно, что же они увидели необычного.

Элай Кросс устраивает вечеринку. Было бы неплохо, если бы ты пошла туда со мной.

Я задумываюсь над тем, а помнит ли он ту самую вечеринку у его брата, на которой мы были вместе с Элеонорой, после чего попали в ту жуткую катастрофу. Потом мне приходит в голову другая мысль. А что, если мы с ним снова начнем встречаться? И вообще, можно ли вернуться к такому положительному и стабильному Райану после Теодора Финча? Никто не посмеет назвать Райана Кросса фриком или говорить гадости у него за спиной. Он правильно одевается и говорит правильные слова, и в итоге обязательно поступит в правильный колледж.

Когда начинается урок географии, Финч не появляется. Но это и понятно, его исключили из школы. Но я никак не могу сосредоточиться на том, что нам рассказывает мистер Блэк. Чарли и Бренда тоже вот уже пару дней ничего о Финче не слышали, но они не сильно волнуются. Они знают, что такой уж он есть, Финч таким был, таким и останется.

Мистер Блэк начинает вызывать нас по очереди, расспрашивая о том, как продвигаются наши дела в подготовке проектов. Когда он доходит до меня, я напоминаю:

– Финча же тут больше нет.

– Это мне хорошо известно… его тут больше нет… и в школу он уже не вернется… А как у тебя… продвигается работа… мисс Марки?

Я думаю, что могла бы сейчас сказать: «Теодор Финч живет в своем шкафу. Мне кажется, у него серьезные проблемы. В последнее время у нас не было возможности путешествовать, и у нас на карте осталось еще четыре или даже пять мест, где мы планировали побывать».

Но я отвечаю:

– Мы узнаем очень много интересного о нашем штате. До этого я практически не была знакома с Индианой, а сейчас я изучила ее вдоль и поперек.

Похоже, мистеру Блэку понравились мои слова, и он переходит к следующему ученику. Пряча руки под партой, я отправляю Финчу сообщение: «Пожалуйста, дай знать, что с тобой все в порядке».

Ко вторнику новостей от него я не получаю, а потому еду к нему домой. На этот раз дверь мне открывает маленькая девочка. У нее короткие волосы, из которых все же ей умудрились соорудить пучок, и те же ярко-голубые глаза, как у Финча и Кейт.

– Ты, наверное, и есть Декка. – Мой голос напоминает мне манеру взрослых говорить с маленькими детьми, – как я это ненавижу.

– А ты кто?

– Вайолет. Я подруга твоего брата. Он дома? – Она открывает дверь пошире и отходит в сторону.

Наверху я прохожу мимо стены с самыми разными Финчами, стучусь в его комнату и жду ответа. Потом толкаю дверь, врываюсь внутрь и замираю, потому что сразу чувствую: здесь никого нет. И дело даже не в том, что комната пуста. Вся обстановка кажется мне странной и какой-то неестественной. Воздух как будто замер и не движется, словно это и не комната вовсе, а опустевшая раковина, покинутая моллюском.

– Финч!

Мое сердце начинает бешено колотиться. Я стучусь в дверцу шкафа, открываю ее и какое-то время молча стою перед ним. Одеяло исчезло, так же, как и гитара с усилителем, тетради и стикеры, кувшин с водой, ноутбук, книга, подаренная мной, автомобильный номер и моя фотография. Слова, которые мы писали, по-прежнему на стенках, здесь же и звезды с планетами, нарисованные им, только теперь они погасли, словно умерли, и больше не светятся.

Мне ничего не остается, как только искать то, что может подсказать мне, куда он все-таки подевался. Я достаю телефон и набираю его номер, но меня сразу переключают на голосовую почту.

– Финч, это я. Я в твоем шкафу, а тебя тут нет. Пожалуйста, перезвони мне. Я беспокоюсь. Я люблю тебя. Прости меня. Прости не за то, конечно, что люблю, об этом я никогда бы не стала жалеть.

Потом я начинаю открывать ящики его стола. В ванной я исследую все полочки и шкафчики. Он оставил некоторые вещи, но я не могу понять – то ли потому, что собирается вернуться, то ли просто из-за того, что они ему больше не нужны.

В коридоре я снова прохожу мимо его школьных фотографий. Его глаза будто следят за мной, и я так быстро слетаю с лестницы, что чуть не лечу с нее кубарем. Сердце колотится так быстро и так громко, что в ушах стоит гул, и я больше ничего не слышу. В гостиной я снова встречаю Декку, она смотрит телевизор.

– А мама дома?

– Еще не пришла.

– Ты не в курсе, она получала сообщение от моей мамы?

– Она редко проверяет телефон. Наверное, Кейт все знает.

– А Кейт здесь?

– Еще нет. Так ты нашла Тео?

– Нет, его дома нет.

– С ним такое бывает.

– Он уходит из дома?

– Он вернется. Он всегда возвращается.

Это в его духе. Он часто так поступает.

Я хочу обратиться и к ней, и к Чарли с Брендой, и к Кейт, и к их матери с вопросом: «Кто-нибудь вообще интересовался, почему он вот так приходит и уходит? Вам никогда не приходило в голову, что с ним может происходить что-то серьезное?»

Я захожу на кухню, смотрю на холодильник с магнитами и другие предметы, на которых он мог бы оставить записку, потом иду в гараж. Гаденыш тоже исчез.

Я снова обращаюсь к Декке, прошу сразу сообщить мне, если будут новости от ее брата, и оставляю номер своего телефона. Выйдя на улицу, я начинаю осматриваться по сторонам в поисках его машины. Но тут ее тоже нет.

Я достаю телефон и снова попадаю на голосовую почту.

– Финч, где ты?!

Финч

80-й день (рекорд этого гребаного мира)

В своем стихотворении «Эпилог» Роберт Лоуэлл спрашивал: «И почему не рассказать, что все же там происходило?»

Я и сам не знаю, как ответить на ваш вопрос, мистер Лоуэлл. Может быть, этого никто не сможет рассказать. Я могу только рассказать о том, что меня удивляет: какие из моих чувств настоящие? Кто из моих многих «Я» является настоящим? Есть только один «Я», который мне нравится, и он был хорошим и бодрствовал, пока мог.

Я никак не мог предотвратить смерть птицы и чувствую свою ответственность за ее гибель. В какой-то степени я был в этом виноват, вернее, мы – моя семья и я, потому что наш дом выстроили на том месте, где стояло дерево кардинала, и он просто хотел вернуться к себе домой. Впрочем, наверное, никто не смог бы спасти его.

Ты была тем, кем мог бы быть любой. Но если бы кто-то и мог спасти меня, то это была бы ты.

Перед своей смертью Чезаре Павезе, верящий в великий манифест, писал: «Мы помним мгновения, а не дни».

Я помню, как бежал всю дорогу к цветочному питомнику.

Я помню ее улыбку и ее смех, когда я был своим лучшим «Я», а она смотрела на меня так, словно я не мог сделать ничего неправильного и был целостной личностью. Я помню, что она смотрела на меня так же и тогда, когда я был совсем другим.

Я помню ее ладонь в своей руке и все ощущения, связанные с этим – как будто что-то и кто-то принадлежали только мне.

Вайолет

Остаток марта

Первое сообщение приходит в пятницу: «Дело в том, что все дни были идеальными».

Я читаю его и сразу же звоню Финчу, но он уже выключил телефон, и я снова попадаю на голосовую почту. Но я решаю ничего не говорить и вместо этого отсылаю ему ответ:

«Мы сильно беспокоимся. Я в тревоге. Мой бойфренд считается без вести пропавшим! Пожалуйста, позвони мне».

Через несколько часов приходит еще одно сообщение:

«Я не пропавший. Я найденный».

Я реагирую мгновенно:

«Где ты?»

Но он не отвечает.

Папа со мной почти не разговаривает, зато мама беседовала с миссис Финч. Та немного успокоила ее. Она сказала, что Финч в полном порядке, он дает о себе знать, просит не беспокоиться. Он обещал сообщать о себе каждую неделю, а это означает, что он будет отсутствовать еще какое-то время. Нет необходимости беспокоить психиатров (но, конечно, спасибо за заботу). Не надо вовлекать полицию в это дело. В конце концов, это не первый раз, он поступал таким образом и раньше. Похоже, что мой бойфренд и в самом деле никуда не пропадал.

Но я знаю, что это не так.

– А он сказал, куда отправился? – спрашиваю я маму и только теперь замечаю, какая она одновременно взволнованная и уставшая. Представляю, что бы с ней случилось, если бы пропал не Финч, а я. Родители подняли бы на ноги всю полицию в пяти штатах, чтобы найти меня. После всего произошедшего я думаю, что никогда не сделаю того, что заставило бы их переживать за меня.

– Если она что-то и знает, то мне не сообщила. Я уже не знаю, что еще мы можем сделать. Если его родители совершенно не волнуются за него… Полагаю, нам остается только верить словам Финча, раз уж он говорит, что в полном порядке. – Но я понимаю, что она многого не договаривает, и я словно бы слышу эти слова: «Если бы такое случилось с моим ребенком, я сама бы отправилась на поиски и лично вернула бы его домой».

В школе, похоже, только я, Бренда и Чарли замечаем его отсутствие. Впрочем, он ведь всего лишь трудный подросток, от которого тут одни лишь неприятности, и к тому же его уже исключили из школы. Учителя и одноклассники уже успели забыть о его существовании.

Все вокруг ведут себя так, словно ничего не случилось, и все превосходно. Я хожу на занятия, после уроков играю в оркестре. Я провела первое собрание, посвященное открытию журнала «Зерно», на которое пришло двадцать два участника. Все девчонки, кроме Адама – это бойфренд Бренды, и Макса – это брат Лиззи Мид. Мне ответили еще два колледжа. Стэнфорд прислал отказ, из Университета Лос-Анджелеса пришел положительный ответ. Я хочу позвонить Финчу и рассказать об этом, но выясняется, что ящик голосовой почты уже переполнен, и новое сообщение отправить ему невозможно. Я не утруждаю себя тем, чтобы набрать ему текст и отослать. У него всегда уходит много времени на то, чтобы ответить на мое письмо, и даже когда он пишет, его слова никак не связаны с моими текстами.

Я начинаю злиться.

Через два дня Финч присылает мне сообщение: «Я на самой высокой ветке».

Следующим вечером я получаю: «Мы написаны краской».

Через несколько дней: «Я верю в знаки».

На следующий день: «Свечение ультрафиолета».

Проходит десять дней. Снова послание: «Озеро. Молитва. Как чудесно быть чудесным Частным образом, наедине».

Больше сообщений не было, и наступила тишина.

Вайолет

Вайолет

Апрель

Тринадцатого апреля мы с родителями едем на тот самый мост и спускаемся в высохшее русло реки, чтобы положить цветы на то место, где погибла Элеонора. Мы натыкаемся на такой знакомый автомобильный номерной знак, вокруг которого кто-то разбил маленький сад и посадил цветы. Финч.

Меня начинает бить дрожь, и не только от влажного апрельского воздуха. Прошел год. Мы стоим молча, и я понимаю, что мы остались жить.

На пути домой я размышляю о том, когда же Финч побывал здесь, когда нашел номерной знак. Наверное, когда возвращался домой. Я жду, что родители заговорят или о высаженных цветах, или об Элеоноре. Хотя бы сегодня (а когда же еще, если не сегодня?) они могли бы назвать ее по имени. Но они молчат, и тогда говорить начинаю я:

– Это я предложила поехать посмотреть парад на весенние каникулы. Элеонору это вовсе не интересовало, но она сказала мне: «Если тебе действительно хочется увидеть парад, его надо увидеть вживую. Давай последуем за ним по всем штатам Среднего Запада». Она всегда делала все, что хотела, и даже чуточку больше, словно немного забегая вперед. Поэтому все, что она задумывала, получалось и лучше, и восхитительнее.

Как у еще одного моего знакомого.

Я начинаю напевать свою любимую песню парада, ту самую, которая больше всего напоминает мне об Элеоноре. Мама смотрит на папу, но он полностью поглощен дорогой, а потом присоединяется ко мне.

Вернувшись домой, я сажусь за свой письменный стол и задумываюсь над маминым вопросом. А почему ты хочешь создать интернет-журнал?

Я перевожу взгляд на доску, прикрепленную к стене. Записки на ней уже не умещаются, они идут дальше по стене и добираются до шкафа. Я открываю тетрадь с записями о путешествиях и быстро пролистываю ее. На первой же пустой странице я пишу: «Зерно – существительное, составляющее что-либо; нечто, что может служить основой дальнейшего роста или развития».

Перечитываю и добавляю: «Зерно» – для всех…»

Зачеркиваю все слова.

Пытаюсь заново: «Зерно» создано для того, чтобы развлекать, информировать вас, а также обеспечивать вашу безопасность…»

Это я тоже зачеркиваю.

Я думаю о Финче и Аманде, потом смотрю на дверцу шкафа, где до сих пор можно заметить дырочки от кнопок, на которых держался настенный календарь. Я вспоминаю большие черные кресты, которыми отмечала каждый прожитый день, потому что мне хотелось единственного – оставить их позади.

Я переворачиваю еще одну страницу и пишу: «Журнал «Зерно». Начать здесь». Потом я вырываю эту страничку и приклеиваю к стене.

Я ничего не слышала от Финча с марта. Но я больше не волнуюсь. Я сержусь. Я злюсь на него за то, что он исчез, не оставив ни слова. Я злюсь на себя за то, что меня, оказывается, так легко бросить. Значит, во мне недоставало того, чтобы хотеть оставаться всегда рядом со мной. Я веду себя так, как любая другая девушка после разрыва отношений с парнем. Я ем мороженое из стаканчиков, слушаю музыку, которая нравится только мне, меняю фотографию в «Фейсбуке». У меня отросли волосы, и челка теперь выглядит вполне сносно. Я такая же, как была прежде, хотя я так себя не чувствую. Я собираю все вещи, напоминающие о нем, в одну коробку и прячу ее в шкафу подальше. Нет больше никакой Ультрафиолет Марки-Ни-Одной-Помарки. Я снова Вайолет Марки.

Где бы ни находился сейчас Финч, у него с собой наша карта. Я покупаю себе еще одну, чтобы закончить проект, и не важно, здесь он или нет. Сейчас единственное, что у меня есть – это воспоминания о разных местах. Мне и показать-то особо нечего, кроме пары фотографий и нашей тетради. Я пока не знаю, как подытожить все увиденное и узнанное, как собрать все это в единое целое, чтобы оно стало понятным кому-то еще, кроме меня. Сейчас эти записи кажутся бессмысленными и несвязными даже мне.

Я беру мамину машину, и она даже не интересуется, куда я направляюсь, но, передавая мне ключи, она говорит:

– Позвони мне, когда доберешься туда, и потом еще раз, когда соберешься ехать домой.

Я направляюсь в Крофордсвилл, где с опаской посещаю семь вращающихся тюремных камер, чувствуя себя туристом. Я отзваниваюсь маме и снова еду. Сегодня суббота, день выдался теплым. Солнце ярко светит в небе. Весна почти наступила, и тут я вспоминаю, что официально она наступила уже давно. Во время пути я все время машинально смотрю на проезжающие машины, в надежде заметить мини-вэн «Сатурн» и каждый раз, когда замечаю такой, чувствую, как сердце начинает бешено колотиться, а горло сдавливать, хотя я все время напоминаю себе: все кончено. С ним все кончено. Я продолжаю двигаться вперед.

Я вспоминаю, как он рассказывал о том, что любит водить машину. Ему нравилось движение вперед, когда создается впечатление, будто ты можешь поехать куда угодно. Я представляю себе выражение его лица, если бы он увидел меня сейчас за рулем. Он бы сказал: «Ультрафиолет, я всегда знал, что в тебе это тоже есть».

Когда Райан и Сьюз рвут отношения, он приглашает меня на свидание. Я соглашаюсь, но предупреждаю, что мы будем только друзьями. Мы ужинаем в ресторане, в одном из самых престижных в нашем городе.

Я вяло поедаю принесенные мне деликатесы, стараясь сосредоточиться на Райане. Мы говорим о дальнейших планах учебы в колледже, о том, что нам скоро будет по восемнадцать (у него день рождения в этом месяце, а у меня в мае). Но это далеко не самая захватывающая беседа, хотя все мило, нормально. И он тоже милый и нормальный парень, и об этом тоже надо сейчас сказать. Я думаю о том, как я приклеила ярлык к Райану подобно тому, как все остальные приклеивали ярлыки к Финчу. Внезапно я понимаю, что мне почему-то нравится его постоянство и надежность. Когда видишь то, что имеешь, и это совершенно точно, тут уже ничего не изменится. И он всегда будет таким предсказуемым и надежным. Если не считать его болезненной тяги к воровству, разумеется.

Он провожает меня до дома, и я позволяю ему поцеловать себя. На следующий день он звонит мне, и я отвечаю на его звонок.

Проходит несколько дней. Ко мне приходит Аманда и спрашивает, не хочу ли я с ней прогуляться. Мы играем в теннис на улице, как это было еще в те дни, когда я только переехала в этот город, потом идем в «Дэйри куин» и заказываем десерты в стаканчиках. Вечером мы все собираемся в «Карьере». Сначала мы идем туда вдвоем с Амандой, но потом я отсылаю сообщения Бренде и Шелби, а еще Ларе и всем трем Бриан, и там мы все встречаемся. Через час к нам присоединяются Джордан Грипенвальдт и еще несколько девчонок, которые согласились сотрудничать в «Зерне». Мы танцуем допоздна, потом расходимся по домам.

В выходные мы с Брендой идем в кино, она приглашает меня к себе в гости с ночевкой, и я соглашаюсь. Она хочет поговорить о Финче, но я объясняю, что хочу поскорее забыть его, как прошлое. Она тоже ничего о нем больше не слышала, поэтому она не настаивает на серьезной беседе, но все же говорит:

– Во всяком случае, ты можешь быть спокойна, что все это не из-за тебя. Но если у него были причины исчезнуть, значит, это было что-то действительно очень серьезное.

Мы не спим до четырех утра, работаем над «Зерном». Я сижу за столом, Бренда лежит на спине на полу, прислонив ноги к стене. Она произносит:

– Мы можем служить проводниками для наших читателей во взрослую жизнь. Этакие шерпы[8] на горе Эверест. Мы расскажем им всю правду о кредитных карточках, о колледжах, даже о любви. – Она вздыхает. – Хотя бы поможем им советами, что делать, если твой парень – полный кретин.

– А разве мы знаем, что надо делать в таких случаях? И как определить такой случай?

– Конечно, нет.

В моем почтовом ящике еще пятнадцать заявок на участие в работе над «Зерном» от школьниц. Все хотят принять участие в выпуске журнала, потому что Вайолет Марки – героиня школьной колокольни и создатель сайта «Ее сестра» (любимый блог Джеммы Стерлинг) начинает выпускать новый журнал.

Я читаю письма Бренде, и она замечает:

– Вот так, наверное, и чувствует себя человек, обретая известность.

К середине апреля она становится моей самой близкой подругой.

Вайолет

26 апреля

В воскресенье примерно в половине одиннадцатого утра у нашей двери появляется Кейт Финч. Она выглядит так, будто не спала уже несколько недель подряд. Я приглашаю ее войти в дом, но она отрицательно мотает головой.

– У тебя нет мыслей по поводу того, куда мог подеваться Тео?

– Я о нем ничего не слышала.

Она начинает понимающе кивать.

– Хорошо. – Она все кивает и кивает. – Хорошо. Хорошо. Просто он раньше каждую субботу давал о себе знать либо маме, либо мне. Он или писал электронные сообщения, или оставлял голосовое послание на телефоне, когда знал точно, что нас нет дома. И так было каждую субботу. А вот вчера мы от него ничего не получили. Но сегодня утром пришло какое-то совершенно дикое письмо.

Я пытаюсь не показать свою ревность по поводу того, что он давал о себе знать им, а не мне. Но, в конце концов, они же члены его семьи. А я – это просто я, самый важный человек в его жизни. По крайней мере, на какое-то время. Но ладно. Я принимаю и это. И все понимаю. Он тоже движется вперед. Как и я.

Она передает мне распечатанное сообщение на электронную почту. Оно было послано сегодня утром, в девять часов сорок три минуты.

Я вспоминаю те времена, когда мы ездили в Индианаполис в то замечательное местечко, где ели пиццу. Там еще играл орган, который торчал прямо из пола. Кейт тогда было лет одиннадцать, мне десять, а Декка была еще младенцем. Там была мама. И папа тоже. Когда играл орган – да так громко, что все на столах дрожало, – начиналось световое шоу. Помните? Оно напоминало северное сияние. Но больше всего мне запомнились вы сами. Мы были счастливы. Мы были добропорядочной семьей. Все вместе и каждый по отдельности. Эти добрые времена ненадолго исчезли, но они возвращаются. Мама, сорок лет – это не очень много, и ты совсем не старая. Декка, в грубых словах иногда тоже кроется своя красота. Дело только в том, как ты их прочитаешь. Кейт, будь осторожна со своим сердцем и помни, что ты лучше, чем какой-то там парень. Ты одна из самых лучших. Вы все такие.

– Я подумала, может быть, ты знаешь, почему он все это написал. Или, может быть, что-то слышала о нем.

– Нет, не знаю. Мне очень жаль. – Я возвращаю ей распечатку и обещаю сообщить сразу же, если каким-то чудодейственным образом он все же решит связаться со мной. Она уходит, и я запираю за ней дверь. Я прислоняюсь к двери спиной, чувствуя, что мне не хватает воздуха.

Мама спускается ко мне, ее брови нахмурены, она встревожена:

– С тобой все в порядке?

Я готова ответить, что да, конечно, но в этот момент чувствую, что сгибаюсь пополам. Поэтому я просто обнимаю ее, положив голову ей на плечо, и мы стоим так несколько минут, пока ее тепло обволакивает меня. Потом я поднимаюсь к себе, включаю компьютер и захожу в «Фейсбук».

У меня появляется новое сообщение, отосланное в девять часов сорок семь минут, ровно через четыре минуты после того, как он отправил письмо своим родным.

Эти слова написаны в «Волнах»: «Если бы синь осталась навсегда, если бы прибежище стало вечным, и этот момент стал вечным. Я чувствую, что сияю в темноте. Я в боевом строю. Я подготовлена. Это лишь краткая пауза, темный момент. Скрипачи подняли свои смычки. Это мой призыв. Это мой мир. Все решено и все готово. Я ухожу корнями в землю, но я теку. «Иди ко мне, – говорю я. – Иди».

Я пишу единственные слова, которые сейчас приходят в голову: «Оставайся, – говорю я. – Оставайся».

Я проверяю компьютер каждые пять минут, но ответа нет. Я снова звоню ему, но его голосовая почта по-прежнему переполнена. Я вешаю трубку и звоню Бренде. Она отвечает после первого же гудка.

– Послушай, а я уже сама собиралась тебе звонить. Я утром получила какое-то жуткое послание от Финча.

Бренде он отправил его в девять часов сорок одну минуту. Он написал: «Какой-нибудь парень определенно полюбит тебя такой, какая ты есть. Не останавливайся».

Чарли сообщение пришло в девять сорок пять и было следующего содержания: «Мир тебе, придурок».

Что-то случилось.

Я пытаюсь убедить себя, что я переживаю так сильно лишь из-за того, что меня бросили, что он исчез, даже не попрощавшись.

Я хочу позвонить Кейт, и только теперь соображаю, что у меня нет ее номера. Поэтому я говорю маме, что скоро вернусь, и еду к дому Финча.

Они все здесь: Кейт, Декка и миссис Финч. Когда мать Финча замечает меня, она тут же начинает рыдать. Я не успеваю сказать и слова утешения, как она обнимает меня, сжимая слишком сильно, и говорит между всхлипываниями:

– Вайолет, мы так рады, что ты здесь. Надеюсь, ты сумеешь разобраться. Я уже Кейт сказала, что, может быть, Вайолет знает, где он сейчас…

Я умоляюще смотрю на Кейт поверх головы миссис Финч. Пожалуйста, выручай!

Она произносит короткое «Мам!», чуть дотрагиваясь до ее плеча. Этого оказывается достаточно, и миссис Финч отходит от меня, вытирая слезы и извиняясь за то, что дала волю чувствам.

Я прошу Кейт поговорить наедине. Она выводит меня через стеклянные двери на задний дворик и тут же закуривает. Я вспоминаю кардинала. Наверное, он погиб именно здесь.

Она хмурится.

– Что происходит?

– Он только что написал мне. Сегодня. Через несколько минут после того, как отправил послание вам. Еще он написал Бренде Шенк-Кравиц и Чарли Донахью.

Мне не хочется передавать ей сообщения, хотя я понимаю, что придется это сделать. Я достаю телефон и в тени дерева, под которым мы стоим, демонстрирую ей полученные от него строчки.

– Я даже не знала, что он зарегистрирован в «Фейсбуке», – замечает Кейт и тут же замолкает, начав читать письмо. Закончив, она переводит взгляд на меня. В ее глазах читается полная растерянность. – И что все это значит?

– Это книга, которую мы открыли для себя. Написана Вирджинией Вулф. Мы время от времени переписывались цитатами из нее, но вот именно этот абзац целиком я вижу впервые.

– У тебя есть экземпляр этой книги? Может быть, в части перед этим отрывком или после него есть разгадка.

– Я привезла ее с собой. – Я вынимаю книгу из сумочки. Я уже успела отметить слова, встречающиеся в письме, и теперь показываю их Кейт. Он выбирал нужные слова и предложения из разных мест и переставлял их местами так, как ему было удобнее. Точно так же, как он придумывал свои песни из написанных им слов на стикерах.

Кейт забыла про свою сигарету, теперь пепел свисает с нее, напоминая накладной ноготь.

– Я ума не приложу, что там делают в книге эти люди. – Она взмахом руки указывает на томик. – И уж совсем не понимаю, как подобные слова могут дать подсказку к тому, где он сейчас находится. – Тут она вспоминает про сигарету и глубоко затягивается. Выдыхая, она говорит: – Он должен был поехать в Нью-Йорк, кстати.

– Кто?

– Тео. Он подавал документы, и его приняли, но получилось так, что он завяз в школе еще на год. И я тоже год упустила. Он должен был закончить школу еще прошлым летом, но он… – Она бросает сигарету на землю и тушит каблуком. – Он заболел.

Нью-Йоркский университет. Ну конечно! Как странно – мы оба должны были учиться там, а теперь никого из нас там не будет.

– Прошлое лето для него выдалось сложным. Да и зима тоже. У него были перемены настроения. Наверное, ты про это знаешь. У нас это семейное, вроде голубых глаз и большого размера ноги.

– Нет, я не знала. Он ничего мне про колледж не рассказывал.

– Мне и маме он тоже ничего не говорил. Мы узнали случайно. Летом ему кто-то звонил из Нью-Йоркского университета, чтобы уточнить какие-то данные, и оставил сообщение, а я его прослушала. – Она вымученно улыбается. – Насколько я могу судить, сейчас он должен быть в Нью-Йорке.

– А ты знаешь, твоя мама прослушала сообщения от моей мамы и от психиатра?

– Декка что-то говорила про доктора, а мама никогда сама телефонные сообщения не прослушивает. Скорее, я бы сама их прослушала, если бы они были.

– Но их не было, да?

– Не было.

Потому что он сам их уничтожил.

Мы снова заходим в дом. Миссис Финч лежит на диване с закрытыми глазами, а Декка сидит рядом и перекладывает с места на место какие-то бумажки, разложенные на полу. Я не могу отвести от нее глаз, потому что это так похоже на то, как Финч занимался со своими записками. Кейт замечает мой взгляд и говорит:

– Даже не спрашивай меня, чем она занята. Это ее очередной арт-проект.

– Ты не против, если я загляну в его комнату, пока я тут?

– Иди. Мы там ничего не трогали. Чтобы все оставалось на своих местах, когда он вернется.

Если он вернется.

Наверху я закрываю за собой дверь его спальни и некоторое время стою, не шевелясь. Здесь все еще остается его запах – смесь мыла, сигаретного дыма и какой-то пьянящий древесный аромат, который соответствует образу Теодора Финча. Я открываю окна, чтобы впустить немного свежего воздуха, поскольку старый уже застоялся, но потом быстро закрываю их, испугавшись, что запах мыла, сигарет и Финча может выветриться. Интересно, заходили ли сюда его сестры и мама после его исчезновения. Здесь все кажется нетронутым с тех пор, как тут побывала я. Даже ящики стола остаются открытыми.

Я снова начинаю поиски, обшариваю все содержимое шкафа и стола, потом иду в ванную, но опять не нахожу ничего, что помогло бы мне отыскать разгадку. В этот момент звонит мой телефон. Это происходит так неожиданно, что я чуть не подпрыгиваю от испуга. Звонит Райан, и я решаю проигнорировать его. Потом я открываю шкаф. Проверяю полки, оставшуюся одежду, ту, которую он не забрал с собой. Я снимаю с вешалки его черную футболку, вдыхаю ее запах и убираю в свою сумочку. Я сажусь на пол, закрываю за собой дверцу и произношу:

– Ну хорошо, Финч. Помоги мне сейчас разобраться во всем. Ты наверняка что-то тут оставил.

Я позволяю замкнутому помещению полностью завладеть моим сознанием. Я чувствую, как оно давит на меня, и думаю о том, какой трюк совершил в свое время сэр Патрик Мур со своей черной дырой, когда буквально растворился в воздухе. Мне кажется, что шкаф Финча и есть настоящая черная дыра. Он зашел сюда и исчез.

Потом я принимаюсь изучать потолок. Я рассматриваю ночное небо, созданное им, но оно действительно смотрится как ночное небо, и ничего более. Я смотрю на наши записки на стенке, перечитываю каждую до тех пор, пока мне становится ясно, что ни одной новой не появилось. На противоположной стене, которая немного короче из-за обувных полок, раньше стояла гитара. И тут я вскакиваю со своего места, чтобы проверить ту самую стенку, на которую опираюсь спиной. Тут тоже приклеены записки, и я почему-то в прошлый раз их не заметила.

Здесь выстроены две строчки, каждое слово на отдельном листке. Вот первая строчка: «не», «его», «смог», «спасти», «бы», «никто».

А вот и вторая: «к воде», «устраивает», «если», «так», «тебя», «больше», «иди».

Я сажусь на пол и начинаю размышлять. Что-то кажется мне знакомым в группах слов, но только порядок странный.

Я снимаю слова первой строчки, выкладываю их перед собой и начинаю передвигать, меняя местами, пока у меня не получается предложение с неким смыслом.

Никто не смог бы спасти его.

Потом то же самое проделываю со второй строчкой. Вот что у меня получается.

Иди к воде, если тебя так больше устраивает.

Когда я спускаюсь вниз, то обнаруживаю, что в доме остались только миссис Финч и Декка. Она говорит мне, что Кейт отправилась на поиски Тео и неизвестно, когда вернется. У меня не остается выбора. Придется разговаривать с мамой Финча. Я прошу ее пройти со мной наверх. Она поднимается так медленно, как будто успела сильно состариться за последние дни, и мне приходится ее ждать.

Она стоит у двери и колеблется.

– Что случилось, Вайолет? Что такое? Мне кажется, больше сюрпризов я не вынесу.

– Там есть подсказка, где он может быть.

Тогда она проходит вслед за мной в комнату. Войдя внутрь, она начинает оглядываться по сторонам, будто видит все это впервые.

– Когда он успел выкрасить комнату в голубой цвет?

Вместо ответа я приглашаю ее пройти за собой:

– Вот сюда.

Мы стоим у его шкафа, и она прикрывает рот от удивления. Тут стало пусто, многие вещи отсутствуют. Я сажусь на корточки перед стенкой и показываю ей приклеенные записки с выстроенными мной словами.

Она говорит:

– Вот эта первая строчка… Эти слова он произнес, когда погиб кардинал.

– Я думаю, он отправился в одно из тех мест, по которым мы с ним путешествовали, такое, где есть вода.

«Слова написаны в «Волнах», – сообщил он мне в «Фейсбуке». Его письмо было отправлено в девять сорок семь утра. Именно в это время был совершен розыгрыш с гравитационным эффектом Юпитера и Плутона. Вода могла быть и на карьере, и у семи столпов. Он мог иметь в виду и речку, которая протекает рядом с нашей школой. Да я вспомнила бы сотню других мест, где есть вода. Взгляд миссис Финч кажется мне пустым, и я не могу понять, слушает она меня или нет.

– Я могу указать вам направления и названия мест, где он может сейчас находиться. Есть такие места, куда он мог бы отправиться. Кажется, я даже знаю, где его можно найти с наибольшей вероятностью.

Тогда она поворачивается и кладет руку на мое предплечье, а потом сжимает его с такой силой, что я чувствую, как на коже начинают образовываться кровоподтеки.

– Мне очень неловко просить тебя, но… не могла бы ты сама отправиться туда? Просто я… я так волнуюсь, что… не думаю, что я сейчас в состоянии… вдруг я обнаружу там… ну… в общем… – Она снова начинает рыдать взахлеб, и все это так ужасно, что я готова пообещать ей что угодно, только бы она остановилась. – Мне очень, очень нужно, чтобы ты вернула его домой.

Вайолет

26 апреля. Часть вторая

Я еду не из-за его мамы или папы, не из-за Кейт и не из-за Декки. Я еду из-за себя самой. Наверное, потому что я знаю, что именно найду. Или, возможно, потому что знаю: за найденное мне придется винить саму себя. В конце концов, это из-за меня ему пришлось вылезти из шкафа. Именно я вытолкнула его оттуда разговором со своими родителями, тем самым предав его. Он никогда бы не ушел, если бы не я. К тому же, говорю я себе, Финч хотел бы, чтобы приехала именно я.

Я помню дорогу в Преритон наизусть, без карты. Звоню родителям и говорю, что вернусь домой позже, у меня дела и отключаюсь на полуслове, даже когда папа о чем-то меня спрашивает, после чего отправляюсь в путь. Я еду быстрее, чем обычно, и я жутко спокойна, словно в Преритон гонит кто-то другой. Выключаю музыку. Вот так я сосредоточиваюсь, чтобы поскорее туда попасть.

Если бы синь осталась навсегда, если бы прибежище стало вечным.

Ничто не могло заставить его держаться дольше.

Первое, что я вижу, – это Гаденыш, припаркованный на обочине с заехавшими на насыпь передними и задними правыми колесами. Я останавливаюсь за ним и глушу двигатель, оставаясь в машине.

Я могу уехать прямо сейчас. Если я это сделаю, Теодор Финч еще останется в этом мире, живой и странствующий, пусть и без меня. Мои пальцы ложатся на ключ зажигания.

Уезжай.

Я выхожу из машины, и меня озаряет солнце, слишком теплое для апреля в Индиане. Небо сияет синевой после долгих месяцев беспросветной серости, нарушенной лишь тем самым погожим деньком. Куртку я решаю не брать.

Я иду мимо знака «Посторонним вход воспрещен» и дома, стоящего чуть поодаль от дороги. Взбираюсь на насыпь и перехожу рельсы. Потом спускаюсь с холма к широкому синему озеру овальной формы, окруженному деревьями. Не знаю, почему я не заметила в первый раз – вода там такая же синяя, как его глаза.

Здесь пустынно и тихо. Настолько пустынно и тихо, что я едва не разворачиваюсь и не бегу к машине.

Но тут я кое-что замечаю.

На берегу лежит его аккуратно сложенная одежда. Рубашка, под ней джинсы, под джинсами – кожаная куртка, а в самом низу – черные кожаные ботинки. Это его самая любимая одежда из всего гардероба. Только она здесь. На берегу.

Я долго стою, не шевелясь. Потому что пока я не двигаюсь, Финч все еще где-то рядом.

Затем я опускаюсь на колени рядом с одеждой и кладу на нее руку, словно тем самым я смогу узнать, где он и как давно сюда приехал. Одежда нагрета солнцем. Я нахожу его телефон, засунутый в ботинок, но он полностью разряжен. В другом ботинке лежат его ботанские очки и ключи от машины. Я нахожу нашу карту, свернутую так же аккуратно, как и одежда. Не раздумывая, я кладу ее к себе в сумку.

– Марко, – шепчу я.

Затем я встаю.

– Марко! – Теперь громче.

Я стягиваю туфли и кофту, после чего кладу ключи и телефон рядом с аккуратной стопкой одежды Финча. Потом я забираюсь на небольшой каменный уступ и ныряю в воду. У меня перехватывает дыхание, потому что она холодная, а не теплая, как я думала. Я выныриваю и хожу кругами, пока не восстанавливается дыхание. Затем я делаю глубокий вдох и погружаюсь в на удивление чистую и прозрачную воду.

Я погружаюсь как можно глубже, стараясь достичь дна. Чем глубже, тем темнее вода, и очень скоро мне приходится вынырнуть, чтобы перевести дух. Я ныряю снова и снова, так глубоко, насколько хватает смелости и воздуха. Я переплываю озеро из конца в конец, туда и обратно. Я выныриваю и снова погружаюсь. Каждый раз у меня получается пробыть под водой чуть дольше прежнего, но не так долго, как Финч, который может задерживать дыхание на несколько минут.

Мог задерживать.

Потому что в какой-то момент я понимаю: его нет. Он не где-то рядом. Он – нигде.

Даже после этого я продолжаю плавать и нырять, нырять и плавать, туда-сюда, из конца в конец, пока не выбиваюсь из сил и не выползаю на берег. Я тяжело дышу, руки трясутся.

Набирая «девять-один-один», я думаю: «Он не нигде. Он не умер. Он просто нашел тот, другой мир».

Шериф округа Виго прибывает одновременно с пожарными и «скорой». Я сижу на берегу, закутавшись в поданное мне кем-то одеяло. Мои мысли о Финче, сэре Патрике Муре, черных дырах, голубых безднах и бездонных водоемах, о сверхновых звездах и горизонтах событий и о месте столь темном и мрачном, что свет там исчезает навсегда.

Появляются незнакомые люди и начинают бродить вокруг нежданных гостей. Это, наверное, владельцы земли и дома у дороги. У них дети, и женщина прикрывает им глаза руками, уводя их прочь и веля идти домой, сидеть там и носа не высовывать. Ее муж в сердцах произносит:

– Вот чертовы дети!

Он имеет в виду не своих отпрысков, а детей вообще, вроде нас с Финчем.

Водолазы ныряют не переставая. Их трое или четверо, и выглядят они одинаково. Мне хочется сказать им, что это напрасный труд, что они ничего не найдут, что его там нет. Если кто-то и может пробраться в другой мир, так это Теодор Финч.

Даже когда они поднимают тело – раздувшееся, вспухшее и посиневшее, – я думаю: это не он. Это кто-то другой. Я не могу признать никого из тех, кто мне известен, в этом раздувшемся, вспухшем и синем существе с мертвенно-серой кожей. Я так им и говорю. Меня спрашивают, в состоянии ли я опознать его, на что я отвечаю:

– Это не он. Это – раздувшееся, вспухшее и мертвенно-синее существо, и я не могу опознать его, потому что я никогда его раньше не видела. – Я отворачиваюсь.

Ко мне наклоняется шериф:

– Мы обязаны позвонить его родителям.

Он просит дать ему номер, но я отвечаю:

– Я сама. Это она попросила меня сюда приехать. Она хотела, чтобы я нашла его. Я сама позвоню.

Но это ведь не он, разве ты не видишь? Люди вроде Теодора Финча не умирают. Он просто путешествует.

Я звоню по номеру, которым его семья никогда не пользуется. Его мать отвечает сразу же, словно она сидела и ждала звонка. По какой-то причине это выводит меня из себя, и мне хочется разбить телефон и зашвырнуть его в воду.

– Алло? – произносит она. – Алло? – В ее резком голосе звучит надежда и ужас. – О боже. Алло?!

– Миссис Финч? Это Вайолет. Я нашла его. Он оказался там, где я и думала. Мне очень жаль.

Мой голос звучит, как из-под воды или из соседнего штата. Я щиплю себя за руку, оставляя маленькие красные пятна, потому что я вдруг перестаю чувствовать.

Его мать издает звук, которого я никогда раньше не слышала – низкий, утробный, полный ужаса. Мне снова хочется швырнуть телефон в воду, чтобы этот звук прекратился, но вместо этого я, как заводная, повторяю «Мне очень жаль», пока шериф не забирает у меня телефон.

Пока он говорит, я ложусь на землю, все еще завернувшись в одеяло, и обращаюсь к небу:

– Пусть твои глаза отправятся к солнцу, а душа к ветру… Ты – это все цвета в одном, во всей их яркости.

Вайолет

3 мая

Я стою перед зеркалом и тщательно изучаю свое лицо. Я одета в черное. Черная юбка, черные сандалии и черная футболка Финча, которую я перехватила пояском. У меня лицо как лицо, только другое. Это не лицо беззаботной девушки, которую принимают в четыре колледжа, у которой хорошие родители и друзья, у которой вся жизнь впереди. Это лицо грустной, одинокой девушки, с которой происходит что-то страшное. Интересно, станет ли мое лицо выглядеть, как прежде, или же я всегда буду видеть в своем отражении Финча, Элеонору, утрату, душевную боль, вину и смерть.

Но разглядят ли это другие? Я снимаю себя на телефон с дежурной улыбкой на лице и, когда смотрю на фото, вижу Вайолет Марки. Я могла бы прямо сейчас выложить фото в «Фейсбук», и никто бы не узнал, что я сделала его после, а не до.

Мои родители хотят отправиться на похороны вместе со мной, но я твердо говорю «нет». Они слишком опекают меня и постоянно за мной наблюдают. Всякий раз, когда я оборачиваюсь, я вижу их озабоченные глаза, взгляды, которыми они обмениваются, и кое-что еще – гнев. Они больше не злятся на меня, потому что их раздражает миссис Финч и, возможно, сам Финч тоже, хотя они этого не говорили. Папа, как всегда, гораздо откровеннее мамы, и я краем уха слышу, как он распространяется насчет «этой женщины», и он бы ей показал, как ведут себя достойные родители, прежде чем мама шикает на него и шепчет: «Вдруг Вайолет услышит».

Семья Финча стоит в переднем ряду. Идет дождь. Я впервые вижу его отца – высокого, широкоплечего и красивого, как популярный актер кино. Бесцветного вида женщина, очевидно, мачеха Финча, стоит рядом с ним, прижимая к себе маленького мальчика в больших очках. Рядом с ним Декка, Кейт и миссис Финч. Все они плачут, даже его отец.

«Золотые акры» – самое большое кладбище в городе. Мы стоим на пригорке рядом с гробом. За год я уже второй раз на похоронах, хотя Финч хотел, чтобы его кремировали. Священник читает строки из Библии, семья плачет, плачут все, даже Аманда Монк и кто-то из чирлидеров. Пришли Райан и Роумер и порядка двухсот ребят из школы. Среди собравшихся я также узнаю директора школы Уэртца, мистера Блэка, миссис Кресни и мистера Эмбри – наших психологов. Я нахожусь немного в стороне вместе с родителями, которые настояли на своем присутствии, Брендой и Чарли. Мама Бренды замерла рядом с ней, положив руку на плечо дочери.

Чарли застыл со скрещенными на груди руками, его неподвижный взгляд устремлен на гроб. Бренда со злостью, не отрываясь, смотрит на Роумера и остальную плачущую толпу. Я знаю, что она чувствует. Здесь те, кто называл его «фриком» и не обращал на него ни малейшего внимания, разве что смеялись над ним да пускали о нем слухи. А теперь они ведут себя как профессиональные плакальщики, которых на Тайване или на Ближнем Востоке можно нанять, чтобы те пели, рыдали и ползали по земле. Его семья ничем не лучше. После того как священник заканчивает чтение, все подаются поближе к ним, чтобы пожать им руки и высказать свои соболезнования. Семейство принимает их, словно оно их заслужило. Мне никто не говорит ни слова.

Так я и стою в футболке Финча и думаю. В своем поминальном слове священник ни разу не обмолвился о самоубийстве. Семья Финча называет его смерть несчастным случаем, потому что не нашли ей подобающего определения, и поэтому священник говорит о трагически оборвавшейся юной жизни и об оставшихся нереализованными возможностях. Я стою и размышляю о том, что это был вовсе не несчастный случай и что «жертва самоубийства» – весьма интересный термин. В нем слово «жертва» подразумевает то, что выбора не было. Возможно, Финчу не казалось, что у него есть выбор, или же он вообще не пытался покончить с собой, а просто решил докопаться до глубин. Но я никогда этого не узнаю, так ведь?

Потом я думаю: со мной нельзя так поступать. Это ты читал мне лекции о жизни. Это ты говорил, что надо вылезти из скорлупы и увидеть то, что находится передо мной. Что надо жить именно этим, а не тратить время на мечты, что нужно найти свою гору, потому что она ждет меня, и именно это и есть жизнь. Но потом ты уходишь. Ты не можешь уйти вот так. Особенно когда знаешь, что я пережила, потеряв Элеонору.

Я стараюсь припомнить последние слова, что сказала ему, но не могу. Помню лишь, что они были злы, обычны и ничем не примечательны. Что бы я сказала ему, если бы знала, что никогда больше его не увижу?

Когда все начинают расходиться, Райан находит меня, чтобы сказать:

– Я позвоню чуть позже?

Это вопрос, и я отвечаю на него кивком. Он тоже кивает и тут же уходит.

Чарли бормочет:

– Что за сборище лицемеров.

Я слышу его слова и понимаю, что не совсем уверена, о ком это он: о наших одноклассниках, о семействе Финч или обо всех собравшихся.

Бренда тихо добавляет:

– Финч откуда-нибудь видит все это и думает: «А вы чего хотели?» Надеюсь, он посылает их куда подальше.

Это мистер Финч идентифицировал тело. Он опознал своего сына по снимкам в зубоврачебной карте и по шраму на животе, который сам же ему и оставил. В газете писали, что когда Финча нашли, он, вероятно, был мертв уже несколько часов.

Я спрашиваю:

– Ты и вправду думаешь, что он где-то? – Бренда непонимающе хлопает глазами. – В смысле – где-то рядом? Мне нравится думать, что, где бы он ни был, он, наверное, не видит нас, потому что он жив и находится в другом, лучшем, чем этот, мире. В мире, который бы он построил сам, если бы мог. Я хотела бы жить в мире, построенном Теодором Финчем.

Я думаю: «Какое-то время я там и жила».

Не успевает Бренда ответить, как рядом со мной внезапно оказывается мать Финча, глядя на меня красными от слез глазами. Она обнимает меня и прижимает к себе так сильно, словно не хочет от себя отпускать.

– О, Вайолет! – причитает она. – Бедная девочка! Как ты?

Я поглаживаю ее по спине, словно ребенка, и тут появляется мистер Финч. Он заключает меня в свои широкие объятия, упершись подбородком в макушку. У меня перехватывает дыхание, и тут я чувствую, как кто-то тянет меня за собой, и слышу голос отца:

– Пожалуй, нам лучше отвезти ее домой.

Его голос звучит отрывисто и холодно. Я позволяю увести себя к машине.

Дома за ужином я нехотя ковыряю вилкой в тарелке и слушаю разговор родителей о семействе Финч, который они ведут сдержанно, словно специально подбирая слова, чтобы не расстраивать меня.

Папа: Как жаль, что я им так и не рассказал, как должны вести себя достойные родители.

Мама: У нее не было права просить Вайолет делать это. – Она бросает взгляд в мою сторону и с деланой веселостью спрашивает: – Тебе положить еще овощей, доченька?

Я: Нет, спасибо.

Прежде чем они снова начинают о Финче, об эгоистичности самоубийц, о том, что он добровольно расстался с жизнью, в то время как Элеонора ушла из жизни не по своей воле, когда ей и слова не дали сказать – как это подло, злобно и глупо… – я прошу извинения и встаю из-за стола, хотя едва притронулась к еде. Мне не надо помогать убирать со стола, так что я отправляюсь наверх и забираюсь в шкаф. Мой скомканный календарь валяется в углу. Я разворачиваю и разглаживаю его, глядя на все «чистые» дни, которые и сосчитать-то трудно, что я не отметила, потому что это дни, проведенные вместе с Финчем.

Я думаю:

Ненавижу тебя.

Если бы я только знала.

Если бы была сдержаннее.

Я подвела тебя.

Как жаль, что я ничего не смогла сделать.

Мне надо было сделать хоть что-то.

Моя ли это вина?

Почему я повела себя несдержанно?

Вернись.

Я люблю тебя.

Прости.

Вайолет

Май: первая, вторая и третья недели

Похоже, что в школе все ученики в трауре. Многие пришли в черном, из каждого класса доносится всхлипывание. В главном холле, неподалеку от кабинета директора, кто-то устроил импровизированный памятный уголок в честь Финча. Это стеклянный ящик с его фотографией, оставленный открытым, чтобы туда могли класть памятные записки. Все они начинаются словами: «Дорогой Финч, тебя любят и по тебе скорбят. Мы любим тебя. Нам тебя не хватает».

Мне хочется разбить этот контейнер и превратить в кучу пепла вместе со всеми лживыми и лицемерными словами, потому что им там самое место.

Учителя напоминают нам, что учиться остается всего пять недель, и мне бы радоваться, но вместо этого я ничего не чувствую. Все эти дни я почти ничего не чувствую. Я несколько раз плакала, но в основном я ощущаю пустоту, словно все, что заставляет меня чувствовать, плакать от боли и смеяться, удалили скальпелем, оставив меня опустошенной, как раковину.

Я говорю Райану, что мы можем остаться только друзьями. Еще и потому, что он не хочет ко мне прикасаться. Никто не хочет. Похоже на то, что они считают меня заразной. Это часть суицидо-ассоциированного синдрома.

Обедать я сажусь с Брендой, Ларой и тремя Брианами, когда в среду после похорон Финча к нам подходит Аманда, ставит на стол поднос и обращается ко мне, не глядя на других девчонок:

– Мне очень жаль, что так случилось с Финчем.

На какое-то мгновение мне кажется, что Бренда вот-вот ударит ее, и мне тоже хочется ей врезать или посмотреть, что будет, если это сделает Бренда. Но когда та остается спокойно сидеть, я киваю Аманде:

– Спасибо.

– Я зря называла его фриком. И я хочу, чтобы ты знала – между мной и Роумером все кончено.

– Поздно, слишком поздно, – бормочет Бренда. Она вдруг встает и ударяет кулаком по столу так, что подпрыгивают тарелки. Она хватает свой поднос, бросает мне «увидимся позже» и удаляется.

В четверг у меня встреча с мистером Эмбри, поскольку директор школы Уэртц и школьный совет требуют, чтобы все друзья и одноклассники Теодора Финча прошли хотя бы один сеанс у психолога, несмотря на то, что так называемые родители, как мои мама с папой называют мистера и миссис Финч, настаивают, будто произошел несчастный случай. Их слова, мне кажется, означают то, что мы можем оплакивать его как обычно, безо всяких предрассудков. Не надо чего-то стыдиться или смущаться, поскольку о самоубийстве речи не идет.

Я прошу, чтобы сеанс вместо миссис Кресни провел мистер Эмбри, потому что он был психологом Финча. Сидя за столом, он хмурится, глядя на меня, и я вдруг спрашиваю себя, станет ли он обвинять меня так же, как я виню себя.

Мне вообще не надо было предлагать ехать по мосту. А если бы мы выбрали другую дорогу? Элеонора осталась бы жива.

Мистер Эмбри откашливается.

– Я сожалею о произошедшем с Финчем. Он был хороший, немного зацикленный парень, которому стоило больше помогать.

Эти слова привлекают мое внимание. Он добавляет:

– Я чувствую себя виноватым.

Мне хочется смести на пол его компьютер вместе с книгами.

Ты не можешь чувствовать себя виноватым. Это я виновата. Не пытайся это у меня отнять.

Он продолжает:

– Но я не виноват. Я сделал, как мне кажется, все, что мог. Мог ли я сделать больше? Возможно, да. Мы всегда можем сделать больше. На этот вопрос очень непросто ответить, и в конечном итоге его бессмысленно задавать. Мы можем испытывать одинаковые эмоции и обладать похожими мыслями.

– Я знаю, что могла бы сделать больше. Я была обязана заметить, что с ним происходило.

– Мы не всегда видим то, что другие от нас скрывают. Особенно если они прилагают для этого большие усилия. – Мистер Эмбри берет со стола тонкую брошюру и читает: – «Вы это пережили, и, как подразумевает это неприятное определение, ваше дальнейшее выживание – эмоциональное выживание – станет зависеть от того, насколько хорошо вы научитесь справляться со своей трагедией. Плохая новость: пережить все это станет вторым самым печальным опытом в вашей жизни. Хорошая новость: самое худшее уже позади».

Он подает мне брошюру. Она называется «SOS! Руководство для переживших самоубийство».

– Я хочу, чтобы ты ее прочла, но я также хочу, чтобы ты пришла побеседовать со мной, поговорила бы с родителями и друзьями. Больше всего мы боимся, что ты загонишь эти переживания внутрь себя. Ты была ему ближе всех, а это значит, что ты ощутишь весь гнев, горечь утраты, непринятие и печаль, которые станешь чувствовать по случаю любой смерти. Но эта смерть отличается от других, так что не истязай себя.

– Его родители говорят, что это был несчастный случай.

– Возможно, что и так. Каждый относится к этому по-своему. Но меня беспокоишь ты. Нельзя винить себя за всех – ни за сестру, ни за Финча. У твоей сестры не было иного выбора. И, возможно, Финч чувствовал, что у него тоже нет выбора, хотя выбор был.

Мистер Эмбри хмуро смотрит сквозь меня, и я чувствую, как он прокручивает в голове каждый разговор с Финчем – так же, как и я с тех пор, как это случилось.

Одно я не могу и никогда ему не скажу – это то, что я везде вижу Финча: в школьных коридорах, на улицах, в торговом центре. О нем мне напоминает чье-то лицо, чья-то походка, чей-то смех. Меня словно окружает тысяча разных Финчей. Я сомневаюсь, нормально ли это, но не спрашиваю об этом.

Дома я ложусь на кровать и прочитываю всю брошюру, благо в ней всего тридцать шесть страниц, и времени на это уходит немного. В память врезаются два предложения: «Ваша надежда в том, чтобы принимать жизнь такой, какая она есть – навсегда измененной. Если вам это удастся, то вы обретете желанный покой».

Навсегда измененной.

Я навсегда изменилась.

За ужином я показываю маме брошюру, которую дал мне мистер Эмбри. Она читает ее, не переставая есть и не говоря ни слова, пока мы с папой пытаемся продолжить разговор о колледже.

– Ты решила, куда хочешь поступать, Вай?

– Наверное, в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. – Мне хочется сказать папе, чтобы он сам выбрал для меня колледж. Какая, собственно, разница? Все они одинаковы.

– Тогда скорее всего пора готовить документы к поступлению.

– Наверное. Я обязательно этим займусь.

Папа смотрит на маму, ища у нее помощи, но она читает, забыв о еде.

– А ты не думала о том, чтобы подать в Нью-Йоркский университет на весенний прием?

Я отвечаю:

– Нет. Но, возможно, я займусь этим прямо сейчас. Вы не возражаете? – Мне хочется сбежать от этой брошюры, от них и от разговоров о будущем.

На папином лице читается облегчение.

– Конечно, нет. Иди.

Он рад, что я ухожу, и я тоже этому рада. Так легче всего, потому что иначе мы могли бы ввязаться в разговоры об Элеоноре и о том, что случилось с Финчем. В этот момент я с благодарностью думаю, что я не родитель, и сомневаюсь, будут ли у меня вообще дети. Как же ужасно ощущать, что ты кого-то любишь и не можешь ему помочь.

На самом деле я точно знаю, что это за чувство.

В четверг, через неделю после похорон Финча, к нам на общешкольное собрание приводят специалиста по боевым искусствам из Индианаполиса, чтобы тот рассказал нам о безопасности и самозащите, словно самоубийство – это что-то такое, что может напасть на нас на улице. Потом показывают фильм о наркозависимых подростках. Перед тем как гаснет свет, директор школы Уэртц объявляет, что некоторые сцены очень натуралистичны, но очень важно знать, что такое наркозависимость в реальности.

Когда начинается кино, к моему уху наклоняется Чарли и шепчет, что единственная причина, по которой нам это показывают, заключается в слухах о том, будто Финч на что-то подсел, а потому и умер. О том, что это неправда, знают только трое – Чарли, Бренда и я.

Когда один из молодых актеров хватает передоз, я встаю и ухожу. Не успеваю я выйти из зала, как меня начинает тошнить. Хорошо, что рядом оказывается урна.

– Ты в порядке? – На полу, прислонившись к стене, сидит Аманда.

– Я тебя там не видела, – говорю я, отходя от урны.

– Я не смогла выдержать и пяти минут.

Я сажусь на пол в полуметре от нее.

– Что ты себе представляешь, когда думаешь об этом?

– О чем?

– О самоубийстве. Я хочу знать, что человек чувствует и что он думает об этом. Я хочу знать – почему?

Аманда смотрит на свои руки.

– Могу лишь сказать, как себя чувствовала я. Безобразной. Отвратительной. Тупой. Крохотной. Никчемной. Забытой. Такое чувство, что выбора нет. Что это самый логичный выход, потому что где же другой? Ты думаешь: «Никто даже не всплакнет обо мне. Никто не узнает, что меня нет. Жизнь продолжится, и никому не будет дела, что меня нет. Может, лучше, чтобы меня вообще не было».

– Но ты же не все время так себя чувствуешь. Я хочу сказать, что ты – Аманда Монк. Ты пользуешься успехом и популярностью, родители к тебе хорошо относятся. И братья твои хорошо к тебе относятся. Все к тебе хорошо относятся, я думаю потому, что боятся вести себя иначе.

Аманда смотрит на меня.

– В такие моменты это не имеет значения. Словно это происходит с кем-то другим, потому что единственное, что ты чувствуешь – это темноту внутри себя, и эта темнота захватывает тебя. Ты даже не задумываешься о людях, которых ты покинешь, потому что думаешь только о себе. – Она обхватывает руками колени. – Финч когда-нибудь был у психиатра?

– Не знаю. – Как же много я о нем не знаю. И, наверное, никогда не узнаю. – Не думаю, что его родители хотели признать, будто что-то не так.

– Он пытался справиться с собой из-за тебя.

Я знаю, что она хочет, чтобы мне стало лучше, но от ее слов мне становится только хуже.

На следующий день на уроке географии США мистер Блэк стоит у доски, на которой он пишет «Четвертое июня» и подчеркивает дату.

– Время подошло… ребята… вам скоро сдавать проекты… так что сосредоточьтесь, сосредоточьтесь… сконцентрируйтесь. Пожалуйста, приходите ко… мне с любыми… вопросами, иначе я стану… ожидать от вас… их сдачи в срок… если не досрочной.

Когда звенит звонок, он произносит:

– Я хотел бы… поговорить с тобой, Вайолет.

Я сижу на своем месте рядом с партой, за которой когда-то сидел Финч, и жду. Когда выходит последний ученик, мистер Блэк закрывает дверь и опускается в кресло.

– Я хотел удостовериться… вместе с тобой… нужна ли тебе помощь… а также сказать тебе… что ты можешь сдать все… что успела собрать… Я, разумеется… понимаю… что существуют исключительные… обстоятельства.

Исключительные обстоятельства. Это я. Это Вайолет Марки. Бедная, навсегда изменившаяся Вайолет и ее исключительные обстоятельства. С ней надо поосторожнее, потому что она хрупкая и может разбиться, если с нее спрашивать так же, как с остальных.

– Спасибо, но у меня все в порядке. – Я справлюсь. Я покажу им, что я не фарфоровая кукла с ярлыком «Осторожно! Стекло!». Просто жаль, что мы с Финчем не систематизировали все наши путешествия и не задокументировали их чуть лучше. Мы так были поглощены моментом, что мне нечего показать, кроме наполовину исписанной тетради, нескольких фотографий и карты с пометками.

Тем же вечером я занимаюсь самоистязанием, читая с самого начала нашу ленту сообщений в «Фейсбуке». А потом, зная, что он никогда этого не прочтет, открываю нашу тетрадь с записями и начинаю работать.

Письмо человеку, совершившему самоубийство, от Вайолет Марки

Где ты? Почему ты ушел? Кажется, я никогда этого не узнаю. Может, потому, что я тебя разозлила? Потому, что пыталась помочь? Потому, что не откликнулась, когда ты бросал камешки в мое окно? А если бы откликнулась? Что бы ты тогда мне сказал? Смогла бы я уговорить тебя остаться или отговорить от того, что ты сделал? Что бы вообще произошло?

Ты знаешь, что отныне моя жизнь навсегда изменилась. Я раньше думала, что это так, потому что ты вошел в мою жизнь и показал мне Индиану, вытащив из комнатки в огромный мир. Даже если бы мы не путешествовали, ты все равно показал бы мне мир, даже с пола своего шкафа. Я не знала, что моя жизнь навсегда изменится оттого, что ты любил меня, а потом ушел – безвозвратно.

Так что, по-моему, не существовало никакого великого манифеста, даже если ты заставил меня поверить, что он был. По-моему, это был просто школьный проект.

Я никогда не прощу тебе того, что ты меня покинул. Просто хочу, чтобы ты смог простить меня. Ты спас мне жизнь.

И в конце я приписываю: «Почему же я не смогла спасти жизнь тебе?».

Я откидываюсь на спинку стула и над письменным столом вижу макеты эскизов страниц интернет-журнала «Зерно». Я добавила новую категорию: «Посоветуйтесь с экспертом». Мой взгляд скользит к листу бумаги с описанием того, о чем этот журнал. Он задерживается на последней строчке: «Начать здесь».

Через мгновение я вскакиваю со стула и начинаю рыскать по комнате. Сначала я не могу припомнить, что я сделала с картой. Я испытываю приступ паники, от которого меня трясет: а вдруг я ее потеряла? Тогда исчезнет еще одна частичка Финча.

Я нахожу ее в портфеле, с третьей попытки, словно она появилась из ниоткуда. Я разворачиваю карту и смотрю на оставшиеся пометки, обведенные кружками. Осталось пять мест, которые я должна увидеть одна. Финч пронумеровал их, так что порядок есть.

Вайолет

Первое и второе из оставшихся путешествий

Городок Миллтаун с населением всего восемьсот пятнадцать человек расположен рядом с границей штата Кентукки. Мне приходится остановиться и спросить, как добраться до обувных деревьев. Женщина по имени Майра указывает в сторону места, которое называется Чертова низина. Совсем скоро асфальт кончается, и вот я еду по узкому проселку, то и дело поглядывая вверх, как сказала мне Майра. Когда мне начинает казаться, что я заблудилась, я попадаю на окруженный лесом четырехсторонний перекресток.

Я съезжаю на обочину и выхожу из машины. Где-то вдалеке я слышу крики и смех играющих детей. Со всех сторон стоят деревья, увешанные обувью. Сотни и сотни ботинок, туфель, кроссовок и прочей обуви. Большинство из них висит на завязанных шнурках и походит на огромные елочные игрушки. Майра сказала, что не помнит, как все это началось и кто первый оставил там свою пару обуви, но люди съезжаются отовсюду, чтобы украсить деревья. Ходит слух, что известный баскетболист Ларри Берд тоже оставил здесь свою пару.

Задача проста: оставить тут обувь. Я привезла свои кроссовки и желтые кеды Элеоноры. Я стою, задрав голову вверх, пытаясь решить, где бы их разместить. Я повешу их рядом на самом первом дереве, наиболее густо украшенном обувью, в которое несколько раз попадала молния. Я это знаю, потому что у него рассохшийся и черный ствол.

Я достаю из кармана маркер и на своей спортивной туфле пишу «Ультрафиолет Марки-Ни-Одной-Помарки», после чего ставлю дату. Я вешаю их пониже на самом первом дереве, влезать на которое кажется слишком опасным. Мне приходится чуть-чуть подпрыгнуть, чтобы дотянуться до ветки, и туфли долго болтаются из стороны в сторону, прежде чем повисают неподвижно.

Вот и все. Больше смотреть не на что. До деревьев со старыми башмаками путь неблизкий, но я предлагаю себе взглянуть на это с другой стороны. Здесь, наверное, тоже есть какое-то волшебство. Я стою и высматриваю его, заслонив глаза от солнца, и уже собираюсь вернуться к машине, как вдруг замечаю их. Они висят в стороне от остальных на самой высокой ветке того же дерева. Пара кроссовок со светящимися в темноте шнурками, на каждой из которых видны две черные буквы: Т.Ф. Из одной кроссовки торчит синяя пачка сигарет.

Он был здесь.

Я оглядываюсь по сторонам, словно надеясь увидеть его, но здесь лишь я одна, и где-то неподалеку кричит и смеется детвора. Когда он приезжал? После того, как исчез? Или до того?

Пока я там стою, что-то меня гнетет. По-моему, самая высокая ветка. Самая высокая ветка. Я ищу телефон, но он в машине, так что я стремглав бегу к ней, распахиваю дверцу и сажусь поперек сиденья. Мои ноги торчат наружу, пока я просматриваю сообщения Финча. Поскольку недавних немного, я быстро нахожу нужное. «Я на самой высокой ветке». Смотрю на дату. Неделя после его исчезновения.

Он был здесь.

Я бегло просматриваю другие тексты. «Мы написаны краской». «Я верю в знаки». «Свечение ультрафиолета». «Как чудесно быть чудесным Частным образом, наедине».

Я нахожу карту и пальцем веду по маршруту в следующее место. До него несколько часов пути – это к северо-западу от Манчи. Я смотрю на часы, завожу машину и уезжаю. У меня такое чувство, что я знаю, куда мне ехать, и надеюсь, что еще не слишком поздно.

Самый большой в мире шар из краски стоит на земельном участке, принадлежащем Майку Кармайклу. В отличие от обувных деревьев, это признанное место паломничества туристов. У шара не только есть свой сайт, но он также внесен в Книгу рекордов Гиннесса.

Вначале пятого я доезжаю до Александрии. Майк Кармайкл с женой ждут меня, потому что я позвонила им в пути. Я подъезжаю к постройке, где скорее всего обитает шар – похожий на амбар сарай, – и с отчаянно бьющимся сердцем стучу в дверь.

Не услышав ответа, я дергаю ручку, но дверь заперта, так что я направляюсь к дому. Сердце бьется еще быстрее. А вдруг с той поры здесь уже кто-то побывал? А вдруг они замазали то, что мог написать Финч? Тогда это исчезнет навсегда, и я ничего не узнаю, словно его никогда здесь и не было.

Я стучу во входную дверь сильнее, чем нужно, и моя первая мысль о том, что их нет дома. Однако вскоре из-за дома появляется седовласый мужчина с любезной улыбкой. Он здоровается со мной, жмет руку и просит называть его просто Майк.

– Откуда вы, барышня?

– Из Бартлетта. – Я молчу о том, что я только что из Миллтауна.

– Милый город этот Бартлетт. Есть там один симпатичный ресторанчик, куда мы иногда ездим пообедать.

Сердце колотится в ушах, да так громко, что я боюсь, не слышит ли Майк его ударов. Я иду за ним к сараю, а в это время он говорит:

– Я начал создавать этот шар из краски тридцать пять лет назад. Все началось с того, что в школе я работал в малярной кладовой. Это было задолго до вашего рождения, возможно, даже до рождения ваших родителей. Мы с другом играли в кладовой в мяч, который попал в банку с краской и перевернул ее. И тогда я подумал: а что будет, если покрасить мяч в тысячу слоев? Именно это я и сделал.

Он отпирает дверь и заходит в большое светлое помещение, где пахнет краской, посреди которого висит огромный шар размером с небольшую планету. Пол и стеллажи уставлены банками с краской, а на противоположной стене висят фотографии шара на различных стадиях его создания. Майк рассказывает, как он старается красить его каждый день, но я перебиваю его:

– Простите, но здесь недавно побывал мой друг, и я бы хотела знать, запомнили ли вы его. Он, возможно, мог написать что-то на шаре.

Я описываю Финча, он задумчиво трет подбородок и начинает кивать:

– Да-да. Помню его. Милый молодой человек. Долго не задержался. Пользовался вот этой краской.

Он подает мне лиловую банку с краской, на крышке которой написан цвет: «фиолетовый».

Я смотрю на шар, но он не фиолетовый. Он желтый, как солнце. Я чувствую пустоту в груди. Я смотрю на пол и вижу там черную дыру.

– Шар весь закрасили, – бормочу я. Я опоздала. Не успела за Финчем. В который раз не успела.

– Если кто-то хочет что-то написать, он должен покрасить весь шар, прежде чем уйдет. Таким образом, шар готов для следующего посетителя. Чистая доска. Хотите добавить слой?

Я решаю отказаться, но вспоминаю, что не привезла никакого сувенира, так что позволяю ему вручить мне валик. Потом он спрашивает, какой цвет мне нужен, и я отвечаю, что небесно-голубой. Он наливает краску в поддон, а я все стою как вкопанная, не могу ни шевельнуться, ни вздохнуть. Словно я снова теряю Финча.

Майк возвращается с найденной им краской цвета глаз Финча, которого он не заметил или не запомнил. Я макаю валик в поддон и закрашиваю желтое голубым. В этих легких монотонных движениях есть что-то успокаивающее.

Когда я заканчиваю, мы с Майком отступаем назад и смотрим на мою работу.

– Не хотите ли что-нибудь написать? – спрашивает он.

– Хочу. Только мне придется это все замазать. – Тогда никто не узнает, что я тоже была здесь.

Я помогаю ему унести краску и немного прибраться, а он излагает мне факты о шаре: что это второй созданный им шар, не оригинальный, и что он весит почти две тонны. Затем он подает мне красную книгу и ручку.

– Перед отъездом вы должны оставить запись.

Я листаю страницы, пока не нахожу чистое место, где я могу написать свое имя, дату и пару слов. Пробегая страницу глазами, я замечаю, что в апреле здесь побывало всего несколько человек. Я переворачиваю страницу назад – и вот оно, вот оно. Теодор Финч. Третье апреля. «Я вас поздравляю! Сегодня ваш день. И вам предстоит их увидеть теперь – места столь прекрасные мира чудес…»

Я касаюсь пальцами слов, написанных им несколько недель назад, когда он был здесь – живой. Я снова и снова перечитываю эти строчки, а потом на первой же пустой строке указываю имя и вывожу: «Гора тоже ждет, так скорее вперед!»

По пути домой я напеваю то, что могу вспомнить из песни Финча на стихи доктора Сьюза. Проезжая по Индианаполису, я думаю, что неплохо бы найти цветочный питомник, где он зимой достал мне букет, но продолжаю ехать на восток. Там не смогут ничего рассказать о Финче, почему он умер или что он написал на шаре из краски. Единственное, от чего мне становится лучше, так это от мысли о том, что бы он ни написал, это навсегда останется там, под новыми слоями краски следующих посетителей.

Я поднимаюсь наверх в комнату отдыха, где папа слушает музыку в наушниках, а мама смотрит телевизор. Я выключаю телевизор и заявляю:

– Нам надо говорить об Элеоноре и не забывать, что она существовала.

Папа снимает наушники.

– Я не хочу притворяться, что все хорошо, если это не так, что у нас все в порядке, если это тоже не так. Мне ее не хватает. Я поверить не могу, что я здесь, а она – нет. Мне очень жаль, что мы в тот вечер вышли из дома. Мне нужно, чтобы вы это знали. Мне очень жаль, что я предложила ей ехать домой через мост. Она выбрала тот путь, потому что именно я это предложила.

Когда они пытаются перебить меня, я повышаю голос:

– Мы не можем вернуться назад. Мы не можем изменить случившееся. Я не могу вернуть ни ее, ни Финча. Я не могу изменить того, что я украдкой выбиралась из дома повидаться с ним, когда сказала вам, что между нами все кончено. Я больше не хочу осторожничать в разговорах о ней, о нем или с вами, потому что единственное, к чему это приводит – мне становится труднее запомнить то, что я хочу запомнить. Мне становится труднее запомнить ее. Иногда я пытаюсь сосредоточиться на ее голосе, чтобы снова услышать, как она всегда говорила «Эй, там!», если была в хорошем настроении, и «Вай-о-лет», если была не в духе. По какой-то причине это легче всего. Я сосредоточиваюсь на этих словах, и когда слышу их, я цепляюсь за них, потому что не хочу забыть ее голос.

Мама начинает плакать – тихо-тихо. Папино лицо становится землисто-серым.

– Как вам угодно, но она была, а сейчас ее нет. Но это не значит, что ее совсем нет. Все зависит от нас. И нравится это вам или нет, я любила Теодора Финча. Он подходил мне, даже если вы считаете, что это не так, и ненавидите его родителей и, возможно, ненавидите его. Он исчез, но я бы хотела, чтобы он никогда не покидал меня. Я никогда не смогу вернуть его назад, и, возможно, в этом была моя вина. От этого и хорошо, и плохо, и больно – все сразу, – и мне нравится думать о нем, потому что если я думаю о нем, он тоже ушел не до конца. Просто потому, что они умерли, они не должны умереть окончательно. И мы тоже.

Папа сидит, словно изваяние, а мама встает и неуклюже приближается ко мне. Она обнимает меня, и я думаю: «Вот так она себя чувствовала до того, как все это случилось – сильной и крепкой, словно ей не страшны никакие ураганы». Она все еще плачет, но она со мной, она рядом, и на всякий случай я щиплю ее, но она делает вид, будто не замечает.

Мама произносит:

– Ты не виновата в том, что случилось.

А потом плачем уже и я, и папа, который роняет скупые мужские слезы. Он обхватывает голову руками, и мы с мамой бросаемся к нему. Мы обнимаем друг друга, чуть покачиваемся из стороны в сторону и по очереди шепчем:

– Все хорошо. Все хорошо. Хорошо…

Вайолет

Третье и четвертое из оставшихся путешествий

Кинотеатр под открытым небом «Пендлтон пайк» – один из последних в своем роде. Все, что от него осталось, находится в заросшем сорняками поле на окраине Индианаполиса. Сейчас он больше похож на кладбище, однако в шестидесятых годах прошлого века это местечко было одним из самых популярных в округе – не только кинотеатр, но и детский парк с небольшими американскими горками и другими аттракционами.

По сути дела, от него остался один экран. Я паркуюсь на обочине и подхожу к нему с обратной стороны. День пасмурный, солнце закрыто плотными серыми тучами, и хотя на улице тепло, я слегка дрожу. Здесь мне как-то не по себе. Пока я иду по траве и сухой земле, я стараюсь представить, как Финч парковал своего Гаденыша там же, где припарковалась я, и как он шел к экрану, заслоняющему горизонт, словно огромный скелет, так же, как это делаю я.

«Я верю в знаки», – писал он.

Экран похож на огромный рекламный щит. Его задняя сторона покрыта граффити, и я пробираюсь к нему сквозь разбитые пивные бутылки и окурки.

И вдруг меня охватывает чувство утраты – словно тебя ударили под дых, тебе не хватает воздуха и не знаешь, когда сможешь сделать спасительный вдох. Мне хочется сесть на грязную, замусоренную землю и плакать, плакать, пока не останется слез.

Но вместо этого я обхожу экран сбоку, говоря себе, что ничего не найду. Я считаю шаги, пока не продвигаюсь метров на тридцать. Я поворачиваюсь и смотрю вверх. Широкое белое лицо заявляет красными буквами: «Я был здесь. Т.Ф.».

У меня подгибаются колени, и я бессильно оседаю на землю, покрытую сорняками и мусором. Что я делала, когда он был здесь? Была в школе? Или с Амандой и Райаном? Или дома? Где я находилась, когда он карабкался на щит и рисовал там наш памятный сувенир, заканчивая проект?

Я встаю и фотографирую экран своим мобильником, после чего все ближе и ближе подхожу к щиту, пока буквы не становятся огромными и не возвышаются надо мной. Интересно, откуда их видно? Наверное, их можно прочитать за несколько километров отсюда.

На земле стоит банка красной аэрозольной краски с аккуратно закрытой крышкой. Я поднимаю ее, надеясь найти записку или что-то еще, дающее мне знать, что он оставил это для меня. Однако это просто банка.

Очевидно, он карабкался вверх по стальной решетке арматурного каркаса. Я ставлю ногу на перекладину, сую банку под мышку и подтягиваюсь. Мне надо взобраться наверх, чтобы закончить начатое. Я пишу: «Я тоже была здесь. В.М.».

Закончив работу, я спускаюсь вниз и отхожу чуть назад. Его надпись аккуратнее моей, но вместе они смотрятся неплохо. Вот и все, думаю я. Это наш проект. Мы начали его вместе, и вместе его заканчиваем. Затем я делаю еще снимок на тот случай, если экран демонтируют.

Мюнстер находится в самом дальнем северо-западном конце Индианы. Его называют спальным пригородом Чикаго, потому что отсюда до города ветров всего сорок с лишним километров. Городок со всех сторон окружен реками, что наверняка понравилось бы Финчу. Монастырь Пресвятой Девы Марии с горы Кармель стоит особняком на большом огражденном участке. Выглядит он, как обычная церковь посреди дивного леса.

Я брожу вокруг церкви, пока не появляется лысеющий мужчина в коричневой рясе.

– Чем могу помочь?

Я отвечаю, что приехала с целью сбора материала по внеклассной работе, но до сих пор не уверена, куда мне надо. Он понимающе кивает и уводит меня от храма в сторону святынь, как он их называет. По дороге мы проходим мимо деревянных и медных скульптур, поставленных в память о священнике из Освенцима и святой Терезы из Лизье, известной как Цветок Иисуса.

Пока мы идем, монах рассказывает мне, что все вокруг – храм, подворье и памятные скульптуры – построено и обустроено бывшими ксендзами польского войска, попавшими в Штаты после Второй мировой войны и воплотившими в жизнь мечту – основать монастырь в Индиане. Как жаль, что со мной нет Финча, чтобы мы с ним спросили: «Кто мечтает построить монастырь в Индиане?».

Святыни в действительности оказываются гротами, сложенными из трахитового туфа и вулканического стекла, чтобы стены сверкали на свету. Туф делает их похожими на устричные раковины, одновременно придавая им вид древнего сооружения и произведения кустарного искусства. Мы входим через арочный проем, украшенный изображениями короны и звезд, после чего монах оставляет меня одну.

Я оказываюсь среди подземных коридоров, также выложенных туфом и вулканическим стеклом и освещенных сотнями свечей. Стены украшены мраморными скульптурами, витражами и узорами из кварца и плавикового шпата, которые захватывают свет и удерживают его. Эффект создается изумительный и какой-то сверхъестественный, все как будто светится изнутри.

Я снова выхожу на свежий воздух, а потом спускаюсь в другой грот с коридорами, с такими же витражами и узорами из кварца, со статуями ангелов, чьи головы склонены, а руки сложены в молитве.

Я прохожу через комнату, где, как в церкви, стоят ряды скамей напротив алтаря, где на пьедестале из светящихся кристаллов мраморный Иисус покоится на своем смертном ложе. Я прохожу мимо другого мраморного Иисуса, привязанного к столбу. Затем я попадаю в помещение, светящееся от пола до потолка.

Архангел Гавриил и Иисус воскрешают мертвых. Это трудно описать – воздетые кверху руки и десятки желтых крестиков, несущихся по потолку, словно звезды или самолеты. На подсвеченных ультрафиолетом стенах – именные дощечки, размещенные здесь за счет семей усопших. На них молитвы ангелам с просьбой вернуть их возлюбленных к жизни и даровать им счастливое вечное житие.

В протянутой ладони Иисуса я вижу сувенир – камешек. Это единственное, что здесь не к месту, так что я беру его и меняю на принесенный мной сувенир – кольцо с блестящей бабочкой, когда-то принадлежавшее Элеоноре. Я еще немного стою там, после чего, моргая, выхожу под яркий солнечный свет. Передо мной два параллельных ряда ступеней и надпись: «Пожалуйста, проявляйте уважение. Не идите по святым ступеням. Вы можете взойти на коленях. Спасибо!».

Я насчитываю двадцать восемь ступеней. Вокруг никого. Возможно, я могла бы просто пройти по ним, но тут я думаю, что Финч тоже был здесь, и знаю наверняка, что он последовал просьбе. Так что я опускаюсь на колени и поднимаюсь наверх.

Там появляется монах и помогает мне подняться.

– Вам понравились наши святыни?

– Просто чудо. Особенно комната с ультрафиолетом.

Он кивает:

– Апокалипсис в ультрафиолете. К нам приезжают издалека, чтобы увидеть ее.

Апокалипсис в ультрафиолете. Я благодарю его и уже по пути к машине вспоминаю про камешек, который держу в руке. Я раскрываю ладонь – и вот он передо мной. Тот самый, что он сперва дал мне, а потом я отдала ему. А сейчас он мне его возвращает: Твоя очередь.

В тот же вечер мы с Брендой и Чарли залезаем на башню Пурина. Я зову Райана и Аманду с нами. Мы впятером усаживаемся в круг, держа в руках свечи. Аманда поочередно зажигает их, и всякий раз каждый из нас говорит что-то о Финче.

Когда очередь доходит до Бренды, она закрывает глаза и произносит:

– «Прыгни! Прыгни и коснись неба! Я прыгаю с тобой! Я горю с тобой!» – Она открывает глаза и расплывается в улыбке. – Герман Мелвилл.

Затем она нажимает на телефоне какую-то кнопку, и вечер наполняется музыкой. Самые любимые хиты Финча: «Сплит энз», «Клэш», Джонни Кэш и многие другие.

Бренда вскакивает и начинает танцевать. Она размахивает руками и выбрасывает вперед ноги. Она подпрыгивает и принимается ритмично скакать вверх-вниз, вверх-вниз, выбрасывая вперед поочередно обе ноги, как рассердившийся ребенок. Она этого не знает, но мы точно так же прыгали с Финчем, когда ходили в детскую секцию «Букмаркса».

Бренда громко подпевает, почти кричит, и все мы смеемся, и я падаю на спину и хохочу во все горло, поскольку смех застал меня врасплох. Я впервые за долгое время смеюсь так, как давно не смеялась.

Чарли рывком поднимает меня и начинает прыгать. Аманда тоже прыгает, Райан делает шаг и прыжок, шаг и прыжок – раз-два, а потом вступаю я, прыгая, вертясь и носясь по крыше.

Когда я возвращаюсь домой, спать совсем не хочется, так что я разворачиваю карту и начинаю ее изучать. Еще одно место, в которое нужно совершить путешествие. Я хочу сохранить это путешествие в памяти и возвращаться к нему, потому что как только я попаду туда, проект закончится. А это значит – больше никаких находок от Финча, а я так еще ничего и не нашла, кроме свидетельств, что он видел эти места без меня.

Это место называется Фармерсбург, до него всего двадцать с лишним километров от Преритона и голубой бездны. Я пытаюсь вспомнить, что мы планировали там посмотреть. Есть последнее послание от Финча, которое должно соответствовать увиденному, если оно указывает путь, как остальные. Оно гласит: «Озеро. Молитва. Как чудесно быть чудесным Частным образом, наедине».

Я решаю посмотреть в Интернете информацию о Фармерсбурге, но достопримечательностей не нахожу. Население там едва достигает тысячи человек, и самое интересное состоит в том, что там много теле– и радиоретрансляционных вышек.

Это место мы выбирали не вместе.

Когда я это осознаю, у меня мороз пробегает по коже.

Это место, которое Финч добавил, ничего мне не сказав.

Вайолет

Последнее путешествие

На следующее утро я встаю пораньше и уезжаю. Чем ближе я к Преритону, тем тяжелее на душе. Чтобы попасть в Фармерсбург, мне придется проехать мимо голубой бездны, и я едва не поворачиваю назад к дому, потому что для меня это слишком и мне совсем не хочется там быть.

Как только я попадаю в Фармерсбург, я теряюсь, куда ехать дальше. Я кружу по этому небольшому городку в поисках того, что Финч хотел, чтобы я увидела.

Я ищу живописное место. Я ищу что-то, связанное с молитвами, как мне кажется, скорее всего – церковь. Из Интернета мне известно, что в этом городке сто тридцать три места отправления культа, однако кажется странным, что Финч выбрал его для своего последнего путешествия.

Почему это должно казаться странным? Ты ведь почти ничего о нем и не знала.

Фармерсбург – один из небольших и тихих городков в штате Индиана с маленькими тихими домами и таким же тихим деловым центром города. Там самые обычные фермы, проселочные дороги и нумерованные улицы. Я запутываюсь и делаю то, что и всегда: останавливаюсь на Мейн-стрит (такая улица есть в каждом городке) и ищу того, кто смог бы мне помочь. Поскольку сегодня воскресенье, все магазины и рестораны закрыты. Они смотрят на меня темными окнами и витринами. Я хожу по улице из конца в конец, но все напоминает город-призрак. Очевидно, все местные жители сейчас в церкви.

Я возвращаюсь к машине и проезжаю мимо каждой церкви, которую мне удается найти, но ни одна из них не отличается особой красотой, и я не вижу озер. Наконец, я заезжаю на заправку, на которой служащий – мой ровесник или чуть постарше – говорит мне, что есть озера на север по федеральной трассе сто пятьдесят, а затем по обе стороны от нее.

– А церкви там есть?

– По крайней мере, одна или две. Но здесь они тоже есть. – Он вяло улыбается.

– Спасибо.

Я следую его указаниям, как доехать до федеральной трассы сто пятьдесят, и выбираюсь из города. Включаю радио, но все, что удается поймать – музыка кантри или помехи, и я не знаю, что хуже. Какое-то время я слушаю шум пустого эфира, прежде чем выключить радио. На обочине я замечаю небольшой магазинчик и сворачиваю к нему, потому что там, возможно, мне подскажут, где тут есть озера.

За прилавком стоит женщина. Я покупаю пачку жвачки и бутылочку воды, после чего говорю ей, что ищу озеро и церковь в живописном месте. Она морщится, стуча по клавишам древней кассы, сделанной в пятидесятые годы прошлого века.

– Чуть дальше прямо по трассе – баптистская церковь Святого Эммануила. Недалеко озеро. Маленькое озерцо, но я знаю, что оно там есть, потому что мои ребята ходили туда купаться.

– Это частное владение?

– Озеро или церковь?

– И то, и то. Я ищу именно частное владение.

– Озеро рядом с частной дорогой, если вы это имеете в виду.

У меня мурашки бегут по коже. В тексте Финча слово «Частный» написано с большой буквы.

– Да. Именно так. Как мне туда добраться?

– Езжайте на север по сто пятидесятой. Справа проедете церковь Святого Эммануила, а за ним увидите озеро. Потом попадете на частную дорогу. Свернете, и вы на месте.

– Налево или направо?

– Там только один поворот – направо. Да и дорога короткая. Там центр профобучения. Указатель вы сразу заметите.

Я благодарю ее и бегу к машине.

Я уже близко. Скоро я окажусь там, и тогда все закончится – путешествие, Финч, мы с ним, вообще все.

Несколько секунд я сижу, заставляя себя глубоко дышать, чтобы сосредоточиться на каждом мгновении. Я могла бы подождать и оставить все на потом, что бы там ни было.

Но я не хочу этого делать, потому что я уже здесь, и машина едет, и я двигаюсь в том направлении. Вот появляется баптистская церковь Святого Эммануила, гораздо раньше, чем я ожидала, а потом озеро. И вот дорога, и я сворачиваю на нее, и мои лежащие на руле руки мокры от пота, и вся я покрываюсь гусиной кожей, и вдруг понимаю, что еду, затаив дыхание.

Я проезжаю мимо указателя «Центр профессионального обучения и техники безопасности», а впереди вижу само здание, стоящее в конце дороги. Я упираюсь в тупик и с упавшим сердцем медленно еду мимо центра, потому что в нем нет ничего живописного, и это явно не то место. Но если это не то место, то тогда куда мне надо?

Машина медленно ползет назад по частной дороге, и тут я замечаю поворот, который пропустила, похожий на развилку. Я сворачиваю, и вот передо мной озеро. Затем я вижу указатель «Часовня Тейлора».

В нескольких метрах перед указателем стоит деревянный крест высотой в человеческий рост, а за ним небольшая белая часовня, увенчанная крохотной белой колокольней. Вдалеке я вижу дома, а в стороне от них озеро, покрытое зелеными водорослями.

Я заглушаю двигатель и несколько минут сижу неподвижно. Я теряю счет времени: сколько же я проездила? Приезжал ли он сюда в день своей смерти? Или накануне? Когда он здесь был? Как он нашел это место?

Затем я выхожу из машины и иду к часовне. Я слышу стук своего сердца и где-то вдали пение сидящих на деревьях птиц. Воздух уже напоен ароматами лета.

Я поворачиваю ручку, и дверь открывается – все просто. В часовне пахнет свежестью и чистотой, словно ее недавно проветривали. Внутри всего несколько скамеек, поскольку вся часовня меньше моей спальни. Впереди – деревянный алтарь с изображением Иисуса Христа, две вазы с цветами, два растения в горшках и раскрытая Библия.

Сквозь высокие узкие окна пробивается солнечный свет. Я сажусь на скамейку и оглядываюсь по сторонам, думая: что теперь?

Я подхожу к алтарю и вижу ламинированный лист с напечатанной на машинке историей часовни, прислоненный к одной из ваз с цветами.

Часовня Тейлора заложена как пристанище для усталых путников, дабы они могли остановиться и отдохнуть во время странствий. Она построена в память о погибших в автокатастрофах, а также как место исцеления. Мы помним тех, кто уже не с нами, кто ушел от нас слишком рано и кто навсегда останется в наших сердцах. Часовня открыта для посещения круглосуточно и в праздники. Мы всегда здесь.

Теперь я знаю, почему Финч выбрал это место – для Элеоноры и для меня. И для себя тоже, потому что он был усталым путником, нуждавшимся в отдыхе. Между страниц Библии что-то лежит. Это белый конверт. Я открываю страницу и вижу подчеркнутую кем-то строку: «И воссияете вы среди них подобно звездам на небе».

Я беру в руки конверт и читаю на нем свое имя: «Ультрафиолет Марки-Ни-Одной-Помарки».

Я думаю взять его с собой в машину, но вместо этого сажусь на скамейку, благодарная за то, что подо мной прочное и крепкое дерево.

Готова ли я узнать то, что он обо мне думал? Узнать, как я его подвела? Готова ли я узнать, сколько я причинила ему боли, и как я могла и должна была спасти его, если бы проявила больше внимания, понимала бы скрытые намеки, не болтала бы, слушала бы его, была бы сдержаннее и, возможно, любила бы его больше?

Я открываю конверт трясущимися руками. Вынимаю три листа плотной нотной бумаги. Один из них исписан нотами, два других – словами, похожими на текст песни.

Начинаю читать.

Ты делаешь меня счастливым,

Когда ты рядом, я живу в твоей улыбке,

И становлюсь таким красивым,

Когда мне кажется, что нос мой как картошка,

Ты делаешь меня таким особым,

Я должен быть с тобою хоть немножко,

Ты сделала все так, чтоб я тебя любил,

И это главное для сердца моего…

Я плачу – навзрыд, всхлипывая и ловя ртом воздух, словно мне долго сдавливали горло, и теперь я наконец-то могу дышать.

Из-за тебя я чувствую себя чудесным,

Да, я – чудесный славный парень для того, кого люблю…

Я читаю и перечитываю слова снова и снова.

Ты делаешь меня счастливым…

Ты делаешь меня таким особым…

Из-за тебя я чувствую себя чудесным…

Читаю и перечитываю их, пока не заучиваю наизусть. Потом складываю листы и убираю обратно в конверт. Я сижу там, пока слезы не унимаются, а свет за окном не начинает меркнуть, и мягкое розовое сияние сумерек не наполняет часовню.

Когда я приезжаю домой, уже совсем темно. В спальне я снова достаю нотную бумагу и играю ноты на флейте. Мелодия сама собой откладывается в голове, словно это часть моего существа, так что по прошествии многих дней я все еще напеваю ее.

Мне не нужно переживать, что мы с Финчем так и не сняли на видео наши путешествия. И не важно, что мы не собирали предметы на память, или что так и не нашли времени, чтобы систематизировать информацию. Все это осталось понятным только нам и никому больше.

Единственное, что я осознаю: главное не в том, что ты принимаешь, а в том, что оставляешь после себя.

Вайолет

20 июня

Сегодня выдался раскаленный добела летний день. Я паркую машину, иду по набережной и долго стою на поросшем травой берегу голубой бездны. Я почему-то надеюсь, что увижу его.

Я сбрасываю туфли и, рассекая воду, глубоко ныряю. Я высматриваю его сквозь очки, даже зная, что не найду. Я плыву с открытыми глазами. Потом я выныриваю, оказавшись под бескрайним небом, делаю глубокий вдох и снова ныряю, теперь уже глубже. Мне нравится думать, что он путешествует по другому миру, видя то, что мы себе и представить не можем.

В 1950 году поэт Чезаре Павезе находился на пике своей творческой карьеры. Собратья по перу и вся страна прославляли его как живого гения Италии. В августе того же года он принял смертельную дозу снотворного, и хотя он вел дневник, никто не смог внятно объяснить, зачем он это сделал. Писательница Наталия Гинзбург поделилась своими размышлениями после его смерти: «Нам казалось, что его грусть была сродни мальчишеской печали, чувственной и безответной меланхолии мальчика, который еще не спустился на грешную землю и блуждает в безжизненном и одиноком мире грез».

Эти слова вполне могли бы стать эпитафией для Финча, только вот я сама придумала для него надгробную надпись:

Теодор Финч – я жил. Я ярко горел. А потом я умер, но не совсем. Потому что люди вроде меня не могут умирать и не умирают, как остальные. Я остаюсь, словно легенды голубой бездны. Я навсегда останусь здесь – в своих песнях и в людях, мной покинутых.

Я иду по воде к берегу под огромным бескрайним небом, солнцем и синевой, напоминающих мне о Теодоре Финче, так же как все здесь напоминает мне о нем, и думаю о своей собственной эпитафии, которую еще предстоит написать, и о всех местах, которые мне предстоит посетить. Я больше не ухожу корнями в землю. Вся золотая, я теку. Теперь я чувствую, как во мне одновременно вспыхивают тысячи вдохновенных огоньков.

Послесловие автора

Каждые сорок секунд на Земле кто-то погибает в результате самоубийства. Каждые сорок секунд появляется кто-то, пытающийся справиться с горечью утраты.

Задолго до моего рождения мой прадед погиб от самострела из ружья. Самому старшему из его детей, моему деду, было всего тринадцать лет. Никто не знает, стал ли самострел намеренным или случайным, поскольку, будучи из небольшого южного городка, мой дед, его мать и сестры никогда не обсуждали этот инцидент. Но эта смерть повлияла на все последующие поколения моей семьи.

Несколько лет назад парень, которого я хорошо знала и любила, покончил с собой. Именно я обнаружила его тело. Это трагическое событие – совсем не из тех, о которых мне хотелось говорить даже с самими близкими людьми. И по сей день многие из моих родных и друзей все еще мало об этом знают, если знают вообще. Долгое время я испытывала невыносимую боль при одной мысли об этом, не говоря уже о разговорах. Но говорить об этом очень важно и необходимо.

В книге «Наши яркие места» Финч очень переживает по поводу ярлыков. К сожалению, вокруг самоубийств и психических заболеваний существует масса предрассудков и предубеждений. Когда погиб мой прадед, окружающие сплетничали. Хотя они никогда не обсуждали случившееся в тот день, его вдова и трое детей чувствовали, что их осуждают и в какой-то мере сторонятся. Я потеряла друга, покончившего с собой, за год до того, как потеряла отца, умершего от рака. Они оба были больны и ушли из жизни с интервалом в четырнадцать месяцев, однако реакция на болезнь и гибель каждого из них едва ли могла бы оказаться более полярной. Люди редко приносят цветы на похороны и могилы самоубийц.

Лишь во время написания этой книги я придумала свой собственный ярлык: «Уцелевшая после самоубийства» или «Пережившая самоубийство». К счастью, существует множество ресурсов, способов и средств, помогающих мне осмыслить случившуюся трагедию и осознать ее влияние на меня, так же, как есть масса ресурсов и средств, способных помочь любому, подростку или взрослому, кто борется с эмоциональной неустойчивостью, депрессией, страхами, психической неуравновешенностью или навязчивыми мыслями о самоубийстве.

Психические и эмоциональные расстройства зачастую остаются нераспознанными, поскольку люди, испытывающие болезненные симптомы, слишком стыдятся рассказать о них, или же потому, что их близкие или не могут, или предпочитают не замечать эти симптомы. По данным Американской организации по борьбе с психическими расстройствами, примерно двум с половиной миллионам американцев поставлен диагноз биполярное расстройство, но в действительности их число в два-три раза больше. Не менее чем у восьмидесяти процентов людей с этим недугом он не распознан или неверно диагностирован.

Если тебе кажется, будто что-то не так, скажи об этом.

Ты не одинок.

Ты в этом не виноват.

Помощь рядом.

Примечания

1

Герой одноименной новеллы Вашингтона Ирвинга. Имя Рип ван Винкля стало нарицательным обозначением человека, оторвавшегося от действительности. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. ред.

2

Э. Бронте. Грозовой Перевал. Пер. Н. Вольпин.

3

Образованный толпой круг перед сценой на рок-концерте.

4

Лизни по-французски (англ.). – Примеч. пер.

5

Соленый источник (англ.). – Примеч. пер.

6

Легкая степень мании, при которой изменения в настроении и поведении длятся долгое время и являются ярко выраженными.

7

Приступ психической болезни.

8

Местные жители, работающие на горе проводниками.

Content

Дженнифер Нивен
Ты не виноват

Финч и Вайолет

Финч Я снова в сознании. 6-й день

Вайолет 154 дня до окончания школы

Финч 6-й день бодрствования (все еще)

Вайолет 153 дня до окончания школы

Финч 7-й день бодрствования

Вайолет 152 дня до окончания школы

Финч 8-й день бодрствования

Вайолет 151 день до окончания школы

Финч 9-й день

Вайолет 151 день до окончания школы

Финч Вечер того дня, который изменил всю мою жизнь

Вайолет 148 дней до окончания школы

Финч 12-й день

Вайолет 147–146 дней до свободы

Финч 15-й день (и я по-прежнему бодрствую)

Вайолет 145 дней до освобождения

Финч 15-й день (все еще)

Финч 16-й и 17-й дни (пока все в порядке)

Вайолет Осталось 142 дня – и все

Финч 22-й день – а я все еще здесь

Вайолет Остается 138 дней

Финч 23-й, 24-й и 25-й дни…

Вайолет и Финч

Вайолет Остается 134 дня

Финч 26-й день (а я все еще тут)

Вайолет Остается 134 дня

Вайолет Суббота

Финч 27-й день

Финч 30-й день (и я НЕ СПЛЮ)

Вайолет 3 февраля

Вайолет Уик-энд

Финч Первый теплый день

Вайолет Тот самый день

Финч Тот самый день

Вайолет На следующее утро

Финч Что происходит дальше

Финч Как выжить в трясине и зыбучих песках

Вайолет Через неделю

Вайолет Весенние каникулы

Финч 64-й день бодрствования

Финч 65-й и 66-й дни

Вайолет 10 марта

Финч 66-й и 67-й дни

Финч 71-й день

Вайолет 18 марта

Финч 75-й день

Вайолет Два дня спустя

Вайолет 21 марта и далее

Финч 80-й день (рекорд этого гребаного мира)

Вайолет Остаток марта

Вайолет

Вайолет Апрель

Вайолет 26 апреля

Вайолет 26 апреля. Часть вторая

Вайолет 3 мая

Вайолет Май: первая, вторая и третья недели

Вайолет Первое и второе из оставшихся путешествий

Вайолет Третье и четвертое из оставшихся путешествий

Вайолет Последнее путешествие

Вайолет 20 июня

Послесловие автора

Примечания