Альманах Всемирного остроумия № 1

Шутки и остроты разных времён, народов и личностей

Собрание перлов всемирного остроумия составленное В. Поповым

О роли острословия в истории человечества

Нужно учредить Нобелевскую премию за остроумие. Без физиков, химиков, экономистов мы, если прижмет, как-нибудь обойдемся. Без мира обычно тоже обходимся. Без остроумия – пропадем.

Джордж Ф. Уилл

Существует притча об Истине, законной супруге Разума, которая, преследуемая вечной своей соперницей, нарумяненной и разукрашенной Ложью, призвала на помощь Остроумие, и оно посоветовало Истине «стать дипломатичной», надеть на себя платье Лжи, прибегая к разного рода приятным вымыслам, дабы иметь успех, так как «истина всухомятку невкусна», и горькую правду надо подслащать. Это притча о значении остроумия, которое пользуется условным вымыслом для успеха истины.

В 1639 г. итальянец Перегрини опубликовал книгу «Об остроумии» (Delle acutezze), в которой порицает модное злоупотребление остроумием у современных поэтов как порчу вкуса.

Через три года в трактате на ту же тему («Остроумие или Искусство изощренного ума») Бальтазар Грасиан явно имеет в виду своего предшественника-итальянца (не удостаивая даже указать его имя), с пренебрежением и вскользь упоминая о «чудовище, антиподе таланта», о «человеке, чей ум – бесплодная пустыня», высказавшем «не парадокс, а невежественное мнение, осуждающее остроты», тогда как «остроумие – это жизнь стиля, дух речей»; ибо «слова то же, что листья дерева, а острые мысли – его плоды» (LX).

Таким образом у Бальтазара Грасиана «остроумие» – это лишь одна из разновидностей комического, занимающая в художественном творчестве периферийное, даже переходное место.

И с той поры человечество не устает собирать перлы остроумия, старинные, но весьма меткие остроты, высказывания, исторические анекдоты и высказывания «людей великих, средних и мелких», а порой и не людей вовсе, а отдельные высказывания, которые тем не менее имеют право на жизнь, поскольку уже живут в общественном сознании.

Потому на свете и появилась эта книга, в которой собраны остроты и курьёзные высказывания самых разных людей, большей частью оставивших по себе сколько-нибудь заметный след в истории человечество. Впрочем попадаются и такие, которые по себе вовсе никакой славы не оставили, ни хорошей, ни худой, так разве что – забавное высказывание – тоже само по себе слава. Ведь бывают иногда глупости такие удачные и заключающие в себе столько натуральной остроты, что, право, иной умник охотно купил бы их, чтобы выдать потом за свои. Это было постоянным мнением известного своим умом аббата Вуазенна, жившего в блестящую эпоху XVIII века.

Читайте же эту забавную и остроумную книгу и продолжайте ее, ибо с той поры как она была написана, в свете прибавилось и ума, и глупости.

* * *

Глава 1. Остроумие и юмор из Всемирной истории

Острота – это неожиданное бракосочетание двух идей, которые до свадьбы даже не были знакомы.

Марк Твен

Цари и короли старины и древности

Коринфяне, сделав Александра Македонского гражданином своего города, уверяли его, что этим они почтили его, как Геркулеса. – «По правде, господа, – сказал им этот завоеватель, – в чести, оказанной мне вами, мне нравится только сравнение».

* * *

Ганнибал советовал царю Прузию дать неприятелю сражение. – «Я не могу, – отвечал царь, – внутренности жертвы не предвещают мне ничего доброго». – «Как! – живо возразил Ганнибал, – разве вы больше доверяете падали, нежели опытному полководцу?»

* * *

Веспасиан, умирая, сказал одному из своих друзей, тонко подсмеиваясь над лестью римлян, творивших богов из своих усопших императоров: – «Я чувствую, что становлюсь богом!»

* * *

Император Август охотно отправлялся кушать ко всем, приглашавшим его. Один гражданин пригласил его однажды на ужин и угостил его очень простыми блюдами. Владыке миpa пришлось довольствоваться лишь самым неприхотливым угощением. Уходя, он сказал: – «Я не думал, что мы такие короткие приятели».

* * *

Китайский император говорил одному из своих историографов:

«Я вам запрещаю более говорить обо мне».

Мандарин стал тотчас писать. – «Что вы делаете?» – спросил император. – «Я записываю приказание, которое ваше величество только что отдали мне».

* * *

Сиамский король Лагу был однажды разбужен ревом осла и благодаря этому избавился от верной смерти, которую готовил ему один из самых злейших врагов его, закравшийся во дворец. Повелитель счастливых сиамцев, в знак признательности к длинноухому животному, приказал, чтобы в его государстве отныне осел был почитаем как священное животное и чтоб имя его придаваемо было людям, пользующимся какими нибудь особенными преимуществами и служило указанием их высокого сана. Вскоре по обнародовании этой воли его сиамского величества ко дворцу прибыл китайский посланник. Обер-церемониймейстер доложил королю следующим образом: «Могущественный Лагу, повелитель вселенной, царь белых слонов, блюститель правосудия и хранитель священного зуба! Из Китая прибыл превеличайший осел и желает предстать пред светлые очи твоего величества!…» Король махнул рукой, и посол, пожалованный в ослы, был допущен в королевскую палату.

* * *

Князь Милош Обренович, достойный правитель Сербии, был однажды, в сороковых годах, призван к визирю Хуршид-паше.

– Знаешь ли, – грозно сказал ему паша, – что ты теперь в моей власти, и что я могу умертвить тебя?

– Знаю! – твердо отвечал благородный сербский вождь; – но ты этим ничего не выиграешь: тридцать шесть тысяч моих соотчичей жаждут случая заступить мое место. В числе их нет и одного, который бы был хуже меня.

* * *

На всякого мудреца…

Философ Зенон находился в очень коротких отношениях с Антигоном, царем Македонии, и сильно порицал омерзительную страсть этого государя к вину. Однажды монарх, будучи пьян, приближается к мудрецу и обнимает его, говоря: – «Мой милый Зенон, проси у меня чего хочешь, и я все дам тебе». – «Ну, так я вас прошу, – отвечал Зенон, – чтоб вы теперь же пошли протрезвиться».

* * *

Зенон, один из семи мудрецов Греции, имел обыкновение говорить, что если б ученые и люди умные не были способны ощущать любви, никто бы более красавиц не был бы достоин сожаления, потому что они были бы принуждены довольствоваться любовью одних глупцов.

* * *

Цицерон рассказывает, что кому-то приснилось во сне, что он ест яйцо. Встав, он отправился к снотолкователю, который объяснил ему, что белок означал серебро, а желток – золото, которые он должен получить. В скором времени он действительно получил наследство золотом и серебром. Желая отблагодарить снотолкователя, он пришел к нему и подарил серебряную монету. Провожая его, снотолкователь спросил: – «А от желтка ничего не осталось? – «nihil de vitello?».

* * *

Однажды Сократу, у которого в гостях был приятель, надоело ворчанье жены его – Ксантиппы. Он вышел из дома и под окном продолжал беседу с другом. Вдруг из окна его облили помоями. Приятель заметил в окне Ксантиппу и выразил удивление по этому поводу. – «Не удивляйся, друг мой, – сказал Сократ, – после грома всегда бывает дождь».

* * *

Кто-то говорил древнему философу Менедему: «Великое благо – иметь то, что желаешь». – «Есть высшее благо, – отвечал философ, – не желать ничего, кроме того, что имеешь».

* * *

Молодой человек хвастался пред Аристиппом[1], что много читал. – «Не те, – отвечал ему философ, – сами полные и здоровые, которые много едят, а те, которые хорошо переваривают принятую ими пищу».

* * *

Некий мот жаловался Сократу, что у него вечно не хватает денег. «Займите у себя, сократив свои расходы», – отвечал ему мудрец.

* * *

Софокл сказал однажды, что три стиха стоили ему трех дней труда. – «Трех дней! – воскликнул некий посредственный поэт, услыхавший эти слова. – Да я в это время написал бы сто». – «Да, – отвечал Софокл, – но они и просуществовали бы только три дня».

* * *

Цицерон оказал: – «Нет такой глупости, которую бы не поддерживал какой-нибудь философ».

* * *

Все эти Людовики

«Надо подождать, они еще сердиты» – слова самой гениальной умеренности, которые сказал Генрих придворному, сообщавшему ему, что были еще провинции во Франции, в которых народ отказывался молиться его Богу в общественных богослужениях.

* * *

В течение тридцати лет, которыми Сюлли[2] пережил Генриха IV, он редко появлялся при дворе. Людовик ХIII послал однажды за ним, чтоб посоветоваться о делах; он отправился, хотя и против желания. Молодые придворные старались посмеяться над его старомодным платьем, которое он никогда не покидал, над его важным видом и его манерами, походившими на манеры прошедшего столетия. Сюлли, заметив это, сказал королю: – «Государь, когда ваш батюшка, блаженной памяти, оказывал мне честь совещаться со мной о важных делах своего государства, то он предварительно отсылал всех шутов и паяцев в переднюю».

* * *

Аббат Бове, сын шляпника и сначала сам учившийся этому мастерству, вступив в духовное звание, решился или завоевать епископство, или попасть в Бастилию. Раз в последние годы царствования Людовика XIII, призванный в Версаль, чтоб проповедовать в присутствии короля, он громко восстал против беспутной жизни некоторых стариков. Король, не желая применить к себе слова Бове, обернулся к Ришелье и сказал ему: «Мне кажется, Ришелье, этот проповедник накидал порядочно каменьев в ваш огород.» – «Да, ваше величество, – отвечал Ришелье, и он бросал их так сильно, что они из моего огорода отскакивали в самый Версальcкий парк.» – Бове был сделан епископом в Сане, и тогда «камни» его приняли другое направление.

* * *

Людовик XI до того боялся смерти, что в молитвах, которые он заказывал за себя, он не хотел, чтоб для него просили у Бога чего-либо кроме здоровья. Дав обет быть у св. Эвтропия и когда священник к молитве о здоровье душевном присовокупил и молитву о здоровье телесном, Людовик XI сказал ему: – «Не просите столько зараз, чтоб не надоесть: удовольствуйтесь на этот раз получить молитвами святого здоровье тела».

* * *

Людовик XV в определенные дни приезжал в комитет иностранных дел. Льстецы положили однажды на письменный стол, за которым король обыкновенно занимался делами, сочинение, содержавшее в себе пышную похвалу добродетелям и воинским качествам этого государя. На его бумагу положили также очки, которые король употреблял для чтения. Король приходит в комнату присутствия, садится к столу, надевает очки и, прочитав бумагу, исполненную самой приторной лести, говорит окружавшим его: – «Какие дурные очки! Они уж черезчур увеличивают!»

* * *

Один очень красноречивый прелат, в середине речи, которую он говорил Людовику XIV, несмотря на свою привычку говорить публично, смутился. Государь с тем видом благородства и величия, который он так ловко умел принимать, сказал ему; – «Мы, счастливы, милостивый государь, что ваша память дает нам время восхищаться теми прелестными вещами, о которых вы нам говорили».

* * *

В сражении при Бренвилле, в 1111-м году, английский кавалерист бросился на Людовика Толстого, короля Французского. Схватив лошадь за узду, он уже воскликнул: – «Король в плену!» – как вдруг меч Людовика поразил его. «Заметь, – сказал король хладнокровно, что королей никогда не берут в плен, даже в шахматной игре.»

* * *

Однажды королю Людовику ХVIII была представлена депутация от провинциальной школы. Король принял педагогов весьма ласково и спросил их между прочим: – «А есть ли между вами эллинисты?» – «Никак нет, ваше величество, мы давно прогнали их из училища. Во всей вашей области не найдется и трех человек, которые бы интересовались узником Св. Елены». – Король едва мог удержаться от смеха при таком недоразумении господ депутатов.

* * *

Франциск I не очень спокойно переносил то обстоятельство, что короли испанский и португальский делили Америку исключительно между собой. – «Я бы очень желал видеть, – говаривал он, – ту статью духовного завещания праотца нашего Адама, которая оставляет им одним это огромное наследство».

* * *

Несколько придворных дам, сильно набеленных нарумяненных, присутствовали при аудиенции, данной королем Людовиком XV турецкому посланнику. Кто-то спросил посла, что он скажет о красоте этих дам? «Ничего не могу сказать, – отвечал тот. – Я не знаток в живописи».

* * *

Людовик XIV говорил однажды о власти, которую короли имели над своими подданными; граф Гьюш осмелился доказывать, что эта власть имела границы; но король, не желая допустить никаких ограничений этой власти, сказал увлекшись: – «Если б я вам приказал броситься в море, вы должны были бы, не раздумывая ни минуты, броситься, и к тому еще вперед головою». Тот, вместо ответа, быстро повернулся и направился к дверям. Удивленный король спросил, куда он пошел. – «Я иду учиться плавать», – отвечал граф. Людовик XIV засмеялся, и разговор этот прекратился.

* * *

Людовик XV, проходя мимо гренадеров своей гвардии, сказал сопровождавшему его английскому послу: – «Вы видите храбрейших людей моего государства; между ними нет ни одного не покрытого ранами». – «Государь, отвечал лорд, – что должно думать ваше величество о тех, которые их ранили?» – «Они умерли!» – вскрикнул кто-то из гренадер.

* * *

Известный французский историк, Пеллисон, работал над историей Людовика XIV. Однажды, этот монарх спросил его, каким образом он изложит его отношения к госпоже Монтеспан. – «Государь, – отвечал историк-царедворец, – надо же, чтоб в вашей истории было что-нибудь и человеческое; иначе ей не поверят».

* * *

Однажды знаменитый адмирал Дюге-Труэн рассказывал, в присутствии французскаго короля Людовика XIV об одном блистательном морском сражении, в котором между прочими судами участвовал корабль «Слава». Людовик очень любил слушать рассказы храброго моряка, и когда Дюге-Труэн произнес: «В эту минуту я приказал «Славе» идти за собою…» – «Она так буквально повиновалась, – подхватил король, – что с тех пор следует за вами повсюду!»

* * *

Людовик XI любил шутки, не исключая и тех, который были на его счет. Известно, что государь этот, будучи о себе череcчур большого мнения, редко совещался с кем-либо, что раз и дал ему понять его любимец, Пьер Боссе. Однажды король ехал на иноходце, которого он предпочитал всем лошадям своей конюшни за его покойную поступь. – «Как ни малосилен, по-видимому, этот иноходец, – сказал Боссе королю, – однако вряд ли можно найти более сильное животное, потому что оно одно везет короля и весь его совет».

* * *

Крилон, тот храбрец, храбростью которого Генрих IV часто пользовался, но которому он не мог платить, сказал ему однажды: – «Государь, три слова! – деньги или отставку!» – «Крилон, – отвечал король, – четыре слова: ни того, ни другого». Несколько дней спустя, король наградил его сообразно его долгой и полезной службе.

* * *

Отец Котон, тонкий и хитрый иезуит, имел большое влияние на Генриха IV, что дало в то время повод к следующей игре слов: – «Наш король – добрый государь: он любит правду. Жаль только, что у него ушах хлопчатая бумага!»

* * *

Кардинал Ришелье, увеличив пенсию академика Вожела, сказал ему весьма ласково: – «Вы не забудете, милостивый государь, в словаре, над которым вы трудитесь, слово: пенсия». – «Нет, ваше высокопреосвященство, – отвечал ему Вожела, – но я еще лучше буду помнить слово – благодарность».

* * *

Какой-то маркиз расхваливал раз королеве, жене Людовика XV, какое-то прекрасное лекарство, секрет которого был известен ему одному и которое он заставил принять своего друга, бывшего при последних минутах. – «Друг ваш выздоровел?» – спросила королева. – «Ваше величество, на другой день, когда я пришел к нему, его уже не было дома». – «Как, не было дома?» – «Точно так, государыня, его повезли хоронить».

* * *

Знаменитый скрипач Лицинский чересчур любил мадеру и бордосские вина. Он должен был играть в Сен-Клу и явился к Людовику XVIII в нетрезвом виде. – «Откуда ты?» – спросил его король. – «С обеда», – отвечал знаменитый музыкант. – «На подобных обедах ты можешь потерять славу!» – «Что за беда? – прервал музыкант, – меня мучила жажда». – «Ну смотри, – сказал Людовик XVIII, – чтоб эта жажда не уморила тебя с голоду».

* * *

Смерть г-жи Шатору, фаворитки Людовика XV, произвела странное впечатление па воображение королевы Марии Лещинской[3]. В первую ночь, которую она проводила, узнав об этой, почти мгновенной смерти, она не могла заснуть и заставила сидеть около себя одну из своих женщин, старавшуюся успокоить ее рассказами историй, подобных тем, которые няньки рассказывают детям. Уже было три часа пополуночи, и женщина, звавшаяся Буаро, очень наивная, говорила ей: – «Что с вами, ваше величество, делается в эту ночь? Не надо ли разбудить доктора?» – «О, нет, моя добрая Буаро, я не больна; но эта несчастная г-жа Шатору, ну, если б она пришла?!» – «О, Иисусе Христе! – отвечала ей Буаро, потерявшая всякое терпение, – если б г-жа Шатору и пришла, то уж, наверное, не за вашим величеством».

* * *

Людовик XIV, показывая герцогу Вивонскому новые строения в Версале, оказал: – «Вы помните, что на этом месте была мельница?» – «Точно так, государь, здесь нет уже мельницы, но ветер остался».

* * *

После похоронной церемонии, бывшей в Сен-Дени по случаю погребения Людовика ХVIII, обер-церемониймейстер пришел к королю Карлу X. В службе произошло некоторое смятение по случаю небольшого недоразумения между двумя прелатами. – «Ваше величество, – сказал тогда Гре-Брезе, – правда, что были некоторые неточности; но, ваше величество, можете быть уверены, что в следующий раз их не будет».

* * *

Старый австрийский фельдмаршал, будучи представлен королем Марии Антуанетте, во время представления говорил ни о чем другом, как о своих двух старых лошадях, которых он страстно любил. В другой приемный день королева, затрудняясь разговором, который она должна была с ним вести, спросила его, которой из двух своих лошадей он отдает преимущество. – «Государыня, – возразил он с комическою важностью, – если в день битвы я взлезал на мою пегую лошадь, то не стал бы слезать с нее, чтоб сесть на мою карюю лошадь; и если я садился на карюю, то не слезал бы с нее, чтоб сесть на пегую». – После минутного молчания заговорили о придворных дамах; две из них считались в числе самых красивых. Королева спросила одного из своих камергеров, сидевшего около нее, его мнение об этих двух дамах. Веселый камергер, принимая важный вид австрийского фельдмаршала, тотчас отвечал: – «Государыня, если бы в день битвы я взлезал на…» – «Довольно, довольно!» – крикнула ему, хохоча, королева, которая, как известно, не прочь была позубоскалить.

* * *

Марсельские депутаты, желал приветствовать Генриха IV и воспользоваться своей ученостью при этом случае, начали свою речь так: – «Аннибал, отправляясь из Карфагена…» – На этих словах, государь, прерывая их, сказал: – «Аннибал, отправляясь из Карфагена, пообедал, почему и я хочу сделать то же самое».

* * *

Людовик XIV, будучи однажды в Трианоне, который строил Лувуа, заметил кривизну в одной раме. Он рассердился на распорядителя. Гордый министр, чтоб помешать ему приезжать впредь смотреть, прямо ли, криво ли выстроены рамы, заставил всю Европу объявить ему войну, Эта черта, которой трудно поверить, была засвидетельствована герцогом Эгильоном в Национальном собрании, когда был поднят вопрос о праве объявлять войну и мир.

* * *

Людовик XIV вызвал из Рима в Париж знаменитого кавалера Бернини или Бервена, в надежде, что он поправит планы, которые Клавдий Перро, так несправедливо осмеянный Депрео, представил для окончания достройки Лувра. Как только итальянский архитектор рассмотрел работы французского архитектора, он вскрикнул: «Когда имеют у себя подобных людей, зачем же искать их в другом месте?»

* * *

Филипп IV[4], потеряв королевство Португальское и еще некоторые провинции, осмелился принять титул Великого. Герцог Медина-Цели сказал по этому случаю: «Наш государь походит на яму, которая увеличивается по мере того, как из нее берут землю».

* * *

Людовик XIV говорил герцогу Вивонскому: – «Не находите ли вы удивительным, что г-н Шамбер, родом немец, натурализовался голландцем, англичанином, португальцем и французом?» – «Ваше величество, – отвечал герцог, – это просто человек, пробующий все национальности, чтобы жить»,

* * *

Людовик XIV, читая знаменитому стихотворцу XVII века, Буало, свои стихи, просил его сказать его мнение о них. – «Государь, – отвечал Буало, – для вашего величества нет ничего невозможного: вам пришло желание написать вирши, и вы исполнили его».

* * *

Карл ХII одному из своих секретарей диктовал письмо. Бомба упала в палатку и лопнула у ног секретаря, который остановился. – «Что вы написали?» – спросил король. – «Но бомба, ваше величество?» – «Что же вы находите общего между бомбой и письмом, которое я вам диктую? Продолжайте…»

* * *

Фердинанд Кортес, по возвращении своем из Мексики, был удален от Филиппа II его министрами и, не имея возможности представиться ему, он подошел при его проходе по улице и сказал: – «Государь, я – Фердинанд Кортес; я прибрел вашему величеству более сокровищ, чем оно получило в наследство от императора Карла Пятого, своего отца, и я умираю с голода».

* * *

Людовик XIV подсмеивался над чрезвычайной тупостью герцога Вивонского в присутствии герцога Омальского, который был не менее толст, и упрекал его в недостатке движения. – «Государь, – отвечал герцог, – это злословие; не проходит ни одного дня, чтоб к не обошел по крайней мере три раза вокруг моего двоюродного брата герцога Омальскаго».

* * *

Людовику XIV пришли сказать, что кардинал Мазарини отдал Богу душу. – «Государь, – сказал один из придворных, – я сомневаюсь, чтобы Бог ее принял».

* * *

Лакей императора римского Карла V вбегает поспешно в его молельню, опрокидывает стол и разбивает тридцать часов, разложенных государем на столе, Карл засмеялся. – «Ты счастливее меня, – сказал ое лакею, – ты нашел секрет того, как согласить их все».

* * *

Уверяют, что Франциск I, желая заставить поплакать своего канистра Дюпрэ, который со званием канцлера соединял звания аббата, архиепископа, кардинала и папского легата, объявил ему о внезапной кончине папы. – «Государь, – сказал Дюпрэ, – ничего нет необходимее для государства, как, чтобы на первосвященническое седалище был посажен подданный, совершенно преданный вашему величеству». – «А что, если б посадить тебя? – сказал король. – Но ты знаешь, что для того, чтоб удовлетворить аппетиту кардиналов, нужны значительные суммы, а что касается до подарков им, то я не могу дать их». – Дюпрэ приказал привезти из своего дворца две бочки золота во дворец. – «Этого достаточно, – сказал Франциск. – Я о своей стороны прибавлю, что буду в силах». – Между тем частные письма известили, что папа находится в вожделенном здоровье и Дюпрэ стал просить короля о возвращении ему его бочек. Король сказал ему: – «Я сделаю выговор моему посланнику; но потерпи немного, если папа не умер, то умрет».

* * *

В день Эгнадельской битвы с венецианцами, Людовик ХII[5] постоянно устремлялся в места, где грозила наибольшая опасность. Некоторые придворные, следовавшие за ним по обязанности службы, желая скрыть свою трусость под благовидным предлогом, – прикрываясь пламенным желанием сохранить драгоценные дни государя, – заметили ему об опасности, которой он подвергался! Король, понявший причину их заботливости, отвечал им: – «Пусть те которые боятся, спрячутся за меня».

* * *

Офицер времен Людовика XII сильно хвастался своими подвигами и кичился раной на лице. Людовик ХII, знавший, что он далеко не храбрец, сказал: «Он сам виноват, что ранен: зачем оглядывался назад».

* * *

Несколько времени спустя после битвы при Фонтене Людовик XV, поздравляя маршала Саксонского по случаю этого события, сказал ему: «Господин маршал, в эту войну вы выиграли больше нас всех, потому что до нее у вас была опухоль всех членов, а теперь вы наслаждаетесь прекрасным здоровьем». – «Правда, государь, – сказал маршал Ноэль, присутствовавши при этом, – что господин маршал первый, которого слава не раздула».

* * *

Один заслуженный полковник просил короля Людовика XIV о какой-то награде. – «Мы подумаем!» – отвечал король, которому наушники оклеветали беднаго старика. – «Смею попросить только, ваше величество, заметить, что для меня время дорого!» – сказал смело полковник, снимая парик и обнаруживая свои седины. Король был тронут и немедленно исполнил его просьбы.

* * *

Некий офицер подал Генриху IV просьбу, в которой объяснил, что, получив на его службе много ран, нуждался в пособии. Король, прочитав просьбу, сказал: «Посмотрим!» – «От вас зависит увидеть это сию же минуту», – отвечал проситель, раскрывая свою сорочку и показывая рубцы, покрывавшие его тело.

* * *

В 1763 году, молодая и очень хорошенькая женщина, жена богатого голландского банкира Патера, приехала в Париж вместе с своим мужем. Ее ум и красота наделали много шума; ей писались мадригалы, а мужу ее сыпались эпиграммы. Нисколько вельмож приехали представиться г-ну Патеру, и так как этот светский обычай продолжался слишком долго, то наш добряк, утомленный многочисленностью гостей, в конце концов сказал им: – «Господа, я вам очень благодарен за оказываемую мне честь вашими посещениями; но я не думаю, чтоб они доставляли вам удовольствие – я целый провожу у госпожи Патер, а ночью я сплю с ней».

* * *

Одна королева без короны проживала в Пале-Рояле. Выйдя однажды вечером из своих покоев, она встретила длинный ряд людей, вытянувшихся в ряд. Тронутая вниманием к себе, как она думала, бывшее величество сказало одному из своих придворных: – «Прикажите допустить этих честных и добрых людей», – «Сударыня, – отвечали ей, – эти честные люди находятся здесь не для созерцания вашего величества, она ждут открытия театральной кассы».

* * *

«Тот, кому воздают незаслуженные им похвалы, должен принимать их в виде поучений, – говорил Карл V.

* * *

Офицер Орлеанского полка, посланный с радостною вестью к Людовику XV, просил ордена Почетного легиона. – «Вы еще молоды», – отвечал король. – «Правда, ваше величество, но в нашем полку люди не живут долго», – возразил храбрый воин.

* * *

Арелотто Менарди, известный плут и остряк Испании, имел книгу, в которую записывал все нелепости, шутки и анекдоты, которые случалось ему услышать. Король Аррагонский, услышав об этой «Дурацкой Хронике», как назывался этот сборник, проезжая через Санта-Кресчи, местожительство Менарди, велел призвать его к себе и показать себе книгу. Каково же было его удивление, когда он нашел в ней и свое имя. Король спросил: «Что это значит?» – «Разве ваше величество не дали одному немцу, Дитриху, 5000 червонцев на покупку за границей лошадей?» – «Дал». – «Ну, так не глупо ли доверять иностранцу такую большую сумму?» – «А если немец возвратится?» – спросил король. – «Тогда я вычеркну ваше имя и заменю его именем немца, ибо в таком случай он поступит еще глупее вашего».

* * *

Версальские весёлости

Версальские веселости, за двести лет до наших дней происходили, обыкновенно, на счет провинциалов, составлявших второй и третий разряд депутатов в дворянском собрании. Мэр города Тура, замеченный потом в свете своим умом, сидя за столом на званом обеде между двумя молодыми придворными, старавшимися его одурачить, сказал им:

– Господа, при всей моей неловкости, я вижу, что вы хотите посмеяться надо мной, а потому, чтобы доставить вам удовольствие, я скажу вам мою настоящую цену: я не дурак и не фат, я только занимаю место между ними.

* * *

Один хвастливый и трусливый генерал французской армии времен Людовика XV, носил пред войском свою шляпу а la tapageuse, т. е. кокардой назад.

– Эта кокарда, – заметил один из его офицеров, – часто видела врага.

* * *

Знаменитый польский магнат XVIII века Карл Радзивилл, воевода виленский, чрезвычайно любил шутки и невинную и забавную ложь, в роде «не любо – не слушай, врать не мешай». Однажды спросил у него король польский Станислав Понятовский: – «Жива ли, князь, ваша знаменитая борзая собака, о которой вы мне рассказывали чудеса?» – «Жива, ваше величество, но ослепла». – «Так уже она больше не может ловить зайцев дюжинами?» – промолвил король. – «Извините, ваше величество, – сказал Радзивилл, – слепота не помеха: выезжая на охоту, я привязываю на шею моей слепой борзой собаки зрячую болонку, и дело идет по-прежнему».

* * *

По возвращении Бурбонов в Париж, многие из прежних чиновников лишились мест, без всякой причины, единственно для очистки вакансий. Новый начальник тюльрийской библиотеки призвал к себе одного из библиотекарей и спросил его: – «Знаете ли вы латинский и греческий языки?» – «Нет». – «Так извольте подавать в отставку: мне на вашем месте нужен человек, знающий древние языки». – «Извините, я не подам в отставку, – отвечал чиновник: – я нахожусь при отделении французских книг, где вовсе не нужно знания древних языков, служу честно и усердно пятнадцать лет, и вовсе не намерен оставлять этого места». – «Я вам приказываю подать в отставку», – сказал гневно начальник. – «Не подам». – «Так вас выгонят». – «Увидим». – «Увидим!» —

Чиновник вышел из кабинета.

На другой день позвали его к начальнику тюильрийского управления, который сказал ему грозно: – «Извольте сейчас же, cию же минуту подать в отставку, не то я вас выгоню!» – «Не подам в отставку, и вы меня не выгоните. Если я виновен в чем-либо – отдайте меня под суд, а выгонять не смеете: я служу королю, а не вам». – «Знаете ли вы, с кем говорите?» – «Знаю, что вы и герцог, и в чинах, и в милости, а все-таки в отставку не подам». – «Вот же я с вами справлюсь, бунтовщик этакий! Вон! Идите вон!» – Чиновник вышел. В приемном зале его встретил и остановил секретарь главного начальника и сказал: – «Что это вы наделали? Как это вы позволили себе противиться воле начальника?..» – «Потому что моя родная тетка камер-фрау при герцогине Беррийской», – отвечал простодушно чиновник. – «А… мы этого вовсе не звали, – промолвил секретарь. – Извините». – На другой день начальник библиотеки приехал к бедному чиновнику, стал извиняться, обнадежил его, что его оставят на месте, да еще и наградят, потому что все это произошло «от недоразумения, и пр. и пр.»

* * *

Караульному из швейцарцев было, однажды, при Людовике XV, запрещено впускать кого бы то ни было в Тюильри. Какой-то простолюдин подошел к входу. «Вход воспрещен», – сказал швейцарец. – «Да мне же не нужно входить, мне нужно пройти к королевскому залу. – «Ну если нужно только пройти, – прибавил швейцарец, – то вы можете пройти: проход не запрещен».

* * *

Маршалу герцогу Дюрасу в 1780 году, был поручен надзор за театрами. Журналист Линге, в одной из своих статей дурно отзывался о маршале за его нападки на одну танцовщицу. Маршал приказал сказать автору, что он изобьет его своим маршальским жезлом. – «Тем лучше, – возразил Линге, – можно, по крайней мере, будет говорить, что он хоть раз употребил свой жезл».

* * *

Несколько рыцарей мальтийского ордена рассуждали между собой о грозившей им, будто бы, опасности от турок, которые, как говорили, шли на них в числе ста тысяч. Один из рыцарей, по имени Сампсон, был чрезвычайно маленького роста. Кто-то из компании, шутя сказал: – «Господа, вам нечего страшиться; разве у нас нет Сампсона? Его одного достаточно для уничтожения всей турецкой армии». Шутка эта произвела большой смех, и рыцарь-карлик, обиженный этой насмешкой, обратился к говорившему: – «Вы правы, сударь, но, чтоб успех был вернее, мне нужно иметь одну из ваших челюстей, и я уверен, что наделаю чудес».[По библейской легенде силач Самсон истребил целое войско, сражаясь одной ослиной челюстью].

* * *

Госпожа Ментенон в одном из своих писем говорит, что где-то в деревне мужики выражали ей свои опасения насчет здоровья ее и короля, по случаю скотского падежа, свирепствовавшего тогда.

* * *

Госпожа Монтеспан, занявшая в сердце Людовика XIV место госпожи Лявальер, сделала визит своей подруге, которую не застала дома. Она приказала швейцару доложить барыне, по её возвращении, об её визите. – «Ты меня знаешь?» – прибавила она. – «Еще бы, – отвечал швейцар, – ведь вы купили должность госпожи Лявальер.

* * *

Жена маршала Люксембургского считалась другом и покровительницей литераторов. Одна из ее подруг спросила у нее однажды, для чего она сделала Лагарпа[6] своим кавалером? – «Ах, он так хорошо подает руку, моя милая!» – отвечала она.

* * *

Шут королевы Елизаветы, Скагон, долго не смевший показываться к ней на глаза за свои острые и смелые выражения, наконец, получил позволение явиться к ней. Увидев его, королева сказала: – «Не приходишь ли ты снова упрекать меня в моих ошибках?» – «Нет, ваше величество, – отвечал шут, – я не имею обыкновения говорить о том, о чем все толкуют».

* * *

Тот же Скагон взял у королевы, заимообразно, пятьсот фунтов стерлингов, уплаты которых королева, по прошествии срока, настоятельно потребовала. Узнав, что королева на другой день поедет мимо его дома, он составил план, как отделаться от платежа. Вследствие этого заказал он себе гроб, лег в него и, в ту самую минуту, когда королева проезжала мимо, велел приятелям своим вынести его из дому. «Кого хоронят?» – спросила Елизавета. – «Верного слугу вашего величества, Скагона», отвечали ей. – «Как! Скагон умер? А я и не звала даже, что он болен! Жаль!.. Хотя Скагон был предерзкий шут и остался должным мне лично пятьсот фунтов стерлингов, но я охотно бы подарила ему эти деньги, если б он только был жив». При этих словах, Скагон приподнялся в гробу, говоря: «Покорнейше благодарю ваше величество! Не удивляйтесь: милости вашего королевского величества так целебны, что даже воскрешают мертвых!»

* * *

Ривароль, знаменитый остряк при дворе Людовика XV, – довольно злобно защищался от упреков придворных в том, что получает жалованье при дворе. Он любил при этом вспоминать слова Мирабо: – «Я оплачен, но я не продан», – при чем он переставлял: – «Я продан, но не уплачен».

* * *

В одной битве французскому солдату оторвало ядром обе руки. Полковник его предложил ему червонец. – «Вы, вероятно, полагаете, – отвечал гренадер, – что я потерял перчатки?»

* * *

Когда Гарлей был возведен в звание старшего президента парламента, прокурорский корпус пришел просить его покровительства. – «Моего покровительства, – сказал он им, – плуты не получать, а честные люди в нем не нуждаются».

* * *

«Я очень люблю разговаривать, – говорила герцогиня Майнская госпоже Сталь, – меня слушают все, а я – никого».

* * *

Один придворный, которого принц Гастон Орлеанский очень жаловал, прогуливался с вам в самый жаркий летний полдень. Он из учтивости держал шляпу в руках. Во время разговора, принц заметил, что он любить своих друзей с жаром. – «Моя голова замечает это уже с час», – отвечал придворный.

* * *

Бурвале и Тевенин, приобревшие громадный имения при Людовик XIV, спорили между собой в одном кружке капиталистов. В разгаре спора Тевенин сказал Бурвале: – «Вспомни, что ты был моим лакеем». – «Я сознаюсь, – отвечал тот, – но если б ты был моим лакеем, то и до сих пор был бы им».

* * *

Граф Вальбель, старинный любовник госпожи Аржансон, который, как говорят, произвел не одного генерала под балдахином своей постели, просил министра дать ему какую-нибудь важную должность. – «Я вижу только две должности», – сказал ему Аржансон, – которые были бы приличны для вас: управление Бастилией или Инвалидным домом; но если я вам дам Бастилию, скажут, что я вас туда сослал; если же я вас отправлю в Инвалидный дом, то скажут, что моя жена вас туда поместила».

* * *

Один герцог, будучи вице-королем Неаполя, отправился на галеры в один из тех праздников, в которые он имел право освобождать одного из каторжников. Все те, которых он расспрашивал о роде преступлений, содеянных ими, приискивали различные предлоги для извинения своих проступков. Только один чистосердечно признался ему в своих преступлениях. – «Пусть сейчас же выгонят этого негодяя, – сказал герцог, – его сообщество способно только испортить честных людей, находящихся здесь».

* * *

Преемник герцога Вандомского в управлении провинцией принял кошелек с тысячью луидоров, который был ему поднесен, по обычаю и больше для проформы, при вступлении его в должность. – «Но, – сказали ему как-то раз, – ваш предшественник отказался бы от этого кошелька». – «О, – возразил новый губернатор, господин Вандом был неподражаемый человек».

* * *

Кто-то хвалил некоторых государственных мужей, говоря, что только они поддерживают государство. – Это справедливо, – заметил один из слушающих, – деловые люди поддерживают Францию точно так же, как веревка – повешенного».

* * *

Барон Андре, гугенот, взяв (в XVII в.) у католиков замок Монбризон, развлекал себя зрелищем бросания гарнизонных солдат в пропасть. Их взводили на платформу, устроенную над башней, и бросали вниз тех, у которых не хватало духу броситься caмим. Только один солдат спас свою жизнь. Он два раза разбегался с одного конца платформы до другого и каждый раз останавливался па самом краю пропасти. Андре сказал ему сердитым голосом, что довольно двух раз искать брода. Солдат смело отвечал: – «Ну, так я вам даю найти его с четырех раз». – Ответ этот так понравился барону, что он солдата помиловал.

* * *

Пивовар Сантер играл кровавую роль во время первой французской революции. Он был начальником Тампля, где был заключен Людовик XVI и его семейство. Три раза в сутки, всегда со шляпою на голове, он входил в комнаты своих жертв и обходился с ними по-республикански. Он привел короля к суду Конвента, и 21-го января он же провожал Людовика XVI на гильотину. Когда в последний раз несчастный король хотел сказать несколько слов народу, Сантер закричал: «Вы здесь, гражданин, для того, чтоб умирать, а не для того, чтоб говорить.»

* * *

В 1861 г. в Италии появилась брошюра Марка Моне под названием: «История завоевания обеих Сицилий» и Гарибальди прислал автору следующее письмо: «Позвольте мне сделать вам небольшое замечание. Я не завоевал Сицилии, а только помогал благородному стремлению народа, который всегда желал своей свободы. В мае сицилийские патриоты помогли мне образумить бурбонских генералов, а 7-го сентября потомки Мазаниелло приготовили мой въезд в Неаполь; стало быть лишь жители Калабрии и Базиликаты имеют право на благодарность отечества.»

* * *

В 1861 году, когда знаменитый в то время Гарибальди низложил неаполитанское королевство, он скромно жил у себя на острове Kaпрере, где все жившие тогда с ним заняты были важным делом увеличения дома Гарибальди. Полковник Дейдери привез из Генуи план, по которому в то время работал один каменщик из Мадалены, и Гарибальди сам помогал ему. Он строил стену на развалинах ветряной мельницы, которую сам поправлял нисколько лет тому назад. Рука, державшая знамя при Варезе, Коме, Калатафими, укладывала камни и возводила стену, вместе с каменщиком, который сказал: «Я вижу, генерал, что вы лучше умеете командовать войском, чем класть стену.» – «Ты прав, – отвечал Гарибальди: – я лучше буду привозить тебе камни, а ты строй.» И недавний диктатор начал возить камни на ручной тележке.

* * *

В 1815 году, во время опустошения французских музеев англичанами, Веллингтон находился у герцогини Дюра на вечере, который должен был окончиться представлением небольшой пьески. Спектакль долго не начинался, вопреки желанию английского полководца; он приблизился к сцене, устроенной в зале, и поднял угол занавеса, чтобы увидеть, скоро ли будет все готово. Госпожа Дюра тотчас крикнула ему: – «Милорд, здесь нечего взять!»

* * *

Маршал Лобау производил маневр батальону нациoнaльнoй гвардии во дворе Тюильри. Он скомандовал: – «Сомкнись, колонна, направо, беглым шагом, марш!» – Национальная гвардия повернула налево и побежала врассыпную. Тогда маршал начал кричать: – «Заприте решетки, не то мои утки уйдут в воду».

* * *

Герцогиня Баварская, дофина Франции в царствование Людовика XIV, была слабого здоровья, что делало ее скучной и задумчивой. Ее обвиняли в странностях и страдания ее называли притворством. «Мне совершенно понятно, – говорила она, – что я должна умереть, чтоб поправить мою репутацию.»

* * *

Французский посланник при венецианском дворе, во время аудиенции жаловался на то, что республика пославшая поздравить его государя, по случаю значительной победы, одержанной им над Испанией, в то же время послала к королю Испании заявление о своем сожалении, по случаю его потери. Дож отвечал посланнику, что это не должно его удивлять, так как счастливейшая республика придерживается в этом случае слов Апостола: «радоваться с теми, кто в радости, и печалиться с теми, кто в печали».

* * *

Рюйтер, самый знаменитый адмирал, которого когда-либо имели голландцы, умер от раны, полученной им в битве против французов, немного времени спустя по смерти Тюренна. Госпожа Севинье, узнав эту новость и вспоминая, что после Тюренна восемь человек были возведены в маршальское достоинство, которых она величала «мелкой монетой Тюренна», язвительно сообщала об этом госпоже Гриньян: «Голландская газета сообщает, что враги потеряли на море то же, что мы на земле, и что Рюйтер был их Тюренном. Если бы голландцы могли чем-нибудь утешиться, я бы не жалела их, но я уверена, что у них никогда не хватит ума назначить зараз восемь адмиралов.

* * *

В 1682 году, епископы Франции предложили упразднить должность священников; не достигнув этого сразу, они возобновили свою просьбу во время регентства герцога Орлеанского. Этот герцог сказал им: – «Упразднение должностей священников мне кажется разумным, но упразднение епископов разве менее разумно?» – Прелаты замолчали и с тех пор не было и разговора об этом.

* * *

Антоний Левский, разговаривая однажды с Карлом V о делах в Италии, предложил ему отделаться убийством от всех князей, имевших владения. – «А что бы стало с моей душой?» – сказал ему император, – «У вас есть душа? – возразил Антоний, – в таком случае откажитесь от империи».

* * *

Одного посланника Людовика XIII, при испанском дворе, хотели принудить воздать некоторую почесть, которая не согласовалась с инструкциями, полученными им от своего государя. Он никак не хотел подчиниться тому, чего требовали от него испанцы. Король Испании, думая привести в смущение посланника, сказал ему вслух: – «Разве у короля Франции нет другого посланника, кроме вас, которого он бы мог прислать ко мне?» – «Государь, – возразил посланник, – без сомнения у короля, моего повелителя, есть люди умнее меня, которыми он может располагать; но он думает, что по королю и посол».

* * *

Знаменитый Бюре пригласил к себе на обед герцога Шуазеля. За десертом, в январе месяце, поданы чудесные персики, отличного вкуса и очаровательного запаха. На лице всесильного министра выразился восторг; но узнав, что эти фрукты стояли не менее луидора за штуку, сказал гордому амфитриону[7]: – «Когда я буду иметь честь получить снова от вас приглашение, то не угощайте меня такими лакомствами; по совести, они слишком дороги». – «Я должен повиноваться вам во всем, – отвечал новоявленный крез, – как ни неприятно мне в подобном обстоятельстве сообразоваться с вашими желаниями». В следующем году Шуазель был снова приглашен па обед к Бюре. Снег покрывал улицы Парижа; Сена замерзала. В доме Бюре герцогу представилась следующая картина: в великолепном зале смиренная корова убирала персики, еще лучше прошлогодних, небрежно наваленные в серебряные сосуды, – «Вы требовали, – сказал Бюре герцогу, – чтоб вам не подавать более персиков, я соображаюсь с желанием вашим».

* * *

В 1745 году граф Саксонский[8], изнуренный болезнью, принял начальство над войсками в Нидерландах. «Как можете вы в таком слабом состоянии, в котором находитесь, – сказали ему, – браться за такое большое предприятие?» – «Дело не в том, чтоб жить, а чтоб ехать», – отвечал герой.

* * *

Во время отпевания тела маркизы Помпадур, муж ее, д’Этиоль, разумеется, давно утешенный и сделавшийся философом, вошел в церковь.

– Вы предъявите свои права, как наследник маркизы? – спросили его.

– Нет, я не возьму ничего, что стоило стольких слез, – отвечал д’Этиоль.

Жанна Пуассон[9] стоила Франции тридцать шесть миллионов.

* * *

«Познакомьте меня с этим человеком, – говорил кардинал Ришелье, когда он слышал, что дурно говорят о ком-нибудь, – наверно окажется, что он не без достоинств, потому что все настроены против него».

* * *

Иоанн Фридрих, курфюрст Саксонский, попав в плен к Карлу V, гордо отвечал этому государю, грозившему ему отрубить голову: «Ваше императорское величество, вы можете сделать со мной все, что захотите, но никогда меня не устрашите». Действительно, когда пришли ему объявить его смертный приговор, он был им так мало смущен, что сказал герцогу Брауншвейгскому, с которым играл в шахматы: «Окончим партию».

* * *

Когда кардинал Мазарини почувствовал приближение своей кончины, он представил Кольбера[10] Людовику XIV и сказал: «Государь, я много должен вашему величеству, но я думаю рассчитаться с вами некоторым образом, давая вам Кольбера». Впоследствии Кольбер доказал, насколько заслужил он эту похвалу.

* * *

Версальский парикмахер, имевший свое заведение по соседству с местом заседаний конституционного собрания, написал на своей вывеске: «Я брею духовенство, причесываю дворянство и чиню мещанство».

* * *

Граф Лароге, известный в царствование Людовика XV своими блестящими любовными приключениями и роскошью, поглотившей его громадное состояние, привлек, за свою смелость в выражениях, большое количество предупреждений от полиции, которые он называл своей перепиской с королем. В одно утро он вошел к своему другу, графу Сегюру, с лицом, сиявшим радостью. – «Откуда у тебя, – спросил его Сегюр, – этот сияющий вид?» – «Друг мой! я счастливейший из людей: я окончательно разорен!» – «Вот странное, по-моему, счастье, от которого можно повеситься». – «Ты ошибаешься, мой милый! – возразил Лароге, – до тех пор пока мое состояние было только расстроено, я был завален делами, притесняем, находился между страхом и надеждой; ныне же, когда я в пух разорился, я свободен от всякого беспокойства и всякой заботы».

* * *

Жену маршала Абре, несмотря на ее утрированную набожность, знали за большую любительницу вина. Однажды, глядясь в зеркало и замечая, что нос ее чересчур красен, она спросила вслух сама себя: – «Да где же взяла я такой нос?» – «В буфете», – возразил один острослов, который услыхал ее.

* * *

По взятии Макона, герцог Ришелье[11] поспешно отправился в Марли, где тогда находился двор. Как только узнали, что он взошел в сад, всякий торопился к нему навстречу. Сам король пошел к нему навстречу и каждый желал слышать, что скажет монарх герою.

«Знали ли вы о смерти привратника этого замка?» – спросить Людовик XV. – «Государь, я с ним не был знаком», – отвечал Ришелье, растерявшись от такого странного приема.

* * *

Ничего нет подобного хладнокровию генерала Кюстина во время сражения. Один из его адъютантов, Барагэ-д'Иллье, читал ему депешу во время битвы. Пуля пробила письмо между пальцами адъютанта. Барагэ-д’Иллье останавливается в замешательстве смотрит на генерала. – «Продолжайте, – отвечал Кюстин, – пуля вырвала не более одного слова».

* * *

Бассомпьер, известный придворный и остряк времен Генриха IV, спросил однажды у капитана Стрика: который ему год? – «Право не знаю, – отвечал капитан, – и наверное не помню, а должно быть или 58, или 48» – «Как так, ты не знаешь своих лет?» – спросил, смеясь, Бассомпьер. – «А на какого черта мне знать их? – возразил старый солдат. – Я считаю свои доходы, стада и деньги, потому что их можно у меня украсть; во лет своих не поверяю никогда, потому что никто не может украсть их».

* * *

Герцог Карл Виртембергский, охотившись однажды в Шварцвальде, остановился отобедать в одной гостинице, где ему так надоели мухи, что он обратился к хозяйке и полусердито, полушутливо сказал: – «Ты бы накрыла лучше за печкой особый стол для мух; право неприлично, что они, неприглашенные, так надоедают мне». – Умная хозяйка поспешила исполнить это приказании и, приблизившись почтительно к герцогу, произнесла: – «Кушанье подано; не благоугодно ли будет вашей светлости приказать мухам отправиться к своему столу».

* * *

Французский генерал, завистник и льстец, говорил герцогу Энгиенскому, впоследствии великому Конде, только что выигравшему знаменитое сражение при Рокруа в 1643 году: – «Что могут теперь сказать завистники о вашей славе?» – «Я вас спрашиваю об этом!» – отвечал вопросом герцог.

* * *

В прежнее время в Версале существовало обыкновение, для праздника Тела Господня, снимать гобеленовые обои и развешивать их по дороге процессии. Эти обои и тогда считались вещью чрезвычайно драгоценною, а потоку для сохранения их принимались некоторый особе меры. Чаще всего около них ставили часового из солдат королевской стражи. Раз пришлось исполнять обязанность одному швейцарцу. – «Ты встанешь вот против этих обоев, – сказал ему полковник, – Ходишь ходить с ружьем взад и вперед, не показывая виду, для чего именно ты поставлен?».

Это было в одиннадцать часов утра. Процессия прошла в час, и как только она удалилась, драгоценные обои сняли и внесли во дворец. Вечером в тот же день, полковник, проходя по улице, увидал солдата своего полка, преважно прогуливающегося взад и вперед с ружьем на плече. – «Что ты здесь делаешь в такую пору?» – опросил он солдата. – «Я не показываю виду, полковник, для чего я тут поставлен», – отвечал очень серьезно простоватый швейцарец ломаным французским языком. Тогда командир вспомнил приказание, отданное им поутру солдату, который так оригинально понял свою обязанность.

* * *

В несчастный день Хиарийского сражения, Катина[12], хотя и раненый, старался соединить свое войско. Один из офицеров сказал ему: «Куда хотите вы, чтоб мы шли? Смерть впереди нас». – «А стыд позади», – возразил Катина.

* * *

Герцог д’Эпернон[13] видел постепенное падение своего кредита при дворе по мере того, как возрастал кредит кардинала Ришелье. Однажды он, сходя с лестницы сен-жерменского дворца, встретил кардинала, всходившего по ней. – «Что нового, герцог?» – спросил кардинал. – «Что вы поднимаетесь, а я спускаюсь».

* * *

Ле-Камюс, епископ беллейский, был однажды в гостях у кардинала Ришелье, который спросил его, что думает он о двух новых книгах: «Государь» Бальзака и «Министр» Силона? – «Ничего особенного, монсиньор!» – «Однако же скажите, что вы думаете?» – «Да… что «Государь» ничего не стоит, а «Министр» и того меньше».

* * *

Гуго Гроций[14], в бытность свою в Париже в качестве посланника, повредил себе как-то ногу и вынужден был прихрамывать. – «Не упадите», – сказал ему однажды шутя французский король. – «Ваше величество, – возразил Гроций, – я давно уже знаю, что почва во Франции весьма скользка».

* * *

Маршал Фабер[15], при осаде Турина, в XVIII в., был ранен в ногу из мушкета. Тюрен и кардинал Ла-Валет увещевали его отнять ногу, согласно с мнением всех хирургов. – «Не должно умирать по частям, – сказал Фабер, – смерть возьмет меня всего или ничего не возьмет». – Ему не отняли ноги и храбрый маршал вылечился от раны.

* * *

В битве при Року, Видаль, сержант Фландрского полка, подавал руку князю Монако, своему полковнику, чтоб свести его в лазарет. Вдруг пуля раздробила ему руку. Сержант, не растерявшись, переменил только руку, сказав: – «Возьмите вот эту, князь, та никуда более не годится».

* * *

Иван Гьюйтон, отличившийся при осаде Ла-Рошели, когда кардинал Ришелье осаждал это убежище кальвинизма, гражданину, выставлявшему ему на вид крайность, до которой доведены были жители города, весьма хладнокровно отвечал: – «Я никогда не соглашусь сдать город до тех пор, пока хотя один из нас, чтоб запереть ворота, останется в живых».

* * *

Когда Мирабо[16] отправлялся в конституционное собрание, то брал всегда с собой в карету чемоданчик с разными вещами. Кто-то спросил его о причине такой странности. – «Я делаю это потому, – отвечал депутат, – что человек, пользующийся почетом во время революции, должен быть всегда готов или бежать или взойти на эшафот».

* * *

Однажды посланник Карла Великого в Турции был позван на аудиенцию к султану Солиману. При входе в залу он заметил, что для него не приготовлено стула и, сообразив, что это сделано с оскорбительным умыслом, он преспокойно снимает свое верхнее платье, кладет его на пол и садится, как будто это так и быть должно. Тогда он начинает очень твердо, ясно и спокойно излагать свое мнение, и когда аудиенция была окончена, он выходит из залы с тем же невозмутимым спокойствием, оставив платье свое на полу. Кто-то заметил ему о том, но посланник отвечал с достоинством: «Посланники моего короля не имеют привычки уносить стулья, на которых им приходится сидеть».

* * *

Когда герцог Люксембургский[17] входил в церковь в минуту молебна, принц де Конти сказал, указывая на множество завоеванных знамен, украшающих в эту минуту храм: «Господа! Пропустите обойщика этой церкви».

* * *

Когда Людовик XIV осаждал Амстердам, городские власти собрались в ратуше для совещания и, видя, что оборона долее невозможна, они решились с общего совета передать королю ключи от города и объявить себя побежденными. Один очень старый бургомистр, утомленный продолжительными прениями, задремал под шумок так крепко, что его насилу добудились, когда понадобилась его подпись. Протирая глаза, старик спросил: – «В чем дело?» – «Мы все согласились вручить французскому королю ключи от города». – «Да разве он их спрашивает?» – «Нет еще!» – «Э, господа, к чему же вы меня разбудили, подождали бы, чтоб он их потребовал!»

* * *

Маркиз Бово, находясь в Берлине, куда он был послан для поздравления короля Пруссии, только что взошедшего на престол в 1740 году, не знал, когда увидел первые движения прусских войск, предназначались ли они против Франции или против Австрии. Прощаясь с маркизом, его величество сказал ему, говоря о наследственных землях Карла VI, оставленных Mapии-Терезии, его дочери, на которые Франция не была без некоторых прав, на которые прусский монарх также хотел иметь права: «Я думаю, что начинаю играть в вашу игру; если ко мне придут тузы, мы разделим их».

* * *

Маркиз Рокмон, жена которого очень любила мужчин, спал всего раз в месяц с своей женой, чтобы избегнуть злословия в случай ее беременности, и, уходя из спальни, говорил: – «Я спас честь моего имени. Пусть пожнет тот, кто посеял».

* * *

Некий бретонский дворянин, человек весьма молчаливый и лаконический, никогда не задавал никому вопросов, а на предложенные ему – отвечал односложными словами. Он обедал у княгини, которая уверяла своего гостя, офицера, начальника швейцарской гвардии, в невозможности заставить его разговорить. Офицер подсаживается к бретонцу и начинает ему предлагать вопросы, обыкновенные за столом: – «Какой кушаете вы суп?» – «Рисовый». – «Какое пьете вино?» – Белое» – и десяток других вопросов, получивших подобны же ответы. – «Милостивый государь, – продолжает офицер, – вы родом из Сен-Мало?» – Да». – «Правда ли, что этот город охраняется собаками?» – «Да». – «О, как это странно!» – «Не страннее того, что короля Франции охраняют швейцарцы!» – «Извольте видеть, княгиня, – возразил офицер, – я же заставил его говорить!»

* * *

Герцог Б., низенький ростом, дурной собой и калека, говорил, показывая своих лакеев, двух высоких и красивых малых: «Вот какими мы их делаем», и прибавлял, показываясь затем сам из-за них: «и как они нам это возвращают».

* * *

В Швейцарии в одно и то же время были запрещены «Орлеанская Дева» Вольтера и «Книга ума» Гельвеция. Магистрат Базеля, в обязанность которого входило следить за цензурой и разыскивать эти книги для отобрания их, писал в сенат: «Во всем кантоне мы не нашли ни ума, ни девы».

* * *

Прокурор весьма часто делал визиты Ботрю[18], которые последнему не очень-то были приятны. В одно утро, когда он пришел, Ботрю приказал сказать своему лакею, что он в постели. – «Сударь, он велел сказать, что дождется, пока вы встанете». – «Скажи, что я болен». – «Он говорить, что может дать вам лекарство». – «Скажи ему, что я умираю». – «Он желал бы с вами проститься». – «Скажи, что я умер». – «Он желает окропить вас святой водой». Ботрю вынужден был принять докучливого посетителя.

* * *

Первый президент Белльевр[19], человек весьма ученый, любил иногда покутить в приятельском кругу и хорошо покушать. Вина свои он считал самыми лучшими во всем Париже. Выходя однажды из парламента, Белльевр был встречен графом Фрески и двумя советниками, которые подали ему прошение следующего содержания: «Мы, нижеподписавшиеся, имеем честь испрашивать благосклонного разрешения господина первого президента на отпуск из погреба его шести бутылок бордосского вина, которое должно быть выпито за здоровье его милости в таком-то месте». Белльевр серьезно прочел эту бумагу и приписал внизу: «Разрешается взять двенадцать бутылок по тому уважению, что и я явлюсь туда же. Такого-то числа, месяца и года. Первый президент Белльевр».

* * *

Маркиз Д.*** долго страдал удушливым кашлем, над излечением которого аллопаты[20] тщетно истощали свое искусство. Наконец, больной обратился к помощи гомеопата, который дал ему понюхать каких-то крупинок из склянки. Но и это лекарство не помогло, хотя маркиз несколько раз прикладывался к склянке. Больному наскучило это лечение, и чтоб отвязаться от гомеопата, он спросил, сколько ему следует заплатить за это лекарство? «Пятьсот франков», – отвечал эскулап. – Больной очень рассердился за такое требование, вынул из бумажника ассигнацию в 500 франков, и, поднеся ее к носу гомеопата, сказал: «Извольте понюхать эту бумажку», – и потом спрятал деньги в бумажник.

* * *

Наполеон и бонапартисты

«Если правда, что цари носят на челе отпечаток величия, – сказал Наполеон брату своему, королю вестфальскому, – то ты можешь спокойно ездить инкогнито: никто не узнает тебя».

* * *

Наполеон I терпеть не мог пьес, в которых проявлялась республиканская доблесть, и называл Корнеля невеждой, грубияном, не понимающим, о чем можно говорить с публикой. Зато драма Лансеваля «Гектор» очень нравилась ему, и он сказал, увидав ее первое представление: «Вот это хорошо, пьеса эта для Главной квартиры. Побольше бы таких драм!»

* * *

Во время битвы при Маренго, французская армия начинала отступать. Наполеон, подскакав к первым рядам, воскликнул: «Французы! вспомните, что я имею обыкновение спать на поле битвы!»

* * *

В исходе 1813 года, Наполеон ехал однажды верхом через сент-антуанское предместье в сопровождена двух адъютантов. Но его скоро узнали и окружило множество народа, так что он с трудом мог ехать дальше; иногда он должен был останавливаться. Глаза всех были устремлены на него с выражением вопроса, ибо в это время все умы были взволнованы большими несчастьями, постигшими французскую армию. Вдруг один смельчак спросил у императора: – «Правда ли, что дела идут худо?» – «Не могу сказать, – отвечал Наполеон, – чтоб они шли слишком хорошо». – «Чем же кончится все это?» – спросил другой. – «По правде сказать, это известно одному Богу!» – отвечал спокойно император. – «Неужели неприятели придут точно во Францию?» – «Очень может случиться, даже в Париж, если мне не помогут; у меня нет миллионной армии, и не могу же я делать все один». – «Мы вас поддержим, государь!» – закричали со всех сторон. – «Тогда я сумею поразить неприятеля и поддержать нашу славу». – «Что же нам делать?» – спросили многие. – «Делаться солдатами и сражаться». – «Мы согласны, – отвечал один голос, – но с условиями». – «А с какими именно? Послушаем!» – «Мы не хотим переходить через границу». – «Этого и не нужно!» – «Мы хотим принадлежать к гвардии. – «Пожалуй, к гвардии, так к гвардии». – Всеобщие крики радости и восторга огласили воздух. В тот же день были доставлены реестры и более трех тысяч граждан записались в них.

* * *

Однажды император Наполеон I приехал невзначай в театр. Это было между покорением Пруссии и покорением Австрии. Играли «Сида», и в этот вечер вход был по двойной цене. Старик Ноде гнусавил в роли дон Диeгo; старик Лакав распевал на церковный напев роль короли; девица Гро рассказывала роль Химены; плохой комик, по имени Варен, выкрикивал графа Гормаса; плохой дебютант коверкал роль Родриго. Император, прослушав два акта этой смешной пародии, вышел сердитый из своей ложи и, возвратясь в Тюильери, приказал позвать к себе г-н Резюме, своего камергера, на которого возложено было театральное управление, и сделал ему сильный выговор за непростительную небрежность, с которой образцовое произведение Корнеля отдавалось на посмешище публики. Г-н Резюме защищался, как только мог, и, между другими пустыми отговорками, имел несчастье сказать императору, что, при тогдашнем составе труппы, роли в «Сиде» не могли быть иначе розданы. Гнев императора дошел до крайности, и, с тем выражением власти, которое он умел принимать, когда хотел, чтобы воля его исполнялась, сказал господину Резюме: – «Садитесь, милостивый государь, за этот письменный стол и пишите распределение ролей, которое я сделаю: Родриго – Тальма; дон Диего – Монвель; граф Гомес – Сент-Иль, король – Лафон; дон Санчо – Дамо; Химен – ди Дюшенуа. Теперь только одиннадцать часов, поeзжайте в Comedie-Francaise, соберите комитет и передайте это распределение; вы к этому прибавите, что я хочу, чтоб «Сид» был игран так, как я распределил роли, и что в назначенный день ровно в семь часов я буду в моей ложе». – Эта воля, как и все повеления императора, была буквально исполнена. В назначенный день играли «Сида» в настоящем виде; зала была битком набита, император присутствовал при представлении, которое было одним из самых блестящих, о котором сохранилась намять, и пьеса была разыграна так, что могла удовлетворить императора, самого Корнеля, если б он мог присутствовать, и даже кардинала Ришелье, не смотря на его предубеждение против «Сида».

* * *

Наполеон I нередко позволял себе довольно резкие и неприличные выходки с окружающими его вельможами и один раз, в Тюльерийском дворце, в присутствии довольно многочисленного собрания, он позволил себе обратиться к Талейрану с неприличными сану и месту выражениями. Министр выслушал молча вспышку императора, но когда тот несколько удалился, хотя и мог отлично слышать его слова, он обернулся к особам, находящимся близ него, и сказал с небрежным сожалением: «Как жаль, господа, не правда ли, что такой умный человек, гений нашего времени, так дурно воспитан!»

* * *

Враги императора Наполеона, между прочими насмешками, говорили, что он учился у Тальма[21] хорошим манерам и что без него он не умел бы ни ходить, ни садиться, ни держаться как следует. Узнав это, император сказал однажды Тальма в присутствии некоторых приближенных: «Благодарю вас, любезный учитель, что вы научили меня так твердо сидеть на троне и так крепко держать скипетр».

* * *

Проговорив однажды на острове Св. Елены долгое время о Людовике XVIII, Наполеон сел играть в шахматы. Во время игры шашка «король» нечаянно упала нa пол. – «Бедный король! – воскликнул улыбаясь Наполеон, – вот ты и на полу». Короля подняли, но на нем сломалось что-то. – «Боже мой, да это ужасно! – продолжал император, – я не хочу верить дурным предзнаменованиям, даже не желаю ничего дурного Людовику XVIII, но помяните мое слово». – Записали число этого дня, и оказалось, что в этот день в Париже совершено было гнусное убийство несчастного герцога Беррийского.[22]

* * *

Наполеон, на другой день после одной стычки, не такой удачной, как ему хотелось, делал смотр одному из тех полков, которые не участвовали в этом деле. – «Кто командует этой ротой?» – спросил он вдруг, остановившись перед фронтом вольтижеров[23]. – «Я, ваше величество», – отвечал один офицер, выходя из рядов, – «Разве вы капитан?» – «Нет, ваше величество, но я из того дерева, из которого их делают». – «Хорошо, когда я буду делать деревянных капитанов, так вспомню и об вас», – ответил Наполеон, бывший не в духе и недовольный самохвальным выражением офицера.

* * *

Во время египетской кампании французов, генерал Клебер[24] командовал частью войск под начальством главнокомандующего генерала Наполеона Бонапарта; но Клебер любил иногда собственную инициативу, и повеления главнокомандующего не всегда исполнял с надлежащею точностью. Раз, когда был оказан им новый знак ослушания, Бонапарт пригласил его к себе. Всём предвещало ужасную сцену, тем более, что генерал Клебер, мужичище хорошего роста, дородства, силы непомерной, был страшная горячка и потому составлял совершенный контраст с маленьким, хиленьким, всегда невозмутимо хладнокровным Бонапартом. Как только вошел огромный Клебер, Бонапарт обратился к нему с вопросом: – «Скажите пожалуйста, кто из нас выше? Кажется вы, генерал Клебер, на одну голову выше меня; но предваряю вас, генерал, еще одно такое ослушание, как сегодняшнее, и эта разница исчезнет. Можете идти. Прощайте». – Генерал Клебер безмолвно вышел и с тех пор был несравненно исполнительнее и точнее.

* * *

У генерала Ривароля пушечное ядро оторвало ногу в сражении при Нервиндене другое ядро оторвало ему же ногу, но уже деревянную. – «Дураки, – заметил спокойно генерал, – они, видно, не знают, что у меня уже есть целая полдюжина таких ног».

* * *

На бале одна дама, из зависти, рассказала генералу Д. про интриги его жены с Мюратом. Взбешенный генерал отправился жаловаться Наполеону I. – «Любезный мой, – отвечал ему император, – у меня не хватит времени для занятой делами Европы, если я возьму на себя обязанность хлопотать за всех рогоносцев».

* * *

Континентальная блокада была в полном действии и, по приказу Наполеона, в приморских портах сжигали все колониальные товары. Император, проезжая через одно село, почувствовал запах жарившегося кофе. Подъехав к дому священника, он увидел его спокойно жарящего кофе на жаровне, – «А, а, я вас поймал на месте преступления, господин священник! – сказал император: – что вы делаете здесь, не угодно ли вам мне сказать?» – «Вы изволите видеть, государь, – отвечал невозмутимо священник, продолжая помешивать жарящийся кофе, – я делаю то же, что и вы, – жгу колониальные товары».

* * *

– «Сколько солдат в гвардии вашего величества?» – спросил однажды Наполеона I прусский король Фридрих Вильгельм. – «Всего один», – отвечал император, желая дать почувствовать, что один дух, одна мысль, одна преданность одушевляли это грозное войско.

* * *

Когда Наполеон и Mapия-Луизa, вскоре после их брака, посещали города Камбрэй, Валансьен и другие, мэр одного голландского местечка построил триумфальную арку и сделал на ней следующую надпись:

«Il n'а раs fait une sottise,

Еn ѐpousant Marie Louise».

[Дурака он не свалял, когда Мари-Луизу в жены взял]

Наполеон, прочитав эти строка, приказал позвать к себе мэра. – «Вы занимаетесь французской поэзией?» – спросил его Наполеон. – «Иногда, ваше величество, сочиняю стихи». – «Вероятно эта надпись вашего сочинения?» – «Точно так, государь!» – «А нюхаете ли вы табак?» – спросил его император, подавая ему богатую табакерку, осыпанную бриллиантами, – «Употребляю, ваше величество; но я не смею и думать…» – «Возьмите ее и оставьте у себя». – и тут же выдал:

«Quand vous у prendrez une prise,

Rappellez vous Marie Louise».

[Будете щепотку брать – о Мари-Луизе вспоминать].

* * *

Королева голландская Гортензия, дочь императрицы Жозефины от первого ее мужа Богарне, с сыном своим, недавним императором французов, жила некоторое время в Аугсбурге. Молодой принц ходил в тамошнюю гимназию, директор которой был гофрат[25] Вагнер, отец Рудольфа и Морица Вагнеров. Принц находился в особенно дружеских отношениях с одним из умерших уже этих ныне братьев. Раз между воспитанниками возник вопрос, накажут ли принца или его приятеля, если они провинятся в чем-нибудь. Принц и его друг были столь любезны, что решились тотчас же разъяснить это обстоятельство, накупили хлопушек и начали взрывать их во время урока. Тотчас же было произведено следствие, виновные обнаружены и посажены в карцер на хлеб и воду. Герцогиня Сен-Ле, мать Луи-Наполеона, уведомленная об этом, приказала на только не давать виновному обеда, но даже лишить его и хлеба, и воды. Усиленное наказание это тронуло чувствительное сердце супруги гофрата, которая тайком послала, арестанту огромный кусок хлеба с маслом. – «Сударыня, – говорил ей впоследствии принц: – ничто на свете не показалось мне так вкусным, как этот бутерброд в карцере».

* * *

Наполеон, разговаривая однажды о человеке, который во всю жизнь свою был постоянно несчастлив, сказал: «Если б он упал на спину, и тогда бы, я думаю, расшиб ceбе нос».

* * *

«Медицина, – сказал раз Наполеон, – учит морить людей». – «А что вы скажете о ремесле завоевателя?» – спросил его придворный лейб-медик.

* * *

В то время, как Париж готовил встречи итальянским войскам в 1859 г., нашлись два неизданных письма Наполеона I, доказывающие, как император хлопотал о блистательных встречах. Вот одно из писем от Наполеона к военному министру:

«Г-н министр. Войска были хорошо встречены в Меце, Нанси, Реймсе, и я желаю, чтоб такой же прием сделан был в Париже, Мелене, Сенсе, Сомюре, Туре, Бурже и Бордо. Вы мне представите, что будет все это стоить. – Закажите в Париже стихи и разошлите их во все города. Пусть воспевают славу армии и будущие победы, которые поведут к владычеству на морях. Эти стихи будут петь во время обедов, только позаботьтесь, солдаты не слыхали два раза одного и того же стихотворения. Бог да хранит вас…»

* * *

Наполеон I не верил постоянству дружбы и сладчайшее из человеческих чувств было чуждо ему. – «Дружба, – сказал он одному из своих доверенных лиц, – пустое слово; я не люблю никого, даже моих братьев, исключая разве Иосифа, к которому я-таки нисколько привязан частью от привычки, частью от того, что он старший. К Дюроку я расположен, но только потому, что наши характеры сходны: он холоден, сух, строг и никогда не плачет. Я знаю, что не имею настоящего друга, и ни мало не забочусь об этом: пока останусь тем, что я теперь, у меня не будет недостатка в лицемерных друзьях».

* * *

– «Что сделал бы ты, чтоб получить крест?» – спросил Наполеон у одного из своих гренадеров. – «Я умер бы государь, сражаясь». – «Это глупо, потому что тогда ты не смог бы получить креста; довольно и одной раны»,

* * *

Стараясь однажды достать какую-то книгу, стоявшую на верхней полке его библиотеки, и не успев в этом, Наполеон велел подать себе стул. – «Позвольте ваше величество, – сказал рослый Д., – я достану эту книгу; я выше вас». – «Вы вероятно хотели сдавать длиннее», – заметил император.

* * *

Наполеон отправился однажды в маскарад инкогнито и в маске. Император прохаживался в толпе, где, не узнавая его, его теснили, толкали и он был этим, казалось, очень доволен. Но мало-помалу на него стали обращать внимание. Перед ним сторонились, снимали шляпы, за ним ходили толпою. Он ясно видел, что его узнали, и уехал домой. Тут призвал он своего камердинера и с гневом объявил, что никто кроме него не мог открыть, что замаскированный был император. Он хотел уже отправить его в крепость, когда один из адъютантов заявил о невинности камердинера. «Ваше величество, забывшись, по свойственной вам привычке клали руки за спину, и все вас тотчас же узнали», – сказал он. – «Правда, – вскричал Наполеон. – Вперед остерегусь». – Он велел принести другой костюм и тотчас же поехал опять в маскарад. Сначала всё шло хорошо, но когда Наполеон дошел до конца залы и стал, чтоб окинуть взором всю залу, около него образовался тотчас кружок, и все проходили мимо с почтительным поклоном. На этот раз Наполеон рассердился не на шутку. – «Не скажете ли вы опять, что руки мои виноваты в том, что меня узнали?» – сказал он адъютанту, приехав домой. – «Скажу», – отвечал адъютант хладнокровно. – «Но я ни разу не складывал их за спиною!» – «За то вы складывали их на груди!» – «Нечего делать, – возразил Наполеон, – видно судьбе уж так угодно, чтоб я не мог оставаться незамеченным в толпе!»

* * *

Наполеону Бонапартe однажды указали на стихи пасквильного содержания и требовали наказания автора, – «Если бы я в хотел наказать кого-нибудь в этом случае, – возразил император, – то конечно вас, а никак на автора, потому что вы оскорбили меня гораздо более, осмелившись найти в этом описании сходство со мною».

* * *

Раз Наполеон, прохаживаясь по бивуаку, подошел к старому, угрюмому солдату, чистившему свое ружье, и заговорил с ним. – «Что ты делаешь?» – «Не твое дело», – отвечал солдат, не поворачивая головы и не узнавая голоса императора. – «А я так думаю, что это немножко дело». – «Ну, если ты знаешь его лучше, то налево кругом и проваливай!» – «Ты очень груб!» – «Что ж делать? Бог создал меня таким для моего императора». – «А разве ты любишь его?» – «Не твое дело». – «А я полагаю, что это немножко и мое дело». – «Если ты кончил, то проходи!» – «Говорил ли ты когда о своим императором?» – «Чаще тебя, молокосос; он сам вдел мне в петлицу ленту, и он у меня на хорошем счету»… – «Чем же ты ему обязан?» – «Не твое дело».. – «Однако, все-таки сообщи мне это». – Тут солдат повернул немного голову и, узнав императора, воскликнул: – «Виноват, ваше величество, я настоящий рекрут, что не узнал вас тотчас же; но я слишком загляделся на усы свои, которые отсвечивались в курке. Я не прав и согласен с тем, что это касается и до вас».

Хладнокровие солдата понравилось Наполеону. После сражения он подозвал этого солдата.

– «Ну, что?» – «Ваше величество, ружье мое ни разу не осеклось и батальный огонь был отличный», – «Ты схватил что-нибудь?» – «Ничего, кроме контузии». – «Ты заслужил больше». – «Что же именно, ваше величество?» – «Не твое дело». – «Я думаю, что это немножко и мое дело», – «Ты, кажется, хочешь разыграть мою роль, старик?» – «Да ведь вы играете же мою; но что же я заслужил?» – «Ленту Почетного Легиона». – «А, это касается нас обоих, государь: вы ее жалуете, а я ее беру: всякому свое ремесло. Спасибо!»

* * *

Когда Блюхер[26] в 1814 году вступил в Париж, то собрал 200.000 франков контрибуции, которые роздал по собственному распоряжению, одним словом, израсходовал. По водворении мира, в 1816 году, прусское военное министерство нашло, что Блюхер не представил отчета в употреблении этих денег, и потребовало его. Будучи чрезвычайно недоволен этой недоверчивостью, он прислал в министерство следующую квитанцию;

«Принято во Франции 200.000 франков.

«Израсходовано там же 200.000

«В остатке 0

«Блюхеръ».

* * *

Один парижский адвокат, не имевший никаких занятий, поступил, по возвращении Наполеона с острова Эльбы, во время Ста дней в волонтеры. Когда его спросили о причинах, понудивших его к тому, он отвечал: – «Мне страх как хотелось хоть раз в жизни защищать какое-нибудь дело».

* * *

Афоризмы Талейрана

Когда барону Н. пришли сказать о смерти Талейрана, он воскликнул: – «Какая цель у Талейрана умирать? Во всяком случае сделаемся и мы больными». И барон лег в постель.

* * *

Когда Талейрана назначили вице-главным избирателем Империи, Фуше сказал: «В массе это не будет заметно, только одним пороком больше».

* * *

Когда Бонапарт начал испанскую войну, государственный советник Талейран старался отклонить его от этого. – «О, – сказал Наполеон, – эта война будет для меня простым завтраком!» – «Боюсь, как бы вашему величеству не пришлось слишком долго просидеть за столом», – заметил умный министр.

* * *

Генерал Д… в одном кружке, в котором находился и знаменитый Талейран, говорил с жаром о различных особах, которых он называл pѐkins. – «Сделайте одолжение, – сказал князь, – скажите, кого вы называете pѐkins?» – «Мы, – отвечал генерал, – мы называем pѐkin’ом всякого не военного». – «Прекрасно, – возражает Талейран, – совершенно так же, как мы зовем грубияном всякого не штатского».

* * *

Талейран пригласил к обеду одну русскую даму. Она опоздала на целый час. Гости были в нетерпении. Один из самых недовольных обратился к своему сосуду и сказал по-гречески: – «Когда женщина ни молода, ни хороша, то не должна заставлять ждать себя». – Но каково же было удивление всех, когда русская дама, оборотившись к разговаривающим, отвечала по-гречески же: – «А когда женщина так несчастна, что должна обедать с невеждами, то ей не для чего торопиться».

Эта русская дама оказалась природной гречанкой.

* * *

Мирабо, член революционного законодательного собрания, заспорил с Талейраном в законодательном собрании. Пылкий Мирабо разгорячился и сказал: – «Я вас заключу в этом порочном кругу (cercle vicieux), в котором вы действуете!» – «Уж не обнять ли вы меня хотите?» – возразил хладнокровно Талейран.

* * *

– «Г-н Талейран, – говорил ему однажды Наполеон, – люди говорят, что вы очень богаты?» – «Да, государь!» – «Даже чрезвычайно богаты?» – «Да, государь!» – «Как же вы этого достигли? Вам далеко было до этого, при вашем возвращении из Америки», – «Правда, ваше величество; но накануне 18 брюмера я скупил все государственные фонды, которые нашел на месте, а на другой день я их перепродал».

* * *

Однажды Наполеон спросил возвратившегося из посольства Талейрана: – «Что думают обо мне на востоке?» – «Ваше величество, – отвечал Талейран, – одни считают вас Богом, другие дьяволом, но положительно никто не считает вас человеком».

* * *

Карно, говоря о Талейране, сказал: «Если он так презирает людей, то это потому, что он себя долго изучал».

* * *

В 1794 году, когда Талейран был принужден поспешно выехать из Лондона, он купил место на датском корабле, отправлявшемся в Соединенные Штаты. Выйдя в море, они встретили английский фрегат, подавший знак остановиться для досмотра. Талейран ни за что не хотел быть отправлен обратно в Англию и убедительно просил датского капитана не объявлять английскому офицеру о его присутствии. Капитан признался, что находится в величайшем затруднении и видит одно лишь средство – выдать Талейрана за корабельного повара. Талейран сначала отверг это предложение, считая его оскорбительным для себя, но так как опасность возрастала мгновенно, и шлюпка, на которой английский офицер подъезжал к кораблю, находилась от него не далее как ружейный выстрел, надобно было решиться. Весьма неохотно надел он бумажный колпак, кухонный передник, заткнул за пояс поварской нож и, когда английский офицер спросил: «нет ли на корабле французов?» отвечали, что есть один только хромой поваришка.

Англичанин изъявил желание его видеть, и Талейран вышел к нему с кастрюлей в руках в таком жалком виде, что ему было позволено продолжать плавание.

* * *

Находясь в Сент-Уане, Людовик XVIII читал Талейрану хартию конституции. – «Государь, я замечаю противоречие» – «Какое?» – «Жалованье членам палаты депутатов…» – «Но я полагаю, что должность их будет дарована им и это будет еще почетнее». – «Так, государь, так! но… даровая, даровая должность… это обойдется слишком дорого!»

* * *

В 1797 году один из членов Директории, правившей в те годы Францией, вздумал основать новую религию, которую он назвал «теофилантропией». Талейран, выслушав его проект, сказал: «Позволю себе сделать одно замечание: Иисус Христос, чтобы основать новую религию, умер на кресте и воскрес; я полагаю, что вам надо попытаться сделать то же самое».

* * *

После назначения Талейрана министром иностранных дел в правительстве Луи Филиппа говорили: «Присягу, которую он принес теперь, он, наверно, не нарушит, ибо она – тринадцатая. Правда, у нас нет других гарантий его честности, но и этой достаточно, так как никогда еще честный человек не изменял присяге тринадцать раз».

* * *

Колкость Талейрана не щадила тех, которые обладали способностью не нравиться ему. Моро, герцог Бассано, был первым между такими, и эта неприязнь заставила однажды Талейрана сказать: – «Я знаю только одну особу глупee господина Моро». – «Кто же это?» – спросили его. – «Это – герцог Бассано».

* * *

Французская писательница г-жа Сталь чрезвычайно дорожила вниманием Талейрана, который в свою очередь ухаживал за хорошенькой г-жою де Флю.

Но когда обе дамы были в одном обществе, то ловкий дипломат умел превосходно уравнивать свое внимание между обеими, так что, несмотря на все хитрости и уловки ревнивой г-жи Сталь, она никак не могла убедиться в предпочтении дипломата к которой-нибудь одной из двух. Наконец, потеряв терпение, она с некоторой резкостью спросила Талейрана: «Сознайтесь откровенно, что не за мною вы бросились бы в воду, если б мы обе начали тонуть?» – «Не спорю, сударыня, так как мне говорили, что вы превосходно умеете плавать», – отвечал дипломат очень спокойно.

* * *

Фридрих Великий и его величие

Шведский король Фридрих, из дома Гессен-Кассельского, проезжал однажды через селение, пастор которого вздумал его приветствовать, но, боясь, что монарху наскучили уже любезности и похвальные слова и что вследствие этого он обратит мало внимания на его речь, решился встретить его пением стихов своего сочинения. Король, весьма удивленный, слушал со вниманием и, найдя стихи хорошими, сказал пастору: «bis». Последний не заставил себя просить дважды и монарх, весьма довольный, подарил ему пятьдесят дукатов. Тогда пастор, наклоняясь весьма низко, сказал в свою очередь: «bis»; королю эта выходка так понравилась, что он удвоил свой подарок.

* * *

В биографии Фридриха Великого встречается немало анекдотичных черт; в особенности замечателен тот случай, когда однажды он увидел в окне, что перед стеною дома, бывшего совершенно против дворца, собралась толпа, рассматривавшая внимательно и в веселом расположении духа какую-то картину, впрочем, довольно высоко повешенную, так что даже самые рослые из зрителей принуждены были закидывать головы довольно далеко назад, для рассматривания того, что туг было изображено. Фридриху захотелось узнать, что стало причиною такого всеобщего любопытства. Он послал дежурного пажа осведомиться, и тот принес ответ, состоявший в том, что тут повешена карикатура на его величество. К этому паж присовокупил, что начальник полиции принял меры к тому, чтобы снять и уничтожить этот гнусный живописный пасквиль. – «Снять-то пусть снимут эту карикатуру, – сказал король, – но чтоб не смели ее уничтожать, а напротив, повесили бы или приклеили ее так низко, чтобы и я мог видеть и любоваться ею, когда выйду на прогулку».

* * *

Фридрих Великий украсил лютеранскую церковь, построив для нее новый фасад; пасторы, служившие в ней, сделали королю представление, что их прихожанам было недостаточно света для чтения молитвенников. Так как постройка находилась уже в таком положении, что помочь этому было невозможно, то Фридрих на представлении пасторов написал следующая слова Евангелия: – «Блаженни верующие и не видящие.»

* * *

В момент главного кризиса Семилетней войны, один из солдат Фридриха II дезертировал. Он однако был поймав и приведен к государю. – «Почему ты меня покинул?» – спросил Фридрих. – «Да потому, государь, – отвечал дезертир, – что по-моему ваши дела плохи, так что я счел нужным покинуть вас». – «Так, но подожди до завтра (день сражения), и если дела мои не поправятся, то мы дезертируем вместе».

* * *

Фридрих Вильгельм IV, король прусский, во время путешествия между прочим был приветствуем одним суперинтендантом, который начал свою речь следующими словами: – «Тебя приветствуют тысячи и еще тысячи тысяч»… – «Покорно благодарю, – отвечал король, – кланяйтесь им и от меня, только каждому отдельно».

* * *

Король Фридрих Великий очень любил нюхать табак, и чтоб не трудиться искать табакерки в кармане, он отдал приказание класть открытые и наполненные табаком табакерки на всяком камине в дворцовой половине его величества. Один раз, занимаясь в своем кабинете, он увидел сквозь отворенную дверь, как один из его пажей, думая, что никто не может заметить его проступка, подошел к камину и взял осторожно щепотку королевского табаку. Фридрих Великий не сказал виновному ни слова, но через нисколько минут позвонил ему и, приказав подать себе именно ту табакерку, из которой паж только что нюхал тайком, он милостиво предложил ему отведать этого табаку. «Ну, что, каков?» – спросил король. – «Превосходный табак!» – отвечал молодой человек, восхищенный милостивым вниманием своего венценосного господина. – «А табакерка как вам нравится?» – «Прелестная вещь, в. п.» – «Ну, так возьмите ее себе, мой милый, так как по моему мнению она немножко мала для двух нюхальщиков».

* * *

Фридрих-Вильгельм, король прусский, отец Фридриха Великого, был страстный охотник до высокорослых людей. Он был скуп, но не щадил денег, когда дело шло, о приобретении высокого и статного гренадера для его гвардии. Человек необыкновенного роста, при вступлении в службу, мог смело требовать большего жалованья. Если не помогали деньги, то король употреблял во зло свою власть, прибегая к насильственным средствам и нарушая самый долг справедливости по отношению к соседним государствам. Первая рота его гвардии составлена была из высочайших людей в Европе, и солдат почитался недостойным служить в вей, если был ростом ниже 2 аршинов и 10 вершков[27]. Однажды, прогуливаясь за городом, король увидел на поле крестьянку необыкновенного роста, дородную и красивую. Гигантофил-монарх, полюбовавшись таким редким произведением роскошной натуры, спрашивает крестьянку – замужем ли она? – «Нет, ваше величество, я девушка… – «Лучше не надо!.. погоди», – Потом вдруг вынимает карандаш и пишет. – «Слушай! немедля ни минуты отдай это письмо гвардейскому капитану первой гренадерской роты». – «Очень хорошо, ваше величество!» – «С Богом!» – Оставшись одна, бедная крестьянка подумала на досуге о своем приключении, и по робости, или по предчувствии, а может быть и потому, что не хотела оставить своей работы, отправила с письмом дряхлую и беззубую свою соседку. Старуха исполнила ее поручение. Что же было написано в письме? Повеление тотчас же обвенчать подательницу с Фортманом, одним из caмых пригожих и статных гренадеров королевской гвардии, Офицер изумился; гренадер был в отчаянии, а старуха не знала, во сне, или наяву творятся о нею такие чудеса. На другой день король велел представить к себе молодую и прекрасную чету. Предоставляем читателям судить об его удивлении и изумлении.

* * *

Фридрих Великий имел при себе весьма преданного камердинера, который, однако, был очень неловок во французском языке, почему король нанял для него особого педагога. Спустя долгое время, Фридрих спросил его научился ли он французскому языку? – «Как же, ваше величество», – отвечал камердинер, и в доказательство своего знания назвал по-французски: осла, быка, свинью и проч. Фридрих улыбнулся и сказал: – «Весьма похвально, что ты наперед осведомился о названиях своих друзей».

* * *

Покорив Силезию, Фридрих Великий занялся разведением яблонь, фиговых деревьев и винограда. Страсть к садоводству на время заглушила страсть к войнам; но плоды как-то туго разводились на новой почве, и это чрезвычайно огорчало садовника-воина. – «Странно, – сказал он однажды князю де Линь, – есть у меня и виноградники и фиговые деревья, а до сих пор нет ни одной ягодки». – «Это оттого, ваше величество, что у вас растут только лавры», – отвечал француз.

* * *

Там, где теперь стоит в Берлине королевская караульня, лет за 50 до того была казарма, возле которой лепилась небольшая лавочка, где продавались колбасы, ветчина и водка для солдат. Между этой колбасной и дворцом, против которого она находилась, были некоторый отношения своего рода. Именно, каждое утро, когда добрый король Вильгельм отворял свое окно, чтобы узнать, каков воздух, колбасник, выглядывая в то же время из своей лавочки, почтительно снимал с головы ермолку. Когда же задумали выстроить новую караульню, колбаснику было объявлено, чтобы он убирался вон с своею лавчонкою, потому что при новом богатом строении не могла существовать рядом бедная лавчонка. Лавочник вспомнил тогда о своем высоком покровителе и решился писать королю. Он расспросил, как пишутся подобный просительные письма, и получил совет написать как можно короче, потому что король терпеть не мог многословия. Колбасник, проникнувшись советом, написал: – «Там строят караульню, где же будет колбасная?» – Король отослал письмо назад, переставив только слова «там» и «где», чрез что вышло высочайшее повеление: – «Где будет караульня; там же и колбасная».

* * *

Во время Силезской войны, пришел однажды генерал Цитен в палатку короля. Фридрих был в хорошем расположении духа и долго расспрашивал генерала о его победах. – «Но, скажи, однако, Цитен, – сказал вдруг король, – Можешь ли ты написать план?» – Цитен почесал за ухом. – «Я не так учен, – произнес он после некоторого молчания, – но и я делаю свои планы, государь, и вам сейчас показать один из них». – При этих словах он подошел к столу, взял лист белой бумаги и, обмакнув перо, провел сверху до низу по бумаге линию. – «Это значит, – продолжал он, – что если на меня идут так, – и с этими словами он провел опять линию снизу наверх, – то я иду так. Этим планом я и побеждал всех моих врагов». Королю это очень понравилось. – «Ну, не показывай твоего плана ученым, – сказал он, – а то они тебя засмеют».

* * *

Прусский посланник при лондонском дворе писал однажды Фридриху Великому, что назначенного ему содержания недостаточно, чтоб жить прилично, и что если его король не прибавит ему жалованья, то он принужден будет продать экипаж свой и ходить во дворец пешком. Король отвечал ему лаконично: «Ходи себе пешком – это ничего не значит; если же кто будет смеяться над этим, то скажи только, что ты мой посланник и что за тобой идут триста тысяч войска».

* * *

Духовные пастыри и их овцы

Старый монах, явившись однажды на аудиенции к Бенедикту XIV, разражается жалобами, слезами и воплями, по случаю несчастия, величайшего из всевозможных несчастий. – «В чем же дело?» – спросил его святой отец. – «Мне сказали, – отвечает монах, удваивая вопли, – что антихрист родился!» – «А который, говорят, ему год?» – «Три или четыре года». – «Хорошо, хорошо, – возразил папа, – это будет делом моего преемника».

* * *

В Италии весьма употребительно выражение, что «папа слышит истину только тогда, когда читает Евангелие». – «Истина единственное благо, недостающее государям», – говаривал герцог Нивернский. Карл VII, король Франции, часто говорил: – «Что сталось с истиной? Я думаю, что она умерла и умерла даже без духовника».

* * *

При выходе с церемонии, на которой говорил проповедь францисканский монах, кардинал Ришелье удивлялся, каким образом он не запретил проповеднику его слово, и спросил у него, вследствие чего он говорил с такой уверенностью. – «Потому, – отвечал монах, – что я проповедь свою учил перед грядой капусты, между которой один кочан был красный, – это меня и приучило говорить пред вами».

* * *

Шведская королева Христина имела в своем дворце превосходную мраморную статую, изображавшую Истину, (ее величество нередко указывала на ее красоты своим придворным, говоря, что из всех скульптурных произведений своего великолепного музея она невольно отдает преимущество этой статуе). – «В первый раз еще посчастливилось бедной истине поправиться венценосной особе», – сказал вполголоса один кардинал, находившийся в эту минуту в свите королевы, которая, услышав его замечание, возразила, улыбаясь: – «Не все же истины изваяны из мрамора».

* * *

Говорили, писали и неоднократно повторяли, что, когда император Константин Святой покинул Италию, чтоб основать новую столицу своей империи, он уступил папе Сильвестру город Рим и многие провинции Италии; но акта об этой уступке никогда не существовало. Это обстоятельство приводит на память ловкий ответ Иеронима Донато, венецианского посла, папе Юлию II. Папа этот просил у Донато акта о правах республики на Адриатическое море. – «Ваше Святейшество, – отвечал посланник, – акт об уступке Адриатического моря венецианцам найдете на обороте акта об уступке города Рима и других земель церковной области, сделанного императором Константином папе Сильвестру».

* * *

За несколько дней до избрания в папы Климента XIV, два кардинала вошли в его келью и сказали, что необходимо, чтоб он, а не кто другой был назначен папой. Он с иронией взглянул на них и сказал: – «Если вы пришли посмеяться надо мной, то вас слишком много, если же ваше намерение серьезно, то вас слишком мало».

* * *

Аббат Ла-Ривьер желал по своему честолюбию возвыситься до кардинальского звания и, чтоб достигнуть этого, не задумался даже изменить своему властителю и благодетелю (Гастону, герцогу Орлеанскому), желая этим угодить тем, которые могли быть полезны его видам. Вследствие этого-то обстоятельства, герцог, удалив от себя недостойного любимца, часто говаривал: – «Аббат Ла-Ривьер должен знать мне цену, потому что он несколько раз продавал меня».

* * *

До избрания своего в царя-первосвященника, Сикст V ходил сгорбившись по улицам Рима. Как только его избрали в папы, он стал ходить прямо. У него спросили о причине такой перемены, он отвечал: – «Будучи только кардиналом, я искал ключей от рая и нагибался, чтоб поднять их; теперь же, когда они у меня в руках, мне нужно смотреть только на небо».

* * *

Папа Пий VII, возвратясь в свои папcкие владения, после первого падения императора Наполеона I, издал эдикт, по которому все те, которые служили под императорским правлением, были уволены и впредь не должны были иметь притязаний ни на какую должность. На другой день, на пьедестале статуи Паскина[28], нашли следующую надпись: – «Padre santo, padre santo, voi l’aveto unto e noi l'abiamo leccato». [Святой отец, святой отец, вы его помазали, а мы его полизали].

* * *

Известный во времена Лютера Иоганн Тецель, торговавший индульгенциями, нажи в окрестностях Лейпцига большие суммы денег и отправился дальше собирать дань с суеверов. На дороге его встретил один рыцарь и отнял у него все деньги. Тецель предал грабителя проклятию, угрожая ему в то же время карою небесною и вечными муками ада. – «Разве я не купил у тебя индульгенции на большой грех, который намерен был совершать? – спросил рыцарь. – Вот она», – продолжал он, показывая ее. Тецель должен был признать папскую подпись. – «Ну, так не стращай меня проклятиями и адом, иначе, пожалуй, народ догадается, что товар твой никуда не годится».

* * *

В праздник св. Стефана какой-то монах должен был сказать похвальное слово в честь этого святого. Так как уже было поздно, священники, которые были голодны, боясь, что проповедник слишком распространится, шепнули ему просьбу сократить проповедь. Монах взошел на кафедру и, после некоторого предисловия, сказал: – «Братие, сегодня год тому, как я сказал вам все, что можно было сказать, относительно этого святого, и так как я не слыхал, чтобы он сделал что-нибудь путное с тех пор, поэтому я и не имею ничего, что бы мог прибавить к тому, что сказал тогда». – Вслед за тем он дал благословение и сошел с кафедры.

* * *

Один неглупый францисканский монах, проповедуя в присутствии архиепископа, заметил, что прелат заснул. Тогда он, чтоб разбудить его, осмелился сказать швейцару: «Заприте двери, пастырь спит, овцы могут разбежаться. Кому же я буду возвещать слово Божие?» Эта выходка произвела такой смех в аудитории, что у apxиeпископа пропала охота спать.

* * *

Знаменитый в ХVIII веке французский проповедник Бурдалу сказал прекрасную проповедь, и некоторые из его слушателей не могли достаточно нахвалиться ее прелестями, причем каждый старался в похвалах превзойти другого. Пономарь, слушавший их, сказал им чванясь: – «Господа, ведь я-то на эту проповедь – звонил!

* * *

Один плутоватый аббат, желая продать крестьянскому дурню лошадь, сел на нее, чтоб показать ее во всей красе. но ничего не мог сделать из нее путного. Причем отказавшийся от покупки покупатель сказал ему: «Господин аббат, когда вы захотите обмануть меня, взлезайте не на лошадь, а на кафедру».

* * *

В своей молодости канцлер (ХVIII века) Сегье пришел раз в один монастырь картезианского ордена и постригся в нем. Так как он чувствовал, что его мучают искушения, которых уединение не умерщвляло, настоятель позволил ему, когда он будет чувствовать себя не в состоянии противиться плоти, звонить в колокол, чтобы созывать братию на молитву о даровании ему победы над нечистым духом. Но молодой монах стал так часто прибегать к этому исходу, что соседи монастыря пожаловались настоятелю за постоянный звон, терзавший их слух, почему были принуждены запретить ему это невольное упражнение.

* * *

Итальянский монах донес на иностранца, что тот поддерживал мнение, что земля вращается вокруг солнца. – «Вы разве забыли, – говорил ему монах, – что Иисус Навин остановил солнце?» – «Как же, – возразил иностранец, – вот именно с того то времени солнце и неподвижно».

* * *

Молодой немецкий крестьянин возвращался с урока Закона Божия. Кто-то, увидев его печальным, спросил, что с ним случилось. – «Батюшка постоянно меня бранит, – отвечал он, – намедни он меня спросил, сколько у вас Богов.» – «Ну, что, ты, конечно отвечал, что один?» – «Что вы, один! Я ему сказал, что все три, и все-таки он остался недоволен».

* * *

Крестьянин пришел исповедоваться. Священник спросил его: – «Веруешь ли ты в Бога-Сына?» – «Верую, батюшка!» – отвечал крестьянин». – «А в Бога-Отца? – прибавил духовник. – «А разве старик-то еще жив? – возразил наивно крестьянин.

* * *

Неприличное обилие различных поддельных чудес, который происходили на кладбище св. Медара, в честь диакона Париса, заставило закрыть это кладбище. На дверях его написали следующие два стиха:

De par le Roi, défense é Dieu

De faire miracle en ce lieu.[29]

Hекто, очень ревностный конвульсионер, пожелал дать почувствовать аббату Террасону весь яд этой эпиграммы. Аббат отвечал: – «Я нахожу всего смешнее то, что Бог послушался».

* * *

Знаменитый испанский проповедник, говоря в первое воскресенье поста слово об искушении, сказал, что дьявол возвел Спасителя на крышу храма, стараясь Его искусить, но увидев, с кем говорит, переменил образ действий. Зная по опыту, что есть люди, которые не соблазняются блеском почестей и богатства, дьявол предложил Ему господство над различными государствами и в зрительную трубу показал ему Италию, Германию, Францию и другие страны, но, к несчастью, Пиренейские горы закрывали Испанию, что повергло его в отчаяние, «ибо, – прибавил проповедник, – если б Иисус Христос увидал все прелести, которые она заключает, – не знаю, – не поддался ли бы Он искушению?»

* * *

Ле Камю[30], чтобы доказать, что прелюбодеяние есть самый тяжкий грех, в одной из своих проповедей сказал: «Один человек может совершать различные грехи: богохульствовать, лгать, лжесвидетельствовать, красть, убивать; но грех прелюбодеяния, – прибавил он, – так велик, что для совершения его необходимо быть вдвоем».

* * *

В 1823 году, перед значительной толпой слушателей, состоявшей из старух и студентов, собравшихся по разным причинам вокруг кафедры церкви Св. Женевьевы, ныне Пантеон, – проповедник-иезуит старался объяснить труднообъяснимый догмат Святой Троицы. Слушатели его, по-видимому, не хорошо понимали. Выведенный из терпения, проповедник берет свою трехугольную шляпу, надевает на левый кулак, начинает вертеть ее, давая последовательно толчка по каждому углу, и вскрикивает: – «Раз, два, три, – три угла у одной шляпы! Ясно ли теперь?»

* * *

Молодой человек, собиравшийся жениться, шел с исповеди, держа в руках свидетельство об исповеди. Желая подшутить над исповедником, он возвращается и говорит ему: – «Не знаю, господин аббат, хорошо ли я исповедался. Вы забыли наложить на меня епитимью». – А разве вы не сказали мне, что женитесь»? – отвечал аббат.

* * *

За столом у одного аббата в числе гостей был иезуит со своим братом по ордену. Брат этот, мало знакомый с приличиями света, находя очень вкусным поданный соус, макал в него хлеб. Отец иезуит, возмущенный этой крестьянской привычкой, хотел толкнуть его ногой под столом, желая дать заметить неприличие его поведения, но ошибся и толкнул ногу хозяина. – «Отец мой, – отчаянно вскрикнул хозяин, – ведь не я же макаю хлеб в соус!»

* * *

Некий сумасшедший, встретив на улице аббата, вынул свою шпагу и сказал: – «Я всегда желал убить священника». Аббат, хладнокровно и не отступая, отвечал ему. – «Вложите шпагу вашу в ножны, я только дьякон и вы не достигнете вашей цели».

* * *

Какой-то прелат ел скоромный суп в пятницу. Когда он уже проглотил нисколько ложек, слуга его заметил ему, что день был постный. Прелат с досадою сказал: – «Болван! ты всегда уведомляешь меня или слишком рано, или слишком поздно».

* * *

Больному один католический священник отказался принести Святые Тайны, хотя и получил повестку от привратника. «Ничего, – сказал священник, когда узнал, что больной умер, – повестка эта ему заменить причастие».

* * *

Некто напрасно ездил в Рям за кардинальской шапкой и возвратился с сильным насморком. «Ничего нет удивительного, – заметил кто-то, – он издалека ехал без шапки».

* * *

Вo время своего мимолетного богатства, аббат Террон, проезжая в коляске по Парижу, увидал одного своих старых друзей, идущего пешком. Он велел остановить лошадей и предложил ему сесть с ним. – «Как, – сказал ему друг шутя, – вы меня еще узнаете при вашем огромном богатстве?» – «О, – отвечал ему аббат тем же тоном, – я отвечаю зa себя до двух миллионов!»

* * *

Некий крестьянин в Польше вел в город на продажу теленка, который упрямился, не хотел идти, почему крестьянин вынужден был держать его обеими рунами. На встречу подъехал ксендз верхом на лошади. – «Грубиян, – крикнул священник, – разве руки у тебя отсохли, что ты не ломаешь мне шапки?» – «Сейчас, пан каноник, – отвечал крестьянин, – потрудитесь только слезть с лошади и подержать моего артачливого теленка, пока я буду вам кланяться».

* * *

У священника одной тосканской деревни была cобака, которую он очень любил. Когда она околела, он похоронил ее на приходском кладбище. Епископ, которому хорошо было известно состояние священника, узнав об этом, призвал его к себе, намереваясь оштрафовать его на значительную сумму. Священник, в свою очередь, зная хорошо характер епископа, явился к нему, запасшись пятьюдесятью дукатами. Епископ сначала стал стращать священника тюремным заключением, как недостойного своего звания. – «Если б вы знали, ваше преосвященство, как умна была эта собачка. Всю жизнь, а в особенности при смерти своей, она выказывала свой ум, дающий ей полное право быть погребенной вместе с людьми». – «Что же она сделала особенного?» – спросил епископ. – «Она оделала свое духовное завещание и, зная, что вы находитесь в стесненных обстоятельствах, завещала вам пятьдесят дукатов, которые я и привез». Епископ принял подарок, одобрил погребение и благословил священника. Этот анекдот рассказывают как случившийся в России с русским попом и котом какого-то помещика.

* * *

Карета одного епископа была остановлена на большой дороге телегою поселянина, Сколько кучер ни кричал мужику, как ни ругал, как ни бранился, тот оставался при своем и не оставался в долгу на словах. Прелат, выведенный пз терпения, высунул голову в дверцу и, увидев толстого парня, смелого и сильного, сказал ему: – «Друг мой, вы, мне кажется, лучше выкормлены, чем выучены». – «Ваше преосвященство, – отвечал хитрый мужик, – кормим мы сами себя, а учите вы нас».

* * *

Один католический священник из прихода св. Сульция, желая заставить знаменитого банкира Самуила Берра сделать значительный дар в пользу своего прихода, присутствовал при последних минутах этого миллионера и осаждал его теми иезуитскими хитростями, которыми он владел в совершенстве. Старик (Самуилу было более 80 лет), сохранивший до конца свою веселость и тонкость ума, с трудом повернувшись к священнику, сказал ему: «Господин пастор, закройте ваши карты, я вижу вашу игру».

* * *

Разбойник, приговоренный к смерти, горько жаловался на свою судьбу. «Сын мой, – говорил духовник его, – утешься. Смерть – мгновение. Главное, чтоб ты раскаивался в грехах своих. Вспомни, что мы все смертны. Даже короли и папы не избавлены от этого». – «Правда-то правда, батюшка, – возразил разбойник, – да разница том, что их не вешают».

* * *

Известно, что конклав – собрание кардиналов для избрания папы. Некий немецкий помещик, католик, имея аудиенцию у папы Александра VII, был настолько наивен, что сказал этому папе, что ему в Риме не остается ничего видеть, кроме конклава, и что он надеется его видеть, так как он намерен пробыть в Риме еще некоторое время.

* * *

К одному из губернаторов в юго-западном крае пришел поляк-католик с просьбою определить его на открывшуюся тогда вакансию, кажется, станового пристава. Губернатор отказал просителю, сказав: «Не будь вы католик, я, зная вас за способного и дельного человека, определил бы вас на просимую вами должность. Но вся помеха в том, что вы католик». Проситель откланялся и ушел. Однако дня два спустя, он снова явился к губернатору, прося дать ему вакантную должность. – «Я вам ведь на днях говорил, что не могу исполнить вашей просьбы, так как вы католик», – возразил губернатор. – «Препятствие это теперь, ваше превосходительство, не существует – со вчерашнего дня я православный»! – С восхищением воскликнул искатель места станового. – «Теперь менее чем когда-либо я могу вас определить под свое начальство, – сказал начальник губернии, – потому что тот, кто с такою легкостью может изменить своей религии, тому ничего не значит изменить правительству и службе».

* * *

Старая барыня пришла в церковь к священнику и просила его помянуть за обедней рабов Божиих: Петра, Петра, Петра, много Петров; Ивана, Ивана, Ивана, много Иванов; Михайлу, Михайлу, Михайлу, много Михайлов; Марью, Марью, Марью, много Mapий; Анну, Анну, Анну, много Анн; Лизавету, Лизавету, Лизавету, много Лизавет и проч. проч. «Ну, словом, батюшка, помяните хоть по святцам имена всех святых: ошибки не будет». – «Хорошо, – сказал священник, – но только я не могу в толк себе взять, зачем вам нужно столько поминаний?» – «А очень просто, батюшка: я желаю помянуть во царствии небесном души всех жертв случайностей на наших железных дорогах».

* * *

Молодой крестьянин-поляк (это было в Виленской губернии) покаялся на исповеди, что он разломал у сосуда забор, за которым предполагал гнездо куропаток, которое действительно там оказалось. Духовник спросил его взял ли он куропаток? «Нет, – отвечал кающийся, – они еще слишком молоды, я думаю взять их в субботу для фрикасе в воскресенье». Ксендз, не желая упустить такого удобного случая хорошо позавтракать, отправился в субботу рано утром и сам вынул молодых куропаточек из гнезда. Крестьянин, не найдя куропаток, понял, что его духовник воспользовался его признанием, но не посмел ему ничего сказать об этом. Месяца через три ему случилось опять быть на исповеди и он покаялся, что любит молодую девушку и, в свою очередь, любим ею настолько, что может во всякое время пользоваться её благосклонностью. «Сколько ей лет?» – спросил священник. – «Семнадцать и никак не более восемнадцати». «Красива собой?» – «Первая красотка в деревне». – «А где же она живёт?» – подхватил ксендз. – «Ну, нет, батюшка, ведь это не куропатки».

* * *

Некто упал с верху лестницы, не причинив себе ушибов; кто-то сказал ему: – «Бог оказал вам большую милость». – «Как, – сказал тот, – Бог оказал мне большую милость? Он не избавил меня ни от одной ступеньки».

* * *

У сельского священника спрашивали о патроне его прихода, подразумевая, конечно, имя святого. – «Я хорошо его не знаю; а знаю его только с виду».

* * *

Священник, объясняя катехизис, сказал, что хороший христианин, ложась в постель, должен приносить Богу свое сердце. Потом он обратился к одной маленькой девочке: – «Понимаешь ли ты то, что я только что сказал?» – «Да». – «Ну, что же ты делаешь, ложась в постель?» – «Обдергиваю сзади рубашку».

* * *

Умерший в 1775 году аббат Вуазенон[31] заказал себе, не задолго до своей смерти, свинцовый гроб и показал его одному приятелю: «Вот мой последний сюртук», – сказал он и, обращаясь к своему слуге, прибавил: «Надеюсь, что ты не будешь иметь охоты украсть его».

* * *

Духовник увещевал умиравшего молодого человека поручить себя своему патрону, так как ему предстоит явиться пред Богом. «Так как мне нужно явиться самому, – отвечал молодой человек, – то зачем же мне обращаться к другому за рекомендацией»?

* * *

Один кардинал спрашивал у молодой девушки: «Какие были кардинальные, т. е. главные добродетели и сколько их»? – «Семь», – отвечала девушка. – «Какие?» И девушка перебрала ему семь смертных грехов.

* * *

Некий фат, воображавший себя философом, явился однажды к ученому отцу Удену, иезуиту. Он представляется с тем развязным и интимным видом, который так обыкновенен подобным господам. – «Отец мой, – сказал он ему, – я знаю ваши достоинства и потому не прочь вступить с вами в спор о том, что вы называете религией». – «Милостивый государь, – возражает отец Уден, – я вам откровенно признаюсь, что я всегда избегал прений в деле веры, а потому прошу вас избавить меня от вашего вызова», – «По крайней мере, – возразил молодой фат, – я очень доволен тем, что могу сообщить вам, что я атеист». – При этих словах отец Уден останавливается и молча вымеряет его довольно долгим и весьма внимательным взглядом с головы ног. – «Да что же вы, отец мой, находите во мне столь странного, что так осматриваете меня?» – «Я часто слыхал, – возразил иезуит, – об атеистах, но я до сих пор не знал – каково на вид это животное и так как мне представился случай увидать его, то я и стараюсь хорошенько рассмотреть его».

* * *

Один еврей в Берлине перешел в христианскую веру и вскоре потом встретил прежнего единоверца, который, будучи взбешен его поступком, воскликнул: «Стыд тебе за то, что ты перешел к гоям! Твой старый, честный отец перевернется в могиле от испуга, если узнает об этом». – «Что же, – отвечал новокрещенный, – перевернется, так перевернется, да не надолго: через неделю перекрестится брат мой, и тогда труп отца придет в прежнее положение».

* * *

Французский епископ, недовольный священником, не умевшим ловко отвечать ему, спросил у него: «Какой осел поставил тебя священником?» – «Вы, ваше преосвященство», – преуниженно отвечал пастор.

Лакей чистил в передней платье барина, когда вошел какой-то неизвестный человек с письмом, сказав, что ответ нужен тотчас же. Лакей бросился всех ног с письмом к своему господину, который распечатав послание, не знал, что и подумать. В письме было написано: «Удалится он – удалится оно. Останется он – останется оно». Господин в слуга вышли посмотреть в переднюю и тут увидели, что податель письма, равно как и висевшее платье исчезли. На место платья была положена бумажка, крупно написанная: «Он удалился; удаляется оно; удаляюсь я».

* * *

Некий францисканский монах часто посещал кухню одного епископа, который приказал:, своим людям иметь попечение о брате. Однажды прелат давал большой обед; случилось, что монах находился в это время у епископа. Его высокопреосвященство за обедом говорил о монахе н приглашал общество к пожертвованию в пользу его монастыря. Некоторые из дам воскликнули: «Позвольте нам, ваше высокопреосвященство, немного позабавиться над ним. Прикажите позвать его, а мы предложим ему стакан чистой воды вместо белого вина». – «Но подумайте, mesdames…» – «О, это нас позабавит… позвольте нам распорядиться только, ваше высокопреосвященство». Тотчас же лакей наливает бутылку водой, бутылку перевязывают и запечатывают. Отправляются за сборщиком, он является, – «Брат, – говорят ему дамы, – надо выпить за здоровье его высокопреосвященства и за ваше». – Монах в душе порадовался счастливому случаю. Откупоривают бутылку, наливают ему стакан по края. Лукавый францисканец замечает проделку, но не смущается и с видом глубочайшей набожности и совершеннейшего почтения говорить епископу: – «Ваше высокопреосвященство, я не буду пить, если вы не благословите этот напиток». – «Это совершенно лишнее, брат мой». – «Но я вас умоляю всеми святыми, ваше высокопреосвященство». – Дамы принимают сторону монаха и просят прелата оказать иметь это снисхождение. Прелат наконец уступает их просьбе и благословляет воду, францисканец тотчас подзываете лакея и говорит ему: – «Друг мой, отнеси это в церковь, потому что ни один францисканец никогда еще не пил святой воды».

* * *

Аббат Морелле говорил: «Надо быть вдвоем, чтобы есть индейку, фаршированную трюфелями, и я иначе никогда ее не ем. Сегодня у меня она будет к обеду и нас будет двое: индейка да я».

* * *

Рассказывали, что одного капуцина съели волки. – «Бедные животные, – сказала одна очень остроумная дама, – должно быть, голод ужасная вещь!»

* * *

Митрополит Платон однажды шестериком приехал к знаменитой княгине Дашковой, – президенту академии, которая сказала ему: «Преосвященный, вас возят шесть коней, а Христос всегда ходил пешком». – «Так, – отвечал пастырь, – Христос ходил пешком, и за ним овцы следовали, а я их не догоню и на шестерне».

* * *

Офицер переезжал реку на пароме вместе с священником, который поставил своего осла около себя. Бедное животное тряслось всеми членами. Офицер, желая подсмеяться над благочестивым отцом, начал разговор с того, что спросил о причине этого дрожанья. – «Если бы у вас, как у моего осла, – отвечал священник, – была веревка на шее, подковы на ногах и рядом с вами стоял бы священник, вы бы еще сильнее тряслись».

* * *

Одна молодая дама поцеловала Гарлея, архиепископа Парижского, известного своей безнравственностью. – «Берегитесь, – сказал ей кто-то, – господин Гардей скорее пастушок, чем пастырь!»

* * *

Придворный, отягощенный долгами, был сильно болен. – «Единственная милость, которую я прошу у Бога, – сказал он своему духовнику, – чтоб он продлил мою жизнь до тех пор, пока я заплачу свои долги». – «Это желание так хорошо, что можно надеяться, что Бог услышит вашу молитву». – «Если бы Бог оказал мне эту милость, – сказал больной, обращаясь к одному из своих старинных друзей, – я был бы уверен, что никогда не умру».

* * *

Молодая женщина была на исповеди. Задав ей нисколько вопросов, исповедник спросил ее имя. – «Отец мой, – возразила дама, – имя мое не грех».

* * *

Когда римскому папе Льву XIII в день 93-летия, пожелали сто лет жизни, он в ответ ответил: «Сын мой, не будем ставить пределов милосердию Божию!»

* * *

Всем путешествовавшим по Неаполю известен восхитительный вид картезианского монастыря. Это, может быть, прекраснейшее место на всем земном шаре. Один путешественник, упоенный этим величественным зрелищем, воскликнул в присутствии монаха этого монастыря, показывавшего ему обитель: – «Счастье здесь!» – «Да, – отвечал монах, – для проходящих».

* * *

Ребенка, сына священника, спросил учитель священной истории: – «Что такое огненная пещь?» – «Духовная консистория», – отвечал ребенок. – «Как так?» – спросил удивленный учитель». – «Да так: когда папаша едет туда, то всегда берет много, много денег, говорит: «ох, уж мне эта огненная пещь!»

* * *

Дебарро, услыхав сильный удар грома в пятницу когда он ел яичницу с свиным салом, встал из-за стола и, выкинув яичницу за окно, сказал: «Эх, как там, наверху, шумят из-за моей яичницы!»

* * *

Священник за что-то поссорился с одной из своих прихожанок и в гневе сказал ей: «Убирайтесь вон, вы не более как…» – «Господа, – сказала эта женщина, обращаясь ко многим присутствовавшим при этом особам, – я вас призываю в свидетели того, что батюшка обнаружил мою исповедь».

* * *

Епископ *** проиграл процесс, продолжавшийся двадцать лет. Ему заметили о тех заботах, которые были причинены ему этим процессом. – «Правда, – отвечал прелат, – но за то я выигрывал его в моем воображении каждый вечер в течение двадцати лет».

* * *

О знаменитом отце Бурдалу, который был более строг к слушателям, чем к исповедникам, говорили: «Он дорожится с кафедры, но дешево уступает на духу».

* * *

Одна дама, говоря о проповеднике, проповедь которого она слышала издали, сказала: «Он говорил мне руками, а я его слушала глазами»;

* * *

Франко-прусская война и вокруг нее

Рассказывают, что во время последней франко-германской войны, когда войска, предводительствуемые самим королем Вильгельмом, приближались к Клермону, то, по причине недостатка места, король, наследный саксонский принц, граф Бисмарк и некоторые другие принуждены были остановиться в деревушке в окрестностях города, брошенного уже французами, и довольствоваться сколько весьма скудным продовольствием, столько и весьма неудобным помещением. Королю и принцу посчастливилось занять какой-то полуразрушенный домишко, а графу Бисмарку со свитой и дежурными ординарцами пришлось обедать в дрянной и грязной корчме где ход был через кухню, а дверь до того низка, что граф при своем высоком росте, принужден был нагнуть голову, чтобы войти в горницу. Эго обстоятельство заставило кого-то оказать: – «Эта французская дверь совершила то, чего не смогли достигнуть ни Наполеон III, ни коалиция Европы: дверь эта заставила Бисмарка преклонить перед собою голову».

* * *

Когда, лет за сто пред тем, французский маршал Лаферте совершал свой въезд в город Мец, евреи с прочими жителями пришли к нему на поклон. Только что ему доложили, что они ждут в прихожей, он закричал:

– Я не точу видеть этих негодяев, они продали моего Господа.

Когда им передали, что маршал не может их принять, они сказали, что очень сожалеют об этом, что у них важное дело и что они принесли ему в подарок четыре тысячи пистолей. Об этом тотчас же доложили маршалу, который, приказав их впустить, прибавил: – «По правде сказать, ведь они Его еще не знали тогда».

* * *

Пленные немцы, находившиеся в Париже, когда его осаждали в 1870 г., отказывались есть лошадиное мясо и громко требовали ростбифа. На это им отвечали, что для удовлетворения их патриотизма им будут давать вареное мясо прусских лошадей, а не французских.

* * *

Во время плена императора Наполеона в Вильгельмсгэ, граф Бисмарк раз сказал своим приближенным: – «Наполеон очень вежливый человек: он не забыл, что должен был с 1867 года еще отдать визит прусскому королю».

* * *

Рассказывают, что генерал Базен, так неудачно защищавший Мец, узнав от прусского парламентера о взятии в плен НаIII-го, сказал на предложение его последовать примеру императора: – «Убирайтесь прочь! Что мне за дело до этого фанфарона: он погубил и себя и Францию, и я уже давно не считаю его своим предводителем. В Меце – я единственный начальник, и не сдамся до последней крайности». Последствия показали, как он сдержал слово.

* * *

Известно, что принц Наполеон, предвидя после Седанской катастрофы печальное положение Франции, удалился с семейством в Италию, где и жил спокойно. Однажды в обществе нескольких итальянских министров принц выразился так: – «Вы, господа, погубили Францию: всеобщая война спасла бы нас, местная же война с Пруссией губит французов, а вмешательство Италии в нашу пользу вызвало бы всеобщую войну».

Один из министров отвечал на ото: «Ваше высочество! Если приятель, у которого руки чешутся и который захочет поохладить свой пыл на беспокойном соседе, позовет меня на помощь, то я, может быть, и пойду за пим, но когда помешанный садится верхом на окно и, призывая на помощь, кидается головою вниз, то не могу же я лететь за ним, чтобы сломать себе шею в хорошем обществе!»

* * *

При осаде Берген-оп-Цома, Сент-Жермен[32], бывший тогда генерал-лейтенантом во французской службе, увидел солдата, выходившего из подкопа и довольно быстро удалявшегося на конец траншеи, спросил подозрительным тоном и с таким же видом: – «Куда этот солдат идёт?» – «Я иду умирать», – отвечал смертельно раненый солдат и, сделав несколько шагов, упал мертвым.

* * *

Редактор парижской газеты «Фигаро», получавшей, как известно, огромную субсидию от правительства Наполеона III, выпустил в мае 1870 г. газетную утку, которая произвела довольно неприятное впечатление на французов, так как они не могли не созвать и не понять себя страшно этой уткою одураченными. Дело в том, что в начале одного из номеров своей газеты, г-н Вильмесан объявил, будто бы, вследствие семейных обстоятельств и выгодности условий, оп передал свою газету представителям крайней оппозиционной партии, так называемым «красным». Для замаскирования подобного кунштюка, г. Вильмесан наполнил весь номер газеты статьями самого крайнего содержания, едва ли не превосходящими, по резкости, содержания статей покойной «Марсельезы». Только на другой день редактор сделал оговорку, в которой заявляется, что все вышеописанное не более как утка, что редактор допустил ее для того только, чтобы доказать, как легко писать крайне либеральные статьи!.. Многие из читателей, в простоте своей, поверили газетной утке. В среде добродушных, попавшихся на удочку «красного номера Figaro», оказался парижский полицейский префект. Вследствие этого Наполеон сказал своему префекту: «Я думал, что вы проницательнее». Таким образом оказалось, что шутка была допущена о соизволения самого императора.

* * *

Рассказывают, что быструю и неожиданную смену коменданта Бараге-д’Илье в Париже, во время последней франко-германской войны, следует приписывать следующему разговору его с императрицей Евгенией или тогдашней регентшей, пославшей за ним для совещания. – «Отвечаете ли вы за безопасность столицы?» – опросила она, выслушав объяснения маршала. – «Да, я надеюсь сохранить спокойствие в Париже», – твердо ответил комендант. – «Ну, а отвечаете ли вы за безопасность династии?» – «О! о ней никто не думает! – резко возразил маршал, – у Франции одна мысль теперь – прогнать немцев а потом уже решать остальное».

* * *

Адвокат Гамбетта, приобревший себе заслуженную славу при создании последней Французской республики и своими прокламациями возбудивший народный патриотизм, значительно остывший после Седанской битвы, с малых лет обнаруживал необыкновенную твердость характера, как видно из следующего анекдота. Отец отдал его в пансион, но мальчику не понравилась рутинная жизнь заведения, и он написал отцу: – «Возьми меня домой, или я выколю себе глаз». – Отец, разумеется, посмеялся этой детской угрозе и в ответ послал строгое наставление сыну; но каково же было его удивление и испуг, когда ему прислали сказать из пансиона, что маленький Гамбетта выколол себе глаз перочинным ножичком, и вслед за тем отец получил еще письмо от больного уже сына, который грозил, что выколет и второй глаз, если его оставят в пансионе. Разумеется, напуганный отец поспешил увезти сына домой. Вот почему портрет Гамбетты всегда изображается в профиль.

* * *

В июле месяце 1870 г. Наполеон III жаловался кому-то из своих придворных на атаки подагры. Придворный отозвался, что подагра – прескверная болезнь и имеет много тождественности (identity) с лестью: как та, так и другая кидаются в ноги.

* * *

Всякие истории из английской истории

Королеве Елизавете Английской было крайне неприятно, что она была вынуждена обстоятельствами лишить жизни через палача и всенародно, свою двоюродную сестру королеву шотландскую Марию Стюарт, почему она спросила одного из своих приближенных, нельзя ли сделать так, чтобы избавиться от Mapии поприличнее, без палача.

– Очень просто, – сказал придворный угодник: – вместо палача и его помощника могут быть ваш придворный лейб-медик и ваш придворный фармацевт.

Как ни практичен был этот совет, он исполнен не был, и несчастная Mapия все-таки погибла от руки палача.

* * *

Карл I, король Англии, видя, что парламент преследует его, скрылся у шотландцев, которые имели низость выдать его врагам его за два миллиона. Узнав об этом гнусном вероломстве, Карл Сказал, что он предпочитает быть с теми, которые купили его, чем с теми, которые продали его.

* * *

Генрих V, король Англии, который, после того как покорил половину Франции, умер от фистулы в Венсенском замке, в 1422 году, был восхваляем историками за свою набожность, умеренность и счастье на войне. Потомство, более точное в своих суждениях, видит в нем государя жестокого и варварского. Чтоб убедиться в этом, достаточно вспомнить, между многими действительными случаями, его характеризующими, приказ о казни всех французских пленников, отданный им после знаменитой Азинкурской битвы, и ответ, данный им жителям Парижа, когда те жаловались, что его войска сжигали все земли в окрестностях: – «Таково право войны, – отвечал этот грубый человек, – война без огня то же, что мясо без приправы».

* * *

Полковник Мак-Леод, поднося Георгу IV от имени жителей небольшого городка Шотландии поздравительный адрес по случаю восшествия его на престол, окончил свою речь; пожелав его величеству царствования столь же продолжительного, как царствование солнца. – «Вы, стало быть, хотите, – отвечал король, – чтоб наследник мой царствовал при свечах».

* * *

– «Ваше правительство не очень-то щедро, – говорил француз англичанину, – если за великолепную битву при Ватерлоо наградило вас только трехфранковою медалью.» – «Не в ценности ее дело, – возразил спокойно англичанин, – медаль, действительно, как вещь, стоит сущую безделицу, но как воспоминание она не имеет цены и уравновешивает потерю Наполеона, понесенную Францией.»

* * *

Кромвелю, при его триумфальном въезде в Лондон, кто-то заметил о толпе народа, сбежавшегося со всех сторон взглянуть на него. – «Этих зевак столько же будет, – отвечал он, – если меня поведут на эшафот.»

* * *

Карл II, король Английский, увидев однажды человека, стоявшего у позорного столба, спросил, в чем состоит его преступление. – «Я сочинил пасквиль на ваших министров», – отвечал преступник. – «Что бы тебе догадаться сочинить пасквиль на меня, – сказал король, – за это тебе не сделали бы ничего».

* * *

Король английский Георг II и его супруга предпочитали театр в Геймаркете театру в Линкольн-Инфильде, несмотря на то, что последний был в моде и посещаем гораздо более первого. Однажды в последний театр вошел лорд Честерфильд, и на вопрос, был ли он в первом, отвечал: – «Да, только там нет никого, кроме короля и королевы, и, полагая, что они имеют надобность поговорить между собой, я побоялся им помешать и ушел».

* * *

В то время, когда в английском парламенте происходили прения о лишении Карла I престола, вошел случайно в нижний парламент один лондонский гражданин. Послушав несколько времени изменнические разговоры, он закричал: – «Вот-то славные господа: для них я готов работать даром в продолжении всей своей жизни!» – «Что же ты производишь?» – спросили его некоторые из членов парламента. – «Веревки», – отвечал он.

* * *

Английский король Георг III спросил раз как сэра Джона Ирвинга: – «Мне говорили, сэр Джон, что вы любите иногда выпить стакан вина. Правда ли это?»

«Нет. Tе, которые сказали это вашему величеству, оклеветали меня: им следовало бы сказать, что бутылка мне всегда приятнее стакана».

* * *

Двое матросов, англичанин и ирландец, согласились оказывать друг другу помощь, если б с кем-нибудь из них случилось несчастье. Ядро оторвало англичанину вогу. Ирландец, вспомнив свое обещание, взял товарища на плечи и понес его на перевязку. На дороге их настигло второе ядро и оторвало раневому голову, чего, однако, ирландец не заметил. На встречу ему попался офицер и спросил: – «Куда же ты идешь?» – «К доктору». «Разве ты ранен?» – «Не я, а мой товарищ». – «Дурак! Что может помочь доктор, когда ему оторвало голову?» – Ирландец оглянулся и, увидев своего товарища без головы, воскликнул, сбрасывая труп па землю: – «Представьте себе, а он мне сказал, что ему оторвало только ногу».

* * *

За одним английским обедом часто пили, по обычаю, за здоровье дам. Милорд Б. сказал: «Я пью за прекрасный пол обоих полушарий». – «А я, – возразил маркиз В., – пью за здоровье двух полушарий прекрасного пола».

* * *

Один англичанин занял у евреев значительные суммы, рассчитывая на наследство после одного из своих дядей. Дядя этот женился, у него родился сын. Когда наследник узнал об этом, то сказал: «Этот ребенок – Meccия, он является на свет на погибель евреев».

* * *

Некий англичанин, отправляясь в Кале, послал за цирюльником. Цирюльник явился. – «Милый мой, я очень взыскателен относительно бритья. Вот вам гинея, если вы обреете меня, не обрезав; а вот два пистолета: если вы меня обрежете, я сию же минуту раздроблю вам череп». – «Не беспокойтесь, милорд». – Цирюльник выбрил его с удивительным искусством. – «Как, – сказал восхищенный англичанин, – пистолеты вас не испугали?» – «Никак-с нет, милорд». – «Отчего?» – «Да оттого, что порежь я только вам кожу, я бы после вашей угрозы, не задумался перерезать вам и горло».

* * *

«Есть причины, – говорить Бэкон, – жениться во все возрасты: в молодости женщины бывают нашими любовницами, в зрелом возрасте – подругами и в старости – кормилицами».

* * *

Свифт, старинный сатирический английский писатель, был не совсем такого мнения, и когда ему советовали подождать женить своего сына, пока тот поумнеет, он отвечал: «Если надо ждать, пока сын мой поумнеет, то он никогда не женится».

* * *

Лондонский врач, доктор Жеб, навестил одного больного лорда, от которого ожидал по три гинеи за каждый визит. Он получил только две и, полагая, что тут кроется какое-нибудь мошенничество со стороны дворецкого, отдававшего ему деньги, на следующий раз нарочно уронил обе гинеи. Их подняли и подали ему, он же все продолжал искать глазами по ковру и на вопрос лорда отвечал: «Я ищу третью гинею». Лорд понял намек и велел платить доктору по три гинеи.

* * *

Граф Стратморлендский, владетель замка Глампс в Шотландии, был страстный любитель порядка и симметрии, соблюдения которых требовал всюду, особенно же в своем саду. Садовник его, также ревностный поклонник этих качеств, старался в этом случае вполне угождать своему господину. Однажды в имении графа поймали вора, который, по существующим законам, был присужден к стоянию в продолжение часа на эшафоте, возвышавшемся возле последней арки большой аллеи, ведущей к замку. Наказание было приведено в исполнение. В то же самое время возвращался с прогулки графе. Каково же было его удивление, когда он увидел с каждой стороны арки по преступнику. «Разве вы поймали еще вора?» – спросил он садовника. – «Никак нет, милорд! – отвечал тот и с самодовольной улыбкой прибавил: – Я рассудил, что вид одного бездельника, стоящего у аллеи, был бы весьма не живителен, вследствие чего уговорил работника стать для поддержания симметрии с другой стороны».

* * *

Английский солдат вошел в Гамбурге в лавку съестных припасов с намерением купить себе что-нибудь на завтрак. На прилавке лежало несколько морских раков. – «Что его такое?» – спросил англичанин. – Английские солдаты», – отвечал продавец, намекая на красные мундиры английского войска. – «Если это так, – объявил солдат, – то я арестую их как дезертиров». – Что он и исполнил ею с согласия продавца, которому понравилась его находчивость.

* * *

В конце царствования Людовика ХV в печати появился возмутительный пасквиль под заглавием «Газетчик в латах». Он появился в Лондоне, и первые его листки были направлены против милорда Честерфильда. Милорд дал автору, объявившему ему себя, 25 гиней. Автор не мог удержаться, чтоб не выразить своего удивления при получении платы, совершенно не пропорциональной с достоинством пасквиля. «Я даю вам деньги не за ваше сочинение, – сказал английский вельможа, – но чтоб дать вам возможность не иметь вперед нужды сочинять подобной мерзости».

* * *

Свифт говорил, что люди, имевшие какое-нибудь значeниe, только благодаря своим предкам, походят на картофель, всё достоинство которого – под землей.

* * *

Известный английский фокусник Маркинд давал однажды физико-магическое представление. В средине вечера, когда всеобщее внимание было сосредоточено на сцене, какой-то мошенник вытащил платок из кармана своего соседа. Проделку эту заметил Маркинд. «Хорошо, – подумал он, – вот-то удачный фокус, но лучше посмеется тот, кто посмеется последний!» и он продолжал свое дело как бы ничего не бывало. Вдруг объявил он публике новый фокус и, обратившись к господину, у которого стянули платок, сказал: «Будьте так добры, одолжите мне ваш платок». – Понятно удивление господина, начавшего шарить по всем карманам и не находившего своего платка. – «Хорошо, – говорит Маркинд, – моя палочка отыщет его». – И сделав несколько «волшебных» маневров, он подошел к вору. – «Если мой фокус удался, то платок в кармане этого господина. Потрудитесь посмотреть». – Сконфуженный вор вынул платок. Восхищенная публика рукоплескала, но истина вскоре обнаружилась и комиссар отвел вора в тюрьму.

* * *

В одной лондонской зале, где есть газетная читальня, над дверьми такая надпись: «Кто читает по складам, тот может заняться чтением старых газет и журналов от прошедшей недели».

* * *

Одного англичанина, проживавшего в Париже, засадили за долги в тюрьму. Он очень плохо объяснялся на французском языке и только повторял беспрестанно: «la baton, mon baton!» коверкая и эти слова так забавно, что полицейские видели в них смешную угрозу отколотить их палкою, которую, действительно, у него отобрали при входе. Как ни повторял бедный англичанин магическое слово, но просьба его не исполнялась, и наконец всем стало казаться очень странным, что он так слезно молит о возвращении такой пустой вещи, как палка, вовсе ему бесполезная в четырех стенах.

Прошло полтора года, англичанин сидите да сидит, и всё упорно повторяет: «Mon baton, la baton!» Наконец стали подозревать пункт помешательства, призвали доктора, который посоветовал попробовать удовлетворить невинное желание арестанта. Палку принесли; увидав ее, англичанин бросился к ней, как к лучшему другу, выхватил из рук солдата и, отвинтив набалдашник, высыпал на стол, перед удивленными зрителями, порядочную кучу банковых билетов, стоимость которых с избытком уплатила его долги.

* * *

Банкир, при составлении акта о рождении своего сына, написал ему имя: «Томас, сын Джемса и компании». Он заметил свою оплошность только по смеху, возбужденному этой надписью.

* * *

Глава 2. Остроумие и юмор в русской истории

Зачаточным умением каламбурить наделены, в сущности, все, только у обычных людей эти ростки остроумия сдерживаются логикой и здравым смыслом, а у человека талантливого они дают пышные всходы.

Джозеф Аддисон

Петровские времена

Александр Васильевич Кикин был «комнатным» при Петре I и влиятельным лицом при царевиче Алексее Петровиче. Однажды он возымел смелую мысль убить государя и во время сна приставил ему к уху пистолет, спустил курок, но оказалась осечка. Он взвел еще раз, прижал и – снова пистолет осекся. Тогда Кикин бросил оружие на пол, разбудил Петра и сказал ему с твердостью: – «Государь! над тобою совершилось чудо: я послан от Бога сказать тебе, что промысел Божий хранит тебя, и не будет страшна тебе сила вражеская, ни внешняя, ни внутренняя, Я хотел убить тебя, вот и пистолет перед тобою, но он дважды осекся. Голова моя в твоих руках, делай со мною что хочешь». – «Послов не секут и не рубят, – ответствовал Петр, – иди с Богом!»

* * *

Один царедворец, как кажется знаменитый камергер Монс, желая поглумиться над шутом Балакиревым, спросил его: – «Правду или нет говорят при дворе, что ты дурак?» – «Не верь им, любезный, – отвечать шут. – Они ошибаются, только людей порочат. Да и мало ли что они говорят. Вот, например, теперь как ты в случае, то и тебя величают умным. Но ты, любезный, не верь им, пожалуйста, не верь!» – Пристыженный царедворец больше не подсмеивался над Балакиревым.

* * *

После неудачных попыток Сорбоннской академии убедить Петра Великого соединить православную церковь с католической, польский посланник при петербургском дворе, Огинский, ревностный папист, сильно хлопотал об этом деле. Раз, на ассамблее у Меньшикова, они заговорили с Петром о соединении церквей, но государь хранил упорное молчание. Увлекшись своим предметом Огинский сказал: «Если ваше величество совершите такое великое дело, то его святейшество благословит вас византийской короной». – «Благодарю усердно за такую незаслуженную милость, – отвечал Петр и, обратясь к своим вельможам, сказал улыбаясь, посматривая на Огинского: – Слышите ли, господа? Папа отнял у султана Греческую империю!» Вельможи, недоверчиво улыбаясь, обратили взоры на Огинского. «Не верите? – продолжал Петр, – так я прибавлю вам, что папа корону греческую дарит мне. Кланяюсь ему за такую милость, а вас, господин Огинский, жалую своим комендантом в Царьграде». Пристыженный посланник замолчал. После этого о соединении церквей не было и помину.

* * *

Как-то Балакирев (Иван Емельянович), придворный шут Петра Велпкаго, играя и шутя с придворными, нечаянно разбил статую, изображавшую Юпитера. Зная время, в которое государь проходил через ту комнату, Балакирев, закрывшись простыней в виде мантии, подобно Юпитеру, привял его положение. Государь прошел и не заметил обмана; но, возвращаясь назад, увидел на полу обломки статуи (бывшей из алебастра), взглянул на пьедестал и удивился. – «Не дивись, Алексеич, – сказал Балакирев, – это я разбил твою статую и хочу занять ее место». – Государь засмеялся, приказал позвать государыню, рассказал ей про новые проказы Балакирева, и долго оба смеялись на мнимую статую.

* * *

Один славившийся при Петре I силач очень разгневался за какую-то резкую остроту, сказанную ему д’Акостой[33]. – «Удивляюсь, – сказал шут, – как ты, который можешь легко поднимать одною рукою до шести пудов и переносить такую тяжесть через весь Летний сад, не можешь перенести одного тяжелого слова?»

* * *

Однажды, при Петрe I, был дан официальный обед в Кронштадте; на нем присутствовал сам царь, царевич и многие знатные лица, между которыми находился Захар Данилович Меншуков, весьма любимый государем за его познания в мореплавании. Под конец обеда Меншуков напился сильно пьян и принялся жалеть о расстроенном здоровье царя, приговаривая со слезами: «Коли умрешь, на кого ты нас оставишь?» – «У меня есть наследник», – отвечал Петр, забавлявшийся наивностью опьяневшего гостя. Меншуков презрительно взглянул на царевича, усмехнулся и сказал жалобно: «Ox! Ведь он глуп, все расстроит!» Петр перестал смеяться: его кольнула в самое сердце правота замечания, но не желая казнить бедного пьяницу, он только возразил со строгостью: «Дурак! Сего в беседе не говорят!»

* * *

Придворному шуту д’Акосте привелось обедать у одного вельможи (кажется, то был граф Яков Вилимович Брюс, потихоньку занимавшийся астрологией), за столом которого много говорили об астрологах и соглашались, что они весьма много предсказывают, а ничего не сбывается. Сам хозяин вельможа, старавшийся не обнаруживать свои астрологические занятия, при этом внушительно заметил: «Не ложно, господа, таких по звездам угадчиков почитают за безмозглых скотов». – Позвав того же вельможу с другими гостями к себе на обед, д’Акоста велел приготовить телячью голову, из которой сам предварительно съел мозг. Когда эту голову подали на стол, вельможа, осмотрев ее, спросил: – «Чья была эта безмозглая голова?» – «Телячья, сиятельнейший граф, но теленок этот был астролог», – отвечал д’Акоста.

* * *

Придворный шут д’Акоста, будучи в церкви, купил две свечки, из которых одну поставил перед образом Михаила Архангела, а другую ошибкой перед демоном, изображенным под стопами Архангела. Дьячок, увидев это, сказал д’Акосге: «Ах, сударь! что вы делаете? Ведь эту свечку ставите вы дьяволу!» – «Не замай, – ответил д’Акоста, – не худо иметь друзей везде, в раю и в аду. Не знаешь ведь, где будем».

* * *

Шут Балакирев и жизнь свою окончил острой шуткою: он просил, чтоб по смерти его тело его обернули рогожей и положили на чистом воздухе, в поле, да просил положить возле него и Алексеевичеву дубинку (которая в то время стояла праздною и уже никому не была нужна), чтоб ни зверь, ни птица не посмели тронуть его тела. Это было шутовское, но едкое подражание изречению Диогена.

* * *

По взятии Риги император Петр I наградил генерал-фельдмаршалов князя Меншикова и графа Шереметева гаками (участками) в завоеванной земле. Один из этих гаков принадлежал рижскому гражданину, который, не зная за собой никаких преступлений, просил государя объявить, за что у него отнята земля. Монарх, выслушав его просьбу, сказал ему, что если он прав, то может судом отыскивать принадлежащее себе. Гражданин написал просьбу на Меншикова, как на насильственного завладетеля его гаком; судьи приняли просьбу, во Меншиков объявил, что гак пожалован ему государем. Дело, по повелению монарха, продолжалось; Петр I сам призываем был в суд, на скамью подсудимых, и наконец решено было возвратить гак просителю, а государя обвинили. Когда монарх выслушал решение, то поблагодарил судей за беспристрастие, поцеловал каждого из них в голову и сказал, что когда он повинуется закону, тогда никто не дерзает делать противное.

* * *

Шут Балакирев обедал у одного иностранца. На стол стали подавать попеременно разные супы. По мере появления их Балакирев стал постепенно раздеваться. Дамы выбежали из-за стола. «Что это значит?» – спросил Балакирева рассердившийся хозяин. – «Хочу переплыть море супов», – отвечал придворный шут.

* * *

«Данилыч, – спросил однажды Балакирев князя Меншикова в веселой беседе, при собрании многих вельмож: – знаешь ли ты, что колеса и судьи наши походят друг на друга?» – «Как так? – спросили многие в один голос. – Ты что-то врешь!» – «Нет, не вру: не подмажь-ка тех и других, то так заскрипят, что заткнешь уши».

* * *

После одного сражения, в 1708 году, Петр I предложил Карлу XII мирные условия и послал их через польского дворянина в шведскую армию; но Карл, привыкший предписывать мир со своим неприятелям только в их столице, отвечал, что он будет договариваться о мире в Москве. Когда царю Петру Алексеевичу передали этот высокомерный ответ, он сказал: «Брат мой Карл всегда хочет быть Александром; но я надеюсь, что он не найдет во мне Дария».

* * *

Петр Великий часто занимался такими делами, который отправляют самые мелкие подданные. Он был производим в чины теми, которыми повелевал, и наряду с прочими служащими получал жалованье по штату. Раз, получая жалованье, он сказал окружавшим его: – «Понеже сии деньги заслужил я, как и другие офицеры, службою отечеству, то и могу я их употреблять куда мне заблагорассудится; но напротив того деньги, с народа собранные, остаются для государственной пользы и для охранения того же самого народа: ибо я обязан буду некогда отдать в них отчет Богу».

* * *

Раз на вечеринке у одного из вельмож царь Петр Алексеевич до того раскуражился от неумеренного употребления пунша, что посулил в самозабвении веселым собеседникам своим огромные (по-тогдашнему, и ныне весьма легко проигрываемые даже по маленькой в преферанс и стуколку) суммы денег, за которыми и приказал явиться к нему завтра. Но, проснувшись на другой день, бережливый государь сильно тужил о вчерашних посулах. Жаль ему стало казны, а делать нечего: обещано царским словом. Каялся он в своей опрометчивости и царице, которая передала этот разговор Балакиреву. – «Скажи, матушка, царю, чтоб он не печалился, – возразил шут. – Утро вечера мудренее. Я так отделаю попрошаек, что и поминать об обещании они не посмеют». – От царицы шут пошел к царю в кабинет. «О чем вздыхаешь, дядюшка?» – спросил он, став перед государем. Петр повторил и ему то же, что говорил Екатерине. – «Только-то? Есть о чем тужить. Не горюй, Алексеич, положись на меня: я выручу тебя». – Сев у дверей царского кабинета, шут начал медленно строгать лучинки. За этим делом нашел его первый из вчерашних собеседников царя, явившийся о требованием, чтоб его, по вчерашнему царскому слову, сейчас же впустили в кабинет. – «А которая ты спица в колеснице?» – спросил шут. И не дождавшись ответа, продолжал: – «Дядя Алексеич спить; и таким, как ты, входить не велит; а мне, дураку, приказал, чтобы я тогда только к нему впускал, когда кончу то, что он мне заказал. Прочь, не мешай». – «Да что же это, шут, дурак, делаешь?» – выпытывал вчерашней собеседник. – «Колышки строгаю». – «На кой ляд?» – «А на тот, что царь вспомнил старую пословицу нашу русскую: Кто старое помянет, тому глаз вон». Нечего и говорить, что после этого никто не заикнулся напомнить царю о посулах, сделанных в хмельной час.

* * *

Однажды Петр I дал князю Меньшикову приказание по одному делу; по князь утверждал, что дело это надо исполнить иначе. Государь не соглашался и отложил до другого времени. При этом находился Балакирев, которому показалось неприличным противоречие Меньшикова, притом же и совершенно несправедливое. На другое утро у государя было много вельмож и между ними сам князь. Царь начал говорить о вчерашнем деле; некоторые соглашались с ним, а другие принимали сторону Меньшикова. Вдруг является Балакирев; под мышкою курица, а в руках решето с десятком яиц. Поставив решето на стол, а курицу пустив под ноги государя, он подал ему письменное от имени её прошение, в котором вышеозначенная курица жаловалась на яйца, что они ей не повинуются; а потому просит за ослушание сделать из них хорошую яичницу. Государь прочел просьбу прежде про себя, а потом вслух и спросил: справедлива ли курицына жалоба? Многие засмеялись и утверждали правомерность жалобы. Тогда государь, передав просьбу курицы князю Меньшикову, приказал исполнить по ней в точности и без отлагательства. Князь отлично понял смысл жалобы, и потому поданную вскоре яичницу кушал совсем без аппетита, тогда как другиe смаковали с наслаждением.

* * *

Однажды князь Ромодановский, будучи весьма доволен забавными шутками Балакирева, велел поднести ему романеи в кубке дорогой цены. Балакирев, осушив кубок и сунув его в свою высокую шутовскую шапку, начал прощаться с князем. – «Куда ты? – спросил князь. – Да посуду-то разве позволено тебе брать с собою?» – «Известное дело, – отвечал шут. – Не ты ли сам, княже, велел подать мне кубок? я и беру его о собою; во-первых, потому что он мне поднесён; а второе, чтоб показать царю нашему, что и я чего-нибудь стою. Царь по двору твоему не ездит, а пешком проходит, и романею твою хоть и пьёт, да кубков не берёт. А я, Дормядошка пустая голова, я по двору не хожу, романею твою пью, и кубки с собой беру. Прощай, княже, спасибо за угощение». – И был таков. Князь Ромодановсюй много смеялся этому приключению, a на другой день рассказал о нем царю, – и смеялась оба.

* * *

Времена Анны Иоанновны и Бироновщины

Декабря 11-го, в день преподобного Даниила Столпника, д’Акоста (шут времен Петра I и Анны Иоанновны) был приглашен к князю Александру Даниловичу Меньшикову, на поминки его отца. Изрядно пообедав в этот день, д'Акоста явился к князю и на другой день. – «Кто тебя звал, шут?» – спросил князь. – «Да вы сами, ваша светлость». – «Врешь, я тебя звал только вчерашний день». – «Нынче, ваша светлость, дни так коротки, что и два-то не стоют одного порядочного летнего», – отвечал д’Акоста. Этот ответ так понравился светлейшему князю, что он оставил у себя пообедать назойливого шута.

* * *

Педрилло, придворный шут Анны Иоанноввы, прося герцога Бирона о пенсии зa свою долголетнюю службу, приводил тот довод, что ему нечего есть. Бирон назначил шуту пенсию в 200 рублей. Спустя несколько днй, шут опять явился к герцогу с просьбою о пенсии же. – «Как, разве тебе не назначена пенсия?» – «Назначена, ваша светлость, и, благодаря ей, я имею что есть. Но теперь мне решительно нечего пить». Герцог улыбнулся и снова наградил шута.

* * *

Когда при дворе императрицы Анны Иоанновны говорили, что народ очень ропщет на новые налоги, введенные Бироном, то Балакирев (бывший придворный шут Петра Великого) иронически заметил: «Нельзя за это сердиться: надобно же и народу иметь какое-нибудь утешение за свои деньги».

* * *

В Петербурге в царствование императрицы Анны Иоанновны ожидали солнечного затмения. Педрилло (придворный шут), хорошо знакомый с профессором Крафтом, главным петербургским астрономом, пригласил к себе компанию простаков, которых уверил, что даст им возможность видеть затмение вблизи. Между тем он велел подать пива в угощал им компанию. Наконец, не сообразив, что время затмения уже прошло, Педрилло сказал: – «Ну, господа, нам ведь пора». – Компания поднялась и отправилась на другой конец Петербурга. Приехали, лезут на башню, с которой следовало наблюдать затмение. – «Куда вы? – заметил им сторож. – Затмение уж давно кончилось». – «Ничего, любезный, – возразил Педрилло: – астроном мне знаком, – и всё покажет с начала».

* * *

Придворный шут императрицы Анны Иоанновны Педрилло терпеть не мог воды без примеси и никогда ее не пил. Поэтому ему даже приписывали сочинение следующего двустишия:

Вода не утоляет жажды —

Я как-то пил ее однажды.

Однако за час до своей кончины он попросил большой стакан воды, при чем, улыбаясь, сказал: «Теперь должно мне проститься со всеми моими неприятелями».

* * *

Елизаветинское время

Некто Гаврило Михайлович Извольский был любимым стремянным у императрицы Елизаветы Петровны. Однажды ему случилось ехать у кареты государыни, которая, увидев, что он нюхает табак из берестяной тавлинки, сказала ему, шутя, что царскому стремянному стыдно употреблять такую табакерку. – «Где ж мне взять серебряную?» – заметил Извольский. – «Ну, хорошо, я подарю тебе золотую», – сказала Елизавета Петровна. С тех пор прошло несколько месяцев, а табакерки нет, как нет, ни золотой, ни даже серебряной. Вдруг до императрицы враги Извольского доводят, что он отзывается громко о неправосудии царском. Императрица призвала его к себе и кротко допросила об этом. Он объяснил свои слова тем, что она забыла свое обещание подарить ему табакерку. Государыня тотчас выбрала красивую устюжской работы табакерку серебряную под червнью и подала ему. Он поклонился, по обычаю, в ноги, а все-таки заявил снова претензию на правосудие:

– «Обещала, матушка государыня, золотую, ан жалуешь серебряную».

Царица рассмеялась и впрямь подарила настойчивому своему стремянному прекрасную золотую табакерку. И государыня, и подданный остались довольны: одна шуткою, а другой двумя табакерками вместо одной.

* * *

Живя в Москве, знаменитый самодур XVIII века, Прокофий Акинфиевич Демидов через газеты и базарные объявления вызывал охотников пролежать у него в доме на спине год, не вставая с кровати. Условия были следующие: днем и ночью приставленные люди для надзора за соглашавшимися на это испытание беспрекословно удовлетворяли все их требования, относительно кушанья и напитков. Награждение состояло из нескольких тысяч рублей. Но если вызвавшийся пролежать на спине год, отказывался, по прошествии некоторого времени, за невозможностью сдержать обещание, то в таком случае он подвергался телесному наказанию. Так же поступал Демидов, за меньшую плату, с соглашавшимися простоять перед пим час, не мигая, в то время, как он махал беспрестанно пальцем у самых глаз их. Но и с такими своими странностями Прокофий Акинфиевич соединял человеколюбие: осведомлялся о причинах, побуждавших людей претерпевать испытания такого рода, и когда узнавал стороною, что не корысть, а крайняя бедность руководила их поступками, то не оставлял этих людей без хорошего денежного вспоможения.

* * *

Как-то раз у покойной императрицы Марии Феодоровны[34] был известный наш дипломат и остряк граф А. И. Марков[35] с одним немецким генералом. На вопрос императрицы как они проводят время, немецкий генерал принялся с немецкой аккуратностью рассказывать, когда он встает, пьет кофе и чай, когда пишет свои письма, когда гуляет и проч. – «Ну, а вы, Аркадий Иванович, – спросила государыня, – верно, встаете за полдень?» – «Ваше величество, я предпочитаю оставаться без дела, чем заниматься бездельем».

* * *

Екатерининский век

Когда принцесса Ангальт-Цербская, впоследствии императрица Екатерина II, отправлялась в Россию, брат Фридриха Великого, принц Генрих, сказал ей; «Вы попадете в совершенно иной мир, где вам будут служить медведи». – «Это ничего, – отвечала принцесса, – я боюсь только, чтоб меня не окружили лисицы».

* * *

Императрица Екатерина II страстно любила своих обоих внуков, великих князей Александра и Константина Павловичей, но в особенности она, как говорится, души не чаяла во внуке своем Александре, который как обворожительной красотой, так ангелоподобным нравом брал верх над братом. Раз, недовольная какими-то мелкими, ребяческими проступками своего любимца, государыня наказала его, оставив под арестом в ее собственном кабинете, а сама отправилась в сенат. Но во время заседания императрица была необыкновенно рассеяна в маловнимательна, что невольно все заметили и, наконец, не выдержав, она сказала сенаторам: «Извините, господа сенаторы; но все мысли мои обращены к наказанному мною и, конечно, тоскующему внуку. Я поеду домой, прощу моего маленького арестанта и тогда с мыслями, ничем не отягченными, займусь с вами делами».

* * *

В бытность еще свою в московском университете, откуда вышел недоучившимся студентом, Потемкин свел дружбу с студентом Васильем Петровым, который впоследствии сделался стихотворцем и писал и печатал бесчисленное множество стихов. Не это, впрочем, было достоинством Петрова, достоинства его заключались в благороднейшем его характере и превосходных правилах. Он продолжал приязненные отношения с Потемкиным и тогда, когда он стал человеком довольно значительным, что видно из тех довольно многих стихов, какие он ему писал и в которых, конечно, хвалил знаменитого своего друга. Князь Потемкин в каждый приезд свой в Москву всенепременно посещал Петрова и вел с ним приятственную беседу. В один из таких приездов, Петров повел князя в юную еще тогда типографию Селивановского, где печатались стихотворные сочинения «страшного пиита», человека, впрочем, по тогдашнему, весьма и весьма образованного. Войдя в типографию со знаменитым уже тогда другом своим, Петров сказал: «Я примусь за работу, а вы, любезный князь, убедитесь, что я-таки кое-как понаторел в деле бессмертного Гуттенберга, изобретателя типографского искусства». И с этими словами, подойдя к типографскому станку и облачась в крашенинный[36] черный фартук с нагрудником, какой употребляют наборщики, – тут же довольно проворно и ловко набрал и оттиснул следующие стихи:

«Ты воин, ты герой;

«Ты любишь муз творенья,

«А вот здесь и соперник твой —

«Герой печатного изделья!»

Последним стихом он рекомендовал хозяина типографии Селивановского, который был в совершенном восхищении от того, что типографию его посетило такое высокопоставленное и знаменитое лицо. Петров, подавая свое четверостишие Потемкину, сказал; «Вот и образчик моего типографского мастерства и привет за ласковый ваш, князь, сюда приход». Князь Григорий Александрович отвечал: «Стыдно же будет и мне, если останусь у друга в долгу. Изволь: и я попытаюсь. Но, чтоб не ударить в грязь лицом, пусть ваш хозяин мне укажет: как за что приняться и как что делать? Дело мастера боится. А без ученья и аза в глаза не увидишь». Это был праздник для хозяина типографии. Не нужно и говорить, с каким жарким рвением принялся он все высказывать и указывать своему сиятельному ученику. У Потемкина и тут закипело уменье. Хотя помедленнее друга своего улаживал он всё, однако же сладил. Окончив набор, князь сказал Петрову: «Я, брат, набрал буквы, как сумел. А уж ты оттисни сам, ты, как я видел, дока в этом деле». Петров оттиснул набранное и прочитал:

«Герой ли я? Не утверждаю;

«Хвалиться не люблю собой,

«Но что я друг всегдашний твой,

«Вот это очень твердо знаю».

* * *

Императрица Екатерина II нередко сражалась с нашею славянскою хвастливостью и пустым тщеславием. Так в журнале раз она напечатала: «Сказывают, будто руссы Филиппу Македонскому еще за 310 л. до P. X. в войне помогали, также и сыну его Александру и за храбрость от него грамоту золотыми словами написанную достали, которая будто в архиве султана турецкого лежит. Но как архивными бумагами бани султанские топят, то вероятно, что cия грамота к тому же употреблена, буде там лежала».

* * *

Фонвизин, уже по написании своего знаменитого «Недоросля», позволил себе предложить императрице Екатерине, когда она издала свои «Были и Небылицы», тридцать смелых вопросов, в число которых включил особенно отважный, следующий: «Имея монархиню честного человека, что бы мешало взять всеобщим правилом удостаиваться ее милостей одними честными делами, а не отваживаться присваивать их обманом и коварством?» Умная Екатерина на это отвечала, как честный человек: – «Для того, что во всякой земле и во всякое время род человеческий совершенным не родится». Граф Шувалов и княгиня Дашкова убеждали самого Фонвизина не печатать своих вопросов, вроде вышеприведенного. Он не соглашался, говоря, что Екатерина любит правду. Истощив убеждения свои, Шувалов представил императрице вопросы. Прочитав их, государыня улыбнулась и сказала: «Мы отомстим ему», шутя взяла перо в написала ответы. Вопросы и ответы напечатаны были в журнале «Собеседник», выходившим под личным влиянием державной писательницы. Фонвизин, восхищенный ответами, объявил себя побежденным и обвинял себя печатно же в неосторожности. Екатерина там же отвечала, что «добросовестное раскаяние все загладило».

* * *

Однажды за обеденным столом у императрицы Екатерины II, во время десерта, зашел разговор о ябедниках, причем государыне угодно было пить за здоровье честных людей. Bcе подражали ей, кроме графа Разумовского. На вопрос императрицы, почему он не доброжелательствует честным людям, граф, не смевший, по-видимому, прикоснуться к рюмке, отвечал: – «Боюсь, мор будет».

* * *

«Меня упрекают, – говорила Екатерина Дидро в бытность его в Петербурге, – в пристрастии к русскому народу; но это несправедливо. Ваши хвастливые соотечественники уверяют, что будто ум русский вырос в парниках. Меньшиков, Шафиров, Ломоносов, мой Суворов и множество других еще русских самородков живой протест против означенной несправедливой идеи. Заведите же, гг. французы, и у себя такие теплицы, где вырастали бы такие замечательные личности». Дидро улыбнулся и сказал: – «Мы жалеем лесов». – «Верю, верю, – возразила Екатерина, – оттого-то наш приятель Вольтер ведет неугомонную тяжбу с президентом де Бросс, люди которого вырубили в его Фернейском лесу две вязанки дров. Мне стыдно и говорить об этом; а еще горестнее слышать, как он поносит наш народ, называя его то «вельможами», то Бог знает чем. Отольются волку овечьи слезы». (Екатерина перевела эту русскую пословицу буквально). – «Я полагаю, – сказал Дидро, – что волк скорее заплачет от того, если ему не дадут съесть овец». – «Вы слышали только букву нашей пословицы, а вот смысл: Les larmes des pauvres montent аu ciel (слезы бедных восходят к небу)». – Дидро быстро, по свойству своего взора, взглянул на Екатерину и восторженным голосом проговорил: «Les proverbes russes ont done quelque chose de sublime!» (Воистину, в русских пословицах есть что-то особенно величественное и торжественное!)

* * *

Бывший обер-секретарь сената, Карл Иванович Северин, часто являлся к императрице Екатерине II с портфелем генерал-прокурора князя Вяземского, а потому сделался известным великой монархине. Однажды в ненастное время Северин проходил по дворцовой набережной под зонтиком. Заметив это, императрица спросила у находившейся при ней в это время особы: – «Кажется, это сенатский чиновник идет пешком и в такую ненастную погоду»? – Ее уведомили, что это честнейший обер-секретарь сената, который и экипажа не имеет. В тот же вечер Северин был в Английском клубе; вдруг служитель докладывает ему, что его ожидает присланный из дворца; он отвечает, что во дворце ни с кем не имеет знакомства. Получив однако о том повторение, Карл Иванович выходить в приемную комнату в встречает камер-гоф-фурьера, который подает ему на его имя пакет с надписью: «Нашему обер-секретарю сената Северину 5.000 рублей, на экипаж».

* * *

Дидро, знаменитый французский писатель-философ XVIII века, во время своего путешествия по Poссии, заявил императрице свое удивление о неопрятности русских, которые все в то время были рабами. – «Зачем же они будут заботиться о теле, которое им не принадлежит?» – возразила Екатерина.

* * *

Император австрийский Иосиф II, во время путешествия своего по Poccии, в царствование императрицы Екатерины II, был сопутствуем фельдмаршалом графом Румянцевым и так восхитился обширностью связей этого сановника, что, при разлуке с ним, обнаружил явное сожаление и всегда вспоминал о графе. Привязанность императора к Румянцеву доходила до того, что он приказал всегда ставить на своем столе лишний прибор, и, на вопрос царедворцев по поводу этой странности, отвечал: – «Этот прибор я оставляю в память любезного фельдмаршала графа Румянцева».

* * *

В 1788 году, под Очаковом, для вытеснения турок из садов к для открытия траншеи под Очаковым, сделан был редут на берегу Черного моря за пушечный выстрел от города. В знаменитый день 25 июля Потемкин обозревал устраиваемый редут. Ядра со всех сторон сыпались из крепости; близ князя убили казака и двух лошадей; генерал-майор Синельников был смертельно ранен. Потемкин был весел и спокоен так что бывший тут принц де Линь[37] сказал: – «Князь, вас одни только пушечные выстрелы и могут развеселить».

* * *

Во время содержания Пугачева в остроге города Симбирска, граф Панин спросил его однажды: – «За что ты перевешал многих офицеров 2-го гренадерского полка?» – «За то, – отвечал Пугачев, – что они шли против неприятеля, как глупые овцы, не соблюдая даже никакой военной дисциплины и правильности на марше».

* * *

Однажды, приехав в сенат, Екатерина, по обыкновенно, садится в президентское кресло и передает на обсуждение новое постановление о соли. Екатерина сама читала его. Все сенаторы, выслушав новое постановление, встают с кресел и благодарят государыню от всего собрания, превознося похвалами новое учреждение. Только один граф Петр Иванович Панин не встал с кресел и, оставшись на месте, не сказал ни слова. «Вы, верно, противного с нами мнения? – спрашивает его Екатерина». – «Государыня, я не давал поручения мое им товарищам благодарить вас за себя, – а после вашего повеления рассуждать мне не приходится». – «Это одно только предположение, – говорит Екатерина, – бумаги мною не подписаны и вы можете говорить свободно». – «Если так, ваше величество, то позвольте мне еще раз прослушать проект», – сказал граф Панин. Екатерина снова начинает чтение; Панин возражает на каждую статью – и императрица после каждого возражения, соглашаясь с графом, вымарывает статью за статьей в новом положении. Когда чтение дошло до конца, все решительно статьи были вымараны. Екатерина отзывает графа Павина в сторону, говорит с ним несколько времени об этом предмете; после начинает благодарить и в заключение говорит ему: «Если вы никому не давали слова, то прошу вас сегодня обедать со мною!» – и Панин с торжеством поехал во дворец.

* * *

Выезжая из одного наместничества и сев уже в карету, Екатерина продолжала похвалы и благодарность сановникам. Принц де Линь сказал ей: «Ваше величество, без сомнения, очень довольны чиновниками этого наместничества?» – «Вы не угадали моей мысли, – отвечала она: – я хвалю вслух, а браню потихоньку».

* * *

Императрица Екатерина II, дозволив одному флотскому капитану жениться на негритянке, сказала однажды графу Сегюру: «Я знаю, что все осуждают данное мною позволение, но это только простое действие моих честолюбивых замыслов против Турции: я хотела тем торжественно отпраздновать сочетание русского флота с Черным морем».

* * *

Все европейские государства, в царствование Екатерины II, чрезвычайно много говорили о необыкновенных делах петербургского кабинета. «Петербургский кабинет совсем не так огромен, как заключает о нем Европа, – сказал по этому случаю князь де-Линь: – он весь в голове Екатерины».

* * *

Занимаясь однажды, по обыкновению, после обеда делами, Екатерина встретила надобность послать за справкой. Она позвонила – никто не явился. Екатерина встает со своего места, выходит в ту комнату, в которой находились служащие, и застает их всех за бостоном[38]. «Сделай одолжение, сходи справься по этой записке, – сказала она, подойдя к одному из играющих, – а я между тем буду играть за тебя, чтоб не расстроилась игра». И действительно, императрица села па его место и играла за своего камер-лакея до его возвращения

* * *

Во время внезапного объявления турецкой войны, Екатерина, быстро и спокойно написав собственноручно, распоряжение военных действий, послала его Потемкину под Очаков с припиской: «Ладно ли я написала?»

* * *

Говоря однажды о храбрости, императрица Екатерина II сказала: – «Если б я была мужчиною, то была бы непременно убита, не дослужась до капитанского чина».

* * *

В век Екатерины два полководца владычествовали на военном поприще: Румянцев и Потемкин. При жизни своей они как будто заслоняли собою Суворова. В это время граф Ангальт, родственник императрицы Екатерины II, будучи главным начальником кадетского корпуса, нередко говаривал кадетам: «Румянцеву как и вы, был также кадетом; не забывайте этого никогда. Он герой вашего отечества». В пылкой молодости своей, не уживаясь ни с Бироном, ни с Минихом, он удалился в Пруссию и начал военный свой воздвиг под знаменами Фридриха Великого. Король его любил и все сотоварищи его любили. Императрица Елизавета, по восшествии своем на престол, вызвала Румянцева в Россию. Юный ученик Фридриха отличился в русских войсках в Семилетнюю войну и взял Кольберг. Получив о том известие, король прусский улыбнулся и сказал: «Мой ученик помнит».

* * *

В ту эпоху Французской революции, когда учредилась Директория в юный генерал Бонапарт побеждал в Италии и угрожал Вене, императрица Екатерина II как-то сказала: «Наш Суворов то в дело пишет ко мне: «Матушка, пусти меня против французов», но я не пущу его. Я думала, что после Конвента[39] французы образумятся, вспомнят Бурбонов и призовут их. Ошиблась и в этом. Слышу, что и Талейран, прежний епископ, вступил или вступает в новее министерство. Я не забыла еще уроков истории; знаю, что Порцена для Тарквиния, а Дарий для Иппарха по пустому теряли войска свои, Питт напрасно тратит гинеи Англии. Может быть, штыки Суворова были бы действительнее; но против времени трудно бороться. А когда и как оно переломится? Это, кажется, известно одному Богу. Кипениe страстей та же горячка. Ты знаешь, что я искренно желала добра Людовику XVI, и за год до революции все выгоды торговли, которыми от нас пользовалась Англия,

уступила Франции. Что же из этого вышло? Боже мой, каких поклепов не взводили на меня! Есть люди, которые говорят, будто я рада беде Франции, и будто теперь заманиваю оттуда к себе и военных и ученых людей; а между тем мы исключили из нашей Академии маркиза Кондорсе[40]. Пусть все знают, что Екатерина не славилась ни мудростью, ни силою, положим, но зато она никогда не дурачила людей и никому не желала зла.

* * *

Императрица Екатерина во время своих путешествий всегда вмела при себе табакерку с изображением Петра Великого. «Я каждый день, глядя на этот портрет, спрашиваю себя, – говорила она, – чтобы, будучи на моем месте, Великий Петр приказал, что бы стал делать и что бы запретил».

* * *

Несколько времени Елагин, бывший докладчик Екатерины II, был весьма хорошим директором театра и им очень довольны были как государыня, так и публика. Замечателен анекдотичный случай, заставившей Елагина оставить управление театром. Иван Перфильевич был человек очень умный и благонамеренный, играл при Дворе значительную роль и пользовался довернем императрицы, которая всегда говорила о нем: «хорош без пристрастия»; но в то же время Елагин был чересчур большой поклонник прекрасного пола. Как лицо, заведующее театром, он находился в сношении со всеми артистами. Однажды, приехав к одной из известных танцовщиц, он застал ее при повторении довольно трудных па, перед зеркалом, и в любезных разговорах с нею вздумал сам делать пируэты, но как-то оступился и повредил себе ногу, так что долго не мог ступить на нее, почему и не ездил долгое время во дворец. Императрица, узнав об этом, разрешала Елагину иметь при себе трость и даже, когда он приезжал во дворец, позволила ему садиться в ее присутствии. Спустя несколько времени после этого приехал в Петербург раненый герой граф Суворов. Все готовилось встретить знаменитого полководца и назначен был парадный выход во дворце. Все высшие сановники ожидали Суворова, чтобы дать ему должную честь, и сама Екатерина вышла его встретить. В это время Елагин остался спокойно сидеть в той же зале, в креслах, в не тронулся с места. Суворов, проходя мимо, окинул его взглядом с некоторым удивлением, и государыня, заметив это, сказала Суворову: «Извините, граф Александр Васильевич, Ивана Перфильевича, он также получил рану; но не в сражении, а у танцовщицы, неуспешно выделывая трудный пируэт».

* * *

Отправляя к Екатерине Безбородко[41], Румянцев-Задунайский[42] писал: «Препровождаю к вам, государыня, алмаз в коре; ваш ум даст ему цену». – По смерти Потемкина Безбородко сам вызвался ехать в Яссы для окончания мирных переговоров. Именем императрицы он требовал в уплату за военные издержки сперва 20, а потом 12 миллионов. Турецкие послы подписали это тяжкое для Турции обязательство. Тогда Безбородко разорвал его и сказал: «Российская императрица не имеет нужды в турецких деньгах, ей драгоценны только честь и правда ее подданных. Государыня дарит вас этими 12-ю миллионами». Рейс-эфенди[43] воскликнул в пылу очень не дипломатического восторга: «Благодарю вас: вы спасли жизнь великого визиря, любимого народом, но которому за эти 12 миллионов не миновать бы шнурка и мешка для вечного купанья в Босфоре».

* * *

Дидро говорил императрице Екатерине II: «Иметь столицу в конце государства то же, что иметь сердце на пальцах».

* * *

По истечения трехлетнего срока, обыкновенно новые губернские предводители дворянства приезжали в Петербург, и Екатерина принимала и угощала их как домовитая хозяйка. Но им надлежало быть готовыми отвечать на все ее вопросы и заранее запастись подробными сведениями об их губерниях. По выбору предводителей, она судила и о беспристрастии дворян, и о понятии их о той цели, для которой предводители были учреждены. Известно также, что, кроме печатных правил, предводителям даны были письменные наставления, чтобы они побуждали дворян к умеренности и человеколюбивому сельскому распорядку. Усердных исполнителей ее предписаний Екатерина дарила ласкою и приветом сердечным. Во второй приезд Екатерины в Смоленск, Швейковский (губернский предводитель), будучи уже очень ветх и слаб ногами, не мог лично ей представиться, так как уже много лет ходил в валенках и не мог носить башмаков и шелковых чулков. – «Пусть он приедет ко мне запросто, – оказала государыня. – Пусть назначить час». – Иван Яковлевич назначил 10 ч. утра. Екатерина приняла его н сказала: – «Вы посвящали мне свое время, а я даю вам право располагать моим временем; во и оно не будет потеряно; садитесь, поговорим о вашей губернии: вы это дело лучше меня знаете».

* * *

Однажды граф Захар Григорьевич Чернышев[44] просил Потемкина исходатайствовать у императрицы панагию преосвященному Георгию[45]. Потемкин, бывший с графом в самых дружеских отношениях, с удовольствием исполнил его просьбу и, вручая панагию графу, сказал с любезностью: «Отвезите сами этот лестный подарок архиепископу. Граф, отличавшийся вспыльчивым характером, обиделся этими словами и отвечал:

«На то есть у вас адъютанты, а я уж слишком стар для рассылок». Такая выходка гордого графа, пересказанная Потемкиным императрице, возбудила её гнев на неосторожного вельможу, и с тех пор как она, так и фаворит её, разумеется, сделались очень холодны к Чернышеву. Эта ссора двух сильных вельмож царствования Екатерины гибельно отозвалась на подчиненных графа, который представил их к наградам и получил отказ. Это огорчило его, он почувствовал, что неосторожно погорячился, и на обеде, данном архиереем Георгием, громогласно выразил свое сожаление: «Я виноват, что никто из вас не награжден, – сказал он некоторым из своих подчиненных, присутствующих на обеде, – поэтому, по возможности, сам и должен вознаградить вас. Вот ожерелье, пожалованное государыней жене моей, возьмите его и разделите между собою». И сняв с шеи жены, сидевшей возле него, великолепное жемчужное украшение, граф рассыпал его небрежно на столе.

* * *

Однажды графу Ал. Гр. Орлову[46] сказали, что начальник московской полиции, принятый коротко в его доме, приставлен к нему шпионом от князя Потемкина. Граф смеялся таким слухам, во один раз, после обеда, пригласив к себе в кабинет этого подозрительного гостя, он запер дверь на ключ и, показав два пистолета, предложил выбрать один из них. Потом взяв из рук испуганного гостя указанное им орудие, он прицелился в перегородку в выстрелил в назначенное самим им место. Бедный начальник полиции сидел ни жив, ни мертв. Тогда граф сказал ему, что остающимся пистолетом он пробьет ему сердце, если он не сознается, поручено ли ему шпионство от Потемкина. Несчастный упал на колени и признался чистосердечно в своей вине. Граф простил его, но в наказание приказал сделаться издали шпионом за Потемкиным.

* * *

Когда, в царствование Екатерины II, слушано было в сенате дело князя Орлова[47], лишенного милости императрицы, и когда приговорили его к значительному наказанию, то присутствовавший при этом граф Разумовский сказал, «Для решения дела не достает выписки из наказа о кулачных боях. После общего смеха сочлены спросили: – «Какую имеет связь кулачный бой с делом князя Орлова?» – «Там, – отвечал великодушный вельможа, – сказано, между прочим, чтобы лежачего не бить; а как подсудимый лишен нынче прежней силы и власти, то и стыдно вам нападать на него». – Императрица согласилась с графом Разумовским.

* * *

Бибиков, после долгого забвения, призванный на службу Екатериной II, отвечал государыне известной песней:

«Сарафан ли ты мой, сарафан дорогой,

Ты везде мой сарафан пригожаешься;

А не надо тебя – и под лавкой лежишь!»

* * *

Адмирал Чичагов 30 апреля 1790 года на «Ревельской Рейде», как называли тогда рейд, нанес жестокое поражение шведскому флоту, который был и сильнее, и многочисленнее нашего. До этого блистательного случая, престарелый адмирал жил в бедности и, не имея средств рассыпать золото для найма посторонних наставников, сам занимался учением в воспитанием сыновей своих. Вызванный Екатериной на новый подвиг, он сказал ей: – «Готов, матушка, служить вам и служить отечеству, если Бог поможет». – В день поражения Густава Шведского при «Ревельской Рейде», взят был в плен шведский майор Сальстед, начальствовавший громадным кораблем. Уважая личное его мужество, Чичагов возвратил ему шпагу в сказал: «Мужество ваше достойно уважения и я вполне ценю его». – Радушный Чичагов пленника своего пригласил на ужин. – «А я думал, – сказал Сальстед, – что вы будете у меня ужинать». – Чичагов возразил: – «Что делать, Небесный Ховяин, Который располагает судьбою вашею, иначе решил». Когда Екатерина в награду Чичагову назначила андреевскую ленту, канцлер Безбородко промолвил: – «Ваше величество, позвольте для него отрезать запасную ленту: ему не на что будет купить новой».

Наградив достойного по достоинству, Екатерина, придачей имения, успокоила последние годы жизни Чичагова.

* * *

В звании рекетмейстера, т. е. принимателя прошений, был при Екатерине II А. И. Терский, Екатерина знала, что он страдал подагрой, и позволила ему приезжать во дворец в плисовых сапогах. Однажды явился он одетый по-придворному. Едва отворил он дверь кабинета, Екатерина сказала: «Бумаги я возьму, а вы поезжайте cкореe домой, оставьте там ваше щегольство: я не забочусь о вашем наряде, мне нужны только ваша добрая совесть и ваши полезные труды».

* * *

Рассказывают, что императрица Екатерина после смерти отца Сумарокова, промотавшего все свое состояние до последнего гроша, спросила сына шутя: – «Велико ли ты, Александр Петрович, получил наследство?» – «Ничего, матушка-Государыня, почти ничего: жадные заимодавцы все расхватали. Одна только вещица осталась на память: позволь, матушка, хоть ее иметь при себе!» – «Она твоя по законам», – отвечала государыня.

Сумароков на другой день явился во дворец в Аннинской ленте. – «Ах, плут! обманул меня! – сказала смеючись государыня. – Ну, теперь, чтобы прилично было тебе носить этот орден, поздравляю тебя действительным статским советником!» – Это было в 1767 году.

* * *

Краткий век императора Павла

До императора Павла вахт-парады или развод производились не иначе как в закрытых стенах, отнюдь не на открытом воздухе. Раз, во время такого развода на площади перед дворцом, государь заметил какого-то чиновника в статском мундире, глазевшего на военную церемонно. Император подходит к нему и ласковым образом начинает с ним говорить: – «Конечно, где-нибудь здесь, в гражданской службе служите?» – сказал государь. – «Так, ваше величество», – отвечал чиновник и назвал ему то судебное место, где был членом. Тогда государь вынул часы из кармана и показал ему, промолвив: – «Вот видите – одиннадцатый уже час в половине. Прощайте! мне недосужно и пора к своему делу, которым я пренебрегать не умею». – Сказав это, государь тотчас отошел от чиновника, который опрометью побежал в свое присутствие, куда уже постоянно являлся с тех пор вовремя.

* * *

В то время когда император Павел Петрович был еще великим князем и правила императрица; один камергер Большого двора, т.-е. двора императрицы, так как двор наследника назывался Малым двором, – говаривал о Павле Петровиче что-то не почетное для него и так нескромно, что это дошло до самого великого князя. Об этом узнал и самый камергер, который пришел в ужас от своей нескромности, при восшествии на престол нового государя. Он не иначе думал, что государь станет ему мстить за это, почему старался прятаться и не показываться ему на глаза. Заметив это, однажды государь подошел к нему и, улыбаясь, взяв за пуговицу кафтана, сказал: «Что вы так прячетесь от меня? Поверьте, что всё то, что великий князь знал и слышал, о том он не скажет ни слова императору».

* * *

До императора Павла офицеры дозволяли себе носить шубы. Он тотчас запретил это. Но, не взирая на такое запрещение, какой-то офицер из богатых и знатных являлся на улице в дорогой шубе из какого-то меха высшего достоинства. Государь велел ослушнику снять с себя шубу и отдать случившемуся тут будочнику. – «Возьми ее себе, – сказал император, – тебе она приличнее, нежели солдату: ты не воин, а стоишь целый день на морозе и зябнешь, солдату же надобно приучиться к службе, а того более слушаться своего государя». – Пример этот сделался тотчас всем известен и так сильно подействовал, что никого из офицеров с того времени не видно было в шубах.

Однажды императрица Елизавета Петровна прислала на именины к одному из своих придворных служителей, Извольскому, пирог, начиненный рублевиками. Когда он поблагодарил ее за такую милость, она спросила своего весельчака стремянного, по вкусу ли ему пирог с груздями? – «Как, матушка царица, не любить царского пирога с груздями, хоть бы и с рыжиками».

* * *

Однажды цесаревич Павел Петрович, проезжая верхом по Мещанской улице, за год до своего вступления на престол, встретил партию арестантов, следовавшую в Сибирь, и приказал ехавшему с ним адъютанту Кутлубицкому подать им милостыню. Один из них (из ссыльных), узнав наследника престола, сказал так, что мог слышать Павел Петрович, ехавший шагом: – «Помяни мя, Господи, егда приидеши во царствии твоем». – Великий князь велел записать имя и фамилию произнесшего эти слова и, по восшествии на престол, немедленно велел возвратить его на родину. (Записку эту всегда, по приказанию его, клали ему в карман). Возвращенный оказался уроженец Симбирской губернии Прохор Матвеев, невинно осужденный за воровство.

* * *

Император Павел терпеть не мог видеть различные искажения в калечении человеческого тела: всякое безобpaзиe производило на него неприятнейшее впечатление. Из записок бывшего его адъютанта, а потом флигель-адъютанта и генерала Кутлубицкого (в «Русск. Арх.» 1866 г.) сделался известным один, по этому обстоятельству, анекдот. Раз, проезжая с Кутлубицким верхом по улицам столицы, Павел увидел вылезшую из кареты и стоявшую на каретных подножках уродливейшую старуху-карлицу, горбатую, с громадным носом в вообще всю какую-то исковерканную. Она остановилась перед императором, чтоб подать ему челобитную и, по обычаю, сделать реверанс, что требовалось несмотря ни на какую грязь и распутицу. Государь ощутил при виде старухи этой сильнейшее, болезненное какое-то отвращение, дал шпоры своей Фрипонке (любимая серая верховая его лошадь) и быстро удалился от возмутившего его зрелища.

По справкам оказалось; что эта карлица c горбом и с носом полишинеля – какая-то польская графиня, которая имеет большое дело в Сенате и приезжает в Петербург уже десятый раз, но все без толку. Узнав об этом и желая избавить столицу и себя, главное, от лицезрения столь уродливой личности, какова эта графиня император объявил генерал-прокурору, чтобы он не выпускал сенаторов из присутствия, пока они не окончат процесс означенной графини и чтобы он сам привез к государю решение по оному. Решение сената оказалось в пользу польской графини, которой в копии оно было тотчас же доставлено, а вслед за тем она была выпровожена за заставу, по Высочайшему повелению (при чем отобрана была от нее подписка о не приезде в столицу иначе как по особому на то разрешению. Старухе самым деликатным образом нашли возможным объяснить неделикатную причину того, почему столь быстро последовало решение по ее нескончаемому делу и почему столь же быстро она была удалена из столицы. Со всем тем она просила передать ее чувство признательности государю. Но Павел Петрович, усмехнувшись, сказал: – «Не мне она обязана всем этим, а своему горбищу да носищу».

* * *

Будучи наследником престола и цесаревичем, Павел Петрович нередко подвергался неудовольствию императрицы Екатерины, его родительницы. Раз она так на него прогневалась, что приказала состоявшему при ней камергеру и ордонанс-адъютанту[48], князю Николаю Ивановичу Салтыкову, немедленно арестовать великого князя, препроводить его в Петропавловскую крепость и держать там впредь до повеления. Спустя нисколько времени Екатерина, среди своих важных занятий почти забывшая об этом своем распоряжении, – вдруг однажды спросила князя Салтыкова: – «А что наш арестант, как он раскаивается в крепости?» – Тогда Салтыков, став на колени перед императрицей, сказал ей: – «Ваше величество! Казните меня, как неисполнителя вашей воли, но внемлите: великий князь и минуты не был в крепости, а находился в домашнем apecте. Я осмелился так поступить по чувству долга верноподданного, потому что исполнение воли вашего величества в момент раздражения могло иметь, самое меньшее, то печальное последствие, что вы сожалели бы о сем вашем действии». – Императрица не выразила князю Салтыкову особенной признательности, но нисколько не прогневалась на него и велела немедленно освободить своего юного арестанта и прислать его к ней. Как только она увидала великого князя цесаревича, то, указывая на Салтыкова, сказала: – «Не меня, а его благодари», – при чем рассказала все как было. – Наследник, обнимая князя Николая Ивановича, тогда будущего еще воспитателя будущих великокняжеских детей, сказал: – «Я услуги этой никогда не забуду и когда буду иметь власть, то награжу тебя на удивление всех». – И действительно: спустя двадцать пять лет после этого случая, в первый день своего восшествия на престол, – государь пожаловал князя Салтыкова, никогда на войне не бывавшего, фельдмаршальским жезлом, действительно на удивление всем.

* * *

Раз случилось императору Павлу встретить одного армейского офицера, который шел по улице без шпаги, а шпагу нес солдат в некотором расстоянии. Государь, проехав довольно быстро мимо этого небрежного и ленивого офицера, пренебрегавшего даже оружием, присвоенным его званию и мундиру, возвратился назад и спросил солдата, чью несет он шпагу. – «Офицера моего, который впереди идет». – «Офицера! – сказал удивленный государь, – так значит, что ему слишком трудно носить шпагу и ему она, видно, наскучила. Так надень-ка ты ее на себя, а ему отдай с портупеею штык свой: он ему будет легче и покойнее». – Этим словом государь вдруг пожаловал этого солдата в офицеры, а офицера разжаловал в солдаты. И пример этот, произведя ужасное впечатлено во всей армии, имел великое действие: офицеры перестали сибаритничать и стали лучше помнить свой сан и свое звание.

* * *

Император Павел Петрович встретил однажды на улице таможенного чиновника, до того пьяного, что тот едва на ногах держался. «Ты пьян»! – сказал ему гневно монарх. – «Так точно, ваше императорское величеств». – «Где это ты так напился?» – «На службе вашего императорского величества». – «Это что за вздор, как на службе?» – «Да, ваше величество, усердствуя по служебным обязанностям: я эксперт, т. е. обязанность моя пробовать на язык все привозные спиртуозные напитки».

* * *

Время Александра

Сын Александра Львовича Нарышкина, генерал-майор (бывший впоследствии генерал-адъютантом и пр.), в войну с французами, получил от главнокомандующего армией поручение удержать какую-то занятую им позицию. Император Александр Павлович сказал ему: – «Я боюсь за твоего сына: он занимает важное место.» – «Не опасайтесь, ваше величество, – отвечал Нарышкин, – мой сын в меня: что «займет», того не отдаст».

* * *

Во время нашей Отечественной войны с французами в 1812 году, когда армия Наполеона I начала отступать, и войска терпела страшный недостаток в хлебе, откуда-то подвезли неожиданно множество сухарей, для уборки которых не нашлось никакого складочного места, так что начальство принуждено было свалить их грудой на открытом воздухе и приставить часового. К заманчивой груде подошел родной брат часового и протянул руку к сухарю. «Берегись! убью!» – закричал часовой, прицеливаясь. – «Братец, голубчик! Один только сухарик! Я три дня крошки во рту не ел!» – «Не попадайся мне только спереди, а за спиной меня глаз нет!» – возразил находчивый караульщик и, повернувшись от груды, медленно начал шагать, давая полную, возможность брату удовлетворить голод, не изменяя в то же время и своему долгу.

* * *

Граф Остерман[49] сказал в 1812 г. маркизу Паулучи: Для вас Poccия – рубашка, вы ее надели и снимете, когда захотите, а для меня Россия – кожа».

* * *

Император Александр Павлович был чрезвычайно скромен и ничего не приписывал своим личным заслугам. Однажды г-жа де Сталь[50] сказала ему: – «Как счастливы подданные такого государя!» – «О! сударыня, – возразил император, – я более ничего как счастливый случай».

* * *

Однажды, живя в Париже, знаменитый грае Ростопчин, прославившийся своим главноначальствованием в Москве, перед взятием ее французами в 1812 году, встретился с бывшим правителем канцелярии генерала Тормасова, который был преемником Ростопчина по званию московского главнокомандующего. С некоторою ехидностью Ростопчин спросил бывшего Тормасовского чиновника: – «А что, небось в Москве вы с вашим начальником славно потормозили?» – давая через то почувствовать, что ему известны какие-нибудь злоупотребления. – «Да нечего нам было тормозить, ваше-ство, – отвечал остроумный чиновник, – потому что до нас все в Москве было растоптано».

* * *

Начальник артиллерийского 6-го пехотного корпуса, генерал-лейтенант Василий Григорьевич Костенецкий в 1812 г. в пылу Бородинской сечи был внезапно окружен польскими уланами, которые, выдержав убийственный огонь одной из батарей Костенецкого, смело понеслись на нее и начали рубить канониров. Костенецкий, видя это, схватил банник, одним ударом сбросил с лошади ближайшего к нему улана, ринулся в толпу неприятеля и начал колотить одного за другим. Подражая, примеру начальника, канониры, принялась бить в свою, очередь чем попало, так что испуганный неприятель обратил тыл. Эта неожиданная удача подала мысль Костенецкому предложить императору Александру I ввести в артиллерии железные банники. – «Отчего нет, – отвечал государь, – но где взять Костенецких, чтобы владеть ими?»

* * *

Благодушие императора Александра Павловича проявлялось в его интимных сношениях с своими приближенными, в числе которых на первом плане стоял грубый и неотесанный Аракчеев. Однажды Аракчеев купил в Гостином Дворе литографию с изображением двух дерущихся мужиков. Картинка эта имела целью осмеять страсть к кулачным боям, которая в Москве сильно, как известно, процветала еще и в те времена, по-видимому, более цивилизованные и прогрессивные. Под рисунком этим была подпись: «Два дурака дерутся, а третий смотрит». – Аракчеев привез картинку в своем портфеле вместе с бумагами для доклада императору и обратил на нее его внимание, как на издание едва ли не достойное запрещения. Это он по-своему, шутить изволил. Александр Павлович, как ни разглядывал картинку в лорнет и без лорнета, все-таки никак не мог понять, почему Аракчеев подозревает в этой литографии что-нибудь противумонархическое. – «Да как же, государь, – сказал он гнусавя, по своему обыкновению, – как же, ведь картинка эта вам грубит теперь же, вот cию же минуту, когда вы смотрите на этих двух дерущихся дураков». – «Ничего не понимаю, любезный Алексей Андреевич!» – возразил Александр Павлович. – «Ну, да как же, ваше величество? А что в подписи-то сказано: «два дурака дерутся, а третий смотрит». – Император расхохотался и картинка эта была в течение целого дня орудием его шуток с придворными.

* * *

Великий князь цесаревич Константин Павлович желал увидеть поручика Александрова, т. е. кавалериста-девицу, г-жу Дурову, делавшую, как известно, в 1812 г. часть кампании. Эта амазонка была далеко не красавица. Великому князю ее показали, или даже, кажется, представили, при чем г-жа Дурова выражала желание услышать из уст его высочества что-нибудь интересное и правдивое, к чему прибавила, что великий князь может быть уверен в ее скромности. Цесаревич, осмотрев со всех сторон эту безобразную женщину с солдатским, георгиевским крестом на груди, сказал ей на ухо: «Уродил же Господь Бог такую рожу!» – и с этими словами отошел в сторону.

* * *

Николаевское время

Статс-секретарь Николай Михайлович Лонгинов однажды исправлял должность министра юстиции, именно в 1840 году. Тогда император Николай Павлович возымел на сенатора графа Василия Петровича Завадовского очень большое неудовольствие по одному делу, впрочем, не служебному и нисколько бросавшему тени на характер графа, и положил на иске по оному резолюцию: – «Управляющему министерством юстиции объявить графу Завадовскому мой выговор в сенате». Тут, разумеется, шло дело о выговоре «в присутствии сената», что было чем-то небывалым и чрезвычайно тяжким наказанием. Лонгинов, давно знавший графа и всегда расположенный к добру, решился избавить его от такого выговора, который был бы для него жестоким оскорблением. И Лонгинов распорядился следующим образом: он написал к графу пpиятeльскую записку, приглашая его приехать завтра в сенат, в 8 часов утра, по важному делу. В назначенный час они съехались в сенате, где, разумеется, не было еще никого кроме сторожей, топивших печи и натиравших полы. Лонгинов ввел графа в присутственную комнату, с глазу на глаз объяснил ему в чем дело, прочел резолюцию Государя и затем сказал: – «Теперь я исполнил высочайшее повеление и дал вам выговор «в сенате». Само собою разумеется, что признательность всего семейства Завадовских Лонгинову была беспредельна, тем более, что Лонгинов сильно рисковал собственной своей карьерой, потому что император Николай Павлович в серьезных делах игры слов не допускал.

* * *

Когда в 1817 году в Петербурге делалась приготовления для приема прусской принцессы Шарлотты, нареченной тогда невесты великого князя (впоследствии императора) Николая Павловича, в Аничковом дворце, где должна была жить будущая чета, работы кипели, и между прочим, в одной зале усердно хлопотал старик-тараканщик, обильно рассыпавший свой специальный порошок по щелям и углам. Вдруг приехал великий князь, нареченный жених, чтобы осведомиться о результатах работ. Проходя по той залe, где развивал свою деятельность старик, занимающийся специально истреблением равных комнатных насекомых, его высочество, обращаясь к старику, спросил его: – «Ну, а ты, старик, что тут делаешь»? – «Прусаков, ваше имп. высочество, выгоняю». – «Э! зачем их гнать прусаков-то, – рассмеялся великий князь, – Ведь я сам на прусачке женюсь».

* * *

Один из известных и знаменитых людей конца ХVIII и начала XIX столетия, Александр Федорович Лабзин был вице-президентом Aкадемии Художеств, в одном из заседаний которой несколько лиц вздумали предлагать к избранию в члены Академии графа Аракчеева и графа Гурьева, вельмож-сановников, известных своим отрицательным вкусом в художествах. Лабзин при этом говорил, что Аракчеев хоть и ничего не смыслит ни в живописи, ни в скульптуре, да, по крайней мере, хоть заказывал воспитанникам Академии некоторые работы. Но Гурьев, по мнению Лабзина, решительно никакого права не имеет на звание почетного члена Академии. После многих возражений и уговариваний (как у нас всегда бывает), президент Оленин сказал наконец, что Гурьев близок к государю.

Лабзин, разгоряченный уже прежним противоречием, сказал на это: – «А! Если так, то я вместо Гурьева укажу вам человека, который к государю еще ближе». – «Кто это»? – спросил Оленин. – «Илья кучер! – отвечал Лабзнн: – У него государь недавно был в гостях! И в санях он очень близко к государю сидит».

* * *

Царствование императора Николая Павловича изобилует более или менее значительными случаями, достойными внимания и памяти. К числу этих случаев бесспорно принадлежит тот, который вошел, кажется, в печатное жизнеописание покойного императора. Вскоре по открыли знаменитого Николаевского, через Неву, моста, составляющего собою эпоху в строительно-инженерном деле, – государь ездил куда-то на Васильевский Остров и возвращался в Зимний Дворец, как вдруг, проехав почти уже весь мост и подъезжая к площади, от которой с адмиралтейской стороны мост начинается, – он повстречал самые убоги похороны: на ломовых роспусках стоял белый деревянный гроб, перевязанный толстыми веревками, а за роспусками ковылял какой-то сторож с сумкой. Николай Павлович снял каску и перекрестился, но не поехал дальше, а велел кучеру остановиться и остановил печальный кортеж. Подозвав к коляске сторожа, государь узнал из рассыльной книги и бумаги, в нее вложенной, что это похороны бедного чиновника, заехавшего из губернии в столицу по делам своим в умершего в Обуховской больнице, откуда и погребается, сопутствуемый сторожем, за неимением, в столице родных, друзей и знакомых. Между тем из бумаг, прочитанных монархом, видно было, что чиновник приехал в Петербург из какого-то уездного городка, чтобы хлопотать о местечке для себя, так как, прослужив 40 лет беспорочно, он был уволен от службы и остался с семьею без хлеба, как его часто бывает. Тогда государь вышел из коляски, снова перекрестился, велел вознице, везшему покойника, двигаться и сам пошел за гробом, имея инвалида-сторожа за собою. Зрелище это, разумеется, собрало огромную массу любопытствующих, которые все пошли за императором с непокрытыми головами. Так дошли до конца моста, когда государь снова надел каску, перекрестился у гроба и, обратясь к толпе, сказал: – «Господа! Я исполнил христианский долг относительно того, чье тело в этом бедном гробу. Теперь прошу вас закончить мною начатое и проводить покойного до могилы его». Затем он сам сел в экипаж и поехал домой, обернувшись однако раза два на берег набережной Васильевского Острова, где несчетная толпа народа в благоговейной тишине следовала за гробом бедного, умершего на чужбине чиновника, душа которого на том свете была утешена теми милостями, какие государю угодно было излить на его беспомощное семейство, получившее, не в пример другим, пенсию довольно значительную.

* * *

Анекдоты про Суворова

Потемкин, почитая Суворова храбрым, искусным генералом, долго однако ж почитал его странным чудаком, кроме войны ни к чему негодным. Екатерина хотела разуверить Потемкина, призвала однажды к себе Суворова и начала рассуждать с ним o делах государственных и дипломатических. Потемкин же слушал, стоя за ширмами скрытно. Восхищенный умом Суворова, Потемкин не вытерпел, выбежал из-за ширм, обнял Суворова и поклялся ему в дружбе.

* * *

Рассказывают, что Екатерина упрекала Суворова, почему он не бережет здоровья и ездит без шубы, и c тем вместе подарила ему богатую соболью шубу.

Суворов поблагодарил и, ездя во дворец с той поры садил с собой в карету слугу, который держал шубу на руках и надевал на него при выходе его из кареты. «Смею ли я ослушаться императрицы? – говорил Суворов, – Шуба шубой, нежиться солдату нехорошо».

* * *

Французский генерал Серрюрье, взятый Суворовым в плен в итальянской войне и ободренный чрезвычайно ласковым его приветом, сказал фельдмаршалу: – «Дивлюсь, как вы решились напасть на меня с таким малым числом войск». – «Мы, русские, чудаки, – отвечал Суворов, – мы все делаем без правил, без тактики». – Тут же припомнив, что этот же Серрюрье, при сдаче Вурмсером Мантуи в 1796 году, оказал престарелому австрийскому полководцу всевозможное уважение, Суворов отдал ему шпагу его и сказал: «Возьмите шпагу вашу; вы всегда были ее достойны», – и прося, чтобы он от него передал белую розу супруге своей, промолвил: – «Я сам скоро буду к вам». – «Не сомневаюсь», – отвечал Серрюрье.

* * *

Завистники разнесли слух, что Суворова, дряхлого и больного, предполагают уволить от службы. При первой прогулке с императрицею по воде, когда лодка приставала к берегу, Суворов прыгнул на берег. «Ах! Александр Васильевич, какой вы молодец!» – сказала ему, смеясь, Екатерина. – «Какой молодец, матушка! Ведь говорят, будто я инвалид!» – «Едва ли тот инвалид, кто делает такие сальто-мортале», – возразила Екатерина. – «Погоди, матушка, мы еще не так прыгнем в Турции!» – отвечал ей Суворов.

* * *

Когда в Полтаве императрица, восхищенная маневрами войск, спросила Суворова: – «Чем мне наградить вас?» – «Ничего не надобно, матушка, – отвечал Суворов, – давай тем, кто просит, ведь у тебя таких попрошаек много, много чай, много?» – Императрица настояла. – «Если так, матушка, спаси и помилуй: прикажи отдать за квартиру моему хозяину, покою не дает, а заплатить нечем!» – «А разве много?» – спросила Екатерина. – «Много, матушка, три рубля с половиной!» – важно произнес Суворов. Деньги были выданы, и Суворов рассказывал «об уплате за него долгов императрицею». – «Промотался! – говорил он, – хорошо, что матушка зa меня платит, а то беда бы»…

* * *

За обедом у Суворова рассказывали о Шерере, что, во прибытии его в итальянскую армию, на первом смотру армии в Мантуе, он сам поднимал головы солдат, оправлял их шляпы и замечал тотчас недостающую на мундире пуговицу. Суворов на это сказал: – «Ну, теперь я его знаю этого Шерера. Такой экзерцирмейстер никогда не увидит, когда неприятель преспокойно окружит и в пух разобьет его».

* * *

Один генерал любил ссылаться на газеты и беспрестанно повторял: – «в газетах пишут, по последним газетам» и т. п. Наконец, Суворов сказал: – «Жалок тот полководец, который по газетам ведет войну. Есть в другие вещи, которые ему необходимо знать и о которых там не печатают».

* * *

Во время польской войны, некоторые из чиновников Суворова проиграли значительную сумму казенных денег. Когда Суворов узнал об этом, то зашумел, бросался из угла в угол, кричал: «караул! караул! воры»! Потом надел мундир, отправился на гауптвахту, и отдавая караульному офицеру свою шпагу, сказал: – «Суворов, арестован за похищение казенного интереса»! – Затем тотчас написал он в Петербург, чтобы все его имение продали и деньги внесли в казну, потому что он виноват и должен отвечать за молокососов, за которыми недостаточно смотрел. Но государыня велела тотчас всё пополнить и написала Суворову: «Казна в сохранности». Суворов опять надел шпагу.

* * *

Говорили об одном хитром и пронырливом министре. – «Ну, так что же? – сказал Суворов, – я его не боюсь. О хамелеоне знают, что он хамелеон: он принимает на себя все цвета, кроме белого, цвета непорочности и правды».

* * *

К Суворову, когда он брал Прагу, приехал для поступления в его штаб один богатый столичный франт, разряженный в пух и в шелковых чулках. Суворов отскочил от него и закричал: «Бальный зефир! Лети в Петербург, в Москву, в Париж. Боюсь, боюсь тебя! Ты так насмешишь моих чудо-богатырей, что, чего доброго, у них от смеха и ружья выпадут из рук». Впрочем Суворов и не таким шалунам давал уроки. Когда в итальянскую войну Нельсон, знаменитейший английский, да и всемирный морской герой, застоялся в Ливорно, очарованный прелестями своей леди Гамильтон, повсюду за ним следовавшей, наш бесцеремонный фельдмаршал писал к герою Трафальгарскому: «Нельсон дремлет на миртах; герой исчез!»

* * *

Суворов писал о женщинах следующее: «Правда, я немного обращался с женщинами, но, забавляясь в обществе их, я всегда соблюдал почтение. Мне не доставало времени заниматься с женщинами и я всегда страшился их. Женщины управляют в Польша, как и везде, и я не чувствовал в себе достаточной твердости защищаться от их прелестей». – Как он писал о женщинах, так и действовал. Однажды в Петербурге пригласила его на польский супруга Дмитрия Львовича Нарышкина, впоследствии знаменитая Марья Антоновна[51]. Сделав нисколько шагов в польском, Суворов отскочил и вскричал: «Помилуй Бог! Очарует очаровательница! Боюсь!..»

* * *

Военные правила Суворова, в которых главную роль играет штык-молодец, пуля же считается дурой, хорошо известны. А вот нисколько его афоризмов в виде наставительных приказов в гигиеническом, врачебном и нравственном смысле: «Бойся богадельни! – Немецкие лекарственницы издалека тухлые, сплошь бессильные и вредные. – Русский солдат к ним не привык. – У нас в артелях корешки, травушки-муравушки. – Солдат дорог! – Береги здоровье – голод лучшее лекарство! – Кто не бережет людей, офицеру арест, унтер-офицеру и ефрейтору палочки, да и самому палочки, кто себя не бережет. – Жидок желудок! – Есть хочется! – На закате солнышка не много пустой кашки с хлебцом; – а крепкому желудку буквица в теплой воде, или корень конского щавелю. – Помните, господа, полевой лечебник штаб-лекаря Белопольского! – В горячке ничего не ешь, хотя до двенадцати дней, а пей солдатский квас, то и лекарство! – а в лихорадке, не пей, не ешь, – штраф! – за что себя не берег! – Богадельни первый день мягкая постель, – второй французская похлебка, – третий день ее братец, домовище к себе и тащит! – один умирает, а десять товарищей вдыхают в себя заразу! – В лагере больные, слабые; хворые в шалашах, не в деревнях.

«Мне нужна деревенская изба, молитва, баня, кашица да квас: ведь я солдат», – сказал как-то заболевший Суворов лейб-медику императора Павла Вейкарту.

* * *

Когда Суворову предлагали взять к себе в главную квартиру другого священника, гораздо ученейшего проповедника, то он не согласился на это, сказав: «Нет, пусть останется при мне старый: иной проповедует с горячим языком, но с холодным сердцем».

* * *

Спрашивали у Суворова, почему не хотел он видеться с принцем Кобургским по приходе в Аржуд? – «Нельзя было, – отвечал Суворов, – он умный, он храбрый, да он тактик, а у меня был план не тактический. Мы заспорили бы, и он загонял бы меня, дипломатически, тактически, энигматически, а неприятель решил бы спор тем, что разбил бы нас практически! Вместо того – ура! с нами Бог! и спорить было некогда!»

* * *

Суворов, как всем известно, любил забавляться странными вопросами; удачные ответы веселили его. Однажды спросил он встретившегося с ним: – «Далеко ли отсюда до неба?» – «Два суворовских перехода», – отвечал вопрошаемый. Суворов расцеловал его.

Раз в трескучий мороз спросил он стоявшего на часах: – «Сколько на небе звезд?» – «Сейчас перечту, – отвечал часовой и начал: – раз, два, три…» и т. д. Когда он насчитал до тысячи и продолжал счет дальше, Суворов, сильно прозябнув, спросил его имя и ускакал; на другой день пожаловал его унтер-офицерским чином и сказал: «Что делать, он перехитрить меня».

* * *

В 1786 г. в Кременчуге Екатерина любовалась маневрами войск, предводимых Суворовым. Он сопровождал императрицу в Херсон. Здесь нечаянно подошел к нему какой-то австрийский офицер без всяких знаков отличия – то был австрийский император Иосиф II. Суворов говорил с ним, притворяясь, будто вовсе не знает, с кем говорит, и с улыбкой отвечал на вопросы его: – «Знаете ли вы меня?» – «Не смею сказать, что знаю», – и прибавил шепотом: – «Говорят, будто вы император римский». – «Я доверчивee вас, – отвечал Иосиф, – и верю, что говорю с русским фельдмаршалом, как мне сказали».

* * *

Суворов, встретившись в Киеве с полковником Ламетом[52], остановился, уставил на него глаза и начал поспешно спрашивать: – «Кто вы? какого звания? как ваше имя?» Ламет также поспешно отвечал: «Француз, полковник Александр Ламет». – «Хорошо», – сказал Суворов. Немного оскорбленный допросом, Ламет также быстро переспросил: – «Кто вы? какого чина? как ваше имя?» После ответов: «Русский, генерал, Суворов». Ламет прибавил в свою очередь: – Хорошо!» Суворов захохотал, обнял Ламета и сделался другом его.

* * *

Во время похорон бессмертного Суворова, в Невской лавре у монастырских ворот высокий балдахин, по-видимому, затруднил вход дрогам; уже хотели было снимать его, как унтер-офицер, находившейся во всех походах с Суворовым, вскрикнул: – «Оставьте! Он пройдет, как и везде проходил». – Двинулись – и гроб Суворова проехал благополучно.

* * *

Анекдоты о генерале Еромолове, Скобелеве и временах покорения Кавказа

В бытность свою в городе N. и испытывая все прелести тамошней мостовой; Шамиль сказал: «Ежели бы я не видел, что все ездят здесь, то подумал бы что эта мостовая назначена только для того, чтобы по ней ездили одни военнопленные».

* * *

В разговоре с знаменитым Алексеем Петровичем Ермоловым, который, не взирая на свои 84 года, очаровал Шамиля любезностью и удивлял званием подробностей края, горец сказал: «Еще ребенком я помню, как ты проезжал однажды через ваш аул, и я долго бежал за тобою, чтоб посмотреть на то чудо, которое в горах наших известно было под именем «Ермолова».

Выйдя от Ермолова, Шамиль сказал, обращаясь к сыну Кази-Магомеду и полковнику Б-скому: «Настоящий старый лев!..»

* * *

Накануне осады одной из крепостей на Таврическом полуострове, защищенной природой еще более, чем искусством, два артиллерийских солдата лежали на траве и издалека рассматривали неприступную добычу. – «А что; Трифонов, ведь нам ее не взять?» —; сказал один из них, угрюмо поглядывая на страшные скалы с пропастями, окружающие крепость. – «Возьмем!» – лаконически отвечал другой солдат и равнодушно плюнул в сторону крепости. – «Да как же взять-то, – продолжал первый, – Ишь, как обложилась, окаянная! Что ни шаг, то Божий человек шею может сломить, этим басурманским чертям только и лазать тут. Нет, что ни говори, Трифонов, не взять». – «Врешь! – сердито перебил его другой, – Заладил одно: не взять, да не взять! А как начальство прикажет?» – «Ну, тогда, известное дело, возьмем!» – почесывая затылок, сказал недоверчивый.

* * *

Острословие знаменитого генерала Ермолова известно. Когда еще он, будучи молодым гвардейским полковником, командовал батареей гвардейской артиллерии, раз во время смотра, сделанного артиллерии главным ее инспектором графом Аракчеевым, лошади под одним из орудий как-то замялись, испугавшись чего-то и не хотели принять с места, а стали на дыбы, бросались в сторону и порвали постромки. Аракчеев, не любивший Ермолова и не умевший говорить деликатно с подчиненными или с зависевшими от него, нашел нужным раскричаться на командира батареи, суля ему гауптвахту, а всей прислуге, в особенности ездовым – палки. Ермолов, держа руку у козырька кивера, с покорным видом, но с язвительной улыбкой, сказал: – «Уж такая наша судьба, ваше сиятельство, чтобы терпеть от скотов».

* * *

Имя русского генерала Ивана Никитьевича Скобелева пользуется между нами, русскими, большою популярностью. Происходя из сдаточных однодворцев[53] Курской губернии, он достиг чина генерала-от-инфантерии и умер комендантом Петропавловской крепости в С.-Петербурге. Он, как умный и благородный человек, не боялся нимало вспоминать о своем происхождении и говаривал, что ни одна чухонская лошаденка не свезла бы того воза, на который сложены бы были те палки, какие в былые времена была переломаны на нем. Это, впрочем, была гипербола, потому что, сколько известно из его биогpaфии, Скобелев отличался необыкновенной рачительностью к службе и был весьма еще молодым, как грамотный, произведен в прапорщики. Император Николай Павлович очень любил генерала Скобелева и ценил его за заслуги и его преданность престолу и России. Он нередко запросто обедал у государя в Зимнем дворце и удостаивался такого внимания, что нарочно для него подаваемы были щи русские настоящие, сальник с кашей и колбовый пирог[54]. Иван Никитьевич с трудом умел воздерживать свою солдатскую откровенность, подчиняя ее условиям придворной утонченности. В особенности он любил защищать какое-нибудь мнение, а государь находил удовольствие заставлять его высказывать эти мнения с свойственною ему оригинальною резкостью и откровенностью, никогда не дружившею с придворной атмосферой. Раз как-то разговор был наведен на арестантские роты, нововведение, очень занимавшее в то время императора. Скобелев, как антагонист основной идеи этого учреждения, пустился в довольно энергичный диспут, заставивший уже лукаво улыбнуться двух или трех царедворцев, обедавших тут же. Улыбки эти не укрылись от проницательного глаза государя; он нахмурился. Тогда Скобелев, только что принявшийся за пирог с шампиньонами, обратясь к Николаю Павловичу, сказал: «Виноват, государь, может быть старый солдатина и заврался. Он ведь следует русской поговорке: «хлеб-соль ешь, а правду режь». Тогда государь, указывая слегка вилкою на шампиньонный пирог на тарелке перед Скобелевым, сказал: «Есть, Иван Никитич, и другая поговорка: «ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами».

* * *

Почтенная старушка, княгиня Белосельская-Белозерская, теща покойного графа (впоследствии князя) Ал. Ив. Чернышева, очень тщеславилась подвигами и заслугами своего знаменитого зятя, никогда не упуская случая в обществе рассказать какой-нибудь эпизод из тех войн, в которых близкий ее родственник столь блистательно участвовал, при чем изменившая уже ей память нередко бывала причиною презабавных недоразумений qui pro quo[55]. Однажды, она что-то рассказывала о подвигах графа Чернышева в Германии и никак не могла припомнить назвaниe взятого им там какого-то городишка, перед вступлением русских войск в Париж. Чтобы выйти из затруднения, она обратилась к бывшему тут князю Александру Сергеевичу Меншикову, столь громко известному своим острословием в находчивостью. «Скажи пожалуйста, князь Александр Сергеевич, как называется тот город, который Александр взял?» – «Вавилон, княгиня». – «Да, да, я вспомнила, один из немецких городов – Вавилон».

* * *

Князь Александр Сергеевич Меньшиков известен был своим обоюдоострым языком, страшным для весьма многих, не умевших парировать его шуток. В сороковых годах слух прошел, что князь Чернышев будет послом в Париже, а военным министром будет граф Клейнмихель, никогда ни в одном сражении не бывавший. – «Это будет всего затруднительнее для военного вашего историка Михайловского-Данилевского, говорил князь Меньшиков, потому что ему придется перепечатывать свою историю и все те места, где он описывает так красноречиво подвиги князя Александра Ивановича, чтобы подарить новому министру.

* * *

Князь Александр Сергеевич Меньшиков любил, как известно, острить на счет всего и всех. Чем кто выше стоял в иерархии, тем чаще подвергался его шуткам, иногда очень забавным, но всегда злым и нередко пропитанным желчью. Раз во дворце он рассказывал, что провел худую ночь, будучи удостоен посещения чёрта, явившегося к нему как к водяному министру, при чем требовал его неуклонно к себе на расправу для объяснений по предмету какого-то канала, на котором канальские чиновники задерживают караваны и через то наносят урон купечеству и вообще всей промышленности в народному продовольствию. – «Узнав об этом обстоятельстве, я тотчас объявил господину чёрту, что я министр хотя и водяной, но у меня воды морские, солевые; то же канальское то дело относится до моего товарища министра пресных вод, к которому пусть и обращается рогатый Вельзевул».

* * *

В последнюю турецкую войну, в деле под селением Харт (в Азиатской Турции) Херсонского гренадерского полка рядовому Михайлову прострелили губы; но он, не переставая заряжать ружье, посылает в отмщение неприятелю меткие пули, между тем как кровь струилась из губ его ручьем. Подошедший к нему фельдшер хотел было тотчас же осмотреть раны, но храбрый Михайлов отвечал: – «Подождите, сударь, немного, теперь не до вас, после, когда патроны кончу».

* * *

Граф Петр Кириллович Эссен, о котором солдатики сложили поговорку в рифмах: «Эссен умом тесен», будучи в 1831 г. петербургским генерал-губернатором, председательствовал в так называемом тогда холерном комитете, где членами были разные значительные приближенные к государю лица, в том числе и граф Василий Алексеевич Перовский, тогда почти назначенный генерал-губернатором в Оренбург. Василий Алексеевич под наружностью сосредоточенной и серьезной скрывал ум блестящий и страсть к шуткам, даже с оттенком некоторого школьничества. Заседая в этом холерном комитете, он обратил внимание на разницу в цифрах по ведомостям полиции и ведомостям больниц. Он указал на эту разницу графу Петру Кирилловичу, который с удивлением спросил его: – «Что же это?» – «Беспорядок». – «В чем же беспорядок?» – «В смерти». – «А! – вскричал Эссен, – так это завелись беспорядки в смерти! А я назначен сюда для уничтожения всех беспорядков. Так надо дать строгое предписание, чтобы не было беспорядков смерти!»

* * *

Глава 3. Остроумие и юмор из иностранной литературы

Порой думаешь, что лучше быть рабом на галерах, чем остроумцем, особенно если остроумие это – плод выдумок наших литераторов, людей столь же высокообразованных, сколь и малоодаренных.

Джозеф Аддисон

Знаменитая французская писательница, госпожа де-Сталь, разделявшая с другою дамой нежное расположение министра Талейрана, захотела узнать от него самого, которую из двух он более любит. Как сильно ни настаивала г-жа де-Сталь, но она никак не могла заставить проговориться любезного экс-аббата.

– «Однако признайтесь, – сказала она, – если б мы обе бросились в реку, я не была бы первой, которую вы стали спасать?» – «Это очень возможно, сударыня, вы, как мне кажется, должны плавать лучше».

* * *

Французская остроумная писательница, г-жа Севинье[56], сказала о секундных часах, что она их не любит потому, что они слишком мелко дробят жизнь.

* * *

Императрица Екатерина II послала Вольтеру в подарок ящичек из слоновой кости, самою ею выточенный. Ящичек этот подал мысль знаменитому писателю пошутить. Взяв несколько уроков у своей племянницы, он послал императрице взамен ее подарка, начатую им пару чулок из белого шелка при послании, написанном самыми любезными стихами, в котором поэт говорил, что, получив от нее мужскую работу, сделанную женщиной, он просит ее величество принять от него женскую работу, сработанную руками мужчины. Этот анекдот, мало известный, сообщен особой, имевшей случай видеть Вольтера в Фернэ, вязавшего чулки.

* * *

Вокансон[57], французский фабрикант, изобретатель автоматов, т. е., механических кукол, в человеческий рост, подражавших всем движениям живых людей, – живший в XVIII в., привлек к себе особенное внимание некоего чужеземного короля, хотя Вольтер в находился в том же обществе. Поставленный в неловкое положение, что король ничего не сказал Вольтеру, Вокансон подошел к нему и сказал ему на ухо какую-то любезность, будто бы сказанную про него королем. Вольтер, поняв учтивую и деликатную хитрость Вокансона, отвечал ему: «Я узнаю ваш талант по кукольным выражениям, которыми вы заставляете говорить королей».

* * *

«Я точен на свиданиях, – говорил Буало, – потому что заметил, что те, которые ждут, не думают ни о чем другом, как о недостатках людей, заставляющих их дожидаться».

* * *

Когда французский старинный (XVIII в.) писатель Флоpиaн только что издал свой роман «Нума Помпилий»[58], одну даму опросили: читала ли она его новое сочинение? – «Без сомнения». – «Как вы его находите?» – «Да как все книги в этом роде, я угадала развязку по первым страницам»!. – «Какую развязку?» – «Женитьбу любовников». – «Каких любовников?» – «Ах, Боже мой! Да Помпилий-то, который женится на Нуме».

* * *

Один известный писатель посетил старика книгопродавца, нажившего богатство через издание многих значительных сочинений. Хилый старик, встречая своего почтенного гостя, как-то заторопился, споткнулся и упал. Литератор хотел поднять его, но книгопродавец отклонил его учтивость и кликнул на помощь себе своего слугу. – «Позвольте мне помочь вам, – сказал улыбаясь писатель: – ведь я не первый литератор, который ставил на ноги книгопродавца; да и мне это не в диковину». – «Правда, – отозвался старик книгопродавец, – правда; но вспомните, сколько книгопродавцев выводили в люди литераторов. Вряд ли будет перевес на стороне последних».

* * *

Парижский полицейский суд лет за 30 пред этим приговорил известного писателя Александра Дюма к шестидневному аресту за неявку в караул по национальной гвардии. Писатель оправдывался тем, что в очередной день он был на репетиции своей драмы «Дон-Жуан де-Марина». Судьи же отвечали ему, что караульные для Франции гораздо нужнее и полезнее, чем драматические писатели.

* * *

Брат президента Помпиньяна[59] написал Вольтеру, что обрежет ему уши. Вольтер отослал это письмо к министру Шуазелю с следующей припиской: «Семейство Помпиньян в особенности не жалует моих ушей: один из братьев раздирает их тридцать лет, а другой намеревается мее их совеем обрывать. Освободите меня от драчуна, а с раздирателем я сам управляюсь. Мие они не нужны, чтобы слышать те огромные похвалы, которые всюду воздаются вам».

* * *

Персидский поэт Гомеди сидел однажды за столом с Тамерланом. Последнему вздумалось спросить его: «А за какую цену можно было бы купить такого человека, как я?» – «За тридцать пиастров». – отвечал поэт. – «Помилуй! – воскликнул Тамерлан, – да этой цены стоит одна салфетка, которой я повязан!» – «Да с ней-то я и оценил», – сказал Гомеди. – Тамерлан от души хохотал над этой шуткой.

* * *

Знаменитый писатель Фонтенель очень любил спаржу в прованском масле. Аббат Террасон, любивший ее в сливочном масле, пришел к нему однажды обедать. Фонтенель заметил, что он приносить большую жертву, отдавая ему половину спаржи, и тотчас приказал приготовить ее в сливочном масле. Незадолго до обеда аббату сделалось дурно и с ним случился удар. Фонтенель поспешно вскакивает, бежит в кухню и кричит: – «Всю на прованском! Всю на прованском!»

* * *

Великий Конде, утомленный слушая некоего фата, постоянно говорившего о господине своем отце и о госпоже своей матери, позвав своего лакея, сказал ему: – «Господин мой лакей, скажите господину моему кучеру запрягать госпож моих лошадей в госпожу мою коляску».

* * *

Французский старинный поэт XVII века Малерб, имевший хороший доход, считал себя экономистом. Раз, вечером, когда он возвращался домой из отеля «Бельгард», где он ужинал, – его человек нес впереди факел, – он встретил Сент-Поля, человека славившегося в то время своим блестящим умом, а Сент-Поль начал ему рассказывать какие-то незначительные новости. Подарив его минутой внимания, Малерб грубо прервал рассказчика словами: – «Прощайте, милостивый государь, вы меня заставляете сжигать свечу на пять су, тогда как то, что вы мне рассказываете, не стоит и полушки».

* * *

Бюффон[60], знаменитый писатель и естествоиспытатель XVIII века, гулял с одним обществом в деревне. Молодая девушка спросила его: – «Какая разница между быком и волом?» – Он отвечал: – «Видите вы этих телят, резвящихся на лугу? Ну, так быки их отцы, а волы – дядюшки».

* * *

Ученый Гьюберт, желая видеть Вольтера, поехал нарочно в Ферне, где был весьма ласково принят госпожой Дени, но Вольтер не показался. Перед отъездом он написал ему: «Я вас всегда считал за бога и теперь в этом убедился окончательно, так как у вас едят и пьют, не видя вас». Вольтеру так понравилась эта острота, что он побежал за ее автором в расцеловал его.

* * *

Монтескье, знаменитый французский писатель XVII века, спорил о каком-то факте с членом Бордосского парламента, человеком крайне самолюбивым, но весьма не даровитым. После нескольких возражений, разбитых в пух и прах, член парламента воскликнул: – «Если дело не происходило так, как я вам рассказываю, господин президент, даю вам мою голову». – «Я принимаю ее, – отвечал Монтескье, – пустые подарочки не вредят дружбе».

* * *

Грессе, автор шуточной поэмы «Vert-Vert», назвал одном кружке Жан-Жака Руссо «медведем». Несколько времени спустя, женевский философ, проезжая через Амьен, заехал к Грессе. В продолжение получасового свидания, весь разговор поддерживал академик, и Руссо, уезжая, заметил ему: – «Согласитесь, что труднее заставить говорить медведя, чем попугая».

* * *

Поэт Малерб (XVII века) обедал однажды у руанскаго архиепископа. Выйдя из-за стола, он тотчас уснул, Прелат же, который должен был идти говорить вечернюю проповедь, будит его и зовет с собою на проповедь. – «Оставьте меня, – возразил Малерб, – я и без проповеди хорошо усну».

* * *

Мнимый умник в одно утро пришел к Рюльеру[61] прочесть ему две сказки своего сочинения. После того как поэт выслушал первую и пред тем, как автор успел вынуть вторую из своего кармана, Рюльер сказал ему: «Мне эта нечитанная вами больше нравится».

* * *

К Вольтеру привели охотника, который без позволения стрелял дичь в заповедной роще Фернейскаго замка. Вольтер принял на себя роль судьи, а своему секретарю, Мельи Шаторно, приказал, в качестве адвоката, защищать преступника. Секретарь употребил все красноречие, чтоб оправдать своего клиента; но вдруг, прервав речь, попросил для справок одну книгу из библиотеки Фернейского замка. Принесли книгу, и секретарь долго искал в ней нужную ему статью. – «Что это за книга?» – вскричал с нетерпением Вольтер. – «Это Философический словарь, – заметил секретарь, – я ищу в нем слово – «человеколюбие», но, кажется, господа философы забыли поместить его в своем лексиконе». – Такое замечание секретаря так подействовало на судью-философа, что он отпустил охотника с миром домой. В самом деле, слова «человеколюбие», столь необходимого в судопроизводстве, в Философическом словаре не находится.

* * *

Одну из мыслей Томаса, автора похвал «Петреиде» можно резюмировать следующим образом: – «Если делаете добро, то старайтесь дать какой-нибудь дурной предлог; иначе не поверят».

* * *

Новичок-поэт послал Пирону[62] в подарок фазана. На другой день он сам отправился к нему и вытащил из кармана трагедию. – «Что это, приправа? – вскричал автор «Метромании»; – если я фазана должен есть с этим соусом, лучше возьмите себе его назад!»

* * *

Однажды Вольтер и Пирон поссорились. Пирон, чувствуя себя обиженным, подходить на другой день к дверям Вольтерова кабинета и, написав на них мелом: «сoquin» [жулик], удаляетcя также осторожно. Вольтер находился в эту минуту близ дверей; услыша шорох, отворяет их и видит, что кто-то стремительно сбежал с лестницы. Он подходит к окну и в удалявшемся узнает Пирона. Час спустя, Вольтер приходит к Пирону, изумленному его посещением до того, что едва мог произнести приветствие: – «Покорнейший слуга; милости просим, г. Вольтер! Чему приписать счастье видеть мне вас у себя?» – «Ваш покорнейший слуга, – ответил Вольтер, – сегодня поутру я видел ваше имя на моих дверях и счел долгом отплатить вам ваш визит».

* * *

У знаменитого французского писателя XVIII века, Фонтенеля, все дни недели были отмечены, у кого из своих добрых знакомых он обедает и в какой день. Это обстоятельство подало повод стихотворцу Пирону, увидевшему похороны академика, сказать: – «Вот первый раз господин Фонтенель выходит из дому не на обед».

* * *

Английский король Георг, увидев на улице знаменитого писателя Поппе, который был горбат, сказал своим придворным: – «Я хотел бы знать, к чему служит этот маленький человек, ходящий даже совсем криво».

Поппе, услыхав это, крикнул, оборачиваясь к королю: – «К тому, чтобы вы прямо ходили!»

* * *

О писателе Мариво Вольтер сказал: – «Это человеку знающий все тропинки человеческого сердца, но не знающий большой дорога в нем».

* * *

У старинного французского стихотворца – Малерба был родственник, обремененный большим числом детей. Поэт сожалел о нем, – «Для меня их немного, – отвечал добряк, – лишь бы были люди честные». – «Я не такого мнения, – отвечал Малерб, – я предпочитаю съесть каплуна с вором, чем голодать с десятью капуцинами».

* * *

Вольтер, приехав секретно в Париж, у заставы был остановлен полицейскими, которые спросили его, не было ли у него в карете чего запрещенного законами. – «Господа, – сказал Вольтер, – единственная в ней контрабанда – я».

* * *

Кто-то говорил стихотворцу Малербу[63], что некто, по имени Гамен, хорошо знающий восточные языки, знал пунический язык и что он перевел «Отче наш» на этот язык. – «Экая редкость, – отвечал Малерб, – я же перевел «Bеpую!» Вслед за этим он произнес несколько варварских слов, взятых случайно. – «Это и есть пунический язык?» – возразили, подсмеиваясь над ним. – «Без сомнения, – отвечал Малерб: докажите мне противное».

* * *

Фрерон[64] строго критиковал «Меропу», трагедию Вольтера, еще до появления ее на сцене, несмотря на то, она была благосклонно принята публикой. Желая отомстить Фрерону, Вольтер напечатал великолепное издание этой трагедии «ин кварто» с заглавной виньеткой, на которой был представлен осел, щиплющий лавры. Фрерон одном из следующих номеров своего критического журнала, смягчив, отчасти, критику, им написанную, восхвалял издание и присовокупил в конце, что оно украшено портретом автора. Эта злая шутка была поводом к тому, что Вольтер всячески старался сам скупить все экземпляры и совершенно уничтожить это издание.

* * *

Вольтер, находясь у некоей госпожи Шатле, играл с ребенком, которого оп посадил ceбе на колени. Он начал болтать с ним и давать наставления. – «Мой маленький друг, Жак, – говорил он, – чтобы иметь успех около мужчин, надо иметь женщин в своем распоряжении, надо их знать. Поэтому ты должен знать, что все женщины обманчивы и подат….» – «Как, все женщины! – сказала с гневом госпожа Шатле, – что вы там говорите?» – «Сударыня, – возразил Вольтер, – детей не надо обманывать».

* * *

Один из лучших французских поэтов, человек, без сомнения, боявшийся холода более всех французов, взятых вместе, при наступлении декабрьских морозов 1841 года заперся в своем кабинете и послал сказать своим друзьям, что он сильно нездоров. Друзья и доктор тотчас поспешают и находят поэта лежащим на диване перед сильным огнем и закутанного сверх того в нисколько ватных одеял! «Что у вас за болезнь?» – спрашивают его. – «Зима!» – отвечал поэт дрожащим голосом.

* * *

Один не талантливый, но смышленый литератор написал в Париже весьма посредственный роман во стиле «растрепанной» школы. В романе не было недостатка в крови, убийствах, в нарушении супружеских обязанностей, в отравлениях и в прочем, что любит парижская публика. Местом действия романа была выбрана Англия. Сперва этот роман расходился довольно плохо у публики, и никто им особенно не интересовался; но вдруг получено было в Париже письмо из Лондона, в котором жаловались, что упомянутый роман есть не что иное, как тайная история одного английского семейства, которое почитает себя в высшей степени обиженным и намерено судом преследовать дерзкого сочинителя романа. Это письмо перепечатали в нескольких парижских газетах, из которых потом перешло оно в лондонские. Англичане терялись в догадках, на кого именно написан этот пасквиль. Наконец, между лондонскими и парижскими журналистами началась полемика по этому предмету. Французы объявили, что жизнь их романиста в опасности; они взяли его под свою защиту и начали ругать всю английскую аристократию. Англичане не остались без ответа, посыпались с обеих сторон едкие упреки и вспыхнула журнальная война. Роман между тем быстро расхватала публика; напечатали второе и третье издания, которые также едва успевали продавать в книжных лавках. Любопытство публики было удовлетворено; она читала, читала и увидела, что ее сильно надули, что вся история была чистый «пшик», выдуманный посредственным писателем, которому хотелось попасть в славу во что бы то ни стало.

* * *

После первого представления Вольтерова «Ореста», жена маршала Люксембургского послала автору свою критику на его пьесу. Критика эта занимала четыре страницы и изобиловала грамматическими ошибками. Он удовольствовался отвечать ей только одной строчкой: «Милостивая госурыня, Oreste не пишется через h».

* * *

Кто-то при представлении балета «Телемак», в старинные времена, заметил своему соседу по креслу: – «Нынче авторы без милосердия обкрадывают друг друга. Вчера еще читал я книгу «Похождения Телемака, сына Улиссова», сочинение Фенелона. Этот господин Фенелон, как оказывается, содержание своего романа целиком выбрал из этого прелестного балета».

* * *

Друг Вольтера переделал некоторые стихи в его трагедии «Ирена». На другой день. Перроне[65], строитель великолепного Нейлийского моста, отправился сделать визит Фернейскому старику. Нескромный корректор присутствовал при этом. После первых приветствий, литературный Нестор сказал: «Ах! господин Перроне, вы очень счастливы, что незнакомы с этим господином, он бы вам переделал свод вашего моста».

* * *

Мильтон[66] написал свою поэму «Потерянный рай» еще в полном цвете своей молодости; другую же поэму «Вновь обретенный рай», далеко не имевшую поэтеческих красот первой, он написал гораздо позже. Кто-то сказал по этому случаю: «В «Потерянном раю» можно найти Мильтона, но «Вновь же обретенном» нет возможности встретить его».

* * *

Однажды Генрих Гейне[67] упрекал одного господина в жестокосердии за то, что он прогнал своего слугу за какую-то пустую вину. – «Что делать! – возразил обвиняемый, – я не филантроп! Однако, – прибавил он через минуту, – и у меня есть привязанности: я люблю скотов». – «О! это вероятно из эгоизма»! – едко сказал Гейне.

* * *

В путешествии Пирона в Брюссель, которое он предпринял, чтоб увидаться с Руссо, они гуляли однажды вдвоем в поле. Пробило двенадцать часов. Руссо становится на колени, чтоб прочесть молитву к ангелу-хранителю. – «Господин Руссо, – сказал ему Пирон, – Это бесполезно; кроне Бога – нас никто но видит».

* * *

Эпиграммы Альфонса Карра[68] задели не окну личность, почему иногда ему приходилось оппонентам своим отвечать не только пером, но и шпагой или пистолетом. Одна писательница хотела убить его, да только оцарапала ножом. Это составило сюжет для целой книжки «Ос», и юморист повесил этот нож у себя в кабинете с надписью: «Дан госпожою Луизою Колле Альфонсу Карру в… в спину». Это покушение послужило автору «Ос» блестящей рекламой.

* * *

Натаниэль Ли[69], драматический английский писатель, до сих пор еще не оцененный по достоинству, умер в Лондоне, в доме сумасшедших. Здесь он, уже страдая помешательством, написал свою трагедию «Королевы-соперницы». Работал он обыкновенно ночью, при свете луны. Однажды легкое облако набежало на эту особенного рода лампу. Поэт рассердился и повелительным тоном сказал: «Юпитер! Встань и сними его с луны»! Между тем облако увеличивалось, сгущалось и совершенно закрыло месяц. Ли засмеялся и прибавил: «Какой ветренник! Я ему велел только снять это с луны, а он совсем погасил ее»!

* * *

Госпожа Карнюэль, современница известной писательницы, госпожи Севинье, славилась своим умом и уменьем отвечать скоро и кстати. Однажды к ней явилась приятельница ее, госпожа Сен-Лу и, просидев у нее более часа, сказала наконец: «Я вижу, что меня у. решительно обманули: вообразите, мне сказали, что вы потеряли рассудок»! – «Ага, – отвечала госпожа Карнюэль, теперь вы знаете, как осторожно надобно принимать все эти новости! Ведь вот и мне говорили, что будто бы ваш рассудок нашелся».

* * *

Драйдон[70] обедал раз с герцогом Букингэмом, графом Рочестером и с лордом Дорсетом. После обеда трое вельмож, истребив достаточное количество портвейна и тому подобного, начали толковать об английском языке, об изящном слоге и наконец заспорили о том, у кого из них слог изящнее. Для разрешения спора они согласились, чтоб каждый из них написал сейчас же какой-нибудь небольшой отрывок и чтобы Драйден, как писатель, решил, чьё произведение будет лучше. Герцог и граф принялись ва работу серьезно; Дорсет написал на скорую руку несколько слов. Когда всё было готово, Драйден начал рассматривать образцы. – «Господа, – сказал он, – обращаясь к Букингэму и Рочестеру, ваш слог мне нравится, но слог Дорсета приводит меня решительно в восхищение. Судите сами, я прочту вам его сочинение: «Первого числа будущего мая я, нижеподписавшийся, обязываюсь заплатить Джону Драйдену или кому он прикажет пятьсот фунтов стерлингов. 15 апреля 1686 г. Подписано: лорд Дорсет». Выслушав это образцовое сочинение, и герцог и граф не могли не сознаться, что избранному ими судье слог соперника их, действительно, должен был показаться несравненно приятнее всех витиеватых фраз, которыми они напичкали свои образцы.

* * *

Поппе, английский писатель, говорил где-то: «Если небо даровало нам такое огромное количество ума, будем просить его, чтобы оно послало человечеству еще еще более рассудка, а то иначе нам не справиться с этим подарком». – «Ум и рассудок, – говорит он другом месте, – созданы как муж п жена, чтобы взаимно помогать друг другу; но они, как супруги, почти постоянно ссорятся между собою».

* * *

Один из друзей Пирона встретил его на прогулке в Тюльери. Дав заметить сопровождавшим его высокий рост и почтенный вид писателя, а также и палку, с которой тот постоянно ходил, он сказал им смеясь: «Не находите ли вы, как я, что Пирон страшно похож на прелата»? Сказав это, он идет к нему навстречу, становится на колени, как бы прося благословения. Пирон, не могший слышать их разговора, тотчас однако смекнул в чем дело. Он величественно поднимает руку, благословляет его и говорит: «Встань, не то я тебя взаправду конфирмую».

* * *

Поступив в члены Французской академии, Фонтенель[71] сказал: «Теперь на свете только тридцать девять человек могут почитать себя умнее меня».

* * *

Аббат Велли писал однажды Вольтеру, чтоб узнать, откуда он заимствовал один очень интересный и смелый анекдот. – «Что за дело, – отвечал ему Вольтер, – справедлив или ложен анекдот? Когда пишешь для того, чтобы забавлять публику, нужно ли быть настолько мелочным, чтобы писать одну только правду!»

* * *

У Лафонтена был сын, которого он с самого раннего возраста отдал Гарлею, принявшему на себя все заботы об его образовании и состоянии. Находясь однажды в доме, где был его сын, которого он давно не видал, Лафонтен не узнал его. Он заявил обществу, что находить в этом молодом человеке ум и вкус – «Этот молодой человек – ваш сын», – сказал ему кто-то. «А! я очень рад этому», – возразил добряк.

* * *

Эврипид[72] умел в случае нужды, защищаться с той благородной гордостью, которая так идет к признанному достоинству. Однажды, когда играли одну из его пьес, некоторые невежественные зрители осмелились требовать уничтожения некоторых стихов, которые они считали бесполезными и лишними. Эврипид с важностью подходит к краю сцены в говорит им: «Я пишу новые сочинения не для того, чтоб научиться от вас, но для того, чтоб научить вас».

* * *

Французский писатель Ламот-Гудар[73], говоря с Вольтером о его «Эдипе», сказал: «Это лучшее произведение в свете, надо, чтоб я его переложил в прозе. – «Сделайте это, – сказал Вольтер, – а я переложу в стихи вашу «Инесу».

Известно, что «Инеса де-Кастро» написана очень плохими стихами.

* * *

Бальзак[74] очень любил бывать в маскарадах большой оперы, где в то время собиралось лучшее общество и где знаменитый писатель находил обильную пищу для своих характеристических очерков. Сорокалетняя женщина была его любимым типом и он глубоко изучил все изгибы ее ума. Она обязана ему своим пьедесталом, своею славою и своими блестящими успехами в свете. За то и Бальзак был ее кумиром: появление его сопровождалось постоянным торжеством; его ждали с нетерпением, окружали любовью и нередко остроумный писатель возвращался домой гораздо позднее, чем предполагала В один из таких маскарадов Бальзак приехал довольно поздно, пробило уже полночь и поклонницы его таланта отчаивались с ним увидеться. Его окружили маски, завязалась живая перестрелка остроумия, но одно щеголеватое домино деспотически овладело общим любимцем. Осанка, голос, все движения незнакомки были преисполнены такой благородной грацией, что Бальзак без труда угадал в ней женщину высшего крута и польщенный ее вниманием, уверенный в ее красоте, очарованный ее блестящим умом, предался своему счастью, не замечая, как летело время. Вдруг домино без церемонии перебило своего остроумного собеседника прозаическим восклицанием кокотки: «Пора бы поужинать!» – Бальзака обдало холодом. Неужели он ошибся? Неужели прелестная маска не что другое как обыкновенная продажная женщина? Он невольно сделал движение, чтоб освободить свою руку, но одумался и, скрепя сердце, пошел к буфету. Самолюбие его было оскорблено, его терзало сомнение, и мысль, что в первый раз в жизни он, опытный наблюдатель и глубокий знаток, жестоко ошибся, отравляла теперь все его удовольствие. В молчании шел он возле своей дамы, проклиная свою страсть к маскарадам и непростительную оплошность, как вдруг, проходя парадные сени, Бальзак увидел, что на знак, поданный незнакомкой, от толпы лакеев отделился один в богатой ливрее и с почтением подал ей великолепную бархатную шубку на собольем меху. Они спустились с лестницы; у крыльца стояла двухместная карета новейшего фасона; над дверцами красовался графский герб. Бальзак вздохнул свободнее. Он не ошибся, его незнакомка знатная особа. – «Вы позволили мне угостить вас ужином вопреки обычаю маскарадов, – сказала она приветливо, – я подумала, что в моей столовой мы приятнее проведем время, чем в буфете Большой оперы». – Бальзак в восхищении, он уже уверен, что не будет посмешищем своих знакомых, и вся его любезность к нему возвращается еще игривее, еще остроумнее. Подъезжают к прекрасному дому; везде мрамор, цветы, позолота; проходят нисколько изящно убранных комнат и наконец входят в столовую, великолепно освещенную бронзовыми канделябрами. Стол накрыт для двенадцати особ. У каждого прибора стоит дама в черной маске. Незнакомка приглашает Бальзака сесть возле нее и говорит ему своим музыкальным голосом: – «Сознайтесь, что вы надеялись на маскарадную интригу и подозревали во мне одну из тех женщин, которые алчут любви; но, успокойтесь, вы ошиблись только вполовину и вместо одной обожательницы своего гениального таланта встретили здесь одиннадцать поклонниц. Mesdames! Долой маски, дайте нашему любимцу взглянуть в наши лица».

И с этими словами перед изумленным Бальзаком явилось одиннадцать прелестных женщин высшего круга, любезность, ум и красота которых привлекали толпы обожателей. Завязалась беседа. Бальзак чувствовал себя легко и свободно в этом изящном обществе, и дав полную волю своему остроумию, увлек своих милых собеседниц неподдельной веселостью. Время летело незаметно и часовая стрелка указывала на цифру III, когда хозяйка рассталась со всеми гостями, вынесшими самые приятные впечатления от этого восхитительного вечера. А Бальзак? Он унес канву нескольких романов.

* * *

Гете[75] беседовал однажды с Иенским студентом о весьма обыкновенных предметах. Появление другого посетителя прекратило разговор. Гете встал, пошел на встречу пришедшему и, поклонившись, посадил на диван подле студента, а сам сел на стул. Студент остался на диване неподвижен. Вдруг Гете сказал улыбаясь: – «Надо же вас познакомить, господа; вот господин студент Н. из Иены, а это – его высочество герцог Веймарский».

* * *

Лаплас[76] прогуливался однажды в Тюильери и выходил из себя, читая только что купленную им брошюру, вдруг он услыхал, что кто-то следует за ним. Это был Фонтенель, очень его любивший. – «Что с вами, друг мой? что вы так выходите из себя?» – «Вот посмотрите, мой милый папаша, не прав ли я? Только шесть раз сыграли мою трагедию «Освобожденная Венеция» и вот уже появился страшный пасквиль на пьесу и на самого автора». – «Только-то, друг мой! А зачем вы написали хорошее произведение? Дайте мне вашу руку и зайдемте на минутку ко мне». – «Яков, – крикнул Фонтенель, войдя к себе, – подай мне ключи от чулана». В чулане оказался стариннейший сундук, занимавший почти всё пространство. Яков прибегает со связкой старых ключей, отпирает сундук, который, к удивлению Лапласа, оказался набитым снизу доверху брошюрами всех возможных форматов. – «Вот, – сказал Фонтенель, – часть критик, сатир и даже пасквилей, вышедших со времени появления первых моих литературных опытов и до настоящего дня, но что вас еще более удивит, это – что я никогда не раскрывал ни одной из них». – «Как, никогда!» – «Никогда, мой друг; одно из двух, – сказал я сам себе раз и навсегда: – или критика хороша, или дурна. Если она хороша, мои друзья передадут мне ее и я постараюсь исправить недостатки, указываемые ею, в противном же случае могу рассердиться настолько, что мой покой будет нарушен, а он мне всегда был очень дорог. Поступайте так же, дитя мое, и вы увидите, что останетесь довольны».

* * *

Гиббон[77], автор прекрасного сочинения «О причинах упадка Римской империи», поднес экземпляр этого сочинения знаменитому Франклину[78], который сказал ему: «Я надеюсь в скором времени доказать вам мою благодарность, доставив вам материалы для истории упадка Британской империи в Америке».

* * *

Когда Жан-Жак Руссо[79] был преследуем за своего «Эмиля», Вольтер предложил ему свою дачу Эрмитаж, в которой он мог свободно философствовать, не опасаясь своих преследователей. На это любезное предложение Руссо отвечал письмом, хорошо всем известным: «Я вас не люблю, потому что вы развращаете мою республику вашими комедиями». – «Наш друг Жан-Жак болен опаснее, чем полагают, – сказал Вольтер, прочитав это письмо, – ему нужны не хорошие советы, а хорошие бульоны».

* * *

Вольтера многие прозвали антипапою[80]. Однажды ему представили 12-летнюю девчушку, родители которой, да и сама она, тщеславились тем, что в бытность ее в Риме она осчастливлена была поцелуем папы. «О, сударыня, – сказал ей Вольтер, – если вы целовали папу, то по всей справедливости должны поцеловать и антипапу».

* * *

Знаменитый Давид Юм оставил себе, посредством своей пенсии и изданиями своих сочинений, доход в тысячу фунтов стерлингов. Осаждаемый со всех сторон просьбами о продолжении своей «Истории Англии» до настоящего царствования, он отвечал: – «Господа, вы мне оказываете слишком много чести; но я имею четыре причины не продолжать моей «Истории». Я слишком стар, слишком жирен, слишком ленив и слишком богат».

* * *

Поэта Сиба упрекали, что он живет под крышей на страшной высоте одного из высочайших домов. «Так как я имею сношения с богами, – отвечал он, – то справедливость и приличие требуют, чтоб я сокращал путь на половину».

* * *

В одном обществе Вольтеру сказали, будто бы некоторые утверждают, что трагедию «Альзира» сочинил не он. «Радуюсь, – сказал Фернейский философ, – в таком случае имели бы мы более хороших поэтов».

* * *

Госпожа Севинье, говоря о баснях Лафонтена, выражалась: «Эго корзина вишен; все хочешь выбрать лучшую, а кончается тем, что корзина пустеет».

* * *

Графиня Даш, французская писательница, умерла в 1872 году и оставила целую коллекцию достопамятных вещей XVIII века, которые она собирала очень тщательно. Даш был псевдоним, избранный ею совершенно случайно, потому что настоящее ее имя было Систерн-де-Куртирас, маркиза Сен-Марс; но так как, принадлежа к высшему кругу, она не могла публиковать своего имени, не подняв на себя целой бури упреков и насмешек, то друзья советовали ей избрать псевдоним для своих литературных занятий. В это время (в 1839 г.) в Париже славился литературный салон княгини Мещерской, матери нашего поэта, и все, что было известного и замечательного между поэтами и прозаиками, собиралось в этом блестящем кругу. Тут-то принялись хлопотать о выборе псевдонима для маркизы Сен-Марс, первый роман которой «Lе jeu de la reines» уже печатался, и издатель торопился его выпустить в свет. В это время маркиза очень нуждалась в деньгах, а книгопродавец не отдавал ей выговоренной суммы иначе как по выходе в свет означенного сочинения. Дело было безотлагательно, а между тем все предлагаемые на этом дружеском совете псевдонимы не нравились ни маркизе, ни княгине. В эту критическую минуту прелестная болонка хозяйки прыгнула, к ней не колени. «Найдено! – воскликнула княгиня подобно Колумбу, – возьмите себе имя моей Даши, прибавив к ней титул графини». Предложение всем понравилось и новое сочинение явилось в публике под именем Гр. Даш.

* * *

Известно, что поэт Малерб совсем не умел читать своих стихов, захлебывался, заикался и проглатывал половину слов, но он имел слабость не терпеть чтоб это замечали, тем более, что читал охотно и любил спрашивать мнение слушателей. Однажды таким образом он угостил одного своего приятеля, также поэта, и окончив чтение, спросил по обыкновению мнение гостя. – «Извините, – сказал последний, – мне трудно вам сказать это, потому что я плохо расслышал то, что вы читали, так как вы проглатывали половину слов». – «Милостивый государь, вы верно хотите меня заставить их все и съесть!» – с сердцем закричал Малерб.

* * *

Гениальный талант Вольтера возбудил во многих поэтическую манию, и эти мнимые поэты бросали вое свои прежние занятия, чтобы предаваться стихоплетству. Один из подобных чудаков, по ремеслу парикмахер и брадобрей, признавая себя за гениального поэта, совершенно пренебрегал своим выгодным в то время ремеслом, так что уже ему грозило полное разорение. Однажды он препроводил толстую тетрадь своих бредней на обсуждение к Вольтеру, который прислал ее обратно с письмом, где на четырех страницах, мелким почерком, было повторено нисколько сот раз: «Парики, парики, делай парики, одни парики, всё только парики».

* * *

Поэт Кребильон[81] не любил своего сына, глуповатаго и вообще безнравственного малого, и когда однажды «Кто-то спросил у него: – «Скажите, пожалуйста, которое ваших творений, по вашему мнению, самое лучшее?» «Лучшее, не знаю, но худшее, без всякого сомнения, это», – отвечал Кребильон, указывая на сына. Кстати его сын тоже сделал литературную карьеру, став известным писателем.

* * *

Известно, что Лафонтен был ужасно рассеян, что подавало повод к самым смешным случаям. Однажды друзья его, Буало и Расин, убедили его съездить в Шато-Тьери, где жилa его супруга, и помириться с нею. Добрый Лафонтен согласился исполнить их просьбу и отправился по адресу, но служанка, отворившая ему дверь, сказало, что госпожа ее в церкви. Лафонтен вышел и машинально зашел к кому-то из своих приятелей, живших там же. Тот угостил его ужином, отвел ему свою спальню для ночлега и вообще ухаживал за ним как за ребенком. Между тем поэт давно забыл о цели своего путешествия, а приятель, польщенный его приездом, не мог с ним расстаться, и двое суток Лафонтен катался как сыр в масле. Возвратясь в Париж, он очень удивился расспросам Расина и Буало, интересовавшихся, как произошло примирение супругов, и отвечал очень хладнокровно: «Она была в церкви, а ждать ее я не счел нужным. Это останется до другого раза».

* * *

Когда Наполеон III писал свою книгу «История Юлия Цезаря», пятнадцать, если не более, латинистов помогали ему, вступая в беспрестанные ученые споры на счет различных местностей. Bсе архивы были разрыты, производились невероятные parbleu[82], и глаза всей Европы были обращены на этот громадный труд, оставшейся, впрочем, недокопченным. Однажды ученые мужи чуть не передрались, отыскивая на карте место древней Ализии. Наполеон услыхал шум из соседней комнаты, вошел и, узнав причину спора, почти не глядя на карту, сказал: «Должно быть здесь». Ученые замолкли и беспрекословно согласились. Когда книга вышла, лесть подхватила ее на свой медоносный язычок, и император-литератор, окуренный фимиамом, едва не задыхаясь, от восторга, думал, подобно Александру Македскому: «Чувствую, что становлюсь богом». Один только французский критик Сент-Бёв[83] отказался от подобного лицемерия и на убеждения написать похвальную статью в Constitutionnel он отвечал с досадой: «Вы предлагаете мне обесчестить себя». Действительно он ничего не писал об «Истории Цезаря», а про слог Наполеона сказал, что он гнусавит (il parle da nez).

* * *

Амиоту, старинному французскому историку, предлагали написать историю Франции. Он отвечал: «Я слишком предан моим государям, чтоб оказать им дурную услугу, взявшись за описание их жизни».

* * *

Пирон, гуляя в тюильерийском саду, сел отдохнуть на лавочку у ворот. Почти все мимо проходящие, поравнявшись с нам, кланялись; Пирон беспрестанно приподнимал шляпу и отвечал поклонами более или менее низкими, смотря по наружному достоинству тех, которые ему кланялись. «Ну, – сказал сам себе Пирон, – я право и не думал, чтоб меня все взали. Как жаль, что теперь здесь нет Вольтера, этого гордеца, который сегодня поутру на мой низкий поклон едва кивнул головой. Он увидел бы как меня уважают». Рассуждая подобным образом, поэт беспрестанно отвечал на поклоны; наконец, устав, принужден был сидеть без шляпы и платить за поклоны легким наклонением головы. Вдруг пожилая женщина становится пред ним на колена. Удивленный Пирон, не понимая что это значит, говорит ей: «Встаньте, сударыня, верно вы почитаете меня поэтом эпическим или трагическим; но вы ошибаетесь, я не имею этой чести и до сих пор писал только для кукольной комедии». Старуха остается прежнем положении, не слушая Пирона, который, заметив, что она шевелит губами, подходить к ней наклоняется, чтобы расслышать её слова. Женщина читала молитву перед образом, стоявшим прямо над головой Пирона. Тут уже поэт-сатирик взглянул вверх и догадался; что заставляло прохожих кланяться.

* * *

Однажды известный писатель Бенжамен Констан[84] ехал в почтовой карете. Речь шла об одном из его сочинений, которое пассажиры критиковали очень строго; подражая журналистам. В числе пассажиров был господин N, который счел нужным вступиться за книгу, и вступился горячо, тем больше, что не читал ее. Один из его дорожных товарищей заметил ему, что он спорит слишком запальчиво. «Да иначе и быть не может, – отвечал он. – Когда говорят об ваших отсутствующих друзьях, надобно заступиться за них». «А! так вы знакомы с Б*?» – «Еще бы! это мой душевный приятель, он меня каждую неделю приглашаете к себе на завтрак». Б*, ошеломленный нахальством N, оборачивается и протирает глава, чтоб увериться, что он не обманулся и никогда не видал своего задушевного приятеля. «Я всегда был так хорошо принят у моего друга Бенжамеиа Констана, что нельзя будет не счесть черной неблагодарностью, если я не позабочусь отплатить ему обедом у Вефура, как только получу доход с имения». Карета остановилась у гостиницы в Фонтенебло. Пассажиры вышли. Бенжамен Констан подходит к своему задушевному другу и говорит ему: «Вы намерены дать обед вашему другу Бенжамену Констану. Пользуйтесь случаем. Все равно где бы вы его не угостили». – «Не понимаю вас». – «Поймете сию минуту. Я Бенджамен Констан, и если вы хотите убедиться, то вот моя карточка». Пассажиры чуть не померли от смеху. N. смутился, но скоро поправился и сказал «Я в восторге от этого происшествия, потому что оно меня сближает с вами. Сделайте мне честь, примите приглашение на скудный обед в здешней гостинице Оригинальность приглашения заставила принять его, но с условием, чтоб каждый платил за себя. Несмотря на то, когда принесли счет, N. непременно хотел заплатить за весь обед и занял у Бенжамена Констана двенадцать франков, потому что, как говорит, не получил еще своего годового дохода.

* * *

Известен прием, который оказывал Вольтер иностранцам, приезжавшим навещать его в Фернейском замке. Некий вновь прибывший к нему господин, польщенный приемом, дал понять, что он намеревался провести недель шесть в этом убежище, которое он находил восхитительным. «Милостивый государь, – сказал ему, смеясь, хозяин, – я вижу, что вы не желаете походить на Дон-Кихота: тот принимал трактиры за замки, а вы принимаете замки за трактиры».

* * *

Вольтер давал в театре Dѐlices, близ Женевы, свою трагедию «Китайская сирота». Монтескье, находясь в зрительном зале, крепко заснул. Вольтер набросил ему на голову свою шляпу и сказал: «Он думает, что находится на заседании академии».

* * *

Трагедия Вольтера «Эдип» представлена была в Париже в первый раз в 1719 году и принята была публикой с чрезвычайными рукоплесканиями. Герцог-регент (т. е. Ришелье) велел выбить в честь автора медаль с его изображением. Работа эта была поручена известному тогдашнему медальеру де-Лоне с тем, чтобы он вручил ее на золотой цепи, сделанной по его указанию и вкусу. Де Лоне спросил Вольтера, как велит он сделать эту цепь: из маленьких колечек, или наподобие жемчуга, или филограмовую. «Мне бы всего приятнее было, – отвечал Вольтер с лукавою улыбкой, – если бы вы взяли за образец обыкновенную колодезную цепь».

* * *

Известный немецкий поэт Кастелли[85], житель Вены, имел одного приятеля, которого часто дразнил и досаждал ему своими шутками. Раз приятель этот отправился во Францию, и Кастелли просил его иногда писать нему письма. Приятель сдержал свое слово и с шестой же станции от Вены послал к другу своему нарочного с эстафетою. Кастелли развернул огромный лист депеши, на котором написано было только два слова: «Я здоров!» Поэт проглотил эту шутку с терпением и должен был заплатить нисколько десятков талеров за отправленную эстафету. Через несколько дней после этого приятель получает в Страсбурге большую посылку, в пуд весом, посланную господином Кастелли из Вены. Получатель раскрывает ящик и находит в нем только простой булыжный камень, к которому приклеена была следущая записка: «Любезный, друг! При получении приятного известия о добром твоем здоровье, у меня свалился с сердца этот камень. Твой друг Кастелли». Приятель, с горем пополам, должен был заплатить почте весовыя деньги, потому что посылка была не франкирована.

* * *

Знаменитый прусский ученый Гумбольдт, не довольствуясь своей литературной известностью, пользовался еще, как говорят, репутацией самого злого языка в целой Европе. Он сам рассказывал иногда об этом и всегда с удовольствием вспоминал по этому поводу о г. Жерандо, с которым нисколько лет сряду сходился в одном доме почти каждый вечер. Жерандо никогда не оставался в этом доме; долее часу, но раз, заметив, что Гумбольдт тотчас по уходе кого-нибудь из гостей начинает делать разные замечания об отсутствующем, он решился, для избежания такой же участи, пересидеть ученого и вышел последним. Хозяйка дома заметила это отступление от обыкновенного порядка и, прощаясь с Жерандо, спросила его, не хотел ли он переговорить с нею наедине о чем нибудь… «О, нет, – отвечал Жерандо, – я просто догадался, что если выйду от вас прежде Гумбольдта, так уж не останусь целым, а потому я предпочел дождаться конца сражения и сосчитать раненых».

* * *

Мольер любил актера Барона, как отец любит сына. Этот актер пришел к нему однажды сообщить, что некий провинциальный актер, которому бедность мешала явиться самому, просил о небольшой помощи, чтоб быть в состоянии настичь свою труппу. «Как близко знаете вы его?» – спросил Мольер. – «Он был моим товарищем до тех пор, пока я не сделался вашим». «В таком случае сколько, думаете вы, я должен дать ему?» – «Ну… пистоля четыре»… – «Вот, – сказал Мольер, – четыре пистоля за меня, который его не знает вовсе, а вот еще двадцать, которые вы должны ему дать, как вашему товарищу».

* * *

Регент Франции, очень любивший Фонтенеля, откровенно рассказывал ему свои любовные похождения. Философ, улыбаясь, сказал ему: «Вы, ваше высочество, всегда делаете веща не по летам».

* * *

Философ, во всем и всегда владеющий собою, Фонтенель за нисколько дней до смерти своей размышлял над своим состоянием так же, как размышлял бы над положением всякого другого: казалось, что он занят был наблюдением физиологического явления. – «Вот, – говорил он, – первая смерть, которую я вижу». – А когда доктор сталь расспрашивать его чем он страдает и что чувствует, он отвечал: – «Я ничего не чувствую, кроме трудности существовать».

* * *

Какой-то господин, в присутствии Фонтенеля, сказал одну за другой несколько очень длинных острот, вследствие чего разговор перешел вообще к умению острить. Кто-то заметил, что хорошая острота есть не что иное, как счастливая случайность. – «Правда, – отвечал Фонтенель, – но такие случайности бывают только с умными людьми».

* * *

Один парижский банкир дал взаймы несколько тысяч франков господину С…, молодому писателю, только что выступившему на литературном поприще. «Вы уплатите мне долг когда напишите образцовое произведение (chef-d’oeuvre[86])». Литератор написал впоследствии три романа. Банкир прочел их и не требовал долга. Наконец С… издал в свет свой четвертый роман. Все журналы расхвалили в пух это изящное творение, и банкир написал литератору следующую записку: «Прочитав несколько самых лестных отзывов о вашем последнем романе, я полагаю, что пришло время расплатиться со мною». На это послание литератор отвечал коротко и ясно: «Извините, я надеюсь написать еще лучше».

* * *

Бьевр[87], знаменитый острослов XVIII века, до того прославился своими каламбурами, что, когда он, обедая с своим приятелем, сказал ему: «Сделай одолжение, подай мне салат», последний долго ломал голову, желая добиться двусмысленности, и наконец сказал: «Вот уж этого каламбура я никак не могу понять!»

* * *

Какой-то лорд, говоря с Шамфором[88] о министрах, сказал, что если машина хорошо установлена, то выбор их был безразличен: «Это собаки у вертела; достаточно, чтоб они передвигали ноги, чтобы все шло исправно. Хороши ли собаки, смышлены ли они, одарены ли чувством или ничего не имеют из этого, – все-таки вертел вертится, и все же ужин, более или менее сносный, будет готов».

* * *

Сатирический английский писатель Свифт, английский Рабле, имел привычку ходить с книгой в руках; он шел до ночи, не отрывая глаз от книги и не останавливаясь ни для еды, ни для питья. Однажды, когда он отправлялся из Дублина в Ватерфорд, в сопровождении только одного лакея, он встретился с старым ирландским помещиком, который, не зная доктора спросил о его имени у следовавшего за ним человека. Лакей, заимствовавший несколько оригинальности у своего господина, отвечал вопрошавшему: «Это настоятель св. Патриция, а я служу ему за мои грехи». – «А куда вы идете в такой час?» – «Прямо на небо. – «Как, прямо на небо?» – «Да, сударь, господин мой молится, как вы видите, я пощусь; а я всегда слыхал, что на небо не входят иначе, как постом и молитвой».

* * *

Скаррон[89], в одном из собрании своих стихотвоpeний, отпечатанных им, посвятил маленькой собачке своей сестры мадригал, который он так и озаглавил: «Собаке моей сестры». Нисколько времени спустя он поссорился с сестрой и в копиях велеть поместить список опечаток с указанием: «Вместо: «собаке моей сестры», читайте: «моей сестре собаке».

* * *

Карл IV спрашивал поэта Дората, женившегося в весьма преклонных летах на молоденькой девушке, как он мог себе позволить такую глупость. «Государь, – возразил поэт, – в поэзии вольности допускаются».

* * *

Остроумный писатель Монмор любил хорошо поесть, но был беден в жил где-то на чердаке, говоря со смехом, что он забрался так высоко, чтобы вдыхать вкусный запах дыма, выходящего из кухонь богатых людей. Он очень был любим в обществе и, зная его за лакомку, все охотно приглашали его к обеду, который он всегда оживлял своей милой болтовней. – «Давайте мне мясо, – говорил он своим знакомым, – а я вам дам соль».

* * *

Молодой человек принёс стихи своего сочинения к Кребильону-сыну, бывшему цензором. Бумага со стихами выпала из рук цензора и полетела в огонь. Молодой человйк бросился за ней. – «Оставьте, – сказал Кребильон, – стихи эти следуют по своему назвачению».

* * *

«Ах, папаша, – говорила одна сентиментальная девица, – как справедливо сказано в этом новом романе Феваля, который я теперь читаю, что смерть часто превращает ненависть в любовь». – Так, так, – промычал Тихон Прохорович. – Вот взять хотя бы меня: я ненавижу поросенка, животное во всех отношениях вредное: портит огород, сад. А подай того же поросенка, на стол, в жареном виде или под хреном со сметаною, – я почувствую к нему страсть».

* * *

Старинный французский писатель Бальзак[90], соименник новейшего Бальзака, говоря о творениях римского писателя Тертуллиана, сказал: «Темнота слога этого писателя подобна темноте полированного черного дерева: она отсвечивает». Того же нельзя сказать о темноте слога некоторых новейших писателей, темнота которых вполне темнотою и остается.

* * *

Одна ветреная светская дама просила известного в XVIII веке остряка и поэта Бензерада[91] сказать рифму на слово «убор». – «Как же я могу найти ее? – отвечал он: – известно, что для рифмы нужен склад, а в том, что принадлежит женской голове, никогда нет ни складу, ни ладу (ni rime, ni raison)».

* * *

Бензерада, шедшего по улице по пробитии зари, уведомили о смерти одной богатой, старой и пресмешной вдовы. – «Вчера ее хоронили», – говорил рассказчик. – «Жаль, – заметить Бензерад, – третьего дня она была бы хорошей партией».

* * *

Аддисон[92] сравнил женщину легкого поведения с кольцом, ходящим по рукам общества, которое каждый может надеть на свой палец.

* * *

«Не знаете ли вы, – спросила дама одного кавалера, – поэты Фридрих Шлегель и Август Вильгельм Шлегель братья?» – «Об одном я могу достоверно сказать, что да, – отвечал с видом глупого самодовольствия кавалер, – но о другом я ничего положительного теперь не знаю».

* * *

«Переводить Горация, – говорил Мерсье, – то же, что переливать шампанское – игра пропадает».

* * *

Придворный писатель просил себе какое-то важное место, – «Но ведь вы уже занимаете должность библиотекаря, – сказал ему его покровитель, – вам придется отказаться от этой должности?» – «Зачем же?» – возразил проситель. – «Как же иначе вы будете исполнять новую должность, которая займет все ваше время?» – «Очень просто, все равно я никогда не бываю в библиотеке».

* * *

Один из остроумнейших писателей XVIII века, говоря о ракообразных, которых он, как кажется, любил, выразился: «Морской рак – это кардинал моря».

Писатель-гастроном, вероятно, полагал, что морской рак был красного цвета и до варки.

* * *

Остроумие и юмор из русской литературы

Замечательный и анекдотичный случай из жизни знаменитого нашего стихотворца Державина. В 1794 г. он лишился первой своей супруги, которую неоднократно воспевал в своих стихотворениях под именем «Плениры». Незадолго перед тем одна знакомая ему дама, графиня Штейнбок, была в Петербурге со своей родственницей, немолодой уже девицею Дьяковой, близко знакомой с женою Державина, которая сказала однажды ей, что она с удовольствием увидела бы ее замужем за известным тогдашним поэтом Иваном Ивановичем Дмитриевым, приходившимся ей сродни и который был очень короток в доме Державиных. – «Нет, – отвечала Дьякова, – найдите мне такого жениха, как ваш Гавриил Романович, так я пойду за него и надеюсь, что буду счастлива». Все присутствующие при этом рассмеялись, не думая, чтобы когда-нибудь этот разговор мог иметь серьезные последствия; а между тем, он их действительно имел. В январе 1795 г., т. е. через полгода после смерти своей жены, Державин женился на Дарье Алексеевне Дьяковой. Ему был тогда 61 год; Дарье Алексеевне – 30 лет. Она жили счастливо и спокойно. Дарья Алексеевна, не будучи «Пленирой», сумела упокоить старость поэта и улучшить значительно его материальное положение.

* * *

Вскоре по прекращении издания журнала «Собеседник» Екатерина II сказала княгине Дашковой: «Знаешь ли, отчего я сегодня так весела? Оттого, что я наказана: взялась не за свое дело, захотела быть журналистом!. Мы с тобою думали, что мое участие заманит к нам все перья. Фонвизин – дал было листочка три, четыре и замолчал! Чего он испугался? Моих ответов на его вопросы? – но ведь он сам покаялся, и этим всё и кончилось. Княжнин у нас же напечатал, что мои «Были и небылицы» исправили записных модниц. Неправда: в свете всё кружится по-прежнему, только наш «Собеседник» успокоился. Сбылось то, что я сказала в одной из моих опер:

Не допета песенка,

Не доиграна игра.

Напишу на досуге комедию, бывшую со мною: «Обманутая надежда».

* * *

Память имел князь Потемкин такую необыкновенную, что ежели бы он не оставил в крайней юности Московского университета, а продолжал бы ученые занятия, то тогда бы, как Лейбница, можно было бы и его назвать ходячей библиотекой. В университете, кроме Василия Петрова, с Потемкиным водил дружбу известный впоследствии стихотворец же Ермил Иванович Костров, которого лет за 25 пред этим Нестор Кукольник вывести вздумал на сцену в одной из скучнейших своих драм-комедий. Раз Костров, по просьбе тогдашнего своего товарища Потемкина, из своей богатой библиотеки снабдил его десятком книг различного содержания. Потемкин возвратил книги эти Кострову дней через пять. «Да ты, брат, – сказал Костров, – видно только пошевелил листы в моих книгах. На почтовых хорошо лететь в дороге, а книги не почтовая езда». – «Ну, – возразил Григорий Александрович, – пусть будет по-твоему, что я летел на почтовых; а все-таки я прочитал твои книги от доски. Изволь! попрофессорствуй! Вскочи на стул вместо кафедры. Раскрой какую хочешь из своих книг и вопрошай громогласно, без запинки берусь отвечать». – Впоследствии, лет через сорок или сорок пять после этого случая известный ваш писатель Сергей Николаевич Глинка встретился и познакомился в Москве с Костровым, который говорил: «И точно: Григорий Александрович не только читал, но и вчитывался в каждую книжку живою памятью. Он, по прочтении моих книг, которыми я его охотно снабжал, все прочитанное мне пересказывал, словно заданный урок».

* * *

Один остряк когда-то, т.-е. лет зa сорок перед тем, сказал, что при разборе бесценной комедии Грибоедова: «Горе от ума» в одном из тогдашних петербургских журналов ум с испуга улетел, а осталось этому изданию одно лишь горе.

* * *

В присутствии Фонвизина читали однажды довольно плоскую сатиру на него, и в этой сатире он назван был ни с того, ни с сего кумом Минервы. Фонвизин сказал: «Может быть, я и кум Минервы, не спорю; только уверен уж в том, что мы покумились с ней, то есть с богиней мудрости, не на крестинах автора этой эпиграммы».

* * *

Известный как грамматик, а еще более как издатель газеты «Северная пчела», с 1824 года издаваемой пм вместе с Булгариным, Николай Ивавович Греч говорил в публичных местах и повсюду весьма бойко и резко о правительстве. Это удивляло многих, восхищало иных и заставляло остерегаться блестящего оратора, крикуна и ругателя всех мало-мальски толковых и основательных людей, понимавших, что безнаказанно говорить так, как говаривал Николай Иванович, может исключительно только тот, кто имеет какое-либо право высказывать такие свои мнения о правительственных действиях и о правительственных крупных деятелях, высоко поставленных. Раз в газетной комнате Английского клуба сильно витийствовал Николай Иванович, ругая все и всех не на живот, а на смерть и не останавливаясь ни перед какою личностью, ни перед каким обстоятельством. Кружок слушателей густел все более и более до того, что в зале почти не было места. Рассказы Греча однако несколько приостановила разноска чая. Пользуясь этим антрактом, к Гречу, при всем обществе, занятом чаепитием и курением, подошел кто-то из публики и спрашивает его о том, чтобы он, как человек многознающий, соблаговолил бы объяснить ему, провинциалу, значение слова agent-provocateur, агент-провокатор, встречаемое им частенько в газетах, когда идет речь об описании какого-нибудь иностранного политического скандала. Греч, ничего не подозревая и никак не думая, что вопрошатель на свой вопрос не хуже вопрошаемого может дать ответ, пускается в точнейшие объяснения того, что agent-provocateur есть тайный агент или правительственный шпион, которому под рукою разрешено ругать правительство в тех видах, чтобы, ругая его, возбуждать в других желание высказываться, при чем эти неосторожные делаются жертвой провокаторского или возбудительного шпионства и попадаются, как мухи, в невидимую ими паутину. Выслушав все это, провинциал взял свою шляпу, поблагодарил любезнейшего Николая Ивановича за обстоятельное сообщение и, сказав: «понимаю, понимаю», ушел из газетной комнаты, уже не слушая продолжения рассказов Греча. Но действие провянциала произвело тот эффект, что вскоре вся зала опустела до того, что Гречу ничего не осталось делать как убираться восвояси.

* * *

Известный некогда писатель и журналист Ф. В. Булгарин, как человек и гражданин не пользовавшийся самой светлой репутацией, сильно претендовал на то, чтоб принимать участие в лучшем петербургском кругу, почему настоятельно просил соучастника по газете и друга Н. И. Греча оказать свое ревностное содействие в том, чтобы ему можно было быть в числе членов Английского клуба. Однако на членских выборах Булгарин был сплошь забаллотирован. При свидании с Гречем он поспешил с вопросом: «Ну что, я был баллотирован?» – «Как же, «единогласно», – отвечал Греч (большой шутник, который, как говорится, для красного словца не пожалеет и отца). «Браво! так единогласно?…» – воскликнул Булгарин. – «Ну да, конечно «единогласно», потому что в пользу твою, – сказал Греч, – был один лишь один мой голос, против же вы имели результатом неизбирательные шары».

* * *

В 30-ых годах (XIX века) явилась довольно посредственная драма Нестора Кукольника: «Рука Всевышнего отечество спасла». Пьеса эта наделала много шума, имев не счастье понравиться императору Николаю Павловичу, обратившему внимание на Кукольника и поднявшего его очень и очень высоко, так что у юного автора закружилась голова, и он впал в многоплодие, дошедшее чуть ли не до монструозности. Тогдашний почти единственный строгий и рациональный критик был Николай Полевой, издатель прекрасного тогдашнего журнала «Московский Телеграф». Он разобрал произведение Кукольника во всех отношениях, как говорится, по ниточкам и в особенности напал на неосновательность исторических данных. Критика эта не понравилась высшей власти, а зависть и злоба, шипевшие против Полевого, успели дать критике его характер ни более, ни менее как произведения о революционными тенденциями, почему журнал «Московский Телеграф» был запрещен, а злосчастный издатель его был вызван в Петербурга, где подвергнут был аресту. Скоро Полевой был прощен и сделался площадным драматическим писателем, наводнившим впоследствии репертуар русского театра патриотическими пьесами крайне сомнительного достоинства. Но как бы то ни было, а по случаю всех этих событий явилось в то время в Петербурге следующее довольно остроумное четверостишие:

Рука Всевышнего три чуда совершила:

Отечество спасла,

Поэту ход дала

И Полевого задушила.

* * *

Никто так не умел сердить автора трагедий Сумарокова, как Барков, автор скандалезных, никогда не напечатанных стихов, доставивших однако, на взирая на свою омерзительную грязность, автору их больше славы, чем приобрели оной те писатели, которые считались наинравственнейшими. Сумароков очень уважал Баркова, как ученого и острого критика, и всегда требовал его мнения касательно своих сочинений. Барков, который обыкновенно его не баловал вниманием и любезностями, придя однажды к Сумарокову, сказал ему: «Сумароков! великий человек! Сумароков первый русский стихотворец!» Обрадованный Сумароков тотчас велел подать Баркову самой лучшей иностранной водки, а Баркову только того и хотелось. Он исправно напился и выходя сказал гостеприимному хозяину: «Нет, Александр Петрович; я тебе давеча солгал: первый-то русский стихотворец – я, второй Ломоносов, а ты уже только что разве третий». Сумароков так взбесился, что чуть-чуть его не зарезал!

* * *

Известно, что с 1812 г. учредилось в Петербурге юмористико-литературное собрание под названием «Арзамас», в котором принимало участие все молодое и даровитое того времени, составляя оппозицию собраниям словесников, бывавших у угасавшего Державина. Здесь мы видим Карамзина, Блудова, Жуковского, Вяземского, Дашкова и других замечательных деятелей того времени. Рассказывают, что прием непосвященных в тайны литературного общества «Арзамас» заключался, между прочим, в том испытании, что вступающего покрывали несколькими шубами и он должен был прослушать от строки до строки поэму князя А. А. Шаховского «Расхищенные шубы», взятую из действительного события петербургского бюргер-клуба. Уверяют, и В. Л. Пушкин, желавший вступить в «Арзамас», исключительно был подвергнут силе испытания, и Д. В. Дашков, будучи членом «Арзамаса», сочинил кантату, которая была пета хором всеми арзамасцами. Вот эта комическая кантата:

* * *

Вчера в торжественном венчанье

Творца затей,

Мы зрели полное собранье

Беседы всей;

И все в один кричали строй:

Хвала тебе, о Шутовской!

Teбе, герой, тебе, герой!

Он злой Карамзина гонитель,

Гроза баллад!

В беседе добрый усыпитель,

Хвостову брат.

И враг талантов записной,

Хвала тебе, о Шутовской! и пр.

Всем братьям роздал свои шубы

И все дрожать!

Его величие не трубы,

Свистки гласят;

Он мил и телом и душой,

Хвала тебе, о Шутовской!

Еврей мой написал «Дебору»,

А я списал;

В моих твореньях много вздору,

Кто ж их читал?

Доволен, право, я собой,

Хвала тебе, о Шутовской!

Потом к Макару[93] и к Ежовой[94]

Герой бежит;

Вот орден мой: венок лавровый!

Пусть буду бит,

Лишь бы в один кричали строй:

Хвала тебе, о, Шутовской!..

* * *

При венчании своем на царство, Екатерина, желая ознакомиться с образом мыслей своих писателей, разрешила «свободное печатание на три дня». В это время Сумароков сочинил «Похвальное слово Екатерине II» Не расточая никакой лести, по духу Назерцальнаго указа Петра 1-го, от 17 апреля 1722 года, он представил живую картину ябеды и лихоимства, разрушающих здание правды. «Горестно слышать, – сказано между прочим там, – будто бы можно быть правым по совести и виноватым на деле».

* * *

Ник. Ив. Греч известен был своим острым и едким умом, доходившим нередко до дерзостей, которые как-то счастливо сходили ему с рук, может быть, потому, что он умел быть и любезен при случае, что делало его душою и любимцем всякого общества. На одном вечере говорили о каком-то Баркове, вышедшем в люди пронырством и произведенном на днях в придворный чин. Между прочим очевидцы рассказывали про рябую и невзрачную физиономию нового вельможи, смеясь его неуклюжей осанке и простонародным манерам. «Напрасно же не издает он своего портрета, – сказал Греч, – это была бы великолепная виньетка к стихотворениям известного Ивана Селиновича Баркова». Говорят, что этой остроте улыбался император Николай всякий раз, как встречал однофамильца поэта Екатеринского века.

* * *

«М. Д. – писатель, обладающий удивительной легкостью. Он толкует о самых важных предметах; у него не бывает помарок и даже, – прибавил его панегирист, – он никогда не перечитывает того, что написал». – «Так что же? – возразил один из слушателей, – я делаю кое-что похитрее: я вовсе его сочинений не читаю».

* * *

Какой-то поэт прочитал одному из своих друзей отрывки из довольно длинной поэмы, только что сочиненной им, и просил его указать места, которые ему лучше нравятся. «Те, – отвечал друг, – которых ты мне не читал».

* * *

«Самолюбие, – сказал какой-то писатель, – подобно скупости: оно не допускает пропадать ничему. Скупец нагибается за лоскутом, а самолюбивый, более глупый, – за самой пошлой похвалой».

* * *

Стихокропатель написал поэму в нескольких пеcнях, в ней было двадцать тысяч стихов. В одном обществе зашла речь об этой поэме. «Я прочитал два первые стиха», – сказал один гость. – «А я – два последниe», – сказал другой. – «Вот удивительная поэма! – подхватил третий: – нужно десять тысяч человек, чтоб прочитать ее всю!»

* * *

Фаддей Булгарин провозглашал направо и налево, что император Николай Павлович в шутку называет его, Булгарина, «lе roi du Gostinoi dwor», т. е. «гостинодворским царем», может быть оттого, что Булгарина гостинодворцы за его субботний фельетон под названиeм «Всякой всячины» очень любили и очень побаивались-таки, так как он без всякой церемонии превозносил иную лавку выше леса стоячего, а другую втаптывал в грязь, положительно по своему произволу.

– «Я разорился от воров!»

«Жалею о твоем я горе».

– Украли пук моих стихов.

«Жалею я о воре».

* * *

Истории об Иване Крылове

Раз приехал Крылов к одному своему знакомому. Слуга сказал ему, что барин еще спит. «Ничего отвечал Иван Андреевич, – я подожду», и с этими словами прошел в гостиную, лег там на мягком диване и заснул. Между тем хозяин просыпается, узнает, что неизвестный ему господин и себя не назвавший ждет его в гостиной, поспешил туда и увидел перед собою слонообразную личность, с которой не был знаком, но которую где-то словно как будто и видал частенько (на портретах может быть). Крылов проснулся и, зевая спросил хозяина квартиры: «Что вам угодно?» – «Позвольте лучше мне вам задать этот вопрос, – сказал хозяин, – потому что здесь моя квартира». «Как! да ведь здесь живет N***?» – «Нет, – возразил хозяин, – теперь живу здесь я, а г-н N***, не спорю, жил, может быть, до меня». После этих слов хозяин спросил Крылова об его имени, присовокупляя, что он в жизнь свою не встречал никого, кто бы как вот он был похож на баснописца Крылова, которого он знает только по портретам его. «Ежели вы, – сказал на это Крылов, – находите во мне сходство с Крыловым, то это доказывает только, что портреты его довольно верны с натурою, так как баснописец Крылов – это я к вашим услугам». Хозяин, прямой русский человек, да и не без образованности, пришел в восторг и радость от мысли иметь честь принимать у себя знаменитого «дедушку» Крылова и стал упрашивать его сделать ему честь остаться у него на чай и завтрак. «Нет уж, – сказал Крылов, – мне и так теперь совестно смотреть на вас», – и о этими словами вышел.

* * *

В одном из литературно-музыкально-драматических вечеров кто-то, между прочим, сказал, относительно памятника Крылову, следующий экспромт:

Лукавый дедушка с гранитной высоты

Глядит, как резвятся вокруг него ребята,

И думает: о, милые зверята,

Какие, выросши, вы будете скоты!

* * *

Замечательно, что не взирая на наружную связь, бывшую между Гречем и Булгариным, Греч в своих остротах менее всех щадил Булгарина, почему как-то раз Пушкин сказал Гречу: «Удивляюсь, Николай Иванович, вашей дружбе с Булгариным!»… – «Тут нет ничего удивительного, – отвечал Греч, – я дружен с ним, как мачеха о пасынком!».

* * *

Незадолго перед кончиною Крылова, когда уже о безнадежности положения его открыли другу его Я. И. Ростовцеву, который почти безотлучно при нем находился. Ростовцев спросил Ивана Андреевича, не мнителен ли он? «А вот послушайте, как я мнителен, – отвечал Крылов: – лет 40 тому назад я заболел сильно. Доктор, который меня пользовал, сказал, что болезнь моя опасна, что мне угрожает паралич и что единственное средство к спасению – строгая диета. Вот я и в самом, деле после того начал держать диетy, отказывался от всего для меня лакомого, – и так прошло недели с три». «Ну, а потом что же?» – спросил его собеседник. – «Потом начал опять все есть и Бог хранил, ничего, вот уже 40 лет, со мной не случалось».

Это был последний рассказ Крылова, часу во втором ночи, – следовательно за 6 часов до смерти, так как он умер в ¾ 8-го ч. утра 9-го ноября 1844 года.

* * *

Известное стихотворение Виктора Гюго:

Enfant, si j'etais roi, je donneraie l’empire[95]

Et mon trone, et mon sceptre, et mon peuplo к genoaе

Si j'èais Dieu, je donnerais lee mondes и проч.

было помещено в 1838 году в «Библиотеке для чтения» в переводе г. Деларю, поплатившегося тогда за этот перевод своей карьерой по службе в военном министерстве, из которого, по доносу митрополита Серафима, был исключен. Крылов, прочитав вышеприведенные стихи Гюго, написал карандашом на книге два стиха:

«Мой друг, когда бы был ты Бог,

Ты б глупости такой сказать не мог».

* * *

Дмитриев и Капнист, которым Державин отдал на суд свои стихотворение, читая и разбирая их вместе с ним, начали советовать ему перемену то того стиха, то другого. Державин сперва соглашался, а потом рассердился и сказал: – «Что же вы хотите, чтоб я стал переживать свою жизнь по-вашему?» – Тем и кончилось совещание.

* * *

Одно лето как-то императорская фамилия жила в Аничковском дворце. Крылов, как известно, жил в доме Импер. Публ. библютеки, в которой занимал должность библиотекаря. Однажды покойный государь Николай Павлович встретил Крылова на Невском. «А, Иван Андреевич! Каково поживаешь? Давно не видались мы о тобою!» – сказал император. – «Давненько, ваше величество», – отвечал баснописец с свойственною ему наивностью, вполне натуральной, а вовсе не прививною, – ведь, мы, кажись, соседи!…»

* * *

Хозяин дома, в котором И. А. Крылов нанимал квартиру, составил контракт и принес ему для подписи. В этом контракте, между прочим, написано было, чтобы он, Крылов, был осторожен с огнем, а буде, чего Боже сохрани, дом сгорит по его неосторожности, то он обязан тотчас заплатить стоимость дома, именно 60,000 руб. ассигн. Крылов подписал контракт и к сумме 60,000 прибавил еще два нуля, что составило 6,000,000 руб. ассигн. «Возьмите, – сказал Крылов, отдавая контракт хозяину, – я на все пункты согласен; но для того, чтобы вы были совершенно обеспечены, я вместо 60,000 руб. асс. поставил 6,000,000 руб. асс. Это для вас будет хорошо, а для меня все равно, потому что я не в состоянии заплатить на той, ни другой суммы».

* * *

Пушкин прочел Крылову свою драму «Борис Годунов», уверенный вперед, что она ему не понравится, так как знаменитый баснописец был строгий классик, а Пушкин, как поэт, увлекался воображением и часто приносил в жертву фантазии самые историчеcкиe факты. Крылов слушал чтение прилежно, часто прерывал его похвалами отдельным местам, но о целом умалчивал, и Пушкин не мог этого не заметить. «Верно вам не нравится мой «Борись?» – спросил он, усмехаясь. «Нет, ничего! – возразил добродушно Крылов, – только, слушая вас, я вспомнил про одного проповедника, который однажды избрал темой своей проповеди, что всякое созданье Божье есть совершенство. Вдруг к нему подходят два безобразнейшие горбуна и спрашивают с понятной в их положении желчью: «Неужели и мы совершенство?» Проповедник взглянул на них с состраданьем и сказал: «Да, и вы, дети мои, совершенство безобразия». Так и ваша драма, Александр Сергеевич, она превосходна, совершенна, если хотите, но – в своем роде».

* * *

До 1845 года, т. е. до кончины графини Софьи Владимировны Строгоновой, И. А. Крылов часто у нее обедал, и в эти дни были за столом непременно русские блюда: щи, каша и кулебяка, а гости все говорили не иначе как по-русски, в угоду знаменитому баснописцу. Раз как-то за обедом много говорили и pro и contra[96] о Петербурге и об идее, какую имел Петр производить тут все эти строения, которые должны будут расползтись вверх по р. Неве. При этом Крылов прилежно занимался уписыванием кулебяки, не принимая участия в разговоре, пока графиня сама не сказала, что удивительно, почему такой предмет как постройка Петербурга подвергается таким разнообразным и многосторонним толкам. «Ничего тут нет удивительного, – возразил совершенно спокойно Иван Андреевич, – А чтобы доказать вам, что я говорю истицу, прошу вас, графиня, сказать какого цвета вам кажется вот эта грань?» – спросил он, указывая на одну из граней люстры, горевшей огнями от солнечных лучей. – «Opaнжевого», – отвечала графиня. – «А вам? – спросил Иван Андреевиче гостя, сидевшего с левой стороны от графини. «Зеленоватого», – отвечал последний. – «А вам?», – продолжал Иван Андреевич, показывая на гостя, сидевшего направо от графини. – «Фиолетового». – «А мне, – заключил он, – синего». – Bcе умолкли. Удивление выразилось на лицах гостей, потом все засмеялись. – «Все зависит от того, – сказал Иван Андреевич, принимаясь снова за кулебяку, – что все мы хотя и смотрим на один и тот же предмет, да глядим с разных стороне». – После этого разговоре о постройках в Петербурге не продолжался.

* * *

Несколько молодых повес, прогуливаясь однажды в Летнем саду, встретились с знаменитым Крыловым, и один из них сказал смеясь: «Вот идет на нас туча». – «Да, – возразил баснописец, проходя мимо них, – потому-то видно и лягушки расквакались».

* * *

Анекдоты о Лермонтове

Знаменитый поэт М. Ю. Лермонтов любил иногда шалить как школьник, и проказам его нет счета.

Однажды, например, какой-то проезжий стихотворец пришел к нему о толстой тетрадью своих сочинений, прося дать свое мнение, и, между тем, болтая с Лермонтовым о разных посторонних предметах, рассказал, что едет на Кавказ в везет в подарок одному родственнику бочонок превосходно посоленных огурцов. Тогда Лермонтов нашел, что слушать вполне о удовольствием, как сам автор читает свои стихи, можно только у него на дому, посреди его домашней обстановки. Польщенный таким вниманием, поэт-самоучка поспешил пригласить к себе Лермонтова, который тут же заговорил о своей слабости к соленым огурцам. Разумеется, хозяин поспешил его попотчевать, и пока читались стихи, огурцы исчезали и в желудке Лермонтова и в карманах его платья, а когда Лермонтов увидел, что провизия почти иссякла, то встал и ушел, незамеченный хозяином.

* * *

Лермонтов находился раз в обществе, в котором девица N докучала ему просьбой написать ей что-нибудь в альбом. Видя, что никакие отговорки не помогают, Лермонтов! Взял альбом и написал:

Три грации водились в древнем мире…

Девица N., стоявшая сзади его и прочитавшая этот стих, сказала ему, улыбаясь: «Пожалуйста без комплиментов, monsieur Lermontoff». Он тотчас же окончил начатый экспромт следующим образом:

Вы родились… и всё – их три, а не четыре.

* * *

И. И. Шувалов, ожидая скорого возвращения императрицы Елизаветы Петровны из Москвы в 1742 году, пригласил к себе Ломоносова и спросил: «Будет ли у вас, Михаил Васильевич, ода на приезд императрицы»? – «Ода! – возразил Ломоносов. – Мне и на ум не приходили оды с тех пор, как Тредьяковский из рабского подобострастия к Бирону сперва ему прохрипел какую-то оду, а потом по его же повелению, накропал другую на восшествие на престол малолетнего Иоанна. А чтобы этим рифмам дать ход, этот виршеслагатель осмелился означить под ними мое имя. Эта нелепая клевета так меня поразила, что я отрекся навсегда от од!». «Стало быть, Михаил! Васильевич, вы не любите Елизавету»? – «Что вы говорите, граф!? – воскликнул! Ломоносов!. – Я не люблю Елизавету, дочь Петра Великого в ангела России!» Тут восторге вдохновения схватил он перо и написал три строфы, из которых приводим здесь только шесть стихов:

Мы славу дщери зрим Петровой,

Зарей торжеств светящу новой.

Чем ближе та сияет к нам

Мрачнее ночь грозит врагам.

Брега Невы руками плещут,

Брега Ботнийских вод трепещут.

Вот так из-за сказанного в шутку упрека, – родилась мгновенно целая ода.

* * *

Известный наш драматург и сатирик ХVIII века Сумароков, стихи которого нынче просто нет возможности читать, когда-то славился как поэт и как злой и свирепый критик. В какой-то праздник, в Москве, он приехал к тогдашнему губернатору Архарову и привез несколько экземпляров своих новых стихов, только что им выпеченных, он хозяину и гостям роздал свои стихи и в том числе одному новому лицу, которого хозяин дома назвал, объяснив, что это полицейский чиновник и его хороший знакомый. Сумароков и ему любезно предложил свои стиха; но потом завязался литературный спор, и в споре этом принял участие и полицейский чиновник против Сумарокова, который подбежал к нему и сказал: «Прошу покорнейше отдать мне мои стихи: этот подарок не по вам, а завтра для сегодняшнего праздника я вам пришлю воз сена или куль муки».

* * *

Анекдоты о Пушкине

Пушкин, будучи еще учеником в Царскосельском лицее, проявлял постоянно свое остроумие, далеко не дюжинное. Как водится во всех почти казенных заведениях, лицейский эконом препорядочно набивал свой карман на счет желудков воспитанников, которые, конечно, крепко его не жаловали. Это однако не помешало начальству ходатайствовать о награждении этого эконома за его службу, как видно, далеко не бескорыстную, в он получил какой-то орден в петлицу или на шею. Это подало Пушкину повод написать свою известную, в виде молитвы, эпиграмму:

Господи Иисусе Христе!

Ты спас вора на кресте.

Теперь у вас другое горе:

Спаси Ты крест на воре…

* * *

Александр Сергеевич Пушкин, когда в последние годы своей жизни бывал в большом свете на вечерах, раутах и балах с своею женою, урожденною Гончаровой, о которой, будучи женихом, он отзывался: «Я весь огончарован», – то не проявлял, свойственной ему, беспечной веселости, сопровождаемой блестящею, бойкою речью, а, напротив, был угрюм и молчалив, большею частью, уединяясь куда-нибудь в уголок, откуда смотрел, как красавица жена его пользовалась вниманием всего общества, окруженная поклонниками из самых светских людей. Раз как-то она подошла к нему, сидящему с пасмурным лицом, и спросила: «Что ты невесел, мой поэт, совсем не по-масляничному?» На это он отвечал экспромтом:

Для твоего поэта настал великий поста!

Люблю тебя, моя комета, но не терплю твой хвост.

* * *

Пушкин и Мицкевич очень желали познакомиться, но ни тот, ни другой не решались сделать первого шага к этому. Раз им обоим случилось быть на балу в одном доме. Идя по боковой зале, Пушкин увидел Мицкевича, шедшего к нему на встречу под руку с дамой. – «Прочь с дороги, двойка, туз идёт!» – сказал Пушкин, находясь в нескольких шагах от Мицкевича, который тотчас же ответил ему: – «Козырная двойка простого туза бьёт». – Оба поэта кинулись друг другу в объятия и с тех пор сделались друзьями.

* * *

Пушкин познакомился с Гоголем и рассказал ему про случай, бывший в г. Устюжне, Новгородской губернии, о каком-то проезжем господине, выдавшем себя за чиновника министерства и обобравшем всех городских жителей. Кроме того, Пушкин, сам будучи в Оренбурге, узнал, что о нем получена графом Василием Алексеевичем Перовским секретная бумага, в которой последний предостерегался, чтоб был осторожен, так как история Пугачевскаго бунта была только предлогом, а поездка Пушкина имела целью обревизовать секретно действия оренбургских чиновников. Этот ревизионный фэнтом сложился в воображении тогдашнего нижегородского губернатора М. П. Б-ка. На этих двух данных задуман был знаменитый «Ревизор» Гоголя, почему Пушкин называл себя всегда крестным отцом этой замечательной комедии.

* * *

Цензор Семенов (Вас. Ник.) был добрый человек, но, конечно, имел свои слабости, вредившие ему. На каком-то обеде пришлось ему сидеть между двумя друзьями, – Гречем и Булгариным. «Ты, Семенов, – сказал ему его лицейский однокашник А. С. Пушкин, – сегодня точно Христос на Голгофе!»

Известно, что Спаситель на Голгофе умирал между двумя разбойниками.

* * *

В цензурному комитете в 1841 году докладывалось дело о пропуске цензурою первого тома «Мертвых душ» Гоголя. Занимавший президентское кресло закричал голосом римлянина: «Нет, этого я никогда не позволю: душа бывает бессмертой, мертвой души не может быть, автор вооружается против бессмертия». Насилу, наконец, смог взять в толк умный президент, что речь идет об ревизских душах. Как только взял он в толк и взяли в толк вместе с ним другие цензора, что мертвые – значит ревизские души, произошла еще большая кутерьма. «Нет, – закричал председатель и за ним половина цензоров, – этого и подавно нельзя позволить, хотя бы в рукописи ничего не было, а стояло только одно слово «ревизская душа»; уж этого нельзя позволить, это значит против крепостного права». Наконец, докладывавший цензор Семенов увидел, что дело зашло слишком далеко; он стал уверять цензоров, что он рукопись читал и что о крепостном праве тут и намеков нет, что даже нет обыкновенных оплеух, которые раздаются во многих повестях крепостным людям, что здесь совершенно о другом речь; что главное дело основано на смешном недоумении продающих и на тонких хитростях покупщика и на всеобщем ералаше, который произвела такая странная покупка; что это – ряд характеров, внутренний быт России и некоторых ее обитателей, собрание картин самых не возмутительных. Но ничего не помогло. «Предприятие Чичикова, – стали кричать все, – есть уже уголовное преступление». «Да, впрочем, автор и не оправдывает своего героя», – заметил цензор, цензуровавший рукопись. «Да, не оправдывает, а вот он выставил его теперь, и пойдут другие брать пример и покупать мертвые души». Вот какие толки были! А еще забавнее были толки просвещенных по-европейски некоторых джентльменов, которые замечали с видом глубокомысленным: «Что вы ни говорите, а цена, которую дает Чичиков, цена 2 руб. с полтиною, которую он дает за душу, возмущает сердце. Человеческое чувство вопиет против этого; хотя, конечно, эта цена дается за одно имя, написанное на бумаге, но все же это имя души, душа человеческая, она жила, существовала. Этого ни во Франции, ни в Англии и нигде нельзя бы позволить. Да после этого ни один иностранец к нам не приедет».

* * *

О Кострове рассказывают, что в бытность его в Московском университете казеннокоштным беднейшим студентом произошел однажды вечером, за ужином, беспорядок, при чем полетели тарелки и бутылки в голову эконома-взяточника. Ректор сталь разбирать, отчего все это произошло, и когда оказалось, что в числе участвовавших в бросании тарелок и бутылок был тихий скромный Костров, ректор обратился к нему с укором, говоря: «И ты, Костров, туда же? Да из-за чего ты-то?» – «Из-за любви к человечеству, Ваше пр-во», – отвечал Костров.

* * *

В то время, когда в Царскосельском лицее еще учились такие даровитые юноши, какими потом проявились в литературе: Пушкин, Дельвиг, барон Корф, Илличевский и другие, русскую словесность преподавал Кошанский. Раз он предложил воспитанникам написать на избитую тему «Солнечный восход» несколько строк или несколько стихов на доске мелом. Он подозвал к доске одного ученика, который, нисколько не думая, написал первый стих:

Взошел, на Западе {?!!) румяный царь природы.

Кошанский предложил Илличевскому написать второй стих, и он приписал:

Не знают – встать иль спать – смятенные народы.

Дружный залп рукоплесканий приветствовал эту острую шутку на незамеченную до тех пор самим даже профессором нелепость первого стиха.

* * *

Исторические анекдоты из жизни великих музыкантов

Хорошая память никогда не изменяла Россини. Даже в старости. Россини был как-то раз приглашен на вечер барона Дельмора, в Париже. На этом же вечере присутствовал и Альфред Мюссе, молодой французский поэт. Приглашенные по очереди читали свои стихи и отрывки из произведений. Мюссе прочел публике свою новую пьесу – стихов приблизительно в шестьдесят. Когда он закончил читать, раздались аплодисменты.

– Кто это сочинил? Что-то я не припомню автора… – с равнодушным видом спросил подошедший к Мюссе Россини.

– Ваш покорный слуга, – поклонился Мюссе.

– Извините, но этого никак не может быть: эти стихи я учил еще в школе! И, между прочим, помню до сих пор!

С этими словами композитор слово в слово повторил стихи, только что произнесенные Мюссе. Поэт покраснел до корней волос и ужасно разволновался. От растерянности он сел на диван и стал бормотать что-то невнятное. Россини, видя реакцию Мюссе, быстро подошел к нему, дружески пожал руку, и сказал с виноватой улыбкой:

– Простите меня, дорогой Альфред! Это, конечно же, ваши стихи. Во всем виновата моя память, только что совершившая эту литературную кражу.

* * *

На одном из представлений оперы Моцарта «Дон Жуан» в Итальянской опере в Париже, молодой фат напевал некоторые мотивы из этой оперы так громко, что беспокоил своих соседей. Сосед его, не будучи в силах терпеть дольше, сказал: «Che bestia![97]» – «Это вы мне сказали?» – спросил надоедающий. – «Нет, синьоре, – отвечал дилетант, – я сказал это о Моцарте, мешающем мне вас слушать».

* * *

Академик и грамматик Бове застал свою жену в страстную минуту с ее учителем музыки. Захваченный врасплох, музыкант воскликнул: – «Когда, сударыня, я вам говорил, что было время, чтоб я уходил». – «Чтоб я ушел, милостивый государь», – возражает Бове, пурист прежде всего.

* * *

Раз у Россини спросили, есть ли у него друзья. – «Как же! Имена их Ротшильд и Агуадо». – «Это, как известно, первые капиталисты в Европе; вы, вероятно, их избрали себе в друзья, надеясь поэтому запять у них денег на более выгодных условиях?» – «Совсем нет, я их называю друзьями потому, что они никогда у меня не берут денег взаймы».

* * *

– «Как вам нравится квартет во вчерашнем концерте? – спросил один дилетант приехавшего из далекой провинции любителя музыки. – «Квартет разыгран был очень хорошо; но жаль только, что не всем оркестром».

* * *

Известный скрипач кавалер Эссекс давал в Лондоне концерт. По окончании первого аллегро его освистали. Нисколько не сконфузившись, он обождал, пока восстановилась тишина, взял темп адажио и, положив во время ритурнели[98] свой инструмент под мышку, просвистал соло, аккомпанируя его на скрипке пиццикато. Эта выходка понравилась публике и она разразилась бешеными аплодисментами. Виртуоз подошел к рампе, почтительно поклонился и сказал: «Я охотно соображаюсь со вкусом многоуважаемых знатоков, с тех пор как заметил, что вкус этот преимущественно обращен на свист».

* * *

Глава 4. Остроумие и юмор из жизни художников

Человек, который наделен даром насмешки, имеет обыкновение придираться ко всему, что дает ему возможность продемонстрировать свой талант.

Джозеф Аддисон

Зарубежные художники

Ван-Дейк отправился в Гарлем с непременным намерением увидеть живописца Гальса в его мастерской, но так как этот художник любил сидеть в трактирах, то застать его было не легко. Поэтому Ван-Дейк, не говоря своего имени, только просил предупредить хозяина, что один приезжий желает заказать свой портрет. Видя возможность заработать немного денег и потому славно покутить, Гальс поспешил придти домой, где и застал В. Дейка, которого он не знал в лицо и который сказал ему, что, сам занимаясь несколько живописью, он желал бы иметь свой портрет от руки знаменитого Гальса. Художник, еще находясь под влиянием винных паров, довольно небрежно набрасывает эскиз и показывает его посетителю. – «Не дурно! – говорить В. Дейк, – но я сделаю не хуже! Садитесь, пожалуйста». Гальс, смеясь, садится на стул и о любопытством следит за смелыми приемами незнакомца. Вдруг он заглядывает в его работу и громко восклицает: – «Ван-Дейк!»

* * *

В одну из своих прогулок в окрестностях Парижа знаменитый художник Давид Теньер, проголодавшись, зашел в первый деревенский трактир и спросил чего-нибудь позавтракать. Ему подали, но когда пришло время расплатиться, Теньер заметил, что забыл дома кошелек. В эту минуту к окну комнаты, где он сидел, подошел слепой с мальчиком и заиграл на волынке. Художник вынул карандаш и в нисколько минут нарисовал эту группу, намереваясь подписать ее своим именем. – «Остановитесь, – сказал один господин, сидевший в молчании до тех пор за кружкой, – не подписывайтесь и отдайте мне этот рисунок, за который я заплачу цену, вами самими назначенную. В наше время только Давид Теньер может так мастерски и скоро писать!» Счет трактирщика был уплачен, и слепой получил от Теньера хорошую награду.

* * *

У знаменитого художника Сальватора Розы были в квартире разбитые клавикорды, которые, по мнению друзей, давно должны были бы сгореть в камине, но живописец обещал, что они найдут покупателя, готового дать за них высокую цену. И точно, Сальватор нарисовал на крышке инструмента какую-то картину, и один богатый вельможа купил ее за баснословную сумму.

* * *

Живописец Тинторетто, рассердившись чрезвычайно на свою старую служанку, наказал ее тем, что, списав с нее портрет, поставил ее в числе убийц на своей знаменитой картине: «Смерть св. Стефава.

* * *

Во время пребывания живописца Рибера в Неаполе, к нему явились два испанских алхимика и предложили ему вступить в их компанию для отыскивания философского камня. – «Я также добываю золото, – сказал ими художник таинственно, – приходите завтра, я вам открою секрет». На другой день алхимики застали его в мастерской заканчивающим картину. Он призывает своего слугу и приказывает ему снести картину к такому-то купцу, который взамен нее отсчитает ему четыреста дукатов. Когда человек возвратился и выложил на стол свертки золотых, Рибера сказал своим гостям: «Господа, вот золото самой высокой пробы, вышедшее из моего плавильного горшка; мне не нужно другого секрета для добывания его в изобилии».

* * *

Когда скульптор Николай Картон окончил мраморную группу лошадей при Марлийском водопое (нынче эта группа помещается при входе в Тюильри через Елисейские поля), какой-то господин, считавший себя знатоком, осмелился заметить: «Но ведь этот повод должен быть натянут». – «Милостивый государь, – сказать, художник, – вы бы нашли повод таким, если б пришли минутой раньше, а то у этих лошадей рот до того нежен, что это продолжается только одно мгновение».

* * *

Живописцу Ватто, лежавшему на смертном одре, духовник поднес распятие. Ватто взглянул на распятие только сказал: «Возьмите прочь это распятие! Как мог художник так дурно передать черты Господа Бога

* * *

Некий ремесленник, человек низкого происхождения, страстно влюбился в дочь славного Рубенса, который не хотел и слышать, чтобы дочь его была замужем за человеком вовсе неизвестным и без каких-либо дарований. Отказ не лишил ремесленника бодрости, он начал учиться живописи и на нисколько лет отправился путешествовать для усовершенствования своего мастерства. Побывав во многих городах, славящихся изящными искусствами, и занимаясь усердно списанием копий с оригинальных образцовых картин, он возвратился в свое отечество очень хорошим живописцем. В одно утро приходит он к Рубенсу, и, не застав его дома, рисует муху на картине, которую Рубенс только что начал. В тот же день славный художник собирается продолжать свою работу и видит муху; он сгоняет ее рукою, муха на месте; в другой раз – муха не слетает! Удивленный Рубенс всматривается и сознает свою ошибку. – «Кто приходил без меня?» – спрашивает он у своих служителей, – и ему отвечают, что такой-то ремесленник, а кроме него никто не приходил! – «Бегите, ищите его! – восклицает Рубенс с восторгом: – приведите его ко мне… В нем дарования, и дарования удивительные!» – Ремесленник является и в тот же день получает руку своей любезной.

* * *

Плохой живописец сделался доктором, в когда его спросили о причине этого, он отвечал: «В живописи все ошибки на виду, тогда как в медицине их хоронят вместе с больным, и таким образом всё бывает шито-крыто».

* * *

Некий выскочка, построив часовню в своем замке, захотел украсить ее живописью. Он заказал живописцу написать переход через Чермное море и до бессовестности торговался в цене, тем не менее художник согласился и удовольствовался тем, что на предназначенной стене провел широкую полосу красной краской. Выскочка, приглашенный поглядеть на это произведение, вскрикивает от ужаса, принимая это за насмешку. – «Вы, ведь, заказали мне переход через Чермное море? – возражает художник. – Мне кажется, что то, что у вас перед глазами, самого яркого красного цвета». – «Ну, пусть, – отвечал выскочка, – это будет море; но где же евреи?» – «Евреи? Они уже прошли».

* * *

Один очень худощавый портной просил живописца написать его портрет. – «Да какой же вы хотите иметь портрет, писанный водяными красками или красками на масле?» – «Да уж лучше на масле; я буду казаться пожирнее, чем в натуре» – отвечал портной.

* * *

Какой-то любитель заказал художнику картину рода genre. Он должен был изобразить валяющуюся лошадь. Художник, не слишком искусный, вышел из затруднительного положения следующей уверткой: он изобразил бегущую лошадь. Любитель, не получив того, чего желал, рассердился. – «Вы неправы, – сказал художник, – я сделал лучше, чем вы хотели», – и перевернул картину, вследствие чего лошадь очутилась кверху ногами и как бы действительно валявшеюся. – «Вы видите, – сказал тогда художник, – что надо уметь только взяться за вещь как следует».

* * *

Остроумие и юмор из жизни русских художников

Раз как-то Дурнов (художник), приятель Брюлова, хотел пошутить над Брюловым и, указывая на посредственную живопись, сказал: «А ведь тут много брюловского стиля». – «Нет, – ответил Брюлов, – тут, Ваня, много Дурнова!»

Очень удачный каламбур и остроумное отпарирование приятельской шутки приятельской же каламбурной эпиграммой.

* * *

Зовут художника Егорова, бывало, обедать в какой-нибудь аристократический дом. Он приехал, но все-таки отобедает прежде вплотную дома. – «Да что ж вы не кушаете, Алексей Егорович?» – спрашивает озабоченный хозяин. – «Я обедаю в три часа, а теперь пять, так уж до завтра»… – и просидит за обедом, ни до чего не дотрагиваясь.

Наш русский живописец Егоров отличался неподдельной оригинальностью. Например, когда кто-нибудь даже и за крупную плату, заказывает ему портрет свой, он говорил, ежели физиономия заказчика ему была ему не по нутру: «Убирайтесь от меня, какой я вам портретист, пишу портреты, да не с вас»… и дверь захлопывалась за посетителем. Или иногда на вопрос скучного какого-нибудь гостя «Дома ли Алексей Егорович?» он сам высовывал голову в отвечал: «Егорова дома нет».

* * *

На одном художественном вечере в доме нашего славного художника-скульптора графа Ф. П. Толстого, в то время, когда в зале раздавалась музыка в веселый говор, Брюлов сидел в дальней угловой комнате за письменным столом. Перед ним лежал лист писчей бумаги, на которой был начертан эскиз пером. Его застали в ту минуту, когда он делал на бумаге чернильные кляксы и, растирая их пальцем, тушевал таким образом рисунок, в котором никто из присутствующих ничего не мог разобрать. Брюлов всем говорил, что это эскиз «Осады Пскова». Затем он начал мастерски распутывать содержание эскиза из чернильного хаоса, и распутывание это из уст его до того казалось всем ясным, что все вперед, по чернильным пятнам, могли понять и уразуметь всю драму будущей знаменитой картины бессмертного художника. Mногиe просили Брюлова подарить им этот эскиз, сделавшийся вдруг для всех понятным; но художник в ту же минуту разорвал чернильный рисунок, говоря: «Из этого вы ничего не поймете!» Таким образом, некоторые любители видели зародыш картины, оставшейся, к сожалению, неоконченной.

* * *

Знаменитый русский скульптор Витали, во время своего пребывания в Берлине, зашел однажды в парикмахерскую и, по окончании туалета, спросил хозяина, сколько ему следует за труды. «Помилуйте, господин Витали, что за счеты между артистами»! – сказал гордо прусак, знавший скульптора в лицо. Художник не мог не улыбнуться такому неожиданному собратству, но не желая оскорбить честного ремесленника, поблагодарил его за лестный отзыв. Спустя некоторое время он прислал парикмахеру свой бюст, превосходно изваянный.

* * *

Художник исполнил по заказу иностранного принца коллекцию картин, изображавших различные национальности в их костюмах. После всех народов был изображен француз в костюме прародителя, но со свертками всевозможных материй в руках и под мышками. – «Что это значит?» – спросил принц, посетившей мастерскую художника. – «То, – отвечал художник, что пока я писал француза, он столько раз переменял свой костюм, что я никак не мог захватить его два раза в одном и том же костюме; а потому я ему и дал эти материи – пусть оденется, как ему придет в голову».

* * *

Врачи и пациенты

Ро Лe-Байлли, первый врач Генриха IV, более известный под именем Ла-Ривьера, видя приближающуюся смерть, созвал всех своих служителей и сказал одному: «Вот тебе двести экю, я тебе их дарю; убирайся навсегда вон из моего дома»? – Потом другому: – «Возьми мое серебро и чтоб я тебя здесь больше не видал». – Таким же образом он роздал свою мебель, но с условием, чтоб каждый тотчас же оставлял его дом. Когда он остался один, лежа на уцелевшей кровати, приехали доктора навестить его; он попросил их позвать его служителей. Они ему отвечали, что входную дверь нашли отпертой и во всем доме не нашли ни одного слуги. Тогда Ла-Ривьер сказал им: – «Прощайте, господа, так как багаж мой отправлен, то и мне пора отправляться». – Он умер нисколько часов спустя.

* * *

Некто, придя к доктору, попросил средства от ревматизма. Доктор взял кусок бумаги, написал рецепт и, отдавая его больному, сказал: «Прошу вас уведомить меня облегчит ли предписанное средство ваши страдания; я уже двенадцать лет страдаю одинаковою с вами болезнью и напрасно стараюсь приискать действительное против этих страданий средство».

* * *

Врач сидел у болезненного одра 30-летней девицы и внимательно слушал ее жалобы. Когда она кончила, медик сказал: – «Из описания вашей болезни я вижу ясно, что она только естественное последствие вашего положения. Лекарства здесь помочь не могут. Выйдите замуж, и ваша мигрень, и ваши истерики пропадут». Больная удивилась и после некоторого молчания сказала: – «Вы, может быть, правы, и я последую вашему совету!» И бросив на него сладкий взор, она проворковала: «Женитесь на мне!» – «Сударыня, – отвечал врач, – мы, доктора, хотя и прописываем больным лекарства, но сами никогда не принимаем их».

* * *

«Мы похожи во всем на извозчиков, – говорил какой-то врач, – мы прекрасно знаем улицы, но что делается в домах – нам неизвестно».

* * *

Адвокат Мартенвиль, защищая дело против одного господина, очень худого, по фамилии Legros, т. е. толстый, сказал о нем: «Мой противник оправдывает себя только вполовину».

* * *

Глава 5. Остроумие и юмор: случаи из театрального мира

Иные проявляют смелость, не имея ее, но нет человека, который бы демонстрировал остроумие, не будь он остроумен от природы.

Джордж Галифакс

Бepиo[99], в предпоследнее свое путешествие в Лондон, был принят как князь. В честь него давались концерты, рауты, выходили пироги и конфеты его имени; словом, ему оказывалось все то, что Англия воздает после своего admiration-sterling. Однако ж с ним случилось следующее происшествие. В один вечер Бepиo взял скрипку, извлек несколько всем известных, гармонических звуков, и о, к сожалению своему, увидал, что, при первых же штрихах смычка, толпа танцоров стала в кадриль. Его сочли за музыканта, играющего на вечерах…

* * *

Фонтенель был в опере. Ему было сто лет. В его ложу входит англичанин и говорит: «Я нарочно приехал из Лондона, чтобы увидать автора «Фетиса и Пелеи». – «Милостивый государь, – возражает Фонтенель, – я вам дал на это время».

* * *

Не отдавая еще своей трагедии «Смерть Генриха IV» на французский театр, Легуве хотел прочесть ее Наполеону, и император согласился ее прослушать. Аудиенция была назначена в полдень. Легуве отправился в Сен-Клу с Тальма, который должен был читать его пьесу. Когда они приехали, сестры императора и их придворные дамы собрались в голубую залу, где должно было происходить заседание. Всем им чрезвычайно хотелось послушать новое произведение автора: «Le mѐrite des femmes» (достоинства женщин); но Наполеон вежливо прогнал их, сказав, что это собрание частное, в котором могут присутствовать только императрица, император и гофмаршал. Наполеон сам запер задвижкой дверь голубой залы, которая вела в парадные апартаменты, потом, указав Легуве на стул, пригласил его сесть. Видя, что Легуве не решается сесть, Наполеон сказал ему с обязательной досадой: «Разве вы хотите заставить меня стоять?» Тальма начал чтение. В начале пьесы Генрих IV с прискорбием рассказывает своему поверенному Сюлли, как огорчают его поступки надменной и властолюбивой Медичи. Слушая эти стихи, Наполеон дружески улыбнулся Жозефиек, как будто благодаря императрицу за ее кротость и неизменную преданность; потом при описании привязанности Генриха IV к Сюлли, счастье иметь истинного, искреннего друга, счастье, которое так редко достается в удел государям, Наполеон сделал приветливый знак рукой Дюрану, который стоял опершись на спинку кресел и слушал с величайшим вниманием. Когда Тальма прочел следующий стих, который Генрих IV произносит, как бы предчувствуя свою близкую кончину:

Je tremble, je ne sais qnelqu’nn pressentiment[100]

Наполеон прервал чтение и сказал Легуве: «Я надеюсь, что вы перемените это выражение; король может дрожать, потому что он такой же человек, как и другиe, но он не должен в этом сознаваться».

Легуве взял из рук Тальма свою рукопись и тотчас переменил этот стих следующим образом:

Je fremis… etc…[101]

Наконец заговорщики достигли своей цели, и Генрих IV поражен ножом, который изуверные монахи вложили в руку Равальяка. Сюлли, вне себя от ужаса и горести, рассказывает об этом ужасном событии.

«Бедняга! Превосходный был человек!» – повторил несколько раз Наполеон, между тем как Жозефина заливалась слезами. «Вы хорошо сделали, – прибавил он обращаясь к Легуве, – что указали на виновников этого гнусного преступления. Разумеется, вам не избегнуть критики, но я предсказываю вашей пьесе огромный успех».

По окончании чтения, Наполеон разговаривал о Легуве о других его произведениях и изъявил намерение даровать ему награду, которой он по справедливости заслуживаем своим талантом. Легуве скромно отвечал, что он уже вполне награжден. «Ни даже пенсии? Вы однако ж не богаты». – «Уверяю вас, что я ничего не желаю, ваше величество». – «Вы, любезный Легуве, истинный литератор», – сказал Наполеон.

На другой день император приказал сказать актерам Первого Французского театра, чтоб трагедия Легуве была поставлена на сцене как можно скорее, и что он с императрицей будет присутствовать на первом представлении. Через неделю после того афишка известила о представлении трагедии «Кончина Генриха IV».

* * *

Знаменитый актер Гаррик[102], узнав, что кто-то намерен издать с портретом сочинения одного знакомого ему поэта, умершего, не оставив после себя своего изображения, сумел придать своему лицу такое удивительное сходство с покойным, что издателю сделалось дурно, когда он вошел к нему в комнату. Портрет был написан, и сама вдова поэта находила его удивительно схожим.

* * *

Композитор Галеви[103] пересматривал свою оперу «Королевские мушкетеры», уже им оконченную, но которая еще не репетировалась в театре. Вдруг под его окном раздается пение одного из мотивов этой оперы. Он вскакивает в удивлении и, уверенный, что никто еще не мог слышать этого сочинения, воображает, что, думая создать свое, он конечно только перефразировал мотив, где-нибудь слышанный и оставшийся у него в памяти. «Да, – воскликнул самолюбивый композитор, – я беден зрителями, у меня нет воображения, есть только память, я не художник, я просто копиист». И отчаянию его нет меры. Наконец дело выясняется очень просто. Под окном пел маляр, беливший наружные стены, в пел точно мотив из «Мушкетеров», слышав его однажды, когда красил двери в квартире примадонны, разбиравшей некоторые номера оперы по просьбе самого маэстро.

* * *

В 1813 г. Россини жил в Венеции и занимал очень некрасивую комнату. Погода была суровая и чтоб не топить камина (скупость маэстро всем известна), он писал не вставая с постели. В эту минуту нотный лист, на котором он писал, вырвался из-под его руки и упал под кровать. Россини хотел его поднять, но холод в комнате был так велик, что он поспешил снова спрятаться под одеяло и только издалека поглядывал на свой неоконченный дуэт. Наконец досада его взяла. «Э! – подумал он, – что упало, то пропало! Не зябнуть же мне, в самом деле из-за таких пустяков. Ведь этот дуэт всецело сохранился в моей памяти». И не думая более о нотном лоскутке, он со скоростью, ему свойственной, записал дуэт вторично, но у него было такое обилие мыслей, что сочинение вышло совершенно новое. В эту минуту в комнату вошел один из его приятелей. Россини попросил его, прежде всего, поднять лежавшую на полу бумагу, потом пропел ему оба номера и тогда спросил, который из двух, по его мнению, лучше подходит к моменту, который должен изображать. Приятель нашел, что второй слишком игрив и дал предпочтение первому номеру, а из второго маэстро тут же сделал терцет[104] для той же оперы.

* * *

Бетховен до такой степени увлекался, дирижируя оркестром, что принимал самые забавные позы согласно с темпом, то поднимаясь на цыпочки в crescendo, то, напротив, почти садился на пол, укорачивая тело свое в diminuendo; изображая piano, он плавно, как крыльями, пошевеливал руками, а в forzando топал ногой, а иногда стремительно подпрыгивал. Однажды, дирижируя оркестром, игравший в первый раз его новый концерт, Бетховен», дойдя до cadenza, сложил» руки на груди и только быстрыми движениями пальцев, как бы перебирал клавиши на фортепьяно, изображая беглый взмах первой скрипки, оканчивающийся продолжительным fermato, после которого все инструменты вместе ударяют громкий аккорд. Для изображения этого эффектного перехода Бетховен мгновенно раскинул в обе стороны руками, пюпитр пошатнулся, ноты разлетелись, cвечи выскочили из подставок, и розетки их с дребезжанием битого стекла упали на пол. Поднялась суматоха, оркестр остановился и зловещий хохот в публике приветствовал Бетховена, который не слыхал шума, но был раздосадован своей, неловкостью только потому, что прервал свой концерт в самом его эффектном месте.

В другой раз для предупреждения подобной неприятности, свечи поручено было держать двум мальчикам. Бетховен начинает свои эволюции, но до злополучного fermato все идет благополучно. Увлеченная прелестью музыки публика не обращает внимания на телодвижения композитора и с явным сочувствием внимает божественным звукам. Между тем мальчуганы, сыновья одного из музыкантов, зная несколько ноты, зорко следили за партитурой, намереваясь вовремя отдалиться от размаха руки Бетховена. Один из них, действительно, успел отскочить в сторону, но другой, заглядевшись на публику, подвергся всей силе удара в с громким криком полетел на пол». Несчастный композитор в сильном гневе удалился и с тех пор он уже никогда не дирижировал на публике оркестром.

* * *

Тальма одевался, готовый ехать в театр. К нему вошла актриса Р., красивая женщина, хотя и не первой молодости. Увидев ее, Тальма замахал руками, потом зажал уши и сказал: «Нет, петь, нет! Тысячу раз нет!» Актриса засмеялась. «Ну, ну, полно, голубчик, кобениться. Ведь это просто капризы. Ты же не захочешь нанести театру убыток в 6000 франков» – «Зачем они поставили мое имя на афише без моего согласия? – твердил упрямый трагик, – я устал играть всю неделю, мне надоело плясать под их дудку. Они засылают тебя, потому что знают наши дружеские отношения, но это не поможет: я играть завтра не буду!» – «Тальма!» – «Нет!» – «Голубчик Тальма». – «Не искушай, меня». – «А! если так, то вот тебе! – и обвив руками его шею, она крепко его чмокнула. – «Спасибо, спасибо, милый товарищ, ты согласен, я это вижу и бегу порадовать директора». Тальма расхохотался и дал согласие.

* * *

Знаменитый композитор Берлиоз[105] тщетно ожидал достойной оценки при жизни; его великие творения не находили поклонников и современники оставались глухи к его несомненному таланту. «Время придет», – говорил он друзьям, досадовавшим на такое равнодушие публики.

«Время пришло! – сказал он за нисколько часов до смерти: – я умираю».

Он был прав.

* * *

В царствование Людовика ХVIII на сцене поставили прекрасную комедию Рожера «Адвокат». Когда автор ее, как новый член Французской Академии, представлялся королю, последний принял его чрезвычайно ласково и, говоря о сочувствии публики к его будущим пьесам, он прибавил с улыбкою: «К тому же за вас порукой ваш «Адвокат».

* * *

Актер Бобург был чрезвычайно некрасив лицом и когда в трагедии Расина «Митридат», в 3-м действии, девица Лекуврер произнесла известный стих:

«Государь, вы изменились в лице!»

Какой-то шутник закричал из партера: «Слава Богу, поздравляю!»

* * *

Знаменитый английский актер Кин[106] был иногда чрезвычайно рассеян и нередко во время лучших своих моментов делал непростительные промахи. Таким образом, играя однажды роль Баланса в комедии «Наборщик рекрутов», он, обращаясь к актрисе, исполнявшей роль дочери судьи, сказал: «Сильвия, который тебе год был в день свадьбы твоей матери?» Смущенная актриса не знала что отвечать, тогда Кин, как бы спохватись, прибавил: «Я спрашиваю тебя, дитя мое, который был тебе год, когда мать твоя родилась?» Видя, что партнер ее впал в припадок рассеянности, из которого не может выпутаться, актриса возразила очень спокойно: «Не могу вам дать ответа на ваши оба вопроса, господин офицер, но известно мне только, что мне было четыре года, когда мать моя умерла».

* * *

Актер Кольбрен с детства уже показывал большая драматические способности, так что, когда на сцену ставили драму «Избиение младенцев», директор театра Мейер пожелал, чтобы он исполнил роль понятливого мальчика, которого мать защищает от убийц и, видя поднятый над ребенком меч, хватает зубами руку злодея. Меч падает, мальчик хватает его и вонзает сердце воина, намеревавшегося его убить. Роль без бессловесная, но преисполненная драматизма. Маленький ростом Кольбрен был вполне способен выполнить ее, но, paзумеется, не создать, и старшие обязаны были растолковать ему приличную мимику. Мальчик не мог понимать, чего от него требовали, и вместо того, чтобы в страхе и ужасе вбегать на сцену, преследуемый убийцами, ребенок на репетициях преспокойно входил медленным шагом, засунув руки в карманы панталон. Мейер горячился, одергивал, бранил бедного мальчика, кричал на него, а тот все-таки не понимал чего от него хотят и чего он должен пугаться. «Погодите, – сказал актер Монтиньи, – я растолкую по-своему этому сморчку, как он должен выходить на сцену в этой роли!» И взяв мальчика за руку, он поставил его за кулисами в нескольких шагах от входа, потом отoшел от него и, украдкой вынув плетку, вдруг хлестнул его по спине. Испуганный ребенок, стремглав бросился вперед и инстинктивно бросился в объятия актрисы, игравшей роль его матери, с выражением такого ужаса на лице, что Мейер пришел в восторг, а присутствующие осыпали рукоплесканиями невольного актера. Монтиньи после того приласкал ребенка и спросил: «Понял?» – «Да, да, – сказал мальчик, – искоса поглядывая на лежавшую на земле плетку, – не забуду теперь никогда моего первого успеха?»

* * *

Когда Барон, один из знаменитейших актеров французской сцены, должен был изображать характер мрачный и суровый, то он за кулисами омрачался сам, ругаясь не только со служителями, но и со своими товарищами того и другого пола так, что иногда дело доходило до серьезной брани. Это он называл «уважать партер».

* * *

Однажды Мариво[107] находился у знаменитой актрисы Сильвии. Увидев на столе какую-то современную брошюру, он сказал: «Можно вас просить сказать заглавие этой брошюры?» – «Это «Ошибка любви», премиленькая пьеска и автор которой, отказываясь назваться, служит причиной того, что пьесу играют не так хорошо, как ее можно было бы играть». Мариво взял комедию и прочем несколько сцен из роли Сильвии. «Ах, милостивый государь, – воскликнула актриса, перебивая его, – вы мне даете почувствовать все красоты моей роли; вы читаете так, как я чувствовала, что нужно играть. Вы или автор пьесы или дьявол!»

* * *

В 1870 году в г. Тулузе, во Франции, в публичном тамошнем театре давали комедию под названием «Lе Scandal» (Скандал). Пьеса эта сама по себе была довольно ничтожная, но отличается тою особенностью, что один из актеров и одна из актрис труппы, во время представления, сидит в креслах в партере, откуда, но ходу пьесы, и должна была переговариваться с действующими лицами на сцене, о чем, впрочем, не все зрители знали. Вдруг актриса из партера обращается к действующим на сцене артистам и начинает упрекать их за то, что они разоблачают семейные тайны женщины, достойной уважения и несчастной собственно потому, что имеет мужа-негодяя. Тогда актер, сидящий в партере, встает и, обращаясь к актрисе, объявляет, что он – муж этой, защищаемой ею женщины, а потому может с полным знанием говорить о ней, при чем обязанностью считает подтвердить всё то, что о ней теперь высказывается со сцены. Вслед за этим один из зрителей, ничего не подозревавший о том, что кроме сцены разыгрывается другая комедия в партере, подошел в актеру, представлявшему недовольного мужа, и сказал ему: «Вы не поверите, как, но чувству человеческого эгоизма, приятно встретить в другом все то, чего сам терпишь: я также очень несчастлив в дружестве, у меня жена страшная шалунья, и она часто приводит меня в отчаяние, особенно когда, подобно этой вот (указывая на актрису в партере), некоторые ее защитницы стоят за нее и хотят уверить всех, даже меня самого, что она – верх добродетели». Эта его тирада была принята публикой и самими актерами и актрисами громким, гомерическим хохотом.

* * *

Однажды, за обедом у Гаррика (знаменитого англйскаго актера), речь зашла о сценическом притворстве. Гаррик мог краснеть и бледнеть по желанию; вслед за веселым смехом, у него лились обильные слезы скорби. Лицо его было приучено ко всем возможным изменениям: не было страсти в природе, отпечатка которой не принимала бы его физиономия. В этот день, обычная в последние годы его жизни, грудная одышка не так мучила великого артиста, и он начал показываться гостям, в числе которых был и наш также знаменитый актер Дмитревский (1734–1821). Вдруг Дмитревский вскрикнул, задрожал, залепетал невнятные слова и, бледный как полотно, упал без чувств. Все кинулись помогать. Гаррик уже сам хотел бежать за ближайшим доктором, но тут Дмитревский вскочил, захохотал и вывел всех из заблуждения: он хотел только пошутить и показать и свое уменье в pendant[108] к искусству великого Гаррика.

* * *

Однажды Вольтер делал у маркиза Виллена репетицию своей «Ирены», и актриса, которой отдана была эта роль, читала ее слишком поспешно. «Сударыня, – сказал ей выведенный из терпения автор, – помните, – что я не писал для вас стихов в шесть футов, чтоб вы могли съедать половину».

* * *

Лимббер, знаменитый лондонский актер, особенно любимый за удачные остроты, прогуливался однажды с приятелем, как вдруг подошел к ним нищий и попросил милостыни. Приятель Лимббера не дал ничего, актер же дал несколько золотых монет.

«Я уверен, что это какой-нибудь обманщик», – сказал приятель. – «Это или очень несчастный человеку – возразил Лимббер, – или лучший актер, который когда-либо существовал, потому что в обоих этих случаях он имеет право на мою помощь».

* * *

На Страделлу, известного итальянского композитора, напали однажды разбойники. Кинжалы злодеев были уже направлены к груди несчастного Страделлы. Спасения не было. «Постойте! – вскричал композитор, – дайте мне хоть помолиться пред смертью!» Разбойники согласились. Страделла опустился на колена, сложил руки на груди и поднял глаза в небу. Сперва тихо, потом громче и звучнее полились звуки из груди музыканта. Как бы воодушевленный торжественностью предсмертной минуты, Страделла импровизировал чудную молитву; душа его, казалось, уже отделилась от плоти и возносилась к престолу Того, пред Которым она должна была предстать.

Картина была удивительная. Посреди диких, грозных скал, в пустыне, толпа вооруженных разбойников окружала гениального человека, стоявшего на коленах и в экстазе воссылавшего свою песнь к престолу Всевышнего. И чудной мелодией разносилась эта песнь до пустыне, и гармонически вторило ей эхо.

Молча внимали разбойники импровизации. Угрюмые, суровые лица их прояснились. Быть может, предсмертная молитва Страделлы пробудила в сердцах их нежные ощущения, заглушенные буйной жизнью; быть может, они вспомнили о тех прекрасных днях молодости, когда совесть их была чиста, когда не пробудившиеся еще дикие страсти не ввергли их в бездну преступлений. Певец умолк и с покорностью опустил голову.

Никто не прерывал молчания. Разбойники переглянусь; казалось, никто уже не дерзал нанести смертного удара гениальному певцу. Наконец, один ив них подошел к Страделле и коснулся плеча его. «Встань, – сказал он взволнованным голосом, – Господь услыхал твою молитву. Иди с Богом».

* * *

В небольшом итальянском городке Бергамо был оперный театр, имевший очень посредственных певиц и певцов, но превосходных хористов. По крайней мере большая часть последних сделалась впоследствии знаменитыми певцами, музыкантами или композиторами. Донзелли, Сривелли, Теодор Бианки, Мори, Дольчи начали свою карьеру тем, что участвовали в хорах бергамского театра. Между ними был тогда один молодой человек, очень скромный и очень бедный, но любимый всеми. В Италии оркестр и хоры получают не слишком большое вознаграждение, а потому иногда случается, что, зайдя в лавку сапожника, вы узнаете в хозяине, первую скрипку оркестра, а в работниках – тех музыкантов, которые вчера вечером в театре разыгрывали пред вами какую-нибудь оперу, кто на кларнете, кто на гобое. Таким образом и молодой человек, о котором мы говорим, для поддержания себя и своей матери с обязанностями хориста соединял еще другие, хотя более скромные, зато и более доходные: он был просто портной. Однажды он принес к знаменитому певцу Нозари новые панталоны. Артист посмотрел на него пристально и спросил: «Я, кажется, видал где-то тебя прежде?» – «Очень может быть, сударь, что вы меня видели в театре: я хорист здешней труппы». – «Хорош ли у тебя голос?» – «Не слишком, сударь: я с трудом могу взять sol. «Посмотрим, – сказал Нозари, подходя к фортепьяно, ну, давай-ка сюда твою гамму». – Хорист повиновался, но, дойдя до sol, он должен был остановиться. – «Ну, скорее! бери 1а!..» – «Не могу, сударь…» – «Возьми 1а, говорят тебе!» – «La, la, la». – «Теперь si». – «Но, сударь. – «Бери si, чорт возьми, или я тебя…» – «Не сердитесь, сударь, я попробую. La, si, la, si, do!» – «Ага, видишь, – вскричал Нозари с торжествующим видом. – Ну, теперь, мой милый, слушай, что я тебе скажу: обрабатывай свой голос, трудись, учись, и ты сделаешься первым тенором Италии». Нозари не ошибся. Бедный хорист, который для своего дневного пропитания должен был шить панталоны, впоследствии имел около двух миллионов франков состояния и назывался Рубини[109].

* * *

Однажды Бальф[110], состоя басистом при парижской итальянской опере, находился на вечере у графини Мерлен, известной во многих отношениях в литературном и музыкальном мире. Увлеченный настоятельными просьбами гостей, Бальф сел за фортепьяно и пропел знаменитую арию из «Севильского цирюльника» «Largo al factotum». Ария эта была коньком Россини, – никто не пел ее лучше его, и Бальф, зная слабость маэстро, никогда не соглашался исполнять ее в частных домах; в этот же вечер он не полагал встретить Россини и решился на трудный подвиг. Едва окончил он, как Россини, незаметно вошедший во время пения, бросился обнимать молодого артиста и, взяв его за руку, громко произнес: «Вот единственный соперник мой, он один понял меня».

* * *

Известный композитор Мишель Бальф в молодости своей был певцом при Миланском театре и ставил на сцене одну из своих опер «Генрих IV» (Enrico IV). Первый скрипач того театра был один из тех стариков, которые, будучи убеждены в собственном достоинстве, верят в талант только тогда, когда он развивается посредством долголетней опытности. Постановка оперы, написанной молодым певцом, была не по сердцу музыканту и, при первой же репетиции он отказался играть. «Но что же вводит вас в затруднение?» – спросил Бальф, бывший на сцене. – «Я решительно не понимаю вашей музыки, – отвечал ему скрипач, – или вы ошиблись, что было бы непростительно, или переписчик переврал». – «Позвольте посмотреть». – «Смотрите и скажите, может ли человек играть подобную шваль!» – возразил старик, протягивая композитору свои ноты. Бальф взглянул на них и улыбнулся. – «Хорошо, – сказал он, – я сыграю пассаж этот за вас, а вы спойте мою арию». Бальф вскочил в оркестр, взял из рук удивленного музыканта скрипку и начал играть. Раздались громкие рукоплескания; все присутствовавшие нашли, что не только музыкант не прав, но что даже место это заключает в себе дивную гармонию. – «Вы видите, – прибавил композитор-виртуоз, – я сдержал слово, я исполнил вашу обязанность, извольте же теперь исполнить мою». Пристыженный музыкант отказался от пения. Происшествие это произвело на бедного скрипача такое сильное впечатление и так живо затронуло его полувековое самолюбие, что, возвратившись домой, он слег в постель и умер через несколько дней.

* * *

Одному остроумному критику плохой драматург послал на рассмотрение трагедию и комедию своей стряпни. Критик, прочитав пьесы, послал их к сочинителю с следующей запиской: «Я с большим удовольствием прочитал обе пьесы вашего сочинения, но жаль, что вы мне не сказали, которая из них трагедия и которая комедия».

* * *

13 июля 1741 года, множество зрителей собралось в залу лондонского театра Гудменг-Фильдса. Давали «Ричарда III» для дебюта молодого, еще неизвестного артиста. Долго ждала публика, наконец занавес взвился я на сцену явился дебютант. Благородная осанка, развязные движения, умные черты лица скоро произвели на зрителя хорошее впечатление о дебютанте. Но тщетно ожидают начала его монолога. Несколько секунд прошло, пьеса не начинается. В зале глубокое молчание, никто не шевелится, все затаили дыхание. Проходит минута, актер все стоит за рампою, робко глядит на публику, открывает рот, шевелит губами, но ни слова, ступает несколько шагов, опять шевелит губами – напрасно: первые слова его роли не идут никак с языка. Зрители теряют терпение, слышен е смех, слышны вопросы: «Что ж, Ричард нем?» Наконец, пронзительный свист совершенно поражает бедного дебютанта, – он в отчаянии уходит со сцены. «Все пропало, – восклицает он, – я ни к чему но гожусь, навсегда осрамлен; остается только кинуться в Темзу!» Насилу уговорили несчастного выкинуть эту мысль из головы; насилу убедили его, что еще не все потеряно без возврата. Между тем, неудовольствие публики достигает высшей степени. Крики и возгласы сливаются в страшный концерт. Наконец, директор выходит на авансцену, и шум умолкает. «Господа, – говорит он, – актер, которому отдана роль Ричарда, так смутился от первого появления перед вами, что на минуту лишился голоса. Сейчас он опять выйдет, но покорнейше прошу о снисхождении». Извинение смягчило гнев публики: согласились сначала выслушать артиста до конца, потом судить. Но каково было удивление публики: молодой человек, взявшийся за роль, с самого начала возбудил одобрительный шепот своей безукоризненной, безыскусственной, натуральной игрой, своим плавным, звучным голосом; когда же последовали минуты отрасти, патетического одушевления, – восторг зрителей дошел до нельзя. Зала тряслась, трещала от хлопанья, браво гремело из всех уст. Стыдясь, что не признала такого могучего дарования, публика старалась всячески вознаградить оскорбленного дебютанта. Поэт Поппе, бывший в числе зрителей, пошел к дебютанту в уборную, пожал ему дружески руку и сказал: «Поздравляю вас, вы первый трагик в Англии». Поппе сказал правду: дебютант этот был – Гаррик.

* * *

Бетховен, не вполне оцененный при жизни, был покинут всеми на смертном одре. Возвратившись в Вену на исходе 1826 года, он заболел и, нуждаясь в медицинской помощи, просил племянника своего послать за доктором, который поручил это трактирному слуге. Слуга, по беспечности, забыл поручение и не исполнил его. Таким образом, один из величайших музыкальных гениев XIX-го века лежал на смертном одре, не получая никакой помощи. По странному случаю, вскоре заболел трактирный слуга; его отправили в больницу. Только там вспомнил он о Бетховене и рассказал о нем профессору Вовруху, который немедленно отправился к больному. Он нашел его одного, страдающего, без помощи, покинутого всеми. У него было воспаление легких, за которым последовала водянка. Ему сделали четыре операции и, когда выпускали воду, он говорил полушутливо: «Лучше вода из живота, нежели с пера!» Все старания Вовруха и знаменитого Мальфатти были тщетны. Бетховен скончался 26 марта 1827 года. Когда великий гений закрыл глаза, тогда только пробудилось общее сочувствие к нему, и великолепные похороны достались в удел человеку, которого не умели ценить при жизни.

* * *

Первые репетиции оперы «L’Esule di Roma»[111] были без сценнческаго представлешя. Но когда на главной репетиции Лаблаш[112], проникнутый своею ролью, явился на театре, весь оркестр, пораженный страшным выражением искаженного страстью его лица, мгновенно остановился и не мог продолжать играть. Когда прошло первое изумление, Лаблаш, обратясь к оркестру, сказал со смехом: «Xорош я буду, если вы завтра со мною сделаете то же!» – «Нет, – отвечал капельмейстер, – успокойся! завтра я запрещу оркестру смотреть на тебя во время этой сцены».

* * *

Беллини, прибыв в Париж в 1835 году, написал для Гризи, Лаблаша и Тамбурини «Пуритане», одно из лучших своих произведений. Все любители с восторгом вспоминают о Лаблаше в партии Джиорджио и о прекрасном дуэте с Тамбурини: «Il rival salvar tu dei!» Доницетти также написал для него оперу «Marino Falieros» и «Don Pasquale»; когда Лаблаш в 1850 году посетил Лондон, Галеви написал для него оперу «Буря», и все долго помнили огромный эффект, произведенный артистом в партии Колибана. Композитор, восхищенный успехом своей оперы, обратился к артисту, который наиболее содействовал успеху, и просил его написать ему что-нибудь на память в альбом. Лаблаш тут же взял перо и написал следующие строки:

«Quanto dell’altre varia

D’Halevy la tempesta!

Quelle fan’piover grandino

Oro fa piover questa!»

* * *

В те времена, когда у Лаблаша не было еще тех трех миллионов франков, которыми он владел впocлeдcтвии, он скитался вечером по Парижу, отыскивая себе квартиру, потому что хозяин дома, в котором он жил, поссорился о ним за неплатеж. Входит он на лестницу одного дома в итальянском бульваре, вглядываясь в подписи квартир, где отдавались внаймы огромные номера для холостых, и слышит звуки музыки. Он обратился к привратнику, который его сопровождал: «Что это такое?» – спросил он у него. – «Это во втором этаже парижские артисты дают концерт в пользу бедных», – «Ну, и концерт должен быть беден: ни одной кареты не видно у подъезда». – «Неудивительно: вечер, как вы видите, превосходный; публика гуляет по бульвару, и ее не заманишь слушать музыку никакими именами». – «Но я слышу итальянские apии»… Что ж делать! Я сам прибивал афишки к столбам бульварных фонарей и очень хорошо помню, что в афишах сказано: «Будут петь арии, которые на днях пел Лаблаш!» и посмотрите, ничто не помогло – во всей концертной зале не болee двадцати человек слушателей, да и те, большею частью, родные артистов! Нет, добрый господин, нашей публики ничем не приманишь. «А постой, дай-ка я попробую!» – сказал Лаблаш своему провожатому, – давай мне билет!»

Через десять минут бульвар опустел, и публика ломилась в двери концертной залы. Билеты за тройную и четверную плату были все распроданы. Привратник начал впускать публику без билетов за упятеренную цену. Лаблаш, стоя на бедной дощатой эстраде, с нотами в руках, среди двух рядов сальных свечей, пел, и публика, за четверть часа перед тем беспечно гулявшая по бульварам и невнимательная, осыпала теперь артиста рукоплесканиями.

* * *

Музыка к «Суду Мидаса», сочиненная Гретри, была освистана при дворе и одобрена в Париже. По этому поводу Вольтер послал этому знаменитому композитору следующее четверостишие:

«La cour dénigre tes chants

Dont Paris disait merveilles,

Gretry, les oreilles des grands

Sont Bouvent des grandes oreilles».

* * *

Известно, что Клеопатра, чтоб избегнуть стыда следовать в Рим в триумфе, заставила аспида ужалить себя в грудь. В трагедии Мармонтеля[113] «Клеопатра» был представлен этот момент, и аспид, которого употребляла в дело актриса, исполнявшая роль Клеопатры, был превосходный автомат работы Вокансона, сделанный до того хороню, что когда он выпускал жало, то слышался легкий свисть. По окончании спектакля у кого-то спросили его мнение о пьесе. Он отвечал так же тонко, как и ядовито: «Я разделяю мнение аспида».

* * *

На Берлинском театре давали оперу «Олимпия». В торжественном марше второго действия выходит на сцену слон, в ногах которого запрятаны были четыре статиста. Левая задняя нога слова маршировала не в такт, забегала вперед и даже делала престранные скачки и кабриоли[114]. – «Да что ты там разбушевался, – сказала правая задняя нога, – иди в такт, а не галопируй». – «Эх, братец, я отсюда через дырочки в ляжках слона вижу мою подругу в райке: ей ведь интересно видеть, как я могу разнообразно играть мою роль». – «Роль левой задней ноги слона, – сказала опять правая нога, – а все-таки иди смирнее и не пляши для твоей любезной. А то ей-ей пожалуюсь режиссеру, и ты не получишь условленной платы, на которую мог бы знатно угостить твою подругу пивом и кровяной колбасой».

* * *

На сцене театра Бомарше давали однажды водевиль, в котором должен был являться осел, разумеется, искусственный, но приводимый в движение двумя человеками, заключенными в его туловище. Один заставлял действовать передние ноги, а другой задние и так как в начале пьесы осел должен долгое время стоять смирно, фигурантам наскучила такая стоянка и ради развлечения они шепотом начали беседовать. В это время всю Европу занимал итальянский вопрос, и наши двигатели ослиных ног принялись рассуждать о необходимости войны; но мнения их были совершенно противоположны, завязался спор, противники горячились и, забыв в каком месте находятся, они вступили в рукопашный бой, отчего все четыре ноги осла пришли в такое неестественное движение, что вдруг шкура лопнула, и глазам удивленных зрителей представились два раскрасневшиеся как вареные раки бойца. Их с трудом могли разнять, но директор также подал на них жалобу за разорванную шкуру осла; но к сожалению, неизвестно чем кончилось это дело.

* * *

Очень знаменитый английский танцор, приехав в Париж, явился с визитом к славному танцору Марселю и сказал ему: «Я явился к вам, чтоб засвидетельствовать вам то почтение, которым вам обязаны все люди вашего ремесла; позвольте мне протанцевать, пред вами и воспользоваться вашими советами». – «С удовольствием», – отвечал ему Марсель. Англичанин тотчас начинает выделывать труднейшие па и бесчисленные антраша. Марсель долго смотрел на него и вдруг воскликнул: «Я вижу, милостивый государь, что во всех странах скачут, но танцуют только в Париже».

* * *

Актриса Клерон[115], знаменитая Фретильон, славившаяся на французской сцене XVIII века, отказавшись показаться на сцене с актером, который ей не нравился, была приговорена к месячному тюремному заключению. Когда ей объявили это решение, она отвечала с совершенно театральным достоинством: – «Король может располагать моею свободой, моим имуществом, даже моею жизнью. Но он не имеет ни малейшего права на мою честь». – «Вы правы, – отвечал придворный, которому она давала этот блестящий ответ, – потому его величество будет иметь осторожность не касаться вашей чести, так как он хорошо знает, что пароль теряет свои права там, где нечего взять».

* * *

Представления театра Водевиль, после пожара 1838 года, возобновились в зале Кооре-Спектакль, на бульваре Бон-Нувелль. В одной сцене, где оба действующих лица должны были присесть, на сцене оказался один только стул. Арноль нашелся и, подавая стул своему собеседнику, сказал: – «Извините, мы переезжаем».

* * *

Новая актриса, играя в Лондоне роль леди Анны в трагедии «Ричард III» и забыв свою роль, несколько раз повторяла слова: – «Ах, когда я успокоюсь?» – «Никогда, если не заплатишь тридцати шиллингов, должных мне!» – закричал из партера один из ее заимодавцев.

* * *

Мецетин, старинный актер итальянской комедии, пришел, как говорят, в театр, спрятав что-то под плащом. Арлекин спрашивает его: – «Что несешь?» – «Кинжал», – отвечал Мецетин. Арлекин обыскивает его и, видя, что это бутылка вина, осушает ее и, отдавая Мецетину, говорит: – «Я тебе дарю ножны».

* * *

В парижском театре лакей вошел в одну ложу и сказал сидевшей в ней даме:

– «Сударыня, ваш муж поражен апоплексическим ударом».

Дама встала и по спешила выйти из ложи. Вдруг она вернулась и сказала капельдинеру:

– «Боже мой! в испуге я совсем забыла взять контрамарку».

* * *

Известный в Англи своими остротами граф Дорсей, будучи однажды с графиней Блессингтон в театре, увидел в одной ложе писательницу мисс Ландон, на голове которой был черный ток с белым пером. «Посмотрите, – воскликнул граф, – против нас сидит мисс Ландон с чернильницей и пером на голове».

* * *

Раз как-то знаменитая певица Каталани[116], собираясь петь в одном концерте, в зале Итальянского театра в Париже, сказала своему мужу г-ну Валабриту: – «Надобно понизить фортепиано, а то я не могу петь; но прошу вас, чтобы это было сделано к сегодняшнему вечеру». – Наступал вечер, и г-жа Каталани явилась перед публикой, но уже при первых звуках заметила, что строй фортепиано заставляет ее петь гораздо выше обыкновенного. Нисколько не смутившись, она, как искусная певица, удачно преодолевает это затруднение и кончает арию среди страшного грома рукоплесканий восторженных слушателей. Сойдя со сцены, она с сердцем говорит своему доброму мужу, совершенному профану в музыке: – «Я вас просила понизить фортепиано, а вы нисколько не позаботились об этом». – «Как не позаботился? Я сам был при том, когда его понижали и готов вам это доказать». Г-н Валабрит посылает за машинистом и спрашивает его: – «На сколько вы понизили фортепиано?» – «На полтора вершка», – отвечаете машинист. – «Ну кто прав, сударыня?» – торжественно спрашиваете муж. Г-жа Каталани пожала плечами и, обратясь с тому же машинисту, приказала сделать под укороченные им ножки подставки, во вместе с тем послала за своим настройщиком и велела ему понизить тон своего инструмента.

* * *

Артист Сантейль имел привычку возвращаться домой иногда гораздо позже, чем обыкновенно желают того портье, т.-е. привратники. Раз, явившись к своему дому около двух часов утра, Сантейль постучался в ворота, но привратник, вместо того, чтобы отпереть тотчас, объявил запоздалому жильцу, что, по новому распоряжению домовладельца, ворота запираются с этого дня в двенадцать часов аккуратно и могут быть отперты не раньше, как на другой день в шесть часов утра. После долгих увещеваний и просьб, оставшихся бесплодными, жилец решился прибегнуть к последнему и самому верному средству. Оп просунул под ворота приличную монету и они растворились как бы по мановению волшебной палочки. Сантейль, сделав несколько шагов по лестнице, вдруг как будто бы вспомнил, что оставил книгу на скамье, на которой ожидал, пока его пустят. Привратник, расположенный к услужливости недавним подарком, вышел на улицу, а жилец, воспользовавшись этим временем, быстро сбежал с лестницы и запер ворота, Полуодетый страж, не найдя книги, воротился и начал стучать. «Хозяин не велел никого пускать между двенадцатью и шестью», – отозвался Сантейль. – «Помилуйте, сударь, да ведь я же отпер!» – «И а тебе отопру, пожалуй, только за ту же цену». Портье почесался, но делать было нечего, возвратил монету.

* * *

B одном провинциальном, даже уездном городишке вo Франции, на маленьком местном театре давали какую-то пьесу, написанную по случаю наполеоновских побед, в ходе которой на сцену являлся ни с того, ни с сего орёл. Провинциальный Вокансон не сумел сделать искусственного орла, а живого в наличности не имелось, почему мэр города и общины, по совещании с антрепренером этого театра, распорядился вместо орла пустить на сцену черного индейского петуха, который как только увидел себя в таком ярком освещении, то вздумал разыгрывать роль орла без всяких шуток, почему употребил в дело свои крылья и долетел прямо в ложу, занимаемую мэром о своим семейством. Оркестр или скорее капельмейстер, думая угодить мэру, вдруг заиграл известную арию: «Оù peut on être mieux qu’eu sein de sa famille?» т. е. «где может быть лучше, как не в среде родной семьи?» При всей благонамеренности действия услуга, оказанная в этом случае мэру оркестром или капельмейстером оркестра, оказалась очень нe кстати, потому что городские шутники стали говорить, что и индюк, сидящий в ложе мэра, принадлежит к его семье, правду оказать, как и глава её, не отличаемся большим развитием и умом.

* * *

Жулковский, известный комик варшавского театра, подшутил однажды над каким-то франтом. «Я не позволю вам шутить надо мною, – крикнул франт, – я вызываю вас на дуэль». – «Очень хорошо, – хладнокровно ответил Жулковский, – но я другой дуэли не принимаю, как только на огнестрельном оружии». «Тем лучше, это скорее к результату», – сказал франт. Назначено было время и место. Жулковский добыл из какого-то вельможного, проданного за долги, замка старую пушчонку, много лет стоявшую вместе с своею подругою, другого пушкою, на террасе этого барского загородного жилища, запряг в нее шестерик лошадей и отправился, сидя на пушечном лафете, туда, где назначена была дуэль. – «Будемте же стреляться», – сказал он франту. «Ну, я вам говорю решительно, – отвечал последний, – один из нас должен здесь остаться». – «Так останьтесь, вам делать-то нечего, а у меня на руках репетиция завтрашнего спектакля, так я поеду честно назад. Поворачивай-ка, брат, коней», – сказал он кучеру, снова уселся на лафет и преспокойно уехал.

* * *

Некий оперный певец, при порядочном состоянии, имел обыкновение являться в театральную контору за получением жалованья прежде других. Однажды, когда он пришел в контору, главный кассир сказал ему: «Вам надо нисколько подождать, милостивый государь, справедливость требует удовлетворить прежде тех, которые плачут (понимая трагическую труппу), а потом уже тех, которые поют».

* * *

Странствующая труппа немецких актеров, приехав в Регенсбург, устроила свой театр в ветхом сарае на скотном рынке города. Стали играть трагедию Шиллера «Разбойники». В ту минуту, когда Карл Моор слышит жалобные стоны своего отца ив подземелья, проходило мимо походного театра стадо быков. Одно из этих животных, приняв театральный сарай зa свой хлев, вошло через задние двери на сцену, повалило рогами нисколько кулис и остановилось пред зрителями. Карл Моор, думая, что привидение появилось из башни, закрыв лицо руками, закричал: «Вечное правосудае!.. это мой отец!»

* * *

В небольшом городке давали трагедию, которая была так плоха, что при представлении ее в театре поднялся ужасный шум. Полицейский комиссар, для восстановления тишины, спросил: «Желал бы я знать, кто причина этого шума?» – «Вот этот шалун, – сказал какой-то шутник, указывая на автора».

* * *

Кто-то сказал об актрисе Дежазе (начала XIX столетия), что она, не будучи хороша, украшает собою все, что имеет на себе. Услыхав это, Дежазе отвечала ему: «Ах, милостивый государь, зачем я не так сильна, чтобы взять вас себе на плечи!»

* * *

Какая-то актриса появилась на сцене в самой середине зимы в платье, украшенном живыми цветами. «Ах, Боже мой! – сказала ей Coфия Арну[117], – вы имеете вид теплицы».

* * *

Удивлялись в присутствии д’Аламбера[118] тому, что оперные певицы редко составляют себе значительное состояние, между тем как нет ни одной танцовщицы, которая не была бы обременена имениями. – «Это, – отвечал академик-геометр, – необходимое следствие законов движения».

* * *

Один драматический писатель имел обыкновение в тот день, когда шла его новая комедия и если она не удавалась, отправляться с некоторыми из своих друзей в трактир ужинать. Утром, после репетиции своей драмы «Агитаторы», он спросил у своей дочери, которой не было еще десяти лет, мнение о пьесе. – «Ах, папаша! Сегодня вечером вы можете идти ужинать в трактир».

* * *

Кто-то говорил драматическому писателю после представления одной из его пьес: «Друг мой, вы дурно воспользовались временем для представления: груша не спела!» – «Это, однако ж, не помешает ей упасть», – отвечал писатель.

* * *

Остроумие и юмор из русского театрального мира

Знаменитая русская трагическая актриса Катерина Семеновна Семенова[119], вышедшая замуж за князя Гагарина, когда он овдовел, играла в старинных трагедиях с удивительным совершенством и приводила в восторг всех зрителей. Однажды она играла с особенным одушевлением и мастерством в «Гофолии». Театр, казалось, дрожал от рукоплесканиий самых восторженных и вполне заслуженных, потому что в те времена публика была, не по нынешнему, очень скупа на аплодисменты. Вдруг, превосходя самый гром рукоплесканий, из райка, с самой высоты, раздался необыкновенно зычный, ясный и отчетливый на всю залу возглас: «Урра, Семениха, урра! Молодец-баба! пуд лучшей черкасины жертвую с моим удовольствием!» Оказалось, по наведенным немедленно справкам, что орал так из райка не кто иной, как тот мясник, который поставлял госпоже Семеновой для ее стола мясной товар.

* * *

Выходя из театра после представления одной довольно пошлой комедии, в сюжете которой главную роль играла табакерка, граф Блудов[120], которого приводил в негодование всякий знак отсутствия изящного вкуса в сочинителе, сказал кому-то из приближенных: «Вот пьеса, в которой больше табаку, чем соли».

* * *

В царствование императора Павла находился в Петербурге Август Фон-Коцебу с своим семейством – один из самых плодовитых драматических писателей. Он знал прекрасно сцену и в то же время изгибы человеческого сердца; в драмах своих он заставлял зрителей, попеременно, то плакать, то смеяться. Коцебу уезжал на несколько месяцев за границу. Незадолго перед его возвращением в Россию, он на отдельном листке со знаком был обвинен в сочинении вредной, в полицейском отношении, драмы, «Граф Беньевский», и по выезде из Кенигсберга, прямо с границы нашей, был отправлен, по повелению государя, в Сибирь, где Коцебу провел целый год. В Сибири он продолжал постоянно заниматься драматическими сочинениями и в 1800 году написал небольшой исторический анекдот: «Лейб-кучер императора Петра III». Эту пьесу Коцебу прислал Мире, содержателю немецкого театра в Петербурге. Она была представлена в немецком театре и не произвела никакого впечатления. Приятели Коцебу похлопотали перевести эту пьесу на русский язык. Драма «Лейб-кучер» была играна в первый раз на русской сцене 26 августа 1800 года. Здесь пьеса эта имела блестящий успех. В ней особенно был замечен публикой и приветствован рукоплесканиями разговор столяра Леберехта с царским кучером Дитрихом: – «Как? государь русский снял перед тобою шляпу?» – «Да, он у нас кланяется всем честным людям. Государь и мне кланялся». – Эта драма долго не сходила со сцены. Она была напечатана в том же году и, с высочайшего соизволения, посвящена императору. «Лейб-кучер» очень ему понравился и переводчик, Краспопольский, получил драгоценный перстень. В то же время император Павел повелел возвратить Коцебу из Сибири и пожаловал ему золотую с бриллиантами табакерку. Когда Коцебу приехал в Петербург, ему приказано было явиться в Гатчину. Император принял его очень милостиво и, представляя императрице Марии Федоровне, сказал: «Voila a présent c’est un de mes meileurs sujets». Коцебу был назначен директором Немецкого Петербургскаго театра.

* * *

В комедии «Капниста «Ябеда» есть, между прочим, застольная песня, которую председатель гражданской палаты Кривосудов поет с членами палаты, своими товарищами:

Бери! большой в том нет науки,

Берн, что только можно взять!

На что ж привешаны нам руки,

Как не на то, на то, чтоб брать?..

Брать, брать!..

Рассказывали, что петербургские подьячие были страшно обижены этой пьесой вообще, а этой песнью в особенности, так что надо было на некоторое время пьесу запретить, а личность автора окружить разными петербургскими предосторожностями.

* * *

Замечательно было первое пpeдcтaвлeниe трагедии Княжнина: «Росслав». Публика пришла в восторг и потребовала автора, которому хотела выразить свою признательность а симпатии. Но так как поощрение такого рода было еще в то время новостью, то поставило Княжнина в недоумение. Дмитревский нашелся при этом случае: он вышел на сцену и объяснил, что для автора восхитительно лестное благоволение публики, но как в театре его нет, то он, Дмитревский, в качестве его знакомого и друга, осмеливается за него принести благодарность публике. Раздались громкие рукоплескания, и с этого времени, когда пьеса ознаменовывалась успехом, стало принято за обыкновение вызывать автора.

* * *

Потемкин, выходя из театра после первого представления Фонвизинского «Недоросля» и увидав сочинителя, сказал: – «Умри теперь, Денис или хоть более ничего уже не пиши! Имя твое бессмертно будет по этой одной пьесе».

* * *

В царствование императрицы Екатерины II кадеты занимались представлением французских трагедий под руководством бывшего тогда здесь знаменитого парижского актера Офрена. Государыня сама нередко посещала эти представления и всегда приказывала наставнику, тогда уже почтенному старцу, страстно любившему свое искусство, садиться в первом ряду кресел. Офрен в восторге нередко забывал, где сидит, и забавлял государыню своими простодушными восклицаниями. Сказывают, что он однажды, слушая монолог в «Магомете» (которого играл П. С. Железников), говорил отрывисто, но довольно таки громко: «bien! tеs-bien! comme un dieu! comme un ange! Presque comme moi»[121].

* * *

Актер Плавилыциков, одаренный необыкновенным талантом, часто увлекался желанием во что бы то ни стало нравиться большей части публики и (как то впоследствии делал Вас. Андр. Каратыгин), исторгал рукоплескания райка неумеренным криком в топаньем. Все, принимавшие в нем участие и в особенности товарищ его, Померанцев, старались внушить ему более умеренности, совместной о требованиями истинного искусства. Однажды он решился последовать их благонамеренным советам. Представляя «Титово милосердие», Плавильщиков играл роль Тита с величайшим старанием, правильно, умеренно, благородно. Друзья его и товарищи, стоявшие за кулисами, восхищались его игрою и по окончании первого акта осыпали его нелицемерными похвалами. Начинается второе действие. В средине второго действия Плавильщиков подходит на сцене к актepy Жебелеву, игравшему роль Секста, и спрашивает его: – «Каково?» – «Превосходно!» – отвечает Жебелев. – «Превосходно! А публика молчит: ни разу не хлопнула. Вы хотите меня погубить вашими советами. Но хочешь ли, я тотчас помирюсь с публикой? Смотри и слушай!» – Он выступил вперед, взмахнул руками, ударил себя в грудь и по-бычачьи заревел свой монолог. Раздались громкие рукоплескания невежественного и безвкусного большинства публики и, к сожалению, еще более утвердили Плавильщикова в необходимости употреблять особенные средства, чтоб приноровиться ко вкусу большей части русской публики.

* * *

Один из актеров бывшей ярославской труппы, во времена Екатерины II, дебютируя в Петербурге в роли Веверлея[122], играл очень плохо и не понравился публике. В то самое время, когда по ходу пьесы жена Веверлея, упрекая его в страсти к картежной игре, говорит ему: «Не играй больше!», партер захлопал, закричал, «браво!» и повторил слова: – «Не играй больше!» – Актер послушался этого совета и оставил сцену, на которой ему не везло, по той причине, что он залез не в свои сани.

* * *

Известный актер Александринского театра русской сцены и автор многих более или менее удачных водевилей, основанных преимущественно на каламбурах, Петр Андреевич Каратыгин был из числа тех русских актеров, которые пользовались особенно милостивым к себе расположением покойного императора Николая Павловича. Каратыгин был большой охотник до русских каламбуров, некоторые из которых ему удавались превосходно, почему вел. князь Михаил Павлович, сам страстный каламбурист, иногда говорил случаю какого-нибудь русского каламбура, удачно исполненного Каратыгиным: – «Ах, злодей Каратыгин, перебил у меня каламбур, потому что ведь правда, «les beaux esprits se rencontrent»[123]. – Раз съехались русские актеры в Зимний дворец для представления там. Перед началом спектакля обыкновенно им отводили особые комнаты для приготовления и ожидания; но на этот раз какими-то судьбами поместили их временно ни более, ни менее как в прачечной, просторной, но неудобной. Узнав об этой негостеприимной и неучтивой ошибке, государь нашел нужным извиниться в качестве хозяина дома перед своими драматическими гостями. – «Не беспокойтесь, ваше величество, – сказал Петр Андреевич Каратыгин с обычною своею улыбкой, – ведь нас только хотели поласкать (полоскать). – Государь благосклонно принял каламбур и сказал Каратыгину: – «Каламбур; а ведь брат-то (Вел. Кн. Михаил Павлович) в иную пору у тебя этот хлеб отбивает». – «Мы за хлебом не стоим, государь, – заметил Каратыгин, – лишь бы соль нам осталась».

* * *

На другой день после первого представления «Бригадира» Фонвизина, тогдашний актер Рахманов имел дело в каком-то присутственном месте. Сторож не впускал его в судейскую, требуя, чтоб он объявил свой чин. Рахманов отвечал ему: – «Вчера, братец, я был бригадиром, а завтра не знаю чем пожалуют». – «Извольте, ваше высокородие[124]», – вскричал старый служивый и растворил двери в присутствие.

* * *

В 1822 году 18 сентября, в русском театре совершилось довольно скандалезное происшествие. Давали в этот вечер трагедию Озерова «Поликсену», Екатерина Семеновна Семенова руководила в это время Мар. Азаревичеву, в приготовляемых ею ролях молодых принцесс в трагедии. Нельзя было отказать молодой актрисе в даровании, талант её значительно уступал таланту Алек. Мих. Колосовой, появление которой на сцене в подобном амплуа было явлением замечательным. Колосова, была актриса в высшей степени образованная и с прекрасными дарованиями от природы. В великой нашей артистке Семеновой, которой, казалось, не оставалось желать ничего более, поселилось какое-то недоброжелательство к Колосовой; пользуясь ее отъездом за границу, она хотела ее заменить другою. В. А. Каратыгин в первый раз играл в трагедии «Поликсена», с Семеновой, роль Пирра; она представляла Гекубу; Азаревичева – Поликсену, Валберхова (Мар. Ив.) – Кассандру и Брянский – Агамемнона. Трагедия была сыграна на славу; театр был полон; прием Каратыгина в роли Пирра был чрезвычайный: зала оглашалась беспрестанно рукоплесканиями после его монологов, в это возродило в Семеновой зависть. По опускании занавеса окончательно, публика начала вызывать Каратыгина; Семенова, привыкшая разыгрывать сценическую повелительницу, вывела Азаревичеву и, отступив на несколько шагов назад, безмолвно тем самым показала публике, что слава этого приема должна относиться к ее ученице. Многим любителям театра это не понравилось, и несколько голосов закричали: – «Азаревичеву не надо»! – Когда произошел шум в театре, Павел Александрович Катенин[125] громко заметил, что «не следовало Азаревнчевой выходить, ведь никто ее не звал, и что это дерзость со стороны Семеновой и значит смеяться над публикой». Такое заключение Катенина, которого Семенова не любила за его руководство Каратыгина, было передано ей в тот же вечер с прибавлениями, как это всегда водится. Приняв это близко к сердцу, раздраженная гневом Гекуба, с горькими слезами едет к Милорадовичу и объясняет все произошедшее накануне. Император был за границею. Милорадович донес государю на Катенина, который за эту выходку поплатился своей карьерой.

* * *

Это было зимою 1854 г. в Петербурге. В одном обществе некий меломан, считавший себя, без всякого на то права, великим знатоком музыки, заметил, что музыка Глинки (М. И.) на песню «Гуди, ветер!» целиком заимствована из малороссийского мотива и что Глинка присвоил себе чужое. На это М. И. Глинка отвечал: «Действительно, музыка на песню «Гуди, ветер!» (слова Забелы) сочинена мною, а если она похожа на народный малороссийский мотив, то я в этом насколько не виноват: на то это и песня малороссийская; ежели же была бы она песнью тирольскою, например, или нормандскою, то мотив ее не был бы малороссийским, а был бы или тирольским или нормандским».

* * *

В октябре 1840 г. давали только что поставленную тогда на сцену оперу «Жизнь за царя». Знаменитая Паста[126] была в театре и когда Петрова с аккомпанементом четырех виолончелей запела незабвенную арию Вани: «Ах, не мне бедному», слезы выступили на глазах итальянской примадонны, и она, обратившись к М. И. Глинке, бывшему в это время в ее ложе, сказала с чувством: «О! как хорошо плачут эти виолончели».

* * *

Неизвестно, по какой причине, по внутреннему ли искреннему убеждению или под влиянием недоброжелательности и зависти, но только граф Вильегорский, отличный музыкант, заслуживал общее уважение в музыкальном мире, постоянно преследовал своей критикой оперу «Руслан и Людмила» и, нисколько не стесняясь присутствием в обществах самого автора, постоянно повторял вслух: «Это совсем неудавшаяся опера», Однажды, когда этот оскорбительный отзыв был произнесен уже в сотый раз над ушами композитора Глинки, терпение последнего окончательно лопнуло, и он, обратясь к присутствующим, сказал громко: – «Господа! конечно никто здесь не оспорит моего мнения, что граф М. Ю. Вильегорский один из лучших музыкантов нашего времени?» – «Конечно!» – раздалось единогласно. – «Теперь, положа руку на сердце, граф, скажите откровенно, согласились ли бы вы подписать свое имя под моей оперой?» – «С величайшим удовольствием!» – необдуманно, но откровенно произнес граф. Глинка улыбнулся. – «Так позвольте же и мне быть довольным своим трудом». – С тех пор дерзкие выходки Вильегорского прекратились.

* * *

Знаменитый пианист Лист, в бытность свою в Петербурге, хорошо сошелся с М. И. Глинкой, оперу которого «Руслан и Людмила» в это время только что поставили на сцену. Он отзывался об ней весьма одобрительно и на опасения композитора, что опера эта не выдержит в зиму более 30 представлений, он возразил: – «А «Фрейшюц» Вебера в первый сезон имел только 16 представлений». – «По моему Вебер сделал важную ошибку, – сказал Глинка, не любивший почему-то этого сочинителя, – в том, что он в первой позиции излишне часто употребил доминант-септим аккорд». – «Яс вами в этом не согласен, – отвечал Лист, улыбаясь, – но вы с Вебером похожи на двух влюбленных рыцарей, ухаживающих за одной красавицей».

* * *

Однажды, в Павловске, известный писатель Фаддей Бенедиктович Булгарин что-то продолжительно шептал на ухо Герману, управлявшему в то время оркестром, и публика начинала скучать слишком длинным антрактом. Замечая это явное неудовольствие слушателей, М. Глинка подошел к Герману и сказал ему полушутя-полусерьезно: – «Полно, не слушайте его, он ничего понимает в музыке». – Это так взбесило самолюбивого Булгарина, считавшего себя энциклопедистом и еще больше меломаном, – что он поссорился с Глинкой и в отмщение напечатал в «Северной Пчеле» статью против артистов, участвовавших в постановке оперы «Руслан и Людмила», составив ее таким образом, что она вмела вид, будто исходит из уст самого Глинки. Это была гнусная клевета, но артисты обиделись, напустилась на бедного композитора и грозили уронить совсем его оперу. На этот раз их уговорили, однако неприятное впечатление оказало свое зловредное действие в самый день представления: опера шла плохо, знаменитая Петрова сказалась больной, и ее заменила хотя талантливая, но еще очень слабая певица, воспитанница Петрова, которая провела свою партию без всякого воодушевления. Публика осталась очень холодна к новому творению и хотя раздалось несколько недружных аплодисментов, но в то же время послышалось дерзкое шиканье. Глинка был в ложе генерала Дубельта и, услышав это пошлое выpaжeниe неудовольствия невежд, несмотря на свое грустное волнение, спросил улыбаясь: «Выходить ли мне на такой вызов?» – «Иди, – сказал генерал, – Христос страдал более твоего».

* * *

Михаил Глинка не любил Петербурга, климат которого действительно был вреден его здоровью; но, главное, он вынес в этом городе столько неприятностей, неудач, оскорблений во время постановки своей прекрасной оперы «Жизнь за царя», что отвращение его к нашей северной столице вполне понятно. Когда в последний свой отъезд из Петербурга в 1856 г. Глинка прощался у заставы с сестрой Л.Н.Шестаковой и В.В.Стасовым[127], его провожавшими, знаменитый путешественник произнес эти пророческие слова: «Когда бы мне никогда более не видать этой гадкой страны!» Действительно, Глинка живой уже не возвращался в Петербург.[128]

* * *

15 ноября 1817 года возвещен был спектакль в бенефис вдовы актера Яковлева и двух малолетних его детей: «Гораций», трагедия и «Встреча незваных в 1812 г.», опера-водевиль. В афишах между прочим значилось: «в последней пьесе первый актер российского театра Иван Афанасьевич Дмитревский по любви к своему воспитаннику, покойному Яковлеву, и в уважение его памяти, не взирая на престарелость свою, будет представлять роль дядьки и управителя графа Радугина». Однако ж, по внезапной болезни, Дмитревский, стоявшей одной ногой в могиле, не мог принять участия в этом спектакле. Вся труппа была на сцене в заключительном дивертисменте, и Самойлов пел куплеты в честь великого актера, сочиненные князем Шаховским, которые растрогали до глубины души зрителей. Публика, весьма многочисленная, показала свое единодушное сочувствие в этом случае. Из многих эпитафий, написанных на смерть Яковлева, признается за лучшую сочиненная бывшим товарищем Пушкина – Илличевским:

Осиротела Мельпомена:

Нет Яковлева, нет российского Лекена[129]!

Разил он ужасом и жалостью сердца,

Дух русский возвышал в «Димитии», в «Рославе»;

Почил под сению лаврового венца.

Искусство взял с собой и имя отдал славе.

* * *

Знаменательна также краткая надпись, выгравированная под портретом Яковлева:

«Завистников имел, соперников не знал!»

* * *

Актер Шушерин (в первых годах позапрошлого века, т. е. лет за 150 до нашего времени), играя в одной трагедии, где ему надлежало вырвать кинжал из рук актрисы и заколоться, приметил, что она, упав в обморок, нарочно спрятала кинжал под себя, чтоб привести его в замешательство. Тщетно Шушерин под предлогом подания ей помощи, хочет достать жестяное лезвие. Актриса не отдает и говорит ему шепотом: «Оставь меня или я закричу!» – Шушерин не теряет присутствия духа, оканчивает последний монолог и, вынув из кармана плаща свою роль, свернутую трубкою, закалывается ею и благополучно оканчивает пьесу.

* * *

Алоизий Жулковский, актер варшавского театра, признаваем был знатоками драматического искусства одним из первых комиков в Европе. Игра его физиономии и телодвижения были так необыкновенны, что заставляли зрителей-поляков и даже иностранцев, не понимавших польского языка, смеяться при первом появлении его на сцене. Должно заметить, что он отнюдь не кривлялся, не ломался и не изменял голоса и походки и вовсе не употреблял унизительных для талантливого артиста, приличных лишь гаерам средств смешить раек. Он играл с необыкновенным простодушием и с какою-то непринужденностью, умел в каждом положении найти комическую сторону и часто ничего не значащим словом или движением, одним взглядом, ужимкою одушевлял свою роль и возбуждал всеобщий хохот. Жулковский сверх того был очень хорошим драматическим писателем; все его комедии и водевили имели успех, преимущественно потому, что основаны были на местных нравах. Но более всего Жулковский славился в Варшаве своими острыми словами, анекдотами, каламбурами и песенками, которые он сочинял на всякий необыкновенный случай. Он сперва издавал в неопределенные сроки «рукописную газету» под странным заглавием: «Не давай своего, не тронь чужого». Это было собрание острых слов, городских анекдотов; собрание заграничных известий, рассказанных в форме эпиграмм, каламбуров, загадок и проч. Этой газетой Жулковский содержал семейство своего слуги, который обегал все лучшие трактиры Варшавы в обеденное время, читал вслух статьи своего хозяина и получал кое-какое вознаграждение, иногда довольно-таки крупное, когда застольной публике особенно что-нибудь нравилось из статей сценического их фаворита Жулковского. Потом Жулковский стал печатать эти листки то под названием «Potpourri», то «Момуса», Этот остроумный и благородный человек, бойкий писатель и прекрасный комический актер умер в Варшаве в 1823 году.

* * *

В начале 20-ых годов (XIX в.) в театрах России была партия хлопальщиков, во главе которой стоял отставной разудалый ротмистр Чубаров, который делал нередко репетицию аплодисментов и вызовов и отряжал наемных хлопальщиков в галереи, где по условленному знаку они должны были дружно рукоплескать или восклицать. В один прекрасный вечер надобно было поддержать выход танцовщицы Зубовой в балете. Случилось так, что пред ее появлением на сцену вышла совсем незначительная танцовщица. Чубаров в эту самую минуту, в рассеянности, выдернул платок из кармана; верхние парадизные хлопальщики приняли это движение за условленный сигнал и произвели такой оглушительный приём, что бедная танцовщица была смущена до крайности и в недоумении скрылась за кулисы.

* * *

В ролях комических стариков актер Бобров был неподражаем. Его фигура, голос, манеры чрезвычайно способствовали к исполнению таких ролей. Шаховской[130] первый направил его на это амплуа; прежде Бобров играл в трагедиях и драмах тиранов и злодеев. Когда российская сцена лишилась даровитого Рыкалова, Шаховской сказал Боброву: «Ну, Елисей Петрович, теперь по всем правам следует тебе запять Рыкаловское место». – «Помилуйте, князь, – возражал Бобров, – да я ведь буду смешон в этих ролях». – «Этого-то мне и надо!» – сказал князь. И действительно, Шаховской мастерски, чутьем знатока сцены угадал в простой речи Боброва истинный комизм.

* * *

В 1819 и 1820 годах в театре было множество постоянных посетителей из петербургской молодежи, довольно праздной, богатой и проказливой. Это общество в шутку называло себя левым флангом. Эти театралы обыкновенно аплодировали от души актрисам и танцовщицам и возглашали вызовы преимущественно хорошеньких и ловких актрис и танцовщиц, конечно однако и небесталанных. Между этими театралами был гвардейский улан Яхонтов, повеса из повес, не сходивший почти с гауптвахты. Он часто приезжал из Стрельны для ухаживания за артистками. Однажды, узнав, что в Большом театре приготовляется великолепный балет, шалун этот взял себе билет в кресла, и поутру, когда шла репетиция, пробрался в залу и сел на свое место. Директор кн. Тюфякин, бывший в это время на сцене, заметив Яхонтова, сидящего в креслах, послал чиновника сказать ему, чтоб тот вышел, потому что на репетиции никто не допускается. – «Я сижу на своем месте», – отвечал Яхонтов и показал билет. – «Да это билет для вечера, а теперь утро, идет проба». – «Так что ж такое? – возразил театрал, – я приехал в Петербург нарочно для балета, я уж отобедал и дождусь здесь представления, потому что не уверен, чтоб не попался под арест до вечера; а в таком случае не попаду в театр и деньги мои пропадут?» – Князь Тюфякин покачал головою и велел оставить его в его кресле.

* * *

Сын одной торговки служил статистом при театре, исполняя немые роли, подавал на сцену стулья, приносил письма и т. п. Однажды его мать с своею приятельницей отправилась в театр, чтобы насладиться игрою сына-артиста. – «Вот смотри, Матрена Савельевна, а мой сейчас выйдет из-за правой кулисы и начнет декламировать стихи. Слушай внимательно, не пропусти ни словечка», – сказала торговка своей соседке, артист явился на сцену и подал письмо действующему лицу. – «Тише, тише! вот он начнет говорить». Но статист, не сказав ни слова, ушел за кулисы. – «Да он рта не разинул», – заметила соседка. – «А вот видишь ты, матушка: мой Сеня еще ребенком был очень упрям; если бывало закапризничает, то хоть убей его, а слова не вымолвит. Видно, ему и сегодня пришла такая же блажь».

* * *

Актер X. дебютировал на театре в одном небольшом городе в роли Велизария[131], в драме того же имени. Но как по причине дурной памяти и плохого зрения он часто прочитывал свою роль за кулисами, надев очки, то на этот раз с ним случилась пресмешная сцена. В то время как он ревностно повторял свою роль, он вдруг услышал слово, при котором должен был явиться на сцену и… слепец Велизарий вышел на сцену с очками на носу.

* * *

Дормидонт Терентьевич выходил из театра после представления какой-то трагедии новоявленного автора, бедного дарованием. Автор, встретив Дормидонта Терентьевича в фойе и видя, что он держит платок на лице, вскричал в радости: – «Вы плакали?» – «Ничуть, – отвечал Дормидонт Терентьевич, – я потел».

* * *

Торговка, присутствуя на даровом представлении оперы, во время исполнения хора заметила рядом сидевшей подруге: «Каковы мошенники! Они поют все зараз, чтобы поскорее кончить».

* * *

В маленьком уездном городке одной из наших волжских губерний давали домашний спектакль. Одна девушка должна была играть главную роль. Незадолго до поднятия занавеса, мать этой девушки, выйдя вперед, обратилась к публике со словами: «Милостивые государи и милостивые государыни, я надеюсь, что вы будете столь любезны, что позволите моей дочери сказать свою роль первой, так как вам нужно к ужину поспеть домой».

* * *

– «Чорт возьми! вы должны бы давно прогнать вашего привратника», – говорил рассерженный покровитель одной актрисы. – «Я это очень хорошо знаю и не раз об этом думала, – отвечала она, – но дело в том, что он мой отец».

* * *

Один господин, очень богатый, хотевший прослыть знатоком музыки, присутствовал на концерте, по окончании которого к нему подошел композитор только что исполненного квартета, с вопросом, как понравился ему этот квартет. – «Квартет хорош, – отвечал мнимый знаток, – да жаль, что музыкантов мало – всего четверо».

* * *

Глава 6. Всякие всячины

Не знаю, что лучше – дурно шутить или повторять хорошие, но давным-давно известные остроты, делая вид, что вы только что их придумали.

Жан де Лабрюйер

Судейские и стряпчие

Член суда по окончании заседания пригласил к обеду своего товарища, который отвечал: «Я бы сам вас пригласил, да кажется, что у меня нет ничего хорошего. Не знаешь ли ты, Ла-Флер, – продолжал он, обращаясь к своему слуге, на лестнице здания суда: – что есть у меня?» – «Телячья голова, сударь!»

* * *

Книгу законов, комментированных юристами, Рабле называл платьем, вышитым грязью по золоту.

* * *

Д., известный адвокат в Кольмаре, отказал по духовному завещанию 100 000 франков дому сумасшедших Страсбурге, при следующих словах: «От сумасшедших я их нажил, сумасшедшим и возвращаю».

* * *

Один француз сказал о немцах, что они налагают друг на друга штраф за каждое острое словцо.

* * *

Испанский коррехидор[132] проезжал через небольшой город, принадлежавший к управляемой им области. На пути оборвались постромки его экипажа и алькальд[133] города тотчас явился к своему начальнику с новой веревкой для поправки постромок. Коррехидор хотел щедро заплатить алькальду за такую услугу, но последний, не принял вознаграждения, сказав со всей ловкостью провинциального оратора: «Ваше превосходительство, конечно, уже заслужили и не такую веревку за мудрое управление нашей провинцией».

* * *

Секретарь (читая решение суда). «Из трех воров один умер, другой находится в безвестном отсутствии, а так как вследствие вышеозначенного обстоятельства невозможно определить, какая часть из украденного досталась на долю главного вора, имеющегося налицо, то и решили единогласно: освободить его от суда без последствий и т. д. Я не решился скрепить его решение: оно не законно и не логично!..»

Председатель: «Но… естественно! И… я стою за это решение».

* * *

У одного очень умного человека, вышедшего в графы из звания адвоката, спрашивали, отчего на его карете не было герба. – «Потому, – отвечал он, – что моя карета древнее моего герба».

* * *

У госпожи Марс[134] украли кучу бриллиантов. Когда началось следствие об этой пропаже, знаменитую артистку позвали в суд для расспроса о разных подробностях, которые были необходимы для выяснения запутанного дела. По принятой форме, президент спросил ее: «Который вам год»? – «Сорок лет», – отвечала девица Марс. «Вот чудо! – сказал один из свидетелей, – я очень хорошо помню первый ее дебют: тому теперь ровно сорок лет». – «Да, она дебютировала в день своего рождения, подхватил другой, – потому-то все и говорят, что она родилась актрисою».

* * *

Некий плут, придя в кондитерскую, заказывает 150 пирожков, с тем, чтоб 50 из них изготовлены были к двенадцати часам дня, а остальные к четырем часам пополудни. В назначенное время он является, берет пятьдесят пирожков, отдает все деньги и сказав, что в четыре часа придет за остальными, уходит. Оттуда он отправляется к часовому мастеру и покупает у него часы в сто пятьдесят рублей; при расплате отдает ему пятьдесят рублей, а для получения остальных просит дослать с ним мальчика до его квартиры. Часовщик посылает с ним своего приказчика, которого заказчик приводит в кондитерскую и говорит: «Здесь вы получите остальные сто», не объясняя что именно, и немедленно скрывается. Приказчик в полной уверенности, что у заказчика с кондитером есть какие-нибудь счеты, преспокойно остается ожидать выдачи денег и чтоб убить время принимается за газеты этого дня. Но каково же было удивление приказчика, когда он вместо ста рублей получил сто пирожков!…

* * *

Один палач во Франции требовал десять экю за то, чтобы повесить какого-то преступника. «Помилуй, любезный, – заметило ему лицо, распоряжавшееся устройством церемонии, – ведь это чересчур дорого». – «Самая настоящая цена, – возразил палач, – поверьте, что даже если придется когда, то и для вас я не мог бы взять дешевле!»

* * *

Адвокат, очень дурно сложенный и дурной собой вел дело против мещанки. Эго было простое дело, которое он осложнял совершенно лишними подробностями. Мещанка, теряя терпение, прервала адвоката, говоря: – «Господа, вот дело в двух словах. Я обязалась заплатить обойщику, моему противнику, известную сумму за Фландрские обои с хорошо написанными лицами, красивыми как господин председатель (это был действительно очень красивый человек). Он же мне хочет отдать такие, на которых лица черствые, некрасивые, как у адвоката со стороны моего противника; разве я не в праве не выполнить условия?» Эго сравнение, которое было чересчур ясно, смутило адвоката, и мещанка выиграла свой процесс.

* * *

Дурной плательщик выдал обязательство об уплате «по желанию». Призванный к суду, он утверждал, желание уплатить к нему еще не пришло. – «Ну, так посадить его в тюрьму! – сказал судья, пока желание к нему не придет». И – о, чудо! – оно пришло в ту же минуту.

* * *

Адвокат, защищая дело в заседании судей, из которых многие заснули, вдруг остановился. – «Что с вами, милостивый государь?» – спросил один из судей, не поддавшийся еще усыпительному действию заседания. – «Я боюсь разбудить этих господ», – отвечал адвокат.

* * *

Некоего фата, не умевшего даже держаться в хорошем обществе, обворовали, когда он проходил по улице. – «Мне вовсе не жаль денег, – говорил он, рассказывая это происшествие, – но мне жаль писем моей любовницы, которые лежали вместе с деньгами». – «Берегитесь, – сказал один из слушателей его, – воры узнают ее по почерку».

* * *

«Поверите ли, – говорил в одном кружке законник, – что святой (он назвал какого-то католического святого), когда ему отсекли голову, взял ее и пронес целых два лье! Конечно, ему стоило труда пуститься в путь». – «Я думаю, – заметил один шутник, – но в подобном случае труден ведь только первый шаг».

* * *

Председатель какого-то суда имел привычку чересчур подробно и тщательно допрашивать свидетелей. Раз как-то разбиралось дело по обвинению одного молодого человека в карманной краже, а именно в похищении у него из кармана фуляра. При допросе единственного свидетеля и вместе с тем потерпевшего от преступления лица произошло следующее:

Председатель. Вы обвиняете подсудимого в краже вот этого фуляра? (при этом показывает свидетелю фуляр, найденный у подсудимого).

Свидетель. Точно так.

Председатель. Чем вы можете доказать, что это именно ваш платок?

Свидетель. Я знаю достоверно, что он мой.

Председатель. Хорошо, вы знаете, но суду необходимо убедиться в этом. Таких платков много.

Свидетель. У меня все фуляровые платки одного рода; вот этот такой же (вынимает из кармана свой платок).

Председатель. (рассматривает фуляр свидетеля). Это еще ничего не значит, и мой платок точно такой же (вынимает из кармана свой платок и показывает свидетелю).

Свидетель. Виноват, г-н председатель. Ведь я вам сказал, что у меня украли много таких платков, и я уверен, что и этот, что в вашем кармане, мой же.

Председатель берет свой платок обратно и находит полезным прекратить свой многословный допрос, доведший до таких странных для него результатов.

* * *

«Два права управляют миром, – говорил один знаменитый адвокат, – право сильного и право хитрого». Это напоминает нравственное правило, приписываемое Талейрану: «Общество разделяется на обстригающих и обстригаемых. Надо всегда быть заодно с первыми против вторых».

* * *

Один господин назвал другого вором. Последний заявил иск за эту обиду мировому судье. Судья вызвал в суд обоих и предложил им помириться; обиженный требовал от обидчика извинения; последний, видя, что дело его плохо (хотя истец и взаправду не был чист на руку), и, между тем, желая остаться при своем мнении, сказал в суде: «Я назвал его вором – это правда; он честный человек – я солгал».

* * *

Какой-то шутник в предсмертную свою минуту сказал двум прокурорам, находившимся в его спальне: «Встаньте вы один одесную меня, а другой ошую; и да умру я, как Господь наш, между двух воров»,

* * *

Некий адвокат, весьма некрасивый собой и имевший очень маленький нос, никак не мог окончить чтение какой-то бумаги, которую ему судьи дали прочитать. Председатель, одаренный носом хороших размеров, потеряв терпение, сказал: «Не может ли кто одолжить очков г-ну адвокату?» Последний, поняв, что председатель кольнул его, заметил ему: – «Конечно, г-н председатель, вы одолжите мне ваш нос, чтоб я мог воспользоваться очками»?

* * *

Некто, недовольный решением суда, явился к знаменитому адвокату и просил его взяться за его дело. «Ваше дело веpнoe, – отвечал ему адвокат; – досадно, что вы пришли поздно: сегодня утром я взялся защищать дело вашего противника». – «Но если мое дело верно, то его не может быть таким же?» – «Эго мы увидим в заседании суда», – отвечал адвокат.

* * *

Другой курносый, некто Перов, подал раз милостыню нищему, который в благодарность сказал ему: «Да сохранит Господь ваше зрение». – «Отчего же именно зрение?» – спросил Перов. – «А потому, сударь, что если б вы стали хуже видеть, вы не могли бы носить очков».

* * *

Преступник, приговоренный к смерти, просил судью, Никола Бекона, о даровании ему жизни. Но так как просьба его не была уважена, то он просил, наконец, пощады, говоря, что он близкий родственник ему. Когда судья спросил, чем он докажет это родство, преступник отвечал: – «Вы, милорд, называетесь Bacon, что по-ангийски значит ветчина), а я имею фамилию Hog (свинья), а с самого сотворения мира известно, что свинья и окорок весьма близки между собою». – «Правда, – отвечал судья, – однако же мы тогда только породнимся, когда ты будешь повешен, потому что свинья не прежде делается ветчиной, как провисев потребное для того время».

* * *

Один мужик ударом алебарды убил чужую собаку, намеревавшуюся его укусить; его привели к судье, который спросил, отчего он не защищался рукояткой. – «Я бы так и поступил, если бы она, – отвечал мужик, – хотела укусить меня хвостом, а не зубами».

* * *

Во время допроса свидетелей по одному очень важному делу, с одним из присяжных сделался обморок, и он упал со стула. Председатель, внимание которого было нарушено шумом от этого падения, подзывает присяжного к столу и весьма серьезно начинает ему выговаривать, что он упал в обморок, не дождавшись конца показаний последнего свидетеля.

* * *

Какой-то субъект пристает к другому такому же субъекту на углу улицы, требуя у него кошелек или жизнь. «Вот те на! – вскрикивает другой, – это именно то, что я хотел просить у вас!»

* * *

Некто заметил в театре, что у него вор вытащил часы из кармана и хотел с ними уйти в толпу народа. Хозяин часов схватил вора за руку и сказал: «Любезный! остановись, ведь часы эти без хода».

* * *

Во время следствия по процессу одного преступника, следователь спросил девицу, бывшую любовницу этого преступника, сколько он давал ей в год. «Тысячу франков, – отвечала наивно спрашиваемая, – почти столько же, сколько дают мне теперь вот эти господа судьи».

* * *

Министры и чиновники

Один высший губернский начальник, объезжая удельные селенья, в одном из таких, наиболее богатом, нашел нужным делать свои замечания о необходимости ввести те и другие улучшения в сельском хозяйстве. Тогда старшина селения, мужик седой как лунь и богатый, пребогатый, обращаясь к начальнику, сказал: «Все что, что ваше сиятельство говорить-то изволили, напоминает мне мою молодость, когда я царь-пушку, что в матушке Москве белокаменной, поднимал». – «Как это поднимал?..» – воскликнул граф. – «Да, конечно, поднимал, да не поднял!» – Начальник понял сатиру, высказанную иносказательно, и перестал поучать крестьян усовершенствованной агрономии.

* * *

В 1834 году жене одного министра выговаривали, что она редко навещала некоторое общество, в котором видеть ее считали большим удовольствием. Она отвечала: —

«Я заслужила этот упрек; но вы меня извинили бы если б знали, как неприятно быть публичной женщиной (femme publique)».

* * *

Некий чиновник, приобретавший каждый день новые почести, должен был получить новый знак отличия, которого еще не имел. Отца этой личности встретил один господин и сказал ему: – «Носятся слухи, что вы готовы признать молодого де… вашим сыном». – «Я не говорю противного», – отвечал тот. – «В таком случае, любезный мой, поторопитесь, потому что, судя по ходу дел, скоро он не захочет вас признавать отцом своим».

* * *

В 1864 г. знаменитый акробат Блонден, герой Ниагары, давал одно из своих представлений в Петербурге. Стечение публики было как всегда огромное и смелый акробат, казалось, превзошел самого себя, наэлектризованный, быть может, частью уверенностью на богатую поживу. – «Загребет же он денежек сегодня!» – сказал один господин, сопровождая эти слова глубоким вздохом, как бы завидуя несправедливому счастью человека, – «А ведь согласись, душенька, – прибавил он, обращаясь к жене, – что дело-то не самое головоломное». – «Соглашусь с тобою охотно, мой друг, если ты, в свою очередь, пройдешь благополучно по этому канату и возвратишься ко мне с здоровой головой».

* * *

Встретились на улице два приятеля чиновника. – «Сегодня, по случаю дурной погоды, говорят, что Блонден не будет ходить по канату», – сказал один из них. «Счастливец, – возразил простодушно другой, – а нас бедных служащих, несмотря ни на какую погоду, заставляют ходить по струнке и плясать по дудке».

* * *

На похоронах одного чиновника гости удивлялись хладнокровию вдовы и даже один старый друг дома покойного позволил себе заметить ей неприличность такого поведения. – «Ах, Боже мой, Фаддей Карпович, – возразила вдова, – как же мне плакать вынося его на погост, когда я все слезы выплакала, вынося его при жизни».

* * *

Градоначальник, делая ревизию одного уездного города, заметил городничему и городскому голове, что пожарные трубы у них до крайности плохи. – «Эго от того, смею доложить вашему превосходительству, – сказал голова, – что мы Бога всегда просим-с, чтобы пожаров не было-с, – они и пересохли-с».

* * *

«Папаша! скажите мне, пожалуйста, как должно склоняться превосходительство?» – «Тсс! Митя, тише! Неравно услышат слуги и передадут директору, что, дескать, у вашего начальника отделения сын такие вольные мысля заводит! Как это можно, братец! Превосходительство никогда, и ни перед кем и ни в каком случае не склоняется. Слышишь, Митя? Помни же это, мой друг!» – Сын стоял в недоумении перед отцом. «Как же Филипп Августович уверяет, что превосходительство во всяком случай склоняется?» – проговорил ребенок в раздумье. – «В твоем Филиппе Августовиче течет польская кровь! Вот что! А! он вольнодумству учит моего сына! Откажу ему сегодня же!»

«Ну, что, Михайло Иванович, все ли наконец бумаги для подписания вы выгрузили? Я уж, батюшка, устал подмахивать!» – «Есть еще одна, в. прев-ство, да, признаться сказать, требует еще некоторого соображения». – «Э! батенька, – сказал начальник, позевывая, – сколько раз говорил я вам, что подобные бумаги не по вашему ведомству».

* * *

Начальник одной губерний распек молоденького франтика (из аристократов), дежурившего у него в приемной за то, что он застает его постоянно ничем не занимающимся во время дежурства. Юный чиновник доказывает невозможность заниматься на дежурстве собственно потому, что тут ни читать, ни писать нет возможности за множеством посетителей, – «Вздор! – сказал начальник. – Я хочу видеть вас чем бы то ни было занятым во время ваших дежурств у меня» – Во время следующего дежурства дежурного почти мальчика, губенатор был поражен каким-то постоянным пощелкиваньем в приемном зале. Он вошел и обомлел от удивления, увидев юношу своего щелкающего каленые opехи, шелуха которых лежала перед ним пирамидою. – «Что это вы делаете?» крикнул губернатор. – «А вот как видеть изволите, – исполняю волю вашего превос-ва, – скавал дежурный чиновник очень спокойно, – т. е. занимаюсь».

* * *

Важная дама, имевшая процесс, явилась к министру юстиции просить заступничества. Так как этот сановник не оказал ей приема, который она считала должным себе, то, проходя в прихожую, она сказала тихо, но, однако, настолько громко, что ее можно было слышать: – «Черт с тобой, старая обезьяна!» На другой день дело было доложено, и она выиграла процесс. Она тотчас побежала благодарить министра, который в отмщение удовольствовался сказать ей: – «Вперед, сударыня, знайте, что старая обезьяна всегда расположена забавлять мартышек».

* * *

Ученые, профессора и студенты

Студент университета держал в первый раз экзамен по юридическому факультету, но показал беспримерное незнание по всем вопросам, которые ему были предложены. Наконец он стал громко жаловаться на то, что его спрашивают о таких только предметах, о которых он не имеет сведений, а не о таких, в которых он имеет познания. Тогда один из экзаменаторов оторвал лоскут бумаги, величиной не более квадратного дюйма и, подавая его несчастному студенту, сказал: «Так как изустное испытание для вас затруднительно, то не угодно ли вам изложить все, что вы знаете, письменно; вот вам для этого бумага».

* * *

К ректору одного немецкого университета явилось множество студентов для назначения им экзамена. Один из их, с модной бородкой, должен был дожидаться в приемной более двух часов. Наконец ректор принял его. После первых вопросов, ректор сказал ему, улыбаясь: «Послушайте, вы хотите быть богословом, а сами отрастили себе самую языческую бороду». – «Бороду! – вскрякнул студент с притворным удивлением, – ах, Боже мой, да у меня ее вовсе не бывало. Должно быть она у меня выросла здесь, пока я дожидался в передней».

* * *

Деятельность наших, так называемых, ученых обществ подчас бывает очень комична. Раз в одном ресторане обедали три секретаря трех различных петербургских ученых обществ и за обедом между собою довольно откровенно разговорились. Вот их разговор: 1-й секретарь. – «У вас вчера что делали?» 2-й секретарь. – «Целое собрание благодарило членов за издание сборника, в котором они не повинны, потому что он издан просто книгопродавцем за свои деньги». 3-й секретарь. – «А в нашем земледельческом обществе целое заседание было употреблено на доказательства того, что Россия не земледельческое государство. 1-й секретарь. – «А у нас занимались действительно важными опытами над тем, горяч ли огонь, и что, если им можно освещать, то можно ли согревать?» – Оказалось, новость – можно!»

* * *

Математик Боссю[135], находясь на смертном одре, был без сознания. Окружавшая его семья, на все свои расспросы, не получала ответа. Вошел ученый Мопертью. – «Погодите, – сказал он, – я заставлю его говорить. Квадрат двенадцати?» – «Сто сорок четыре», – отвечал Боссю. – Это были его последние слова.

* * *

Знаменитый прусский ученый Гумбольдт отличался злословием, и его ядовитый язык не щадил никого в обществе. Раз на одном вечере хозяйка не без удивления заметила, что один из ее гостей, никогда не остававшийся более часа в одном доме, так как у него было очень много знакомых, в этот раз сидит у нее долее всех и только после ухода Гумбольдта взялся за шляпу. – «Куда же вы, барон?» – «Как куда? Домой!» – «Но я думала, что вы хотите мне что-нибудь сказать». – «Нисколько! Гумбольдт сегодня так ожесточенно колол и уничтожал всех ушедших гостей, что я, не желая быть раненым, ожидал окончания сражения и теперь спасаюсь бегством с опустелого поля битвы»!

* * *

Мюрет был профессором в Тулузе, в Пуатье, в Бордо и в Париже. Этот профессор, говорит Менаж, обладал находчивым умом. Он умел, когда его слушатели производили шум и прерывали его, наказывать их тотчас какою-нибудь колкостью, которой и удерживал их в почтении. Один из слушателей принес однажды в класс колокольчик и стал звонить во время объяснения. – «Я был бы весьма удивлен, – сказал, не теряясь, Мюрет, – если бы в этом стаде скотов не нашелся бы баран со своим путеводным колокольчиком».

* * *

Студент закончивший курс наук, прощаясь с профессором, благодарил его искренно за все добро, которое он ему оказал, и прибавил: «Вам я обязан всем, что знаю». – «Помилуйте, – отвечал профессор столь же вежливо, – стоит ли благодарить за такую безделицу».

* * *

Некий ученый испанский гранд, читая книгу о таинствах природы, нашел в ней замечание, что люди широкобородые большею частью бывают дураки. Вот, со свечей в руках, подходит он к зеркалу, чтоб посмотреться и, по неосторожности, сжигает половину собственной бороды; а потом, с большим равнодушием, поставив свечу на стол, написал на поле книги: Probatum est – т. е. «испытано».

* * *

Собрание ученых дам составило проект основать женскую академию. Затруднения не было отыскать сорок будущих бессмертных юбок; однако же проект не был приведен в исполнение, потому что, когда дело дошло до образования запасного бюро и до предложения президентского кресла старшей годами, ни одна из дам не оказалась старшей, тогда как все поднялись с своих мест, когда предложены были места запасных секретарей самым молоденьким.

* * *

Храбрые портняжки

Один парижский денди, приехав в Милан, заметил, что гардероб его был в большом беспорядке, и на ногах оставалась одна пара довольно поношенных сапог. Он велел позвать к себе лучшего сапожника города и сказал ему: «Хотя мне очень неприятно заказывать у вас здесь сапоги, но делать нечего: когда нет французской, буду по нужде носить итальянскую обувь».

Сапожник, не отвечая ни слова на такую выходку франта, снял мерку и через два дня принес ему один сапог на пробу. Француз примерив сапог, сказал с удивлением: «Превосходно! что за форма, и что за работа! точно сшито в Париже. Ну, признаюсь, я и не воображал, чтобы итальянец мог так искусно работать».

Франт скинув сапог, с удивлением увидел на ноге своей бальный башмак, который искусно был спрятан в сапоге.

– «Что это за чудо, да ты настоящий художник! – воскликнул франт с восторгом: – Когда же будет готов другой сапог?»

– «Другой вы прикажите сделать в Париже, для сравнения с моей работой», – сказал сапожник, и ушел из комнаты.

* * *

Жена, охотница до споров и пререканий, сказала своему мужу, только что выбравшему себе на платье сукно такого цвета, который не нравился ей: «Ты вечно набираешь самое дурное!» – «Правда твоя, – отвечал он, – и начал я с тебя».

* * *

Один блестящий господин, разжившись деньгами и желая уплатить с долги, начал выплачивать так называемые «долги чести». Является к нему ремесленник-портной из числа его кредиторов и предъявляет ему свое долговое обязательство. – «У меня нет денег, друг мой!» – «Mне известно, что вы, милостивый государь, сегодня поутру уплатили тысячу франков в что у вас еще остаются деньги». – «Но то был долг чести». – «Мой долг сию же минуту будет таковым». – В ту же минуту мастеровой бросает свой документ в огонь. Джентльмен смотрит как он горит. – «Ты прав, друг мой, твой долг действительно долг чести», – и тотчас заплатил его.

* * *

Портной принес свой счет Петру Степановичу, которого застал в постели. – «Ах, это вы? – сказал Петр Степанович, – вы принесли счет?» – «Точно так, сударь, нельзя ли получить деньги?» – «Выдвиньте в бюро вот тот ящик». Портной выдвинул. «Не этот, вон тот». – Портной выдвинул второй ящик. – «Нет, нет, нижний, – кричит Петр Степанович, – ну, вот этот именно, что в нем?» – «Куча бумаг», – отвечал портной. – «Это все счета; положите и ваш туда», – сказал Петр Степанович и перевернулся на другой бок.

* * *

Один портной долго был без работы; наконец он поднялся на хитрость и решился напечатать в газетах следующее объявление: «Портной NN, желая быть особенно полезным почтеннейшей публике, берется из 5-ти аршин данного ему сукна, сшить шинель, сюртук, панталоны и жилет».

Какой-то чиновник, большой эконом, прочитав помянутое объявление, принес портному пять аршин сукна, в ожидании, что он сошьет ему четыре штуки платья, как было обещано. Чрез несколько дней портной приносит чиновнику одну только жилетку. – «Да где ж другое платье?» – спросил давалец. – «Какое?» – «Шинель, сюртук и панталоны?» – «Все это вошло в состав жилета», – отвечал портной. – «Как так, да ты же обманщик». – «Напротив, я сделал так, как опубликовано. Сперва сшил я из 5 аршин сукна шинель, потом из шинели выкроил сюртук, из сюртука панталоны, а из панталон жилет». – Чиновник, наученный опытом, впредь решился не верить подобным газетным объявлениям.

* * *

Портной принес одному франту панталоны, но несчастный франт, примерив их, не мог передвигать ноги. – «Помилуй, брать, да ты мне сшил такие брюки, которые не влезут на ноги даже журавлю». – «Эти брюки, сударь, сшиты по последнейшей модной картинке парижского журнала; ведь надо, барин, и в одежде идти наравне с веком», – сказал назидательно портной. – «Конечно, я с этим совершенно согласен, – отвечал молодой человек, – да только та беда, что идти за веком или куда бы то ни было можно, только не в этих брюках; а то ведь в них не то что идти и стоять-то задача».

* * *

Хорошие общества часто бывают смешанным товаром. Один очень щеголеватый господин пригласил на одном публичном балу танцевать даму, не разглядев хорошенько, к кому он обращается. – «Вы, сударь, так нехорошо сшили мои башмаки, что мне невозможно с вами теперь танцевать».

* * *

Двое портных поссорились, вследствие чего один другому дал пощечину. – «Чорт возьми! – закричал побитый, – шутка это или нет?» – «И не думал даже шутить», – отвечал другой. – «Эго твое счастье, потому что я терпеть не могу таких шуток».

* * *

Долги, должники и банкроты

Один купец обанкротился. Спустя несколько времени встретил он своего товарища, который спросил его: – «Ну, что, каково идут дела?» – «Ничего, – отвечал тот, – я снова на ногах». – «Как, неужели?» – воскликнуть с удивлением товарищ. – «А как же? Прежде я ездил в карете, а теперь хожу пешком».

* * *

Один очень известный ростовщик при известии, что его предприятие лопнуло, вскрикнул: «Какое несчастье! Удайся оно, я сделался бы миллионером и честным человеком».

* * *

Некто просил своего приятеля сходить к его должнику, человеку известному своей грубостью и дерзостью, и получить от него долг. Услужливый приятель отправился к должнику, но вместо денег получил несколько пощечин и был сброшен с лестницы. Кредитор, узнав об этом, спросил его: – «Ну, а ты? Верно избил его до полусмерти?» – «Вот еще! – отвечал приятель, – стану я мешаться в ваши дрязги!»

* * *

Один очень много задолжавший господин шел по улице, сильно задумавшись. Пpoxoжий опросил его о причине его грусти. – «Я должен, – отвечал он, – и не знаю, чем расплатиться». – «Есть о чем думать, – возразил другой, – предоставьте эту заботу вашим заимодавцам.

* * *

Было время, когда у Петра Гавриловича не было вовсе денег. Один из его друзей, подравшийся на дуэли, рассказывал ему, что пуля остановилась возле его жилетного кармана, в котором лежала монета в полтинник. – «Как он счастлив, – заметил Петр Гаврилович, – я был бы убит на его месте».

* * *

О мужьях и жёнах

«Вы зеваете, – говорила жена своему мужу», – «Милый друг мой, – отвечал муж, – муж и жена составляют одно, а когда я один, то я скучаю».

* * *

Маркиза N., имевшая мужа, весьма некрасивого от природы, и сына, хорошенького как ангел, сказала однажды: – «Правду сказать, чем более я гляжу на сына, тем более убеждаюсь, что мне, видно, случилось заснуть в лакейской».

* * *

«Поедем-ка домой, Оля, кажется, ты довольно навеселилась, право уж пора и выспаться!» – говорил один благоразумный муж своей нежной половине, собиравшейся танцевать всю ночь на пролет. «Что вы, с ума сошли! – прикрикнула супруга, садясь на стул, предложенный ей её партнером по танцам, – можете уехать одни… Здесь я не в вашей власти, синяя борода, я принадлежу обществу и у меня пропасть дел! И как можно спать, когда cousin уезжает на войну, Адель с ума сходить от горя, mа tante просит советов насчет меблировки нового дома, Мишель грозить застрелиться, если его не определят юнкером в полк, одним словом у меня голова ходит кругом от этих хлопот, а вам бы только спать».

* * *

Одно итальянское изречение гласит: «Мужчина и женщина, вступающие в брак, опускают руку в мешок, в котором находятся десять ужей и один угорь. Каждый из них может держать десять против одного, что не поймает угря».

* * *

Некая барышня, начитавшаяся романов, как-то раз упала в реку и начинала уже тонуть. Случайно является спаситель, который вытаскивает ее без чувств, и ее в этом состоянии относят домой. Когда она пришла в себя, то объявила своей семье, что хочет выйти замуж за своего спасителя. – «Это невозможно», – сказал ей отец. – «Значить он женат?» – «Нет». – «Разве это не тот молодой человек, который живет с нами по соседству?» – «Да нет же, это просто водолаз».

* * *

В обществе удивлялись, что кто-то развелся со своей женой, принадлежавшей к знатному роду и которую считали весьма достойной женщиной. Муж, показывая на свой сапог, сказал: «Он хорошо сшит, как вы сидите; но вы не знаете, где он мне жмет ногу».

* * *

Некто Пустоцветов жил со своей женой очень несчастно. Раз, после долгой перебранки, сварливая жена сказала ему: «Ты ненавидишь меня и желаешь, чтоб я скорее умерла, а лишь я закрою глаза, ты женишься на другой, хотя бы она была чертова дочь!» – «Извини, – хладнокровно отвечал муж, – я не лютеранин: на двух родных сестрах жениться не могу».

* * *

У человека довольно богатого была дочь, которую он очень любил. Она была так неуклюжа, что надо было быть ее отцом, чтобы сносить ее безобразие. Желая ее сбыть, оп придумал выдать ее замуж за слепого. Скоро нашел он нужного для этого себе человека. Несколько времени спустя, в ту же местность приехал окулист, который, как говорили, возвратил зрение нескольким слепым, и тестю предлагают сводить к нему своего зятя. – «Не хочу, – отвечал тот: – если он возвратит моему зятю зрение, то тот возвратит мае мою дочь. Пусть лучше каждый из нас останется при том, что имеет».

* * *

«О, Юлия! – вскричал сентиментальный молодой влюбленный, – в первый раз, как услышу от вас такие безнадежные слова, я убью себя у ваших ног!» – «А во второй раз что вы сделаете?» – спросила девушка.

* * *

Жена спросила своего мужа натуралиста, почему в море вода соленая? Муж отвечал, вероятно, в шутку: «Как же не быть морской воде соленой, когда в ней водятся миллиарды соленых сельдей!»

* * *

Муж жаловался приятелю на неверность своей жены. «Это болезнь воображения, – отвечал он, – не многие от того умирают, но многие живут этим».

* * *

Молодой человек получил следующее письмо от одной молоденькой дамочки: «Сегодня я должна уплатить моей модистке долг по моему векселю, о котором в моей вечной рассеянности и ветрености я чуть-чуть не забыла. Но, признаюсь вам откровенно, что я теперь не при деньгах, и очень буду вам благодарна, если вы одолжите мне 200 руб.» Это бы еще ничего; но тут забавен следующий post-scriptum: «Мне очень совестно, что я решилась беспокоить вас моим посланием, и я, разумеется, разорвала бы это письмо, но быстроногая горничная успела уже к вам уйти, а воротить ее было невозможно».

* * *

Одна пожилая вдовушка утверждала, что ей только сорок лет от роду, и ссылалась в этом на одного своего старинного пpиятeля, который однажды сказал: «Это совершенная правда, потому что я уже более десяти лет постоянно слышу, что вам сорок лет».

* * *

У одного скупца была жена преотвратительной наружности. Скупец, возвратившись раз домой, увидел, что жена eгo привешивает кисейные занавески к окнам. – «К чему это? что за глупости – употреблять такую дорогую материю на занавески!» – воскликнул муж. – «Да это просто необходимо, – возразила жена: – наш сосед визави всегда смотрит в мое окно, когда я одеваюсь». – «Если это была правда, то он скорее бы у своих окон повесил занавески, чтобы не видать таких прелестей», – сказал с сердцем Гарпагон[136].

* * *

Силен, напившись пьян и возвратясь домой,

Вдруг видит две жены… кричит он: «Боже мой!

За что меня так наказуешь?

Я муку адскую терплю и от одной,

А ты другую мне даруешь!»

* * *

Некий шутник на вопрос, заданный ему, какая самая нечувствительная часть тела у человека, отвечал: – «Нос, потому что, сколько я знаю, блаженной памяти бабушка чудесно водила дедушку за нос, но он во всю жизнь свою никак этого не чувствовал».

* * *

Госпожа *** в молодости своей находилась в связи с графом М., который, при приятной наружности, в характере своем имел какую-то страстность, делавшую его по временам тяжелым для сожительства. То ласковый, то грубый, ревнивый и ветреный, он хотел быть полным и исключительным обладателем сердец своих любовниц. Госпожа *** была всегда ему предана и в тихое время зрелого возраста она еще сожалела о бурных временах своей первой любовной интриги. Раз говоря с одним из своих друзей и рассказывая ему о вспышках своего первого любовника, она весьма наивно заметила: – «Ах! это было хорошее время, я была очень несчастлива!»

* * *

Два берлинских комиссионера, встретившись где-то друг с другом, разговорились следующим образом: – «Ты женат?» – «Кто?» – «Ты». – «Я?» – «Да». – «Да». – «А!» – «А ты?» – «Кто?» – «Ты». – «Я?» – «Да». – «Нет». – «О!»

Вот истинно спартанское красноречие и, можно сказать смело, разговор единственный в своем роде.

* * *

Мясник, умирая, говорил своей жене: – «Франсуаза, если я умру, надо, чтобы ты вышла замуж за Якова, нашего приказчика: он хороший человек и знает свое дело». – «Стой, – сказала она, – я только что думала об этом!»

* * *

В царствование Людовика Святого, новобрачные не могли лечь спать вместе в первую ночь, равно как и во вторую, и третью, не купив на то разрешения епископов. – «Хорошо сделали, что выбрали именно эти ночи, – заметил Монтескье, – потому что за остальные много бы дали».

* * *

Женщина, имевшая не одного любовника, а нескольких, забеременела, и тогда никто из ее любовников не хотел принять на себя звания отца. Только нашелся один из них, одноногий, ходивший на деревяшке, который сказал: «Если ребенок явится на свет с деревянной ногой, то я признаю себя его отцом».

* * *

Госпожа В., находясь в обществе с своим мужем, рассказывала об условиях, употребленных каким-то любовником, чтобы проникнуть в спальню женщины очень им любимой, муж которой был в отсутствии. – «Когда они были вдвоем, – прибавила она, – приехал муж и стал стучать в дверь спальни. Представьте себе мое положение в эту минуту!»

Вероятно оно было не хуже того, в котором находился муж ее, слушая эту забавную исповедь.

* * *

Один женатый господин в течение 20 лет проводил свои вечера у г-жи Р… У него умерла жена. Думали, что он женится на Р., и даже подбивали его на это. Он отказался, сказав: «Я не буду тогда знать, где мне проводить мои вечера».

* * *

Один старичок женился на молоденькой и прекрасной девице. «Я сочувствую тебе», – сказал мужу один его приятель. – «Напротив, пожалей лучше мою молодую жену: я имею всегда в глазах супругу, которую люблю страстно, а она мужа, которого терпеть не может».

* * *

Граф Х…, застав князя М… у своей любовницы, сказал ему: «Милостивый государь, выйдите вон!» – «Милостивейший государь, – отвечал князь, – ваши предки сказали бы – выйдем!…»

* * *

«Завидна, я сказал, Терситова[137] судьбина:

Чин знатный, и что год, то дочь ему иль сына!»

– «Да! он не без друзей, – ответствовали мне,

– И при дворе, и при жене».

* * *

«Аграфена Павловна! Я уж два года как люблю вашу дочь, и сегодня решился просить у вас формально руки моего ангела…» – «Да, батюшка, да, Варя мне призналась, да, правду сказать, я и сама давненько кое-что подмечала; только ведь нынче дочь замуж выдать не легко: жизнь такая дорогая, а она же у меня щеголять любит – на наряды тратится…» – «Поверьте…» – «Верю, батюшка, верю, а с радостью даю вам свое родительское благоcлoвeниe, потому что Варя сказала мне, что ты, мой голубчик, ей уж и домик в Коломне подарил. У какого-то Пушкина купил! Спасибо, мой милый, спасибо! Только купчая-то не её ли имя совершена, а то, ведь, пожалуй, женихом так, а мужем иначе заговоришь!»

* * *

Селифонт Архипович, не доверяя своей памяти, записал в своей памятной книжке: «На память для себя: – жениться, проезжая через Воронеж».

А вот Ермил Трофимович поступал не так, потому что вечером, в день своей свадьбы, он, по обыкновению своему, хотел отправиться в баню, если б человек не напомнил ему, что он поутру обвенчался.

* * *

Молодой человек, которого считали женихом одном семействе, в один прекрасный вечер явился сильно завитым. Некто N., женатый на одной особе, вздорный нрав которой был многим известен, желая сконфузить юношу, заметил ему при других: – «Сейчас видно по волосам, что у вас есть подруга жизни». – «Нельзя также не заметить, что вы женаты», – отвечал молодой человек: N. был почти плешив.

* * *

Муж говорил своей жене: – «По чести говоря, я думаю, что во всем нашем городе есть только один человеку которому не наставили бы рога». – «Кто же это?» – спросила жена. – «Но, – возразил супруг, – ты его знаешь». – «Право, – отвечала жена, – сколько ни думаю, не могу догадаться».

* * *

Просто детский лепет

Один ребенок упрямился целое утро и не хотел произнести букву А, первую в азбуке; его высекли за упрямство, Отец малютки застает его в слезах; ему говорят о причине их; он подозвал ребенка, сажает его на колени и говорит ему: – «Дружок, отчего же ты не хочешь произвести А? Ведь это не так трудно». – Дитя плачет и ничего не отвечает. Отец настаивает… В ответ то же молчание. Наконец, после долгих увещеваний, ребенок отвечает печальным голосом: – «Потому что, как только я скажу А, меня заставят сказать и Б».

* * *

Двое детей рассматривали картину, изображавшую Адама и Еву в первоначальном костюме миротворения. «Который из двух муж?», – спросила девочка своего брата. – «Как же, – отвечал он, – хочешь ты, чтобы я это узнал: они ведь не одеты!»

* * *

Мать как-то кстати сказала своей маленькой дочери: «Твой отец и я составляем одно». – «Я понимаю, – отвечала малютка, – как две маленькие копейки составляют одну большую копейку».

* * *

Девочка играла на коленях изящного господина, старавшегося чрез нее завязать разговор с ее матерью. – «Как зовут вашу мамашу?» – спросил он. – «Мамашу зовут девицей Фанни», – отвечало дитя с убийственным хладнокровием.

* * *

Мать, имевшая капризного и несносного ребенка, уверяла всех, что он премиленький. – «Какое милое дитя ваш ребенок, – сказал ей М., – в котором часу его укладывают спать?»

* * *

Ребенок плакал и кричал. Его спросили, что с ним. – «Я потерял монету в две копейки, которую мне дала мамаша». – «Перестань, – сказали ему, – потерю не трудно вознаградить: не плачь, вот тебе другая монета». Едва он ее получил, как начал кричать еще сильнее. – «О чем еще плачешь?» – спрашивают его снова. – «Плачу потому, что если б я не потерял те две копейки, у меня бы теперь было четыре».

* * *

Чтобы сделать более прилежным ребенка, встававшего очень поздно, отец его, желая дать ему почувствовать выгоды, происходящая от прилежания, рассказал ему, что человек, встав рано, нашел кошелек с золотом на дороге. – «Но, папаша, – возразил ребенок, – тот, который его потерял, встал еще раньше».

* * *

Дяди и племянники

Один племянник, кутила, похитил у своего больного дяди серебряную тарелку. Дядя, умирая, включил в свое завещание следующую оговорку: «Племяннику моему, Григорию, отказываю я одиннадцать серебряных тарелок. Он сам уже знает, почему я не дал ему дюжины».

* * *

Молодой человек раз как-то имел спор с пожилым человеком о каком-то предмете. – «Перестаньте спорить, – сказал пожилой, – я это знаю лучшее потому, что, как и вы, был молод и даже, может быть, был моложе вас.

* * *

Какой-то дядюшка распекал своего племянника за его безрассудные издержки и между прочим сказал: – Везде должаешь! Ты должен и Богу и черту!» – «Дядюшка, – возразил племянник, – вот сейчас вы назвали именно тех, которым одним я ничего не должен».

* * *

Дядя, рассердившись на своего племянника, бегал за ним с палкой. Молодой человек, очутившись внизу лестницы, оборотился и крикнул дяде: «Не сходите вниз и помните, что через четыре ступени родственные отношения прекращаются».

* * *

Перлы армейского юмора

В обществе, в котором находилось много военных, говорили о присутствии духа, храбрости и бесстрашии. Молодой офицер, вскоре после войны вышедший в отставку и возвратившийся к прежним занятиям, обыкновенно хвастал своими воинскими подвигами, но в тот день был молчалив как рыба. «Что же вы, любезный Б., – сказала одна девица, – не расскажете нам, какиe подвиги совершили вы на поле брани?» – «Сегодня ровно четыре года, – отвечал он, – как я при Ватерлоо отрубал ногу одному французу. «Зачем же не прямо голову? – спросила та же девица. – «Да у него уж не было головы», – подхватил рассказчик.

* * *

Маршал Вильруа в 1717 году отправился в Понт, для подавления небольшого возмущения. Пребывание его в городе было отмечено рядом увеселений и постоянных праздников. Одна дама в Париже узнала, что в Лионе дамы наперебой стараются понравиться маршалу. Одной из них она написала письмо, в котором просила сообщить ей, кому господин маршал бросил свой платок. Старая госпожа Брео, жившая в Лионе и бывшая прежде из числа друзей Вильруа, увидев это письмо, сказала показывавшей его: – «Напишите вашей подруге, что у маршала насморк прошел, и он в платке не нуждается».

* * *

При осаде Ландресве, в 1635 году, храбрый офицер гвардии Ла-Фейллад был ранен в голову выстрелом из мушкета. Хирурги объявили, что рана опасна: видны мозги. – «Хорошо, – сказал Ла-Фейллад, – сделайте мне удовольствие: возьмите часть моих мозгов, – буду ли я жив или умру, все равно, и отнесите их к кардиналу Мазарену, у которого есть привычка говорить, что я безмозглый».

* * *

Один военный врач на Кавказе во времена еще Ермолова сетовал на то, что ему не был дан орден, которого оп добивался с настойчивостью. Алексей Петрович Ермолов, который таки любил поострить и пошутить при случае, сказал огорченному эскулапу, отличавшемуся, впрочем, искусством, не одному ему, правда, свойственным, отправлять своих пациентов на тот свет: «Зачем, друг любезный, тебе этот крест, когда ты сам такой мастер оделять крестами других, с тою разницею, что твои кресты все на наших городских кладбищах».

* * *

Рассказывают следующее остроумное замечание одного полководца. Враги приближались к его армии. Известия о превосходстве их сил могли обескуражить войско; генерал боялся этого; потому, когда пришли ему сказать, что войска противника приближаются и что необходимо было послать разузнать об их числе, то он сказал: «Дело не в том, чтобы счесть, а в том, чтоб победить!»

* * *

Сдав штандарты в Зимнем дворце, эскадрон одного из гвардейских полков в 1845 г. возвращался в казармы. Эскадронный командир, полковник Депрерадович, весьма любезный и образованный офицер, узнав что-то интересное, рассказывал это окружавшим его младшим офицерам, оставившим свои места и окружавшим своего эскадронного командира, отвечая смехом на его какой-то забавный рассказ. Вдруг дивизионный генерал Пенхержевский в санях обгоняет едущий шагом отряд и, остановив эскадрон, обращается к командиру с замечанием: «На что это похоже, полковник? Окружили себя всеми офицерами, которые для того оставили свои места, а сами с ними только и знаете, что тара-бара, тара-бара!»… Держа руку у козырька каски, Депрерадович сказал: «Извините, ваше прев-ство, но я решительно не умею говорить на том языке, о котором вы теперь упоминаете».

* * *

Молодой рекрут, прохаживаясь по городу, увидал, в нижнем этаже одного дома на окне попугая. Удивленный красотой этой птицы, совсем ему неизвестной, он остановился и долго ее рассматривал, как вдруг попугай неожиданно закричал: «Здравствуй, служивый!» – Испуганный рекрут тотчас снимает фуражку и, вытянувшись, говорит: «Извините, ваше благородие, а я думал, что вы птица!»

* * *

Барышник продал молодому адъютанту коня, который, по словам продавца, был совершенно приучен к фронту и пальбы не боялся. Офицер на первом же учении с пальбою слетел с коня, который испугался пальбы в дал тягу. Офицер призвал к себе барышника и упрекал его за проданную им лошадь, которая при первом выстреле бьет передом и задом, тогда как барышник заверял и клялся, что лошадь эта перед пальбой стоит как вкопанная и ничего не боится. Ловкий барышник вывернулся и тут, сказав, что он ни мало не обманывал в том, что перед пальбой лошадь стоит смирно; «а после пальбы, – сказал он, – за это я не отвечаю: тогда всякая лошадь, коли ей придет каприз, может сбросить седока на землю, особенно когда тот не крепко на ней сидит».

* * *

Роту молодых рекрутов отрядили однажды в самый пыл сражения для штурма батареи. Один из новобранцев, услыхав это приказание, побледнел и затрясся как в лихорадке. «Стыдись, – сказал ему поручик, – ты дрожишь как баба. В опасности должно быть хладнокровным». – «То-то и есть, ваше благородие, что я уж очень хладнокровен, оттого то я и дрожу: кровь замерзла в жилах».

* * *

Дюмурье, известный полковник, получил письмо от своего кредитора, в котором тот просил об уплате долга. Полковник написал ему весьма учтивое письмо и в конце подписался: «По гроб преданный вам друг и должник».

* * *

Бедный отставной офицер, явившись к военному министру, уверял дежурного адъютанта, что вся его просьба к министру состоит в двух словах. Адъютант решил доложить. Министр велел его впустить, но о тем, чтоб его предупредили, что он его выслушает, если только просьба будет состоять в двух словах. – «Холод, голод», – сказал офицер, войдя в кабинет министра. – «Дрова, хлеб», – отвечал министр и велел ему назначить пенсию.

* * *

Один из знакомых придворного шута императрицы Анны Иоанновны Кульковского, офицер по фамилии Гунд, что немецком языке значит «собака», был предметом обожания двух старых дев, отличавшихся чрезвычайной костлявостью, которые раз за этого красивого и, вообще, здоровеннейшего офицера между собою не на шутку переругались и чуть не разодрались даже. Кульковский сказал при этом: «Часто мне случалось видеть, что две собаки грызутся за одну кость; но в первый раз вижу, что кости грызутся за собаку».

* * *

Один рекрут стоял в первый раз на часах. Сначала ходил он спокойно перед будкой взад и вперед; наконец напал он на странную мысль, остановился, взял ружье к ноге и, уперши глаза в будку, сказал: «Странное дело! Ну что за такая драгоценность этот старый полусгнивший ящик? Ну что они дорожат им до того, что заставляют меня сторожить его! Эка невидальщина!»

* * *

Хорошенькая госпожа Полпудова, муж которой участвовал в поставке запасов для армии, собирала вокруг себя приятный кружок людей, принимавших участиe в общем них деле. Между ними находился один из адъютантов военного министра. Этот последний, довольный своим влиянием на материальные средства маленькой семьи, в течение доброго часа пускал пыль в глаза и задавал тону, что очень не нравилось молодой хозяйке. Она воспользовалась минутой, когда надоедливый воин-бюрократ, встав сзади ее стула, бесцеремонно запускал глаза на ее прекрасную грудь, и сказала ему с самой утонченной вежливостью: «Не угодно ли вам, милостивый государь, переменить место. Разве вам не известно, что мы, поставщики, не любим, чтоб на нас смотрели вблизи»?

* * *

Рестораторы и ресторации

Любитель хорошего стола раз обедал в большом кругу друзей, говоривших, певших и смеявшихся зараз. – «Господа, – крикнул гастроном, – несколько потише, а то право не разберешь, что ешь».

* * *

«Вот эта бутылка мадеры, пролежала у меня в погребе более десяти лет», – сказал некий трактирщик-шарлатан. – «Верю, любезный, да только как же муха-то забралась в бутылку и разгуливает в ней живая?» – возразил его гость. – «Тут нет ничего удивительного, – вскричал трактирщик, – когда вы узнаете, что муха эта попалась в бутылку при закупоривании и засмолили ее на острове Мадере, за 30 лет перед этим. Насекомое это живет тут благодаря живительной силе спиртуозности мадерского винограда, который, как известно, восстанавливает даже угасающую жизнь»..

Что было больше после этого говорить с нахалом? Посетитель от вина отказался и из трактира ушел.

* * *

Гость в ресторане, обращаясь к служителю, говорит: – «Подай мне бутерброд». – Служитель, отличавшийся неуместной любезностью, отвечает: – «С моим удовольствием». – «Нет, с сыром».

* * *

– «Что с вами, Карл Карлович? Вы что-то не в своей тарелке?» – «Помилуйте, как не сердиться! Представьте себе, иду я в пивную, выпиваю целую дюжину баварского, плачу за нее 1 р. 56 к. и не ощущаю даже ни малейшего опьянения! Что же это в самом деле? Кому же охота бросать свои деньги за окно?»

* * *

Путешественник, приехав к заставе одного города, в рассеянности, подал караульному офицеру, вместо паспорта, карточку кушаний французской ресторации. Караульный взял карточку и, осмотрев путешественника с ног до головы, начал читать: «Телячьи ножки – точно так, свиная голова – совершенная правда!» – Потом, отдав ее путешественнику, пропустил его чрез заставу.

* * *

– «Эй, Навуходоносор, принеси мне чашку кофе с коньяком и сигару», – так восклицал один посетитель русского ресторана, обращаясь к половому в белой коленкоровой рубашке. Другой гость тогда спросил трактирщика: – «Неужели у вас есть половой, носящий имя Навуходоносора?» – «Нет, сударь, мы зовем его просто «Сором», потому что он метет комнаты; но гости для краткости речи зовут его Навуходоносором».

* * *

– «Вот видите ли, вы не правы, что употребляете так много вина, – говорили одному пьянице, – Вино шатает вас на каждом шагу». – «Я не прав совсем не потому, что пью вино, а потому, что хожу, когда выпью».

* * *

На другой день после несчастного случая на одной железной дороге, половой в одном кафе-ресторане оплакивал смерть воспитанника политехнической школы и говорил одному из постоянных посетителей этой кофейни: – «Поверите ли вы, сударь, еще утром он ел у нас бифштекс с картофелем». – «Неужели с картофелем?» – возразил посетитель.

* * *

Пёстрая смесь курьёзов

У Н. свели однажды лошадь. «В этом вы виноваты сами», – заметил один из его знакомых. – «Нет, – подхватил другой, – в этом виноват кучер». – «Вовсе не кучер, – воскликнул третий, – а дворник». – «Совершенно справедливо, господа, – отвечал Н., – и мы все виноваты, не виноват один только вор».

* * *

Во дни крепостного права преданность прислуги к господам проявлялась то в трогательных, то в комических формах. Так в одном имении Болховского уезда Орловской губернии внезапно околела верная дворовая собака, которая обыкновенно всю ночь лаяла и, таким образом, защищала дом от воров. Не знали в первую ночь каким другим псом заменить это деятельное и верное животное. Наступила ночь и к удивленно помещицы и ее прислуги раздался громкий лай, как две капли воды похожий на лай околевшей сторожевой собаки. Пошли удостовериться, и, к немалому удивлению и также смеху, находят, что должность лаяльщика исправляет шут-карлик, по имени Федька-недоносок, который в пылу усердия своего в охранении барских интересов для защиты скотного двора и птичника от волков и рысей запрягся в веревку, на которой уже много лет бегала сторожевая собака, и лаял с отличным искусством.

* * *

Один забавник, впрочем очень умный и честный малый, имел страсть острить. Однажды, сидя у своего приятеля, он задумался. Приятель, ударив его по плечу, сказал: «Что, брат, кажется, нынче уже не шутишь больше?» – «Да, – отвечал остряк, – шутки мои сделали то, что нет больше доверия к моим словам. Кого не станешь уверять, что ты умен, слышу один ответ: шутишь, брат!»

* * *

На одном обеде какой-то остряк заметил, что нисколько гостей особенно лакомились, высасывая мозг из воловьих костей, и глубоко вздохнул. – «О чем вы вздыхаете?» – спросил его сосед. – «Мне больно видеть, – отвечал он, – как дети высасывают мозг из костей своих родителей».

* * *

В одном обществе любитель всех рекомендовать, особенно важным особам, подвел приятеля своего провинциала к местному тузу, тут находившемуся, говоря: «Позвольте, ваше высокопревосходительство, представить вам моего друга, его фамилия…» – «Это прекрасно, – сказал туз, – только прежде чем говорить мне фамилию вашего друга, потрудитесь мне сказать вашу, чтобы я мог знать, с кем я имею честь говорить».

* * *

Одна старушка, бывший синий чулок, не утратила и с летами своей привычки говорить высокопарным книжным слогом, чрезвычайно надоедавшим ее родственникам и в особенности молоденьким шалунам-внучкам. Раз она созвала к себе родных, готовясь передать им свои духовные распоряжения, но, увлеченная страстью к торжественным речам, она начала так: «Друзья мои! Я – корень, а вы – ветви! Вы разрастаетесь, цветете, благоухаете, пока корень на земле». – «Позвольте, бабушка, заметить вам, – сказала одна балованная гимназистка-внучка, – что не прикрытый землею корень страждет, и с ним вместе страждут ветви; когда же корень находится глубоко под землею, то ветви оживают и зеленеют»…

Неизвестно, насколько бабушке понравилось ученое замечание внучки-ботанистки.

* * *

Один известный комик сидел однажды за столом в числе двенадцати человек, т. е. всего с ним за столом число обедавших составляло несчастную цифру 13. Кто-то из присутствующих, человек с предрассудками, заметил это с ужасом; тогда комик сказал, ободряя всех: «Пожалуйста не беспокойтесь, господа, нас со мною не 13, а 14, так как я пил за двоих, что и берусь доказать теперь же».

* * *

– «Что видели вы в Греции?» – спросили путешественника, возвратившегося с Востока. – «Время, которое все уничтожает втихомолку», – отвечал тот.

* * *

Какой-то охотник, любивший всегда нисколько приврать в каждом своем рассказе, повествовал в обществе о каком-то удивительном эхо, повторяющемся двадцать девять раз. – «Безделица! – возразил один из слушателей, какой-то барон, – вот у меня, в моей деревне, совсем другое: если я закричу: «здравствуйте, господин эхо!» то эхо отвечает мне: «здравствуйте, господин барон!» – Рассказчик об эхо, повторявшемся 29 раз, почувствовал себя побежденным.

* * *

Один остроумный господин рассматривал над камином статуэтку правосудия и мира, изображенных целующимися. – «Видите ли, – сказал он, обращаясь к своему другу, – они целуются при расставании, так как им больше никогда не встретиться».

* * *

Некая барыня, заехав в фотографию и узнав, что портрет будет стоить пять рублей, а копия – три, сказала: «Ну так сделайте мне копию».

* * *

Молодой крестьянин вез в телеге своего батюшку и свою матушку, и, несмотря на все замечания отца и матери, парень гнал лошадей как угорелый. Вдруг поехал он совсем уже шагом. – «Боже мой! – сказал отец, – попробовать бы я обходиться так о своими родителями! Проучили бы они меня!» – «Хороши видно и были ваши родители!» – возразил сын. – «Получше твоих, бездельник!» – закричал отец, обиженный неучтивым отзывом сына и забывший, что тут речь идет уже о нем и его жене.

* * *

Один господин, которому было уже за шестьдесят лет, отправился раз на рынок, чтоб купить ворона, и на вопрос одного из своих знакомых, зачем ему понадобился ворон, отвечал: «Я хочу видеть, может ли эта птица жить, как говорят, триста лет».

* * *

О господине, говорившем чересчур вяло, одна бойкая дамочка заметила: «Видно, что этому господину очень наскучило то, о чем он говорит».

* * *

Купаясь в Неве, один прецеремонный господин увидел, как на берегу опрокинулась какая-то карета, в которой сидела прекрасная молодая дама. Он плывет к берегу, вылезает из воды, подходит к даме, помогает ей и чрез то спасает ее, и извиняется, что осмеливается подойти к ней и прикоснуться до нее без перчаток. Такая изысканная вежливость людей былого времени нынче, в эпоху совершеннейшей бесцеремонности в обществе, принимает характер уже чисто анекдотический.

* * *

Какой-то глупец писал своему другу следующее письмо: «Милый мой Архип Семенович, я забыл у тебя мою золотую табакерку, ты мне доставишь большое удовольствие, прислав ее с подателем этого письма».

В ту минуту как он собирался запечатать письмо, табакерка нашлась, и он прибавил к письму такой post-scriptum: «Я только что ее нашел, не трудись искать». Приписав это, он запечатал и отправил письмо.

* * *

Бедный лодочник, не заработав ничего во весь день, возвращался печальный домой, как вдруг кто-то попросил его перевезти себя. Переезд совершился удачно. Лодочник потребовал свою плату, только перевезенный объявил, что с ним не было денег, но что взамен их он даст ему совет, стоящий денег. – «Жена и дети не едят советов», – возразил лодочник; однако, не видя другого исхода, спросил под конец, в чем состоял его совет. – «Чтоб вы на будущее никого не перевозили, не взяв вперед платы».

* * *

Бывают весьма приятные говоруны, которые между тем не в состоянии разумно и последовательно написать и двадцати строчек. Один из таких говорунов, очень приятных в обществе, решился написать нечто в роде послания одной хорошенькой женщине, любившей слушать его рассказы. Прочитав это послание, дама сказала: «Бедный Малинников настоящая картинка, я его находила лучшим до его письма».

* * *

«Терпеть не могу дураков!» – воскликнул кто-то. – «Удивительное самоотвержение!» – заметил один из присутствовавших.

* * *

Барыня торговала ночное кресло, снабженное замком и ключом. Старьевщик, желая ее заставить надбавить цену этой вещи, расхваливал ей достоинства замка и ключа. – «Что касается до замка с ключом, – отвечала покупательница, – я в них не очень нуждаюсь, так как не боюсь пропажи того, что будет под этим запором».

* * *

«Удивительно! – сказал кто-то, – я получил две телеграммы – одну из Гамбурга, другую из Триеста, и обе писаны одною и тою же рукой».

* * *

Кто-то опубликовал в газетах объявление о желании иметь попутчика. Однажды в пять часов утра раздается у его дверей шум. – «Кто там?» – спросил отъезжавший и искавшей попутчика. – «Вы ищете попутчика, так впустите меня поскорее». – Хозяин комнаты поспешно вскочил с постели, зажег свечу, набросил халат на плечи и отворил дверь. – «Мое почтение, – сказал вошедший, – так вы ищете попутчика? Вот, извольте видеть, я пришел вам сказать, что не могу ехать с вами».

* * *

88-летняя старуха похоронила последнюю свою дочь, которой было 70 лет от роду. – «Как я несчастна, – говорила старуха? рыдая: – из пятерых детей моих ни один не дожил до совершеннолетия».

* * *

Один умный господин, чтоб выразить презрение, имел выpaжeниe, которое всегда употреблял в этом случае: «Эго предпоследний человек». – «Почему же предпоследний?» – спросили его. – «Чтоб никого не обезнадежить в том, что он самый последний в существующей толпе».

* * *

Кого-то сильно упрекали за любовь к уединению. Он отвечал: «Я более привык к своим недостатками чем к чужим».

* * *

Об одном человеке, известном по своей страсти лгать, пронесся слух, что он умер. Несколько дней спустя он явился в обществе. – «Боже мой, а я думал что вы умерли!» – сказал кто-то. – «Кто вам это сказал? Могу вас уверить, что я жив и совершенно здоров». – «Мне что-то не верится, – отвечал тот, – мне рассказывал о вашей смерти человек, которому я вдесятеро более верю, чем вам».

* * *

В маскараде некая полноватая маска подошла к даме и вступала с ней в весьма остроумный и занимательный разговор. Наконец дама попросила замаскированную личность снять маску. – «Это вам нисколько не поможет», – сказала она, снимая маску, из-под которой явилась другая, еще уродливее. Дама продолжала просить домино показать ей свое лицо. Домино наконец сняло маску и, о чудо! предстало в третьей, которая была ужаснее и отвратительнее всех остальных. – «Остановитесь! – воскликнула дама: – если это будет все так продолжаться, то я вперед страшусь видеть ваше настоящее лицо».

* * *

Хозяин (к ученику сапожного мастерства, разумеется, в былые времена). – «Мерзавец! Поди и вырежи прут, чтоб я мог высечь тебя за твою леность!» Ученик возвращается с целой дюжиной прутьев.

Хозяин. «Это что? Зачем ты нарезал целую дюжину, тогда как я требовал только один»?

Ученик. «Чтоб иметь на всякий случай запас и не быть вынужденным снова ходить за розгами в рощу, где такое топкое и несносное болото».

* * *

А. и Г. играли пополам и обыгрывали П., который, заметив, что Г. сделал передержку, дал ему плюху. Г. тотчас же встает с места и дает пощечину А. – «У нас все пополам», – сказал он при этом.

* * *

Некто, посылая с нарочным письмо в соседний город, сделал следующую приписку: «Р. S. Если бы случилось, что посланный мой не нашел вашей квартиры, то будьте так добры, пошлите за этим письмом в гостиницу «Золотого Гуся».

* * *

Болтун утомлял ученого длинными и глупыми речами, на которые тот ничего не отвечал. – «Я, может быть, мешаю вам и отрываю вас от серьезных мыслей?» – спросил наконец надоедало. – «Ничуть, – отвечала его жертва, – вы можете продолжать: я вас слушаю»

* * *

Разбойник путника в лесу остановил,

И, обобрав его как липку, говорил:

«Овечек я стригу; но жить им не мешаю;

И ежели не в этот год,

Так, может быть, на тот

Опять от них волной попользоваться чаю».

* * *

Один любитель газетного чтения, в воскресенье или в иной день, назначенный для выхода «Петербургского Листка», сгорая нетерпением прочесть известие о каких-нибудь скандалах, выдумываемых часто в редакции этой газеты, как, например, об исчезновении покойника из церкви, проснувшись, распивая чай и покуривая сигару, велел служанке спросить внизу у дворника дома, доставила ли городская почта его экземпляр названной газеты. Горничная возвратилась без газеты с устным извещением, что газета принесена, но что дворник, найдя в ней много для себя занимательного, сам ее читает, и как скоро прочитает, то лично жильцу и доставить. Санфасонство[138] этих младших граждан нисколько в наше время неудивительно, точно так, как нисколько неудивительно то, что означенная газета нашла в дворнике такого ярого ценителя: chaque vi1 trouve sa vilaine.

* * *

Девушка четырнадцати лет, с большим умом очень обходительная, нисколько дней казалась скучной. Ея тетка, очень ее любившая, спросила о причине ее печали. – «Я думаю, – отвечала молодая девушка, – что ко мне приходит рассудок».

* * *

Дама была в отчаянии, что не имела детей. «Очень жаль, – сказал ей какой-то господин, – а у матери вашей были ли дети?»

* * *

Самолюбивый глупец говорил: «Когда и сделаю или скажу что-нибудь глупое, то всегда первый смеюсь над этим». – «Счастливец! – отвечал кто-то: – вы должны вести самую веселую жизнь».

* * *

Маркиз *** жаловался на дурную погоду. Его обнадеживали, успокаивая тем, что хорошая погода настанет с новой луной. «Кстати, – сказал он, – так как мы говорим о новой луне, скажите мне пожалуйста, что же делается со старыми?»

* * *

Один путешественник, приехав в какой-то еще неизвестный ему город, встретился со знакомым и на вопросы его о своих странствованиях начал рассказывать странные небылицы, так что приятель, человек образованный и начитанный, тотчас заметил хвастовство и лживость рассказчика. Сначала это его забавляло, но, наконец, бесконечные сказки так ему надоели, что он в душе обещал себе дать ему хороший урок. В эту минуту они подошли к мосту, красиво перекинутому через пропасть: «Какая прелестная и смелая архитектуpa!» – воскликнул путешественник. – «Это не единственное его достоинство, – возразил приятель очень серьезно, – тайна, в нем заключающаяся, достойна быть включена в ваши любопытные записки». «Тайна? О! расскажите мне ее, ради Бога!» – «Извольте. Этот мост называется «Мост правды», он с давних пор заколдован, и если лжец вступит на него, то доска под ногою у него заколеблется, а иногда даже проламывается»… Путешественник побледнел, остановился и, придумав пустой предлог, распростился с приятелем.

* * *

Охотник, жалуясь на то, что он постоянно убивал зайцев, а не зайчих, говорит: «Я бы очень желал знать способ отличать зайцев от их самок». – «Нет ничего легче, – ответил ему какой-то шутник, – когда это самец, то он бежит; а когда самка, то она бежит».

* * *

Один вор чистосердечничал с товарищем по зaнятиям: «Нынче, брат, ни на кого нельзя надеяться. На днях я вошел в один дом, где ни души живой не было. Я отпер поддельным ключом чердак и нашел там два прекрасных матраца с подушками. Чтобы не затруднять себя ношею по лестнице, я выкинул матрацы на двор. Не прошло пяти минут, как уже матрацы со двора украли, и я ушел с пустыми руками».

* * *

Маркиз А., громадное состояние которого всем было известно, говорил: «Нам, бедным богачам, всегда желают дурного».

* * *

Двое приятелей, один – сидя в штофных креслах и куря сигару, а другой – стоя у камина в легком тканьевом сюртучке, вели между собой жаркий и занимательный разговор. Стоявший у камина неоднократно напоминал сидевшему в креслах, что он сожжет их, так как пепел его сигары беспрестанно падал на них. Наконец, когда тот уже три раза сделал свое предостережение, второй, не перестававший постоянно говорить, выведенный из терпения, так как был прерван на самом интересном месте своего рассказа, вскрикнул с досадой: – «Эх, братец, для чего ты не дашь мне окончить?! Вот уж с полчаса как тлеет твой сюртук, а я еще не мог оказать тебе об этом полслова!»

* * *

У входа в один театр была надпись: «Здесь можно видеть женщину-невидимку».

* * *

Один франт, желая следовать моде, уверял всех в своей близорукости и сердился на тех, которые утверждали, что у него глаза очень дальнозоркие. – «Я вам сейчас докажу однако, что я действительно близорук, – сказал он однажды. – Вон там, за 400 шагов отсюда идет мой брат, и я его, моего родного брата, никак не могу узнать. Ну, теперь поверите ли, что у меня зрение прескверное?»

* * *

Два брата, один смуглый, а другой блондин и бледный, спрошены были одною дамою, почему в цвете их лица такая разница. – «А вот какая тому причина, – сказал старший, – я родился днем, а мой брат ночью».

* * *

Кто-то очень метко заметил, что красота – рекомендательное письмо, которое природа дает своим любимцам.

* * *

«Если есть на шестерых, то хватит и на седьмого», – сказал какой-то паразит, застав небольшое мещанское семейство, состоявшее из 6 лиц за столом. «Без сомнения, – отвечал хозяин, – если вы говорите о свечах».

* * *

Один известный блюдолиз сказал о капиталисте, к которому все ездили обедать, хотя он был человек крайне скучный: – «Его едят, но не переваривают».

* * *

«Мы, мужчины, просим у женщин позволения их проводить, – говорил один остряк, – а они проводят вас без всякого позволения о вашей стороны».

* * *

Одной даме очень хвалили ум некоего весьма ограниченного господина. – «О, да, – заметила она, – у него должно быть много ума, потому что он его не очень-то расходует».

* * *

Арлекин, говоря о дворянстве, сказал: «Если б Адам догадался купить звание статс-секретаря, мы бы все были бы дворянами».

* * *

Дама сильно жаловалась на взводимое на нее обвинение в том, что она имела четырех детей от мужчины, имя которого она назвала. – «Чего вы боитесь, сударыня, – сказал ей кто-то, хорошо ее знавший, – разве люди, получившие порядочное воспитание, не знают, что верить можно только половине того, что говорят?»

* * *

В одном кружке разговаривали о метемпсихозе.[139] Капиталист, думая сострить, сказал: «Я помню как был золотым тельцом». – «Вы значит, потеряли только позолоту», – отвечал ему кто-то.

* * *

Государственный фермер, скоро разбогатевший при старом правлении, был выгнан из службы. – «Они сделали большую ошибку, уволив меня, – говорил он, – я устроил свои дела, а теперь стал бы устраивать дела государства».

* * *

О людях, в которых мы замечаем бедность, смешанную с гордостью, или роскошь с бедностью, итальянцы говорят, что они зубами тянут свою карету. «Tiranno la carozza coi denti».

* * *

Один довольно безобразный господин, заметив гримасу на лице своего приятеля, сказал ему: – «Ты мне состроил рожу». – «Нет, – отвечал тот, – поверь, что если б я ее тебе строил, она бы конечно вышла получше».

* * *

Какой-то плохой маляр, желавший непременно прослыть за живописца, говорил, что он хочет выбелить потолок в своем зале, а потом расписать его. – «Поверьте мне, – сказал кто-то, – сперва распишите».

* * *

Глупец хвалился перед одним остроумцем знанием четырех языков. – «С чем вас и поздравляю, – отвечал остряк, – у вас четыре слова для одной мысли».

* * *

Сидор Ефимович подошел однажды к господину Смельскому со следующими словами: – «Правда ли, что в одном доме, в котором были так добры, что находили во мне ум, вы сказали, что его у меня нет?» – «Нет ни одного слова правды во всем этом, – отвечал господин Смельский, – я никогда не был в таком доме где бы находили в вас ум».

* * *

Безморину чины великие даны.

Неужель он явил отечеству услугу,

Или обязан другу?

– Нет, нет! не те вины:

Прекрасных он коней имеет и супругу.

* * *

Покупатель. Как теперь стоят цены на хлеб: вероятно, рожь и пшеница стали дешевле?

Продавец. И напротив, сударь, дороже: целковый прибавился на четверть.

Покупатель. Что за причина? Кажется, погода стоит хорошая.

Продавец. Да, недурна; но вот, видели, вчера шел дождь, дороги сделались грязнее, подвоз хлеба вздорожал, а потому и цена на него возвысилась.

После этого разговора прошла неделя. Встретились снова тот же Покупатель и тот же Продавец.

Покупатель. Ну, в какой цене теперь стоять хлебные припасы?

Продавец. Цены не понизились, во, напротив, стали выше.

Покупатель. Отчего?

Продавец. Да для нас, торговцев, неладно, что целую неделю продолжалось сильное вёдро, т. е. была очень хорошая и ясная погода.

Покупатель. Так какой же надо вам погоды, чтобы хлеб был дешевле?

Продавец. Да наш брат желает, чтобы не было никакой погоды, а так себе, середка на половинку, – тогда и мы можем заработать лишнюю копейку.

* * *

Некоторые дамы, почитающие себя особами высшего тона, садятся иногда к столу, не снимая с рук перчаток. Это непристойно и отвратительно. Обедать в перчатках так же неестественно, как лечь в постель в сапогах со шпорами. За одним общественным обедом на станции железной дороги одна дама вздумала действовать именно таким образом, т. е. не сняв перчаток, и это произвело на всех бывших тут пренеприятнейшее впечатление. Но один господин, отличавшийся не всегда уместною откровенностью, обращаясь к пассажирам, громко сказал: «Не думайте, господа, что у этой барыни короста на руках; у ней просто короста на чувстве приличия и на понятии об изящном».

* * *

Девица Скюдери жаловалась на насморк, который получала всякий раз, как ездила в лавки за покупками, потому что двери и окна лавки почти всегда были открыты настежь. – «Езжайте туда только по праздникам и по воскресеньям, – сказал ей господин Берсо, – вы можете быть уверены, что найдете двери их запертыми».

* * *

Девушка, считавшая себя хорошенькой, хотя глаза у нее были несколько косы, а лицо с довольно грубым выражением, хвасталась в обществе, что какой-то молодой герцог долгое время делал ей глазки. Кто-то сказал ей: – «Признайтесь, что ему не удалось».

* * *

По дорога ехала коляска с двумя седоками. Они увидели крестьянина, который шел, куря трубку. – «Эй, брат! – закричал один из сидевших, вынимая сигару, – дай-ка огонька» – «Пожалуй, брат; почему не дать?» – «Дурак, – сказал сердито проезжий, – будь поучтивее, – ведь я чиновник!» – «То брат, то дурак! – проворчал крестьянина – поди тут разбери! Ну, да все равно, закуривай».

* * *

В одном обществе, за ужином, разговор коснулся инстинкта животных. М. доказывал смышленость ослов. N., его визави, желая сконфузить его, спросил: – «А какое расстояние, милостивый государь, между вами и ослом?» – «Один только стол», – отвечал М., не растерявшись.

* * *

Некая мещанка величала себя маркизой. – «Берегитесь, сударыня, – сказал ей кто-то, – это смешное прозвище может навсегда остаться при вас».

* * *

Кто-то, желая очертить корыстолюбие женевцев и их страсть к вычислению процентов, выразился так: «Когда вы увидите, что женевец бросился в окно, можете смело бросаться за ним: наверное выиграете пять процентов».

* * *

Испанка, весьма чувствительная, читая во французском романе длинный и ненужный разговор между двумя любовниками, сказала: «Сколько пропало у них времени: они были вдвоем и без свидетелей».

* * *

Раз на одной из скамеек Люксембургского сада сидел робкий молодой человек. Желая завязать разговор с молодой девушкой, сидевшей на той же скамье, он воспользовался минутой, когда по ее шала поползло какое-то насекомое, и сказал ей: – «Барышня, я вас предупреждаю, что позади вас прескверное животное». – «Ах, Боже мой! – сказала девушка, оборачиваясь, удивленная и как будто испуганная, – я и не думала, что вы с той стороны».

* * *

Один солдат в 1849 г. в Берлине арестовал на улице фрачника, известного острослова XVIII в. – «Да за что ты берешь меня под караул?» – спросил арестант. – «Твои товарищи сказали мне, что ты демагог», – отвечал солдат. – «Не демагог, а педагог, педагог, мой друг, это большая разница». – «Ну, какое мне дело? Все-таки ты какой-то «гог», а в этом-то и вся суть. Марш в караульню, а там уж разберет тебя начальство».

* * *

Одну провинциалку, собиравшуюся попутешествовать, спросили куда именно она хочет ехать? – «Да я сама не знаю: я поеду сперва в Париж, а потом и во Францию».

* * *

Один молодой человек из Германии написал к своему отцу, колонисту, в Саратов письмо, в котором было, между прочим, сказано: «Любезный батюшка! Я в Галльском университете прилежно изучаю естественные науки. Теперь я знаю, как немцы приготовляют соль: они собирают зимою снег и сушат его летом».

* * *

Эти гасконцы

Некий гасконец в лохмотьях просил милостыню. Кто-то, подав ему монету в пять су, попросил три су сдачи. Гасконец, шаря в своих карманах и не находя в них ничего, воскликнул: – «Ах, Боже мой! должно быть я ее оставил, переменяя платье!»

* * *

Один гасконец хвастался, что происходит от такого древнего рода, что до «сих пор, – говорил он, – я плачу проценты на сумму, занятую моими предками, чтоб идти на поклонение Иисусу Христу в яслях Вифлеемских».

* * *

Гасконец, проиграв свои деньги, лег спать с выигравшим их. Ночью он просунул руку подушку своего товарища, чтобы взять назад деньги. Тот, поймав его, спросил, что он делает. – «Отыгрываюсь, друг мой», – отвечал гасконец.

* * *

Девица была в одном обществе со своей младшей сестрой, которая только что вышла из монастыря. Кто-то рассказывал какое-то любовное похождение, но в таких неясных выражениях, что неопытная девушка ничего не могла понять в этом рассказе. Чем неяснее становился рассказ, тем более младшая сестра становилась внимательнее и простодушно выражала свое любопытство. Старшая, желая показать свою стыдливость, вскрикнула: «Фи, сестрица; неужели ты можешь слушать, не краснея, то, что рассказывает этот господин?» – «Увы, – простодушно отвечала молодая девушка, – я еще не знаю, когда нужно краснеть».

* * *

Приложение 1. Вопросник зубоскала

Нам случилось найти довольно интересную рукописную тетрадку, заключавшую в себе «Игру в вопросы и ответы». Многие из этих вопросов и ответов довольно замысловаты и интересны, почему мы дадим им здесь место. Вот они:

1) Кто самая старая дева на свете? – Европа.

2) Кто занимается исключительно праздным делом? – Выводители пятен из разных материй.

3) Кто в поте своего лица добываете хлеб для других? – Публика, потеющая в бенефисных спектаклях…

4) Какие люди всегда марают сами себя? – Трубочисты.

5) Почему истина так редко является на сцене? – Да ведь истина не должна быть нарумянена и набелена.

в) Кто любит ближнего более самого себя? – Заимодавец своего должника, о благоденствии которого он ежедневно воссылает мольбы.

7) Какой камень можно назвать двухголосным? – Базальт (бас и альтъ).

8) Кто самые опасные люди на свете? – Живописцы миниатюрных портретов: они обыкновенно уменьшают всякое лицо.

9) Какое различие между больным и бенефицантом? – Первый не любит принимать, что ему дают, а второй берет втрое больше, чем бы должно.

10) В каком городе никогда не бывало комедии? – В Никомедии.

11) Кто может говорить на всех языках? – Эхо.

12) Какие безмозглые головы, считаются необходимейшими для женщин? – Булавочные головки.

13) Какой месяц самый короткий в году? – Май, состояний только из трех букв.

14) Какое сходство между колодою карт и вином? – Одно и другое подмешивают.

15) Какое есть самое верное средство, чтобы не изнашивать скоро сапоги? – Ходить в башмаках.

16) Кому всякая повесть или роман кажется занимательным и интересным? – Автору того сочинения.

17) Как можно избавиться навсегда от мозолей? – Сидеть постоянно дома или быть безногим.

18) Почему иные мужья охотнее напиваются до пьяна в гостях, чем дома? – Потому, чтобы злые жены не двоились у них в глазах.

19) Какую игру любят особенно вдовы, похоронившие трех мужей? – Вист, в которой должно сыскать четвертого партнера.

20) Какое различие между злым критиком и петухом? – Петух поет, когда сыщет хлебное зерно в куче сора, а зоил[140] кричит благим матом, когда в хорошей статье найдет опечатку.

21) Какое сходство между артиллеристом и водевилистом? – Выстрел первого повергает на землю неприятеля. Выстрелит второй – плохою пьесой, то публика хоть и не упадет, но разбежится из театра.

22) На каком коне ездят беспрестанно и никогда его не кормят? – Стихоплеты на Пегасе.

23) У каких людей осязание развито в превосходной степени? – У слепых и у мошенников.

24) Какое сходство между дамами и путешественниками? – Первых крепко шнуруют служанки, а других – трактирщики на станциях.

25) Что общего между извозчиком и бродягой? – Один дожидается с нетерпением, чтобы Знать с седоком, а другой – поскорее убежать.

26) Чем газета похожа на зеркало? – Обе часто представляют вещи в превратном виде.

27) Что общего имеют невесты с векселями? – Те и другиe акцептуются иногда невпопад; но вексель можно передать, а девицу-невесту уж непременно надо взять.

28) Что общего между теплой одеждой и цветами? – Летом иные франты теплое платье закладывают в ломбард, а цветы и растения выкладывают на солнце.

* * *

Приложение 2. Алмаз миллионера

Известный большой алмаз Карла Смелого, «Санси» сделался собственностью А. Н. Демидова, который велел его вправить в брошку и подарил своей невесте, принцессе Матильде. Молодая принцесса приехала в Париж и пожелала осмотреть все достопримечательности этого города. Однажды посетила она луврский музей в сопровождены известного критика Жюля Жанена[141]. Когда она дошли до большой четырехугольной залы, то заметили, что толпа около них увеличивается и даже мешает их дальнейшему движению. Хотя красота принцессы и достаточно оправдывала это любопытство толпы, но не менее того должна была тут существовать еще и другая причина. Принцесса страстно любила свой бриллиант и никогда не расставалась с ним; на этот раз брошка была, как и всегда, с нею и было ясно, что чудная игра алмаза привлекала так публику. Заметив это, принцесса вынула брошку из своей кашемировой шали и просила Жюля Жанена спрятать ее. Жанен положил Санси в карман своего жилета и продолжал разгуливать с принцессой по музею. У подъезда они расстались, и каждый отправился домой. Прошло восемь дней. Демидов пригласил к обеду Жанена, который явился как будто бы ни в чем не бывало и даже не существовало на свете знаменитого Санси. Сели за стол, и случайно зашла речь о бpиллиaнтax. – «Кстати, – спросил Демидов, обратись к критику с почти равнодушным видом, – как понравился вам алмаз моей невесты?» – «Санси?» – воскликнули гости. Жюль Жанен покраснел, побагровел синел, позеленел и едва не упал в обморок. он вскочил, бросился из дверей, прыгнул в первую попавшуюся ему карету, приказал скакать во весь опор и прибыл домой, едва переводя дух. Он вскочил на лестницу, отворил двери своей квартиры и возопил страшным голосом: «Мой жилет! мой жилет!» – «Какой жилет?» – спросил удивленный лакей. – «Белый пике, который был на мне в прошлое воскресенье». – «В прошлое воскресенье? Он у прачки». – «Боже мой, правда ли это?» – «Я думаю; впрочем можно посмотреть». Жанен бросается к маленькому темному кабинету, смежному с его спальней, в которой он всегда бросает свое поношенное белье. Он поспешно отворяет дверь и – о чудо! Первый предмет, бросающийся ему в глаза, – Санси, лежащий на полу и сияющий даже в темноте. – «Как я боялся! как я страдал!» – говорил критик, возвратившись с брллиантом к Демидову; – но зачем же вы не потребовали гораздо ранее ваш алмаз?» – «Ба! – отвечал. Демидов, – мы предполагали с вашей стороны маленькое забвение, а может быть и какое-нибудь несчастье. К чему было огорчать вас? Мы ждали естественного случая, чтобы заговорить с вами о нем».

Санси стоил два миллиона франков.

Примечание редактора: Судьба бриллианта в России обыгрывается Анатолием Рыбаковым в романе «Бронзовая птица». В 1865 году Демидовы перепродали алмаз за 100 000 фунтов стерлингов индийскому радже, который на следующий год реализовал его неизвестному покупателю. В 1867 году алмаз Санси был впервые выставлен для всеобщего обозрения на Всемирной выставке в Париже. Согласно ценнику, его стоимость оценивалась владельцем в миллион франков. После этого о камне ничего не было слышно на протяжении сорока лет. В 1906 году алмаз Санси появляется в собрании американского промышленника Уильяма Уолдорфа Астора. Прославленное семейство Асторов оставалось обладателем реликвии в течение 72 лет, пока четвёртый лорд Астор не продал камень Лувру за один миллион долларов. Это случилось в 1978 году, и с тех пор знаменитый бриллиант можно видеть в галерее Аполлона в Лувре.

* * *

Приложение 3. Коллекция сургуча

Любители редкостей знают любопытную коллекцию князя Горчакова, который начал ее с того, что хранил печати всех полученных им писем, потом просил всех своих друзей, чтоб они отдавали ему конверты писем, в наконец начал отыскивать и платить за печати и собрал больше пятнадцати тысяч оттисков на сургуче. У него есть печати всех дворянских фамилий, помещенных в готском альманахе. Иные печати очень любопытны. Так на одном конверте из Парижа положена большая печать, на которой изображен открытый ящик Пандоры с надписью: «Любопытство погубило свет». На другом письме изображен амур, держаний записочку, и вокруг него слова: «Полиции нечего тут смотреть». На третьем бежит собака с письмом, и надпись говорит: «Скорее и вернее почты».

На конверте из Берлина приложена огромная печать, на которой вырезано: «Распечатано по приказанию». На печати конверта из Англии вырезан змей, со словами «No to be grahamed»[142].

В коллекции Блондо есть редкие печати XVI и XVII веков, герб де Круэ, с девизом: «Pour toujours»[143], печать Морица Насаусского с девизом: «Je maintiendrai»[144], герб Бентинка с девизом: «Perviendo costumor», герб Мерода с девивом: «J’aymerai mais aymes», герб Дюнуа с девизом: «Вlesse d’amour ne craint d’autre blessure».

Из современных печатей замечательна печать Мишле с двумя словами: «Des ailes».

На печати письма Виктора Гюго вырезаны слова: «Faire et faire»[145].

У Бальзака вырезано старинным правописанием: «Raison m’obligе» – «Разум обязывает».

От Александра Дюма много печатей, и на одной написано: «Tout passe, tout lasse, tout casse»[146].

На печати Альфреда Мюссе видны таинственные слова, напоминающие время, памятное одному, забытое другим: «Depuis lors».

На письме Фредерика Сулье[147] странный девиз: «Neo sorte, nес morte».

На печати Эмиля Сувестра[148] слова: «Espoir ni crainte.

Шарль Нодье выбрал себе девизом любимую эмблему капралов, пылающее сердце, пронзенное стрелою, только с странною надписью: «Raison le veut».

Печать Адольфа Адана противоположна девизу Сувестра: «J’espere et je crains» (надеюсь и страшусь).

На письме Нурри[149] изображен Гарпократ[150], держаний палец на губах со словами: «Chut, chut, chut!» Когда Нурри должен был петь вечером, он молчал весь день и только шикал, если кто говорил. Один из его друзей сделал ему в шутку эту печать.

На печати Герольда стоят глубокомысленные слова: «Rien de beau sans hasard».

Эта коллекция, разумеется, незначительная по ценности, сделалась редкой по многочисленности печатей и за нее давали большие деньги. Много лет тому назад, один князь Гагарин предлагал за нее 12 000 фр., но Блондо не уступил; затем Блондо продал ее за 30,000 франков г. Крылову, поверенному князя Горчакова.

Это придется почти по два франка за каждую печать.

Хорошая цена за несколько фунтов сургуча!

Приложение 4. Что писали американские газеты 200 лет тому назад?

Остроумные фразы – это слова, которые не пришли нам в голову в нужный момент.

«Дейли хералд»

* * *

Одна американская газета называет злом: мошенника-слугу, дымящую печь, хромую, спотыкающуюся лошадь, нежную жену, больной зуб, пустой кошелек, непослушное дитя, неугомонного болтуна, тупую бритву, комаров, занятого собой глупца и даровых подписчиков.

* * *

Газетное объявление. «Хорошо образованный молодой человек, желает быть учителем иностранных языков, предваряя однако, что он французского языка не знает, в немецком слаб, итальянского не понимает, а в английском тоже мало смыслит. Жительство имеет там-то» (адрес).

* * *

В Филадельфии было напечатано следующее объявление: «В доме под № 4-м украдены золотые карманные часы, ценою в 200 долларов. Если вор возвратит украденные часы настоящему их владельцу, то получит от него ДАРОМ указание на место, где смело можно украсть часы в 400 долларов».

* * *

Американец спросил своего приятеля, участвовал ли он в Буннерсгильском сражении? – «Нет, – отвечал тот, – но отец мой имеет одного знакомого, который ему рассказывал, что он имел приятеля, дядя которого имел деда, служившего в одном пехотном полку, в котором находился солдат, двоюродный брат которого имел дядю, знавшего одного человека, который видел Вашингтона в сражении при Буннерсгиле».

* * *

Некий храбрый американец, увидев шестерых англичан, отставших от войска, имел смелость броситься к ним на встречу, двоих ранить, остальных обезоружить и всех привести к Вашингтону. Удивленный генерал спросил, каким образом он один мог овладеть шестерыми. – «Как только я увидел их, – ответил смельчак, – я бросился е ним и окружил их».

* * *

Англичанин и француз разговаривали между собой, разговор коснулся национальностей; Француз превозносил до небес свою нацию, и в конце концов, с свойственной его нации любезностью, сказал: «Если бы я не был французом, то желал бы быть англичанином». – «А если бы я не был англичанин, – возразил молчавшей до той минуты англичанин, – то хотел бы быть англичанином».

* * *

Что такое человек без денег?

Человек без денег все равно, что карета без колес, дом без окон, стул без ножек, накрытый стол без кушанья, пустая шампанская бутылка, сломанная иголка, яйцо без желтка, скрипка без струн, тенор без голоса, метла без палки, дерево без листьев, девица без своего обожателя, водевиль без острот и шуток, портной без ниток, часы без стрелок, теплая шинель без подкладки, шляпа без полей, стихи без смысла и сюжета, табакерка без табаку, сапоги без подметок, бездонная бочка, страстная плясунья без кавалера на балу, письмо без адреса, очки без стекол, критик без желчи, кавалерист без лошади, павлин без перьев, любовное письмо без приторных нежностей, актер без суфлера, актриса без румян, балетная танцовщица без ловкости и грации, оперная хористка без кокетства, издатель газеты без подписчиков, бильярд без шаров, лотерейный билет без номера, книга без заглавия, альманах без гравюр, доктор без больных, стряпчий без тяжб, влюбленный не знающий адреса своей возлюбленной и, наконец – если человек без денег должен же быть чем-нибудь, то он… ничего, НУЛЬ.

* * *

Примечания

1

Аристипп (греч. Ἀρίστιππος, лат. Aristippos) (ок. 435 – ок. 355 до н. э.) – древнегреческий философ из Кирены в Северной Африке, основатель киренской, или гедонической, школы, ученик и друг Сократа, с софистическим уклоном.

2

Сюлли Максимильян де Бетюн (герцог Sully, барон Рони [Rosny]) – знаменитый франц. государственный деятель (1560–1651) – глава французского правительства при короле Генрихе IV. В 1601 году был назначен главным начальником артиллерии и инспектором всех крепостей; в 1606 году Генрих наградил его титулом герцога. Честный, бережливый, сурово-прямодушный, неутомимо деятельный, Сюлли удержался во главе управления до самой смерти Генриха IV, несмотря на придворные интриги. Генрих ценил его преданность и нередко отказывался по его совету от легкомысленных затей.

3

Мария Лещинская (польск. Maria Katarzyna Leszczyńska, фр. Marie Leszczyńska, 1703–1768) – королева Франции, супруга короля Людовика XV.

4

Филипп IV (исп. Felipe IV, 1605–1665) – король Испании с 31 марта 1621 года, король Португалии и Алгарве с 31 марта 1621 по 1 декабря 1640 года, как Филипп III, португальский Filipe III. Из династии Габсбургов.

5

Людовик XII (фр. Louis XII), по прозвищу Отец народа (фр. le Père du peuple; 27 июня 1462 – 1 января 1515) – король Франции с 7 апреля 1498 года. Из Орлеанской ветви династии Валуа, сын герцога Карла Орлеанского. Основное событие его царствования – войны, которые Франция вела на территории Италии.

6

Лагарп Жан Франсуа (Jean Francois de La Harpe, 1739–1803) – известный французский драматург и критик. Происходил из обедневшей дворянской семьи. Дебютировал в модном жанре «героид» (подражание Овидию).

7

Мифологический царь Микен, его имя стало синонимом радушного хозяина.

8

Граф Мо́риц Саксо́нский (1696–1750) – прославленный французский полководец, маршал Франции (1744), главный маршал Франции (1747).

9

Жанна-Антуанетта Пуассон (фр. Jeanne-Antoinette Poisson; 1721–1764), более известная как маркиза де Помпаду́р (фр. marquise de Pompadour) – официальная фаворитка (с 1745) французского короля Людовика XV, на протяжении 20 лет имела огромное влияние на государственные дела.

10

Жан-Бати́ст Кольбе́р (фр. Jean-Baptiste Colbert; 1619–1683) – французский государственный деятель, фактический глава правительства Людовика XIV после 1665 года. Главная должность – контролёр финансов, но также занимал и многие другие руководящие посты. Сторонник политики меркантилизма, способствовал развитию национального флота, торговли и промышленности. Заложил экономические предпосылки для формирования Французской колониальной империи.

11

Ришельё, Луи Франсуа Арман дю Плесси (1696–1788) – маршал Франции, правнучатый племянник кардинала Ришельё, знаменитый полководец и ловелас.

12

Николя́ Катина́ (фр. Nicolas Catinat; 1 сентября 1637 – 22 февраля 1712) – один из маршалов Людовика XIV. Несмотря на крутой нрав, Катина пользовался любовью солдат за бескорыстие и готовность разделять с ними все труды и опасности.

13

Жан-Луи де Ногаре де Ла Валетт, герцог д’Эпернон (фр. Jean Louis de Nogaret de La Valette, duc d'Épernon; 1554–1642) – французский вельможа, один из двух самых близких миньонов короля Генриха III («архиминьон» или «полукороль»). На протяжении нескольких лет после гибели Генриха IV – один из самых могущественных людей Франции, союзник Марии Медичи, командующий королевской пехотой.

14

Гуго Гроций (лат. Hugo Grotius) или Гуго де Гроот (нидерл. Hugo de Groot или Huig de Groot; 1583–1645) – голландский юрист и государственный деятель, философ, христианский апологет, драматург и поэт.

15

Абрахам Фабер (фр. Abraham de Fabert; 11 октября 1599, Мец – 16 мая 1660, Седан) – маршал Франции с 1658 года. Обладал редкими в то время познаниями в инженерном искусстве. Будучи губернатором Седана, значительно, на собственный счёт, усилил его укрепления. В 1654 году руководил осадой крепости Стене на Маасе, причём впервые были применены новые способы осады крепостей (параллели и траншеи), изобретённые Фабером. Его дело продолжил и усовершенствовал маршал Вобан.

16

Оноре Габриэль Рикетти де Мирабо (фр. Honoré Gabriel Riqueti, comte de Mirabeau; 1749–1791) – граф, деятель Великой Французской революции, один из самых знаменитых ораторов и политических деятелей Франции, масон.

17

Франсуа Анри де Монморанси (1628–1695), граф де Бутвиль, впоследствии герцог Люксембургский и маршал Франции, известный французский полководец.

18

Гийом Ботрю, государственный советник, член Французской академии.

19

Понпон де Бельевр, граф де Гриньон (1599 – 1607), Первый президент Парижского парламента.

20

Аллопат – врач, применяющий аллопатические методы и средства лечения. Аллопатия – термин, обычно используемый гомеопатами и сторонниками других направлений альтернативной медицины для обозначения фармакотерапии и других методов классической медицины, в отличие от гомеопатии.

21

Тальма (Франсуа-Жозеф Talma, 1763–1826) – знаменитый французский актер. Во время реакции Тальма должен был оправдываться перед публикой, заявлять свое несочувствие террору. Наполеона I он знавал еще бедным офицером, ссужал его деньгами, но потом умел быть почтительным перед императором, чем и заслужил его постоянную благосклонность. После реставрации Тальма оставался тем же художником.

22

В феврале 1820 года ремесленник Лувель, седельщик по профессии, ударил ножом герцога Беррийского (сына графа д'Артуа) при входе его в оперу. Смерть наступила через несколько часов. Лувель рассчитывал, что, убив герцога Беррийского, он пресечет род Бурбонов, так как старший сын графа д'Артуа, герцог Ангулемский, был бездетен. (Он не знал, что жена герцога ждала ребенка, который вскоре родился и получил имя герцога Бордосского). Убийство герцога Беррийского вызвало широкие отклики не только во Франции, но и во всей Европе. Передовые умы видели в этом благоприятный симптом, который заставит образумиться черную реакцию. Так, например, Пушкин показывал своим друзьям портрет Лувеля, под которым было подписано: «Урок царям». Зато роялисты всех мастей, и французские и иностранные, считали себя теперь вправе утверждать, что «нож, поразивший герцога Беррийского, – это либеральные идеи». Через неделю после убийства ультрароялисты заставили короля дать отставку своему фавориту: 20 февраля 1820 г. министерство Деказа пало.

23

Вольтижёры (фр. Voltigeurs) – французская пехота времен наполеоновских войн. Вольтижёры были созданы как роты, предназначенные выполнять функции застрельщиков в бою.

24

Жан-Батист Клебер (фр. Jean-Baptiste Kléber; 1753–1800) – французский генерал, участник Наполеоновских войн, главнокомандующий французской армией в Египте.

25

Гофрат – надворный советник (прим. ред.).

26

Гебхард Леберехт фон Блюхер, князь Вальштадский (1742–1819) – прусский фельдмаршал, участник ряда наполеоновских войн, командующий прусскими войсками в боевых действиях против вернувшегося Наполеона, победитель при Ватерлоо (1815).

27

Аршин – старинная русская мера длины, равная в современном исчислении 0,7112 м или 71,12 см.

Вершок равнялся 1/16 аршина, 1/4 четверти. В современном исчислении – 4,44 см. Так что великанами во времена Фридриха читались гренадеры высотой 1 м 86 см.

28

От ит. Pasquillo, Pasquino – название части древнеримской статуи, служившей в средние века для вывешивания сатирических стихов – пасквинад, привешивавшихся к статуе Паскина, в Риме, названной по имени башмачника, жившего неподалеку.

29

«Именем короля запрещается Богу творить чудеса на этом месте».

30

Ле-Камю́ (Le Camus) Эмиль Поль, еп. (1839–1906), франц. католич. экзегет. Рукоположен в 1862. Участник I Ватиканского собора. В 1901 хиротонисан в еп. Ларошельского.

31

Вуазенон (Voisenon) Клод-Анри де Фюзе, аббат де (1708–1775) – французский писатель из литературного окружения энциклопедистов. Выведен К. Н. Батюшковым одним из персонажей «Вечера у Кантемира» (1816). Среди сочинений Вуазенона были произведения нескромного, эротического содержания, из которых «восточная» сказка «Султан Мизапуф и принцесса Гриземина» («Le Sultan Misapouf et la Princesse Grisemine ou les Metamorphoses», 1746) стала, возможно, одним из источников поэмы Пушкина «Царь Никита и сорок его дочерей».

32

Клод-Луи, граф де Сен-Жермен (1707–1778), французский генерал, прославленный полководец и маршал. При Людовике XVI был военным министром.

33

Ян Лакоста (д’Акоста; 1665–1740) – придворный шут Петра I, Анны Иоанновны и герцога Бирона. Был потомком маранов, бежавших из Португалии в Северную Африку. После долгих странствий по Европе обосновался с отцом и братьями в Гамбурге, где открыл маклерскую контору. Затем давал уроки этикета. В 1712 или 1713 году был представлен Петру I, находившемуся в Гамбурге, который взял его вместе с семьёй в Россию.

34

Мария Фёдоровна (1759–1828) – принцесса Вюртембергского дома, вторая супруга российского императора Павла I. Мать императоров Александра I и Николая I.

35

Марков, Аркадий Иванович, граф (1747–1827) – русский дипломат. После занятия нескольких дипломатических постов за границей был в 1786 г. назначен членом коллегии иностранных дел и стал вскоре правою рукою президента коллегии Безбородки, а затем П. А. Зубова. При Павле I попал в опалу. В 1801 г. назначен русским послом в Париж, но вследствие неуменья наладить отношения с Бонапартом был в 1803 г., по требованию последнего, отозван. Позже был назначен в Государственный совет. Графское звание получил от австрийского императора.

36

Крашенина – грубая крашеная ткань домашнего изготовления.

37

Принц де Линь – происходил из знатной бельгийско-французской фамилии Линей из Эно, родился 23 мая 1735 года в Брюсселе. Его отец, Клод Ламораль II, 6-й князь де Линь, был австрийским фельдмаршалом и членом Государственного совета Священной Римской империи. В 1782 году де Линь был послан императором Иосифом II в Россию с важными поручениями и, благосклонно принятый императрицей Екатериной II, он надолго остался в России. Когда началась вторая война с Турцией, Линь был назначен состоять в звании фельдцейхмейстера (начальника артиллерии) при армии князя Потёмкина и в 1788 году участвовал в осаде и взятии Очакова, а в 1789 году, командуя австрийским корпусом, сам взял Белград.

38

Бостон– очень распространенная в конце XVIII и первой половине XIX века карточная игра с полной колодой. Названа по городу Бостону, откуда Франклин вывез ее в Европу.

39

Национальный Конвент (фр. Convention nationale) – высший законодательный и исполнительный орган Первой французской республики во время Великой французской революции, действовавший с 21 сентября 1792 по 26 октября 1795. Законодательное собрание после восстания 10 августа 1792 года, свергнувшего монархию, постановило приостановить короля Людовика XVI в его функциях и созвать национальный Конвент для выработки новой конституции.

40

Кондорсе Антуан, Маркиз Де (Condorcet, Antoine, Marquis de) (1743–1794) – французский аристократ, философ и социальный теоретик. Путем доводов в пользу открытия законов исторического развития он вызвал интерес у многих последующих мыслителей (включая Конта и Сен-Симона) к широкой разработке эволюционной теории. Влияние идей Кондорсе – эволюционных, оптимистических и радикальных – получило широкое распространение и воздействовало на многих мыслителей, помимо Конта и Сен-Симона

41

Граф, затем светлейший князь Алекса́ндр Андре́евич Безборо́дко (1747–1799) – русский государственный деятель, малороссийский дворянин казацко-старшинного происхождения, фактически руководивший внешней политикой Российской империи после ухода в отставку в 1781 году Никиты Панина, главный директор почт Российской Империи. Один из инициаторов разделов Польши.

42

Граф Пётр Александрович Румянцев-Задунайский (1725–1796) – русский военный и государственный деятель, на протяжении правления Екатерины II (1761–1796) управлявший Малороссией. Во время Семилетней войны командовал взятием Кольберга. За победы над турками при Ларге, Кагуле и др., которые привели к заключению Кючук-Кайнарджийского мира, удостоен титула «Задунайский». В 1770 году получил чин генерал-фельдмаршала. Оставил ценные труды по военной науке.

43

Рейс-эфенди (от араб. reis, rees – голова, и тур. Efendi) – титул государственного сановника, а также ученого мужа.

44

Граф Захарий Григорьевич Чернышёв (1722–1784) – русский генерал-фельдмаршал из рода Чернышёвых. Прославился успешными действиями в годы Семилетней войны. В 1763–1774 гг. возглавлял военное ведомство.

45

Архиепископ Георгий (в миру Г. И. Конисский; 1717–1795) – епископ Русской православной церкви, архиепископ Могилёвский, Мстиславский и Оршанский. Георгий Конисский прославился как один из выдающихся философов, педагогов и общественных деятелей Речи Посполитой, и впоследствии, Российской империи. В 1993 г. причислен к лику местночтимых святых Белорусского экзархата Русской православной церкви.

46

Граф Алексей Григорьевич Орлов (1737–1808) – генерал-аншеф, известный атлетическим сложением и ловкостью, сыграл в 1762 году не менее выдающуюся роль, чем его брат Григорий. Он отвёз Петра III в Ропшу. В 1770 году назначен главнокомандующим флота, посланного против Турции; под Чесмою истребил турецкий флот и тем открыл путь к завоеванию архипелага. Острова Тенедос, Лемнос, Митилена, Парос и другие были покорены в самое короткое время. Многие корабли египетские, тунисские и другие, спешившие на помощь туркам, были захвачены русскими. В 1774 году Орлов был награждён титулом Чесменский; в том же году он вышел в отставку и поселился в Москве.

47

Светлейший князь (с 1772) Григорий Григорьевич Орлов (1734–1783) – генерал-фельдцейхмейстер, фаворит императрицы Екатерины II, второй из братьев Орловых, строитель Гатчинского и Мраморного дворцов. От него императрица имела внебрачного сына Алексея, родоначальника графского рода Бобринских.

48

officier d'ordonnance (фр.) – адъютант для особых поручений.

49

Граф Александр Иванович Остерман-Толстой (1770/72—1857) – генерал от инфантерии (1817), герой Отечественной войны 1812 года.

50

Де Сталь, Жермена (Staël, Germaine) (1766–1817) – мадам де Сталь, полное имя – баронесса де Сталь-Гольштейн, писательница, одна из крупнейших фигур, стоявших у истоков французского романтизма и современной литературной критики.

51

Нарышкина, Мария Антоновна (урожденная кн. Четвертинская) – жена обер-егермейстера Д. Л. Нарышкина; род. 2 февраля 1779 г. и была дочерью кн. Антония-Станислава Четвертинского (от первого брака его с девицей Копенгауз). Одаренная от природы замечательно красивой наружностью, М. А. 15-ти лет была уже фрейлиной; в 1795 г. она вышла замуж за богатого вельможу Д. Л. Нарышкина (это событие в свое время было воспето Державиным в стихотворении «Новоселье молодых»). Блестящая партия дала Марии Антоновне выдающееся положение в петербургском свете, и его не могли поколебать всем известные отношения к ней Императора Александра I.

52

Александр Теодор Виктор, граф де Ламет (фр. Alexandre Théodore Victor, comte de Lameth; 1760–1829) – французский политический и военный деятель, участник войны за независимость США и Великой французской революции. В 1787 году Ламет принимал участие в южном путешествии Екатерины Второй, оттуда и пришел к нам этот анекдот.

53

Однодворцы – одна из категорий государственных крестьян в России. Образовалась из служилых людей по прибору, оборонительная функция которых на южной границе оказалась ненужной в связи с созданием регулярной армии в 1-й четв. XVIII в.

54

Колба – она же черемша. Колбовый пирог – старинное русское блюдо, начинка его состоит из нарезанной черемши с грибами.

55

Qui pro quo (лат., одно вместо другого) путаница, недоразумение.

56

Мадам де Севинье́ (Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де Севинье, фр. Marie de Rabutin-Chantal; 1626–1696) – французская писательница, автор «Писем» – самого знаменитого в истории французской литературы эпистолярия.

57

Вокансон (Vaucanson) Жак де (1709‒1782), французский механик. Его механические существа являли собой шедевры, идеальность и подобность которых живым существам способна удивить даже современного человека.

58

Ну́ма Помпи́лий (Numa Pompilius) – по легенде, второй царь Древнего Рима. Правил с 715 по 673/672 годы до н. э. Ему приписывается упорядочение календаря, учреждение жреческих и ремесленных коллегий, религиозных культов и празднеств Агоналий.

59

Помпиньян Жан-Жак (Le Franc, marquis de Pompignan) – французский поэт (1709–1784). Блестящий успех его трагедии «Didon» (1734) и духовных од: «Poésies sacrées sur divers sujets» (1751, много изданий) доставили ему кресло во Французской акад. Во вступительной речи, исполненной религиозных чувств, П. напал на философов, особенно на Вольтера и д'Аламбера. На ответные нападки Вольтера Помпиньян возражал в «Мемуаре», поданном королю. «Пусть знает вселенная, – воскликнул он, – что король занят моей речью не как мимолетной новинкой, но как творением, достойным внимания властелина». Тогда на него обрушился град насмешек; в знаменитых «Car» (Ибо) Вольтер писал: «Не подавайте мемуаров королю, ибо он их не будет читать. Не будьте доносчиком, ибо это подлое ремесло. Не притворяйтесь аристократом, ибо вы буржуа. Не оскорбляйте писателей, ибо они вам ответят правдой» и т. д.

60

Жорж-Луи Лекле́рк, граф де Бюффо́н (фр. Georges-Louis Leclerc, Comte de Buffon) или просто Бюффон; 1707–1788) – французский натуралист, биолог, математик, естествоиспытатель и писатель XVIII века. Высказал идею о единстве растительного и животного мира.

61

Клод Карломан Рюльер (фр. Claude Carloman de Rulhière, 1735–1791) – французский поэт, писатель и историк, член Французской академии.

62

Алексис Пирон (фр. Alexis Piron; 1689–1773) – французский драматург, поэт и юрист. Наиболее громкий успех поэта был связан с комедией в стихах «Метромания» (Le métromanie), впервые поставленной 10 января 1738 года. Главным её героем Пирон сделал самого себя. Вольтер назвал это сочинение «лучшей комедией со времён Мольера».

63

Франсуа Малерб (François de Malherbe, ок. 1555–1628) – французский поэт, родоначальник классицизма в литературе Франции.

64

Фреро́н (Fréron), Эли Катрин (1718–1776) – франц. писатель и лит. – критик.

65

Перроне, Жан Родольф – французский архитектор и инженер XVIII века.

66

Джон Мильтон (англ. John Milton; 1608–1674) – английский поэт, политический деятель и мыслитель; автор политических памфлетов и религиозных трактатов.

67

Генрих Гейне (нем. Heinrich Heine, 1797–1856) – знаменитый немецкий поэт еврейского происхождения, публицист и критик.

68

Альфонс Карр (Karr) (1808 – 1890) – французский писатель и публицист. Являлся основателем сатирического журнала «Les Guepes» и газеты «Le Journal».

69

Ли Натаниэль (Lee, Nathaniel) (1653–1692) – английский драматург, признан одним из выдающихся авторов трагедии эпохи Реставрации.

70

Джон Драйдон – известный в литературе XVII века поэт, критик, драматург и переработчик Шекспира для сцены своего времени.

71

Фонтенель (Fontenelle) Бернар Ле Бовье де (Le Bovier de) (1657 – 1757) – французский писатель, ученый.

72

Еврипи́д (правильнее Эврипи́д, др. – греч. Εὐριπίδης, лат. Euripides, 480-е – 406 до н. э.) – древнегреческий драматург, крупнейший (наряду с Эсхилом и Софоклом) представитель классической афинской трагедии.

73

Антуан Гудар де Ламотт (1672–1731) – французский писатель, член Французской Академии.

74

Оноре́ де Бальза́к (фр. Honoré de Balzac, 1799–1850) – французский писатель, один из основоположников реализма в европейской литературе, бесспорно, один из лучших французских романистов XIX века.

75

Иога́нн Во́льфганг фон Гёте (нем. Johann Wolfgang von Goethe, 1749–1832) – немецкий поэт, государственный деятель, мыслитель и естествоиспытатель.

76

Пьер-Симо́н, маркиз де Лапла́с (фр. Pierre-Simon de Laplace; 1749–1827) – французский математик, механик, физик и астроном; известен работами в области небесной механики, дифференциальных уравнений.

77

Гиббон, Эдуард (Gibbon, Edward) (1737–1794), английский историк, автор величайшего исторического труда на английском языке – «Истории упадка и разрушения Римской империи».

78

Бе́нджамин Фра́нклин (англ. Benjamin Franklin; 1706–1790) – политический деятель, дипломат, учёный, изобретатель, журналист, издатель, масон. Один из лидеров войны за независимость США.

79

Жан-Жак Руссо́ (фр. Jean-Jacques Rousseau; 1712–1778) – французский философ, писатель, мыслитель. Разработал прямую форму правления народа государством – прямую демократию.

80

Антипа́па – термин, которым в Католической церкви принято именовать человека, незаконно носившего звание Папы. Обычно вопрос о том, кто из претендентов, одновременно оспаривавших папский сан, являлся законным папой, а кто антипапой, решался уже после исторической «победы» приверженцев одного из них. Относительно некоторых претендентов на папство данная проблема не решена до сих пор. Традиционно считается, что первым антипапой был св. Ипполит (III век), а последним – Феликс V (1440–1449). Наиболее серьёзный раскол церкви, когда одновременно правили признаваемые разными странами два папы (а затем и три – в Риме, Авиньоне и Пизе) – это Великая схизма конца XIV – начала XV веков. Наличие сразу нескольких противоборствующих пап, а также слухи о коррупции, царившей при выборе пап, существенно подрывали авторитет церкви.

81

Кребильон, (Crebillon) Проспер Жольо, французский драматург, 1674–1763, автор трагедий, отличающихся накоплением злодейств и ужасов (прозван поэтому «Le Terrible»).

82

Черт возьми!

83

Шарль Огюсте́н де Сент-Бёв (фр. Charles Augustin de Sainte-Beuve; 23 декабря 1804, Булонь-сюр-Мер – 13 октября 1869, Париж) – французский литературовед и литературный критик, заметная фигура литературного романтизма.

84

Анри́-Бенжаме́н Конста́н де Ребе́к, фр. Henri-Benjamin Constant de Rebecque (1767–1830) – французско-швейцарский писатель, публицист, политический деятель времён Французской революции.

85

Игнац Франц Кастелли (нем. Ignaz Franz Castelli; 1781–1862) – австрийский поэт и драматург. Получил юридическое образование. Известность получил в 1809 году благодаря получившей широкое распространение «Военной песне для австрийской армии» (нем. «Kriegslied für die österreichische Armee»). В том же году была поставлена опера Йозефа Вайгля «Швейцарское семейство» (нем. «Die Schweizer familie») с либретто Кастелли; выпавший на её долю значительный успех привел к тому, что в 1811 году Кастелли занял место место придворного театрального поэта, одного из руководителей Кернтнертор-театра, и за три года сочинил множество пьес.

86

Букв. «шедевр».

87

Франсуа́-Жорж Мареша́ль, маркиз де Бьевр (фр. François-Georges Maréchal, marquis de Bièvre; 1747–1789) – французский писатель-комедиограф, прославившийся своими остроумными каламбурами и способствовавший моде на каламбуроманию в современном ему французском обществе.

88

Себастьен-Рош Николя де Шамфор (1741–1794 гг.) – французский писатель, мыслитель, моралист.

89

Поль Скаррон (фр. Paul Scarron; 1610–1660) – французский романист, драматург и поэт.

90

Жан-Луи Гез де Бальзак (фр. Jean-Louis Guez de Balzac, 1597–1654 гг.) – французский писатель, мастер эпистолярного жанра. Своими «Письмами» (Lettres, часть издана в 1624 г., остальные посмертно) Гез де Бальзак оказал значительное влияние на французскую литературу. Его вклад в национальную прозу сопоставим с вкладом Малерба в поэзию

91

У Августа Коцебу об этом поэте написано: «А Бензерад, живший при дворе Людовика XIV, – Бензерад, о котором воспел один из его современников: «О ты три краты блаженный! ты шутишь над вельможами и не боишься их ненависти; страстно любишь древних и над тобою не смеются; пишешь стихи и собираешь сокровища!»» («Вестник Европы», 1806 год, № 15).

92

Джо́зеф А́ддисон (англ. Joseph Addison; 1672–1719) – публицист, драматург, эстетик, политик и поэт, который стоял у истоков английского Просвещения.

93

Слуга Шаховского Макар, вязавший постоянно чулки в прихожей своего барина.

94

Молва шла, что актриса Ежова, имевшая дерзкий нрав, давала волю рукам в отношении щек князя Шаховского.

95

«Дитя, если б я был королем и правил империей…»

96

И за и против (лат).

97

Вот скотина! (итал.)

98

Ритурне́ль – инструментальное вступление, интермедия или завершающий раздел в вокальном произведении или танце.

99

Берио Шарль-Огюст де – замечательный скрипач, соперник Паганини, (1802–1870 г.). Берио усовершенствовал существовавшие уже ранее, но редко применявшиеся скрипичные приемы.

100

я дрожу… какое-то мрачное предчувствие.

101

Я содрогаюсь… и т. д.

102

Дэвид Гаррик (англ. David Garrick, 1717–1779) – английский актёр, драматург, директор театра Друри-Лейн.

103

Фроманталь Галеви (Fromental Halévy) – французский композитор, член Института Франции (с 1836), постоянный секретарь Академии изящных искусств (с 1854). Опера «Мушкетёры королевы» (Les Mousquetaires de la reine) была им написана в 1846.

104

Терцет – (тэрцет), терцета, м. (ит. terzetto) – вокальное произведение для трех голосов (муз.).

105

Причина разноречивости отзывов о Гекторе Берлиозе (1803–1869) как о композиторе в том, что он с самого начала своей музыкальной деятельности пошёл по совершенно новой, вполне самостоятельной дороге. Он тесно примыкал к новому развивавшемуся в то время в Германии музыкальному направлению и когда в 1844 году посетил Германию, то был там гораздо больше оценен, чем в своем отечестве. В России Берлиоз уже давно получил свою оценку. После своей смерти, а в особенности после франко-прусской войны 1870 года, когда во Франции с особой силой пробудилось национальное, патриотическое чувство, произведения Берлиоза приобрели большую популярность среди его соотечественников.

106

Кин (Edmund Kean) – знаменитейший английский актер (1787–1833).

107

Пьер Карле́ де Шамбле́н де Мариво́ (фр. Pierre Carlet de Chamblain de Marivaux; 1688–1763) – французский драматург и прозаик.

108

pendant – фр. (пандан) в дополнение к чему либо.

109

Джованни Батиста Рубини (итал. Giovanni Battista Rubini, 1794–1854) – знаменитый итальянский певец-тенор XIX века. В 1816–1817 годах имел блестящий успех в Риме, в опере Джоаккино Россини «Сорока-воровка» («Gazza ladra»).

110

Бальф (Мишель Вильям – Balfe, или Balph) – английский оперный композитор(1808–1870 гг.), род. в Ирландии; 8-летним мальчиком он выступил публично в качестве скрипача и имел большой успех.

111

L'esule-ди-Рома, Ossia Il proscritto (Изгнание из Рима) – героическая опера в двух действиях Гаэтано Доницетти.

112

Луиджи Лаблаш (1794–1858) – итальянский оперный певец французской и ирландского происхождения. Он был наиболее известен своими комическими выступлениями, обладая мощным и гибким басом, широким диапазоном голоса и незаурядным актерским мастерством.

113

Мармонтель, Жан Франсуа (1723–1799) – известный французский писатель эпохи Просвещения, участник «Энциклопедии».

114

Кабриоль – удар ногой, делаемый вовремя прыжка в конце каденции, когда тело находится в воздухе.

115

Фретильона – прозвище известной французской артистки, танцовщицы и певицы Клерон (1723–1803), ставшее именем нарицательным.

116

Андже́лика Катала́ни (итал. Angelica Catalani, по мужу Valabrègue; 1780–1849) – итальянская певица. Дебютировала в Венеции в 1795 году. Её выступления проходили с громадным успехом во всей Европе.

117

Мадлен Софи Арну́ (фр. Madeleine-Sophie Arnould; 1740–1802) – французская актриса и певица, считавшаяся лучшим сопрано своего времени.

118

Жан Леро́н Д’Аламбе́р (фр. Jean Le Rond D'Alembert, 1717–1783) – французский учёный-энциклопедист. Широко известен как философ, математик и механик.

119

Екатерина Семеновна Семенова – знаменитая русская драматическая актриса (1786–1849). «Природа одарила ее всеми средствами, которыми может блистать артистка, – писал в XIX веке биограф А. А. Ярцев. – Она представляла совершенный тип древнегреческой красавицы и для трагических ролей была идеалом женской красоты». В 1827 году Семенова переехала в Москву. В мае 1828 года она обвенчалась с князем Гагариным после 15 лет совместной жизни. Последнего ребенка, сына, князь не признал, не дав ему ни своей фамилии, ни титула. В феврале 1849-го знаменитая актриса, жившая в наемной квартире, слегла в тифозной горячке и † в возрасте 62 лет… Есть сведения, что в последние грустные годы великой актрисе помогала ее бывшая соперница – Колосова.

120

Граф Дми́трий Никола́евич Блу́дов (1785–1864) – русский литератор и государственный деятель, министр внутренних дел.

121

Т. е. «хорошо, очень хорошо! Словно божество какое! Словно ад! Почти так, как я!»

122

Веверлей – это Уэверли, герой одноименнного романа Вальтера Скотта.

123

Les beaux esprits se rencontrent. – по-русски примерно: свой своему поневоле брат.

124

Бригадир – военный чин V класса в Табели о рангах, существовавший с 1722 по 1799 г. и занимавший промежуточное положение между полковником и генерал-майором.

125

Катенин Павел Александрович (1792–1853) – русский поэт, драматург и критик. Служил в министерстве народного просвещения, участвовал в войнах с Наполеоном…

126

Giuditta Angiola Maria Costanza Pasta (урожденная Негри; 1797–1865 г.), – знаменитая итальянская оперная певица-сопрано; считается одной из величайших оперных певиц, сопрано которой сравнивают с голосом Марии Каллас ХХ-го века.

127

Влади́мир Васи́льевич Ста́сов (1824–1906) – русский музыкальный и художественный критик, историк искусств, архивист, общественный деятель.

128

В 1856 году Глинка уехал в Берлин. Там он занялся изучением творчества Дж. П. Палестрины и И.С. Баха. В том же году Глинка написал музыку на церковнославянские богослужебные тексты: Ектению и «Да исправится молитва моя» (для 3 голосов). Михаил Иванович Глинка скончался 15 февраля 1857 года в Берлине и был похоронен на лютеранском кладбище.

129

Анри́-Луи́ Кайн (фр. Henri-Louis Caïn, известный как Лёке́н (фр. Lekain или Le Kain; 1729–1778) – французский актёр-трагик, которого высоко ценил Вольтер

130

Князь Александр Александрович Шаховской (1777–1846) – русский драматург и театральный деятель из рода Шаховских, который почти четверть века (в 1802-26 гг.) фактически руководил театрами Петербурга. Член репертуарной комиссии императорских театров, режиссер, педагог, критик. Член литературного общества «Беседа любителей русского слова» с 1811 года.

131

Велизарий – полководец византийского императора Юстиниана Великого (490–565). По мнению некоторых ученых, он был родом славянин и звался Величар.

132

Коррехидор [исп. corregidor] – королевский чиновник в феодальной Испании, выполнявший гл. обр. судебные и административные функции в городах и провинциях.

133

Алькальд (исп. alcalde) – в Испании и ряде стран Латинской Америки председатель муниципального совета; городской судья.

134

Мадемуазель Марс (фр. Mademoiselle Mars, 1779–1847) – французская актриса, игравшая на сцене Комеди Франсез 33 года. Она прославилась как несравненная инженю, выступая в ролях молодых девушек до 60 лет. Современники, восхищаясь чистыми, нежными, кокетливыми образами, созданными мадемуазель Марс называли её «бриллиантом чистой воды, без пятна и дефекта»:

135

Шарль Боссю (фр. Charles Bossut; 1730–1814) – французский математик, один из Энциклопедистов. Академик Французской Академии наук с 1768 года

136

Гарпаго́н (фр. Harpagon) – главное действующее лицо театральной пьесы известного французского комедиографа Жан-Батиста Поклена (Мольера) в комедии «Скупой», тип феноменально жадного человека.

137

Терсит, Ферсит (Θερσίτης), в греческой мифологии незнатный воин, участвующий в Троянской войне на стороне ахейцев, враг Ахилла и Одиссея. В греческом мифотворчестве самый уродливый, злоречивый и дерзкий из греков, бывших под Троей.

138

Санфасонство – (от фр. sans façon. устар. бесцеремонность, без чинов). Санфасонный – непринужденный в общении, доходящий до бесцеремонности.

139

Переселение душ.

140

Зои́л (др. – греч. Ζωίλος) – оратор, греческий философ (киник), литературный критик IV–III веков до н. э., родом из Амфиполя, что во Фракии, откуда один из его эпитетов: «фракийский раб». В переносном смысле – эпитет, которым обозначается придирчивый, недоброжелательный критик; злобный хулитель.

141

Жюль Габрие́ль Жане́н (фр. Jules Janin; 1804–1874) – французский писатель, критик и журналист, член Французской академии.

142

«Не шпионить на почте».

143

В переводе с французского Pour Toujours означает «Навсегда» – фраза из клятвы, которую дают молодожены во время церемонии бракосочетания.

144

«Je maintiendrai» – начало фразы «Je Maintiendray Châlons», т. Е. «Я сохраню Châlons» (Châlons – французский и нидерландский дворянский род, также графство, принадлежащее роду). Если очень упростить, то «Я сохраню род» или «Я сохраню графство».

145

Делать и делать.

146

Все проходит, все устали, все ломает.

147

Фредерик Сулье (фр. Frédéric Soulié, 1800–1847) – французский писатель и драматург.

148

Эмиль Сувестр (фр. Émile Souvestre, 1806–1854) – французский писатель и драматург бретонского происхождения.

149

Адольф Нурри (фр. Adolphe Nourrit; 1802–1839) – французский оперный певец, тенор. Первый исполнитель партий Робера в опере «Роберт-Дьявол» и Рауля в «Гугенотах» Мейербера.

150

Гарпократ (Άρποκράτης) – греческая транскрипция одного из египетских эпитетов бога Гора, впоследствии ставшего именем особого выделившегося божества. Впервые это имя является в надписи на пирамиде царя VI дин. Меренра. В ермонтском святилище, воздвигнутом при Птолемеях, изображено его рождение и воспитание. Он олицетворял восходящее Солнце; изображался с детской косой на голове и пальцем правой руки во рту – признаки детства. Греки не поняли этого условного знака и сделали из Гарпократа бога молчания.

Content

Альманах Всемирного остроумия № 1
Шутки и остроты разных времён, народов и личностей

Собрание перлов всемирного остроумия составленное В. Поповым О роли острословия в истории человечества

Глава 1. Остроумие и юмор из Всемирной истории

Цари и короли старины и древности

На всякого мудреца…

Все эти Людовики

Версальские весёлости

Наполеон и бонапартисты

Афоризмы Талейрана

Фридрих Великий и его величие

Духовные пастыри и их овцы

Франко-прусская война и вокруг нее

Всякие истории из английской истории

Глава 2. Остроумие и юмор в русской истории

Петровские времена

Времена Анны Иоанновны и Бироновщины

Елизаветинское время

Екатерининский век

Краткий век императора Павла

Время Александра

Николаевское время

Анекдоты про Суворова

Анекдоты о генерале Еромолове, Скобелеве и временах покорения Кавказа

Глава 3. Остроумие и юмор из иностранной литературы

Остроумие и юмор из русской литературы

Истории об Иване Крылове

Анекдоты о Лермонтове

Анекдоты о Пушкине

Исторические анекдоты из жизни великих музыкантов

Глава 4. Остроумие и юмор из жизни художников

Зарубежные художники

Остроумие и юмор из жизни русских художников

Врачи и пациенты

Глава 5. Остроумие и юмор: случаи из театрального мира

Остроумие и юмор из русского театрального мира

Глава 6. Всякие всячины

Судейские и стряпчие

Министры и чиновники

Ученые, профессора и студенты

Храбрые портняжки

Долги, должники и банкроты

О мужьях и жёнах

Просто детский лепет

Дяди и племянники

Перлы армейского юмора

Рестораторы и ресторации

Пёстрая смесь курьёзов

Эти гасконцы

Приложение 1. Вопросник зубоскала

Приложение 2. Алмаз миллионера

Приложение 3. Коллекция сургуча

Приложение 4. Что писали американские газеты 200 лет тому назад?

Примечания