Как моя жена изменяла мне

Игорь Павлович Соколов

© Игорь Павлович Соколов, 2015

© Игорь Павлович Соколов, дизайн обложки, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Муж и жена как одна сатана

Безумству храбрых поем мы песню.

М. Горький

Эта история случилась совсем недавно с моим очень хорошим приятелем. Просто однажды он напился и рассказал ее мне.

«Моя жена была очень маленькая, зато ласковая и нежная, и не только в постели. Когда я что-нибудь делал не так, да еще нервничал, она мне очень мило улыбалась, манила к себе пальчиком и тихо шептала на ушко: «Ах, мой котик, не расстраивайся!» И почему я тогда сбежал от нее, до сих пор не могу понять, хотя фигли тут думать! Скорее всего, по своей бесшабашной наивности я думал, что в жизни всегда существуют еще более лучшие варианты, главное, только не робеть и хватать свою судьбу за ноги! Так или иначе, а мне попадались самые разные женщины, блондинки, брюнетки, толстые, худые, очень аппетитные и ненасытно-сексуальные, но ни одна из них не была такой доброй и ласковой, такой обаятельной и внимательной как моя жена!

Вспоминая мою драгоценную спутницу, я ночами часто плакал, по нескольку раз прокуручивая видеозапись нашей свадьбы. Когда я снова попытался вернуться к жене, у нее уже был другой мужчина. Этот здоровенный и низколобый зверь быстро схватил меня за шиворот и выкинул за дверь, да еще крикнул вдогонку, что переломает мне ноги, если еще раз увидит меня у моей жены! Моя дорогая половинка в это время, молча за его спиной, улыбалась мне и плакала, помахивая на прощание белым носовым платком. Тогда я вышел на улицу весь красный от возмущения, сел на скамейку и тоже заплакал. В эту минуту мне не хотелось жить, а еще я думал, что моя жизнь потеряла для меня всякий смысл, и не фига тут мне делать! От отчаяния я даже решился отравиться. Поскольку моя душа уже была отравлена глупым существованием, я надумал отравить свое тело. С этой целью я купил несколько пластиковых тараканьих ловушек, и, разломав их, собрал по крупицам весь яд и проглотил, и с содраганием прислушиваясь к телу, стал ждать, когда умру. Через несколько минут заболел живот и меня неожиданно вырвало! Наверное, Бог проявил ко мне свое милосердие, и в этот же самый момент ко мне пришла моя жена. Оказалось, что все это время она тоже очень страдала и мучилась, и даже пыталась повеситься, но люстра вместе с веревкой оборвалась, а потом к ней прибежал жаловаться сосед сверху, у которого начал проваливаться пол. Ну, а потом он ее очень пожалел и остался у нее жить. Сначала она не хотела, надеясь на мое возвращение, но он, гад, постоянно ей делал всякие подарки, то с цветами придет, то с шампанским, а то со всем сразу, ну, а когда она однажды увидела меня на улице идущим под ручку с какой-то крашенной дылдой, то тут же вечером отдалась соседу. Сосед переехал к ней, а свою квартиру продал.

И что теперь нам делать, она не знает! Со слезами обнял я мою нежную супругу и все ей простил, и она меня тоже! Ах, Боже! И вот мы с нею стали думать, как избавиться от этого злополучного соседа! Я тут же предложил его отравить, но моя ненаглядная никак не соглашалась. Уж очень она боялась, что врачи вскроют его, проведут анализы и узнают причину его смерти, а нас за это вместе-то и осудят!

Тогда я предложил ему на голову сверху, с крыши сбросить кирпич! Эта идея очень понравилась моей жене, и мы вместе стали тщательно обдумывать план ее реализации. В ту минуту эта идея нам показалась удачной и легко осуществимой. Мало ли какие кирпичи не падают с крыши, об этом даже что-то вроде поговорки есть или какого-то афоризма.

И настал день и час Икс. Я заранее забрался с дюжиной кирпичей на крышу, чтобы уж точно попасть куда следует, захоронился за будкой на крыше и стал ждать.

Наконец показалась его блестящая лысина! Я со всего маху шлеп ему кирпичиком по башке, а сам бежать со всех ног! Однако, кирпич лишь частично задел его голову, из-за чего сосед остался жив, но с этих пор у него чего-то плохо стало с памятью, и вообще с головой.

Кроме всего прочего, у него возникла какая-то необъяснимая агрессия к моей жене. По ночам он заставлял ее вставать на четвереньки и целовать ему ноги, а сам в этот момент бил ее ремнем по голой попе, приговаривая: «Люби меня, не то убью!»

– Хорошо, хорошо, я тебя слушаюсь, – торопливо всхлипывала моя жена. Теперь она уже боялась его убивать, а об измене ему со мной не могло быть и речи!

– Но я же твой муж! Мы с тобою даже не развелись! – убеждал ее я.

– Это не имеет никакого значения! – отвечала моя жена и тут же рыдала, не в силах справиться со своим страхом.

Так моя жизнь превратилась в ад! Я понял, что смогу назад заполучить свою жену, только убив соседа, но как это сделать лучше, я не знал и целыми днями ломал над этим голову.

Из-за частых провалов в памяти соседа уволили с работы, но самое ужасное, что он стал путать мою жену со своей бывшей женой, которая сбежала от него с каким-то генералом, и теперь он наказывал ее как свою бывшую. Временами память возвращалась к нему, и тогда он просил у моей жены прощения.

– Очень хорошо, я тебя прощаю, – со страхом говорила ему моя жена. Однако, чем больше она его боялась, тем больше напоминала ему его бывшую жену.

День за днем его пытки становились все более изощренными. Как-то раз он приделал к потолку здоровенный крюк, за который подвешивал связанную по рукам и ногам жену, и в этом положении овладевал ею сзади, при этом хлеща ее по спине плеткой, и заставляя громко и безнадежно долго повторять свое имя.

– Петя, Петя, Петечка! – кричала моя плачущая жена. Когда она мне это рассказывала, волосы у меня на голове встали дыбом, а зубы заскрипели так, будто я уже в предвкушении мысленно пожирал этого мерзавца! Наконец я не выдержал и снова пошел к себе домой.

На этот раз я открыл дверь своим ключом. Зная, что сосед намного здоровей меня, я заранее прихватил с собой ножик, но он мне совершенно не понадобился! Как только я открыл дверь, ко мне в объятья кинулась рыдающая жена. Оказалось, что у нее сдали нервы, и она сама его прикончила нашим же кухонным ножом из набора «бошевских ножей», который я же сам купил в супермаркете на день рождения своей ненаглядной! Просто был момент, когда эта сволочь опять попыталась ее связать, чтобы снова подвесить за крюк и продолжить ее мучение! И все!

От пережитого нами потрясения мы обнялись с нею и заплакали, а вскоре завернули труп соседа в ковер и на такси вывезли за город. Таксисту мы отдали все свои деньги, поскольку были так безмерно счастливы снова оказаться вместе и в своем родном доме, что даже на время утратили чувство реальности. Но, буквально, через три дня таксист приехал к нам и потребовал от нас денег еще больше.

От страха мы с женой едва не спятили, и вообще у нас зуб на зуб не попадал, когда мы ему пообещали в течение месяца достать требуемую сумму. Необходимая сумма у нас была уже через неделю, именно такой срок нам понадобился, чтобы продать квартиру моих родителей, правда солидный кусок нам пришлось отдать фирме, которая очень быстро провернула эту сделку. И тут моя жена совершенно неожиданно предложила убить таксиста.

– В конце концов, он просто так от нас не отвяжется! – убеждала меня жена.

Я с большой неохотою согласился, но в назначенный день таксист так и не явился. Мы с женой так сильно перепугались, что решили тут же обменять нашу квартиру на квартиру в другом районе, а может даже и в другом городе, но в это время, когда мы искали вариант обмена, к нам внезапно явился молодой человек, который представился сыном таксиста и потребовал деньги. От удивления я просто онемел.

– Но позвольте, откуда мы знаем, что именно вы сын таксиста?! А вдруг вы просто проходимец, который, может быть, по пьяной лавочке добыл у нашего визави необходимые сведения?! – вполне логично возразила ему моя жена.

– Ну, тогда посмотрите мой паспорт, вы же, наверное, помните фамилию и имя моего отца?! – и молодой человек протянул нам свой паспорт.

– И паспорт можно подделать! – усмехнулась жена. Для ее моральной поддержки я тоже улыбнулся во весь рот.

– Ну, хорошо, – вздохнул молодой человек, – давайте я вас тогда свезу на могилу своего отца!

– А он, что, уже умер?! – удивились мы.

– Да, – грустно вздохнул молодой человек, – он погиб в автокатастрофе. Сначала попал в аварию, а потом в больнице уже умер. Там в больнице, перед смертью он все же успел мне все рассказать.

– Да, ну, бред какой-то! – рассмеялась моя жена. Желая ее взбодрить, я тоже громко рассмеялся молодому человеку в лицо, а потом выгнал его вон из нашей квартиры. Он сопротивлялся, но очень слабо, что позволило мне за одну минуту избавиться от него.

– Нам надо срочно меняться! – нахмурилась жена. Складка между двух бровей сделала ее

потрясающе суровой женщиной.

– Ну, допустим, мы поменяемся, – вздохнул я, – но эти люди, с которыми мы поменяемся, все-равно будут знать наш новый адрес, то есть свой старый! Так что ничего мы от этого не выиграем!

– Тогда ее надо продать! Продать и купить новую! – уже закричала жена.

– А зачем нам ее продавать, если у нас есть деньги от продажи квартиры моих родителей, – улыбнулся я, успокаивая ее, и гладя по головке ладошкой.

– Какой ты умный! – восхитилась мной она и мы тут же от нахлынувших на нас чувств, совокупились. Совокупление наше было долгим и страстным. Моя жена плакала от счастья за меня, а я плакал от счастья за нее, а потом мы с наслаждением пили эти слезы на щеках друг у друга. Слезы были очень соленые, как морская вода, а волосы были мокрые, как будто мы только что вышли из моря.

В этот же день мы сняли гостиничный номер, а через месяц въехали в новую квартиру, но, буквально, в день нашего вселения молодой человек снова пришел к нам в гости.

Теперь он был более убедителен, и в словах, и в жестах его ощущалась несгибаемая сила злой и ничем неуправляемой кроме жадности, воли.

– От меня не сбежишь! – злорадно усмехался он, сверкая прищуренными хитрыми глазами, – я как сыщик, кого угодно и где угодно разыщу! Если желаете, даже из-под земли достану!

– Ну, мы вам согласны, вы только подождите, – всхлипнула в отчаянье моя жена.

– Чтобы вы опять куда-нибудь удрали?! – засмеялся он весьма нарочитым искусственным смехом. А потом он демонстративно сел на стол и закурил, стряхивая пепел на наш новый ковер. Это так взбесило меня, что я тут же ударил его по голове большой китайской вазой. Ваза разбилась, но его голова осталась цела и невредима, лишь одна небольшая ссадина у него на лбу чуть-чуть кровоточила.

– Вы еще об этом пожалеете, – обиделся молодой человек, направившись к выходу, но в эту минуту моя жена хлопнула его по затылку будильником. Будильник рассыпался, но его голова опять осталась целехонька.

– Хоть бы часы пожалели, – попытался пошутить он, оборачиваясь к жене, но она в этот момент обрушила ему на голову, недопитую нами бутылку шампанского, которую мы раскрыли как раз по случаю нашего с ней новоселья.

Молодой человек успел произнести только один единственный слог: «га», возможно, он хотел сказать «гады» или «гадина», но мы так ничего и не поняли, потому что он умер.

И тут же от нахлынувших на нас чувств, мы с женой расплакались и совокупились, взволнованно поглаживая руками во время совокупления, остывающее тело молодого человека, будто сомневаясь в его тогдашнем существовании…

Уже наученные горьким опытом, мы не стали вызывать такси и завертывать его труп в новый ковер. Мы поступили иначе, мы купили очень большой и вместительный чемодан, куда уложили тело молодого человека, а потом свезли его к нам на дачу, где зарыли его под раскидистой вишней. Весной на ней цвели цветочки, а мы с моей ненаглядной ими любовались, и с неподдельной грустью оплакивали в душе такую короткую и никчемную жизнь молодого человека, и думали, думали: «Как же неисповедимы пути твои, Господи!»

Впрочем, на этом наше с женой злоключение не кончилось! Как-то вечером, наверное, уже спустя год, к нам пришла какая-то старушка и сразу же с порога стала орать, куда мы дели ее внука! Будучи вполне опытным психиатром, я вызвал спецбригаду, которая увезла старушку в психиатрическую больницу, где она и провела остаток своих дней, находясь под неусыпно бдительным взглядом моего ближайшего коллеги. Конечно, тут сразу же возникает вопрос: «А почему тогда я не мог также поступить и с соседом, который истязал и мучил мою жену?!

Наверное, я никогда не смогу найти ответа на этот злоебучий вопрос. Возможно, страх моей жены передался и мне, а я в свою очередь был как кролик удавом, парализован этим самым ебательским страхом! И еще я хотел умолчать о старушке. Почему-то мне показалось, что моя совесть тогда останется чистой и незапятнанной хотя бы для окружающих меня людей, но постепенно я пришел к выводу, что людям, в общем-то, наплевать какая у меня совесть а вот, перед Богом-то и в самом деле не спрячешься! Он-то у нас, вроде как Вечный, хотя Бог его знает!

И еще вся моя храбрость во мне была только от безумия нашей с женой любви, и это я осознаю все яснее, с каждым днем все яростнее совокупляясь с нею, будто благодаря этим безумным взаимным толчкам нашей плоти, мы избываем с нею все наши грехи!»

Хромоножка

Женщина с ампутированной ногой, то есть совсем без ноги, согласилась на встречу со мной, вероятно, потому что вследствии своей хромоты из-за протеза, и вообще из-за своего несчастия была крайне одинока.

Ее согласие не столько удивило меня, сколько разозлило…

Просто была одуряющая жара, а поэтому я сбежал с лекции по семейному праву и бродил один по городу, и иногда дурачился, совершенно невинным образом приставая к молодым женщинам, громко смеясь и выставляя напоказ юную и глупую неприкаянность оголодавшего в большом городе студента… И вот в этот жаркий, душный и почти беспамятный день я вдруг наткнулся на неуклюжую хромоножку, и стал от скуки заводить бессмысленный разговор о древнегреческой философии, в частности о Платоне, о его несчастной и невостребованной любви к Сократу, как к одухотворенной женщине, которую до него еще никто по-настоящему так и не познал, и еще,

Бог знает о какой чертовщине, я ей тогда говорил… И все это с самым непринужденным смехом, с идиотским подмигиванием… Другая бы обозвала меня как нибудь, но только не она! У нее ведь не было ноги, а из-за своего протеза, она хромала и очень стеснялась себя… А потом эти ее костыли… Мне кажется, что они вообще лишали ее надежды найти себе мужчину!

И я, может быть, первый, кто подошел к ней и заговорил, и сказал ей добрые слова…

К тому же я был юн и свеж как Апполон… А женщины любят таких…

И вот она отбросила свои костыли, схватила меня, обняла, прижала к своему тощему тельцу, и даже повисла вся целиком на мне, в центре города, на середине главной площади Владимира Ильича Ленина, великого вождя нашей пролетарской революции, несчастная хромоножка обняла меня и расплакалась, и неожиданно стала целовать от какой-то безумной-бесовской жажды своего нерастраченного и невостребованного, жалкого и инвалидного Эго, а может быть, чувства, которое возникает сразу и навсегда…

Я тут же обезумел, стал шептать сальные шуточки насчет восхитительного секса с ней и на виду у всех… Но это ее нисколько не испугало, и даже не оттолкнуло от меня… И тогда я назначил ей встречу в своей общаге, уже намереваясь затащить ее к себе в холостяцкую комнату, откуда я быстро выгнал всех друзей-соседей… Для начала я промыл полы, сбегал за водкой, даже цветы с клумбы нарвал, с каким-то особенно запоминающимся запашком, и в бутылочку из-под пива поставил…

Потом пришла она, точнее не пришла, а приковыляла… У нее был очень жалкий вид, но она этого не замечала, или пыталась не замечать… Пила она водку, как и я стаканами, даже ни разу не поперхнулась, мгновенным залпом, и даже едва заедая хлебом с ливерной колбасой…

Часто принюхивалась к корочке черного хлеба, она смеялась как сумасшедшая, а я глядел на нее как опытный исследователь человеческих душ, и думал с грустью о том, что между нами все обязательно произойдет… Хотя совсем неожиданно раздумал, а потом снова ее захотел…

Просто у меня уже давно не было женщины, а поэтому я рад был даже этой хромоножке… А потом, когда мы легли, она вдруг заплакала, и я понял, что она девушка, и что у нее до меня никого не было… И я сразу же захотел все прекратить, но она меня заставила…

Она целовала меня везде, она целовала все мое тело, фаллос, и даже языком забиралась в мои уши… И одновременно с этим она меня умоляла, она плакала уже из страха, что это никогда не произойдет в ее жизни… И я вошел в нее, как она этого хотела, и излил в нее свое семя… Я сделал все, как она просила… На какое-то мгновение я почувствовал себя диким зверем и укусил ее ухо…

Алая-алая кровь размазалась по всей простыне как безупречное свидетельство ее невинной красоты…

Ее лицо изливало в меня удивительный свет… Между толчками разгоряченной плоти и хмельных ароматов нашей терпкой любви, я разглядел в ней волшебное существо… Потом сосед Анючин громко застучал в дверь, нарочно, зная, что здесь происходит… Открыв дверь, я ударил его наотмашь кулаком в нижнюю челюсть и он улетел в комнату напротив…

Через час я ее провожал, с какой-то необъяснимой и дикой грустью я глядел в ее глаза, слыша, как мои друзья-соседи гнусно посмеиваются сзади… И их грязный смех, и ее неуклюжая походка, костыли, и облезлые стены неприкаянного жилища, каким было в тот миг мое общежитие, все слилось в тот миг для меня в единое целое, из чего состоял весь мой внутренний мир…

Как потом я узнал, она родила ребенка, и даже вышла за кого-то замуж… Некоторое время я пил, встречался с легкомысленными женщинами, и еще врал самому себе про то невинное существо, каким была моя хромоножка, врал про отсутствие чувств, хотя они жили и клокотали во мне, каждый раз, когда я видел хромых и убогих обезноженных людей…

Впоследствии все это прошло, и я научился с помощью времени смывать свои старые грехи, и даже понимать свое прошлое, а самое главное, жалеть тех людей, которые когда-то мне были дороги…

Обладание по объявлению

Может, эта женщина и никогда бы не стала такой холодной и расчетливой самкой, рыскающей в дебрях разврата, если бы судьба ее не сложилась так нелепо, и так удачно сразу…

Будучи уже никому ненужной, перезревшей девой сорока лета, она неожиданно вышла замуж за старого еврея, который очень скоро, через год после торжественного бракосочетания, отдал Богу душу, не забыв при этом отдать своей спутнице шикарный особняк на берегу Москва-реки, и целую бизнес-империю, работавшую как часы, и дающую постоянный доход в несколько миллионов долларов. Родственники Абрама Исааковича большей частью вымерли, а последний живой племянник покинул Россию еще лет 10 тому назад, и с дядюшкой своим вообще не знался, да и сам дядюшка был несколько скуповат на родственные чувства.

Прекрасная жизнь, отличнейшая выпивка и абсолютная свобода, поддерживаемая богатым наследством, пробудили в ней исключительно звериные инстинкты, благополучно спящие в ней до этого. Она с удовольствием стала почитывать маркиза де Сада, а вскоре обзавелась кожаной плеткой, намордником и стальными наручниками. Для первых своих экспериментов, ведущих ее в мир садомазохического восприятия, она выбрала собственного водителя. Водитель был рад потакать желаньям своей хозяйки, но однажды был забит ею до смерти. Как оказалось, у водителя было очень слабое сердце.

– Ну, ничего, ничего! – потирала она руки в сладострастном предвкушении очередной толики счастья. Теперь она отбирала мужчин, серьезно проверяя их физические данные с помощью медиков. Частная клиника, с которой она заключила договор, проверяла всех ее избранников. Терапевт проверял их давление и сердца, стоматолог – зубы, венеролог – наличие болезней, передающихся половым путем, хирург проверял правильность осанки и наличие плоскостопия, сексопатолог проверял их потенцию с помощью своеобразного теста на сексуальную возбудимость, астролог устанавливал возможность сексуального контакта в астрологическом аспекте, чтобы избежать нежелательных астральных последствий. В общем, каждый был занят своим делом. Работа кипела во всю. Претенденты на садомазохический сексуальный контакт выстраивались к ней в очередь. Цена контакта, как и контракта, была просто сногосшибательной!

Однако постепенно ей это все до чертиков надоело. Ее стало тошнить как от мужчин, так и от садомазохических оргий с ними. Неожиданно она решила жениться. «Мне нужен жених, – говорила она подруге, – и не просто жених, а семнадцатилетний девственник, блондин, родившийся под знаком Овна. Откуда я это взяла?!

Да, у меня астролог свой есть, он мне и подсказал!» Так вскоре в газетах и журналах знакомств, и также в Интернете появилось очень странное объявление: «Богатая и свободная женщина 40 лет, родившаяся под знаком Близнецов, ищет семнадцатилетнего девственника – юношу, блондина, родившегося под знаком Овна, для крепкого брачного союза, с обязательным исполнением любых ее желаний».

Внешне она представляла собой весьма обманчивое совершенство, которое в ней зримо создавали деньги, потраченные на 5 пластических операций, и одежду от нескольких известных модельеров, включая Юдашкина и Пьера Кардена. Очень часто она мучилась воспоминаньями о грязном и вонючем старике, каким был в последние три месяца своей жизни Абрам Исаакович.

О, если бы он не умер, то она бы точно сошла с ума или отравила его какой-нибудь гадостью, но Бог есть, он исполнил ее самое заветное желание, она стала богатой наследницей и теперь могла реализовать любые свои желания и фантазии, даже не заботясь, чтобы они точно соответствовали требованиям существующего закона.

– Закон, что дышло, куда повернешь, туда и вышло! – часто приговаривала она, хлеща любимой кожаной плеткой своего очередного, закованного в наручники, и одетого в намордник, избранника. Кроме этого, она с какой-то необъснимой яростью стала везде, с кем не беседовала, отрицать превосходство мужчин.

– Мне нужен девственник, – сердито отвечала она по телефону зря объявившемуся избраннику, – девственник, которого я сама сделаю мужчиной и вдобавок озолочу, и буду еще держать на поводке, чтобы он не смел глядеть ни других, а глядел только на одну меня!

Постепенно на ее объявление откликнулось множество юношей, но все они или были старше 17 лет, или родились не под знаком Овна, или вообще не были девственниками.

И все же через месяц он нашелся, тихий, скромный юноша с испуганным взглядом, как у лесной лани пойманной охотником, он не звонил по телефону, а пришел к ней сам. Студент 1-го курса Лесотехнического института (отсюда и сравнение), недавно потерявший своих родителей в автокатастрофе, и теперь лишенный возможности получить платное образование, решился на этот отчаянный шаг, чтобы не попасть в армию и закончить институт.

– Представляешь, бедный юноша хочет во чтобы-то ни стало получить никому ненужное в нашей стране высшее лесное образование! – смеялась она по телефону такой же состоятельной подруге, – правда, ему уже через два дня будет ровно восемнадцать, но это все ерунда, самое-то главное он у меня девственник, и родился под знаком Овна!

– Да, ты просто сумасшедшая! – смеялась подруга.

– Зато счастливая! – смеялась она еще громче.

В обозначенный день и час юноша к ней явился, уже одетый в белый костюм, оранжевую рубашку и ядовито зеленый галстук не без помощи ее менеджера по сексуальным услугам.

– Ну, что ж, мой мальчик, ты готов стать моим мужем?! – хищно изогнув накрашенные губы, засмеялась она и тут же повалила юношу на диван, впившись в его губы жадным поцелуем. Явно смущенный таким обхождением юноша, отодвинулся от нее, как только она его отпустила.

– Ну, куда же ты, дружок, – она обвила его шею руками и тут же прижала его лицо к вырезу на своем муаровом платье, – теперь у тебя не будет имени, ты будешь просто моим мальчиком, мальчиком-с-пальчиком! Ты согласен?!

– Да, только я бы хотел оговорить условия нашего контракта, – залился краской стыда юноша.

– Ну, говори, что ты от меня хочешь, – она обиженно закурила сигару и дыхнула ему в лицо дымом.

– Кх-кх, – закашлялся юноша.

– Ну, говори, не тяни резину! – нахмурилась она.

– Я бы хотел окончить Лесотехнический институт, и учебу надо оплатить, это первое условие! Потом я не хотел бы идти в армию, это второе условие, и третье я хотел бы иметь свой личный автомобиль!

– Хорошо! – улыбнулась она, деньги на институт будут, от армии я тебя отмажу, и личный автомобиль тоже будет, но при условии, что в нем ты будешь возить меня, куда я того сама пожелаю!

– Ну, конечно! – согласился юноша.

– Хотя мы делим еще шкуру неубитого медведя! – лукаво усмехнулась она, – ведь я еще не знаю, как ты покажешь себя на деле?!

– Вы имеете в виду, в постели? – смущенно переспросил ее юноша.

– Ну, а где же еще-то?! – она смеялась с задором и бросала на юношу пламенные взгляды, – ты ведь уже хочешь меня, не так ли, мой маленький Мук?!

Она снова обвила его шею руками, положив сигару в пепельницу на столике.

– Ну?! – вопросительно заглянула она ему в глаза.

– Я даже не знаю, как это происходит, – прошептал, вздрагивая всем телом юноша.

– А я тебя научу! – прошептала она и поцеловала его, запуская язык в его маленький ротик. Вообще по сравнению с ее пышным телом, с ее прекрасной осанкой и высоким ростом юноша представлял собой весьма смехотворное зрелище, он был такой низенький, такой маленький и худощавый, будто его давно ничем не кормили, и именно это еще больше возбуждало ее.

– Я тебя проглочу! – страстно шептала она, моргая густо накрашенными ресницами.

– Мне больно! – шептал юноша, крепко стиснутый ее могучими руками.

– А ты терпи! – приказала она ему, – Бог терпел и нам велел!

Неожиданно он попытался ей сопротивляться, тогда она ударила его ладонью по щеке и повалила на пол, укрытый толстым персидским ковром, навалившись на него всем телом.

– Ты, что хочешь, чтобы я вызвала охрану?! – хрипло пробормотала она.

– Простите, я не хотел! – юноша тут же сделал ей такую умоляющую рожу, что она громко рассмеялась.

– Ну, что же, тогда за дело! – с грубой решительностью она сорвала с него и пиджак, и брюки, и рубашку, а через минуту трусы. Правда, последний предмет он еще слабо попытался отвоевать, за что она влепила ему пару затрещин.

– Теперь ты мой, мой, понял?! – и жарко дыша, она вся воспламенилась, будто какое-то пьяное безумие охватило ее при виде этого распростертого под ней и по-детски тонкого и беззащитного тела. Она ласково покусала его маленькие ушки, удовлетворенно облизала его смущенную физиономию, а через мгновение вошла в него всей своей животрепещущей массой, и уже навсегда опорочила его, сделав ручным и послушным ей домашним зверьком.

Совершенно безграмотный в юридических тонкостях, а уже потому несчастный студент Лесотехнического института заключил с ней брачный контракт, в котором он поклялся ей всеми святыми, что будет с ней жить до самой смерти, и верен будет ей до гроба. Венчание в католическом храме, поскольку студент был католиком, еще более скрепило их брачные узы.

Теперь у него было все: джип «Лексус», великолепная одежда, самые лучшие рестораны и курорты мира, куда он устремлялся со своей новобрачной, даже двойник, который за него учился и сдавал экзамены в институте. А еще его поставили на учет в психдиспансере, и сняли с военного учета в военкомате.

В общем, у него было все кроме единственной свободы.

С каждым днем новобрачная становилась все требовательнее в постели, кроме всего прочего, она заставила его постоянно употреблять «Виагру», и пользовалась им теперь как вещью, и утром, и вечером, и даже посреди ночи.

Вдобавок ко всему он вынужден был каждый день выслушивать ядовитые насмешки ее охранников и прислуги, которые исподтишка всякий раз корчили ему рожи, а еще называли «отсосом», поскольку знали о ее пристрастии к оральному сексу.

В конце концов, его рассудок действительно помутился, и он стал разговаривать сам с собой. По ночам ему снились кошмары, как его законная половина овладевала им и тут же превращалась в страшное чудовище.

Она пыталась его лечить с помощью известных профессоров, и даже на какое-то время это лечение ему помогло, но однажды он отпросился у нее на часок погонять в ближайшем ресторане бильярд, сел в свой «Лексус» и навсегда скрылся, исчез из ее жизни.

– Вот сволочь, совершенно ни капли благодарности! – плакала безутешная жена, думая о том, что он сбежал. Целый месяц она скулила как побитая собака, но однажды ее вызвали в прокуратуру, и там от следователя она узнала о том, что на дне Москвы-реки нашли ее «Лексус» и труп ее бедного мужа, который, по-видимому, напился в ресторане и не справившись с управлением «Лексуса», сорвался с моста, однако машину снесло очень мощным течением, и поэтому поиски ее, как и самого водителя продлились так долго.

– Его гибель была неизбежной, – с каким-то странным облегчением вздохнула она, разговаривая по телефону с подругой, – зато он не достался никому после меня! Совершенно никому!

– Ну, ты и стерва! – восхитилась ею подруга.

– А ты думала?! – торжественно и злорадно рассмеялась она.

Со временем она не только успокоилась, но нашла себе еще одного мальчика, который каждый день и час, как по мановению волшебной палочки, удовлетворял ее волчий аппетит, и в этом и состоял весь абсурд ее жизненного парадокса, потому что ее «Я» искало утверждения этого бессмысленного мира в себе.

Одна жертва была уже принесена – и она успокоилась.

Отсюда мысль – Любая Смерть имеет свое роковое предназначение. Иными словами, смерть мальчика – мужа смысла позор с ее собственного существования, чтобы она снова обрела тот же самый позор!

Старые и молодые

Умен лишь тот, кто также глуп как мы,

Нас всех несет в объятья сладкой тьмы…

Д. Дидро

Только ночью и при задернутых шторах, в глухой темноте своей единственной спальни старик со старухой опять занимался любовью, привычка в этом была и тень воспитанья, но главное все же, было в нем отвращенье к ее безобразному телу и чуть к своему…

– Ха-ха, удовольствие! Есть, но самая кроха, – старик рассуждал про себя, обнимая старуху, – а впрочем, на жизнь обижаться, наверное, поздно!

– А сил у него как у быка молодого, – старуха думала тоже и часто вздыхала, – с годами уродства все больше, здоровья все меньше, а этот боров едва ли бывает мной сыт?!

И так они жили себе и думали вместе, но всяк о своем, едва замечая, как время уходит и сыпется будто песок, из колбы в колбу, минуты собой измеряя…

А жили они у самого Черного моря, в селенье совсем небольшом, но все же курортном, и был у них домик один на двоих, тихий садик с беседкой, еще подвесной умывальник в тени кипарисов, и комнатушка, которую часто сдавали за деньги внаем…

Однажды днем в середине жаркого лета к ним попросилась одна влюбленная пара, то ли с невестой жених, то ль с попутчицей близкий попутчик, сейчас молодых не поймешь, где хотят, там со страстью трясутся, как угодно друг с другом живут, никого не спросясь…

То ль с завистью, то ль просто в забытье на молодую пялилась старуха, старик от похоти безумной ошалев, в дом забежал, лег на постель и сном забылся, покуда сам себя всего не истерзал…

Дни шли и молодые отдыхали, купались в море, в местном баре танцевали, и старики порой не замечали своих жильцов, живущих через стенку… Лишь только ночью, слыша стон младой в постели, старик старуху обнимал и разгорался такой безумной страстью, что старуха его броска до ужаса боялась…

Как-то поздно вечером с прогулки молодые еле возвращались, дань отдав святому Дионису, перепробовав с десяток редких вин, они под кипарисом развалились, из них не шевелился не один… Десятый сон, наверно, видела старуха, когда старик сидел у дома на скамейке, и улыбался, видя спящих молодых…

Под тенью кипариса как две тени они совсем безмолвные лежали, удивляя беззащитностью сознанья… Когда ты пьян – ты ничего не помнишь, как будто выпитое память отключает, и вместо человека пируэтом марионетка в путь таинственный шагает…

Вот в этот час и сбылись все желанья у обезумевшего в грустном одичанье…

Как хитрый зверь неслышною походкой он к молодой красавице подкрался и быстро спящую унес за дом в беседку…

Подняв у платья легкий парус, сорвав вставною челюстью трусы, едва учуяв сокровенну заросль, старик вошел в нее всем трепетом души… Она сквозь сон в объятиях стонала, как будто в ней совсем другая жизнь по-своему ей что-то объясняла, раскрыв один какой-то тайный смысл… Старик нашел ее благое место, она вскричала так, как никогда не испытала даже будучи невестой в руках у молодого жениха…

В тот миг жених ее едва очнувшись, спьяну не в ту комнату вошел, обняв старуху, взял ее за ушки и быстро насадил на свой же кол… Так страсти тлели, с чувством разгораясь, старуха вдруг от счастья умерла, невеста понесла от старика, жених сбежал от пережитого позора, но суть по прежнему осталась глубока, напрасен крик: «Скорей держите вора!»

Судьба у всех крадет богатство навсегда!

Дама с пистолетом, или Тайна Души

«Каждый греется в собственном аду»

Н. Н.

Кто-то в меня выстрелил. Откуда?! Я даже не понял, но кажется, откуда-то сверху, с 20 или с 25 этажа.

Пуля прошла навылет, около сердца, а еще я упал головой на асфальт, разбив одновременно и лоб, и нос, и даже свой выделяющийся как у баснописца Эзопа подбородок…

Я лежал на животе, думая, что лучше притвориться на время мертвым, чтобы тот таинственный стрелок зря не тратил на меня патроны, а еще у меня в голове складывалась какая-то поэтическая белиберда: «Погиб несчастный гражданин в расцвете лет, ревнивый муж в него направил пистолет…»

Просто я возвращался под утро от своей очередной любовницы, чтобы улечься в постель прежде, чем моя жена проснется, и тут этот дурацкий выстрел, мое ранение, плюс неудачное падение, и сплошная тайна, окутанная сумерками и туманами…

Впрочем, тумана и не было, просто туман из моей головы выделился как некая эманация в воздух, отчего вся реальность казалась вывернутой кем-то наизнанку, и обернутой в черт знает что…

Мысль о том, что я нахожусь уже на краю гибели, упрямо посещала мой мозг. Как опытный дегустатор я перемешивал в себе и ужас, и тоску, и боль, хотя удивительная по своему спокойствию тишина царила повсюду и вызывала одно лишь психическое расстройство, почему-то никто не отозвался на звук выстрела.

Наконец, какая-то женщина вышла из дома, и, увидев меня, тихо заохала, прижав свою миниатюрную черную сумочку к груди, достойной кисти Ренуара.

Грудь у нее действительно была обнажена, и даже в ее черном платье для этого был сделан специальный вырез… Высокая брюнетка с серо-голубыми глазами выглядела как шпионка из современной Бондиады, она была смешна, таинственна, и очаровательна одновременно…

От восхищения я даже послал ей воздушный поцелуй, но красавица даже не пошевельнулась…

«Что нужно дивной незнакомке, ее ведь тоже могут подстрелить, но нет, лукавая улыбка вдруг озарила все ее лицо, и тут я понял, что она в меня целенаправленно стреляла, как будто в мир иной на встречу посылала, как многих, прежде недоступных ей мужчин…»

Она была очень близко, еще она как-то странно склонилась надо мной и страстно задышала. Вполне возможно, что ее возбудил запах моей крови, а может, просто возбуждали лица противоположного пола? Так или иначе, а я лежал как пойманная жертва, как самое беззащитное на свете создание, я лежал, раскинув широко руки, и готов был в любую минуту разрыдаться.

Кажется, она это почувствовала, и ее пугающая меня улыбка с лица исчезла, а ее место заняла другая, жалостливая и сочувственная улыбка, со слезами на глазах.

– Я помогу тебе встать, обопрись на меня!

Странное ощущение, ощущение разверстой бездны, в которую она меня пытается втолкнуть, и тут же вытолкнуть обратно. Я поднимаюсь, опираясь на нее, на ее тонкую талию, на ее хрупкое плечо, ощущая запах лаванды от ее длинных распущенных волос, которые щекочут мои окровавленные ноздри. Она меня куда-то ведет, но мне уже все-равно. Чувство какого-то абсолютного безразличия вместе с притупившейся болью окунуло меня в пленку густого белоснежного тумана раннего утра. Я даже не заметил, как она усадила меня в свое «авто». Так, не узнав ни марки, ни цвета, ни номера ее автомашины, я сидел в мягком кресле с подлокотниками, тупо глядя, как она включает зажигание красной кнопкой, после чего закуривает тонкую дамскую сигарету с золотым ободком, совсем не замечая меня, будто я для нее уже давно превратился в неодушевленный предмет. Желание задать ей вопрос превратилась в мучительную пытку моего сознания: она смотрела вперед, будто меня не было рядом с ней.

Забыв вопрос, который я хотел ей задать, я забылся тревожным сном, чувствуя даже во сне, как туман этого утра смешивается с туманом, царящим в моей голове. Очнулся я уже, когда машина остановилась в глухом лесу на цветущей поляне, от которой пар вился как дымок, а бесноватые птицы носились с таким диким пением, словно заражаясь безумием от гипнотического взгляда незнакомки, устремленного мне в самую душу. «Ну, вот, теперь она меня убьет», – подумал я, с ужасом глядя, как она достает из сумочки свой пистолет.

– Ты, наверное, думаешь, что я тебя сейчас убью?! – усмехнулась она.

– А что еще мне остается думать? – жалко улыбнулся я в ответ.

– Не бойся, у тебя имеется шанс остаться в живых! Если ты меня прямо сейчас трахнешь

на этой поляне, то я смилуюсь и пожалею тебя!

– Боюсь, моя рана помешает задуманному вами сценарию вашего досуга!

– Ничего страшного! Ты просто ляжешь, и не будешь двигаться, все остальное я сама устрою!

«Надо же какая хитрожопая стерва!» – разумеется, подумал, а не выразился вслух я.

Она быстро помогла мне выйти из машины, и лечь на постеленное ею одеяло, и с нетерпением стала стаскивать с меня одежду, предварительно наклеив марлю с пластырем на мою кровоточащую рану. Оставаясь неподвижно лежать, я боялся не только заговорить, но даже глядеть на нее. Моя рана все еще ныла, хотя кровь уже перестала идти. В голове царил невообразимый шум. Я закрыл глаза и попытался о чем-то подумать, но мыслей не было никаких, даже не было ни страха, ни боли, только зудящее поползновение в вечную тишину…

– Почему ты не возбуждаешься! – закричала она, направляя в меня пистолет.

Я открыл глаза: голая стерва сидела на мне как наездница на коне, и безуспешно теребила мой безжизненный орган.

– Я просто устал и ничего не хочу!

– А может, ты хочешь умереть?!

– А хер его знает! – на мгновение я перестал ее бояться, пока она не сняла предохранитель, он щелкнул в моем сознании, и мгновенный ужас залепил мне глаза.

– Дайте мне, пожалуйста, время, и мои силы восстановятся, и тогда у нас, может все получиться!

– Сколько тебе надо времени? – нахмурилась она, опуская руку с пистолетом на траву. Еще одно мгновение и он уже лежал рядом с ней в траве, и я до него мог даже дотронуться, если бы захотел, но мысль о том, что она может это заметить, и опередить, парализовала меня, и я как кролик на удава, глядел в ее безумные глаза.

– Так сколько тебе надо времени?! – зло повторила она свой вопрос.

– Не знаю, а как вы думаете?

– Ты что, издеваешься надо мной?! – закричала она, опять помахивая перед моим носом пистолетом.

– Кажется, в нашем соглашении не было ни слова о времени, – улыбнулся я.

– Да?! – она оторопело уставилась на меня, как на профессора, высказавшего только что гениальную мысль.

Неожиданно изогнувшись всем телом, она проглотила мой орган целиком в себя, и тут же ток пробежал по всему моему телу, и я от возбуждения вцепился в ее распущенные волосы, продолжая видеть лежащий рядом в траве пистолет.

Ее длинное худое тело, узкие бедра, красное одеяло, зеленая трава и черный пистолет, ее двигающееся тело, ее вздрагивающие бедра, скомканное под нами одеяло, измятая трава и холодный вроде мертвый пистолет, и возбуждение уходящее вверх, на небо, как стезя к спасению, как дорога в совершенное НИЧТО…

Она стонала как раненая львица, а я молча касался ее теплых ягодиц, потом холодного пистолета в мокрой траве.

Это было как явь и наваждение, как яд и лекарство, само тело и предмет его убийства. Жертва и палач насилуют друг друга, управляя собой, подчиняя другого острой необходимости существовать в нем против своей воли, но с неистребимым желанием вторгаться в чужую среду, в ее самые сокровенные глубины… Мы закричали одновременно… Это был оргазм… Выход души из тела… Оргазм в квадрате ощущений, увеличенный сознаньем бытия…

Потом я схватил пистолет, но она тут же вырвала его у меня.

– Вся беда в том, что ты неудачник, – она улыбнулась мне сквозь слезы, и ее неожиданная блуждающая улыбка обезоружила меня моим же собственным вожделением. Я вздрагивал под ней всем телом, и она это чувствовала и еще ярче и сильнее улыбалась мне.

Голая на голом, в верхушках сосен солнце, для связи пистолет! Черт, побери! Меня вот-вот убьют, а я сочиняю стихи! И неожиданно для самого себя я их произнес вслух, и она рассмеялась, и снова положила пистолет обратно в траву.

– Я хочу еще!!! – Как можно требовать от человека Любви, оказывается можно, можно абсолютно все, и ничего невозможного в жизни нет!

Ее стройная тело изогнуто как змея, как лиана, как всякое хищное создание она была готова оплести собою весь этот мир.

– Почему ты все-таки стреляла в меня?!

– Фи! – скривилась она, продолжая гладить мои плечи своими руками.

Возможно, эта баба – идиотка, возможно, ей не достает чувства собственной значимости, и поэтому она стреляет по людям как по воробьям.

– Ты самый первый, в кого я выстрелила, – смущенно опустив голову, тихо заговорила она, – а потом я хотела сама себе доказать, что ничего не боюсь! И что я на многое способна! А потом мне стало тебя очень жалко, и я спустилась посмотреть!

– А почему звука от выстрела никто не услышал?!

– А никакого звука и не было! – засмеялась она.

Глушитель – сопроводитель в мир метаморфоз. На какое-то время я лишаюсь рассудка, но даже когда он и возвращается ко мне, я все равно не могу добиться ощущения подлинности бытия. Красивая женщина стреляет в незнакомого мужчину, ранит его, а потом отвозит в лет, и там заставляет его совокупиться с собой, будто пытаясь влюбить его в себя, в свое тело, в свою странную и безумную душу.

Я попытался схватить пистолет, но она снова опередила меня.

– Сейчас рискну предположить, что ты решил меня убить, – она улыбнулась, тут же разразившись громким смехом, – вот видишь, я тоже умею писать стихи!

Честность заставляла меня признать ее правоту. Она была остроумной, что впрочем, не мешало ей быть безумным чудовищем.

– Конечно, я недоделанная! – заговорила она, словно угадывая мои мысли, – но ведь родителей не выбирают. Папа у меня всегда был психом! Правда, он-то слегка, а вот мама…

Она скривила рот и ужасно нахмурилась. Я удивился, что ее маленький узенький лобок мог так хмуриться, неожиданно покрываясь густой сетью морщин, мгновенно превращая молодую красавицу в старуху.

Сзади нас послышался треск ломаемых сучьев, и повернув голову, я увидел грибника с корзиной, юношу лет двадцати, и в очках со стеклами, в которых его глаза расплывались и моргали как тропические насекомые. Завидев две наших голых фигурки на красном одеяле посреди густой травы, он тут же залился громким смехом, и в этом была его трагическая ошибка, ибо, не заметив по своей близорукости пистолета в ее руке, этот бедняга поплатился собственной жизнью.

Выстрел действительно прозвучал почти беззвучно, только маленькая пружинка тихо звякнула где-то внутри металлического корпуса пистолета и опять вернулась на свое место. Так значит, тот выстрел, который я слышал, то есть сам звук выстрела существовал только в моем подсознании, хотя в реальности он поглощался глушителем.

На какое-то мгновение я представил себя звуком, который поглощался обезумевшей стервой, успевшей за одно мгновение снова возбудить меня своими хищными прикосновениями.

В эти странные минуты жестокости, похоти и ослепляющего оргазма, когда она извивалась подо мной змеей, уже не выпуская из рук пистолета, я вдруг почувствовал свое раздвоение: я был с ней, был в ней, и я был снаружи, кружась невидимым созданьем над тем лежащим пареньком, и над его уже пустой корзиной, из которой вмиг рассыпались грибы… Они лежали будто его годы, в них были дни, в них жили еще чувства… И все они исчезнут без следа…

И еще странное, просто удивительное сочетание двух слов: «гриб» и гроб», вызвали во мне такое лихорадочное содрагание всего тела, что она восприняв это как оргазм, тут же застонала и вскрикнула, неожиданно передавая мне в руку пистолет.

Я ощутил тепло ее руки, исходящее, исходящее от рукоятки пистолета, и почувствовал какое-то внеземное облегчение, теперь я могу ее убить, если только захочу, но я ничего не хотел, я не хотел ее убивать, ни терзать, ни ранить, я хотел только одного, вырваться от нее на свободу…

Она мне хитро улыбалась, и от этой ее улыбки меня бросало снова в дрожь, ибо ждал я нового обмана и новой пытки, как и преступления, любого злого умысла души, души уже навек завороженной возможностью вкусить дыханье тьмы…

О, женщина, преступная женщина, ты преступна уже потому, что ты женщина! Потому что ты можешь рожать, а значит и совокупляться, совокупляться со всеми, с кем можешь найти свое наслаждение, а значит, и принести страдания тем, кто будет лишен твоих ласк, твоей нежности, твоего дыхания, твоей Любви! Откуда во мне возникли эти слова, я не знал, просто я знал, что могу сделать с ней все, что угодно, и это обманчивая иллюзия успокаивала меня, усыпляло, и словно в подтверждение моего сомнения она резко выхватила у меня из руки пистолет.

– Ты хороший, ты не убил меня! – она смеялась удивительно легко и свободно, и этот по детски наивный и глупый ее смех заставлял меня глядеть на нее как на чудовище, в то время как само ее обнаженное тело с заостренными сосками все еще возбуждало меня, заставляя меня видеть в ней женщину.

– Почему ты убила его?!

– А ты, зануда! – она мигом вскочила, и презрительно усмехнувшись, подошла к покойнику, а потом присела и стала мочиться ему в лицо. Сначала убила, а после надругалась!

Впрочем, это надругательство только для живых, а для мертвых оно уже ничего не значит. Изо всех сил я пытался успокоить свою душу, и никак не мог, все тело, все мысли, все во мне ходило ходуном. Я совокуплялся с чудовищем, и испытывал с нею оргазм, наслаждение, а следовательно, я сам чудовище, или могу быть чудовищем! Эта мысль поразила меня.

– Теперь твоя очередь, – улыбнулась она, направив на меня дуло пистолета.

Мне стало страшно, я понял, что она способна на все, а мне очень хотелось жить, и поэтому ради своей жизни я с трудом поднялся, и с таким же трудом подавив жуткое отвращение к ней, и к себе, помочился на покойника.

– Ну, вот, теперь мы сообщники! – засмеялась она, а я вдруг поймал себя на мысли, что она просто сумасшедшая. Ну, не может разумный человек просто так мучить, насиловать другого, и просто так убивать проходящего мимо, и пусть сексопатологи мира описывают в своих трудах разнообразных маньяков, которых возбуждает запах крови, но я уже никогда не смогу думать о них как о людях, ибо их сумасшествие выходит далеко за рамки земного существования, ибо оно в одинаковой степени аморально и ирреально.

– Что ты плачешь, глупыш, – она погладила меня по голове одной рукой, другой, прижимая ствол пистолета к моей спине, и было даже не понятно, то ли она успокаивала меня, то ли угрожала мне?!

– К черту! – крикнул я, мое терпение лопнуло, и оттолкнув ее, я быстро зашагал, как был голышом, с поляны в глухой лес.

– Стой! – крикнула она, и тут же выстрелила мне в ногу. Боль обожгла бедро, и я упал. Я перестал думать, видеть, слышать, на какое-то время я исчез из собственной жизни.

Время, которое человек проводит в глубоком обмороке или сне не имеет границ. Мозг человека живет своей, совершенно независимой ни от кого жизнью, утрачивая связь не только с телом, но в какой-то степени и с душой, потому что душа его где-то прячется, на время растворяется в воздухе, которым дышит ослепленный разум…

Я проснулся лежащим на кровати. Мои руки и ноги были крепко привязаны к спинкам, моя левая нога и грудь были аккуратно перебинтованы, а возле кровати стояло кресло, в котором сидела она, такая же голая и сумасшедшая, как и несколько часов тому назад.

Что делать человеку, когда наваждение не исчезает, а постоянно преследует его, доводя до безумия?! Я решил эту задачу очень просто, я решил вместе с ней сойти с ума, как она сама того захочет, иными словами, плыть по бурному течению, доверяясь обезумевшим волнам!

– Я привязан, значит, ты мне не доверяешь! – усмехнулся я.

– Ага! – хохотнула она в ответ, и тут же сев на меня верхом, стала раскачиваться из стороны в сторону, упрямо возбуждая меня, и ослепляя мой разум.

– Это членовредительство, – еле шепнул я.

– Нет, это членоласкательство, – засмеялась она еще громче, и я уже с ужасом почувствовал, что и на самом деле схожу с ума. И в голове моей помимо моей воли кто-то зашептал слова необыкновенной, неизвестно откуда взявшейся молитвы: «Доколе, Господи, будешь забывать меня в конец, доколе будешь скрывать лице Твое от меня?! Доколе мне слагать советы в душе моей, скорбь в сердце моем день и ночь?! Доколе врагу моему возноситься надо мною?! И когда разрушены основания, что сделает праведник?! (Псалмы Давида 12, 10)

Она еще много раз возбуждала меня и овладевала моим телом, и в этой лютой ее ненасытности я, как ни странно, опять раздваивался: одно мое «Я» получало свое половинчатое удовольствие, другое «Я» дремало, превращая себя в мимолетную тень. Временами я куда-то проваливался, исчезал, а когда возвращался назад в тело, то думал, что эти мгновения уже никогда не повторятся, но они с неукротимой силой повторялись, доказывая мне, что я могу испытывать необычайную радость с наслаждением даже от такого чудовища, каким была она. Оказывается, даже сама принадлежность ее омерзительному телу доставляла мне не менее омерзительное удовольствие!

– Бедный, бедный мой малыш, как ты страдаешь! – она состроила мне мученическую рожу, и тут же снова разразилась безумным смехом. А в моей голове, как со дна моей же несчастной души всплыли стихи, и потекли, потекли: «Гром и буря, Тело и тело, Груз от мгновенья уносится в полночь, Сущая сволочь чувства рисует, пуская дух в дело, со мною как с тенью, и как с Богом всуе…»

Потом она кормила меня с ложечки как ребенка, а когда я мочился, подкладывала под меня судно.

Я же в эти минуты мысленно говорил себе, что это не я, что это происходит не со мной, а с кем-то другим, кто не имеет ко мне никакого отношения. Мысли в голове пере-ворачивались вместе со сменой ее настроений.

Она могла долго смеяться, чтобы потом заплакать, а когда она впадала в депрессию, она кусала меня как голодная собака, иногда оставляя на моем теле глубокие шрамы. Боль, страх, наслаждение, все было безумно перемешано

и в ней, и во мне… Бывали минуты, когда я получал от нее такую головокружительную радость, как ни от одной на свете женщины, и такое волшебное удовольствие, которое было не передать никакими словами, но стоило ей напомнить мне о своем безумии, укусчить или ударить меня больно-пребольно, как густая пелена моего разгневанного разума перечеркивала вмиг все то светлое и чистое, что я в ней еще совсем недавно находил…

В это время она и сама злилась, то кусая, то лаская меня как младенца. В комнате, где я лежал, от красных занавесок разливалась кровавая тень, которая, по-видимому, очень возбуждала ее ненасытный сексуальный орган.

Также ее возбуждал и запах, цвет и вкус моей крови.

Иногда исцарапав и искусав всего меня, она высасывала мою кровь из ран как оголодавшая сука, причем я явственно слышал ее похотливый скулеж, и покрывался холодным потом, и думал, думал, черт возьми, о том, как бы она однажды не вошла во вкус, и не проглотила меня целиком!

Еще моему чудовищу нравилось испражняться надо мной, особенно над моим лицом, в эти секунды я полностью выходил из себя, меня как-будто и не существовало, а в моей бренной оболочке поселялась пустота… Хуже всего, что ее еще мучили запоры, и тогда ожидание мерзости растягивалось на долгие часы… Она кряхтела надо мной как гадкий зверек, будто вся ее безумная натура была заключена в одном лишь акте испражнения. Правда, потом она обмывала мое лицо, все тело, и с игривой улыбкой прижималась ко мне, и полушепотом говорила: «Я как хлебопашец, засеяла землю, удобрила ее, а потом с любовью валюсь на нее и гляжу только в небо и ни о чем уже не думаю!»

– Человек не может видеть греха, если наслаждается своим грехом, – говорил я в ответ.

– Да, ты никак праведник?! – удивлялась она, и каталась от смеха по полу как сумасшедшая.

«Все люди сволочи! – думал я, глядя на нее, – и она тому – самое лучшее доказательство!»

Впрочем, за многие дни и ночи, проведенные у нее, я передумал столько, сколько врядли бы передумал за целую жизнь. Проблески моего несчастного разума постоянно вырывались наружу между кормежкой, испражнениями, истязаниями и половыми актами.

Кроме всего прочего, всегда существовало временное окно, когда она куда-то уходила, а я оставался один, в темноте и взаперти, я пробовал, было кричать, но только охрип. Уже тогда я понял, что эта комната находится где-то за городом, где нет никого, кто бы услышал меня или отозвался на мой жалобный крик, крик о помощи.

Еще я пытался вырваться из пут, но путы были сделаны на совесть, из чистой кожи, из железных колец, связанных между собой безумием алкающей мое тело стервы. Впоследствии я даже придумал, как буду умирать, я буду умирать в тот самый момент, когда она будет испражняться на меня, и я умру как великий Гераклит в нечистотах, только никто не будет знать об этом кроме нее, медленно сосущей мой истлевающий разум, а с ним и распадающееся на части тело. «Если тело-сосуд, если я – человек, срам найдет свой же суд и исчезнет вовек…

Если слезы – вода, если тьма – это свет, пусть мой взгляд никогда не разыщет ответ…» – совершенно неожиданно я обнаружил, что стихи представляют собой некие формулы, в которые человек заключает себя и все окружающее его пространство, а разум как бы просеивает через себя все предметы, выделяя только значимые для него в данный момент, и исключая полностью другие, создавая таким образом иную реальность, фантасмагорию бытия уже несуществующего, а переживаемого и принадлежащего только художнику.

Однако ей я принадлежу как вещь, таким образом, из живого существа я превратился в мертвую принадлежность, служащую ей только в одном плане: нож, чтобы резать, я, чтобы трахать, и быть использованным во всех ее безрассудных поисках наслаждения, пока я не сойду с ума или не умру от загнивающих пролежней! В какой-то день она осознала, что со мною что-то не так, не в порядке.

Она часа два безуспешно пыталась возбудить меня всеми своими мыслимыми и немыслимыми приспособлениями, и ртом, и грудью, и своим ненасытным влагалищем, но все было бесполезно: я ощущал боль, и эта боль была сильнее даже страха смерти. Наконец она это поняла, до нее вдруг дошло, что я уже больше месяца мучаюсь от пролежней.

Тогда она отвязала меня. У меня едва хватило сил, чтобы перевернуться на живот.

– Ты, негодяй! – вскрикнула она в испуге, – в твоей спине завелись черви!

Выходит, по ее мнению, я и был виноват в том, что больше месяца лежал привязанным к кровати, и поэтому дозволил поселиться в моих загнивших пролежнях червям.

– Я не знаю, что с тобой делать, может мне просто тебя убить? – захныкала она.

Она вышла на минуту из комнаты и вернулась, держа двумя дрожащими руками пистолет, но только она приблизилась ко мне, как ее тут же от охватившего чувства омерзения при виде шевелящихся во мне червей стало тошнить, и она выронила пистолет. Я тут же слетел как хищная птица вниз, вслед за упавшим пистолетом, и, схватив его, направил дуло в нее. Она попыталась его вырвать, и я выстрелил.

– Убийца! Ты убил свою девочку! – простонала она и упала.

Потом я выстрелил в нее еще и еще, я стрелял до тех пор, пока не кончились патроны, и даже после того, как она уже лежала с кровавыми дырками в белом халате возле меня на полу, я все еще нажимал и нажимал на курок, совершенно ничего не чувствуя и не слыша…

Несколько месяцев я пролежал в больнице, сначала в обычной, потом в психиатрической, но лечение моей Души не дало никаких положительных результатов. Я до сих пор разговариваю сам с собой и молчу с людьми, я уже не могу быть мужем жене, мужчиной – любовнице, не могу заниматься бизнесом и добывать деньги, жизнь потеряла для меня смысл, из-за чего все меня бросили или забыли, но я все равно рад, рад, что живу, живу и ничего не делаю и ни от кого не завишу. От одиночества я завел себе беспородного пса, с которым каждый день хожу в лес, где просто брожу между деревьями и ищу то самое место, ту поляну, где лежал мертвый паренек с грибами, и где я не смог защитить ни его, ни себя.

Временами мне кажется, что этой поляны, как и самой женщины в моей жизни никогда не существовало, порой я так уверяюсь в этом, что начинаю смеяться, и смеюсь до тех пор, пока мой смех не переходит в истерические рыдания.

Я знаю, что плакать также бесполезно, как что-то искать, да и какой смысл искать, если я ничего не могу поделать с собой, хотя бы, потому что Тайна Души всегда остается Тайной, и ни одному смертному не придет в голову разгадать ее хотя бы даже перед Смертью…

Любовь на всю жизнь

Любовь сильнее Смерти.

Песня Песней Соломона

Мы встречались с ней после уроков. Когда все учащиеся с учителями покидали школу, и в ней оставалась одна только старенькая уборщица, которая мыла полы в одном из самых дальних коридоров. Мы прятались в кабинете зоологии за шкафом. Именно там она раздевалась до трусов, но потом снимала и трусы. Я абсолютно ничего такого не делал!

Ну, если только иногда дотрагивался до нее, трогал ее тело, так это я просто так, просто восхищался ее красотой. А еще я очень робко целовал ее. Иногда она говорила мне, чтоб я целовался смелей, но у меня как-то не получалось. Лизка тогда говорила, что надо быть очень наглым, потому что это девчонкам нравится, и я действительно сходил с ума, я целовал ее так, что не давал ни ей, ни себе ни единого продыха, и тогда она била меня по щекам, и говорила, что я ее не целую, а кусаю, крокодил этакий, и что я вообще дурак, а как мне не быть дураком, если я это только по телеку видел, да от дружков слышал, только они-то все больше хвастались, а потом не будешь же с пацанами тренироваться, как целоваться, я ж не голубой, и ваще, в этом возрасте всякий чего не то выдумывает, то свою, то женскую писку в туалете нарисует, а потом целый день восторгается сам собой, глядите, мол, профессор по большой любви, а в частности, в деталях и по сексу…

В общем, мы с Лизкой по-тихонечку ото всех учились, как лучше соприкасаться друг с другом, и постепенно у нас даже совсем не плохо стало получаться, до сношенья мы, конечно, не дошли еще, поскольку учились только в 6-ом, и честно говоря, боялись, а вдруг забеременеет, вон, в соседней школе одна родила, так и не смогла школу закончить, ну на пятерки-то, так что на тройки и сдала, то есть ей из жалости эти троечки вывели, хоть какой-никакой, а аттестат зрелости, вот она и замуж сразу выскочила, и ваще, ей эта учеба была по фигу, па нам вот еще рановато жениться, поэтому до этого дела старались не доводить, а родит какого не то ребятеночка, и куда его потом девать, ведь родители-то с ума сойдут, а папаша ее еще возьмет, да застрелит меня, он ведь у нее в охране работает, а им оружие по службе полагается, так он возьмет свой служебный пистолет, выпьет где не то для храбрости и подкараулит меня после школы, и бабах прямо в сердце! И каюк!

А мои родители на него тогда в суд подадут, но мне уже все-равно будет, а поэтому ныне и присно во веки веков мы еще все целуемся, целуемся и будем целоваться, пока не надоест, а это нам ужо не надоест, правда, мы пока понемножку целуемся, учимся пока, и трогаем друг дружку, а иначе нельзя, зоологию-то нам преподают, а мы ужен впереди всех анатомией занялись, хотя совсем недавно был ужас!

Училка по зоологии в класс зашла, и стала какие-то тетрадки искать, а мы за шкафом и голые, и одежа у нас, как назло за партой, не оденешься, а эта все копошится и копошится себе, то в столе, то в шкафу, а мы за ним чуть с ума не сошли, хорошо еще она копалась час, а если бы два, три, четыре, весь вечер, всю ночь, как бы мы домой пошли, под утро что ли только попали, а потом бы нас родители за ручку как маленьких водили, да караулили бы везде, а если не дай Бог застакули бы, так вообще бы из школы выгнали с позором, а родители бы нас потом сами по разным школам распихали, а разве в другой школе я бы нашел такую классную девчонку?! И-эх,

чего только непонавыдумываешь, когда голышом за шкафом с Лизкой стоишь, а тебе зуб на зуб не попадает, и от холода, и от ужаса, что училка твою половую принадлежность разглядит, правда, не долго мы парились, а потом я Лизку с испугу так серьезно поцеловал, прямо там за шкафом при училке, и у нас так здорово все получилось, что постепенно я проникся к ней уважением, а тех, которые бы в этом засомневались, я бы просто огрел палкой, так как целуюсь я действительно уже намного лучше, чем в прошлые разы, и уж совсем не кусаюсь как раньше, и дышем мы с Лизкой порывисто как тепловозы, и зубами не стучим, даже когда уборщица возле класса своего кряхтит, склоняясь над тряпкой, и стишки какие-то лезут в голову: «Люблю тебя я из последних сил, за это даже двойку получил!», и потом у нее такая безумно красивая рожа, ну почти что как у Клавди Шифер, у меня у самого шифер с головы сносит, или уже сама крыша, а еще Лизка так научилась целоваться, что я ваще окосел, никакой травы не надо, а то ходят здесь всякие придурки, да травку вместо счастья предлагают, а я плевать хотел на них, психи недорезанные, а еще у нее такие грудки, волшебные как незабудки, красивые аж просто загляденье, а потом она помогает мне по математике, но дома нас ее родичи опекают, павпашка ее так и бдит, как бы я ее не обрюхатил, как будто что-то чувствуют ужено наша тайна остается тайной за шкафом в классе, где нас двое в темноте…

Ох! Ах! Десятый класс! Лето! Поход всем классом. У реки в палатках! У березолвой рощи с костром! С гитарами! О чем поет ночная птица?! А сверху звезды, луна. А здесь винишко, сигареты и опять она, веселая и несерьезная! Шепот в ухо: «Пошли!» Идет за деревья, за кустики, и еще дальше в темноту. Уже не слышно голосов. Мы целуемся и ложимся на траву, и быстро очертя голову, я срываю с нее трусы.

Они влажные, со страху обмочилась, бедная, ну, ничего, бывает, бывает! И потом уже ведь не до этого, не до этого, просто надо очень-очень осторожно, ах, да, конечно, да не туда, а сюда, вечно тебя учить надо, это она мне, вот так, как положено, а как положено?! – а черт его знает, нет, это Бог знает, Бог знает все, а потом он еще знает, что он ничего не знает, а это уже Сократ, только Сократ тоже Бог, это для философов он Бог, а для нас с тобой?! – для дураков тоже! – хороший ответ в нашу первую и внебрачную ночь, ух, как стрекочут насекомые, как завывают комары, и кусают, жрут безо всякой пощады, без жалости, но нам почти не больно, мы утонули друг в друге, погрузились будто на самое дно нашей юной влюбленной Вечности, и вскоре мы ничего не ощущаем кроме самих себя, а над нами Океан звезд, а под нами теплая черная влажная земля, и в нас то же самое тепло и влага, и через многие годы будет все также, правда нас с тобой уже не будет, но кто-то ведь будет?! – конечно будет, наши дети! – заговорила о детях, и это после всего, что было, – меня пробирает страх, страх ее тела, страх беременности и очень-очень ранней свадьбы, а как хочется подольше побыть молодым, и погулять, – погулять?! – погулять, но только с тобой! – ну, то-то! – да, с тобой, но без всякого домашнего хозяйства! – а, вот это уже хамство! – ну, почему?! – потому что баранки гну! – ну, ладно со всем твоим хозяйством! – ну, то-то! – и просто гулять все дни и ночи напролет, а когда закончим школу поступим в одни институт и выучимся с тобой на юристов! – и будем в постели разъяснять друг другу законы! ха-ха! каждую букву закона, не смейся! ты мне один закон, я тебе другой, ты будешь сажать людей, а я разъяснять! а может наоборот! а может наоборот! и что же ты обязательно их посадишь, если я их буду защищать?! ну, почему же, когда ты будешь защищать, я их ни за что не посажу, ваще оправдательный вынесу! ну, ты и даешь! и работать будем вместе! а кто нам разрешит, если мы будем муж и жена-то?!

– Тогда нам жениться не надо, ну, вот еще придумал, и потом оправдывать виновных не справедливо, ну, что же мне делать милая, а ничаво, можно и так друг другу помогать, ты мне подмигнешь, я тебе, так и будем перемигиваться, а это ты неплохо придумала-то, а может, ваще никуда не поступим, ну, ладно, посмотрим, а что тут смотреть-то, тут поступать надо, ага, – опять волшебный поцелуй и стрекоты кузнечиков в траве, а может тихий шепот листьев, вот так бы лежать здесь, а потом взять да помереть вместе, ну ни хрена себе, я еще жить хочу, да я тоже, не бойся, я просто мечтаю, ну и мечты у тебя, у тебя тоже иногда очень странные, странные, да странные, прости, но после всего этого так люди не говорят, а как они говорят, а никак, просто молча вздыхают, как животные что ли, ага, как животные, вот дураки-то, кто дураки, да, люди, сам дурак, сама ты дуреха, ну, ладно, прости, слушай, а два юриста в постели – это же уголовный кодекс, а два депутата – парламент, – ага, только давай сейчас помолчим и посмотрим на звезды, ты что астролог, нет, я хренолог, я и вижу что хренолог, а ты болтолог, а ты ерундолог, а ты глуполог, ну ладно уж, все, мирись-мирись и больше не дерись, ее мизинец в моем, ее щека с моей, и только душа в каком-то странном оцепенении, словно в предчувствии вечного полета, остается молчаливо одинокой, и я хочу умереть, но только с тобой!

Ах, годы, годы, я никогда не задумывался, что свобода и свадьба имеют один корень от глагола «сводить», вроде как сводить концы с концами, хотя корень у всего один, и пусть кто-то и говорит, что мол все народы очень разные, а я иногда думаю, что Дарвин был прав, когда сказал, что все мы из одного гибрида вышли, из одного яйца повылуплялись, от одной куры снеслись, и я даже в будущем не удивлюсь, если в будущем этого самого гибрида изловят, cнимут копию с оригинала и многие тайны нашего же происхождения рассекретят, а то и вовсе, в какой-нибудь параллельный мир попадут, а там будет все точно такое, только слегка вывернутое наизнанку, а потом так с этим миром размешаются, что у всех все наоборот будет, и вообще я давно заметил, что все эти фантасты в основном одну правду пишут, только все о будущем, потому что им настоящее очень наскучило, и еще у них заскок как у Нострадамуса, из прошлого в подзорную трубу настоящее разглядывать, она сказала, купи презерватив, а то детей пока неохота, к тому же сессия на носу, экзамены сдавать надо, ну я и купил сразу сто штук, только они все как назло рвутся, как только наденешь, а он сразу хлоп! – и нету шарика, как мыльные пузырики полопались, она тогда и говорит, черт с ними, пропадать так с музыкой, во как разошлась, вот, что значит столько лет не виделись, и какого черта, говорю, ты меня из армии не дождалась, а ты, говорит, какого черта в армию слинял, героем захотел стать, или не смог откупиться, да ладно тебе, дуреха, сама же замуж выскочила, как на Луну слетала, и как там на Луне, фигово, мало писем писал, вот и выскочила, да, не люблю я писать, а ты могла бы и приехать, куда, прямо нав войну, ну, а куда же, а если бы меня убило, но меня же не убило, смотри, как бы тебя мой муж не убил, а я его знаю, ну, еще бы, ты же с ним за одной партой сидел, это что Генка что ли, наконец-то дошло, а что же он тогда молчал, ах, да он же все знал о нашей школьной любви и поэтому молчал, выходит я трахаю жену своего друга, что-то сердце быстро заболело, а может только показалось, но голова точно закружилась, правда, как только Лизка поцеловала меня, все тут же прошло, а потом она стала такой страстной, будто все годы ждала меня, и тут я понял, что люди могут жить как угодно, и из любого положения найти любой выход, и это так сильно поразило меня, что я надел дырявый презерватив, а через девять месяцев Лизка родила прекрасного малыша, который стал к тому же носить мое имя, а потом мы еще не раз с ней встречались, и она без конца рожала детей, только теперь они носили не моли имена, но и за это я ей благодарен, в конце концов наши миры так перемешались между собой, чято я уже не знал, кто от Гены, а кто от меня, она же упрямо молчала, будто боялась, что я нарушу наше благодатное равновесие между ее браком и нашими тайными встречами, хотя руки у меня давно уже чесались, но язык немел, потому что я чувствовал, она любит и меня, и Генку, этого противного, и в то же время милого шалопая, человека с гитарой, вечно поющего свои заунывные песни о несчастной любви, впрочем, наша любовь тоже несчастна,

она пытается выжить всем смертям назло, и мы ей в этом помогаем, но все равно несчастны сами, поскольку каждый раз объятья разрываем, однако Лизка прибегала каждую неделю, то одна, то с нашим общим малышом, и всякий раз просила взять на ручки, ну, я, понятное дело, брал, и даже наполнялся чувством какой-то неожиданной гордости и за себя, и за нее, и за дите, а потом она сажала малыша смотреть мультики, а мы с ней запирались в комнате соседней, там сотворяли новое дите, и так с безумной силою любили, что лопались от зависти соседи, слыша необузданные стоны моей прекрасной омутной Мадонны, проходящие как воздух наши стены, такие тонкие и нежные как плева, которая когда-то разорвалась в ту ночь далекую, в походе, и под звездами, когда мы только в первый раз… волшебный поцелуй и шепот листьев… и придыхание в ночной траве…

Это было вчера, вчера как сегодня, все перепуталось, все дни, а с ними годы, все судьбы перепутались, все семьи, и даже дети перепутались, не зная, кто от кого на свет здесь появился, кого из нас двоих назвать отцом, в тот день печальный и тревожный, когда не стало моей Лизы, и я лишь в первый раз вошел в их дом.

Геннадий посмотрел, как смотрят дети, когда их беспричинно обижают, руки не подал, слова не сказал, моя желанная в гробу лежала, со спокойною улыбкой, будто сон ее слегка коснулся, и в белом платье будто бы на свадьбе новобрачная устала и заснула, я подошел, раздвинув телом всех людей, и поцеловал безумно в губы, наверно, так никто уже не любит, но в этот миг хотел я умереть, чтоб с нею слиться после смерти, и в мир иной, забывшись, улететь, с Любовию принять в объятья Смерть, и вдруг Геннадий ухватив за локоть, грубо оттащил меня от гроба, родные закричали, чтобы я, из дома их тотчас же убирался, Геннадий сжал кулак как для удара, взглянул в меня как будто бы ударил, я только молча постоял, и сразу вышел, на улицу, ко мне спустилась дочь, мое или Геннадия творенье, не все ль равно, она меня руками обхватила, прижалась нежно точно ее мать, и тихо, очень тихо прошептала, родимый папа, я тебя люблю, Бог всех прощает, уж тем более влюбленных, и я ее в тот миг поцеловал, и мы заплакали, нас горе повязало одной невидимою нитью, лишь сыновья ко мне из дома не спустились, то ли отца боялись, то ли было стыдно им за нас перед народом, а может больше чем ко мне, они привязаны к Геннадью, как к отцу, расставшись с дочкой, я почти забылся, зайдя в кабак испил один поллитру, и гладил нежно стол рукой как будто Лизку, потом поймал такси и к кладбищу поехал, уж было поздно, все уж разошлись, оставив холм с крестом, с ее фоткой, и с печальными венками, я сел на землю и заплакал, и к холмику, как к Лизоньке прижался, со мною рядом опустилась моя дочка, и тоже тихо зарыдала, а я словно во сне заговорил, что говорил совсем уже не помню, все как в дыму или в огне, или в каком-то тягостном угаре, все говорю и плачу, только руки от переживания трясутся, потом вдруг подошли и сыновья, меня обняли тоже нежно, потом и сам Геннадий подошел, и тихо попросил прощенья, как-будто ток вошел в меня от слов его, глядим друг в друга будто братья, и обнимаемся уже без слов, два отца, две горящие Любови, а вокруг нас дети наши плачут, и любят все уже друг друга, и раненое сердце доверяют, как островок задумчивой надежды, а над нами и над всем кладбищем грустно голуби летают…

Смертельная болезнь

«За быстроту стремительных событий, за правду, за игру, послушайте, еще меня любите за то, что я умру…»

Марина Цветаева

Сейчас я уже смутно вспоминаю тот день и лицо того врача, так безнадежно грустно улыбающегося мне и полушепотом говорящего мне, что жить осталось мне два понедельника, два и больше ничего…

Слова его меня просто раздавили как муху. Я даже ненароком поглядел на него как на своего палача, а потом мне стало так стыдно, что я выбежал из больницы… Все, о чем я думал, о чем переживал, что хотел сделать в этот день, мигом выскочило из головы…

Помню только один жаркий полдень, я шел из больницы жадно хватая ртом воздух, и глядя на все безумными глазами, такими безумными, что мне казалось, что у меня уже вся земля уплывает из под ног, а я, как ни странно, пытаясь придать хоть какой-нибудь трагизм своим ощущениям, дико оглядываюсь по сторонам, но никого абсолютно не вижу, кроме пустых, мимо меня идущих людей, в которых нет ничего, за что бы ухватился мой страждущий взгляд.

Также очень смутно помню, как я пришел домой и стал зачем-то перебирать свои вещи и вещи жены, как брал в руки фотоальбомы, и с какой-то пронзительной жалостью глядел то на себя, то на жену, причем, на себя глядел так, как будто меня уже не было, на – жену так, как будто бы она уже осталась совсем одна. И мне было очень жалко ее, и я плакал.

С одной стороны я был очень благодарен врачу за его смелость, за то, что он раскрыл мне правду, а с другой стороны я ненавидел его за эту же самую правду, и часто задавался вопросом, как он только посмел нарушить клятву Гиппократа, и приходил к выводу, что таких врачей надо гнать из больниц, чтобы они не пугали своих больных, а давали им спокойно умереть.

Потом я неожиданно вдруг понял, осознал и прочувствовал всем телом, всей душой, что жизнь моя не имеет смысла, и поэтому вбив в стену здоровенный крюк, на который я хотел повесить недавно купленную хрустальную люстру, и привязав к нему веревку, и закрутив узлом петлю на своей шее, я стоя на шатающемся стуле, вдруг увидел свою жену. Она пришла очень вовремя, а, увидев все это безобразие, тут же кинулась меня спасать. Впрочем, я и сам уже раздумал себя убивать, а потом у меня в мозгу зародилась весьма презанятная идея, я вдруг решил свою жизнь напоследок устроить такой сладкой и такой невообразимой, какой не видел даже в детских снах.

Жена долго мучила меня глупыми вопросами, почему это я решил уйти из жизни, но я в ответ лишь плакал и хитро улыбался. В конце концов, я все-таки вышел из ступора и честно рассказал ей все, что сказал мне врач.

Теперь рыдала она, ее слезы вывели меня из себя, все таки умираю-то я, а вовсе не она, а еще я раздумал себя убивать, но совершенно не знал, что мне делать с жалкими остатками тех дней, которые мне еще предстояло прожить на земле, к тому же у меня куда-то подевалась моя воля, и я теперь ничего не хотел! Жизнь казалась страшно безобразной штукой, и, глядя на то, как мы быстро состарились с моей женой, я хотел выть волком или крутиться юлой, но удивительная способность разума переваривать в себе всякое отвращение к любой на свете гадости внушала мне невероятное уважение даже к нашему собственному безобразию.

В эту же минуту я взял с жены слово, что она никому ничего не скажет, ну, а спустя какой-то там час мы с ней напились до самых чертиков! И день, и ночь сношались как безумные! А может даже очень умные?!

Поскольку в эти мгновенья нам казалось, что ужас надвигающейся на нас Смерти умаляется нашей любовной страстью, и удаляется благодаря же ей в далекие и неизвестные пространства, а мы лишь наслаждались мигом, и нашими телами, заключенными в нем, как двумя сказочными метафорами, из которых на нас глядела наша собственная жизнь. Она глядела и громко похабно смеялась, едва разглядев в наших страстных хитросплетениях, во всех поцелуях и касаниях свое же жалкое подобие, но наша несущаяся по телу кровь, наша выделяемая детородная влага сводила ее с ума, и она уже не смеялась, а визжала от похоти, а за окном гремел гром, сверкала молния и лил как из ведра дождь, и окно было раскрыто, и молния могла влететь в него, но мы ничего не боялись, мы только сношались, и сношались с новой безумною силою, будто желая в последний раз прочувствовать свою Любовь, которой нас наделил Бог, и вознаградила Природа.

Прошло еще несколько дней. Мы никуда не выбирались из постели, мы оставались в ней с женой как двое несмышленых младенцев, которым понравилось ощупывать свои тела, уже не замечая ни возраста, ни безобразия, которое принес нам наш возраст, а только радуясь тому восхитительному уединению, которое нам подарило ожидание моей собственной Смерти.

А когда ты радуешься своей Смерти, ты беспощадно громаден и высок, и нет никого, кто бы тебя смог раздавить как муху, ибо со своей Смертью, с ее ожиданием ты давишь всех смвоим мужеством и своим безумьем, и наслаждаешься тем внутренним покоем, который так часто исходит от безмолвных кладбищ в тихие безмолвные ночи.

Через несколько дней моя жена пришла в себя и пошла на работу. Она приготовила мне на завтрак два яйца всмятку и булочку с медом к чаю, и ушла, а я остался один.

Тишина была такой яростной и такой напряженной, что в моих ушах стоял какой-то звенящий шум. Мне показалось, что я уже умираю, и тогда я взял фотку жены, и покрыл ее поцелуями, а потом я взглянул на приготовленный ею завтрак, на эту еду, которую почему-то сравнил с ядом, и удивился тому, что я ее должен съесть, и еще я удивился тому, что вся наша жизнь построена на этом диком и нелепом поедании одного другим, как себя собой… И я вдруг понял, что должен немедленно, сию же минуту уехать отсюда, уехать раньше чем умру. Просто я себе представил себе, как буду умирать, как буду страдать, и как будет страдать из-за меня моя жена, и мне стало так омерзительно скверно, что меня чуть не вырвало от всей этой мешанины в голове.

Я быстро собрал чемодан, выгреб из жениного чулка половину денег накопленных нами за несколько лет, и сел на поезд, убегающий на юг. Все же перед Смертью я решил осуществить свою заветную мечту, увидеть море, окунуться в нем и насладиться его громадной красотой.

Через сутки я уже лежал у моря и пробовал наслаждаться его громадной красотой, но его красота меня почему-то нисколько не очаровывала. Мысли о Смерти черным роем носились в моей бедной голове. Еще я пробовал прислушиваться к своей боли, боль возникала где-то снизу под сердцем, а потом тут же исчезала в никуда, просто растворялась в душном воздухе.

Я ничего не ел и был рад отсутствию аппетита. Неожиданно я открыл для себя один закон – чем меньше я съем, тем дольше проживу! Это было так по-детски наивно и хорошо, что я научился улыбаться южному солнцу, морю и горам, понимать счастье людей купающихся вместе со мной в море, и даже постепенно стал меньше думать о Смерти. Правда, с людьми, окружавшими меня я старался не общаться. Хозяйке, у которой я снимал комнату на веранде, я заплатил, аж за три месяца вперед. Просто во мне все еще теплилась какая-то надежда на исцеление, но ожидание Смерти постоянно напоминало о себе. Я все больше молчал, тревожно прислушиваясь к себе, и к той боли, которая возникала снизу, под сердцем.

Однако прошел месяц, другой, а я все не умирал. Теперь я даже испытывал какую-то досаду сам на себя за то, что никак не могу расстаться с этим миром, словно держусь за него всеми руками и никак его от себя не отпускаю, хотя на самом деле я уже оторвался от всех, и даже покинул жену, чтобы умереть в одиночку, как и полагается мудрому человеку.

В диком ожидании Смерти, в яростном экстазе своего уже как будто последнего существования я вдруг выжил вопреки смертельному диагнозу врача. Время неумолимо шло, а ничего не делал, я уже так устал ждать своей Смерти, что весь извертелся у этого теплого моря и жаркого солнца как курица на гриле, аж весь изжарился, похудел и стал просто неузнаваем!

Прошло уже полгода, как я по-воровски сбежал из собственного дома. Хозяйка, у которой я жил, принимала меня не иначе как за сумасшедшего, потому что я целыми днями слонялся между морем и ее домом, а если купался, то часами, до тех пор, пока весь не синел, и не кляцал зубами от холода. К тому же, никто уже не купался, было холодно, и все отдыхающие уехали.

– Слушай, а может, ты кого не то убил?! – спросила однажды хозяйка, с подозрением вглядываясь в меня.

– Убил, и закопал, и надпись написал! – заржал я, неожиданно развеселившись навалившейся на меня амбивалентности.

Поздняя осень продолжала меня томить ожиданием Смерти. Листья вокруг меня западали с деревьев, а мне почему-то привиделось, что это души людей отлетают в невероятность грядущего бытия. Потом полились дожди, а все продолжал лежать в своей комнатке на вернаде, под тонким байковым синим одеялом, под желтой тусклойпочкой, глядя в одну черную точку на потолке и думал, когда же я наконец покину это бессмысленное жилище и отплыву в неизвестность… Однако дни шли, шли, а ничего не происходило, боль под сердцем полностью исчезла, я все также ничего не ел, но однажды поднялся с постели, наспех оделся и вышел за порог.

Была ночь, звезды ярко горели, а на земле уже лежал первый снег. В сиянии звезд и луны он сверкал всеми цветами радуги, когда я покидал это жилище, отправляясь к себе назад, домой.

Дома меня встретил какой-то незнакомый мне мужик. Оказывается, моя жена, думая, что я ушел не только от нее, но уже и из жизни, нашла себе сожителя. Конечно, я тут же выгнал его прочь. Рыдающей от собственного унижения жене я не забыл пафосным голосом изобразить свой праведный гнев, и напомнить ей о том, какой должна была бы быть добродетельная жена!

Впрочем, слова мои были глупы и бессмысленны, как и ваш покорный слуга, по ошибке врача так долго дожидавшийся собственной Смерти. Сейчас я ее уже не ждал, а ненавидел врача, который своим диагнозом испортил мне всю жизнь! Жена жила со мной, но постоянно боялась, что я ее когда-нибудь убью за измену, свою хорошую работу я потерял, и теперь как идиот вынашивал в себе планы мести врачу за его роковую ошибку, но прошло еще несколько месяцев и все встало на свои места: постепенно я простил жену, с большим трудом, но все устроился на свою прежнюю работу, и даже наладил отношения с тем самым врачом, который ошибся в своем диагнозе. И действительно, за что я должен мстить человеку, неужели только за то, что я остался жить на этом свете?! Глупо и просто дико лишать жизни человека за то, что ты сам остался жить!

И вообще с людьми иногда происходят такие невероятные чудеса, которые они и сами себе объяснить никак не могут, никак возникают болезни, никак они бесследно исчезают, а поэтому я понял лишь одно, что надо жить, людей за все, прощая, хотя б за то, что их не будет никогда! Всех нас одна Любовь лишь исцеляет, и держит Жизнь до Смерти у руля!

Насекомое

С того момента, как человек встал на ноги,

он не может обрести равновесия.

Станислав Ежи Лец

– Мир полон кошмаров! – шептал он сам себе, забираясь в постель к случайной шлюхе.

Он бы может и не стал к ней забираться в постель, если бы не та самая тоска и апатия с вечной скукой, изматывающие его каждый день. Деньги, которые он силой забрал у родителей нисколько не радовали. Это сначала он думал о деньгах, когда забирал, а потом он даже не знал куда их потратить. «И ради чего я тогда убивал маму с папой», – думал он, глядя как шлюха с безумным восхищением раскрыла свой рот, впуская в себя его «насекомое». После этого она замотала головой как заведенная кукла, и его «насекомое» сразу же увеличилось в размерах, а еще через мгновение вздрогнуло, изливаясь в нее его семенем.

– А ты пылкая! – похвалил он ее, проводя ладонью по ее спине.

– Я знаю, – усмехнулась она, – у меня очень пылкая натура, и она очень нежная, нежная! – и провела рукой по курчавому лобку. Этих слов было вполне достаточно для того, чтобы он снова раздвинул ей ноги, и с еще большой страстью погрузил в нее свое ненасытное «насекомое». Она действительно оказалась у нее очень нежной, и вскоре его «насекомое» несколько раз содрогнулось, извергая мощную струю семени. Он уже не считал эти мгновения, время словно слилось с ее страстным телом, и он ничего не видел кроме этого юного тела.

– И как может сказка продаваться за деньги?! – с грустным разочарованием в душе вздохнул он.

– Это уже не сказка, а быль, – улыбнулась она.

– Ты, знаешь, я обладаю невероятно сложным миром, – заговорил он неожиданно дрогнувшим голосом, – например, во сне я видел, как убил своих родителей, и из-за чего, из-за каких-то жалких денег! Они плакали, защищались, как могли! Но я наносил им удары ножом и туда, и сюда, – он замахал своими руками, хмуря брови и вращая бешено глазами, – а уже потом, когда они вдруг умерли, я подошел к зеркалу, поглядел в свою рожу и мне стало так невыносимо грустно, что я тут же разбил свою рожу, то есть зеркало, но, самое главное, я хотел почувствовать в себе хоть какой-то укол совести, но ничего не было, не происходило, во мне царило одно отвратительное равнодушие.

– Ну и что, что они умерли, – говорил я себе, ведь они могли умереть и раньше, ну, или позже, ведь все-равно они бы умерли, зато я теперь стал свободным и могу тратить их деньги! Но потом оказалось, что деньги мне были вовсе не нужны, я их, конечно, тратил, но в душе чувствовал, что могу обойтись и без них, и даже тебе мог просто пообещать заплатить, а потом трахнуть, и уйти, так и не заплатив!

– Ты их на самом деле убил! – испугалась она.

– Да, нет, я просто вспомнил сон, – и он склонил голову, чтобы не видеть ее глаз.

– Ты очень страшный человек, – прошептала она, отползая от него.

– Да, нет, что ты, – попытался улыбнуться он, но она не улыбалась, – и какого черта, я тебе все это рассказал, наверное, чтобы убить!

– Нет! Не убивай меня! – заплакала она.

– Какая ты жалкая, жалкая и убогая! – засмеялся он, затем встал и подошел к брюкам, висевшим на спинке стула, и вытащил из кармана сигареты с зажигалкой и закурил.

– Моя совесть за сотни миллионов лет исчерпала себя, – задумчиво заговорил он, присаживаясь к ней на постель, и проводя рукой с сигаретой по ее распущенным волосам, – ты кому попало отдаешь свое тело, я просто так лишаю жизни своих родителей. И везде одна жалкая погоня за выгодой, за деньгами! Весь мир полон кошмаров, но нигде нет смысла!

– Отпусти меня, пожалуйста! – она все еще продолжала лить слезы, вытирая их с щек попеременно то одной, то другой рукой.

– Я говорю с тобой как со стенкой, – обиженно вздохнул он, – да, я поимел тебя физически, но этого мало для меня, понимаешь?! Теперь я хочу поиметь тебя духовно, но если ты будешь мне перечить, то я тебя тоже убью!

– Хорошо, хорошо! Я тебя очень внимательно слушаю! – торопливо заговорила она, прижимая мокрые от слез руки к сердцу.

– У тебя, что, заболело сердце? – неожиданно с сочувствием спросил он, и прижал ее к себе, – ты, знаешь, у меня тоже очень заболело сердце, ну, тогда, когда я зарезал своих родителей, зарезать-то зарезал, а ведро помойное так и не выкинул. Представляешь, мои предки лежат в луже крови, а рядом тухнет не выброшенное мною помойное ведро, просто кошмар! И тогда у меня от этой мысли вот тут заболело! – и он показал рукой на левую грудь, – а из одного глаза, вот из этого, он показал на левый глаз, – даже выкатилась одна слеза! Я глядел тогда на них и думал, вот не трахались бы по ночам, не родили бы меня, глядишь, может быть и жили еще очень счастливо! Слушай, ты давай, не реви, а то мне это уже на психику действует!

– Хорошо, хорошо! – она склонила голову вниз, и он увидел ее прелестное лицо в профиль, ее полураскрытые дрожащие губы и слезы, капающие с больших кудрявых ресниц, и он тут же встал перед ней, и мигом впустил в ее губы свое насекомое. Она опять замотала головой как заведенная кукла, а ее слезы мгновенно высохли, а потом она чуть не захлебнулась его семенем, но он продолжал держать ее голову так, чтобы все его семя оказалось в ней.

– Ты чудовище, но я нисколько не боюсь тебя! – прошептала она, когда он отпустил ее голову.

– Нет, я не чудовище, я просто несчастный человек! – он вдруг заплакал, пряча голову в ладонях, а потом упал перед ней на колени, – меня никто и никогда не жалел, даже родители!

– Значит, твои родители не любили тебя?! – удивилась она.

– И да, и нет! – проговорил он со злой улыбкой на губах, – они просто медитировали надо мной. Они издевались, как могли, с помощью каких-то сакральных тайн, а все их деньги уходили на книги, благовония и статуэтки Будды, еще всякие астральные талисманы, и прочие колдовские штучки. Годами они заставляли меня жрать одну траву, будто я не человек, а корова!

– И это толкнуло тебя на их убийство?! – усмехнулась она.

– Непостижимая тайна! – прошептал он, – я не знаю, за что я их убил, но иногда мне кажется, что я их убил, чтобы обрести свободу!

– А не проще ли было просто убежать из дома?

– Ты ничего не понимаешь, – всхлипнул он, – ты даже отказываешься постигать все мои ужасы! Я никак не мог убежать из дома, я несколько лет был заперт в комнате, они меня везде караулили, я был не просто их собственностью, а подопытным, хотя и священным кроликом, который должен был для них перевоплотиться со временем, черт знает, во что! Их мистическая философия тянулась километрами, а сами они без всякой на то причины исследовали мои мозги и пребывали в постоянном беспокойстве, все ли мои извилины находятся на своем месте, а то может, их кто-то местами перепутал?!

– Я уже ничему не удивляюсь, – устало вздохнула она.

– Плевать я хотел на все это убожество! Они каждый день обследовали мои мозги, всякий раз задавая мне глупые вопросы, а когда я из вредности что-то неопределенное мычал им в ответ, они тогда обвешивали меня своими дурацкими талисманами. Они вешали на меня зуб гималайского медведя, кусочек панциря болотной черепахи, засушенное ухо орангутанга и даже копчик горного козла! Они давно уже чокнулись, поэтому и у меня вместе с ними крыша поехала! Обитанье с ними было просто невыносимым! – заорал он, потрясая в воздухе кулаками.

– Центрифуга или фуга?! – спокойно спросила она.

– Фуга! – неожиданно успокоился он и засмеялся.

– Люди нелепы еще со дня рождения, – развела она руками, и попыталась встать с кровати, но он прыгнул ее и обхватил за плечи, покрывая ее шею страстными поцелуями.

– Отпусти, дурак, а не то я счас обоссусь! – она резко вскочила, отталкивая его от себя и тут же скрылась в туалете.

Он тоже встал с кровати и, подойдя к брюкам, стал озабоченно рыться в карманах брюк.

– Вот, сука, нож сперла! – прошептал он.

– Не сперла, а конфисковала! – она с улыбкой вернулась в комнату, держа в руке раскрытый нож, сверкающее лезвие которого на 25 сантиметров выдавалось вперед и сразу же уткнулось ему в грудь. Он попытался вырвать у нее нож, но она ловко выбросила нож в раскрытое окно.

– А-а-а-а-а-а-а-й! – послышался с улицы чей-то отчаянный вопль.

Они одновременно выглянули в окно. Во дворе ее дома бегала взад-вперед низенькая старушка с кривыми ногами, из головы которой, закутанной в черный шерстяной платок, торчала рукоятка его ножа.

– О, Господи! – прошептала она и, заплакав, легла на кровать.

– Эх, – вздохнул он, – кажется, я всем приношу одно только зло!

Потом он оглядел ее содрагающуюся фигуру со спины, и, пристроившись сзади, в мгновенье ока запустил в ее влажную вульву свое «насекомое».

– Я тебя люблю, как и ненавижу! – заскрежетал он от нахлынувшей на него страсти зубами, и зажмуривая глаза, кусал ее спину.

– Ну, ты и зверина! – восхищенно прошептала она, и тут же изгибаясь спиной, быстро задвигала ягодицами, – ой, как я тебя ненавижу, ненавижу и хочу!

– И я тебя ненавижу, и я тебя хочу! – прошептал он, ускоряя движения. Вскоре они одновременно вскрикнули, и с облегчением легли на кровать.

– Слушай, а я бы на твоем месте закрыл окно, – сказал он, и, поднявшись, закрыл окно.

– Ты там что-нибудь видишь?

– Да, вижу, старушка уже лежит на тротуаре, а вокруг нее стоят трое человек и все размахивают руками, что-то говорят, теперь они смотрят наверх, – он отбежал от окна и лег к ней на кровать.

– Ты хочешь меня еще? – прошептала она.

– Хочу!

– Ну, тогда давай, насекомое! – хихикнула она.

– Ты знаешь, мое прозвище? – удивился он.

– Нет, я знаю его имя, – она согнулась и опять возбужденными губами обхватила его «насекомое». Через минуту он сладострастно застонал. Звонок в дверь на какую-то долю секунды отвлек их от дела.

– Я буду это делать, пока не умру, – прошептала она.

– А я буду это делать, пока не получу по башке! – заржал он, и они снова забылись в нежном хитросплетение своих тел. Теперь он погрузился языком в ее норку, а она продолжала водить языком по его «насекомому». Именно в такой позе их застала ее мать.

– Шлюха! – заорала ее мать, тряся сумками, из которых сразу же посыпались продукты: селедка, колбаса, масло, батон и бутылка молока. Причем изогнувшаяся знаком вопроса копченная колбаса со стороны ужасно напоминала собой его уже наполовину сморщенное, сказавшись маленьким, «насекомое».

– Я очень прошу тебя уйти, ради твоего же блага! – заплакала она, выпустив из губ его «насекомое».

– Никуда я не уйду! – сказала мать, и тут же усевшись за стол, стала демонстративно жевать колбасу с хлебом.

– Хочешь, я ее сейчас придушу! – шепнул он ей на ухо.

– Я тебя сейчас сама прибью! – прошептала она в ответ, нахмурив брови.

– Хорошо, тогда я пошел, – он встал и начал быстро одеваться.

Ее мать, как ни в чем не бывало, продолжала жевать колбасу.

– Мама, ну, дай нам одеться! – закричала она, краснея.

– Не порть мне аппетит! – сказала мать, продолжая процесс поедания.

– Ну, тогда ладно! – она встала с кровати, и, не одеваясь, села за стол напротив матери, и отломив себе колбасу с хлебом, тоже стала жевать.

– Ну, тогда и я! – улыбнулся он, и, не застегивая брюк, присел на стул, и тоже схватил недоеденный кусок колбасы с хлебом. Тогда ее мать схватила нераспечатанную бутылку с молоком и ударила его по голове. Он упал на пол вместе со стулом.

– Я не такая богатая, чтобы еще кого-нибудь кормить на свою пенсию! – гордо выпятив подбородок в колбасной шелухе, сказала мать дочери.

– Мама, ну, ты что, с ума, что ли сошла?! – она склонилась над его окровавленной головой, приложив ухо к его левой груди, – ну, ты же убила его!

– Ничего страшного, мне все-равно помирать! – смело улыбнулась мать, и, встав из-за стола, а потом, аккуратно смахнув ладонью колбасную кожуру с подбородка, пошла в туалет.

Она еще раз в отчаянье приложилась ухом к его сердцу, но так и ничего не услышав, перекрестилась, быстро заползая в черное платье монахини, и выбежала из дома.

– Теперь я, кажется, понимаю, почему он убил своих родителей, – сказала она сама себе, совсем не замечая, как мимо нее в носилках милиционеры проносят труп старушки с торчащей из ее головы рукояткой ножа.

Естество

Естество раскрыто вечной тайной,

Во глубине ее вся жизнь необычайна…

Н. Н.

Две женщины в черных шубах бежали по заснеженному берегу реки от Шульца. Однако едва он схватил их обеих и сзади, за длинные распущенные черные волосы, как они тут же с громким криком рухнули в сугроб. Тускло горела луна, задуваемая снежными вихрями, рядом в лесу подвывали волки, и только в трех верстах отсюда лишь одна изба помаргивала давно знакомым огоньком.

– Ну, что ж, – сказал Шульц, – бывает, – и, достав из-за пазухи трубку закурил, вслушиваясь в общее завывание метели, волков и двух лежащих перед ним в снегу женщин.

– Я очень люблю вас, – минутой позже заговорил Шульц, – и нисколько не виноват, что у меня такой горячий и крутой как кипяток характер, такой, что мне каждый день приходится бить ладошкой по вашим милым попам, а потом заметьте, что я даже и не бью, а слегка похлопываю, и не моя вина, что я так часто овладеваю вами! Вы слишком, даже слишком хороши, чтобы я оставался равнодушным к вашим безумным прелестям, а потом вы сами называете меня то «мой

ангелочек», то «мой херувимчик!», а уж после таких слов я вообще вгрызаюсь в вас голодным волком, становлюсь столь безумен, что теряю чувство юмора, а не только одну голову, и потом моя жизнь так печальна и так потрясающе прозаична, что вы просто обязаны простить меня! – с этими словами Шульц вытряхнул пепел из трубки, спрятал ее быстро за пазуху, и упал к женщинам в сугроб, и обнял их, а они повернулись к нему, и поцеловали его, каждая в свою щеку, и неожиданно громко засмеялись.

– Ну, вот и помирились, – улыбнулся довольный Шульц, – ну, вот, и ладушки! Эх, дорогие мои, если б вы только знали, как я вас всех люблю! Люблю и все тут!

Потом они встали, и женщины обняв Шульца, подняли и тесно прижавшись друг к другу, усадили его к себе на плечи, причем одна нога Шульца свешивалась с левого плеча одной женщины, а другая с правого плеча другой, а их прекрасные головки, объединенные ногами Шульца, весело раскачивались во время быстрого бега.

– Но, лошадки! Но, лошадки! Но, лошадки поспешите!

– Эх, уляжемся в кроватке! Только в снег не уроните! – запел оперным басом Шульц, задорно размахивая своей шапкой.

Иногда женщины замедляли бег, и тогда огорченный Шульц бил их шапкой по головам, но они терпеливо сносили удары, и ускоряли бег, ибо чувствовали, что Шульц особенный мужчина, что у него чрезвычайно страстная натура, а поэтому он никак не может обойтись без садизма, т. к. благодаря именно садизму он делается им намного ближе и роднее.

Уже дома, в избушке Шульц достал из шкафа свою заветную кожаную плетку, скрученную морскими узлами, и, дождавшись, когда его женщины разделись и легли в кровать, с безумным восторгом начал хлестать плеткой по их милым попам.

– А говорил ладошкой! – вскричала одна из них, но Шульц в ответ лишь улыбнулся, и продолжил экзекуцию с еще большей опьяняющей его радостью, и с вдохновением, и с силой!

Ближе к полуночи она снова завыли как совсем недавно в сугробе, а Шульц опять раскурил свою любимую вишневую трубку и лишь промолвил: «Ну, что ж, бывает!»

И долго с каким-то непостижимым счастливым волнением вслушивался в их животные завывания. После этого он испытывал к ним просто невероятную жалость, и опять молил у них прощения, как-будто вместе с этим самым прощением он вымаливал у них саму жизнь.

Бабы немного затихали, слушая мягкий и нежный голос Шульца, и вскоре бросались к нему в сладостные объятия. И опять раздавался безудержный хохот, а радостный Шульц выстреливал в потолок пробкой шампанского, и лил прямо из горлышка бутылки в их раскрытые накрашенные ротики золотистую на цвет и шипучую жидкость, пока опять не впадал в неистовство, и снова не брался за плетку.

– Я так больше не могу! – закричала самая высокая из них, Элеонора, и разбила об голову Шульца пустую бутылку из-под шампанского. Шульц немного покачался, но все же устоял на ногах, потом с неожиданным отвращением поглядел то на плетку, валяющуюся у него в ногах, то на голых женщин, уже зовущих его снова в постель, и опрометью выскочил из избы.

Теперь уже Шульц бежал от женщин, задыхаясь и проваливаясь в глубокие сугробы, а голые бабы в черных шубах и с черными, как смоль, распущенными волосами весело смеялись, катясь за ним следом, иногда даже успевая огреть бедного Шульца его же плеткой по его спине.

– Ой, мамочки родные! – истерично кричал Шульц, закатывая белки обезумевших глаз, и опять бежал до тех пор, пока как медведь, не провалился в глубокий сугроб.

Тогда они его опять, как еще совсем недавно, подняли и усадили верхом на себя, и понесли на себе в избу.

В избушке Шульц, опустившись перед ними на колени, стал нараспев читать свои стихи:

Все время в пьяной полудреме,

Как будто я с рожденья пьян,

Ночами в звездном окоеме

Я вижу женский океан…

Разлитых глаз-полуулыбок,

Свет обезумевших речей,

Среду растаявших ошибок,

Тьму память тронувших свечей…

И образ ваш бесстыдно кроткий

Мне указавший смысл всего,

Что улетает в высь от плетки,

Вмиг ублажая естество!

С этими слова Шульц сорвал с себя кальсоны, лег на постель и тихонечко завыл, а смеющиеся женщины с чудным рвением принялись хлестать Шульца по его волосатой попе, часто приговаривая: «Это тебе за смысл, а это тебе за естество!»

– Ладно, хватит, пора бы пообедать! – сказал Шульц, приподымаясь с кровати.

И женщины сразу же перестали его бить, они набросились на него как голодные хищницы, и долго с упоительным восторгом скакали на нем верхом.

На следующий день они вернулись в город на электричке, и пошли в институт сдавать экзамены, первый экзамен по анатомии они все вместе сдали на «отлично», но потом Шульц все же завалил сессию, а через месяц его забрали в солдаты.

Красавчик

Сепов не умел себя вести не только за столом, но и в жизни, за что его родители на него часто обижались.

– Да, успокойся ты, дурачок, а не то я тебя точно зарежу! – говорила ему мать, хватаясь за кухонный нож, и Сепов понемногу успокаивался. Однако больше всего Сепову доставалось от отца. Просто Сепов не умел пользоваться горшком и поэтому загадил весь пол в туалете. За это отец бил его ремнем, а потом ставил в угол.

– Оболтус! – говорила ему мать.

– Засранец! – говорил ему отец, и таким образом, Сепов стал иметь четкое представление о самом себе еще с раннего детства. В детском садике Сепова очень часто обижали другие мальчики, но однажды он гвоздем сделал дырку в стене между туалетами и научил их подглядывать, как писают в соседнем туалете девочки, после чего все мальчики его зауважали.

В школе Сепов не учился, а просто проводил свое свободное время, за что вредные учителя изрисовали его дневник колами и двойками, а также нравственными поучениями, которые отчасти адресовались и его родителям. В девятом классе, в котором Сепов дважды оставался на второй год, а один раз как-то умудрился во время перемены обрюхатить учительницу по географии, которая перед этим попросила его донести ей карту Америки.

За этот проступок Сепова выгнали из школы. Учительница по географии попыталась женить его на себе, но Сепова отстояли его родители, они сказали всему педсовету школы, что Сепов еще мал быть отцом ее будущего ребенка, потому что он и сам еще ребенок, а потом еще неизвестно какой ученик их школы обрюхатил эту учительшу.

В армии Сепов не служил. По совету своего дедушки он ночами стал мочиться в постель. Врачи освободили Сепова на некоторое время от армии, а он за это время успел жениться.

Просто Сепов не только не хотел идти в армию, но даже любая работа представлялась ему весьма затруднительным, как впрочем, и бессмысленным занятием, а поэтому Сепов в виду наличия у себя красивой мордашки вознамерился жениться на работящей женщине, чтоб самому никогда не работать.

С этой целью Сепов полгода ходил по стройкам и железным дорогам, ища свою могучую избранницу, пока она, наконец, не нашлась. Звали ее Раскатова Мария Гавриловна. Она была старше Сепова на 20 лет, зато она могла носить рельсы, шпалы и другие необычайно тяжелые вещи.

У нее было необыкновенно огромное мускулистое тело. Ради смеха Мария Гавриловна поднимала Сепова одной рукой, и могла в таком положении держать его сколько угодно, но Сепов почти всегда громко кричал: «На помощь!», и Мария Гавриловна по этой причине его почти всегда отпускала, из-за чего Сепов почти всегда стукался затылком об пол. Когда Сепов вдруг ночью в постели залезал на Марию Гавриловну, то у него сильно кружилась голова, и он очень боялся, что когда-нибудь упадет с нее и разобьется.

Однако, даже не смотря на это, Мария Гавриловна забеременела, и даже заставила бедного Сепова искать себе работу, чтоб в будущем содержать их общих детей. А дело было так. Как-то Мария Гавриловна поглядела на свой живот, и крайне удивилась, как он очень вырос за последнюю неделю.

– Это у тебя, наверное, грыжа! – предположил Сепов, – ты сходи к врачу и полечись!

Мария Гавриловна послушалась Сепова, и пошла к врачу, но в больнице ее осмотрели, просветили все нутро, и сказали, что у нее будет тройня. После такой сверхнеожиданной новости Мария Гавриловна заставила бедного Сепова устроиться на работу. Сепов, конечно, отпирался, как мог, говорил, что у него несварение желудка, головные боли и частые обмороки от подъема даже не слишком тяжелых предметов, но Мария Гавриловна совершенно не понимала шуток.

Стоило ей всего лишь два раза одной рукой подбросить Сепова под потолок, как его болезненное упрямство тут же испарилось, а он сам бросился со всех ног из дома на поиски работы, которую еще совсем недавно по его словам он видел в гробу.

– Без работы не смей возвращаться! – крикнула ему вслед Мария Гавриловна.

Оказавшись в столь тяжком положении, Сепов тут же вспомнил о дедушке. Дедушка Сепова всю свою сознательную жизнь проработал фокусником в цирке, то постоянно извлекая из шляпы голубей и кроликов, то распиливая в фанерном ящике женщину.

Воспоминания детства значительно оживили застывшего в раздумиях Сепова, и он уверенной походкой направился в цирк, ненароком думая, что люди в цирке не столько работают, сколько притворяются работающими людьми. Директор цирка, весьма лысый и загадочный мужчина с пышными черными усами, поразительно напоминающими искусственную щетину от швабры, внимательно выслушал Сепова, а затем, дав ему в руки хлыст, сказал: «Идите и дрессируйте львов!»

– Позвольте, но я не умею! – испугался Сепов.

– Ничего страшного, найдите Ермохину! Она вас чему угодно научит! Ей как раз помощник нужен! – и директор решительно вытолкал Сепова из кабинета.

Сепов хотел, уже было выбросить куда-нибудь хлыст и уйти, но в ту же секунду его схватила за руку такая очаровательная, и такая сногосшибательная блондинка, похожая и фигурой, и прической на куклу Барби, что у Сепова на время отнялся язык.

– Я Ермохина! Я научу тебя всему! Иди за мной! – скомандовала Ермохина, и Сепов, задетый за живое, стремительно последовал за прекрасной дрессировщицей, обуреваемый потоком таких необыкновенных чувств, что совершенно не заметил, как вышел с ней на арену цирка, и под шумные овации возбужденных зрителей зашел за ней в клетку со львами.

Когда все львы недовольно зарычали, почуяв в нем явного полового соперника, Сепов чуть не выбежал из клетки, но Ермохина ему так широко и эротично улыбнулась, что он тут же послушно встал перед ней на четвереньки. После чего она щелкнула кнутом, а львы поспешно стали перескакивать через стоящего на четвереньках Сепова. От страха Сепов весь скукожился, и уже подумал о неминуемой смерти, когда под ним образовалась весьма заметная лужица.

Зрители смеялись до слез, приняв Сепова за клоуна, а лужицу за цирковой фокус. Тогда Сепов заплакал, а зрители с еще большим восторгом зааплодировали ему.

Когда он пытался выйти из цирка, его остановил директор, и решительно увлек за собой в кабинет.

Там он вручил Сепову одну тысячу рублей, и сказал голосом, не терпящим никаких возражений: «Теперь, мой дорогой друг, вы зачислены в штат, и за каждое следующее представление будете иметь штуку!»

– Да, не надо мне ваших штук! – заорал Сепов, но тут в кабинет директора зашла

дрессировщица Ермохина с кнутом и неожиданно так сильно ударила им Сепова по спине, что Сепов с плачем повалился на пол, а Ермохина оголив свои красивые ножки, заставила несчастного Сепова их целовать под безумный хохот директора.

– Ты получишь не штуку, а десять штук! – хохотал до слез директор, обращаясь к

Сепову, который уже совсем ничего не соображал.

– А сейчас ты поцелуешь мое самое великолепное место! – улыбнулась Ермохина,

устрашающе щелкая кнутом, и оголяя то самое место для поцелуев.

– О, Господи, Царица Мать Небесная, прости меня и сохрани! – зарыдал Сепов, а директор от смеха повалился вместе со стулом на пол. На следующий день в кабинет директора цирка ввалилась какая-то здоровенная баба с огромным пузом, и с большущими ручищами, и, назвавшись Марией Гавриловной, подняла директора одной рукой и усадила его на медный абажур люстры, прикрепленный цепями к потолку.

– Это ты мово мужа обидел?! – хмуро спросила она.

– Христом-Богом клянусь, что не я! Это все Ермохина! – завопил директор, у которого от

горящей лампочки стали зажариваться яйца.

– Ну, тадысь, подем, навестим ее! – Мария Гавриловна одной рукой сняла директора с

люстры, и приподняв его за воротник пиджака одним пальцем, понесла его перед собой как игрушку. Директор от ужаса махал руками и ногами, но Мария Гавриловна была неумолима. Множество административных сотрудников цирка выглядывало из своих кабинетов, провожая то любопытными, то пугливыми взглядами своего обезумевшего от ужаса директора.

Дрессировщица Ермохина в это время находилась в состоянии чрезвычайного транса, обнажив свое аппетитное тело и зажмурив от наслаждения глаза, она с неописуемым восторгом ощущала, как ее самое великолепное место лижут послушные львы.

– Ябись через коромысло, вот энто извращенка! – округлила свои глаза Мария Гавриловна,

– значит, эта гадюка и измывалася над моим Сеповым?! – переспросила она для верности директора. Тот охотно кивнул головой и тут же зарылся ею в опилки клетки.

– Ай! Ой! – послышались истошные вопли Ермохиной, однако никто из сотрудников цирка так и не решился зайти в зверинец, поэтому, что там было, никто не знает, а директор рассказывать боится, известно только одно: дрессировщица львов Ермохина больше в цирке не работает, а ее львов сдали в ветлечебницу в виду своей полной профнепригодности. Говорят, что кто-то видел Ермохину в инвалидной коляске и с перекошенной от страха внешностью, но где видел, уточнить не смог.

Сепов с тех пор запил, и Мария Гавриловна больше не принуждает его бросаться на поиски работы, поскольку она свово мужа очень бережет, да и денег у них в полном достатке, поскольку по ночам Мария Гавриловна ходит на станцию разгружать вагоны с углем, и даже на 8-ом месяце своей беременности, и с тремя младенцами в животе, она иной раз возьмет пьяного Сепова на ручки, и носит его целый день по дому как младенца, и тихо напевает: «Спи, мой красавчик, усни!»

Измена

По ночам жена плохо спит, ворочается с боку на бок и часто вздыхает. Раза два случилось так, проснулся я и вижу, теплится у темного образа лампада, а жена моя стоит на коленях и молится, крестится очень медленно, задерживая пальцы, сложенные крестным знамением на лбу, на груди и на плечах, а как поднимет голову с распущенными волосами, то слышится мне ее тихий плач, прерывающийся тревожным молитвенным шепотом.

Я лежу, притворившись спящими, и думаю, к чему бы это?! Порой я вслушиваюсь в ее шепот, но понять ничего не могу, будто говорит она на каком-то странном языке, и почему-то мне мнится, что это язык давно уже вымершего народа, и что она последняя из его корней живущая на этой земле…

Иногда, проснувшись в глухой час ночи, жена надевает на босу ногу шлепанцы и выходит из дома, и долго-долго стоит у ветлы, под темным громадным небом с мерцающими холодными звездами, в тишине смолкшего леса… И вдруг откуда-то из темноты к ней выходит человек, и сразу обнимает ее и целует, а потом берет ее за руку и уводит в лес, а я иду следом, и прячусь за деревьями, и дрожу то от холода, то от страха…

Трудно рассмотреть лицо этого человека, но еще труднее поверить, что твоя жена так может сильно привязаться к нему, как сомнанбула ведомая за ручку, она как будто к пропасти идет… Наконец они ложатся в траву и я слышу их шумное дыхание, прерываемое восхитительным стоном жены…

Ей хорошо с ним, и я это понимаю так глубоко, что стою потрясенный, прижимаясь лицом к дубу, но сделать ничего не могу, и плачу, зажав зубами кулак, и пряча слезы в себе, просто я боюсь нарушить своим горем их соитие, их прекрасную тайную связь, хотя бы потому, что в этот миг я думаю о том, что никто из нас не вечен, и даже они, две смутно шевелящиеся тени… Мрачная дума накрыла меня своим черным крылом, и я тихо плача, побрел к дому…

Их ночные встречи повторялись все чаще, и теперь я почти каждую ночь не спал, притворяясь спящим, я был так заворожен изменой жены, что никого кроме нее не хотел видеть. Как ни странно, мне доставляло удовольствие страдать и прятать это страдание в себе, ибо мне казалось, что все равно ничего не изменится, а если моей жене вдруг бывает от этого хорошо, то почему я должен вдруг ее уличать в этом, да еще разрушать семью?!

Странная и чудная все таки у меня жена, живет, точно прикованная ко мне, как каторожник к тачке, и жизнь ее со мной похожа на тяжелую каторожную работу, которую она, моя бедная, должна выполнять до конца своей жизни, и при этом еще убеждать себя и других в том, что она любит меня. Однажды я подслушал их разговор в лесу, и к собственному удивлению услышал, как моя жена говорит ему, что любит меня и поэтому никак не может бросить.

С большой тревогой я вслушивался в ее шепот и пытался отгадать, что же она, голубушка моя, думает и чувствует на самом деле? Даже этот чудак, приходящий к ней по ночам, и то ей не поверил, да и как можно поверить, если она с ним почти каждую ночь сношается-то?!

– А ебешься ты хорошо, – говорит она ему, – мой-то так вот не умеет!

А я стою за дубом и опять зажимаю зубами кулак, а по кулаку стекает в землю кровь, а из него в нее чужое семя, а мне холодно и больно, и так хочется от горя закричать, но я действительно люблю ее, и очень боюсь потерять, и поэтому быстро и незаметно на цыпочках выбегаю из чащи, и согреваю до прихода жены постель, а еще я шепчу молитву, молитву без слов неизвестному Богу.

Потом приходит она и крадучись как вор, ложится в нашу постель, и так нежно прижимается ко мне, и тихо-тихо плачет, а по моему телу пробегает безумная дрожь, и я вдруг понимаю всю ее Любовь ко мне, Любовь обращенную в Жалость, а Жалость жалит человека горче самой Смерти, а поэтому никто не разгадает до конца ее тайного смысла…

С тех пор прошло много лет. Я так уже ко всему привык, что даже не выхожу за ней по ночам из дому. Страдания мои утихли, и боль в душе унялась, да и сами мы постарели…

Правда, она все еще сношается с ним, но кажется, и они тоже изрядно устали друг от дружки, и, как и у нас у них это вошло уже в привычку…

По вечерам мы сидим с женой у телевизора и молчим часами. Я иногда читаю газеты, жена вяжет мне шерстяной свитер, и тянет себе под носом какой-то тягучий заунывный мотив.

Я смотрю на нее и слушаю, и порою мне кажется, что в этой заунывной песне без слов выражена ее вся порабощенная семейным бытом душа, и чем больше я живу с этой мрачною дурою, тем больше привязываюсь к ней, ибо ее измена доказала мне, что более терпеливого, и более добросовестно исполняющего свой долг человека я уже никогда не найду!

Ирония судьбы

Она была абсолютно не накрашена. Эскину пришлось здорово напрячься, чтобы разглядеть ее в толпе. Когда он взял ее за руку, она что-то тихо прошептала, и Эскин с испугом отнял свою руку. Правда, за столиком, в кафе, она очень много выпила шампанского и постоянно бегала ссать. Эскину это действовало уже на нервы, но он все равно старался держать себя в руках.

– Хорошая она или плохая, но все же баба что надо, – думал Эскин, и удовлетворенно потирал под столом потные руки.

Правда, когда она выходила из-за стола, она два раза ударилась головой об его подбородок, из-за чего Эскин чуть даже не заматерился. Потом на улице она вдруг разволновалась и ни за что не захотела идти к Эскину домой.

– А я хочу домой, – мрачно настаивал Эскин, продолжая тянуть за рукав пьяную женщину, – и потом, если честно, то никто не может стопроцентно утверждать, что я тебя обязательно изнасилую!

Неожиданно последняя фраза удивила ее, и она согласилась пойти к Эскину в гости.

По дороге они купили еще бутылку шампанского, и тут же у магазина выпили прямо из горлышка. Уже смеркалось, тихие снежинки плавно падали на их раскрасневшиеся веселые лица, а потом Эскин расхрабрился, и, взяв ее на руки, стал подниматься с ней на пятый этаж. На третьем этаже они упали, правда, их зимние шапки и пальто значительно смягчили их падение. Одна только бутылка с недопитым шампанским разлетелась зелеными осколками вокруг них.

Эскин опять осторожно поднял ее и донес до своей квартиры. Правда, она была такая тяжелая, что Эскин тут же вспотел и быстро стал задыхаться. Когда он приставил ее спиной к двери соседней квартиры, а сам стал открывать свою, она неожиданно упала и очень громко запела «Интернационал».

– Вставай, проклятьем заклейменный! – орала она на весь подъезд.

Полусонные соседи тут же пораскрывали двери, и под их не совсем внятную речь Эскин затащил свою женщину к себе.

Быстро раздевшись, она без всякого стыда потребовала у Эскина расческу и тут же со смехом стала причесывать у себя волосы на лобке.

– Ты же образованный человек, зачем тебе это надо?! – болезненно прореагировал Эскин.

– Да, я же для тебя стараюсь, – обиделась она, – я хочу, чтобы она похорошела!

– По-моему, она у тебя и так в порядке, – тяжело вздохнул Эскин и вдруг почувствовал, что у него совершенно отсутствует, какое бы то ни было, желание.

– И зачем тебе это надо?! – словно угадывая его мысли, спросила она.

– Для себя, – многозначительно заявил Эскин, и деловито стащил с себя брюки.

Через час они уже забылись сладким сном, а полчетвертого утра внезапно приехала от матери жена Эскина. Она тихо открыла дверь своим ключом и в темноте легла к Эскину, приобняв его спину.

Эскин с ужасом проснулся, почувствовав себя с двух сторон зажатым женскими объятьями. На какой-то миг ему даже захотелось умереть, но, вспомнив, как вчера сосед Тимохин обещал набить ему морду, раздумал. Для того чтобы как-то выйти из этого идиотского положения, он начал толкать в бок свою спящую любовницу.

– Что тебе еще надо?! – громко огрызнулась проснувшаяся любовница.

– Кто это здесь?! – дрожащим шепотом пролепетала жена.

– Да, ну вас на хрен, – заругался Эскин, и почувствовав разоблачение, быстро поднялся с постели, и перешагнул через уже примолкшую любовницу, затем схватил одежду с ботинками в зубы, и выбежал из квартиры. Одевался он, стуча от холода зубами, в соседнем подъезде.

– Черт, черт! – вздрагивая всем телом, приговаривал он, – и надо же такому случиться!

Последние предутренние часы Эскин бродил по улицам, силясь разобраться со своими чувствами. Потом он все же набрался храбрости и вернулся домой. По лестницам он шагал на цыпочках как начинающая свою нелегкую поступь балерина. Дверь открывал ключам так осторожно, будто взламывал сейф, в котором лежало не меньше миллиона долларов.

В комнате никого не было, только на кухне горел свет, и в стеклянном проеме двери виднелись две тени. Эскин приоткрыл дверь и ахнул, две женщины с распухшими, да еще и с окровавленными мордами, с безумным вниманием и нежностью обмазывали друг друга зеленкой и тихо вздыхали, и молча плакали. На минуту Эскину почудилось, что ему все это снится.

– А ты знаешь, Эскин, что это моя сестра, пусть и двоюродная, но все же сестра, сеструха, – неожиданно прервала молчание его жена, и Эскин стыдливо поежился, и опять быстрее молнии кинулся из дома.

– Черт, черт, – приговаривал Эскин, стремглав пролетая лестничные пролеты, – с ума сойти и не проснуться!

– Эх, с хмельной познаться, с честью расстаться! А тут ваще, ирония судьбы! – минутой позже шептал он, обходя заснеженный двор.

– А что будет потом?! Ведь сестры, не чужие люди, глядишь, помирятся, и меня простят! – Эскин с надеждой в голосе, развернулся на 180 градусов к дому, – помирятся, простят, простят, помирятся, а потом, а теперь… А теперь они меня будут трахать сообща, – со страхом думал Эскин, шевеля ногами легкие сугробы.

Часто вздыхая, он приглядывался, еще не понимая, что две хорошо знакомых ему морды, торчащие из окна на пятом этаже, целятся в него одновременно из двух пистолетов.

Выстрелы прогремели одновременно, но Эскин все же остался жив. Однако по какой-то странной иронии судьбы он лишился своих ушей…

Эскин без ушей

С тех пор, как жена со своей сестрой отстрелили Эскину уши, Эскин впал в депрессию. Конечно, в институте красоты из оставшихся рваных кусочков ему все же кое-что сшили, к тому же Эскин отрастил длинные волосы с бородой и почти скрыл свое физическое уродство, но вот жена с сестрой продолжали действовать ему на нервы.

Каждую ночь по очереди Эскин должен был удовлетворять то жену, то ее сестру, то обеих сразу. От такой суровой жизни Эскин запил. Это помогло, но совсем ненадолго. К тому же, жена с сестрой заставили его вшивать торпеду, и теперь Эскин не мог пить. Тоска разрасталась как тропическое растение, хищно обхватив несчастного Эскина за его натруженные чресла.

На работе у Эскина уже царила одна неудача. Рабочие увидев, что начальник запил, начали тут же все подряд выносить-воровать, а когда Эскин перестал пить, они уже не могли никак остановиться, из-за чего Эскин поувольнял всех рабочих, а потом и вовсе закрыл предприятие.

Однако жена Эскина продолжала работать на ферме и разводить свиней, извлекая пи этом немалые доходы.

Сестру же свою она приставила к Эскину, чтобы та следила, как бы Эскин из-за своей хандры не наложил на себя руки. Однако, сестра вместо того, чтобы за ним следить, как просила ее жена, заставляла его, бедного, даже днем заниматься с ней любовью.

– Я что тебе, спермозавр, что ли?! – жаловался Эскин, обреченно поглядывая на смятую постель, на которой возлежала его бывшая любовница, – и не проси, я днем отдыхаю от вас, и знать вас не знаю, ни тебя, ни жену свою!

Но стоило ей только вытащить из ящичка два пистолета, как Эскин тут же с готовностью ложился в постель. Так шли дни, месяцы, а Эскин все страдал и мучился, худел и думал, как бы ему получше обустроить свою жизнь.

– В конце концов, эта половая обыденность доконает меня, – думал Эскин, опять укладываясь в постель с сестрой своей жены, – надо что-то придумать, иначе я просто сойду с ума!

Теперь уже никакой очередности в интимных отношениях не было, просто сестра жены пользовалась Эскиным днем, а жена ночью. Однажды Эскин все же кое-что придумал, притворившись больным, он отправил сестру жены за лекарствами, а сам в это время начал укладывать свои вещички в чемодан. Чемодан был большой и тяжелый, поэтому Эскину пришлось позвать на помощь соседа.

– На Луну что ли собрался?! – хихикнул сосед Тимохин.

– На нее, родимую, – кивнул головой Эскин и они, протащив через ручку чемодана палку, стали осторожно выносить его к выходу. У подъезда Эскина уже поджидало вызванное им по телефону такси.

– Если хочешь, поезжай со мной, – предложил Эскин.

– А что, мне хоть к черту на рога, – неожиданно согласился Тимохин, – кстати, а куда мы едем? – спросил он у Эскина, уже сев на заднее сидинье такси.

– Пока еще не знаю, – осторожно вздохнул Эскин, – самое главное, куда-нибудь подальше отсюда! Чтоб жена не нашла!

– Ну, ты друг и даешь, – удивился таксист, но все же тронулся с места.

По дороге Эскин купил целый ящик водки, ящик мандаринов и шестнадцать батонов краковской колбасы, и они все втроем – Эскин, Тимохин и таксист выехали из города на природу. Таксист остановился у какого-то лесного озерка, у него неожиданно в багажнике нашлось несколько шампуров и они насадили на них краковскую колбаску, и разведя костерчик на берегу озерка, начали пьянку.

– Я уже, наверное, сто лет не пил, – честно признался Эскин, – как торпеду вшили, так сразу будто на дно пошел! Живу как подводник, ничего окромя квартирки своей не вижу! А все бабы, чтоб им пусто было!

– Так у тебя торпеда вшита?! – удивился таксист.

– Ничего, я тоже с торпедой пил, – беззаботно махнул рукой Тимохин, – и как видишь, еще живой пока! Это все врачи мозги нам пудрят! А ежели очень поверишь, то так и откинуться недолго!

Неожиданно у Эскина зазвонил сотовый телефон, он услышав голос жены, тут же заматерился и бросил телефон в воду.

– Что это с тобой?! – удивился таксист.

– А ну, его, к чертям собачьим! И баб тоже, – озорно свернул глазами Эскин

и приобнял смеющегося Тимохина.

– Да, бабы нам совершенно не нужны! Мы и без баб прожить можем, – согласился с ним Тимохин.

– А я без баб не могу, – стыдливо потупив голову, признался таксист.

– Ну, это ты, зря! – еще громче засмеялся Тимохин, – когда стоко водки, стоко закуски, бабы совсем ни к чему! Только помеха одна!

– Эх, робяты, красотища-то какая! – присвистнул Эскин, и, выпив свой стакан, и сбросив с себя куртку, прямо в одежде нырнул в озерко.

– Во, дает, – засмеялся таксист, – и даже не боится заболеть!

– Да, он мерин здоровый, с двумя бабами живет, – хихикнул Тимохин.

– Как это?! – удивился таксист.

– А ты сам у него спроси, – посоветовал Тимохин.

– Слушай, а ты на самом деле с двумя бабами живешь?! – спросил таксист у выходящего на берег Эскина.

– Жил, братцы, в прошлом жил, а сейчас все, я с этим сексом в завязке!

– Доконали, значит, тебя эти бабы, – хихикнул Тимохин, наливая себе новый стакан.

– Угу, – Эскин снял с костра один шампур с зажарившейся колбасой и с аппетитом стал есть, – все-таки хорошо, что я от них сбежал, ведь кроме этого самого дела я ничего и не видел, даже света белого!

– А чего они к тебе так привязались-то?! – удивился таксист.

– Да, шут их знает, – пробормотал Эскин, глотая колбасу.

Чуть поодаль от них, рядом с озерком, остановился черный «мерс» и оттуда вышли его жена со своей сестрой и с двумя пистолетами в руках.

– И тут нашли, – жалобно прошептал Эскин.

– Да, брат, видно это судьба, – тяжело вздохнул Тимохин, – надо же, такую пьянку испортили.

– Ну что, орел, улетел от нас?! – усмехнулась жена, подходя ближе к костру.

– А может нам тоже выпить?! – предложила сестра жены.

– А почему бы и нет, – согласилась жена, и они без приглашения взяли из ящика по бутылке водки, пистолеты убрали подальше в куртки, и стали пить прямо из горлышка.

– Вы уж пожалели бы его, – неожиданно вступился за Эскина таксист.

– А что его жалеть-то, – засмеялась сестра жены, – он что, умирающий лебедь?!

– И вообще он наша собственность, – гордо выпалила жена, хватая с костра шампур с колбасой, – ведь признайся Эскин, что ты наша собственность?!

– Ну, ваша, ваша, – Эскин опять вздохнул и опять выпил стакан водки.

– Тебе больше нельзя, у тебя торпеда, – сказала жена, отнимая у Эскина недопитую бутылку.

– А чего мне тогда можно?! – обиделся Эскин.

– Нас можно, – улыбнулась сестра жены.

– Девочки, а может, и мы вам на что-нибудь сгодимся, – заулыбался сосед Тимохин.

– У нас есть один муж на двоих и этого вполне достаточно, – нахмурила брови жена.

Сестра тоже строго взглянула на Тимохина. Потом они опять достали свои пистолеты, и, ткнув стволами в живот бедного Эскина, заставили его сесть с ними в черный «мерс».

– А как же чемодан?! – закричал им вслед таксист.

– Оставь себе на закуску! – крикнула ему в ответ жена и их «мерс» сразу рванул в сторону оживленной трассы.

– Эх, бедный мужик, – грустно вздохнул Тимохин, – теперь они точно его затрахают!

– А почему?! – удивился таксист.

– Привяжут теперь к койке, – вздохнул Тимохин, – так он, бедный, и проведет на койке всю свою оставшуюся жизнь!

– А ты-то, откуда знаешь?! – недоверчиво усмехнулся таксист.

– Да сосед я ихний, – обиделся Тимохин, – мне через стенку-то все слышно!

– А, ну тогда понятно, – кисло улыбнулся таксист, наливая себе новый стакан, – придется видно, брат, нам с тобой здесь переночевать! Уж больно я окосевший!

– А что, я человек привычный, – сказал Тимохин, – и с радостью оглядев все еще наполовину полный ящик водки, ящик мандаринов и краковской колбасы, прыгнул прямо в одежде в озерко.

Эскин всю дорогу молчал. Жена с ее сестрой пытались его разговорить, но он упрямо молчал, при этом он еще зажмурил глаза, и заткнул себе пальцами уродливые ушки, чтобы не слышать их противных голосов.

– Знаешь, мне кажется, его надо свозить к врачу, – грустно вздохнула жена.

– Не просто к врачу, а к психиатру, – согласилась с ней сестра.

– И ты думаешь, что он нам поможет? – усмехнулась жена.

– Кто его знает, – сказала сестра, – но попробовать-то можно!

– Пробуйте, пробуйте, – подумал про себя Эскин, – только просто так живой я вам не дамся!

Эскин у психиатра

Кто хоть раз слышал крик агонии, тот уже никогда

не удовлетвориться колоратурным сопрано.

Славомир Мрожек

Сестра с женой все же привезли Эскина к врачу-психиатру и оставили его у него на целый день, на обследование и возможное лечение, пообещав немало денег, если только он поможет вывести Эскина из депрессии, и быстро уехали, оставив их наедине в кабинете врача.

Первым разговор по душам начал Эскин.

– Доктор, вы мужчина? – спросил он.

– Ну, в общем-то, да, – смутился доктор.

– А я вам не верю, – хихикнул Эскин.

– Вы хотите доказательств? – обиделся доктор и неожиданно встал, и расстегнул перед изумившимся Эскиным ширинку.

– Извините, доктор, – еще громче засмеялся Эскин, – но я совсем не в этом смысле!

– А в каком? – доктор смущенно застегнул ширинку и сел обратно на свое место.

– Я, доктор, в общепланетарном, космическом смысле! – Эскин перестал смеяться, и тревожно забарабанил пальцами по столу.

– Ну, что у вас там?! – с нетерпением крикнул врач. – Ну что, объясните?!

– Видите ли, доктор, мне очень неприятно, что вы смотрите мне в рожу и ищите в ней болезнь!

– С чего вы взяли, – нервно засмеялся доктор.

– Но я же слышал, как мои бабы пообещали вам денег, – презрительно усмехнулся Эскин.

– Это еще ничего не значит, – обиженно вздохнул доктор, – мало ли, что они мне наобещали!

– Ну, тогда может быть, вы отпустите меня, – с сарказмом улыбнулся Эскин.

– А вот этого я сделать не могу, – недовольно взглянул на него доктор.

– Почему?! – продолжал улыбаться Эскин.

– Ну, вы что, действительно не понимаете, что это моя работа, мой хлеб, наконец, – кашлянул в кулак доктор.

– Пусть мне будет плохо, пусть я заболею и умру, но просто так вам в руки не дамся! – стукнул Эскин кулаком по столу и неожиданно плюнул в лицо доктору.

– Санитар, санитар! – закричал доктор и в кабинет тут же вбежал здоровенный детина в белом халате.

– Брось его немедленно к нашей Амазонке, – злорадно улыбнулся доктор, и детина быстро сгреб в охапку Эскина, и куда-то потащил за собой по коридору.

Вскоре он подошел к какой-то железной двери, которую открыл другой детина в белом халате, и они с силой втолкнули туда все еще сопротивляющегося Эскина.

В комнате, где он оказался, стояла только одна большая кровать, на которой сидела голая блондинка в огромных черных ботфортах и хлыстом в правой руке.

– Ну-с, – усмехнулась блондинка, и тут же встав, подошла к Эскину и неожиданно огрела его хлыстом по спине.

– Да, больно же! – заорал Эскин, отпрыгнув от нее.

– Обращаю ваше внимание на то, что вы мужчинка, а не баба, а поэтому ведите себя достойно! – и блондинка опять огрела его хлыстом.

На этот раз Эскин смолчал, пытаясь своей глупой улыбкой разжалобить душевнобольную.

– А теперь, дурачок, ты встанешь на четвереньки и будешь мне лизать это место! – и Амазонка ткнула себя пальцем в лобок.

– Нет! – заорал Эскин и, подскочив к железной двери, изо всех сил стал бить в нее кулаками.

В двери тут же открылось маленькое окошко и из него высунулась ухмыляющаяся морда санитара.

– Ну, чё, дубасишь-то?! – спросил он.

– Передайте доктору, что я согласен на любое лечение! – заорал Эскин.

– А это, между прочим, и есть лечение, – усмехнулся санитар, и закрыл окошко.

– Сволочи! – заорал Эскин, чувствуя всей спиной новый удар хлыста.

– У меня такое впечатление, что мы еще не закончили наш разговор, – хихикнула Амазонка и снова ударила Эскина хлыстом.

– Я согласен, – неожиданно прошептал Эскин, – но при условии, если я сейчас приготовлюсь!

– Как это?! – удивленно вскинула брови Амазонка.

– Просто я должен сосредоточиться, взять в руки твой хлыст и немного помолиться на тебя как божество!

– Как на божество?! – хихикнула Амазонка и с улыбкой протянула хлыст Эскину.

– А, на, получай, стерва! – и Эскин с торжествующей усмешкой огрел Амазонку по голым ягодицам.

– Ой! – вскрикнула Амазонка, отскочив сразу же к кровати, но Эскин, не давая ей опомниться, кинулся следом, и снова огрел ее плетью.

– Ой, не надо! Я боюсь! – закричала Амазонка, уже отступая в угол.

– Ну, как ты себя чувствуешь? Хорошо?! – злорадно улыбнулся Эскин.

– Не очень! – всхлипнула Амазонка, закрыв лицо ладонями.

– Тогда сиди тихо в своем уголке, – сказал Эскин, – не разговаривай и не мешай мне, и вообще веди себя так, как будто тебя не существует!

– А можно я немножко погляжу на вас и помастурбирую?! – Амазонка отняла ладони от лица и теперь безумно улыбалась.

– Да, делай что хочешь, только меня не трогай! – Эскин устало вздохнул и прилег на кровать, не выпуская из рук хлыста.

Правда, вид голой мастурбирующей Амазонки в черных ботфортах постепенно возбудил Эскина, который даже привстал с кровати.

– Ну, давай реализуемся! – томно закатывая глаза, прошептала Амазонка. – Ну что ты ждешь, дурачок?!

– Никакой я не дурачок. Я сам по себе, – в волнении прошептал Эскин, уже поднявшись с кровати и сделав шаг к безумной Амазонке.

Ее влажные чресла готовы были уже принять его в себя, когда Эскин вдруг услышал громкий хохот сзади себя и оглянулся.

– Давай, давай, дружок, трахни ее! – смеялась в дверном окошке самодовольная рожа санитара.

– Пусть издевается себе на здоровье, – шепнула ему на ухо Амазонка, уже прильнувшая к нему, и Эскин неожиданно почувствовал, как поддается чарам этой безумной женщины, и как она быстро завладевает всем его телом.

– Ну, право же, живем ведь только разок! – улыбнулась она и поцеловала Эскина в губы, и с Эскиным сразу же произошло чудо, он почувствовал, как извергается его душа в нее, и потрясенный, он застонал от наслаждения. Потом они лежали на кровати и молча обнимали друг друга.

– Между прочим, она нам здесь всю больницу перепортила, ну, то есть перетрахала, – послышался из окошка вкрадчивый шепот санитара.

Было очевидно, что он теперь стыдился показывать им свою рожу в окошке.

– Ах, если бы это длилося вечно, – прошептала Амазонка, словно не замечая, или не слыша голоса санитара, и Эскин вдруг почувствовал, что тоже ничего не слышит кроме ее чудного голосочка, – ты словно выстрелом стрелы пронзил меня, и я теперь вся кровью истекаю!

Эскин как завороженный слушал ее и со сладкой мукой прижимался щекой к ее теплой груди.

Через час в комнату зашли двое санитаров, которые повели Эскина обратно к доктору. Эскин отбивался и плакал, он пытался защитить свою Амазонку и навсегда остаться с ней, но санитары его не слушали и упрямо заламывали ему руки. Амазонка тоже кричала и плакала, будто она была матерью Эскина, которого отняли от ее груди.

– Он даже не попил моего молочка! – кричала она, кусая за руки санитаров, но те ловко выталкивали за собой упирающегося Эскина, отталкивая от себя Амазонку ногами.

– Ну-с, и что вы теперь мне скажете? – хитро улыбнулся Эскину доктор.

– Я не хочу жить, доктор, – честно признался Эскин.

– В планы моего лечения это не входит, – усмехнулся доктор и неожиданно плюнул Эскину в лицо.

– За что?! – удивился Эскин.

– За то, за что и вы! – доктор протянул удивленному Эскину фотографию, на которой Эскин плевал в лицо доктору.

– Вы забываете доктор, что я это не я, – сказал Эскин, – и таких, как я, очень много!

Доктор глубоко задумался, жонглируя на конце указательного пальца собственными очками.

– А вы не поблагодарили Всевышнего за то, что он позволил вам глядеть на мир через очки?! – с улыбкой спросил его Эскин.

– Видите ли, Эскин, – доктор опять надел на себя очки, – я вижу, что вы вполне нормальный человек. Я понимаю, что вы устали от своих женщин и хотите свободы! Однако я вижу, что вы даже не в силах сбежать от них, из-за чего действительно хандрите!

– Доктор, вы очень умный, – Эскин действительно с восхищением поглядел на доктора, – умный и башковитый!

– Однако, – продолжил свою речь доктор, – я вас умышленно познакомил с Амазонкой, с женщиной, от которой все мужчины сходят с ума! Можно сказать, даже заражаются ее безумием!

– А вы, доктор, между делом не заражались? – хихикнул Эскин, плутовато взглянув на доктора.

– Гоню я разум сквозь безумье,

Владею силой страшной воли,

Во мне давно мужчина умер,

Не вспоминайте моей боли! – заговорил вдруг стихами доктор.

– Зачем же вы другим ее даете?! – прошептал с заметным волнением Эскин.

– А без мужчин она умрет, закостенеет,

Как дерево засохнет без полива!

Быть может, даже больше поглупеет,

Попробуйте спеть песню без мотива!

– Вы, доктор, Фрейд, нет, даже больше, вы – волшебник, – Эскин с нескрываемым восторгом глядел на доктора, постоянно расстегивая и снова застегивая верхнюю пуговицу своего костюма.

– И поэтому, Эскин, я предлагаю вам прекрасный компромисс: вы убедите своих баб в необходимости лечения, а я на час, на два дам вам Амазонку, я же очень понимаю, что для вас она лекарство!

– А если вы ее мне отдадите насовсем?! – тяжело вздохнул Эскин.

– Она больная, Эскин, и сидит по приговору!

Хлыстом забила мужа год назад!

Теперь находится под строгим наблюдением!

Но кому нужно – я ее даю!

И даже хлыстик сделал ей для развлеченья,

Но тоненький совсем, не для умерщвленья!

– Эх, доктор, доктор, вы ж еще и сутенер! – Эскин уже разочарованно глядел на доктора, который опять стал жонглировать собственными очками на указательном пальце.

– Как будет вам угодно, Эскин,

Всяк ищет только выгоду свою,

А должность, положение и место

Всего лишь ключ к заветному замку! – снова заговорил стихами доктор, ловко закинув на переносицу очки с указательного пальца.

– В общем-то, я согласен, доктор, – тяжело вздохнул Эскин, – я теперь без Амазонки не могу! Мне без нее, если только повеситься!

– Ну, ну, дорогой, – засмеялся доктор, – зачем вы уж так! Она всякий раз готова будет к вашим услугам!

– А я думал, что она в меня влюбилась?! – удивился Эскин.

– Ну, что вы, право, как маленький, – еще громче рассмеялся доктор и по отечески обнял Эскина, – эх, малышок-голышок, не пора ли на горшок?

Эскин и Амазонка

Жена с ее сестрой были очень удивлены. С тех пор, как они забрали Эскина из больницы, он упрямо и настойчиво просил их отвезти его снова на лечение.

– Вы просто не понимаете, что это за врач! – кричал Эскин, заламывая руки у себя над головой. – Это не врач, а гений психической науки! Я без его лечения просто заживо загнусь!

– Да, ты же вроде нормальненький! – возражали жена с сестрой.

– Ага! Такой нормальненький, что скоро рычать начну! – смеялся Эскин, тут же переходя на звериный рев и вставая на четвереньки.

– Слушай, после этого лечения он еще хуже стал, – шептала жена на ухо своей сестре.

– А может, его опять свозить, – испуганно шептала сестра, глядя, как Эскин подполз на четвереньках к окну и зубами сорвал штору, издав опять мощный рев.

– Ну, что ж, давай, попробуем! Попытка, как говорится, не пытка! – тяжело вздохнула жена. – Успокойся, Эскин, мы решили тебя снова свозить на лечение!

– Правда?! – улыбнулся Эскин, и, встав на четвереньки, как ребенок захлопал от счастья в ладоши.

– Правда! Правда! Только угомонись! – посоветовала ему сестра жены, а жена подошла сзади и два раза ударила Эскина по заднице ремнем, чтобы он не шалил, но Эскин даже не обиделся, а поблагодарил ее за науку, пообещав в дальнейшем вести себя более благоразумно.

Через три дня жена с сестрой опять привезли Эскина к психиатру.

– Ну, я же вам говорил, что ему еще надо у нас подлечиться, – усмехнулся доктор и дружелюбно похлопал Эскина по плечу, – соскучился уже, небось?

– Ага, – всхлипнул Эскин и радостно обнял доктора, по собачьи уткнувшись носом в его руку.

– Ну, ну, дорогой, – покраснел доктор, глядя на удивленных женщин, – ты уж освободи меня от своих страстных объятий, я же все-таки мужик, а не баба!

– Да, да, дорогой доктор, – покраснел в свою очередь Эскин, – вы уж меня извините, простите, пожалейте, это все от избытка эмоций!

– Вас отправить в ту же палату?! – спросил его доктор.

– Да, в нее, родимую, – прослезился от счастья Эскин и врач тут же дал команду санитару, который быстро увел Эскина за собой в кабинет.

– А можно мы посмотрим, в какой он палате? – предложила жена доктору.

– Ну, что вы, – вздохнул доктор, странно поеживаясь, – у нас здоровым-то людям входить внутрь категорически запрещено!

– А с чем это связано? – полюбопытствовала сестра жены.

– Ходить среди больных небезопасно! – вкрадчиво прошептал доктор.

– Шесть лет назад убит был врач и санитар,

А год назад – уборщица и сторож,

А день назад какой-то мелкий вор!

Он к нам забрался, подпилив решетку,

Но вместо сейфа он нарвался на больного!

– О, ужас! Как же бедный Эскин?! – прослезилась жена, а следом за ней зарыдала и ее сестра.

– Да вы не бойтесь, Эскин спит в отдельной, – улыбнулся доктор и вежливо проводил женщин к выходу.

– О, Боже, как же я страдала! Как часто умирала без тебя! – рыдающая Амазонка кинулась в объятия Эскина, гордо отбрасывая от себя хлыст.

– Лишь он один – цена всей моей жизни! – страстно продекламировала она и тут же жадно впилась в губы плачущего от счастья Эскина.

– Я тоже, я тоже не могу без тебя, – прошептал он минутой позже, когда Амазонка уже зубами расстегивала молнию на его брюках.

– Я знаю, ты мне снился в новолунье, вчера, когда убили вора!

– Убили вора?!

– Да, да, его поймали санитары и прижгли электрошоком, слишком увеличив напряженье!

– Эй, Амазонка, трахайся, но молча! – в окошко крикнул хмурый санитар, и тут же за собой прикрыл окошко.

– Несчастная! В каком ужасном мире тебе приходится одной существовать! – Эскин наполнился жалостью, грустно всхлипнул и вмиг овладел, уже прижавшей его к себе Амазонкой, которая тоже с рыданьем овладевала им.

Своим совокупленьем они изгоняли и страх перед Смертью, и страх перед этой ужасной больницей, где они чувствовали себя заключенными в клетку зверьками.

– Ну что, животные, наслаждаетесь?! – Эскин обернулся и с удивлением увидел лысого старичка с седой бородкой и в белых одеждах, стоящего возле кровати.

– Ты кто? – спросил Эскин.

– Я Бог, – обиженно вздохнул старичок.

– Это боженька из седьмой палаты, – засмеялась сквозь слезы Амазонка, – он меня приходит трахать! Его всегда ко мне пускают жадные до денег санитары!

– Ты можешь уходить! Твой час прошел! – сердито посмотрел на Эскина Бог.

– А мне казалось, вечность пролетела, – усмехнулся Эскин, вставая, и неожиданно сделал хук слева, и Бог тут же растянулся на полу.

– Ну, ты и силач, – восхищенно прошептала Амазонка, щупая мышцы на плечах Эскина, – ты ведь и санитаров можешь одолеть?! И мы с тобой вырвемся наружу!

– Тогда б тебе одеться не мешало, – улыбнулся Эскин.

– Ну что ж, твое желание священно! – Амазонка приподняла тело старика и ловко стащила с него белый хитон, набросив его на себя, – ну и как?!

– Теперь ты словно чудная богиня!

– Зачем раздели Бога, дураки? – вбежал в палату хмурый санитар.

Один лишь раз, взглянув на санитара, он хуком справа его тотчас уложил.

– Скорей бежим! – шепнула Амазонка и, схватив Эскина за руку, побежала с ним по коридору.

У выхода еще один детина остановил их своим гневным криком: «Куда?! Зачем?! Чье разрешение?!» Но Эскин в челюсть дал без промедленья и с Амазонкой вышел из больницы.

Сначала они шли, скрываясь парком, потом такси поймали на дороге, и сев в такси совсем без денег, стыдились в этом признаваться.

Прошел лишь час, таксист взорвался: «Куда мы едем, в самом деле?!»

– Пока все прямо и без поворотов! – со смехом Эскин целовал смущенную от счастья Амазонку.

– Но разве можно ехать так бесцельно?! – заставил вздрогнуть их таксист.

– Счастливые не наблюдают цели,

Их цель сама в объятья к ним лезет!

Они внутри ее берут, а не снаружи,

Их цель сливается с душой и сразу с телом,

Она становится их частью первозданной,

Самой природой в утешенье данной, – с заметным воодушевлением процитировал себя Эскин.

– Вылазьте! – крикнул им таксист. – И денег ваших на хер мне не надо!

Когда они вылезли из такси напротив Главпочтамта, Амазонка спросила Эскина:

– И как тебе это удалось?

– И сам не знаю, вроде как гипноз! – улыбнулся Эскин, и, взявшись за руки, как дети, они пошли к своей незримой цели.

Жена с сестрой приехали под вечер.

– Ваш псих сбежал! – с порога крикнул доктор. – Прихватив с собой мою больную!

– Да, как могли вы, мы вам доверяли, а вы его какой-то бабе дали! – зарыдала жена.

– Вам этот номер не пройдет!

Вас кара Божья иль закон найдет! – зарыдала в тон ей сестра.

– Да, что вы так скулите, он ведь псих,

Всех санитаров изуродовал моих! – с возмущением крикнул доктор и затопал ногами.

– Пойдем скорее от него, он тоже, кажется, того! – шепнула сестра на ухо жене, вращая пальцем у виска, и они быстро выбежали из его кабинета.

– И что потом будет? – спросила Амазонка.

– Жена с сестрой, конечно, будут сокрушаться, но мы с тобою будем далеко, – усмехнулся Эскин, доставая из сейфа деньги и складывая их в сумку.

– А может им оставить половину,

Чтобы гармонию в душе своей иметь?! – улыбнулась Амазонка, пристально глядя в глаза Эскину, одновременно касаясь рукой маленькой гармоники.

– Оставь гармонию в покое! Хватай скорее деньги, и бежим! – Эскин кинул ей сумку, и сам схватил два больших саквояжа.

– О, Боже, он от нас сбежал! – воскликнула жена, увидев лежащие на полу разбросанные вещи и раскрытые створки шкафов.

– О, Боги! Даже деньги прихватил! – завопила ее сестра, увидев раскрытый пустой сейф.

– Подожди, – остановила ее жена, – тут сумочка с запиской!

Поднимает сумочку с запиской и читает ее вслух:

«Я забираю вашего супруга,

Но денег половину оставляю!

Во имя Сына и Отца,

Святого Духа

Здоровья вам и счастия желаю! Амазонка».

– А вот и половина денег, – раскрыла сумочку жена.

– Да ты пересчитай, чтоб верно знать, – посоветовала ей сестра.

– Да я и так по пачкам вижу! Вот стерва, мужа умыкнула! И денежки с собой забрала! – зарыдала жена.

– Да, ты не беспокойся, он вернется, – вдруг улыбнулась ей ее сестра, – Он даже против воли к нам вернется! Забудет напрочь эту стерву – Амазонку! И будет только нас с тобой желать!

– Ну, дай-то Бог такому совершиться! – всхлипнула жена, обняв свою сестру.

Заколдованный Эскин

Эскин уже был в небе, вместе с Амазонкой. Они летели рейсом «Москва-Сочи». Неожиданно Эскин завозился в кресле и как-то странно поглядел на Амазонку.

– Любимый, что-нибудь случилось?! – спросила, волнуясь, Амазонка.

– Да нет, мой птенчик, вроде все в порядке, – заплетающимся языком пролепетал Эскин, – хотя мне очень хочется домой!

– О, бедный мой, тебя заколдовали! – вздрогнула Амазонка.

– Дуреха! Ты все веришь в колдовство, – засмеялся Эскин, но тут же весь пополам скрючился и тяжко застонал.

– Мне хочется домой, к жене с ее сестрою, я вижу, как они рыдают без меня, и как им нелегко, как хочется порою, друг друга застрелить, чтобы добиться сна!

– О, Боже мой, мне кажется, он бредит! Скорее позовите нам врача! – крикнула Амазонка идущей по салону стюардессе.

– Эй, пассажиры, быстро отзовитесь, здесь нужен доктор одному из вас! – улыбаясь по привычке, воскликнула стюардесса.

– Сейчас, сейчас, – поднялся с кресла доктор.

– О, Боже, доктор, как вы нас нашли?! – испуганно пробормотала Амазонка, прижимаясь к испуганно завывающему Эскину.

– Да я не знал, я просто погадал на картах у одной цыганки! – улыбнулся доктор, поигрывая в руках снятыми очками.

– Наверное, из тринадцатой палаты, у которой вы отрезали язык?! – жалобно прошептала Амазонка.

– Да не язык, а нос отрезал ей,

Она в нем слишком часто ковырялась,

И так ужасно, омерзительно сморкалась,

Что от нее свихнулся сторож Патрикей!

– А нам ничто вы не желаете отрезать?! – вдруг пришел в себя Эскин.

– Хотелось бы, да здесь народу много! – хихикнул доктор.

Эскин кулак из-за Амазонки высовывает, и доктору по затылку – тресь, и доктор растянулся между креслами.

– Что с доктором?! – подбежала стюардесса.

– Устал лечить меня, сердешный, – с жалостью на доктора поглядел Эскин.

– А вам, как вижу, полегчало?! – усмехнулась стюардесса.

– А что мне будет, я ж такой, как все! – занервничал Эскин и опять неожиданно заскулил, – хочу домой к жене с сестрою, давайте парашют, не то вены вскрою!

– Какое сильное, однако, колдовство! Как мучает его все естество! – воскликнула Амазонка и ударила ладонью по щеке Эскина, 138 раз.

– Спасибо, кажется я в норме, – смущенно улыбнулся Эскин.

– А у меня ужасно ноет голова! – приподнялся доктор.

– Вам не лечить, а самому лечиться! – усмехнулась стюардесса.

– Простите, я ничего не помню,

Я и себя уже не узнаю!

Хотя мне даже так удобно,

Легко на сердце и не хочется в петлю, – пробормотал доктор, и стюардесса, взяв его за руку как младенца, провела и усадила на своем место.

– Мой милый Эскин, ты наделал чудо!

Из доктора младенца сотворил! – радостно обнимает Эскина Амазонка.

– Да я и сам как малое дите, покуда

Меня Господь домой обратно не пустил! – захныкал Эскин.

– О, Боже, я не знаю, что мне делать?! – растерянно вздохнула Амазонка.

– Позвольте мне вмешаться в это дело, – приподнялся со своего кресла рядом сидящий толстяк.

– А вы кто?! Бог или какой-то доктор?! – с интересом поглядела на него Амазонка.

– Нет, я не Бог, не доктор, я психолог,

Я с помощью анализа лечу! – загадочно улыбнулся незнакомец.

– Ну что ж, лечите, если так хотите,

Но только кажется мне – это бесполезно! – жалобно всхлипнула незнакомка.

– Позвольте, я с ним рядом сяду, – предложил толстяк, и Амазонка охотно поменялась местами.

– Давайте с вами просто поиграем! – предложил толстяк, трогая рукой за плечо хихикающего Эскина.

– Только не трогайте меня руками! – зло поглядел на него Эскин. – Я не какой-нибудь музейный экспонат.

– Ну ладно, хорошо, ну, не сердитесь, – заулыбался толстяк и прошептал в сторону, – энергия под тыщу киловатт!

– И как играть мы с вами будем?! – недоверчиво поглядел на него Эскин.

– Ну, ладно, ну, представьте, что вы дома,

А я… ну, кто вас дома ждет?!

– Жена!

– Жена! Ну, хорошо, я вас встречаю!

– А где ее сестра?! – спросил Эскин.

– Ну, ладно, я жена и я сестра, – весело подмигнул Эскину толстяк.

– Как это? В одном два человека?! – удивился Эскин.

– Не все ль равно, мы просто совместились.

В жизни всякое случается – бывает!

– Ну, ладно, что мне дальше делать? – спросил Эскин.

– Ну, говори со мной и делай все, что хочешь! – улыбнулся толстяк.

– Ну, здравствуйте! – сказал, краснея, Эскин.

– Ну, здравствуй, милый, дорогой, – разными женскими голосами заговорил толстяк.

– Ну, как вы без меня?! Скучали! – все еще смущаясь, пробормотал Эскин.

– Конечно, милый, славный и красивый,

Мы слезы лили часто в три ручья.

И все вздыхали, где он наш счастливый?

Ужель забыл меня, или меня?! – томно завздыхал толстяк.

– Я так хотел вас вновь увидеть.

Погладить кошечек своих и приласкать.

Простите, если вас обидел,

Ведь вы умеете за все меня прощать? – с надеждой в голосе прошептал Эскин.

– Простить тебя, изменник злой, коварный?!

Нет, ни за что и никогда!

Ты слишком много причинил вреда! – шипящим шепотом просвистел толстяк.

– Позвольте, но я все же к вам вернулся.

И даже очень осознал! – возмущенно пробормотал Эскин.

Уж лучше где-нибудь ты поскользнулся,

И шею себе вывернул, нахал!

– Да, это просто ни в какие рамки! – заикаясь, прошептал Эскин. —

С такими жить я больше не желаю!

Не дамы благородные, а хамки!

С такими скоро я как пес залаю!

Толстяк быстро поменялся с Амазонкой обратно местами.

– Ну, как он там, – шепнула Амазонка.

– Идите, милая, идите! – ласково шлепнул ее по заднице толстяк.

– Ну, как ты, дорогой мой женишочек? – присела к Эскину Амазонка.

– Ах, дорогая, милая подруга, – тихо заговорил Эскин, – только ты одна понять меня сумеешь! Мы уже не сможем друг без друга!

– Ну, а если сможешь – пожалеешь! – заговорила за него Амазонка и ласково поцеловала его в губы.

PS.

– Давай скорее сходим в туалет? – шепнул на ухо ей Эскин.

– Зачем?! – вдруг удивилась она.

– Отметим наше излеченье!

– Ну, что ж, пошли! – краснея до ушей, очаровательно улыбнулась Амазонка.

И в воздухе, вдвоем, закрывшись изнутри, они телами нежными сплелись, являя новую загадочную жизнь… В оргазме, из двух душ рождая три!

Эскин и одиннадцать жен

Третий день Эскин купался в море, с искренним наслаждением поглядывая на Кавказский хребет, протянувшийся вдоль моря. Амазонка в первый же день сильно обгорела на солнце и теперь лежала одна в гостиничном номере.

Эскин же в это время сходил с ума от счастья, он бросался в воду то с берега в набегающую волну, то отважно взбирался на десятиметровую вышку и прыгал оттуда, и весь он был охвачен жаждой проникновения в эту теплую морскую воду. Его мало интересовали окружающие, и тем более женщины, которые в больших количествах строили ему глазки и всем своим видом намекали на возможную интимную близость.

– Наверное, солнце им ударило в мозги, – думал про себя Эскин, и радостно напевая «Кузнечика», снова бросался с вышки в море.

– Это все ерунда! – сказала ему неожиданно красивая брюнетка, которая вслед за ним прыгнула с вышки и теперь плыла рядом. – Вот недалеко, в трех километрах отсюда есть скала, с которой не всякий бы рискнул прыгнуть в море.

– Вы покажете мне эту скалу?! – спросил Эскин.

– С удовольствием! – заинтересованно улыбнулась незнакомка.

Буквально через три минуты они уже шли вдвоем по берегу, уходя влево от городского пляжа. Они прошли уже последний городской пляж и шли по безлюдному берегу. В этом месте скалы уже возвышались над морем, а берег превращался в узкую полоску серых безликих камней.

– И как мы будем подниматься на скалу?! – задрал вверх голову Эскин.

– Ерунда! – сказала незнакомка и бодро зашагала вперед.

Шли они очень долго, и прошагали уже больше трех километров, а незнакомка все шла и молчала.

Эскин уже начал с беспокойством шевелить ушами и принюхиваться. Где-то рядом пахло жареными шашлыками.

– Ну, скоро мы хоть придем-то?! – в волнении закричал он.

– Скоро, скоро, дорогой! – обернулась с улыбкой незнакомка, и действительно, они сделали всего несколько шагов, и, обойдя небольшой залив, зашли за каменный выступ скалы, как тут же увидели небольшой пляж и несколько голых женщин, готовящих над костром шашлык.

– Ну что, Виктория, привела мужичка? – засмеялась одна из них, самая высокая и рыжеволосая дама.

– Привела! – засмеялась Виктория, подталкивая Эскина вперед к костру.

– Простите, но я пришел сюда прыгать с верхотуры, – испуганно пробормотал Эскин, пытаясь отступить назад, но сзади него уже стояла смеющаяся Виктория.

– Попрыгайте сначала со мной, – взяла его за руку рыжеволосая.

– Простите, но я пришел сюда прыгать с верхотуры, то есть со скалы! – вырвал свою руку Эскин.

– Ах, какой смелый мужчинка! – засмеялась рыжая, за ней все остальные.

– Простите, но мне надо бы идти! – попытался проскользнуть меж голых тел Эскин, но кольцо вокруг него плотно сомкнулось, и он с ужасом почувствовал, что его раздевают.

– Помо… – выкрикнул Эскин, и тут же его крик был проглочен страстным поцелуем рыжей незнакомки, которая ласково его обняла и, подставив хитрую подножку, тут же уложила на надувной матрац.

– Что вы де… – и опять его вопль скрылся в жадных устах незнакомки.

Жара, туман липких объятий и множество смеющихся голосов, мягкий надувной матрац и не менее мягкая развратная женщина, лежащая на нем, в мгновение ока лишили Эскина всякого разума, и не прошло и часа, как Эскин уже ублажил сразу всех восьмерых женщин.

– Какой он милый, – рыжая снова легла на него, но Эскин уже не шевелился, он лежал и без разума, и без сил, и только иногда бессмысленно вращал своими дикими глазами.

– Бедняжечка, – сказала блондинка, и заставила рыжую подняться, – так ведь можно и насмерть затрахать! – авторитетно заявила она.

– Ну, уж прямо-таки и насмерть, – засмеялась Виктория, которая последней, срывала с Эскина плоды целомудрия.

– Дайте мне пожрать! – неожиданно заорал Эскин.

Виктория тут же протянула ему шампур с дымящимся шашлыком и Эскин, лежа, как ни в чем не бывало, проглотил его, сладко сопя и даже втайне восторгаясь своему животному состоянию.

– Ну, ты и зверюга! – восхищенно прошептала рыжая.

– Настоящее животное, – засмеялась еще одна брюнетка, но Эскин немного пришел в себя, и ему сразу стало плохо, сначала он весь сморщился, а потом выплюнул из себя весь шашлык, с нескрываемым омерзением глядя на женщин.

– Ну, что, насладились, – усмехнулся он и от внезапной слабости упал на надувной матрац.

– Говорила я вам, что надо постепенно, – занервничала блондинка, – а вы все сразу, сразу!

– Вы меня обесчестили, – заплакал Эскин, повернувшись к ним боком, – что я теперь скажу своей Амазонке?!

– А ничего не надо говорить! – засмеялась рыжая.

– Ты молчи, и все будет хорошо, – поддержала ее Виктория.

– И потом, не ты первый, не ты последний, – усмехнулась брюнетка.

Эскин захотел сказать что-то грубое, но раздумал, кое-как он натянул на себя плавки, отшвырнул от себя шампур с недоеденным шашлыком и хотел уже пойти к городу, но они тут же ласково бросили его на матрац. Потом одна из них приподняла его голову и втолкнула в его рот горлышко бутылки с вином, остальные держали его за руки и за ноги, и Эскин, чтоб не захлебнуться, стал пить вино, это был крепленый выдержанный херес.

– Хер с ним, с этим хересом, главное, чтоб не убили, – подумал Эскин, глотая льющееся в него вино.

Потом они заставили его выпить какую-то чашку с травяным настоем, и Эскин неожиданно возбудился, он вдруг почувствовал страшное влечение ко всем этим молодым, голым, резвящимся телам и издал такой продолжительный и животный рык, что рыжая тут же первая упала на него. Он вошел в нее с мучительной страстью, одновременно желая и ненавидя себя, свое слабое, обезумевшее в мерзких наслаждениях тело.

– Это грязь, грязь и страсть, – шептал на ухо рыжей плачущий Эскин, – и связь! Грязь, страсть, связь!

– Ах, – вздохнула рыжая, закатив в солнечное небо свои пьяные глаза.

И так на протяжении нескольких часов Эскин, безумно плача и ревнуя себя ко всему миру, обладал этими хитрыми бестиями, устроившими для него эту странную ловушку.

– Гляди, – сказал Эскин удивленной Амазонке, входя в номер с восемью веселыми пьяными женщинами, – это все мои жены, и они хотят быть моими женами, но ты не волнуйся, ты у меня будешь первой и самой главной! Честн слово!

– Ну, это еще как сказать! – вышли из шкафа улыбающаяся жена со своей сестрой, – так что с нами у тебя будет одиннадцать жен, Эскин! Ты в школе по математике какие отметки получал?!

– Фиг, его знает, – пробормотал Эскин и упал в обморок, но женщины его нежно поймали и бережно уложили в постель, где все еще лежала онемевшая от потрясения Амазонка.

Проснулся Эскин в объятьях истекающей страстью знойной Амазонки.

– А где все остальные?! – спросил он.

– Ну, жены мои, – вздохнул тяжело Эскин.

– Ну, ты точно пережарился на солнышке! Кстати, ты не помнишь, как я тащила тебя сюда волоком?!

– Не-а! – улыбнулся Эскин и радостно чмокнул Амазонку в губы.

– Надо же какая фигня может присниться! – подумал он, поглаживая ее разомлевшее тело. Впрочем, стоило ему опять ненадолго заснуть, как Эскин опять оказался вместе со своей женой и ее сестрой, и не в солнечном Сочи, а в морозном Подмосковье…

Естество во сне

Две женщины в черном бежали по заснеженному берегу реки от Эскина. Это были его жена и ее сестра. Однако, едва он схватил их обеих сзади за длинные черные распущенные волосы, как они тут же с громким завыванием рухнули в сугроб. Тускло горела луна, задуваемая белыми вихрями, рядом в лесу подвывали волки, и только в трех верстах отсюда одна лишь изба помаргивала давно знакомым огоньком.

– Ну, что ж, – сказал Эскин, – бывает, времена меняются, а людишки теми паче! – и, достав из-за пазухи трубку из вишневого дерева, закурил, с удовольствием вслушиваясь в завывание метели, волков и двух лежащих перед ним женщин.

– Я очень люблю вас, – минутой позже заговорил Эскин, – и я нисколько не виноват, что у меня такой горячий и вспыльчивый характер, что мне каждый день приходиться бить ладошкой по вашим милым попам, а потом заметьте, что я даже не бью, а лишь слегка их похлопываю, и еще не моя вина, что я всякий раз силой овладеваю вами!

– Вы слишком хороши, чтобы я оставался равнодушным к вашим персонам, а тем более к вашим лонам, да к тому же вы сами называете меня то «мой ангелочек», то «мой херувимчик», а уж после таких нежных слов любой нормальный мужчина становится безумцем, и вообще вы должны, нет вы просто обязаны простить меня, хотя бы за то, что я, что моя жизнь печальна и ужасающе прозаична, мои дорогие! – с этими словами Эскин упал к женщинам в сугроб и обнял их, они повернулись к нему и поцеловали его, каждая в свою щеку и неожиданно рассмеялись.

– Ну, вот и помирились, – улыбнулся довольный Эскин, – вот и ладушки! Эх, дорогие мои, если бы вы только знали, как я вас люблю! Люблю и все тут!

Потом они встали и женщины, приобняв Эскина, подняли его и тесно прижавшись друг к другу, усадили его себе на плечи, причем одна нога Эскина свешивалась с левого плеча жены, а другая с правого плеча ее сестры, а их головки, объединенные ногами Эскина, весело раскачивались во время скорого бега.

– Но, лошадки! Но, лошадки!

Но, лошадки, поспешите!

Эх, уляжемся в кроватке!

Только в снег не уроните! – запел Эскин, размахивая своей лисьей шапкой.

Иногда они замедляли бег, и тогда огорченный Эскин бил их шапкой по головкам, но они терпеливо сносили его удары и бежали дальше, ибо они чувствовали, что этот страстный мужчина никак не может обходиться без садизма, и что только с помощью этого самого садизма он делается им все ближе и роднее. Уже дома, в избушке Эскин достал из ящика любимую кожаную плетку, скрученную морскими узлами и, дождавшись, когда его женщины разделись и легли в кровать, с безумнейшим восторгом принялся хлестать по их милым попам.

– А говорил ладошкой! – закричала жена, но Эскин в ответ только усмехнулся, раскурил вишневую трубку, и с еще большим наслаждением и силою продолжил свое любимое занятие. Ближе к утру бабы снова завыли, как ночью в сугробе, а Эскин снова раскурил свою заветную трубку и тихо промолвил: Ну, что ж, бывает! – и долго с каким-то неописуемым радостным волнением вслушивался в их тонкие красивые завывания, пока не ощутил к ним той невероятной жалости, с какой он готов был их любить до умопомрачения.

– Простите меня, – зарыдал он, чувствуя, что вместе с этим прощением он вымаливал у них саму жизнь. Бабы немного затихли, вслушиваясь в мягкий и удивительно ласковый голос Эскина, и вскоре бросились к нему в объятия. И опять раздался безудержный хохот, а счастливый Эскин выстрелил пробкой шампанского в потолок, и уже лил прямо из горлышка в их раскрытые очаровательные губки хмельной золотистый напиток, пока снова не пришел в себя, и не кинулся к ним со своей кожаной плеткой.

– Я так больше не могу, – закричала самая высокая из них, Элеонора, сестра жены, и вдруг разбила об голову Эскина пустую бутыль из под шампанского.

Эскин немного покачался, но все же на ногах устоял, потом с каким-то странным отвращением поглядел и на плетку, и на их обнаженные фигуры, сидящие с раскрытыми ртами возле него в постели, и тут же опрометью кинулся из избы.

Теперь уже Эскин бежал от них, тяжело задыхаясь и проваливаясь в сугробы, а голые бабы в черных шубах и с распущенными волосами весело смеясь, бежали за ним следом, успевая иногда огреть бедного Эскина его же кожаной плеткой по его же спине.

– Ой, мамочки, – орал Эскин и бежал до тех пор, пока не упал в сугроб без чувств. Тогда они его снова подняли как в прошлый раз и понесли на себе в избу. В избушке Эскин встал перед ними на колени и стал бормотать какие-то чудные стихи:

Все время в пьяной полудреме,

Как будто я с рожденья пьян,

Ночами в звездном окоеме

Я вижу женский окиан…

Разлитых глаз, полуулыбок,

Свет обезумевших речей,

Среду растаявших ошибок,

Тьму память тронувших свечей…

И образ ваш бесстыдно кроткий,

Мне указавший смысл всего,

Что улетает вмиг от плетки,

Вмиг ублажая естество!

– с этими словами Эскин сорвал с себя одежу, и лег на постель, и тихохонько завыл, а смеющиеся женщины с восторженным рвением принялись хлестать Эскина по оголившейся попе, громко приговаривая при этом: «Это тебе за смысл! А это тебе за естесство!»

– Ладно, хватит! – сказал, приподымаясь с постели, Эскин, – пора уже обедать!

И женщины тут же кинулись ставить на стол бутылки с водкой, квашенную капусту, огурчики, помидорчики, и всю остальную закуску, что они наготовили к празднику.

– За вас, дорогие мои! – поднял свой стакан с водкой Эскин, – за ваш международный женский день!

На следующий день они возвращались в город на электричке, потому что заваленный белыми снегами «мерс» не был приспособлен к нашему русскому, по-зимнему офигенному бездорожью…

– С тобой все в порядке?! – спросила его, расталкивая, Амазонка.

– Вроде, все, – прошептал спросонья Эскин.

– А почему ты тогда так выл во сне?!

– Так меня же, это, меня же жена с сестрой ейной по жопе плеткой колотили!

– Надо бы сходить к гадалке и заговорить тебя, – с жалостью погладила его по головке Амазонка, – а то, как бы ты с катушек не слетел!

– Ни, ни, ни, никаких катушек, – нахмурил брови Эскин и снова завалился спать.

Олигофрен

Была ночь. Стоял легкий морозец, какой часто бывает после февральских оттепелей, когда сильно ощутимо дыхание весны. И деревья, и сугробы были укутаны мерцающим инеем.

Рядовой Трофимов стирал носки в проруби. В небе ярко горела луна, в соседнем лесу тоскливо завывали волки. Рядовой Трофимов застучал зубами от холода, потом отжал носки и помочился на свои замерзшие руки. Моча была теплой, и руки быстро согрелись. Он надел варежки и медленно по сугробам зашагал к казарме. Ноги проваливались в снег по колено.

Неожиданно за елью он увидел сержанта Селькина, который тискал пьяную школьницу.

– Ведь мала ищо! – оторопело пробормотал рядовой Трофимов.

– Катись, пока в жопу не схавал! – по медвежьи рявкнул из-за ели сержант Селькин, и рядовой Трофимов от испуга кубарем покатился с бугра, а потом со слепу забежал вместо казармы в фельдшерский пункт их части.

В полумраке врачебного кабинета майор Пронин трахал на кушетке прапорщика Задорожную. Их кители висели друг на друге у окна на пыльном скелете. Эта сцена так потрясла рядового Трофимова, что он застыл посреди кабинета как вкопанный, держа руки по швам, а ноги вместе, он стоял как часовой на посту, лишь изредка сопя носом.

– Ты чего это, солдат?! – удивленно оглянулся на него майор, прерывая свое дело.

– Наверное, на гаупвахту захотел! – неожиданно заорала из под майора прапорщик Задорожная.

– Подождите, прапорщик, не перебивайте старшего по званию! – обиженно вздохнул майор.

– Может я того самого, может, я ужо пойду? – глупо заулыбался рядовой Трофимов, мотнув головой в сторону двери.

– Ну, теперь уж нет, постой-ка, – майор Пронин решительно слез с прапорщика Задорожной, и быстро набросив на себя китель, и закурив, подошел к стоящему по стойке «смирно» рядовому Трофимову.

– А-ну-ка, солдат, давай-ка на мое место! Ну, чего встал как истукан?! Слушай мою команду, быстро раздевайсь! И раз-два, на кушетку! Да, на прапорщика ложись, а не на кушетку, болван!

– Слушаюсь! – звеняще бодрым тенором отозвался рядовой Трофимов.

– Да ведь он же рядовой! – возмутилась с кушетки прапорщик Задорожная.

– Молчать, прапорщик! – насупил брови майор, – пусть трахнет вас, зато потом молчать будет как рыба!

А на следующее утро рядовой Трофимов всем рассказал о ночном проишествии, случившимся с ним в фельдшерском пункте, и все сразу ему поверили, зная, что рядовой Трофимов еще никогда и никому не врал, просто у него никогда не было такой привычки – врать.

Вскоре грубый мужской смех сотрясал всю казарму. После этого майор Пронин запил, а прапорщик Задорожная с позором уволилась из части, а рядового Трофимова комиссовали по состоянию здоровья как олигофрена.

Любовь за деньги

А голые женщины бывают

интеллигентного вида?!

Станислав Ежи Лец

Она раздевалась медленно. На ее миловидном лице расплывалась кислая улыбка.

Маленький и сморщенный, как трухлявый гриб, старикашка аккуратно отсчитывал деньги, часто слюнявя указательный палец с большим грязным ногтем.

– Плачу в два раза больше, чем просила по телефону, – быстро скороговоркой прошамкал он, и едва только расстегнул и повесил свой черный кожаный пиджачишко на спинку стула, как тут же громко хлопнула входная дверь в коридоре, и в комнату вбежал здоровенный мужчина сорока лет. По гладко выбритому черепу и широким плечам его можно было легко принять за бандита или спортсмена.

– А это еще кто такой?! – закричал он, накручивая пальцем золотую цепь на могучей шее, с гневом разглядывая уже обнажившуюся блондинку, и полностью онемевшего от ужаса старичка.

– Ты что, ослеп?! Не видишь, что это доктор?! – возмущенно крикнула она в ответ, и тут же смутившийся и покрасневший как ребенок, детина извинился перед старичком и выбежал из квартиры, опять громко хлопнув дверью.

Старичок некоторое время молчал, пытаясь выбраться из собственного оцепенения. Она деловито пересчитывала деньги, сразу же пряча их в шкаф с нижним бельем.

– Наверно, надо уходить?! – занервничал старичок.

– Ну, почему же, – улыбнулась она, и, подойдя к нему ближе, стала нежно расстегивать пуговицы на его рубашке.

– Я не могу в такой нервной обстановке! – испуганно зашипел на нее старичок, бессмысленно протирая рукавом приспущенной рубашки свои запотевшие очки, – а вдруг он вернется, и что тогда?!

– Ерунда, дедуля, – усмехнулась она, и ловко повалила его на кровать, стаскивая с него брюки.

– Черт, побери! Он же вернется! – взмолился старик, воздевая к ней руки, будто в молитве.

– Да, ладно, что ты, душка, мой муж интеллигент! – засмеялась она.

– А по виду и не скажешь! – сокрушенно закачал головой старичок.

– Вид всегда бывает обманчивым, – вздохнула она, стаскивая с него трусы.

– Да уж, – в тон ей вздохнул старичок и перекрестился, готовясь к соитию.

– Вот так всегда бы! – улыбнулась она довольная тем, что быстро успокоила старичка.

– Ну, ладно, помирать, так с музыкой! – старичок махнул ей рукой, и она легла к нему в постель.

Часто напрягаясь, и дыша, как взмыленная лошадь, он часто останавливался, прислушиваясь к собственному сердцебиению.

– Слушай, ты не мог бы побыстрее! А то вдруг и в самом деле придет! – рассердилась она.

– Ты что, издеваешься что ли?! – задрожал как осиновый лист, старичок.

– Да, ладно, я просто пошутила! – засмеялась она еще громче.

– Ну, у тебя и шуточки! – пробормотал он, хватаясь рукой за сердце.

– Слушай, ты смотри мне, тут не помри, – встревожилась она.

– Счас корвалолу токо выпью и снова начнем, – привстал он с нее.

– У тебя, что, сердце что ли больное?! – удивилась она.

– Да, так, бывает иногда, пошаливает! – вздохнул он, глотая прямо из пузырька корвалол.

– Ну, ты и чудо! – присвистнула она.

– Такой уж уродился! – засмеялся в ответ старичок, убирая пузырек обратно в пиджак.

– Ну, давай, залезай скорее, – теперь ее лицо горело явным нетерпением.

– А ты меня не торопи, а то заберу деньги и уйду к ядреной матери! – обиделся старичок.

– Да, ладно, ладно, ты только не волнуйся, – она уже спокойно улыбалась, хотя в глазах ее разгорался злой блеск.

– Да с тобой уж разволнуешься, – старичок вытер платочком со лба лысины выступивший пот, снова усаживаясь на ее обнаженное тело.

– Хм, – она недовольно хмыкнула, решив про себя промолчать.

– Ну, что ты смотришь на меня так! – неожиданно занервничал старичок.

– Как я смотрю?! – вскричала рассерженная женщина, – Может мне еще глаза закрыть?!

– Да, да, закрой! – обрадовался старичок, – а то мне как-то даже неудобно!

– Неудобно только штаны через голову снимать! – зло усмехнулась она.

– Так, я уже ухожу! – захотел, было, привстать с нее старичок.

– Да, делай ты свое дело, я тебе больше слова не скажу! – успокоила она его, прижимаясь к нему всем телом.

– Так настоящие дела не делаются! – заплакал старичок.

– Ну, ладно, ну, давай, ну, что ты?! – она его ласково чмокнула в щеку, и он действительно сразу же успокоился и опять начал свое дело.

– Давно бы так, а то нюни распустил! – прошептала она.

– Да, замолчи ты! – взвыл старичок, складывая вместе ладони, будто совершая молитву.

– Да, ладно дедуля, больше не буду! – от смеха она хрюкала как свинья.

– Черт! – всхлипнул старик, хватаясь рукою за сердце, и уже оседая.

– Эй! – испуганно зашептала она, – ты это того, не помирай! А то я…

Но старичок и не подумал ее послушаться, он просто слетел с нее и с постели, тяжелым стуком озвучив свой уход. Она с широко раскрытыми от ужаса глазами, приложилась ухом к его груди, и тут же заревела: «Сукин сын, нашел, где помирать!» Впрочем, уже через минуту, бормоча сквозь зубы старичку грозные проклятия, она стала торопливо одевать его остывающий труп. Ее муж в это время курил и нервно вышагивал возле подъезда. Ему тоже позарез нужны были деньги.

Ноуменальная любовь Ивана Ивановича

«Ноуменон» – основное понятие в философии Канта: «вещь тою стороною своею, которою от нас скрыта, и вместе которою существенна».

Оставшись совсем одна, Ксения чокалась с зеркалом и пила «Мадеру». Подолгу вглядываясь в свое отражение, она никак не могла себе представить, что Иван Иванович ее уже разлюбил, что он уже никогда больше к ней не вбежит с букетом алых роз, и не привстанет вдруг на цыпочки, не повалит пламенно и дерзко на мягкий плюшевый диван, и не шепнет ей на ушко милой дразнящей непристойности, что-то вроде «маленькая сучка хочет кобеля?!», а она никогда ему больше не шепнет в ответ: «сучка хочет, сучка очень хочет!», и не раздвинет перед ним ноги! О, какой это был страстный, быстрый и ловкий мужчина! Стоило лишь на миг зажмурить накрашенные глазки, и он уже был с ней, большой, с виду неуклюжий, с огромным волосатым животом. Однако, как хитро и совершенно неожиданно он овладевал ею, будто усмехаясь над ее частой рассеянностью. Бывало, она только нагнется при нем за какой то выпавшей из волос шпилькой, как Иван Иванович тут же пристроится сзади.

– У тебя не уд, а Иудина! – говорила ему со смехом Ксения, но Иван Иванович только хрюкал от удовольствия и скромно улыбался в ответ.

В это время он напоминал ей хорошо откормленного кота, такой же похотливый и сонливый! Впрочем, Иван Иванович никогда не уставал, он всегда был в полной боевой готовности.

Так порою улегшись с ним в постель с утра, Ксения к ночи уже не могла пошевелить ни ногой, ни рукой, но Иван Иванович был неутолим, он лобызал ее обессиленное тело до полного умопомрачения.

И тогда она уже жалобно и тихо шептала ему: «сучка устала, сучка уже очень хочет спать!» Но Иван Иванович и не думал ее слушать, он обращался с ней уже как с вещью, а она лишь мученически стонала, не в силах вымолвить ни слова, и лишь под утро Иван Иванович вдруг приходил в себя, хлопал ладошкой по лбу, говоря, что ему мол пора на работу, и убегал так стремительно быстро, будто за ним гнались сразу тысячи чертей! В общем, он делал с Ксенией все, что хотел, но она терпела, ведь Иван Иванович был единственным мужчиной, который как-то раз подошел к ней на улице и сказал, прямо глядя ей в глаза: «Я просто охренел от Вас!»

– А я от Вас! – машинально ответила Ксения, и этого было вполне достаточно для того, чтобы Иван Иванович незамедлительно сгреб ее в охапку и потащил за собой в городской парк, где не давая ейц опомниться, и движимый каким-то бессознательным порывом, увлек неожиданно в кусты, и там неожиданно опустившись перед ней на колени, и закрыв глаза, и качая из стороны в сторону лохматой непричесанной головой зашептал ей свои стихи:

«Ой, окаянная, ой, ненаглядная, ужель в любви есть срам, я и не знаю сам,

С лица нарядная и телом ладная, приму сто-двести грамм, и все тебе отдам!

Как окиан большой, как море глыбкое душа безумная блестит улыбками,

Я целиком весь твой, стыдливо нежная, созданье юное скорей утешь меня!»

После таких великолепных стихов Ксения слишком долго сопротивляться не смогла, и там же в кустах и на зелененькой травке она мгновенно отдалась обезумевшему от любви Ивану Ивановичу. А с тех пор, как Иван Иванович узнал, что Ксения живет одна, он стал бывать у нее почти каждый день, вот только ночевал он у нее не всегда.

«У меня видишь ли, жена – инвалид, иной раз и в туалет сама ни по малой нужде, ни по большой сходить не может!» – оправдывался перед ней Иван Иванович. Вот так Ксения и узнала эту страшную историю из жизни Ивана Ивановича. «Она, видишь ли, сразу как только выскочила за меня, так сразу же гонщицей решилась стать, – неспешно рассказывал свою тяжелую историю Иван Иванович, ненароком смахивающий слезу, – я, конечно, был против, но она была очень упрямой, делала все так, чтоб только по ее все было! И трех месяцев не прошло, а она уже гонщица, а ездила она как черт, ничего на свете не боялась!

Во время гонок все гонщики от нее так и шарахались, дорогу ей со страху уступали! Ведь если втемяшится в кого, то все, насмерть! А ей все нипочем! Боятся, говорит, Иваныч, значит, уважают! Однако, бывает и так, что на одного бесстрашного гонщика другой отважный герой находится, и вот они едут, бедные, и каждый другого объхать норовит, да так чтоб испугать до усрачки, да только никто из них даже глазом не моргнет, едут как сумасшедшие и врезаются, значит, друг в дружку, да со всего маху, так вот и стала моя женушка инвалидом, ну, а тот гонщик сразу же Богу душу отдал! Ее даже судить за это хотели, но потом раздумали, да и автогонка-то дело очень серьезное, в этом спорте обязательно кто-то кого-то убивает, это у них как естественная убыль в торговле заранее уже предусмотрена!»

– Ну и ужасти ты мне нарассказал! – вздрогнула Ксения, но Иван Иванович не дав ей как следует испугаться, тут же повернул ее мысли в другом направлении, быстро расстегивая на ней под платьем лифчик. Ах, Иван Иваныч, ах, большой проказник!

Так бы они и встречались всю свою сознательную жизнь, но однажды Ксения совершенно внезапно для себя встретила Ивана Иваныча идущего под ручку с полноватой блондинкой, выше его самого аж на целую голову.

– Иван Иваныч?! Вы куда это и с кем это?! – опешила от удивления Ксения.

– Как куда, как с кем?! – возмутилась блондинка, – домой и с женой, милочка!

– Никакая я вам не милочка! – разгневалась ни на шутку Ксения, – только я знаю, что у него жена инвалид и бывшая гонщица!

– А может уборщица?! – нервно засмеялась блондинка, и тут Ксения увидела испуганно бегающие глаза Ивана Иваныча, быстро прижавшего указательный палец к губам, и все поняла, и гордо вскинув свое разочарованное лицо, пошла дальше, и с тех самых пор она больше не видела Ивана Иваныча, и он у нее не появлялся.

– Наверное, разлюбил, скотина! – прошептала Ксения, чокаясь бутылкой со своим зеркальным отражением, и жадно глотая крепкую «Мадеру», ну и наплевать!

– Может, тебе и наплевать, а мне нет! – прошептало в ответ ее тоскующее подсознание. И тут по неизвестным ей самой причинам, она взобралась на подоконник, раскрыло окно, и прыгнула вниз, упав на голову, как ни странно, мимо проходящего Ивана Иваныча. Просто Иван Иваныч, мучимый страстью, как и муками своей невразумительной совести, со специальной целью прохаживался возле ее дома, надеясь, что Ксения встретится ему, и он попросит у нее за все прощение, и все будет также, как было и прежде!

Но, увы, все вышло совсем по другому, Ксения отделалась легким ушибом, а вот Ивана Иваныча срочно отвезли в больницу, где он пролежал несколько месяцев, сделавшись пожизненным инвалидом, поскольку теперь он весь был парализован, и до самой сокровенной части.

Жена его, конечно, сразу же бросила, глубоко осознав, что ужасную травму Иван Иваныч получил не где-нибудь, а на своем интимном фронте, а вот, Ксения, чувствуя особую вину перед Иваном Иванычем, и неподдельную жалость, взяла его к себе. И теперь кормит его с ложечки, томно вздыхает и нежно так шепчет ему на ушко:

«Ах, ты, гонщик мой, гонщик!» А Иван Иваныч только всхлипнет ей в ответ, и уткнется как младенец своей бедной головкой в ее теплую грудь.

Любовь – и Смерть, и Грех, и Преступленье

Одна Любовь нас держит перед Смертью.

Н. Н.

Поле. Лес. Кладбище. Угрюмое небо с гневом головокружительной стихии простирается над крестами и плитами. Мелкие капли дождя разъедают сухую дорогу, и я начинаю скользить между оград. В глухой тоске моего разожженного отчаяния есть попытка пронзить насквозь это скучающее безмолвие. Маленькая черная собачка подбегает ко мне и принюхивается к ногам.

В ее удивительно добрых карих глазах я читаю собственную неумолимость распада и Смерти, и глажу с жалостью ее мокрую шерсть, с метафизическим блаженством слепого, водящего свои пальцы как стадо послушных поводырей, ведущих меня еще дальше к преображению. Одиночество делает меня чистым, бродячая собака – добрым, кладбище – умиротворенным, дождь – грустным и только воспоминание об этой таинственной женщине делает меня совершенно беззащитным и бессмысленным. Густой туман поднимается в это утро от земли как еще одно упоминание о нашей с ней тайне. Около ее могилы я останавливаюсь как около самого себя. Мной владеет и страх, и необъяснимая тоска ощущения того, что не вернешь как сон Бес Смертия, где Бес Смерти я Сам…

Она возникла в моей жизни внезапно, наверное, так возникают сны, мы совершенно не готовы к встрече с ними, а уже все в их власти. Она меня безумно любила, но боялась мне в этом признаться, а поэтому все свои чувства аккуратно заносила в тетрадь. Это было что-то вроде интимного дневника. Кажется, она так утешала себя, ибо боялась признаться мне в своей безумной Любви. Я видел ее много раз подряд, но всякий раз проходил мимо. В эту пору я много думал и философствовал, а это мешало мне поймать ее взволнованный взгляд, почувствовать ее учащенное сердцебиение, и весь ее светлый Образ, будто изнутри просвечивающий меня. Лишь год спустя я обратил на нее внимание. Это было уже поздней осенью. Я полюбил совершать в одиночестве прогулки за городом по полям и рощам. Этот день я запомнил очень хорошо.

Обычно я старался думать сразу обо всем, это оживляло во мне хаос жизни, но при этом утрачивалась всякая душевная боль, хотя нарастала какая-то непонятная тревога, и порой было трудно понять себя и всех людей. Кажется, я находился в очередной депрессии.

Пустынный пейзаж, едва освещенный уже исчезающим солнцем, резко и странно выделял окружающие меня предметы.

Я видел в поле большой гранитный валун, и он чем-то напоминал мне сгорбленного под тяжестью лет старика. Еще я видел склонившуюся над ним ветлу, а в ней я видел опечаленную женщину…

Чуть дальше – ложбину начинающегося оврага похожую на женское лоно, готовое принять в себя весь живой мир… Выше – облако, олицетворяющее собою разрушенный храм, а рядом такой же, похожий на храм стог сена золотистой соломы, чуть выше холм с корявыми сучками умершего можжевельника, торочащие отовсюду как фантастические существа из неведомой Вселенной… Еще я увидел свое отражение в луже, а рядом с моим отражением в луже плавало отражение стоящей сзади меня женщины…

Ее поразительные глаза поймавшие мой взгляд через эту зеркальную лужу несли в себе какую-то необъяснимую загадку, Тайну всего ее существа, быть может Тайну моего же Бессмертия…

Я оглянулся на нее и ее глаза внезапно ослепили меня, будто она вошла в меня, и овладела всем моим существом… Это было только в ней и ни в ком другом…

И это был Знак, Знак свыше, я распознал его с помощью ее учащенного дыхания… Я видел как умирали другие, как они сгорали в своих болезнях без остатка, неся крупицы знаний о себе, у нее были такие же большие горящие глаза, они пылали Любовью…

Это было преддверием в Космос, прозрачным озарением всего, что когда-то потерялось здесь… Она превращала меня в себя… И я прикасался к ее губам губами, не произнося слов… Слова потеряли смысл… Она дрожала, обнимая меня в стремительно-восторженном упоении…

Наверное, так Бог исключает свой разум и превращается в человека, а человек в зверя… Как говорил мой друг Цикенбаум, мы готовы на встречу с любым ужасом ради щекотания собственных нервов…

То же самое я ощутил и здесь в пустынном пейзаже, внезапно слившись с телом незнакомки… И мне стало удивительно хорошо… До встречи с ней я был измучен множеством нелепых случайных связей с женщинами, которые отдавались мне исключительно ради любопытства, кроме этого меня истерзали самые обыденные вещи, и часто царящая в стенах университета скука… Между нами сразу же возникла тесная магическая связь… Она заключалась в прикосновениях… Прикосновения зажигали наши чувства вместе с кровью… И еще у нее не хватало на левой руке трех пальцев… Кто не изучал тайных криптограмм Эванса, тот никогда не поймет, как числа могут влиять на судьбы людей. Число «3» очень не простая цифра, по Эвансу она объединяет Разум, Волю и Постижение, а по мнению более ранних мистиков и средневековых схоластов эта цифра объединяет тело, душу и Дух, Дух как первооснову воплощенья, по размышлениям теологов цифра «3» прекрасно символизирует собой триединство нашего Бога – Отца, Сына и Святого Духа…

Кроме всего прочего у нее были пронзительные зеленые глаза, совсем как у кошки… Седые волосы переливались изумительными серебряными нитями… Морщин на лице совсем не было, словно эта женщина всю жизнь хранила себя для меня… Хотя, если немного призадуматься, то три ее отсутствующих пальца, безусловно обозначают Небесную Цифру Эванса, но, однако, черт возьми, у нее ведь оставалось всего лишь два пальца на руке, а цифра «2» по Эвансу страшная черная цифра, способная подводить черту любой жизни, обозначающая присутствие самого Дьявола, как рога у черта на голове! Впрочем, все мысли исчезли, как только мы совокупились с ней в траве, как два зверька, собою выразив Любовь… Переплетенные между собою пальцы, соприкоснувшиеся языки, все возбужденные и дрожащие, как при сенной лихорадке, конечности… Самое интересное, что она нисколько не удивляется, что я так запросто раздеваю и проникаю в нее, не обронив при этом ни слова…

– А вы нахал, – насмешливо улыбается она спустя мгновенье, вытирая белым шелковым платочком размазанную по губам помаду.

– Все может быть, – смущенно вздыхаю я, и снова целую ее, зажмуривая от счастья глаза.

– Поедемте ко мне! – неожиданно шепчет она и прикусывает мне в безумной страсти губу. Я морщусь от переживаемой мною боли, а она с такой лукавой улыбкой смотрит мне в глаза, что мне становится стыдно. Я и без того весь красный от смущения, а теперь вообще полыхаю как разгневанный Везувий!

– Ну, что ж пойдемте, – шепчу я, и мы выползаем из желтой травы с опавшими листьями на холм, на котором стоит ее черный «Мерседес», напоминающий собою арабского скакуна, весело блестящего от южного знойного пота. Мы садимся. «Мерседес» жищно поблескивает своими глазоподобными фарами, заключая нас с ней в одну из клеток безумного Мироздания.

Она садится за руль, со страшным остервенением давит на газ, и мы почти мгновенно пролетаем сквозь туман, повисший над равниной, в какую-то неведомую даль.

Всю остальную дорогу, пока мы едем по своеобразным лабиринтам лесного массива, она нежным дрожащим голосом говорит мне о своей любви ко мне, из-за которой ее жизнь расходится кругами как река от брошенного в нее кем-то неизвестиным камня, и о том, что ее воспоминания очень часто сбегают от настоящего, от чего даже иногда проснувшись рано утром она на кабинетном клавесине исполняет двухголосые инвенции Баха, или сонату такой удивительной красоты, которую до нее еще никто не сочинял, и еще ей кажется, что ее чувства движутся в ней как волны… Господи, думаю я, эта женщина никогда не знала этого грешного мира, а ее губы никогда не касались и края распущенной всеми плоти… Сознавая себя обязанным проникнуть в нее как в некую Тайну, я, конечно, говорил ей одни сплошные глупости…

Например, я говорил, что в нашей стране, особенно в нашей местности, с таким ненастным и сырым климатом развивается исключительно депрессивный тип одиноких и несчастных людей, которые если вовремя и не кончают жизнь самоубийством, то прозябают лишь по одной инерции крутящегося возле бездны земного шара, крутящегося от наших безумных чувств, как от страшного и быстро надвигающегося на нас апокалипсиса…

Еще я говорил, что в моей душе спрятано чувство Бога, от чего я испытываю постоянные муки совести, и ужасную неудовлетворенность никем и ничем… Прострация или фрустрация блуждающего в кошмарных снах рассудка… Эдипов комплекс – истребить отца…

Проблема сама вышла из яйца…

– Тело всего лишь орудие души, – чуть слышно произнесла она.

– Это уже богословие, – вздохнул я.

– Это Иоанн Златоуст, – пояснила она, – он еще сказал, что в каждом из нас есть внутренний человек, который составляет все наше совершенство или уродство!

– А это уже христианские проповеди, – подытожил я.

– Дурачок, – засмеялась она, – не ты ли мне сейчас говорил, что в тебе спрятано чувство Бога?!

– Этот Бог – ты! – сверкнул я глазами и прикоснулся губами к ее шее, она нажала резко на тормоз, и я еще сильнее вжался в ее тонкую шею.

Потом раздался какой-то странный щелчок, как будто кто-то щелкнул выключателем источника света, и мы с ней оказались в раю… Над нами порхали ангелы, отовсюду лилась волшебная музыка, а мы с ней блаженствовали на белоснежном небесном ложе, усыпанном лепестками роз и красными крошками померанца…

Она испробовала со мной неправдоподобное количество самых невероятных поз, причем начинала всегда она, а я все притворялся недотрогой, пока она не нащупала во мне какое-то чуткое, очень уязвимое место, и не коснулась его двумя сохранившимися пальчиками левой руки, и тут я почувствовал океаническое наслаждение, все мое тело взорвалось торжественно захлебывающимся шепотом Эроса, и я вонзился в нее всем своим существом… Это было просто неизъяснимое удовольствие… И чем больше, и ярче ее чувствовал, тем стремительнее терял свой разум… Она кричала безумно страшно и безумно чудесно, и был ее крик криком радости или криком отчаянья, оставалось для меня загадкой…

– Что было с нами?! – спросил ее я спустя мимолетную вечность.

– Сегодня с нами была сказка, а завтра от нее останется лишь быль, – грустно вздохнула она и затянулась сигаретой. Тогда я еще не знал, что она смертельно больна, и что ее дни сочтены…

Я любовался ее роскошным телом, гладил ее бедра, зарывался в ее густые волосы, трогал все ее тело едва ощутимыми прикосновениями, и любовался ее дрожанием, когда по телу пробегал ток… И еще я не верил своему счастью… Уж слишком невероятным оно было…

И будто угадав мои мысли, она заговорила стихами… Я не помню всех слов этого неотвратимо нежного и печального стихотворения, которое она посвятила мне, помню только одну единственную строчку: «Влюбиться – словно распроститься…» и все…

Спустя несколько промелькнувших в безумной страсти дней она вдруг почувствовала себя плохо, и у нее прямо в постели, во время оргазма, из горла хлынула кровь на белую наволочку подушки, и я зарыдал, а она меня утешала, она гладила меня по голове, и нашептывала снова свои прелестно трогательные стихи…

Через два месяца ее не стало… Болезнь изуродовала ее… Она высохла как вырванный с корнем цветок… Еще она была совершенно лысой… Постоянное облучение радием и химиотерапия превратили ее в чудовищного двухглазого монстра, у которого не было даже бровей… Она была страшна как Смерть… Я кормил ее с ложечки куриным бульоном и настоем трав, которые собирал сам, и глядел на ее быстрое угасание без всякой надежды…

Она поглаживала меня высохшей до костей рукой и плакала… Наркотики не могли снять ее боли, и она кричала как резанная…

Иногда не в силах вынести ее криков я зажимал ей рот подушкой, но ноздри оставлял открытыми, чтобы она не задохнулась… Это агония продолжалась два месяца, два месяца она кричала, сохла и билась в конвульсиях… Я так устал глядеть на ее мучения, что однажды сделал подряд ей несколько уколов морфием … Я даже не вытаскивал иглы из ее вены… Я колол ее до тех пор, пока она, наконец не успокоилась и не заснула вечным сном…

А потом уже мертвую я держал ее на руках как ребенка, и орал сам, чувствуя, как мой крик проламывается сквозь дом, сквозь небо и достигает ушей нашего невидимого Бога, который тоже корчится в мученьях…

– Нет! – орал я, не соглашаясь с ее смертью, и целовал ее желтое и высохшее как пергамент лицо, лицо, по которому стекали мои слезы, и таяла моя последняя надежда…

Весь день и всю ночь я держал ее на своих руках как ребенка и укачивал, будто боясь, что она вот-вот сейчас проснется, пока не пришла ее сестра… Весь зареванный и дрожащий в безумной лихорадке, я вышел из дома, неся на своих пальцах запах ее исчезающего тела… Я дышал этими пальцами, желая донести до сердца ощущение нашей Любви… И еще я нес в душе ее улыбку, последнюю улыбку благодарности за то, что я несу ей Смерть… Это так страшно убивать любимого тобой человека, и знать, что ты убиваешь его от безысходности, от самой невозможности ощущать ее мучения как свои… И слеза блеснула в свете фонаря… Она зажгла во мне огонь словно звезду… И с неба покатилась как звезда… А может эта звезда и была ее светозарным воплощением во Вселенной?!…

Она исчезла как пушинка от ладони с попутным ветром в даль срываясь… И только Жалость моя вплавилась в песок, и он от слез моих как от Любви промок… Пронзая тьму небес из тела вышел ток… И был я сиротлив как будто Бог…

И опять я вспоминал нашу Любовь… У нее были прекрасные стихи… Она читала мне их перед сном, после нежных ласк и пламенных лобзаний… «И я иду сквозь Ночь к Тебе, чтобы сквозь сон меня увидел»… Тонкий голос всегда ломался в конце фраз как стебель, словно от невозможности все сразу объять и ощутить… Я целовал ее ноги и трепетно дышал ее лоном, и тоже читал ей в ответ ощущенья-стихи… «Мой вздох у губ Твоих задержан одной единственной надеждой»… Потом она оплетала руками мои плечи и клала свою головку мне на грудь, и снова нашептывала стихи, стихи как стихию Любви… «Не обессудь мой юный странник, прими доверчивые длани»…

Я терялся в серебре ее волос, как в загадочном зимнем небе, укрытом от меня моим же собственным дыханьем… «Я таю в серебре волос, и ощущаю сердца гроздь»…

Ее сердце билось в дрожащих от волнения пальцах, которые поднимали из меня новую окрыленную ее взглядом Вселенную, и она снова касалось меня своим языком… Это жало Любви как дорога в Бессмертье… Немая и белая как снег любимая… Она мертва… Она лежит в обрамленье искусственных цветов как мирских соблазнов… Везде горят свечи и голос священника как незатихающая скорбь поднимается все выше и выше под раскрашенный свод церкви, где летают ангелы, и Бог своей чудной красотой разлит…

Я один как потерявшийся щенок или ребенок, тихо скулю у новообретенной купели, будто она моя любимая стала мне вдруг моей же матерью… И еще я делаюсь таким маленьким, что горе изменяет до полной неузнаваемости мое лицо… Так Смерть изменила нас с ней до состояния собственной невероятности… Даже в Смерти есть чудо… Будто я верю в Бога, и тут же отвергаю веру в Него из-за этой вот, нелепой случайности, болезни раковой и роковой, делающей всю мою оставшуюся жизнь совсем бессмысленной, потому что никакая другая страсть уже никогда не сможет так красиво и безумно воцариться в моем сердце…

Священник более меня похожий на безумца, воздевает руки вверх… Псалом Давида в его голосе внезапно обретает какой-то другой уже внеземной смысл… На любимую капает воск свечи, и кто-то, стараясь быть совсем незаметным, его вытирает… Я люблю ее, но нас уже разорвали пополам…

Одна половинка сокрылась во тьме, другая остается все еще на свету… Я гляжу на нее во все глаза и вдруг понимаю, что ее уже больше нет, и тихо ору внутриутробным голосом, боясь нарушить пение молитвы… Ведь она покойница!…

А что такое покой? – Тишина, но тишина не слепая, а зримая как сама она…

Недаром же в слове «покой» спрятано «око» – глаз, пронзающий нас своим таинственным смыслом, как и сам божественный ее Образ, который отпевают в утешение живым, и прежде всего мне, еле держащемуся на этой сиротленной земле, может поэтому сироты и жмутся к чужим людям, и у священника так странно дрожит голос, что он чувствует то же, что и я, расстающийся с самым прекрасным телом на земле, и с самой родной душой…

Я выхожу из церкви со слезами… Я выразил ее живой Душе свою неумолимую тоску…

И потому ласкаюсь я с тенями… И по погосту с прошлым ухожу…

Как моя жена изменяла мне

Моя жена изменяла мне долго и упорно… Хуже всего было находить чужие мужские трусы в нашей кровати… Я все время ругался, но жена обиженно молчала… Видно, она не понимала, почему я так злюсь, если все время сам хожу к нашей соседке… Однако, к соседке я ходил вовсе не из-за секса, просто у нее все время чего-то ломалось, а починить было некому потому что она была страшно одинока…

И вот из-за того, что у нее все время что-то ломалось и она была одинока, я и приходил к ней… И если у нас что-то и было с соседкой, то вовсе не из-за того, что нам ужасно так хотелось этого самого секса, а просто потому что у нее не было денег, чтобы отдать мне за починку сломанного стула или крана, или люстры…

В общем, жена мне изменяла в отместку за соседку и это было ужасно…

Тогда я в отместку стал подкладывать в нашу кровать соседкины трусики…

Это так взвинтило нервы моей жене, что в следующую пятницу я нашел в нашей кровати здорового небритого и весьма пьяного гражданина голого вида, но с весьма необычным галстуком, который на конце раздваивался, и на каждом кончике звенели два маленьких колокольчика…

Гражданин мне сразу объяснил, что эти колокольчики на концах его чудного галстука очень здорово звенят и веселят его и мою жену, когда они занимаются своим любимым сексом…

Мне стало так ужасно больно и стыдно, что я тут же побежал к соседке и починил у нее и телевизор и холодильник, а когда дело дошло до смывного бачка, то я залил всю нашу квартиру, потому что она находилась прямо под квартирой соседки…

Ничего не подозревающие небритый пьяный и голый гражданин с моей женой в кровати очень быстро и незаметно выплыли на кровати из нашей квартиры на улицу…

И вскоре на их безумное совокупление сбежался весь наш дом, а потом и другие дома, и вся наша улица… Однако я этого не видел, потому что соседке опять пришлось расплачиваться со мной своим одиноким телом…

На память я у нее забрал все лифчики и трусики, но когда я пришел домой, то мне пришлось очень долго нырять прежде чем я нашел нашу кровать…

Как оказалось, она приплыла назад домой от бушевавшего в сердце моей жены позора, а того самого гражданина, который был страшно гол, небрит и пьян разобрали по домам другие наши соседки и теперь он живет у них на полном иждивении, но не полностью, а по частям, на которые они его разобрали…

Вследствие этого странного недоразумения мы с женой простили друг друга, но она все равно продолжила изменять мне и упрямо водить других мужчин и оставлять их трусы себе на память, а я же продолжил ходить к нашей соседке и все время что-то ей починяю… Со временем я даже привык деликатно стучаться в дверь нашей спальни, чтоб ненароком не опозорить себя, жену и третьего неизвестного мне мужчину…

Вот таким странным образом, мы привыкли к нашим супружеским изменам, и даже добились друг от друга твердокаменного спокойствия ради сохранения семьи и собственного же здоровья… Только, пожалуйста, не говорите мне о морали, я – очень аморальный тип и страшно горжусь этим!… Аминь!

Курьез

Однажды я столкнулся с дивным курьезом. Мужчина-сантехник ремонтировал водопроводные трубы в женской колонии. Женщины каким-то странным образом сговорившись, умудрились спрятать мужика под полом барака, в полуподвале, где из старой телогрейки для него была сделана лежанка.

Им пользовались все женщины без исключения, даже пенсионерки, а чтобы он, не дай Бог, не окочурился, был сделан щадящий график. Нашли его случайно через полтора года. Конечно, он здорово поправился, ибо кормили его как хряка на убой, и на своей теплой лежанке он совершал в основном одни и те же телодвижения.

За это время он сумел обрюхатить не одну сотню баб, за этим самым ходили к нему и из других бараков. Как правило, беременных и рожениц чаще отпускали по амнистии и условно-досрочно, или переводили в колонию-поселение.

И вот случайно я встречаюсь с ним, с папашей сотни невинных младенцев!

Курьез, безумный курьез! Около 30-ти женщин через суд взыскало с него алименты на содержание своих детей, ведь в законе не говорится, возник ребенок добровольно или в результате насилия, все равно, – раз папаша, будь добр поделись копеечкой с дитем! Мужик уже старый, одинокий, все плачется и плачется, зато сколько баб обрюхатил, иной падишах себе такого даже за всю жизнь не позволял! Был у меня к нему один вопрос, но я его так и не озвучил, – а действительно, почему он не кричал, не звал никого на помощь, ведь рот ему никто не затыкал?

Может ему это и самому нравилось?! За несколько лет он мог бы обрюхатить тысячи баб. Интересно, о чем он говорил в суде. Вот уж где морали не зимуют!

Его, оказывается покупали даже за передачку с воли, батон хлеба, шмат сала и колбасы и за пачку сигарет! Однажды Христос заступился за проститутку, а замужних почему-то обошел молчанием. И он же говорил, что любить всех хорошо! Подразумевая, по-видимому, что одного любить очень плохо! Да уж! Человечество размножается как стадо животных, по одному велению сердца! Уж не от того ли в древнем Египте так обожествляли животных!

Ангел в момент дефекации

Чувство яркого и беспощадного стыда, а вместе с ним возбуждающего волнения охватило меня, когда я присел в кустах у автобусной остановки… В эти же кусты зашла молодая женщина, подняла подол платья, стянула трусы и тоже присела, сразу и не заметив меня… И вот мы встретились глазами, и застыли не шевелясь, друг напротив друга, и стыдясь, и наслаждаясь и любуясь друг другом… И даже улыбаясь, и смеясь уже бесстыдным и обезоруживающим смехом до упоительного восторга и умопомрачительной легкости… Словно мы с нею вместе взлетели от земли, оторвались ступнями от земной поверхности, и мгновенно прошили насквозь небесную ткань, аж до звезд, аж до самого Космоса… О, Боже, как же все странно в этом мире, оказывается даже в минуту дефекации человек может быть подобен ангелу или нежному и трогательному зверьку… Мы еще раз встретились с ней глазами, потом одновременно встали, увидели себя во всей красе, восхитились и разошлись, как ни в чем ни бывало… Вот она ткань нашего грешного и всеядного стыда… Мы везде как звезды на небе… Нас может быть уже и нет, а свет от нас все еще мерцает другим людям, указывая их многострадальный и по своему прекрасный и божественный путь… Путь в Абсолютную Неизвестность… Путь в Вечность…

Пережитое в оргазме

«Есть мысли, которым никогда не оформиться в слова – даже обмысленные»

Станислав Ежи Лец

Пережитое в оргазме подобно шоку запечатленного конца… Конца всей Вселенной…

Наверное, Богу было угодно, чтобы мы трахались как зверьки, редко задумываясь о смысле своего существования… Еще Богу было угодно, чтобы мы насиловали и мучили других, ибо вслед за способностью проникать внутрь другого существа нам была дана способность мучать это самое существо и наслаждаться его мучениями до абсолютного отсутствия каких либо проблесков разума…

Нам нравился туман совокуплений и мы пропадали в нем до отупения…

Я познакомился с ней в кинотеатре, мы сидели с ней совершенно одни на последнем ряду. Она громко хохотала, курила и одновременно сплевывала под ноги семечки. Благодаря ярко освещенному экрану я быстро разглядел ее безумное лицо…

Сначала я испугался, а затем мне стало любопытно и во мне пробудился к ней живой интерес… О, как страстно и упоительно долго мы насиловали друг друга ночью под лестницей в подъезде… В момент оргазма у меня сильно кружилась голова и я терял сознание… И все же самым прекрасным в нашей мимолетной Любви было отсутствие разума… Глупые и счастливые, мы уже сношались с ней где угодно, даже лежа в глубоких сугробах, в городском парке тихой ночью…

Она ложилась на снег, широко распахивая свою кроличью шубу, я раскрывал свой овечий тулуп и падал на нее, и мы совокуплялись как полярные медведи, дыша чистым морозным воздухом и звездным небом, указующим наш путь…

Мы были с нею счастливы как дети… Мы сношались сколько могли, много-много раз… Иногда мы всю ночь страстно дышали, едва успевая перевести дух…

И снова погружались в булькающую атмосферу сладких проникновений…

Одним мгновением протянутым лишь в Вечность мы жили ночью, но та ночь уже прошла…

Рекорды ставили спортсмены, а мы оставили следы…

Беременность – веление природы, коварство с хитростью приносят нам плоды…

Плоды ведут уже к объединенью, к рождению из нас одной семьи…

Она слезно просила меня жениться, иногда где-нибудь посередине улицы она бросалась в грязь, вставая передо мною на колени, и так горько, и громко плакала, что мне почему-то хотелось, чтобы этих слез было еще больше, ибо в это мгновенье мне казалось, что это будет бесспорным доказательством ее Любви…

Однажды я не выдержал и сказал ей: Ну, что же ты так тихо плачешь, дорогая?!

Тогда она вытащила неизвестно откуда маленький черный пистолет и выстрелила им в меня… Более полугода я пролежал в больнице…

Мысль о том, что я поступил очень дурно со своей невестой ни на минуту не покидала меня… Действительно, какие доказательства могут быть у чувства, пусть даже и самой большой Любви, ведь чувства приходят и уходят, а на их место приходят другие чувства, и так без конца, пока ты живешь и пока не помрешь, ты можешь сто раз полюбить и еще сто раз возненавидеть кого угодно на свете!

И каких я от нее требовал доказательств, если она и так валялась у меня в ногах?! Чуть позже, уже на второй день, придя в сознание, я узнал, что против нее возбудили уголовное дело, обвиняя в покушении на мою жизнь…

Бедная от страха она наглоталась таблеток, и если бы не вовремя подоспевшие врачи, она была бы уже на небесах, а так, она была со мной рядом, в соседней палате, и мы можем друг друга навещать…

Уже довольно часто я въезжал к ней в палату на своем инвалидном кресле и с радостным криком бросал ей в кровать букет алых роз, которые мне рано утром срезали в больничном парке сердобольные медсестры…

В больнице все нас любили и желали нам счастья…

Только она постоянно плакала и просила у меня прощения…

И вообще молилась на меня как на Бога… Я же, как мог, успокаивал ее, говорил, что она еще найдет себе мужчину здоровее меня и намного лучше, и который не будет от нее требовать никаких дурацких доказательств любви, ибо ни у одного из живущих здесь на земле их нет…

А после того, как она пулей перебила мне позвоночник, я, увы, уже не могу удовлетворять ее как раньше, и вообще не могу, а поэтому и жить с ней не могу, ведь стыдно быть с виду мужчиной, а на самом деле вообще им не быть!

Бедная, в ответ на мои признания она утыкалась мне носом в подмышку и ревела как самое капризное дитя, дитятка, деточка моя родненькая…

Каждый божий день нас посещал следователь, этот человек с испитым, одутловатым и огненно красным лицом, горел беспощадным желанием, – во что бы то ни стало засадить мою несчастную невесту в тюрьму, дабы справедливость в его юридически принципиальных и дотошных глазах восторжествовала, но какая быть может справедливость, если я ее люблю?!

С большим трудом мне все же удалось убедить следователя, что виноват во всем произошедшем только я, поскольку без конца ее оскорблял, унижал, а временами даже насиловал.

В общем, следователь меня понял и больше не приходил, а потом людям всегда нужны какие-то деньги, ибо они, деньги довольно часто решают за нас великое множество самых разных проблем!

Вскоре со мной случилось нечто выходящее за пределы серенькой обыденности, – совершенно неожиданно, и, будучи абсолютно в своем уме, я, даже не выходя из больницы, стал загребать и грести в свою сторону монолитные пачки денег…

Через свой крошечный ноутбук я научился играть на товарной бирже, чему меня научил один умирающий от геммороя бывший уже на пенсии брокер.

У меня стало получаться и мои доходы стали расти как на дрожжах.

Вскоре я наскреб деньги на сложную операцию и сделал ее в Германии, откуда приехал к своей возлюбленной уже здоровым как бык.

Три дня и три ночи играли мы свадьбу на берегу Тихого океана, на Мальдивах, куда пришлось везти всю нашу родню….

Кстати, мы с моей дорогой женой остались там на всю жизнь, ибо ей нравилось купаться и загорать, а мне кормить с руки гигантских черепах…

Мы жили прекрасной и счастливой жизнью, но жизнь эта прошла так быстро, что мы даже ничего толком не поняли…

Наше богатство быстро истаяло, мы стали больными, старыми и никому ненужными людьми… И часто вечерами, в тени пальм нас с моей несчастной спутницей жизни мучает ностальгия по России, мы наперебой вспоминаем наши совокупления на снегу на ее кроличьей шубе и плачем, давясь опостылевшими креветками и сардинами…

Мы с тоской вспоминаем наши русские пельмени, разносолы, холодную из морозильника водочку, которую впрочем, можем выпить и здесь в этой несусветной жаре… Но главное, что мы никак не можем понять, почему эта жизнь, которую мы прожили, не имела никакого смысла…

Во всяком случае, получается так, что не имела, ибо все, даже то, что мы здесь натворили, прошло как-то быстро, и незаметно улетучилось как легкий от поленьев дымок, на котором мы только что жарили выловленных нами

креветок… Получается, что Бог уподобил нас креветкам, которых мы съели сейчас…

Он нас съедает без остатка, не оставляя ничего в этой пустой и насквозь продутой ветрами Вечности…

И поэтому все, что вы тоже здесь сделаете, также бесследно исчезнет как и наши следы на песке…

Спрашивается, для чего тогда я писал этот рассказ, этот рассказ я писал для того, чтобы вы тоже немного присмирели и о чем-нибудь глубоко задумались, глядя на звезды… И только одно, пережитое нами когда то в оргазме доносит откуда то из темноты непонятно таинственный голос Вечного Смысла… Вечного Разума…

Очищение

Весь иссохший, с бледно мертвенным цветом кожи, и седой как лунь, дед и был сторожем морга… Я пришел, чтобы взглянуть на нее, на мою погибшую девчонку…

Сторожу вполне хватило 200 рублей…

Он тут же побежал за водкой, предварительно закрыв меня одного… Со странным ощущением неподдельного страха, весь одурманененный ощущением ее Смерти, я прошел в анатомический зал…

Там лежали в основном уже разделанные трупы… Невероятной толщины тетка, вся разрезанная и зашитая от детородного отверстия и до самого горла глядела мне прямо в глаза как ужас разорвавшейся Вселенной…

Моя любовь лежала нетронутой… Смерть уже слегка придала прекрасной белизне ее тела страшный фиолетовый оттенок… А она ведь и в самом деле была никем не тронута, даже мной, ведь мы только целовались и все…

Целовались нежно, проникновенно, а вокруг нас шумели радостно деревья и птицы пели, и солнце светило, и в ее огромных глазах его лучи отражались и плыли обратно из темноты ее загадочных зрачков… Неужели там, на том свете она несчастна от того, что так и не познала мужчины, то есть меня?!…

Мертвые говорят с нами одним молчанием…

Опухший и небритый алкоголик лежащий рядом с ней, с моей любовью, уже одним своим видом осквернял ее юное и невинное тело… Я заплакал…

Ангел и дьявол лежали рядом и одинаково разлагались, подчеркивая собой ту самую бессмысленность, с какой мы проживаем свои жизни… Вскоре пришел сторож и мы сели у него в кабинете пить водку…

Вообще-то это помещение было трудно назвать кабинетом, скорее всего это был какой-то чулан, куда раньше складывали белье от покойников, а теперь его милостливо отдали сторожу…

Без окон, с тремя стенами и одной дверью, размером 2х2 метра, эта комнатушка все же располагала к вдумчивому проживанию всякого смысла…

И тут же в подтверждение моих мыслей сторож одним махом выпивший полбутылки, вдруг начал цитировать Марка Аврелия…

– Жизнь коротка! – кричал пьяный сторож, тыча указательным пальцем в потолок вместо неба, – а поэтому не прозевай самого драгоценного ее плода, – доброго дела ко благу людей!

– А вы думаете, что люди очень нуждаются в каком-то благе, – горько усмехнулся я, – скорее всего они нуждаются в хорошей порке! Только пороть их, увы, здесь некому!

– Эх, молодой человек, – глубоко вздохнул сторож, наливая себе новый стакан водки, – душа человеческая не добровольно, а силой отвращается от правды, умеренности, справедливости и добра! И чем яснее ты это уразумеешь, тем кротче и терпимее будешь относиться к людям! Это, конечно, сказал не я, до этого Марк Аврелий додумался, но я с ним полностью согласен! А поэтому и твержу его мысли как свои! Ты можешь вполне разумно негодовать, на все человечество за его пороки, на кого угодно за его грехи! Это твое дело! Но скажи мне старику, чем перед тобой виноват я, почему мое соседство тебе так противно?!

Мне стало стыдно и горько, и чтобы не показывать сторожу свои слезы, я опять вышел в анатомический зал, и опять загляделся на нее, на свою прекрасную девчонку…

Ее глаза были закрыты, как будто она уснула, уснула для того, чтобы когда-нибудь проснуться, но не здесь, а где-то уже там, за небесной далью, за божественной высью она проснется, чтобы снова жить…

Она все еще лежала рядом с безобразным алкоголиком, и почему-то впервые за все это время я испытал к ним одинаковую жалость, жалость, какую дал мне Господь, и какую в мое сердце своими устами вложил Марк Аврелий вместе с пьяным сторожем…

Вечером я вошел в церковь и купил две свечи, и поставил их у святого распятия, и помолился и за свою любимую и за рядом лежащего с ней алкоголика…

И любовался светом-пламенем свечей и плакал, и плакал, радуясь тому, что я могу так искренно отдавать свою печаль всем жившим прежде до меня и со мной людям…

И было чисто в душе как в небе после дождя…

Так Смерть твоя дала мне очищение, чтоб я везде мог чувствовать тебя…

Азбука любви

В безумной горячке бесстыдной страсти и ненасытного желания мы прокувыркались с любимой четверть часа…

Потом целый час лежали и ничего не делали… В общем, мы устали проникать друг в друга и теперь осмысливали произошедшее…

Еще через час моя рука сама собой потянулась к пульту телевизора, но любимая ударила меня по руке и я всхлипнул… Как мужчину меня ничего долго не волновало, зато какая-то неизвестная науке сила все время тянула меня сублимировать в Вечность… Наконец милая сжалилась надо мной и дала мне повертеть кубик Рубика… Часа два я вертел кубик Рубика, а моя ненаглядная осмысливала и переживала всю фантастику пережитого ею в оргазме…

Получалось так, что дав друг другу все необходимое, мы уже были не нужны друг другу… Эта мысль так неожиданно поразила меня, что я глубоко-преглубоко вздохнул, и даже расчувствовавшись тихо проплакал незаметно для нее, кажется, полчаса, ну, а потом, снова и снова погружался в нее…

Как молодым и не слишком изношенным жизнью людям, нам постоянно надо было сношаться, сношаться, переворачиваться, и снова трахаться и трахаться…

Мы поглощались и поглощались собою до конца, хотя истинного конца в этом не было… Почему-то нас всегда мучила потребность доказать, что мы необходимы друг другу… Однако необходимость такого доказывания лишала нас остроты чувств, и, прежде всего самого интимного восприятия…

И мы снова и снова лежали обездвиженные друг другом, и совсем ничего не понимали, ни что происходит с нами, ни где мы находимся…

Вот так и начиналась наша безрассудная Азбука Любви, восхитительная закладка наших звериных инстинктов, где первой буквой этой Азбуки устремлялась в меня она, а второй – в нее я…

И поскольку нас постоянно тянуло сложиться в какое-нибудь умопомрачительное звучание, и, воспарив в небе от ощущения в себе стабильно производимых и трахающихся с любовью зверьков, и растущих в них от этого божественных крылышек, мы, уже озвучив себя до самой точки, и почувствовав, что в этой точке нас никогда уже после не будет, мы, ошалев и озверев в этой звериной азбуке этой звериной Любви, растянув свои ощущения до бесконечности, и еще чуть-чуть полетав для разнообразия в небе, которого тоже после не будет, мы все-таки взорвались таким сладким и таким восхитительно чувственным восприятием, какого действительно никогда уже не будет, ибо страх Смерти дал возможность вылиться Любви в самое заоблачное состояние, которого и поныне нет и никогда не будет ни для тех, кто случайно, ни для тех, кто по необходимости, ибо необходимость сношаться была, есть и будет…

Вот и моя сладкая потерла-потерла свой носик и сказала: Я тебя люблю!

Ибо у любого из нас есть потребность что-то потирать в себе и на себе, когда хочется, особенно очень и очень – солгать этой реальности…

Женщина

Я нашел ее на помойке… Она лежала там грязная, просто отвратительная и всеми-всеми позабытая, брошенная в самые нечистоты…

Еще у нее не было одной ноги и одной руки, а лицо было катастрофически приплющено, являя тем самым весь ужас восточного уродства с завыванием диких ветров… Одетая, или правильнее будет сказать, навьюченная в безобразие разноцветного мятого тряпья, она напоминала если не чучело, то безумно фантастическое пугало… Еще от нее пахло нафталином и прожитым веком…

Впрочем, окружающее ее зловоние мусорной свалки мешало мне думать, не то чтобы собирать и анализировать какие то запахи…

Но я все равно ее подобрал… Я тоже был одинок и потерян во времени…

Увы, она не могла идти, т. к. постоянно теряла равновесие… В довершение ко всему ее круглую как яйцо голову украшало только сияние солнца в виде одной светящейся точки, если, конечно, не брать во внимание три жиденьких, совершенно незаметных волосинки…

– Хорошая она или плохая, но она моя, – думал я, с удовлетворением переворачивая ее тело на плече…

Легкая как пушинка, она могла сорваться от одного только дуновения ветра, если б я ее не придерживал своей рукой, даже не рукой, а одним ее пальцем…

Однако, когда ее вши перелезли на меня, она вообще потеряла свой вес…

– И для чего я ее подобрал, – глупо смеясь и ошалело прижимая ее к себе, я не столько задавался вопросом, сколько беспощадно уничтожал вшей ее телом… Я прижимал ее к себе так крепко, что несчастная вошь тут же прекращала свое идиотское существование… Правда, от этого их меньше не становилось…

Порою, мне казалось, что она их собрала со всей нашей планеты, и теперь с превеликой радостью отдает их мне в благодарность за то, что я ее подобрал…

И все же хуже всего было мне от людей…

Такого резкого и гортанного смеха я еще не слышал никогда…

А потом, когда вокруг тебя смеется не один человек, а многотысячная толпа, и когда кажется, что твои барабанные перепонки вот-вот лопнут, а тебе становится так жутко, будто иты уже в последнюю минуту оглядываешь чудовищное безобразие родимой земли, то тогда и вовсе позабываешь о том, что ты только что пошел вразрез со смыслом своего существование и подобрал на свалке нечто странное, более чем живой предмет, называвшийся когда-то человеком…

Только в доме, как в собственной крепости, я немного пришел в себя и чуть не утопил ее в ванной… Я мыл ее сотнями мыл и шампуней…

Я тер ее и ее вшей мочалкой как наждачной бумагой…

Она пищала как пойманная мышь… А ее разноцветное тряпье я тут же сжег в духовке… Из милости я разрешил ходить ей голой, и поскольку она не могла удержать равновесия, она ползала по моему дому как нажравшийся червяк…

Для начала она съела в один присест все содержимое моего холодильника…

Три замороженные куры, семь замороженных котлет по-киевски, пять килограммов свиного сала, десять банок говяжьей тушенки, шесть бедер индейки, два батона краковской колбасы и батон докторской, пачку сливочного масла и полтора литра подсолнечного масла, литр оливкого масла, литр молока, банку сгущенки и банку сметаны, три бутылки аргентинского вина «Мальбек», литровую бутылку «Кедровой» водки и полтора литра «Кваса», не считая 2-ух десятков яиц…

Зато у нее был восхитительный беззубый рот, которым она нежно ласкала интимные подробности моего прошлого…

В общем, я был счастлив…. Счастлив как ребенок, что завел себе кошечку или собачечку… На худой конец, черепаху… Она действительно ползала как черепаха…

И почему-то не говорила, а мычала, все время напоминая о своем животном происхождении… Поскольку она с трудом заползала на унитаз, я принес ей кошачий поддон с наполнителем…

Правда, когда я был дома, я всегда сосредоточенно держал ее над унитазом…

Не то, чтобы мне сильно нравился сам процесс дефекации, просто иногда она одаривала меня таким ярким и радостным умилением, когда в знак благодарности проливала ручьями звериные слезы, не позабывая при этом сладостно мычать и тереться об меня своей лысой головой с тремя жидкими волосинками…

Ночами она робко забиралась ко мне в постель, и ласково приобняв с двух сторон рукой и ногой, как двумя гигантскими ручищами, тихо и застенчиво совокуплялась со мной… Со временем я пришел к выводу, что она меня беззастенчиво насилует…

Я жаждал добиться конца этому безобразию, но безобразие оказалось столь настырным и столь удивительно желанным, что я уже и сам с нетерпением ждал, когда же она меня наконец изнасилует…

Будто заклинатель змей своей дудочкой завораживающий холоднокровных тварей, она своими хорошо сохранившимися конечностями рукой и ногой весьма ловко манипулируя и вращая моим телом, так сильно завораживала и разжигала такое зверское любопытство, что мой дикий ор и ее сладкоголосое мычание сливались в одну безумную какафонию земного концерта…

А потом ее неожиданно раздуло и она стала весить с центер…

Она уже еле-еле заползала на постель… Ни о каком сексе не было и речи…

Под такой тушей я мог запросто испустить дух…

И я уже не держал ее над унитазом… Она сама с трудом забиралась на кошачий поддон, а когда она оттуда уползала, за ней тянулся хвост разбросанных какашек…

Меня тошнило, трясло и просто выворачивало наизнанку… Я начал подумывать о самоубийстве, когда стряслось чудо… Теперь о чуде по порядку…

Один знакомый посоветовал ее свозить к экстрасенсу, который по его словам почти за гроши заговаривал любые хвори… А поскольку речь шла о грошах, то к нему всегда выстраивалась громадная очередь, но мой знакомый помог нам с моим чудовищем попасть вне очереди, за что мне пришлось расплачиваться

далеко не грошами…

Зато почти час что-то бормотал над безумной тушей моей эсхатологической половинки…

А когда мы вышли от экстрасенса на улицу, в одну секунду полил сильный дождь, грянул гром, и яркая вспышка молнии тут же ударилась об нее и исчезла…

Только странный дымок взлетел от моей подруги, тут же смывая образ свежеиспеченной утки…

На какое-то мгновение от нее так аппетитно запахло, что я даже облизнулся…

Однако стоило только мне придти в себя, как я снова рехнулся… Она выглядела просто потрясающей красавицей, и куда девались ее маленькие узенькие глазки, в мгновенье ока превратившиеся в необычайно огромные красивые глаза, глаза смешавшие цвет небесной лазури с листвой и с волной океана…

Будто по мановению волшебной палочки она превратилась в тонкую тростинку, имеющую две изящные ручки и две притягательно-соблазнительные ножки…

И, О, Чудо!… Она заговорила, и как заговорила, высоким поэтическим слогом…

– Потом жарким я обливаюсь, зеленее травы становлюсь я, – проворковала моя умопомрачительная и так прижалась ко мне, что мое сердце, да, что там сердце, вся моя душа пошла волнами на небеса… Боже, да это же Сапфо, великая и прекрасная женщина-Муза, женщина – Поэзия, явилась мне из грязных нечистот, чтоб парадоксом существа спалить всю Душу…

– Ну, уж, нетушки, – я быстро делаю в кармане фигу и потихоньку-полегоньку убираюсь от нее за угол, вроде я вас и не знаю, а потом уже бегом сломя голову и к черту на кулички…

А, ну, этих баб, мужички, давайте лучше пивка в бане попьем! – ору я, но в этот момент моя разлюбезная и только что вышедшая из сказки женщина хвать меня за шкирку и на божественных крылах со мной в постель…

С тех самых пор я и сам превратился в некое живое живородящее существо, т. е. земное и вполне осязаемое простецкое животное… Теперь уже моя женщина меня поит, кормит, обувает, одевает, а я тихо и незаметно для всех становлюсь грязным отвратительным чудовищем, каким до всего этого пребывала она, моя и только моя, подобранная с помойки женщина…

Так мир переворачивается вокруг своей оси и все, и всех меняет местами, а мы как подопытные кролики, влюбляемся, сношаемся, ужасаемся и снова влюбляемся…

Нам некогда молиться, некогда каяться, некогда думать и анализировать свою бессмысленную жизнь, поэтому мы живем просто, как все остальные существа животного мира, без вопросов переваривая только что съеденное нами, в том числе и нашу собственную мысль ни о чем…

Ну, а если это Ты меня переворачиваешь, моя безумная женщина, то я тебя тоже переворачиваю, и поэтому, в конечном счете, мы все равны между собой…

Мы уже друг друга подбираем с помойки, отмываем, начищаем до блеска, приводим в чувства, и с новой яркой силой влюбляемся друг в друга до тех пор, пока не умрем…

Супружеский шпионаж

Она ждала меня день, два, месяц, а затем нашла себе мужчину, крепенького мужичка, здоровенного такого самца… Вообще-то я никуда не уезжал и тем более ниоткуда не возвращался, я просто затаился, чтобы понаблюдать, т. е. вообразил себе, что могу на досуге заняться супружеским шпионажем…

А поскольку Анфиса уверяла меня не раз, что любит только меня одного, поскольку я единственный, кто когда либо на ней женился, в кои то веки, но хоть раз, то как-то само собой я решил ее проверить…

С этой целью я набрал себе кучу еды, упаковав ее в холодильную сумку, взял множество разных хитрых приспособлений и спрятался под нашей супружеской кроватью с длинным балдахином, благо, что Анфиса вообще не имела привычки когда либо мыть полы и убираться…

Зато как она любила и умела сношаться!

Чтоб не чихать от пыли, я надел на морду распиратор, а чтоб не подохнуть от скуки взял ноутбук, на котором глядел немые фильмы с участием Чарли Чаплина, еще прихватил фонарик с книжкой об агенте 007… Хочу заметить, что как герой Джеймс Бонд здорово вдохновлял меня на весьма серьезные безумства…

По ночам, когда Анфиса спала, причем спала она очень крепко, громко похрапывая и частенько разговаривая сама с собой во сне, я ходил в туалет, выползая из под кровати без всякой опаски…

И также без всякой опаски делал свое дело…

Хуже стало потом, когда у нее появился мужчина!

Этот боров до 3-х ночи измывался над ее бедным телом, а после еще часа два сидел в туалете, шурша газетами и журналами, по-видимому устроив себе там для разнообразия читальный зал…

А потом еще целый час возился на постели и пыхтел… Анфиса спокойно храпела, а он все возился, вульгарно причмокивая губами и хлюпая носом…

Пружины под ним ужасно скрипели и мне было так не по себе, что даже пропадало желание сходить в туалет… К тому же этот сукин сын засыпал только под утро, когда уже рассветало… Поэтому облегчался я с такими нервами и с таким страхом для себя, что даже и не думал смывать после себя… Боялся, черт возьми, застукают!

А у них из-за этого постепенно начались скандалы. Каждый думал на другого, и все сильнее укреплялся в своем мнение, что другой из чисто хулиганских соображениев не смывает! Наконец их ненависть друг к другу достигла своей кульминации…

Следующее утро опять началось у них с взаимных упреков и этот мерзавец уже нисколько не владея собой, ударил мою Анфису, мою драгоценную супругу чем-то тяжелым, возможно своей огромной лапищей и быстро вынесся из квартиры… Анфиса лежала на полу с закрытыми глазками…

Между нами была дистанция в общей сложности в два коротеньких шажка, поэтому я из под кровати мог хорошенько разглядеть растущий под ее правым глазом фингал…

Постепенно ее унылое молчание становилось все более ужасным и подозрительным… Вскоре я не выдержал и вылез из под кровати и стал щупать пульс на ее правой ручке, но когда я дотронулся до ее ручки, она раскрыла свои волшебные глазки, закричав прям-таки нечеловеческим голосом…

Ну, конечно, за долгое время скурпулезного лежания под кроватью и безумного занятия супружеским шпионажем я весь оброс и сильно перепачкался, но зачем же так пугать нормального человека?!

Так ведь и с ума сойти можно! – говорил я ей потом в ванной, где она нежно меня мыла мягкой пушистой мочалкой и одновременно сбривала мою нелепую бороду… Конечно, Джеймса Бонда из меня не получилось, зато с тех пор мы стали жить с Анфисой душа в душу… Правда, иногда по вечерам этот самый мужик нас посещает из любопытства, и тогда мы садимся с ним играть в шахматы…

И долго, просто уморительно смеемся все вместе, вспоминая, как я прятался у них под кроватью и никогда после себя не смывал, из-за чего у них всегда случались глупые ссоры…

А Анфиска моя не только смеется, но еще и машет у меня перед носом указательным пальчиком, и лукаво так мне подмигивает…

А мужик ее бывший смеется еще громче, – бедолага, он еще не знает, что мы с Анфиской давно уже живем, т. е. спим под нашей супружеской кроватью, вроде как играя снова в наш семейный шпионаж…

Последняя правда любви

Как заметил Аристотель, добродетель не имеет цели, поскольку она не наука…

Замечание очень верное. Однако Клюгель пошел еще дальше, – в своей книге «Случай удачного безверия» он пишет, что творчество вообще не имеет смысла, ибо природа творчества в чистом виде представляет собою хаос и поэтому в противовес этому любой органгизованный порядок является тоже творением…

Цикенбаум в «Мифологии безумного рассудка» продолжает ту же самую тему.

Он пишет, что ни один художник не может отличить добро от зла, потому что ему нравится как творцу делать со своим созданием что угодно…

Это всеядное любопытство Творца, как и нашего Создателя – Господа Бога не имеет границ… Именно отсюда проистекает закон Вечного Эго, по которому всякий тип вкусивший запретный плод творчества может быть использован Творцом в самых таинственных целях…

Однако более всего меня поразил рассказ Амулетова «Жалость» – рассказ о двух влюбленных, ставших мужем и женой…

История начинается с момента их первой влюбленности… «Стоило ему ее увидеть, как он покачнулся от неожиданности, сердце его громко забилось, зрачки заблестели, а руки вспотели, и он безумной птицей устремился к ней…

Встретившись с его глазами, она хитро улыбнулась, и внезапно нежно прижимаясь к нему всем телом, в танце, который возник будто по мановению волшебной палочки, в чаще весеннего леса, среди пения птиц и журчания светлых ручьев, они ощутили себя вдвоем небесными созданиями…

Это была Любовь с первого взгляда… Через полгода они вступают в брак и проводят свой медовый месяц на Капри, где солнце одинаково ярко на восходе, как и на закате, и где среди нежной итальянской речи можно расслышать волнение оперы, того самого восхитительного пения, какое поднимает на небо наши сердца…»

Постепенно их любовь в браке угасает под влиянием монотонного хода времени и множества неожиданных причин, перерастающих в бесконечные проблемы свободы тела и рабства Души… Как заметил еще Гераклит, – знания похищают наш разум…

Как-то случайно, а может даже из острой необходимости, следуя странной логике вещей, муж изменяет своей жене…

«Это произошло на автобусной остановке, где он встретился глазами с молодой красивой девушкой-студенткой… У нее были зеленые глаза хищной кошки… Поймав его возбужденный страстный взгляд, она провела по ярко накрашенным алым губам розовым языком, нав кончике которого блестел золотой пирсинг в виде маленького сердечка… В автобусе он незаметно коснулся ее руки и кивнул в сторону леса…

Она понимающе моргнула своими кошачьми глазами, и на следующей остановке они сошли вместе… Пальцы их рук сплелись и они молча как две загипнотизированные друг другом сомнамбулы вошли-вползли-впились в мохнатую по-зверски очаровательную чащу леса…

И там в густом и пушистом мхе, среди разлапистых елей и высоких папоротников они по змеиному ласково и томно переплелись телами, уходя в Бесконечность…»

В рассказе семейная жизнь напоминает вялотекущую шизофрению, – герои говорят друг другу одни и те же, будто заученные с невидимых учебников дежурные фразы супругов…

«Ты как? – А ты как?! – Все нормально! – У меня тоже!» – Автор нисколько не щадит своих героев, опуская их еще дальше и глубже, на самое дно их бессмысленной жизни.

Вскоре жена узнает об измене мужа… «Ее хищные ноздри раздуваются как у сказочного чудовища, когда ее близкая подруга, неженатая и завистливая Регина, втайне злорадствуя, с виду очень волнуясь и печалясь, рассказывает ей о том, как она видела ее мужа и девочку-студенточку на киносеансе в соседнем городе, куда она тоже от скуки забрела и обомлела…»

И тогда жена изменяет своему мужу…

«Как лунатик она подошла поздним вечером к ресторану, к часу закрытия, когда оттуда стали как горошины высыпаться на засыпающую улицу подвыпившие мужчины…

– Хотите, – она стыдливо взяла за руку офицера-моряка и повела его к темным аллеям городского парка…

– Хочу! – рявкнул офицер, хищно сжимая ее и тут же падая с ней в кусты…

– Ах, не надо! – с удивлением и отчаянием вскрикнула она, но офицер сделал свое дело, оставив ей каплю семени в лоне, оставив часть себя в ее грязном и порочном теле…»

Так жена становится беременной от первого попавшегося ей мужчины…

«Она мучилась и страдала как раненая львица… Всем сердцем она чувствовала свою рану и зализывала ее, и проливала ночами горькие слезы, когда ее возлюбленный приходил поздно и пьяный, после очередной случки со своей сукой-студенткой…

О, если бы он только знал, как она страдала, как прижалась к нему всем телом и просила от него Любви, той самой нежной ласки, того первого и страстного прикосновения к ее телу, как тогда в первый раз в весеннем лесу…

Но муж храпел и видел сладкий сон, ему, увы, она была уж не нужна… То есть нужна словно домашняя собака, что зная место свое, здесь живет и спит…»

Наконец она устает от угрызений совести и открывается мужу…

«Да, я жду прекрасного ребенка, но только он не от тебя! – она сказала это, прикусив губу, и он увидел кровь… Кровь на лице ее и грех в ее Душе был отражением того, что с ним же было…

– Я, я прощаю, – его голос задрожал, и слезы потекли как кровь из ранки…

– Я тоже, – прошептала и жена… И словно Тайна в темноте их старой спальни вдруг засветилась трепетным лучом, взывая все обиды к вечной скорби… Они, лаская всеми бурями себя, пред другом встали на колени, и страсть их поглотила точно тьма…»

Так муж прощает жену, а жена прощает мужа…

«И происходит чудо… Люди стоящие на грани собственного безумия и Смерти снова любят друг друга, и умирают почти одновременно, смешивая свою боль с любовью, они тихо умирают во сне, привидевшись любовникам тенями…»

Концовка рассказа выглядит смутным очертанием заблудившегося в самом себе времени, что, однако не помешало мне пролить две чистых слезы, одну за нее, другую – за него… Ибо я испытывал страх страдания, страдания собственной плоти, и видел этот страх во всяком другом…

Так добро и зло смешанные со смыслом нашего бессмысленного существования прорываются в Вечность, чтобы до всех донести эту священную и самую Последнюю Правду Любви… Люди как корабли прорываются в Вечность…

Осужденная

Она совсем не умела себя вести в постели… Мало того, что она верещала как безумная, она еще царапалась, кусалась и дралась…

Впрочем, когда меня увидела жена с огромным багровым фингалом под левым глазом, о царапинах на спине никаких вопросов уже не возникало…

Конечно, она была волшебницей в своем искусном деле…

Такой бешенной страсти во мне не рожала еще ни одна на свете женщина…

И все же быть судьей и все время ходить с фингалом то под одним, а то под другим глазом, как-то неприлично…

Да и засосы на шее никак не могут украсить человека в черной мантии… А посему я предъявил ей через две недели ультиматум, или я надеваю на нее наручники и намордник, или мы просто расстаемся…

Увы, но эта бестия даже в наручниках и наморднике, так умудрялась меня неистово обнимать, что по всей роже, и на всех остальных частях тела оставались весьма большущие синяки…

К таким яростным схваткам я никак не был готов…

Пришлось после каждого раза брать больничный, а жене говорить, что меня опять побили обиженные родственники моего очередного осужденного…

Однако главный кошмар случился, когда ее привели ко мне уже совсем в других наручниках… Оказалось, что она как-то случайно, может даже и не со злости, но все же задела и поцарапала Ивана Петровича, то есть глубокоуважаемого человека, а если уж говорить начистоту, то мэра нашего немного уважаемого города…

Мне уже позвонили и сказали, что если я ей не дам 5 лет, то мне самому придумают какие не то кандалы…

Бедная девочка, и зачем ты только допустила до себя эту пьяную сволочь…

Простите Иван Петрович, но Вас то я знаю не понаслышке…

Не улыбайтесь и не смейтесь, свинья Вы этакая, да я не вслух, я это так, про себя в мыслях… Да-уж, и она вон смотрит на меня как на спасителя своего, а я думу думаю, как бы мне полегче попалачествовать…

Все-таки почти родное дитя на скамье сидит и смотрит так жалобно, что впору разреветься, а не суд да дело вести…

Эх, дитятко окаянное, и зачем ты только в лапы к пьяному мэру полезло, неужто не знала ты за собой садитскую привычку бить первого встреченного тобою в постели по морде?!…

И эх, дитя, дитя, что ж ты не плачешь-то, али думаешь я как родной пощажу… Помилую?! Помилую мою милую?!…

Так ведь я это так, – сижу здесь только для приличия…

Меня ведь каждая собака в министерстве на своем поводке держит, а тут сам мэр, и кум, и сват, и брат известному министру…

Не будем только пальцами показывать, от распальцовки у нас и так все холопы распоясались… Эх, дитятко, дитятко, и чего ж ты, дура такая наделала-то?!

А может черт с ней, с хорошей работой, ведь родной человек на скамье?!

Пусть и денег не будет ни гроша, но буду я с тобой, моя Душа!

Эх, как хорошо было ощущать восторг полета, когда я с ней вылетел из суда на крыльях Любви, и бегом сел с ней в свой «Меганом», и даже там за городом, когда в нас стреляли из трех автоматов «ТТ» и одного пехотного миномета, и даже когда наша одежда окрасилась кровью, и даже когда она в последний раз меня укусила до той же самой крови, и заверещала как безумная, то я и тогда не сдрейфил, ведь говорят, на небо хорошо тем, кто Душу враз отвоевал…

По чащам страстных сновидений

Люди считали меня, наверное, дикарем, потому что я долгое время шатался в костюме опустившегося разгильдяя… Нечесаный и немытый уже несколько веков, собравший о самом себе несметное количество сплетен, я был ужасно горд тем, что у меня были свои темные места, свои сокровенные закоулки, куда я никого не впускал, даже в нашем многолюдном общежитье…

Моя девушка меня обманула и я поклялся себе, что запрусь сам в себе и больше никого не впущу в пустыню моего сердца и до самой смерти окунусь в темное море грусти… Она отдавала мне себя, рождая из пустоты наших страстных проникновений Любовь, правда, не связывая себя со мной никакими обещаниями…

Она была ужасно мужественна в метафизическом смысле, а я напротив, женственен, она была чуть старше меня по возрасту, а в духовном смысле она была старше меня на целый век… За этим веком я мысленно видел во тьме времени вереницу мужчин, испытавших с ней не одно сиюминутное счастье телесного проникновения в ее ненасытное лоно, но что-то еще такое, чего не выразить никакими словами, ибо всё это остается на самом темном дне их грешной памяти и Души…

Их тени вырастали из ее обесцвеченных белых волос… Казалось, она совсем не имела цвета, запаха и совсем ничего кроме своего жадного и горячего лона, которое всасывало в себя весь смысл нашего ничтожного существования, но вместе с тем в ней было что-то загадочное и неуловимое, мелькнувшее на мгновение в ее глазах, улыбке, в изгибе чудотворного тела…

Я любил ее без памяти… Я носил ее на руках… Мы взлетали вместе, прижавшись друг к другу телами, на койке в общежитье с продавленной панцирной сеткой и в кустах у реки, и в темных закоулках общежитья, под лестницей у черного наглухо закрытого входа, и даже на верху в обруче древнего окна церковной колокольни посреди засыпающего и мерцающего безумными огнями города, мы взлетали в небо, собирая собой немыслимую даль пространства…

Я очень хотел слиться с ней, превратиться в нее… Это странное желание всегда толкало меня к ней, а оказавшись в ней, в ее страстном лоне, я сразу терялся в пространстве и становился невидимым, ибо этот мир для меня уже не существовал…

Так наевшись запретного плода, ты ощущаешь себя его съеденной частью, ибо она, моя женщина в любом из нас оставляет свой невидимый, едва уловимый след…

Я хотел ее всегда… Я был болен… Оказаться в ее лоне было таким прилипчивым и навязчивым желанием, что я искал ее везде, когда ее не было рядом, и страшно нервничал, если она долго не отзывалась издалека…

Ее голос звучал во мне магическим приказом, я полностью подчинялся только ей одной, и чтобы она не сказала мне, я делал все, что она хотела…

Однажды вечером я захотел сделать ей сюрприз и забрался по дереву к ее окну, она жила в комнате на четвертом этаже нашего общежития…

Огромный раскидистый старый вяз протягивал к ее окошку свою могучую лапу, по которой я приближался к волшебному созданию природы…

И тут же взобравшись по дереву, и взглянув в ее окно, я дико закричал, чувствуя, как подо мной трещит сук, и я лечу вниз, и тут же цепляюсь руками за спасительные ветви дерева, которые позволили мне все же не разбиться, и тут уже убегаю от общежития, на ходу утирая слезы…

В глазах у меня застыл как самая мрачная и самая ужасная картина ее половой акт с пожилым незнакомцем… Она взлетала над ним как птица, когда он жмурясь от наслаждения, мычал как пресытившееся животное…

Я захотел убить ее и его, но, в конце концов, решил уйти сам…

Я приблизился к ночной железной дороге как вор…

Поезд неумолимо приближался к месту моего томительного ожидания…

Пошел дождь и слезы дождя смешанные с моими слезами проникали солоноватым послевкусием в мои искусанные от ненависти и кровожадного желания губы…

И все же я оказался человеком испугавшимся собственной смерти…

И едва приблизившись к рельсам, и ослепленный лучами локомотива, я тут же кубарем покатился по склону назад… Стыдно не умирать, а пытаться умереть, особенно когда ты молод и полон сил…

Нося в душе ненависть с ревностью, и дух ненасытного желания опять совокупиться с ней, я нашел себе в ночном баре зрелую красотку, и обладал ею в грязном сортире, чтобы навсегда забыть лоно своей Александры…

Но это было невозможно…

Лоно зрелой незнакомки громко хлюпало, вызывая в душе одно омерзение…

Женщины встречавшиеся на моем пути все время пытались меня соблазнить, чтобы тут же улечься со мною и получить долю невостребованного ими счастья…

Я обладал ими до полного отупения, ибо хотел только одного, – забыть навсегда Александру… Но она как фантом самой сказочной нежности все время всплывала из глубин моей памяти и выкатывалась всеми похотливыми конечностями наружу…

Очень странно, но она заставляла одними только глазами всех быть с нею на ты…

Может, потому что в них горело ненасытное желание тотчас слиться со всеми и в них умереть… Ее пошлая и циничная откровенность в предумышленном обнажении интимных частей тела не знала границ…

Одним движением своих бедер она вызывала скотское желание отведать ее лоно и оставить в ней след…

Случайно проходя мимо мужчины, она чудно и ловко касалась его страстным межножьем… Любой обозначенный ею терял свой несчастный рассудок…

Недавно ко мне заходил Туманов и сообщил, что она отдалась нашему профессору ради отличной оценки… Эта тварь могла любого человека превратить в преданного раба… Мы с Тумановым напились, а потом я пел всю ночь, а Туманов плакал и говорил, что все женщины твари… Возможно, он читал мои мысли, а возможно, был также несчастен как я…

По вечерам я стал ходить по тем самым местам, где мы так самоупоенно насиловали друг друга… Другого слова просто не найти…

Обычно я вызывал в памяти яркие вспышки пережитых с нею оргазмов… Я перебирал в памяти мельчайшие подробности нашего секса…

Я был не просто болен, я сходил с ума от одиночества и еще от того, что никак не могу правильно умереть…

Я умирал… Я умирал от любви к женщине, которая пренебрегла мной, для которой я был такой же вещью, какой для меня были все эти случайные женщины, случайно воспользовавшиеся мной из-за моего безысходного положения…

Мне была невыносима сама мысль, что она изменила мне и ее кто-то любит, и взамен кто-то также жадно коварно любит меня, и даже не любит, а пользуется мною, точно также как мною пользовалась она, и как-то пользовался ей…

Я хотел умереть нежно и тихо, наглотавшись таблеток, во сне… Мне казалось, что такой способ более приемлем для меня… С этой целью я через знакомого купил несколько упаковок тазепама… Как уверял меня знакомый, которому я за это отдал свой ноутбук, умру я очень быстро и безболезненно…

Но в общежитии нашлись сволочи, которые видели, как я заглатываю горсть таблеток и вызвали скорую…

Месяц в психушке прошел для меня совершенно бесследно, если не считать плачущих причитаний моей матери и по холодному жестокого и осуждающего взгляда отца… Я говорил всем, что все понял, что мне стыдно, и что теперь я буду любить только себя, ибо ни одна женщина не достойна моего внимания…

Я откровенно врал, пытаясь понять себя самого, ибо все, что я понимал в данный момент, заключалось в том, что я был самой настоящей гадиной, раз так низко пал из-за своей любви к Александре… Боже, как же все мерзко…

В институте сразу заметили, что я здорово изменился…

Во-первых, я наголо постригся и теперь отчаянно блестел всей головой при попадании на нее лучей света, а во-вторых, я перестал замечать Александру…

Она будто перестала для меня существовать, хотя я все время ловил ее боковым зрением и содрогался от одного только вида ее нежно пахнущей плоти…

Я был ненасытен как зверь, которого трогали кошки…

Я вдруг понял, что ужасно люблю ее, и что какой бы мерзкой тварью она не была, я никогда не смогу ее забыть… Я находился в глубоком потрясении, как-будто меня только что по мозгам шарахнуло молнией…

Вот и сейчас я опять чувствовал внутри себя взрыв безумных эмоций…

После учебы я лег на постель, закрыл глаза, почувствовав легкое головокружение и с глубоким вздохом задержав в себе дыхание, вдруг снова почувствовал ее, ее лоно, ее тело… Я снова был в ней и меня сотрясало от взрывов…

Слезы отчаянья со смехом наслаждения смешались в реку забвения…

Меня просто не стало как человека, хотя кто-то еще говорил со мной, кто-то тряс мое тело и бил по щекам, и неожиданно жадно всасывался в мои губы очень страстным поцелуем…

Это была она, моя реальная, моя живая и порочная Александра…

Она пришла меня уничтожить своим грешным телом, и это ей ловко удалось…

Это повторялось неоднократно, она приходила ко мне по ночам, нисколько не стесняясь присутствия в комнате моих соседей…

Она неслышно ложилась на меня и мгновенно овладевала всем моим телом… Временами она ласкала меня языком по всему телу, тогда я кусал подушку зубами, чтобы не закричать… Странно, но почему-то мне казалось, что я могу ее сам вызывать из Космоса как дух или как яркое сновидение, настолько ее появление среди ночи в моей постели было невероятным и непостижимым…

Она вырастает из Космоса, как из моей Души… Ее возникновение разжигает меня… Сразу же вскипает кровь, рассеивая по телу чудесные удары моего проникновения в ее волшебное лоно…

Гром и молнии сходятся в одной точке нашего дыхания… Я люблю ее!

О, как я люблю ее! Огонь звезд на небе сливаясь с огнем ночных фонарей, струит ее прекраснейшее лицо внутрь меня, в самое сердце, откуда радугами из птиц и цветов исходит наше потаенное слияние с ней в один Вечный контур, силуэт бесконечного вздрагивания от каждого воплощающегося столкновения ее со мной до ощущения Вечности… До олицетворения нашего с ней Бессмертия…

Мой сосед Демин стонет, зарываясь лицом в подушку… Александра стонет, зарываясь в меня… Он стонет, борясь со смехом… Она стонет, борясь с собой… Демина пригвождает к подушке стыд, ее пригвождает ко мне Вечность…

Как два волшебных зверька мы совокупляемся, не замечая никого… Мы существуя, только друг для друга, становимся бессмертней и светлей…

Демин уже о чем-то шепчется с проснувшимся Лосевым… Я обливаясь потом, вздрагиваю, опять чувствуя ее лоно… Моя жажда снова и снова нырнуть в нее делает меня сомнамбулой…

Ее дивное отражение бродит кругами по зрачкам моих глаз, проходя мимо беспомощных шепотков и смешков моих драгоценных друзей, придавленных нашей бессовестной плотью к мукам собственного одиночества…

Александра ушла рано утром… Было ощущение, что это все мне приснилось, только красная заколка от волос на смятой простыни постели и хитро улыбающиеся лица друзей говорили мне о том, что она все-таки была…

Ее тень только лизнула меня и скрылась, и я снова уснул…

Проснувшись я увидел пьяного Ивичева… Олег мне спел пару скарбезных песен и затащил меня в кабак… В общежитие я вернулся на автопилоте – без памяти…

Этой ночью она снова пришла ко мне…

– Хочу быть вспаханной тобой, – прошептала она, и я заплакал от счастья…

Демин снова стонал, зарывшись в подушку… Лосев плакал от смеха как малое дитя…

– Хочу быть засеянной тобой, – прошептала она, и я замолчал…

Я радовался и одновременно боялся своего счастья быть с Александрой, и быть побежденным ее ненасытным лоном…

Она втягивала меня всеми страстными глубинами тела…

Ее жаждный рот втягивал в себя мои губы…

Ее лоно втягивало в себя мой живородящий корень…

И все билось, и нежно пульсировало в ней… И самое страшное, что где-то глубоко в подсознании я презирал сам себя за невозможность выйти из нее…

Всякий раз выходя из нее, я снова и снова возвращался… Я уже не принадлежал себе и это меня очень страшило…

– Почему ты приходишь только по ночам? – спросил я.

– Глупый, ночью легче наслаждаться любовью, то есть тобой!

Мои друзья молчали, они впитывали в себя нашу с Александрой любовь как живительный бальзам… Боясь и стесняясь самих себя, они жили, втайне наслаждаясь чужим счастьем, и без конца смеялись, стыдясь своих впечатлений…

В то время как наша с Александрой страсть съедала нас без остатка… Мы не спали, а терялись в чаще страстных сновидений…

Утром она снова расстаяла… Я искал ее везде, в общежитии, в институте, но ее нигде не было… Александра, где ты, что с тобой? Кажется весь мир смеется надо мной, кажется никто не хочет меня понимать…

Я один и никому не нужен… Любовь нельзя купить и сегодня впервые за все время я подошел к твоей комнате…

Ключ вставленный изнутри говорил мне о твоем загадочном присутствии…

Мужской шепот за дверью снова погружал меня в бездну отчаянья…

Александра, за что?! Я ведь тебя люблю, люблю и плачу от того, что ты отдаешь себя неизвестно кому… Я бью изо всех сил ногой в дверь…

Дверь содрагается от моих удавров как поруганная ничтожной судьбой женщина… Женщина отдающая себя всем… И ухожу дальше вниз, в сплошное беспамятство…

Мы пили с Ивичевым Олегом три дня… На третий день, то есть четвертый я дал себе слово, что добьюсь ее любой ценой…

Я сговорился с Ивичевым и он вызвал ее ночью из общежития, когда я лез вверх по водосточной трубе… Чтоб не привлекать внимания случайных прохожих она должна была мне тихонечко свистнуть, что означало на нашем условном языке – я согласна выйти за тебя замуж и принадлежать только тебе одному…

Она свистнула или пискнула… Я так ничего и не понял… Было ощущение, что они оба с Ивичевым издеваются надо мной…

Когда я стал сползать вниз, крюк под трубой не выдержал и вылетел из стены, а за ним и я полетел прямо на Александру…

Она лежала неподвижная подо мной как живая… А я гладил ее волосы и плакал… Ивичев хлюпал носом как ребенок… Милиционер вздыхал…

Врачи скорой помощи стояли как безмолвные истуканы… И только где-то далеко в темных небесах мне сверкнула одна маленькая звездочка и я понял, что это она, моя любимая Александра…

Сексуальный магнетизм профессора Конта

Я проработала у профессора Конта всего два месяца, но и этого срока хватило на то, чтобы я в полной мере испытала на себе сексуальный магнетизм профессора Конта.

Как потом я узнала, его не случайно назначили моим руководителем, когда я поступила в аспирантуру. Честно говоря, я была рада помучить профессора, т. к. по слухам наших преподавателей он не пропускал мимо себя ни одной юбки.

Именно поэтому вооружившись на всякий случай газовым баллончиком с нервно-паралитическим газом и травматическим пистолетом «Оса», я была абсолютно уверена, что смогу дать весьма решительный отпор его сексуальным домогательствам.

– Мы очень надеемся на вашу моральную устойчивость, – напутствовал меня ректор нашего университета при назначении моим научным руководителем профессора Конта. Он отчего-то все время краснел и смущался, умудряясь при этом ловко уводить от моего пытливого взгляда свои быстро бегающие глаза.

Такой разговор с ректором еще сильнее заинтриговал меня.

Однако впервые увидев профессора Конта, я не выдержала и разразилась диким смехом, ибо более маленького, невзрачного и стыдливого существа я в своей жизни еще не встречала. А если к этому добавить крошечные хитрые черные глазки и длинный хищно вытянутый нос, то вам станет ясно, что профессор Конт более всего походил на нелепую фантастическую птицу, но никак на серьезного человека, а уж тем более умудренного огромным опытом ловеласа, каким рисовали его в своих беседах ученые коллеги.

Ну, не мог такой жалкий человечек завоевать сердце такой юной и красивой, и яркой девушки как я.

Когда я вошла в кабинет к профессору, то он довольно громко храпел, положив свою лысую головку на раскрытый толстый справочник по современной биологии.

Я робко окликнула его, и профессор Конт тут же поднял на меня свои хитрые глазки. Как оказалось, он плакал, нисколько не смущаясь меня.

– Почему вы плачете, профессор?

– Одна амеба совокуплялась с другой! – объяснил мне свое несуразное поведение профессор, чуть трогая указательным пальцем левой руки стоящий перед ним большой громоздкий старинный микроскоп.

– И это вас так огорчило?! – усмехнулась я.

– Да, именно от этого мне нет никакого спасения! – тяжело вздохнул профессор, – хотите верьте, хотите нет, но стоит мне только чуть повнимательнее на кого-нибудь взглянуть, я имею в виду женщин, как они тут же набрасываются на меня и насилуют самым бесстыдным образом.

– Не говорите ерунду! Мне неприятно слышать из ваших профессорских уст всякие непристойные мерзости! – рассердилась я.

– Ну, ладно, раз не верите, и не боитесь, то поглядите мне просто в глаза, ну чуть-чуть дольше обычного, – с печальной интонацией в голосе вздохнул профессор и как-то весь съежившись, обреченно взглянул в мои смеющиеся глаза.

– Ну, и взглянула, ну и что?! – засмеялась я, но тут же осеклась.

По всему моему телу пробежала яркая вспышка, и я уже ничего не соображая, сорвала с себя редикюль, черное шелковое платье, прошитое белым жемчугом, черные колготки, черные кожаные стринги, и как голодная, больше года некормленая тигрица со всем безумием юной страсти набросилась на профессора.

– Ах, Боже! – застонал подо мной не менее обескураженный профессор.

Мы совокуплялись с ним часа три под столом, потом часа два на столе, час на стуле, еще полчаса на подоконнике, минут сорок на полу на ковре, и где-то еще, где уже я никак не могла вспомнить. Вероятно, сексуальный жар волнений поднял нас с ним на такие заоблачные высоты, что мы уже парили где-то в раю, в Эдемских чащобах.

Потом пришел черед застонать мне. Такого прекрасного оргазма я еще не испытала ни с кем в своей сравнительно короткой жизни.

– Ах, Боже, профессор, вы просто волшебник! – заплакала я от счастья, но минуту спустя ревела как корова, – ах, Боже, у меня сегодня самый опасный день!

– Вот и я про тоже! – вздохнул профессор, поднимая с пола разорванные мной пополам, и прямо по шву, свои профессорские брюки.

– И как же вы теперь?! – пожалела я его.

– Не волнуйтесь, для таких случаев я всегда приберегаю несколько пар запасных брюк, – улыбнулся смущенный моим вниманием профессор.

– Но позвольте, выходит, вы все заранее знали, и знали что со мной произойдет?! – возмутилась я.

– Пожалуйста, не сердитесь! – прошептал побледневший профессор, прижимая маленькие ручки к тому место, где у него под рубашкой громко стучало сердце, – я и сам не знаю, как это все происходит.

Только смею заверить вас, что в радиусе как минимум десять километров все женщины или уже родили, или беременны от меня!

– Не верю! – закричала я, хищно обнимая страшно смущенного моим порывом профессора. На меня накатил новый порыв страсти и разорвав ему еще пару запасных брюк, я с не менее сладким наслаждением оседлала профессора Конта как заправского жеребца…

– Это просто какое-то безумие, – дрожащим голосом заговорил со мной профессор Конт, надевая на себя новую пару запасных брюк.

– Теперь я, кажется, вам верю, – прошептала я, стараясь при этом не заглядывать профессору в его гипнотические глаза, и стараясь справиться с новой волной подкатывающей откуда-то изнутри страсти. Лишь только на следующий день едва живые от бесконечных совокуплений и оргазмов, мы еле-еле выползли из его кабинета и кинулись друг от друга как два несчастных спринтера.

Со временем я несколько научилась владеть собой, но сексальный магнетизм профессора Конта продолжал на меня действовать самым непостижимым образом.

– Даже ума не приложу, как я смогу с вами написать свою диссертацию, – пожаловалась я профессору.

– Вы, кажется, беременны?! – спросил меня участливо профессор.

– А не все ли равно, главное, что мы вместе, – улыбнулась я, – впрочем, как честный джентельмен, вы должны на мне жениться! Причем немедленно, пока еще не вырос живот!

– Это еще почему?! – возмутился профессор.

– Извините, но разве вы не сами меня изнасиловали?! – нахально улыбнулась я.

– Значит, вы нисколько не верите в мой сексуальный магнетизм?! – занервничал профессор.

– Не верю! – я даже демонстративно топнула ножкой. Потом на меня накатила новая волна страсти и я как обезумевшая кошка снова набросилась на бедного профессора Конта.

– Ну и что, вы не убедились до сих пор в том, что всех женщин тянет ко мне как магнитом?!

– Нет, мы просто влюблены! – рассмеялась я, продолжая упрямо верить в свое небывалое, просто фантастическое счастье.

– Ну, хорошо, – сказал профессор, поспешно одеваясь и глядя куда-то в сторону, – тогда одевайтесь! Мы поедем за город и там я вам докажу, как ко мне тянет женщин!

– А почему не в городе?! – удивилась я.

– Потому что в городе я не хожу, а спотыкаюсь, просто зарываясь от вашего брата глазами в землю! То есть в асфальт! И потом я хочу избежать скандала! Представьте себе, что будет, если какая-нибудь неадекватная баба вдруг наброситься на меня посреди улицы и изнасилует?!

– А меня вы тоже считаете неадекватной?! – покраснела я.

– Ну, что вы?! Все-таки я ваш научный руководитель! – покраснел в ответ профессор, – по-моему вы просто немножечко эксцентричны!

Через час мы с профессором Контом уже блуждали по пустынному лесу в поисках жертвы его феноменального магнетизма.

Из осторожности профессор все время смотрел себе под ноги, плетясь за мною медленно след в след, и по видимому опасаясь вызвать во мне своим безумным взглядом очередной порыв безудержной страсти.

– Кажется, я вижу объект, профессор, можете поднять глаза! – сказала я, увидев в двух шагах от нас конопатую девчонку с рыжей косой и с корзинкой полной белых грибов.

– А теперь смотрите, – сказал профессор, устремив на девчонку свои хаотично бегающие глазки, – если с ней сейчас ничего не случиться, можете считать, что я рехнулся!

Профессор решительно поднял свою лысую научную головку и поглядел на девчонку.

Девчонка тут же с диким визгом повалила профессора на землю, успевая однако при этом срывать одежду как с себя, так и с него.

Не прошло и минуты, как они уже совуплялись.

Совокуплялись они очень долго, более двух часов. Девчонка орала, стонала, визжала, кусая и целуя профессора хаотично во все места!

– Дайте бедному животному передохнуть! – взмолился уставший и сильно измученный профессор, но девчонка была неумолима, она трахала профессора со скоростью сверхреактивного самолета.

Когда у Конта на висках волосы стали дыбом, я не выдержала и тихонько рассмеялась.

– Если вы сейчас же не снимете ее с меня, то я погибну! – проскрежетал зубами профессор, безнадежно пытаясь оторвать от себя сумасшедшую девчонку, лихо дергающуюся в сладострастных конвульсиях.

Я с большим трудом все же оторвала взбесившееся и нежно трепещущее тело юной Венеры от профессора, но даже оторванное от него оно продолжало беспомощно дергаться и содрагаться в густой траве тихо дремлющего леса.

Были уже поздние сумерки, когда мы вышли с профессором из леса и сели в его черный кадиллак.

– Ну, теперь-то вы мне верите?! – тяжело вздыхая, спросил он.

– Верю! – грустно вздохнула я.

– Это мой крест! И мне его нести до конца жизни, – задумался прфессор, – я, быть может, даже через это умру!

– А по-моему, профессор, вы чересчур драматизируете ситуацию!

– Драматизируй-не драматизируй, все равно всех ждет один и тот же конец! – неожиданно усмехнулся профессор и очень довольный собой, засвистел мелодию из «Фигаро».

Через месяц профессор Конт действительно скончался в объятьях молоденькой студентки в собственном кабинете.

На его похороны сбежалось просто немыслимое количество женщин, многие из которых выделялись своими большими шарообразными животами.

Мужчины завистливо перешептывались, тихо посмеиваясь между собой, а я так и не смогла написать свою диссертацию, поскольку профессор Конт умудрился заделать мне тройню.

Рассеянный

Мне, кажется, что я немного рассеянный, поскольку очень часто теряю деньги…

Деньги как вода проливаются сквозь мои пальцы, а поэтому часто я залезаю в долги, а потом мне приходиться или признаваться, что я их опять потерял или убегать куда-нибудь к чертовой матери, чтоб не избили, как в прошлый раз, до полусмерти…

Мне часто не верят, и очень часто дают мне по морде, а поэтому я такой вот озлобленный и неадекватный, в общем чрезвычайно неприятный тип…

А потом, когда мне тоскливо я пью водку и от этого мне часто делается легко… Так легко, что я сразу всех прощаю, пока меня снова не измордуют…

И вообще, все, что я не делаю, рано или поздно ломается, теряется, приходит в негодность… Ломается семья, дружба, работа и ничего взамен не остается, ну, если только водка на неккоторое время, чтобы забыть, что я опять у кого-то чего-то занимал а потом везде прятался… В общем, я слабохарактерный, а поэтому пью…

Пью я невыносимо много… Многие мои собутыльники уже ушли на тот свет, а я еще жив и даже работаю…

Работаю я очень тихо и осторожно… Вообще, как я заметил, ночью проще всего кого-нибудь напугать и ограбить… Но трезвых я всегда избегаю, особенно мужчин… Очень люблю пьяных! Чаще всего они мне сами дают свои деньги, чтобы порадовать меня! Пьяным море по колено! И вот, я так и работаю по ночам, и всегда благополучно выбираюсь из разных мерзопакостных положений благодаря деньгам!

То есть, мозгам! Это я оговорился! Просто я опять, сволочь, напился и даже как-то неаккуратно свалился, причем на такую же пьяную и неадекватную бабу…

И все бы ничего, поскольку ее сумку я уже обшарил и ничего там не нашел, но эта дуреха вцепилась в меня как клещами и не отпускает…

Она говорит, что у нее праздник, начальник впервые выплатил премию за год, а потом у соседа сдох кот, который гадил у нее под дверью, и поэтому ей нужен на ночь мужик, а поскольку сейчас ночь и к тому же мы оба пьяные и мы никуда не торопимся, то нам надо сподобиться что-то этакое сотворить на двоих…

Я сразу ей сказал, у меня что-то не в порядке с головой, а потом, когда я выпью, я вообще ничего не соображаю! – А она мне говорит, это даже хорошо, что ты ничего не соображаешь, но я видела, как ты рылся в моей пустой сумке, и поэтому я знаю, что ты все-равно что-то соображаешь, а поэтому давай, начинай меня удоудовольствиями начинять!…

Я чуть с ума не сошел… Она оказалась такой невостребованной! В общем, утром мы вместе уползли в ее квартиру продолжать свое интимное дело…

Для начала я решил обчистить ее квартирку, но в ней помимо нас оказался ее дед… Он сразу мне сказал, – я здесь сторож, а поэтому ничего не трогай, сучий сын!… Хочешь иметь внучку, иди и запирайся с ней в спаленке, а по квартире не шастай!…

Так я получил урок нравственного воспитания и мне даже сделалось немного больно, но Афигения, моя случайная подружка меня очень быстро успокоила своим горячим, но совершенно независимым от меня телом…

И остался я у нее даже жить на пенсию ее не очень-то сговорчивого деда, который все время старался ее куда нибудь спрятать от нас, отчего нам все время приходилось применять силу… Обычно я держал его за руки, а Афигения щекотала его пятки, пока дед не сдавался… Самое странное, что он пил с нами наравне, а пенсию почему-то отдавать не хотел!…

А через год Афигения родила мне девочку и мальчика и я стал благородным отцом, то есть бросил пить, измываться над дедом и устроился на птицефабрику, откуда часто приносил кур и яйца…

Со временем мы обзавелись своей птицефермой, я даже инкубатор в квартире построил!… Вонь, конечно, немного раздражала наших соседей, зато яйца у нас никогда не переводились… Торговал ими на рынке наш дед…

Со временем мы купили в деревне дом и построили большую птицефабрику, потом еще и еще одну птицефабрику, вот так я и оправдал свою фамилию – Птицын!…

И стал великим и богатым птицеводом…

Даже страусов у себя на ферме развел и на экскурсию за деньги пускал…

Афигения за это время родила мне одиннадцать мальчиков и двенадцать девочек… Про нашу семью даже фильм хороший сделали…

И все равно я чем-то был недоволен… Кажется, что на мне сказывается скверный характер моих предков, которых без конца били, ругали, а самое главное, никогда и ни в чем не доверяли им, а поэтому мне надо что-то делать…

Может, вы мне что-то посоветуете… А то жизнь идет быстро, так и не успеешь ничего понять, а уже сам окочуришься!

В общем, советуйте, друзья, и я обязательно когда-нибудь воспользуюсь вашим советом, да еще огромное спасибо скажу, и не просто скажу, а целый центер яиц вам вышлю, чтобы вы себе тоже инкубатор завели и разбогатели как я, и отдыхали где нибудь на Канарах…

А так, вообще я очень и очень рассеянный, чего-то гляжу все, думаю и рассеиваюсь потихоньку…

Content

Как моя жена изменяла мне
Игорь Павлович Соколов

Муж и жена как одна сатана

Хромоножка

Обладание по объявлению

Старые и молодые

Дама с пистолетом, или Тайна Души

Любовь на всю жизнь

Смертельная болезнь

Насекомое

Естество

Красавчик

Измена

Ирония судьбы

Эскин без ушей

Эскин у психиатра

Эскин и Амазонка

Заколдованный Эскин

Эскин и одиннадцать жен

Естество во сне

Олигофрен

Любовь за деньги

Ноуменальная любовь Ивана Ивановича

Любовь – и Смерть, и Грех, и Преступленье

Как моя жена изменяла мне

Курьез

Ангел в момент дефекации

Пережитое в оргазме

Очищение

Азбука любви

Женщина

Супружеский шпионаж

Последняя правда любви

Осужденная

По чащам страстных сновидений

Сексуальный магнетизм профессора Конта

Рассеянный