Эрнест Капандю

Рыцарь курятника

Роман Перевод с французского Le Chevalier du poulailler Paris 1864

Коротко об авторе

Эрнест Капандю (Capendu; 1826–1868) – французский писатель. Вместе с Т. Барьером написал известную комедию «Faux bonshommes» (1856). Кроме драм «Frelons» (1861), «Соuр d’épingle» (1863) и других написал большое количество романов, одно время широко распространенных. «Journal роur tous», где они печатались, расходился в небывалом количестве экземпляров. Наиболее известны: «Le Ргё Catelan» (1858), «Le Сарmате La Chesnage» (1860), «Les Mysteres du Mont de Рiёtё» (1861), «Mademoiselle la Ruine» (1861), «L’Hotel de Niorres» (1861), «Le tambour de la 32-e demi-brigade» (1862).

Титульная страница первоиздания романа «Рыцарь курятника»

Книга первая

Скелет с улицы Вербуа

I. A. B. C.

Тридцатого января 1745 года, в тот час, когда на часовне Св. Николая пробило пол-одиннадцатого, фиакр, выехавший из-за поворота улицы Гренета, остановился у стен аббатства.

Кучер сошел с козел и отворил дверцу; из кареты вышли три человека.

Вышедший последним заплатил кучеру, не проронив ни слова. Тот с довольным видом поклонился, опять уселся на козлы и, хлестнув своих тощих кляч, погнал их рысью. Фиакр проехал по улице Омер и исчез на улице Транснонен.

Трое, по-видимому, ждали, когда фиакр удалится.

В эту ночь было холодно: термометр показывал восемь градусов ниже нуля. Хотя луна еще не взошла, звезды сияли так ярко, что ночь была почти светла.

Эта часть Парижа была совсем пустынна, и когда стук колес затих вдали, водворилась глубокая тишина. Три незнакомца приблизились друг к другу, словно желая посовещаться.

Они были одинаково высокого роста, все одеты в черное; каждый кутался в складки длинного темного плаща, поднятый воротник которого скрывал нижнюю часть лица, а шляпа, надвинутая на глаза, прикрывала верхнюю.

Они переглянулись; потом тот, который стоял в середине, сделал движение рукой; двое других слегка пригнулись.

Первая страница первоиздания романа «Рыцарь курятника»

Затем все трое двинулись вдоль стены аббатства по направлению к заставе. На углу улицы Вербуа они повернули направо и остановились у двери небольшого двухэтажного домика.

Один из них высвободил правую руку из-под плаща и вложил ключ в замок, в то время как двое других наблюдали за улицей. Удостоверившись, что никто не следит за ними, они отворили дверь, и все трое вошли. Дверь за ними тотчас затворилась. Они очутились в совершенной темноте, но, без сомнения, помещение им хорошо было знакомо, поэтому они направились к двери, находившейся в другом углу прихожей. Отворив ее, они вошли в комнату, где было еще темнее.

– Не зажечь ли фонарь? – тихо спросил один из мужчин.

– Нет, – отвечал другой, – я берусь довести вас до крыльца, ведущего в сад.

– Господа! – сказал третий. – Я думаю, для большей осторожности нам следовало бы надеть маски, прежде чем мы выйдем в сад, и условиться, как будем называть друг друга. Ведь если нас подслушают…

– Хорошо, – произнес второй повелительным тоном, – условимся, что я буду называться А.

– А я – В., – сказал первый.

– Если так, то зовите меня С.

– Прекрасно. Теперь, любезный В., не угодно ли взять под руку С., который возьмет мою руку, а я поведу вас так, что нас никто не услышит.

Это приказание было исполнено, и все трое медленно прошли несколько комнат без всяких приключений.

– Вот дверь в сад, – сказал А., останавливаясь.

Он тихо отворил ее; свет звездного неба падал на белые ступени крыльца, спускавшиеся в сад, находящийся у стены аббатства.

Все трое ступили на землю. На лице каждого была черная бархатная маска.

A., шедший первым, остановился перед небольшой хижиной. Он вошел внутрь и тотчас вышел, держа в руках два заступа и лопату.

B. и С. взяли по заступу, А. оставил себе лопату. Сад, довольно обширный, казался очень запущенным: плющ и сорная трава покрывали землю; и там и здесь виднелись деревья с обнаженными ветвями.

А. свернул в аллею, его спутники следовали за ним; они дошли до круглой площадки, в центре которой возвышалось абрикосовое дерево.

– Здесь! – сказал А., указывая на землю под деревом.

– Вы уверены? – спросил В.

– Да.

– Начнем же.

– Работа будет трудная, потому что земля промерзла, – заметил С.

– И все равно…

Все трое начали копать. Минут десять, по крайней мере, продолжалась эта работа, чрезвычайно трудная из-за мерзлой земли, как вдруг С. остановился.

– Я чувствую углубление, – сказал он, – мой заступ нащупал пустоту.

– Примем меры предосторожности, – живо сказал А., – чтобы ничего не повредить.

Они сбросили свои плащи, засучили рукава и руками стали раскапывать яму, вырытую ими в земле.

Скоро они откинули слой извести, являвшийся как бы сводом. В этот-то слой и попал заступ. С большой осторожностью, снимая свод кусок за куском, они открыли могилу. Все трое наклонились и заглянули внутрь.

– Ничего не видно, – произнес В.

– Надо зажечь фонарь, – сказал А., – мы должны иметь самые точные сведения.

C. пошел к тому месту, где лежал его плащ, взял фонарь и зажег его, потом опустил в могилу и осветил ее.

Могила была глубиной футов пять. Внутри лежал скелет с веревкой на шее. Зубы и волосы прекрасно сохранились, а на суставе одного пальца было золотое кольцо. Несколько костей лежало в глубине могилы, и по положению черепа, позвоночника, костей одной руки и одной ноги несложно было определить, что скелет сохранил положение, в котором было погребено тело.

– Вы видите, это произошло именно здесь, господа, – сказал А.

– Да, – отвечал С., внимательно рассматривавший скелет, – но меня удивляет, как он хорошо сохранился…

– Ничего удивительного, – возразил В., – когда тело погребали, его покрыли негашеной известью – это очевидно, а второпях забыли облить известь водой, поэтому, вместо того чтобы уничтожить труп, как это было задумано, известь, напротив, сохранила его. Тело исчезло, но скелет остался.

– Теперь нам надо внимательно осмотреть этот скелет, – сказал А., – сложить его как надо и определить возраст и пол того, кто был здесь похоронен, причину смерти и сколько лет прошло после нее. Оставим колебания, господа.

– Мы готовы приступить к делу, – сказал С., – соберем эти разбросанные кости, осмотрим их и с помощью науки узнаем то, что желаем знать.

– Но, – заметил В., – куда же мы перенесем эти кости? Где мы можем собрать их?

– Позвольте заметить, – продолжал А., – что я считаю неблагоразумным покидать этот дом. В наш сад не выходит никакое другое здание, стало быть, никто за нами подсматривать не сможет. Соберем кости и унесем их в погреб этого дома. Чтобы даже лунный луч не мог попасть туда, запрем двери и окна, зажжем свечи и начнем работу. Ночь длинна, ее нам будет достаточно.

– Ну и прекрасно, – сказал С.

Они осторожно собрали кости, завернули их в плащи и погасили фонарь, внимательно перед тем осмотрев могилу, чтобы удостовериться, все ли собрано.

Все вошли в погреб, зажгли свечи и, положив кости на большой дубовый стол, стоявший посредине, начали собирать их.

Без сомнения, эти трое были очень искусны в операциях такого рода, потому что трудились с ловкостью и точностью, достойной анатомов и профессиональных хирургов. Через полчаса скелет был составлен. Они начали внимательно осматривать его.

– Этот скелет, очевидно, принадлежит женщине, – сказал В.

– Что нетрудно определить по устройству ребер и по величине костей таза, – прибавил С.

A. измерил рост и заключил:

– Эта женщина была ростом в четыре фута и восемь дюймов.

С., рассматривая череп, сказал:

– Состояние костей и позвонков указывает на ее юный возраст.

– Волосы хорошо сохранились, – прибавил В., – что также говорит о ее молодости.

– Зубы были удлиненные, – заметил А.

– Рука мала и красива…

– Да, а длинные ногти указывают на то, что эта женщина не занималась тяжелой работой.

– Очевидно.

– Волосы золотистые; отсюда можно сделать вывод, что цвет их был или рыжий, или белокурый.

– Скорее рыжий, потому что желтизна имеет зеленоватый оттенок.

– Это правда.

– Сколько лет было этой женщине? – спросил А.

B. и С. переглянулись, как будто безмолвно советуясь между собой.

– Ей, должно быть, было не более тридцати лет, – сказал В.

– По-моему, тоже, – прибавил С.

– Какова же причина ее смерти? – продолжал А. – Преступление или самоубийство?..

– Преступление, разумеется, – с живостью подхватил это предположение С., – без сомнения.

– Рассмотрите шею, – прибавил В., – на позвонках еще видны шесть кругов веревки…

– Да, и веревка даже врезалась в тело, потому что она страшно стянута.

– Итак, причиной смерти стало удушение?

– Очевидно.

– А самоубийство решительно невозможно?

– Посмотрите на веревку: круги ее идут спереди назад и сверху вниз, это свидетельствует о присутствии посторонней руки.

– Это неоспоримо, – сказал В., – кстати, в могиле, насколько вы заметили, голова лежала ниже других частей скелета.

– Да, – сказал А., слушавший с чрезвычайным вниманием.

– Нижние конечности были согнуты, это тоже легко заметить.

– Да.

– Следовательно, тело было погребено тотчас после смерти, раньше, чем оно остыло.

– И это правда, – подтвердил А.

– Итак, – заговорил С. после некоторого молчания, – этой женщине было от тридцати до тридцати пяти лет. Она была невысокого роста, имела тонкие руки и белокурые волосы, была удушена и погребена почти тотчас после смерти, а ее смерть – мы это положительно заключаем из состояния костей – произошла не более двадцати лет назад. Согласны вы с этим, любезный господин В.?

– Абсолютно, – отвечал В., поклонившись.

– Итак, господа, – продолжал А., – вы видите, что я не ошибся.

– Мы это понимаем, – произнес С.

– Вы предоставляете мне вести это дело?

– Что касается меня – да, – решительно заявил С.

– А вы, господин В.?

– Действуйте; я буду слушать вас и следовать вашему указанию.

– Мы добьемся успеха, – сказал А., глаза которого сверкали сквозь прорези бархатной маски.

– Да услышит вас Бог, – добавил С.

– Но мы забыли про золотое кольцо, которое может прояснить нам многое, – продолжал В.

– Вот оно, – сказал А.

B. взял кольцо и внимательно осмотрел его.

– Это обручальное кольцо, – сказал он, – и на нем, вероятно, выгравирован день свадьбы.

– Нет ли там имени или инициалов? – спросил С.

– Нет, есть только число: цифры видны. Прочтите.

C. рассмотрел кольцо со всех сторон.

– Тут, очевидно, нет никакой тайны, – сказал он, – легко можно прочесть: «30 января 1710».

Во время этого осмотра А. стоял несколько в стороне. В. обернулся к нему:

– Вы думаете, что это число означает день свадьбы? – спросил он.

– Да, я уверен, – отвечал А.

Он взял кольцо из рук С. и спрятал его в карман жилета.

– Что же мы теперь должны делать?

– Мы положим кости в могилу, – объяснил А., – точно так, как они лежали, и уйдем из этого дома, уничтожив все следы, чтобы ничто не могло обнаружить нашего посещения.

– О! – обрадовался С., отворяя дверь. – Сама судьба благоволит нам: пошел снег, он-то и будет нашим надежным помощником.

– Поспешим! – воскликнул А.

Через три часа после своего появления они ушли из дома, и снег, покрыв землю белой пеленой, уничтожил их следы.

II. Гранж-Бательер

Была половина второго, когда трое мужчин дошли до того места на улице Сен-Мартен, где улица Гран-Юрлер сходится с улицей Жан-Робер.

Они остановились, шепотом обменялись несколькими словами, потом В. повернул налево и исчез в направлении кладбища, а двое других повернули направо, на улицу СенДени.

А. и С. не снимали своих черных бархатных масок и, закутанные в плащи, казались черными призраками на белом снегу.

Глубокая тишина царила в этой части Парижа. А. склонился к своему спутнику.

– Ну и что? – спросил он.

– Я признаю, – отвечал С., – вы действительно мой повелитель.

– Значит, вы доверяете мне?

– Полностью, в самом широком смысле этого слова.

– Как вы думаете, могу ли я положиться на В., как на

вас?

– Вполне, хотя у него нет оснований для полного доверия вам. Но тем не менее он хочет узнать всю правду об этом деле, которое так или иначе касается его.

– Я и сам так думаю и так же, как вы, убежден, что могу вполне доверять ему, но присмотреться к нему надо.

– Я берусь за это.

Они дошли до здания Итальянского театра, который находился тогда на улице Моконсель и имел выход на улицу Монт-Оргейль. А. остановился.

– Мы здесь расстанемся? – спросил С.

– Да, – отвечал А. – Следуйте до площади Вандом; там вы знаете, что должны делать?

– Знаю. В котором часу вы придете завтра?

– Не знаю, но я приду.

– Вас надо подождать?

– Да, я обязательно должен найти вас: может быть, вы будете мне нужны.

– Я буду готов.

– Наблюдайте за В., еще раз прошу вас.

С. кивнул.

– Кстати, – продолжал он, – я должен сделать вам одно замечание. Сейчас, когда мы кончили работать и положили кости в могилу, вы оставили у себя кольцо – намеренно ли это?

– Почему вы об этом спрашиваете? – удивился А., глаза которого сверкнули сквозь прорези маски.

– Замечание, которое сделал я, вероятно, сделает и В., предупреждаю вас.

– Вы правы, С. Я оставил это кольцо в качестве залога. О последствиях вы узнаете чуть позже. А если В. напомнит вам об этом, скажите ему, что… что я оставил у себя это кольцо, чтобы подробнее осмотреть его.

– Еще одно замечание.

– Какое? Говорите, не скрывая от меня ни единой вашей мысли.

– Дата, выгравированная на этом кольце, показывает, что сегодня исполнилось ровно тридцать пять лет, как это кольцо было подарено той, которая его носила.

– Это очевидно, – сказал А.

– Но неужели… это случайное совпадение?

– Нет. Если я назначил этот день для того, чтобы действовать, то потому, что знал о сегодняшней годовщине. Если В. задаст вам этот вопрос, скажите ему то же.

После недолгого молчания А. спросил, переменив тон:

– Желаете ли вы спросить меня еще о чем-либо?

– Нет, – отвечал С.

Слегка поклонившись, он сделал движение, как бы желая удалиться, но потом вернулся к своему спутнику.

– Ах! Я забыл! – воскликнул он, пошарив в кармане, и вынул сложенную бумагу.

– Письмо Бине!

– Он соглашается? – спросил А., взяв письмо.

– На все!

– Пусть сохранит тайну, если хочет остаться на своем месте. Когда король охотится?

– Послезавтра.

– В Сенарском лесу?

– Да.

– Хорошо, до завтра.

С. быстро удалился. А., подождав, пока тень его спутника совершенно исчезнет в темноте, повернул направо, на улицу Монт-Оргейль, и направился к улице Гранж-Бательер.

В то время эта часть Парижа была мало населена. Только несколько домов было разбросано на пустыре. С бульвара вдали виднелась часовня Лоретанской Богоматери; рядом находилась живодерня, а между нею и улицей Гранж-Бательер простиралось кладбище.

Снег продолжал идти. Закутанный в плащ и замаскированный, А. дошел до стены кладбища и остановился у низенькой двери, сделанной в стене возле ворот. Эта дверь вела к кладбищу и к дому сторожа.

А. вложил в замок ключ, отпер дверь, переступил порог и опять запер ее.

Едва сделал он два шага вперед, как раздался оглушительный лай и огромная собака бросилась на него.

– Молчи, Жако! – сказал А., протянув руку.

Собака остановилась, завизжала, вертя хвостом, и начала прыгать около А., продолжая выражать свою радость тихим визгом.

Дверь сторожки отворилась, и в дверях показался человек.

– Это вы, хозяин? – спросил он.

– Да, – ответил А.

– Ну, слава Богу! Как будет рада моя жена видеть вас! Она плакала, опасаясь, что вы не придете.

– Не приду? Разве сегодня не тридцатое января?

– Да! – ответил сторож, перекрестившись.

Неожиданно выскользнув из тени, женщина бросилась на колени перед А. Тот взял ее за руки.

– Мария! – воскликнул он. – Встаньте.

– Нет! Я на коленях благодарю того, кто исполняет волю Бога на земле.

– Молчите, Мария, не говорите так!

– Ваша рука облегчает долю страждущих.

– Молчите, Мария, и встаньте.

Женщина повиновалась. А. снял маску и, наклонившись к Марии, поцеловал ее в лоб.

– Ступайте в дом! – приказал А.

– Вы хотите остаться один на кладбище? – спросила Мария.

– Как обычно.

– Да, но я каждый раз боюсь…

– Разве вы верите в привидения? Мне хотелось бы верить, Мария, и это было бы не опасением, а надеждой! – А. махнул повелительно рукой: – Вернитесь домой!

Оба повиновались. А., закутавшись в плащ, пошел к кладбищу; собака следовала за ним. Снег лежал толстым слоем. На этом ослепительном покрывале возвышались каменные кресты, колонны и решетки. Царствовало глубокое безмолвие. А. шел медленно, твердыми шагами, как человек, знающий дорогу, которой следовало идти по этому лабиринту смерти. В ночной прогулке по кладбищу, покрытому снегом, было что-то зловещее, страшное.

А. остановился перед деревянным крестом и какое-то время оставался неподвижен, сложив руки и склонив голову; потом он опустился на колени и долго молился. Крупные слезы капали из его глаз на сложенные руки. Два часа пробило на часовне Лоретанской Богоматери. А. вздрогнул и вытянул перед собой правую руку, в которой держал золотое кольцо.

– Отец мой, – проговорил он глухим голосом, – вот обручальное кольцо, которое я нынешней ночью снял с пальца моей матери и принес на твою могилу. Тридцать пять лет назад в этот день вы оба были счастливы и будущее улыбалось вам. Двадцать лет назад, в эту самую ночь, в этот самый час вы оба стали жертвами гнусных убийц! На этой могиле, отец мой, я поклялся отомстить! С помощью неба шел я по пути, который должен привести меня к истине. В эту ночь я нашел доказательство. Над этим кольцом, отец мой, которое ты надел на палец моей матери, я повторяю клятву и обещаю исполнить ее. И месть будет беспощадной и будет продолжаться непрерывно до того самого часа, когда Господь соединит меня с тобой!

Сказав это, А. встал и, воздев обе руки над могилой, повторил:

– Клянусь!

Собака, следовавшая за А., оставалась возле него все время, пока он молился, ни разу не заворчав, не сделав ни одного движения. Устремив глаза на А., умное животное точно понимало, что происходило в душе этого человека, стоявшего на коленях перед могилой. Когда А. встал, Жако следил за ним, не трогаясь с места, потом, когда он протянул руки и произнес последние слова, Жако слегка заворчал.

А. медленно вернулся к сторожке; Жако следовал за ним по пятам. А. тихо постучал в дверь и произнес:

– Подойдите сюда, друзья мои!

Сторож и его жена тут же показались в дверях. А. вынул из кармана два кожаных мешочка.

– Андре! – протянул он один мешочек сторожу. – Вот пятьсот луидоров на похороны всех несчастных людей, которые слишком бедны, чтобы похоронить приличным образом отца, мать, ребенка.

Он обернулся к Марии и продолжал:

– Мария, вот пятьсот луидоров для больных детей и несчастных матерей, а этот кошелек для вас, Мария. В нем лежит пенсия вашей матери за год и сумма, нужная вашему брату для окончания его предприятия.

Две крупные слезы скатились по ее лицу; женщина молитвенно сложила руки.

– Я всегда буду молиться за вас, ведь вы столько делаете для нас!

– Разве вы не сделали для меня больше, чем я смогу когда-нибудь сделать для вас? – спросил А. в сильном волнении. – Не благодаря ли вашим стараниям вот уже два года я преклоняю колени на могиле отца, а в эту ночь наконец отыскал я и могилу моей матери.

– Неужели?! – вскричала Мария.

– Да, сведения, которые вы сообщили мне, были верны.

– О! Нам помогало небо в тот день, когда мы сошлись с

вами.

– Небо сжалилось над моими страданиями. В знак признательности к Его неограниченному милосердию я обязан сострадать мучениям других. Не благодарите же меня, но помогайте и облегчайте участь ближних.

– И по-прежнему сохранять тайну? – спросила Мария.

– Самую строгую, я этого требую! Жив ли я буду или умру, пусть никто не знает, от кого идет эта помощь; пусть ваш отец, ваша мать и ваши дети не узнают никогда – эта тайна должна умереть с нами.

– Ваша воля будет исполнена, – отвечала Мария, поклонившись.

– Прощайте, друзья мои, – сказал А., направляясь к двери.

– Вы пойдете один в такой час, в такую вьюгу?! – вскричала Мария.

– Чего мне бояться?

– Мало ли в Париже шального народа!

– Для разбойников у меня есть золото в кармане, чтобы выкупить свою волю. Если же этого будет недостаточно, у меня за поясом есть пара пистолетов и, кроме того, шпага.

Отворив дверь, А. сделал прощальное движение рукой Андре и Марии и пошел по улице Гранж-Бательер, на которой находилось тогда только три дома, напротив кладбища. Снег не переставал сыпать. А. надел маску и, закутавшись в плащ, пошел быстрыми шагами вдоль высокой стены Люксембургского отеля. Когда он проходил по улице Сен-Фиаукр, вдруг раздалось пение петуха. При громком «кукареку» А. остановился. Его окружили шесть человек. В правой руке у них было по пистолету, а в левой – шпаги с короткими и толстыми клинками. Руки шестого были спрятаны в карманы полукафтана.

Эти шестеро были одеты в лохмотья, а лица их вымазаны красной и черной красками. Ничто не могло быть страшнее этих существ, как будто свалившихся с неба.

А. осмотрелся вокруг, по-видимому без малейшего беспокойства.

– Чего вы хотите? – спросил он твердым голосом, не становясь в оборонительную позицию.

Один из бандитов, руки которого были засунуты в карманы, медленно подошел к нему.

– Не купите ли яичко, сударь? – осведомился он.

Вытянув вперед правую руку, он открыл ладонь, на которой лежало красное яйцо с белым крестом.

– Яйцо? – повторил А.

– Да, двадцать луидоров взамен этого роскошного яйца, которое обеспечит вам спокойствие на всю ночь.

– А если у меня нет двадцати луидоров?

– Мы вас обыщем и возьмем, сколько есть, а затем вам придется погостить у нас, пока не расплатитесь полностью.

– А если у меня их нет?

– Вы в маске, хорошо одеты, у вас наружность дворянина, вы возвращаетесь с какого-нибудь любовного свидания, вы вельможа, стало быть богаты.

– Если ты ошибаешься…

– Я не ошибаюсь. Платите, сударь!

– А если со мною денег больше, чем ты думаешь?

– Я прошу у вас только двадцать луидоров: это наше правило; но если хотите, можете купить безопасность на следующую ночь, взяв другие яйца и заплатив за них.

– Кто мне поручится за мою безопасность?

– Слово Петуха.

– А если я буду защищаться? – спросил А., вдруг раскрыв свой плащ и выхватив два пистолета, заткнутые за пояс. Разбойник не пошевелился; пятеро других тотчас приблизились и окружили А.

– Не сопротивляйся! – крикнул тот, кто назвал себя Петухом. – Плати или умри!

– Я заплачу, – согласился А. и, вынув из кармана двадцать луидоров, протянул их разбойнику; тот взял деньги одной рукой, а другой подал яйцо.

– Квиты! – кивнул он. – Вы можете идти, куда хотите; а если кто-нибудь остановит, то покажите это яйцо – вас пропустят.

Он поклонился, вновь раздался петушиный крик, и бандиты исчезли. Куда они девались – невозможно было сказать.

А. осмотрелся и спокойно продолжал свой путь, как будто с ним ничего не случилось.

Несколько минут спустя, он дошел до предместья СенДени. Здесь возвышался монастырь Сестер Милосердия, называемых тогда Серыми Сестрами. Он находился на углу улиц Сен-Дени и Сен-Лоран. День и ночь его дверь была полуоткрыта, рядом с ней висел колокол, в который любой мог позвонить.

А. остановился перед низкой дверью и тихо позвонил. Дверь отворилась; небольшая лампа слабо освещала прихожую, выходившую на монастырский двор.

В прихожей сидела сестра милосердия в костюме, который не изменился с 1633 года – с тех пор, когда Венсан де Поль приказал Луизе де Мальяк, основательнице этого ордена, надеть его в первый раз. Большой накрахмаленный чепец скрывал ее лицо, но по голосу можно было угадать, что она молода.

– Чего хочет брат мой? – спросила она.

– Поговорить с матушкой от имени страждущих, – отвечал А. – Вы знаете, что сегодня 30 января, сестра моя?

А. сделал заметное ударение на дате. Сестра милосердия посторонилась, став к стене.

– Матушка ждет вас в часовне, – сказала она тихо.

А. прошел через двор в часовню, возвышавшуюся в центре здания. Лампа, свисавшая со свода, слабо освещала часовню.

Женщина в одежде сестры милосердия стояла на коленях перед алтарем и молилась, перебирая четки костлявыми руками. А. медленно подошел и встал на колени возле нее, несколько позади.

– Помолитесь за меня! – тихо произнес он.

Сестра милосердия слегка повернула голову; она, повидимому, нисколько не была удивлена, увидев человека в черной бархатной маске. Она перекрестилась и поднялась с колен.

– А! Это вы, брат мой, – сказала монашка.

– Сегодня 30 января, сестра моя, – напомнил он, – и четвертый час утра.

– Я вас ждала.

А. оставался на коленях; у него в руках был небольшой ящик, который он протянул сестре милосердия.

– Вот мое обычное приношение.

Сестра милосердия взяла ящик, подошла к алтарю и поставила его на первую ступень.

– Да примет этот дар наш Создатель! – воскликнула она. – И пусть мольбы всех страждущих, участь которых вы облегчаете, вознесутся к Нему и вымолят у Него милосердие к вам.

А. медленно приподнялся, низко поклонился сестре милосердия, потом пошел к двери часовни. Сестра милосердия поспешила его опередить и, окунув пальцы в святую воду, подала ему кропильницу. А. казался очень взволнованным.

– Сестра моя, – проговорил он, – моя рука не смеет коснуться вашей…

– Почему?

– Потому что ваша рука чиста, а моя осквернена.

Сестра милосердия покачала головой.

– Брат мой, – сказала она, – я не знаю, кто вы, потому что никогда не видела вашего лица и не знаю вашего имени; мне неизвестно ваше прошлое; но я знаю, что вы делаете. Вот уже четвертый год подряд 30 января ночью вы приносите мне, в эту часовню, сто тысяч ливров и просите тайно раздавать эти деньги страждущим. Сто тысяч ливров спасли жизнь многим больным! Дело, исполняемое вами втайне, есть дело благочестивое. Какой проступок совершили вы – я не знаю, но милосердие всемогущего Господа неистощимо, а доказательством, что это милосердие распространяется на вас, служит то, что в эти два года, особенно в нынешнем, все, кому я помогала вашими деньгами, выздоровели скорее.

А. сложил руки.

– Неужели? – спросил он в сильном волнении.

Сестра милосердия кивнула. А. поклонился ей:

– Это ваши молитвы призвали на меня милосердие Божие, пусть эти молитвы еще и еще вознесутся к Богу.

Сделав шаг назад, он прибавил:

– Через год в этот самый час.

Затем прошел через двор, миновал прихожую и быстрыми шагами направился к Сен-Дени.

На монастырской колокольне пробило четыре часа.

– С добрыми делами покончено, – сказал себе А., – пора приниматься за дурные. Час благодеяния прошел, час мщения пробил!

III Прекрасная звезда

Снег перестал валить, но черные тучи, скопившиеся над Парижем, предвещали, что метель скоро возобновится.

А. направился к Сене. Дойдя до улицы Коссонри, он замедлил шаги и осторожно пошел вдоль стены; он шел по Железной улице. Дойдя до кладбища, он остановился и огляделся. Напротив входа стояла карета без герба, наподобие наемной. Кучер спал на козлах.

А. осмотрел карету и тихо подошел. Стекло на дверце вдруг опустилось, и он увидел силуэт женщины, закутанной в шелковые складки черного капюшона. А. остановился у кареты.

– Откуда явилась звезда? – спросил он.

– Из леса, – отвечал нежный взволнованный голос.

А. подошел еще ближе.

– Второго февраля на маскараде в ратуше все будет готово, – сказал он.

– А Бине?

– Он с нами. Вот его письмо.

А. подал бумагу, которую отдал ему С.

– А Ришелье? – спросила незнакомка.

– Он ничего не знает и не будет знать.

– А король?

– Он не расстается с миниатюрным портретом.

– Маскарад назначен через четыре дня?

– Да, нам надо победить нынешней ночью, или все погибнет.

– Каким образом?

– За мадам д'Эстрад хлопочет тот… кого вы знаете.

Таинственная дама наклонилась к А.:

– Начальник полиции?

– Да.

– О! С ним нельзя бороться. Фейдо всемогущ!

– Не бойтесь ничего, он падет до праздника…

– Каким образом?

– Его убьет насмешка.

– Скажите мне…

– Ничего не скажу, не узнаете, пока не придет время. Надейтесь и действуйте! То, что вы делали до сих пор, – великолепно. Продолжайте и полагайтесь на меня.

– Если вы узнаете что-нибудь, вы меня предупредите?

– Немедленно.

А. сделал шаг назад, поклонился, но шляпы не снял; дама в капюшоне удержала его движением руки. Быстро наклонившись, она взяла кожаный мешочек, лежавший на передней скамейке, и подала его А.; тот даже не поднял руки, чтобы взять его.

– Как?! – удивилась дама. – Вы не хотите?..

– Теперь ничего! – отвечал А.

– Тут только тысяча луидоров, и если эта сумма слишком ничтожна…

– Пожалуйста, уберите его в карету, и не будем об этом говорить. Нравится ли вам, как я служу?

– Это чудесно!

– Но, отказавшись от вашей руки, наполненной деньгами, прошу вас дать мне вашу руку пустою.

Маленькая, беленькая, изумительно красивая ручка без перчатки немедленно выскользнула из дверцы. А. взял эти тонкие пальчики своей левой рукой и поднес их к губам, а правой быстро надел на палец бриллиантовый перстень, до того прекрасный, что он засиял в ночной темноте, как светлячок в густой траве.

– О! – воскликнула дама от восторга.

– Молчите! – приказал А.

– Но я не могу принять…

– Это ничтожная безделица; я не осмелился бы вам предложить мои лучшие бриллианты.

– Но, Боже мой! – воскликнула молодая женщина, сложив руки. – Кто вы?

– Вы это узнаете.

– Когда?

– Когда будете в Версале и весь двор будет у ваших ног… Тогда вы меня узнаете, потому что я приду просить у вас награды за свои услуги!

– Приходите, я исполню все, о чем вы попросите.

– Клянетесь?

– Клянусь.

– Через месяц вы не будете мне обязаны ничем.

– Как? – прошептала молодая женщина. – Вы думаете, что мне удастся?

– Да. Через месяц в Версале.

А. вдруг отступил и сделал движение рукой. Кучер, до тех пор, по-видимому, крепко спавший, вдруг приподнялся, схватил вожжи, ударил по лошадям, которые, несмотря на снег, пошли крупной рысью. Карета исчезла на улице Ферронри.

А. огляделся вокруг и, уверенный в том, что никто его не подстерегает, он быстрыми шагами пошел к Сене.

Менее чем за десять минут А. дошел до набережной, вдоль которой тянулся длинный ряд высоких домов в шесть или семь этажей, черных, закопченных, разделенных узкими переулками.

В ночное время и ужасную непогоду этот район Парижа представлял собой самое печальное зрелище.

На другом берегу возвышалось мрачное здание суда, как грозная тюрьма, с зубчатыми стенами и остроконечными башнями.

На набережной, застроенной маленькими лавками, не светилось ни единого огонька. А. остановился на улице Сонри и стал ждать, спрятавшись под навесом одного из подъездов. Снег пошел снова, поднялась сильная вьюга, так что не было видно фонарей. Слышался только шум воды в Сене. Вдруг в ночной тишине запел петух; он пропел три раза. А. закашлял; на набережной показалась тень, и среди снежного вихря появился человек. На нем было коричневое платье полувоенного покроя; большая фетровая шляпа закрывала его лоб. С удивительной быстротой он обогнул угол улицы Сонри и очутился около А. Он поднес руку ко лбу, как солдат, отдающий честь начальнику.

– Какие новости? – спросил А.

– Никаких, – отвечал человек, – все идет хорошо.

– Отель окружен?

– Мышь не пробежит. Ваши приказания исполнены.

– Где Мохнатый Петух?

– На улице Барбетт, с одиннадцатью курицами.

– Где Петух Малорослый?

– У монастыря Св. Анастаза, с десятью курицами.

– Где Петух Яго?

– В подвале отеля Альбрэ, с десятью ку…

– А Золотистый Петух на Монмартрском бульваре, с пятью курицами, – перебил А.

– А-а, вы это знаете? – с удивлением спросил его собеседник.

– Я заплатил за право пройти, не дав себя узнать.

Достав из кармана плаща яйцо, он протянул его собеседнику:

– Положи это в гнездо и, если все готово… пойдем!

Наступило минутное молчание.

– Где курятник? – вдруг спросил А.

– Под мостом. Под первой аркой.

– Он полон?

– Почти.

– Сколько там куриц?

– Восемнадцать.

– А петухов?

– Три.

– Хорошо. Ступай приготовь полет.

– По какому направлению?

– Ты узнаешь об этом в свое время.

– Других приказаний не будет?

– Нет. Ступай!

Человек исчез в снежном вихре. А. остался стоять там же. Он прислонился спиной к двери, поставив обе ноги на деревянную ступень, и оставался в таком положении несколько секунд. Вдруг дверь сама отворилась, и А. исчез.

IV Нисетта

А. находился в узкой комнате, освещенной фонарем, висящим на стене. Он снял с себя длинный плащ, шляпу с широкими полями и маску.

Тогда лицо его осветилось фонарем. Это был человек лет тридцати пяти, необыкновенно красивый. Лицо, выражавшее мужество, незаурядный ум и необыкновенную душевную силу, было бледно.

Сняв маску, плащ и шляпу, он стряхнул с платья следы земли, оставшиеся после ночного посещения сада на улице Вербуа; подошел к умывальнику и старательно вымыл руки, а из шкафа, стоявшего возле стола, достал треугольную шляпу с

черным шелковым галуном и серый плащ. Сняв со стены фонарь, он отворил небольшую дверь, спустился по лестнице, и дверь за ним затворилась без малейшего шума.

А. находился в маленьком коридоре, в конце которого была большая комната, убранная, как лавка оружейника. Он шел на цыпочках среди мертвой тишины, нарушаемой только его шагами. Лавка была пуста, ставни внутри закрыты, большая дверь, обитая железом, с огромным замком, из которого торчал большого размера ключ, находилась в конце лавки. А. дошел до нее с бесшумностью тени. В левой руке он держал фонарь, бледный свет которого освещал шпаги, кинжалы, сабли, ружья, пистолеты, висевшие на стенах.

Он положил руку на ключ замка и с трудом повернул его; дверь со скрипом отворилась. В ту минуту, когда он ступил на первую ступень маленькой лестницы, ведущей на верхний этаж, яркий свет вспыхнул там, и послышался чей-то мягкий голос:

– Это ты, братец?

– Да, сестрица, это я! – ответил А. и проворно поднялся наверх. Юная девушка стояла на площадке первого этажа с лампой в руке.

Она была среднего роста, нежная и грациозная, с большими голубыми глазами и прекрасными светло-русыми волосами. Лицо ее выражало радостное волнение.

– О, как ты сегодня поздно! – укоризненно воскликнула она.

– Если кто из нас и должен сердиться, Нисетта, – ответил А., нежно целуя девушку, – так это я. Мне следует тебя бранить за то, что не спишь до сих пор.

– Я не могла уснуть.

– Почему?

– Я беспокоилась, так как слышала, что ты вышел, и велела Женевьеве лечь. Я сказала ей, что пойду в свою комнату, но осталась в твоем кабинете. Ожидая тебя, молилась Богу, чтобы Он тебя защитил, и Он принял мою молитву, потому что ты вернулся здоров и невредим.

Разговаривая таким образом, они вошли в комнату, скромно меблированную, оба окна которой выходили на набережную.

– Ты голоден, Жильбер? Хочешь ужинать? – спросила Нисетта.

– Нет, милая, я не голоден, только устал, и это неудивительно: если я возвратился поздно, то потому, что работал всю ночь.

– На фабрике?

– Да.

– Стало быть, у тебя есть известие о Сабине?

– Да.

– Она здорова?

– Совершенно.

– И… – продолжала Нисетта, колеблясь, – это все?

– Да.

– Но… кто сообщил тебе о Сабине?

– Ее брат…

Нисетта вздрогнула и, терзаемая любопытством, осторожно спросила:

– Ты видел Ролана?

Тот, кого молодая девушка назвала Жильбером, взглянул на нее с добродушной усмешкой.

Нисетта вспыхнула и в смущении опустила свои длинные ресницы.

– Да, – сказал Жильбер, смеясь, – я видел Ролана, моя дорогая Нисетта; он говорил мне о тебе целый вечер.

– А!.. – выдохнула молодая девушка, все более смущаясь.

– Не любопытно ли тебе знать, что он сказал мне?

– О, да! – наивно отвечала Нисетта.

– Он сказал мне, что ему хотелось бы называть меня братом, чтобы иметь право называть тебя своей женой.

– Он это сказал?

– Он сказал еще кое-что.

– Что именно?

– Какая ты любопытная!.. Ну, впрочем, все равно, скажу тебе все! Он мне со слезами на глазах и в сильном волнении поведал, что любит тебя всей душой, что он честный человек и что ценой своей жизни, если это понадобится, докажет тебе свою любовь, а в заключение спросил: «Что я должен сделать для того, чтобы Нисетта стала моей женой?»

Глаза Нисетты были устремлены на брата.

– И что ты ему ответил?

– Я взял его за руку, пожал ее и пообещал: «Ролан, я знаю, что ты человек благородный и честный, ты любишь Нисетту… она будет твоей женой».

– Ах!.. – произнесла девушка в сильном волнении, прижав руку к сердцу.

Жильбер обнял ее, руки Нисетты обвилась вокруг его шеи, и, положив голову ему на плечо, девушка расплакалась.

– Нисетта! Нисетта! – пытался успокоить ее Жильбер. – Перестанешь ты когда-нибудь плакать? Разве ты не знаешь, как твой брат становится глуп, когда его сестра плачет?.. Полно! Посмотри на меня, улыбнись и не плачь.

– Эти слезы, – сказала Нисетта, – от радости.

– Значит, ты очень любишь Ролана?

– Да!

Нисетта произнесла это с горячностью, показывавшей все ее чистосердечие.

– Если ты его любишь, – продолжал Жильбер, – то будешь счастлива, потому что станешь его женой через три месяца.

– Через три месяца? – повторила Нисетта с радостным удивлением.

– Да, – отвечал Жильбер.

– Почему же именно через три?

– По причинам, которых ты не должна знать; именно это время должно пройти до твоего брака.

– Но…

– Нисетта, – перебил Жильбер твердым голосом, пристально глядя на сестру, – ты знаешь, что я не люблю никого на свете, кроме тебя. Вся нежность моего сердца сосредоточена на тебе… Я охотно отдал бы свою жизнь, чтобы упрочить твое счастье. Если я откладываю это счастье на три месяца, то лишь потому, что важные обстоятельства принуждают меня к этому.

Дорогой брат, – живо откликнулась Нисетта, – если ты не любишь на свете никого, кроме меня, знай, что и для меня также ты самый близкий человек. Ведь я никогда не знала ни отца, ни матери и питаю к тебе нежность сестры и дочери; я верю тебе как моему доброму гению; мое счастье в твоих руках, и я буду слепо повиноваться тебе.

– Поцелуй же меня, Нисетта, и скорее ложись спать. Ступай, дитя мое, и надейся на меня: твое счастье в хороших руках. Через три месяца ты станешь мадам Ролан.

– Мы оба будем так тебя любить!

Жильбер грустно улыбнулся и обнял сестру.

– Ступай ложись! – воскликнул он.

Нисетта, в последний раз взглянув на брата, ушла в смежную комнату. Жильбер провожая ее взглядом, думал: «Люди терзают мое сердце, и Господь в своем безмерном милосердии послал мне этого ангела для того, чтобы остановить зло».

Он подошел к двери напротив той, что вела в комнату Нисетты.

– Да! – подумал он, переступая порог комнаты, находившейся как раз над лавкой. – Да! Это единственное существо, любимое мною; все прочее я ненавижу!

Когда Жильбер произнес про себя слова «я ненавижу», лицо его приобрело суровое выражение, ноздри его трепетали, глаза сверкали, горя жаждой мести.

– Проклятый французский свет! С какой радостью я заплачу наконец всем этим людишкам за зло, которое они нам причинили!

Он прислонился лбом к стеклу; снег продолжал падать. Царило глубокое безмолвие, как вдруг послышалось пение петуха.

– Пора, – произнес Жильбер, вздрогнув, – продолжим мщение!

Вернувшись к двери, он запер ее на задвижку. Комната, в которой находился Жильбер, была меблирована большой дубовой кроватью под балдахином, украшенным занавесками, огромным сундуком, четырьмя стульями и столом. Оба окна находились напротив двери; кровать стояла справа, слева возвышался большой камин. Жильбер подошел к нему и, наклонившись, приложился губами к одному из отверстий в косяке; вдали раздался пронзительный свист, он шел как будто от набережной, потом снова послышалось пение петуха. Жильбер задул фонарь, стоявший на столе, и комната погрузилась в темноту.

V Самаритянка

Новый мост, соединяющий остров Сите с правым и левым берегами Сены, – один из старейших мостов Парижа. Долгое время Новый мост был одним из самых оживленных мест города. Особую известность он приобрел благодаря скульптурной группе «Спаситель и Самаритянка», украшавшей фасад здания, возвышавшегося над второй аркой моста.

Из раковины, находящейся между двумя скульптурами, вода падала в позолоченный бассейн. Над группой находились часы со знаменитыми курантами, игравшими арию в то время, когда часы били. Механизм, встроенный фламандцем Фаном Линтрлаером в бассейн, поднимал воду и разливал ее в соседние фонтаны. Сваи, поддерживавшие здание и скульптуры, не позволяли проходить судам под второй аркой, а под третьей проход был почти невозможен. У первой же арки вода была так низка, что соседство насоса не мешало ей.

Еще до наступления зимы 1745 года Сена обмелела, и под аркой было почти сухо. Холод, державшийся уже несколько дней, был до того силен, что на реке появились большие льдины. Во избежание опасного столкновения со льдинами

около Самаритянки укрепили толстые бревна с железными ледорезами, о которые должен был разбиваться лед. Эта предосторожность, останавливая льдины и накапливая их в одном месте, помогла замерзнуть Сене, которая от берега до третьей арки сплошь покрылась льдом.

На часах Самаритянки пробило полчетвертого пополуночи. В глубине моста, под аркой, темная людская масса едва угадывалась в глубокой темноте. Двадцать человек, прижавшись друг к другу, сохраняли глубокое молчание. Вдруг послышался легкий шорох; снаружи под арку проскользнул человек и сказал чуть слышно:

– Да!

Это слово, произнесенное в тишине, произвело странное действие: радостный трепет пробежал по лицам, все распрямились и замерли в ожидании.

– Внимание и молчание, – сказал пришедший.

Моментально установилась тишина. Снег продолжал сыпать все сильнее и сильнее и был до того густ, что представлял плотный занавес, через который не мог проникнуть взор.

На Самаритянке пробило четыре часа; в этот миг человек, державшийся за один конец веревки, другой конец которой был прикреплен к высоким сваям Самаритянки, спрыгнул под арку.

Толпа расступилась, и он остался один в центре. Он был одет в темно-коричневый костюм, прекрасно сидевший на нем. Высокие сапоги, узкие панталоны и куртка, стянутая кожаным поясом, довершали его наряд. Голова его была не покрыта, а волосы были так густы и так роскошны, что сам Людовик ХIV позавидовал бы ему. Невозможно описать черты лица, так как они скрывались за черной массой, состоявшей в основном из густой бороды, огромных усов, таких же густых бровей и волос. Пара пистолетов, короткая шпага и кинжал были заткнуты за пояс. Через левое плечо этого человека был перекинут черный плащ. Он окинул всех быстрым взглядом.

– Вы готовы? – спросил он.

Все утвердительно кивнули.

– Каждый из вас может разбогатеть, – продолжал этот человек, – но дело может оказаться опасным. Дозорные предупреждены; выбраны лучшие солдаты; вам придется драться. Половина из вас, может быть, погибнет, но другая получит сто тысяч ливров.

Послышался восторженный гул голосов.

– Сыны Курятника! – продолжал этот человек. – Вспомните клятву, которую вы дали, когда признали меня главарем: чтобы ни один из вас не отдался в руки палачей живьем!

Он направился к набережной; все последовали за ним. Снег падал густыми хлопьями.

VI «Бонбоньерка»

В эту ночь Комарго, знаменитая балерина, давала ужин. Комарго находилась тогда во всем блеске своей красоты и на вершине славы.

Дочь Жозефа Кюппи, воспитанница знаменитой Прево, Марианна Комарго начала свое восхождение к славе неожиданным изобретением и скандальным приключением.

Комарго была первой танцовщицей, которая решилась надеть короткое платье. В балете «Характерные танцы» она солировала в короткой пачке. Весь Париж толковал об этом в продолжение целого месяца. В один прекрасный вечер, во время балета, дворянин, сидевший в партере, бросился на сцену, схватил Комарго и убежал вместе с ней, окруженный лакеями, которые оказались рядом, чтобы помочь ему. Это был граф де Мелен. Комарго унесли и заперли в его дворце на улице Кюльтюр-Сен-Жервэ.

Отец Комарго подал жалобу королю, и только повеление Людовика ХV помогло возвратить свободу хорошенькой пленнице.

Когда она опять появилась на сцене, это приключение вызвало гром рукоплесканий и только увеличило ее успех.

В этом же 1745 году Комарго жила в маленьком уютном отеле на улице Три Павильона, подаренном ей к Новому году герцогом де Коссе-Бриссаком. На фасаде, над дверью передней, было вырезано слово «Бонбоньерка». Каждая буква представляла собой как бы несколько конфет. В день Нового года, когда этот отель был ей подарен, все его комнаты, от погреба до чердака, были завалены конфетами; таким образом, название было справедливо.

Столовая в «Бонбоньерке» являлась одним из чудеснейших отделений этой позолоченной шкатулки: белые лепные стены были расписаны гирляндами ярких цветов; жирандоли и люстры были из хрусталя, а вся мебель – из розового и лимонного дерева. На потолке порхали амуры в прозрачных облаках.

В эту ночь за столом, стоявшим посреди этой чудесной столовой и отлично сервированным, сидело двенадцать гостей.

Комарго, как подобает хозяйке, сидела во главе стола. По правую руку от нее сидел герцог де Коссе-Бриссак, а по левую – герцог де Ришелье, напротив нее – мадемуазель Дюмениль, знаменитая трагическая актриса, имевшая огромный успех в роли Меропы в новом одноименном творении поэта и писателя, уже стоявшего в первом ряду знаменитостей, хотя еще не на вершине славы, – господина де Вольтера.

По правую руку от мадемуазель Дюмениль сидел остроумный маркиз де Креки, впоследствии прекрасный полководец и хороший литератор. С другой стороны сумасбродно болтал виконт де Таванн, который в царствование Людовика ХУ сохранил все привычки регентства.

Между виконтом де Таванном и герцогом де КоссеБриссаком сидели Софи Комарго, младшая сестра балерины, и Катерин Госсен, великая актриса, «трогательная чувствительность, очаровательная декламация и восхитительная грациозность» которой, по словам современников, возбуждали восторг публики.

Молодой красивый аббат занимал место между обеими женщинами; это был аббат де Берни, тот, которого Вольтер прозвал «Бабетта-цветочница» и который кардиналу Флери, сказавшему ему грубо: «Вам не на что надеяться, пока я жив», отвечал: «Ну что же, я подожду!»

Наконец, между герцогом де Ришелье и маркизом де Креки сидела мадемуазель Сале – приятельница Комарго и ее соперница в хореографическом искусстве; князь де Ликсен, один из молодых сумасбродов того времени, и мадемуазель Кино, которой тогда было сорок лет, но которая была красивее всех молодых женщин, окружавших ее. Кино, уже получившая двадцать два из тридцати семи писем, написанных ей Вольтером, в которых он называл ее «остроумной, очаровательной, божественной, рассудительной» Талией, «любезным и мудрым критиком, моей владычицей», – Кино в то время уже четыре года как перестала выступать на сцене.

Пробило три часа; никто из присутствовавших не слышал боя часов – так все были увлечены разговором.

– Однако, милая моя Дюмениль, – обратилась к ней Сале, – надо бы запретить подобные манифестации. Это ужасно! Вы, должно быть, очень страдали?

– Несколько дней я была под впечатлением такого грубого выражения энтузиазма, – смеясь отвечала знаменитая трагическая актриса.

– Зачем же вы так талантливо передаете вымысел? – спросил де Креки свою соседку. – В тот вечер, во время сцены проклятия, буквально весь партер трепетал от ужаса.

– Да, – вмешался аббат де Берни, – и в этот момент провинциал бросился на вас и ударил!

– Я велел арестовать этого слишком впечатлительного зрителя, – сказал Ришелье, – но мадемуазель Дюмениль велела вернуть ему свободу и, кроме того, еще поблагодарила его.

– Милая моя, – продолжала Кино, – в связи с шумным успехом, свидетельствующим о вашем таланте, позвольте поделиться еще одним доказательством его, лестным для вас: Гаррик в Париже. Недавно он был у меня в ложе, и мы говорили о вас и о мадемуазель Клэрон, успех которой за эти два года неоспорим. «Как вы их нашли?» – спросила я Гаррика. «Невозможно лучше Клэрон исполнять трагические роли», – отвечал он. «А мадемуазель Дюмениль?» – спросила я. «О! – воскликнул он восхищенно. – Я никогда не видел мадемуазель Дюмениль! Я видел Агриппину, Семирамиду и Аталию и понял поэта, которого они могли вдохновить!»

– Черт возьми! – вскричал князь Ликсен. – Гаррик сказал правду: мадемуазель Клэрон – это искусство, мадемуазель Дюмениль – это сама жизнь!

– А вы сами, князь, что такое? – спросила мадемуазель Госсен.

– Поклонник всех трех!

– Как трех? Вы назвали только искусство и жизнь.

– Между тем и другим есть «очарование»; это значит, что между мадемуазель Дюмениль и мадемуазель Клэрон есть мадемуазель Госсен.

– Ликсен, вы обкрадываете Вольтера! – вскричал Ришелье.

– Каким образом?

– Вы говорите о трагедии и о комедии то, что он сказал о танцах.

– Что ж он сказал?

– Креки вам скажет. Ну, маркиз, – продолжал Ришелье, небрежно откинувшись на спинку кресла, – повтори же нам шестистишие, которое Вольтер сочинил вчера за ужином и которое ты выслушал так благоговейно.

– Я его помню! – вскричала Кино.

– Так расскажите же им. Я предпочитаю услышать его из ваших очаровательных уст, чем из уст Креки.

– Нет! – запрестовал аббат де Берни. – Эти стихи должен прочесть мужчина, потому что они написаны для дам. Я их также отлично помню – вот вам доказательство.

Откинув голову назад, молодой аббат начал декламировать с той грацией, которая делала его одним из самых привлекательных собеседников:

Ah! Comargo, que vous etes brillante!

Mais que Sale, grands dieux, est ravissnte!

Que vos pas sont legers et que les siens sont doux!

Elle est inimitable et vous toujours nouvelle:

Les Nymphes sautent comme vous,

Et les Graces dansent comme elle!

Ах, Комарго, вы точно бриллиант!

Но как, великий Боже, великолепна Сале!

Насколько ваши шаги легки, а ее нежны!

Она неподражаема, а вы всегда новы!

Нимфы пляшут, подобно вам,

А грации танцуют, как она…

Ришелье взял правую руку Сале и левую Комарго.

– Это правда, это правда! – подтвердил он, целуя попеременно обе хорошенькие ручки.

– Господа! – сказал князь Ликсен, поднимая свой бокал. – Я пью за здоровье нашего друга де Коссе-Бриссака, который нынешней ночью доставил нам счастье – провести несколько часов с королевами трагедии, комедии, танцев и ума.

Он поклонился попеременно Дюмениль, Госсен, Комарго, Сале и Кино.

– Действительно, невозможно, господа, находиться в лучшем обществе, – отвечал герцог де Бриссак, обводя глазами кружок дам.

– Да, – сказал Таванн, выпивая свой бокал, – это также мнение одного обаятельного человека… Как я сожалею, что не мог привести его к вам. Я встретил его сегодня в ту минуту, когда выходил из своего отеля. Когда я сказал ему, куда иду ужинать, он расстроился: «Как жаль, что нынешней ночью я должен закончить несколько важных дел, а то пошел бы с вами, виконт, и попросил бы представить меня». И я сделал бы это с радостью.

– Это ваш друг? – спросила Софи.

– Друг, и преданный, моя красавица!

– Дворянин?

– Самой чистой крови!

– Мы его знаем? – спросила Комарго.

– Вы его знаете все… по крайней мере по имени.

– И это имя знаменито?

– Его знаменитость увеличивается день ото дня, это имя твердят все.

– Но кто же это? – спросил Ришелье.

– Да-да. Кто это? – повторили со всех сторон.

– Отгадайте! – предложил Таванн.

– Не мучь нас! – попросил Креки. – Скажи его имя!

– Его имя! Его имя! – закричали дамы.

Таванн принял позу, исполненную достоинства.

– Рыцарь Курятника.

– Рыцарь Курятника! – воскликнул Бриссак. – Так вот о ком ты сожалеешь?

– Ну да!

– Вы слышите, Комарго?

– Слышу и трепещу!

– Ах, виконт! Можно ли говорить такие вещи?! – ужаснулась Сале.

– Я говорю правду.

– Как! Вы говорите о Рыцаре Курятника?

– Да.

– Об этом разбойнике, одно имя которого приводит в трепет весь Париж?

– Именно.

– Об этом человеке, который не отступает ни перед

чем?

– О нем самом.

– И вы говорите, что он ваш друг?

– Самый лучший.

– Как лестно для этих господ! – рассмеялась Кино.

– Да! – еще раз подтвердил Таванн. – И очень сожалею, что он был занят этой ночью, а то я привез бы его к вам, и, конечно, увидев его, вы переменили бы о нем свое мнение.

– Не смейте так говорить! – рассердилась Комарго.

– А я был бы не прочь увидеть этого Рыцаря Курятника! – вскричал Ликсен. – Потому что, если память мне не изменяет, он пятнадцать лет назад обокрал отель моей милой тетушки и теперь мог бы рассказать мне подробности.

– Неужели он ограбил отель княгини де Мезан?

– Да.

– Это истинная правда! – вставил Ришелье смеясь.

– В самом деле, любезный герцог, вы должны это знать: вы были у моей тетушки в тот вечер.

– Я провел вечер в ее ложе в опере, и мы вернулись вместе в отель – княгиня де Мезан, я и Рыцарь Курятника. Только я уехал после ужина, а счастливец Рыцарь ночевал в отеле.

– Что вы нам рассказываете? – смеясь сказала Дюме-

ниль.

– Я вам рассказываю то, что было.

– Как? – спросил аббат де Берни. – Вы вернулись из оперы с Рыцарем Курятника и княгиней?

– Да, одна карета привезла нас всех троих.

– Вот это мило! – воскликнул герцог де Ришелье.

– Рыцарь Курятника редко ходит пешком, – заметил Таванн.

– Он слишком знатен для этого, – вставил аббат.

– И вы вернулись все трое в одной карете? – спросила Госсен.

– В карете? Нет.

– Объясните же нам эту загадку, – сказал герцог де Бриссак.

– Мы с княгиней сидели в карете. Рыцарь же привязал себя к рессорам кожаными ремнями и таким образом въехал в отель, так что его въезд не был замечен швейцаром.

– А уж этого цербера нелегко обмануть! – вскричал Ликсен.

– Ну а потом что случилось? – спросила Комарго.

– Надо полагать, – продолжал Ришелье, – Рыцарь ждал в этом мучительном положении, пока все в конюшне лягут спать. Тогда он забрался в главный корпус здания, вошел в комнату княгини, не разбудив ее прислуги, и, без шума взломав замок бюро, вынул тысячу луидоров и большой портфель.

– А потом? – спросили дамы, заинтригованные рассказом герцога.

– Потом он ушел.

– Каким образом?

– По крыше. Он пролез в окно прачечной, находящейся на чердаке, и спустился по простыне.

– И ничего не заметили? – спросила Госсен.

– Решительно ничего. Пропажу обнаружили только на другой день, – отвечал князь, – и то тетушка отперла бюро уже после того, как Рыцарь уведомил ее о своей проделке.

– Это уже чересчур! – вскричала Кино, расхохотавшись. – Рыцарь Курятника уведомил вашу тетушку, что он ее обокрал?

– Да. На другой день он ей отослал ее портфель, даже не вынув из него облигаций.

– И при этом в портфеле, – прибавил Ришелье, – было письмо, подписанное его именем. Негодяй просил княгиню принять обратно портфель и его нижайшие извинения.

– Он называет себя Рыцарем, следовательно, он дворянин? – спросила Кино.

– Кажется.

– Это не должно вас удивлять, – ответил Таванн, – я уже говорил вам, что он дворянин.

– Самое оригинальное – достойный Рыцарь Курятника заметил очень вежливо в своем послании, что если бы он знал, как мало найдет в бюро, то не стал бы беспокоиться.

– Ах, как это мило! – воскликнула Дюмениль. – Он заканчивал письмо, выражая сожаление, что лишил такой ничтожной суммы такую знатную даму, которой, если понадобится, будет очень рад дать взаймы вдвое больше.

– Он осмелился это написать?! – возмутилась Софи.

– Все как есть!

– Он очень остроумен, – сказал Таванн, который, казалось, был в восторге, – да, как я сожалею, что не мог привести его сегодня!

– Неужели в самом деле вы его знаете? – спросила Сале.

– Конечно, я имею честь быть с ним знаком.

Со всех сторон раздались насмешливые восклицания.

– Послушать вас, представишь, что это карнавал, – сказала Кино.

– Однако я не шучу, – вновь подтвердил Таванн.

– Ты утверждаешь, что он твой друг? – заметил Ришелье.

– Я это говорю потому, что это правда.

– Вы – друг Рыцаря Курятника? – переспросил Брис-

сак.

– Друг, и к тому же многим ему обязанный, – кивнул Таванн. – Рыцарь оказал мне одну из тех редких услуг, которых никогда не забывают!

– Таванн, вы насмехаетесь над нами!

– Таванн, ты нахально шутишь!

– Ты должен объясниться!

И вопросы посыпались со всех сторон.

– Позвольте, – поднялся Таванн. – Вот что Рыцарь Курятника сделал для меня. В продолжение шести часов он два раза спас мне жизнь: он убил троих человек, которые пытались убить меня; он велел отвезти за пятьдесят лье моего опекуна, который очень меня стеснял, и бросил на ветер сто тысяч экю для того, чтобы женщина, которую я обожал и с которой я никогда не говорил, протянула мне руки и сказала: «Благодарю!» Рыцарь Курятника сделал все это в одно утро. Скажите, милостивые государыни и милостивые государи, много ли вы знаете таких преданных друзей, которые были бы способны на такие поступки?

Собеседники переглянулись с выражением очевидного сомнения. Было ясно, что каждый из присутствовавших считал это просто шуткой. Но лицо Таванна было серьезно.

– Уверяю вас, – продолжал он, – я говорю вам чистую правду.

– Честное слово? – спросила Кино, пристально глядя на виконта.

– Честное слово! Рыцарь Курятника действительно оказал мне ту важную услугу, о которой я вам рассказал.

– Как это странно! – недоумевал князь Ликсен.

– Расскажите нам подробно об этом происшествии! – попросила Комарго.

– К несчастью, я не могу этого сделать.

– Почему? – спросил аббат де Берни.

– Потому что в этом деле есть тайна, которую я обязан сохранять.

– Почему же? – настаивал Ришелье.

– Потому что та минута, когда я смогу ее раскрыть, еще не настала.

– А настанет ли она? – спросила Дюмениль.

– Настанет. Года через два, уж никак не позже.

– Через два года! Как долго!

– Может быть, и раньше.

Все собеседники опять переглянулись.

– Таванн говорит серьезно, очень серьезно, – сказал Бриссак.

– Вы говорили правду о сегодняшней вашей встрече с Рыцарем Курятника? – спросила Катерин Госсен.

– Я вам уже рассказал, что встретил его, – отвечал Та-

ванн.

– И вы привезли бы его сюда? – спросила Комарго.

– Да.

– Под его именем?

– Конечно.

– О, это невозможно!

– Мне хотелось бы его увидеть! – сказала Кино.

– Я не говорил, что вы его не увидите, – возразил Таванн.

VII Ужин

За словами виконта последовало молчание. Вдруг Бриссак, Ришелье и Ликсен весело расхохотались.

– Чтобы узнать поточнее, придет ли твой друг, Таванн, – сказал Ришелье, – тебе бы следовало сходить за ним.

– Я пошел бы, если бы знал, где его найти, – спокойно отвечал Таванн.

– Да не из его ли вы шайки? – подзадорил князь Лик-

сен.

– Господа! – обратился к присутствующим Креки. – Я предлагаю вам забавную встречу!

– Что такое? – спросили все.

– Если Таванн пойдет за Рыцарем Курятника, я привезу кое-кого, кто будет в восторге, оказавшись с ним в одной компании.

– Кто это?

– Турншер.

– Главный откупщик? – спросила Сале.

– Приемный отец хорошенькой Поассон, – заметил Бриссак.

– Ваша хорошенькая Поассон, если не ошибаюсь, теперь мадам Норман д'Этиоль? – спросила Дюмениль.

– Да, – ответил Ришелье, – она вышла замуж два месяца назад за Нормана, помощника главного откупщика, племянника Турншера. Я был на свадьбе.

– Как это вы попали в финансовый мир? – осведомился Креки.

– Иногда позволяешь себе такое, мои милые друзья.

– Но какое же дело вашему Турншеру до Рыцаря Курятника? – спросил Бриссак.

– Как? Вы не знаете? – повернулся к нему Креки.

– Нет.

– Но вы по крайней мере знаете о том, что в обольстительном мире, где царствуют Комарго и Сале, появилась очаровательная танцовщица мадемуазель Аллар?

– Еще бы, конечно, знаю.

– Хотя природа многое дала маленькой Аллар, Турншер нашел, что этого недостаточно.

– Доказательством служит то, – смеясь прибавила Госсен, – что природа в своих дарах забыла про золото и бриллианты; главный откупщик решил поправить эту забывчивость…

– То есть хотел поправить…

– Как это?

– В опере заметили, – продолжал Креки, – что при каждом выезде из театра за хорошенькой Аллар следовал щегольски одетый мужчина, скрывавший свое лицо в складках плаща. Каждый раз, приезжая в театр, она встречалась с ним. Это безмолвное обожание длилось несколько дней. Каким образом оно перешло в знакомство, я не знаю, но однажды вечером, после представления, этот сеньор сидел перед камином в комнате хорошенькой танцовщицы и оживленно беседовал с нею. Раздался звонок. Камеристка, испуганная, прибежала и в полуоткрытую дверь шепнула: «Главный откупщик!»

Аллар попросила своего любезного собеседника пройти в смежную комнату. Дверь затворилась за ним в ту минуту, когда Турншер вошел с пакетом в руках. Вы, конечно, догадываетесь, что было в этом пакете.

– Бриллианты, – сказала Софи.

– Именно. Аллар была ослеплена… ослеплена до такой степени, что забыла о своем госте, спрятанном в темной комнате. Бриллианты, разложенные перед нею, сверкали разноцветными огнями. Она с восторгом сложила руки, раскрыв глаза, глядя на своего щедрого благодетеля, но вдруг окаменела от изумления. Турншер стоял рядом, вытаращив глаза от ужаса. В эту минуту Аллар почувствовала, как что-то холодное коснулось ее левого виска; она обернулась… Крик замер у нее на устах…

– Ах! – воскликнули все дамы, дрожа.

– За нею, – продолжал Креки, – стоял мужчина с пистолетом в каждой руке. Это и был тот самый безмолвный воздыхатель, которого она спрятала в темной комнате.

– Что же дальше? – спросил Бриссак.

– Человек этот вежливо поклонился и прицелился в грудь главного откупщика. «Милостивый государь, – сказал он, – так как здесь нет никого, кто мог бы меня вам представить, а мадемуазель Аллар моего настоящего имени не знает, я сам себя представлю: я – Рыцарь Курятника».

– Несчастный Турншер, должно быть, позеленел от ужаса? – спросил Ришелье.

– Я не знаю, какого цвета сделалось его лицо, но он ужасно испугался. Рыцарь же имел самый непринужденный вид…

«Милостивый государь, – продолжал он, – вы сделали прекрасный выбор, купив эти бриллианты, в доказательство чего я прошу вас предложить их мне. Но чтобы этот подарок был более ценен, я желаю, чтобы вы сделали мне его сами. Благоволите же положить эти бриллианты в футляры и заверните их, как они были, чтобы мне легче было их нести». Выражаясь таким образом, Рыцарь Курятника все держал один пистолет прямо перед грудью главного откупщика, между тем как дуло другого пистолета касалось виска Аллар. Турншер, конечно, повиновался, не говоря ни слова! Когда он закончил заворачивать бриллианты, Рыцарь Курятника попросил его, опять же чрезвычайно вежливо, положить пакет в его карман, а затем раскланялся.

«Господин главный откупщик, я не позволю вам провожать меня. Мадемуазель Аллар будет так любезна, что посветит мне до двери ее дома». Пистолет сделал свое дело: главный откупщик не посмел сделать ни единого движения, и Аллар, держа свечу в руке, проводила Рыцаря. Дойдя до входной двери, он отечески поцеловал балерину в лоб и исчез в темноте… Теперь скажите мне, господа, что вы думаете об этом типе?

– Это смелый мошенник, – ответил Ришелье.

– Вежливый разбойник, – прибавил Ликсен.

– Разбойник ли он, я сомневаюсь, но уж вежлив-то он, конечно, – подтвердил Таванн.

– Ах! Боже мой! Вы говорите о нем только хорошее, месье де Таванн! – рассмеялась Госсен. – Я охотно буду вам верить.

– И прекрасно сделаете!

– Если Рыцарь Курятника ваш друг, месье де Таванн, – сказал аббат де Берни, – то уж, конечно, он не в числе друзей графа де Шаролэ!

– В этом он похож на многих других, – заметил де Коссе-Бриссак.

– На вас, например, любезный герцог?

– Признаюсь!

– Вы все ненавидите графа де Шаролэ? – спросила Комарго, кокетничая.

– Я помню, как однажды в вашей гостиной, желая остаться с вами наедине, он осмелился мне сказать: «Уходите»! На что я отвечал: «Ваши предки сказали бы: «Уйдем»[1]. Будь я простым дворянином, он велел бы меня убить, но, испугавшись моего имени, уступил мне то место, которого я никому и никогда не уступлю.

Проговорив это, герцог любезно поцеловал ручку хорошенькой танцовщицы.

– Помните того мужа, которого он велел убить, чтобы отвязаться от ревнивца? – прибавил Креки.

– У него страсть, – продолжал аббат де Берни, – стрелять для своего удовольствия в кровельщиков, которые работают на крыше его отеля.

– Он уже убил троих или четверых, – заметила Госсен.

– Кстати, – вспомнил Ликсен, – вы знаете последний ответ короля?

– Нет, – отвечала Дюмениль.

– Несколько дней назад, – продолжал князь, – граф де Шаролэ, чтобы доказать свою меткость, побился об заклад, что всадит пулю в голову кровельщика, работающего на крыше монастыря, в двух шагах от этого отеля.

– Это правда. Граф де Шаролэ живет возле меня, – сказала Комарго, – на улице Фран-Буржуа.

– И он убил рабочего? – спросила Сале.

– Наповал!

– Вот чудовище!

– На другой день, – продолжал де Берни, – он пошел по своему обыкновению просить помилования у его величества Людовика XV. Король подписал помилование, а затем подмахнул и другую бумагу:

«Вот ваше помилование и вот еще одно, подписанное заранее, еще без имени, тому, кто убьет вас!»

– Гениально! – вскричала Комарго. – Что же ответил граф?

– Ничего, но, вероятно, он примет к сведению это предостережение.

– Я не скрываю, что не люблю графа де Шаролэ, – сознался Бриссак.

– И я, – сказал Ришелье.

– И я, – прибавила Сале.

– Однако он был очень в вас влюблен, – напомнил ей маркиз де Креки, – он повсюду вас преследовал.

– Я ужасно его боялась!

– Есть чего бояться, – прибавил аббат де Берни.

– Доказательством тому может служить случай с мадам де Сен-Сюльпис, – подтвердила Кино.

– О, это ужасно! – вскричала Сале.

– Разве это правда? – спросила Госсен.

– Да, – отвечал де Берни, – я сам видел, как умерла несчастная женщина. Я принял ее последний вздох, и, хотя тогда был еще очень молод, эта сцена запечатлелась в моей памяти. Я до сих пор слышу крики и проклятия жертвы!

– Граф де Шаролэ убил ее?

– Ради собственного удовольствия.

– Расскажите же!

– Это случилось за ужином, во времена регентства. На мадам де Сен-Сюльпис было платье из индийской кисеи; граф де Шаролэ взял подсвечник и поджег его[2], чтобы доставить себе удовольствие наблюдать, как сгорит женщина.

– Негодяй! – закричали Комарго, Сале, Софи, Госсен и Дюмениль.

– Это истинная правда! – подтвердила Кино.

– И она сгорела? – спросили все.

– Да! А меня позвали к ней в ту минуту, когда она умирала, – сказал аббат.

– И такие ужасы творит принц крови! – возмутилась Дюмениль.

– Потомок великого Конде! – прибавила Кино. – Брат герцога Бурбона!

– В ту самую ночь, когда граф совершил эту гнусность, – вспомнил Ришелье, – его нашли связанным и погруженным до подбородка в яму, наполненную нечистотами. Рядом валялась его карета, опрокинутая набок, без лошадей, а кучер и два лакея были связаны. Никто никогда так и не узнал, кто отомстил за бедняжку.

– А кого граф обвинял? – спросила Софи.

– Никого. Он и сам не знал, кто его наказал таким отвратительным способом.

– Однако он дешево отделался. Всего лишь принял ванну, – с иронией сказал аббат де Берни.

– Из крови? – спросила Кино.

– Как из крови? – повторила Дюмениль.

– Конечно. Это давняя привычка графа.

– Он принимает ванны из крови?

– Как? Вы этого не знаете? Однако весь Париж только об этом и говорит.

– Неужели граф де Шаролэ?..

– Да. Чтобы поправить свое здоровье, он принимает ванны из бычьей крови.

– Однако говорят и кое-что иное, – заметил Таванн.

– И, может быть, не напрасно, – прибавил Ришелье.

– Что же говорят? – с нервным смешком спросила Дюмениль.

Креки осмотрелся, не подслушивает ли какой-нибудь нескромный лакей, потом, понизив голос, сказал:

– Говорят, что эти ванны, которые надо принимать только в последнюю пятницу каждого месяца, состоят из трех четвертей бычьей и из одной четверти человеческой крови.

У всех присутствующих на лицах отразился ужас.

– Кроме того, – уточнил маркиз, – человеческая кровь должна быть кровью ребенка.

– Какой ужас! – вскричала Сале.

– И граф совершает подобное для поправки своего здоровья?! – воскликнула Дюмениль.

– Полагаю, в надежде помолодеть, – заметил герцог Ришелье.

– Если бы король об этом знал!

– Он не знает – никто не осмеливается ему об этом сказать.

– Довольно, не будем говорить об этом, – заявила Госсен с выражением глубокого отвращения.

– Скажите мне, месье де Таванн, почему ваш друг, Рыцарь Курятника, вдруг сделался врагом графа де Шаролэ?

– Почему… не знаю, – задумался виконт, – но это легко понять. В последний год каждый раз, после того как граф позволит себе какую-нибудь подобную выходку, например стрелять в прохожих, вырывать волосы у лакеев, пытать женщин, которых он любит, на дверях его отеля ночью появляется афиша с очень несложным текстом: «Шаролэ – подлец» и подписью: «Рыцарь Курятника». Вы догадываетесь, что афиша недолго остается на дверях. Граф никак не мог застать врасплох виновного, хотя и отдал распоряжение, но…

Жалобный крик, вдруг раздавшийся на улице, прервал рассказ виконта.

– Похоже, зовут на помощь, – проговорил маркиз де Креки, вставая.

– Да, это стоны, – подтвердила Комарго.

Она поспешно встала, все гости последовали ее примеру. Князь де Ликсен уже отворил окно.

– Ничего не видно! – воскликнул он.

– Да, не слышно больше ни звука! – согласился герцог де Бриссак.

«Бонбоньерка» Комарго находилась на углу улицы Трех Павильонов и Жемчужной, вход в отель был с улиц Трех Павильонов, но отель стоял между двором и садом, а часть здания выходила на Жемчужную улицу. В этой части находилась столовая; окна были обращены на улицу.

Снег покрывал мостовую. Дамы и мужчины столпились у окон и с беспокойством смотрели на улицу. С минуту длилось глубокое молчание.

– Нам показалось, – проговорил герцог де Бриссак.

– Однако я слышу, – возразил Таванн.

– И я также, – прибавила Комарго, – это был крик от испуга, а потом стоны.

– Ничего больше не слышно… и не видно ничего.

– Ш-ш! – прошептала Кино.

– Я слышу что-то, – тихо проговорила Кино.

– Да-да, – повторила Сале.

– Эти стоны говорят об ужасных страданиях, – прибавила Дюмениль.

– Я ясно их слышу.

– Надо пойти посмотреть, что там, – сказал Таванн.

– Нет, нет! Останьтесь! – вскричала Комарго. – Я пошлю людей, пусть они нам посветят. Ты идешь, Креки?

– И я пойду с вами, – сказал князь де Ликсен. – Остальные, пока мы будем искать, останутся у окон и будут сообщать нам, что увидят.

Все трое поспешно вышли. Женщины остались у окон с герцогом Ришелье, герцогом де Коссе-Бриссаком и аббатом де Берни.

– Ах! – воскликнула Сале. – Вот они, на улице Королевского парка.

– Они ищут, – зашептала Дюмениль.

– Вы слышите стоны? – тихо спросила Комарго.

– Нет.

– Вот они возвращаются, – сказал аббат де Берни.

Действительно, они возвращались к отелю. И, войдя на

Жемчужную улицу, прошли под окнами.

– Ничего! – воскликнул Креки. – На снегу не видно никаких следов.

Таванн шел впереди. Вдруг он ускорил шаги.

– Идите скорее!

Он дошел до улицы Тамиль. Друзья присоединились к нему; подбежали и лакеи. Женщины смотрели с чрезвычайным беспокойством.

– Я ничего не вижу, – сказала Комарго.

– И я тоже, – подтвердила Г оссен.

– Они остановились напротив отеля Субиз, – проговорил аббат де Берни, – окружили кого-то или что-то…

– Поднимают тело, – произнес герцог де Ришелье.

– Да-да! Вот они возвращаются!

– Креки бежит!

Все высунулись из окон на улицу.

– Это несчастная женщина, она ранена, – сказал маркиз, – она без чувств.

– Скорее! Скорее несите ее сюда! – вскричала Комарго.

Она побежала в людскую распорядиться.

VIII Представление

– Сюда, господа, несите в эту комнату, – говорила Комарго.

– Осторожно, князь!

– Вы хорошо ее держите, Таванн?

– Да. Позвольте, я донесу ее сам; мне легче, притом бедняжка нетяжела.

Таванн подымался по лестнице. Он нес на руках слабую, небольшого роста женщину, в одежде богатой мещанки, находившуюся без чувств. Лицо ее было страшно бледно, глаза закрыты, а длинные темно-каштановые волосы ниспадали почти до ступеней лестницы. Корсаж платья был разорван, и кровь струилась из широкой раны, видневшейся с левой стороны груди. Руки, платье, лицо – все было запачкано кровью.

Таванн со своей ношей вошел в будуар, обитый розовой шелковой материей, и положил раненую женщину на диван.

Дамы окружили диван.

– Боже мой! – вскричала Кино, сложив руки. – Да это Сабина!

– Вы ее знаете? – спросила Дюмениль удивленно.

– Как же! Это Сабина, дочь Доже, парикмахера.

– Да, да! И я ее узнала, – подтвердила Комарго.

– Как она сильно ранена!

– Она не приходит в себя!

– Она истекает кровью!

– Ей надо сделать перевязку…

– Пошлите за доктором!

Все женщины говорили в один голос и выказывали желание помочь бедняжке.

– Я пошлю за Кене, – предложил герцог де Ришелье.

Он бросился из комнаты и позвал:

– Норман!

Высокий лакей в ливрее тотчас явился.

– Поезжай в карете за доктором Кене, – сказал герцог, – скажи ему, что я прошу его приехать немедленно, и привези его, не теряя ни минуты. Вели Левелье, чтобы он гнал лошадей.

Лакей бросился вниз по лестнице и исчез. Ришелье вернулся в будуар. Комарго готовила там постель.

– Господа! – обратилась к присутствующим Кино, которая, с тех пор как узнала раненую девушку, начала ухаживать за нею. – Оставьте нас с этой бедняжкой, мы попытаемся остановить кровь и привести раненую в чувство.

Мужчины перешли в гостиную.

– Что это значит? – спросил герцог де Бриссак.

– Всего лишь то, что дочь Доже, придворного парикмахера, ранена на улице Тамиль! – объяснил Креки.

– Доже живет на улице Сент-Оноре, – заметил Ликсен.

– Но кто был с этой девушкой?

– Без сомнения, никого, – предположил Таванн, – по крайней мере мы не видели никого, и я не заметил на снегу никаких следов.

– В каком положении вы ее нашли? – спросил Ришелье.

– Когда я ее увидел, – отвечал Таванн, – она лежала вблизи отеля Субиз и слабо стонала.

– Около нее была кровь?

– Да, но эти кровавые пятна на снегу вокруг нее ясно указывали на то, что девушка была ранена там, где мы ее нашли.

– Следы на снегу не указывали на продолжительность борьбы? – спросил аббат де Берни.

– Никаких следов борьбы не было.

– Стало быть, на нее вероломно напали и убийца бежал.

– Если только она сама себя не ранила, – предположил Креки.

– Мы нашли бы оружие, – заметил Таванн, – а там не было ничего.

– Стало быть, ее ранили с целью грабежа.

Госсен вошла в гостиную.

– Ну что? – спросили ее.

– Кровь запеклась около раны и сама остановилась. Бедняжка начинает приходить в себя.

– Она говорит?

– Еще нет.

– Вы рассмотрели ее одежду? Нет ли на ней следов грабежа?

– Нет, – отвечала Госсен, – у нее на шее цепочка с золотым крестом, золотые серьги в ушах, и при ней кошелек с деньгами.

– Тогда, если не воровство, – сказал аббат де Берни, – то, вероятно, убийцу заставила сделать это любовь или, вернее, ревность.

– Очень может быть, – размышлял Ришелье. – Она назначила свидание возлюбленному и не явилась, а он решил ей отомстить.

– Прекрасное мщение, – сказала Госсен.

– Если бы все убивали друг друга из ревности… – начал Ликсен.

– Тогда бы в живых мало кто остался, – продолжил Ришелье.

– Герцог, разве вы не верите в верность?

– А вы, моя красавица?

– Я верю только тому, что я вижу, – улыбнулась Госсен.

– Похоже, что пришел Кене, – сказал Таванн.

Это действительно был знаменитый доктор. Он вошел в будуар, где лежала Сабина. Минут через двадцать он вернулся в гостиную, а за ним все дамы.

– Мои предписания будут исполнены? – спросил он у Комарго.

– В точности. Мои камеристки не отойдут от нее и сделают все, как вы сказали.

– Особенно следите за тем, чтобы она не произносила ни слова.

– Хорошо.

– Что вы думаете об этой ране, доктор? – спросил Таванн.

– Это чудо, что она еще жива!

– Неужели?

– Ее нанесла твердая рука, державшая острое и короткое лезвие, которое вонзилось сверху вниз в грудь. Очевидно, что нанесший этот удар имел намерение убить, потому что он метил прямо в сердце. Только чудом лезвие скользнуло по ребру, и девушка не умерла.

– Вы спасете ее?

– Не думаю.

– Как?

– Левое легкое задето; рана глубока и очень опасна. По всей вероятности, девушка не выживет.

– Однако надо узнать, кто совершил это злодейство!

– Надо заставить ее говорить, а единственная возможность спасти ее заключается в молчании.

– Вы уверены, что это Сабина Доже, дочь парикмахера? – спросил Таванн.

– Конечно.

– Как это странно!

Кино, заметив озабоченный вид виконта, пристально посмотрела ему в лицо и спросила:

– Почему вам кажется это странным?

– Вы это узнаете, но не теперь.

– Что такое с Таванном? – тихо спросил маркиз де Креки аббата де Берни.

– Не знаю. Но я также это заметил…

Неожиданно раздался страшный грохот, похожий на удар грома. Все переглянулись.

– Боже мой! – вскричала Комарго, побледнев. – Это еще что такое?

Крики усилились.

– Пожар! – воскликнул доктор.

Ришелье, Бриссак, Креки бросились к окнам гостиной, выходившей в сад, в направлении улицы Фран-Буржуа.

Крики усилились, к ним присоединился лошадиный топот. Вдруг красноватая вспышка озарила горизонт, на котором ясно обрисовался силуэт остроконечных крыш.

– Это еще что? – спросила Комарго, все более и более волнуясь.

Дверь в гостиную вдруг отворилась, и вбежала испуганная камеристка.

– Что такое? – спросили дамы. – Говори скорее, Нанина!

– Горит отель графа де Шаролэ.

– Отель графа на улице Фран-Буржуа?.. Да ведь это в двух шагах отсюда!

– Мы все сгорим вместе с ним!

– Не бойтесь ничего, – возразил Бриссак. – Если отель Шаролэ горит, – прибавил он шепотом, наклонившись к Комарго, – я желаю только одного – чтобы и граф сгорел вместе с ним!

Крики становились все явственнее, пламя стало подниматься над домами, и огонь был уже так близко, что можно было почувствовать его жар.

– Если будет опасность, – вскричала Госсен, подбежав к Таванну, – вы нас спасете, виконт? Кажется, это шайка вашего Рыцаря Курятника ограбила отель графа де Шаролэ и подожгла его – так рассказала Нанина.

Она указала на камеристку.

– Рыцарь Курятника? – повторил Таванн.

– Да, виконт, – ответила Нанина. – Все люди, бегущие по улице, так говорят…

– Рыцарь Курятника поджег отель графа де Шаролэ, – повторил Таванн.

– Почему бы и нет? – раздался чей-то голос.

Все обернулись. В гостиную вошел мужчина в щегольском костюме. Этот человек походил на знатного вельможу. Он держал в руке огромный букет роз, которые в такое время года были редкостью. Подойдя к Комарго, он поклонился с подчеркнутой вежливостью и уронил цветы к ее ногам.

– Виконт де Таванн, – начал он, – меня обнадежил, что сегодня я буду иметь честь быть вам представлен.

Все присутствующие замерли.

– Рыцарь Курятника?! – вскричал Таванн.

Незнакомец поклонился.

– Рыцарь Курятника, – повторил он самым любезным тоном. – Для того, чтобы нынешней ночью иметь возможность полюбоваться очаровательными личиками шести самых хорошеньких женщин в Париже, я велел зажечь этот костер.

Он указал на горевший особняк Шаролэ.

Изумление присутствующих не поддавалось описанию. Вдруг раздались ружейные выстрелы, и крики перешли в какой-то страшный рев.

– Не бойтесь ничего, сударыни! – сказал Рыцарь Курятника, улыбаясь. – Какова бы ни была опасность, она вас не коснется. Я сделал соответствующие распоряжения…

Он поклонился с еще большей почтительностью и вежливостью, пересек гостиную и выскочил из открытого окна в сад.

Ружейные выстрелы продолжались; на небе полыхало огромное зарево.

IХ Отель капуцинов

Было три часа пополудни, когда карета Фейдо де Марвиля, начальника полиции, въехала на парадный двор отеля на улице Капуцинов[3] и остановилась у крыльца. Сад отеля соседствовал с монастырем капуцинов. Этот монастырь был основан по воле Луизы Лотарингской, жены Генриха III. В часовне монастыря была погребена маркиза де Помпадур. Впоследствии монастырские здания снесли, чтобы проложить улицу Мира.

Колеса и кузов въехавшей кареты были покрыты толстым слоем пыли; лошади были в пене. Карета не успела остановиться, как лакей бросился отворять дверцу.

Начальник полиции соскочил с подножки на крыльцо и быстро исчез в передней, наполненной лакеями, почтительно расступившимися при виде его. Лакей захлопнул дверцу и, посмотрев на кучера, сказал:

– Час и пять минут.

– Из Версаля в Париж, – прибавил кучер со вздохом, – мои лошади не выдержат такой езды в непогоду и по замерзшей земле.

Между тем де Марвиль пролетел переднюю, гостиную, кабинет своих секретарей, как ураган, не встречая препятствий. При виде его все чиновники поспешно вставали, глядя с беспокойством и страхом. Фейдо де Марвиль действительно казался в сильном приступе гнева; он вошел в свой кабинет и хлопнул дверью. Шляпу бросил на стул, плащ швырнул на пол, оттолкнув его ногой, и начал нервно ходить по комнате, пожимая плечами.

Фейдо де Марвилю было около сорока лет, это был человек умный, честный и благородного происхождения. Он уже пять лет занимал эту должность. Походив некоторое время по кабинету, де Марвиль сильно дернул за шнурок колокольчика, висевшего над его бюро. Тотчас же явился вестовой.

– Позвать секретаря, – бросил начальник полиции.

Вестовой исчез. Секретарь, по имени Беррье, был вторым лицом в полиции после начальника. Ему было лет тридцать пять; он был одарен тонким умом и проницательностью, которые умел ценить Фейдо, а впоследствии еще более оценил король Франции.

Беррье вошел в кабинет начальника; тот протянул ему руку.

– То, что вы предвидели, случилось, – сказал Фейдо.

Беррье вопросительно посмотрел на него.

– Король? – спросил он.

– В бешенстве. И не скрывал от меня своего возмущения.

– Значит, надо действовать.

– Не теряя ни минуты! Я скакал сломя голову, чтобы поспеть сюда вовремя.

– Я позову Деланда, Жакобера, Леду, Нуара, Армана и Ледюка. На них можно положиться.

Начальник полиции утвердительно кивнул. Беррье два раза дернул за шнурки трех разных колокольчиков. Не прошло и минуты, как шесть человек, совершенно не похожих друг на друга ни ростом, ни возрастом, вошли в кабинет Фейдо.

– Подождите, – сказал начальник полиции.

Вошедшие выжидающе молчали. Беррье стоял у камина.

– Вам хочется попасть на виселицу? – резко начал начальник полиции. – Нет? Можно догадаться по выражению ваших физиономий. Однако в эту минуту веревка, на которой вас повесят, может быть, уже свита.

Все шестеро посмотрели на начальника полиции, потом переглянулись с выражением беспокойства и недоумения. Один из них сделал шаг вперед, это был человек низенького роста, с длинным носом и острым подбородком.

– Ваше превосходительство в чем-то обвиняет нас? – спросил он, поклонившись.

– Да, обвиняю.

– В каком преступлении?

– В том, что вы не в состоянии исполнять своих обязанностей. Вот уже шесть месяцев, как каждый из вас шестерых обещает мне завтра же утром передать Рыцаря Курятника в руки правосудия, а он до сих пор еще на свободе!

Полицейский агент, выступивший вперед, опять низко поклонился начальнику полиции и сказал:

– Когда мы обещали вашему превосходительству выдать Рыцаря Курятника, то были уверены, что сможем исполнить наши обещания. Для того, чтобы захватить этого разбойника, мы сделали все, что только преданные агенты могут сделать.

– Вы не достаточно сделали и потому не добились успеха. Рыцарь Курятника – живой человек, значит, можно изловить его. Его величество Людовик XV, наш возлюбленный король, издал распоряжение захватить этого человека не позже чем через десять дней. Я вам отдаю такой же приказ. Если десятого февраля Рыцарь Курятника будет все еще на свободе – вы будете повешены.

Шестеро агентов выслушали эту угрозу, не проронив ни слова.

– Если, напротив, – продолжал Фейдо после довольно продолжительного молчания, – кто-либо из вас поможет мне захватить этого разбойника, тот получит в награду двести золотых луидоров.

Лица всех тотчас прояснились – у всех на губах заиграла улыбка. Все шестеро сделали движение, доказывавшее желание каждого тотчас приняться за дело.

– Ступайте же, – сказал Фейдо, – и помните, что я в точности сдержу слово, которое вам дал: виселица или золото.

Агенты низко поклонились и вышли из кабинета.

– Удастся ли им? – спросил Фейдо Беррье.

– Они в таком положении, что волей-неволей придется повертеться.

– Дайте знать всем инспекторам, чтобы они удвоили свою активность и бдительность. От успеха этого дела зависит, останутся ли они на своих местах, я понял, Беррье, что, если я

в назначенный срок не захвачу Рыцаря Курятника, король лишит меня места!.. Я поставлен в ужасное положение. При таких обстоятельствах не могу же я подать в отставку, ссылаясь на то, что не смог поймать атамана разбойников; а между тем, если я не успею задержать этого человека – безусловно потерплю крах. Я должен исполнить предписание короля, Беррье, должен!

– Мы сделаем все для этого.

Фейдо де Марвиль сел к столу и быстро стал писать.

– Разошлите этот циркуляр всем инспекторам полиции в Париже, – сказал он, вставая и подавая бумагу Беррье, – тут обещана награда в сто пистолей и место с жалованьем в две тысячи ливров тому, кто выдаст Рыцаря Курятника. Пусть разошлют это объявление по всем кварталам, по всем улицам. Тот инспектор, стараниями которого будет арестован Рыцарь Курятника, получит в награду двести луидоров.

– Я иду в секретариат, – сказал Беррье, взяв бумагу.

– Возвращайтесь скорее, нам надо поговорить обо всех мерах, какие мы можем принять.

Беррье вышел. Фейдо подошел к бюро, вынул оттуда пачку бумаг, которые быстро пробежал глазами.

– Более двухсот замков ограблено менее чем за два года! Семьдесят замков сожжено, из них одиннадцать княжеских имений; сто пятьдесят три человека убито!.. А виновник всех этих преступлений остается безнаказанным! Король прав… Однако что же делать? Я все пустил в ход… и все без толку!.. Этот Рыцарь Курятника был три раза арестован – в Лионе, Суассоне, Орлеане – и каждый раз спасался бегством так, что нельзя было ни объяснить, ни понять, как ему это удавалось!..

Де Марвиль большими шагами ходил по кабинету.

– Надо, надо его схватить, и как можно быстрее. Король выразился ясно: неудача – это моя погибель… гибель окончательная, если только мадам д'Эстрад…

Он остановился и глубоко задумался.

– Король находит ее все более и более очаровательной… Место, оставшееся свободным после смерти мадам де Шатору, еще не занято!.. Фаворитка… Какой степени могущества сможет она достичь благодаря моим советам? И какой высоты смогу достичь я сам?.. Тогда все равно, захвачу ли я Рыцаря Курятника в назначенный срок или нет.

Де Марвиль еще думал.

– Надо повидать герцога де Ришелье, – решил наконец он, все обдумав.

Беррье вернулся, держа в руке пачку бумаг.

– Распоряжения сделаны, – сказал он. – Инспекторов поехали предупредить. Вот второй рапорт, о грабеже отеля графа де Шаролэ в прошлую ночь.

– В нем то же, что и в протоколе?

– Совершенно… только маленькая разница.

– Какая?

– Письмо, написанное рукой Рыцаря Курятника и им самим подписанное, было найдено в комнате графа. О существовании этого письма сначала не было известно, потому оно и не находится при протоколе, поданном королю.

– У вас это письмо?

– Вот оно.

Он посмотрел на Беррье, потом прочел вслух:

«Любезный кузен!

Мы имеем право называть друг друга таким образом потому, что мы с вами оба – принцы крови… которую мы проливаем.

Только я убиваю людей могущественных и сильных и сражаюсь сам, а вы, для удовлетворения своих свирепых инстинктов, обращаете свою ненависть к несчастным, которые не могут защищаться. Вы заманиваете их в засаду и убиваете самым подлым образом. Вот уже в третий раз я сталкиваюсь с вами, мой любезный и ненавистный кузен.

В первый раз, пять лет… назад, когда вы не могли восторжествовать над добродетелью честной женщины, вы убили ее мужа, вашего камердинера[4]… Я ограбил ваш замок Амсианвиль и унес бедную женщину, которую поместил в надежное убежище, так чтобы вы никогда не смогли ее больше увидеть.

Во второй раз – после убийства мадам де Сен-Сюльпис, которую вы сожгли живой[5]. В ночь, последовавшую за этим убийством, ваша карета опрокинулась, вас захватили люди, которых вы не успели рассмотреть, и посадили в яму, наполненную нечистотами. Эти люди исполняли мои приказы.

Наконец, в третий раз, зная, что ваш отель находился вблизи монастыря гостеприимных сестер Сен-Жервэ, которых вы осмеливались оскорблять из ваших окон каждый день, я его сжег, чтобы освободить их от вас; а если вы отстроите его опять, я снова его сожгу; но, предупреждаю, подожгу его тогда, когда вы будете дома, чтобы сполна вам отплатить.

Будучи братом герцога Бурбона, вы защищены от гнева короля; но Рыцарь Курятника не имеет оснований вас щадить. Такому разбойнику, как он, прилично наказывать такого дворянина, как вы.

За сим остаюсь подлый и гнусный кузен, да замучит вас дьявол.

Рыцарь Курятника»

– Это письмо находилось в комнате графа де Шаролэ? – продолжал Фейдо.

– Да.

– А принц прочитал его?

– Нет, он отсутствовал, я нашел это письмо в жестяном ящике, обложенном внутри амиантом; это было после вашего отъезда в Версаль, когда я поехал осматривать пепелище. Этот ящик стоял на обуглившемся столе.

Начальник полиции положил письмо на бюро.

– Кроме этого, в рапорте не было никаких изменений?

– Никаких. В рапорте, как и в протоколе, говорится, что пожар начался утром, в половине шестого, с неслыханной силой и одновременно со всех сторон. Прибыли дозорные, поднялся страшный переполох; между солдатами и разбойниками началась драка; разбойники бежали, не оставив пленных. Узнали, что во время пожара отель был совершенно разграблен. Всех слуг схватили в одно и то же время, связали и посадили в комнату швейцара; ни один из них не был ранен.

– Этот Рыцарь Курятника – сущий дьявол, – заметил начальник полиции, взяв письмо.

– Вот что странно, и вы, верно, это заметили, – продолжал секретарь, понизив голос. – Он нападает только на тех знатных вельмож, частную жизнь которых… мягко говоря, не одобряет общественное мнение.

– Это правда, – сказал Фейдо де Марвиль, словно пораженный внезапной мыслью.

– Рыцарь Курятника не обкрадывает, не грабит и не нападает на мещан или простолюдинов: представители этих слоев общества никогда не оказывались жертвами его преступлений.

– Да, только капиталисты и дворяне подвергались его нападениям.

– И не все дворяне. К некоторым он питает глубокое уважение, а кому-то даже старается быть полезен… Доказательством служит его приключение с виконтом де Таванном.

– Все это очень странно, – произнес де Марвиль. – Этот человек совершает самые дерзкие преступления, ведет переговоры со своими жервами, защищает одних, наказывает других, насмехается над теми, помогает этим, остается неуловим, а бывает везде.

– Да, это очень странно, – продолжал Беррье.

– Мы, однако, должны воздать ему по по заслугам.

– Самая вероятная возможность успеха заключается в награде, обещанной тому, кто его выдаст. Она может прельстить кого-нибудь из его шайки.

– Я и сам об этом думал.

Начальник полиции взял письмо Рыцаря Курятника и положил его в карман.

– Сегодня вечером, – сказал он, – я вернусь в Версаль и покажу это письмо королю.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал Фейдо.

Х Жакобер

Дверь отворилась, и в кабинет медленно вошел один из шести агентов, с которыми Фейдо говорил накануне. Он походил скорее на призрак или тень; он поклонился Фейдо де Марвилю.

– Вам что, Жакобер? – спросил начальник полиции.

Прежде чем ответить, тот огляделся и, убедившись, что в

кабинете нет посторонних, поклонился во второй раз.

– Ваше превосходительство говорили о Рыцаре Курятника? – спросил он.

– Да, – отвечал Фейдо.

– Ваше превосходительство назначили десять дней для поимки?

– Ни одной минутой более.

– И тому, кто выдаст Рыцаря Курятника через десять дней, ваше превосходительство заплатит двести луидоров?

– Без сомнения; ведь я обещал эту сумму вам, Деланду, Леду, Нуару, Арману и Ледюку.

– Да, но что ваше превосходительство даст тому, кто выдаст Рыцаря Курятника нынешней ночью?

Фейдо сделал шаг к агенту.

– Я удвою сумму!

– А тому, кто выдаст не только Рыцаря Курятника, но и все секреты его шайки?

– Тысячу луидоров.

Жакобер поклонился в третий раз.

– Сегодня ночью, – пообещал он, – я выдам Рыцаря Курятника и всю его шайку.

– Ты? – удивился Фейдо, быстро переглянувшись с Беррье.

– Я, – подтвердил агент.

– Ты знаешь, где Рыцарь Курятника?

– Знаю.

– А если знаешь, почему раньше этого не сказал? – спросил секретарь.

– Я об этом узнал только что.

– Каким образом?.. Объяснись! Говори! Я хочу знать

все!

– Ваше превосходительство, – продолжал Жакобер, – вот что случилось в эти шесть дней. Мне было поручено караулить улицы Английскую, Ореховую, Бернардинскую, и я устроил свой главный наблюдательный пункт на площади Мобер. У меня была комната на первом этаже дома, выходящего на угол площади и улицы Потерянной. Обращая внимание на каждую мелочь вокруг, я заметил то, чего никто не замечал до сих пор: на самой площади, на углу улицы Галанд, есть дом, окна и двери которого постоянно заперты.

– На улице Галанд, на углу площади Мобер? – сказал Беррье.

– Да, господин секретарь, – отвечал Жакобер.

– Дом с кирпичной дверью?

– Именно.

– Продолжай.

– Очевидно, – продолжал Жакобер, – этот дом необитаем, а между тем к нему не было прибито билета о продаже или сдаче внаем. С другой стороны, я замечал, что люди подозрительной наружности приходили в определенное время, и именно после наступления ночи; эти люди останавливались у дверей, стучались и входили, но ни один из них не выходил.

– Как? – спросил Фейдо.

– Ни один.

– Получается, что они исчезали?

– По крайней мере на время, потому что на другой день я часто видел, как вновь приходили те же самые люди, которых я видел накануне.

– Значит, в доме было два выхода.

– Нет, ваше превосходительство. Я внимательно изучил это место. У дома только один вход и выход – тот, который выходит на площадь Мобер. Дом находится у Кармелитского аббатства, а дома, находящиеся по правую и по левую его сторону, даже не сообщаются друг с другом – я в этом удостоверился.

– Однако, – сказал Беррье, – куда могли выходить люди, которые входили в дом?

– Этого я еще вчера не знал, а узнал только прошлой ночью. Эти постоянные визиты в одни и те же часы показались мне странными, и я внимательно наблюдал за ними. Я часто замечал, что эти люди приходили по двое; я их подстерегал, подслушивал: они говорили на воровском жаргоне, который мне знаком. Среди них я узнал Исаака, бывшего раньше в шайке Флорана и не знавшего, что я теперь служу в полиции. Решившись, на другой день (это было в восемь часов вечера) я переоделся и пошел в кабак, смежный с таинственным домом, я притворился пьяным, но не спускал глаз с запертого дома.

Пробило восемь часов; ночь была темна. Я узнал Исаака и его друга, проходивших мимо кабака. Стоя в дверях, я запел; он меня узнал. Я предложил возобновить нашу прежнюю дружбу – он согласился и вошел в кабак со своим другом; мы откупорили несколько бутылок. Начались признания. «Что ты собираешься делать?» – спросил он меня. «Не знаю, – отвечал я. – Я ищу работу». «Работай с нами». – «Каким образом? Что значит «с вами»?» – «Хочешь, я тебя сегодня представлю тетушке Леонарде? Ты узнаешь все». – «Хорошо, – сказал я, – я тебе верю». – «Идем же, я представлю тебя!»

Мы направились к дому. Он постучался условным стуком – дверь отворилась, мы вошли. Мы находились в узком сыром коридоре, плохо освещенном сальной свечкой. В конце коридора Исаак обратился к своему спутнику: «Мы поднимаемся или спускаемся?» – спросил он. «Спускаемся, – отвечал тот. – Внизу лучше забавляются»! Мы спустились в пещеру, очевидно, находящуюся под площадью Мобер и о существовании которой не подозревает никто. В пещере за столами сидело множество людей, они ели, пили, играли и пели. Я перетрусил – боялся, что меня узнают, но, к счастью, так переоделся, что этого не случилось. Изможденная старуха, похожая на скелет, прислуживала всем. Я смешался с присутст-

вующими. Исаак со своим товарищем оставили меня. Старуха, которую все находившиеся тут называли Леонардой, подошла ко мне.

«Ты здесь новичок?» – спросила она меня. «Да», – отвечал я. «Кто тебя привел?» – «Исаак и его друг». – «А-a, Зеленая Голова! Ты не принят?» – «Еще нет». – «Ты будешь представлен нынешней ночью. Ты давно в Париже?» – «Три дня». – «Откуда ты?» «Из Нормандии». – «Ты уже промышлял?» – «В шайке Флорана». – «У тебя есть наши пароли?» ‑ Я тотчас вынул из кармана несколько вещиц, которые дал мне Флоран, когда приехал в Париж; они должны были убедить любого вора, что я с ним одной породы.

«Ступай вперед!»– сказала она мне. Я вошел в залу, ярко освещенную, и увидел там людей, так искусно переодетых, что их невозможно было узнать. Позвали Исаака и Зеленую Голову, которые поручились за меня. Тогда я был принят и записан: мне дали имя и внесли меня в книгу. Я стал членом этого общества. Все шло хорошо. Наконец я захотел уйти, но, выйдя, не смог найти дорогу к двери, в которую вошел, хотя раньше мне казалось, что я все внимательно рассмотрел и легко найду выход, но не тут-то было. Тогда я решился отыскать старуху Леонарду и спросить ее, как мне уйти.

«Здесь никто не возвращается назад, – сказала она мне, – здесь все идут вперед. Пойдем, я тебя проведу». Старуха взяла меня за руку, и мы вышли из залы; идя в полной темноте, мы поднимались и спускались с одной лестницы на другую. В какой-то момент старуха велела нагнуться и завязала мне глаза. Я повиновался и пошел с завязанными глазами, пока наконец не услышал, как отворилась дверь. Струя холодного воздуха ударила мне в лицо, повязка спала, и я очутился напротив монастыря Св. Иоанна Латранского, а возле меня стояли Исаак и Зеленая Голова.

– Ты стоял напротив этого монастыря, – продолжал Беррье, – а вошел с площади Мобер?

– Да, на углу улицы Галанд.

– Но от угла улицы Галанд и площади Мобер до монастыря Св. Иоанна Латранского несколько десятков домов!

– Значит, под этими домами есть подземелье. Продолжай, – обратился Фейдо к Жакоберу.

– Я хотел оставить моих товарищей, – продолжал агент. – Исаак взял меня под руку, говоря, что он и Зеленая Голова проводят меня до дома. Я все понял и повел их в свою комнату на Пробитой улице. Все, что они там увидели, должно было их убедить, что я сказал правду. Исаак казался довольным.

«Ты будешь хорошим товарищем, – сказал он, – но не волнуйся, если завтра тебя станут испытывать». «Завтра? – спросил я. – Где? Когда? Как?» – «В восемь часов на площади Мобер, в кабаке, а потом перед Рыцарем Курятника!» Не дав мне времени сказать хоть слово, они ушли. С той минуты я не видел никого, но принял такие меры предосторожности, что теперь, говоря с вами, ваше превосходительство, уверен, что проведу любую слежку. Сегодня утром я три раза переодевался и гримировался.

– Итак, сегодня вечером, – продолжал начальник полиции, – ты пойдешь в кабак на площади Мобер.

Беррье многозначительно взглянул на начальника.

– Пройдите в кабинет номер семь и ждите, – сказал Фейдо агенту, – через десять минут вы получите мои распоряжения.

Жакобер поклонился и отворил дверь; в передней стоял вестовой.

– Семь, – просто сказал Фейдо.

Вестовой кивнул утвердительно. Дверь затворилась. Беррье стоял на другом конце коридора; он отворил вторую дверь в ту самую минуту, как первая затворилась, и позвонил. Вошел человек.

– Жакобер не должен встречаться ни с кем – сказал он и запер дверь. Начальник полиции и секретарь остались одни.

– Каково ваше мнение? – спросил Фейдо.

– Велите наблюдать за этим человеком до вечера, так чтобы были известны каждое его слово, каждый поступок. Расставьте теперь же, в разных костюмах, двадцать пять преданных агентов в домах поблизости от площади Мобер и вели-

те дозорным ходить по улицам, смежным с этими двумя пунктами. В восемь часов дайте Жакоберу войти в дом на площади Мобер, а в половине девятого велите напасть и на этот дом, и на тот, который находится напротив монастыря Св. Иоанна Латранского. Когда дозорные окружат весь квартал, никто из них не сможет убежать.

– Я совершенно согласен с вами. Мне остается добавить к вашему плану только еще одну деталь. Сделайте все необходимые распоряжения, но Жакоберу они не должны быть известны. Вызовите его в свой кабинет и спросите, каким способом он хочет достичь цели. Предоставьте ему возможность действовать самостоятельно, так же как и нам.

– Слушаю.

– Вы одобряете этот план?

– Я нахожу его превосходным.

– Если так, любезный Беррье, приступайте!

Беррье вышел из кабинета. Фейдо, оставшись один, подошел к камину и остановился в глубоком раздумье. Постучались в дверь; вошел лакей, держа в руках серебряный поднос, на котором лежало письмо с пятью печатями.

– Кто это подал? – спросил Фейдо, рассматривая печати, на которых не было никакого герба.

– Лакей, но не ливрейный, – отвечал слуга.

Начальник полиции сорвал печати, открыл конверт и

распечатал письмо. В нем заключались только две строчки и подпись. Фейдо вздрогнул.

– Ждут ответа? – спросил он.

– Словесного, ваше превосходительство.

– Скажите: «Да».

– Герцог де Ришелье! Чего он от меня хочет?.. «Важное дело, не терпящее отлагательства», – повторил про себя Фейдо, перечитывая письмо в третий раз. – Придется ехать.

Он позвонил.

– Лошадей, – приказал он вбежавшему лакею.

Потом сел за бюро и, быстро написав несколько строк на

листе очень тонкой бумаги, сложил лист таким образом, что его можно было спрятать между двумя пальцами. Он раскрыл

перстень, который носил на безымянном пальце левой руки, вложил листок внутрь и закрыл его.

– Карета подана! – объявил лакей.

Фейдо взял шляпу и перчатки и вышел.

ХI Сабина Доже

На лазоревом фоне золотыми буквами сияла надпись:

«Доже, придворный парикмахер».

Вывеска красовалась над лавкой, помещавшейся на нижнем этаже дома, находившегося между улицами Сен-Рош и Сурдьер, напротив королевских конюшен.

Посередине лавки, очень кокетливо убранной, была стеклянная дверь с красной шелковой занавеской, а по обе стороны двери – тумбы, на которых красовались восковые женские головки с оригинальными прическами. Около каждой из них располагался двойной ряд париков всех видов и форм, напудренных добела, позади париков стояли склянки с духами, различные вазы и ящики с пудрой, мушками и румянами.

Лавка принадлежала Доже, придворному и самому модному парикмахеру.

«Доже, – говорят мемуары того времени, – не знал равного себе в своем мастерстве. Гребень его хвалили больше, чем кисть Апеллеса или резец Фидия. Он владел искусством подбирать прическу к типу лица, он умел придать взгляду особую выразительность посредством одного локона, лицо расцветало улыбкой под рукой мастера».

Старость – эта великая победительница кокетства (уверяли современники) – и та отступала под искусной рукой Доже. Он был парикмахером герцогини де Шатору: с ее легкой руки он пошел в гору. Доже имел свою лавку в Париже, но постоянно пребывал в Версале.

Впрочем, он громогласно заявлял, что не согласился бы причесывать никого и нигде, кроме как в королевской резиденции. Буржуазия и финансовый мир были предоставлены его подмастерьям, которых он называл своими клерками.

Это было унизительно для парижан и в особенности для парижанок, но репутация Доже была так высока, что парижские дамы охотно соглашались причесываться у его клерков.

Причесываться «у Доже» было уже само по себе очень престижно. Клиенты и клиентки толпами валили к лавке придворного парикмахера.

В тот день, когда в кабинете Фейдо де Марвиля происходили вышеописанные события, толпа желающих была больше обыкновенного, так что не все могли поместиться в лавке, и половина ожидающих собралась группками на улице. Все были встревожены и обеспокоены. Ясно было, что руководило всеми не одно лишь желание поправить парик или завить себе шиньон.

Внутри, как и снаружи, царило такое же оживление: все переговаривались между собой, спрашивали друг друга, отвечали вполголоса и как бы по секрету.

В одной группе, стоявшей напротив полуоткрытой двери лавки, шел особенно оживленный разговор.

– Какое несчастье, милая Жереми, – проговорила одна из женщин.

– Просто ужасно, – подхватила вторая.

– А мэтр Доже еще не возвращался?

– Может быть, ему вовремя не дали знать, любезный месье Рупар.

– Как не дали знать, мадам Жонсьер? Ну уж простите, вы в самом полном отступлении от предмета, в самой ясной аберрации, как говорит д'Аламбер.

– В чем это я нахожусь? – переспросила мадам Жонсьер, которая решила, что ей так послышалось.

– Я говорю: в аберрации…

– Помилуйте, месье Рупар, я совсем здорова.

– Я не говорю, что вы больны с материальной точки зрения, как говорят философы; я говорю с точки зрения умственной, ибо, поскольку разум есть вместилище…

– Что такое с вашим мужем? – спросила мадам Жонсьер соседку. – Когда он говорит, ничего нельзя понять.

– О! Он сам себя не понимает. Не обращайте внимания на его слова.

– Что это он несет такое?

– Он поставщик Вольтера и его друзей, которые все ему должны. С тех пор, как мой муж стал продавать им чулки, он вообразил, что стал философом.

– Бедняжечка, – пожалела его мадам Жонсьер, пожимая плечами. – Однако это не объясняет нам сегодняшнего происшествия.

– Говорят, что Сабина едва ли останется жива…

– Да, говорят.

– У нее ужасная рана?

– Страшная!

– Кто ее ранил таким образом?

– Вот это неизвестно!

– Что же она-то говорит?

– Ничего. Она не в состоянии говорить. Бедная девочка находится в самом плачевном состоянии. С тех пор как мадемуазель Кино – знаете, знаменитая актриса, которая теперь уже не играет, – привезла сюда Сабину, девушка не произнесла ни одного слова.

– Да… Да…

– Как это удивительно!

– И до сих пор ничего не известно?

– Решительно ничего.

– Доже не возвращается, – продолжал Рупар.

– Если он в Версале, то еще не успел вернуться.

– Что бы ни говорили, – возразил Рупар, – здесь скрывается какая-то страшная тайна.

– Главное, что толком ничего не известно, – вслух размышлял кто-то другой.

– А когда ничего не известно, ничего и не узнаешь, – продолжал Рупар.

– Кто мог подозревать, что такое случится? – сказала Урсула.

– Еще вчера вечером, – продолжала Жереми, – я целовала милую Сабину как ни в чем не бывало, а сегодня утром ее принесли окровавленной и безжизненной.

– В котором часу вы расстались с ней вчера?

– Незадолго до пожара.

– И она вам сказала, что выйдет из дома?

– Нет.

– Отца дома не было?

– Доже? Он был в Версале.

– Значит, она вышла одна?

– Кажется!

– А ее брат?

– Ролан, оружейный мастер?

– Да. Его также не было с нею?

– Нет. Он работал в своей мастерской целую ночь над каким-то заказом, не терпящим отлагательства. Он расстался со своей сестрой за несколько минут до того, как она простилась со мной.

– Но подмастерья-то и слуги что говорят?

– Ничего, они изумлены. Никто из них понятия не имел, что Сабина выходила.

– Как это удивительно!

– И никто не знает ничего больше нас.

– Может быть, когда Доже вернется, мы узнаем или догадаемся…

Слова Рупара были прерваны толчком, который чуть не сшиб его с ног.

– Что это?

– Будьте осторожнее, – колко сказала г-жа Жонсьер.

Сквозь группу разговаривавших протиснулся какой-то

человек, который прямо направился к лавке придворного парикмахера.

Он был высокого роста и закутан в длинный серый плащ. Войдя в лавку, растолкал всех мешавших ему пройти, не обращая внимания на ропот, и, быстро вбежав на лестницу, находившуюся в глубине первой комнаты, вошел в первый этаж.

На площадке стоял подмастерье с расстроенным выражением лица, с веками, покрасневшими от слез. Пришедший указал рукой на небольшую дверь, сделанную в стене, рядом с другой, более высокой дверью. Подмастерье утвердительно кивнул. Человек в плаще осторожно положил руку на ключ в замке и, тихо отворив дверь, вошел в комнату с двумя окнами, выходившими на улицу. В этой комнате стояли кровать, стол, комод, стулья и два кресла. На кровати, под простыней, запачканной кровью, лежала Сабина Доже, дочь парикмахера, раненая девушка, которую Таванн поднял прошлой ночью на снегу напротив отеля Субиз. Лицо ее было мертвенно-бледное, глаза закрыты, черты сильно заострились, и дыхание едва прослушивалось. Она походила на умирающую. Возле нее, в кресле, сидела другая девушка, с заплаканным лицом, казавшаяся сильно огорченной.

В ногах кровати, положив руку на спинку стула, стоял молодой человек лет двадцати пяти, очень стройный, красивой наружности, с лицом, выражавшим глубокое горе.

Перед комодом женщина, щегольски одетая, готовила лекарство. Зеркало, прибитое над комодом, отражало миловидное лицо мадемуазель Кино.

Две служанки стояли у входа в комнату и, по-видимому, ждали приказаний.

Остановившись на пороге, пришедший обвел глазами комнату. Взгляд его остановился на раненой, и лицо покрылось чрезвычайной бледностью. Как ни тихо он вошел, но шум растворившейся двери заставил девушку, сидевшую в кресле, повернуть голову. Она вздрогнула и поспешно встала.

– Брат! – воскликнула она, подбежав к только что вошедшему человеку, который остался неподвижен. – Вот и ты наконец.

Молодой человек также обернулся. Вошедший медленно подошел и печально поклонился мадемуазель Кино, потом приблизился к кровати и остановился. Лицо его выражало глубокую печаль. Он вздохнул.

– Значит, это правда? – спросил он.

– Да, Жильбер, правда, – сказал молодой человек, в отчаянии качая головой. – Мою бедную сестру чуть не убили сегодня.

– Кто мог совершить подобное преступление? – продолжал Жильбер; глаза его вдруг сверкнули. – Кто мог ранить Сабину?

– Без сомнения, разбойники, разгуливающие по Парижу и наводящие ужас на парижан.

Вошедший рассматривал Сабину с пристальным вниманием. Молодая девушка приблизилась к нему.

– Брат, – сказала она, бросаясь ему на шею, – как я несчастна!

– Не теряй мужества, Нисетта, не теряй мужества! – подбодрил Жильбер. – Не надо отчаиваться.

Тихо высвободившись из объятий девушки, он взял за руку молодого человека и увлек его к окну.

– Ролан, – сказал он решительным тоном, – не подозреваешь ли ты кого-нибудь?

– Абсолютно никого!

– Говори без опасения, не колеблясь. Я должен знать все, Ролан. – И прибавил после минутного молчания: – Ты знаешь, что я люблю Сабину так же, как люблю Нисетту. Ты должен понять, какое горе, беспокойство и жажду мщения испытываю я.

Ролан пожал руку Жильберу.

– О! Я чувствую то же, что чувствуешь ты, – ответил

он.

– Отвечай мне откровенно: не внушила ли Сабина кому-нибудь такой же любви, какую чувствую я?

Жильбер пристально смотрел на Ролана.

– Нет, – отвечал тот твердо.

– Ты в этом уверен?

– Так же уверен, как ты в том, что Нисетта не любит другого.

На улице послышался шум приближающейся кареты; толпа зашевелилась.

– Перед домом остановилась карета, – сказала одна из служанок.

– Это вернулся Доже, – добавил Жильбер.

– Нет, – возразила Кино, которая подошла к окну и смотрела на улицу, – это герцог Ришелье.

– И Фейдо де Марвиль, начальник полиции, – прибавил Ролан.

– И еще двое других, – сказала Нисетта.

– Это доктор Кене и виконт де Таванн.

– Боже мой! Зачем они сюда приехали? – спросила Нисетта с любопытством.

– Вот другая карета! Это мой отец! – вполголоса произнес Ролан.

– Бедный Доже! – сказала Кино, возвращаясь к постели. – Как он, должно быть, огорчен.

Приезд двух карет, герцога Ришелье и начальника полиции, произвел впечатление на толпу, окружавшую дом. Жильбер сделал шаг назад, бросив в зеркало быстрый взгляд, как бы желая рассмотреть свое лицо; потом, закинув на стул плащ, которого он до сих пор не снимал, стал ждать. Сабина не делала ни малейшего движения; она не поднимала глаз. Ступени лестницы заскрипели под ногами людей, приехавших к придворному парикмахеру.

ХII Летаргия

Человек с бледным лицом, выражающим страшное горе, вбежал в комнату.

– Дочь моя!.. – произнес он, запинаясь. – Дитя мое!..

– Батюшка! – воскликнул Ролан, бросаясь к Доже. – Будьте осторожны!

– Сабина!..

Он подошел к постели. В эту минуту герцог Ришелье, начальник полиции и доктор Кене вошли в комнату. Мадемуазель Кино пошла к ним навстречу.

Доже наклонился над постелью Сабины; он взял руку девушки и прижал ее к груди. Глаза его, полные слез, были устремлены на бледное лицо больной. Глаза Сабины были полузакрыты. Она лежала совершенно неподвижно.

– Боже мой! – прошептал Доже. – Боже мой! Она меня не видит, она меня не слышит! Сабина! – продолжал он, наклонившись к ней. – Дочь моя… мое дитя… неужели ты не слышишь голоса твоего отца? Сабина, взгляни на меня! Сабина!.. Сабина!..

Подошедший доктор тихо отстранил Доже.

– Доктор!.. – прошептал придворный парикмахер.

– Отойдите, – сказал Кене тихим голосом. – Если она придет в себя, малейшее волнение может быть для нее гибельно.

– Однако я…

– Перейдемте в другую комнату. Успокойтесь и предоставьте действовать мне.

– Уведите его, – обратился доктор к Ролану и Нисетте.

– Пойдемте, батюшка, – сказал Ролан.

– Через пять минут вы вернетесь, – прибавил Кене.

Нисетта взяла за руку парикмахера.

– Пойдемте, пойдемте, – сказала она. – Жизнь Сабины зависит от доктора, будем повиноваться ему.

– Боже мой! – вскричал Доже, увлекаемый Нисеттой и Роланом. – Как это случилось?

Все трое вышли в сопровождении двух служанок, которых доктор отослал движением руки.

Кино стояла возле кровати. Жильбер остался у окна, самого удаленного от кровати, и под полуопущенной занавеской не был замечен доктором. Начальник полиции и герцог подошли к кровати и внимательно посмотрели на девушку.

– Как она хороша! – воскликнул Ришелье.

Кене рассматривал раненую. Он медленно покачал головой и обернулся к герцогу и начальнику полиции.

– Она может говорить? – спросил Фейдо.

– Нет, – отвечал доктор.

– Слышит ли она по крайней мере?

– Нет.

– Видит ли?

– Нет. Она в летаргии, которая может продолжаться несколько часов.

– Вы приписываете эту летаргию полученной ране?

– Не столько полученной ране, сколько случившемуся с нею происшествию. Я убежден, что эта девушка испытала какое-то сильное волнение – гнев или страх и что это волнение потрясло ее организм и могло внезапно лишить ее жизни. Рана нарушила кровообращение и ослабила больную, отчего она погрузилась в глубокий сон, в спячку.

– Спячку? – повторил Ришелье. – Что это значит?

– Оцепенение, первая степень летаргии. Больная не видит, не слышит, не чувствует. Летаргия неполная, потому что дыхание ощущается, но спячка дошла до такой степени, что, повторяю, больная лишена всех чувств.

– Это очень странно! – высказал свое мнение Ришелье.

– Следовательно, – продолжал Фейдо де Марвиль, – мы можем разговаривать при ней, не боясь, что она услышит наши слова?

– Можете.

– Но сон ее может прекратиться?

– Без сомнения. Я не удивлюсь, если через несколько минут она раскроет глаза и произнесет какие-то слова, но глаза ее не будут видеть, а слова не будут иметь никакого смысла.

– Сколько времени может продолжаться эта летаргия? – спросил Ришелье.

– Трудно сказать. Приступ летаргии произошел в силу исключительных обстоятельств, и я не могу сказать ничего определенного. Потеря крови истощила силы, и я не хочу употреблять обычные средства, чтобы привести ее в чувства. С другой стороны, немедленное и даже естественное пробуждение от этого сна может вызвать смерть, и смерть скоропостижную: больная может раскрыть глаза и в ту же минуту скончаться.

– Боже мой! – сказала Кино, сложив руки.

– Продолжительная летаргия, давая телу полный покой и снимая нервное напряжение, является необходимой для спасения больной.

– Неужели?

– Да. Все зависит от пробуждения. Если за пробуждением не последует немедленной смерти – больная будет спасена.

– А по вашему мнению, что случится, доктор?

– Я не знаю.

– Итак, я не могу ни сам говорить с нею, ни заставить ее говорить?

– Нет.

– Составьте протокол, доктор, а герцог окажет вам честь подписать его как свидетель.

– Охотно! – сказал Ришелье.

– Будет ужасно, если девушка умрет, не дав никаких показаний об ужасном преступлении, жертвой которого она стала, – сказал Фейдо де Марвиль.

– Без сомнения; и это вполне может случиться.

– Однако надо произвести следствие. Вы мне сказали все, что знали? – обратился он к герцогу.

– Абсолютно все, – отвечал Ришелье. – Моя память мне ни в чем не изменила. Вот как было дело.

Ришелье рассказал все подробности. Фейдо, выслушав герцога, обратился к Кино:

– Помните ли вы все, что говорил герцог?

– Да, только я считаю нужным прибавить еще кое-что.

– Будьте так любезны.

– Сабину нашли распростертой на снегу. Вокруг нее виднелись кровавые пятна, но никаких следов. Это показывало, что девушка не сделала ни одного шага после того, как была ранена.

– Да, – подтвердил Кене.

– Потом? – спросил Фейдо, слушавший с чрезвычайным интересом.

– На снегу не было никаких следов борьбы.

– Это значит, что нападение было неожиданным!.. Далее, далее, продолжайте!

– Сабину не обокрали: у нее на шее осталась золотая цепочка с крестом, в ушах серьги, а в кармане кошелек с деньгами.

– А-а! – сказал начальник полиции.

– Ее не обокрали? – послышался звучный голос.

Все обернулись. Жильбер, не пропустивший ни слова из всего слышанного, подошел к группе разговаривавших.

– Кто вы? – спросил начальник полиции, пристально глядя на него.

– Жених мадемуазель Доже, – отвечал Жильбер.

– Ваше имя?

– Жильбер… Впрочем, герцог меня знает, я имею честь быть его оружейником.

– Это правда, – подтвердил Ришелье, – это Жильбер.

Молодой человек поклонился.

– И ты жених этой восхитительной девушки?

– Точно так, ваша светлость.

– Ну, поздравляю тебя. Ты, наверно, представишь мне свою жену в день твоей свадьбы?

– Нужно прежде, чтобы невеста выздоровела. Я прошу прощения у вас, герцог, и у вас, господин начальник полиции, что вмешался в ваш разговор, но я люблю Сабину, и Сабина любит меня, и все, что касается ее, волнует меня до глубины души. И ее не обокрали? – обратился он к мадемуазель Кино.

– Нет, друг мой, – отвечала она.

– У нее ничего не отняли?

– Решительно ничего.

– Так зачем же ее ранили?

Все молчали.

– Были ли у нее на руках и на теле следы насилия? – продолжал Жильбер.

– Нет, – отвечали в один голос Кене и Кино.

– Стало быть, ее ранили в ту минуту, когда она менее всего ожидала этого и не старалась защищаться? Но зачем пришла она на улицу Темиль?

– Этого никто не мог узнать; она одна может сказать это. Она выходила нынешней ночью, и этого никто не знал. Ее брат сегодня утром расспрашивал всю прислугу, всех соседей, но так и не смог выяснить, в котором часу она выходила, зачем выходила одна, никому не сказав, – этого никто не знает.

Жильбер нахмурил брови.

– Странно! Странно! – прошептал он.

Потом, как бы пораженный внезапной мыслью, он прибавил:

– В ту минуту, когда Сабину принесли к мадемуазель Комарго, она не говорила?

– Нет. Она уже находилась в том состоянии, в каком вы ее видите.

– Вы говорите, что это случилось в четыре часа?

– Да.

– Стало быть, за несколько минут до того, как начался пожар в отеле Шаролэ?

– За полчаса.

Жильбер опустил голову, не говоря ни слова.

– Вы больше ничего не хотите сказать мне? – спросил Фейдо у Кино.

– Ничего; я сказала все.

– А вы, доктор?

– Я сказал все, что знал.

– Напишите же протокол, о котором я вас просил.

Кене подошел к столику и начал писать протокол. Жильбер оставался неподвижен, опустив голову, погруженный в размышления. Довольно продолжительное молчание водворилось в комнате. Дверь тихо отворилась, и вошел Ролан.

– Отец мой непременно хочет видеть Сабину, – сказал он.

– Пусть войдет, – отвечал Кене, не переставая писать.

– Мы сказали все, что следовало.

ХIII Герцог

Через десять минут герцог и начальник полиции сидели в карете, в которую были запряжены две рослые лошади. Герцог Ришелье протянул ноги на переднюю скамейку. Фейдо де Марвиль, скрестив руки и прислонившись к стенке кареты, был погружен в глубокую задумчивость.

– Она поистине очаровательна! – сказал герцог.

Фейдо не отвечал. Ришелье обернулся к нему и спросил:

– Что такое с вами, мой милый? Вы как будто замышляете преступление. Какой у вас мрачный вид! Что с вами?

Начальник полиции подавил вздох.

– Я встревожен и раздражен, – сказал он.

– Чем?

– Тем, что в эту минуту все обратилось против меня.

– Это каким образом?

– Герцог, – сказал Фейдо, – вы столько раз удостаивали меня своей благосклонностью, что я не могу скрыть от вас того, что чувствую. Я прошу выслушать меня, как друга.

– Я всегда слушаю вас, как друга, Марвиль. Что вы мне скажете?

– Вам известно, что король высказал мне сегодня свое неудовольствие…

– Насчет Рыцаря Курятника?

– Именно.

– Да. Я знаю, что его величеству угодно давно, чтобы этот негодяй сидел в тюрьме.

– Ну, это неудовольствие теперь еще больше увеличится, между тем как я надеялся совсем его избежать.

– Почему?

– По милости этой Сабины Доже.

– А-а! – протянул герцог, качая головой, как человек убежденный.

– Доже – придворный парикмахер. Он причесывает королеву, принцесс. Его влияние в Версале велико: с ним часто говорит король.

– Это правда.

– Это происшествие наделает много шуму. Теперь весь двор им займется. Завтра только об этом и будут говорить.

– Непременно.

– Доже будет требовать правосудия. Его величество захочет узнать подробности, призовет меня и будет расспрашивать. А что я ему скажу?

– То, что вы знаете.

– Я ничего не знаю.

– Черт побери! Это правда.

– Король сегодня упрекал меня за то, что он называет моей небрежностью, а завтра он обвинит меня в профессиональной неспособности, увидев, что я не могу сообщить ему подробных сведений.

– Это может быть.

– Столь многочисленные покушения, остающиеся без наказания, дадут возможность моим врагам вредить мне, а одному Богу известно, сколько их у меня!

– Да, я это знаю, любезный Марвиль. Что вы станете делать?

– Я сам не знаю – это-то и приводит меня в отчаяние! Я не смогу доставить подробных сведений его величеству, и он опять выскажет мне свое неудовольствие. И я не могу подать в отставку, потому что после этого нового злодеяния, оставшегося безнаказанным, все мои ненавистники забросают меня каменьями…

– Что же вы хотите делать?

– Не знаю, совершенно не знаю.

Ришелье наклонился к своему соседу и сказал:

– Ну, если вы не знаете… то знаю я.

– Вы, герцог? Вы знаете, что я должен делать?

– Да.

– Что же?

– Радоваться, а не отчаиваться.

– Как?!

– Хотите меня выслушать? Так слушайте. В голове моей зародилась чудная мысль.

– Мысль?

– Относительно случившегося, которое, вместо того чтобы стать причиной вашего падения, вознесет вас.

– Каким образом?

– Слушайте меня хорошенько, со всем вниманием и, главное, с умом.

– Это нетрудно, потому что я нахожусь вместе с вами.

Герцог достал табакерку, раскрыл ее и взял табак двумя

пальцами.

– Любезный месье де Марвиль, – начал он, – я прежде всего должен сказать вам, что услуга, которую я вам окажу, должна быть следствием услуги, которую вы мне окажете. Я заранее расплачиваюсь с вами.

– Я должен оказать вам услугу, герцог?

– Да, важную услугу.

– Чем могу быть полезен?

– То, о чем я буду вас просить, сделать нелегко.

– Если не совсем невозможно… Но не угодно ли вам будет сказать, в чем дело…

– Любезный де Марвиль, – начал герцог, – дело касается покойной герцогини де Шатору…

– А-а!

– Она умерла только шесть недель назад, умерла, к несчастью для короля и для нас… Эта добрая герцогиня была мне истинным другом… Мы переписывались, особенно после этого несчастного дела в Меце, и в этих письмах я, разумеется, был вполне откровенен; я подавал герцогине советы, которые может подавать только близкий друг…

Герцог делал ударение на каждом слове, искоса поглядывая на начальника полиции.

– Когда герцогиня умерла, – продолжал Ришелье, – отель ее опечатали. Вы помните, что случилось после смерти мадам де Вентимиль, сестры и предшественницы прелестной герцогини, четыре года назад? Отель ее опечатали, и король

приказал принести ему портфель мадам де Вентимиль, чтобы забрать свои письма. К несчастью, кроме писем короля нашлись и другие. Вы знаете, что случилось?

– Многие тогда попали в немилость и были изгнаны.

– Вот именно этого не должно случиться на этот раз.

– Как, герцог?! Вы боитесь?..

– Я боюсь, любезный де Марвиль, чтобы король не рассердился на меня за советы, которые я ей подавал. Самые добрые намерения можно истолковать по-разному.

– Это правда. Но чего же вы желаете?

– Вы не понимаете?

– Нет. Я предпочел бы, чтобы вы объяснились прямо, чтобы я мог услужить вам.

– Я желал бы, чтоб, прежде чем печати будут сняты и король прикажет принести портфель герцогини, мои письма оказались в моих руках.

Фейдо покачал головой.

– Это очень трудно, – сказал он.

– Трудно, но не невозможно.

– Как же быть?

– Это ваше дело, любезный друг. Я ничего вам не предписываю, а лишь выражаю свое желание. Вы сами должны сообразить, поможете ли вы возвратить мне душевное спокойствие. Теперь перестанем об этом говорить, а поговорим о деле Сабины Доже, которое так вас беспокоит. Знаете ли вы, что эта девочка очаровательна и как раз годилась бы для короля?

– Вы думаете, герцог? – усомнился начальник полиции, вздрогнув.

– Да, я думаю, мой милый, что из этого сомнительного дела может выйти нечто прекрасное. Король очень скучает. После смерти герцогини сердце его не занято. Пора его величеству найти себе развлечение. Вы как думаете?

– Я совершенно согласен с вами.

– Дело Сабины наделает много шума. Ему можно придать самый необычный поворот. Король, очевидно, пожелает ее увидеть. Она очень хороша собой…

– Дочь парикмахера… – пробормотал начальник полиции.

– Ба! Король любит перемены – ему надоела любовь знатных дам.

– Неужели?

– Любезный друг, подумайте о том, что я вам сказал, вылечите скорее Сабину Доже и поймите, что место герцогини де Шатору не может долго оставаться вакантным.

Карета остановилась; лакей отворил дверцу.

– Вот калитка сада вашего отеля, – продолжал герцог. – До свидания, любезный де Марвиль.

Начальник полиции вышел, дверца закрылась, и карета уехала. Фейдо де Марвиль осмотрелся. Он стоял на бульваре; эта часть Парижа была совершенно безлюдна. Вдруг какой-то человек подошел к Фейдо.

– Милостивый государь, – сказал он.

Начальник полиции узнал Жильбера, которого видел в комнате Сабины Доже.

– Что вам угодно? – спросил он.

– Переговорить с вами. Я следовал за вами с тех пор, как вы вышли от Доже.

– О чем вы хотите переговорить?

– Я хотел спросить вас, почему произошло это ужасное злодеяние? Кто мог его совершить?

– Я не могу вам ответить.

– Позвольте мне поговорить с вами откровенно. Я люблю Сабину… Я люблю ее всем сердцем и душой. Только она и моя сестра привязывают меня к жизни. Кто осмелился покуситься на жизнь Сабины и зачем – вот что я должен узнать во что бы то ни стало и узнаю!

Жильбер произнес эти последние слова с такой энергией, что начальник полиции пристально на него взглянул.

– Я употреблю все силы, чтобы раскрыть тайну, – продолжал Жильбер, – а теперь, господин начальник полиции, я прошу вас только помочь мне получить самые точные сведения об этом деле.

– Обратитесь в контору комиссаров, и вам будут доставлять сведения каждый день.

– Нет, я хочу иметь дело только с вами.

– Со мной?

– С вами. Два раза днем и два раза ночью я буду проходить по этому бульвару мимо этой двери: в полночь, в полдень, в три часа и в семь. Когда у вас будут какие-либо сведения для меня, я буду у вас под рукой, и я сам, если буду в состоянии, стану сообщать вам все, что узнаю об этом деле. Не удивляйтесь моим словам, я совсем не такой, каким кажусь. Взамен услуги, которую вы мне окажете, я окажу вам услугу еще большую.

– Услугу? Мне? – с удивлением спросил начальник полиции.

– Да.

– Какую же?

– Я сведу вас лицом к лицу с Рыцарем Курятника.

– Лицом к лицу с Рыцарем Курятника? – повторил, вздрогнув, Фейдо. – Где же это?

– В вашем отеле, в вашем кабинете.

– Берегитесь, милостивый государь! Опасно шутить в таком деле с таким человеком, как я.

– Клянусь жизнью Сабины, я говорю серьезно!

– Неужели вы действительно можете свести меня лицом к лицу с Рыцарем Курятника? И когда же?

– В тот самый день, когда я узнаю от вас, кто ранил Сабину.

– А если я это узнаю через час?

– Вы через час увидите Рыцаря Курятника.

Ответ был дан с такой самоуверенностью, что начальник полиции, по-видимому, поверил; однако невольное сомнение промелькнуло в его голове.

– Еще раз повторяю вам, – сказал он, – со мной не шутите. Я жестоко накажу вас.

Жильбер без замешательства выдержал взгляд начальника полиции, взгляд, от которого трепетали многие.

– Приходите каждый день и каждую ночь в часы, назначенные вами, – продолжал Фейдо. – Когда я захочу говорить с вами, я дам вам знать.

Сказав это, начальник полиции вошел в свой сад.

ХIV Затруднительное положение

Фейдо де Марвиль вошел через сад в свой отель по той лестнице, которая вела в его комнаты. Как только он поднялся на последнюю ступеньку, к нему подбежал вестовой.

– Его превосходительство министр иностранных дел ждет ваше превосходительство в гостиной.

– Маркиз д'Аржансон? – спросил с удивлением Фейдо.

– Точно так.

– Давно он здесь?

– Минут пять, не более.

Фейдо поспешно прошел в гостиную. Маркиз д'Аржансон действительно ждал его там. Это был человек высокого роста с незаурядным лицом: в нем присутствовали и доброта, и холодность, и робость. Маркиз являлся полным контрастом своему брату, графу, который оставил свой след в летописях полиции. Его робкая и скованная походка, несвязная речь принесли ему прозвище «д'Аржансон-дурак». Но это только внешнее впечатление. На самом деле он обладал быстротой ума и большой проницательностью. Людовик XV оценил его по достоинству, когда назначил министром, несмотря на сарказм окружающих.

Начальник полиции низко поклонился министру иностранных дел; тот отвечал вежливым поклоном.

– Крайне сожалею, что заставил вас ждать, – сказал Фейдо, – но я был занят по службе.

– Я также приехал к вам по служебному делу.

– Я к вашим услугам, маркиз.

– Мы можем разговаривать здесь? – спросил маркиз д'Аржансон, с беспокойством оглядываясь вокруг.

– Совершенно спокойно, нас никто не услышит.

– То, что я вам скажу, крайне важно.

– Я слушаю вас, господин министр.

– Сядьте здесь, на этом диване, возле меня.

Фейдо сделал знак министру, как бы прося его подождать, потом подошел к трем дверям, выходившим в гостиную, растворил их и сел возле министра, сказав:

– Я вас слушаю.

– Любезный месье де Марвиль, я мог бы и не дожидаться вас, потому что должен был вручить вам только приказание короля.

Д'Аржансон вынул из кармана бумагу, сложенную вчетверо, и подал ее начальнику полиции.

– Прочтите, – сказал он.

Фейдо развернул бумагу и прочел:

«Предписывается начальнику полиции:

Сегодня вечером, между десятью и двенадцатью часами, в Париж через Венсенскую заставу въедет почтовый экипаж, запряженный четверкой, с двумя кучерами. Два лакея без ливрей будут стоять на запятках. У экипажа кузов коричневый, без герба; колеса того же цвета, с зелеными полосами. В экипаже будет сидеть очень молодой человек, не говорящий по-французски.

Необходимо принять все меры к тому, чтобы захватить этого человека при въезде в Париж. Удостоверившись в его личности, отвезти в его же экипаже в отель полиции; при этом никто не должен садиться вместе с ним, а шторы в карете должны быть подняты.

Приказываю наблюдать за тем, чтобы никакая бумага не была выброшена из окна экипажа; самая глубокая тайна должна окружать это дело».

– Это дело несложное, – сказал Фейдо, окончив читать. – Я сейчас же приму необходимые меры. Но что же мне делать с этим человеком, когда его привезут сюда?

– Этот человек говорит по-польски. Без всякого сомнения, когда его арестуют, он потребует, чтобы его связали с послом; в таком случае привезите его ко мне в любое время. Если же, напротив, он этого не потребует, пришлите мне сказать об этом и держите его в вашем кабинете до тех пор, пока я не приеду.

– Это все?

– Спрячьте его бумаги так, чтобы никто их не видел.

– Хорошо.

– Это похищение должно быть известно только королю, вам и мне. Употребите людей искусных и толковых для ареста у заставы, потому что от этого зависят их жизнь, ваше место начальника полиции и мой министерский пост.

– Я сделаю надлежащие распоряжения и ручаюсь за моих агентов.

– Если так, король останется доволен.

– Да услышит вас Бог!

– Еще одно, – продолжал д'Аржансон тихим тоном.

– Что такое?

– Королю было бы любопытно знать по некоторым причинам, не известным никому, кроме меня, что поделывает принц Конти, с кем он чаще всего видится и не заметно ли в его доме приготовлений к путешествию.

– Я разузнаю об этом.

Маркиз встал.

– Вы меня поняли? – спросил он.

– Абсолютно, – отвечал Фейдо.

Министр сделал несколько шагов к дверям, Фейдо бросился провожать его.

– Нет, нет, останьтесь! – решительно запротестовал маркиз. – Я приехал инкогнито. Я запретил вестовому говорить кому бы то ни было, что я здесь. Никто не должен знать о моем посещении. До свидания. Постарайтесь, чтобы его величество остался доволен вашими услугами.

Фейдо поклонился; министр иностранных дел вышел из гостиной.

Оставшись один, Фейдо прошел в свой кабинет, нажал пружину и отворил секретный ящик, из которого вынул связку бумаг. Он отнес эти бумаги на свое бюро, отпер другой ящик и вынул две медные «решетки», какие употребляются для расшифровки дипломатической корреспонденции. Он прикладывал эти решетки к разным бумагам и читал их про себя.

– Так и есть! – прошептал он. – Эти сведения были верны. Польская партия хочет свергнуть короля Августа, другая партия хочет призвать на трон короля Станислава, но ей не сладить с саксонским домом. Этим вольным народом, любящим свободу, может управлять только принц с именем знаменитым – Бурбон!.. Очевидно, этот поляк прислан к принцу де Конти!..

Фейдо долго размышлял.

– Одобряет или нет король этот план? – продолжал он рассуждать. – Вот щекотливый вопрос!.. Арестуй я этого поляка, друга или врага приобрету я в принце де Конти?

Фейдо де Марвиль встал и начал ходить по комнате с беспокойством и нетерпением. Начальникам французской полиции кроме разных неприятностей, связанных с высоким званием, приходилось терпеть неудобства в связи с обязанностью наблюдать за принцами крови и членами королевской фамилии.

– Черт побери, – сказал начальник полиции, остановившись, с сильным гневом, – сегодня все обстоятельства будто нарочно сложились так, чтобы затруднить мое положение! Эти непонятные дела Рыцаря Курятника, это покушение на жизнь дочери Доже, эта новая история с поляком, которая ставит меня в самое щекотливое положение!.. Что делать? Надо, однако, действовать, – продолжал Фейдо после минутного молчания.

Он сильно дернул за шнурок колокольчика.

XV Служанка

– Жильбер прав, – говорил Доже, – надо действовать таким образом.

– Позволите мне действовать? – спросил Жильбер.

– Да. Сделайте все, чтобы узнать тайну этого злодеяния!.. Дочь моя! Мое бедное дитя!..

– Успокойтесь ради Бога, имейте столько мужества, сколько имеем Ролан и я.

– Хорошо, поступайте как знаете!

Эта сцена происходила в комнате за лавкой Доже, имевшей один выход на двор, другой в коридор, а третий в лавку. Была ночь; лампы были зажжены. Доже, Жильбер и Ролан сидели возле круглого стола, на котором лежало все необходимое для письма.

– Ты полагаешь, что я должен так действовать? – спросил Жильбер у Ролана.

– Да, Жильбер, я знаю, как ты любишь мою сестру, я знаю, какой ты человек. Я заранее одобряю все, что ты сделаешь.

Жильбер встал и отворил дверь, которая вела в лавку.

– Феб! – позвал он.

Прибежал подмастерье парикмахера.

– Позовите Иснарду и Жюстину, мне надо поговорить с ними. Леонар! – обратился он к другому подмастерью. – Попросите месье Рупара, чулочника, и его жену прийти сюда, потом зайдите в лавку мадам Жонсьер, жены парфюмера, и в лавку мадам Жереми, белошвейки, и также попросите этих дам прийти сюда сейчас же, не теряя ни минуты.

Подмастерье бросился из лавки.

– Зачем вы зовете сюда всех этих людей? – спросил Доже с беспокойством.

– Предоставьте мне действовать, и вы скоро узнаете все, – отвечал Жильбер.

Обе служанки пришли вместе с Фебом.

– В каком состоянии Сабина? – спросил Доже.

– Все в том же, – отвечала Жюстина. – Она неподвижна, однако мадемуазель Кино говорила, что дыхание стало посвободнее.

Доже сложил руки и поднял глаза к небу, как бы благодаря Бога.

– Разве мадемуазель Кино не хочет немного отдохнуть? – спросил Ролан.

– Нет, – отвечал Жильбер, – она объявила, что всю ночь просидит возле Сабины и выйдет из ее комнаты только тогда, когда Сабина узнает ее и улыбнется.

– Как мне благодарить ее? – сказал Доже. – Это добрый ангел, охраняющий мою дочь.

Дверь лавки отворилась, и вошел третий подмастерье.

– А-а, – сказал Ролан, – это Блонден.

– Виконт де Таванн вернулся из Версаля? – спросил Жильбер.

– Нет еще, – отвечал подмастерье, – но как только он вернется, ему отдадут ваше письмо. Его взял первый камердинер.

– Хорошо! – сказал Жильбер, отпустив его.

Через пять минут Рупар, Урсула, мадам Жереми, мадам Жонсьер сидели в комнате за лавкой и смотрели друг на друга с изрядным любопытством. Обе служанки стояли у камина; три подмастерья – у стеклянной двери, отделявшей комнату от лавки.

– Друзья мои! – начал Жильбер. – Вы все были глубоко огорчены жестоким происшествием, поразившим нас; вы все любите Сабину. Вы должны желать так же, как и мы, узнать правду, раскрыть это злодеяние. Вы нам поможете разъяснить это дело, не правда ли?

– Да-да! – закричали в один голос мадам Жереми, мадам Жонсьер и Урсула.

– Очевидно, – сказал Рупар, – что свет истины – величайший общественный светильник.

– Молчите! – перебила Урсула, толкнув мужа локтем.

– Начнем по порядку, – сказал Жильбер. – В котором часу вы вчера уехали в Версаль? – обратился он к Доже.

– Вчера утром, в восемь часов.

– И не возвращались домой ни днем, ни вечером?

– Нет.

– Уезжая, в каком положении оставили вы Сабину?

– Как обычно: она была весела, счастлива, повидимому, и тени печали не было в ее глазах.

– Она спрашивала вас, вернетесь ли вы в Париж?

– Нет, она об этом не спрашивала.

– Вы не можете сообщить ничего больше? Припомните хорошенько.

– Нет, ничего особенного.

– А ты, Ролан, в котором часу оставил сестру?

– Я вернулся ужинать в шесть часов. Сабина была весела по обыкновению. Она спрашивала меня, приходил ли ты в мастерскую. Я отвечал, что тебя не было, тогда она немного взгрустнула. Я ей сказал, что ты должен был приготовить оружие в твоей лавке на набережной и что я увижу тебя вечером, потому что мы должны работать вместе. Она улыбнулась. Потом спросила меня, говорил ли я с тобой о сестре твоей, Нисетте. Я отвечал, что я прямо объяснил тебе мои намерения и желания. Сабина поцеловала меня. Мысль о двойном союзе очень радовала ее. Когда я расстался с нею, она была взволнованна, но это волнение было от радости.

– В котором часу ты ее оставил? – спросил Жильбер.

– В восемь часов.

– И после того ты не виделся с нею?

– Я увидел ее только сегодня утром, когда ее принесли.

– Ты вернулся вечером?

– Да. Я прошел к себе, думая, что Сабина в своей комнате.

– И ты ничего не заметил ни снаружи, ни внутри дома, что указывало бы на следы насилия?

– Ничего.

– Это все, что ты знаешь?

– Абсолютно все.

Жильбер сделал знак Фебу подойти.

– Что случилось здесь вчера вечером? – спросил он.

– Ничего особенного, – отвечал подмастерье. – Леонар и Блонден знают это так же, как и я. Мадемуазель Сабина сидела в лавке целый вечер. Она вышивала.

– Приходил кто-нибудь?

– Камердинер маркиза де Коссада, лакей главного откупщика Бежара и камердинер герцога Ларошфуко.

– Больше не было никого?

– Кажется.

Феб вопросительно взглянул на своих товарищей.

– Нет, никто больше не приходил после того, как ушел месье Ролан, – сказал Леонар.

– Никто, – прибавил Блонден, – только мадам Жонсьер и мадам Жереми приходили посидеть с барышней.

– Да, – сказала мадам Жереми, – я…

– Извините, – перебил Жильбер, – я сейчас попрошу вас ответить мне, но позвольте мне продолжить по порядку. В котором часу вы заперли лавку? – обратился он к подмастерьям.

– В половине десятого.

– Запирая лавку, вы ничего не заметили, ничего странного?

– Решительно ничего. Мадемуазель Сабина пела, когда мы запирали ставни.

– Да, – прибавил Феб, – барышня казалась очень веселой.

– Она не собиралась никуда идти?

– Нет.

– Вечером не приносили никакого письма?

– Ничего не приносили.

– Закрыв лавку, – продолжал Феб, – мы пошли наверх, в то время как барышня провожала этих дам по коридору.

– Вы ничего больше не знаете?

– Ничего, – отвечали три подмастерья.

– А ночью вы ничего не слышали?

– Решительно ничего.

Жильбер обернулся к мадам Жереми и к мадам Жонсьер.

– А вы что знаете? – спросил он.

– Ничего очень важного, – отвечала мадам Жереми. – Мы пришли провести вечер к Сабине и по обыкновению работали вместе с нею. Мы оставили ее в ту минуту, когда заперли лавку, и она проводила нас через дверь в коридор. С нею была Иснарда, она светила нам.

– Мы пожелали Сабине спокойной ночи, – продолжала мадам Жонсьер, – и больше не знаем ничего.

– А после, вечером или ночью, вы ничего не слыхали?

– Ни малейшего шума, – сказала мадам Жонсьер, – ничего, что могло бы привлечь мое внимание.

– Ни мое, – прибавила мадам Жереми.

– Ни наше, – докончила Урсула.

Жильбер посмотрел на служанок и сказал им:

– Подойдите!

Они подошли.

– Кто из вас оставался последней с мадемуазель Сабиной? – спросил он.

– Иснарда, – с живостью отвечала Жюстина. – Она всегда ухаживает за мадемуазель Сабиной больше, чем я.

Посторонившись, чтобы пропустить Иснарду вперед, она сказала:

– Говори же!

– Я ничего не знаю, – сказала Иснарда, и лицо ее вспыхнуло.

– Вы оставались с Сабиной, когда она заперла дверь в коридоре? – спросил Жильбер.

– Кажется, я… – пролепетала служанка.

– Как? Вам кажется? Вы сами этого не знаете точно?

– Я… не знаю…

– Кто запер дверь: она или вы?..

– Ни она, ни я…

– Кто же?

– Никто…

– Как! Никто не запер дверь из коридора на улицу?

Иснарда не отвечала; она машинально вертела на пальцах конец передника, потупив глаза.

– Отвечайте же! – с нетерпением сказал Жильбер. – Вы последняя остались с Сабиной?

– Я не знаю…

– Вы провожали ее в комнату?

– Я не знаю…

– Приходил ли к ней кто-нибудь, пока вы были с нею…

– Я не знаю…

При этой фразе, повторенной в третий раз, Жильбер посмотрел на Доже и Ролана. Отец и сын казались сильно взволнованными.

– Иснарда, – с живостью сказал парикмахер, – ты должна говорить яснее…

– Хозяин, – сказала служанка, сложив руки – умоляю вас, не спрашивайте меня ни о чем!..

– Почему же это? – вскричал Ролан.

Жильбер снял распятие, висевшее на стене, и подал его Иснарде.

– Поклянись над этим распятием, что ты не знаешь ничего, что ты не можешь ничего сообщить нам, а я тебе поклянусь, что не стану тебя расспрашивать.

Иснарда не отвечала. Лицо служанки сделалось бледным. Она продолжала молчать; губы ее сжались.

– Клянись или отвечай, – сказал Жильбер угрожающим тоном.

Она начала ломать себе руки.

– Говори же! Отвечай! Объяснись! – запальчиво закричал Доже.

– Хозяин, умоляю вас… – пролепетала Иснарда, сложив руки и упав на колени перед парикмахером.

– Говори! Скажи все, не скрывай ничего! – закричали в один голос мадам Жереми, Урсула и мадам Жонсьер.

– Говори же, – прибавила Жюстина.

Иснарда все стояла на коленях с умоляющим взглядом.

– Еще раз спрашиваю тебя: будешь ли ты говорить? – настаивал Жильбер.

– Как! – закричал Доже. – Дочь моя была ранена, она умирает, она не может говорить, а эта гадина не хочет нам отвечать!

– Стало быть, она виновата, – сказал Ролан.

Иснарда вскочила.

– Я виновата?! – закричала она.

– Почему ты не хочешь говорить?

– Я не могу.

– Почему же?

– Я поклялась спасением моей души ничего не говорить.

– Кому ты клялась? – спросил Доже.

– Вашей дочери.

– Сабине? – закричал Жильбер.

– Да.

– Она сама потребовала у тебя этой клятвы?

– Она сама.

Все присутствующие переглянулись с удивлением. Очевидно, никто не ожидал, что Иснарда участвовала в этом роковом и таинственном происшествии. Жильбер подошел к служанке.

– Скажи нам все! – потребовал он.

– Убейте меня, – отвечала Иснарда, – но я говорить не стану.

– Что же может заставить тебя говорить? – вскричал Доже.

– Пусть ваша дочь снимет с меня клятву.

– Ты с ума сошла! – возмутился Ролан. – Как?! Моя сестра стала жертвой ужасного злодеяния, а ты не хочешь объяснить нам, ее отцу и брату, обстоятельств, связанных с этим преступлением?! Еще раз повторяю: берегись! Раз ты отказываешься отвечать на наши вопросы, значит, ты – виновна.

– Думайте что хотите, – сказала Иснарда, – я поклялась и не буду говорить до тех пор, пока мадемуазель мне не прикажет.

Губы Жильбера побледнели, а брови нахмурились; он был в бешенстве. Глубокое изумление отразилось на лицах

женщин. Подмастерья, по-видимому, ничего не понимали. Добрый Рупар с начала допроса таращил глаза, раскрывал рот, делал гримасы, что, по словам его жены, обнаруживало в нем большое усилие мысли.

Настала минута тягостного молчания, которое Рупар прервал первый.

– Как это все смешно! – воскликнул он. – Очень смешно!.. Так смешно, что я даже не понимаю ничего! Эта девушка не говорит: можно подумать, что она немая, но…

Жильбер схватил руку Иснарды:

– Ради жизни Сабины ты будешь говорить?

– Нет, – отвечала служанка.

– Ты не хочешь?

– Не хочу.

– Ну, когда так…

– Месье Доже! Месье Доже! – послышался громкий голос с верхнего этажа.

Доже вскочил.

– Что такое? – спросил он хриплым голосом.

– Идите сюда скорее! – доносился тот же голос.

– Боже мой! Что опять случилось? – произнес несчастный отец, прислонившись к косяку двери.

Раздались легкие шаги, и в комнату вбежала Нисетта; она казалась глубоко взволнованной.

– Скорей! Скорей! – торопила она. – Вас спрашивает Сабина.

– Сабина? – закричал Доже.

Он помчался вверх по лестнице, как сумасшедший, которого ничто не может остановить.

– Месье Ролан! Месье Жильбер! Ступайте и вы также,

– продолжала Кино.

– Сабина очнулась? – спросил Жильбер, взяв за руку Нисетту.

– Да, – отвечала молодая девушка со слезами на глазах,

– она пришла в себя, узнала нас, поцеловала и спрашивает вас.

– Пойдемте! – закричал Ролан.

Жильбер схватил Иснарду за руку.

– Ступай и ты! – сказал он. – Теперь мы узнаем все.

XVI Ночное приключение

Сабина с лицом уже не столь бледным и с полуоткрытыми глазами сидела на постели, поддерживаемая рукой мадемуазель Кино. Очаровательно выглядела эта молодая женщина во цвете лет и красоты, в блистательном наряде, окружившая заботами юную девушку, еще больше похорошевшую от страданий и в которой теперь возрождалась жизнь.

Доже, опасаясь повторения кризиса, осторожно подошел к Сабине. Та нежно улыбнулась, увидев отца, и протянула ему бледную руку.

– Дочь моя! – сказал Доже со слезами в голосе.

– Отец мой! Мне гораздо лучше, – прошептала Сабина.

Нисетта, Ролан, Жильбер вошли в комнату, а за ними

друзья и служанки. Подмастерья остановились на площадке, не смея войти. Сердца всех учащенно бились, на лицах отражалось сильное волнение.

– Она может говорить, – сказала Кино.

Ролан и Нисетта подошли ближе. Жильбер остался позади.

– Как хорошо вернуться к жизни! Мне казалось, что я умерла, – тихо продолжала Сабина. – Подойдите все, я хочу всех видеть… Боже мой!.. Мне кажется, будто мы были разлучены на несколько веков.

Взор ее, попеременно устремлявшийся на каждого из окружавших ее, остановился на Жильбере, который стоял поодаль. Глаза ее моментально оживились.

– Сабина! – обратился Жильбер, приближаясь к ней. – Сабина! Что с вами случилось?

– Зачем вы мне писали? – отвечала Сабина, устремляя на него взгляд.

– Я вам писал? – спросил Жильбер с нескрываемым удивлением.

– Это письмо и послужило причиной моего несчастья! – прошептала Сабина.

– Но что вы хотите сказать?

– Я говорю о письме, которое вы мне прислали…

– Я вам прислал письмо? Когда?

– Вчера вечером…

– Я… Я вам писал вчера вечером?

В его тоне было такое изумление, что все присутствующие переглянулись и подумали, что Сабина еще не пришла в себя.

– Она еще в бреду, – прошептал Доже.

– Нет, батюшка, нет! – с живостью откликнулась Сабина, услышав его слова. – Нет, батюшка, я в полном рассудке.

– Но я вам не писал, – сказал Жильбер.

Сабина удивилась.

– Вы мне не писали прошлой ночью? – спросила она.

– Нет.

– Вы не подготовили для меня письма, которое оставили где-то?

– Нет.

Сабина провела рукой по лбу.

– Боже мой! – воскликнула она. – Это ужасно! Ты был ранен? – вдруг спросила она Ролана.

– Я? – удивился Ролан. – Нет, сестра, я не был ранен.

– Ты не был ранен прошлой ночью, работая в мастерской?

– Я не получил даже ни малейшей царапины.

– Боже мой! Сжалься надо мной! – взмолилась Сабина с глубоким горестным стоном.

В комнате наступило молчание. Все переглянулись. Жильбер приблизился к постели.

– Мы должны знать все, дорогая Сабина, – начал он кротким голосом. – Теперь, когда вы нас узнали и можете говорить, позволите ли вы расспросить вас?

– Да.

– Вы чувствуете в себе силы отвечать?

– Да.

– А воспоминания, которые я вызову, вас не испугают?

– Они испугали бы меня, если бы я была одна, но вы здесь… возле меня… я не боюсь… притом… это письмо… я должна узнать…

Однако она побледнела.

– Может быть, было бы благоразумнее подождать, – заметила Кино.

– Ты не в силах говорить, – сказала Нисетта.

– Пусть Сабина не говорит, – вмешался Жильбер, – пусть она прикажет Иснарде говорить, и мы, может быть, узнаем…

– Позвольте мне отдохнуть несколько минут, – отвечала Сабина, – а потом я сама расскажу вам все, что вы должны узнать… Я сама не понимаю…

Силы, по-видимому, постепенно возвращались к молодой девушке. Кино поправила подушки в изголовье, чтобы ей было удобнее. Все приглашенные встали около кровати полукругом. Сабина закрыла глаза и как будто собиралась с мыслями; она сделала движение, и на губах ее замер вздох.

– Я помню все… – начала она. – Лавку заперли… Ролан ушел работать… Феб, Леонар и Блонден пришли наверх… Кажется, было около десяти часов…

– Точно так, – подтвердил Феб. – Был десятый час на исходе, когда мы начали запирать лавку.

– Я сидела с мадам Жонсьер и мадам Жереми, – продолжала Сабина, лицо ее оживилось. – Эти дамы собрались уйти… Иснарда светила нам в коридоре. Я стояла на пороге и смотрела, как мадам Жонсьер вошла первая, а мадам Жереми последняя. В ту минуту, когда мадам Жереми заперла свою дверь, я обернулась, чтобы войти в коридор и также запереть дверь. Тогда мне почудилась тень в темноте. Я невольно испугалась и вошла в коридор… Иснарда мне светила. Мы были одни. В ту минуту, когда я поставила ногу на первую ступень лестницы, на улице послышались быстрые шаги, потом шум стих. Очевидно, кто-то остановился у нашей двери… Я подумала, что это Ролан вернулся раньше, хотя он мне сказал, что будет работать целую ночь, и я остановилась, прислушиваясь. Мне показалось, что в замок двери вложили ключ, но я ошиблась. Шум шагов затих, и воцарилась глубокая тишина. Я стала медленно подниматься по лестнице.

Сабина остановилась, чтобы перевести дух. Взгляды всех были устремлены на нее, никто не проронил ни слова.

– Не прошла я и трех ступеней, – продолжала Сабина, – как вдруг раздался стук в дверь. Я посмотрела на Иснарду, а она посмотрела на меня. Мы обе задрожали… «Пойти посмотреть?» – спросила Иснарда. «Нет», – отвечала я. Мы остановились и внимательно прислушались. Раздался второй удар, потом третий. Мы не смели пошевелиться. «Однако здесь еще не спят, – послышался голос с улицы, – я вижу огонь сквозь щель двери. Почему же не отворяют?» Мы не отвечали. Незнакомец продолжал: «Откройте! Я должен переговорить с Сабиной Доже». «Со мной?» – удивилась я. Я никак не могла предположить, кто мог желать говорить со мной в такое позднее время. Вдруг я задрожала; внезапная мысль промелькнула в голове моей: не пришли ли за мной от моего отца или от брата? «Ступай отвори форточку в двери, – приказала я Иснарде, – ты увидишь, кто к нам пришел.» Иснарда пошла было к двери, но вдруг остановилась посреди коридора. «Мадемуазель! А если это кто-нибудь из шайки Рыцаря Курятника?!» «Рыцаря Курятника?!» – повторила я. Это ужасное имя заставило наши сердца забиться сильнее.

– И вы решились отворить? – спросил Жильбер.

– Постучались опять, на этот раз еще сильнее, – продолжала Сабина, – и тем же голосом прибавили: «Я должен говорить с мадемуазель Сабиной о спасении ее брата».

– О моем спасении?! – вскричал Ролан.

– Да, мне так сказали. Тогда я подумала, что, может быть, я тебе нужна, и мой страх прошел. Я сама побежала отворить форточку в двери. Сквозь решетку я заметила человека высокого роста, одетого, как одеваются работники в мастерской Ролана. «Что вам нужно? – спросила я. – Я сестра Ро-

лана. Говорите скорее! Я не могу отворить дверь…» «Вам и не нужно отворять дверь, – отвечал этот человек, – только возьмите вот это письмо». Сквозь решетку он подал мне письмо… написанное вами, Жильбер…

– Написанное мной? – вскричал Жильбер.

– Я узнала ваш почерк. В этом письме говорилось, что Ролану нужна моя забота… Письмо было короткое; в нем говорилось, что Ролан, полируя шпагу, опасно поранил себя и просил меня немедленно к себе. В письме говорилось еще, что работник, который подаст это письмо, проводит меня и что я могу вполне положиться на него.

– И это письмо было подписано мной?

– Да.

– И вы узнали мой почерк и мою подпись?

– Да, если бы мне подали это самое письмо сейчас, я подумала бы опять, что оно от вас.

– Как это странно! Очень странно! – воскликнул Жильбер, потирая лоб.

XVII Мегера

Сабина опустила голову на подушки. Бедная девушка почувствовала, что силы вдруг изменили ей.

Кино и Нисетта окружили ее, дали ей понюхать нашатырный спирт и по предписанию Кино тихо смачивали ей лоб свежей водой. Доже сидел между Жильбером и Роланом.

– Что все это значит? – вопросительно произнес он. – С какой целью использовали этот обман?

– Это мы, без сомнения, узнаем, – сказал Ролан. – Сабину хотели вовлечь в засаду.

– Но кто же расставил ее?

– Мы и это узнаем, – заверил его Жильбер.

– Горе тем, – произнес Доже с гневом, – кто так подло напал на мою дочь!

Жильбер наклонился к нему и прошептал:

– Она будет отомщена.

– О да! – воскликнул Доже. – Завтра же я буду просить правосудия у короля.

– Правосудия у короля? – переспросил Жильбер, положив руку на плечо парикмахера. – Не просите у него ничего: клянусь вам честью, правосудие свершится так, как и сам король не сможет сделать.

– Посмотри-ка на глаза месье Жильбера, – шепнул Рупар своей жене, – точно два пистолетных дула. Я не знаю… Но мне не хотелось бы встретить ночью человека с таким огненным взглядом.

– Думайте о другом, – сказала с досадой Урсула, – при чем здесь его глаза, когда от всей этой истории с бедняжкой Сабиной волосы встают дыбом…

– Только бы это не помешало мне заснуть, – сказал Рупар, – ведь сон, по словам месье де Вольтера, который купил у меня чулки на прошлой неделе…

– Да замолчите же вы! – перебила его Урсула.

Рупар замолчал, разинув рот. Сабина с помощью Кино медленно приподнялась и продолжала:

– Прочитав письмо, я забеспокоилась. У меня была только одна мысль: бежать на помощь Ролану… Я представила его бледным, окровавленным, умирающим… и он звал меня ухаживать за ним…

– Милая Сабина… – прошептал Ролан.

– Как ты страдала! – воскликнула Нисетта, наклонившись к больной, чтобы скрыть краску, выступившую на ее щеках.

– Убедившись, что письмо было от месье Жильбера, я уже не колебалась, – продолжала Сабина. – Я велела Иснарде принести мне мою мантилью и все нужное для перевязки раны. Потом я бросилась в свою комнату и взяла все, что считала нужным, наскоро оделась и хотела идти, как внезапная мысль промелькнула в моей голове. Так как было еще не поздно, вы могли, батюшка, вернуться в Париж. Я подумала, что вы будете поражены, когда узнаете, что Ролан опасно болен и что я пошла к нему на помощь… Терзаемая этой мыслью, я приказала Иснарде не говорить никому, зачем я ушла, и прибавила: «Поклянись мне, что будешь хранить тайну и ничего не скажешь никому, прежде чем я не заговорю сама». Иснарда, видя, в каком волнении я нахожусь, дала клятву, которую я просила. Я отворила без всякого шума дверь на улицу; я знала, батюшка, что, когда вы вернетесь ночью, вы не велите меня будить. «По крайней мере, – думала я, – если надо сообщить вам ужасную новость, я сама это сделаю и принесу вам утешение, увидев Ролана своими глазами…» «Помни о клятве», – сказала я Иснарде и бросилась на улицу… Человек ждал меня у дверей. «Идите скорее! – поторопил он. – И не бойтесь ничего: хотя уже темно, я сумею защитить вас, если будет надо!»

Я думала о Ролане; ночные опасности мало меня пугали. «Поспешим», – сказала я. Мы быстро удалились. Работник шел возле меня, не говоря ни слова. От нашего дома до мастерской Ролана далеко, но надо идти все время прямо. «Если бы мы могли найти пустой фиакр», – сказал мне работник. «Пойдем пешком», – сказала я. «Мы добрались бы скорее, – прибавил он, – притом в фиакре мы привезли бы месье Ролана, который не может идти». «Это правда», – согласилась я, пораженная этой мыслью. «Не бойтесь, я с вами не сяду, – прибавил работник», – я помещусь рядом с кучером. «Мы не найдем фиакра в этот час, – заметила я. – Пойдемте!» Мы удвоили шаги. Вдруг мой спутник остановился и сказал: «Я слышу стук колес экипажа». – Мы находились возле улицы Эшель. Действительно, к нам подъезжал фиакр. Он был пуст. «Садитесь!» – сказал мне работник, отворяя дверцу. Я села; работник поместился рядом с кучером, и фиакр поехал очень быстро. «Мы скоро приедем, – говорила я сама себе». – «Я оставлю этот экипаж, и мы привезем брата». Лошади быстро бежали. Фиакр повернул налево. «Вы ошибаетесь!» – закричала я, но кучер меня не слышал, и сильнее стегнул лошадей. Я звала, стучала в стекла – он мне не отвечал. Я хотела отворить дверцу, но не смогла. Я опустила переднее стекло и схватила кучера за камзол, но он продолжал хлестать лошадей и не оборачивался ко мне… Куда мы ехали – я не знала. Я видела узкие улицы и была уверена, что мы удаляемся от мастерской Ролана… Ужас овладел мной. Я считала себя погибшей, упала на колени и умоляла Бога о милосердии. Вдруг фиакр повернул и въехал под свод. Я услышала стук затворившихся ворот. Фиакр остановился… Я считала себя спасенной… Я увидела яркий свет и услыхала громкие голоса. Дверца отворилась. «Мы приехали», – сказал тот, кто принес мне письмо. «Но где же мы?»– «Там, куда и должны были приехать». – «Разве мой брат здесь?»

Он мне не ответил, я вышла. Но прежде чем я успела осмотреться, я почувствовала холодное и сырое полотно на лице: на глаза мне надели повязку, и чьи-то руки схватили меня, подняли и понесли. Я кричала; мне завязали рот. Что происходило тогда со мной, сказать не смогу… Мне казалось, что я лишаюсь рассудка.

– Как это ужасно! – вскричала Урсула. – Бедная милая Сабина!

– Это разбойники ее похитили, – прибавила мадам Жонсьер.

– Почему меня не было там! – воскликнул Доже.

– Продолжайте, ради Бога, продолжайте, если у вас хватит сил, – умолял Жильбер, который, нахмурив брови и сжав зубы, с трудом сдерживал себя. – Продолжайте!

– Я слышала странный шум, – продолжала Сабина, – крики, песни, звуки инструментов, хохот. Вдруг меня поставили на пол… на мягкий ковер… Повязка, закрывавшая мне глаза, упала, и я оказалась в комнате, великолепно освещенной, напротив стола, роскошно накрытого и окружен– ного мужчинами и женщинами в самых странных костюмах… как на маскараде при Версальском дворце… Ко мне подошли мужчины… Что они мне говорили – я не знаю: я не слышала и не понимала, но краска бросилась мне в лицо; мне казалось, будто я в аду… Меня хотели взять за руку – я отступила назад. Со мной говорил мужчина, одетый, как птица… У меня жужжало в ушах… глаза были ослеплены; я все видела и слышала сквозь красное облако. Человек, говоривший со мной, обнял меня и хотел поцеловать. Что нашло тогда на меня – не знаю. Откуда-то появилась во мне необыкновенная сила, я высвободи-

лась, так что тот, кто держал меня, отлетел на несколько шагов. Раздались восклицания, хохот, и меня окружил двойной ряд мужчин и женщин… Тогда сердце мое замерло… голова сжалась… жизнь остановилась во мне, и я упала без чувств…

Сабина остановилась. Волнение слушателей дошло до крайней степени. Особенно глубоко был потрясен Доже. Жильбер не спускал глаз с Сабины, и по выражению его лица было видно, какие гнев и жажда мщения скопились в нем.

Молчание Сабины затянулось, но впечатление, произведенное рассказом, было таким сильным, что никто не решился просить ее продолжать. Она сама это сделала.

– Когда я опомнилась, то увидела, что лежу на диване в маленькой комнате, слабо освещенной. Мне казалось, что я проснулась от тяжелого сна.

– Кого вы видели в зале, в которую вас отнесли? – спросил Жильбер.

– Я не знаю. На них были такие странные костюмы, все они были в масках.

– Продолжай! – сказал Доже.

– Я осмотрелась и заметила пожилую женщину, сидевшую у камина. Видя, что я пришла в себя, она встала и подошла к дивану, на котором я лежала. Она спросила меня, как я себя чувствую, но звук ее голоса был так неприятен, что я задрожала… Я не знаю, кем была эта женщина, но почувствовала к ней сильное отвращение. Она села возле меня и продолжала говорить со мной. Я слушала ее и не понимала. Наконец она, указав рукой на платье с блестящими украшениями, лежавшее на кресле рядом со мной, сказала: «Хотите примерить этот наряд, он вам подойдет». Я посмотрела на нее и ничего не ответила. Тогда она встала и, взяв корзинку, стоявшую возле платья на столе, продолжала: «Посмотрите, как все это блестит, как хорошо, не правда ли?» Она показывала мне бриллиантовые браслеты, золотые цепочки и всякие драгоценные безделушки! «Встаньте, нарядитесь! – теребила она меня. – Все это будет ваше!» Я поняла… То, что я почувствовала, услыхав эти слова, я не могу передать. Кровь закипела в моих жилах… Если бы я была в силах, я удавила бы ее. Я привстала и, собравшись с силами, сказала этой женщине: «Не оскорбляйте меня! Уйдите!» Она посмотрела на меня, потом расхохоталась и сделала шаг к двери. Наклонившись ко мне, она сказала тихим голосом: «Очень мило разыграно! Вы сделаете себе карьеру!» Она ушла, расхохотавшись еще больше.

Сабина провела рукой по лбу.

– Я никогда не забуду, – продолжала она, – лица этой женщины…

– Оно круглое, щеки красные, глаза серые и живые, рот огромный, нос короткий, – с живостью сказал Жильбер. – Она высока ростом, костюм ярких цветов, не так ли?..

– Боже мой! – воскликнула Сабина. – Разве вы ее видели?

– Продолжайте, продолжайте! Что вы сделали, когда эта женщина ушла?

– Я хотела бежать, – продолжала Сабина, – но двери были заперты снаружи. Я слышала веселое пение и музыку. Я думала, что сойду с ума… Я отворила окно… оно выходило в сад…

Сабина остановилась.

– Что ж потом? – спросил Жильбер.

– Говори же! – требовал Доже.

Сабина не отвечала. Опустив голову на обе руки, она оставалась неподвижной.

– Что вы сделали, открыв окно? – спросила Кино.

– Говори же! – вскричал Ролан.

– Сабина! Не скрывай от нас ничего, – прибавила Ни-

сетта.

– Что случилось потом? – спросил Жильбер хриплым голосом.

Сабина опустила обе руки.

– Я не знаю, – сказала она.

– Как?

– Мои последние воспоминания обрываются тут. Что случилось потом – я не знаю… Закрыв глаза и возвращаясь к своим воспоминаниям… я чувствую сильный холод… потом вижу снежный вихрь… и… и…

Сабина остановилась и поднесла руку к своей ране. Слушатели беспокойно переглянулись. Кино, указав на Сабину, сделала знак, чтобы ей дали отдохнуть. Глубокая тишина наступила в комнате. Сабина тихо приподняла голову.

– Вы вспоминаете? – спросил Жильбер.

– Нет! – отвечала девушка.

– Вы не знаете, что случилось в той маленькой комнате после того, как вы отворили окно?

– Нет…

– Не вошел ли кто-нибудь?

– Я не знаю…

– Вы выскочили из окна?

– Кажется… Нет! Я не знаю… Я не могу сказать.

– Однако вы чувствовали, как падал снег?

– Да… Мне кажется… Я вижу, что меня окружают большие белые хлопья… Мне кажется, что они меня ослепляют…

– В саду вы были или на улице? Постарайтесь вспомнить…

– Я ничего не помню…

– Ничего? Вы в этом уверены?

– Ничего, кроме острой боли, которую я почувствовала в груди…

– Так вы не видели, кто вас ранил?

– Нет.

– Перед вами не явилась вдруг тень?

– Я ничего не знаю…

– Как это странно!

– Да, – сказал Доже, – очень странно!

Вновь воцарилось молчание. Непроницаемая тайна, окружавшая это роковое приключение, так и не рассеялась.

Доже и Ролан смотрели на Жильбера. Тот не спускал глаз с Сабины, потом встал, подошел к кровати, взял обе руки девушки и тихо их пожал.

– Сабина, – начал он тихим нежным голосом, – это не опасение нас огорчить, а страх перед воспоминанием мешает вам говорить?

– О нет! – запротестовала Сабина.

– Вы не знаете ничего, кроме того, что вы нам сказали?

– Решительно ничего.

– Вы были ранены вдруг, не зная кем, где и как?

– Я почувствовала холодное железо… и больше ничего! Между той минутой, когда я отворила окно в маленькой комнате, и той, когда я проснулась… я не помню ничего.

– Она говорит правду, – сказала Кино.

– Чистую правду, – подтвердил Жильбер.

В эту минуту пробило на церковных часах девять. При последнем ударе вдали раздалось пение петуха. Жильбер держал руки Сабины.

– Сабина, – сказал он волнуясь, – для того, чтобы прекратить эти муки, раздирающие мое сердце, поклянитесь памятью вашей праведной матери, что вы не знаете, чья рука ранила вас.

Сабина тихо пожала руку Жильберу.

– Мать моя на небе и слышит меня, – сказала она. – Я клянусь перед нею, что я не знаю, кто хотел меня убить.

– Поклянитесь еще, что вы не могли даже предполагать, что вам угрожает что-нибудь.

– Клянусь!

– Еще поклянитесь, что вы не опасаетесь ничего и никого.

– Клянусь! Клянусь матерью, что я не знала и не знаю ничего, что могло бы иметь какое-нибудь отношение к ужасным приключениям прошлой ночи.

– Хорошо, – сказал Жильбер.

Он склонился и поцеловал руку девушки, потом, медленно поднявшись, сказал:

– До свидания.

– Ты уходишь? – спросила Нисетта, испугавшись.

– Я должен идти в мастерскую, милое дитя, – отвечал Жильбер.

– Я иду с тобой, – сказал Ролан.

– Нет, останься здесь. Завтра утром я приду за Нисеттой и узнаю о здоровье Сабины.

Поклонившись всем, Жильбер вышел из комнаты и поспешно спустился вниз по лестнице.

XVIII Карета

Из дома придворного парикмахера Жильбер отправился на улицу Эшель, сообщавшуюся с площадью Карусель. Улицы были пусты; небо покрыто тучами. Было не очень холодно. Все предвещало близкую оттепель. Снег, растаявший с утра, превратил улицы в болото.

На углу улицы стояла щегольская карета без герба, запряженная прекрасной парой лошадей с кучером без ливреи. Это была одна из тех карет, в которых ездили знатные люди, желая сохранить инкогнито.

Жильбер, закутавшись в плащ, подошел к этой карете. Дверца открылась, Жильбер устремился внутрь, хотя подножки не были опущены; дверца тотчас затворилась. Кучер подобрал вожжи; переднее стекло опустилось.

– Красный Крест! – послышалось из кареты.

Стекло было поднято, карета поехала, увлекаемая быстрой рысью двух прекрасных лошадей. Жильбер сел на заднее сиденье, на переднем сидел мужчина. У кареты не было фонарей, так что невозможно было разглядеть черты лица спутника Жильбера, одетого во все черное.

– Все было сделано сегодня вечером? – спросил Жильбер, между тем как карета переезжала площадь Карусель.

– Все.

– Вы следовали моим указаниям?

– В точности.

– Очень хорошо. А В.?

– Он не выходил целый день.

– Король охотится завтра в лесу Сенар?

– Да.

– Итак, все идет…

– Чудесно!

Жильбер кивнул головой в знак того, что он доволен, потом, наклонившись к своему спутнику, сказал:

– Любезный С., я буду просить вас оказать мне услугу. Не откажете?

– Услугу?! – повторил человек в черном. – Можете ли вы употреблять подобное выражение, когда обращаетесь ко мне?

– Вы говорите так же, как Андре!

– Вы сделали для меня больше, чем для него.

– Я сделал то, что должен был сделать.

– И я сделаю то, что должен, слепо повинуясь. Говорите, любезный А. Позвольте мне так называть вас, а вы называйте меня С. Это воспоминание о 30 января.

– 30 января! – повторил Жильбер, задрожав. – Зачем вы говорите это?

– Чтобы показать вам, что принадлежу вам до последней капли крови. Мне ведь известно все – вы это знаете; и если вас предадут, то подозрение скорее всего падет на меня, потому что мне одному известна ваша тайна. Итак, моя жизнь в ваших руках, и за нее мне нечего бояться…

Жильбер наклонился к своему спутнику и сказал:

– Итак, ты мне полностью доверяешь?

– Абсолютно, настолько, что поверю любому вашему слову.

– Ты согласен действовать?

– Да.

– Ты знаешь Бриссо?

– Эту противную гадину, ремесло которой состоит в том, чтобы расставлять сети честным девушкам и бросать их в бездну разврата?

– Да, речь идет о ней.

– Конечно, я ее знаю.

– Где бы ни была сейчас эта женщина, в полночь она должна находиться у Леонарды. Я не исключаю при этом применения силы…

Карета въехала на улицу Бурбон. С. дернул за шнурок, сообщавшийся с кучером. Тотчас раздалось пение петуха. Карета остановилась, и к дверце подошел человек, скверно одетый, с огромной бородой. Жильбер откинулся в угол кареты, прикрыв лицо складками плаща. С. наклонился вперед. Хотя ночь была темна, однако можно было заметить, что у него на лице черная бархатная маска. Тихо и очень быстро он заговорил с бородачом. Тот слушал внимательно. Закончив говорить, С. прибавил громче:

– Ты понял?

– Да, – отвечал человек с бородой.

– В полночь!

– Будет сделано.

– Ступай же!

Карета быстро понеслась. С. обратился к Жильберу.

– Теперь что? – спросил он.

– Отчет о вчерашних ужинах, – сказал Жильбер.

– Он сделан уже час назад на улице Сонри.

– Прекрасно. Где Мохнатый Петух?

– У Самаритянки.

– Во время пожара в доме Шаролэ он был на улице Барбетт с одиннадцатью курицами?

– Да.

– Напротив улицы Субиз?

– Именно.

– Он оставил там двух куриц?

– Да.

– Мне нужно донесение его и других петухов, я должен знать, что происходило прошлой ночью в Париже каждый час, каждую минуту. Я должен знать, кто увез Сабину и кто ранил ее. Мне это необходимо!..

– Вы это узнаете.

– Когда?

– В полночь, у Леонарды.

– Я буду вас ждать.

С. отворил дверцу и, не останавливая кареты, выскочил на улицу. Оставшись один, Жильбер крепко сжал кулаки.

– Горе тому, кто хотел погубить Сабину, – сказал он с глухой яростью, походившей на ворчанье льва. – Он вытерпит столько мук, сколько вынесло мое сердце. Итак, ночь на 30 января навсегда будет для меня траурной! Каждый год в этот час я буду проливать горькие слезы!

Жильбер откинулся назад и приложил руку к сердцу:

– Мать моя, отец мой, Сабина, – вы будете отомщены, а потом я отомщу за себя.

Трудно передать интонацию, с которой он произнес слова «за себя». Чувствовалось, что, говоря это, он рисовал себе картины возмездия, которое ждет его врагов.

Карета доехала до Красного Креста и остановилась.

Жильбер надел бархатную маску, отворил дверцу и, выскочив на мостовую, сделал кучеру знак рукой. Карета укатила так же быстро, как и приехала. Жильбер пересек площадь и постучался в дверь первого дома на улице Фур; дверь тотчас отворили, но она осталась полуоткрытой. Жильбер обернулся и бросил вокруг себя пристальный взгляд, удерживая дверь правой рукой. Убедившись, что ничей нескромный взор не следит за ним, он проскользнул в полуоткрытую дверь, которая закрылась за ним без малейшего шума.

ХIХ Венсенская застава

В эту ночь ветер дул с запада; небо было покрыто тучами; не было видно огней в бойницах, пробитых в толстых стенах Бастилии. Площадь, улица и предместье были пусты.

В десять часов на Королевской площади послышался лошадиный топот и появилась группа всадников. Это были мушкетеры, возвращавшиеся в свои казармы; вскоре они исчезли, и шум прекратился.

Прошло полчаса, потом вдали раздался глухой шум, он становился все сильнее – это был стук колес экипажа и топот нескольких лошадей.

Из-за угла улицы Монтрейль выехал почтовый экипаж, запряженный четверкой. Два форейтора в огромных ботфортах хлопали бичами с удивительной ловкостью. На запятках сиде-

ли двое мужчин в меховых шинелях. Экипаж ехал довольно быстро. Как только он поравнялся с Сент-Антуанскими воротами, с обеих сторон улицы к нему вдруг устремились четыре человека; двое бросились к лошадям, крикнув:

– Стой!

– Прочь! – заревел передний форейтор, подняв бич. – Или я поеду на тебя.

– Именем короля, остановитесь, – раздался твердый голос.

Десять всадников в костюмах объездной команды вдруг выехали с пересечения улиц Рокет и Шарантон. Они окружили почтовый экипаж; один из них подъехал к дверце и, вдруг повернув глухой фонарь, осветил внутренность кареты.

Молодой человек, роскошно одетый, в одиночестве дремал в углу. Свет и шум его разбудили; он осмотрелся и произнес несколько слов на иностранном языке. У него были длинные черные волосы, ниспадающие на плечи, и маленькие усики. Бригадир объездной команды внимательно осмотрел карету, чтобы убедиться, что в ней больше никого нет.

– Вы не француз? – спросил он.

Молодой человек, казавшийся чрезвычайно удивленным, произнес несколько слов, которые бригадир не понял. Потушив фонарь, он приказал одному из своих солдат:

– Поднимите шторы на дверцах!

Приказание было выполнено: деревянные шторы подняты так, чтобы никому нельзя было видеть внутреннюю часть кареты. Два всадника поехали впереди, четверо сзади и по двое с каждой стороны кареты. Еще двое сели на козлы, двое других на запятки.

– В отель начальника полиции! – отдал распоряжение форейторам всадник, осмотревший карету. – Именем короля, поезжайте!

Почтовый экипаж под конвоем из десяти всадников въехал во двор отеля в ту минуту, когда пробило одиннадцать часов.

– Не отворяйте дверцы, – сказал бригадир повелительным тоном.

Он соскочил с лошади и исчез под сводом. У двери первой приемной стоял вестовой.

– Мне нужно видеть начальника полиции, – сказал бригадир.

– Войдите, он вас ждет в желтом кабинете, – отвечал вестовой.

Бригадир прошел несколько комнат, слабо освещенных. Раздался звук колокольчика, без сомнения предупреждавший начальника полиции, потому что дверь тотчас отворилась и Фейдо де Марвиль появился на пороге.

– Удалось? – спросил он.

– Так точно.

– Вы остановили карету?

– Да. Почтовую карету с коричневым кузовом и с зелеными украшениями, запряженную четверкой, с двумя слугами на запятках и с одним молодым человеком, сидевшим внутри.

– И ее пассажир не говорит по-французски?

– Ни словечка.

– На каком же языке он говорит?

– Я не знаю; я не понял ни слова из того, что он лопотал.

– Где вы остановили карету?

– У Сент-Антуанских ворот.

– Никто, кроме вас, не видел пассажира?

– Никто, кроме меня. Я погасил фонарь и велел поднять шторы, которые снаружи укрепили замком, так что их невозможно опустить изнутри.

– Очень хорошо.

– Карета во втором дворе вашего отеля.

– Пошлите ваших солдат и агентов на другой двор и ждите у кареты, не отворяя дверцы. Насчет лакеев я уже распорядился.

Бригадир поклонился и вышел.

– Наконец-то, – прошептал Фейдо с радостной улыбкой, – хотя бы в этом отношении я исполнил желание его величества.

Он вышел из кабинета и отправился во двор, где находилась карета; она стояла у крыльца. Лошадей не было; слуги, солдаты объездной команды, агенты исчезли; один бригадир стоял, держась рукой за ручку дверцы.

Фейдо де Марвиль остановился на нижней ступени крыльца, внимательно рассматривая карету, освещенную двумя фонарями.

– Все исполнено в точности, – прошептал он.

Обернувшись к бригадиру, он хотел приказать отворить

дверцу, как его поразила внезапная мысль.

«Я не знаю по-польски, – подумал он, – как же мне его допрашивать? Впрочем, попробую объясниться с ним знаками, а д'Аржансон пусть объясняется с ним как знает».

– Отворите, – приказал он бригадиру.

Внутри кареты было совершенно темно, потому что штора другой дверцы была поднята. Путешественник не пошевелился.

– Выходите, – сказал ему Фейдо.

– А! Я приехала! – раздался молодой, веселый голос. – Это очень приятно!

Эта фраза была произнесена на самом чистом французском языке, и очаровательная головка с напудренными волосами в дорожном чепчике показалась в дверце, и крошечная ручка протянулась вперед, как бы прося помощи. Ручка эта встретила руку начальника полиции, и женщина в самом кокетливом костюме проворно выпрыгнула на ступеньки крыльца. Эта женщина была молода, нарядна и имела все манеры знатной дамы.

Фейдо остолбенел от неожиданности и посмотрел на бригадира; тот вытаращил глаза и бросился в карету. Она была пуста. Фейдо и бригадир повернулись друг к другу с окаменевшими лицами.

А молодая женщина держала себя так свободно, как будто приехала к себе домой. Она поправила платье, расправила ленты, взбила волосы, закуталась в подбитую мехом мантилью, стоившую целое состояние (мех в те времена носили только богатейшие люди Франции).

– Простите, а кому мы обязаны столь глупым законом запирать кареты путешественников, въезжающих в Париж? – осведомилась дама, не давая себе труда взглянуть на остолбеневших мужчин. – Меня конвоировали, как парламентера, въезжающего в неприятельский лагерь. Не узнай я мундиров объездной команды, уверяю вас, я бы очень испугалась.

Молодая женщина расхохоталась, потом, вдруг переменив тон, заговорила так быстро, что возражать ей не было никакой возможности:

– Ну, любезный хозяин, оставили ли вы для меня те комнаты, которые я обычно занимаю?

– Но… но… там был мужчина, я сам его видел! – вскричал бригадир.

– Мужчина… – повторил начальник полиции. – Значит, мужчина?!

Он пристально посмотрел на молодую и очаровательную женщину, которая, без сомнения, обладала всеми прелестями своего пола, и так как начальник полиции не трогался с места, она в свою очередь пристально посмотрела на него.

– Я вас не знаю, – сказала она. – Вы, должно быть, новый хозяин?

– Где вы сейчас находитесь, по вашему мнению, сударыня?

– Я приказала, чтобы меня привезли в гостиницу «Европа» на улице Сент-Онорэ, я там всегда останавливаюсь.

– Но вы не в гостинице, а в отеле начальника полиции.

– Почему?

– Не угодно ли вам пройти со мной, я вам по пути все объясню.

Фейдо подал руку хорошенькой путешественнице и повел ее в приемную.

ХХ Мужчина или женщина?

Под руку с Фейдо де Марвилем молодая женщина прошла несколько комнат.

У двери кабинета начальник полиции посторонился, и путешественница быстро вошла. Остановившись посреди комнаты, она обернулась и окинула Фейдо с ног до головы дерзким взглядом.

– Милостивый государь, – сказала она. – Удостойте чести, объясните мне, что означает мое присутствие здесь в такой час и при таких обстоятельствах?

– Милостивая государыня, – отвечал начальник полиции, – прежде всего надо…

– Прежде всего вы должны мне ответить, пленница я или нет?

– Повторяю, нам надо объясниться…

– Нет. Вы прежде всего должны объяснить то, о чем я вас спрашиваю.

– Однако…

– Пленница я или нет?

– Милостивая государыня…

– Милостивый государь, – перебила молодая женщина, делая реверанс, – имею честь откланяться…

Она двинулась было к двери; Фейдо де Марвиль бросился к ней.

– Итак, я пленница? – спросила она, останавливаясь. – Но это гнусно – покушаться на свободу женщины моего звания! Значит, вы не знаете, чему подвергаетесь?..

– Я исполняю приказание короля, и мне нечего бояться, – с достоинством отвечал начальник полиции.

– Приказание короля! – вскричала женщина. – Король отдал приказ арестовать меня? Покажите мне предписание!

– Заклинаю вас, выслушайте меня! – сказал Фейдо де Марвиль. – Удостойте меня вниманием на несколько минут.

Он пододвинул стул; она оттолкнула его.

– Я слушаю, – сказала она.

– Назовите ваше имя.

– Мое имя?! – вскричала молодая женщина. – Как? Вы его не знаете и велите меня арестовать? Вот это уже переходит все границы, милостивый государь!

Не давая Фейдо времени возразить, она вдруг громко расхохоталась.

– Значит, по-вашему, теперь масленица? – продолжала она, как видно пытаясь быть посерьезнее. – А может, это какая-то интрига? Поздравляю вас, вы прекрасно разыграли вашу роль; но, сами видите, меня не так легко одурачить.

– Милостивая государыня, уверяю вас, что я не шучу. Я начальник полиции Французского королевства, и если вам нужны доказательства, их несложно представить. Не угодно ли пройти в мой кабинет?

– Но… если вы начальник полиции, объясните мне причину моего присутствия здесь.

– Ваше положение гораздо серьезнее, чем вы думаете. Прежде всего скажите мне ваше имя.

– Графиня Потоцка.

– Вы полька?

– Это доказывает моя фамилия.

– Откуда вы приехали?

– Из Страсбурга.

– Вы живете в Страсбурге?

– Нет.

– Когда вы уехали из Страсбурга?

– Неделю назад, до Парижа я ехала, не теряя ни минуты.

– Вы очень торопились?

– Очень.

– Могу я вас спросить, зачем вы приехали в Париж и почему так торопились?

– Можете.

– Я спрашиваю вас.

– Вы имеете на это право, но я могу не отвечать.

– Откуда вы приехали в Страсбург?

– Из Киля.

– Вы там живете?

– Я там никогда даже не останавливалась.

– Но вы сказали, что вы приехали из Киля?

– Конечно. Я приехала в Страсбург из Киля, а в Киль из Тюбингена, а в Тюбинген из Ульма, а в Ульм из…

– Милостивая государыня, – перебил ее начальник полиции, – прошу вас, со мной не шутите…

– Я не шучу, – сказала молодая женщина, – я скучаю…

Она поднесла к губам платок, чтобы прикрыть зевоту.

– Мне очень жаль, что я надоедаю вам таким образом, – продолжал де Марвиль, – но это необходимо.

Молодая женщина снова поднесла платок ко рту, потом небрежно откинулась в кресле.

– Я совершила долгое путешествие, – сказала она, закрыв глаза, – и, как ни весел наш любезный разговор, я, к сожалению, не имею сил его продолжать.

– Я должен вас допросить.

– Допрашивайте, только отвечать я не стану.

– Но, сударыня…

– Говорите сколько хотите, но с этой минуты я стану глуха и нема.

Слегка поклонившись своему собеседнику, молодая женщина уселась поудобнее в кресле и закрыла глаза. Закутанная в свою дорожную мантилью, освещенная светом восковых свеч, опустив длинные ресницы, молодая женщина была восхитительна и грациозна. Фейдо де Марвиль смотрел на нее несколько минут, потом тихо подошел к ней и продолжал:

– Повторяю, мне жаль мучить вас и лишать вас столь необходимого отдыха, но долг превыше всего. Кроме того, в приключении нынешней ночи есть одно обстоятельство, которое необходимо прояснить.

Молодая женщина не отвечала и не шевелилась.

– Графиня, – продолжал начальник полиции, – я прошу вас обратить внимание на мои слова.

То же молчание, та же неподвижность.

– Мадам, – продолжал де Марвиль еще более грозным тоном, – именем правосудия я требую, чтобы вы мне ответили.

Графиня, по-видимому, спала глубоким сном. Де Марвиль подождал с минуту, потом поспешно пересек комнату и, схватив шнурок колокольчика, висевший на стене, яростно задергал его. Он обернулся к графине. Та пребывала в той же позе и, очевидно, спала. Де Марвиль топнул ногой и вновь сильно дернул шнурок. Графиня, по-видимому, так ничего и не слышала. Слуга отворил дверь.

– Где Марсиаль? – спросил начальник полиции.

– Во дворе, ваше превосходительство.

– Позвать его немедленно!

Слуга исчез. Де Марвиль обернулся к молодой женщине. Она спала так же крепко.

– Неужели это действительно усталость после дороги, или же она играет комедию? – пробормотал он. – Что это за женщина? Что значит это странное приключение?

Дверь тихо отворилась.

– Марсиаль, – доложил слуга.

– Пусть войдет, – отвечал начальник полиции, сделав несколько шагов вперед.

Бригадир объездной команды, тот, который задержал карету, вошел, кланяясь, в гостиную. Де Марвиль движением руки указал на графиню и сказал:

– Марсиаль, у Сент-Антуанских ворот вы остановили эту самую даму?

Марсиаль покачал головой.

– Нет, ваше превосходительство, – отвечал он. – Когда я остановил карету, этой дамы в ней не было.

– Вы в этом уверены?

– Да, вполне.

– Но если ее не было в карете, где же она была?

– Я не знаю.

– Но кто же был в карете? Ведь был же там кто-нибудь?

– Был, ваше превосходительство, мужчина.

– Мужчина! – вскричал Марвиль.

– Мужчина, такой же, как вы и я.

– Мужчина… – повторил Марвиль.

Марсиаль кивнул утвердительно головой.

– Но куда же девался этот мужчина?

– Я не знаю.

– Это невозможно!

– Господин начальник полиции, когда я остановил почтовый экипаж, в нем сидел только молодой человек с черными усами. Если я говорю неправду, велите меня повесить.

– Но как же объяснить, что этот молодой человек исчез, а эта дама одна очутилась в карете?

– Не понимаю!

– Вы удалялись от кареты?

– Ни на одну минуту.

– С тех пор, как ее остановили, и до тех пор, как она въехала на двор моего отеля, останавливалась ли она?

– Ни на одну секунду.

– Вы ее караулили?

– Все мои солдаты окружили ее. Я точно исполнил полученные приказания.

– Вы сейчас осматривали карету?

– Да, я снимал скамейки, сорвал обивку, осмотрел кузов, бока – и ничего не нашел.

– Ничего?

– Ни малейшего следа, по которому можно было бы понять происшедшее. Ничего, решительно ничего, и, повторяю вам, ваше превосходительство, я все осмотрел.

Слушая его, де Марвиль повернулся к женщине. Графиня, без сомнения, не слышала ничего, потому что продолжала спать спокойным сном ребенка. Начальник полиции опять обратился к бригадиру:

– Итак, вы уверяете, что в ту минуту, когда вы остановили карету и заперли дверцу, в карете сидел мужчина?

– Я ручаюсь своей головой! – сказал Марсиаль.

– И этот мужчина был один?

– Совершенно один.

– А когда карета въехала на мой двор, мы с вами увидели женщину? Так?

– Да, ваше превосходительство.

– Итак, во всяком случае можно предположить, что мы обмануты. Я имею в виду пол той личности, которая сидела в карете. Должно быть, эта личность – путешественник или путешественница – переоделась дорогой…

– Скорее всего.

– А можно ли было сделать такое в карете?

– Еще бы!

– А не брошено ли было платье на дорогу?

– Ваше превосходительство, – сказал Марсиаль, – шторы были закрыты, значит, ни в дверцы, ни в переднее окно ничего нельзя было выбросить. К тому же почтовый экипаж был окружен верными людьми, внимательно следившими, поэтому невозможно, чтобы мужской костюм, начиная от башмаков до шляпы, мог быть выброшен на дорогу даже лоскутками. Да и в какое отверстие могли их выбросить? Я сейчас осматривал карету, и если вашему превосходительству угодно…

– Но если эта одежда не была выброшена, – перебил де Марвиль с нетерпением, – она должна быть в карете, и ее надо найти.

Марсиаль посмотрел на начальника полиции, приложив руку к сердцу.

– Когда я остановил карету, – сказал он с глубокой искренностью, – в ней сидел мужчина; теперь этот мужчинабрюнет превратился в женщину-блондинку – я это вижу. Как совершился этот феномен и куда девалась снятая одежда – клянусь спасением моей души, я не знаю, разве только…

Марсиаль вдруг осекся. Очевидно, новая мысль промелькнула в его голове.

– Разве только?.. – повторил начальник полиции.

– …разве только эта дама спрятала мужской наряд под своим пышным платьем…

– Это правда, – прошептал Фейдо.

Он подошел к графине, все еще спокойно спавшей.

– Вы слышали, сударыня? – спросил он.

Графиня не пошевелилась.

– Вы слышали? – повторил начальник полиции, схватив ее за руку. Графиня вскрикнула, не открывая глаз, протянула руки, губы ее страдальчески сжались. Она вздохнула раза два, потом открыла глаза и прошептала:

– Какой гадкий сон! Марикита, расшнуруй мне платье, я страдаю… Я…

Глаза ее встретили взгляд Марсиаля.

– Ах! – закричала она с испугом. – Где я?

– У меня, – сказал де Марвиль.

– У вас?.. Но я не знаю…

Графиня провела рукой по лбу.

– Да, помню! – воскликнула она вдруг. – Разве шутка не окончена?

Начальник полиции движением руки приказал бригадиру удалиться, а сам обратился к графине.

– Одно из двух, – сказал он, – либо вы жертва ошибки, и в таком случае эта ошибка должна быть исправлена, либо вы недостойным образом обманываете полицию, и тогда наказание будет соответственное. Я получил относительно вас самые строгие распоряжения. Не угодно ли вам пожаловать за мной? Мы поедем к маркизу д'Аржансону. Это единственная возможность положить конец этому неприятному происшествию.

ХХI Яйца

В прошлом столетии на Кладбищенской улице было только два дома с правой стороны, возле площади; один – в пять этажей и с четырьмя окнами на фасаде, другой имел только два этажа. В этот вечер единственное окно на первом этаже двухэтажного дома было освещено, между тем как в окнах всех других домов на этой улице было совершенно темно.

Пробило полночь; дверь дома отворилась, и высунулась черная голова; голова три раза повернулась справа налево и слева направо, потом исчезла, и дверь заперлась без малейшего шума.

Эта голова, с крючковатым носом, острым подбородком, впалым ртом и выпуклыми скулами, с волосами, которые можно было принять за шерсть, с двумя круглыми глазками, принадлежала женщине лет пятидесяти. Тело женщины было крупным, но тощим, костлявым и поддерживалось ногами, которым мог бы позавидовать уроженец Оверни. Костюм ее состоял из шерстяной юбки с толстым суконным корсажем и более походил на мужской, чем на женский.

Заперев дверь, женщина осталась в узком коридоре, в конце которого находилась еще более узкая лестница, поднимавшаяся почти вертикально. Направо, у подножия лестницы, находилась полуоткрытая дверь. Женщина толкнула эту дверь и вошла в низкую залу, освещенную большой лампой. В зале с самой простой меблировкой стояли комод, буфет, стол, шесть стульев и ящик для хлеба, все это было из гладкого дуба. Большой камин, в котором горел яркий огонь, и стенные часы дополняли меблировку. Огромный глиняный горшок и котелки стояли у огня.

За столом, стоявшим посреди комнаты, сидел человек и ужинал с проворством, показывавшим прекрасный аппетит. Этому человеку могло быть лет тридцать пять. Он был высокого роста, лицо его было не самым привлекательным: черты грубые, нос плоский, лицо красное, а цвет волос неопределенный; выражение лица казалось бы просто жутким, если бы не скрадывалось хитрым и откровенным взглядом. На нем был костюм зажиточного мещанина в полутрауре: сюртук и панталоны из черного сукна, жилет и чулки серые шерстяные, галстук белый – и все это без притязаний на щегольство.

Единственной странностью в этом костюме была узкая черная лента, надетая на шею, ниспадавшая на грудь и имевшая на конце пучок черных перьев индийского петуха, перевязанная красным шерстяным шнурком.

Хотя этот человек ужинал один, но, вероятно, в зале ожидали еще и других гостей, потому что с каждой стороны стола находилось по три прибора, еще не тронутых никем.

Посреди стола стояла большая корзина со множеством яиц разной величины. Корзина имела семь отделений: в первом лежали яйца белые с черной полоской вдоль и красной полосой поперек; во втором отделении лежали яйца с позолоченной скорлупой; в третьем – яйца, скорлупа которых была покрыта охрой; в четвертом – яйца маленькие и желтые, как маис; в пятом лежали большие яйца со светло-зеленой полоской, усыпанной золотыми звездами; в шестом – яйца совершенно черные.

Число яиц в отделениях было неравным; больше всех лежало в пятом отделении, то есть в третьем слева от первого.

Первое находилось напротив прибора, занимаемого ужинавшим. Каждое отделение находилось напротив одного из приборов. Таким образом, перед человеком в черном костюме было отделение с белыми яйцами со скрещенными черной и красной полосками. Перед каждым ужинавшим стояли тарелки и стакан. С каждой стороны стакана стояла бутылка странной формы, а за стаканом – небольшой насест вроде детской игрушки, сделанный точно так же, как подвижной насест в курятнике; на этом насесте красовался маленький индийский петух, сделанный с удивительным искусством, с эмалевыми глазками.

Перед каждым из свободных приборов находился такой же насест, но пустой. Между насестами и корзиной с яйцами было широкое пустое пространство, занятое большим блюдом, содержимое которого человек в черно-сером костюме поглощал с аппетитом.

В ту минуту, когда женщина, смотревшая на улицу, вошла в залу, ужинавший, отрезая себе огромный кусок хлеба, спросил:

– Ну что?

– Ничего, – отвечала женщина.

– Как? – продолжал ужинавший, не поднимая глаз от тарелки. – До сих пор никого?

– Никого.

– Значит, сегодня я буду ужинать один?

– Ты жалуешься на это, Индийский Петух? – спросила женщина, снимая крышку с горшка.

– Ты же знаешь, что я никогда не жалуюсь, Леонарда, когда ты готовишь.

– Индийский Петух, берегись! Если ты чересчур растолстеешь, сам сгодишься на жаркое.

– Леонарда, если мне суждено быть изжаренным, то пусть лучше я изжарюсь на твоем вертеле, чем на королевском эшафоте.

– Его стряпня тебе не нравится?

– Нет, признаюсь.

Леонарда пожала плечами.

– Знаешь, – сказала она, – если ты будешь вести себя хорошо, тебе решительно нечего бояться, потому что ты Петух; и даже пусть тебя окружат все палачи французские и наваррские, ты можешь быть так же спокоен, как и теперь.

– Это правда, – сказал Индийский Петух, кивнув головой. – То же мне говорил и начальник, а то, что он говорит, вернее королевского слова.

– Да, тот, кому начальник угрожал смертью, – умирает; а тот, за чью жизнь он поручился, – живет, и ты знаешь, Индийский Петух, где был бы ты теперь, не будь его?

– В плену или на виселице! – с волнением произнес Индийский Петух. – Но по милости его я жив, свободен и получил благословение родной матушки. Клянусь тебе, Леонарда, я с радостью пошел бы на казнь, чтобы заслужить улыбку Рыцаря!

– Но отчего это ты один здесь сегодня? – продолжала Леонарда, переменив тон.

– Не знаю.

– Это странно!

– Который час, Леонарда?

– Семь минут первого, сын мой.

– Ах, как бы мне не хотелось находиться на месте Зеленой Головы!

– Почему?

– Начальник должен быть семь раз недоволен, а черту известно, что значит и один раз.

– Твои плечи это помнят?

Индийский Петух кивнул утвердительно с выразительной гримасой. В эту минуту в зале раздался крик: «кукареку!»

Леонарда подошла к комоду и взяла длинную трубочку, висевшую рядом; она поднесла к губам конец трубочки и задудела, потом опустила ее и прислушалась. Тут же вновь послышался петушиный крик громче первого.

– Это Золотистый Петух, – сказал Индийский Петух.

Леонарда пошла отворять дверь. Человек, закутанный в

просторный плащ, быстро вошел в залу; в золотой галун его треугольной шляпы было воткнуто перо золотистого цвета. Он бросил плащ на стул и оказался в богатом щегольском военном костюме, который как нельзя лучше шел дерзкому выражению его лица, сверкающему взору и длинным усам, скрывавшим верхнюю губу.

– Здорово, Индийский Петух! – сказал он.

– Здорово, Золотистый Петух! – ответил тот, не вставая.

– Ну и голоден же я!

– Тогда садись за стол.

Золотистый Петух занял первое место с правой стороны от Индийского Петуха, напротив того отделения в корзине, где лежали золоченые яйца.

– Подавай самые лучшие блюда, Леонарда! – закричал Золотистый Петух, разворачивая салфетку.

Не успел он сесть, как послышался тихий треск и на пустом насесте, стоявшем перед его тарелкой, появился очаровательный золотистый петушок, одинаковой величины с индийским петушком, красовавшимся напротив первого прибора. Леонарда поставила на стол дымящееся блюдо.

– Черт побери, – продолжал Золотистый Петух, накладывая себе полную тарелку, – я-то думал, что опоздаю сегодня, а я, напротив, пришел раньше других.

Он указал глазами на пустые места.

– Где ты был сегодня? – спросил Индийский Петух.

– У курочек.

– У тебя, должно быть, много рапортов?

– Полные карманы. Эти очаровательные курочки ни в чем не могут отказать своему петуху. Начиная от камеристки мадам де Флавкур, пятой девицы де Нель, которую герцог Ришелье хотел сделать наследницей ее четырех сестер, до поверенной мадемуазель де Шаролэ и субретки президентши де Пенкур, которая в последнем маскараде в опере приняла месье де Бриджа за короля…

– Что узнал новенького?

– Очень мало.

– Но все-таки?

– Час назад похитили одну девицу.

– Где?

– На мельнице Жавель.

– И кто такая?

– Хорошенькая Полина, дочь Сорбье, торговца подержанными товарами на улице Пули. Представь, сегодня утром она обвенчалась с Кормаром, торговцем скобяными изделиями с набережной Феррайль, а вечером, в десять часов, на свадебном балу ее похитил граф де Лаваль с помощью Шаролэ и Лозена. Все трое были переодеты мушкетерами.

– И похитили новобрачную?

– Это случилось очень неожиданно. Все остолбенели; я же действовать не мог, так как получил приказ не влезать ни во что, что не касается главного.

– И что, по-твоему, скажет тебе Рыцарь?

– Я повиновался его же приказам.

– Позволить негодяям подобное и дать им уйти безнаказанными – это значит нарушить его волю!

– А не исполнять его приказы – значит нарушать ее еще более. Ты на моем месте поступил бы так же.

– Молчите, – сказала Леонарда.

Раздалось тихое пение петуха. Леонарда подошла к трубочке и конец ее приложила к губам. Через несколько минут раздалось второе «кукареку». Леонарда отворила дверь, и в залу вошел человек с толстой шеей и большой безобразной головой. С черными и жесткими руками, он своими манерами походил на простолюдина. Он бросил свою большую шляпу с плоскими полями в угол залы и поздоровался хриплым голосом.

Он сел двумя местами выше Золотистого Петуха, оставив между ним и собой пустое пространство. В петлицу его камзола был воткнут пучок серых перьев.

– Эй, Леонарда! – закричал он. – Вина! Мне хочется

пить.

Не успел он договорить, как раздался треск и на насесте, поставленном перед ним, появился мохнатый петух с короткими толстыми и широкими лапками. Напротив пришедшего находилось отделение с желтыми яйцами, и в этом отделении яиц лежало меньше всех.

– У тебя фонарь под левым глазом, Мохнатый Петух, – сказал Золотистый, разглядывая своего товарища.

– Да, – отвечал Мохнатый Петух, – но если я получил один удар, то за него отплатил четырьмя.

– Кто тебе так засветил?

– Мушкетер, которому я выбил четыре зуба.

– Где?

– На мельнице Жавель.

– Когда?

– Час назад. Я был на свадьбе Грангизара, продавца муки на улице Двух Экю. Мы танцевали, когда услышали крики. Мушкетеры похищали новобрачную с другой свадьбы. Они были вооружены, но мы взяли скамейки, палки, и мои курицы так славно их отделали, что отняли дочь Сорбье у мерзавцев и возвратили ее мужу.

– Вы ее отняли? – спросил Золотистый Петух. – Вы действовали, когда я ушел.

– В котором часу ты ушел?

– Ровно в одиннадцать – так мне было приказано.

– А у меня было столкновение в десять минут двенадцатого, хотя мне тоже было приказано.

– Итак, ты знал, что будет?

– Знал. Рыцарь дал мне все инструкции, и все случилось именно так, как он сказал.

Все трое с изумлением переглянулись.

ХХII Начальник

Раздался новый крик петуха, и через несколько минут в залу вошел четвертый мужчина, приветствуя жестом троих, сидевших за столом.

Этот человек, одетый в черное и с черным лицом, имел на шляпе черные перья и был чистокровным негром. Не говоря ни слова, он сел по левую руку от Индийского Петуха, и на насесте явился черный петух.

– А-а, – сказал Золотистый Петух, улыбаясь, – мы мало-помалу собираемся.

Негр, посмотрев вокруг с чрезвычайным вниманием, спросил Индийского Петуха:

– Зеленая Голова с начальником?

– Нет, – отвечал Индийский Петух.

– Где же?

– Не знаю!

– Как?! Его здесь нет?

– Нет.

– Это странно, очень странно!

Раздался четвертый петушиный крик. Леонарда с теми же предосторожностями пошла открывать.

Пятый мужчина был очень маленького роста и одет, как банкир с улицы Сен-Дени, в серый камзол, башмаки с серыми пряжками, в жабо из толстого полотна, украшенное петушиным гребешком из красного сукна, удивительно искусно сделанным.

– Видел ли ты Зеленую Голову, Петух Малорослый? – спросил Золотистый.

– Да.

– И где же он?

– Здесь.

– А вот и нет.

Малорослый Петух всплеснул руками.

– Неужели еще не здесь? – продолжал он.

– Нет, – сказали в один голос его приятели.

– Он не приходил и вечером? – спросил негр.

– Нет, – отвечала Леонарда.

Все пятеро с беспокойством переглянулись, потом взгляд Малорослого Петуха устремился на стенные часы.

– Четверть первого, – сказал он, – а Зеленой Головы еще нет.

– Уж не взяли ли его? – предположил Золотистый.

– Это невероятно, – заметил Мохнатый.

– Не изменил ли он? – спросил Индийский.

– Это просто невозможно!

Послышался звук открывшейся с улицы двери. Леонарда поспешила отворить дверь, ведущую в узкий коридор, в глубине которого возвышалась лестница.

Человек, переступивший порог дома без предварительного условного петушиного пения, был высокого роста и без шляпы. Черные, длинные и густые волосы скрывали его лоб и соединялись с черной бородой. На всем лице виднелся только орлиный нос и глаза, метавшие молнии. На нем были надеты узкие панталоны, высокие сапоги, камзол из того же коричневого сукна, что и панталоны, кожаный пояс, за который были заткнуты пистолеты, короткая шпага и кинжал. Его правая рука была обернута плащом.

При появлении этого человека пять Петухов поспешно встали и с почтением поклонились.

– Начальник! – прошептал Индийский Петух.

Этот человек не вошел в залу, он только посмотрел на тех, кто находился в ней, потом перешел через коридор к лестнице и быстро поднялся. Леонарда шла за ним, держа в руке подсвечник с зажженными свечами. Пять Петухов переглянулись, качая головами.

– Ох, не хотелось бы мне быть на месте Зеленой Головы, – сказал Индийский Петух.

– И мне, – сказали в один голос остальные Петухи.

ХХIII Семь Петухов

Человек, вошедший последним, тот самый, которого мы видели накануне под Новым мостом, возле Самаритянки, дошел до площадки первого этажа, обернулся и сделал знак следовавшей за ним Леонарде. Та остановилась. Тогда он распахнул плащ и вошел в комнату, скорее длинную, чем широкую, с одним окном на улицу. Возле окна стоял большой стол, заваленный бумагами, а за столом сидел человек, закутанный в плащ, на лице его была черная бархатная маска.

Вошедший запер дверь, подошел к столу и сел напротив человека в маске.

– Уже полночь, – сказал он. – Вы все узнали?

Человек в маске покачал головой.

– Нет, – сказал он.

– Ничего? Вы не узнали ничего?

– Еще ничего, но узнаем.

– Когда?

– Когда появится Зеленая Голова.

– И когда же он будет?

– Может быть, через минуту и уж никак не позже, чем через час.

– А Бриссо?

– Она наверху.

Человек в маске указал на комнату в верхнем этаже.

– Позовите ее.

Человек в маске встал и направился к двери, но остановился в нерешительности.

– Рыцарь, – сказал он, – вы всегда имели ко мне доверие.

– Абсолютное, любезный С., вы это знаете.

– Выслушайте меня, и я думаю, что вы поступите так, как я посоветую.

– Говорите, что я должен делать.

– В деле Сабины Доже, – продолжал С., – есть тайна, которую мы должны разгадать. Даже отбросив в сторону чувства любви и ненависти, необходимо узнать истину. Кто совершил это преступление? Почему оно совершено? Каким образом в Париже могло случиться такое преступление, о котором мы ничего бы не знали? Неужели у нас столь слабая организация?

– Ваши слова, любезный С., подтверждают мои мысли. Кое-что из того, что вы говорите, пришло на ум и мне, и я принял меры.

– Вот как?! – воскликнул С. с удивлением.

– Да. Вот уже два месяца, как в городе происходят странные вещи, о которых узнаю я один. Причем узнаю в первую очередь. Вот и это дело Сабины Доже более огорчило меня, чем удивило. У меня есть могущественный, но неизвестный и таинственный враг.

– Что вы говорите?

– Правду. Я позже объясню вам это. Давайте задумаемся о настоящем, пока есть время.

– Я в вашем распоряжении.

– Вы знаете, что случилось сегодня на мельнице Жавель?

– Да. С Полиной Сорбье?

– Именно этот случай чрезвычайно для нас полезен.

– Без сомнения!

– Он доказывает, что, когда дело не касается лично меня, мои сведения верны и поспевают вовремя.

– Это правда. Значит, вы заключаете…

– Что у меня есть могущественный, ожесточенный, неумолимый таинственный враг, и каждый его удар нацелен мне в сердце.

– Надо раскрыть эту тайну и узнать, кто он.

– Это необходимо для нашей общей безопасности.

В комнате несколько минут было тихо.

– Теперь сообщите, – продолжал человек, говоривший начальственным тоном, – что вы хотели мне посоветовать?

– Сначала расспросить Петухов, которые сдадут вам рапорты, потом уже допросить Бриссо. А к тому времени явится Зеленая Голова, и тогда вы, принимая во внимание то, что узнали прежде, поймете всю правду. Я так думал по крайней мере, но то, что вы мне сказали, меняет мое убеждение.

– Все равно я поступлю таким образом. Позовите сперва Индийского Петуха.

С. отворил дверь. Леонарда сидела на площадке.

– Индийский Петух! – крикнул он.

Старуха ринулась с лестницы со скоростью кошки, бросающейся на добычу. Не прошло и двух секунд, как Индийский Петух явился.

– Твое донесение, – сказал ему тот, кого С. называл начальником.

– Вот оно, – отвечал Индийский Петух, подавая сложенный вчетверо большой лист, исписанный мелким почерком.

Начальник развернул бумагу, быстро пробежал глазами рукописный текст и отложил на стол.

– Ты был прошлой ночью на улице Розье? – просил он.

– Был, – отвечал Индийский Петух, – с девятью курицами.

– Где ты стоял?

– На углу улицы Тампль.

– До того самого времени, как подан был сигнал?

– Да, я оставил свой пост только в ту минуту, когда загорелся отель Шаролэ.

– В котором часу ты туда явился?

– В десять.

– Кого ты видел из прохожих на улице Тампль или на других улицах?

– От десяти часов до полуночи нескольких запоздавших мещан; все заплатили без малейшего сопротивления. В полночь прошли дозорные. От полуночи до половины третьего не проходил никто.

– Ты в этом твердо уверен?

– Ручаюсь головой. После половины третьего прошли два человека по улице Розье; они шли от улицы Кокрель и, пройдя всю улицу Розье, повернули направо по улице Тампль.

– Они заплатили?

– Нет.

– Почему?

– Это были бедные работники.

– И пошли по улице Тампль?

– Да, они шли довольно медленно по направлению к отелю Субиз.

Начальник посмотрел на С.

– Он говорит правду, – тихо сказал С., – эти двое, одетые работниками, были замечены и Малорослым.

– А больше никого ты не видел?

– Никого до той минуты, как напали на отель.

– Никто не шел по улице, не входил в какой-нибудь дом и не выходил?

– Решительно никто, – заверил его Индийский Петух.

– Хорошо! Останься здесь и жди моих приказаний.

Индийский Петух поклонился и отступил. Начальник

ударил в гонг. Голова старухи Леонарды показалась в полуоткрытой двери.

– Малорослого сюда! – потребовал он.

На ступенях лестницы послышались быстрые шаги, и вошел Малорослый Петух.

– Где ты был прошлой ночью? – осведомился главарь.

– У монастыря Сент-Анастаза, напротив Блан-Манто, с десятью курицами и шестью цыплятами, – отвечал маленький толстяк, поклонившись во второй раз.

– Ты караулил в одно время улицу Тампль, улицу ФранБуржуа и улицу Рая?

– Точно так.

– В котором часу ты стал на пост?

– В десять часов.

– Что ты заметил до полуночи?

– Ничего необычного. Проходили разные люди, с которых я не требовал платы, потому что получил приказание до полуночи оставаться в монастыре. Без четверти одиннадцать карета герцога Ришелье проехала по улице Фран-Буржуа на улицу Трех Павильонов. Кареты князя де Ликсена и маркиза де Креки проехали почти в ту же минуту в том же направлении, к отелю Комарго.

– Ты велел следовать за ними?

– Нет, у меня не было такого приказа.

– Потом?

– Я ждал назначенной минуты. Ровно в полночь я оставил шесть куриц у стены, отделяющей монастырь от отеля Шаролэ, и пошел на улицу с четырьмя другими после обхода дозорных. От полуночи до половины третьего не проходил никто; после половины третьего два работника прошли по улице Тампль к отелю Субиз.

– Те самые, которых видел Индийский Петух, – заметил С.

Начальник сделал утвердительный кивок и, обернувшись к Малорослому Петуху, сказал:

– Что ты видел потом?

– Через десять минут я заметил в тени трех человек, идущих от улицы Рая; они прошли по улице Тампль на улицу Фран-Буржуа. Незнакомцы были закутаны в щегольские плащи, на головах у них были треугольные шляпы, и казались они очень веселыми. Это были какие-то чиновники главного откупщика, возвращавшиеся с ужина. Я подал сигнал именно в ту минуту, когда они шли вдоль стены монастыря. Курицы мои налетели на них, но те не оказали ни малейшего сопротивления.

– Ты записал их приметы?

– Нет.

– Напрасно. Сделайте необходимые распоряжения, – прибавил начальник, обратившись к С., – чтобы подобная забывчивость более не случалась. Для нас важно знать всех, с кем мы имеем дело, и каждого, кто может быть нам полезен.

– Я это сделаю, – отвечал С.

– Продолжай!

– Чиновники заплатили и продолжали путь по направлению к улице Св. Екатерины. Я потерял их из виду впотьмах у отеля Шаролэ.

– Потом?

– До минуты нападения ничего не случилось.

– Никто не проходил?

– Абсолютно никто.

Начальник сделал знак Малорослому Петуху стать возле Индийского, потом, отворив дверь, позвал:

– Мохнатый Петух!

Тот немедленно явился.

– Расскажи о прошлой ночи! – сказал начальник.

– Я занимал улицу Барбетт с пятью цыплятами и улицу Субиз с шестью курицами и девятью цыплятами, – отвечал Мохнатый. – Я занял позицию в половине двенадцатого. В полночь прошли дозорные, а потом до минуты нападения не проходил никто.

– А по улице Тампль?

– Тоже никто.

– Никто не проходил от полуночи до половины четвертого?

– Решительно никто.

– Получается, два работника, которых Индийский Петух и Малорослый видели проходившими по улице Тампль, остановились между улицей Фран-Буржуа и улицей Барбетт? В каком доме?

– Ни в одном из тех, которые находятся между этими двумя улицами, – отвечал Мохнатый Петух. – Там восемь домов, и у двери каждого я поставил по цыпленку. Ни одна дверь не отворялась, следовательно, с этой стороны улицы никто не входил.

– Но никого не было и с другой стороны, – живо сказал Малорослый Петух. – Между улицей Субиз и улицей Рая пять домов, и у каждой двери я поставил цыпленка. Никто не входил и не выходил.

Начальник обратился к Индийскому Петуху:

– Ты слышишь?

– Я утверждаю, – сказал Индийский Петух, – что от половины третьего до трех часов два человека вышли из улицы Розье и прошли по улице Тампль по направлению к отелю Субиз.

– А я заявляю, – сказал Мохнатый Петух, – что никто не входил ни в один из домов с правой стороны и не проходил в этот час по улице Тампль мимо улицы Барбетт.

– Однако, – сказал С., – если эти двое прошли мимо улицы Фран-Буржуа по улице Тампль, они или продолжали путь, или вошли в какой-нибудь дом на этой улице.

– Я сказал правду, – отвечал Индийский Петух.

– И я также, – подхватил Малорослый.

– И я, – прибавил Мохнатый.

– Однако, – сказал их предводитель, – два человека или прошли мимо улицы Фран-Буржуа по улице Тампль и должны были продолжать путь и, следовательно, пройти мимо улицы Барбетт, или вошли в один из домов на улице Тампль, между этими двумя улицами. Иного быть не может.

– Два человека шли по улице Тампль, – сказал Индийский Петух, – я это утверждаю.

– Они прошли мимо улицы Фран-Буржуа и продолжали идти по улице Тампль – я на этом настаиваю! – заявил Малорослый Петух.

– А я клянусь, что ни один человек не проходил по улице Тампль мимо улицы Барбетт, – вскричал Мохнатый Петух, – и не входил ни в один из домов с правой стороны!

– А также с левой, – прибавил Малорослый Петух.

Все трое, по-видимому, говорили чистую правду. Начальник долго и молча смотрел на них.

ХХIV Загадка

Начальник с нетерпением обратился к С.:

– Петух Яго пришел?

С. бросился к двери и быстро отворил ее.

– Да, – сказал он, обменявшись несколькими словами с Леонардой.

– Пусть войдет.

Не прошло и минуты, как четвертый человек, высокого роста, вошел в комнату. Этот человек со смуглым лицом и с черными волосами наверняка был с Востока, что подтверждал его странный костюм, одновременно и венгерский, и немецкий. Костюм был зеленого цвета, узкий в талии и прекрасно обрисовывал стан, достойный Геркулеса. На шляпе этого человека колыхались зеленые перья.

– Ты прошлой ночью был в отеле Альбрэ с двумя курицами? – спросил начальник.

– Да, – отвечал Геркулес, качая своей огромной головой.

– До которого часа ты оставался там?

– До часу ночи.

– Где были остальные твои курицы?

– Шесть – на первом этаже первого дома улицы Трех Павильонов. Я караулил на углу улицы.

– И кого ты видел?

– От часа до минуты нападения – никого.

– Никого?! – закричал Малорослый Петух. – А трех пьянчужек-чиновников, которые без четверти три прошли улицу Фран-Буржуа?

– Трех? – повторил Петух Яго с удивлением.

– Да, трех, закутанных в большие плащи и в треуголках с галунами.

– Без четверти три?

– Они мне даже заплатили, а я стоял у стены монастыря Св. Анастаза, то есть на конце улицы, выходящей на улицу Тампль.

– А я в час был на этой самой улице, на углу улицы Трех Павильонов, напротив отеля Альбрэ, но никто не проходил – и клянусь в этом всеми святыми!

– Но на улице Фран-Буржуа, – сказал С., глаза которого сверкали сквозь отверстия бархатной маски, – начиная от улицы Тампль до улицы Трех Павильонов – только мона-

стырь Св. Анастаза, отель Шаролэ и отель Альбрэ. Три человека, войдя с одного конца, должны были выйти с другого, если только они не вошли в один из этих трех домов.

– Они не входили в монастырь Св. Анастаза, – твердо сказал Малорослый, – я видел, как они направились к отелю Шаролэ.

– Они не входили в отель Альбрэ, – сказал Петух Яго,

– повторяю: я не видел там никого.

– Леонарда! – позвал начальник.

Старуха вошла.

– Ты была на кухне отеля Шаролэ, – сказал начальник.

– Кто входил в отель после отъезда графа?

– Граф уехал в девять часов, – отвечала Леонарда. – В половине десятого вернулись управляющий и камердинер. С этой минуты в отель не входил никто.

– А выходил ли кто-нибудь?

– Никто!

С. нетерпеливо взмахнул рукой. Начальник успокоил его жестом.

– Позовите Золотистого Петуха! – сказал он.

Человек с желтым пером на шляпе появился на пороге.

Его довольно щегольской костюм затмевал наряды товарищей. Видно было, что среди присутствовавших здесь он занимал более высокое положение. Он подошел и поклонился.

– Ты с двадцатью курицами занимал нынешней ночью улицу Четырех Сыновей и Жемчужную, – сказал ему начальник. – Значит, ты караулил местность от отеля Субиз до отеля Комарго?

– Верно, – отвечал Золотистый Петух.

– Что ты видел от полуночи до часа нападения на отель Шаролэ?

– Ничего, кроме тела девушки в три часа утра.

– А от полуночи до трех часов?

– Ни по улице Тампль, ни по улице Четырех Сыновей, ни по улице Жемчужной не проходил никто.

– А девушка?

– Она, вероятно, шла по другой стороне улицы, поэтому я ее не заметил.

– А того, кто ее ранил?

– Тоже не видел.

– Это невозможно! Мохнатый Петух уверяет, что он не видел никого, решительно никого со стороны улицы Барбетт и улицы Субиз.

– Вот как было дело. От полуночи до трех часов ни одно человеческое существо не проходило мимо нас. Шел сильный снег, но мои курицы стояли очень близко одна к другой, так что никто не мог проскользнуть мимо них, не привлекая к себе внимания. В ту минуту, когда пробило три часа, я услышал глухой шум, словно от падения тела на снег, и пронзительный крик, за которым последовал стон. Я хотел было броситься на звук, когда окна в отеле Комарго вдруг отворились и поток света хлынул на улицу. Мои курицы и я попрятались. Появились слуги со свечами, факелами и фонарями. С ними шли маркиз де Креки, виконт де Таванн и князь де Ликсен. У окон стояли Кино, Комарго, Сале, Дюмениль, Госсен. Они смотрели на улицу и искали. Я последовал за ними ползком вдоль стены сада. Перед отелем Субиз, почти на углу улицы Четырех Сыновей и улицы Тампль, виконт де Таванн нашел девушку, бесчувственно лежавшую в луже крови. Они унесли ее. Желая узнать причину этого происшествия, я быстро осмотрел то место. На снегу около того места, где упала девушка, не было никаких следов. Не могла она упасть и сверху: в этой части отеля не было окон. Мои курицы тоже не видели никого, словом, каким образом эта дамочка там очутилась и кто ее ранил – я просто не понимаю!

Начальник сделал знак пяти Петухам и Леонарде приблизиться.

– Итак, – сказал он, – прошлой ночью, от половины третьего до трех, два человека исчезли на улице Тампль, между улицей Рая и улицей Субиз, и мы не знаем, куда они девались; затем еще трое также исчезли на улице Фран-Буржуа. Наконец, женщина была ранена и найдена без чувств и в крови на снегу. Ей оказали помощь посторонние, а между тем в этом

квартале все выходы охранялись пятью Петухами и пятьюдесятью восемью курицами!

Он скрестил руки на груди и обвел стоявших вокруг яростным взглядом.

– Как это объяснить? – спросил он после некоторого молчания.

Все переглядывались с беспокойством, недоверием и любопытством. Золотистый Петух подошел и сказал:

– Пусть наш патрон думает что хочет и накажет меня, если захочет, но, клянусь, я сказал правду.

– И я также! И я, – сказали другие Петухи.

– Поклянитесь! – вмешался С.

Золотистый Петух подошел. Начальник вынул из-за пояса кинжал с коротким и острым клинком, разделенным в самой середине выемкой. Золотистый Петух протянул руку над обнаженным клинком и сказал:

– Пусть смертельный яд, которым пропитано это железо, проникнет в мои жилы, если я говорю неправду.

Остальные Петухи и Леонарда по очереди повторили ту же клятву, протянув руку над кинжалом. Когда они закончили, начальник заткнул кинжал за пояс, потом сказал:

– Ступайте вниз и ждите моих приказаний.

Пять Петухов в сопровождении Леонарды вышли из комнаты, и дверь затворилась за ними.

ХХV Совещание

Начальник и С. остались одни.

– Вы думаете, что Зеленая Голова может это разъяснить? – спросил начальник.

– Я надеюсь, – отвечал С.

– Но каким образом?

– Когда он вернется, вы узнаете.

– Но если он не вернется?

– Это невозможно.

– Почему же? Разве он не способен нам изменить?

– Зеленая Голова самый преданный вам из всех наших людей, он не изменник!

– Однако кто-то же предает!

Начальник быстро ходил по комнате; вдруг он остановился перед С.:

– Кто предает меня? Я должен это узнать во что бы то ни стало, и притом не теряя ни минуты, даже если мне придется употребить самые ужасные средства.

Он опять стал ходить по комнате в сильном волнении. С. следил за ним с беспокойством, которое проступало даже сквозь маску.

– Хотите видеть Хохлатого Петуха? – спросил он. – Он пришел!

– Нет. Прошлой ночью он ужинал далеко от того места, где это случилось, – отвечал начальник.

– А Петуха Негра?

– Он тоже ничего не знает, я его допрашивал сегодня. Нет, нет, не они мне нужны, а Зеленая Голова.

С. кивнул в знак согласия.

– Он уже не придет, – с нетерпением продолжал начальник.

– Он должен был освободиться только в полночь. Это он вел все дело Жакобера, агента Фейдо де Марвиля.

Начальник поднял глаза на С.

– С ним разобрались? – спросил он просто.

– Да, в половине двенадцатого, за несколько минут до того, как я пришел сюда.

– Хорошо.

– Рапорт будет составлен сегодня же ночью, причем с мельчайшими подробностями, и будет передан вам не позже завтрашнего утра.

– Его до полудня нужно передать начальнику полиции, чтобы он мог прочесть мой рапорт королю. Начальник насмешливо улыбнулся и продолжал: – Этот человек мне мешал, однако он может быть полезен, если позволит управлять собой. Надо посмотреть. Он стукнул себя по лбу и прибавил:

– Но все это не объясняет таинственного дела бедной Сабины. А оставаться в подобной неизвестности значило бы изменить нашему делу.

Он, по-видимому, принял какое-то решение.

– Позовите сюда Бриссо, – сказал он С. – Черт возьми! Она будет говорить, или я клещами раскрою ей рот.

– Не хотите ли сами пойти наверх? – спросил С.

– Нет, пусть ее приведут сюда. Здесь нет никакой опасности, стены достаточно толсты.

С. вышел из комнаты. Начальник, оставшись один, стал медленно прохаживаться, склонив голову.

– Кто этот враг, который уже шесть месяцев поражает меня? – спросил он глухим голосом. Затем остановился, скрестив руки на груди. – О, горе ему! – продолжал он. – В прошлую ночь он осмелился коснуться одного из двух существ, которые дороги мне! Кто бы он ни был, я его уничтожу!

Он поднял голову, лицо его прояснилось, будто внезапная мысль осенила его, пальцы сжались.

– Итак, ночь на 30 января стала трагичной для всех, кого я люблю, – сказал он. – Но я отомщу тем, кто причинил мне столько зла! И страшно отомщу! Но, – продолжал он, переменив тон, – кто мой невидимый враг? Кто старается мне вредить и поражать всех тех, кто мне дорог?

Он погрузился в глубокое раздумье.

– А ведь двойственное существование было так прекрасно, – мечтательно молвил он. – Сколько радости было вокруг меня! Скольких я осчастливил! Как блистательна была жизнь! Какое будущее меня ждало! И вдруг в разгар этих успехов неизвестная рука поразила ангела моих мечтаний и моей жизни!

Патрон остановился. На него страшно было смотреть: на лице отразились самые сильные и противоречивые чувства.

– Горе! Горе ему, – продолжал он, – ибо я отомщу!

Продолжая ходить по комнате, он снял со стены план

Парижа и положил его на стол, медленно проводя пальцем по всем белым линиям, обозначавшим улицы.

– Как объяснить исчезновение этих людей? – продолжал он, глядя на план. – Двое с одной стороны, трое с другой – и ни малейшего следа!.. Но это невозможно! Решительно невозможно. Неужели те, которые мне служат, сговорились, чтобы обмануть меня? Нет, нет, это невозможно!

Он опять остановился.

– Но если они не изменяют мне, то кто изменяет им?

Он стоял с нахмуренными бровями; на лбу его появились

складки – предшественники бури.

Раздался скрип, и дверь отворилась.

ХХVI Бриссо

С., так и не снявший маски, ввел в комнату женщину.

Это была известная красавица Бриссо, ставшая знаменитой благодаря любовным летописям в царствование Людовика XV. О ней часто говорится в мемуарах той эпохи, записки Ришелье и архивы полиции полны разных скандальных рассказов о ней и вполне оправдывают ее репутацию.

Бриссо была высока ростом, чрезвычайно стройна и имела прехорошенькую головку с правильными чертами лица. Ее рост указывал на физическую силу, не свойственную многим женщинам. Она была одета в яркий костюм. Войдя в комнату, она очутилась лицом к лицу с начальником и отступила, словно пораженная ужасом.

Действительно, вид этого человека, освещенного лампой, напоминал что-то страшное и фантастическое. Ростом он был очень высок; пояс, за который были заткнуты шпага, пистолеты и кинжал, стягивал стройный стан; черты лица невозможно было рассмотреть из-за необыкновенно густых волос, бороды и усов. Черные глаза бросали огненные взгляды из-под густых бровей, а рука, лежавшая на кинжале, будто приготовилась к удару.

Бриссо сделала шаг назад.

– Подойди! – властно сказал ей патрон.

После довольно продолжительного молчания он спросил:

– Ты знаешь, перед кем находишься?

– Нет, – нерешительно отвечала Бриссо.

– Перед тобой стоит человек, который, будучи верен друзьям, не имеет привычки прощать своим врагам. Я буду тебя допрашивать, ты же должна мне отвечать.

Патрон отворил дверцу железного шкафчика, вынул оттуда мешочек, бросил его на стол, а возле мешочка положил заряженный пистолет.

– В этом мешке двадцать тысяч ливров золотом, – сказал он, – а в этом пистолете пуля. Если ты будешь служить мне, как я хочу, то двадцать тысяч будут твои; если же будешь стараться меня обмануть, я всажу эту пулю в твою голову. И, можешь поверить, я сдержу свое слово.

После минутного молчания он прибавил:

– Я – Рыцарь Курятника!

С этими словами он отступил назад, и свет лампы озарил его. Он предстал во всем блеске безудержного гнева. Бриссо сложила руки, не имея сил вскрикнуть, будто ужасное имя, произнесенное при ней, вдруг ее парализовало. Она была неподвижна. Наконец, сделав над собой усилие, она упала на колени.

– Пощадите! – взмолилась она.

Рыцарь Курятника пожал плечами.

– Ты будешь отвечать ясно и прямо на мои вопросы? – спросил он очень спокойным голосом.

Бриссо медленно встала.

– Садись, – сказал Рыцарь.

Она повиновалась.

– Где ты провела прошлую ночь?

– В домике графа де Суврэ, – отвечала Бриссо не колеблясь.

– На улице Сен-Клод?

– Да.

– Кто был за ужином?

– Д'Айян, де Лезен, Фиц-Джеймс, де Гонфлан, де Лаваль и де Шаролэ.

– А из женщин?

– Мадемуазель де Тутвиль, баронесса де Бревнан, Лекок и Феррати.

– Чем вы занимались за этим ужином?

– Чем всегда занимаются за ужином – забавлялись, – сказала Бриссо, к которой мало-помалу возвращалась ее обычная самоуверенность, – мужчины и женщины переоделись олимпийскими богами и богинями. Это было очень смешно.

– А ты что там делала?

– В начале ужина меня не было, я приехала после, по делу девочки…

– Какой девочки?

– Не знаю, должна ли я…

– Расскажи мне подробно все, что ты делала вчера вечером.

Бриссо, видимо, колебалась:

– Вы хотите, чтобы я сказала вам всю правду?

– Да!

– А если вы мне не поверите?

– Почему?

– Потому, что я сама себе не верю. То, что случилось, так странно!

– Что же? Говори скорее!

– Вы не причините мне зла, если я вам расскажу все?

– Клянусь, тебе нечего бояться!

– Вы не станете всем рассказывать, что узнали от меня, потому что это поссорит меня с моими друзьями, а я ими дорожу…

– Скажи мне все, и твое имя не будет упомянуто.

– И я получу тысячу луидоров?

– Да.

– Ну, будь вы Рыцарь Курятника, или сам черт, или начальник полиции – это мне все равно, – я вам верю, и вы узнаете все. Слушайте же: того, что случилось вчера, я не понимаю сама и вы также не поймете.

– Говори, но не обманывай! Помни, я всегда исполняю то, что обещаю.

– Я это знаю! Поэтому я так испугалась, когда увидела

вас.

– Говори, я слушаю.

– Вчера вечером был ужин у месье де Суврэ, как я вам уже сказала, – начала Бриссо. – Я ничего не знала об этом ужине и спокойно сидела дома перед камином, когда в полночь в мою парадную дверь сильно постучали. «Ступай отвори!» – закричала я Лолотте. Это моя камеристка. Она побежала и вернулась, говоря: «Тут лакей хочет говорить с вами».

– «От кого?» – «От графа де Суврэ». Я велела позвать лакея. Он пришел и подал мне письмо от графа, который писал, чтобы я сейчас же приехала «по известному делу». По известному-то да, но по какому же? У меня нет никаких дел с графом. «Верно, я ему зачем-то нужна», – подумала я. Внизу была карета. Я села, и меня привезли на улицу Сен-Клод. Меня повели в гостиную. Все сидели за столом в разных забавных костюмах; было очень весело. Эти милые господа все меня знают, а я знаю их еще лучше. Они часто поверяют мне свои секреты, и мы в очень хороших отношениях. Я думала, что они послали за мной, чтобы пригласить поужинать, и хотела сесть за стол, но граф де Суврэ встал и подошел ко мне. «Бриссо, – сказал он мне, – ты должна объяснить нам свою странную шутку.» Я с изумлением посмотрела на него. Он был одет Бахусом, с кистями винограда на голове. Я расхохоталась еще громче, полагая, что это его обычные шутки. «Отвечай же!» – сказал он мне. «Спрашивай других», – отвечала я. Но он рассердился, и Шароле также. Я увидела, что он говорит серьезно, и спросила: «О чем это вы говорите?» – «О немецкой княгине, которую ты велела привезти сюда». – «Я велела привезти сюда немецкую княгиню?» – «Ну да!» – «Когда это?» – «Сегодня вечером». Я опять подумала, что это шутка, и опять расхохоталась, но граф де Суврэ сказал: «Вот письмо, которое ты написала мне». Он подал мне бумагу. Я удивилась, поскольку не писала графу. Это письмо принесла ему женщина, которая сказала, что служит у меня. Письмо все еще при мне.

– Оно при тебе?! – вскричал Рыцарь Курятника.

– Да, я положила его в карман, чтобы постараться узнать, кто посмел подписаться моим именем.

– Дай мне это письмо.

– Вот оно.

Бриссо подала письмо Рыцарю, тот развернул его. С. наклонился через плечо патрона, читая вместе с ним.

– Я хорошо помню содержание этого письма, запечатанного моей печатью, – сказала Бриссо, – розовым венком с амурами в середине.

«Граф, есть одна благородная дама, желающая присутствовать на одном из прелестных вечеров, которые составляют славу нашего любезного общества. Это иностранка, немецкая княгиня. Я не скажу вам ее имени, потому что я поклялась сохранить тайну. Я обещала ей исполнить ее фантазию; узнав же, что вы сегодня даете ужин, на котором будет присутствовать избранная молодежь из наших вельмож и первейшие красавицы, я дала ей знать. Ради этого она приехала в Париж. Вот на что я решилась, чтобы исполнить ее желание и сохранить ее тайну. Она наденет костюм мещанки, на вид же ей лет восемнадцать. Она сядет в фиакр, который привезет ее к вашему домику. Там ей свяжут руки, завяжут глаза, а она будет как бы звать на помощь. Таким образом, она будет иметь вид юной особы, похищенной из родительского дома. Предупреждаю вас, что она всерьез имеет намерение разыграть эту роль. Это будет очень забавно; действуйте же, милый граф. Полагаю, что все это делается на тот случай, если родня ее узнает об этой проделке и чтобы никто не сумел ее упрекнуть в том, что она собралась к вам добровольно.

Сохраните мою тайну и повеселитесь, как вы умеете!

Любящая вас Мари Бриссо».

– Знаешь ли ты, кто мог написать это письмо? – спросил Рыцарь Курятника, обратившись к Бриссо.

– Нет, еще не знаю.

– Но надеешься это узнать?

– Может быть, но не уверена.

– Если ты сможешь раньше чем через двое суток доставить мне сведения, я удвою сумму, которую тебе обещал. Продолжай!

– Прочитав это письмо, я заявила, что не писала его и что это была чья-то злая шутка. «Но немецкая княгиня здесь, и она очень мила,» – сказал граф де Шароле. «Она здесь?» – вскричала я. «Да!» – «Где же?» – «В маленькой гостиной, где она притворяется, будто с нею сделался обморок». – «Она в обмороке?» – «Да, – отвечал граф де Сувре. – Для того, чтобы положить конец этим крикам и обморокам, которые продолжаются уже два часа, мы и послали за тобой. Пойди к своей княгине и успокой ее!» «Что же, не прочь с нею познакомиться», – сказала я и прошла в маленькую гостиную, где увидела лежавшую на диване женщину без чувств. Она не шевелилась, точно мраморная статуя. «Вот это я понимаю обморок! – сказала я, решив, что это шутка. – Княгиня! – прибавила я смеясь. – Мы одни; вы можете не притворяться и отвечать мне». Она даже не пошевелилась. Я не видела ее лица, но подошла, наклонилась и… что я вижу! Девочку, которая такая же княгиня, как вы и я. Я ее узнала: это была Сабина Доже, дочь парикмахера с улицы Сент-Оноре. «Вот тебе и раз! – воскликнула я и, взяв за руку девочку, обратилась к ней: – Ну, отвечайте же мне!» Но рука ее была холодна. Она ничего не слышала и не притворялась, так как действительно лишилась чувств. Я дала ей понюхать нашатырного спирта, но и это не помогло. «А! – догадалась я, пораженная внезапной мыслью. – Понимаю! Она захотела присутствовать на ужине тайком и сама написала письмо. Что ж! Это довольно ловко». Девочка все еще была без чувств или по крайней мере давала понять это. Полагая, что она играет комедию, я ждала, чтобы она открыла глаза. Мы с ней были одни. Она очнулась; я начала разговор, но после нескольких слов она бежала; я хотела ее поймать, но она открыла окно и выскочила в сад.

– Куда же она подевалась? – спросил Рыцарь Курятника.

– Этого я так и не смогла узнать. Шел сильный снег; сад велик; одна калитка, выходящая на бульвар, была открыта; ис-

кали везде и не нашли никаких следов девушки. Потом я узнала, что Сабина Доже найдена раненной перед отелем Субиз; так что я думаю, что, когда она убежала, на нее, должно быть, напали разбойники из шайки Рыц…

Бриссо остановилась и побледнела как полотно.

– То есть… я… потому что вы… – пробормотала она.

– Это все, что ты знаешь? – перебил Рыцарь Курятника.

– Все! Абсолютно все! Клянусь моей головой!

– Не нашли никаких следов девушки?

– Никаких. Слуги искали везде.

– Слуги искали и на улице около отеля?

– Да, но безрезультатно.

– А из тех, кто ужинал, никто не отлучался?

– Кажется, никто, но точно не знаю, потому что я уехала почти сразу же после исчезновения девушки.

Рыцарь Курятника посмотрел на С., тот не произнес ни слова с той минуты, как Бриссо начала рассказ. Наступило довольно продолжительное молчание. Рыцарь Курятника обернулся к Бриссо и просто спросил:

– А ты не лжешь?

– Если я лгу, велите меня изрезать на мелкие куски. Я сказала правду, истинную правду!

– Сегодня ты видела кого-нибудь из тех, кто был на этом ужине?

– Только графа де Шаролэ, который пришел просить у меня приюта, потому что его отель сгорел.

– Каков он был?

– Очень весел.

– Он у тебя теперь?

– Нет, он ужинает у Лоражэ.

– Тебе никто не говорил об этом приключении?

– Я узнала лишь то, что известно всем, – об убийстве Сабины Доже.

– Разве ты не старалась ничего узнать?

– Я не люблю вмешиваться в чужие дела, когда они меня не касаются.

– Однако ты должна вмешаться в это, если хочешь, чтобы мы были друзьями.

– Я сделаю все, что вы захотите.

Рыцарь Курятника сделал знак С., который, взяв Бриссо за руку, хотел ее увести со словами:

– Пойдемте, мадам!

– Но… – сказала Бриссо с выражением неопределенного ужаса.

– Это – твое, – сказал Рыцарь Курятника, указывая на мешок, лежавший на столе, – возьми, это твое.

– Мое? Неужели?

– Да, бери. Если ты будешь служить мне хорошо, то часто будешь получать по стольку же.

– Вы – прекраснейший человек, – сказала Бриссо, – я сделаю все, что вам угодно, можете мной полностью располагать. У Бриссо есть свои преимущества.

– Ступай же! – мрачно сказал Рыцарь Курятника.

С. увел ее направо, за дверь, скрытую под драпи-ровкой.

ХХVII Хохлатый Петух

Рыцарь Курятника подошел к столу и приложил палец к украшению из золоченой бронзы, доска стола тотчас приподнялась, как крышка пюпитра; внутри него было восемь больших кнопок, прикрепленных к кольцам из позолоченной бронзы. Кнопки были разных цветов: белая, позолоченная, коричневая, желтая, зеленая, серебристая, черная и красная. Рыцарь Курятника взял черную кнопку и приподнял ее рукой, потом опустил и ждал секунду, не выпуская кнопки из рук. Потом опять поднял кнопку и вновь опустил. Очень легкий свист раздался в пюпитре, как будто из какой-нибудь невидимой трубы. Рыцарь Курятника, не снимая левой руки с кнопки, наклонился к столу и, взяв правой рукой перо, обмакнул его в чернила и написал несколько строк на небольшом кусочке пергамента. Этот кусок был очень узок, а почерк необыкновенно мелок.

Рыцарь Курятника, нажав пружину, посредством которой отскочила кнопка и явилось круглое отверстие, свернул пергамент и вложил его в это отверстие. Пергамент исчез, Рыцарь Курятника закрыл кнопку.

Пропустив черную кнопку, он схватил кнопку серебристую, потянул ее и опустил, потом запер пюпитр и сел в большое кресло у камина.

– То, что я предвидел, случилось, – прошептал он, – но я не дам себя победить, я буду бороться до конца, буду бороться, не теряя духа, и даже если мне придется пролить последнюю каплю крови, я достигну цели – узнаю все! Да! Я узнаю, кто написал письмо от лица Бриссо, кто ранил Сабину; я узнаю, кто этот неизвестный враг, который меня ранит в самую душу и сердце!

С этими словами Рыцарь Курятника угрожающе сжал кулак. В эту минуту дверь тихо отворилась, и вошел человек лет двадцати пяти. Он был хорош собой в широком смысле этого слова и одет с изящной изысканностью. В пудре и шелковых чулках, он точно вышел из версальской гостиной или из марлийского будуара.

Он подошел к Рыцарю Курятника, положив левую руку на эфес шпаги. Его камзол, синие бархатные панталоны и белый атласный жилет, вышитый золотом, были украшены большими рубиновыми пуговицами, осыпанными брильянтами. Контраст между этими двумя людьми был странный и разительный.

– Хохлатый Петух! – обратился к нему Рыцарь Курятника после минутного молчания. – Я доволен твоей службой, я знаю, что могу положиться на тебя. Тебе я доверяю больше всех, поэтому я дал тебе самое трудное место. Ты будешь мне нужен. Тебе ради меня придется пожертвовать всем и, может быть, даже жизнью. Ты колеблешься?

– Требуйте, патрон, – отвечал щеголеватый молодой человек, – и вы увидите, поколеблюсь ли я. Моя жизнь принадлежит вам, потому что вы возвратили жизнь двум существам, которых я любил больше всего на земле, прежде чем узнал вас. Я был погружен в грязь. Вы одним прыжком застави-

ли меня переступить все ступени общественной лестницы и поставили на верху ее. Поэтому преданность вам виконта де Сен-Ло д'Эссерана безгранична: испытайте его.

– Ты видел Морлиера? – спросил Рыцарь Курятника.

– Да, я ужинал с ним прошлую ночь.

– Где это? В кабаке?

– Нет, в домике принца Конти в Тампле.

– Ты разговаривал с ним?

– Очень долго.

– Он согласен?

– Да, но он не хочет, чтобы мы платили его кредиторам. Он соглашается с этим единственным условием.

– Это условие нетрудно выполнить.

– Он хочет и взять деньги, и сохранить долги. Я думаю, что такой человек будет нам чрезвычайно полезен. Это самое порочное существо в мире. Он все видел, все познал, все прошел, все проделал; и он не погнушается ничем, да к тому же принят во всех слоях общества. Как дворянин, служащий при принце Конти, он живет в Тампле – в безопасности, стало быть, может что угодно для нас сделать и сделает!

– Скоро мы поужинаем вместе.

– В маленьком домике в Пасси?

– Да.

– Я дам ему знать.

– Теперь, виконт, скажите мне, знаете ли вы Бриссо?

– Кто ее не знает!

– С этой минуты вы должны следить за этой женщиной, и мне необходимо знать все, что она будет делать, говорить и думать.

– Постараюсь.

– Каждый вечер вы сами должны подавать мне рапорт.

– Будут еще какие-нибудь распоряжения?

– Послезавтра в лесу Сенар состоится королевская охота. Вы поедете с двором?

– Без сомнения.

– Имейте в Кенси человека, который знал бы, где вас найти в любое время.

– Хорошо.

– Нужны вам деньги?

– Нет. У меня в кассе еще более тысячи луидоров.

– Теперь, любезный виконт, Бриссо вернется домой через десять минут.

– Я буду действовать…

– Подождите.

Рыцарь Курятника взял лист бумаги, перо и чернила и начал быстро писать, потом, запечатав письмо тремя печатями с трех перстней, которые он носил на безымянном пальце левой руки, подал это письмо Хохлатому Петуху.

– Прочтите это письмо завтра утром, – сказал он. – И если, читая его, вы почувствуете малейшую нерешительность, положите это письмо в конверт, запечатайте его черным сургучом и велите отдать Леонарде. Вы понимаете?

– Разумеется.

– Если же, напротив, вы без колебаний согласитесь с ним, сделайте то, что следует.

Хохлатый Петух сделал движение, чтобы уйти.

– Еще вот что, – продолжал Рыцарь Курятника, – у вас есть тайны, которых у многих нет. Если меня убьют или если я умру естественной смертью, полностью доверьтесь тому, кто был сейчас здесь со мной и лица которого вы никогда не видели, повинуйтесь ему, потому что все инструкции, которые он будет давать, он получит от меня. Теперь прощайте.

Виконт поклонился и, положив письмо в карман, вышел.

ХХVIII Петух Негр

Лишь только Хохлатый Петух вышел из комнаты, Рыцарь Курятника подошел к драпировке и поднял ее. Эта драпировка закрывала маленькую дверцу, которая была открыта, и С. в своей маске стоял на пороге.

– Вы слышали? – спросил его Рыцарь Курятника.

С. подошел и, схватив обе его руки, лихорадочно по– жал

их.

– Ничто меня не удивляет в вас, – сказал он.

В эту минуту раздалось пение петуха.

– А вот и Зеленая Голова, – сказал С. – Теперь-то мы все узнаем.

Второе «кукареку» раздалось на этот раз ближе. Рыцарь Курятника покачал головой.

– Это не крик Зеленой Головы! – сказал он.

– Вы так думаете?

Леонарда отворила дверь и сказала:

– Петух Негр желает говорить с начальником.

– Пусть войдет, – отвечал Рыцарь Курятника.

– Разве Петух Негр выходил? – с удивлением спросил

С.

– Да, я посылал его.

Тяжелые шаги раздались на ступенях лестницы. Петух Негр, черный с головы до ног, появился на пороге.

– Что ты имеешь мне сказать? – живо спросил Рыцарь Курятника.

– Зеленая Голова умер! – отвечал Петух Негр.

– Как?! – вскричал С.

– Ты сказал «умер»? – повторил Рыцарь Курятника.

– Да, – сказал Петух Негр.

– Где и как?

– Он лежит на мостовой на улице Корделье, перед домом, на углу улицы Готфейль; на шее у него красный шнурок; им его и удавили – вот все, что я знаю.

– Давно он умер?

– Не думаю: он был уже холоден, но тело еще не окоченело.

– Что ты сделал?

– Ничего! Удостоверившись в его смерти, я прибежал сообщить об этом вам и получить указания.

– Ты никому не говорил?

– Ни слова никому.

– Веди же нас.

Петух Негр бросился к двери. Рыцарь Курятника энергичным жестом пригласил С. следовать за ним. Все трое спустились с лестницы и вышли из дома.

ХХIХ Труп

Петух Негр шел впереди и наконец остановился.

– Здесь, – сказал он, протягивая руку и указывая пальцем на неопределенную массу, едва видневшуюся в темноте. Рыцарь Курятника и С. подошли и наклонились.

– Да, это Зеленая Голова, – сказал Рыцарь Курятника, осветив фонарем лицо человека, лежащего перед тумбой.

– Он умер, – сказал С., приложив руку к сердцу и к пульсу, – но не более чем два часа назад.

Рыцарь Курятника, поставив фонарь на землю, приподнял голову убитого, чтобы рассмотреть шнурок, стягивавший шею. Этот шнурок, очень тонкий, похожий на те, которые употребляют на Востоке палачи, был из красного шелка; он два раза обвил шею, и узел, ставший причиной смерти, был не обычной петлей, а чем-то вроде витого шнурка, поддерживаемого медной защелкой с пружиной.

Лицо было искажено, черты страшно изменены; глаза выкатились, и рот полуоткрыт; зубы сжаты, и кровавая пена еще виднелась на губах. На шее был синеватый отек, указывавший на внутренний разрыв артерии под действием шнурка.

С., внимательно осмотрев труп, позвал Петуха Негра и вместе с ним начал обыскивать карманы Зеленой Головы.

– Ничего, – сказал тот, приподнимаясь.

– Ничего? – спросил Рыцарь Курятника.

– Все карманы пусты: бумаги, бывшие с ним, исчезли.

Рыцарь Курятника и С. переглянулись. Первый взял фонарь и очень внимательно стал осматривать труп. Вдруг он наклонился и поднял бумажку, сложенную вчетверо; быстро развернув ее, он пробежал записку глазами.

– О! – выдавил он со странным выражением лица. Затем, после минутного молчания, он обратился к Петуху Негру и сказал:

– Отнеси труп нашего друга в дом на Кладбищенской улице и положи его на нижнем этаже. Идем! – обратился он к С.

Книга вторая

Любовница короля – Прекрасная незнакомка

I Дорога в Брюнуа

Утром 23 февраля 1745 года, то есть недели через три после событий, описанных в первой части, щегольская карета со светло-зеленым кузовом и колесами, украшенными серебром, запряженная четверкой, проезжала по городу Боасси-СенЛежэ.

На дверцах кареты был нарисован герб с изображением двух великолепных кабаньих клыков.

К шеям лошадей были привязаны колокольчики. Гривы их были переплетены шелковыми лентами изумрудного цвета. Два форейтора в бархатных зеленых камзолах с серебряными галунами и в треугольных шляпах, украшенных кокардами из белых лент, управляли лошадьми. Два лакея в зеленых с серебром ливреях сидели на запятках.

В карете два человека, небрежно откинувшись на подушки, любовались великолепным пейзажем.

Хотя была зима, последние две недели было не холодно. Солнце всходило лучезарное, небо было чистое. Путешественники в щегольских охотничьих костюмах были не кто иные, как герцог де Ришелье и маркиз де Креки. На этот день в лесу Сенар была назначена королевская охота, и герцог с маркизом ехали на место сбора, назначенное обер-егермейстером. Дорогой они беседовали, смеялись, обменивались придворными анекдотами, непревзойденным знатоком которых был герцог де Ришелье. Креки больше слушал, чем говорил.

Карета ехала мимо парка Брюнуа, и великолепный замок, который безумная расточительность маркиза должна была сделать знаменитым двадцать лет спустя, величественно сверкал своими позолоченными кровлями.

– Ей-Богу! – воскликнул Ришелье, смеясь. – Король, сделав маркизом Париса де Монмартеля, должен был бы дать ему герб, изображающий золотое поле, заваленное мешками!

– Парис оказал такие большие услуги, – сказал Креки с притворной серьезностью.

– Большие услуги! – повторил Ришелье. – Кому же?

– Самому себе.

– А! Очень хорошо!

– Утверждают, любезный герцог, что этот главный банкир Франции имеет в своей личной кассе больше двадцати миллионов.

– Это правда, маркиз. Господин придворный банкир обладает такой властью, что сам назначает контролеров.

Схватив шелковый шнур, висевший у переднего стекла, он дернул его и закричал:

– Не сюда! Не сюда!

Карета, поворачивавшая было направо, на дорогу, где было назначено место сбора охотников, вдруг остановилась. К дверце подошел лакей, почтительно держа в руке шляпу.

– Налево, по дороге в Соази, – сказал герцог.

Лакей передал приказ форейторам, и карета быстро покатилась в другом направлении.

– Но мы не туда едем! – удивленно воскликнул Креки.

– Да, но мы успеем приехать, – отвечал Ришелье. – Охота назначена на два часа, а теперь который?

Креки посмотрел на часы.

– Десять часов, – сказал он.

– Значит, у нас в запасе четыре часа!

– Что же мы будем делать все это время?

– Сначала совершим приятную прогулку, а потом превосходно позавтракаем.

– Где же мы будем завтракать?

– В прехорошеньком замке.

– Кто в нем живет?

– Царица грации, красоты и любви.

– Черт побери, любезный герцог! – вскричал Креки, играя кружевами галстука. – Я не сожалею, что встал так рано и поехал по вашему приказанию натощак.

– Я же говорил, что вы будете меня благодарить.

– Мы едем в Соази?

– Нет, поблизости от Соази, к лесу.

– В какой замок?

– Этиоль.

– К племяннице Турншера?

– Вот именно. Мы будем завтракать, если только это вам угодно, любезный маркиз, у жены Нормана д'Этиоля, нашего главного откупщика.

Креки посмотрел на Ришелье, потом весело расхохотался и пожал ему руку.

– Поздравляю, – сказал он. – Меня уверяли, что д'Этиоль очаровательна! Но зачем вы меня везете туда?

– Чтобы не быть там одному.

Креки вытаращил глаза.

– Если это загадка, то я не в силах отгадать ее, – сказал

он.

– А разгадка состоит в том, что я не могу принять ваших поздравлений.

– Отчего?..

Ришелье раскрыл чудесную табакерку – замечательное произведение искусства. Он засунул в нее свои аристократические пальцы и, медленно нюхая ароматический табак, сказал, стряхивая крошки, рассыпавшиеся по жабо:

– Вы знаете мадам Норман д'Этиоль…

– По имени – немножко, по репутации – очень много, по виду – вовсе нет.

– Ну! Мой милый, мадам Норман д'Этиоль – очаровательная двадцатичетырехлетняя женщина, обладающая грацией, красотой, остроумием и даже талантом: она играет на лютне и клавесине, поет, танцует, как балетные танцовщицы, прекрасно рисует карандашом и масляными красками и, наконец, декламирует не хуже малютки Дюмениль.

– Черт побери! Да ваша мадам д'Этиоль просто совершенство! Я влюбился в нее до безумия: прелестная, грациозная, остроумная, танцовщица, певица, драматическая актриса, музыкантша…

– Словом, приманка для короля!

Ришелье улыбнулся и лукаво посмотрел на своего спутника. Маркиз хотел что-то сказать, но форейторы громко захлопали бичами, и вихрь пыли поднялся справа.

– Держи левее, дурак, и дай проехать! – послышался громкий голос.

Бичи захлопали еще сильнее, раздались крики, и человек, уже прежде говоривший, продолжал:

– Служба короля!

Креки, наклонившись вперед, высунул голову в окно кареты. Впереди стояла наемная карета, запряженная двумя большими лошадьми и занимавшая одна почти всю дорогу; кучеру-то этой кареты форейторы маркиза де Креки приказывали посторониться и пропустить блестящий экипаж.

В ту аристократическую эпоху «проехать вперед» было делом крайней важности. Вельможи останавливали или опрокидывали кареты низших по чину, но проезжали. Если бы экипаж маркиза де Креки поскакал со своей четверкой, то наемная карета непременно опрокинулась бы в реку. Опасность была неминуема, поскольку форейторы решились проехать во что бы то ни стало.

Красавица

– Боже! Да вы нас сбросите в реку! – раздался жалобный голос.

В окне наемной кареты показалось полное, круглое, румяное лицо с тройным подбородком. Маркиз де Креки весело расхохотался.

– Аббат де Берни! – сказал он.

– Берни! – повторил Ришелье, выглядывая в свою очередь.

– Маркиз де Креки! – вскричал аббат, протянув руки. – Неужели вы захотите нас убить?

– Сохрани Бог, любезный аббат, вы очень приятный собеседник, и к тому же мадемуазель Госсен мне этого не простит. Однако, любезный аббат, мы должны проехать.

– Я ужасно боюсь этой кареты, которая скрипит, как старое железо.

– Ну, так садитесь в нашу карету, а эту потом можно будет столкнуть в реку.

– Охотно, – отвечал аббат, и лицо его прояснилось.

Обе кареты остановились. Лакей соскочил на землю, отворил дверцу наемной кареты, и аббат вышел; другой лакей опустил подножку кареты маркиза де Креки.

– Но я не один, – сказал де Берни.

– А-а! – заметил Ришелье. – С вами в карете дама?

– Нет, мужчина.

– Кто?

– Вольтер.

– Вольтер с вами?! – удивился Креки.

– Да.

– Так пусть и он сядет в нашу карету, скажите ему.

Ришелье насмешливо улыбнулся.

– Разве вы не знаете Вольтера? – спросил он.

– Знаю, – отвечал Креки.

– Тогда вы должны знать, что если вы его попросите через аббата, то он не придет.

– Почему?

– Потому что его надо пригласить иначе.

Ришелье сделал знак рукой лакею:

– Подите и скажите от нас месье де Вольтеру, что мы просим его оказать нам честь пересесть в нашу карету.

Лакей поклонился и, со шляпой в руке, подошел к дверцам наемной кареты. Через несколько минут высокий худощавый человек, одетый просто и со вкусом, медленно вышел из наемной кареты.

Его звали Аруэ де Вольтер. Ему тогда было пятьдесят лет и он находился во всем блеске не столько своей славы (слава, в полном значении этого слова, настигла его спустя много времени), сколько блистательной и шумной репутации.

– Садитесь же, любезный Аруэ, – сказал Ришелье, дружески кланяясь великому писателю.

Вольтер сел в карету, и дверца тотчас закрылась. В это время кучер наемной кареты сошел на землю и, взяв лошадей под уздцы, свел их с дороги. Блестящий экипаж быстро проехал.

– Теперь, господа, скажите нам, – начал маркиз де Креки, – куда вы желаете, чтобы мы вас отвезли?

– Мы не допустим, чтобы вы ради нас свернули с дороги, – отвечал Вольтер.

– Куда же вы ехали? – спросил Ришелье.

– В Этиоль! – отвечал аббат де Берни.

– Вы ехали в Этиоль?

– Да, – подтвердил Вольтер.

– Как кстати! И мы тоже туда едем.

– Разве вы знаете мадам д'Этиоль? – спросил Ришелье.

– Я ее знал, когда она была мадемуазель Поассон.

– Поассон! Поассон! – повторил Креки. – Какой-то Поассон в свое время чуть не был повешен за злоупотребления.

– Это ее отец, – сказал Вольтер.

– И кто-то спас его в Гамбурге, – заметил Ришелье.

– Это Турншер.

– А потом кто-то еще и выхлопотал ему прощение!

– И это Турншер!

– Тогда-то, – сказал аббат де Берни, – чтобы вознаградить его, ему доверили поставку мяса в Инвалидный дом. Кто ему покровительствовал?

– Все тот же Турншер, – сказал Вольтер.

– Турншер! Турншер! – повторил Креки, смеясь. – Стало быть, он благодетель семейства Поассон?

– Он так богат, что мог бы быть благодетелем всего человечества, – сказал Берни. – У него миллионов двадцать.

– Что он еще сделал для семейства Поассон?

– Он совершенно освободил Поассона, – отвечал Вольтер, – от неприятностей, от скуки, от горестей и от беспокойств отцовской любви, занимаясь его дочерью, хорошенькой Антуанеттой, воспитание которой он взял на себя.

– И имел полный успех, – сказал аббат, – потому что в свои восемнадцать лет мадемуазель Антуанетта была просто восхитительна!

– Это действительно женщина образованная, – сказал Ришелье.

– Мало того, – вскричал Вольтер, – это артистка, и артистка умная! Она превосходная музыкантша, она удивительно рисует, любит горячо, страстно, с непреодолимым увлечением поддержать интересный разговор, блестящее общество, охоту, удовольствия!

– Что я вам говорил, Креки? – закричал Ришелье. – Эта женщина – совершенство! Когда Турншер, ее крестный отец, представил ее в свет и давал для нее праздник за праздником – помните, какой она имела успех?

– Оглушительный! В городе и при дворе говорили только о ней.

– Как она была хороша в день ее свадьбы!

– А как Норман был безобразен, – сказал Берни.

– Как безобразен и теперь, – прибавил Вольтер.

– Да, но он был главным откупщиком, и брак состоялся.

– Норман д'Этиоль – племянник Турншера? – спросил Креки.

– Да.

– Так что мадам д'Этиоль привязалась к Турншеру всем сердцем. Он ее крестный отец, ее дядя, ее благодетель…

– За это Поассон ему глубоко признателен!

– Сколько лет она замужем?

– Три года.

– Каких она лет?

– Я могу вам точно назвать возраст мадам д'Этиоль, – сказал Вольтер, – потому что в тот день, когда она родилась, я обедал у Турншера, – это было двадцать девятого декабря тысяча семьсот двадцать первого года.

– Итак, ей теперь двадцать четыре года.

– Лучший возраст для женщины!

– И мы едем к этой очаровательной даме? – спросил Креки герцога.

– Да, мой милый, – отвечал Ришелье.

– Что мы там будем делать?

– То же, что делают все, кто только ступит ногой в ее гостиную, – обожать ее.

– И вы разбудили меня так рано, и мы поехали так быстро только для того, чтобы представить меня мадам д'Этиоль?

– Ну да! Когда вы приедете, маркиз, вы не будете жаловаться, потому что встретите там самое веселое, самое любезное, самое остроумное и самое нарядное общество, какое только можете пожелать.

– Не сомневаюсь.

– И вы не можете сомневаться еще и потому, что перед вами два представителя этого любезного общества и что к именам Вольтера и Берни, которыми гордится гостиная мадам д'Этиоль, вы можете присоединить имена Мопертюи, Каюзака, Монтескье, Мармонтеля, Жанти Бернара и многих других.

– Странная жизнь у этой молодой женщины! – воскликнул Вольтер. – Будучи дочерью Поассона, человека ничтожного, она могла бы иметь самое печальное будущее; но это ребенок, избалованный от природы! Все дурное преврати-

лось в ней в хорошее, и, вместо того чтобы идти по извилистой тропинке, она с самого начала своей жизни, с первых ее шагов, видит перед собой прекрасную и веселую дорогу, усыпанную цветами. Кто может знать, куда приведет ее эта дорога?

– Одна судьба, – сказал Берни.

– Которой герцог де Ришелье так часто подает руку, – прибавил Вольтер, лукаво улыбаясь.

Ришелье также улыбнулся и посмотрел на Вольтера. Одна и та же мысль промелькнула в глазах этих людей, таких мудрых, но таких разных. Ришелье отличался умом и хитростью придворного, Вольтер – лукавством философа.

Карета уже несколько минут ехала по лесу, потом повернула налево, на берег реки, и поднялась на крутую гору, на которой возвышался замок Этиоль.

– Мы не можем долго оставаться в замке, – сказал Креки. – Я должен присутствовать при начале охоты: этого требует моя должность.

– Мы уедем тотчас, как только вы захотите, – отвечал Ришелье, – но прежде дайте нам приехать.

Карета быстро катилась по красивой аллее.

– Вот мы и приехали, – сказал аббат де Берни в ту минуту, когда экипаж въехал в величественные ворота и покатил по аллее, украшенной справа и слева статуями. За статуями виднелась зеленая живая изгородь. В конце аллеи был большой двор с бассейном в центре, с постройками из кирпича справа и слева, а в глубине возвышался замок с остроконечной кровлей.

Карета остановилась у крыльца. Множество лакеев в разных ливреях в передней и множество экипажей на дворе указывали, что в замке собралось множество гостей.

Выйдя из кареты, Ришелье и Креки остались несколько позади. Маркиз взял за руку грецога.

– Любезный герцог, – начал он, – хотите, я скажу, о чем думаю?

– Высказывайтесь, мой милый, – сказал он. – Мой дед был кардиналом, и, хотя я не одного с ним звания, я должен

был наследовать после него привилегию выслушивать чужие признания.

– Мой визит к мадам д'Этиоль что-то скрывает под собой.

– Вы так думаете?

– Думаю.

– Вы не ошибаетесь.

– Как! Так, значит, это правда, что мой непредвиденный приезд в замок не случаен?

– Да.

Креки с любопытством наклонился к своему спутнику:

– О чем же идет речь?

Герцог тонко улыбнулся.

– Вы не догадываетесь? – спросил он.

– Нет.

– Ну, вы узнаете все, когда…

Ришелье остановился и задумался.

– Когда же? – с нетерпением спросил Креки.

– Когда мы позавтракаем с мадам д'Этиоль.

– Почему же не раньше?

– Потому что раньше… Нет, невозможно.

– Но…

– Молчите, мой милый, дражайший мой маркиз, и будьте скромны.

Креки расхохотался.

– Знаете ли, – проговорил он, – что вы сильно подстрекнули мое любопытство?

– Знаю!

– Да я-то не знаю.

– Вы все узнаете, когда придет пора, любезный маркиз де Креки, до тех же пор не расспрашивайте. Убаюкивайте свое любопытство, терпеливо ожидая.

– Я буду себя убаюкивать – это конечно, но не засну.

Ришелье тихо увлек за собой маркиза.

Замок д'Этиоль

Выстроенный в восхитительном месте и с полным знанием архитектуры, замок д'Этиоль казался волшебным зданием, в котором присутствовали и ослепительная роскошь, и изящный вкус, и искусство, которыми так славилось восемнадцатое столетие – столетие странное во французской истории, в которое умер Людовик ХIV и родился Наполеон I; столетие, в которое угасла старая королевская династия и явилась новая – импера-торская; столетие прогресса, породившее Вольтера и Руссо; столетие сильное, могучее, где все было преувеличенно – процветание и упадок, роскошь и нищета, слава и поношение; столетие, наконец, которое все разрушило, все уничтожило, все поглотило и все возобновило, все создало снова!

Но, простите меня, читатели, я увлекся, уйдя далеко от предмета этого рассказа. Воротимся же поскорее в очаровательный замок д'Этиоль, в это привлекательное жилище, где все, по-видимому, соединилось, чтобы вызывать восторг и создавать удобство: роскошь меблировки, великолепие экипажей, изысканный стол, беспрерывные празднества. Это было восхитительное жилище, где хозяйкой была «небожительница».

Завтрак был подан в столовой из розового гипса, огромные окна которой позволяли гостям любоваться живописным пейзажем.

Пятнадцать мужчин, представляющих цвет аристократии, искусств, наук, литературы, финансов, сидели за столом в обществе десяти женщин, сиявших нарядами и красотой.

Но самая прекрасная сидела на почетном месте, угощая гостей, как умная хозяйка, желающая нравиться всем.

Это была Антуанетта Норман д'Этиоль.

Антуанетта была не только прекрасна, но и обольстительна. Черты ее лица были тонки, нежны, движения грациозны, взгляд мягкий, как бархат, часто был подернут томностью, а иногда сверкал как пламя; ее чудные волосы были пепельного цвета с великолепным золотистым блеском; кожа имела белизну перламутра, а рот был, как у амуров Альбано.

Но всего обольстительнее в ней была неизъяснимая прелесть изменчивого личика, отражавшего попеременно лукавство, кротость, доброту, глубину мысли и любовь. Это чрезвычайно подвижное лицо было истинным зеркалом души. Стан женщины был строен, позы благородны и кокетливы; походка грациозная; ноги миниатюрные; руки были совершенной формы… Одаренная от природы тонким вкусом, Антуанетта постигла науку туалета.

По правую руку от нее сидел Ришелье, по левую – Вольтер, напротив нее помещался ее крестный отец и благодетель Турншер; другие места были заняты виконтом де Таванном, маркизом де Креки, аббатом де Берни, графом де Тие (отцом которого был знаменитый Самуил Бернар), Поассоном, братом Антуанетты, которому было тогда только двадцать лет, потом мадам де Госсе – другом дома, мадам де Рие, женой банкира, мадам де Вильмюр, замок которой был по соседству с замком Этиоль, мадам де Лисней и ее дочери – хорошенькой кузины Антуанетты.

Возле мадам де Вильмюр сидел Норман д'Этиоль, муж Антуанетты, мужчина низенького роста и на редкость уродливой внешности.

Из четверых других мужчин трое носили уже знаменитые имена: Буслэ – живописец, Фавар – драматург и Жанти Бернар – поэт. И последний мужчина, лет пятидесяти, с серьезной физиономией, в строгом костюме, с проницательным и ясным взглядом, был Пейрони, знаменитый хирург.

Разговор был живым, остроумным и веселым; при каждой остроте все от души смеялись.

– Господа, – сказала Антуанетта д'Этиоль, ранее тихо говорившая с герцогом Ришелье, – позвольте мне сообщить вам приятное известие.

– Что такое? – спросили все.

– Герцог обещал мне выпросить у его величества позволение представить «Искательницу ума» в придворном театре.

Фавар вспыхнул.

– Неужели?! – воскликнул он.

– Да-да! Это решено – не правда ли, герцог?

– Обещаю вам, – отвечал Ришелье.

– Довольны ли вы, Фавар?

– Доволен ли я! – вскричал бедный автор, тогда еще мало известный. – О каком большем счастье мог я мечтать? Ах! Все радости моей жизни исходят от вас: вы – муза, вдохновляющая меня!

– А месье де Вольтер подаст вам советы.

– Фавару нужны только похвалы, – отвечал Вольтер.

– Я никогда не забуду, что со мною случилось через два дня после представления вашей очаровательной пьесы, – сказал Турншер смеясь.

– Это правда, – сказала мадам д'Этиоль, также засмеявшись. – Представьте себе, господа, после представления «Искательницы ума» я получила такое удовольствие, что умирала от желания увидеть автора и осыпать его похвалами. Я попросила дядюшку на другой день удовлетворить мое желание; он мне обещал.

– Да, – продолжал Турншер, – а когда я отправился к Фавару, думая, что еду к поэту, я нашел пирожника…

– Увы! Такова была моя профессия! – жалобно сказал Фавар.

– Он готовил пряженцы[6]! – прибавила мадам д'Этиоль.

– Не говорите дурно о пряженцах, – сказал Пейрони с самым серьезным видом, – пряженцы выдумал отец Фавара, а они, оказывается, полезны для больного желудка.

– Кенэ прописал только пряженцы этой бедной Сабине, – сказал Таванн.

– Кстати, – заметил Креки, – Доже говорил мне третьего дня, что его дочери гораздо лучше.

– Да, говорят, она спасена.

– Узнали ли, наконец, кто ранил эту несчастную девушку? – спросила мадам д'Этиоль.

– Нет, ничего не известно. Начальник полиции не мог разузнать ничего, и он в отчаянии, наш бедный Фейдо де Марвиль, потому что король не скрыл от него вчера своего неудовольствия.

– А! – произнесла Антуанетта д'Этиоль, и лицо ее вдруг просияло.

– Это покушение на молодую девушку без всякой видимой причины очень странно! – заметила мадам де Госсе. – Но ведь вы видели ее в самую ночь преступления, месье де Берни?

– Да, – отвечал аббат, – мы ужинали в этот вечер с герцогом де Ришелье, маркизом де Креки и виконтом де Таванном. Больше того, маркиз и виконт даже первые помогли дочери Доже.

– Это Таванн первый увидел ее, – сказал Креки.

– И не известно ничего?

– Решительно ничего.

– Впрочем, в ту ночь случились странные происшествия, – прибавил Пэйрони, – отель Шаролэ сгорел.

– И мы имели честь быть представленными Рыцарю Курятника, – сказал Ришелье.

– Рыцарю Курятника! – с ужасом повторила Антуанетта. – Вы его видели?

– Да.

– Где?

– У мадемуазель Комарго.

– Ах, Боже мой! Разве он хотел ее убить?

– Вовсе нет, разве что он имел намерение задушить ее розами, потому что принес самый великолепнейший букет, какой только можно достать в это время года.

– Рыцарь Курятника принес розы мадемуазель Комарго?

– Он при нас предложил их ей, и, право, этот рыцарь очень хорош собой, наружность у него преинтересная!

– У подобного чудовища!

– Потише! Не говорите о нем дурно, его искренний друг здесь.

– Искренний друг Рыцаря Курятника здесь, в этом доме?! – закричала Антуанетта.

Все гости переглянулись с выражением притворного ужаса.

– Этот преданный и искренний друг, – сказал Ришелье, – виконт де Таванн.

– Ах, Боже мой! – воскликнула Антуанетта.

Веселый хохот встретил слова герцога. Один Таванн не смеялся.

– То, в чем уверяет вас герцог де Ришелье, совершенно справедливо, – сказал он.

Взоры всех устремились на его лицо.

– Какая странная шутка! – сказала мадам де Вильмюр.

– Таванн не шутит, – возразил Креки.

– Он и прежде это говорил! – прибавил аббат де Берни.

– Доказательством служит то, что Рыцарь Курятника принес розы мадемуазель Комарго в ту самую ночь, когда велел сжечь, как он сам признался, отель Шаролэ, по приглашению Таванна.

– Он даже успокоил этих дам, – сказал Креки, – заверив их, что нет никакой опасности пожара и что он уже распорядился.

– Ну да, он так и сказал, – заверил всех Ришелье.

– Ну, тогда ваш Рыцарь – человек просто замечательный? – изумилась мадам д'Этиоль.

Ришелье расхохотался.

– Спросите вашего дядю, – сказал он, – он также разок видел Рыцаря…

Турншер сделал гримасу. Намек на его приключение с бриллиантами у мадемуазель Аллар вызвал в нем печальные воспоминания. Смех повторился, потому что об этом приключении было известно всем.

– И Рыцарь Курятника – друг виконта де Таванна? – уточнил Вольтер.

– Я имею честь находиться с ним в хороших отношениях, – отвечал виконт серьезным тоном.

– Когда так, я буду вам чрезвычайно обязан, если вы представите меня ему, потому что я крайне желаю с ним познакомиться.

– Рыцарь сам будет рад вас видеть, потому что он ваш поклонник.

– Неужели?

– В последний раз, когда мы разговаривали с ним за завтраком, он мне много говорил о ваших сочинениях.

– Мне чрезвычайно лестно. Но разве вы часто с ним видитесь?

– Каждый раз, когда мне угрожает несчастье.

– Каким образом?

– Да вот уже пять лет каждый раз, когда я подвергался опасности или когда мне нужна была помощь, Рыцарь Курятника являлся в нужную минуту, и опасность исчезала.

– Чего же он требовал от вас взамен? – спросила Антуанетта д'Этиоль.

– Ничего.

– Зачем же он это делает?

– Не знаю.

– Разве вы у него не спрашивали?

– Я никак не мог объясниться с ним на этот счет.

– Однако вы знаете его давно?

– Пять лет назад я встретил его при самом странном в моей жизни обстоятельстве. Я видел его тогда в первый раз, и в продолжение шести часов он два раза спас мне жизнь, убил трех человек, увез четвертого, мешавшего мне, за пятьдесят лье и бросил сто тысяч экю, чтобы помочь мне в любви к одной женщине, с которой я никогда даже не говорил, но которую обожал.

– Как это странно!

– Сто тысяч экю! – воскликнул Турншер.

– Сто тысяч экю! – повторил де Рие недоверчиво.

Оба финансиста, очевидно, не могли поверить своим ушам.

– Расскажите нам все это подробно, виконт, – попросила мадам де Вильмюр.

– Не могу.

– Почему?

– Я обещал Рыцарю хранить тайну.

– Но разве этот Рыцарь не гнусное чудовище? – напрямую спросила Антуанетта д'Этиоль.

– Это знатный вельможа, разыгрывающий роль разбойника! – ответил аббат де Берни.

– Я, право, не знаю, кто этот Рыцарь и каково его общественное положение, – сказал Пейрони, – но с точки зрения ловкости и физической силы это существо с удивительными способностями!

Глаза всех обратились на хирурга.

– Я говорю о его побеге из цистерны, – сказал Пейрони. – Вы знаете это дело о табаке, когда Рыцарь Курятника захватил целый обоз и принудил смотрителя выкупить этот обоз? Рыцарь имел даже дерзость дать ему расписку, подписанную им самим. Месье де Турншер и месье де Рие знают об этом.

– Да, – сказал Турншер.

– На другой день, – продолжал Пейрони, – Рыцаря Курятника захватила объездная команда. По крайней мере, захватили человека, объявившего, что он Рыцарь Курятника. Его выдал один из сообщников. На него надели железные кандалы; это было возле Осо в деревне Шатней, и я был в тот день в замке. Мне любопытно было увидеть Рыцаря Курятника, и я отправился в деревню.

– Вы его видели? – спросила мадам де Госсе. – Какой он?

– Тот, кого я видел, был колоссом с волосами и с бородой черными и густыми, скрывавшими его лицо. Он походил на хищного зверя.

– Он был связан?

– Очень крепко. Руки его были скованы за спиной. Караульные, ожидая подкрепления, посадили его в цистерну, а отверстие закрыли огромным камнем с дырочкой для воздуха

и у камня поставили двух часовых. Когда через два часа явились судьи с объездной командой и отодвинули камень – там не было никого!

– Как!.. – закричали все гости.

– Рыцарь исчез.

– Каким образом? – спросил Креки.

– Неизвестно.

– Часовые и помогли ему.

– Часовые ни на минуту не оставались одни, а их не оставляла толпа любопытных.

– И цистерна была пуста?

– Совершенно.

– А следы побега?

– Никаких.

– Это невероятно!

– Я сам осматривал цистерну.

– Но это страшно, – сказала Антуанетта д'Этиоль.

– Не пугайтесь, – сказал Ришелье, вставая из-за стола и предлагая руку своей очаровательной соседке, – эти господа насмехаются над нами. Я уверен, что месье де Вольтер ничему этому не верит.

– А может быть, и верю, – возразил Вольтер.

– Как?

– Я тоже знаю о Рыцаре Курятника нечто ужасное.

– Что? Что? – спросило несколько голосов.

– Я так же, как виконт де Таванн, не могу отвечать.

На этот раз удивление было всеобщим.

– Если мы останемся здесь еще минуту, – сказала Антуанетта улыбаясь, – то все окаменеем от страха. Посмотрите, как ласково светит солнце, не угодно ли вам прогуляться в парке?

– Конечно, – сказала мадам де Вильмюр. – У нас есть время до начала охоты.

Антуанетта д'Этиоль и Ришелье вышли из столовой, открывая шествие.

Пейрони подал руку мадам де Госсе, которая была его соседкой по столу.

– Кстати, доктор, – сказала она ему, – я знаю кое-что про вас.

– Как! Каким образом? – удивился Пейрони. – Что я такого сделал?

– Я вас встретила недавно, а вы меня не увидели; вы, очевидно, возвращались с любовного свидания.

– Я?

– Конечно, вы были в маске.

– В маске! – повторил Пейрони, вздрогнув. – Когда же это было?

– Несколько недель назад… Однажды ночью, когда шел очень сильный снег… А! Помню! Это было в ту ночь, когда мадам де Рие давала большой бал по случаю дня рождения принца де Конде, это было 30 января.

– 30 января… вы меня видели?

– Да! Я возвращалась домой, шел сильный снег, и карета ехала тихо, без шума. Проезжая мимо вашего дома, я машинально посмотрела на вашу дверь и увидела человека в большом черном плаще, который вставлял ключ в замок. На лице этого человека была черная бархатная маска. Дверь отворилась. Стук кареты заставил этого человека повернуться. При этом движении маска упала, и я узнала вас.

– А!..

– Да. Скажите же, доктор, когда такой человек, как вы, надевает маску и закутывается в плащ, отправляясь ночью по Парижу, он ведь не к больным идет?

– Почему же? Хирург порой должен окружать себя тайной!

– В самом деле?

Пейрони со своей спутницей спускались со ступеней крыльца в сад, когда лакей в темной ливрее почтительно подошел к ним.

– Что ты хочешь, Жервэ? – спросил знаменитый хирург.

– У меня для вас письмо, – отвечал лакей.

Доктор взял письмо и быстро пробежал его глазами.

– Кто тебе отдал эту бумагу?

– Всадник, проезжавший только что мимо замка.

– Он позвал тебя?

– Нет. Я был на большой аллее, у ворот. Всадник выехал из леса, он походил на офицера. Он остановился, увидев меня, и спросил, не лакей ли я Пейрони. Я отвечал: «Да». Тогда он достал из кармана бумагу и карандаш, написал что-то, не сходя с лошади, и отдал мне бумагу, приказав передать ее вам сейчас же.

– Очень хорошо.

Жервэ поклонился и ушел.

– Опять тайна, – сказала смеясь мадам де Госсе. – К счастью, я не ревнива, а то вырвала бы у вас из рук эту таинственную записку, чтобы узнать, что в ней содержится. Это любовное послание или вызов?

– Ни то ни другое.

– Что же это?

– Математическая задача.

– Какая задача?

– Посмотрите!

Пейрони подал ей бумагу.

– Ах, что за тарабарщина! – вскричала мадам де Госсе. – Но это, очевидно, писал колдун.

Действительно, мадам де Госсе ничего не смогла понять в бумаге, поданной лакеем доктору. Там была написана всего одна строчка:

А+С'В = Х-12/3

– Вы будете отвечать на эту интересную записку? – спросила мадам де Госсе после некоторого молчания.

– Не сейчас, я отвечу после, когда решу задачу.

Искренний друг

– Итак, вы счастливы? Совершенно счастливы?

– Зачем вы задаете мне этот вопрос, герцог?

– Потому что я искренне к вам привязан, мой милый

друг.

Этот разговор происходил на маленькой аллее парка Этиоль.

Антуанетта шла медленно, прикрываясь от солнца зонтиком из страусовых перьев. Глаза ее были задумчивы, и она казалась в сильном волнении. Ришелье, играя со своей табакеркой, слегка наклонив голову, смотрел на Антуанетту, говорил и шел рядом с ней с непринужденностью знатного вельможи, который при любых обстоятельствах умеет владеть собою.

– Когда я вижу вас такой прелестной, очаровательной, грациозной, – продолжал герцог, рисуясь, – мне кажется, что вы не знаете, зачем родились, оставаясь в этом положении.

– Что вы этим хотите сказать? – спросила Антуанетта, несколько колеблясь.

– Что вы могли бы занять совсем другое место в свете, а не то, в которое вас поставил случай.

– Но… чего же более я могу еще желать?

– Спросите свое сердце и ум, они ответят лучше меня.

– Они молчат.

Ришелье наклонился к Антуанетте.

– Моя царица красоты и грации, – сказал он фамильярным тоном покровителя, – неужели вы всегда будете скрытничать со мною? Ах! Еще недавно эта женщина – молодая, очаровательная, остроумная, восхитительная и обожаемая – открывала мне свое сердце. Бедная герцогиня де Шатору! Она единственная знает, был ли я ей верным другом.

Антуанетта, услыхав имя бывшей фаворитки короля, вздрогнула.

– Что вы хотите этим сказать, герцог? – прошептала

она.

– Я хочу вас спросить, моя красавица, помните ли вы тот день, когда были у обедни в Версальской капелле?

– Да, – отвечала Антуанетта, краснея.

– До этого вы ведь никогда не видели короля так близко, как в тот день?

– Это правда.

– Если вы видели короля, то и король вас видел.

– А!..

– По выходе из капеллы его величество обернулся и бросил на вас последний взгляд. Я заметил внимание к вам короля и, когда он бросил на вас этот последний взгляд, сказал ему: «Государь! Если герцогиня де Шеврез перехватит этот взгляд, у нее начнутся судороги в правой ноге». «Отчего бы это?» – спросил король. «Оттого что из-за дамы, на которую вы бросили этот взгляд, у герцогини де Шеврез чуть не была раздавлена нога». Король улыбнулся – он вспомнил. Вы поняли, о чем я хотел сказать? Когда вы пели у мадам де Вильмюр, герцогиня де Шеврез так восхитилась вашим талантом и вашей внешностью и описывала вас королю таким образом, что герцогиня де Шатору наступила ей на ногу каблуком, чтобы та замолчала. Король при этом воспоминании тихо покачал головой: «Если ее пение равняется ее красоте, то ее, должно быть, очень приятно слушать».

– Король действительно так сказал, герцог? – прошептала Антуанетта д'Этиоль.

– Да, он это сказал и даже именно так и подумал. Вы, наверное, заметили, что оба раза, когда его величество встречал вас на охоте в лесу Сенар, он улыбался вам.

– Не знаю, должна ли я верить…

– Зачем мне говорить вам неправду?

Антуанетта продолжала прогулку, все менее и менее скрывая волнение, овладевшее ею. Ришелье видел все, угадывал все и понимал все.

– Не наградите ли вы эту бедную Лебон, если ее предсказание осуществится? – спросил он вкрадчивым голосом.

Антуанетта д'Этиоль чуть не вскрикнула.

– Мадам Лебон?! – повторила она с удивлением. – Как! Вы знаете…

– Что она предсказала вам, когда вы были ребенком?[7] Конечно, знаю. Я ждал в соседней комнате, когда она допрашивала судьбу, и слышал все.

– О герцог!.. Молчите!.. Не говорите никому…

– Что Лебон вам предсказала, будто любовь короля сделает вас королевой Франции? Нет! Я ничего не скажу. Я предоставлю событиям идти своим чередом. Сегодня, – прибавил герцог, наклонившись к Антуанетте, – его величество охотится в лесу Сенар за кабаном – вам это известно. Креки будет распоряжаться охотой. Вот список аллей, по которым король будет проезжать.

Антуанетта д'Этиоль хотела раскрыть рот, но Ришелье приложил палец к губам.

– Прощайте, – сказал он. – Предоставляю вам время поразмыслить и решить самой. Я отыщу Креки – нам пора ехать!

Герцог любезно поцеловал руку Антуанетты и удалился.

Антуанетта осталась одна, растревоженная и взволнованная. В душе ее происходила борьба; безумные надежды мелькали в голове ее.

Давно уже странная мысль не оставляла ни днем, ни ночью эту прелестную, грациозную женщину. Живя среди роскоши по милости своего крестного отца Турншера, человека неисчерпаемой щедрости, Антуанетта поддалась лести, сыпавшейся на нее со всех сторон. Возбужденная похвалами и восторгами, поощряемая зеркалом, подтверждавшим все похвалы, Антуанетта создала себе мир вымыслов, настоящий мир из «Тысячи и одной ночи», где самые могущественные, самые храбрые и самые красивые принцы крови бросались к ее ногам и предлагали свою корону в обмен на один ее поцелуй.

Антуанетта стояла неподвижно возле изгороди из плюща с густой листвой, взволнованная этим океаном мыслей. Держа в руке бумагу, которую отдал ей Ришелье, она осторожно развернула ее и пробежала глазами.

– Что делать? – прошептала она, как женщина, понимающая, что настала решающая минута и что речь идет о всей ее дальнейшей судьбе. Ее взволнованное лицо показывало, насколько сильная борьба происходила в ее душе. Сложив руки, она повторила, спрашивая сама себя:

– Что делать?

– Действовать сегодня же, не теряя ни минуты, – послышался чей-то голос.

Антуанетта быстро обернулась, листья плюща раздвинулись, и показалась голова мужчины. Лицо его было закрыто черной бархатной маской. Антуанетта чуть не вскрикнула.

– Пусть звезда засияет сегодня же! – проговорил таинственный человек. – Так хочет судьба!

Голова исчезла, плющ сомкнулся.

V Королевская охота

Неожиданно раздались звуки труб, яростный собачий лай, и бешеный кабан ринулся по аллеям. Охота началась.

Она обещала быть долгой и трудной. Кабан был стар и знал лес; за ним и прежде уже охотились, но безуспешно. Король пустил свою лошадь во всю прыть. По правую его руку, несколько позади, ехал маркиз де Креки, распоряжавшийся в этот день охотой; по левую руку от короля ехали герцог де Ришелье и молодой герцог де Граммон. Другие приглашенные дворяне скакали позади – кто ближе, кто дальше, в зависимости от резвости их лошадей. На всех были щегольские охотничьи костюмы, но ни на ком не сидел он так хорошо, как на короле.

Людовик XV был очень хорош собой; он принадлежал к тому великолепному типу Бурбонов, которым так завидовали Валуа. Черты лица его были безукоризненны, а стан чрезвычайно строен. Во всем его облике, в каждом его движении были грация, достоинство и истинно королевское благородство. В этом отношении он был настоящим потомком короля Людовика ХIV, который, по словам мадемуазель Скюдери, «играя на бильярде, сохранял вид повелителя вселенной».

Людовик XV был особенно красив в этот день, на охоте в лесу Сенар. Его элегантный охотничий костюм, несколько помятый от быстрой езды, шляпа с пером, надвинутая на лоб, напудренные волосы, растрепанные от ветра, портупея из душистой кожи, стягивающая его стан, – все соединилось, чтобы воодушевить его, а именно этого-то воодушевления и недоставало в обыденной жизни короля. Ловко сидя в седле, он с удивительным искусством управлял великолепной гнедой лошадью, которая шутя перепрыгивала через завалы и рвы.

Людовик XV был лучшим наездником при французском дворе, как и самым красивым мужчиной, и обожал охоту. Когда король гонялся за оленем, кабаном или волком, он был совсем не таким, каким его видели министры час назад в зале совета: скучающим, грустным, угрюмым. Живой, пылкий, горячий, он концентрировал все свои физические и нравственные способности на охоте. Там он подвергался любым опасностям, но никогда не ранил его бешеный зверь, никогда не выбрасывала из седла упрямая лошадь. Искусный стрелок, Людовик XV убивал до трехсот птиц в один день. В «Книгах королевской охоты» значится, что в 1743 году Людовик XV убил девяносто девять оленей, в 1744-м – восемьдесят семь, а в 1745 году – семьдесят.

Ничего не могло быть привлекательнее для глаз, чем эта охота со знатными вельможами, на великолепных лошадях, в богатых костюмах, с прелестными амазонками.

Тут были прекрасная графиня де Тулуз, интересная мадемуазель де Шаролэ, остроумная мадемуазель де Клермон и хорошенькая мадемуазель Сан; все они – героини картин Ванлоо, которые он нам оставил.

Эти милые амазонки ехали по лесу не в колясках, как мадам де Монтеспан и герцогиня де ла Вальер, а скакали на лошадях, в шляпках, кокетливо надвинутых на ухо, с напудрен-

ными волосами, перевязанными жемчугами и рубинами, в амазонках, свисающих до земли, не скрывавших, однако, ножек, пришпоривавших лошадей золотыми шпорами.

В три часа дня охота была еще в самом разгаре. Кабан бросился в густую чащу; там, с инстинктом опытного зверя, он удвоил хитрость: останавливаясь время от времени, он вдруг клыками распарывал молодых неопытных собак, следовавших за ним слишком близко, потом устремлялся бежать, преследуемый старыми собаками, которые останавливались, когда останавливался он, и отвечали на его грозное ворчанье громким лаем.

Выбежав из леса в ту минуту, когда этого ожидали меньше всего, кабан устремился в долину так же быстро, как и раньше, без всякой, по-видимому, усталости.

Охотники и амазонки рассыпались в разные стороны в пылу охоты. Людовик XV, ехавший на превосходной лошади, оставил позади себя почти весь двор. Только Креки, Ришелье, Граммон и Таванн оставались возле него. Вдруг кабан прыгнул в ручей и побежал по воде так же проворно, как и по твердой земле, возвращаясь в ту часть леса, где скакал король.

– Я думаю, – сказал Людовик XV, остановив свою лошадь на берегу ручья, – что охота скоро закончится, через четверть часа кабан утомится, и вся свора окружит его.

Креки сошел на землю, рассматривая следы.

– Он еще не утомился, государь, – сказал маркиз, – вот его шаги на песке, и они не указывают на усталость.

Вдали слышались голоса собак, но ничего не было видно. Король пришпорил лошадь, перескочил ручей и опять быстро поскакал в сопровождении четырех вельмож.

– Мы напали на след? – спросил Ришелье.

– Кажется, – отвечал Граммон.

Они прискакали к перекрестку; шесть дорог расходились от него в разные стороны. Голоса собак стихли, и, так как лесное эхо не повторяло их, невозможно было понять, в какой стороне была охота. Аллеи были пусты. Охотники остановили своих лошадей и с беспокойством переглянулись.

– Нам надо взять вправо, – сказал Креки.

Король еще колебался и осматривался вокруг, внимательно прислушиваясь, как вдруг вскрикнул:

– Ах! А это что такое?

Все обернулись, посмотрели по направлению глаз короля и вскрикнули от удивления и восторга.

Из узкой аллеи выехал прелестный экипаж в виде раковины, весь из горного хрусталя, на четырех позолоченных колесах, запряженный двумя рыжими лошадьми, головы которых были украшены белыми перьями. В этой раковине, откинувшись на шелковые подушки, держа в белых ручках вожжи, сидела молодая и очаровательная женщина, одетая как нимфа, с венком из звезд на голове.

Раковина быстро проехала перекресток и исчезла в другой аллее.

– Это лесная нимфа, – сказал король.

– Которое принимает ваше величество каждый раз, как вы изволите охотиться в Сенаре, – сказал Ришелье, улыбаясь.

– И каждый раз в разных видах, – прибавил король.

Не успел он договорить, как стрела, украшенная розовыми и зелеными перьями, упала перед ним. Ришелье проворно соскочил с лошади, схватил стрелу и почтительно подал ее королю.

– Это, должно быть, послание любви, – сказал герцог.

Граммон посмотрел на Креки и насмешливо улыбнулся.

– Которая проходит через руки Меркурия, – прошептал он.

Людовик XV рассмотрел стрелу. К ней был привязан зеленой лентой прелестный букет незабудок. Он взял букет и воткнул его в петлицу жилета. В эту минуту звонкие и громкие звуки охотничьего рога ясно донеслись до перекрестка.

– А! – вскричал Креки. – Они на дороге к Соази, государь. Кабана загнали у Круа-Фонтана, как я и предвидел.

Король пришпорил лошадь, и она помчалась в указанном направлении; вельможи последовали за ним. Ришелье подъехал к Людовику XV. Очевидно, он ждал, что скажет ему король. Каким бы страстным охотником ни был Людовик XV, он, казалось, моментально охладел к охоте. Не замедляя бега

лошади, он сделал знак Ришелье подъехать еще ближе. Герцог повиновался.

– Знаете ли вы, как зовут эту восхитительную женщину, герцог? – спросил он вполголоса.

– Нет, государь, – отвечал Ришелье, – но я узнаю.

Звуки охотничьей трубы раздавались все ближе.

– Ей-Богу, – сказал король, – я пошлю этой хорошенькой нимфе ногу убитого зверя: она имеет на это право как царица леса.

VI Незнакомец

Креки угадал верно: кабан быстро вернулся на огромное поле с густым и высоким кустарником, перемешанным с колючками и почти непроходимым.

Было половина пятого, и солнце быстро спускалось к горизонту. Егеря окружили убежище кабана и изо всех сил дудели в рога, а со всех сторон скакали охотники, бежали крестьяне, желая насладиться этим зрелищем. Аллеи, которые вели к Круа-Фонтану, были заняты всадниками, скакавшими во весь опор. Круа-Фонтаном назывался тот чудный павильон, который выстроил главный откупщик Боннэ и от которого теперь остались только прекрасные мраморные погреба. Эти развалины имеют уже свои легенды.

Бросившись направо, Креки, как главный распорядитель кабаньей охоты, желал, чтобы и финал ее был великолепен; но, как ни торопился, он приехал к перекрестку только несколькими секундами раньше короля; Ришелье, Таванн, Айян, Граммон, Лорагэ, Коссе-Бриссак, Субиз, Шовлен и несколько других дворян составили полукруг около его величества. К ним присоединились другие придворные, и скоро вся охота, за исключением некоторых опоздавших, сгруппировалась перед чащей, в которую укрылся кабан. Вид был великолепный! Эта картина была достойна кисти великого художника.

Представьте себе огромную поляну со столетними деревьями, к которой вели пять дорог. В этой густой чаще находился король, с большим усилием сдерживавший свою лошадь, которая была вся в пене и, оглушенная звуком труб и лаем собак, увлекаемая инстинктом охотничьей лошади, никак не хотела оставаться на месте. Справа, слева и позади короля находились обер-егермейстер, начальник псовой охоты, начальник кабаньей охоты, приглашенные придворные и щеголеватые амазонки. Перед королем было свободное пространство. Дальше, на краю чащи, с каждой стороны свободного пространства располагались офицеры кабаньей охоты, егеря и конюхи. В чаще вся свора ревела с бешенством, заглушавшим даже звук труб. Наконец, в лесу, на аллеях, любопытные крестьяне, экипажи с дамами, неприглашенные всадники – все на почтительном расстоянии – составляли задний план живописной картины. Лай собак, звук труб, хлопанье бичами, крик конюхов, треск ветвей сливались в оглушительный шум. Собаки искали в чаще с неслыханным упорством, но никак не могли выгнать кабана из его убежища.

Зверь вел борьбу с удивительным искусством и постоянно перебегал от одного куста к другому; он то одним прыжком бросался вперед, желая проскочить через группу собак, не пропускавших его; то поворачивался, чтобы ткнуть клыками смельчаков, слишком близко его обступавших.

Собаки яростно кидались, но многие были ранены, и время от времени какая-нибудь взлетала на воздух с распоротым животом, обливаясь кровью. Бедное животное падало на лапы и, забыв о своей ране, устремлялось на кабана с новым приступом бешенства.

– Ну, Розэ и Рако! – закричал Креки, подъезжая. – Выгоняйте же кабана, трубите ему в уши.

Оба егеря бросились в самую середину своры, но кабан не испугался звука их труб. Он прислонился к огромному стволу дуба и отшвырнул от себя собак сорок, кидавшихся на него и походивших на подвижную гору. Мертвые и раненые собаки лежали на земле рядом с разъяренным зверем. На его теле не было такого места, куда можно было бы всадить пулю,

не попав в одну из храбрых собак. Опасность для своры возрастала с каждой секундой. Кабан был одарен изумительной силой, и было очевидно, что если борьба продолжится, то по крайней мере половина своры будет уничтожена. Нетерпение, беспокойство и жажда победы заставляли охотников и любопытных поскорее желать конца.

– Спустите будьдогов! – вскричал Креки.

Егерь, к которому обращался начальник кабаньей охоты, был гигантского роста, он с трудом удерживал двух собак с надетыми на них железными ошейниками и двойными цепями. Эти бульдоги предназначались для того, чтобы броситься – одному направо, другому налево, схватить кабана одновременно за каждое ухо и гнуть его голову к земле, чтобы счастливый охотник мог всадить охотничье копье в левое плечо кабана.

В эту-то минуту охота становится опасной. Часто случается, что бульдоги держат его слабо; иногда кабан оставляет одно ухо в их зубах и, таким образом освободившись от одной собаки, тащит другую, а затем бросается на охотников, потому что промахнувшееся копье возбуждает его бешенство. Тогда надо либо бить без промаха, либо бросаться в сторону, чтобы избежать клыков зверя. Но там, где стоял кабан, бульдоги ничего не могли с ним сделать; они могли лишь напасть на него так яростно, чтобы он бросился бежать.

Бульдоги были спущены и устремились на кабана с быстротой пули. Опрокинув собак в своем беге, они прыгнули с налитыми кровью глазами и разинутыми пастями, один направо, другой налево. Увидев их, кабан осознал грозившую ему опасность. Эти враги были способны бороться с ним. Щетина его поднялась, зубы заскрежетали, кровавая пена показалась на клыках, и он присел немного назад для того, чтобы с большей силой выдержать натиск или же для того, чтобы самому броситься на них. Испуганная свора отступила. Оба бульдога наскочили на кабана. Он не колебался. Бросившись налево, он уклонился от собаки с правой стороны и распорол бок той, которая была слева. Бульдог страшно завыл; с невероятной скоростью он вскочил и оторвал ухо своему противнику. Всё это произошло в одну секунду. Кабан продолжал бежать прямо на лошадь, которую Людовик XV с трудом сдерживал. Никто не успел сделать ни шага, ни движения. Охотники, егеря, конюхи были неподвижны.

Опасность была страшная. Лошадь взвивалась на дыбы с такой силой, которая не позволяла ей сохранить равновесие. Людовик XV с проворством искусного всадника высвободил ноги из стремян и соскочил на землю в ту минуту, когда кабан вонзил клыки в ногу лошади. Та опрокинулась назад и упала, при падении сильно ударив короля в плечо. Он упал в нескольких шагах от разъяренного кабана. Зверь глухо заворчал и опустил голову, бросившись на упавшего всадника. Двадцать охотников соскочили в одно время с лошадей, но никто из них не мог успеть. Раздался испуганный крик. По толпе пробежал трепет: думали, что король убит.

Но вдруг между королем, распростертым на земле, и кабаном появился человек с охотничьим ножом в руке, и в следующее мгновение клинок ножа весь исчез в плече свирепого зверя, который, пораженный в сердце, рухнул на месте. Человек, постояв неподвижно между королем и зверем, с живостью обернулся к королю. Людовик XV проворно встал, прежде чем ему успели помочь. Человек поклонился и сделал движение, чтобы удалиться, но король быстро положил руку на его плечо.

– Кто вы, – спросил он, – человек, спасший мне жизнь?

– Тот, кому, может быть, когда-нибудь потребуется, чтобы ваше величество вспомнили об этом.

И, низко поклонившись, он бросился в толпу.

Все охотники давно соскочили с лошадей, все конюхи, егеря, любопытные столпились вокруг. Спаситель Людовика XV не привлек внимания, ибо ни король, ни кто иной не заботились о нем. Взгляды всех спрашивали короля, не ушибся ли он; любовь и беспокойство выражались на каждом лице. Увидев, что он здоров и невредим, у всех вырвался один крик:

– Да здравствует король!

VII Конец охоты

Король был покрыт пылью. Несколько взволнованный происшедшим, он не сразу успокоился, хотя не получил ни малейшей царапины. Можно себе представить, как была возбуждена толпа присутствующих после случившегося. Все еще трепетали, хотя опасность уже миновала, и взгляд каждого не мог оторваться от короля.

Не прошло и нескольких минут, как де Граммон, раздвинув плотную толпу людей, окружавших короля, подошел к нему, таща за собой человека очень богато одетого, толстого, с румяным лицом.

– Государь, – сказал герцог, – это один из ваших главных откупщиков – Буррэ, который пришел на коленях умолять ваше величество немного отдохнуть в его павильоне.

– Буррэ прав, государь, – живо подхватил Ришелье. – Несколько минут отдыха вам необходимы, прежде чем вы отправитесь в Шуази.

Король колебался. То ли ему не хотелось отдыхать в павильоне, то ли он еще не совсем пришел в себя.

– Да-да, извольте отдохнуть, ваше величество, хоть час по крайней мере, – послышался из-за спин запыхавшийся голос. – Я это предписываю.

– А! Пейрони! – воскликнул Граммон, давая ему дорогу.

– Я считаю, что лучше ничего не предпринимать, чем допускать излишества, – сказал знаменитый хирург. – Но все равно, прежде чем ваше величество сядете на лошадь, вам надо полежать по крайней мере час.

– Хорошо, – сказал король, – я пойду к вам, Буррэ.

– О, государь! – закричал откупщик, молитвенно сложив руки. – Если бы это ужасное происшествие не подвергло опасности драгоценную жизнь вашего величества, я возблагодарил бы Бога за Его милость.

– Приходите благодарить меня в Версаль, – сказал Людовик XV с любезным видом.

Буррэ схватил руку, которую протягивал ему король, и почтительно поцеловал ее, потом быстро пошел к павильону, чтобы распорядиться. Людовик XV осмотрелся вокруг.

– Да здравствует король! – кричала толпа с ликованием, в котором нельзя было ошибиться, и крики эти вполне оправдывали прозвище Возлюбленный, данное ему народом.

– Благодарю, друзья, – сказал Людовик XV, помахав крестьянам рукой.

Потом, словно пораженный внезапной мыслью, он спросил:

– А Цезарь?

Он обернулся и поискал глазами свою лошадь. Бедное животное, покрытое потом, дрожало. Один конюх держал его за узду, другой разнуздывал, третий обтирал сеном. Король приласкал рукой Цезаря, глаза которого были налиты кровью, а из расширенных ноздрей с усилием вырывалось дыхание.

– Государь, – сказал Пейрони, – вам надо идти в павильон.

Король сделал утвердительный знак.

– Вашу руку, Ришелье, – сказал король.

Герцог поспешно подошел и подал руку королю. Такая милость была чрезвычайно велика, и завистливое выражение появилось на физиономиях всех придворных. Король, опираясь на руку герцога, сделал несколько шагов, окружавшая его толпа раздвинулась, и, таким образом, в пустом пространстве оказался труп кабана. Людовик XV остановился перед окровавленным животным.

– Какие славные клыки, – сказал он.

У кабана действительно была пара чудовищных клыков. Охотничий нож оставался в ране. Сила удара была такова, что лезвие вошло до самой рукояти.

Король отпустил руку Ришелье, поставил правую ногу на тело кабана и, ухватившись обеими руками за нож, хотел было его вытащить, но все усилия были бесполезны, нож оставался в ране.

– Значит, тот, кто убил этого кабана, настоящий Геркулес! – воскликнул король.

Он подозвал того егеря, который держал на привязи бульдогов, и велел ему:

– Вынь этот нож.

Колосс повиновался и вынул окровавленный нож, но по напряжению его мускулов было видно, какие неимоверные усилия при этом он делал. Король осмотрелся вокруг.

– Где же мой спаситель? – спросил он.

Взоры всех метнулись на поиски счастливца, но тот исчез.

– Как! – продолжал Людовик XV. – Он скрылся, не ожидая награды? Похоже, он не из придворных, – прибавил король, улыбаясь.

– Я не видел его, государь, – сказал Ришелье, – я так был поглощен опасностью, которой подвергались ваше величество…

– О, я его узнаю в любую минуту! – перебил его король. – Это человек высокого роста, бледный и весь в черном.

– Вашему величеству угодно, чтобы мы отыскали его? – спросил герцог де Граммон.

– Нет, – отвечал король, – пусть делает, что хочет. Когда он пожелает награды, он сам придет просить ее… Однако до чего же мне хотелось бы узнать, кто он…

– Я думаю, что ваше величество это скоро узнает, – сказал Креки.

– Как?

– Когда этот человек исчез в толпе, за ним бросился Таванн.

– Государь, – сказал Пейрони, подходя, – я настаиваю, чтобы ваше величество отдохнули.

Король опять взял под руку герцога де Ришелье и пошел дальше.

VIII Сон

Павильон, на постройку которого Буррэ сыпал золото пригоршнями, был истинным чудом. Лестницы были из севрского фарфора, с перилами из хрусталя, связанного филигранным золотом и серебром. Гостиные и будуары были украшены произведениями искусства поистине неподражаемыми. Между прочим, был кабинет полностью из китайского и японского фарфора.

В этот-то кабинет и привели короля. Людовик XV лег на великолепный диван, покрытый восточной материей. Китайские шторы рассеивали в комнате свет.

Король был один. Ришелье, Граммон, д'Айян находились в соседней комнате. Отдыхая от усталости и волнения после неожиданного происшествия, жертвой которого он чуть было не стал, Людовик XV заснул. Дыхание его было ровным, а выражение лица спокойное и безмятежное. Королю снилось, будто он в лесу, на том же перекрестке, где останавливался несколько минут назад. Он услышал глухой отдаленный стук, постепенно усиливающийся, и увидел хрустальную раковину с позолоченными колесами, а в ней восхитительную нимфу. Раковина остановилась возле него, и хорошенькая нимфа медленно встала и бросила поводья. Она приподняла свою прозрачную юбку, высунула крошечную ножку, обутую в сандалию. На каждом пальчике ноги сверкали изумрудные и рубиновые перстни. Молодая нимфа вышла из раковины, и та медленно исчезла; нимфа же осталась неподвижной возле короля. Потом исчезли деревья и вместо леса явились стены, украшенные фарфоровыми медальонами. Нимфа все еще оставалась тут. Робко протянув руку, король взял ее маленькую ручку и осторожно привлек к себе. Затем Людовик наклонился и приложился губами к белой атласной коже. Маленькая ручка дрожала в его руке. Людовик XV сделал усилие, чтобы привлечь нимфу еще ближе. Она повиновалась и тихо, медленно, грациозно наклонилась. Лицо ее приблизилось к лицу короля, и мелодичный голос прошептал:

– Я вас люблю!

Потом свежие розовые губки запечатлели на губах короля горячий поцелуй. Людовик XV почувствовал, как глубокое счастье наполнило его сердце. Он подавил вздох и раскрыл глаза, протягивая руки как бы для того, чтобы схватить… Маленькая дверь в стене закрылась, и он увидел, как в ней исчезло белое платье. Он встал, проводя рукой по лбу, и прямо пошел к тому месту, где затворилась маленькая дверь. Но на фарфоровой стене не было видно никаких следов двери.

– Это был сон, – сказал он.

Он опустил глаза и вдруг замер… Потом быстро наклонился и поднял вещицу, лежавшую на ковре перед диваном.

Это был рубиновый перстень.

– Тот, что был у нее на ноге, – прошептал король.

Он вернулся к тому месту в стене, которое уже рассматривал.

– Никаких следов двери! – заключил он после внимательного осмотра. – Значит, я игрушка сна! Но сна во всяком случае приятного, потому что эта нимфа была восхитительна… Однако, этот перстень! – продолжал он, топнув ногой с нетерпением.

В дверь тихо постучались.

– Войдите, – проговорил король.

Голова Ришелье показалась в двери.

– Государь, – обратился герцог, входя, – я слышал, как вы ходите, и подумал, что, может быть, вам нужны мои услуги.

– Да, – сказал король, – велите приготовить все для отъезда, любезный герцог, и скажите Буррэ, чтобы он пришел ко мне.

Говоря это, король не спускал глаз с того места в стене, где исчезла хорошенькая нимфа.

IX Таванн

Для того чтобы понять все последующее, надо вернуться назад, к той минуте, когда лошадь короля, опрокинутая бешеным кабаном, подвергла опасности жизнь монарха.

Смерть кабана, спасение короля и исчезновения человека, спасшего его, совершились менее чем за минуту, потом толпа бросилась и окружила Людовика Возлюбленного.

Человек, сохранивший жизнь короля Франции и ради этого равнодушно подвергший опасности свою жизнь, проскользнул мимо придворых и любопытных так, что никто из присутствующих не заметил его исчезновения, кроме одного человека.

Этот человек, столь заинтересовавшийся спасителем короля, был виконт де Таванн.

В ту минуту, когда король упал, Таванн находился позади, в нескольких шагах от него; сам он сидел на лошади и тотчас же спрыгнул на землю, но, как ни быстро он это сделал, он был на земле лишь в то самое мгновение, когда кабан упал, пораженный охотничьим ножом. Человек, убивший кабана, находился спиной к Таванну; лицом он обернулся только в ту минуту, когда бросился в толпу, после своего краткого ответа королю, благодарившему его. Убегая, он пробежал мимо Таванна; тот вскрикнул, потом быстро взглянул на короля и, удостоверившись, что Людовик XV цел и невредим, бросился за незнакомцем.

Как ни кратко было то мгновение, в которое Людовик XV видел своего спасителя, король запомнил, как он позднее сказал Ришелье, «что это человек высокого роста, бледный и весь в черном». Этот человек действительно был высокого роста. Его костюм, очень строгий, был черного цвета, а лицо его было даже не бледным, а скорее желтоватым. Он исчез в густой чаще, ветви которой сомкнулись за ним, когда его догнал Таванн. Виконт не вскрикнул и не сказал ни слова, он только положил руку на плечо незнакомца; тот обернулся,

пристально посмотрел на Таванна и протянул ему руку. Тогда с поляны послышался дружный рев толпы:

– Да здравствует король!

Незнакомец, не говоря ни слова, сделал Таванну знак следовать за ним. Оба молча пробирались сквозь густую чащу.

Когда они отошли на большое расстояние, незнакомец остановился и спросил:

– Что вы хотите мне сказать?

– То же, что я всегда говорю, когда счастливый случай сводит нас, – отвечал виконт. – Что я могу для вас сделать?

Незнакомец печально улыбнулся.

– Ничего, – сказал он.

– Опять ничего?

– Час еще не настал!

– Однако чего же еще вы можете ждать? Вы оказали королю одну из таких услуг, за которые ни в чем не отказывают.

– Я ничего не хочу просить теперь.

– Почему?

– Потому что, повторяю, час еще не настал.

– Я не могу понять причину, которая мешает вам действовать, – продолжал виконт после некоторого молчания. – Но так как эта причина, очевидно, существует, не мое дело ее выведывать. Скажите мне только, зачем вы убежали от признательности короля?

– Король сказал мне все, что мог сказать, и мне нечего было отвечать ему более того, что я ответил.

– Вы откладываете на будущее?

– Да, если король не забудет.

– А если король пожелает узнать, кто вы, что я должен делать?

– Не говорить ничего такого, что могло бы заставить их предположить, что вы меня знаете.

– Даже если бы это могло быть вам полезным?

– В таком случае вы будете предупреждены.

– Кем? Как?

– Вы будете предупреждены в надлежащее время и в надлежащую минуту, виконт. К сожалению, это все, что я могу вам рассказать.

Таванн всплеснул руками от нетерпения.

– Какой вы странный человек! – воскликнул он.

Незнакомец тихо покачал головой.

– Если бы вы меня знали так, как я знаю сам себя, – отвечал он, – я показался бы вам еще более странным. Не будем более говорить обо мне, – прибавил он, переменив тон.

– Напротив, будем говорить! – с живостью возразил Таванн. – Между нами крепкие узы искренней дружбы, потому что узел, скрепляющий эти узы, – признательность.

– Виконт…

– У меня перед вами долг, – продолжал Таванн твердым голосом, – который я могу вернуть, сделав то же, что вы сделали для меня. Дайте же мне возможность отплатить вам.

– Хорошо, мы к этому вернемся позже, а пока Пейрони прописал королю отдых, пусть король отдыхает в павильоне Буррэ, а потом…

– Я вас не оставлял ни на минуту, откуда же вы знаете, что Пейрони прописал королю отдохнуть в павильоне?

– Он только прописал, а откупщик Буррэ предложил королю свой павильон.

– Жильбер! Невозможно, чтобы вы это знали.

Послышался топот лошадей.

– Вон по дороге едет всадник, – сказал Жильбер, – спросите его.

Он потащил Таванна за руку к дороге, по которой скакал маркиз де Креки, а сам отступил в чащу. Увидев Таванна, тот остановил лошадь.

– Где король? – спросил Таванн.

– В павильоне у Буррэ, – отвечал маркиз.

– А что он там делает?

– Пейрони прописал ему отдохнуть с час, прежде чем двигаться дальше, и Буррэ упросил короля отдохнуть в его павильоне. Король сейчас поедет; я отправляюсь за его каретой.

Креки ускакал. Таванн долго оставался неподвижен и задумчив.

– Ну что? – спросил его Жильбер, подходя.

– Что вы за человек? – изумился Таванн.

– Вы это узнаете. Теперь возвращайтесь к королю. Ваше отсутствие не должно быть замечено, если же кто-нибудь из придворных видел, как вы бросились за мной, скажите, что не смогли меня догнать.

– Так я и скажу.

– Вы не забудете вашего обещания: завтра в Шуази рассказать?..

Таванн утвердительно кивнул.

– Виконт, – продолжал Жильбер, переменив тон и низко наклонившись, – мне остается сказать вам только одно слово, но в этом слове будет выражаться все: благодарю!

Таванн протянул руку Жильберу, потом быстро направился по направлению к павильону, где уже слышался стук колес экипажей и топот лошадей.

Жильбер бросился в чащу, почти непроходимую от столетнего плюща, обвившегося вокруг сухих ветвей, и остановился там. Послышалось петушиное пение, повторившееся снова. Плющ раздвинулся, и черная косматая голова явилась в полутени.

– Письмо? – спросил Жильбер.

– Отнесено.

– А Хохлатый Петух?

– В павильоне.

– Какие известия из Парижа?

– Никаких.

Жильбер сделал знак рукой, и черная голова скрылась.

X Зеркальная гостиная

Шуази был любимым местом пребывания Людовика XV, он называл его любимым «домиком»; там он забывал свое ко-

ролевское звание, которое так ему наскучило, и заставлял других забывать о нем.

Шуази был выстроен герцогиней Монпансье, внучкой Генриха IV, дочерью Гастона Орлеанского, брата Людовика ХIII. Она любила эту местность, сцену рыцарских подвигов в тревожные дни междоусобных войн; она любила этот замок, в котором оплакивала Лозена, заключенного в Пиньероль. Монсар строил здание, Ленотр делал рисунки сада, знаменитого своими цветами, в особенности розами и жасминами. Тут были длинные, запутанные лабиринты, а на фоне живой изгороди возвышались статуи.

Людовик XV сохранил и украсил сад, но, не находя достаточно щеголеватым замок Монсара, велел Габриэлю выстроить другой.

В Шуази Людовик XV принимал «приближенных». При дворе было три ранга придворных: «свет», «общество» и «приближенные».

«Светом» именовались важные сановники, министры, посланники – вся эта толпа придворных, для которых король никогда не спускался с вершины своего величия.

«Общество» состояло из тех придворных и дам, которых король принимал по вечерам в своих апартаментах, которых удостаивал некоторой фамильярностью и позволял смеяться в своем присутствии.

Наконец, «приближенные» принадлежали к числу тех придворных, перед которыми король снимал свое королевское величие. Их он обыкновенно приглашал в Трианон и в Шуази.

Но самые любимые празднества короля происходили в Шуази и посвящались, как у язычников, то Бахусу, то Венере, то другим божествам. Утверждают, что эти ночные празднества основали графиня Тулузская и очаровательная мадемуазель де Шаролэ.

Пробило восемь часов, и маленькая Зеркальная гостиная, находившаяся перед спальней короля, заполнилась приглашенными в Шуази. Людовик XV сохранил привычки Людовика ХГУ. Каждое утро камердинер, спавший в спальне короля, будил его в восемь часов. Когда короля не было в Шуази, другой камердинер все-таки спал в королевской спальне, ибо королевское ложе всегда должно быть охраняемо. В половине девятого к королю допускались приближенные.

Зеркальная гостиная имела три двери: одну – в переднюю, другую – в спальню короля, третью – в «кабинет париков». У двери спальни, взявшись за ручку двери, стоял швейцар высокого роста, с лицом таким же красным, как и его ливрея. Этот швейцар жил в гостиной, как птица в клетке, никогда из нее не выходя.

Простые ширмы в углу залы справа от входа в спальню короля служили жилищем швейцару; там стояли его кровать и стол. День и ночь, где бы ни находился король, в Шуази, в Версале, в Фонтенебло или в Марли этот швейцар стоял у двери спальни, так что никто не мог войти туда без его соизволения. Его обязанность заключалась в том, чтобы открывать и закрывать дверь и произносить четыре фразы разного смысла:

– Проходите, господа, проходите!

– Господа, король!

– Уйдите!

– Входить нельзя!

Никто не смел возражать швейцару. Принцы, герцоги, маркизы, графы бежали от его голоса или прибегали на его зов; даже принцы и принцессы крови были отсылаемы или принимаемы им без всяких возражений. У швейцара был только один господин – король. Он получал приказания только от него одного. Все остальные, кроме короля, для него не существовали.

В ту минуту, когда пробило восемь часов, швейцар, который до тех пор стоял за ширмами, вышел и встал перед дверью. Взгляды всех придворных устремились на его широкую руку, которая сейчас должна была позволить им войти в королевскую спальню.

В Зеркальной гостиной толпились все придворные знаменитости: Ришелье, Граммон, Тремуйль, Креки, Мориа, Таванн, Коани, Суврэ и многие другие. Разговор был светский и шумный.

– Флавакур уехал? – говорил Суврэ, смеясь.

– Да, – отвечал Тремуйль, – он уехал и увез свою жеу.

– Он не хотел, чтобы мадам де Флавакур наследовала своим сестрам, – прибавил Креки.

– Это пятая дочь Неля, – сказал Коани.

– Если ее ответ справедлив, он показывает прекрасный характер, – заметил Таванн.

– Справедлив, – отвечал Ришелье, – она сказала это мне. Между нами, господа, мне бы хотелось узнать, не захочет ли она занять место герцогини де Шатору, как та в свое время заняла место мадам де Лорагэ, а мадам де Лорагэ воцарилась вместо мадам де Вентимиль, которая в свое время оттеснила мадам де Мальи. Итак, я в один вечер разговаривал с герцогиней и прямо ей сказал: «Наследство ваших сестер принадлежит вам». Она улыбнулась и ничего не ответила. Я показал ей приятную сторону этого положения, заговорил о богатстве, о могуществе, о славе, о счастье, об обожании. «Все это прекрасно,

– сказала она мне наконец, – но я предпочитаю всему этому уважение моих современников».

– Черт побери, – сказал Тремуйль, смеясь, – какая вольнодумка!

– Вольнодумка или притворщица, – сказал Мориа с той насмешливой улыбкой, которая была ему свойственна и впоследствии заставила потерять место министра.

– Как – притворщица? – спросил Креки.

– Да, ведь маркиза де Флавакур уехала со своим мужем?

– Они уехали оба третьего дня утром в свое поместье в Дофине, – сказал герцог Тремуйль.

– Три дня назад, кажется, Флавакур имел разговор с женой о том, как наш король печален и одинок после смерти герцогини де Шатору. Маркиза де Флавакур улыбалась и в упор смотрела на мужа. Тот встал, поцеловал руку жены и сказал ей любезно: «Милая моя, вы хотите жить или умереть?» ‑ «Жить», – отвечала она. «Если так, уедем завтра и несколько месяцев не будем возвращаться ко двору».

– Флавакур это сказал? – спросил Граммон.

– Это вас удивляет?

– Нисколько! Флавакур способен убить свою жену точно так же, как поцеловать ей руку.

– Что же отвечала маркиза? – спросил Коани.

– Она посмеялась над ревностью мужа, но упросила его уехать в тот же вечер, не дожидаясь утра.

– Замешан в этом Флавакур или нет, а маркиза все-таки уехала, – сказал Ришелье.

– А король скучает! – заметил Граммон.

– И ничто ему не нравится… – прибавил Суврэ.

– То есть не нравилось, – поправил Таванн.

– Как? Как? – спросили вдруг Тремуйль, Мориа, Креки и Коани.

– Что ты такое говоришь, Таванн? – прибавил Грам-

мон.

– Я говорю, что ничто не нравилось королю.

– Это значит, что теперь ему нравится кто-нибудь?

– Может быть.

– Кто же?

– Я не знаю, но после охоты на кабана, в которой король подвергся такой большой опасности, он гораздо веселее, чем прежде.

– Это правда, – сказал Суврэ.

– Истинная правда, – раздался новый голос.

– Здравствуйте, Бридж, – сказал Ришелье, пожимая руку первому конюшему короля.

– Вы говорили, что король веселее после охоты, – продолжал Бридж, – это правда, я повторяю, и доказательством служит то, что вчера его величество скакал по лесу, охваченный азартом…

– И позволил только Ришелье и Таванну следовать за ним, – сказал Тремуйль, – потому что они по счастливому стечению обстоятельств имели превосходных лошадей…

– Да, – сказал Бридж, – эти господа имели самых горячих лошадей из больших конюшен…

– Это вы велели дать их нам? – спросил Ришелье.

– Нет.

– Отчего же кому-то может быть неприятно, что мы смогли поспеть за королем?

– Мне хотелось бы быть на вашем месте, герцог.

– А мне на вашем, любезный Бридж, на маскараде в Версале, когда прелестная президентша приняла вас за короля…

Шумная веселость охватила всех при этом воспоминании о недавнем приключении во дворце.

– Ну, Бридж, вестник забавных известий, – проговорил Тремуйль, – какую остроту принесли вы нам сегодня?

– Остроту, да не мою, – отвечал Бридж.

– А чью же?

– Третьей дочери короля, принцессы Аделаиды, которой четыре дня назад исполнилось тринадцать лет.

– Что же она сказала?

– В день своего рождения она выиграла у королевы четырнадцать луидоров в «каваньол»[8]. На другое утро она непременно хотела уехать из Версаля. На вопрос куда она отвечала, что хочет купить оружие, чтобы драться с англичанами. Ей заметили, что она женщина; она отвечала: «Жанна д'Арк также была женщина, и далеко не такого знатного происхождения, как я. Если ей удалось перебить нескольких англичан, я убью их всех».

– Браво, браво! – раздались возгласы придворных.

В эту минуту дверь отворилась и появилось новое лицо.

XI Будущий кардинал и министр

Человек, вошедший в Зеркальную залу, имел весьма печальный вид, а между тем это был самый остроумный и самый веселый придворный – аббат де Берни, цветущее лицо и тройной подбородок которого дышали обычно радостью и довольством. Но в этот день аббат де Берни олицетворял уныние.

Склонив голову, потупив глаза, с мокрым носовым платком в каждой руке, он шел, испуская вздохи, которых было бы достаточно для того, чтобы раскрутить вместо ветра знаменитую мельницу Дон-Кихота. Его плачевная физиономия произвела такой комический эффект, что все присутствующие громко расхохотались. Аббат де Берни с самой мрачной физиономией поднял кверху обе руки с носовыми платками.

– Ах!.. – воскликнул он, обмахиваясь платками.

– Что с вами? – спросил Ришелье.

– Ах, Боже мой! Сжалься надо мной, – говорил Берни.

– Что с вами? Что случилось? – вскричал Тремуйль.

– И подобное несчастье висело над моей головой, – продолжал Берни с величественным жестом, – надо мною, бедной, невинной жертвой…

– О! – произнес Мориа, видя, что слова замирают на губах аббата. – То, что вы бедны – это так, что вы жертва – это может быть, но что невинная – это уж позвольте усомниться…

– Насмехайтесь! – протянул Берни. – Когда человек находится в горестном положении, друзья его бросают, презирают, кидают в него каменьями.

– У нас нет каменьев, – сказал Мориа.

– Что стряслось с нашим аббатом? – вскричал Таванн. – Ты, всегда такой веселый, жизнерадостный, теперь плачешь, стонешь, ноешь. Скажи же, что с тобой?

– Что со мной?

– Да, что с тобой случилось?

– Что со мной случилось?

– Да-да! – закричали со всех сторон. – Говорите, аббат! Говорите скорее!

Берни откинулся назад, приняв величественную позу.

– Господа, – сказал он, – до сегодняшнего дня, до сего часа я считал себя выходцем из благородной и честной фамилии. Но это утешительное заблуждение вдруг сразу и гнусно было вырвано из моего сердца.

Аббат окончил свою патетическую фразу с величественным видом.

XII Утро короля

Два пажа, прелестные четырнадцатилетние дети, в королевских мундирах с гербом Франции, вышитым на правом плече, стояли по правую и левую стороны двери, подбоченясь, вздернув носы кверху, с дерзким и насмешливым выражением на личиках.

Вельможа в великолепном костюме подошел к порогу двери и поклонился придворным. Это был герцог д'Айян, дежурный камер-юнкер.

Все собравшиеся в Зеркальной гостиной медленно подошли и выстроились в иерархическом порядке: старшие по званию – впереди. Затем все вошли в комнату без малейшего шума и не говоря ни слова.

Королевская спальня в Шуази была высока, обширна и великолепно меблирована, как все комнаты в ту эпоху, когда вкус к хорошей мебели еще не был утрачен. Спальня была обита белым и коричневым штофом с золотой бахромой. Кровать была обтянута той же материей и окружена балюстрадой из позолоченного дерева. С двух сторон этой балюстрады стояли два пажа; двое других стояли напротив кровати, в амбразуре окна. С двумя пажами, стоявшими у дверей, это составляло шесть пажей – установленное число для спальни короля. Начальником этих пажей был дежурный камер-юнкер.

В головах кровати, справа, стоял главный камердинер.

В этот день дежурил Бине. Впрочем, он дежурил почти каждый день, потому что без него король обойтись не мог, и трое других главных камердинеров попросту даром получали жалованье. Восемь простых камердинеров стояли в спальне, ожидая приказов Бине.

С другой стороны кровати стоял Пейрони, хирург короля, который с Кене, доктором, должны были всегда присутствовать при пробуждении короля. За балюстрадой стояли еще цирюльник, два лакея и два гардеробмейстера.

Король встал, и два пажа подали ему туфли. На низкий поклон придворных король ответил любезным кивком. Глубокая тишина царила в комнате. По законам этикета, никто не должен был заговаривать с королем. Людовик XV имел привычку, очень удобную, впрочем, для придворных, каждое утро произносить одну и ту же фразу, обращаясь то к одному, то к другому из придворных. Эта фраза была следующая:

– Ну и что? Сегодня вы расскажете мне что-нибудь новое и забавное?

В это утро король обратился со своим вопросом к маркизу де Креки.

– Государь, – сказал маркиз, – мне трудно отвечать вашему величеству, зато аббат де Берни приехал из Парижа и уверяет, что с ним случилось самое странное, самое удивительное, самое горестное и самое неприятное происшествие…

– Пусть он нам скорее об этом расскажет! – перебил король.

Придворные расступились, дав место аббату, который стоял смиренно в стороне, в глубине комнаты.

– Ну и что? Сегодня вы расскажете мне что-нибудь новое и забавное, аббат? – продолжал король.

– Государь, – сказал Берни, – самое удивительное и самое неприятное происшествие…

– Государь, – перебил Ришелье, улыбаясь, – сжальтесь над плачевной физиономией этого милого аббата. Он сам признается, что заслужил эшафот!

– Эшафот?! – повторил король.

– Да, государь.

– Каким образом?

Берни поднял руки к небу, потом подбежал к королю и бросился к его ногам.

– Государь! – вскричал он. – Помилуйте меня!

– Помиловать?! – повторил король, не зная, серьезно ли говорит Берни или позволяет себе одну из тех шуток, какие допускались в Шуази.

– Да, государь, помилуйте!

– Кого?

– Меня!

– Но что вы такого натворили, аббат? Верно, поссорились с вашим епископом?

– Ах, государь! Если бы только это!

– Как – «только это»?

– Государь! Речь идет не о том, что я сделал, а о том, что случилось с мной!

– Встаньте, аббат!

Берни повиновался:

– Простите меня, ваше величество!

– Но что такое случилось?

– Ах, государь! Со мной произошло нечто ужасное. Моя жизнь в руках вашего величества!

– Еще раз объяснитесь, аббат, я слушаю.

– Государь! Это целая история. Вчера, во время прогулки вашего величества по лесу, я остался в замке…

– Чтобы не предаваться светской жизни, аббат?

– Да, государь, и для того, чтобы заняться приготовлением того вкусного блюда, которое я имел честь накануне готовить вместе с вашим величеством[9].

– Я был погружен в гастрономические размышления, – продолжал аббат, – когда курьер принес мне письмо от моего дяди, аббата де Ронье, каноника и декана благородного Брюссельского капитула в Брабанте. Дядя писал мне, что он едет в Париж, и просил встретить его у Сен-Мартенской заставы. Этот дядя чрезвычайно богат, и, хотя он никогда не был щедр к своему бедному племяннику, я счел своим долгом выехать к нему навстречу…

– До сих пор в вашей истории нет ничего страшного, – сказал король.

– Увы! Государь, я еще не кончил.

– Продолжайте!

– Я поехал в Париж и остановился в гостинице, напротив заставы. Время проходит – дядя не приезжает. Наступала ночь, а его все не было. Я расспросил в гостинице, не видал ли кто-нибудь, чтобы в Париж въехал каноник в карете. Я подумал тогда, что дядю что-нибудь задержало в дороге и что он приедет в Париж на другой день…

– Благоразумное рассуждение, – сказал Людовик XV, подставляя свою голову только что вошедшему парикмахеру.

На короле был просторный пеньюар, весь обшитый кружевами. Парикмахер подал королю бумажную маску для предохранения от пудры.

– А что ваша дочь, Доже? – спросил Людовик XV.

– Ей лучше, государь, гораздо лучше! – отвечал знаменитый парикмахер.

– Кене мне говорил. Скажите ей, что я принимаю в ее судьбе самое живое участие, Доже. Когда она будет в состоянии сесть в экипаж, пусть съездит к королеве и к принцессам.

– Ах, государь, – сказал парикмахер с волнением, – верно, вашему величеству угодно, чтобы Сабина выздоровела еще скорее.

XIII Приключение

Людовик XV, предоставив себя стараниям знаменитого парикмахера, обратился к аббату де Берни:

– Продолжайте, аббат, я слушаю.

– Убежденный, что дядя мой, каноник, приедет в Париж на другой день, – продолжал аббат, – я решил вернуться домой. Камердинер мой доложил мне, что какой-то человек, таинственной наружности, два раза приходил спрашивать меня и не сказал, как его зовут. Я тотчас же подумал, что его прислал мой дядя. Но я ошибался. Человек этот появился, смиренно поклонился мне и объявил шепотом и с большими предосторожностями, что он желает говорить со мной наедине.

– Это очень интересно, – прошептал король.

– Я повел его в мою комнату. Как только мы остались одни, он вынул из кармана запечатанный конверт и подал его мне со словами: «От начальника полиции». Я имею честь коротко знать месье Фейдо де Марвиля, – продолжал аббат, – и очень его люблю, но, какую привязанность ни чувствовали бы мы к начальнику полиции, его имя, произнесенное третьим лицом, особенно если это лицо имеет зловещую наружность, никогда не бывает приятно слышать; невольно дрожишь, хотя грехов за собой не знаешь. Я взял письмо, распечатал его, прочел и вскрикнул от удивления.

– Что же заключалось в этом письме? – спросил король.

– Это было приглашение немедленно явиться по очень важному делу. Внизу меня ждала карета, и я поехал. Я нашел месье Фейдо де Марвиля в самом веселом расположении духа. Он рассказал мне, что только что он произвел самый трудный и самый важный арест в своей жизни. Я посмотрел на него с удивлением, не понимая, зачем он прислал за мной. Он улыбнулся, угадав, что происходило во мне. «Вы мне нужны», – сказал он. «Для чего?» – спросил я с некоторым беспокойством, потому что я никогда не любил вмешиваться в таинственные приключения полиции. «Чтобы помочь мне в том самом аресте», – отвечал он. «Каким образом?» – спросил я с еще большим опасением. – «Тот, кого я арестовал на Пантенской дороге в ту минуту, как он въезжал в Париж, выдает себя за вашего родственника!» – «За моего родственника? – вскричал я. – Уж не за дядю ли?» – «Вот именно». – «И вы его арестовали?» Я находился в изумлении, близком к помешательству. «Вы арестовали моего дядю, аббата де Ронье, каноника и декана благородного Брюссельского капитула в Брабанте!» – вскричал я. «Я арестовал того по крайней мере, который носит этот титул и это имя», – отвечал начальник полиции. «Но зачем?» – «Потому что он украл и то и другое». – «Мой дядя украл свой титул и свое имя?» – «Больше того! Тот, о котором я говорю, украл даже степень родства той, о которой говорите вы». – «Но о ком же говорите вы?» – закричал я. «О том, кто убил аббата де Ронье и присвоил себе его имя и его титул». – «Ах, Боже мой! – пролепетал я. – Мой дядя умер!»

– Законное волнение наследника! – улыбаясь заметил Ришелье.

– «Сколько лет вы не видели вашего дядю?» – спросил меня Фейдо де Марвиль, – продолжал аббат. – «Более двадцати лет, когда я был еще ребенком», – отвечал я. – «Черт побери! И с тех пор вы его не видeли?» – «Нет. Мы переписывались, но я его не видeл с тех пор, как он уехал из Франции в Брюссель, по крайней мере двадцать лет назад». – «Вы помните его лицо?» – «Нисколько». Фейдо казался не очень доволен. «Вы не узнали бы вашего дядю при встрече?» – повторил он. «Нет, – отвечал я. – Черты его лица совершенно изгладились моей памяти». – «Если так, любезный аббат, я сожалею, что пригласил вас. Вы не можете оказать мне услугу, которую я ожидал от вас». – «Но я желаю, однако, услышать объяснение, – сказал я с беспокойством, – относительно того, что случилось с моим дядей». – «Этот человек не ваш дядя». – «В самом деле?» – «Ваш дядя, настоящий аббат, был убит разбойником, который присвоил его титул и имя, как я уже вам говорил, для того, чтобы в Париже уклониться от моих поисков». – «Но он мне писал, что приедет!» – «Но вы же сами объявляете, что не сможете его опознать. Он хотел воспользоваться вами, чтобы ловчее меня обмануть». – «Милосердный Боже!.. – воскликнул я. – Как зовут этого разбойника, который выдает себя за моего дядю?» «Это имя я могу вам сказать, – отвечал мне начальник полиции, – потому что оно довольно известно: это Рыцарь Курятника».

– Как! – быстро обернулся король. – Фейдо арестовал Рыцаря Курятника?

– Да, государь, – отвечал Берни.

– Когда?

– Вчера вечером.

– А я ничего не знаю!

– Полагаю, начальник полиции сегодня же приедет в Шуази.

Услышав имя Рыцаря, Доже сделал шаг вперед.

– Рыцарь Курятника! – прошептал он. – Тот, который ранил мою дочь?

Таванн, стоявший возле парикмахера, бросил на него строгий взгляд и приказал ему шепотом:

– Молчите!

Услышав об аресте знаменитого разбойника, о котором только везде и говорили, все присутствующие переглянулись.

– Рыцарь арестован! – повторил король. – Я очень рад. Но я все-таки не понимаю, – обратился он к аббату, – какое же несчастье поразило вас?

– Много несчастий, государь! – вскричал аббат. – Вопервых, если бы Рыцарь не был арестован, я обнял бы его как дядю, а он назвал бы меня племянником. Он воспользовался бы мною, чтобы совершать преступления, и я, не зная того, был бы его сообщником.

– Это правда, – сказал король, улыбаясь, – но, к счастью, этого не случилось.

– Он убил моего дядю, который был очень богат, значит, он его ограбил, таким образом, ограблен и я.

– В таком случае, аббат, вас стоит пожалеть.

– Наконец, государь, для многих я теперь буду слыть родным племянником бандита, и это может причинить мне большой вред.

– Рыцарь Курятника! – повторил король.

– Рыцарь Курятника! Рыцарь Курятника! – эхом подхватили придворные.

В комнате наступило минутное молчание. Вдруг раздалось громкое «кукареку»; король и придворные переглянулись с удивлением. Два других петушиных клича раздались опять, потом все смолкло.

– Вот петух, запевший очень кстати, чтобы приветствовать конец истории Рыцаря Курятника! – сказал король.

В эту минуту в комнату вошел придворный и низко поклонился королю.

ХIV Милостынедаватель дофины

– Его преосвященство епископ Мирнуа спрашивает, удостоите ли вы, ваше величество, принять его? – почтительно произнес привратник.

– Епископ Мирнуа в Шуази?! – удивленно воскликнул король. – Пусть войдет.

Людовик не мог не удивиться, услышав в своем домике для увеселений имя такого человека. Франсуа Бойе, епископ Мирнуа, друг покойного кардинала Флери, бывший наставник дофина, занимавший должность первого милостынедавателя дофины, был одним из редких прелатов той эпохи, сохранивших среди развратного двора всю строгость нравов и всю простоту, которые составляют могущество и славу духовенства.

Родившись в 1675 году, Бойе был протеже маркизы де Ментенон и, славясь своей верой и прочими добродетелями, пережил время регентства, это царствование глупого и гнусного разврата, так что клевета не смела коснуться его. История мало говорила о Бойе, и напрасно, потому что он был одной из знаменитостей восемнадцатого столетия. Прелат по убеждениям, человек честный, холодный, суровый, добрый, но неумолимый, он был великим епископом, великим политиком и великим ученым. Член Французской академии в 1736 году, Академии наук в 1738-м, Академии изящной словесности в 1741 году, он был против избрания Пирона, сказав с кафедры, что бесстыдство его развратных од перевешивает достоинства «Метромании».

Это он в августе прошлого года, во время болезни Людовика в Меце, вместе с епископом Суассоном принудил иезуита Перюссо, духовника короля, не давать ему отпущения грехов, пока герцогиня де Шатору остается с королем. В то же время, несмотря на категорический приказ, отданный самим Людовиком XV, который запретил королеве и детям выезжать из Версаля, епископ Мирнуа отправил Марию Лещинскую и дофина в Мец.

Когда королева приехала, король спал. Проснувшись и увидев свою жену с суровым и благочестивым прелатом, он глубоко растрогался и сказал королеве:

– Простите ли вы мне все огорчения, причиной которых я был?

Королева, добрейшая женщина на свете, образец снисхождения и доброты, как дочь, как жена и как мать, не могла вымолвить ни слова в ответ; бросившись на шею королю, она плакала «целый час», как говорится в Журнале болезни короля в Меце. Король не упрекал Бойе за то, что он привез королеву.

Недавним доказательством упорства, неумолимости и могущества епископа был его спор с герцогом Ришелье. Сестра герцога, настоятельница в Руане, очень желала получить место настоятельницы в аббатстве Боа, которое осталось вакантным после госпожи де Кариньян. Людовик XV, фаворитом которого был герцог Ришелье, обещал в январе ей это аббатство. Мирнуа же сам назначил другую настоятельницу, просто объявив, что поведение сестры герцога кажется ему неприличным. Король не посмел ничего возразить. Взбешенный Ришелье попытался было требовать обещанного, но король попросил его не настаивать.

Обычно епископ никогда не выезжал из Версаля. Дофин, имевший к своему наставнику глубокую привязанность, любил, чтобы он находился вместе с ним. Никогда Бойе не приезжал в Шуази, из которого были удалены и королева и принцессы; никогда не переступал порог этого замка, куда приглашали женщин, предварительно запретив им брать с собой мужей (обычай очень странный, но соблюдавшийся строго). Словом, визит епископа должен был не только удивить короля, но и встревожить его. Скука и разочарование отразились на физиономиях всех присутствующих. Дверь отворилась, слуга доложил:

– Монсеньор де Мирнуа.

Почтенный прелат вошел в спальню короля. Тогда ему было семьдесят лет, но он бодро переносил тяготы старости. Высокий, сухощавый, он имел походку благородную и при-

личную его званию. Он поклонился королю, не удостаивая придворных даже взглядом.

– Что такое случилось, месье де Мирнуа, и какая причина привела вас сюда? – спросил Людовик XV. – Во всяком случае милости просим. Не больна ли королева?

– Ее величество, к счастью, совершенно здорова, государь, – отвечал епископ.

– Мой сын?

– Монсеньор дофин, ее высочество дофина и все принцессы крови совершенно здоровы.

– Так чем же мы обязаны удовольствию видеть вас в Шуази?

Епископ сделал шаг вперед и протянул руку.

– Государь! – произнес он. – Я приехал требовать правосудия.

Тон, которым были произнесены эти слова, был так серьезен и так спокоен, что король вздрогнул: он догадывался, что приезд епископа вызовет какие-нибудь неприятные последствия.

– Правосудия! – повторил Людовик XV. – Для кого?

– Для невинной жертвы, государь. Человек был арестован от имени вашего величества как разбойник, между тем он – праведный служитель Бога, смиренный и добродетельный.

– О ком вы говорите?

– Об аббате де Ронье, канонике и декане благородного Брюссельского капитула. Этот человек был арестован недостойным образом по приезде в Париж и отвезен в отель начальника полиции. Он – жертва ошибки, которую я не могу объяснить. Его заключили в тюрьму. Я требую свободы для аббата де Ронье не потому, что он мой друг вот уже двадцать лет, а просто потому, что правосудие должно восторжествовать!

И, скрестив руки на груди, епископ смолк. Людовик XV, услыхав слова, произнесенные прелатом, обернулся к аббату де Берни и бросил на него вопросительный взгляд.

– Месье де Мирнуа, – сказал он после некоторого молчания, – за несколько минут до вашего приезда я первый раз услышал об аресте человека, выдающего себя за аббата де Ронье, которого начальник полиции принимает за Рыцаря Курятника, это чудовище, которое слишком долго опустошает Париж. Об этом человеке идет речь?

– Да, государь.

– Этот человек есть – или он только уверяет, я этого не знаю, – дядя аббата де Берни.

Берни низко поклонился.

– К несчастью, – продолжал король, – аббат не может ни опровергнуть, ни подтвердить этого, потому что не узнает дядю, которого он не видел двадцать лет.

– Я знаю аббата де Ронье, государь, – сказал епископ,

– с того времени, когда аббат де Берни перестал с ним видеться. Я прошу ваше величество отдать приказание свести нас, и тогда правосудие пойдет своим чередом.

Людовик XV, нахмурив брови, глубоко размышлял. Мориа, которому вошедший слуга сказал что-то шепотом, сделал шаг к королю и сказал:

– Государь…

Людовик XV обернулся к нему.

– Месье Фейдо де Марвиль приехал в Шуази и ждет приказаний вашего величества.

– А вот и начальник полиции, – встрепенулся король,

– пусть войдет. Он приехал кстати, – прибавил король, обращаясь к епископу.

Любопытство, возбужденное этой неожиданной сценой, читалось на лицах придворных. Прошло несколько секунд, и начальник полиции вошел, держа в руке толстый портфель.

– А, месье де Марвиль! – воскликнул король. – Вы приехали кстати. Надо разъяснить одну тайну.

– Государь, – сказал Фейдо, низко кланяясь, – присутствие монсеньора Мирнуа в Шуази объясняет мне, что ваше величество желаете узнать.

– Монсеньор маркиз д'Аржансон, – доложил слуга.

Министр иностранных дел вошел быстрыми шагами и,

пользуясь своими привилегиями, переступил за балюстраду кровати. Поклонившись Людовику XV, он сказал вполголоса, так чтобы придворные не слышали:

– Не угодно ли вашему величеству сейчас удостоить особенной аудиенции монсеньора де Мирнуа, начальника полиции и меня.

– Разве это не терпит отлагательств? – спросил король.

– Да, государь.

Людовик XV выпрямился с видом, полным достоинства, который он умел принимать, когда этого требуют обстоятельства, объявил:

– Месье де Мирнуа, месье д'Аржансон, месье Фейдо де Марвиль, ступайте ожидать моих приказаний в мой кабинет!

Все трое поклонились и вышли из спальни среди возрастающего недоумения тех, которые оставались.

XV Маркиз д'Аржансон

Король, озабоченный, в задумчивости сидел в большом кресле. Напротив него, на табурете, сидел епископ Мирнуа. Фейдо де Марвиль стоял перед столом, на котором лежал его открытый портфель. Ренэ Луи Войэ де Польми – маркиз д'Аржансон, министр иностранных дел, стоял между королем и епископом, прислонившись к высокой спинке большого кресла. Эти четыре особы собрались в кабинете короля.

– Государь, – начал маркиз д'Аржансон, – простите мне, что я вдруг помешал вашему отдыху, но обстоятельства серьезны, и преданные слуги короля не должны останавливаться перед препятствиями.

– Что случилось? – спросил Людовик XV.

– В Париже, государь, происходят странные события.

– Опять?

– Вашему величеству известны все донесения о Рыцаре Курятника, которого полиция пока никак не может отыскать?

– Да.

– Вы не забыли, государь, дела княгини де Морсон, бриллиантов Аллар, открытой войны, объявленной графу де Шаролэ, и пожара его отеля?..

– Я знаю все это и знаю еще, – отвечал король с заметным раздражением, – что этот негодяй до сих пор орудует в столице моего королевства. Ведь я приказал начальнику полиции арестовать его в течение десяти дней.

Де Марвиль низко поклонился.

– Государь, – сказал он, – я сделал все, что мог сделать преданный подданный и верный слуга. Если мне не удалось исполнить ваше приказание, то лишь потому, что это оказалось невозможным.

– Месье Фейдо, – отвечал король, – я не сомневаюсь ни в вашей преданности, ни в вашей верности, но я вижу, что вы не смогли исполнить данного вам предписания.

Начальник полиции поклонился опять еще ниже и ничего не ответил.

– Государь, – продолжал маркиз д'Аржансон, слушавший с нетерпением, – я умоляю ваше величество удостоить меня вниманием на несколько минут и позволить мне следовать по пути объяснений, который я считаю лучшим для достижения цели.

– Говорите, – сказал король.

– Г осударь, 31 января, то есть три недели назад, в продолжение двадцати четырех часов в Париже случились четыре происшествия, в равной мере странные и важные. Первое – похищение и попытка убийства Сабины Доже. Самая глубокая и непроницаемая тайна окружает это дело. Кто похитил и ранил эту девушку? Зачем ее похитили и ранили? Печально признавать, что правосудие положительно не знает, кто убийца и какая причина руководила им. Правосудие подозревает, предполагает, но утверждать не может ничего. Второе происшествие, случившееся в ту же ночь, с 30 на 31 января, – пожар отеля Шаролэ. Тут сомневаться уже не приходится: отель поджег Рыцарь Курятника, предварительно ограбив его. Его письмо, письмо остроумное и дерзкое, которое вы читали, государь, не оставляет у нас сомнений.

– О! Если бы Рыцарь Курятника нападал только на графа де Шаролэ, – сказал Людовик XV, – я предоставил бы им самим бороться и не занимался бы ни тем ни другим.

– К несчастью, государь, Рыцарь занимается не одним графом. 31 января – ваше величество, вероятно, это помните, – я узнал, что агент Польши, посланный к его высочеству принцу Конти, должен был приехать инкогнито в Париж ночью через Венсенскую заставу. Я говорю об этом при монсеньоре Мирнуа, – продолжал д'Аржансон, переменив тон, – потому что знаю его неизменную преданность королю, ведь это самый достойный и самый праведный из наших епископов, и я могу без опасения доверить ему самые важные тайны.

– Я согласен с вами, месье д'Аржансон, – благородно сказал король.

Епископ поблагодарил короля склонив голову.

– Итак, – продолжал д'Аржансон, – получив это известие, как министр иностранных дел, я должен был принять меры. Я поручил месье Фейдо де Марвилю арестовать этого польского агента, чтобы он не мог ни с кем связаться. Вашему величеству известно, что случилось. В карете арестовали мужчину, а вышла женщина. На другой день польский посланник приехал ко мне требовать немедленного освобождения его соотечественницы, которая, как он утверждает, является графиней Потоцка. В карете ничего не могли найти такого, что дало бы подать повод к обвинению. Мужская одежда исчезла, и нам оставалось заключить, что или графиня одарена необыкновенной ловкостью и имела в своем распоряжении исключительные средства к обману, или что Марсиаль, бригадир объездной команды, был изменником. Прошлая жизнь Марсиаля не дает повода усомниться в нем; однако надо было принять меры предосторожности, и теперь он заключен в крепость. Графиня с тех пор осталась в Париже и вращается в высшем обществе. Ничто не подтвердило политического обвинения, предметом которого она была, потому что, по полученному мной донесению, польский агент ехал в Париж с уполномочием звать на польский престол принца Конти, что было бы очень важно. Повторяю, ничто не подтвердило этого обвинения, когда вчера я вдруг получил записку с теми же условиями, что и в той, какую я получал прежде и в которой меня уведомляли о приезде в Париж польского агента. Записку я нашел на моем бюро, войдя утром в кабинет; никто из моих людей не мог сказать, кто принес записку, будто она упала с потолка или вылетела из трубы. Я распечатал эту записку, как и первую. Почерк был тот же, только первая была безымянная, а вторая подписана…

– Подписана! Кем? – спросил король.

– Рыцарем Курятника.

– Рыцарем? – с удивлением повторил король.

– Да, государь.

– Где же эта записка?

– Вот она.

Маркиз подал королю сложенную бумагу, которую вынул из кармана.

Людовик XV развернул ее и пробежал глазами сжатые строчки, потом, обернувшись к епископу де Мирнуа, прочел вслух:

«Маркизу д'Аржансону, министру иностранных дел.

Монсеньор!

Когда я писал в последний раз, чтобы вы предприняли предосторожности относительно польского агента, я полагался на смышленость французской полиции.

Я был прав… с точки зрения тех, которые хотели обмануть эту полицию, потому что она не заметила ничего.

Мнимая польская графиня уехала сегодня утром под именем австрийского агента Богенгейма.

Для того чтобы убедить вас в справедливости моих предостережений, вот вам доказательства: почтовый экипаж, в котором он въехал в Париж и который был арестован Марсиалем и обыскан им, остался в гостинице, где жила мнимая графиня Потоцка. Пошлите за этим экипажем. Когда его привезут во двор вашего отеля, приподнимите переднюю скамейку, надавите пальцем на медную пуговицу, поддерживающую подушку, и сразу почувствуете, что эта пуговица будет опускаться. Тогда поверните ее слева направо, потом опять надавите, пуговица откроется, и вы увидите отверстие трубочки. Подуйте в это отверстие, и в скамейке тотчас же откроется отдушина и обнаружит отверстие квадратное, довольно большое и разде-

ленное на две части. Это отверстие ведет в другое, которое сообщается с осью передних и задних колес с помощью другой трубочки такой же величины, проведенной в рессорах и внешне невидимой. В оси передних колес содержится механизм, приводимый в действие движением экипажа, который способен изрубить и истолочь самое тяжелое и самое ковкое тело.

Вложите в отверстие большой кусок сукна, какую-нибудь одежду словом, что угодно, и приведите в движение карету: одежда или сукно исчезнут и через несколько минут упадут мельчайшей корпией под колеса и разлетятся по ветру. В нижнюю часть положите сверток или какую-нибудь вещь, которая могла бы войти в отверстие трубочки, поверните пуговку справа налево: сверток исчезнет и попадет в двойное дно кареты. Поверните наоборот, слева направо, – и сверток немедленно выскочит наружу.

Проделав этот несложный опыт, вы легко поймете, монсеньор, каким образом мужчина, арестованный Марсиалем, мог уничтожить мужскую одежду и переодеться в женское платье и каким образом секретные бумаги могли избежать ваших рук.

Теперь, господин министр, когда обстоятельства, счастливые для меня, свели меня с вашим превосходительством, я надеюсь, вы поймете и оцените услуги, какие я могу вам оказать. Я надеюсь еще, что вы захотите вспомнить обо мне и не забудете меня при «некоторых» обстоятельствах. Я подчеркиваю «некоторых», и вы скоро поймете почему.

Я узнал, что бригадир Марсиаль, обвиненный в измене, заперт в крепости. Невиновность этого честного солдата легко доказать механизмом кареты, и я не сомневаюсь, что его немедленно выпустят на свободу.

Кстати, он несколько раз преследовал меня, и чрезвычайно толково. Если он меня не поймал, это не его вина. Надеюсь, это признание будет для него полезным.

Мое последнее письмо было безымянным. Это – я подписываю, прося вас, монсеньор, принять выражение неизменной преданности и глубокого уважения от вашего нижайшего и покорнейшего слуги

Рыцаря Курятника.

Париж, 26 февраля 1745 г.».

Внизу письма была приписка:

«Что же касается моего адреса, то я полагаю, что Фейдо де Марвиль, начальник полиции, будет в состоянии сообщить его вам, как только я дам возможность одному из его разумных агентов получить двести луидоров, обещанных в награду за мою поимку».

XVI Еще одно письмо

Король бросил письмо на стол.

– Этот негодяй остроумен и дерзок, – сказал он. – Можно подумать, что он был пажом. Месье д'Аржансон, нам остается только одно: захватить этого Рыцаря и послать его нашему знаменитому кузену и союзнику, королю прусскому: Фридрих любит философов и умных людей, а этот представил все доказательства и философии, и ума. Что вы сделали после получения этого письма? – спросил король, переменив тон.

– Я велел привести почтовый экипаж, государь, – отвечал министр, – сам его осмотрел и удостоверился, что сведения, сообщенные мне, были необыкновенно точны.

– А графиня Потоцка?

Начальник полиции подошел с пачкой бумаг в руках.

– Государь, – сказал он, – вот донесения десяти агентов; ни одно из этих донесений не противоречит другим.

– Что же говорится в этих донесениях?

– Графиня Потоцка выехала из Парижа вчера в десять часов утра, она села в «берлин», запряженный парой лошадей, с кучером и лакеем без ливреи на козлах; «берлин» выехал из Парижа через Тампльские ворота. В полдень был в Ноази, а в час въехал в лес Бонди. С этого времени, государь, следы были потеряны.

– Как?

– Видели, как «берлин» въехал в лес, но никто не видел, как он выехал оттуда. Куда он девался – неизвестно, верно только то, что «берлин», лошади, кучер, лакей и графиня исчезли.

– И вы не надеетесь ничего узнать?

– Я делаю все, государь, но не знаю, должен ли я надеяться. Теперь, когда я имею честь разговаривать с вашим величеством, шестьдесят верных и преданных агентов осматривают все окрестности леса Бонди на протяжении трех миль. Сегодня вечером я получу первые донесения.

Людовик XV одобрительно кивнул.

– Государь, – сказал маркиз д'Аржансон, – прошу ваше величество вновь обратиться к событиям 31 января, когда случились такие странные происшествия. Предоставляю слово начальнику полиции.

– Я слушаю, – сказал Людовик XV.

– Чтобы исполнить приказание, отданное мне коро-лем, – арестовать Рыцаря в десять дней, – начал Фейдо де Марвиль, – я обещал большие награды моим агентам. Один из них, по имени Жакобер, попросил у меня особой аудиенции и обязался выдать мне Рыцаря на другой день. Он рассказал мне, что случай свел его с двумя его сообщниками. Жакобер раньше и сам был вором. Прежде чем поступить на службу в полицию, он принадлежал к шайке Фролана в Руане. Два сообщника Рыцаря подумали, что он хочет присоединиться к ним, и предложили Жакоберу завербовать его. Жакобер вошел в дом на площади Мобер, на углу улицы Галанд. Он присутствовал на оргиях разбойников и был принят в члены их шайки. Он должен был прийти на следующий день в восемь часов, чтобы быть представленным Рыцарю Курятника.

Я дал Жакоберу полную возможность действовать и согласился на все, чего он требовал для того, чтобы обеспечить успех предприятия; потом я принял меры для наблюдения за ним, так чтобы он этого не подозревал. Я спрятал двадцать

пять человек в домах на площади Мобер и двацать пять других – около монастыря Cв. Иоанна Лаотранского. Сверх того, я дал знать начальнику дозорных. Потом мне оставалось только ждать.

Следующая ночь прошла без всяких известий. Двадцать пять человек с площади Мобер и другие, спрятавшиеся около монастыря, возвратились утром. Они не видели ничего. Я ждал Жакобера – он не являлся. Я послал самых надежных из моих агентов занять дом, указанный Жакобером как вход в таинственное убежище. Дом был совершенно пуст – от погреба до чердака. Там не было ни мебели, ни одного живого существа и не было даже ни малейшего следа, показывавшего чье-либо присутствие. Напрасно мы старались отыскать отверстие в погребе, которое, по словам Жакобера, должно было сообщаться с подземельями, – никаких признаков подземелья не обнаружено. Мрак, окружавший это дело, все более сгущался. Я велел отыскать хозяина этого дома и узнал, что этот дом долго принадлежал аббатству Св. Виктории и был куплен несколько лет назад человеком, который с тех пор ни разу не появился в этом доме, и никто не знал, где он. Соседи не смогли сообщить мне никаких сведений. Не имея никаких доказательств, я вынужден был покинуть дом.

Дни проходили, а Жакобер не являлся. Что с ним стряслось? Был ли он жертвой или изменником – вот что мне хотелось узнать и не удавалось.

Вчера утром я получил письмо, адресованное не начальнику полиции, а лично мне. В нем лежало другое, с надписью внизу: «Именем короля и правосудия, пусть тот, кто найдет это письмо, препроводит его к начальнику полиции». Без сомнения, письмо было найдено на улице и валялось в грязи. Я узнал почерк Жакобера. Я не мог ошибиться, потому что много раз получал от него донесения, к тому же, чтобы избегнуть подделки, я дал каждому из моих агентов пароль – половину печати, другая половина которой была у меня. У каждого агента была своя особая печать. Этот пароль на письме имеется. Вот это письмо.

Фейдо де Марвиль вынул из своего портфеля сложенное письмо. Письмо было измято, запачкано, покрыто желтыми пятнами. Фейдо развернул его и показал Людовику XV наверху странный темно-красный знак.

– Он, очевидно, начертил его своей кровью, – продолжал начальник.

Вынув из портфеля маленький плоский ящичек, он достал оттуда небольшой сквозной инструмент величиной с медяк. Он наложил этот инструмент на знак, начертанный на письме: все пустые места заполнились. Знак на бумаге и печать как раз подходили друг к другу.

– Я не мог сомневаться, – продолжал Фейдо, – потому что только Жакобер имеет эту печать и он начертил ее в той самой части листа, как мы условились между собой.

– Довольно замысловато! – заметил король.

– Таким образом, – продолжал Фейдо де Марвиль, – я не мог ошибиться, потому что, допустив даже, что почерк агента могли подделать, что даже похитили его печать, надо было еще знать именно то место на бумаге, где эта печать должна была находиться.

– Это вы придумали, месье Фейдо де Марвиль?

– Я, государь.

– Искренне вас поздравляю: это очень ловко и весьма искусно.

Фейдо поклонился с выражением крайнего удовольствия.

– Теперь, когда мы знаем, что это письмо от Жакобера, – продолжал Людовик XV, – прочтите его, месье де Марвиль.

Фейдо начал читать:

Монсеньор,

меня захватили; я скоро умру, но счастливый случай позволяет мне вам писать. Если я умру, убитый разбойниками, захватившими меня, по крайней мере эта смерть сможет доставить вам драгоценные сведения, и я до последнего моего вздоха буду полезен государству. Если я не ошибаюсь в моих расчетах, хотя я лишен света, неба и воздуха, я в заточении уже две недели. Где я? В подземелье, но где оно находится – я не знаю. В Париже я, или в деревне? Огромны эти подземелья, или меня водили взад и вперед в продолжение десяти часов только для того, чтобы заставить меня подумать, будто эти подземелья так велики, – я не могу ответить. Я могу сказать только, что я не вижу света и не увижу его никогда. Но жизнь моя уже принесена в жертву, и я буду держаться, не сдаваясь, до последней минуты.

Вот, монсеньор, что со мной случилось. Вы не забыли, что 31 января я дал вам слово выдать Рыцаря Курятника. Я имел свидание в кабаке на площади Мобер с Исааком и Зеленой Головой, моими прежними приятелями из шайки Фролара, которых я видел накануне и которые должны были в тот же вечер представить меня Рыцарю Курятника для поступления в его шайку. В восемь часов мы должны были сойтись в назначенном месте. Действительно, ровно в восемь мы вышли из кабака и перешли через площадь к дому, составляющему угол улицы Галанд. Дверь затворилась за нами; но едва я сделал три шага, как меня сбили с ног, связали, заткнули рот, прежде чем я успел сделать хоть малейшее движение или вскрикнуть. Мне завязали глаза, и четыре сильные руки потащили меня. В первую минуту, когда прошло удивление, я подумал, что мне расставили засаду, узнав, кто я. Если так, я погиб, погиб безвозвратно и, может быть, перед смертью должен буду вытерпеть всякого рода муки. Потом вдруг в голове моей промелькнула другая мысль. Это могло быть и испытание, одно из тех, которые употребляются в стольких сектах, – и эта мысль возвратила мне спокойствие, необходимое для того, чтобы вести борьбу, которая, очевидно, должна была начаться. Не будучи в состоянии ни сделать малейшего движения, ни видеть, ни слышать, я лишь чувствовал, что меня несут. Это продолжалось долго. Вдруг я услышал пение петуха вдали, потом на это пение ответило другое, поближе. Те, что несли меня, вдруг остановились. Беспрестанное кудахтанье раздалось со всех сторон. Вдруг меня уронили, и ноги мои увязли в скользкой грязи.

Я сделал усилие, чтобы не упасть и остаться на ногах. Сильный запах ударил мне в нос. Кудахтанье, к которому примешивалось пение петуха, не прекращалось. Повязка, закрывавшая мне глаза, и кляп, воткнутый мне в рот, упали. Сильный свет ослепил меня. Я с минуту не мог ничего рассмотреть, потом огляделся вокруг и изумился. Я думал, что меня принесли в какое-нибудь глубокое подземелье или катакомбы, и ожидал увидеть перед собой скелеты или грозных призраков; вместо этого я оказался посреди огромного птичьего двора. Высокий забор окружал обширное пространство. Напротив меня был огромный курятник, поддерживаемый толстыми столбами с насестами и гнездами. Лестница вела в глубину этого курятника. Пол птичьего двора был устлан толстым слоем соломы.

Направо был широкий колодец. Забором были обнесены только три стороны птичьего двора, а курятник прислонен к большой стене. Вдруг дверь в стене курятника, которую я не заметил, отворилась, и я увидел самую странную и самую фантастическую группу из семи существ, которых я не в состоянии назвать. Эти странные существа имели петушиные головы, крылья на спине, тело все в перьях, а руки и ноги в узких свивальниках. Перья у каждого были разных цветов.

Первый был «индийский петух», с перьями черными и белыми; второй – «золотистый петух», с великолепными фазановыми перьями; третий – «мохнатый петух», с перья-ми серыми и коричневыми; четвертый – «петух-негр», с перьями совершенно черными и с красным хохолком; пятый – «петух малорослый», с перьями простого петуха; шестой – «петух Яго», с зелеными и красными перьями; седьмой – «хохлатый петух», с белыми перьями и двойным хохолком. Каждый прыгнул на свой насест и запел, потом на птичьем дворе воцарилась глубокая тишина. В открытую дверь вошел человек, который…»

Фейдо де Марвиль остановился.

– Ну, и что же дальше? – спросил король. – Почему вы не продолжаете?

– Тут был перерыв, – отвечал Фейдо. – Посмотрите, государь, то, что следует дальше, было написано очень быстро. Очевидно, между тем, что было написано до и после, случилось какое-то ужасное происшествие.

Фейдо подал письмо королю.

– Потом, – сказал д'Аржансон, – бумага была смята и, должно быть, спрятана очень поспешно.

В самом деле, продолжение письма, очевидно, писалось наскоро. Слова с трудом можно было прочесть. Вот что заключалось в конце письма:

«Я разбит… Я выдержал пытку за пыткой, но говорить не стал… Меня хотели принудить открыть все тайны полиции. Я погрузился в решительное, полное, глубокое молчание… Смерть висит над моей головой… Сколько минут осталось мне жить – я не знаю… Где я теперь, я не знаю… Несколько минут я лежу на спине, на сырой соломе. Здесь темно; ни один луч света не проникает сюда, но глаза мои освоились с этой беспрерывной темнотой… Я наконец смог писать впотьмах…

Итак, я лежу на спине. Тело мое разбито пытками. Глаза устремлены на свод подземелья. Этот свод не высок, так как я легко могу достать до него рукой, если встану на камень.

Вдруг я услыхал глухой стук, потом все заколебалось вокруг меня; свет блеснул над моей головой, и сверху посыпалась земля, потом стук медленно и постепенно уменьшился. Я стоял, положив руку на сердце, сильно бившееся. Свет, находившийся в глубине свода, был дневной. Я понял, что стук, донесшийся до меня, был стуком кареты и что, следовательно, я находился под улицей. Внезапная мысль промелькнула в голове моей: воспользоваться этой трещиной, образовавшейся под тяжестью экипажа, чтобы вступить в общение с внешним миром, и эта мысль возвратила мне надежду. Несколько секунд я старался придумать все способы, какие мог использовать, но эти способы оказывались невыполнимыми.

В горе, бешенстве, отчаянии я бродил по подземной галерее, служившей мне тюрьмой, как хищный зверь в клетке, и вдруг моя сжатая рука наткнулась на сухую солому: в углу лежала охапка. Я радостно вскрикнул. Связав длинные соломинки и привязав их к бумаге, я смог воткнуть эту бумагу в щель и…»

– Вот и все, – сказал Фейдо де Марвиль, – на этом письмо кончается…

Людовик XV взял письмо и рассмотрел его чрезвычайно внимательно.

– Это правда, – сказал он, – больше нет ни слова.

За этим последовало довольно продолжительное молчание. Людовик XV, озабоченный и задумчивый, по-видимому, совершенно забыл об удовольствиях Шуази, захваченнный этим странным происшествием, принявшим неожиданные размеры. Епископ де Мирнуа оставался неподвижен и бесстрастен, следя за всеми подробностями этого дела, не произнося ни единого слова. Молчаливость старика еще более увеличивала таинственность и сложность этого дела. Один д'Аржансон действовал как человек, следовавший по пути, начертанному заранее, для того чтобы достигнуть цели. Лицо его было бесстрастно, но живые и умные глаза, устремленные то на короля, то на начальника полиции, то на епископа, выдавали его волнение.

XVII Протокол

Король поднял голову и посмотрел на Фейдо де Марвиля.

– Что еще вы имеете сообщить мне? – спросил он.

– Последнее происшествие, государь, – отвечал начальник полиции, – которое должно бы, кажется, объяснить дело, а между тем еще более запутывает его. Письмо, которое я зачитал вашему величеству, я получил вчера по почте. Это не единственное известие, полученное мною. Сегодня ночью, вернувшись домой, я нашел на своем бюро донесения, которые кладутся туда каждый вечер в одно и то же время. Я начал рассматривать их по своему обыкновению, как вдруг глаза мои

остановились на этом грубом конверте, лежавшем между бумагами.

С этими словами Фейдо вынул из портфеля связку бумаг и подал их королю. Эти бумаги лежали в пергаментном конверте, на котором было пять печатей. Четыре печати, по четырем углам, были разного цвета: одна желтая, другая зеленая, третья белая, четвертая черная. На каждой из печатей был изображен петух различной породы. Средняя печать была двух цветов и изображала белое яйцо на красном фоне. На конверте крупными буквами было написано: «Начальнику полиции».

Когда король рассмотрел этот странный конверт, Фейдо вынул из него лист обыкновенной почтовой бумаги, на котором было написано несколько строк:

«Господин начальник полиции.

Поскольку вас должно беспокоить внезапное исчезновение вашего агента Жакобера, я спешу теперь, когда срок тайны миновал, доставить вам сведения о нем, которые не могут не быть для вас приятны.

Посылаю точную копию с протокола акта обвинения и казни Жакобера.

Прочтя это, вы можете удостовериться, что моя полиция так же хорошо организована, как и ваша, и что мои агенты не менее умны и не менее преданны мне, чем те, которые служат вам.

Я надеюсь, господин начальник, скоро иметь удовольствие видеть вас и разговаривать с вами, и тогда вы выразите мне то удовольствие, какое вам доставили драгоценные сведения, сообщенные мной. В ожидании этой минуты, к которой я всей душой стремлюсь, прошу вас считать меня вашим нижайшим и преданнейшим слугою.

Рыцарь Курятника».

Король взял письмо и внимательно его рассмотрел, потом сравнил его с письмом, адресованным маркизу д'Аржансону.

– Это, безусловно, один почерк, – сказал Людовик XV.

– Безусловно, государь, – подтвердил министр иностранных дел. – Сегодня утром я давал рассматривать оба этих письма трем специалистам, сведущим в почерках, и все трое объявили, что эти строчки написаны одной рукой.

– Выходит, их писал Рыцарь.

– Он и подписал.

– Где же этот протокол?

– Вот он, государь.

Фейдо де Марвиль взял тетрадь золотообрезной бумаги, закрытой письмом, и развернул.

– Читайте, – сказал король.

Начальник полиции приготовился читать, но Людовик XV, видя, что маркиз д'Аржансон слегка опирается о стол, потому что министр и начальник полиции стояли, как этого требовал этикет, когда не было совета, Людовик XV улыбнулся с тем любезным видом, который был ему свойствен, и проговорил:

– Господа, садитесь!

Д'Аржансон и Фейдо сели на табуреты; начальник полиции начал читать:

«Из нашего подземного парижского дворца, в ночь 25 февраля 1745 года, в пятый год нашего царствования».

– Так и написано? – удивился король.

Фейдо подал бумагу королю.

– Кажется, в Париже два короля и два дворца, – сказал Людовик XV, – один на земле, другой под землей. Я очень рад узнать эту новость. Далее!

Фейдо продолжал:

«Протокол заседания петухов. Обвинение, суд, осуждение и казнь Жакобера, признанного и объявленного изменником и арестованного на месте преступления в самом курятнике.

Сегодня вечером, 25 февраля 1745 года, Жакобер, бывший член нормандского общества Флорана и Ко, признался, что оставил это общество, чтобы перейти на службу эксплуататоров королевской кассы…»

– Это шутка! – воскликнул Людовик XV.

– Это все написано, государь.

– Знаете ли, этот ваш разбойник начинает мне казаться очень забавным, – продолжал король, откидываясь на спинку кресла. – Если это продолжится, я пожелаю его видеть.

– Дай-то Бог, чтобы я мог немедленно представить его вашему величеству!

– Право, я приму его с большим удовольствием, господин начальник полиции, поскольку, как мне кажется, этот Рыцарь имеет все манеры истинного дворянина.

– Даже когда убивает людей, – сказал маркиз д'Аржансон.

Король величественно выпрямился.

– Разве граф де Шаролэ меньше убивает? – спросил он.

– Но он убивает гораздо подлее. Если уж кого можно извинить, так это Рыцаря Курятника: он убивает в силу своего ремесла, а граф – из удовольствия.

На прекрасном лице Людовика появилось выражение отвращения и презрения. Епископ де Мирнуа встал.

– Государь, – сказал он, – я отдал бы все годы, которые мне остается жить, чтобы Франция услышала ваши слова и поняла их так, как я их понимаю.

– Вы их слышали, месье де Мирнуа, – отвечал король,

– для меня этого достаточно.

Епископ низко поклонился.

– Итак, – сказал Людовик XV, обращаясь к д'Аржансону и де Марвилю, – мне хотелось бы видеть Рыцаря Курятника.

Король не успел произнести эти слова, как пение петуха, звонкое, чистое, очаровательное, раздалось в одно время с ударом в стекло большого окна, находившегося позади кресла Людовика XV. Король с живостью обернулся и приметил на подоконнике снаружи петуха с ярким и богатым оперением, в рыцарской позе, с благородным и ари-стократическим видом,

за которого любитель петушиного боя охотно заплатил бы двести гиней.

Петух колотил клювом в стекло. Король встал и бросился к окну, но в ту минуту, когда он отворил его, петух снова звонко запел и исчез. Людовик XV высунулся наружу: на том месте, где только что стоял петух, лежало яйцо необыкновенной величины. Король взял яйцо, рассмотрел его и, не видя больше петуха, запер окно и вернулся к креслу. Три человека, присутствовавшие в кабинете, наблюдали эту сцену с искренним удивлением.

– Вот дело, принимающее странный оборот, – сказал король, садясь и рассматривая яйцо. – Что это за петушок, который пропел на моем окне и постучался клювом в стекло в ту самую минуту, когда я сказал, что хочу видеть Рыцаря Курятника?

Переменив тон и как бы повинуясь внезапному вдохновению, король с живостью прибавил:

– Марвиль, прикажите, чтобы сейчас же осмотрели окрестности замка и немедленно захватили всех мужчин, женщин, детей и животных, в особенности петухов, которые будут в парке. Ступайте скорее и возвращайтесь!

Фейдо стремительно вышел.

– Как это странно! – воскликнул д'Аржансон.

– Это более чем странно, – заметил король. – Рассмотрите это яйцо, месье де Мирнуа. Вы человек праведный и черта не боитесь, напротив, черт должен бояться вас.

Епископ, любопытство которого тоже было сильно возбуждено, рассматривал яйцо, переворачивая его во все стороны, а потом сказал:

– В этом яйце заключена какая-то тяжелая и твердая вещь. Только я не понимаю, каким образом она могла туда попасть, потому что на скорлупе нет ни малейшей трещины.

– А вы что думаете? – спросил король д'Аржансона.

– Надо разбить яйцо и узнать, что в нем находится, государь, – сказал министр иностранных дел.

– И я так думаю.

– Вашему величеству угодно разбить яйцо? – спросил епископ.

– Нет, если это дело дьявольское, я в него не вмешиваюсь, – сказал Людовик XV улыбаясь. – Надо быть или в хороших отношениях с дьяволом, или в дурных, чтобы благополучно закончить это дело. В первом случае маркиз д'Аржансон был бы нам очень полезен, во втором – нет руки могущественнее вашей.

– Пусть действует месье де Мирнуа, – сказал д'Аржансон, – я не намерен вступать в сношения с нечистым.

Епископ положил яйцо на стол и разбил его с острого конца. Король и министр смотрели на его действия с любопытством.

– Ах! – вскричал Людовик XV. – Что-то блестит.

– Рубины! Изумруды! Брильянты! – восхитился д'Аржансон.

Мирнуа окончательно разбил скорлупу и теперь держал в руках прехорошенького массивного петушка из золота. Рубины, изумруды, брильянты, сапфиры, топазы, аметисты составляли перья на голове и крыльях. Клювик был выточен из чудеснейшего сердолика, хохолок был из коралла, а лапки – из агата. Это было истинное произведение искусства. Людовик XV, привыкший к роскоши, был восхищен.

– Удивительная работа! – воскликнул король, взяв петуха за лапки. Петух немедленно раскрыл ротик и закукарекал. – Решительно, это чудо! – добавил он.

– Государь, – сказал министр, – у петуха на шее медальон.

– Это правда, я его не заметил.

Король взял медальон из черной эмали, на котором было написано брильянтовой пылью:

«Я принадлежу королю».

Людовик XV быстро поднялся:

– Господа, во всем этом есть что-то странное, фантастическое, невозможное, что я непременно должен прояснить. Что вы думаете, месье де Мирнуа?

– Прежде чем я буду отвечать, государь, я хотел бы послушать, что вам скажет начальник полиции.

– А вы, д'Аржансон?

– Я скажу, государь, что если из нас никто не в состоянии ответить вам, то, может быть, в Париже найдется человек, который вам ответит.

– Кто?

– Приезжий.

– Как его зовут?

– Граф де Сен-Жермен.

– Сен-Жермен? Я не знаю этого имени.

– Я сам узнал его только три дня назад.

Дверь отворилась, и в кабинет вошел Фейдо де Марвиль.

XVIII Быть или не быть

– Ну и что? – осведомился король.

– Приказание отдано, государь, – отвечал начальник полиции, – слуги, пажи, егеря, сторожа, солдаты уже на ногах. Весь парк окружен кавалерией и егерями. Все выходы стерегут, а чащи, аллеи, кустарники будут обысканы с самым пристальным вниманием.

– Очень хорошо, вы меня прекрасно поняли. Теперь оставим в стороне этого петуха и это яйцо и вернемся к чтению полученного вами протокола.

Фейдо де Марвиль взял со стола все бумаги, которые он отложил, когда бросился исполнять приказания короля.

– На чем вы остановились? – спросил король.

– На этой фразе, государь, – отвечал епископ и голосом серьезным повторил слово в слово последние строчки, прочтенные начальником полиции: «Сегодня вечером, 25 февраля 1745 года, Жакобер, бывший член нормандского общества Флорана и Ко, признался, что оставил это общество, чтобы перейти на службу эксплуататоров королевской кассы».

– Именно! – подтвердил д'Аржансон с восторгом. – Ваша память все так же необыкновенна, монсеньор де Мирнуа!

– Продолжайте! – приказал король.

Фейдо де Марвиль продолжал:

Жакобер, арестованный при входе в наш подземный курятник, был предан в руки нашего всемогущего правосудия.

Уличенный в тройном преступлении: постыдной фальшивости, гнусном вероломстве и низкой измене, вышеупомянутый Жакобер осужден единогласно трибуналом семи петухов. Осуждение Жакобера основано на точном исполнении первой статьи нашего закона.

Эта статья состоит в следующем.

Если кто бы то ни был, несмотря на возраст, пол, положение в свете и истинные достоинства, какова бы ни была, наконец, польза, которую он мог бы приносить, войдет в курятник, не будучи петухом, курицей или цыпленком, будет немедленно осужден на смерть и казнен через час, а тело его должно послужить основанием к вящей прочности здания.

Петухи пропели три раза, казнь должна совершиться через час. Подсудимый приговорен быть заживо замурованным в стену.

Казнь начинается. Подходит первый петух и привязывает осужденного; на каждой из перевязок есть капля крови или петуха, или двух куриц, или четырех цыплят. Первый петух поет и отступает назад, подходит другой. Он хватает осужденного, опрокидывает его и тащит за ноги к левому углу курятника; там он поднимает его и ставит в угол, потом поет и отступает.

Подходит третий петух, берет четыре железные полосы и вбивает их в обе стены, мешая таким образом осужденному упасть вперед. Он тоже поет и отступает. Жакобер стоит неподвижно, сжатый перевязками и сдерживаемый железными полосами; у него свободны только глаза и рот. Глаза его дики, рот кричит.

Подходит четвертый петух, за ним четыре курицы; две несут камни, две – ящик с приготовленной известкой; петух достает из-за пояса золотую лопаточку и начинает складывать камни в ряд перед осужденным; потом приходит пятый петух и кладет второй ряд, шестой кладет третий. Виднеется только голова осужденного; он кричит, плачет, стонет. Седьмой петух кладет последний ряд. Семь петухов подходят, окружают стену и поют три раза, а потом уходят.

Правосудие совершено!»

– Вот что содержится в протоколе, государь, – сказал Фейдо де Марвиль. – Ниже следуют подписи, каждая с разноцветной печатью: «Хохлатый Петух» – печать белая; «Петух Яго» – зеленая печать; «Петух Золотоцветный» – желтая; «Петух Индийский» – красная; «Петух Негр» – черная; «Петух Мохнатый» – серая; «Петух Малорослый» – коричневая. Вот какая фраза написана под этими подписями:

«Одобрил протокол и подписал: Рыцарь Курятника».

Людовик XV взял бумаги и рассмотрел их.

– Написано точно в стиле того, как пишутся протоколы парламента, – сказал он. – И этот документ находился между полицейскими донесениями?

– Да, государь.

– Кто же его положил туда?

– Я не знаю.

– Однако, чтобы положить эту бумагу на ваше бюро, надо было войти к вам в кабинет.

– Это правда, государь.

– Если в ваш кабинет входит человеческое существо – мужчина, женщина, ребенок или старик – его должны видеть.

– Я не мог добиться никаких сведений на этот счет.

– Ваш кабинет, однако, караулят.

– В трех залах, смежных с ним, находятся три секретаря и девять помощников.

– Стало быть, есть минута, когда эти залы бывают пусты?

– Никогда, государь. У меня девять секретарей – по три для каждого кабинета. Помощников секретарей двадцать семь – по девять для каждого кабинета. Каждый главный секретарь имеет под начальством девять помощников и должен дежурить восемь часов в сутки.

– Восемь часов каждый день?

– Нет, государь. Я счел своим долгом переменить прежнюю организацию. Дежурства происходят по сложному графику: два дня кряду по восемь часов в день, а на третий день – восемь часов ночью.

– А! Очень хорошо.

– Ваше величество одобряете?

– Вполне. Таким образом, около вас установлено беспрерывное дежурство день и ночь.

– У моего большого кабинета только три входа, и каждый сообщается с кабинетом секретарей. Тайных агентов я принимаю не там, а в моем личном кабинете, но донесения каждый день кладутся в большой кабинет, стало быть, физически проникнуть ко мне невозможно, государь, если секретарь и его девять помощников не сговорились обмануть меня (чего даже предположить нельзя).

– А другого входа нет, кроме как из трех кабинетов ваших секретарей?

– Нет, государь.

– А окна?

– Окон совсем нет. Большой кабинет освещается через стеклянный потолок. Это сделано для того, чтобы никто не мог заглянуть в кабинет.

– Каким же образом объясните вы тот факт, что эти бумаги были положены на ваше бюро, господин начальник полиции?

– Я не могу этого объяснить, государь.

– Один из ваших секретарей или помощников, который принес донесения, мог положить туда эти бумаги?

– Помощник секретаря никогда не принесет донесений в мой кабинет, их приносит дежурный секретарь. Когда он положит эти донесения на мое бюро, никто больше входить не имеет права.

– Ну, а этот секретарь…

– В эту ночь, государь, дежурным был Габриэль де Санрей, мой зять.

– Если так, любезный Фейдо, – сказал король, – я, как и вы, не понимаю ничего. А вы, месье де Мирнуа, – обратился король к епископу, – что вы заключаете из всего этого?

Епископ медленно выпрямился и посмотрел на короля.

– Г осударь, – произнес он серьезным голосом, – я заключаю, что, к несчастью, многое еще предстоит сделать для того, чтобы могущество вашего величества и представителей его могло сравниться в ловкости с теми, кто с вами борется! Я не удивлен, государь, но я глубоко оскорблен, что в таком просвещенном веке, как наш, и в царствование такого государя, как вы, может совершаться подобное!

– Не хотите ли вы сказать, месье де Мирнуа, что королю служат дурно? – спросил, подходя, маркиз д'Аржансон.

– Если бы я хотел это сказать, господин министр, я так и сказал бы, – отвечал епископ. – Я не обвиняю, я соболезную; мне прискорбнее всего не то, что виновных не могут наказать, а что посягают на свободу невинных.

– На свободу невинных! – повторил маркиз д'Аржансон. – О каком невинном говорите вы?

– Об аббате Ронье, канонике и декане Брюссельского капитула.

– А! – произнес д'Аржансон, посмотрев на начальника полиции. – Вы говорите о том бедолаге, который был арестован вчера утром? – прибавил он.

– Именно, господин министр, – отвечал почтенный прелат, – я говорю о несчастной жертве, несправедливо и незаконно арестованной.

– Монсеньор, – резко сказал д'Аржансон, – человек, о котором вы говорите, был арестован именем короля, а, позвольте мне вас заверить – все, что делается от имени короля, никогда не бывает незаконно и несправедливо.

Епископ посмотрел на д'Аржансона. Очевидно, между ними намечалось начало борьбы, и они оба это понимали, тем более что взаимно уважали друг друга.

Если епископ был прелатом высоких достоинств, если он был добродетельнейшим между добродетельными, если он был одарен той проницательностью, той твердостью, той чистотой ума, которая делает людей сильными, то противником он имел самого добросовестного человека и самого порядочного политика той эпохи. Д'Аржансон выражался не совсем внятно только в придворных собраниях, в серьезных же случаях, в собраниях совета, перед лицом противников, он имел терпение дипломата и живость суждений оратора. Министр служил Франции уже двадцать пять лет. Он был интендантом, государственным советником, государственным секретарем и министром; и если, как я уже говорил, придворные прозвали его «д'Аржансон-дурак», то Вольтер дал ему прозвище «государственный секретарь Платоновой республики», что было тогда большой похвалой в устах философа.

Слова епископа, соболезновавшего административной системе, сильно уязвили д'Аржансона. Фейдо это понял и хотел было заговорить, но из уважения удержался.

Людовик XV, сидевший по своей привычке откинувшись назад, засунув руку в карман жилета, по-видимому, принимал живое участие в том, что происходило перед ним. Наступило молчание, потом епископ продолжал:

– Человек, которого вы арестовали, невиновен.

– Это вы так думаете, – сказал д'Аржансон.

– Разве вы сомневаетесь в моих словах, когда я что-то утверждаю? – спросил епископ с гордым величием.

– Сохрани меня Бог! – отвечал д'Аржансон. – Я не сомневаюсь в невиновности человека, за которого вы ручаетесь, но из того, что невиновный был арестован, когда все доказательства виновности тяготели над ним, не следует заявлять, что администрация полиции и суда во Франции хромают. Арестовав этого человека, месье Фейдо действовал совершенно правильно, потому что он хотел арестовать убийцу аббата Ронье, каноника и декана Брюссельского капитула.

– Убийцу каноника?! – вскричал Мирнуа.

– Да, монсеньор!

– Но почему вы решили, что аббат Ронье убит?

– Это подтверждали все очевидные признаки.

– Какие признаки? – с удивлением спросил король.

– Предостережение, присланное амьенским уголовным судьей, доносившим, что на парижской дороге нашли труп человека, в котором узнали каноника Ронье, накануне проведшего день в городе. В том же самом донесении добавлялось, что виновник преступления – Рыцарь Курятника, что Рыцарь, убив и ограбив каноника, оделся в его платье, сел в карету и продолжал путь, взяв все бумаги брюссельского каноника и декана. Что, по-вашему, должен был сделать начальник полиции, получив такое уведомление от уголовного судьи?

– Но каким же образом амьенский угловный судья мог написать подобные вещи? – спросил епископ.

– Вот этого мы еще не знаем, но узнаем скоро, потому что сегодня утром Беррье, главный секретарь полиции, уехал в Амьен для получения полных сведений. Из двух одно: или уголовный судья действительно это написал, или это уведомление было не от него, а является новым доказательством смелости разбойников. Во всяком случае надо прояснить это дело.

– Я именно этого и требую, – сказал епископ. – А прояснить это дело легко. Я давно знаю каноника Ронье, сведите меня с ним, и я не ошибусь. Притом, если, как я искренне убежден, вы ошиблись, достойный служитель Господа сообщит нам сведения, которыми вы можете искусно воспользоваться.

– Это очевидно, – проговорил Людовик XV, – что самое благоразумное – свести месье де Мирнуа с пленником.

– Вы желаете видеть пленника сегодня? – спросил епископа Фейдо.

– Конечно, – отвечал епископ, – чем скорее я его увижу, тем лучше.

– Я к вашим услугам, если король это позволит!

– Поезжайте сейчас же в Париж, – приказал Людовик XV. – Если арестованный человек невиновен и невиновность подтвердит епископ Мирнуа, сейчас же освободите его. Если случится наоборот и месье де Мирнуа не узнает заключенного,

употребите самые сильные средства, чтобы заставить его говорить.

Фейдо встал. Епископ поклонился королю.

– Государь, – сказал маркиз д'Аржансон, поспешно подходя, – я умоляю ваше величество выслушать меня до исполнения этого приказания.

– Что вы хотите сказать? – спросил Людовик XV.

– Что освобождение заключенного, даже когда невиновность его будет признана, было бы удостоверением в безнаказанности для того, кого мы хотим наказать.

ХIХ Петух и стрела

Король с удивлением вскинул брови. Епископ подошел, бросив грозный взгляд на маркиза д'Аржансона, который выдержал его со стоическим бесстрастием. Фейдо отступил на два шага назад и, казалось, не был ни встревожен, ни удивлен: очевидно, слова министра его не изумляли.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил король.

– Государь, – отвечал д'Аржансон, – ну посудите сами: вчера начальником полиции был арестован человек, и через два часа весь Париж узнал, что арестован Рыцарь Курятника. Сегодня утром это известие начало распространяться по провинциям. Через неделю вся Франция будет убеждена, что Рыцарь Курятника действительно захвачен.

– Зачем позволять распространяться этому известию, если оно ложно?

– Чтобы сделать его справедливым, государь.

– Но если этот человек невиновен?

– Пусть он продолжает считаться виновным.

– А если это аббат Ронье?

– Заставим всех думать, что это Рыцарь Курятника…

– Милостивый государь! – вскричал епископ. – Я даже не знаю, как назвать подобный способ действия.

Д'Аржансон улыбнулся.

– Извините, монсеньор, – отвечал он, – это называется ловкостью.

– Объяснитесь, – сказал король.

– Теперь все думают, что Рыцарь Курятника арестован: все опасавшиеся этого разбойника теперь спокойны и радуются. Из двух одно: или тот, кто в наших руках, действительно Рыцарь Курятника, или нет. В первом случае все идет само собою, во втором все запутывается. Но вместо того, чтобы помешать нам, эта путаница должна нам помочь. И вот каким образом: с одной стороны, заставив Рыцаря думать, что мы им обмануты и убеждены, что поймали его, мы на несколько дней обеспечиваем спокойствие ему и его шайке; а разбойника всегда удобнее поймать в то время, когда он убежден, что его не поймают. Стало быть, было бы странно, если бы не удалось схватить кого-нибудь из шайки Рыцаря, после того как распространится это известие.

Фейдо де Марвиль, внимательно слушавший маркиза д'Аржансона, одобрительно кивнул.

– Потом, – продолжал министр, – мне пришла в голову другая мысль, вызванная воспоминанием о письме, полученном месье де Марвилем. Я говорю о письме Жакобера. Очевидно, что его застали в ту минуту, когда он писал, но он успел просунуть это письмо в трещину, о которой говорил. Кто-то поднял это письмо, вложил его в конверт и послал по почте начальнику полиции. Главное – узнать то место, где было найдено письмо. Велев немедленно обыскать это место, мы должны спуститься в подземную галерею, о которой говорит Жакобер, и потом оттуда продолжать наши поиски.

– Месье д'Аржансон прав, – согласился король, – это превосходная мысль.

– Главное – узнать, кто послал это письмо начальнику полиции.

– Я пообещаю награду в сто луидоров тому, кто прислал мне это письмо, – сказал Фейдо де Марвиль. – За деньгами непременно придут. Это самое простое средство.

– Да, – подтвердил д'Аржансон.

– Но это не помешало бы оказать правосудие невиновному, – возразил епископ.

– Это-то и было бы опасно, – заметил д'Аржансон. – Выпустить этого человека – значит признаться, что Рыцарь Курятника опять не был пойман. После распространения этого известия неизбежно новое торжество разбойника, а ведь имя его и так внушает ужас. И осмелится ли тогда нашедший письмо получить награду, явившись в полицию?

– Что же вы хотите делать? – поинтересовался епископ.

– Оставить в тюрьме арестованного, виновен он или невиновен, и чтобы его никто не видел, кроме его тюремщика и судьи, производящего следствие.

– Но если он невиновен?

– Его невиновность будет объявлена через некоторое время… И он будет освобожден.

Епископ поклонился королю.

– Как вы решите, ваше величество? – спросил он.

Людовик XV, казалось, находился в затруднении. Увлекаемый чувством справедливости, он сначала приказал освободить пленника, если он невиновен, но слова маркиза д'Аржансона изменили его мысли. Епископ спокойно и бесстрастно ждал ответа короля, но, так как Людовик XV не спешил отвечать, прелат опять поклонился и повторил свою фразу.

– Завтра я решу это в совете, – сказал король.

Ответ был решителен и не допускал лишних вопросов.

Епископ низко поклонился и вышел из кабинета. Фейдо де Марвиль в конце комнаты, возле двери, в которую вышел епископ, по-видимому, ждал королевской воли.

– Подойдите, – приказал ему король, – я хочу с вами переговорить.

Этим король давал знать начальнику полиции, что он не должен ехать в Париж раньше епископа. Фейдо подошел к столу.

– Господа, – сказал король твердым, не свойственным ему тоном, – это темное дело непременно должно быть рас-

крыто. Я, со своей стороны, одобряю то, что предложил маркиз д'Аржансон. Вы, месье де Марвиль, привыкли к таким трудным делам, скажите же нам откровенно ваше мнение, но не говорите без размышления. То, что сказал маркиз д'Аржансон и что сказал я, ни к чему вас не обязывает. Изложите нам ваше мнение.

– Мое мнение, государь, во всем согласуется с мнением господина министра, – отвечал Фейдо. – Я думаю, что арестованный действительно аббат Ронье; я думаю, что Беррье, возвратясь из Амьена, привезет, без сомнения, разъяснения, которые подтвердят мое убеждение; но, хотя я думаю, что арестован невиновный, и в полной уверенности, что он будет оправдан, я хотел бы поддерживать эту ошибку, чтобы обмануть тех, кого я преследую. Затем, если мы откроем место, где было найдено письмо, то встанем на путь, который приведет нас к цели.

В эту минуту в дверь постучали.

– Войдите, – сказал король.

Дверь отворилась, и Бине, камердинер Людовика XV, его доверенное лицо, без которого не мог обойтись король, вошел в кабинет.

– Что такое, Бине? – спросил Людовик XV.

– Государь, – отвечал камердинер, – парк обыскали, как приказал начальник полиции, и ничего не нашли, абсолютно ничего. Все находившиеся в парке служат у вашего величества или у приглашенных особ.

– А петух?

– Его и следа не нашли.

Король взял со стола петушка, вынутого из яйца, и подал его своему камердинеру.

– Ты знаток в драгоценных камнях, Бине, – сказал он, – что ты думаешь об этих?

Бине взял петуха, подошел к окну, долго рассматривал с глубоким вниманием, потом сказал, качая головой:

– Государь! Работа чудная, и богатство неслыханное.

– Неужели? – спросил король. – Сколько же стоят эти камни?

– Около миллиона.

– Миллиона?! – повторил король.

– Да, государь. Тут бриллианты лучшей воды, а эти изумруды и рубины на крыльях и хвосте стоят непомерных сумм.

– Ты так думаешь?

– Спросите у ваших ювелиров, государь.

– Отнеси этого петуха Бемеру.

Бине взял петуха и вышел.

– Миллион! – повторил король. – Возможно ли это?

– Я думаю, – сказал д'Аржансон.

– Но кто может быть так богат и сделать такую глупость, чтоб положить в яйцо такую дорогую вещь и послать мне ее с петухом, как будто нарочно прирученным для этого?

– Только один человек во Франции способен на это, и затем скрываться, чтобы не узнали, что это сделал он.

– Кто же?

– Я уже говорил о нем вашему величеству.

– Я не помню.

– Граф де Сен-Жермен.

– А! Тот, который приехал. Откуда он, кстати, приехал?

– Из кругосветного путешествия.

– Он путешествовал пешком? – спросил король смеясь.

– Пешком, верхом, в экипаже, в лодке, на корабле.

– Кто служил ему проводником?

– Человек, прекрасно знающий дорогу повсюду, где только можно стать ногой на земном шаре.

– Кто же этот человек?

– «Вечный жид»!

– Ваш граф де Сен-Жермен знаком с «Вечным жидом»?

– Знаете, государь, они путешествовали вместе. Они, беседуя о том о сем, прогулялись из Вены в Пекин.

– И сколько времени заняла у них эта прогулка?

– Пятьдесят два года.

– Черт побери! Если он пятьдесят два года путешествовал из Вены в Пекин, сколько же лет объезжал он вокруг света?

– Двести, кажется.

– Не больше?

– Нет, государь.

– Поторопился же он! Сколько лет вашему путешественнику?

– Кажется, семьсот или восемьсот.

– Очень хорошо. Возраст прекрасный! Что же он сейчас делает?

– Золото.

– Он делает золото?

– Да, государь.

Король вдруг весело расхохотался.

– Благодарю, д'Аржансон, – сказал он. – Чертовски благодарю! Вы насмешили меня. Вся эта гнусная история порядком меня опечалила, а вы ее закончили самым очаровательным, самым неожиданным образом. Я жалею только, что де Мирнуа уехал: если бы он вас послушал, это, может быть, изменило его настроение.

– Я очень рад, государь, что эта история вам нравится, но я был бы еще более рад, если бы ваше величество позволили мне представить вам ее героя.

– Героя истории, графа де Сен-Жермена, которому семьсот или восемьсот лет?

– Да, государь.

– А если вы мне его представите, он сотворит мне немного золота?

– Он обязался.

– Но в таком случае его надо представить не мне, а генеральному контролеру. Сведите их, любезный д'Аржансон, и вы окажете мне услугу. Когда у Орри кассы будут полны золота, он позволит мне делать все, что я хочу, и без всяких возражений, в сравнении с которыми возражения парламента можно назвать лестными комплиментами.

– Государь, я представлю Сен-Жермена Орри, если вы желаете, но позвольте мне сначала представить его вам.

– И он при мне сделает золото?

– Да.

– Если так, то я согласен.

Король встал.

– Небо чисто, а солнце великолепно, – проговорил он, – я прощаюсь с делами.

Министр и начальник полиции низко поклонились и вышли. Вошел камердинер.

– Бине, – сказал король, – даже если сюда сейчас сбегутся все французские министры, я тебе запрещаю пускать их ко мне. Я здесь отдыхаю, а не занимаюсь политикой. Отвори окно, Бине, пусть комната проветрится.

Бине отворил окно. Людовик XV подошел и с любовью обвел глазами красивый пейзаж, расстилавшийся у его ног. Напротив замка была большая, широкая аллея, которую летом затеняли густые липы, но в это время года (в феврале) на нее свободно падали лучи солнца во всей своей возрождающейся силе.

Людовик XV дышал чистым воздухом ранней весны и стоял неподвижно, опираясь локтями о каменный балкон.

Вдруг на центральной аллее показалась тень, и явилась амазонка. Она грациозно сидела на прекрасной лошади, которая как будто летела, не касаясь земли. Идеальный костюм амазонки напоминал что-то мифологическое. На плече у нее был маленький колчан, в левой руке – лук, а на голове – бриллиантовый полумесяц. Лошадь была покрыта шкурой пантеры. Словом, дама как две капли воды походила на Диану, богиню охоты. Быстрее пера, уносимого ветром, промчалась она галопом по аллее и вдруг, повернув налево, подскакала прямо к окну. Окно отделялось от земли только крыльцом.

Король вскрикнул от восторга. Амазонка проехала перед ним, быстро вынула из колчана стрелу, положила ее на лук и пустила… Стрела, крошечная, очаровательная, безвредная, попала королю прямо в сердце… Амазонка исчезла… Людовик XV остался неподвижен, как будто стрела сразила его наповал.

– Она, – сказал он, когда улегся последний вихрь пыли, поднятой быстрым галопом лошади. – Опять она!..

Стрела лежала на балконе; король поднял ее и рассмотрел. Эта стрела была чудом в своем роде: она была из коралла,

белые перья сдерживались изумрудными гвоздиками, а конец стрелы завершался бриллиантовым сердцем. Это-то сердце и ударилось в грудь короля. Людовик XV обернулся, держа в руке стрелу, и увидел Бине, который принес золотого петуха.

– Это день сюрпризов! – заметил король. – Ну, что сказал ювелир?

– Бемер предлагает за петуха девятьсот тысяч франков наличными, государь.

– Ну, – сказал Людовик XV, улыбаясь, – если у Рыцаря Курятника целая коллекция подобных подданных, то о нем нечего жалеть…

Король еще не закончил фразу, как за окном раздалось громкое «кукареку».

– Ага! – произнес король. – Ну, это уж слишком! Я узнаю, что это такое.

ХХ Жильбер и Ролан

В нескольких шагах от лавки Доже, королевского парикмахера, находилась лавка Рупара, чулочника, мужа Урсулы, приятельницы мадам Жереми и мадам Жонсьер.

В тот день, когда король провел в Шуази взволнованное утро, перед лавкой Рупара собралась толпа. Урсула стояла на верхней ступени, засунув руки в карманы передника, возвышаясь над собранием, как хозяйка дома, умеющая заставить себя уважать, за нею слева стояла мадам Жереми. Перед Урсулой, на нижней ступени, прислонившись к стене, стоял Рупар, еще толще и румянее, чем обычно, слушая и говоря, как человек, знающий себе цену. Соседи и соседки разговаривали, размахивали руками, и число их увеличивалось каждую минуту. Вопросы и ответы сыпались с жаром и так быстро, что наконец должна была произойти какая-нибудь путаница.

– Так это правда? – волновалась только что подошедшая мадам Жонсьер.

– Совершенная правда, – отвечали ей.

– Он пойман?

– Да.

– Но как же это случилось?

– Его арестовали…

– Нет, он сам сдался.

– Полноте, соседи! Вы всегда говорите глупости! Его выдали.

– Кто?

– Разбойники, его друзья, его сообщники.

– Но где же он?

– В Бастилии.

– Нет, не там, а в отеле полиции, и его стережет вся объездная команда.

– Наконец-то Рыцарь Курятника пойман, – сказал Ру-

пар.

– Пойман! – повторила мадам Жереми.

– Пойман, пойман! – повторили хором присутствующие.

– Значит, теперь можно ходить по вечерам без всякого страха, – сказал толстый чулочник.

Жена уничтожающе взглянула на него.

– Прошу вас не лишаться остатков моего уважения, – сказала она.

– Но, мадам Рупар… – пролепетал чулочник.

– Вы что же, видите в аресте Рыцаря только повод шататься где-то по ночам?

– Я… я… нет.

– Вы же сами говорите, что собираетесь пойти гулять вечером…

– Милая моя…

– Я вам запрещаю называть меня так…

– Черт побери! Я…

– А! Теперь ругаетесь… Молчите! Я не хочу вас слушать, месье Рупар!

Слова замерли на губах доброго чулочника, но зато другие кричали.

– Как, – говорила соседка мадам Жонсьер, – вы не знали, что Рыцарь Курятника пойман?

– Нет, – отвечала мадам Жонсьер, – я ничего не знала.

– Но весь Париж об этом говорит.

– Я только приехала из Мелена.

– И в Мелене еще ничего об этом не знают?

– Решительно ничего.

– Это не удивительно и не странно, – сказал Рупар. – Мелен далеко от Парижа, этой великой столицы цивилизованного мира, как изящно выражается месье Бернар, который пишет такие прелестные стихи. Правда, он мне должен за четыре пары шелковых чулок и заплатит неизвестно когда… Но он поэт, а я поэтов люблю…

– Потому что вы дурак, – колко перебила Урсула, – в делах надо любить тех, кто покупает чулки и платит за них, поэт или не поэт.

– Это как ты хочешь, потребуешь и рассудишь, мой добрый друг.

– Молчите!

– Да, мой добрый, милый и превосходный друг, я молчу!

– Итак, Рыцарь Курятника схвачен, – продолжала мадам Жонсьер.

– Да, – отвечала Урсула, – схвачен, арестован вчера вечером объездной командой и отвезен к начальнику полиции.

– Рыцарь Курятника схвачен! – повторяли все.

– Кукареку! – раздался пронзительный голос.

Толпа содрогнулась от ужаса, мгновенно воцарилось молчание, потом громкий хохот заставил всех покраснеть. Это двенадцатилетний мальчик, проходивший мимо, вздумал подражать пению петуха и убежал опрометью, чтобы его не наказали за его шутку.

– Шалун! – прошептал Рупар.

– А Доже не вернулся? – спросила мадам Жонсьер.

– Нет еще, – отвечала Урсула. – Ах! Если бы он был здесь, он рассказал бы нам что-нибудь… А вон идет его будущий зять, – опять проговорила она.

– Да, вот месье Жильбер!

– Какой странный этот Жильбер, – сказала Урсула.

– Почему же? – спросили многие.

– Он похож на медведя, никогда не говорит ни с кем, – сказала мадам Жереми.

– И едва поклонится, – прибавила Урсула.

– О, в последний раз, когда я его видел, – сказал Рупар, – он был любезен… мил…

– Уж вы скорее дадите себя повесить, – перебила Урсула, – чем согласитесь с мнением других.

– Но, дружок…

– Как не стыдно! Молчите!

Рупар повиновался. Мадам Жереми не ошиблась: это действительно Жильбер в простом костюме оружейника шел быстрыми шагами по улице к лавке Доже. Проходя мимо собравшейся толпы, Жильбер слегка поклонился, но не остановился, а пошел прямо в лавку парикмахера.

Было около пяти часов, и в лавке царил полумрак. Молодая девушка сидела за прилавком на том месте, которое обычно занимала Сабина. Эта девушка, принаряженная, хорошенькая, была белокурая Нисетта, сестра Жильбера. Возле нее очень близко сидел молодой человек, лет двадцати пяти, с приятным и открытым лицом; это был Ролан, сын Доже.

Нисетта вышивала или по крайней мере держала в левой руке рукоделие, а в правой – иголку с ниткой, но, вместо того чтобы вышивать, водила иголкой по прилавку. Ролан, наклонившись к Нисетте, что-то тихо говорил ей с чрезвычайным воодушевлением.

Увидев Жильбера, Нисетта слегка вскрикнула, а Ролан отодвинулся. Жильбер запер дверь и улыбнулся, взглянув на обоих.

– А вы не обсуждаете важное известие? – спросил он.

– Какое, брат? – спросила Нисетта.

– Арест Рыцаря.

– Я это знала.

– И это тебя не занимает?

Нисетта покачала головой.

– Я не хочу об этом даже думать, – проговорила она.

– Почему?

Нисетта отошла от прилавка и, прижавшись к груди брата, подставила ему свой лоб.

– Потому что Сабина еще не выздоровела, – сказала

она.

Жильбер сделал нетерпеливое движение:

– Ты по-прежнему думаешь, что Сабину ранил Рыцарь?

– Да.

– Но ведь я так не думаю!

– Это не моя вина, Жильбер, это сильнее меня. Вы мне говорите, что Рыцарь Курятника не участвовал в этом преступлении, а меня уверяет в обратном какое-то внутреннее чувство.

– Полно, дитя! – сказал Жильбер, переменив тон. – Не будем об этом.

Он пожал руку, которую протягивал ему Ролан с выражением искренности. Держа Нисетту правой рукой, а руку Ролана левой, Жильбер легонько отдалил их от себя и, поставив рядом, обвел обоих пристальным взглядом. Они в лавке были одни.

– Вы сидели очень близко друг к другу, когда я вошел, – сказал он тоном слегка строгим.

– О, брат! – воскликнула Нисетта, покраснев.

– Жильбер… – сказал Ролан.

– Не сердитесь, – возразил Жильбер самым кротким и самым дружелюбным тоном. – Выслушайте меня, милые друзья, и отвечайте мне так же, как я с вами буду говорить, со всей откровенностью.

Вместо ответа Ролан крепко пожал руку оружейника; Нисетта прижалась к правой руке Жильбера, ухватившись обеими руками за его плечо.

– О, как ты мил, когда говоришь таким образом, – сказала она. – И какой у тебя кроткий голос, тебя приятно слушать, брат.

Эта маленькая сцена, происходившая в пустой лавке на оживленной улице, была трогательна по своей простоте. Чув-

ствовалось, что три человека, находившиеся тут, были искренне привязаны друг к другу.

– Ролан, – продолжил Жильбер после минутного молчания, – ты все еще любишь Нисетту?

– Люблю ли я Нисетту?! – вскричал Ролан взволнованным голосом. – Я ее обожаю, Жильбер, я отдам за нее свою жизнь, свою кровь – все!.. Пусть Нисетта поскорее станет моей женой, ускорь время заключения нашего союза – и я буду обязан тебе всем моим счастьем! – Выпустив руку Жильбера, положив свою руку на сердце, Ролан прибавил: – Нисетта будет счастлива, я клянусь тебе!

– Я этому верю, – отвечал Жильбер. – Ты любишь Ролана? – обратился он к Нисетте.

Она закрыла лицо руками и прижалась к груди брата.

– О да! – прошептала она.

Жильбер поднял глаза к небу, как бы благодаря Бога.

– Ну, друзья мои! – продолжал он. – Любите друг друга честно, и скоро Господь благословит ваш союз.

– Но когда? – спросили в один голос Ролан и Нисетта.

– Скоро.

– Почему бы не назначить время сейчас, когда выздоровление Сабины несомненно? – спросила Нисетта.

– Потому что надо ждать.

– Чего?

– Именем твоей матери, Нисетта, не расспрашивай меня: это не моя воля, а ее. Ты выйдешь замуж на следующий день после того, как я отведу тебя на ее могилу.

– О, с каким нетерпением я жду этого благочестивого утешения! – воскликнула Нисетта. – Моя бедная матушка!

– Друзья мои, – продолжал Жильбер, переменив тон, – имейте такое же доверие ко мне, какое я имею к вам. У меня только одно желание, столь же сильное, как и ваше: чтобы поскорее свершились оба наших брака. А теперь, Нисетта, моя хорошенькая сестрица, садись на свое место у прилавка, а ты, Ролан, проводи меня к Сабине.

Нисетта приподнялась на цыпочки, поцеловала брата и села у прилавка, Ролан и Жильбер пошли к лестнице, которая

вела на второй этаж. На площадке в ту минуту, когда Ролан хотел взяться за ручку двери комнаты Сабины, Жильбер удержал его.

– Ролан, – произнес он шепотом, – вот уже скоро месяц, как Нисетта проводит в этом доме, возле Сабины, день и ночь. Ты бываешь часто у своего отца; Нисетта тебя любит; вы знаете, что вы скоро будете вместе. Поклянись, что я могу доверять тебе.

Ролан поднял руку, не колеблясь.

– Перед Богом, который меня слышит, – проговорил он твердым голосом, – клянусь тебе моей честью, моим вечным спасением, что, до тех пор пока Нисетта не станет моей женой перед алтарем Господа, она будет для меня такой же сестрой, как и Сабина!

– Я даю тебе такую же клятву за Сабину, – сказал Жильбер тоном, полным благородства. – А теперь, Ролан, вернись к Нисетте, а я пойду к Сабине.

Они крепко пожали друг другу руки, потом Ролан спустился с лестницы. Жильбер остался один на площадке. Его лицо светилось улыбкой.

– О! – сказал он сам себе. – Как я счастлив в этом доме!.. – Потом уже другим тоном прибавил: – Однако я должен узнать, кто ранил Сабину, и должен за нее отомстить. А счастье и спокойствие придут позднее.

Он повернул ручку двери и тихо вошел.

ХХI Обет

Сабина лежала на белой постели, окруженной кисейными занавесками; правая рука грациозно поддерживала голову, левая была лениво вытянута. Свет падал на ее лицо, белокурые пышные волосы рассыпались по подушке, и во время болезни она оставалась очень мила.

Уже две недели она была вне опасности. Искусство доктора Кенэ и крепкий организм девушки, не имевшей недостатка в нежных заботах, успешно боролись с болезнью.

Быстро выздоравливая, Сабина чувствовала, как возвращались к ней силы, и черты лица, искаженные страданием и болезнью, опять приобретали все великолепие ее чудной красоты, а бледные щеки принимали розовый оттенок.

Сабина дремала уже час. Жюстина, сидевшая возле нее, видя ее спокойно спящей, ушла, так что Сабина была одна в ту минуту, когда Жильбер вошел в ее комнату. Он подошел тихо, без шума. Дыхание девушки было ровным и спокойным.

Жильбер остановился перед кроватью и залюбовался ею. На губах у девушки блуждала улыбка, очевидно, что сны ей виделись легкие и приятные. Жильбер подавил вздох. Сабина раскрыла глаза. Их взгляды встретились, и оба почувствовали сильное волнение. Сабина покраснела, Жильбер упал на колени перед кроватью, взял руки Сабины в свои.

– Вы любите меня? – прошептал он.

Сабина нежно наклонилась к нему.

– Жильбер, – отвечала она, – я вас люблю всей душой и сердцем. Я вас люблю, как честная девушка должна любить честного человека, когда она уверена, что этот человек будет ее мужем перед Богом.

– А как вы думаете, Сабина, люблю ли я вас?

– Да, Жильбер, я так думаю.

Наступила минута красноречивого молчания.

– Жильбер, – продолжала Сабина, – если бы я умерла, что бы вы сделали?

– Прежде всего я отомстил бы за вас, – отвечал Жильбер, – а потом убил бы себя на вашей могиле.

– Вы убили бы себя?!

– Не колеблясь и с радостью, потому что жизнь без вас, Сабина, была бы горем без надежды и утешения.

– Встаньте, – сказала Сабина, – и садитесь, мы поговорим.

Жильбер повиновался: он взял стул и сел возле кровати, держа руку Сабины.

– Что делает моя прелестная Нисетта? – спросила Сабина.

– Она внизу с Роланом.

– Они также любят друг друга…

– Да.

– Когда они обвенчаются?

– В один день с нами.

– Значит, когда я выздоровлю.

– Когда вы выздоровеете, Сабина, – произнес Жильбер серьезным голосом. – И когда вы будете отомщены.

– Как?

– Я дал обет стать вашим мужем не раньше той минуты, когда я найду того, кто напал на вас, и уничтожу его!

Говоря это, Жильбер был великолепен.

– О, – дрожа, сказала Сабина, – вы пугаете меня.

– Как, Сабина, разве вы не понимаете, что я не могу не отомстить за вас?

Сабина размышляла несколько минут, потом тихо покачала головой и с выражением решимости и печали в глазах сказала:

– Вы правы, Жильбер, вы должны за меня отомстить, а главное, вы должны узнать, почему я чуть не стала жертвой самого гнусного преступления. Кто осмелился вовлечь меня в засаду? Кто осмелился разыграть передо мной такую отвратительную комедию?

Сабина медленно поднялась на кровати, где она так жестоко страдала, размышляя, кто же был причиной этих страданий.

– О, – проговорила она, – когда я подумаю об этом, мне ужасно хочется узнать…

– Вы узнаете, Сабина, вы узнаете, – перебил ее Жильбер.

– Да, не правда ли? Мы узнаем все? О, Жильбер! Я не осмелилась сообщить этих мыслей Ролану и моему отцу: оба сделали бы все, но я не имела права рисковать их счастьем и жизнью ради меня. Вы, Жильбер, другое дело! Жизни наши связаны чувствами, которые мы испытываем, и клятвами, ко-

торые мы друг другу дали. Вы мне не брат, не отец, вы мой муж, и вам не для кого жить, кроме как для меня. Между нами не должно быть тайн, все должно быть ясно, справедливо, потому что мы любим друг друга, а любовь – это полное слияние двух душ и двух сердец. Вот как я понимаю любовь, Жильбер!

– Вы понимаете любовь, Сабина, как ангел понимает вечную жизнь!

– Или мы будем вместе жить, Жильбер, или вместе умрем – не так ли?

– Да, Сабина!

– А значит, для того чтобы жизнь была возможной и счастливой, ни малейшее сомнение не должно закрасться в наши души, ни одна сторона жизни не должна оставаться в тени.

– Вы правы, Сабина.

– Поэтому мы должны, Жильбер, выяснить таинственную сторону приключения, жертвой которого я чуть было не стала.

– Будем же действовать, Сабина, чтобы приблизить минуту, которую я призываю всей душой. Теперь, когда силы к вам вернулись, я могу, не боясь усугубить вашу болезнь, попытаться пробудить ваши воспоминания. Выслушайте меня, Сабина, и, так как у нас одно желание, позвольте мне направлять вас по пути, которому мы должны следовать.

– Говорите, Жильбер, и не бойтесь открыть мне все ваши мысли.

– Пока вы лежали на этом ложе, борясь со смертью, – продолжал Жильбер, – я перебрал в голове все ниточки, которые могли привести меня к истине, и, к несчастью, ни один способ не показался мне надежным, но, главное, мне не хватало фактов, которые вы одна могли бы мне сообщить.

– Я сказала все, что знала.

– Нет, вы можете сказать мне еще многое. Позвольте мне расспросить вас, милая Сабина.

Жильбер вынул из кармана небольшую тетрадь и карандаш. Каждая страница этой тетради, разделенная надвое, была исписана с одной стороны, а с другой пуста.

– В тот вечер тридцатого января, когда случилось это роковое происшествие, – начал Жильбер, – человек принес вам письмо от меня, сказав, что Ролан ранен…

– Да.

– Вы узнали мой почерк?

– Да.

– И мою подпись?

– Мне так показалось.

– Что же стало с этим письмом?

– Не знаю, я положила его в карман моего платья. Там оно еще?

– Нет, его не нашли. Не взяли ли вы его с собой?

– Я в этом уверена.

– Значит, его вынули. Теперь скажите мне, узнаете ли вы человека, который принес вам письмо?

– Я надеюсь.

– Запомнили ли вы черты его лица, его костюм?..

– Да. Это был человек высокого роста, с широкими плечами, скорее худощавый, чем полный. На нем был просторный камзол, какой носят работники, темно-коричневого цвета. У него был большой острый нос и маленькие, очень блестящие глаза…

– А волосы, борода, брови? – спрашивал Жильбер, быстро записывая.

– Волосы длинные, густые, черные, бороды не было, брови широкие и густые; наружность угрюмая и грубая.

– Никаких особенных примет?

– Кажется, никаких… – отвечала Сабина, стараясь вспомнить.

– Припомните хорошенько.

– А! На левой руке большой и глубокий шрам.

– Как вы его приметили?

– Когда мы остановили фиакр и он подал мне руку, чтобы посадить меня, я была очень взволнована и дрожала; я по-

дала ему руку и почувствовала этот шрам… Я совсем об этом забыла, но теперь вдруг вспомнила.

– Итак, шрам с внутренней стороны левой руки?

– Да.

– А фиакр? Помните ли какой-нибудь признак?

– Никакого.

– Вы не помните ни цвета кареты, ни номера ее, ни масти лошадей?

– Одна была белая…

– А другая?

– Гнедая или вороная… темного цвета – вот все, что я могу сказать.

– А кучер?

– О! Я на него не смотрела.

– Но, пока вас везли, вы не опускали переднее стекло и не рассмотрели кучера?

– Нет, он был закутан в большой плащ, больше я не видела ничего.

– А если бы вы сели в этот фиакр, вы узнали бы его?

– Может быть…

– А между той минутой, когда фиакр остановился, и той, когда вам завязали глаза, что вы видели?

– Ничего: я была вне себя… Я видела большую освещенную залу с этими вельможами и дамами.

– Об этом я уже знаю все, Сабина, и скажу вам то, чего не знаете вы. Вы были в маленьком отеле на улице Сен-Клод; за столом были семеро мужчин и четыре дамы.

– Так! – вскричала Сабина. – Как вы это узнали?

– Я узнал все, что относилось к ужину, от женщины, которая находилась в маленькой гостиной, когда вы пришли в себя.

– Вы видели эту женщину?

– Да. Я нашел ее и заставил говорить.

– Но она должна знать все.

– Она знает не больше вас. Вас похитили не те, у которых вы были, – я в этом уверен. Вас привезли туда, но вас там не ждали.

– Кто же меня привез?

– Вот этого-то я не могу узнать, и этого в отеле на улице Сен-Клод ни хозяева, ни гости, ни слуги не знают.

– Но до какой минуты вы проследили тот вечер?

– До той, когда вы выскочили из окна.

– А!

– Ну как, Сабина, вспоминаете ли теперь? Вернулась ли к вам память?

– Нет, Жильбер, с той минуты, как я бросилась из окна, я ничего не помню. Наверное, я была близка к помешательству.

– Ничего, решительно ничего?

– Холодное железо, – сказала Сабина, побледнев, – я его почувствовала и теперь как будто чувствую еще.

– Но того, кто вас ранил?

– Я его не видела.

– Как это странно, Сабина, – продолжал Жильбер после некоторого молчания. – Тем вечером, через несколько часов после этого происшествия, когда я увидел вас, окровавленную и бледную, я думал, что вы умираете. Мои глаза, блуждавшие по комнате, остановились на вашем окровавленном платье, лежавшем возле камина и этого маленького шкафчика, который был открыт. Повинуясь скорее инстинкту, чем рассудку, – потому что я тогда не рассуждал, – я схватил эту одежду, спрятал ее в шкаф и забрал ключ. Этот ключ не давал мне покоя, вот он; с тех пор шкаф не открывался. Хотите, чтобы я отпер его, Сабина? Хотите рассмотреть вместе со мной платье, которое на вас было в ту ночь?

– Оно здесь? – спросила Сабина, указывая на шкаф.

– Да.

– Хочу, Жильбер. Давайте рассмотрим.

– Вид кровавых пятен не вызовет у вас слишком сильного волнения?

– Я обуздаю себя.

– Однако, Сабина… может быть, лучше подождать…

– Нет, нет! Отоприте шкаф и выньте платье. Я буду тверда, Жильбер, я это чувствую.

Жильбер подошел к шкафу.

ХХII Взгляд

Отперев шкаф, Жильбер вынул одежду, которая была на Сабине в день преступления.

– Подайте ее мне, – сказала девушка, – я хочу рассмотреть ее сама.

Нравственная энергия как будто придала ей физические силы. Она привстала на постели и прислонилась к изголовью.

– Вот платье, – сказал Жильбер.

Сабина взяла его. Юбка была цела, корсаж разорван и запачкан кровью. Жильбер рассмотрел с величайшим вниманием каждую деталь платья, вывернул карман, внимательно обследовал каждую складку.

– Нет ничего такого, что могло бы служить нам уликой, – сказал он.

Все другие части одежды были рассмотрены с таким же старанием и вниманием, на стуле возле кровати остались только башмаки и чулки.

– А! Один чулок разорван, – сказал Жильбер, – есть у вас царапина на ноге?

– Не знаю.

– Вот тут, повыше, разорвано еще.

– Это правда.

– Другой чулок цел. Сабина, значит, вы были ранены в

ногу?

– Я не знаю.

Она высунула правую ногу из-под одеяла.

– А! Вы были ранены! – с живостью проговорил Жильбер. – Вот шрам, совпадающий с разрывом в чулке, другой шрам – на икре, глубже.

Жильбер поспешно взял со стула башмаки.

– Правый башмак был разрезан, – сказал он, – какимто острым инструментом. Подошва прорезана. Похоже, вы наступили на что-нибудь такое, ранившее вас?

– Я не помню.

Жильбер вертел в руках обувь, рассматривая ее с чрезвычайным вниманием.

– Не ранили ли вы себя, выскочив из окна в павильоне на улице Сен-Клод? – продолжал он. – Нет, это маловероятно, потому что чулок разорван не снизу вверх. Падая таким образом, вы не ушибли бы этого места на ноге.

– Это правда.

– Дайте мне этот башмак… может быть, он мне понадобится.

– О, – произнесла Сабина с болезненным вздохом, – как объяснить это ужасное происшествие?

– В вашей прошлой жизни ничего не может навести вас на след?

– Кажется, нет, Жильбер.

– К вам никто не питал ненависти?

– О нет.

– Не были ли вы любимы?

– Моим отцом, братом, Нисеттой и вами.

– А другими?

– Я никогда этого не замечала.

– Вы молоды, хороши собой, очаровательны: вы могли внушить кому-нибудь страсть…

– Что же вы предполагаете, Жильбер?

– Может быть, какой-нибудь отвергнутый обожатель или бездушный негодяй, для того чтобы отомстить за ваше презрение, захотел погубить вас… Вспомните хорошенько, Сабина!

– Вспоминаю, Жильбер, и ничего не нахожу, не могу найти. Я всегда так холодно воспринимала нежные слова, нашептываемые мне, так мало обращала внимание на тех, кто хотел меня обольстить, говоря со мною о любви, что не помню ни о чем подобном.

– Вы никогда не ловили на себе грозного взгляда?

Сабина вздрогнула, как от удара электрического тока.

– Да, – сказала она, – это случилось со мной два раза.

– Где и как?

– Первый раз в театре, я была с моим отцом.

– Давно?

– Год тому назад… на масленице.

– Прежде или после того, как я вас увидел в первый раз?

– После, – отвечала Сабина, слегка покраснев, – потому что в театре я держала в руках букетик фиалок, который вы мне подарили накануне.

– Что же было дальше?

– Нам было очень весело, когда, повернув голову, чтобы рассмотреть зрителей, я заметила в партере напротив нас человека, сидевшего спиной к сцене и пристально смотревшего на меня. Сначала я не обратила на это особого внимания, но этот человек оставался все в том же положении, устремив на меня пристальный взгляд. Эта настойчивость надоела мне.

– Какой наружности был этот человек?

– Высокого роста, крепкого сложения, с мрачной физиономией и одетый как дворянин.

– Вы узнаете его, если увидите?

– Да.

– А потом вы его видели?

– Один только раз.

– Где?

– В Тюильрийском саду.

– Давно?

– За несколько дней до этой ужасной ночи.

– Но вы мне ничего не сказали, Сабина, вы мне не говорили об этом человеке.

– Что могла я сказать? Мы встретились в Тюильри; он опять посмотрел на меня очень пристально и ушел, не сказав мне ни слова.

– И вскоре после этой встречи случилось то злосчастное происшествие?

– Дня через три.

– Вы не знаете этого человека?

– Нет.

– Он был один?

– Да.

– Вы никогда не получали никаких писем, о которых не сообщали вашему отцу?

– Мне писали несколько раз, но я распечатывала письма только ваши и Ролана.

– А кто распечатывал другие?

– Отец. Он часто смеялся, читая их, а потом бросал в огонь.

– Словом, ничего в вашей жизни, за исключением взглядов этого человека, не казалось вам странным?

– Ничего. Я всегда жила спокойно и счастливо.

– Это странно, – сказал Жильбер, задумавшись. Он встал. – Сабина, – продолжал он, – этот разговор вас утомляет, я это вижу по вашему лицу. Вы должны отдохнуть. Завтра я приду к вам, а до тех пор, может быть, придумаю какойнибудь способ действий, чтобы узнать правду.

Сабина протянула свою маленькую ручку, которую Жильбер пожал и нежно поцеловал.

– Не говорите ничего ни вашему отцу, ни вашему брату, ни Нисетте, – попросил Жильбер, – пусть этот разговор останется между нами.

– Обещаю вам, друг мой.

Жильбер наклонился еще раз поцеловать руку молодой девушки и бросил на нее взгляд, исполненный бесконечной нежности; попрощавшись, он вышел из комнаты. Спускаясь с лестницы, он встретил Нисетту, которая шла наверх.

– Ах, как я беспокоилась, брат, – сказала она. – Я шла к Сабине. Ты так долго был с нею.

– Ступай, дитя, – отвечал Жильбер, – но не заставляй ее говорить: ей надо отдохнуть.

Нисетта подставила брату свой лоб, потом стремительно побежала вверх по лестнице.

Жильбер вошел в лавку. Феб и Блонден, два подмастерья, пудрили парики. Ролан, прислонившись лбом к стеклу,

смотрел на улицу. Услышав звук шагов Жильбера, он обернулся.

– Неужели и вправду Рыцарь Курятника арестован? – спросил он.

– Кажется, – отвечал Жильбер.

– Наши соседи хотят устроить иллюминацию по этому поводу.

– Кукареку! – раздалось на улице.

– Шутка продолжается, – сказал Ролан, смеясь. – Мальчишки бегают по улице и подражают пению петуха.

– А на что это смотрят все любопытные, собравшиеся около дома Рупара? – спросил Жильбер.

– На афишу, которую сейчас прибил один полицейский. Это обещание награды тому, кто прислал начальнику полиции письмо.

– Какое письмо?

– Другого объяснения нет. Хочешь посмотреть?

Ролан отворил дверь лавки и вышел на улицу, Жильбер

пошел за ним. Любопытные ходили взад и вперед по улице, останавливаясь, разговаривая, смеясь.

– Рыцарь Курятника пойман, – повторяли со всех сторон.

Возле дома Рупара собралось человек тридцать; они читали или слушали чтение афиши, обещавшей сто луидоров награды.

– Сто луидоров за письмо, присланное начальнику полиции, – говорил Рупар. – Вот деньги, без труда заработанные!

– Жаль, что не вам пришла в голову такая замысловатая идея – написать письмо, за которое дадут сто луидоров, – сказала Урсула, пожимая плечами.

– Но… но… но… как же узнать! Хотя могу попробовать, я пишу и мелко, и крупно, как угодно. У меня почерк очень красивый.

– А вот и месье Жильбер! – воскликнула мадам Жереми, приседая.

– И месье Ролан, – прибавила мадам Жонсьер, улыбаясь. – Это смешно, – шепнула она, наклонившись к мадам Жереми, – с тех пор, как месье Ролан стал женихом, он не хорошеет.

– Так же как и Жильбер, моя милая. О! Я бы за него не вышла.

– И я.

– Кукареку! – закричал пронзительный голос.

– Заставьте замолчать этих шалунов! – вскрикнул Рупар.

– Кукареку! – повторил голос, но гораздо дальше.

– Ролан, – сказал Жильбер, – я оставляю тебя. Будь в мастерской в девять часов вечера.

Ролан с удивлением посмотрел на Жильбера.

– Куда ты идешь? – спросил он.

Третий крик петуха раздался вдали.

– Сегодня вечером в девять часов, – повторил Жильбер и ушел быстрыми шагами.

Он повернул к Пале-Роялю, на углу улицы Траверсьер свернул налево. Навстречу ему шел молодой человек, одетый как клерк нотариуса, в черном сюртуке и белом галстуке, с бумагами под мышкой. Увидев Жильбера, он быстро направился к нему и поклонился.

– Ужинают сегодня? – спросил Жильбер.

– Да, любезный патрон, – ответил молодой человек.

– А гости?

– Они сидят за столом в кабаке «Царь Соломон», в седьмом кабинете.

– Они ждут меня?

– Целый час.

Жильбер сделал движение рукой, клерк удалился по направлению к Сен-Рош. Жильбер пошел на улицу Брассерн. У последнего дома он вошел в темный, узкий, низкий коридор, кончавшийся сырой передней, где в глубокой темноте располагалась грязная лестница с ветхой веревкой вместо перил. Поднявшись на второй этаж, Жильбер остановился, открыл дверь и вошел в небольшую пустую комнату, посередине ко-

торой стоял стол, а на нем лежало письмо. Жильбер взял письмо, распечатал и, прочитав, сказал с удовольствием:

– Хорошо! Это шаг вперед.

ХХIII Отель «Сен-Гильом»

Между улицей Бушри и улицей Траверсьер, на улице Ришелье, возвышался отель «Сен-Гильом», а возле этого прекрасного здания находилась жалкая лачуга, в которую вошел Жильбер.

В ту минуту, когда он поднимался по шаткой лестнице, прекрасная карета, с гербом и короной виконта на дверцах, остановилась перед отелем «Сен-Гильом». Кучер остался сидеть, лакей вышел из кареты и зашел в отель. На кучере и лакее поверх ливрей были надеты просторные плащи с рукавами, защищавшие их от холода. Отель «Сен-Гильом» был не гостиницей, а странноприимным домом, недавно учрежденным, чем-то средним между обыкновенной гости– ницей и меблированными комнатами. В нем, как правило, останавливались богатые иностранцы. Карета, остановившаяся перед дверью, была пуста, она не привезла никого, а собиралась отвозить. Слуга обратился к лакею гостиницы:

– Передайте моему господину, виконту де Сен-Ле д'Эссеран, что карета ждет его.

– Ступайте сами, – отвечал лакей.

– Я не могу.

– Почему?

– Потому что мой господин запретил мне оставлять карету.

– Разве в ней везут какое-нибудь чудо?

– Может быть, но это вас не касается! Ступайте и доложите моему господину.

– Иду, иду! – проворчал лакей, медленно поднимаясь по лестнице.

Слуга возвратился к карете. Прошло довольно много времени, потом послышались громкий голос и смех. Дверь передней с шумом отворилась, и молодой человек, одетый с чрезвычайным щегольством, смеясь, спустился с лестницы. Ему могло быть лет двадцать пять, он был наряжен в камзол серый с розовым, бархатные панталоны, розовый атласный жилет, вышитый серебром, и треугольную шляпу с золотым галуном. Пуговицы на камзоле и жилете, пряжки на подвязках и на башмаках, цепочка часов были усыпаны бриллиантами и рубинами, оправленными в серебро. На безымянном пальце левой руки молодого человека был надет великолепный перстень с рубином, обрамленным бриллиантами, а в правой руке он держал табакерку, также украшенную бриллиантами и рубинами.

Спустившись с последней ступеньки, молодой щеголь склонил голову к правому плечу, а правую руку сунул в карман панталон.

– Право, милый и любезный граф, – проговорил он, не оборачиваясь, – вы самый удивительный, самый ослепительный, самый фантастический человек, какого я когда-либо встречал. Если захотите, вы будете через неделю предметом восторга и обожания всего двора…

Сказав эти слова, он обернулся назад. Его спутник выходил из передней к парадной двери отеля. Это был мужчина высокого роста, прекрасно сложенный, с благородной осанкой. На вид ему, казалось, было лет тридцать. Физиономия у него была выразительная, подвижная; цвет лица очень смуглый, как у араба; брови очень черные и густые; глаза блестящие, взгляд пронзительный. На нем был костюм из коричневого бархата с темно-зеленым атласным жилетом, без вышивки. При всей простоте и изяществе костюма, его украшали пуговицы и пряжки из бриллиантов необыкновенной величины.

Слуга, ждавший своего господина, бросился к карете и отворил дверцу.

– Садитесь же, мой милый, – сказал молодой щеголь, посторонившись, своему спутнику. Когда оба сели в ка-

рету, слуга с непокрытой головой почтительно ждал приказаний.

– В кабак «Царь Соломон»! – приказал щеголь.

Дверца закрылась, и карета поскакала, увлекаемая парой

великолепных нормандских лошадей. Молчание царило внутри кареты. Вдруг мужчина постарше, севший первым и занимавший правое, почетное место, обернулся к молодому щеголю.

– Хохлатый Петух! – сказал он шепотом, но тоном странно твердым. – Сегодня вечером мы вступим на новый путь!

– Патрон! – отвечал молодой человек. – Вы удостоили меня доверием – я буду его достоин!

– Ты знаешь половину моих тайн.

– А моя преданность всецело принадлежит вам.

– Я верю.

ХХIV Кабак «Царь Соломон»

То, что теперь называется ресторанами, называлось в старину кабаками, и среди самых знаменитых в Париже был кабак «Царь Соломон». Тридцать лет за столами его кутили принцы крови, вельможи и буржуа; он занимал весь дом на улице Шостри, на углу улицы Тиршан.

В половине седьмого вечера яркий свет освещал внутренность кабака. В полуподвале размещались лавка, кухня и сад с боскетами. На первом этаже располагались обширные залы для больших обедов; на втором этаже – отдельные номера.

В седьмом номере середину занимал стол, на котором было приготовлены четыре прибора. Два канделябра на камине и два других на столе освещали комнату. Хотя на столе было четыре прибора, в комнате находились только две особы: мужчина и женщина. Женщина, высокая, красивая, нарядная, с бесстыдным взглядом и развязными манерами, была та самая,

которую встречали в обществе Рыцаря Курятника и которую публика называла просто Бриссо. Она сидела у камина в большом кресле и грелась у огня. На камине стояли графин и стакан, оба наполовину наполненные.

Мужчина, сидевший или скорее лежавший в кресле, был высок, худощав; лицо у него было утомленное, губы полные, глаза круглые и маленькие, взгляд хитрый, пресыщенный. На нем был костюм дворянина, когда-то щегольской, но теперь грязный и заношенный. Вытянув одну ногу к огню, а другую положив на стул, он держал в руке стакан, наполненный содержимым одной из трех бутылок, стоявших на столе.

– Ventre-de-biche, Бриссо моего сердца, любовь моих воспоминаний и воспоминание моей любви, – проговорил он. – Ты не ожидала, что будешь сегодня ужинать со мной?

– Действительно, я думала, что ты настолько окружен кредиторами, – отвечала Бриссо, – что не осмелишься и носа высунуть из дома.

– Ошиблась, моя красавица! Кстати, если я тебе говорю «ты», не слишком этим гордись: я имею привычку говорить «ты» всем, с кем ужинаю.

– Тогда ты должен «тыкать» всему Парижу.

– Но если я говорю тебе «ты», то тебе совершенно незачем так же обращаться ко мне. Ведь в моих жилах течет дворянская кровь.

– Да, но, когда к тебе пристают и ты нуждаешься в десяти луидорах, ты согласишься выслушивать от меня что угодно, только бы я дала тебе взаймы.

– А когда тебе нужно проткнуть шпагой кого-нибудь, кто тебя стесняет, разве я не к твоим услугам? Если я тебе даю взаймы мою ловкость и мужество, то ты, кажется, вполне можешь одолжить мне немного деньжат.

– Я только ради этого тебе и одалживаю.

– Зачем же тогда так фамильярничать со мною, обращаться ко мне на «ты»…

– Оставь меня в покое! Если ты еще будешь дразнить меня, я разнесу по всему Парижу, что Вольтер дает тебе пенсию в сто луидоров за то, чтобы ты аплодировал его трагедии.

– Можешь рассказывать, кому хочешь. Вольтер неблагодарный…

– Ах, и он отказал тебе в кредите?

– А, кстати, он мне уже не нужен: я теперь самое счастливое существо во всей Франции и Наварре.

– Каким образом?

– Со вчерашнего дня у меня есть отель, сад, слуги, лошади, экипажи и я к черту послал всех моих кредиторов.

– Где же твой отель, я приеду к тебе с визитом!

– В Тампле[10], у принца Конти. Его высочество просил меня занять комнату в его отеле, что чрезвычайно удобно, потому что Тампль, как жилище принца крови, неприкосновенен и я из моего окна могу орать прокурорам и агентам месье Фейдо все, что захочу, а они не смогут сделать ничего, кроме как кланяться мне, как дворянину дома принца.

– Ты дворянин дома принца Конти?

– Да. Я, Шарль Жак Луи Огюст де Рошель, кавалер де ла Морлиер, родившийся в Гренобле 12 мая 1701 года[11] от благородной и старинной фамилии, имею честь занимать должность в доме принца Конти.

– Должность… какую?

– Человека любезного, приятного и услужливого.

– А! Ты ему нужен, это понятно.

Морлиер опорожнил свой стакан.

– Просто дикая мысль, – продолжала Бриссо, – принцу взять к себе такого человека…

– Молчи! Не забывай, с кем ты говоришь.

– Кто тебя представил принцу?

– Я сам. Представь себе, в настоящее время я нахожусь в дурных отношениях с Вольтером, с начальником полиции, с коллегией клермонтских иезуитов, с моими кредиторами, которые гоняются за мной, как собаки за кабаном. Желая обрести спокойную жизнь, я однажды утром принарядился, надел на шею орден Спасителя[12] и отправился к его высочеству.

– Он тебя принял?

– Очень любезно. Принц завтракал…

– И пригласил тебя?

– Нет, но он выслушал меня. И вот что я ему сказал.

Морлиер встал и принял позу, которую он, вероятно,

принимал, когда говорил это принцу Конти.

– Монсеньор, я пришел предложить вам дело, которое считаю превосходным. В положении принцев есть разные поступки, попытки, розыски, фантазии – словом, потребности, которые нельзя удовлетворять, и действия, которые невозможно предпринимать по своему желанию и по своей воле. Поэтому каждому принцу крови следует иметь возле себя преданного служителя, которого можно было бы использовать в случае надобности, который имел бы имя, приличное звание, но подмоченную репутацию. Этот полезный человек, который все видел, все читал, все знал, все испробовал, который и годится на виселицу, и бывает в хороших домах, у которого есть друзья во всех классах общества, который может совершить как хороший, так и дурной поступок, который не боится ни черта, ни полиции, ни удара шпаги, ни Бастилии, этот человек, единственный в своем роде специалист – я! Я – кавалер де ла Морлиер, я – служивший в мушкетерах, я – имеющий другом Шаролэ, Бульона, Рогана, Монморанси, Тремуйля, я – присутствовавший на ужинах Ларошфуко, Коссе, Креки, Мальи, Бово, Бофретона, Ришелье, я – промотавший отцовское наследство для того, чтобы не иметь с ним хлопот, я, наконец, знающий все, видевший все, делающий все! Поверьте мне, монсеньор, возьмите меня к себе: второго, подобного мне, вы не найдете.

– Бесподобно! – восхитилась Бриссо. – А что сказал его высочество?

– Его высочество понял, чего я стою, и предложил мне комнату в Тампле, в которой я и обосновался вчера[13].

– Браво! А я-то думала, что ты шутишь.

– Это святая истина, повторяю. Никогда я еще не был так спокоен. За сим, милый и старинный друг, наполни мой стакан, потому что мои бутылки пусты. За твое здоровье!

– Объясни мне теперь, зачем ты пригласил меня поужинать?

– Что? – с удивлением спросил Морлиер.

– Я спрашиваю: зачем ты пригласил меня ужинать?

– Прости, но, кажется, я должен задать тебе этот вопрос.

– Как?

– Ведь ты мне написала, чтобы я был здесь в шесть часов вечера сегодня, в кабинете номер семь, в кабаке «Царь Соломон».

– Ты шутишь!

– Как?

– Это ты мне написал!

– Нет.

– Да.

– Вот твое письмо!

– А вот твое.

Морлиер и Бриссо обменялись письмами, которые каждый держал в руке; оба развернули их в одно время, прочли, потом подняли головы, и их удивленные взгляды встретились. Они выглядели до того комично, что оба громко расхохотались.

– Это уж слишком! – вскричал Морлиер.

– Какая шутка! – поддержала его Бриссо.

– Что значит эта мистификация?

– Это не мистификация, – раздался чей-то голос.

Морлиер и его собеседница обернулись. Дверь комнаты

отворилась, и очаровательный молодой человек подошел к ним улыбаясь.

– О! – вскричала Бриссо. – Виконт де Сен-Ле д'Эссеран!

– Он самый, моя красавица, с другом, который будет очень рад поужинать с вами!

Они обернулись: человек, костюм которого сверкал бриллиантами, вошел в комнату.

– Ах! – воскликнул Морлиер, зажмурив глаза. – Это солнце.

ХХV Желания

Виконт де Сен-Ле д'Эссеран вошел с той изящной непринужденностью, с той дерзкой фамильярностью, которые регентство передало царствованию Людовика XV. Высоко подняв голову, вздернув нос, с усмешкой на губах, шляпой набекрень, правую руку сунув в карман панталон, левой опираясь на эфес шпаги, виконт остановился, выставив правую ногу вперед и переместив всю тяжесть тела на левую ногу. Виконт был настолько очарователен, что даже Бриссо, смотревшая на него с видом знатока, прошептала так, что было слышно:

– Ах, милашка!

Сен-Ле повернулся на одной ноге, чтобы пропустить своего спутника, и, протянув руку, сказал, указывая на Морлиера и Бриссо:

– Вот эти две особы, о которых я вам говорил: кавалер де Рошель де ла Морлиер и мадам Мари Жозефина Филаминта Бриссо.

Бриссо сделала низкий реверанс. Морлиер поклонился, встав в третью позицию, как танцмейстер в менуэте.

Спутник Сен-Ле обвел глазами обоих, но взор его остановился на Морлиере. Не говоря ни слова, он вынул из кармана табакерку, усыпанную бриллиантами, и медленно раскрыл ее; при этом движении на пальце его блеснул перстень с солитером изумительной величины. Морлиер закрыл глаза, ослепленный.

– Луч!.. – пробормотал он.

Незнакомец улыбнулся, потом, пристально посмотрев на Морлиера, спросил:

– Сколько ты стоишь?

Кавалер остолбенел. Этот резкий вопрос поразил его так метко, как хорошо направленная пуля. Морлиер был одним из самых бесстыдных, дерзких и самых безнравственных людей, каких только можно было найти в ту эпоху, когда в высшем обществе порок не был постыдным. Но, как ни притуплена была его совесть, удар был так силен, что присутствие духа изменило ему. Это случилось потому, что вопрос был до того ясен, до того справедлив, он выражал такой стоицизм и такое презрение, что как ни бесстыден был этот человек, но и он должен был дрогнуть. Однако Морлиер быстро оправился и ответил:

– Сколько я стою? Это зависит…

– От чего или от кого? – спросил незнакомец.

– От того, кто обращается ко мне. Для одного я не стою и веревки, на которую могут меня повесить, а для другого я дороже золота. Который из двух вы?

– Как ты сам захочешь. Выбирай.

– Я уже выбрал…

Незнакомец сделал движение, чтобы закрыть свою табакерку; бриллиантовая пуговица оторвалась от его жилета и упала на пол. Морлиер проворно наклонился, поднял пуговицу еще проворнее и, положив ее на ладонь, восхищенно проговорил:

– Клянусь рогами черта, чудный бриллиант! Он стоит по крайней мере три тысячи ливров.

И со вздохом сожаления он подал его незнакомцу.

– Он переходит от меня к вам, – сказал незнакомец, – сохраните его как сувенир.

– Если бы и другие пуговицы сделали то же самое! – вскричал Морлиер. – Я теперь понимаю все, – прибавил он.

– Вы у меня спросили: «Сколько ты стоишь?», а я теперь спрашиваю вас: «Во сколько вы меня оцените?»

– Это зависит…

– От чего или от кого?

– От того, что ты можешь сделать.

– Я могу сделать все.

– Даже то, чего не делают?

– Особенно то, чего не должно делать.

– Ты умен.

– Я живу своим умом.

– Ты можешь убить человека?

– Как выпить бокал шампанского.

– Ты не способен подчиняться тому, что дураки называют добрыми чувствами? Ты не добр, не великодушен, тебя не легко растрогать?

– Мои пороки совершенны и тверды, потому что им не приходится одолевать ни малейшего приступа добродетели.

Незнакомец сделал еще движение, и вторая пуговица упала. Морлиер поднял ее еще проворнее, чем первую.

– Пара! – воскликнул он с восторгом. Потом, положив вторую пуговицу в карман жилета, куда уже припрятал первую, он прибавил: – Я отдам всю мою кровь для того, чтобы узнать, кого должен иметь честь благодарить.

– Графа А., – отвечал незнакомец.

– Графа А., – повторил Морлиер, – прекрасное имя!

Тот, кто назвал себя таким странным именем, обратился

к Бриссо, с которой виконт де Сен-Ле тихо говорил уже несколько минут в другом конце комнаты.

– Ну что? – спросил он.

– К вашим услугам, – отвечала Бриссо с глубоким реверансом.

– Ты готова?

– На все.

– Тогда за стол и поговорим за ужином.

Виконт де Сен-Ле позвонил, между тем граф А. сел за стол, по правую руку от Морлиера, а по левую – от Бриссо.

Вошел слуга.

– Подавайте! – приказал Сен-Ле и также сел.

Слуга исчез, и через несколько минут стол был уставлен отборными кушаньями.

– Смерть мне! – вскричал Морлиер. – Как хорошо ужинают в «Царе Соломоне»; клянусь, это первый кабак во Франции.

– Давно вы его знаете? – спросил граф, который ничего не пил и не ел.

– Да.

– Если ваши воспоминания верны, то они могут относиться к давним событиям?

– Да.

– В 1725 году, в январе, в ночь под Новый год, не ужинали ли вы здесь?

Морлиер ударил себя по лбу.

– Подождите!.. Подождите!.. – вскрикнул он. – Мне кажется, что…

– Это было в этой самой комнате: за этим столом сидели двенадцать человек; вы встречали Новый год.

– Что вы мне напоминаете?

– Тут были де Конфлан, де Креки, дядя; де Коаньи, де Ришелье, де Лозен, Фиц-Джеймс, де Таванн, де Шаролэ, де Конти, де Рие, вы и еще двенадцатый человек, имя которого я забыл, но которого я назову бароном. Вы помните?

– Конечно.

– Была полночь; ужин находился в полном разгаре; бутылки были пусты, и в головах пирующих зарождались самые сумасбродные идеи…

– Откуда вы знаете все это? – вскричал Морлиер.

– И вы условились, что, когда пробьет полночь, то есть в ту минуту, когда кончится 1724-й и начнется 1725 год, будут пить за здоровье и говорить друг другу разные благие пожелания…

– Ну, да! – закричал Морлиер. – Фиц-Джеймс пожелал мне сидеть в тюрьме, а через месяц я точно попал в тюрьму за долги.

– Вы условились, – продолжал граф, – что каждое желание должно быть исполнено, как бы оно ни было странно и сумасбродно, и все двенадцать присутствующих должны были способствовать исполнению этих желаний.

– Именно так, и я помню, что наш друг барон, имя которого вы забыли, назывался Монжуа.

– Именно, кавалер; отчего же вы вспомнили об этом бароне Монжуа?

– Он загадал графу Шаролэ самое забавное желание.

– Какое? – спросил виконт де Сен-Ле.

– Отбить через неделю любовницу у первого дворянина или буржуа, которого он встретит на другой день после полудня, или одеваться в желтый костюм четыре дня кряду.

– Ха! – усмехнулся Сен-Ле. – В самом деле, странное желание!

– А что отвечал Шаролэ? – спросил граф. – Какое желание загадал он в свою очередь? Вы помните?

– Не совсем, – отвечал Морлиер с некоторым замешательством.

– Граф де Шаролэ, – продолжал граф, – пожелал барону иметь любовницей через месяц первую попавшуюся девушку, замужнюю женщину или вдову, которую он встретит, выходя из кабака, будь она стара, безобразна, дряхла, или четыре дня носить парик из кабаньей кожи.

– Одно желание стоило другого, – сказал Сен-Ле, улыбаясь.

– Да откуда же вы все это знаете? – спросил Морлиер.

– Ведь вас не было за ужином!

– Я знаю то, что мне нужно знать, – отвечал граф А.,

– и всегда бываю там, где должен быть.

– Значит, вы обладаете двойным даром: вы можете быть невидимы и между тем присутствовать везде?

– Вы говорите, что в 1725 году сидели в тюрьме?

– Да.

– Вас посадили в тюрьму 30 января, а выпустили 30 июля, так?

– Да.

– В том самом году, весной, – обратился граф к Бриссо, – вы продавали букеты в саду Пале-Ройяля.

– Да, – отвечала Бриссо с удивлением, – я этого не забыла. Но как вы это помните? Я была цветочницей только полгода.

– Да. А букеты вы начали продавать 12 января в этом самом году.

Бриссо вздрогнула, как будто воспоминание об этом числе произвело на нее сильное впечатление.

– 12 января! – повторила она.

– В этот самый день вы продали ваш первый букет? – спросил граф.

– Да… Но откуда вы можете знать, что в этот день я продала мой первый букет?

Граф не отвечал. Бриссо смотрела на него, не смея продолжать расспросы.

– Как вам много известно, – сказал Морлиер, с наслаждением попивая превосходное вино. – Право, мне кажется, что вам известно все.

– Хотите иметь доказательство? – спросил граф.

– Ну, да. Ничто так не способствует пищеварению, как беседа с обладателем таких необыкновенных достоинств, как вы, граф.

Поклонившись графу, Морлиер приложился к новому бокалу ронского вина. Бриссо смотрела на графа, стараясь вызвать былые воспоминания. С начала ужина она не принимала никакого участия в разговоре до тех пор, пока граф не заговорил с ней. Устремив на него взгляд, она судорожно вспоминала, где могла видеть этого человека, но никак не могла вспомнить. Сен-Ле, по-видимому мало обращавший внимания на то, что происходило вокруг, занимался только ужином; он накладывал кушанья, наполнял бокалы, беседовал со своим соседом справа, с соседкой слева с живостью и увлечением.

– Но вернемся к вашему ужину в ночь на 1 января 1725 года, – резко сказал граф.

ХХVI Протокол

– Когда все пожелания были сказаны, – продолжал граф А., – принц Конти, выбранный в президенты собрания, велел написать протокол заседания в двенадцати экземплярах на белом атласе. Каждый собеседник должен был хранить свой экземпляр в продолжение целого года. Вот один из двенадцати экземпляров.

Граф А. вынул из кармана жилета кусок шелковой материи и положил на стол. На белом атласе было написано кистью в рамке из гербов крупными буквами:

«ПРОТОКОЛ

благородного заседания кутил,

происходившего в первый час первого дня 1725 года в кабаке «Царь Соломон», в кабинете под номером 7.

В ту минуту, когда пробило полночь и мы переходили из одного года в другой, любезные собеседники обменялись желаниями.

Формальное обязательство было принято любезным собранием для исполнения этих желаний под опасением наказаний, обозначенных против каждого желания.

ЛИСТ ЖЕЛАНИЙ

Принцу Конти:

найти лучшего повара во всей Франции, или никто из нас не будет у него ужинать.

Герцогу Ришелье: посольство в Вене или пойти в монахи на целый год.

Герцогу Фиц-Джеймсу: быть обманутым шесть раз или быть верным шесть месяцев.

Виконту де Таванну:

располагать нами в продолжение двадцати четырех часов или быть в нашем распоряжении двадцать четыре часа.

Графу де Конфлану: любовь госпожи де При или ненависть госпожи де Буффлер.

Графу де Коаньи: счастье в игре или несчастье в любви.

Герцогу де Лозену: не быть янсенистом или проглотить клубок змей.

Графу де Рие:

обладать Авесной, Жевр и Сабран[14] или праздновать Флагелланов[15].

Кавалеру Морлиеру:

просидеть шесть месяцев в тюрьме или получить наследство.

Графу де Шаролэ:

отбить в неделю любовницу первого дворянина или буржуа, которого он встретит сегодня утром после полудня, или носить четыре дня желтый костюм.

Барону де Монжуа:

через месяц стать любовником первой девушки, замужней женщины или вдовы, которую он встретит, выходя из кабака, хотя бы эта девушка, замужняя женщина или вдова была стара, безобразна и дряхла, или носить четыре дня парик из кабаньей шкуры».

Ниже следовали подписи двенадцати дворян.

– Так! – вскричал Морлиер. – Помню! Помню! У меня был такой же протокол, он пропал, когда меня посадили в тюрьму.

– Не к чему мне рассказывать вам конец этого ужина, – сказал граф А. – Вы дождались рассвета, чтобы выйти из-за стола, и условились, что разойдетесь не раньше полудня, так как надо было исполнять желания барону и графу.

– Верно.

– Барон должен был выйти первым, пять дворян должны были пройти улицу и стать напротив кабака, трое поместиться по правую сторону двери, а трое – по левую. Барон де Монжуа должен был выйти, повернуть направо или налево, как захочет, и идти медленно, в сопровождении своих товарищей, которые должны были идти по обеим сторонам улицы до той минуты, пока не встретят первую особу женского пола. В этот ранний час улицы были не очень многолюдны. Барон дошел до улицы Фоссэ, не встретив ни одной живой души, затем дошел до площади Лувра; там он поколебался и остановился на минуту напротив дворца. Он начал чувствовать некоторое беспокойство, сердце его сжималось, хотя он сам не знал отчего. Он оглянулся направо и налево – никого не было. Наконец он повернул налево, к последнему монастырю Сен-Жермен Л'Оксерруа. В ту минуту, когда он проходил мимо паперти, он увидел женщину, закутанную в мантилью так, что невозможно было разглядеть ее лица. Барон поежился: приключение началось – его требовалось продолжить. Женщина, увидев перед собой двенадцать человек, остановившихся и смотревших на нее, вздрогнула от ужаса…

– Благодаря этому движению мантилья упала, – подсказал Морлиер, – и мы увидели самое восхитительное личико, какое только можно вообразить. Все вскрикнули. Ужас ее увеличивался. Барон подошел к ней и успокоил. Таким образом началось их знакомство. Вы видите, что память у меня хорошая…

– Слуга, наученный заранее, – продолжал граф А., – должен был следить за этой женщиной и выяснить необходимые сведения. Женщина, успокоенная благосклонными словами Монжуа, продолжала свой путь к набережной Эколь; она жила на набережной Феррайль. В половине двенадцатого слуга пришел дать отчет в отель Шаролэ, куда отправились все эти дворяне. Женщина, которую встретил барон де Монжуа, звалась Урсулой Рено, а муж ее был оружейным мастером. Чтобы вымолить у Господа выздоровление дочери, восьмимесячного ребенка, отданного кормилице в Венсенн, она ежедневно ходила к обедне. У нее был сын, работавший с отцом.

Урсула Рено в свои тридцать лет слыла самой красивой женщиной во всем квартале; ее прозвали «красоткой-оружейницей с набережной Феррайль».

– Мне кажется, что я еще слышу слова слуги, – сказал Морлиер, – этого малого звали Сен-Клод, и он служил у графа Шаролэ. Это был преумный негодяй, мне хотелось бы найти теперь такого слугу.

– Приближался полдень, – продолжал граф А., – и вы решили выйти, чтобы Шаролэ мог встретить того, у кого он должен был отбить любовницу через неделю.

ХХVII Красотка-оружейница

– Ах да! – воскликнул Морлиер, смеясь. – Дело Шаролэ я могу рассказать, если вы хотите, потому что помню его с мельчайшими подробностями. А если и забуду что-нибудь, мне напомнит Бриссо.

– О! – проговорила Бриссо, жеманясь. – Я была тогда так молода!

– Тебе было восемнадцать лет, моя красавица, а мне двадцать два года. Ах! Как я был любезен, а ты как была хороша! Чудно жилось во времена регентства! Какие веселые ужины, воспоминание об одном из которых вызвал граф!

– Но вернемся к ужину тридцатого января 1725 года, – сказал виконт де Сен-Ле.

– Мы собирались выйти из отеля Шаролэ, – продолжал Морлиер, – когда раздался звонок.

«Господа, – сказал граф де Шаролэ, – может быть, этот визит избавит нас от прогулки». Двенадцать часов пробило в ту минуту, когда в ворота въехал экипаж. «Вернитесь в гостиную, господа», – сказал Шаролэ. «Кого это послал нам случай?» – говорили мы, возвращаясь в гостиную. Как только мы уселись, дверь отворилась и слуга доложил: «Месье де СентФоа».

Услышав имя почтенного финансиста, мы с трудом удержались от смеха. Он вошел, поклонился и, приблизившись к графу де Шаролэ с самым любезным видом, подал ему деньги по векселю, который граф послал ему накануне. Шаролэ поблагодарил его, попросил совета дружелюбным тоном, который очень удивил финансиста.

«Ну, месье Сент-Фоа, – сказал Шаролэ улыбаясь, – вы все еще продолжаете быть благодетелем наших оперных нимф?» – «Увы, монсеньор! Я делал что мог, чтобы угодить этим девицам…» – «И удалось?» – «Не знаю… должен ли я…» – сказал смиренно де Сент-Фоа. – «Какая же раздушенная богиня теперь запрягла вас в свою колесницу?» – усмехнулся Шаролэ. – «Никакая». – «Ба!» – воскликнули мы все с удивлением, потому что ответ финансиста не показался нам смешным. «Ах, значит, ваше сердце свободно? – спросил Шаролэ. – Тем лучше – тяжелее будет касса». «Нельзя сказать, чтобы сердце было свободно», – отвечал Сент-Фоа. – «Если сердце ваше не свободно, значит, оно занято»? – «Признаюсь». – «И опера в этом не участвует?» – «Нет». – «Что же это такое?» – «Необыкновенное происшествие». – И Сент-Фоа откинулся на спинку кресла с видом знатного вельможи. «Расскажите нам!» – закричали со всех сторон. «Ну, господа, я влюблен, страстно влюблен в самую хорошенькую, самую очаровательную и остроумную особу…» – «Чья она жена?» – спросил Шаролэ. «Ничья, – отвечал капиталист, – это дочь Антуана Бриссо, живописца». «А она вас любит?» – «Я думаю». – «И она не сопротивляется вам?» – «Упорно!»

Шаролэ узнал то, что ему нужно было знать. Он отпустил Сент-Фоа, потом, вознамерившись исполнить пожелание, сделанное ему на Новый год, он, не теряя времени, принялся за дело. Ты была чертовски ловка! – продолжал Морлиер, обращаясь к Бриссо. – Какой дебют! Какое вступление в жизнь! Ты провела одновременно и графа де Шаролэ, и капиталиста Сент-Фоа! Да, господа! Эта Бриссо, которую вы видите и к колеснице которой я припрягался, как и многие другие, сделала первые шаги в свете, ловко обманув обоих кавалеров, так что на восьмой день она позвала графа ужинать в отель, который ей подарил Сент-Фоа. За твое здоровье, Бриссо…

– Все произошло так, как вы говорите, – согласился граф А., после некоторого молчания. – Теперь остается закончить приключение барона де Монжуа.

– Оно не так весело, насколько я помню, – сказал Морлиер.

– Гораздо меньше, поэтому я и не углубляюсь в многочисленные подробности. Урсула Рено была женой человека, обожавшего ее и питавшего к ней искреннюю страсть. Они прекрасно жили; у них было двое детей: сын двенадцати лет и восьмимесячная дочь. Эта девочка была отдана кормилице в Венсенн, и каждое воскресенье Урсула навещала ее с мужем.

Это было для них большим праздником. Их провожал сын, обожавший свою маленькую сестру. Сына звали Жильбер. Ремесло Рено позволяло содержать дом в достатке. Жильбер помогал отцу. Это-то честное семейство и выбрал барон де Монжуа, чтобы опозорить его и исполнить пожелание, сделанное пьяным собутыльником во время новогодней оргии. У барона был в запасе целый месяц, но он не терял времени. Он отправился в лавку Рено и купил оружие. Таким образом он вошел в доверие к Урсуле, потому что часто в лавке оружие продавала она. Барон употребил все способы, чтобы обольстить молодую женщину, но был отвергнут. Мастерская, в которой работали Рено и его сын, находилась довольно далеко от набережной Феррайль. Рено только один раз видел барона де Монжуа и не заметил ничего дурного. Урсула промолчала обо всем; она не сообщила никому о попытках барона, а тем более своему мужу, потому что знала его характер. Рено был добр, честен, великодушен, очень храбр, но характера энергичного, твердого и неумолимого. У него было три предмета любви, три великие страсти, три кумира: его честь, жена и дети. Он всем пожертвовал бы для них – своим счастьем, состоянием, жизнью. Если бы он мог предположить, что кто бы то ни было, хоть самый знатный вельможа, осмелился ухаживать за Урсулой, он принудил бы его драться и убил бы его. Тринадцать лет назад Урсула имела случай убедиться в твердости характера Рено. Через три недели после их свадьбы Урсула возвращалась с обедни одна. На набережной к ней подошел гвардейский сержант и начал говорить любезности. Рено стоял у дверей своей лавки. Заметив сержанта, он понял его намерения, вернулся в лавку, снял шпагу, потом, пропустив Урсулу, взял сержанта за руку и толкнул его в темный коридор. Дверь он запер; в этом коридоре, освещавшемся крошечным окном, было совершенно темно.

«Вынимай шпагу», – приказал он. Сержант был храбр; они дрались на ощупь. Когда Рено убил сержанта, он вернулся домой, вымыл руки, обтер шпагу и предложил Урсуле руку, чтобы идти гулять. Урсула не знала ничего. На другой день ей стало все известно, и она, рыдая, бросилась на шею мужу.

«Я тебя люблю! – просто объяснил Рено. – Ты моя жена, мое сокровище, моя жизнь. Того, кто осмелится дотронуться до тебя, я убью; и мещанин, и дворянин будут иметь одну участь».

Урсула знала, что Рено говорит правду, поэтому она с величайшим старанием скрыла от него притязания барона де Монжуа. Так прошло десять дней. Урсула уже два дня не видела барона; она надеялась, что он отказался от своих замыслов и не вернется больше. Приближалось воскресенье; это было двенадцатое число, и в этот день семья Рено должна была отправиться в Венсенн навестить маленькую Нисетту. Все было приготовлено для этой поездки. В воскресенье утром Рено получил письмо от графа де Шаролэ, принесенное курьером. Граф приказывал Рено, своему оружейному мастеру, явиться, не теряя ни минуты, в замок Фоссез, где он находился в то время. Граф отправлялся на другой день на охоту, а оружие его было не в порядке. Нельзя было колебаться. Рено поехал с курьером. В этот день Урсула и Жильбер одни отправились в Венсенн. Это было первое воскресенье после рождения Нисетты, когда Рено не поцеловал бы своей дочери. Урсула огорчилась, но Рено должен был вернуться через день или два, а стало быть, для печали не было никакой серьезной причины. В минуту отъезда курьер графа настаивал, чтобы и Жильбер также ехал помогать отцу, но Рено не согласился, хотя Жильбер даже покраснел от удовольствия при мысли быть в замке в день охоты.

Урсула с сыном вернулись к вечеру. На другой день Рено не появился; наступило четырнадцатое число. Рено все не приезжал. Беспокойство начало терзать сердце Урсулы, потому что она знала, как аккуратен ее муж.

«Ему пришлось работать дольше!» – говорил Жильбер, успокаивая мать. «Но он написал бы мне, он предупредил бы меня», – отвечала Урсула.

Прошло еще два дня – от Рено не было никаких известий. В отеле Шаролэ в Париже никто ничего не знал. Урсула плакала. Когда Жильбер увидел слезы матери, он упросил ее отпустить его в замок, чтобы узнать, что там случилось. Урсу-

ла не решалась: Жильберу было только двенадцать лет, но мальчик был храбр, силен, смел и умен, и к тому же, какой опасности мог он подвергаться? Урсула согласилась. Замок Фоссез всего в пятнадцати лье от Парижа. Жильбер поехал верхом…

ХХVIII Браконьер

– Жильбер уехал семнадцатого после полудня, – продолжал граф, голос которого странным образом изменился. Восемнадцатого в два часа он воротился бледный, с покрасневшими глазами, с расстроенным выражением лица.

«Муж мой умер?!» – закричала Урсула страшным голосом. «Нет», – отвечал Жильбер. «Он болен? Ранен? В опасности?» – «Нет, матушка». – «Но где же твой отец? Где он? Да, где он? Я хочу знать. Говори!» – «Он в тюрьме…» – «В тюрьме?» – вскричала Урсула, подумав, что сын ее сошел с ума. «Да, матушка, – отвечал Жильбер, – мой отец уже два дня сидит в тюрьме в Бовэ». – «За что, Боже мой?» – «За браконьерство». – «Что ты говоришь?»

Урсула упала на стул, громко зарыдав. Жильбер рассказал ей, что узнал. Когда Рено приехал в замок Фоссез, он начал чистить оружие. В замке было многочисленное собрание. СенКлод, камердинер, рассказал Рено, что лес полон дичи, а Рено любил охоту, как любили ее все, кто в эпоху привилегий охотиться не мог.

«Хочешь побывать на завтрашней охоте? – спросил его Сен-Клод, расхвалив ему красоту окрестностей. – Я знаю лес, я все тебе покажу; мы возьмем с собой по ружью, так что, если кому из господ понадобится другое оружие, мы сможем им услужить».

Рено сначала не соглашался, но подумал, что охота будет рано утром и что к вечеру он успеет вернуться в Париж. На другое утро он присутствовал при отъезде охотников и отправился в лес вместе с Сен-Клодом. На каждой станции их ждал

завтрак. Сен-Клод кормил и поил Рено. Они много выпили и, повеселевшие, пустились в путь. Из-за опьянения они заблудились и разошлись в разные стороны. Рено был один, с ружьем в руке; он совсем не знал дороги. Издалека он слышал шум охоты, но отголоски леса обманывали его, и он продолжал блуждать по лесу. По странной случайности его опьянение увеличивалось по мере того, как он шел. Он махал своим ружьем. Куда он шел, где был, с каких пор шел – он не знал. Вдруг послышался сильный шум, раздался бешеный лай, захрустели ветви… выбежал олень. Пьяный Рено, увлекаемый охотой, выстрелил, и олень упал.

Рено убил оленя в имении Шаролэ, где в это время охотился сам граф де Шаролэ. Закон был строг, и свирепость графа де Шаролэ всем была хорошо известна, хотя он был еще молод, участь Рено не подвергалась сомнению: его должны были судить и послать на галеры.

Пересказать горе и страдания Урсулы будет невозможно.

В тот же вечер барон де Монжуа пришел к Урсуле и, найдя ее одну и в отчаянии, поинтересовался, что с нею. Она все рассказала ему.

«Можете ли вы спасти его?» – спросила она с надеждой.

«Могу, – отвечал де Монжуа, – он будет осужден, но король помилует его». «Но он не должен быть судим!» – вскричала Урсула. – «Это трудно». – «Однако возможно ли?» – «Да». – «Что же нужно сделать для этого?» – «Полюбить меня».

Урсула заломила руки, она кипела негодованием. Минуту назад она верила великодушию этого дворянина, а он, не краснея, предлагал ей самое постыдное условие. Она не отвечала, но в выражении ее лица читалось такое презрение, что Монжуа вышел, не говоря ни слова. Мать ничего не сказала Жильберу.

«Матушка, – сказал Жильбер, – позвольте мне поехать в Бовэ и просить судей повидаться с графом де Шаролэ… Пустите меня! Я буду просить, умолять, заклинать, чтобы нам возвратили моего отца».

Жильбер поехал. Урсула осталась одна, чувствуя, как в ней закипает энергия, и решила употребить все силы для спасения Рено. Процесс должен был состояться тридцатого января. На другой день Рено будет осужден. Урсула сходила с ума. Жильбера отталкивали повсюду. Будущее рушилось; счастье навсегда было разбито для этого семейства, некогда столь удачливого и благополучного.

Тридцатого утром молодой человек, щегольски одетый, пришел в лавку к Урсуле и попросил показать ему оружие. Урсула, бледная, отчаявшаяся, не сразу поняла, о чем ее просят.

«А где Рено?» – спросил этот человек.

Урсула разрыдалась и все ему рассказала. Покупатель раскричался и, назвав себя знатным вельможей и близким другом графа де Шаролэ, обещал Урсуле спасти Рено в тот же вечер.

«Вот что надо сделать, – сказал он. – Сегодня состоится ужин в маленьком отеле; на ужине будут присутствовать дамы из лучшего общества, будет и Шаролэ. Я предупрежу хозяйку дома, которая, обещаю, примет в вас живейшее участие. Она пошлет за вами. Вас приведут в отель; вы будете ждать. Когда ужин будет в самом разгаре, войдите, бросьтесь к ногам графа и просите у него немедленного освобождения вашего мужа; при таком множестве гостей Шаролэ не посмеет вам отказать. Понимаете?»

Урсула схватила руки молодого человека.

«Если вы это сделаете, – сказала она, – вы навсегда заслужите мою признательность». «Этот добрый поступок не будет стоить мне ничего, так что не благодарите меня», – отвечал молодой человек.

Он назвал час, когда приедут за Урсулой, и ушел.

Жильбер опять отправился в Бовэ, надеясь до последней минуты на лучшее. Вечером, в половине седьмого, карета без гербов остановилась у дверей Урсулы Рено. Женщина под вуалью вышла из кареты и вошла в дом. Через пять минут она села с Урсулой в карету, и лошади быстро поскакали. Это происходило, как я уже вам говорил, тридцатого января 1725 года.

Назвав это число, граф А. остановился. Вздох сорвался с его губ, он внимательно посмотрел на своих слушателей. СенЛе слушал с бесстрастным выражением лица. Морлиер качал

время от времени головой, как бы прогоняя неприятную мысль. Бриссо, по-видимому, начинала чувствовать беспокойство, особенно после последних слов, произнесенных рассказчиком.

– Далее! – попросил Морлиер, видя, что граф А. остановился. – Не заставляйте нас ждать… Момент самый интересный.

– Конец близок, – отвечал граф. – Вечером двадцать девятого января Рено, уверенный, что назавтра он будет пожизненно осужден и что ему не на что надеяться, повесился в своей камере. На другой день, когда за ним пришли, чтобы вести к судьям, его нашли мертвым, но судьи решили принести труп в залу суда, как это следует по закону, и он был осужден. Человека, убившего оленя, не хоронят на кладбище, и труп его повесили на виселице. Жильбер видел, как качалось на виселице тело его отца. Когда настала ночь, он решился на смелый поступок. Труп должен был оставаться на виселице сутки. Жильбер ночью залез на виселицу и поцеловал отца в лоб, потом шепнул ему на ухо несколько слов. Было два часа утра.

– О! Как страшно! – содрогнулась Бриссо.

– Остаток ночи, – продолжал граф, – он провел в молитве, а утром вернулся в Париж. Матери он не застал дома. Он расспросил работников, соседей, друзей и узнал, что третьего дня, тридцатого числа, мать его уехала с женщиной, которая приезжала за ней в карете. Никто не знал, куда она поехала, и никто позже не видел ее. Жильбер обегал весь Париж, но не смог ничего узнать. Он отправился в Венсенн к сестре.

С тех пор никогда больше Жильбер не видел своей матери и не смог узнать, что с ней случилось. Он съездил в Бовэ. Отец его был похоронен неизвестно где. Жильбер не знал его могилы, на которой он мог бы помолиться. Он решил воспитать свою сестру и трудился больше для нее, чем для себя.

Один благородный дворянин, виконт де Таванн, отец нынешнего виконта, сжалился над мальчиком и его сестрой: он дал работу Жильберу и положил ему содержание. Виконт не говорил об этом никогда и никому, даже своему сыну.

Граф А. опять остановился и, так как все смотрели на него с беспокойством, прибавил:

– Я закончил.

– А-а! – воскликнул Морлиер. – Я в восторге! Это очень интересно, и вы превосходно рассказываете. Не правда ли, Бриссо?

– Конечно, конечно, – отвечала Бриссо, улыбаясь.

– Но зачем вы нам рассказали все это? – продолжал Морлиер, опорожняя свой стакан.

– Я вам скажу, – отвечал граф А. – Дом, в который отвезли Урсулу Рено тридцатого января 1725 года, находился на улице Вербуа. Этот дом был местом вечерних развлечений финансиста Сент-Фоа. На очередной оргии он решил избрать новую королеву. Молодым человеком, щегольски одетым, явившимся утром к Урсуле, были вы, кавалер де ла Морлиер.

Женщиной под вуалью, приезжавшей за Урсулой в половине седьмого вечером, были вы, мадемуазель Бриссо; тогда, в начале своих успехов, вы давали первый праздник в вашем маленьком домике на улице Вербуа.

Морлиер и Бриссо переглянулись с выражением удивления и глубокого беспокойства.

– Как? Как? – спросил Морлиер. – Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, – отвечал граф, – что в ночь на тридцатое января 1725 года несчастная Урсула вошла в этот дом на улице Вербуа и не вышла оттуда!.. Я хочу сказать, что если бы вы теперь вошли в сад этого дома и стали копать под деревом, находящимся в середине, то нашли бы скелет Урсулы Рено с обручальным кольцом на пальце и веревкой на шее, – да, да, нашли бы труп этой женщины, горе которой, страдания и муки были так велики, что в одну ночь она прожила тридцать лет, в одну эту ночь волосы ее поседели, а потрясение было столь велико, что кости в черепе спаялись между собой, как это случается в преклонном возрасте. Вот и все, что я хочу сказать! А теперь вы должны рассказать мне, ла Морлиер и Бриссо, как случилось это преступление. Вот для чего пригласил я вас сюда и вот для чего я сам сюда приехал!

ХХIХ Тридцатое января

Морлиер и Бриссо были словно поражены громом. СенЛе встал и подошел к двери, как будто любуясь картиной, висевшей над ней.

– Я выражусь еще яснее, – продолжал граф. – Вы понимаете, о чем я вас спрашиваю? Если вы не станете мне отвечать, вам останется жить двадцать четыре часа!

– Как?! – вскрикнул Морлиер.

– Я не знаю, как вы умрете, но думаю, что не от старости. Если, напротив, вы будете отвечать мне откровенно и расскажете решительно все, что знаете об этом деле, я награжу вас щедрее, чем Людовик XV.

– Что же вы хотите знать? – спросил Морлиер.

– Все, что вам известно об этой ночи 30 января 1725 года.

– Я расскажу все, что знаю, – отвечала Бриссо, – мне нет никакой выгоды скрывать, и я не вижу причины, почему мне надо от вас что-то утаивать.

– И мне тоже, – прибавил Морлиер.

– Так говорите же.

– Охотно. Только должен признаться, что известно мне немногое. Пусть даже вы пригрозите изрезать меня на мелкие кусочки, я не знаю, что мне такого особенного вам рассказать, разве что сочинить какую-нибудь историю.

– Я буду вас расспрашивать, а вы отвечайте мне.

Настала минута молчания. Сен-Ле, по-прежнему любуясь

картиной, стоял перед дверью. Граф продолжал:

– Это вы, Морлиер, 30 января приходили к Урсуле Рено?

– Я, – отвечал кавалер.

– Кто вам дал это поручение?

– Барон де Монжуа.

– Вы об этом заранее условились с мадемуазель Бриссо?

– Да.

– Кто придумал этот план?

– Барон де Монжуа.

– Что же вы должны были сделать еще и что вы сделали?

– Ничего. Моим визитом к «красотке-оружейнице» и закончилось поручение, данное мне.

Граф обернулся к Бриссо и приказал:

– Теперь вы расскажите, что вы сделали и что должны были сделать?

– Я праздновала в этот вечер новоселье в моем домике,

– отвечала Бриссо, – и давала мой первый ужин. У меня должен был собраться весь цвет высшего общества. Этот маленький праздник стоил покойному Сент-Фоа четыреста луидоров.

– Этот домик находился на улице Вербуа?

– Да.

– Вы ездили за Урсулой Рено?

– Я.

– Кто вас послал?

– Барон де Монжуа и граф де Шаролэ.

– Они вам объяснили, в чем дело?

– Не совсем. Я знала, что какая-то женщина хочет просить какой-то милости, но не знала никаких подробностей. Когда я приехала к мадам Рено, она была предупреждена, поэтому ждала меня. Мы поехали. Дорогой она ничего мне не говорила – она плакала. Я утешала ее, говоря, что она получит то, чего желает. Когда мы приехали, я оставила мадам Рено в маленькой гостиной, как было условлено.

– А потом?

– Потом я не занималась ею и не видела ее больше.

– Что она делала?

– Я не знаю.

– А вы? – спросил граф Морлиера.

– Также не знаю, – отвечал кавалер.

– Это невозможно!

– Вот единственное, что я знаю, – продолжал кавалер.

– Когда эта женщина приехала с Бриссо, она осталась на не-

сколько минут в маленькой гостиной, потом слуга, кажется Сен-Клод, пришел за ней и отвел в сад. Это было ночью; темнота была глубокая. Вот и все, что я знаю, а знаю я это потому, что в ту минуту, когда я входил в гостиную, я видел, как слуга и эта женщина прошли мимо меня.

– А потом?

– Я больше не видел мадам Рено.

– Она не была за ужином?

– Нет.

– А Шаролэ не уходил надолго во время ужина?

– Не могу сказать: это было так давно, что в моей памяти все перемешалось. Я не помню, отлучался Шаролэ или нет.

– Барон де Монжуа был за ужином?

– Да, он пришел одним из первых.

– И отлучался?

– Также не помню.

Граф обратился к Бриссо:

– А вы что скажете?

– У меня, как и у Морлиера, все в памяти перемешалось, – отвечала Бриссо.

– Однако кто убил Урсулу Рено? Вы должны это знать.

– Нет, я этого не знаю, – отвечал Морлиер.

– И я также, – прибавила Бриссо.

– Вы осмеливаетесь это утверждать! – в ярости взревел

граф.

– Я говорю правду, – отвечала Бриссо, – и поклянусь всем, чем вы хотите. Я решительно не знала, что женщина, о которой вы говорите, была убита; я даже не знала, что она умерла.

– Как?! Преступление было совершено в доме, где вы находились оба; женщина была убита у тебя, презренная тварь! Похоронена в твоем саду, а ты не знаешь, что эта женщина умерла!

– Клянусь!

– Ты лжешь.

– Я не лгу!

– И я также клянусь! – прибавил Морлиер. – Клянусь моей шпагой, я говорю правду!

Граф скрестил руки на груди.

– Как объяснить, – продолжал он, – что преступление совершилось, а вы этого не знали?!

– Если оно произошло во втором часу ночи, – отвечал Морлиер, – я не мог ничего знать, потому что ровно в час дозорный отвел меня в тюрьму.

– О! – вскричала Бриссо, как будто вдруг вспомнила что-то. – Ваши слова заставили меня припомнить… это было так давно… но теперь я вспоминаю.

– Что? – спросил граф.

– В час ужин был окончен, и граф Шаролэ предложил нам покататься в санях на Версальском пруду. Тотчас же решили ехать и кататься при факелах. Тогда было очень холодно и все замерзло. В ту минуту, когда мы садились в экипажи, кавалер де ла Морлиер был арестован.

– Это правда, – оживился Морлиер, – я теперь вспоминаю все подробности. Я вышел из дома и ставил уже ногу на подножку кареты, когда дозорный показал мне свое предписание. Возразить мне было нечего – я покорился, а Шаролэ, Лозен и Фиц-Джеймс, сидевшие в первом экипаже, расхохотались, как сумасшедшие, пожелав мне спокойной ночи.

– А я была в том экипаже, в который вы садились, – продолжала Бриссо, – возле меня сидел де Рие, а напротив – барон де Монжуа. Когда вас арестовали и увезли, смех прекратился. Монжуа выскочил из экипажа, говоря нам: «Мы довольно смеялись – теперь надо постараться, чтобы Морлиер приехал в нам в Версаль. Я берусь за это!» После этого мы все уехали, а барон остался освобождать кавалера Морлиера.

– Он это сделал только полгода спустя, – сказал Морлиер.

– Итак, Монжуа остался один? – спросил граф.

– Да.

– На другой день в котором часу вы возвратились в ваш домик?

– Я вернулась только через неделю.

– Как это?

– Катавшись по пруду, мы устали. Граф де Шаролэ принял нас в своем Версальском отеле; мы отдохнули несколько часов, а потом, вместо того чтобы поехать в Париж, отправились в замок Фоссез, где должны были охотиться. Мы возвратились через неделю.

– И как там, в домике на улице Вербуа? Все было в порядке?

– Все.

– И вы ничего не узнали? Слуги ничего вам не сказали?

– Я узнала, что барон де Монжуа отправил четырех лакеев освобождать Морлиера; он оставался один с горничной. Но я узнала потом, что субретка, вступив в любовную связь с Сен-Клодом, камердинером графа де Шаролэ, ушла из дома тотчас после моего отъезда, зная, что я не вернусь домой.

– Так что в эту ночь Монжуа оставался один в вашем доме?

– Я так полагаю, но утверждать не могу.

– И вы не имеете никаких других сведений?

– Никаких.

– Вы сказали мне все, что вы знали?

– Решительно все.

– Однако вы видели потом Монжуа?

– Часто и даже накануне того дня, когда его нашли мертвым, с грудью, пронзенной шпагой.

– Разве он был убит на дуэли?

– Кажется.

– Известно кем?

– Этого так и не смогли узнать, – отвечал Морлиер. – Когда подняли его труп, увидели, что он мертв уже несколько часов: он получил удар шпагой, но довольно странный удар.

– Почему странный?

– Обычно удар шпагой наносится сверху вниз и прямо, вот таким образом…

Морлиер приподнялся и сделал рукой несколько движений, как искусный фехтовальщик.

– Но этот удар, – продолжал он, – был нанесен снизу вверх и как-то наискось, можно предположить, что противник встал на колени и уперся в землю левой рукой…

– Вы, значит, рассматривали рану? – спросил граф.

– Да. Рие, Лозен и я, прогуливаясь, нашли тело бедняги Монжуа. Я так и вижу его лежащим на сырой земле, хотя минуло уже пятнадцать лет… Это было в 1730 году, тридцатого января, в самую годовщину моего ареста!

– У него не было наследников?

– Никаких.

– И родственников?

– Ни одного.

– Никто не принимал в нем участия, чтобы постараться за него отомстить?

– Нет. Таинственная смерть Монжуа наделала много шума, потом о ней перестали говорить.

– А!

Произнеся это восклицание, граф А. сделал движение головой, показывавшее, что у него мелькнула какая-то мысль. Он остался мрачен, задумчив и безмолвен, потом медленно проговорил:

– Ла Морлиер и вы, сударыня, обратитесь в последний раз к вашим воспоминаниям: 30 января 1725 года, когда вас арестовали, кавалер, барон де Монжуа остался один, совершенно один из всех бывших за ужином, кроме вас, Морлиер, так как вас арестовали.

– Один, – отвечал Морлиер.

– Один, я это знаю точно, – прибавила Бриссо, – потому что все остальные были в Версале.

– И никто не отлучался ночью?

– Никто, я за это поручусь. Монжуа и Морлиер только и остались.

Граф встал.

– Хорошо, – сказал он.

Он оставался с минуту неподвижен и молчалив, потом сделал знак рукой и сказал:

– Виконт де Сен-Ле передаст вам мои приказания.

Он вышел.

Морлиер, Бриссо и Сен-Ле остались одни; первые недоумевали и как будто спрашивали себя: верить ли им сцене, только что происходившей? Сен-Ле подошел к ним с улыбкой на губах и положил руку на эфес своей шпаги.

– Что за дьявол этот человек? – воскликнул наконец Морлиер, всплеснув руками.

– Позвольте мне дать вам обоим хороший совет, – сказал Сен-Ле. – Исполняйте в точности все, что вам прикажет граф. Поверьте, я даю вам дружеский совет.

ХХХ На берегу

Ночь была очень темная; на набережной Феррайль ничего не было видно, слышался только глухой рев Сены, волнуемой сильным западным ветром.

По набережной медленно шел человек, закутанный в плащ, надвинув шляпу на глаза. Остановившись, он повернулся и сказал сам себе:

– Монжуа умер – я убил его! Рука семнадцатилетнего ребенка наказала за преступление гнусного убийцу! Монжуа умер и не оставил никого, чтобы отомстить за себя. Но кто помог ему совершить преступление?

Мужчина скрестил руки на груди:

– Монжуа был не один. До сих пор я мог сомневаться, потому что не знал, как преступление было совершено, но теперь сомнения прочь! Положение веревки, положение скелета…

Он снова остановился, продолжая монолог с самим собой:

– Один человек не может обвить таким образом веревку и задушить; крики жертвы и усилия ее, чтоб защищаться… наконец, борьба, та страшная борьба, как бы ни были неравны силы того, кто убивает, и того, кто должен быть убит… Потом за несколько часов вырыть могилу… зарыть труп… приготовить известь… привести все в порядок… загладить все следы… Это невозможно… В одиночку этого не сделать.

Он опять пошел медленной походкой, склонив голову, еще плотнее закутавшись в плащ. Ветер усилился, и под арками Нового моста вода белела от пены.

– Кто были сообщники этого человека? Были ли с Монжуа люди, интересы которых требовали совершить это ужасное преступление?.. Потом… Откуда взялось это странное сходство между убийством моей матери и покушением на убийство Сабины? О-о! Бедные женщины! Сколько должна была страдать моя мать, если с ней за несколько часов могли совершиться такие превращения!.. Моя мать, моя невеста, обе пораженные в ночь на тридцатое января, в тот же час, через двадцать лет. Рука, поразившая мою мать, была наказана моей рукой. Но кто поразил Сабину и зачем?

Человек в плаще продолжал свою ночную прогулку по берегу; он дошел до лавки оружейника на улице Сонри; он долго смотрел на дом, ни одно окно которого не было освещено.

– Из трех женщин, которых я любил, к которым был привязан, две стали жертвой подлых убийц. Мать моя была убита, невеста ранена; только одну мою сестру пощадили.

– И ей не будет пощады! – вдруг раздался хриплый голос.

Жильбер – это он бродил по берегу – поспешно обернулся; тень промелькнула быстрее стрелы; раздался сатанинский хохот, и живое существо – человек, зверь или демон – бегом устремилось с берега в лодку, причаленную невдалеке. Лодка скользнула по воде и исчезла в темноте.

Жильбер быстро окинул взглядом весь берег, и радостный крик вырвался из груди: он приметил другую лодку, бросился в нее, но она начала тонуть: дно лодки было дырявое. Жильбер прыгнул в воду. Лодка с неизвестным исчезла в темноте.

– О! – воскликнул Жильбер в ярости. – Кто мне скажет, кто этот человек?

Он осмотрелся и не заметил ничего, что позволило бы ему пуститься в погоню; он остался неподвижен и словно окаменел от бессильной ярости. Раздалось слабое кукареканье.

Жильбер вздрогнул: вдруг он увидел черную массу, упавшую с арки и исчезнувшую в Сене.

ХХХI Паж

Праздники в ратуше в нынешнее время не похожи на те, что происходили в ней в 1745 году. Теперь префект Сены живет в ратуше и председательствует на этих праздниках, а прежде там жил и распоряжался купеческий старшина.

В начале 1745 года балов в Париже было много, потому что 23 января дофин, сын Людовика XV, женился на инфанте Марии-Терезии Антуанетте-Рафаэлле, дочери Филиппа V и Елизаветы Фарнезе, и город, чтобы доказать свою радость королю, которого он с любовью называл Возлюбленным, решил по случаю этого брака давать праздник за праздником.

Между главами корпораций возник деятельный союз. Назначив дни празднеств, воздвигали бальные залы то в одном месте, то в другом: сегодня – на Вандомской площади, завтра – на площади Побед, послезавтра – на Гревской. Каждая корпорация содействовала проведению бала: плотники строили залу, обойщики приносили мебель и обои, торговцы фарфором доставляли вазы, торговцы цветами украшали залы гирляндами. Этим соединением всех ремесел достигалась роскошь, какой не могли позволить себе самые богатые буржуа.

Виноторговцы устраивали среди цветов фонтаны из шампанского и бургундского, лимонадчики зажигали бассейны из пунша, кондитеры сооружали дворцы из леденцов. Эти праздники поистине были изумительны и очаровательны; они наделали столько шума, что король изъявил желание присутствовать на одном из них, но тотчас передумал, сказав, что не хочет менять своих привычек, так как всем известно, что он терпеть не может церемониальных выездов.

Характером Людовика XV можно было бы объяснить все недостатки его царствования. Он был любезен, кроток и очень снисходителен; он никогда не говорил никому неприятного слова; но если он был любезен, кроток и снисходителен, то был также и робок, сомневался в себе и не обладал твердой волей. Во время больших церемоний он говорил мало, боясь выразиться дурно, и в первые годы своего действительного царствования (то есть после смерти кардинала Флери) его замешательство было порой так велико, что он не мог вслух выразить своих мыслей. В тесном кругу приближенных он, напротив, проявлял остроумие и веселую общительность.

Людовик XV был счастлив только в частной жизни, а политические дела и большие приемы были для него чрезвычайно тягостны; это объясняет некоторые особенности его царствования.

Когда он раздумал посещать народный праздник, придворные, особенно Ришелье, старались уговорить его.

– Государь, – сказал герцог однажды утром, когда Людовик XV был в хорошем расположении духа, – купеческий старшина приезжал ко мне вчера с предложением, которое показалось мне интересным.

– С каким предложением? – спросил король.

– Дать в ратуше не бал, а маскарад.

– Я не вижу никакого препятствия для этого. Пусть дает маскарад, если хочет.

– Тогда ваше величество сможет удовлетворить свое любопытство.

– Я?

– Конечно. Маскарад уничтожает все церемонии. Вы можете инкогнито поехать в ратушу, и, таким образом, государь, вы будете присутствовать на празднике без стеснения. Вы увидите, как танцуют наши хорошенькие купчихи и мещанки, которые, не зная о вашем присутствии, будут вести себя легко и непринужденно. Вы будете от души смеяться над карикатурными масками, к тому же, государь, вы приедете и уедете, когда вам будет угодно.

– Это прекрасная мысль, любезный герцог! – воскликнул Людовик XV, улыбаясь.

– Вы находите, государь?

Этот разговор происходил в амбразуре окна, служившей секретным кабинетом короля. Когда он уводил придворного в амбразуру, этим он оказывал ему величайшую честь. Придворные, находившиеся в комнате, стояли на почтительном расстоянии, так что никто не мог слышать разговора, происходившего между королем и герцогом.

Вечером, за картами, король сказал герцогу, что он согласен. Этого было достаточно. Ришелье тотчас же решил заняться всеми приготовлениями. Тайна должна была быть строго сохранена, и Ришелье предупредил купеческого старшину, а тот в свою очередь предупредил друзей. Каждый муж сказал об этом по секрету жене, каждый отец – своей дочери, каждый брат – своей сестре или сестре своего соседа.

Убежденный, что никто на свете (кроме Бине, камердинера, и герцога Ришелье) не мог знать, что он поедет на маскарад, король с чрезвычайными предосторожностями занялся своим туалетом. Он поиграл в карты с королевой и сослался на сильную мигрень, чтобы избавиться от церемонии, происходившей при отходе ко сну.

В девять часов вечера Бине ждал его в спальне с двумя дежурными камердинерами и четырьмя пажами. Людовик XV сам запер дверь и радостно воскликнул:

– Мне удалось! Никто ничего не знает!

Он посмотрел на четырех пажей, окруживших его, и сказал им:

– Замаскируйтесь и поезжайте со мной.

– О, государь! – вскричали четверо избалованных ребят в один голос, стараясь не запрыгать от радости.

– Ступайте, господа пажи, ступайте, – приказал король, – но если вы расскажете об этом хоть кому-нибудь…

Все четверо смиренно поклонились королю.

– А Доже? – спросил король.

– Он здесь, государь, он ждет, – отвечал Бине, отворяя дверь.

Доже вошел, за ним шел его помощник и нес четыре парика различной формы.

– Доже, – обратился к нему король, – сделайте так, чтобы меня не узнали.

– Не узнали, государь? – переспросил Доже. – Это невозможно.

– Почему?

– Потому что никто не может походить на короля и король не может походить ни на кого. Каково бы ни было мое дарование, государь, вы все-таки останетесь королем.

– Так, стало быть, меня узнают?

– Я так думаю.

– Доже, вы отнимаете у меня заветную мечту.

– Может быть, ваше величество до конца не узнают, но, возможно, угадают, что это король.

– Причешите меня как можно искуснее, Доже.

– Постараюсь, государь. Какой костюм наденет ваше величество? – спросил знаменитый парикмахер, изящно драпируя складки пеньюара, между тем как три пажа встали один напротив короля, другой слева, а третий справа, каждый из пажей держал в руке зеркало таким образом, чтобы Людовик XV мог себя видеть сразу с трех сторон.

– Какой костюм я надену? – повторил король. – Я и сам не знаю.

– Однако я должен это знать, государь, для того чтобы выбрать прическу.

– Я принаряжусь под тис.

– Под тис? Стало быть, надо надеть вам на голову венок из зелени и листьев?

– Делайте как знаете, Доже, но причешите меня быстро и хорошо.

Четвертый паж, вышедший из спальни с Бине, вернулся с пучком зелени в руках. Лукавое личико ребенка выглядывало из-за ветвей, и его золотистые волосы прекрасно гармонировали с темной зеленью стеблей.

– Ну, месье де Ростен, – сказал король молодому пажу, – вы похожи на купидона, старающегося спрятаться.

– Ах, государь! – отвечал маленький шалун. – Если бы у меня были лук и колчан…

– Что бы вы сделали?

– Я пронзил бы сердце вашего величества всеми моими стрелами.

– Для кого, господин купидон?

– Для всех хорошеньких женщин, государь.

Король расхохотался.

– Кстати, – продолжал он, – теперь мой гнев утих; объясните-ка мне, каким образом две недели назад вы принудили меня лечь спать без прислуги?

– Ах, государь… – сказал паж, кланяясь.

– Отвечайте, отвечайте!

– Ваше величество приказываете мне сказать все?

– Да. Как вы успели помешать моей прислуге войти и уверили всех, что я уже лег?

– Государь, – отвечал паж, потупив глаза, – я вам скажу всю правду. Однажды я разговаривал с моим другом Люжаком…

Он указал на пажа, державшего зеркало напротив короля.

– Я ему говорил, – продолжал он, – что считал бы величайшим счастьем в одиночку служить королю! Люжак стал насмехаться надо мной и уверял, что мое желание никогда не будет удовлетворено. Это меня очень задело, и я побился об заклад, что когда-нибудь я один заменю всю прислугу, а Люжак держал пари, что нет.

– А-а! – протянул король. – И что же далее?

– Однажды вечером я остался один в передней; было около полуночи; я притворился спящим на скамейке. Швейцар, не видя меня, вышел. Я тотчас запер двери «гвардейской залы». Когда настало время вашему величеству ложиться спать, пришли дежурные и, найдя дверь запертой, постучались; я не отпер, промолчал и погасил свечи. Тишина и темнота заставили всех подумать, что они пришли слишком поздно и что король уже лег спать. Они ушли очень встревоженные. Тогда я опять зажег свечи и стал ждать. Бине ничего не знал и вышел из вашей спальни, и ваше величество тотчас же при-

шли. Вы казались удивленным, не видя дежурной прислуги, и я имел счастье один служить вашему величеству. Так я выиграл пари.

Король громко расхохотался.

– А ведь правда, – сказал он, – и просто невероятно! Теперь будут рассказывать, что один негодный паж имел смелость принудить короля французского лечь в постель почти одного, чего не осмелился бы сделать ни один из самых могущественных государей Европы, и этому рассказу не поверят. Однако вот виновник этого события! Но знаете ли, милостивый государь, что вы заслужили бы с моей стороны формальное объявление войны.

– Ах, государь! – вскричал паж Ростен, падая на колени и сложив руки. – Я сдаюсь – я ваш пленник!

Король улыбнулся ему.

– Встаньте, – сказал он, – я уже вас простил и опять прощаю. Но в другой раз, господин французский рыцарь, подумайте лучше о соответствии сил.[16]

Ростен с любовью поцеловал руку, протянутую ему королем.

Людовик XV в частной жизни был всегда добр, прост, любезен и снисходителен.

«В Шуази, в Рамбулье, – говорится в записках Ришелье, – король разговаривал так фамильярно, что придворные забывали иногда, что он французский король; он не давал им почувствовать, что они его подданные, ужинал с ними за одним столом, без церемоний, играя роль радушного хозяина, особенно в Шуази, как простой помещик в своем деревенском доме».

Доже кончил странную прическу короля.

– Кстати, – поинтересовался Людовик, – как здоровье вашей дочери, Доже?

– Хорошо, государь. Даже очень хорошо. Ваше величество слишком милостивы, справляясь о ней каждый день.

– Она выздоровела?

– Совершенно. Вот уже три дня, как она выходит.

– Да? Кене мне сказал, что уже нет никакой опасности и что она скоро окончательно выздоровеет; Пейрони говорит то же самое. Я бы хотел видеть ее, Доже, я вам уже говорил.

– Но нынешней ночью желание вашего величества может быть исполнено.

– Как?

– Дочь узнала от меня сегодня, что ваше величество изволите ехать на маскарад, и упросила меня взять ее вместе с ее приятельницей Нисеттой Рено. Я обещал, так что буду на маскараде с моим сыном, дочерью и ее приятельницей, и, если ваше величество пожелает видеть Сабину, я сам представлю ее вам.

С этими словами Доже отступил на несколько шагов.

– Все, ваше величество причесаны, – сказал он.

В дверь комнаты постучались. По знаку короля Ростен побежал открывать.

– Герцог де Ришелье! – объявил он.

– Войдите, герцог, я сейчас буду готов, – сказал король.

Ришелье вошел.

ХХХII Праздник в ратуше

В больших залах ратуши была толпа, блестящая, шумная, веселая, оживленная, в костюмах всех возможных видов и цветов.

Купеческий старшина и его помощники пригласили всех знатных и богатых особ. Даже среди мещан выбрали самых хорошеньких работниц и гризеток и нарядили их в изящные костюмы. Тут виднелись «тритоны», которые махали своими плавниками и любезничали с «нимфами Дианы»; там «сатиры» танцевали со «жрицами Весны»; далее «грации» с приятной улыбкой следовали за «людоедами», готовыми их пожрать; «сирены» танцевали с черными «демонами»; возле них жеманная «Минерва» прыгала в контрдансе с «Марсом», «Телемак» разговаривал с «Калипсо», «Геркулес» преследовал «Омфалу», «Андромаха» слушала лесть «морского чудовища», а «Амур» нашептывал комплименты «вражде», приятно ему улыбавшейся. Все это перемешивалось с турками, американцами, китайцами, цыганами, испанцами, зефирами, арлекинами, летучими мышами, в черных, красных, зеленых, синих, желтых, белых, золотистых, серебристых домино. Однако преобладали восточные костюмы. Несколько лет уже, как Восток был в моде. Галлан перевел «Тысячу и одну ночь», а Монтескье написал свои «Персидские письма», Вольтер – «Заиру». Поэтому на маскараде было много «гурий», «султанш» и «баядерок».

Около полуночи бал был в полном разгаре. Инкогнито короля было сохранено. Он прогуливался среди толпы и наслаждался этим любопытным зрелищем. Ришелье, Таванн, Субиз и другие приближенные в более или менее странных костюмах следовали за королем. Купеческий старшина приготовил для короля маленькую гостиную на случай, если Людовик XV захочет отдохнуть или поговорить, удалившись от вихря танцев. Эта маленькая гостиная, вся убранная зеленью, называлась «гостиной цветов».

Опираясь на руку Ришелье, тонкий, едкий разговор которого очень его забавлял, король проходил по большой зале, когда к нему почтительно подошла маска, говоря шепотом:

– Государь, угодно вам видеть мою дочь?

– Вашу дочь? – повторил король. – А! Это вы, Доже? Охотно. Где она?

– Там.

– Одна из этих очаровательных цыганок, которые проходят передо мной?

– Да, государь.

– Которая из них ваша дочь?

– Которая повыше.

– А другая?

– Невеста моего сына.

– Отведите их в «гостиную цветов», там я сниму маску и приму их.

– О, государь! Моя дочь будет счастлива иметь случай высказать вам свою признательность.

Король пошел к «гостиной цветов». Как только он сел на большой мягкий диван, Доже вошел с Сабиной и Нисеттой. Ролан, брат Сабины, остался возле дверей. Молодые девушки тотчас сняли маски. Сабина была бледна и бела как лилия; силы еще не совсем вернулись к ней, а волнение было слишком велико.

– Подойдите, – сказал король, также снимая маску.

Позади него стояли в масках Ришелье, Таванн и д'Айян.

Дверь, отделявшая «гостиную цветов» от большой залы, была открыта настежь; портьера из восточной материи была наполовину приподнята. Тесная толпа танцующих составляла барьер перед узкой щелью, так что нескромные взгляды не могли проникнуть из танцевальной залы в «гостиную цветов».

– Вы выздоровели, мадемуазель Сабина, – продолжал король с любезной улыбкой. – Я очень рад этому. Я поручил Доже выразить вам свое участие и теперь хочу, чтобы вы сохранили память об этом.

С этими словами король снял с пальца перстень с превосходным изумрудом.

– Вы, кажется, выходите замуж? – спросил он Сабину.

– Да, государь, – отвечала девушка, все более и более волнуясь.

– Вот вам подарок на свадьбу.

Король подал ей перстень. Сабина упала на колени перед королем.

– О, государь! – прошептала она со слезами в голосе. – Какими словами могу я выразить все, что я чувствую?

– Не благодарите меня, – сказал Людовик XV. – Вы дочь одного из моих верных слуг, и я только возвращаю свой долг.

– Бедняжка, – прошептал Таванн, – страшно подумать, что только месяц назад я считал ее мертвой.

Король услышал его слова.

– Это правда, – спросил он, – что вы, Таванн, оказали ей первую помощь?

– Да, государь. Я был с Ликсеном и Креки и первым заметил ее, лежащую в крови и без движения на холодном снегу. Я ее поднял и отнес в отель Камарго. Ах! Кене не надеялся ее спасти.

Сабина подняла на Таванна признательный взгляд.

– А эта молодая девушка, которая с вами, – продолжал король. – Кто она?

– Нисетта, мой лучший друг и скоро будет моей сестрой; ее заботы спасли мне жизнь.

– А! – сказал король тем же очаровательно любезным тоном. – Так я и ей должен сделать подарок к свадьбе.

Он снял с пальца другой перстень и подал его Нисетте. От неожиданности лицо Нисетты зарделось ярким вишневым румянцем. Сабина медленно приподнялась с колен, и обе молодые девушки низко поклонились королю.

– Месье Ролан, – обратился король к сыну Доже, – потанцуйте теперь с этими девушками, а я заплачу музыкантам на вашей свадьбе.

Это означало, что король брал на себя все свадебные издержки. Эта новая щедрость привела всех в радостное волнение. Сабина и Нисетта в сопровождении Ролана и Доже, надев маски, вышли из «гостиной цветов». Когда они проходили под портьерой, юбки их коснулись костюма чародея высокого роста.

Одежда этого чародея была желтой с черным, усыпанная странными арабскими письменами, серебряными звездами, золотыми солнцами, кометами; широкие рукава были украшены змеями, а на голове у него была шляпа, как две капли воды похожая на печную трубу. Эта шляпа, из черной шелковой материи, была украшена вышивкой золотом, представлявшей обезьян, человеческие скелеты, китайские цифры и арабские буквы; черная атласная маска с бородой, спадающей на грудь, закрывала лицо чародея. Он держал в руке длинную трубу со стеклом на обоих концах. Этот чародей, как будто превратившийся в статую, стоял неподвижно, полузакрытый складками портьеры.

В ту минуту, когда Сабина и Нисетта возвратились в большую залу, Мориа переступил порог «гостиной цветов» и также коснулся одежды чародея. Он обернулся и с удивлением вскричал:

– Опять ты?!

Король надел маску.

– Что с вами, Мориа? – спросил Людовик XV своего министра.

– Я обращаюсь к этой маске, государь, – отвечал Мориа, указывая на чародея, – я был в пяти залах и в каждой встречался с этим чародеем.

– Что он вам предсказывает?

– Ничего.

– Разве он немой?

– О нет! Он говорит и, кажется, даже на всех языках, кроме французского; с ним говорили по-итальянски, поиспански, по-немецки и по-английски, и он каждый раз отвечал как уроженец Италии, Испании, Германии или Англии; но когда я заговорил с ним по-французски, он мне не ответил.

– Но кто это такой?

– Не знаю; но вот Пизани идет сюда, он расспросит чародея на итальянском языке, и, может быть, мы узнаем…

Вошел маркиз Пизани. Он не знал или делал вид, что не знает, что находится в присутствии короля, так что не обратил никакого внимания на замаскированного Людовика XV.

– Маркиз, – сказал Мориа, – представьте же нас этому великому чародею, который, кажется, является вашим другом.

– Друг? – отвечал Пизани. – Конечно. Я спрошу его, хочет ли он отказаться от инкогнито, на которое он имеет право.

Пизани сказал несколько слов по-итальянски чародею, продолжавшему неподвижно стоять. Тот отвечал на том же языке. Пизани повернулся к Мориа, державшему в руке свою маску.

– Граф Белламаре, долго живший в Венеции, – представил чародея Пизани.

Мориа и граф поклонились друг другу.

– А вот, – продолжал Пизани, увидев входящего посланника одного небольшого немецкого двора, – барон Стош; я представлю ему гостя. Любезный барон, граф Белламаре, венецианец.

Барон Стош взглянул на чародея, потом вдруг расхохотался. Подойдя к маске, он заговорил с нею по-немецки; чародей отвечал так же свободно, как и по-итальянски. Стош обернулся к маркизу Пизани.

– Так как вы представили мне этого господина, – сказал он, – теперь я вам представлю его в свою очередь. Он согласен. – И, поклонившись, прибавил с улыбкой: – Барон Шенинг, долго живший в Мюнхене.

– Маскарадная шутка, – сказал Пизани.

– Здравствуйте, дон Луис, – обратился Мориа, кланяясь португальскому посланнику, проскользнувшему сквозь тесную маскарадную толпу в «гостиную цветов».

Этот посланник, герцог Сантарес, был щеголеватым лиссабонским вельможей, пользовавшимся большим успехом при версальском дворе.

– Здравствуйте, господа, – сказал он, снимая маску одной рукой, а другую протягивая Пизани, Мориа и Ришелье, который также снял маску.

Приветствуя всех, португальский посланник очутился лицом к лицу с чародеем, стоявшим так же неподвижно. Дон Луис радостно вскрикнул по-португальски:

– Добрый вечер, Монферра!

– Добрый вечер, герцог, – отвечал чародей на том же языке.

– Вам здесь весело?

– Очень!

Услышав эти слова, Пизани и Стош удивленно переглянулись, потом, повернувшись к посланнику, оба спросили в один голос:

– Вы знаете этого человека?

– Еще бы! – отвечал Сантарес. – Я знаю его уже десять лет и представлю его вам: это испанский маркиз Монферра. Он одно время жил в Лиссабоне, вот почему говорит так же хорошо по-португальски, как по-испански.

– Ну, – сказал Ришелье, смеясь, – это начинает превращаться в загадку, а я желаю узнать разгадку.

Король, все еще в маске сидевший на диване, повидимому, с удовольствием наблюдал за происходящим. Чародей оставался бесстрастен, как и прежде.

– Я требую разгадки! – повторил Ришелье.

– Вот этот господин, может быть, объяснит нам все, – отвечал Пизани.

ХХХIII Чародей

Еще шесть человек вошли в «гостиную цветов» – четверо мужчин и две женщины.

Первым был австрийский генерал Штокенберг, присланный к Людовику XV с секретным поручением относительно трактата, заключенного Голландией, Венг– рией и Англией; вторым был путешественник, знатный англичанин, лорд Гэй, ставший знаменитым после сражения при Фонтенуа и воспользовавшийся миром, чтобы посетить Францию; третьим – граф Морен, посланник короля датского, старик, поседевший в дипломатии; ему было около семидесяти лет; четвертым – барон Эймар, провансальский дворянин, объехавший весь свет и проведший половину своей жизни в Азии.

Женщины, обе маленькие и худенькие, бабушка и внучка: графиня Жержи, которой было около восьмидесяти лет и которой, по какому-то чуду природы, на вид казалось не более шестидесяти, и баронесса де Люд, которой было не более тридцати пяти.

– А, любезный лорд, и вы, милый Эймар, бывшие везде и знающие всех, объясните нам, – обратился к прибывшим

маркиз Пизани, – знаете ли вы маркиза Монферра, графа Белламаре и барона Шенинга?

– Нет, – отвечал англичанин, – я не знаю никого из них.

– И я также, – сказал Эймар.

– И я, – прибавил Штокенберг.

– А вы, Морен?

– И я не знаю, – отвечал датчанин.

– В таком случае, – продолжал Ришелье, – загадка не разъяснилась.

– Это граф Белламаре, – сказал Пизани.

– Это барон Шенинг, – заметил барон Стош.

– Это маркиз Монферра, – возразил герцог Сантарес.

– Это человек, насмехающийся над нами! – воскликнул Мориа.

– И делающий это превосходно! – прошептал король, по-видимому находивший большое удовольствие в разговоре.

Наступило минутное молчание, потом чародей медленно вышел на середину гостиной; он обвел всех пристальным взглядом сквозь отверстие маски.

– Вы правы, – сказал он по-итальянски Пизани, – я граф Белламаре. Вы не ошибаетесь, – прибавил он понемецки барону Стошу, – я барон Шенинг. Вы меня узнали, дон Луис, – продолжал он по-португальски, – я Монферра, ваш лиссабонский друг.

Все молча слушали его, вытаращив глаза.

– Милорд, – продолжал чародей, на этот раз поанглийски, – когда вы служили в полку полковника Черчилля в Индии, вспомните, как ужинали в Бомбее после охоты на тигра с одним путешественником…

– Который при мне убил тигра, – перебил его лорд Гэй, – тигра, разорвавшего живот моей упавшей лошади… Этот смелый охотник был ранен в левую руку когтями страшного зверя, и у него должен был остаться шрам.

Чародей приподнял широкий рукав, закрывавший его левую руку, и обнажил четыре глубоких шрама.

– Это вы! – закричал лорд Гэй. – Вы, так храбро рисковавший своей жизнью, чтобы спасти меня! Вы – кавалер Уэлдон!

– Да, милорд. Угодно вам представить меня этим господам?

– Кавалер Уэлдон, спасший мне жизнь в Бомбее, – сказал по-французски благородный лорд.

Наступило глубокое молчание. Король был в восторге. Чародей поклонился, как кланяются жители Востока, барону Эймару.

– Да будет с нами мир, – сказал он по-арабски, – и пусть воспоминания пробудятся в твоей душе. Мы вместе ели хлеб и соль по дороге в Дамаск, возле оазиса Змеи.

Барон был изумлен.

– Это было двадцать лет назад, – отвечал он также поарабски.

– Да, – вздохнул чародей, – это было в 1720 году.

– Мы охотились на страусов.

– Вы убили трех, а я пять.

– Стало быть, вы Сиди ла Руа?

– Он.

События начинали принимать такой оборот, что все присутствующие забыли о бале и думали только о том, кто был перед ними. Человек, прекрасно говоривший на шести языках и известный шести особам высшего общества под шестью различными именами, был феноменом. У всех была только одна мысль, одно желание: узнать истинное имя этого человека.

Чародей прошел через гостиную прямо к королю. Ришелье и Таванн быстро приблизились, чтобы встать между королем и таинственным незнакомцем, но чародей остановился на почтительном расстоянии и низко поклонился.

– Государь, – сказал он на превосходном французском языке, – неделю назад, когда я убил кабана в Сенарском лесу, ваше величество удостоили меня обещанием оказать мне милость.

– Как! – с живостью воскликнул Людовик XV. – Это вы спасли мне жизнь?! Конечно, я обещал вам милость. Просите, чего хотите…

– Позвольте, ваше величество, употребить на вашу пользу мое искусство.

– Какое?

– Свести пятна с бриллиантов.

– Вы знаете этот секрет?

– Знаю, государь.

– Если так, ваше состояние увеличится.

– Я и без того богат.

– Вы богаты?

– У меня столько денег, сколько человек может пожелать. Но богатство ничто для меня, наука же значит все!

В галстуке короля сверкала очень красивая бриллиантовая булавка. В бриллианте, недавно проданном придворным ювелиром, был только один недостаток, портивший его, – пятно сбоку. Людовик XV взял булавку и, показав ее чародею, спросил:

– Вы можете свести это пятно?

– Могу, государь, – отвечал чародей.

– Бриллиант тогда станет вдвое ценнее?

– Да, государь.

– Сколько нужно времени для этого?

– Пятьдесят дней.

– Это немного. Сведите пятно и принесите мне бриллиант. А если пятно нельзя будет свести, то оставьте булавку у себя. Но прежде снимите вашу маску: я хочу посмотреть, тот ли вы, за кого выдаете себя.

Чародей медленно отступил до того места, где на него падал свет люстры. Все окружили его с неопределенным беспокойством. Из соседней залы доносилась музыка, шум голосов и шелест шагов танцующих. Чародей оставался с минуту неподвижен; он стоял спиной к бальной зале, у входа, напротив короля. Вдруг быстрым движением он снял маску, и лицо его оказалось залито светом. Мгновение было кратко, он тот-

час же надел маску, но четыре восклицания раздались одновременно.

– Это он! – воскликнул король.

Графиня де Жержи всплеснула руками, и крик замер на ее губах. Морен и баронесса де Люд также вскрикнули. Чародей бросился вон и исчез в толпе бальной залы.

– Боже мой, – сказала графиня де Жержи. – Но ведь это невозможно!

– Что? – спросил Людовик XV. – Вы также знаете этого человека?

– Государь, это невозможно!

– Что вы хотите сказать?

– Вашему величеству известно, что мне около восьмидесяти лет?

– Знаю, графиня, но, видя вас, этого не скажешь.

– Человеку, который сейчас ушел и лицо которого я видела, от роду не более тридцати пяти лет.

– Конечно.

– Но шестьдесят лет назад, когда я выходила замуж за графа де Жержи, этот человек ухаживал за мной – ему было тридцать лет, и он дрался на дуэли с моим мужем.

– Это невозможно, графиня! Теперь ему было бы девяносто лет.

– Я его узнала.

– Ваша пямять изменяет вам.

– Государь, клянусь вам…

– Это сходство…

– Но у него под левым глазом шрам.

– Это невозможно, графиня!

– Однако, – возразил граф Морен, – тут есть еще коечто столь же невозможное.

– Что именно? – спросил король.

– Я видел этого человека в Эльзасе, в Страсбурге, в 1710 году, тридцать пять лет назад. Тогда он был совершенно таким же, как теперь, и в таком же возрасте. Его звали Симон Вольф, и он считался одним из богатейших жидов во всей стране.

– Выходит, ему было бы теперь шестьдесят лет, если тогда казалось тридцать, не так ли?

– Да, государь.

– Это опять невозможно.

Обернувшись к молодой баронессе де Люд, король спросил ее:

– А вы почему вскрикнули?

– Потому что, увидев этого человека, государь, я подумала, что вижу дядю дедушки моего мужа, который был конюшим короля Франциска II. Его портрет вделан в медальон и висит в моей комнате; я смотрю на него каждое утро, и его черты запечатлены в моей памяти.

– Но, стало быть, он похож на всех? – рассмеялся король. – Для маскарадного розыгрыша эта шутка остроумна и мила. Пересчитаем, господа! Я начинаю и будем продолжать по порядку. Для меня этот чародей – храбрый француз, один из моих подданных, спасший мне жизнь неделю назад, когда кабан бросился на меня, и ему тридцать лет.

– Для меня, – сказала графиня де Жержи, повинуясь знаку короля, – это виконт де Рюель, который хотел обольстить меня, и ему девяносто лет!

– Для меня, – сказала баронесса де Люд, – это мой прадед, конюший короля Франциска II, и ему по крайней мере двести лет.

– А для вас, Пизани? – спросил король.

– Для меня это граф Белламаре, и ему пятьдесят лет.

– А я уверен, что это незаконный сын вдовы Карла II Испанского и богатого мадридского банкира, – сказал герцог Сантарес. – Он был тайно воспитан в Байонне, и ему купили поместье Монферра, чтобы сделать его маркизом. Ему всего тридцать лет.

– А я могу утверждать, – сказал барон Стош, – что это сын Ротенгейма, мюнхенского купца, который перед смертью купил для своего сына баронство Шенинг.

– Это путешественник, – возразил барон Эймар, – и он не может быть моложе пятидесяти лет.

– Кто бы он ни был, – продолжил лорд Гэй, – а он, храбрец, спас мне жизнь, убив тигра.

– Мориа прав, – сказал король, – этот чародей насмехается над нами, но посмотрим, как он справится с бриллиантом. А теперь, милостивые государыни и государи, так как случай позволил вам узнать меня, я прошу вас сохранить в тайне мое инкогнито до конца бала.

Сделав любезный знак рукой окружавшим его, король, в сопровождении Ришелье и Таванна, возвратился в бальную залу, где всеобщее веселье достигло апогея.

ХХХIV Нимфа

В бальной зале были два больших камина, украшенных бронзовыми кариатидами и аллегорическими фигурами, над камином висел портрет Людовика XV во весь рост, подаренный королем городу девять лет назад, в 1736 году; над другим камином – второй большой портрет работы Ванлоо 1739 года, представлявший короля сидящим на троне, в окружении приближенных по случаю заключенного мира. Напротив каминной стены расположились окна фасада, выходящего на Гревскую площадь; между этими окнами, в числе других висела картина, представлявшая «Вступление Генриха IV в Париж».

Под этой картиной деятельный и находчивый купеческий старшина, решив сделать сюрприз королю, велел поставить эстраду, покрытую бархатом, золотом и шелком. На этой эстраде соорудили живую корзину цветов из пятидесяти самых хорошеньких девушек, женщин и вдов, каких только могли найти на балу. В этой свежей корзине очаровательных лиц не было ни одного костюма, похожего на другой. Это разнообразие костюмов было чрезвычайно живописно. Под эстрадой расположились музыканты. Купеческий старшина ждал, когда король появится в зале, чтобы подать сигнал музыкантам.

Наконец Людовик XV вошел, в маске и в маскарадном костюме, представлявшем дерево тис. Очаровательное зрелище на эстраде заставило его забыть сцену с чародеем и привело его в восторг. Людовик XV был тонким знатоком женской красоты. Он медленно окинул взором эстраду, рассматривая каждое привлекательное личико, под его взглядом красневшее от магнетического влияния, которое после Месмера стало так модно.

Зазвучала музыка, и танцующие закружились вокруг короля. Людовик наслаждался этим замечательным зрелищем, как вдруг новое лицо привлекло его внимание.

Неожиданно из одной группы танцующих в богатых костюмах из серебряной и золотой парчи выбежала нимфа со светло-русыми, развевающимися волосами, с гибким станом, изящной ножкой, с колчаном за плечами, махая стрелой с золотым наконечником и блестящими перьями. Хорошенькая нимфа была в маске, но сердце короля забилось сильнее. Увлекаемый против воли, повинуясь чувству, не в силах совладать с ним, он приблизился к нимфе, пробегавшей мимо него.

– Прелестная нимфа! – воскликнул он. – Счастливы те, кого вы пронзите своими стрелами! Раны смертельны?

– Прекрасный рыцарь, – отвечала нимфа, – я скупа на свои стрелы, я не хочу никому доставить счастья умереть от них.

Людовик XV взял нимфу за белую руку и тихо увлек ее в «гостиную цветов».

– Как? – спросил он. – Разве вы боитесь быть любимой?

– У Дианы сердце нечувствительное, и эта гордая богиня насмехается над мучениями любви.

– А вы ее ученица?

– Да.

– Не стоило бы так покорно следовать предписаниям вашей учительницы, потому что было бы прискорбно, если бы под таким очарованием скрывалась еще и такая жестокость…

– О! Не все красавицы, встречаемые в лесах, дали обет равнодушия, – отвечала хорошенькая нимфа, улыбаясь и показывая ряд жемчужных зубов.

– В самом деле? И вы принадлежите к их числу?

– Какое вам до этого дело?

– Вы прекрасны и обольстительны, а возле очарования и красоты равнодушие – опасный яд.

– Это залог счастья.

– Не говорите так!

– Разве лучше, чтобы я думала и молчала, чем думать и говорить?

– Скажите мне, хорошенькая нимфа, разве убийственное наслаждение охотой приводит вас и ваших подруг в глубину лесов?

– Не всегда… между нами есть одна, бывающая в лесу вследствие совсем противоположного чувства.

Разговаривая таким образом, король и нимфа дошли до «гостиной цветов» и сели на мягкий диван. Король все держал руку нимфы в своей.

– Та, о которой вы говорите, – продолжал он, – может быть, нежная Венера, отыскивающая среди лесной зелени какого-нибудь нового Адониса? Вы молчите?

– Я думаю.

И нимфа слегка вздохнула.

– Адониса, – повторил король.

– Да… Адониса… очаровательного! – Нимфа вздохнула опять и печально покачала головой. – Ах, как жаль, – сказала она. – Какое это несчастье!

– Почему? Какое несчастье?

– Потому что между бедной нимфой и прекрасным Адонисом расстояние слишком велико…

– Расстояние?

– Которое невозможно преодолеть.

Она вздохнула в третий раз.

– Ничего нет невозможного, – с жаром сказал король. – Всякое расстояние сокращается, когда любовь простирает над ним свои крылья.

– Увы! Любовь поднимается очень высоко, – отвечала хорошенькая нимфа, – но она не долетает до трона.

– До трона! – повторил король. – Что я слышу?

– Молчите! – сказала нимфа в большом замешательстве.

– Почему я должен молчать?

– Потому что этого никто не должен знать.

– Даже я?

– Оставьте меня!

Она хотела встать, король осторожно удержал ее.

Они были одни в «гостиной цветов».

– Ответьте мне только, – продолжал король, – в какой части земли можно встретить эту очаровательную и чувствительную нимфу?

– О! У вас нет никакой надобности искать ее в другом полушарии. Редко прекрасный Адонис охотится в лесах, в окрестностях Парижа, без того, чтобы чувствительная нимфа не явилась ему… Но, однако, есть одно место, которое она предпочитает…

– Как оно называется?

– Сенарский лес.

– Сенарский лес! – с жаром повторил король. – О! Не употребляйте во зло волнение, которое испытываю я. В этом лесу я встретил привлекательнейшую женщину, которая заставила забиться мое сердце от любви и надежды…

– Молчите! Молчите!

– О! – продолжал король с еще большей нежностью и одушевлением. – Скажите мне, знаете ли вы очарователь-ную амазонку Сенарского леса, которая при каждой охоте является в различных видах?

– Да, я ее знаю.

– И близко?

– Очень.

– Сделайте мне милость, – попросил король, целуя руку нимфы, – снимите маску.

Молодая нимфа стояла перед королем спиной к двери. Быстрым движением она сняла маску, закрывавшую ее лицо.

– Ах! – воскликнул король, любуясь прелестными чертами сенарской незнакомки, – это была правда…

Он встал и снял свою маску.

– Король! – испуганно проговорила нимфа. – Ах! Он знает все!..

И она убежала из залы. Король, покраснев от удивления, удовольствия и волнения, бросился за ней, не надев даже маски. Нимфа исчезла в толпе, но из ее руки выпал носовой платок, обшитый кружевами. Двадцать рук опустились в одно время, но Людовик XV проворнее всех своих придворных бросился и схватил тонкую батистовую ткань, затем он осторожно бросил ей платок, так как не смог достать рукой до хорошенькой нимфы. В этом вежливом движении, чисто французском, придворные узнали восточный обычай.

– Платок брошен, – сказал Ришелье.

– Платок брошен! – повторили десять голосов.

Через десять минут вся зала говорила: «платок брошен», и мадам Рошшуар, рассчитывавшая зажечь в сердце короля истинную страсть, упала в обморок от горя, не достигнув своей цели. Лица многих присутствующих омрачились, и скоро все произносили одно имя – одни с восторгом, другие с завистью, бешенством и презрением.

Это было имя мадам Ленорман д'Этиоль.

Оставив короля, она из легкого кокетства уехала с бала.

ХХХV Меркурий

Король пригласил Ришелье в свою карету. Они были одни. Король возвращался в Версаль; дорога была длинной, и разговор можно было вести спокойно.

– Любезный герцог, – говорил влюбленный король, – я в полном восторге.

– Я очень рад, государь.

– Я не хочу отрицать этого! Я в восхищении, я влюблен! Сердце мое трепещет… Словом, я болен… очень болен от любви…

– Успокойтесь, государь, скоро в наших руках будет лекарство от этой болезни.

– Вы так думаете, друг мой?

– Я это знаю определенно.

Король c сомнением покачал головой.

– Это мне кажется трудно, даже очень трудно, – сказал он.

– Почему? – спросил Ришелье.

– Говорят, что д'Этиоль без ума от своей жены.

– Тем лучше.

– Как?

– Тем легче будет его обмануть.

– А если он любит свою жену?

– В таком случае надо усыпить его бдительность.

– И все-таки я боюсь, чтобы он не наделал шуму.

– Есть средство не слышать его, если он захочет говорить.

– Какое средство, друг мой?

– Надо доказать ему, что для поправки здоровья ему решительно необходимо попутешествовать.

– Что это вы! Послать его в изгнание…

– Нет, государь, не в изгнание, а просто покататься: эта прогулка будет ему даже приятна… И предписана доктором… Он, должно быть, болен, бедняжка, ему просто необходимо подлечиться.

– Вы большой повеса, герцог де Ришелье! – с восторгом проговорил король.

Герцог поклонился.

– Я преданный слуга вашего величества, – отвечал он.

– Итак, вы думаете, что мадам д'Этиоль не отвергнет меня?

– Я думаю, что она с нетерпением ждет, когда вы предложите ей вашу любовь.

– Ришелье!..

– Это мое убеждение!

– Вы не сомневаетесь ни в чем, любезный герцог.

– Могу ли я не верить успехам вашего величества?

– Молчите, льстец!

– Я, однако, должен сказать еще кое-что вашему величеству.

– Что такое?

– Если завтра вечером мадам д'Этиоль приедет в Версаль…

– В Версаль? – вскричал король.

– Да, государь, если она приедет, надо ли ее ввести в малые апартаменты?

– Я скажу Бине.

– Она приедет.

– Ришелье! – воскликнул король, смеясь. – Вы – дьявол!

– Пусть так, – отвечал герцог, – но признайтесь, государь, что на этот раз дьявол держит ключи от эдема. Позволите ли вы мне, государь, выйти здесь из кареты?

– Зачем?

– Для службы короля, – смеясь, отвечал Ришелье.

– Мне нечего возразить, выходите.

Ришелье дернул за шнурок, карета тотчас остановилась.

– Когда я вас увижу? – спросил король.

– Завтра, государь, – отвечал Ришелье, уверенный в том, что он говорит. – Завтра я вам скажу, в котором часу.

Лакей отворил дверцу, Ришелье вышел. Карета опять понеслась, ее провожали три кареты с двенадцатью гвардейцами верхом, две другие кареты ехали позади: это были кареты герцога Ришелье; они остановились и ждали. Отворив дверцу первой кареты, Ришелье проворно вошел и сел.

– Пора! Я чуть было не заснул, – раздался хриплый голос.

Этот голос принадлежал кавалеру Морлиеру.

– Все идет прекрасно, – сказал Ришелье.

– Но полагаю, однако, что я все еще нужен вам?

– Да.

– Что я должен делать?

– Завтра д'Этиоль должен дать свободу своей жене.

– С которого часа?

– С семи часов вечера.

– Хорошо.

– Вы это устроите?

– Я уже устроил.

– Как?

– Я все предвидел. Вы же знаете мои способности! Второго такого, как я, нет на свете! И как подумаешь, что король, может быть, никогда не положит мне пенсию!

– Что вы сделали?

– Вот что. Зная, что король увидит сегодня вечером на балу хорошенькую нимфу, я еще более был уверен, что он захочет повидать ее и завтра. Поэтому я сел играть с д'Этиолем в брелан, но, по моей привычке выигрывать, а по его – проигрывать, я забрал у него деньги, да еще и выиграл ужин на завтра. Вы понимаете?

– Дальше?

– Итак, завтра мы ужинаем в семь часов. Мы пригласили гостей. Сцена будет разыграна в кабаке «Царь Соломон». Я сажусь возле д'Этиоля, называю его моим другом и клянусь ему переколоть всех, кто только осмелится посмотреть на его жену. Мои чувства, речи и отличные вина воодушевят его. В ту минуту, когда будут наливать шампанское, я подсыплю в его бокал достаточную дозу того слабительного порошка, который я всегда ношу с собой и который оказал мне столько услуг…

– Как? – сказал Ришелье. – Вы употребляете слабительное?

– Это самый лучший способ. Если бы вы знали, сколькими победами над женщинами обязан я этому способу!

– Мне хотелось бы узнать этот новый способ нравиться.

– Ничего не может быть проще. Когда мне нужно расстроить какое-нибудь свидание, я ужинаю, обедаю или завтракаю с моим приятелем, рассчитывая время. Порошок производит свое действие: несчастный любовник, чувствуя себя нездоровым, вынужден писать записочку, чтобы извиниться. Я беру на себя поручение, вижусь с красавицей и рассказываю ей о неверности ее возлюбленного, выдуманной мною, и это прямиком ведет ее к мысли о мщении. Вот и весь секрет.

– Замысловатый способ, – заметил Ришелье.

– Благодаря приличной дозе порошка, – продолжал Морлиер, – я освобожу вас от д'Этиоля до завтрашнего дня.

– Очень хорошо.

Морлиер протянул руку, раздался звон золота, и Морлиер опустил кошелек в карман.

– Больше ничего? – спросил он.

– Ничего, – отвечал Ришелье.

– В таком случае прощайте.

Карета остановилась. Морлиер проворно спрыгнул, не ожидая, чтобы опустили подножку; он сел во вторую карету, которая была пуста, и приказал надменным тоном:

– Назад, в ратушу!

Слуга запер дверцу. Морлиер закутался в плащ, и карета быстро покатилась по набережной к Гревской площади.

ХХХVI Две сестры

– О! Как хороши эти бриллианты, милая Нисетта! Подними руку к свету, чтобы я лучше их рассмотрела.

Нисетта повиновалась, она подняла левую руку, и на нее упал свет от люстр.

– Как он блестит!

– А твой, Сабина, он также очень хорош! Дай посмотреть!

Сабина подняла руку, на которой блестел перстень, подаренный ей королем.

Девушки разговаривали в «гостиной цветов». Король уехал с бала, но оживление не спадало. Все танцующие собирались веселиться до рассвета.

После отъезда короля, оставшегося незамеченным, так как инкогнито его было сохранено, Ролан привел свою сестру и невесту в гостиную, чтобы они могли вздохнуть свободнее вдали от шума и толпы. Нисетта и Сабина сняли маски и сели

рядом, держась за руки; они смотрели друг на друга, и во взгляде Нисетты было глубокое восхищение.

– Боже, – проговорила она, наклоняясь к Сабине и целуя ее, – с тех пор, как ты выздоровела и силы вернулись к тебе, я не могу на тебя наглядеться. Мне все кажется, что ты больна, лежишь на постели, и, когда я вижу тебя улыбающейся, проворной, живой, я спрашиваю себя: ты ли это?

– Дитя мое, – произнесла Сабина, возвращая данный ей поцелуй, – как ты добра и мила!

– О! Я очень тебя люблю.

– И я тебя.

– Какое счастье, – сказала Нисетта, придвигаясь к Сабине, – что наши братья полюбили нас обеих.

– Не удивительно, что Ролан полюбил тебя: ты так хороша!

– И ты также, Сабина. О! Ты гораздо красивее меня.

– Нет, нет…

– Да, я понимаю, что Жильбер, мой брат, обожает тебя.

– И они с Роланом так любят друг друга!

– О! Как мы можем быть счастливы все четверо, Сабина!

– А моего согласия вы не спрашиваете? – раздался мужской голос.

Вошли Жильбер и Ролан. Жильбер был в костюме неаполитанского крестьянина. Увидев молодых людей, Нисетта и Сабина встали в замешательстве.

– Поздно, – сказала Сабина, – нам пора ехать.

– Если ты хочешь, – отвечал Ролан. – Отец уехал в карете короля в Версаль и оставил нам фиакр, в котором мы приехали.

– Дайте мне вашу руку, моя прекрасная Сабина, и пойдемте.

Сабина взяла под руку Жильбера. Она опиралась на эту сильную руку с доверием слабого существа, уверенного в покровительстве сильного. Ролан шел впереди с Нисеттой.

– Какие новости? – спросила Сабина, приблизившись к Жильберу.

– Еще ничего определенного, – отвечал он.

– Однако вы надеетесь?

– Я уверен, что мы узнаем истину, и тогда вы будете отомщены, Сабина.

– Что же надо для того, чтобы достичь цели?

– Надо достать бумаги, запертые в секретном шкафу начальника полиции.

– В секретном шкафу начальника полиции? Пусть король велит ему выдать, отец мой попросит короля.

– Это невозможно. Не говорите об этом вашему отцу, Сабина.

– Почему?

– Потому что тогда вместо успеха, мы, может быть, потерпим неудачу.

– Я не понимаю.

– Вы доверяете мне, Сабина?

– О! Вы это знаете, Жильбер.

– В таком случае предоставьте действовать мне и будем продолжать хранить нашу тайну.

– Но как же вы достанете эти бумаги?

– Я еще не знаю, но достану обязательно.

– И вы думаете, что из этих бумаг узнаете, какой злодей хотел меня убить?

– Да, Сабина. Я искренне и глубоко убежден, что начальник полиции знает, кто вас ранил, он это знает, но сознательно запутывает дело.

– О, Боже мой! – прошептала Сабина. – Но кто же виновен?

– Без сомнения, какой-нибудь знатный вельможа, которого не смеют открыто наказать. Месяц назад король, двор и начальник полиции занимались этим делом. Употребили все силы, чтобы узнать истину, клялись, что они не остановятся, пока не найдут виновного… и никого не нашли, Сабина. Вот уже неделя, как поиски прекратили и перестали заниматься этим делом. Я в этом уверен. Для того чтобы поступать таким образом, начальник полиции должен был встретиться лицом к лицу с каким-нибудь могущественным противником.

– А бумаги, о которых вы говорите, могут разъяснить вам это дело?

– Без сомнения. Так как король в любой момент может потребовать отчета у начальника полиции, у того под рукой имеются все необходимые документы, чтобы ответить королю. В секретном железном шкафу хранятся все бумаги, относящиеся к делам, которые нельзя предать гласности. Вы понимаете?

– Очень хорошо. Но каким образом вы достанете эти бумаги?

– У меня есть могущественный друг из приближенных Фейдо, он поможет мне.

Сабина прижала к сердцу руку Жильбера.

– Приложите все силы, чтобы узнать истину, – попросила она, – я должна понять, кто и за что хотел убить меня.

В выражении этой воли было столько энергии, что Жильбер с восторгом посмотрел на Сабину.

– Я узнаю, – пообещал он.

Жильбер и Ролан, Нисетта и Сабина надели маски, прежде чем вышли из «гостиной цветов». В ту минуту, когда обе пары вышли в переднюю, два экипажа остановились у двери. Один фиакр был вызван Роланом, другой был щегольской каретой без герба. Из нее вышел кавалер Морлиер. Жильбер, посадив в фиакр Сабину, предоставил Ролану заниматься Нисеттой, а сам живо отступил и положил правую руку на плечо Морлиера, который также надел маску, прежде чем вышел из кареты.

– Черт побери!.. – пробормотал Морлиер, останавливаясь и оборачиваясь.

Жильбер пристально посмотрел на него. Зрачки его сверкали сквозь отверстия маски.

– Откуда ты? – спросил он.

– Из Красного дома, – отвечал кавалер.

– Ты видел герцога?

– Да.

– Он был с королем?

– Да.

– Все решено?

– Да. Завтра вечером король хочет ужинать с мадам д'Этиоль, и Ришелье привезет ее в Версаль.

– Герцог поручил тебе действовать самому?

– Да.

– И ты сделаешь так, как я велел тебе?

– Точь-в-точь. Когда я рассказал эту мысль герцогу, он расхохотался и нашел этот способ чрезвычайно забавным.

– Хорошо! Возьми д'Этиоля сегодня вечером в половине шестого и не оставляй его до той минуты, пока я не пришлю тебе приказ отпустить его.

– Будет сделано. Желаете ли вы сообщить мне еще чтонибудь?

– Нет. Ты можешь остаться здесь и ждать, если хочешь, пока взойдет солнце, чтобы покинуть бал.

Морлиер радостно повернул и быстро побежал по лестнице. Жильбер вернулся к фиакру; обе девушки и Ролан ждали его.

– На улицу Сент-Онорэ, – сказал Жильбер, садясь на переднюю скамейку.

Экипажи не имели тогда фонарей, так что внутренность их походила на темную берлогу, в которой ничего нельзя было рассмотреть. Закрыв дверцу, кучер стегнул лошадей, и фиакр медленно покатился по мостовой.

ХХХVII Потешный огонь

Хотя Рейни наделил Париж пятью тысячами фонарей уже в 1667 году, освещение было еще недостаточным. Через несколько месяцев (в ноябре 1745 года) должны были заменить фонари «реверберами», но в феврале это изобретение еще не существовало, так что, хотя в ратуше был большой праздник, Гревская площадь и улицы, примыкавшие к ней, были погружены в глубокую темноту.

Фиакр продолжал медленно катиться. Было три часа утра. Молодые люди сидели напротив друг друга, Жильбер – напротив Сабины, а Ролан – напротив Нисетты. Они не говорили ничего, но молчание было выразительнее любых слов.

Вдруг среди тишины и мрака раздались громкие крики и блеснул яркий свет. Фиакр въехал на Ломбардскую улицу, а у Сен-Дени был разведен большой потешный огонь, и молодые люди плясали вокруг него. Красноватое пламя взвивалось в небо, источая черный дым. Молодые люди прыгали через солому сквозь пламя. На них были странные костюмы и маски.

Без сомнения, и они так же хотели иметь свой праздник, как и богатые купцы, и, так как те иллюминировали ратушу, они иллюминировали улицу. Плясали, пели, кричали, прыгали с таким шумом, что могли разбудить всех обитателей соседних домов. Увидев подъезжавший фиакр, молодые люди весело и насмешливо закричали «виват!». Потешный огонь занимал всю середину улицы, так что карете невозможно было проехать.

– Она проедет! – закричали голоса.

– Не проедет! – закричали другие.

Танцующие и поющие опять принялись веселиться, окружив фиакр с диким воем и гиканьем.

– Я боюсь, – сказала Сабина.

– Это ничего, – возразил Жильбер. – Мальчишки забавляются. Поезжайте! – велел он кучеру, высунувшись из кареты.

– Берегись! – закричал кучер, размахивая бичом.

– Переезжайте через огонь! – послышался голос.

– Он должен проехать, – возразил другой.

– От этого посыпятся искры.

– Это будет забавно!

– А если он не проедет через огонь, то не проедет совсем.

– Нет, нет, он проедет.

– Поезжай!

– И я боюсь! – воскликнула Нисетта.

– Поверни, – обратился Ролан к кучеру, – и поезжай по другой улице.

Танцы и пение продолжались. Кучер хотел повернуть лошадей, но его не пускали.

– Надо проехать! – с гневом проговорил Жильбер.

– Не выходи! – вскричала Нисетта.

– Не бойся. – Жильбер отворил дверцу. – Пропустите нас, друзья мои, – сказал он.

– Прежде попляши с нами! – закричал высокий парень с безобразным лицом.

– В карете-то с ним – дамы, – сказал другой.

– Пусть и они потанцуют с нами!..

– Да-да!

К открытой дверце придвинулась толпа. Жильбер был не очень терпелив. Он схватил высокого парня, который кричал громче других, и оттолкнул его так сильно, что тот упал на мостовую и увлек в падении еще трех человек. Грозные ругательства посыпались в ответ на действия Жильбера. Он принял их, не отступив ни на шаг, и двое других упали возле тех, которые не успели еще подняться.

– Брат! – слабым голосом произнесла Нисетта.

– Жильбер! – вскричала Сабина.

Ролан бросился из кареты и одним прыжком очутился возле Жильбера. В эту минуту яркий свет осветил улицу – в костер была подброшена солома. Громкие крики раздались со всех сторон; внутри кареты стало светло как днем.

– Ах! – вскричала Сабина с ужасом. – Это тот самый фиакр, в котором меня везли, когда хотели убить…

Не успела она договорить, как открытая дверца захлопнулась, и лошади помчали через костер. Пылающая солома, затоптанная лошадиными подковами и каретными колесами, разбросала настоящий дождь искр. Затем яркий свет сменился темнотой. Карета, увлекаемая лошадьми, понеслась по направлению к кладбищу. Жильбер и Ролан вскрикнули и бросились за каретой, опрокидывая все, что встречалось им на пути. Но лошади скакали быстро. Не видно было кареты, не слышно

было стука ее колес. Жильбер и Ролан добежали до кладбища и посмотрели друг на друга со страшным беспокойством.

– Испуганные лошади взбесились, – сказал Ролан. – О, если они сломают карету!

– Беги, беги! – вскричал Жильбер, бросаясь к той улице, из которой они выбежали.

– Куда ты бежишь? – спросил Ролан, останавливая его.

– Захватить одного из тех, кто был там, чтобы узнать, где Сабина и Нисетта…

– Неужели ты думаешь, что это новое покушение?

– Да. Беги за фиакром!

Жильбер бросился к тому месту, где был разведен костер. Полусгоревшая солома валялась на мостовой. Улица была пустынна. Жильбер внимательно осмотрелся, но не увидел никого; у костра он был один. Ролан бросился в том направлении, куда поехала карета.

Раздалось пение петуха. Молния сверкнула перед глазами Жильбера. Он повернул на улицу Трусс-Ваш. Тень явилась перед ним.

– Вы? – с удивлением прошептал Жильбер. – Вы были здесь?

– Да, – отвечал человек, прислонившийся к двери одного дома, – я был здесь, и у меня в курятнике пятеро из тех, которые сейчас танцевали вокруг зажженной соломы.

– Ты их захватил?

– Да.

– Ах! Ты больше, чем мой друг, ты мой брат!

Жильбер крепко пожал руку говорившего с ним человека.

– Но где фиакр? – продолжал он.

– Петух Яго, Индийский и Негр бросились по его следам.

– О! Все идет прекрасно!

– И даже лучше, чем вы думаете. Нынешней ночью Малорослый узнал трех человек, которые 30 января исчезли на улице Фран-Буржуа. Он пошел за ними со своими курицами, и теперь эти трое тоже должны быть в ваших руках.

– Любезный В., – с волнением сказал Жильбер, – когда вы потребуете у меня половину моей жизни, я, не задумываясь, отдам ее вам – другая половина принадлежит Сабине.

– Вся моя жизнь ваша, вы это знаете, и, что бы ни делал я для вас, никогда не вернуть мне свой долг.

– Теперь, – продолжал Жильбер, – нам нужны бумаги, запертые в секретном шкафу у начальника полиции.

– Как их достать?

– Я достану.

– Когда?

– Через три дня.

– Вы в этом уверены?

– Совершенно уверен, любезный В.

– О! Вы самый лучший и величайший из людей!

– А вы самый умный и преданнейший друг на свете.

По направлению к монастырю Сен-Мери раздалось пение петуха.

– Индийский! – сказал В.

– Наверное, есть известия о карете.

– Без сомнения. Пойдемте!

Оба исчезли в темноте.

ХХХVIII Рапорт

Фейдо де Марвиль сидел в своем кабинете напротив Беррье, главного секретаря. Их разделял стол, заваленный бумагами. Тут были все рапорты главных агентов, и начальник полиции с секретарем наводили по ним справки. Фейдо держал в руках несколько тетрадей, которые положил на стол перед Беррье. Тот взял тетради и быстро пробежал их глазами. Закончив, он взглянул на начальника полиции, который внимательно на него смотрел, потом они одновременно покачали головами.

– Это будет продолжаться или нет? – спросил Беррье.

– В том-то и вопрос, – отвечал Фейдо.

– Положение затруднительное.

– Увы! Да.

– Что говорит король?

– Пока ничего.

– А герцог Ришелье?

– Он пребывает в сомнении.

Фейдо встал.

– Открыто объявить себя на ее стороне, – сказал он, – помочь ей освободиться от мужа было бы прекрасно, и я не мог бы сделать лучше, если бы был уверен в ее успехе… Но если это мимолетная интрига…

– Она будет не первая, – заметил секретарь.

– После смерти герцогини де Шатору король не любил никого… серьезно.

– Да, розовый трон прекрасной герцогини все еще не занят.

– Будет ли у нас на этот раз королева с левой руки?

– Ах! Если бы это можно было знать наверняка!

– Я через час был бы у нее, а муж ее остался бы в Лионе.

Фейдо медленными шагами начал ходить по комнате, Беррье следил за ним глазами. Фейдо опять сел напротив секретаря.

– Перечитаем сегодняшние рапорты! – сказал он.

Беррье опять взял бумаги.

– «Вчера утром, – читал он, – герцог Ришелье послал Сен-Жана, своего доверенного слугу, к мадам д'Этиоль. СенЖан был принят тайно. Он спросил Эйлали, горничную мадам д'Этиоль. В комнате горничной Сен-Жан и увиделся с мадам д'Этиоль. Он просил ее назначить свидание его господину в тот же день, прибавив, что герцог должен поговорить с ней о деле очень важном. Мадам д'Этиоль отвечала герцогу Ришелье, что она не может принять его у себя, но что в этот же самый день она пойдет гулять в Тюильрийский сад и в два часа будет на большой аллее. Герцог Ришелье отправился на свидание и нашел ее там. Между ними состоялась беседа, заключением которой был договор. Никто из гулявших, проходя мимо

них, не мог, конечно, предполагать, что между ними обсуждался вопрос о королевских удовольствиях. В половине шестого кавалер Морлиер приехал за Норманом д'Этиолем. Тот хотел увидеться с женой перед отъездом, но мадам д'Этиоль была нездорова уже два часа и заперлась в своей комнате, так что муж вынужден был уехать, не простившись с женой. В семь часов мадам д'Этиоль вместе с Эйлали, которая все приготовила, спустилась с черной лестницы в сад. Она была закутана в коричневое манто. Было темно. Эйлали, за которой ухаживал садовник, имела двойной ключ от калитки сада. Эта калитка выходила на улицу Воробьев. Вам известно, что мадам д'Этиоль живет в отеле своего дяди, главного откупщика Турншера, и что этот отель находится напротив отеля Мазарини. Мадам д'Этиоль вышла пешком со своей горничной. Герцог Ришелье ждал ее в карете. Она села, и карета поехала в Версаль. В девять часов вечера герцог вошел в малые апартаменты под руку с мадам д'Этиоль, которая, сбросив кружевную мантилью, закрывавшую ее, открыла самый богатый и самый щегольской из своих нарядов. Бине, камердинер короля, пришел просить ее пройти в столовую. Были приглашены Люксембург и Ришелье. Ужин был очень весел». Здесь, – прибавил Беррье, улыбаясь, – есть одно замечание, доказывающее, что наши агенты люди действительно ума необыкновенного. После этой фразы: «Ужин был очень весел» – поставлены были точки и прибавлено: «Я считаю своей обязанностью выйти в этот час из малых апартаментов и задернуть над моим рапортом занавес тайны».

Фейдо улыбнулся.

– Деланд вовсе не глуп, – сказал он.

– Я продолжаю, – сказал Беррье, бросив глаза на рукопись:

«Рассветало, когда герцог потребовал карету. Король, видимо, был раздосадован необходимостью этого отъезда и изъявил это в таких выражениях, которые обрадовали мадам д'Этиоль и вызвали румянец на ее лице. Король взял с нее обещание, что скоро состоится новое свидание. Герцог и мадам д'Этиоль сели в карету в ту минуту, когда бледная зимняя

Аврора бросила свет на вершины деревьев парижской аллеи. Если ужин был весел, то возвращение должно было быть печальным. Сен-Жан, доверенный слуга герцога, рассмотрел, что происходило внутри кареты, через щель, которую он проделал в крыше кареты. По пути не промолвили ни слова. Герцога можно извинить: волокита немногое может сказать женщине, когда между ними стоит непреодолимоя преграда. Несмотря на свою любезность, герцог положил голову на подушку сиденья и спокойно заснул. Мадам д'Этиоль прислонилась в противоположном углу и сделала то же самое[17]. Сон их был так глубок, что Сен-Жан почтительно должен был потревожить их по приезде. Он кашлянул, заговорил и, наконец, вынужден был дернуть за рукав герцога. Эйлали, горничная, ждала у калитки сада. Мадам д'Этиоль возвратилась домой, не вызвав ни у кого ни малейшего подозрения. В полдень д'Этиоль пожелал видеть свою жену – его впустили. «Как вы провели ночь»? – спросил он.

Не обвиняйте меня, монсеньор, что я приукрашиваю: я передаю буквально слова, слышанные Эйлали.

«Хорошо! – отвечала мадам д'Этиоль. – Со вчерашнего вечера я чувствую себя лучше». – «Вы кажетесь, однако, немножко бледны». – «Это последствия кризиса». – «Эти кризисы, могут быть слишком опасны, надо стараться их предупредить». – «Я приму меры предосторожности». – «А я был очень нездоров почти всю ночь». – «Как»? – «Вчера вечером я ужинал с друзьями… Я чувствовал себя очень хорошо, имел прекрасный аппетит, но этот Морлиер заставлял меня слишком много пить». – «Фи»! – воскликнула мадам д'Этиоль, презрительно отвернувшись. «Милая моя, это совсем не то, что вы думаете… У меня вдруг появилась сильная боль в желудке; я даже подумал, что у меня воспаление». – «Вы должны лечиться». – «И вы также, милая моя». – «О! У меня скоро пройдет, если я останусь в своей комнате целую неделю и не буду принимать никого…» – «Целую неделю! – вскричал д'Этиоль. – Это очень долго!» – «Надо уметь терпеть.

Мне необходимо совершенное спокойствие, и я вас предупреждаю, что моя дверь часто будет заперта». – «Увы! Милая Антуанетта, я буду в отчаянии, но прежде всего берегите себя. Я сам буду отдыхать целый день, потому что сегодня вечером опять ужинаю с этим воплощенным дьяволом, Морлиером, который приедет за мною и обещал еще лучший ужин, чем вчера». – «Ступайте же и отдохните!»

Д'Этиоль простился с женой. Сегодня вечером мадам д'Этиоль опять поедет в Версаль с герцогом».

– Этот рапорт очень точен и умно составлен, – сказал начальник полиции.

– А вот рапорт Леду, – продолжал Беррье.

«Турншер, чтобы избежать огласки и не допустить племянника до скандала, отправил д'Этиоля в Лион под предлогом чрезвычайно важного дела.

Норман д'Этиоль отправился в дорогу в три часа пополудни; он быстро прибыл в Лион, потому что на дороге были приготовлены сменные лошади. Он отправился к маркизу де ла Алетту, главному контролеру провинции. Кавалер де ла Морлиер захотел проводить д'Этиоля до Масона, чтобы, как говорил он, заставить его во время путешествия сполна оценить достоинства бургундских вин».

– Он в хороших руках, – сказал, улыбаясь, начальник полиции.

– Вот третий рапорт, Армана. Он говорит, что вчера вечером мадам д'Этиоль, став посвободнее ввиду отсутствия мужа, уехала в Версаль с герцогом Ришелье и…

– И?.. – спросил Фейдо, видя, что Беррье остановился.

– …она еще там, – прибавил секретарь.

Наступило молчание.

– Что вы думаете об этом, Беррье? – поинтересовался начальник полиции.

Секретарь приблизился к своему начальнику и посмотрел ему прямо в глаза.

– Вы хотите, чтобы я был откровенен? – спросил он.

– Да, – отвечал Фейдо.

– Каково бы ни было положение дела, есть способ удачно закончить его.

– Какой?

– Вести двойную игру, тогда непременно выиграешь.

– Каким образом?

– Из двух одно: или мадам д'Этиоль станет фавориткой, заменит герцогиню де Шатору и сделается всемогущей, или любовь, внушенная ею, будет мимолетна.

– Очевидно, что будет или то, или другое.

– В первом случае вы должны действовать как можно скорее, чтобы заслужить ее признательность; во втором – всякий неосторожный поступок будет, напротив, очень опасен.

– Я говорю то же самое. Какое средство предлагаете вы, чтобы избежать этой опасности?

– Средство нехитрое. Предоставьте мне действовать с мадам д'Этиоль от моего имени. Очевидно, что, если ее будущность будет блистательна, она вознаградит меня впоследствии, потому что сейчас я могу оказать ей самые важные услуги, уведомляя ее обо всем, что могут говорить в городе и при дворе, предохранив ее таким образом от ловушек, расставляемых ей. Ей нужна твердая рука, чтобы вести ее к цели, потому что она честолюбива, это видно, и мечтает о всемогуществе. Я помогу ей и буду считаться ее приверженцем. В случае вашей немилости и моего успеха я обещаю вам употребить все силы, чтобы добиться для вас блестящего положения. Если, напротив, я потерплю неудачу, вы обязуетесь покровительствовать мне. Хотите?

– Будем говорить еще яснее, – сказал Фейдо де Марвиль. – Если мадам д'Этиоль сделается фавориткой, вы надеетесь со временем стать начальником полиции?

– Да, признаюсь.

– Какое вознаграждение буду иметь я?

– Какое вы хотите?

– Я променяю мое место только на главное интендантство.

– На лангедокское, например? Это ваша родина.

– Это было бы для меня удобнее всякого другого, но я приму и провансальское, потому что моя жена родом из Марселя.

– Если все пройдет успешно, я обязуюсь употребить все силы, чтобы исполнить ваше желание, и даю вам слово, что приму ваше место только после вашего назначения.

– Это решено, любезный Беррье. Я оказываю вам такое доверие, какое вы можете оказать мне. Теперь в случае, если вы потерпите неудачу, что я должен делать?

– Предоставить мне место главного откупщика. Я хочу заняться финансами. Турншер будет в восторге от моего покровительства и сам будет мне покровительствовать.

– Ну, я даю вам слово; я убежден, что вы успеете.

– Так повидайтесь сами с мадам д'Этиоль.

– Нет.

– Если вы верите ее успеху…

– Я не верю моим успехам в управлении полицией. Вот уже год, как мне не везет; дело Рыцаря, принимающее странные размеры, чрезвычайно повредило мне в глазах короля… Я понимаю неудовольствие его величества…

– Это правда. Дело становится непонятным. Что значит это исчезновение двух девиц?

– Дочери Доже и невесты его сына? Две девушки, в которых король принимает участие и которым сделал свадебный подарок, в ту же самую ночь похищены, и невозможно узнать, куда они подевались! Честное слово, есть от чего сойти с ума!

Дверь кабинета отворилась.

– Монсеньор д'Аржансон, – доложил привратник.

– Министр! – с живостью проговорил Фейдо, вставая. – Все, о чем мы говорили, решено? – обратился он к Беррье.

– Да, если вы хотите, – отвечал секретарь.

– Хочу.

– В таком случае начнем действовать. Я оставляю вас и иду к мадам д'Этиоль.

– Ступайте и действуйте.

Когда министр вошел, Беррье низко поклонился и вышел.

ХХХIХ Король недоволен

Когда дверь затворилась, д'Аржансон пристально посмотрел на начальника полиции.

– Любезный Фейдо, – начал он, – с сожалением должен сообщить вам, что принес дурное известие.

– Я этого ждал, – отвечал Фейдо.

– Король поручил мне выразить вам свое неудовольствие. Епископ Мирнуа приезжал сегодня утром просить короля возвратить свободу мнимому Рыцарю Курятника, которого удерживаете вы, и король отдал мне приказ выпустить из тюрьмы каноника Ронье.

– Но возвратить свободу человеку, личность которого не была доказана, значит подвергнуться осуждению публики и объявить о бессилии полиции!

– Этого требует король.

– Как?! Я должен признаться, что известие о поимке Рыцаря ложное, если оно распространилось повсюду, и спокойствие воцарилось в Париже?

– Поймайте истинного Рыцаря!

– Каким образом?

– Если бы я его знал, то давно выдал бы его вам.

– Черт побери! – сказал Фейдо с глухой яростью.

– Есть ли у вас новости о похищении девушек?

– Никаких.

– Это случилось третьего дня, ночью, во время бала?

– Именно. Все наши поиски были напрасны, а между тем я сделал все, что только возможно было сделать.

– Сабина Доже, дочь королевского парикмахера, была опасно ранена месяц назад и похищена две ночи назад, а вы, начальник полиции, ничего не можете узнать!.. Этого допустить нельзя!

– И все же это так.

– Король этого не допустит.

– Меня обвиняют в небрежности или неспособности?

– Нет, но король хочет знать… А об этом исчезнувшем агенте, которого судил и приговорил к казни Рыцарь, у вас есть известия?

– Никаких.

– А как же с наградой, обещанной тому, кто отправил к вам письмо?

– Она осталась невостребованной.

– Не приходил никто?

– Ни одного человека.

– Это странно!

– Так что голова идет кругом!

– А пожар в отеле Шаролэ?

– Виновник не найден.

– А графиня Потоцка, исчезнувшая в лесу Бонди?

– Никаких известий о ней; лес был осмотрен вдоль и поперек.

Маркиз д'Аржансон стоял, рассерженный.

– Любезный Фейдо, – сказал он, – сейчас же освободите каноника Брюссельского капитула и объясните ему, как подло вы были обмануты. Теперь последний совет, любезный месье де Марвиль, последний…

– Я слушаю.

– Во что бы то ни стало изловите Рыцаря.

И, слегка поклонившись, министр вышел. Начальник полиции проводил его по правилам этикета, и, когда министр сел в карету, Фейдо возвратился в свой кабинет. Он был в сильном гневе, разрывал рапорты и реестры, срывал бахрому с занавесей, топал ногами с нетерпением, сжимал кулаки так, что ногти впивались в тело, ходил, садился, вставал, как человек, надеющийся успокоиться только от усталости. В дверь тихо постучались.

– Войдите, – сказал он.

Вошел привратник и принес письмо на серебряном подносе.

– От кого? – спросил Фейдо.

– Не знаю. Мне подали это письмо и велели немедленно отнести к вам. Посыльный ждет ответа.

Фейдо де Марвиль распечатал письмо и прочел его. Его мрачная физиономия вдруг просияла.

«Ах! – подумал он. – Это было бы великим счастьем!»

Обратившись к привратнику, который ожидал его приказаний, он сказал:

– Впустите сюда человека, который принес письмо и ждет ответа.

Привратник поклонился, вышел и почти тотчас вернулся с посетителем.

ХL Посыльный

– Войдите, – сказал привратник, посторонившись.

Прошла минута ожидания, потом на пороге показался

человек лет семидесяти, сгорбленный, с белыми волосами, повидимому очень смущенный, не смевший идти ни вперед, ни назад и не знавший, что ему делать.

– Войдите! – повторил привратник.

Старик вошел, и дверь за ним затворилась. Он медленно поднял голову, осмотрелся вокруг с беспокойством, и выражение робости и страха отразилось на его физиономии.

– Подойдите, – сказал Фейдо тоном почти любезным.

Старик подошел, низко поклонившись несколько раз.

– Как ваше имя? – спросил начальник полиции.

Вместо ответа старик осмотрелся вокруг.

– Нас никто не услышит? – спросил он дрожащим голосом.

– Никто, – отвечал Фейдо.

– Нас никто не слушает?

– Никто.

– Сюда никто не придет нечаянно?

– Нет.

– Умоляю вас, заприте двери на замок.

– Говорите, говорите!

– Я не могу, у меня не будет сил заговорить, если вы не запрете двери на замок. Я бедный старик, пожертвовавший своей жизнью для того, чтобы услужить начальнику полиции…

– Не бойтесь ничего!

– Говорят, что здесь все пробито насквозь – потолки, стены, все…

Фейдо улыбнулся и запер двери.

– Теперь, – сказал он, – вы можете быть спокойны.

– Да, – успокоился старик, вздохнув с облегчением.

– Как вас зовут?

– Жюль Алексис Лоазо.

– Это вы написали мне письмо?

– Я, монсеньор.

– Это вы нашли письмо с моим адресом, которое вы послали по почте?

– Я.

– Почему же вы не пришли раньше?

– Я не смел, я боялся…

– Где вы нашли это письмо?

– О, далеко отсюда! На улице Сент-Этьенн.

– Когда вы его нашли?

– Утром. Я шел мимо, увидел на мостовой бумагу и поднял ее…

– Это было на улице Сент-Этьенн?

– Да.

– В каком месте?

– Против церкви Св. Женевьевы.

– Вы имеете какие-нибудь другие сведения насчет этого письма?

– Никаких.

Фейдо подумал.

– Вы знаете, – спросил он, – что я обещал награду тому, кто послал мне это письмо?

– Знаю и надеюсь, что я получу ее.

– Вы, разумеется, получите, только…

– Что такое? – с беспокойством спросил старик.

– Я должен иметь точные доказательства, что именно вы нашли письмо, потому что так всякий может прийти ко мне и потребовать денег.

Беспокойство старика, по-видимому, удвоилось.

– Это правда, согласен, – сказал он.

– У вас есть доказательства?

– Увы! Нет.

– Никто не видел, как вы подняли это письмо?

– Никто… Я был один.

– Вы проводите агента на эту самую улицу и покажете то место, где нашли это письмо.

– Хорошо.

– Вы не имеете ничего другого сказать мне?

Старик находился в сильном волнении.

– Я… не… могу… – пролепетал он, – однако… мне хотелось бы…

– Что? Что с вами? Что вы хотите сказать?

– Я не смею.

– Говорите! Не бойтесь ничего.

Старик выпрямился с усилием и посмотрел на начальника полиции.

– Речь идет о Рыцаре Курятника, – сказал он.

– О Рыцаре? – повторил Фейдо.

– Да.

– Вы его видели?

– Да… Очень часто.

– Каким образом?

– Это мой жилец.

– Рыцарь – ваш жилец? – с удивлением закричал начальник полиции.

– Да… Но он не регулярно живет в своей квартире, он приходит время от времени.

– Где это?

– Ваше превосходительство, позвольте мне спросить вас: сколько, вы сказали, дадите тому, кто выдаст вам Рыцаря, настоящего Рыцаря, а не кого-нибудь другого?

– Я дам двести луидоров и место с жалованьем в две тысячи ливров.

– Это хорошо, но не достаточно.

– Как! Двести луидоров и жалованья две тысячи?

– Для меня вы, может быть, перемените условие.

– Мы с вами не на рынке!

– Но ведь это действительно торг. Я продаю вам Рыцаря и назначаю цену.

– Какую?

– Я стар, мне остается жить недолго, мне не нужно место с жалованьем, но я люблю делать людям добро, и мне всегда нужны наличные деньги. Дайте мне вместо двух тысяч жалованья тысячу пистолей.

– Тысячу пистолей! – повторил Фейдо. – Вы забываете, кто вы и кто я. Спор невозможен. Вы знаете, где Рыцарь Курятника, и скажете это мне, потому что я должен знать правду именем короля. Я вас награжу, но не будьте требовательны, а то вы станете виновны.

– Виновен?

– Человек, знающий, где скрывается разбойник, главарь шайки убийц, и не служит обществу, помогая раздавить это чудовище, виновен против короля и против закона, потому что и сам становится сообщником этого злодея.

– Вы заставляете меня трепетать!

– Говорите!

– Я готов! Расспрашивайте, я буду вам отвечать. Но крепко ли заперты двери? Потому что я рискую моей жизнью ради вас.

– Никто не может войти без моего приказания.

– Когда так, я готов.

– Прежде чем отвечать, подумайте. Если вы скажете мне правду, если не будете стараться обмануть меня, я щедро вас награжу… даже очень щедро, но если вы меня обманете…

– Моя жизнь в ваших руках, делайте со мной, что хотите…

– … вы будете жестоко наказаны.

– Я ничего не боюсь.

Наступило молчание. Фейдо сидел в кресле у камина, старик стоял перед ним.

– Вы знаете, где Рыцарь Курятника? – спросил Фейдо.

– Знаю, – отвечал старик.

– Где он?

– Очень близко отсюда.

– Очень близко, говорите вы?

– Гораздо ближе, чем вы, может быть, думаете.

– Где же он?

– Я не могу этого сказать, но, если ваше превосходительство желаете, я сведу вас с Рыцарем Курятника.

– Правда?

– Я ручаюсь своей головой.

– Когда?

– Когда вам угодно.

– Сегодня.

– Хоть сейчас.

– Вы выдадите мне Рыцаря?

– Я вас поставлю с ним лицом к лицу.

– Сделайте же это!

– Уже сделано, ваша милость!

Фейдо откинулся на спинку кресла. Два пистолета были направлены в его грудь. Старик преобразился: глаза его горели, на губах мелькала насмешливая улыбка, физиономия имела угрожающее выражение, обе руки, вооруженные пистолетами, были вытянуты.

– Вы хотели видеть Рыцаря Курятника, – проговорил он. – Глядите же на него, господин начальник полиции, он перед вами!

Фейдо не отвечал.

– Одно слово, одно движение – и вы будете мертвы. Я вам сказал мое имя, мне не нужно угрожать вам другим образом.

Говоря это, Рыцарь положил пистолеты на стол, потом, вынув из кармана одной рукой небольшой кинжал, взял его в зубы, другой рукой вынул из кармана тонкие и крепкие веревки и, подойдя к начальнику полиции, сказал:

– Дайте привязать себя, или я вас убью! Этот кинжал отравлен. Мне стоит только поранить вас – и внезапная смерть вам обеспечена.

С кинжалом в зубах, направив острие на начальника полиции, Рыцарь схватил обе руки Фейдо де Марвиля и крепко их связал, потом связал ему ноги и прикрепил веревки к креслу. Тот не в состоянии был сделать ни малейшего движения. Рыцарь заткнул ему рот.

– Вы будете мне отвечать наклоном головы, – приказал Рыцарь.

Он вынул из кармана начальника полиции связку ключей.

– Какой из них от железного шкафа? – спросил он. – Я вам стану показывать, а вы укажете на тот, который мне нужен.

Когда ключ был указан (де Марвиль понимал, что он не должен колебаться), Рыцарь отпер сейф. Не говоря ни слова, он выбрал те бумаги, какие хотел взять, потом отворил двойное дно в шкафу – там была касса начальника полиции. Рыцарь взял свертки с золотом и банковские билеты. Потом запер секретный шкаф и положил ключи в карман начальника полиции, наконец, сел перед бюро и начал писать. Закончив, он встал.

– Вот письмо к месье Беррье, – сказал он. – Я ему рассказываю, что случилось, и прошу его прийти поскорее снять с вас веревки и вынуть кляп. Я пошлю к нему это письмо с дежурным привратником.

Де Марвиль задыхался от бешенства и гнева, но не мог ничего сделать. Рыцарь низко поклонился, взял бумаги, золото и банковские билеты и тихо отворил дверь.

– Оставляю вам на память мои пистолеты, – произнес он, уходя, опять поклонился, отпер двери и вышел.

* * *

Книга третья

Граф де Сен-Жермен – Принц-Палач

I Опера

Утром одного из апрельских дней 1745 года в Париже стояла пасмурная погода: шел сильный дождь, дул порывистый ветер, а по улицам лились потоки жидкой грязи.

Карета, запряженная двумя прекрасными першеронами, с кучером в ливрее и в напудренном парике, выехав с улицы Фромандо, повернула на улицу Сент-Оноре и остановилась у здания Оперы.

Лакей соскочил, отворил дверцу, опустил подножку и посторонился. Показались маленькая ножка, хорошенькая головка, и грациозная женщина, очень кокетливо одетая, промелькнув, как быстрая тень, впорхнула в вестибюль Оперы, предназначенный для артистов. Молодая особа прекрасно знала расположение уборных и, по всей вероятности, принадлежала к составу артистов Оперы. Налево была комната швейцара. Увидев молодую женщину, швейцар низко поклонился.

– Для меня ничего нет? – спросила хорошенькая дама.

– Ничего, – был ответ.

Она поспешно прошла в коридор, в глубине которого вверх вела лестница, слабо освещенная тусклым фонарем.

Женщина проворно взбежала по ступеням, отворила дверь, но на пороге споткнулась.

– Право, здесь так темно, что можно сломать себе шею, – сказала она.

– Шею – это полбеды, – раздался в ответ веселый мужской голос, – хуже, если ногу. Шея нужна только певицам, а что станет делать сломавшая ногу танцовщица?

– Я опоздала, Дюпре?

– Как всегда, дорогая Комарго.

– Меня ждут, чтобы начать?

– Да. Все уже на сцене.

– И Салле?

– Она только что приехала и сейчас в своей уборной.

– Я иду в свою и тотчас буду на сцене.

– Я могу начинать?

– Да-да! Я вас не задержу.

Комарго исчезла в коридоре. Дюпре пошел на сцену.

Бывший танцор, пользовавшийся большой славой, стал балетмейстером, капельмейстером и танцмейстером королевской академии. Он был учителем Комарго.

Дюпре взял свою маленькую скрипку, лежавшую на обитой бархатом скамейке, и вышел на сцену. Сцена была освещена не лучше коридоров. Зала была погружена в глубокий мрак. Сальные свечи (восковые горели только вечером) в железных подсвечниках, прикрепленных к деревянным балкам, бросали на сцену красноватый отсвет. Восемь музыкантов сидели в оркестре. По сцене расха-живали три молодые женщины в костюмах, предназна-чавшихся специально для репетиции: в шелковых панталонах, в юбках и корсажах из белого пике. Это были Аллар, Софи, Лемуан. Впереди сцены мужчина отрабатывал пируэты. То был Новерр, знаменитый танцор, ученик Дюпре, дебюты которого в 1743 году в Фонтенбло имели огромный успех. Он первый осмелился танцевать с открытым лицом, тогда как раньше танцоры надевали маски. Справа – второй танцор, Гардель, также проделывал разные па. Другие танцоры и балерины находились в глубине сцены.

– Начнем, – сказал Дюпре, выходя на сцену. – Прошу всех занять свои места.

Визит Рыцаря

– Ну, Аллар, пока не придут Комарго и Салле, повторите это па.

– Отсюда начать, месье Дюпре?

– Да, моя красавица.

Дюпре отошел немного влево, к авансцене.

Аллар, прелестная восемнадцатилетняя девушка с белокурыми волосами, голубыми глазами, гибким станом, с удивительно стройными ногами, стала в третью позицию.

– Пятую! – продолжал Дюпре. – Скрестите ноги… Чтобы носок левой ноги плотно касался пятки правой ноги… Недурно, недурно!.. Опустите руки… Так!.. Наклоните голову вправо… пусть ваша поза будет естественной…

Аллар повиновалась. В этой позе она казалась нимфой, готовой улететь. Дюпре рассматривал ее, как тонкий знаток, и сделал одобрительный знак головой. Затем он взял в руки свою скрипку и сыграл на ней мелодию танца.

– Хорошо, хорошо, – говорил он, смотря, как Аллар танцует, – очень хорошо!.. Наклонитесь теперь медленно, как бы для того, чтобы поднять что-нибудь с пола… постарайтесь это проделать, не сгибая ноги… еще… еще…

Вдруг он сильно ударил по скрипке и закричал:

– Да не так!.. Три раза вы начинаете одно и то же и все нисколько не лучше…

– Месье Дюпре, я делаю все, что вы мне приказали, – со слезами на глазах сказала Аллар.

– Да нет же!..

За кулисами послышался свежий женский голос, напевавший модный куплет.

– А! Это Салле, – сказал Новерр и, сделав пируэт, закончил его низким поклоном.

Салле, в костюме танцовщицы, вышла на сцену.

– Где же Комарго? – спросила она, осматриваясь вокруг.

– Вот она, – отвечал Дюпре, указывая на белую тень в глубине сцены.

Первыми словами Комарго были: «Где Салле?» Первыми словами Салле были: «Где Комарго?» Эти два вопроса как нельзя лучше обрисовывают положение дел.

Взаимно восхищаясь своей одаренностью, Комарго и Салле не могли не чувствовать одна к другой самой сильной зависти. У каждой были свои успехи, свои поклонники, свои особенные характерные танцы. Танцоры, фигуранты и фигурантки окружили двух знаменитостей. Комарго и Салле холодно поздоровались.

– Милая моя, – сказала Комарго, – вы знаете, что мы будем танцевать этот балет в Фонтенбло на будущей неделе?

– Да, – отвечала Салле, – герцог Ришелье говорил мне вчера. Король едет на войну и до отъезда хочет посмотреть, как мы танцуем.

– Не он, а маркиза…

– Маркиза? Какая маркиза? – спросил Дюпре.

– Новая, – смеясь, отвечала Комарго.

– Какая новая маркиза?

– Помпадур.

– Помпадур? – повторил Дюпре. – Не слыхал этого имени.

– Теперь будете знать.

– О ком вы говорите?

– Спросите у Аллар. Ей об этом сказал Турнегем.

– Но кто же эта новая маркиза?

– Мадам Ле Норман д'Этиоль, урожденная Поассон, а теперь произведенная в маркизы де Помпадур.

– Скользкая дорожка!

– Она официально объявлена фавориткой, имеет апартаменты в Версале и недавно представлена ко двору с титулом маркизы де Помпадур.

– Мать ее умерла от радости, – прибавила Салле.

– Да. Мадам Поассон была больна; когда ей сказали, что дочь ее объявлена любовницей короля, она вскричала: «Дорогая Антуанетта! Я всегда говорила, что она достойна короля! Мне нечего больше желать!» И с этими словами умерла.

– Нет слов, эта д'Этиоль достигла прекрасного положения.

– Ах! – дружно вздохнули другие танцовщицы.

– Но у нее уже есть враги.

– Конечно, начиная с Морпа, который сочинил пресмешную эпитафию на смерть ее матери[18].

– Если Морпа поспешил написать свою едкую эпиграмму, – сказала Салле, – то и Вольтер не терял времени, чтобы в стихах выразить самую низкую лесть новой маркизе.

– Я ничего не знаю, – заметила Комарго тоном, показывающим великое удивление.

– Естественно, ведь Вольтер написал свой мадригал сегодня ночью, а мне его прочитал только утром.

– В котором часу? – спросила Комарго, ядовито улыбаясь.

– После того, как ушел от вас, – ответила Салле.

– Значит, вам он долго читал, поскольку ушел от меня в первом часу ночи.

– Вольтер очень хорошо пишет, – сказала, смеясь, Аллар, – и ничего нет удивительного в том, что Салле слушала его всю ночь.

Салле прочитала мадригал, вызвавший общее одобрение.

– Разве король серьезно увлечен этой дамой? – спросил Новерр.

– Он влюблен, как никогда раньше, – отвечала Комарго. – С тех пор как король заговорил с нею на последнем балу в ратуше, то есть в течение двух месяцев, он написал ей более сорока писем, запечатанных одной и той же печатью, на которой вырезан девиз: «Скромный и неизменный»

– А ее муж? – спросил Дюпре.

– Конечно, со временем он утешится, но теперь он в отчаянии. Смешно слушать его жалобы на свою участь. Он разъезжает по улицам Парижа с заплаканным лицом, вздыхает и проклинает свою судьбу: «Моя жена, моя Антуанетта! Неблагодарная, злая!» И пишет ей письмо за письмом.

– Это правда, – сказала Аллар, – доказательством служит то, что он поручил своему дяде Турнегему…

– Который своими руками отдал бриллианты Рыцарю Курятника, – прибавил Новерр, намекая на приключение с прелестной танцовщицей.

– Он поручил своему дяде, – продолжала Аллар, не обращая внимания на шутку Новерра, – передать ей письмо, в котором писал, что все ей простит, если она вернется.

– Ну и что же?

– Мадам д'Этиоль показала письмо королю, – сказала Салле.

– О!

– Да! А король, прочитав, сказал: «Ваш муж – честный человек!» После этого король поручил герцогу Ришелье уладить дело. Герцог в свою очередь приказал шести мушкетерам отправиться вместе с Ле Норманом в путешествие в Авиньон, и в настоящее время злополучный муж проводит время в папских владениях.

– Его скоро утешит, – прибавила Комарго, – место главного откупщика.

– И он скоро вернется в Париж. Бедный д'Этиоль, как и его дядя, не может прожить без оперы. Не правда ли, Аллар?

– Его жене очень кстати теперь переменить имя, – сказал Дюпре.

– Для того и дали ей титул маркизы де Помпадур. Ее апартаменты будут во всех королевских домах, а для того чтобы она могла жить не нуждаясь, король назначил ей пятьсот тысяч ливров ренты и дал семьсот пятьдесят тысяч на покупку земель и дворца Креси.

– Вместе с пятьюстами ливров, которые ей дал Машо за место главного контролера, отнятое у Орри, – сказала Комарго, – это составит около двух миллионов.

– Заработанных в два месяца!

– А брат ее, назначенный главным управляющим на стройках, а маркиз Вандиер…

– Однако какие перемены при дворе! Никто не знает, что еще случится!..

– Милостивые государыни, – сказал Дюпре, – все это прекрасно, но время уходит, а мы не репетируем. Прошу вас на места!

Музыканты стали перед своими пюпитрами, фигуранты и фигурантки отодвинулись в глубь сцены.

– Когда поднимется занавес, – сказала Салле, – мне придется лежать на этой скамье из дерна?

– Да, – подтвердил Дюпре.

– Но в вашем дерне есть гвозди, – вскричала Салле, – они разорвали мне юбку.

– Ее зашьют… На места! На места!

Салле растянулась на скамье, постаравшись не попасть на гвозди.

– Мне выходить с левой стороны? – спросил Новерр.

– Да! Ты, пастух, входишь и сначала не видишь спящей пастушки… Ты задумчив, печален, уныл; руки твои опущены, взор потуплен, что говорит о глубоком горе… хорошо… Вдруг ты замечаешь ее – выражение восторга… Любовь пронзает твое сердце… Затем ты замечаешь другую пастушку, которая подходит с противоположной стороны. Входите, Комарго!.. Ты и ее также находишь прелестной, ты в восторге. Твоя мимика должна ясно выразить твои чувства… Понимаешь? Кого из них полюбит пастух, оказавшийся между двумя такими привлекательными женщинами? Положение бесподобное! Комарго входит и не видит тебя… она смотрит на зеленые листья на деревьях…

– Подвиньте налево свечку! – закричал Новерр. – Сало капает мне на голову!

– Ты находишь их прелестными – не забывай об этом! – продолжал Дюпре.

– Мне стоит только взглянуть на обеих дам, чтобы вспомнить это, – сказал Новерр, вытирая голову, на которую действительно капало сало со свечи.

– Итак, ты колеблешься, – продолжал Дюпре. – Когда ты чувствуешь влечение к одной, ты должен сделать «глиссад», потом пируэт, выражающий влечение к другой. Понятно? Теперь мы начнем.

– А я разве не выхожу? – спросила Аллар.

– Разумеется, выходите. Вы – богиня счастья; вы будете колебать весы, до тех пор пока с противоположной стороны не войдет Амур.

– Амуром буду я, – сказал Гардель. – У меня будут великолепные крылья.

– А у Аллар бесподобные бриллианты.

– Пусть она напишет Рыцарю, чтобы он возвратил ей украденные! – засмеялся Новерр.

– Мы должны были выпросить их у него, когда он принес нам розы… – сказала Комарго.

– Правда, – подтвердила Салле. – Ведь это случилось в ту ночь, когда была ранена бедная Сабина, дочь Доже.

– Почти под моими окнами!

– Вы помните?

– Как не помнить! Мне все кажется, что я до сих пор вижу бедняжку плавающей в луже крови.

– Кстати о Доже, – сказал Новерр, – вы знаете, что его семейство преследуют несчастья? После того как дочь чуть было не погибла, вдруг исчезла невеста его сына, Нисетта, и думают, что она убита.

– Вы знаете эту девушку, Новерр? – спросила Комарго.

– Я ее знал лучше него, – заметил Дюпре, – я был ее учителем танцев.

– Вы учили ее танцам?

– Тогда же, когда учил Сабину. Мой старый друг Доже просил меня давать уроки его дочери, а так как Нисетта никогда не расставалась с нею, я учил танцам их обеих; тогда-то Новерр, часто со мной ездивший туда, увидел этих девиц и подружился с Роланом, сыном Доже.

– Вы знаете подробности исчезновения и смерти этой девушки?

– Да, но расскажу о них после репетиции.

– Нет, нет, сейчас!

– После!

– О! Когда я встревожена и озабочена, я не могу танцевать, – заявила Комарго.

– И я также, – подхватила Салле.

– Рассказывайте скорее, Дюпре! – вскричала Аллар.

– Я буду краток, – начал Дюпре, – притом, если я забуду что-нибудь, Новерр дополнит меня. Это произошло в ночь большого маскарада в ратуше, на котором присутствовал король.

– Я была одета гречанкой, – перебила Комарго.

– А я китаянкой! – прибавила Салле.

– Ну, в ту ночь Нисетта и Сабина возвращались домой со своими братьями, Роланом и Жильбером-оружейником; доехав до того места, где улица Сен-Дени скрещивается с улицей Ломбардской, они были остановлены разведенным костром. Мужланы, которые забавлялись, перепрыгивая через него, не хотели их пропускать. Ролан и Жильбер вышли из кареты, а лошади вдруг рванулись и понесли, будто закусили удила.

– А девушки остались в карете одни? – спросила Аллар.

– Да. По какой дороге понеслась карета – этого узнать так и не смогли. Ролан и Жильбер целую ночь искали ее и не нашли. Утром Сабина вернулась к отцу. Она была бледна и едва держалась на ногах. Одежда ее была запачкана и изорвана…

– О, бедная девушка! – воскликнули в один голос Комарго и Салле.

– Сабина рассказала, что, когда лошади понесли, она страшно испугалась, однако успела открыть дверцу и выскочила из фиакра, после чего упала и лишилась чувств… Придя в себя, Сабина собралась с силами и вернулась домой. Она думала, что кучер успел в конце концов остановить лошадей и что Нисетта тоже вернулась, но та не возвращалась.

– Целую неделю, – прибавил Новерр, – искали карету, но не могли найти.

– Нисетта так и не вернулась? – спросила Аллар.

– Нет.

– Что же с ней стало?

– Она утонула. По крайней мере так думают, и это похоже на правду. Через девять дней после ее исчезновения один моряк, проплывая под мостом Нотр-Дам, почувствовал, что его лодка наткнулась на какой-то твердый предмет. Он остановился; друзья помогли ему и вытащили из воды фиакр. Обе лошади были еще запряжены. Внутри кареты была утонувшая женщина. На этой женщине, ужасно обезображенной долгим пребыванием под водой, была одежда, которая была на Нисетте на балу в ратуше.

– Значит, это была она? – спросила Комарго.

– Опознать ее было трудно, но все заставляет думать, что это была она.

– А кучер?

– Его труп нашли возле Нового моста; он был отнесен течением.

– О, это ужасно! – воскликнула Салле.

– А Сабина? – спросила Комарго.

– Опять занемогла, и все думают, что после этого она повредилась в рассудке.

– Это ужасно!

– А бедный Ролан в таком отчаянии, что хочет пойти в солдаты, – прибавил Дюпре, – и погибнуть на войне.

– Бедные люди! – вскричала Аллар.

– Сабина была очаровательна, да и Нисетта была прехорошенькая, – с грустью заметила Салле.

– Думают, что лошадей нельзя было сдержать, – продолжал Дюпре, – и они свалились в Сену.

Наступила минута тягостного молчания.

– Теперь, когда вы знаете все и мне не о чем более рассказывать вам, – продолжал Дюпре, – кажется, мы можем начать репетицию.

– Неужели вы думаете, что это располагает нас к танцам? – спросила Аллар, качая головой. – Мне скорее хочется плакать, чем танцевать.

– Быть может, вас заставляет плакать воспоминание о бриллиантах? – усмехнулся Новерр.

– Очень мне нужны эти бриллианты! – отвечала Аллар. – Я предпочла бы лишиться их десять раз, только бы не случалось этих несчастий.

– Вы не можете их лишиться, раз их у вас нет.

– Все-таки это несчастье, – сказала Аллар, вздыхая, – они были очень хороши, и я почти их не видела!

– Стало быть, вы сознаетесь, что жалеете о них?

– Конечно, жалею, но это не так меня огорчает, как та история, которую я услышала сейчас. О! Если для того, чтобы возвратить жизнь Нисетте и вылечить бедную Сабину, мне пришлось бы пробыть без бриллиантов всю жизнь, я без колебаний рассталась бы с ними.

– Успокойтесь, они уже у вас.

– Ах! – вскричала Аллар с испугом, увидев в своих маленьких ручках футляр.

Щегольски одетый мужчина, только что вошедший на сцену, стоял возле нее и любезно ей кланялся. Все находившиеся на сцене рассматривали его с удивлением.

– Это он! – выдохнула наконец Аллар.

– Да, я, собственной персоной, сохранивший в глубине сердца самую нежную симпатию, которую вы сумели мне внушить.

– Но… вы…

– Я Рыцарь Курятника!

– Ах, и я его узнала! – воскликнула Комарго.

– Я счастлив, что сумел произвести на вас такое впечатление, что вы и через три месяца смогли меня узнать, хотя видели не более одной минуты.

И незнакомец снова любезно поклонился.

– Ну да, это он! – вскричала Салле.

Рыцарь Курятника опять поклонился.

Бриллиантовые розы

Можно себе представить, как велико было общее изумление. Танцоры, танцовщицы, музыканты сбились в испуганную стаю.

Рыцарь, который, казалось, чувствовал себя непринужденно, как знатный вельможа, привыкший к опере, подошел к Аллар и сказал ей:

– Мой очаровательный друг, смиренно прошу у вас прощения за то, что так долго держал у себя эти вещи, но я хотел, чтобы Турнегем их выкупил. Поверьте, этот буржуа страшно осложнил мне жизнь! Я уже и писал ему, а он мне не отвечал. Находя его молчание не совсем приличным, я послал к нему преданного друга, который привез его ко мне сегодня утром. Турнегем не сразу согласился приехать, но вежливая настойчивость моего друга восторжествовала; словом, Турнегем выкупил бриллианты. Он выписал мне чек на свою контору, и я послал за деньгами. Деньги были доставлены, и мой друг отвез Турнегема обратно. Тогда я велел запрячь свой экипаж и, зная, что вы в Опере, приехал сюда. Вот ваши бриллианты, моя красавица, и раз я заставил вас долго ждать, то позволил себе прибавить к этому убору изумрудные сережки, которые смиренно прошу принять от меня как знак памяти.

C этими словами Рыцарь Курятника вынул из кармана бархатный футляр и подал его Аллар. В нем лежали великолепные изумрудные серьги с черным жемчугом. Аллар держала в правой руке футляр с бриллиантами, в левой – футляр с изумрудами и, казалась, была ослеплена.

– О, это слишком прекрасно! – шептала она. – Это сон!..

– Как это великолепно! – вскричал Новерр, видевший блеск бриллиантов.

Рыцарь подошел к лакею в ливрее, который ждал за кулисами, взял у него два бумажных свертка и, вернувшись к

Салле и Комарго, которые, как зачарованные, не спускали с него глаз, поклонившись, сказал:

– Милостивые государыни, вы оказали мне честь, приняв от меня розы в прошлом январе. Поскольку вы любите розы, я хочу, чтобы вы смогли надолго сохранить вот эти.

Он подал им свертки. Комарго и Салле протянули дрожащие руки, взяли свертки и разорвали бумагу.

Крик восторга вырвался из их уст. В каждом свертке была роза из великолепных рубинов, с изумрудными листьями, с золотым стеблем, с топазовыми шипами.

Обе розы были совершенно одинаковы. Сцена становилась фантастической.

Этот человек, этот страшный разбойник, за поимку которого была назначена большая сумма, а многие думали, что он уже в тюрьме, вдруг явился спокойный, улыбающийся, богато одетый, один на оперную репетицию, возвратил бриллианты одной из танцовщиц, сделал богатые подарки другим с любезностью знатного вельможи, – это было невероятно. Между тем тут находились три танцора, восемь музыкантов, шесть фигурантов – всего семнадцать мужчин, а голова Курятника, который был тут один со своим слугой, была оценена очень дорого.

– Господа, – сказал Рыцарь, видя, что многие переглядывались, – я пришел к вам как друг и не имею намерения вас обеспокоить – даю вам слово! Мне очень приятно быть с вами, я нисколько не тревожусь, я спокоен, весел и силен.

Слово «силен» было произнесено таким тоном, что нельзя было сомневаться: это было и предупреждение, и угроза.

Было очевидно, впрочем, что такой человек, как Рыцарь, не станет безрассудно подвергать себя опасности, не приняв заранее мер предосторожности.

Он подошел к Салле и Комарго.

– Я буду просить вас об одной милости, – сказал он, – вы согласитесь исполнить мою просьбу?

– Милостивый государь, – отвечала Комарго с очаровательным достоинством, – ваше имя внушает ужас, но ваше лицо вовсе не вызывает подобного чувства. Один из моих близких знакомых, виконт де Таванн, говорит о вас в выражениях противоположных тем, которые употребляет, вспоминая вас, начальник полиции; когда он произносит ваше имя, он прибавляет к нему слово «друг». Кто бы вы ни были на самом деле, я лично не имею никаких причин отказать вам в вашей просьбе.

Курятник обратился к Салле.

– А вы, мадемуазель? – спросил он.

– Я думаю так же, как и моя подруга, – отвечала хорошенькая танцовщица.

– Если так, то я попрошу вас станцевать для меня одного тот чудный фрагмент из балета «Характерные танцы», который принес вам славу!

– Охотно! – отвечала Комарго. – Любезный Дюпре, прикажите очистить сцену и сыграть арию.

Рыцарь наклонился к Дюпре.

– Попросите находящихся здесь не покидать зала, – сказал он шепотом, – для них будет очень опасно выйти и тем более спуститься вниз по лестнице.

Он сел на стул так, чтобы полностью насладиться спектаклем, даваемым для него одного.

Танцы начались; они были восхитительны. Никогда Салле и Комарго не танцевали с большим увлечением, большей грацией, большим талантом. Рукоплескания посыпались со всех сторон.

– Вы еще никогда не танцевали так! – воскликнул Дюпре, сделав антраша от радости.

– Милостивые государыни, – сказал Рыцарь, вставая, – никакие слова не могут выразить то, что вы заставили меня почувствовать. Сегодня перевернута одна из самых счастливых страниц моей жизни.

Он нежно поцеловал руки Комарго и Салле и, выпрямившись с гордым достоинством, сказал:

– С этой минуты я ваш друг. Я не бросаюсь этим словом. Вам теперь нечего бояться. В любой час дня и ночи, повсюду, где бы вы ни были, ваша безопасность гарантирована. Никакая опасность не будет угрожать вам, ибо сильная рука всегда будет ограждать вас.

Комарго и Салле, очень взволнованные, не нашлись что ответить. В этом странном положении они оставались безмолвными.

Подойдя к Дюпре, Новерру и Гарделю, разбойник сказал:

– Господа! Мои люди передали швейцару корзины с ужином, посудой и винами. Эти корзины предназначены для артистов королевской музыкальной академии. Прошу вас от моего имени угостить их этим ужином.

На этот раз все радостно вскрикнули, а Рыцарь поклонился, повернулся и исчез.

– Это сон? – вскричал Дюпре.

– Это шутка! – воскликнул Новерр.

– Едва он вошел, – заметила Комарго, – я его сразу узнала.

– Это он, – сказала Салле.

– Да, это он, – согласилась Аллар. – Он мне возвратил все мои бриллианты. А какие бесподобные изумруды! Тут больше чем на сто тысяч франков.

– Эти розы – настоящее произведение искусства, – сказала Комарго.

– Господа, – произнес швейцар, подходя к Дюпре. – Там, внизу, десять корзин с едой и вином – прикажете их принести?

Мужчины переглянулись.

– Я не вижу причин отказываться, – сказал Новерр, – Рыцарь никогда не причинял нам зла.

– Стоит ли портить нашей нерешительностью ужин, который, наверное, превосходен, – прибавил Гардель.

– Я полностью доверяю Рыцарю, – сказала Комарго, – и хотела бы поскорее узнать, что в этих корзинах.

– И я также, – сказала Салле.

– Пусть их принесут! – велел Дюпре.

– Пусть несут! – повторили все.

– А после вечернего представления закатим пир горой!

– Надо предупредить всех наших друзей.

– Разошлем им приглашения.

– Вот первая корзина, – сказал швейцар, указывая на театрального слугу, который шел за ним, сгибаясь под тяжестью огромной корзины.

– Ах, какой очаровательный человек этот Рыцарь! – вздохнула Аллар, продолжая любоваться подарками. – Я сожалею только о том, что он прекратил свои посещения…

IV Граф де Сен-Жермен

Сойдя со сцены в сопровождении своего лакея, Рыцарь Курятника уверенно направился через лабиринт темных коридоров Оперы, как человек, хорошо знающий их расположение.

Он прошел мимо комнаты швейцара и вышел на улицу. Великолепная карета, запряженная двумя большими гнедыми нормандскими лошадьми, в богатой упряжи, стояла перед театром рядом с каретой Комарго. Лакей проворно опередил своего господина; одной рукой он отворил дверцу, а другой опустил подножку. Рыцарь быстро подошел и сел в карету на зеленое бархатное сиденье.

– В министерство иностранных дел, – сказал он.

Когда карета повернула за угол улицы Сент-Оноре, он

опустил шелковые шторы. Через четверть часа карета въехала во двор министерства иностранных дел и остановилась перед парадным крыльцом. Шторы были подняты, лакей отворил дверцу.

У здания Оперы в карету сел молодой человек лет двадцати пяти – тридцати, с напудренными волосами, пшеничного цвета бровями, белокожий и румяный. На нем был фиолетовый бархатный камзол, расшитый золотом, белый атласный жилет, также расшитый, а на голове – простая треугольная шляпа.

Тот же, кто вышел из кареты у министерства иностранных дел, выглядел мужчиной лет сорока. Он был напудрен, чернобров, очень смугл, одет в бархатный полукафтан лазурного цвета, подбитый палевым атласом, с сапфировыми пуговицами, осыпанными бриллиантами, жилет из золотой ткани, панталоны из бархата огненного цвета; поражали своим богатством пряжки на подвязках, точно такие же, как пуговицы на полукафтане. На голове его была черная шляпа, обшитая испанскими кружевами, со шнурком из сапфиров и бриллиантов. Пряжки на башмаках и цепи двух часов с печатями и брелоками гармонировали с костюмом.

Ни лицом, ни манерами человек, вышедший из кареты, не походил на того, кто сел в нее.

Лакей, отворивший дверцу, при виде столь разительной перемены облика своего хозяина не обнаружил никакого удивления. Мужчина прошел переднюю и вошел в приемную.

– Как прикажете доложить о вас? – спросил колоссального роста привратник, низко кланяясь.

– Граф де Сен-Жермен! – отвечал щеголеватый господин.

Привратник исчез, потом вернулся и, отворив обе половинки двери, громко возвестил:

– Граф де Сен-Жермен!

– Милости просим, любезный друг, – послышалось из другой комнаты, – я уже отчаялся увидеть вас!

Дверь закрылась. Граф и маркиз д'Аржансон, министр иностранных дел, остались одни в прекрасно обставленном кабинете.

– Итак, – продолжал д'Аржансон, – вы готовы?

– Готов.

– А бриллиант?

– Вот он!

Сен-Жермен пошарил в кармане жилета и вынул небольшой футляр. Маркиз открыл его и начал внимательно рассматривать довольно крупный бриллиант.

– Это тот самый бриллиант?

– В этом нетрудно удостовериться: Бемер, ювелир короля, подробно рассматривал этот бриллиант и взвесил его, прежде чем отдать мне. Пусть рассмотрит его теперь.

– И пятно исчезло?

– Как видите.

– Мы едем в Шуази сию же минуту.

– Как прикажете.

Министр позвонил и велел вошедшему лакею срочно подавать карету. Лакей поспешно ушел, а д'Аржансон продолжал рассматривать бриллиант.

– Это поистине чудо, – сказал он. – И вы – самый необыкновенный человек, какого мне когда-либо довелось видеть.

Сен-Жермен молча улыбнулся.

– Карета готова, – доложил лакей, отворяя дверь.

Д'Аржансон взял шляпу и направился к выходу, Сен-

Жермен пошел за ним.

– Уже поздно! – заметил министр, спускаясь со ступеней крыльца.

– Только четверть шестого, – возразил Сен-Жермен.

– Надо бы приехать по крайней мере за час до ужина.

– А в котором часу ужинает король?

– В шесть.

– Значит, нам остается сорок пять минут, чтобы приехать за час до ужина.

Карета, запряженная четверкой лошадей, стояла перед крыльцом.

– Доедут ли ваши лошади за три четверти часа? – спросил Сен-Жермен.

– Не думаю, и это чрезвычайно досадно.

– Тогда сядем в мою карету, а вашей четверке велите ехать за моей парой, и, если они не отстанут до Шарантона, я объявлю их лучшими лошадьми в мире.

– А как быстро ваши лошади могут доехать до Шуази?

– Менее чем за три четверти часа.

– Невозможно!

– Попробуем.

Министр кивнул. Сен-Жермен позвал своего лакея. Тот тотчас велел карете подъехать. Министр и граф сели.

– В Шуази, как можно скорее! – приказал Сен-Жермен.

Он еще не договорил, как дверца уже захлопнулась, и карета понеслась с быстротой молнии. В несколько минут они достигли набережной, путь был свободен, лошади понеслись еще быстрее, и карета далеко опередила четверку министра.

V Вечный жид

Не пойдем мы больше в лес:

Лавры срезаны;

Их сегодня господин

Унесет с собою!

Мадемуазель де Шароле, выпустив руку мадам де Бранка, оставила свободный проход, чтобы король мог войти в круг взявшихся за руки женщин.

Эта сцена происходила в маленькой Розовой гостиной в Шуази.

Восемь самых хорошеньких женщин при версальском дворе держались за руки, составляя круг и играя в ту детскую игру, которую изобрела новая фаворитка и для которой она же сочинила слова. Это были: мадемуазель де Шароле, мадам де Бранка, мадам де Гербриан, мадам де Жевр, мадам де Марше, мадам д'Эстрад, мадам де Вильмен и, наконец, маркиза де Помпадур. Они, танцуя и припевая, образовали большой круг.

Людовик XV, остававшийся вне круга, ждал, чтобы ему по правилам игры открыли проход. В ту минуту, когда мадемуазель де Шароле отпустила руку своей соседки мадам де Бранка, король медленно подошел и вступил в круг, замкнувшийся за ним. Танцы, на минуту прерванные, опять начались, и дамы принялись петь:

Посмотрите, как танцуют!

Прыгайте, танцуйте!

Любую целуйте!

Король бросился, круг разорвался, все разбежались, но Людовик XV успел схватить одну. Семь других дам тотчас составили круг и окружили Людовика XV и пленницу.

Король, держа за талию молодую женщину, запел победным голосом:

Барабанов слышу бой

И любви привет!

Танцующие повторяли хором:

Красавица, ты обними

Поскорее друга!

Король запел:

В этот день, в этот день

Отдаю тебе любовь!

Он поцеловал пленницу, которая, для того чтобы получить свободу, как того требовали правила игры, возвратила ему поцелуй, а дамы продолжали:

Не пойдем мы больше в лес:

Лавры срезаны;

Их сегодня господин

Унесет с собою!

– Привет вам, – сказал король, выходя из круга под руку с маркизой де Помпадур и делая дружеский знак входившему в гостиную человеку.

Вошедший был мужчина лет пятидесяти, высокого роста, с гордой, величественной осанкой. В блеске его глаз, движениях, во всем облике чувствовалась привычка повелевать. Это был Мориц, граф Саксонский, незаконный сын Августа, короля польского, и Авроры Кенигсмарк, которого в 1743 году Людовик XV произвел в маршалы Франции, а накануне описываемых событий назначил командующим французской армией в Голландии.

– Милостивые государыни! – воскликнул король. – Если вы не ходите больше в лес, потому что лавры срезаны, вам надо быть в претензии к маршалу, который имеет привычку нагружать ими свои военные колесницы и готовится произвести новую жатву.

– На этот раз, государь, я буду собирать их под вашим начальством, – отвечал маршал.

– Надеюсь, вы в добром здравии?

– К несчастью, нет, государь. Я плохо себя чувствую, и мне нужен был бы отдых, но ваши враги ждать не станут, а моя кровь принадлежит вам. Впрочем, я надеюсь, что лагерная жизнь, гром пушек и запах пороха исцелят меня. Война – моя жизнь.

– Вы хотите сказать «слава», – сказала маркиза де Помпадур.

– Вы слишком снисходительны.

– Я ваша давнишняя поклонница, маршал. Я интересовалась вами в то время, когда вы еще не могли знать о моем существовании.

– Как так? – с удивлением спросил Мориц.

– Когда я была ребенком, совсем маленьким ребенком, для меня было величайшей радостью слушать рассказы о ваших подвигах. Я знаю наизусть эти истории, у меня хорошая память. Хотите, я докажу вам это?

– Да-да, – сказал король.

– Я знаю, государь, что маршал, который тогда еще не был маршалом, потому что ему было только двенадцать лет, убежал однажды ночью из дома своей матери, чтобы принять участие в осаде Лилля, где сражался король, его отец. Это было в 1708 году. Правда?

– Да, – отвечал маршал.

– Я знаю, что четырнадцати лет вы сражались под Ригой против Петра I, российского императора, и лично убили трех солдат.

– Совершенно верно. В наказание за это граф Шуленбург, мой наставник в военном искусстве, обещал мне командование польским полком.

– Что и случилось в следующем году, когда вы так блестяще отличились в Пруссии, командуя польскими гусарами.

– Однако вы знаете мою биографию лучше меня, – сказал Мориц, целуя руку маркизы де Помпадур, на которую король смотрел с нежностью.

– Еще я знаю, – продолжала фаворитка, – что вы с пятью офицерами и двенадцатью лакеями выдержали в гостинице осаду восьмисот человек.

– Это было в Померании, в деревне Крахниц, – сказал маршал. – Решительно, маркиза, вы заставляете меня гордиться, и, так как начинается новая кампания, я употреблю все силы, чтобы запечатлеть в вашей памяти новые истории.

– В таком случае, – сказал Людовик XV, казавшийся в восторге от слов маркизы де Помпадур, – вы будете сражаться не для меня, а для маркизы.

– Признаюсь, что, когда возвращусь, я не буду просить у вас никакой награды, а обращусь к маркизе.

– И на все, о чем вы меня попросите, маршал, и что я буду в состоянии сделать, я заранее соглашаюсь.

Маршал взял прелестную ручку, протянутую ему маркизой, и любезно поцеловал.

– Когда вы едете? – спросил король.

– Завтра утром, государь. Мои повозки будут готовы в четыре утра. Послезавтра я буду в лагере, а в следующую ночь вырою траншеи перед Турне.

– Это будет в ночь с тридцатого апреля на первое мая?

– Да, государь.

– А седьмого мая я приму командование армией.

– Это будет прекрасный день для войска, государь.

– И скверный для врагов Франции, – сказала с восторгом маркиза де Помпадур.

В эту минуту Бридж, один из конюших короля, вошел в гостиную и, подойдя к Людовику XV, сказал:

– Государь, маркиз д'Аржансон приехал в замок.

– Один? – с живостью спросил король.

– Нет, государь, с ним какой-то господин.

– Кто?

– Маркиз не сказал мне его имени, он просил меня только доложить о его приезде вашему величеству.

– Скажите, что я согласен принять его, так же как и сопровождающего его господина.

Бридж поклонился и вышел. Король обратился к дамам и сказал:

– Вы сейчас увидите странного человека.

Дверь, затворившаяся за Бриджем, отворилась вновь: маркиз д'Аржансон и граф де Сен-Жермен вошли в гостиную.

– Подойдите, д'Аржансон, – сказал король, – вы же знаете, что в Шуази не существует этикета.

Маркиз подошел и спросил:

– Государь, не удостоите ли вы меня чести представить вам графа де Сен-Жермена?

– Граф де Сен-Жермен сам так хорошо представился, что ему незачем прибегать к вашей помощи, любезный д'Аржансон. Привез ли он бриллиант?

– Да, государь.

– Дайте мне, – обратился Людовик XV к графу де СенЖермену.

Сен-Жермен вынул из кармана агатовый ящичек.

– Государь, – спросил он, – вы приказали взвесить бриллиант, прежде чем отдали его мне?

– Да, Бемер взвесил его в моем кабинете.

– Я прошу, ваше величество, простить мне вопрос, который я вынужден вам задать, но в таких обстоятельствах я считаю полезным устранить даже тень сомнения. Ваше величество помнит форму бриллианта?

– Как нельзя лучше.

– И то место, где было пятно?

– Слева, возле большой грани.

– И величину этого пятна?

– Я будто вижу его.

Сен-Жермен низко поклонился, потом раскрыл ящичек и подал королю бриллиант, который показывал маркизу д'Аржансону.

Людовик XV взял бриллиант, рассмотрел его с большим вниманием и с величайшим удивлением посмотрел на Сен-Жермена, который оставался бесстрастен, потом опять стал рассматривать бриллиант, лежавший на его ладони.

– Как это странно! Позовите Бемера! – приказал он лакею.

Придворный ювелир вошел почти тотчас.

– Бемер, – обратился к нему король, – вы узнаете этот бриллиант?

Ювелир взял бриллиант и рассмотрел его еще внимательнее, чем рассматривал король.

– Тот ли это бриллиант, который я отдал графу де СенЖермену при вас три недели назад, когда он принес мне тот, что я отдал ему на маскараде? – спросил король.

– Кажется, государь, – отвечал Бемер.

– Но вы в этом не уверены?

– Я сейчас смогу в этом удостовериться. У меня записан его вес и снят с него слепок.

– Удостоверьтесь.

Бемер вынул из кармана маленькие медные весы в кожаном футляре и две гипсовые формы; он положил все это на стол.

Король стоял напротив ювелира и внимательно смотрел на его манипуляции. Дамы окружили стол и с любопытством поглядывали то на короля, то на ювелира, то на бриллиант, то на графа де Сен-Жермена. Маркиза де Помпадур казалась любопытнее других. Ришелье, Таванн, д'Аржансон и другие вельможи стояли позади дам; де Сен-Жермен оставался в стороне. Он был заранее уверен в успехе. Бемер вложил бриллиант в обе формы.

– Точь-в-точь! – произнес он. Затем он вынул бриллиант, положил на весы, взвесил и сказал: – И вес точно такой же, государь: я объявляю, что это тот самый камень, который я взвешивал и рассматривал три недели назад, при вашем величестве. Единственная разница состоит в том, что на том было пятно, которого на этом нет.

– Но это тот самый камень? – спросил король.

– Тот самый, государь.

– Стало быть, пятно исчезло?

– Да, государь, – сказал ювелир с комическим изумлением.

– Как вы это объясните?

– Я не могу объяснить этого, государь.

– Но что вы по этому поводу думаете?

– Я думаю, что граф – чародей!

Граф молча улыбнулся. Глубокое молчание последовало за этими словами. Король взял бриллиант и передал маркизе де Помпадур, которая, взглянув на него, передала бриллиант другим дамам.

– Сколько стоил этот бриллиант, месье Бемер? – спросила маркиза де Помпадур.

– С пятном? – спросил ювелир.

– Да.

– Король заплатил мне за него шесть тысяч.

– А теперь сколько он стоит?

– Десять тысяч.

– Десять тысяч?

– Да, я готов заплатить эту сумму за этот брилиант.

Маркиза обернулась к графу де Сен-Жермену и сказала

ему:

– Вы, без сомнения, чародей.

Сен-Жермен снова улыбнулся.

– Вы умеете уничтожать пятна на драгоценных камнях, – продолжала маркиза де Помпадур, – а умеете ли вы делать большие бриллианты из маленьких?

– Это трудно.

– Но все-таки возможно?

– Все на свете возможно, маркиза. Но жемчуг увеличить легче, чем бриллиант.

– Неужели? Вы знаете и этот секрет?

– Да, давно знаю.

– Вы можете увеличить жемчужины и сделать их красивее?

– Да, маркиза.

– И много это займет времени?

– Самое меньшее год.

– На сколько можно увеличить жемчужину за год?

– На пятую часть размера. Через три года жемчужина сделается вдвое больше.

– А какие средства вы применяете для этого?

– Самые естественные, маркиза, то есть самые лучшие.

– А можно ли узнать ваш рецепт?

– Тому, кто открыл мне эту тайну, я обещал не делиться секретом ни с кем.

– По крайней мере нельзя ли узнать имя вашего учителя?

– Барам Бори, самый видный из мудрецов Багдада.

– Один из ваших друзей?

– Мы много лет путешествовали вместе и занимались ловлей жемчуга. Это очень интересно.

– Вы были в Персидском заливе? – вмешался король.

– Был, государь. Я провел свои лучшие годы в этом великолепном климате, в стране Евфрата, в настоящем земном раю.

– И ловили жемчуг? – спросила маркиза де Помпадур.

– Да, маркиза, эта ловля не легка и очень опасна, поэтому ловцы редко доживают до старости. Через несколько лет тяжелого труда тела их покрываются ранами и они лишаются зрения. Я видел ловцов, которые оставались под водой четыре, пять и даже шесть минут.

– Боже мой! – вскричала маркиза де Помпадур.

– Чтобы научиться хорошо нырять, они всю жизнь проводят на море. Они смазывают маслом отверстия ушей, а на нос надевают рог, чтобы дольше пробыть под водой. Мои ловцы питались только финиками, чтобы сделаться тоньше и легче. Среди них был один замечательный ловец – Джонеид. Он искал устриц на глубине восемнадцати-девятнадцати саженей, что соответствует 126 футам, и приносил мне моллюсков с великолепным жемчугом. Джонеид никогда не ошибался: он был одарен удивительной проницательностью, которая еще более развилась за годы работы. Когда я взял его к себе, он ловил жемчуг уже семьдесят лет.

– Семьдесят лет?! – повторила маркиза де Помпадур с удивлением.

– Да, маркиза.

– Сколько же ему было лет?

– Кажется, сто пять.

– Сто пять лет?

Гости короля переглянулись с удивлением. Однако граф де Сен-Жермен выражался так просто и ясно, что его истории не казались неправдоподобными.

– В Персии, в Индии и в Китае живут гораздо дольше, чем в Европе, – продолжал граф, по-видимому не замечая произведенного им впечатления. – На севере Азии, в русской Сибири, в европейской Лапландии нередко можно встретить людей, живущих полтораста, сто шестьдесят, сто восемьдесят лет и расстающихся с жизнью от утомления или умирающих от несчастного случая. В Монголии я имел честь провести несколько лет при дворе хана Минозера, царствованию которого тогда наступил сто второй год.

– И долго вы у него оставались? – спросил Людовик XV.

– Десять лет.

– До самой его смерти?

– Нет, он умер через восемь лет после моего отъезда.

– Стало быть, он царствовал сто двадцать лет?

– Он царствовал бы еще дольше, если бы последовал моим советам.

– Каким?

– Насчет извлечения эликсира из сока некоторых растений. Он не хотел лечиться у меня и умер.

– В котором году?

– В 1515-м, 1 января, в тот самый день, когда во Франции его величество Франциск I вступил на престол после смерти Людовика XII. Тот год я провел в Париже и имел счастье присутствовать при вступлении на престол великого короля. Энтузиазм парижан был чрезвычаен, хотя горе их было также велико, потому что Людовик ХII был очень любим народом.

Все присутствующие были поражены, услышав, что этот человек присутствовал при вступлении на престол Франциска

I. Чтобы поверить этому, надо было допустить, что графу было более двухсот тридцати лет.

– Вы присутствовали при вступлении на престол Франциска I? – спросил король серьезным тоном.

– Да, государь, – ответил Сен-Жермен.

– Вы должны дать мне доказательства ваших слов.

– У меня нет никаких, кроме письма короля Франциска.

– Король Франциск вам писал? Зачем? Как? По какому случаю?

– По случаю погребения в Сен-Дени Людовика ХП. В то время, государь, было в обычае, что до первого креста СенДени тело короля несли солевозчики. Там они передавали тело монахам. Во время похорон «отца народа» вспыхнул спор между монахами Сен-Дени и солевозчиками. Я был тогда очень дружен с каноником Сен-Дени, которому подарил щепочку от Святого Креста, подаренную мне во время последнего крестового похода великим приором Мальтийского ордена (я оказал ему важную услугу). Каноник меня очень любил, и благодаря этой дружбе я сумел прекратить спор, который мог нарушить порядок на королевских похоронах. Условились, что солевозчики будут нести тело короля до самого аббатства за вознаграждение от монахов. Король Франциск, узнав о случившемся, остался доволен и удостоил меня собственноручно написанного письма.

– Это письмо с вами? – спросил Людовик XV.

– Да, государь.

– Дайте его мне!

Сен-Жермен достал из кармана жилетки небольшую папку удивительной работы, осыпанную бриллиантами. Он раскрыл ее, вынул пергамент с королевской печатью Валуа и подал его королю. Людовик XV развернул пергамент и пробежал его глазами, потом, обернувшись к маркизе де Помпадур, прочел вслух:

«Я доволен тем, что сделал мой верный подданный, граф де Сен-Жермен.

Франциск».

– Это действительно почерк Франциска I, – сказал Людовик XV, обращаясь к графу. – У меня есть его письма, которые я часто читал и которые не оставляют во мне ни малейшего сомнения в подлинности письма. Я не понимаю только, как это письмо могло быть адресовано вам.

– Почему же, ваше величество?

– Потому что оно написано 10 января 1515 года, а теперь 26 апреля 1745-го.

– Государь, вот другое письмо, которое написал мне в 1580 году Мишель Монтень, шестьдесять пять лет спустя после короля Франциска.

Сен-Жермен подал Людовику XV другой пергамент. Король быстро просмотрел его, потом подал маркизе де Помпадур, которая прочла вслух:

«Нет ни одного хорошего человека, который, передав на рассмотрение законов свои поступки и мысли, не был бы достоин виселицы шесть раз в своей жизни; вид его был бы жалок, а казнь – несправедливой».

– Месье де Сен-Жермен, – продолжал король после непродолжительного молчания, – если все это только шутка, я прошу вас оставить ее.

– Государь, – отвечал граф, поклонившись, – я не осмелился бы шутить в вашем присутствии. Я говорю совершенно серьезно.

– Как же вы объясните ваш возраст? Разве у вас есть эликсир долгой жизни?

– Этот эликсир выдуман шарлатанами, и в него могут верить только глупцы.

– Однако вы единственный человек на свете, проживший столько времени.

– Нет, государь! Многие жили дольше меня. Ной прожил триста пятьдесят лет, как об этом говорит Библия; Мафусаил умер на девятьсот шестьдесять девятом году, и еще многие другие. Дженкинс, английский рыбак, который женился в третий раз на сто тридцать третьем году, овдовел ста сорока семи лет и дал обет больше не жениться, служит недавним и очевидным тому примером[19]. В Европе живут мало, это правда, но на Востоке – долго.

– Почему?

– Потому что в Европе живут плохо, а на Востоке жить умеют. В Персии, в Индии, этой колыбели всего света, человек торжествует над смертью, потому что не боится ее. Здесь нас убивают доктора, хирурги, аптекари; там человеческая природа борется со смертью и побеждает. В Персии люди, которые хотят укрепить свое здоровье отдыхом, велят хоронить себя живыми и откапывать через неделю; те, которые хотят привыкнуть к нужной диете, не едят ничего сорок дней; те, которые хотят укрепить нервы и стать сильнее, остаются подвешенными по целым часам за одну руку или за одну ногу. Зачем отрицать долгую продолжительность жизни животных и растений, когда в наших лесах встречаются деревья, насчитывающие несколько столетий, а карпы в Фонтенбло до сих пор носят на своих плавниках золотые кольца Франциска I. Я был в Фонтенбло, когда король Франциск купил у монахов Матюрена грязную лужу и превратил ее в тот великолепный пруд, который ныне окаймляет Ментенонскую аллею; туда он и велел запустить карпов, о которых я говорю. Если эти карпы еще живут, почему не могу жить я?

– Я не вижу никаких препятствий к тому, чтобы вы достигли возраста карпов, – сказал король, смеясь, – но, так как вы имели честь часто видеть Франциска I, расскажите мне о нем и его дворе. Действительно он был очень любезен?

– Так любезен, как только можно быть, но только когда он этого хотел. Король Франциск был очень красив. Он был очень высокого роста, почти шести футов. По силе, ловкости, неустрашимости он был равен рыцарю Круглого Стола. Взор его был прекрасен, черты лица приятны, глаза блестящие, улыбка грациозная, он обладал тонким умом, был деятельным, любознательным, все понимал. Когда после смерти Людовика ХП, опечалившей Францию, Франциск I вступил на престол, королевство будто помолодело. Я имел честь знать короля Франциска в молодости. Я был в замке Амбуаз, когда его, шестилетнего, понесла лошадь, подаренная ему маршалом Жие, его гувернером. Мы думали, что маленький принц погибнет. Мать его, Луиза Савойская, была бледна и дрожала, но ребенок уцепился за седло и успел остановить лошадь.

– Я как будто вижу Франциска I, – сказал Людовик XV, по-видимому воспринимавший рассказ так, словно все происходило у него на глазах.

– Был ли блистательным двор этого короля? – спросила маркиза де Помпадур.

– О, еще бы, но двор его внуков все-таки превосходил его во многом. Во времена Марии Стюарт и Маргариты Валуа двор был очаровательным царством науки и искусств. Эти две королевы были учеными дамами и сочиняли стихи. Приятно было их слушать.

– А что вы скажете о коннетабле?

– Я могу сказать о нем только слишком много хорошего и слишком мало плохого.

– Однако, граф, – спросил король, – сколько же вам теперь лет?

– Государь, я не знаю.

– Вы не знаете, сколько вам лет?

– Решительно. У меня есть воспоминания детства, но неопределенные и неточные.

– Вы помните ваших родителей?

– Я помню мою мать. Помню, что накануне моих именин мать, которую я не должен был видеть больше, поцеловала меня со слезами и надела мне на руку свой портрет.

– Он еще у вас?

– Я не расстаюсь с ним никогда.

Сен-Жермен приподнял рукав и показал королю медальон с миниатюрным изображением на эмали, удивительной работы портрет прекрасной дамы в богатом и странном костюме.

– К какому времени может относиться этот портрет? – спросил король.

– Я не знаю, государь, – ответил Сен-Жермен, опуская рукав. – Я помню в детстве только прогулки на великолепных террасах, в чудесном климате, с блистательной и многочисленной свитой. Мне воздавали большие почести. Часто, прохаживаясь по развалинам древнего Вавилона, странствуя по окрестностям Багдада, среди других развалин, памятников культуры первобытных времен, я снова будто возвращался на несколько столетий назад, слышал восхитительную музыку, видел танцы женщин, блеск оружия на солнце, замечал издали на Евфрате позолоченные лодки с пурпурными занавесами, галеры с веслами из слоновой кости. Мне казалось, что я слышу мелодичные голоса, тихо напевающие мне песни. Очевидно, во мне пробуждались воспоминания юности. Потом эти радостные счастливые воспоминания сменялись другими. Я видел себя одиноким и беззащитным ребенком, блуждающим среди огромного леса, и слышал вокруг себя рев хищных зверей.

– Но до какой именно эпохи восходят ваши воспоминания? – спросил король.

– Я не могу этого определить; я жил долго, очень долго в отдаленных странах, не зная о существовании Франции. Я жил в Америке, прежде чем она была открыта европейцами. Все, что я могу утверждать, так это только то, что в первый раз я попал во Францию в царствование Людовика IX, вскоре после его первого крестового похода, то есть в 1255 или 1260 году.

– Стало быть, вам пятьсот шесть лет?

– Больше, государь. Мой второй камердинер служит мне уже пятьсот сорок два года.

– Вот хороший слуга! – воскликнула, смеясь, маркиза де Помпадур.

В эту минуту Бридж подошел к королю и прошептал чтото. Людовик XV сделал утвердительный знак, Бридж вышел.

Эффект, произведенный графом де Сен-Жерменом, был огромен. Приближенные короля во все глаза смотрели на графа, а потом молча переглядывались, будто спрашивая себя: действительно ли они слышали это? Граф же оставался спокойным, бесстрастным и продолжал непринужденно разговаривать с видом человека, привыкшего к изысканному и остроумному обществу.

Маршал Саксонский, который не произнес ни слова после приезда графа, вдруг подошел к нему и спросил:

– Правда ли, что вы говорите на всех живых языках?

– Почти на всех, – отвечал граф.

– Это правда, – сказал король, – я имел возможность убедиться в этом во время маскарада в ратуше. Я слышал, как граф говорил по-итальянски, по-немецки, по-порту-гальски, по-английски и по-арабски так же хорошо, как он говорит пофранцузски.

– Значит, вы великий ученый?

– Я много учился и теперь еще учусь.

– Что же вы изучили?

– Многое из настоящего и прошедшего.

– А из будущего?

– Может быть.

– Как же вы можете знать будущее?

– Я могу знать будущее, маршал, через «невидимых духов», которые будут мне отвечать.

– Они уже вам отвечали?

– Да.

– На каком языке они говорят?

– На том, который понимаю я один.

– А когда они говорят с вами?

– Когда я их спрошу.

– Для этого нужно много приготовлений?

– Нет. Когда находишься постоянно в сношении с «невидимыми духами», вызывать их несложно.

– Какие же это духи?

– Посредники между людьми и ангелами, воздушные существа, они выше людей, счастливее и могущественнее их.

– Эти духи знают будущее?

– Они видят его перед собой, как мы видим пейзаж в подзорную трубу.

Маршал обратился к Людовику XV.

– Не любопытно ли будет вашему величеству поговорить с этими духами? – спросил он.

– Поговорить – нет; послушать разговор – да, – улыбаясь, отвечал король.

– Это невозможно, государь, – с живостью возразил Сен-Жермен. – Духи отвечают только тем, кто их спрашивает, и не хотят, чтобы их слышал кто-нибудь еще.

– Я хочу спросить их, – сказал маршал.

– И я также, – прибавил Ришелье.

– Я тоже, – раздался третий голос.

– А! Это вы, месье де Шароле? – спросил Людовик XV.

Действительно, в гостиную вошел знаменитый принц Бурбон, под руку с дамой, которая казалась очень старой и была одета с необыкновенной пышностью.

Старуха поклонилась королю, который отвечал ей дружеским поклоном. Она пристально посмотрела на графа де Сен-Жермена и застыла на месте, словно пораженная громом.

Граф подошел к ней, не выказывая ни малейшего удивления. Он любезно поклонился, как полагается придворному.

– Давно уже не имел счастья встречать вас, герцогиня, – сказал он.

Старуха сложила руки.

– Неужели это вы? Это невозможно! – вскричала она.

– Я самый, уверяю вас, – отвечал Сен-Жермен, смеясь.

– Вы меня знаете?

– Я знаю, что я имею честь видеть герцогиню де Невер.

– Вы были в Безансоне в 1668 году?

– Да, я был в Безансоне в то время, когда его величество Людовик ХГУ приехал туда, чтобы овладеть Франш-Конте. Под его руководством принц Конде 5 февраля осадил город Безансон, где находились вы с вашим знаменитым семейством. Вам было тогда шесть лет.

– Это правда, – сказала герцогиня.

– В день приступа, 7 февраля, я имел счастье спасти вам жизнь, вынеся вас на руках из толпы неприятелей…

– И собственной рукой убив двух человек.

– Вы помните это?

– Очень хорошо… Но этому уже семьдесят семь лет, потому что мне теперь восемьдесят три года.

– Да, герцогиня.

– А вам было тогда сорок лет.

– Гораздо больше…

– И вы еще помолодели!

– Однако стал семьюдесятью семью годами старше.

– Вы были в Венеции…

– В 1700 году.

– Мне было тогда двадцать два года, и моей преданной подругой была графиня де Гажи.

– Очаровательная женщина, за которой я имел честь ухаживать и которая была так добра, что находила прекрасными баркароллы моего сочинения…

– Которые вы пели так восхитительно…

– И которые еще до сих пор пою.

– В самом деле?

Герцогиня де Невер, казалось, была поражена внезапной мыслью. Она подошла к королю, который смотрел на зрелище, происходившее перед его глазами, как на театральное представление.

– Государь, – сказала она, – я вас умоляю приказать этому господину спеть одну из баркаролл, которую он пел нам в Венеции сорок пять лет назад, аккомпанируя себе сам.

Король, по-видимому, колебался.

– Прошу вас, государь, – присоединилась маркиза де Помпадур.

– Хорошо, – отвечал король. – Здесь есть клавесин – спойте, граф.

Мужчины и дамы посторонились, пропуская графа.

Тот без малейшего замешательства прошел через гостиную, сел перед клавесином и пробежал пальцами по клавишам, как искусный музыкант. После краткого вступления он запел итальянскую арию – грациозно, энергично, обнаруживая несомненный талант.

– Это он! Это он! – шептала герцогиня де Невер. – Это он! Ах! Как это странно! Вот уже третий раз, как я вижу этого человека на протяжении восьмидесяти лет, а на вид ему все те же сорок лет! Ему было сорок лет в 1668 году в Безансоне, ему было сорок лет в 1700 году в Венеции, ему и теперь сорок лет! Как объяснить это?

Стоявший возле герцогини Ришелье услышал ее слова и сказал:

– Должно быть, он родился сорока лет, ему будет сорок лет постоянно, он и умрет сорока лет.

Сен-Жермен кончил свою баркаролу.

– Удивительно! – с восторгом вскричала маркиза де Помпадур.

Король захлопал в ладоши. Возле клавесина лежала гитара; граф взял ее и спел испанскую арию.

– Ах! – вскричала герцогиня де Невер. – Это болеро, которое пели под моими окнами в Мадриде в 1695 году. Я никогда не слышала его с той поры. Государь! Умоляю вас, позвольте мне уехать отсюда. Это не человек, а дьявол, я не осмеливаюсь взглянуть ему в лицо, я боюсь быть околдованной!

– Как вам угодно, герцогиня.

Сен-Жермен опять сел за клавесин и начал исполнять немецкую песню. Тут герцогиня де Невер не выдержала.

– Это дьявол! Дьявол! – прошептала она и вышла из гостиной.

Д'Аржансон подошел к Людовику XV. Очевидно, министр ждал, чтобы король заговорил с ним. Сен-Жермен продолжал петь, аккомпанируя себе, и внимание всех было устремлено на него.

Людовик XV, увидя д'Аржансона возле себя, наклонился к нему и спросил тихо:

– Кто этот человек?

– Не знаю, государь, – отвечал министр. – Это человек странный и совершенно необыкновенный. Он знает все; он превосходный музыкант, очень хороший живописец, глубокий ученый; он говорит одинаково легко на всех европейских языках; он объехал весь мир; для него нет никаких преград; он ничему не удивляется и, должно быть, очень богат. Но кто он – не знаю.

– Давно он в Париже?

– Кажется, два месяца.

– Каким образом вы впервые его увидели?

– Он был мне рекомендован португальским посланником. Я его принял, и он показался мне таким странным, таким оригинальным и интересным, что я подумал: вашему величеству будет любопытно его увидеть.

– Вы справедливо так подумали, д'Аржансон. Правда ли то, что он говорил, о возможности расспрашивать духов?

– Я полагаю, государь.

– Скажите ему, что он будет ужинать сегодня со мной и после ужина мы проведем этот опыт.

Маркиз низко поклонился. Сен-Жермен закончил пение.

Все присутствовавшие были в восхищении от его голоса и его музыкального дарования.

Людовик XV взял записную книжку и, по своей привычке, сам записал имена тех, кого хотел пригласить. Потом он подозвал Ришелье и отдал ему вырванный из записной книжки листок.

– Вот список тех особ, которых я приглашаю сегодня ужинать, – сказал он.

Ришелье почтительно взял бумагу. Король подал руку маркизе де Помпадур.

– Погуляем в парке до наступления ночи, – сказал он.

– Я рада, – отвечала молодая женщина тем фамильярным тоном, который она уже начинала себе позволять. – Ни-

чего не может быть забавнее, чем резвиться на молодой травке. Идемте, государь.

Она увела короля.

– Господа! – произнес Ришелье, возвышая голос, между тем как дамы стали выходить из гостиной в сад вслед за маркизой де Помпадур. – Вот имена особ, которых его величество приглашает поужинать с ним.

Он прочел среди общего молчания:

«Граф де Шароле.

Маршал Саксонский.

Герцог де Граммон.

Герцог де Ришелье.

Маркиз д'Аржансон.

Виконт де Таванн.

Герцог де Коссе Бриссак.

Маркиз де Креки.

Граф де Сен-Жермен».

Произнеся последнее имя, Ришелье сложил бумагу, что означало: список завершен.

Неприглашенные медленно вышли из гостиной, еле сдерживая вздох сожаления.

VI Ужин в Шуази

Ужины в Шуази пользовались большей славой, чем в Пале-Рояль во времена регентства. Людовик XV терпеть не мог требований этикета, и так как не в состоянии был избавиться от этикета в Версале, то избавлялся от него в Шуази.

Самой ответственной и самой скучной процедурой в этикете, которой приходилось строго следовать, была «проба кушаний». Для этого назначалось пять камер-юнкеров. Один из них, дежурный, становился у стола и приказывал при себе пробовать пищу дежурному офицеру. Эта проба распространялась на все: воду, вина, жаркое, рагу, хлеб и фрукты. Король мог есть только после пробы. В Шуази подобного этикета не существовало. Главный повар короля был человек с особым дарованием. Король часто разговаривал с ним и давал ему советы.

Король приказал построить в Шуази, в самой таинственной части замка, хорошую кухню. Здесь Людовик любил сам заниматься стряпней; он придумывал разные восхитительные рагу, множество соусов. Людовик XV имел более способностей к приготовлению пищи, чем к политике. Его любимыми помощниками были: д'Айян, Ришелье, Таванн, де Бофремон, а самыми способными поварятами – четыре пажа, во главе с кавалером де Ростеном.

Когда король надевал поварской передник, входить на кухню запрещалось. Лучше всего король умел готовить цыплят и варить яйца. Ришелье прославился своим жарким, а Таванн – своими салатами. Жанти Бернару в качестве директора дворцовой библиотеки было поручено составлять меню каждого обеда.

В тот день, когда граф де Сен-Жермен был принят в Шуази, король не сам готовил ужин, он только дал соответствующие распоряжения и, отведя в сад маркизу де Помпадур, пошел на кухню посмотреть, как идут приготовления к ужину. Оставшись доволен царящим там порядком, он вернулся в сад и, проходя мимо оранжереи, заметил хохотавших маркизу де Помпадур и мадемуазель де Шароле. Одна держала в руке розу и гвоздику, другая – букет незабудок.

Обе были восхитительны. Король с восторгом смотрел на них.

– Здесь недостает только третьей грации, – сказал он.

– Все в ваших руках, государь, – отвечала маркиза де Помпадур, – ваша власть подобна власти Юпитера.

– Там, где повелеваете вы обе, – продолжал Людовик XV, – не может быть никакой другой власти.

Маркиза подала королю сорванные ею розу и гвоздику.

– Если гвоздика представляет меня, – сказал Людовик XV, – то роза вас не стоит!

Мадемуазель де Шароле, со своей стороны, подала королю букет незабудок.

– Вы сообщили этим цветам всю привлекательность красноречия, – сказал король, взяв букет.

– Государь, – отвечала принцесса, – красноречие иногда составляет весь смысл наших сокровенных желаний.

Фраза была недурна по форме, но в сущности ничего не значила, и Людовик XV ничего не ответил.

Сделав несколько шагов, король и дамы дошли до ограды, за которой находились два маленьких сибирских оленя, недавно присланные русской императрицей французскому королю.

– Какие хорошенькие олени! – произнесла маркиза де Помпадур, остановившись, чтобы полюбоваться ими.

В эту минуту Ростен, любимый паж короля, подошел, поклонился королю и дамам и сказал:

– Ужин готов, государь.

– Пусть подают, – отвечал король.

Предложив руки обеим дамам, он повел их в столовую.

Гости стояли в ожидании, разговаривая у дверей вестибюля. Тут были все, за исключением Сен-Жермена. Король заметил его отсутствие.

– Где же наш всемирный путешественник? – спросил

он.

– Граф готовит комнату для вызывания духов, – отвечал д'Аржансон.

– Неужели? Но, прежде чем витать в эмпиреях, надо подкрепиться.

– Граф де Сен-Жермен никогда не ест, – сказал д'Аржансон.

– Чем же он живет?

– Не знаю, но я часто с ним обедал и никогда не видел, чтобы он что-нибудь ел.

– Однако, для того чтобы жить, надо есть.

– Я ем по-своему, государь, – сказал граф, подходя. – Я питаюсь приготовленными мною эликсирами, и одной капли их достаточно, чтобы быть сытым целый день.

– Черт побери! – воскликнул маршал Саксонский. – Бесценный эликсир, и, если бы вы взялись кормить им королевскую армию во время открывающейся кампании, вы избавили бы нас от больших хлопот.

– Это можно было бы сделать, – отвечал граф, – но потребовалось бы слишком много времени, чтобы каждый солдат мог привыкнуть к новому режиму.

– А времени у нас мало, значит, мы по-прежнему будем прибегать к главным поставщикам.

Король направился с маркизой де Помпадур в столовую; дамы последовали за ними под руку с кавалерами. После короля вошли граф де Шароле и маршал Саксонский. Дверь за ними закрылась.

Столовая представляла собой обширную, чудесно убранную комнату, с богатой мебелью, ярко освещенную тысячью свечей. Она имела одну особенность: в середине залы, там, где должен был находиться стол, на полу была прекрасная розетка овальной формы с богатыми инкрустациями из розового дерева. Вокруг этой розетки словно вокруг стола стояли стулья.

Король сел в стоявшее посредине кресло, маркиза де Помпадур села по правую его руку, гости разместились на других стульях.

В столовой не было ни одного слуги. Лишь паж Ростен стоял за ширмами в углу комнаты.

Король и гости образовали круг. Как только они сели, послышался тихий звонок; тотчас розетка на полу опустилась вниз, исчезла, и стол, чудно сервированный, медленно поднялся на ее место, и перед каждым гостем очутился прибор. У четырех сторон стола появились четыре столика с бутылками и графинами.

Обед начался.

При каждой перемене блюд середина стола опускалась вниз и поднималась с новым кушаньем. Первая мысль о таком столе пришла в голову мадам де Мальи. Удивительный карп, длиной по крайней мере в три фута, вызвал у собравшихся крик восторга.

– Уж не из тех ли это карпов, которых Франциск I запустил в пруд Фонтенбло? – спросил Людовик XV, пристально глядя на Сен-Жермена.

– Государь, – отвечал граф, – этот карп не из Фонтенбло, а рейнский.

– Вы так думаете?

– Я это знаю точно.

– Откуда же вы это узнали?

– Я определил это по красному цвету чешуи на голове.

Виконт Таванн сидел напротив графа и с большим вниманием смотрел на карпа.

– Не пробуждает ли у вас каких-то воспоминаний вид этого карпа, виконт? – спросил Сен-Жермен.

Виконт вздрогнул.

– Да, – сказал он. – Я только один раз в жизни ел карпа таких размеров, причем при таких обстоятельствах, которые не изглаживаются из памяти никогда.

– При каких же обстоятельствах? – спросила маркиза де Помпадур.

– Вам угодно знать?

– Да, если возможно.

– Я ел карпа такого размера за завтраком с Рыцарем Курятника.

– С Рыцарем! – воскликнула маркиза.

– Курятника! – повторили все.

Виконт сделал утвердительный знак.

– Вы завтракали с Рыцарем Курятника? – спросил король.

– Да, государь.

– Ах, Боже мой! Как же это с вами случилось? Разве этот разбойник вас захватил?

– Он меня пригласил.

– И вы приняли его приглашение?

– Да, государь, я принял его приглашение, как принимают подобное приглашение от друга.

– Разве этот разбойник ваш друг?

– Имею эту честь.

– Если бы здесь был начальник полиции, он мог бы арестовать вас.

– Как он арестовал самого Рыцаря, – иронически заметил Ришелье, смеясь.

– Но почему же вы стали другом этого ужасного разбойника? – спросила маркиза де Помпадур.

– Позвольте сказать вам, маркиза, что он совсем не столь ужасен, напротив, он очень хорош собой – не правда ли, Ришелье?

– Да, он очень хорош, – подтвердил герцог.

– Вы также его знаете? – с удивлением спросил король.

– Я его видел как-то ночью после ужина у Комарго.

– И я тоже, – сказал Бриссак.

– И я, – прибавил Креки. – Это было именно в ту ночь, когда сгорел отель Шароле.

– Ваш отель? – повторил король, обернувшись к своему кузену.

Граф де Шароле был несколько бледен и кусал губы.

– А! Господа видели этого мерзавца в ту самую ночь? – спросил он ироническим тоном.

– Да, – отвечал Таванн. – Он принес цветы нашим дамам и успокоил их насчет опасности, которую мог представлять случившийся по соседству пожар.

– В ту самую ночь чуть не убили Сабину Доже, – сказал Ришелье.

Граф де Шароле пристально посмотрел на Таванна.

– Этот Рыцарь ваш друг? – спросил он.

– Да, – отвечал Таванн.

– Не поздравляю вас с этим.

– Почему?

– Разве лестно быть другом презренного вора?

– Он не ворует.

– В самом деле?

– Нет, он воюет; это не обыкновенный разбойник, деньги он «конфискует», причём только у знатных.

– Каким образом? – спросил король.

– Рыцарь никогда не грабил дома мещан или простолюдинов, никогда не совершал преступлений по отношению к нетитулованным особам или буржуа, мало того, он часто, очень часто помогал многим и некоторым дворянам даже очень предан.

– Каким дворянам?

– Многим, между прочими и мне.

– Он оказал вам услугу?

– Да, государь.

– Какую?

– Два раза спас мне жизнь; он убил своею рукой трех напавших на меня человек; избавил меня от четвертого, который мне мешал, и бросил сто тысяч экю на ветер, чтобы только дать мне возможность доказать любимой женщине, что моя любовь искренна.

– В таком случае этот Курятник – очаровательный человек, – сказал, смеясь, герцог Ришелье, – и начальник полиции клевещет на него самым недостойным образом.

– Вы думаете? – спросил граф де Шароле.

– О! – воскликнул герцог де Бриссак. – Если этот тип и друг виконту де Таванну, то уж никак не графу де Шароле.

– Он, полагаю, большой приятель всех артистов в Опере, – заметил граф де Сен-Жермен. – Насколько мне известно, сегодня он дает ужин всему кордебалету.

– Сегодня вечером? – спросили все.

– Да. Он прислал в два часа в Оперу корзины со всем необходимым для ужина.

– А вы откуда это знаете?

– Я знаю все, государь, и в ту самую минуту, как что-то случается.

– Стало быть, вы обладаете даром ясновидения?

Сен-Жермен низко поклонился, оставив вопрос без ответа.

Ванны из человеческой крови

Ужин был весел по обыкновению; кушанья сменялись быстро, и наконец явился стол с десертом.

– Очаровательное изобретение этот ваш стол! – воскликнул маркиз де Креки.

– И недавнее, – прибавил Ришелье.

– Напрасно вы так думаете, герцог, – сказал граф де Сен-Жермен.

– Как! Это изобретение старинное?

– Не совсем, но ему уже около двухсот лет.

– Вы уже обедали или ужинали за подобным столом? – спросил король.

– Да, государь.

– Когда? Где?

– Я имел честь ужинать за таким столом, но квадратной формы, с королевой Екатериной Медичи. Это было в башне отеля Суассон, в апартаментах, предназначенных для Руджиери. Королева, занимаясь наукой, не хотела, чтобы ей мешали. Позднее я ужинал за столом, также похожим на этот, в Неаполе и, наконец, недавно в Петербурге, у князя Трепацкого.

– У князя Трепацкого? У того, который умер несколько месяцев назад? – поинтересовался Ришелье.

– У него, герцог. Только он не умер.

– Трепацкий жив?

– Конечно.

– Это, кажется, тот русский, который прославился странными проделками? – спросил король.

– Да, государь, – ответил герцог Ришелье. – Князь выпивал за завтраком по двадцать бутылок кларету. Однажды он один вытащил из глубокой ямы, в которую свалилась его карета, и саму карету, и лошадей, и лакеев. У него никогда не бывало менее шести любовниц.

– О! – воскликнул Сен-Жермен. – Природе он многим обязан: гигантский рост, необыкновенная сила.

– Но ведь говорили, что он умер; разве он жив?

– Да, государь, пробыв месяцев десять в Париже, князь занемог. Злоупотребление удовольствиями произвело страшное разрушение в его крови. Этот человек, такой красивый, сильный, в короткое время стал высохшим скелетом, ослабевшим до такой степени, что он мог ходить только с помощью двух лакеев. Казалось, он обречен.

– Это правда – его болезнь наделала много шума, – сказал маркиз де Креки.

– Граф де Шароле знает об этом столько же, сколько я, – продолжал граф де Сен-Жермен, – потому что в то время он посещал князя.

– Вы его видели? – спросил король.

– Да, государь, – отвечал Шароле в замешательстве, – и действительно его вид внушил мне глубокое отвращение.

– Ходили слухи, – сказал Ришелье, – что русский князь заболел проказой, которая начинается с сухости тела. Мне рассказывал Кене, что доктора сомневались, выздоровеет ли князь, если болезнь достигла такой стадии. Друзья его были в отчаянии.

– Но он посмеялся над ними, – перебил граф де СенЖермен. – Вопреки докторам он утверждал, что скоро выздоровеет, и уехал… назначив друзьям свидание на будущий год, в годовщину своего отъезда.

– Доктора объявили, что он не доедет и до границы.

– Это правда.

– Однако он вернулся, – заверил их де Сен-Жермен.

– Когда?

– Он в Париже уже несколько дней, – сказал Шароле.

– И выздоровел?

– Совершенно. Он так же свеж и полон сил, как до болезни.

– Вы говорите, что он вернулся в Париж несколько дней назад? – спросил король.

– Официально – да, – отвечал Сен-Жермен, – но инкогнито он вернулся уже четыре месяца назад.

Шароле пристально посмотрел на Сен-Жермена и побледнел.

– Зачем? – спросил король.

– Затем, что в Париже, государь, есть один человек, который, чувствуя начало болезни такой же, как у князя, написал ему, умоляя назвать средства к излечению. Князь приехал, навестил этого человека, и оба условились помогать друг другу не только для того, чтобы вылечиться, но и для того, чтобы совместно продолжать придерживаться режима, который должен был удвоить их силы. Князь еще не совсем оправился, однако совершенно преобразился. Он привез с собой древнего старика, согбенного до такой степени, что на вид он меньше карлика. Его белая расчесанная борода достает до земли, глаза у него живые, исполненные огня, движения полны грации, но во всей наружности чувствуется коварство, что-то дьявольское. Этот человек – монгольский целитель; его зовут Абен Гакиб. Глядя на него, нетрудно понять, что этот ученый принадлежит к секте искателей философского камня, которые не отступают ни перед какими препятствиями, мешающими найти его, и жертвуют всем, даже жизнью себе подобных, ради этой несбыточной мечты.

Слушая графа, все выказывали удивление.

– Как?! – спросил маркиз де Креки. – Вы обладаете эликсиром долгой жизни, а отрицаете философский камень?

– Конечно. Философский камень – главный постулат шарлатанов; он порождение больного воображения. Мой же эликсир долгой жизни – просто образ жизни и основан на простом рассуждении.

– Продолжайте, – сказал король. – Мы еще поговорим об этом.

– Врач, который, должен признать, был очень искусен, принял того человека, который хотел с ним посоветоваться, и дал ему следующее наставление.

Сен-Жермен вынул из кармана пергамент и прочел:

«Наставление к лечению проказы

1. Больной должен в течение двух месяцев оставаться один, прекратить сношения со своими друзьями, особенно дамами, которым он не должен даже смотреть в лицо.

2. Питаться исключительно рыбой, овощами, легкими пирожными, пить только воду, апельсиновый сок и лимонад.

3. Жить в таком доме, чтобы никто другой не жил на верхнем этаже. Комната, не считая трех дверей (что необходимо), должна иметь три окна: одно – на север, другое – на восток, третье – на запад. В этой комнате больной должен только спать.

4. Каждый день, вставая, и перед тем, как ложиться спать, больной должен мысленно прочесть, не шевеля губами, молитву на языке хинди, но написанную латинскими буквами.

5. Каждый день до обеда он должен принимать ванну из ароматических трав, сорванных в определенное время, в определенных местах и при определенных условиях (каких – моя тайна).

6. В каждую пятницу каждой недели мною у больного с помощью изобретенного мной устройства будут выпущены восемь унций крови и в открытую жилу будут введены восемь унций крови, взятой у девушки, добродетельной и невинной, старше пятнадцати, но моложе двадцати лет.

7. В последнюю пятницу каждого месяца больной должен принимать ванну, составленную из трех четвертей бычьей крови и одной четверти человеческой. Такую ванну надо принимать четыре раза в течение четырех месяцев».

– Это все, – закончил Сен-Жермен, складывая пергамент. – Если строго следовать этому режиму, то больной должен вылечиться.

– И он вылечился? – спросил король.

– Да, государь. Сейчас он себя чувствует великолепно.

– И эта личность принимала ванны из человеческой крови и вбирала в свои жилы кровь добродетельных и невинных девушек?

– Да, государь.

– И это происходило в Париже?

– Да, государь.

– А я этого не знал?! И начальник полиции мне об этом не сказал, а может быть даже сам этого не знал!

Сен-Жермен кивнул утвердительно.

– Прекратим эти шутки, – продолжал Людовик XV, – о них тяжело слышать, притом невозможно поверить в подобную гнусность.

– Если бы не было Тиберия, маршала де Жие и других лиц подобного рода, – продолжал Сен-Жермен, – я мог бы сомневаться; но король не должен удивляться, когда в наше время повторяют то, что делалось и прежде…

– Милостивый государь, – возразил король строгим тоном, – тот, кто утверждает такое, должен представить доказательства. Знаете ли вы при дворе, в Париже или в провинции людей, которые для собственного удовольствия принимают ванны из крови?

– Осмелюсь заметить вашему величеству, – сказал Сен-Жермен с величайшим спокойствием, – я не сказал, что это делалось для удовольствия.

– Какова бы ни была причина, все подобные люди, если они действительно существуют, живут не в воображаемом пространстве, и начальник полиции должен знать, где их найти.

– Правда, – медленно отвечал Сен-Жермен, – для того чтобы захватить главного виновника, того, кто зазвал князя в Париж, того, кто в столице королевства употребляет столь гнусное средство излечения, предписанное монгольским врачом, нужно не так уж далеко протянуть руку.

Произнеся эти последние слова, Сен-Жермен обернулся и бросил взгляд на графа де Шароле. Принц Бурбон остался

бесстрастен и выдержал взгляд как человек, не понимающий сказанных слов.

– Можете вы назвать того, кто следовал лечению монгольского врача? – спросил король.

– Г осударь, – с достоинством сказал Сен-Жермен, – я могу открыть некоторые обстоятельства дела, но мне не следует называть высокопоставленного виновного.

– Высокопоставленного виновного, – повторил король.

Людовик XV выпрямился, его лицо приняло то серьезное и торжественное выражение, которое внушало уважение всем видевшим его во время больших церемоний, где король был истинно королем.

– Высокопоставленный виновный! – еще раз произнес он, делая ударение на первом слове. – Кого вы можете так называть, кроме меня?

– Ваше величество должны догадаться, – возразил Сен-Жермен с необычайной твердостью, – что дело касается королевского семейства.

– Милостивый государь, – воскликнул король, – берегитесь! Вы играете своей жизнью!

– Знаю, государь, – холодно ответил Сен-Жермен, – но я выиграю.

Положение становилось очень напряженным. Никто не смел и кашлянуть.

Все понимали, что граф де Сен-Жермен или погибнет безвозвратно, или займет первое место в общественном мнении.

Король молчал. Он медленно поднял голову и обвел всех присутствующих вопросительным взглядом.

– Господа, – спросил он, – известно ли кому-либо, кроме графа де Сен-Жермена, о том, что в Париже кто-то принимает ванны из крови?

Настала минута нерешительности и замешательства, потом Ришелье обратился к королю.

– Государь, – сказал он, – слухи об этих кровавых ваннах ходили и ходят до сих пор.

– Неужели? – удивился король.

– Только прибавляют, – сказал герцог де Бриссак, – что бычью кровь надо смешивать с кровью молодой девушки и кровью ребенка, приготовленной с соблюдением различных обрядов.

– Утверждают, – добавил Таванн, – что такую ванну нужно принимать в пятницу.

– Давно уже, – сказал маркиз д'Аржансон, – в Париже встревожены многочисленными убийствами и исчезновениями девушек и детей. Невозможно было понять причины этих убийств, и в них обвиняли пресловутого Курятника. Имя его спасало от наказания того, о ком говорит граф де Сен-Жермен, если только граф не ошибается.

– В преступлении обвиняли Рыцаря Курятника, – проговорил де Сен-Жермен, – но не знали, кто пользовался его плодами.

– Но это делает образ бедного Рыцаря очень интересным, – сказала маркиза де Помпадур, – раз обвинения против него были несправедливы.

– Некоторые – да, но не все.

– Как? – с негодованием спросил Людовик XV. – И подобные преступления остаются безнаказанными? Боже мой, – продолжал он, поднимая глаза к небу, – неужели во Франции есть люди, решающиеся на лечение, которого не осмелился бы позволить себе даже король, даже если бы жизнь его находилась в опасности и это было бы последним средством спасти ее?

– О, государь! – закричала фаворитка, с восторгом целуя руки короля. – Отчего вся Франция не может слышать произнесенных вами слов!

– Это для Франции было бы лишним поводом, – проговорил Ришелье, – опять провозгласить «Возлюбленный» – слово, которым народ так любит называть короля!

Гул одобрения послышался в зале.

– Государь, – сказал Сен-Жермен, поклонившись, – мне показалось, что это говорит Генрих IV или Людовик ХГУ.

– Я хочу услышать имя злодея, который вместе с татарским князем и по советам монгольского лекаря согласился принимать ванны из человеческой крови, – произнес король.

– Я не могу назвать его, государь.

– Я хочу знать, кто он!

– Я могу указать на него, ваше величество.

– Указать на этого человека, этого «высокопоставленного» виновного! – повторил король. – Еще раз предупреждаю, берегитесь, вы рискуете многим, граф.

– Когда ваше величество прикажет, я буду действовать.

Вновь наступило молчание.

– Милостивый государь, – сказал король, – подумайте в последний раз, у вас еще есть время. Ошибиться, впасть в заблуждение значило бы безрассудно подвергнуть риску вашу жизнь. Речь идет о тяжком обвинении, и за ложными показаниями последует казнь.

Сен-Жермен поклонился.

– Я готов, – ответил он.

– Итак, вы можете указать мне на того, кто в моем королевстве принимает ванны из человеческой крови?

– Да, государь.

– И сделаете это, когда я захочу?

– Да, государь.

– Итак, – сказал король, протянув руку, – я приказываю! Говорите! Укажите!

– Говорить я не могу, этому противится судьба, а указать я в силах.

– Укажите же!

– Государь, в этом мне должен помочь дух. Я призову его, и он придет.

Сен-Жермен, встав, протянул вверх обе руки.

– Да будет мрак! – воскликнул он громким и звучным голосом.

Не успел он произнести эти слова, как одно окно отворилось, в залу ворвался сильный порыв ветра и задул свечи.

Внезапный переход от яркого света к глубокой темноте подействовал на гостей короля и на него самого. Все оставались неподвижны и безмолвны.

Прежде чем дамы успели вскрикнуть, бледный свет показался на стене напротив короля, в том месте, к которому граф де Шароле сидел спиной. Этот свет, сначала слабый, усиливался, и скоро на светлой поверхности обрисовалась картина.

Она представляла собой парижскую улицу с большим зданием слева. Ришелье, Таванн, Креки и другие тотчас узнали улицу Тампль и отель Субиз.

Улица была пуста. Вдруг появилась молодая женщина почти в естественную величину. Будто вне себя она бежала от кого-то. В ту минуту, когда она пробегала мимо отеля, из окна выскочил человек, бросился на молодую женщину с кинжалом в руке и пронзил ей сердце. Женщина упала…

Мужчина наклонился к ней как бы затем, чтобы поднять ее на руки, но остановился и стал прислушиваться. Он пригнулся, посмотрел вдаль, потом попятился назад, оставляя следы на снегу, и медленно отступил к стене отеля. Затем по стене он влез в окно.

Этот человек был высокого роста, с черными, длинными и густыми усами, меховая шапка скрывала верхнюю часть его лица. Он исчез в окне в ту минуту, когда на улице появился молодой человек, вставший на колени возле девушки. Свет освещал лица обоих.

– Сабина Доже! – произнес король.

– И Таванн! – прибавил Ришелье.

– Это чудесно! – сказал Креки. – Все именно так и было.

Свет исчез, и изображение расплылось в темноте. Оно было таким ясным, что иллюзия реальности была абсолютной. Но вот свет опять появился на стене.

Сцена переменилась: было видно кладбище, у которого стояла карета, запряженная парой лошадей. В дверце показалась закутанная в мантилью женская голова. Человек в бархатной маске и весь в черном стоял возле кареты и разговаривал с женщиной. Шел сильный снег.

Раздался крик удивления – это вскрикнула маркиза де Помпадур.

– Что с вами? – спросил король.

– Ничего… государь… – отвечала фаворитка. – Удивление… удовольствие… все это так странно…

Свет померк, живая картина на стене исчезла. Вокруг стола было темно.

– Но в этих картинах нет ответа на мой вопрос, – сказал король.

– Государь, – отвечал Сен-Жермен шепотом, – духи не всегда повинуются беспрекословно; часто я вынужден подчиняться их прихотям и ждать, когда они захотят ответить.

Отступив назад, граф прошептал какие-то странные слова.

Свет мало-помалу усилился и осветил сероватое небо, покрытое тучами. Одна туча разверзлась, и показалась живописная местность, усеянная многочисленными войсками. Кавалерия, инфантерия, артиллерия двигались через горы и реки.

На первом плане виднелась блестящая группа, в центре которой находился всадник в позолоченном снаряжении. В зале все вскрикнули: всадником был маршал Саксонский. Вокруг его головы блистал нимб славы…

Но тут при громких криках одобрения тучи сомкнулись.

– Очаровательно! Ослепительно! – повторяла маркиза де Помпадур.

– Как объяснить такое совпадение? – спросил король.

– Для духов нет ничего невозможного, государь, – отвечал Сен-Жермен.

Тучи снова расступились; на этот раз все присутствующие от восторга поднялись со своих мест. Это был апофеоз. На золотом троне под лазурным небом, усыпанным звездами, восседал Людовик XV в королевском костюме, держа в руке обнаженный меч; вокруг трона теснились офицеры и маршалы, лица которых можно было узнать. По правую руку от трона располагалась победоносная французская армия; солдаты ма-

хали шляпами и знаменами; по левую стояли на коленях безоружные английские солдаты и просили пощады. Перед престолом маршал Саксонский одной рукой подавал королю французское знамя, а другой держал трофейные английские знамена.

– Да здравствует король! – закричал Ришелье, увлекаемый энтузиазмом.

– Да здравствует король! – вторили ему.

– Государь, – сказал Сен-Жермен, – одиннадцатого мая эти события станут реальностью.

– Я клянусь совершить это, – добавил маршал громким голосом.

– В этот день, граф де Сен-Жермен, – сказал Людовик XV, – я исполню любую просьбу, с которой вы обратитесь ко мне.

– Вот будущее, государь, – продолжал Сен-Жермен, – а теперь взгляните и на настоящее!

Золотистые облака закрыли великолепную картину, и она тотчас померкла.

Наступло продолжительное молчание; черные тучи раздвинулись, и показалась комната с позолоченными стенами; посредине стояла большая ванна из черного мрамора. Можно было видеть ее содержимое. Это была кровь.

В нескольких шагах от ванны лежало тело молодой девушки со вскрытыми венами и с широкой раной в груди.

Человек с большими усами, как две капли воды похожий на того, который в первой картине пытался, выскочив из окна отеля Субиз, убить Сабину, стоял возле тела и собирал в вазу кровь, которую выливал в ванну. В ванне, весь погрузившись в ее содержимое, сидел мужчина, голова которого едва виднелась над поверхностью красной жидкости.

Крики ужаса и негодования раздались в зале: в человеке, сидящем в ванне, все узнали графа де Шароле, который сидел за столом напротив короля. Свет погас, страшная картина исчезла, потом пламя, похожее на блуждающий огонь, пробежало у потолка и зажгло одну за другой все свечи.

Осветивший залу яркий огонь возвратил к жизни всех окруживших стол. Вздох облегчения вырвался из груди присутствующих. Сен-Жермен, стоявший напротив короля, низко поклонился.

– Государь, – сказал он, – духи отвечали вам.

Король был очень бледен, и негодование молнией сверкало в его глазах.

– Вы, Шароле! Вы? – спросил король, бросив на графа испепеляющий взгляд.

– Государь, – негромко отвечал принц Бурбон, – или этот человек сумасшедший, и тогда его надо простить, или он насмехается над вашим величеством, и тогда его надо наказать.

– Клянитесь вашей честью, принц, – сказал граф де Сен-Жермен, – что обвинение несправедливо, и тогда я признаю себя или сумасшедшим, или гнусным лжецом.

– Мне нечего ответить, – произнес граф надменно.

– Почему же?

– Потому что я не хочу принимать участия в шарлатанстве.

– Я исполнил приказание короля, – возразил СенЖермен. – Сожалею, что дух явился в вашем облике, но духи не ошибаются.

– Государь, – обратился граф де Шароле к королю, – этот человек забывает, с кем говорит.

– Я с вами не согласен, – сказал король строгим тоном, который заставил побледнеть присутствовавших. – Граф де Сен-Жермен не забывает об этом, он лишь напоминает вам о приказании, отданном ему мною.

– Но что за обвинение?!

– Справедливо оно или ложно – вот что важно. Вы должны ответить на этот вопрос.

– Я повторяю, – продолжал Сен-Жермен угрожающим тоном, – пусть его высочество поклянется своей честью принца, что он не принимал ванны из человеческой крови, и тогда я буду считать себя самым презренным из людей, и пусть меня накажут пыткой.

Наступило молчание. Обвинение графа де Сен-Жермена попало в точку, все взгляды обратились к принцу, а, так как его все ненавидели, взгляды эти выражали более любопытство, чем сочувствие.

Граф де Шароле сохранял молчание. Он ел вареные фрукты, лежавшие на его тарелке, и, по-видимому, нисколько не был озабочен ситуацией. Но обстановка была очень напряженной, что было видно по выражению лиц других гостей и по пристальному взгляду Людовика XV.

– Ну, что вы на это скажете? – сухо спросил король.

– Ничего, государь, кроме того, что если бы подобная шутка происходила в другом доме, а не в королевском, то шутник давно был бы наказан, как он того заслуживает.

Шароле осмотрелся вокруг. По лицам присутствующих он понял, о чем думали гости короля. Глаза их потуплялись, и головы отворачивались от его взгляда. Он медленно встал и, выказывая надменное достоинство, которое внушала ему, принцу крови, уверенность в безнаказанности, сказал:

– Я прошу у вашего величества позволения удалиться. Такой человек, как я, не может позволить шутить над собой подобным образом, даже в королевском доме.

– В Шуази нет этикета, – отвечал король, – каждый может быть хозяином своего времени и своих поступков. Оставайтесь, уходите, в общем делайте, что вам вздумается.

Шароле низко поклонился и сделал шаг, чтобы выйти. В эту минуту раздался звонок. Паж Ростен подошел к секретному окошку в стене, открыл его и взял поданную оттуда бумагу, сложенную в виде письма. Он взглянул на адресат и подал письмо маркизу д'Аржансону.

Министр сорвал печать, быстро прочел, встал, подошел к королю и подал ему письмо.

Король в свою очередь прочитал письмо и сделал резкое движение. Все это произошло так быстро, что граф де Шароле еще не успел дойти до двери.

– Месье де Шароле! – позвал Людовик XV.

Принц обернулся. Король подал ему письмо.

– Прочтите это, – сказал он.

Шароле одним взглядом пробежал письмо.

– Оно адресовано вам! – продолжал король.

Шароле не ответил, поклонился и вышел, бросив на СенЖермена взгляд, полный бешенства и угрозы. Едва он ушел, как взоры всех обратились к графу де Сен-Жермену, который, по-видимому, ждал этого момента.

Король встал и подал руку маркизе де Помпадур. Ужин окончился.

VIII Частный совет

Король увел маркиза д'Аржансона в свой кабинет. Маркиза де Помпадур и герцог Ришелье после приглашения Людовика XV последовали за ними. Король держал в руке письмо, которое ему передал маркиз.

– Нечего больше сомневаться, – сказал он с гневом. – Это правда! И подобные поступки совершает принц моего дома! Я не оставлю это преступление безнаказанным.

Он протянул руку к сонетке.

– Государь, – сказала маркиза де Помпадур, становясь перед королем и не давая ему звонить, – заклинаю вас, подумайте, прежде чем отдадите приказ.

– Но это ужасно! – продолжал король, сложив руки с негодованием. – Чудовище! Мало ему было стрелять в людей, как в дичь на охоте. Я прикажу генеральному прокурору возбудить против него следствие, пусть его судят.

– Государь! – вскричала маркиза де Помпадур. – Но ведь это Бурбон!

– Это не Бурбон, не француз, не человек, – возразил король, – это хищный зверь, от которого следует избавить человечество[20].

Король в третий раз хотел позвонить и отдать приказание, но Ришелье, маркиза де Помпадур и д'Аржансон стали уговаривать его не действовать так поспешно.

– Государь, – сказал Ришелье, – надо проявить осторожность, прежде чем обвинить в подобном действии члена королевской фамилии.

– Такая мера, – прибавил д'Аржансон, – могла бы оказаться опасной в настоящее время, когда начинается война. Одни, защищая принца, будут обвинять ваше величество; другие, посчитав принца виновным, употребят все усилия, чтобы пятно было брошено на всю королевскую фамилию.

– Это правда, – сказала маркиза де Помпадур.

– Но нельзя же оставить безнаказанными такие преступления, – возразил король, – разве я не должен защищать бедных детей и несчастных девушек?

– Их нужно защищать, государь.

– Что же делать?

– Представить это дело в частный совет, государь, и действовать после совещания, – сказал маркиз д'Аржансон.

– Да, он прав, – подтвердила маркиза де Помпадур.

– Это, очевидно, самое благоразумное решение, – добавил Ришелье.

Король размышлял.

– Завтра, – продолжал он, – я передам это дело совету.

– Ах, государь! – вскричала маркиза де Помпадур. – Вы действительно «Возлюбленный».

– Я этого и желаю, – отвечал Людовик XV, любезно целуя руку прелестной маркизы.

– Ваши желания давно исполнены, государь.

– И вы имеете право разделять это мое имя, потому что вы также «возлюбленная»!

– Как мне нравится замок! – воскликнула маркиза де Помпадур. – Шуази всегда будет для меня приятнейшим местом пребывания, а Сенарский лес запомнится восхитительной прогулкой…

– И местом сладостных воспоминаний.

– О! Лишь одно воспоминание печально, – сказала маркиза со вздохом.

– Какое?

– О той охоте, когда бешеный кабан бросился на вашу лошадь, государь, и на вас.

– Помню, помню.

– У меня все еще перед глазами эта ужасная сцена.

– А разве вы присутствовали при ней?

– Да, государь.

– Где вы были?

– В павильоне Круа-Фонтан, – отвечала маркиза, кокетливо улыбаясь.

– Помню. Когда я отдыхал, мне приснился прекрасный сон. – Король наклонился и опять поцеловал руку маркизы.

– Стало быть, вы были в павильоне Круа-Фонтан, когда кабан бросился на меня? – продолжал он.

– Да, государь, и никогда не забуду той минуты, потому что когда я увидела опасность, то вся похолодела. Если бы кабан ударил вас, государь, я бы умерла.

– Дорогая маркиза!

– О! Как я благословляю преданность человека, так храбро убившего бешеного зверя!

– Кроме преданности этот человек доказал хладнокровие и ловкость.

– Он не дал времени другим помочь королю, – сказал Ришелье.

– Удивительно, что я никогда не видел его после этого,

– сказал Людовик XV, – а ему следовало бы прийти за наградой.

– Государь, – заметила маркиза де Помпадур, – если этот человек имеет благородное сердце, как это доказывает его поведение, то наградой для него служит сам его поступок.

Король нежно пожал руку маркизы.

– Но, – продолжала она, – я хотела бы знать, кто такой этот граф де Сен-Жермен, который все знает, все видит, все слышит; человек, которому более пятисот лет и который

общался с древними королями, проехал всю Вселенную и творит чудеса?

– В самом деле это очень странный человек! – воскликнул король. – И как объяснить то, что происходило сегодня?

– Объяснить трудно, – сказал Ришелье. – Если бы наш ужин состоялся у него, было бы понятнее; но здесь, в Шуази, в доме короля… Не мог же он заранее установить свои приспособления в столовой.

– Конечно, не мог, – подтвердил д'Аржансон.

– Значит, он очень ученый?

– Я думаю так, государь.

– Неужели он действительно живет так долго, как говорит?

– По-видимому, да.

Маркиза де Помпадур лукаво улыбнулась.

– Этот человек мог бы быть вам полезен, – сказала она.

– Самое странное – это то, – прибавил д'Аржансон, – что он ничего не требует для себя и открыто признается, что настолько богат, насколько может желать человек.

– Я этому верю, – сказала маркиза, – потому что он умеет делать золото, увеличивать жемчуг и очищать бриллианты.

– А также говорит на всех языках, – прибавил Ришелье.

Король, взяв под руку маркизу, направился в залу.

IХ Отъезд

В Шуази король удалялся в свои апартаменты в одиннадцать часов. Церемонии никакой не было, и все гости расходились по своим комнатам, а те, которые не имели своих апартаментов в замке, садились в экипажи и возвращались в Париж.

Маркиз д'Аржансон имел комнату в Шуази, но в тот вечер он не воспользовался своей привилегией. Он должен был вернуться в Париж, чтобы заняться отправкой полков: резервы армии маршала Саксонского должны были присоединиться к войскам до приезда короля.

В четверть двенадцатого два экипажа стояли на дворе замка. Впереди экипажей находился пикет кавалергардов в парадных мундирах, с бригадиром во главе. Два человека спустились, разговаривая, со ступеней крыльца. Тотчас один из экипажей подъехал к крыльцу. Лакей отворил дверцу.

– Вы не со мною, граф де Сен-Жермен? – спросил д'Аржансон.

– Нет, вы возвращаетесь в Париж, а я еду в Брюнуа.

– К Парису?

– Да, это один из моих банкиров, и он взял с меня обещание провести у него сегодняшнюю ночь и завтрашний день.

– Располагайте собою только до трех часов.

– А потом?

– Окажите мне честь быть у меня.

– У вас есть ко мне разговор?

– Да. Жду завтра, в четыре часа, непременно.

– Буду у вас.

– Благодарю.

Они пожали друг другу руки. Д'Аржансон встал на подножку кареты и, не выпуская руки графа, сказал:

– Вы должны быть довольны, дорогой граф; не думаю, чтобы можно было бы пожелать более блестящего вступления в свет. Через сорок восемь часов ваше имя будет на устах у всех. Король желает видеть вас снова, маркиза де Помпадур находит вас очаровательным – это триумф.

Сен-Жермен улыбнулся и промолчал; д'Аржансон в последний раз пожал ему руку и сел в карету; она тронулась и под охраной конвоя кавалергардов помчалась по дороге.

Подъехала вторая карета, Сен-Жермен сел в нее. Выехав из Шуази, карета повернула направо по дороге, ведущей в Монжерон.

Ночь была темная. Прошло четверть часа после того, как карета отправилась в путь, когда раздалось пение петуха. Карета остановилась, дверца отворилась, и человек, вышедший из леса, прыгнул в нее; карета тотчас покатилась снова.

– Ну что? – спросил человек, садясь на переднюю скамейку.

– Сабину Доже хотел убить русский князь Трепацкий.

– Вы уверены?

– Сегодня я в этом удостоверился.

– Вам все удалось?

– Безусловно.

– Король удовлетворен?

– Он в восхищении.

– Вы довольны тем, как я проделал все трюки, чтобы получились ваши чудеса?

– Любезный С., я сам не мог бы их лучше сделать; этим сказано все.

– Итак, это князь? – продолжал С. после некоторого молчания.

– Да.

– Стало быть, это он похитил Нисетту и убил ее?

– Увы! Женщина в ее платье, найденная в карете в Сене, была не Нисетта; эта женщина была обезображена умышленно, чтобы обмануть нас.

– Я и сам так думаю.

– Нисетта, наверно, умерла, но не таким образом. Да! Она скорее всего умерла… разве только…

Сен-Жермен замолчал.

– Разве только – что? – спросил С.

– Разве только князь хочет иметь в своих руках надежный залог. Но если она жива, то находится не в Париже.

Сен-Жермен печально покачал головой.

– Просто чудо, что Сабина смогла спастись и на этот раз, – сказал он.

– Кукареку! – раздалось из леса.

Карета доехала до Сенарского леса. С. наклонился и посмотрел в окно. За каретой во всю прыть скакал всадник.

– Петух Негр! – констатировал С.

– Расспросите его, – сказал граф.

С. наклонился; всадник поравнялся с каретой.

– Где граф де Шароле? – спросил он сразу.

– В Буасси Сен-Леже, в первом доме налево по Шарантонской дороге, – отвечал Петух Негр.

– А его карета?

– Вернулась пустая в Париж.

С. обернулся к Сен-Жермену.

– В Монжеронский домик! – сказал тот живо.

Пробило полночь.

В этот час в Буасси Сен-Леже, в том самом доме, на который указал Петух Негр, находились два человека. Они тихо разговаривали между собой и медленно прохаживались по темной аллее сада.

– Этот человек должен погибнуть, – произнес один.

– Он погибнет! – отвечал другой. – Он будет побежден, разбит, уничтожен!

– А граф де Шароле?

– Он будет мне служить так, как я хочу.

– Где Нисетта?

– Там, где и должна быть.

– А Сабина?

– Когда брат ее уедет, а он едет завтра, она опять попадет в наши руки и на этот раз уже не спасется!

– А он?

– Он будет замучен пытками!

– Вы думаете, мы восторжествуем?

– Восторжествуем! Двадцать лет назад я дал клятву на могиле, из которой ты меня извлек, чтобы возвратить к жизни и мщению!

Х Привал

На дороге, ведущей из Валансьена в Турне, в первых числах мая можно было увидеть тысячи мундиров, лошадей, пушек, повозок, телег. Французская армия отправлялась на войну.

День был чудный, небо безоблачно. Весна окрасила окрестности в новые яркие изумрудные тона. По дороге двигался отряд французских лейб-гвардейцев. Раздалась команда:

– Стой!

Отряд враз остановился. Шедший впереди отряда сержант по прозвищу Фанфан-Тюльпан, решив дать отряду несколько часов отдыха, направил его в близлежащий лесок.

Через несколько минут после того, как отряд вошел в лес, солдаты развели огонь и в ожидании завтрака разлеглись на траве.

По той же дороге, которую только что оставил отряд, проезжали фургоны, телеги, повозки.

– А-ха-ха! – произнес Фанфан со вздохом. – У нас не хватает вина, а оно тут, в этих ящиках на колесах, и находится.

– Это фургоны королевского дома, – сказал барабанщик.

– А под повозкой-то корзинка с бутылками! – вскричала маркитантка Нанона, переглянувшись с сержантом.

Повозка, привлекшая внимание солдат, подъехала прямо к маленькому леску и вдруг остановилась.

– Слушай, Нанона, – сказал сержант, подавая ей свою трубку, – если завтра я буду убит, ты ее сбереги и вспоминай меня.

Затем, обращаясь к подъехавшим поставщикам королевского дома, спросил:

– Кстати, в качестве кого вы следуете за армией?

– Я поставщик, – отвечал Рупар, – поставляю рубашки и панталоны.

– А ваша супруга сопровождает вас?

– Как видите.

– А вы, сударыня? – обратился сержант к Арманде Жонсьер.

– Я торгую духами, – отвечала она.

– На войне не душатся.

– Я еду не торговать.

– Прокатиться? – спросила Нанона.

– Я провожаю одну бедную молодую девушку, которая едет с отцом.

– Дочь солдата?

– Нет, дочь королевского парикмахера, Доже.

– Да?! И парикмахер едет с армией?

– Конечно, так как едет король.

– Оно-то так, – сказал сержант, – но зачем парикмахер взял с собой дочь?

– Она сама захотела, – отвечала Урсула, – повидаться с братом, который пошел в солдаты.

– В каком полку? – спросил Фанфан-Тюльпан.

– В гренадерском, в отряде графа д'Отроша.

– В отряде графа д'Отроша? Я вчера поила его солдат, – сказала Нанона.

– Может быть, вы видели Ролана? Высокий, красивый, стройный, белокурый и очень печальный.

– А руки и лицо бледные, да?

– Да.

– Видела! Его товарищи рассказывают, что он никогда ни с кем не разговаривает и желает, чтобы его поскорее убили.

– Значит, он очень несчастен.

– Ужасно! Он любил одну девушку, с которой разлучился навсегда; но, для того чтобы понять хорошенько, вам надо узнать все.

– Расскажите скорее! – вскричала Нанона. – Это так интересно!

– Вот вся история, – продолжала Арманда. – У Доже, королевского парикмахера, двое детей: сын Ролан и дочь Сабина. У Ролана был друг, которого звали Жильбером, а у

Жильбера – сестра Нисетта. Ну, Жильбер полюбил Сабину, а Ролан – Нисетту.

– Как это мило! Друзья становились братьями!

– Обе свадьбы были уже назначены, когда Сабину чуть не убили…

– Кто?

– Это осталось неизвестно. Она была больна, выздоровела, свадьбы были назначены снова, когда однажды ночью, возвращаясь с бала в ратуше, Нисетта и Сабина были кем-то увезены в фиакре. Сабина успела убежать, а Нисетта так и не вернулась.

– Кто их увез?

– Это неизвестно. Но позже ее тело нашли в Сене. Карета, в которой ее везли, упала в воду, и Нисетта утонула.

– Ах, какое несчастье! И давно это случилось?

– Месяца два назад. Ролан в отчаянии. Его отчаяние так велико, что он решил оставить Париж и, не желая больше жить на белом свете, пошел в солдаты – в надежде, что будет убит в первом же сражении.

– Этого добиться нетрудно.

– Да, это только так кажется, – сказал сержант, – а когда попадет в огонь, то станет защищаться и не даст себя убить. Все забудет и будет думать лишь о славе.

– Да услышит вас Бог! – воскликнула Арманда. – Я не смею на это надеяться. Притом случилось не одно это несчастье. Разумеется, Сабина и Жильбер не могут и думать теперь о своей свадьбе. Когда решение о кампании было принято, Ролан уехал, а Доже получил приказание сопровождать короля. Тогда Сабина также захотела ехать. «Так как брат мой хочет умереть, – говорила она, – я хочу видеть его до последнего часа; если его принесут раненного, я хочу ухаживать за ним и принять его последний вздох». Решимость Сабины была непоколебима. Жильбер был в отсутствии. Он не отказался от надежды найти сестру и уверял, что в трупе, найденном в Сене, ее не опознал и что употребит все силы, чтобы отыскать ее. Сабина упросила меня ехать с нею; она была больна, огорчена; ей нужны забота и утешение… Я все бросила и поехала с нею.

– Ах, какая же вы добрая! – с волнением проговорила Нанона. – Позвольте мне поцеловать вас.

И она поцеловала Арманду.

– Знайте же, – сказал Фанфан-Тюльпан, – если вам когда-нибудь понадобимся я или кто-нибудь из моих друзей, вы только дайте знать об этом, мы отдадим ради вас разрубить себя на части.

– И все мы тоже! – прибавил Бель-а-вуар.

– Но где же эта бедная Сабина? – спросила Нанона.

– Она осталась в Сент-Амане. Она так больна, что не могла ехать дальше. Я хотела остаться с нею, но она со слезами умоляла меня на коленях следовать за армией, чтобы повидаться с ее братом. «Как только вы узнаете, когда будет сражение, – сказала она мне, – сразу же, поклянитесь мне, дайте мне об этом знать; я вам верю и буду ждать. – Я дала ей клятву. – Мой отец приедет послезавтра с королем, – прибавила она, – и я его увижу. Если я буду здорова, он привезет меня к вам, а если нет, я останусь здесь, но вы следуйте за армией и каждый день видайтесь с Роланом». Я обещала сделать все, о чем она просила, и поехала с моей подругой Урсулой и ее мужем. Мы выехали сегодня ночью из Сент-Амана.

– Какое несчастье, что этот молодой человек не служит в моей роте, – сказал Фанфан-Тюльпан.

– Бедный молодой человек! Бедные девушки! Бедное семейство! – воскликнула Нанона сочувственно.

В эту минуту в долине послышался бой барабанов и звуки труб.

– Трубят сбор. Мы должны отправляться дальше! К счастью, успели пообедать, – сказал сержант.

Солдаты встали; время привала кончилось, и армия опять отправлялась в путь. Однако вереница повозок, принадлежавших военным торговцам продовольствием, еще не тронулась; она должна была ждать, пока пройдут полки. Рупар подошел к жене.

– Счастливого успеха! – закричал сержант. – А после сражения позавтракаем вместе.

Нанона пожала руку Арманде и поцеловала молодую женщину.

– Я маркитантка французских лейб-гвардейцев, – сказала Нанона, с нежностью смотря на Арманду, – и, если я смогу быть полезной бедной молодой девушке или ее отцу, полагайтесь на меня, слышите? Как на самое себя! Во время сражения я могу оказать вам большие услуги.

– О да! – сказала растроганная Арманда.

– Я уведомлю маркитантку гренадеров, она моя приятельница; к тому же гренадеры и лейб-гвардейцы всегда сражаются рядом.

– Вы будете присматривать за Роланом во время сражения?

– Обещаю вам. Я прежде повидаюсь с вами и размещу вас таким образом, чтобы в случае, если он будет ранен, тотчас найти вас.

– Я должна еще поцеловать вас, – сказала Арманда со слезами на глазах. – От всего сердца!

Обе молодые женщины поднялись и с волнением расцеловались.

– Садись, Арманда! – закричала Урсула.

– Ряды строй! – скомандовал Фанфан-Тюльпан.

XI Ночь на десятое мая

На правом берегу Шельды, в той части равнины, которая расположена между Сент-Антуаном и лесом де Барри и в центре которой находится деревня Фонтенуа, расположились две трети французской армии, а одна треть занимала весь левый берег Шельды. Сообщение между обоими берегами было установлено посредством моста, довольно широкого, так что и кавалерия и артиллерия свободно проходили по нему. Этот мост доходил до селения Калон, расположенного на левом берегу. Было десять часов вечера 9 мая 1745 года.

В обоих лагерях огни были погашены, чтобы не позволить неприятелю видеть происходящее там. Стояла глубокая тишина. Только одни часовые и передние посты не спали; вся армия подкрепляла сном свои силы, которые в скором времени могли ей понадобиться.

В Калоне было освещено несколько окон. Перед дверью дома, находившегося возле моста, стояла группа лейбгвардейцев, неподвижных и безмолвных. Их лошади были привязаны к кольцам, вбитым в стену дома. Пятеро лакеев водили шагом других лошадей взад и вперед по берегу реки, не очень удаляясь от дома. Облокотившись о перила, на мосту стояли двое и негромко разговаривали.

– Вы поторопились приехать, Таванн, – говорил один.

– Я загнал трех лошадей, дорогой Креки, но загнал бы и десять, чтобы поспеть вовремя. Черт побери! Если бы вы начали драться без меня, я никогда не утешился бы.

– А вот и король! – проговорил Креки.

На пороге дома появился король. Немедленно лакеи подвели лошадей для короля, дофина, принцев и членов королевской свиты.

Маршал Саксонский также подошел к королю. Казалось, он шел с трудом.

– Останьтесь, дорогой Мориц, – сказал Людовик XV, вдев ногу в стремя.

– Я сопровождаю короля, – отвечал маршал.

– Вы больны. Вы сделали в десять раз больше, чем должны были сделать, идите отдохнуть. Послезавтра мы все будем нуждаться в вашем таланте.

– Силу армии придает ваше присутствие, государь.

– А уверенность в победе – ваше, маршал.

В это время подвели лошадь Морицу Саксонскому.

– Останьтесь, не уезжайте, – повторил Людовик XV.

– Сожалею, ваше величество, но должен ослушаться вашего приказания, – ответил Мориц. – Я вас, ваше величество, не оставлю.

– Поступайте, как вам угодно, – улыбаясь, сказал король, – вы здесь начальник!

Король, дофин, маршал, принцы и свита сели на лошадей. Мориц ехал с левой, а дофин с правой стороны от короля.

Подъехали к мосту.

– Ваше величество, мы не поедем через мост, а двинемся вдоль левого берега Шельды и осмотрим сначала резервы, а затем уже действующую армию.

– Приказывайте, маршал, мы повинуемся.

Мориц приблизился к королю.

– Г осударь, – сказал он тихо, – отпустите гвардейцев – здесь посреди лагеря им делать нечего – и большую часть вашей свиты.

– Это почему?

– Никто не должен знать, что вы, государь, хотите осмотреть резервы, поэтому нужно, чтобы никто не догадался об этом. Тогда только мы застанем войска, пикеты, часовых и форпосты в их настоящем состоянии.

Король согласился с доводами маршала. Он подозвал к себе начальника гвардейцев. Через несколько минут все гвардейцы вошли в дом, где уже два дня пребывал король.

Затем, обращаясь к свите, король сказал:

– Господа, сегодня вы больше мне не нужны. Я оставляю при себе только де Конти, де Ноайля, Ришелье, де Граммона, Креки, Таванна и Аржансона.

Имея по правую руку дофина, а по левую Морица, король двинулся в путь. За ним ехали де Конти и принявший пост военного министра д'Аржансон. Дальше следовали де Ноайль, Ришелье, Граммон, Креки и Таванн.

Этот маленький отряд, достигнув последнего дома Калона, повернул налево и поскакал вверх по течению Шельды. Здесь было расположено 6000 человек. Всюду царил образцовый порядок.

– Государь, – сказал маршал, – самым необходимым на войне является план отступления на случай неудачи. В случае поражения полководец должен обеспечить отступление и возможность легко собрать рассеянные войска.

– Это весьма разумно, – сказал король.

– Битва произойдет на другом берегу Шельды, – продолжал Мориц. – Река – непреодолимое препятствие, и мы имеем только один мост, по которому можем через нее перейти.

– Мост в Калоне?

– Да, государь. Я велел поставить на мосту прикрытие. Во время сражения вы будете на том берегу, но в случае опасности вы, ваше величество, и дофин можете без риска отступить по этому мосту.

– Что это виднеется вдали, в конце лагеря, на берегу Шельды?

– Это батарея из шести орудий.

– Зачем она здесь? С этой стороны нам нечего бояться неприятеля, а переход через реку невозможен.

– Да, государь, но напротив, по другую сторону реки, находится деревня Антуан, в которую упирается правый фланг нашей армии.

– Да.

– Между Антуаном и рекой начинается долина, по которой неприятель может обойти нас с правого фланга. Поэтому я и поставил батарею, которая ему помешает это выполнить.

– Это вы хорошо предусмотрели.

– Теперь, государь, мы переправимся на тот берег и осмотрим Фонтенуа, Антуан и лес де Барри.

Маленький отряд повернул и направился к мосту.

Уже у моста король увидел по другую сторону деревни многочисленные огни. Это был бивуак поставщиков продовольствия для армии.

– Там танцуют, – сказал дофин.

Молодой принц – дофину было шестнадцать лет – не ошибался. Звуки флейты и скрипки раздавались за деревянным забором, а по земле двигались тени танцующих.

– Там дают бал! – уточнил герцог Ришелье.

– Это, должно быть, танцуют парижские буржуа, – предположил Людовик XV.

– Вероятно, государь; только они способны так весело прыгать накануне битвы.

– Государь, вас узнают, – сказал маршал.

Король хотел отъехать, но было уже поздно: увидев всадников, подошло несколько человек; около Людовика XV с невероятной быстротой собралась группа, руки всех поднялись, и уста всех приготовились кричать приветствие.

– Молчать! – вскричал маршал Саксонский, взмахнув обнаженной шпагой.

Крик замер на губах людей. Послышался ропот. Тогда маршал сказал:

– Не кричите! Король вам это запрещает.

Затем, видя, что окружающие не понимают, почему им запрещается приветствовать своего короля, маршал сказал:

– Друзья, я запретил вам приветствовать нашего возлюбленного государя, чтобы не обратить на себя внимания неприятеля.

В эту минуту женщина из толпы выбежала и бросилась на колени перед королем.

– Государь, – воскликнула она, – окажите милость!

Эта женщина, стоявшая на коленях, со сложенными руками и умоляющим взглядом, с лицом, орошенным слезами, была Арманда Жонсьер.

Людовик XV с удивлением посмотрел на нее.

– Встаньте, – сказал он, – и скажите, какой милости вы просите.

– Для себя – ничего. Речь идет об одной девушке, которую ваше величество знаете. О дочери Доже, она теперь в Сент-Амане.

– Знаю, Доже мне говорил.

– Но он не знает, что бедная Сабина больна, очень больна, так больна, что даже вчера не могла ни ходить, ни сидеть на лошади, а между тем она хочет ехать; она знает, что будет сражение, а ее брат ищет смерти. Если она в последний раз не взглянет на Ролана, она тоже умрет.

– Доже сообщал мне обо всех своих неприятностях, – сказал Людовик XV, – но что же я могу сделать?

– Я хотела сегодня ехать в Сент-Аман, чтобы привезти Сабину.

– Кто вам мешает?

– Наших лошадей забрала артиллерия, кроме того, выезжать отсюда в экипаже запрещено, поэтому я прошу вас, государь, разрешить мне уехать за Сабиной.

– Когда вы хотите ехать?

– Сейчас, государь, если вы позволите.

Услышав этот разговор, подошел Таванн.

– Государь, – сказал он, – я принимаю горячее участие в судьбе Сабины Доже и был бы рад исполнить любые приказания, какие вам угодно будет дать относительно нее.

– Хорошо, виконт. Пусть сейчас же заложат одну из моих карет, и эта дама сядет в нее, а затем под хорошим конвоем немедленно отправится в Сент-Аман. Она привезет Сабину Доже и поместит ее в доме, который я занимаю в Калоне, в комнате, которую отведет ей Бине.

– Государь… – сказала Арманда, поднимая сложенные руки к королю.

– Пейрони! – позвал Людовик XV.

– Государь… – отвечал хирург, подходя к королю.

– Поезжайте в Сент-Аман.

– Простите, но я должен вас ослушаться!

– Что такое? – спросил государь.

Пейрони оставался бесстрастен.

– Государь, – сказал он просто, – я оставлю вас только после сражения, до того времени я не потеряю вас из виду ни на одну минуту.

Король улыбнулся, он понимал цену преданности, какую проявлял хирург, упорно не желавший расстаться с королем в минуту опасности.

– Тем не менее эта девушка больна, – продолжал Людовик XV, – ей нужна забота.

– Я прикажу одному из моих помощников отправиться в Сент-Аман с этой дамой.

Король кивнул в знак одобрения.

– Любезный Таванн, – сказал маршал, – если вы хотите заняться этим делом, потрудитесь выбрать конвой из легкой конницы, которая стоит у входа в Калон, прибавьте трех лейбгвардейцев и сержанта, который сядет на запятки кареты, из числа тех, которые сейчас дежурят в доме короля; они знают пароль нынешней ночи.

Таванн галопом поскакал.

Король сделал рукой дружеский знак окружавшим его людям, потом поехал с дофином, маршалом и провожавшими его вельможами на улицу, идущую от моста.

– Да здравствует король! – тихо проговорила толпа.

Все оставались неподвижны, устремив глаза на маленький отряд, исчезнувший в темноте. Арманда и Урсула бросились друг другу в объятия.

– О! – вскричала Арманда. – Как идет королю прозвище Возлюбленный.

– Вы едете?

– Да, сейчас.

– Бедная, милая Сабина! Это будет для нее таким утешением.

– Да, к тому же я так боялась оставить ее там.

– Она настолько больна?

– Не только поэтому.

– А почему же еще?

– Сегодня утром, оставив Сабину, я встретила человека такой мерзкой внешности, с таким свирепым лицом, что я насмерть перепугалась. Этот гадкий человек не спускал глаз с дома Сабины Доже.

– Кто этот человек?

– Не знаю, но при виде его у меня сердце сжалось.

– Бедняжка!..

– Да, много она выстрадала.

– К счастью, вы едете в карете короля, опасности нет.

– К тому же у меня будет конвой.

– Которым буду командовать я, – послышался голос из-за их спин.

– Ах, господин Тюльпан!

Это действительно был сержант, вышедший из-под деревянного навеса, под которым он до сих пор скрывался.

– Вы были тут? – спросил Рупар. – И не пришли взглянуть на короля?

– С королем был маршал, потому я и не вышел, чтобы он меня не заметил…

– А, вы боитесь маршала?..

– Нет, но я сегодня дежурю в Калоне и убежал полюбезничать с милыми парижанками. Если бы маршал меня увидел, он узнал бы меня, а узнав, наказал бы. Я знаю маршала, и он меня знает; он мог бы определить меня в резерв в наказание. Представляете, Фанфан-Тюльпан в резерве в день сражения! Черт побери! Лучше бы мне проглотить свою саблю, знаете ли!

– Так вы спрятались?

– Да, а теперь, когда его величество с маршалом уехали, я бегу, делаю антраша у поста, карабкаюсь на запятки кареты и командую конвоем. Я поеду за девицей вместе с вами, мадам Арманда, и если, неровен час, мы встретим на дороге этого типа, похожего на сердитую кошку, о котором вы только что говорили, я распотрошу его так же проворно, как выпотрошил цыпленка, которым мы угощались сегодня.

С этими словами Фанфан-Тюльпан сделал пируэт, встал в третью балетную позицию и исчез на дороге, ведущей к городу.

XII Ночной осмотр

Король со своим конвоем переехал через мост Калон.

– Государь, – сказал маршал, – мои сведения верны. У неприятеля 55 000 человек, в том числе 20 батальонов и 26 эскадронов англичан, 5 батальонов и 16 эскадронов ганноверцев составляют 20 000 человек под начальством герцога Кемберлендского. Затем корпус голландцев, под начальством принца Вальдека, состоит из 4 эскадронов и 26 батальонов и, наконец,

4 эскадрона австрийской конницы и 4 эскадрона венгерских гусаров, под начальством генерала Кенигдека.

– Итак, армия неприятелей, – сказал король, – состоит…

– Из 55 000 человек.

– Следовательно, наша армия многочисленнее? – спросил с радостью дофин.

– И да и нет. Численность всей нашей армии – 70 000 человек, но из них 18 000 находятся под Турне, а 6000 оставлено на границах Франции, – сказал маршал.

– Следовательно, у нас на 9000 человек меньше? – прибавил король.

– Но они французы, – сказал дофин.

– И к тому же ими командует генерал, покрытый лаврами побед, – сказал король. – Я предпочту иметь армию на 9000 солдат меньше, но иметь во главе ее Морица Саксонского.

Правый рубеж леса де Барри был защищен двумя редутами. Фонтенуа также был покрыт многочисленными редутами.

Маршал показывал дорогу королю. Они ехали среди спящих солдат. Офицеры и солдаты спали в мундирах, в полном вооружении, положив руку на ружье или на шпагу, кавалеристы лежали на траве, а их лошади были привязаны к пикам, воткнутым в землю. Артиллеристы храпели на лафетах своих пушек, ядра лежали у их ног. Саперы, разведчики – словом, все работники инженерного корпуса, который Вобан основал шестьдесят лет назад, спали на земле, взрытой ими накануне, в вырытых траншеях. Тут и там стояли палатки, что говорило о присутствии генералов. Ночь была темная, тишина царила в этой части леса. Вдруг раздался легкий шум.

– Кто идет? – послышался чей-то голос.

Дуло мушкета заблистало в темноте. Маршал сделал знак королю и дофину оставаться на месте и не отвечать.

– Кто идет? – раздался тот же голос.

Послышался звук взводимого курка.

Маршал, не отвечая, ехал вперед.

– Кто идет? – повторили тем же голосом в третий раз.

Дуло мушкета быстро опустилось в направлении к маршалу.

– Офицер, – отвечал Мориц.

– Стоять! Если вы сделаете еще шаг, будь вы сам маршал, я пошлю вам пулю в лоб.

Не опуская ружья, грозное дуло которого было направлено в маршала, часовой позвал громко:

– Сержант!

Сержант явился с четырьмя солдатами, которые держали ружья наизготовку.

– Подъезжайте! – скомандовал сержант.

Маршал подъехал и распахнул свой плащ.

– Монсеньор! – вскричал сержант и тотчас отдал честь.

Французские гренадеры сделали то же. Часовой, неподвижно стоявший на своем посту, также отдал честь. Подъехали король, дофин, принц Конти, д'Аржансон, маршал остановился перед часовым и пристально на него посмотрел.

– Если бы я не ответил в третий раз, ты бы выстрелил?

– Да, монсеньор, – отвечал гренадер, не колеблясь.

– Как тебя зовут?

– Ролан Доже.

– Ролан Доже! – повторил король, подъезжая. Молодой гренадер вздрогнул и прошептал:

– Король.

Людовик XV подъехал к нему и сказал:

– Вы – сын верного слуги. Ваши неприятности приводят в отчаяние вашего отца. Ваша сестра находится в глубоком горе, и я приказал привезти ее из Сент-Амана. Приходите завтра в Калон повидаться с отцом и сестрой.

– Государь, – сказал Ролан, – моим утешением было бы умереть за вас!

– Если вас поразит пуля, если вы будете убиты в сражении, вы умрете так, как должен умереть солдат.

Ролан печально потупил голову.

– Месье Ролан, – продолжал Людовик XV. – Но если вы не будете ни убиты, ни ранены, то явитесь ко мне вечером после сражения – я приказываю вам.

Ролан низко поклонился.

– А! Это вы, любезный д'Отрош? – проговорил король, видя, что к нему поспешно подъезжает гренадерский офицер.

– Государь, – отвечал молодой офицер, один из храбрейших в армии, – я счастлив видеть сегодня ваше величество.

– Почему же именно сегодня?

– Потому что послезавтра будет сражение, государь, и если я буду убит, то по крайней мере расстанусь с жизнью, простившись с вашим величеством.

– Вы останетесь живы, д'Отрош: надо говорить не «прощайте», а «до свидания».

– Я не боюсь, государь, умереть в сражении, подобном тому, которое будет послезавтра, но был бы счастлив, если бы вы, государь, оказали мне последнюю милость!

– Какую?

– Разрешили поцеловать руку вашего величества…

Сделав дружеский знак д'Отрошу, капитану французских

гренадеров, король внимательно осмотрел лес де Барри и вернулся к тому месту, где его ждал конвой.

Д'Отрош смотрел вслед удаляющемуся конвою.

– Прекрасная надгробная речь! – прошептал он.

«Король запрещает мне нарочно дать себя убить», – подумал Ролан, опираясь на свой мушкет.

Объехав все редуты и центр армии, король достиг деревни Антуан, около которой расположилась армия. Антуан был укреплен еще более, чем лес де Барри и Фонтенуа. Многочисленные пушки защищали редуты. Когда король осмотрел все, он протянул руку маршалу и сказал просто:

– Благодарю.

– Я исполнил свой долг, – отвечал маршал, – армия должна исполнить остальное.

– Она исполнит.

– Я в этом не сомневаюсь, государь.

Отправились назад. На мосту король нашел ожидавшего его Таванна.

– Ну что? – спросил король.

– Все приказания исполнены, государь, – отвечал виконт.

Король продолжал свой путь. Доехав до двери дома, который стоял у самого моста, он поклонился Морицу и сказал:

– Любезный маршал, в нынешнюю ночь вы опять превозмогли свои страдания, я на это согласился, но завтра – другое дело, я приказываю вам непременно оставаться в постели целый день.

– Но, государь… – начал Мориц.

– Сражение будет только послезавтра, отдыхайте же весь завтрашний день: это необходимо, это мнение Пейрони, и я этого хочу!

Когда король говорил: «Я этого хочу», следовало беспрекословно повиноваться. Маршал низко поклонился Людовику. Король входил в свои апартаменты, и почти в ту же минуту, перейдя через улицу, маршал вошел в дом, находившийся напротив. Повинуясь приказу короля, за ним последовал доктор Пейрони.

Войдя в большую комнату, он тяжело опустился в кресло и глубоко вздохнул; его окружили слуги.

– Разденьте маршала и отнесите его в постель, – сказал Пейрони.

– Что я должен делать? – спросил его маршал.

– Я вам уже говорил: все или ничего!

– Если так, то ничего!

Пейрони решительными шагами вышел из комнаты и, пройдя улицу, вошел в дом, где жили король и дофин.

Людовик XV уже отпустил всех сопровождавших его. Оставшись наедине с Ришелье, он открыл письменный стол и, взяв оттуда запечатанное письмо, сказал герцогу:

– Отправьте, дорогой герцог, немедленно это письмо по известному вам адресу. Пусть посыльный передаст его мадам де Помпадур в собственные руки.

– Государь, все будет исполнено в точности.

Он поклонился и вышел из апартаментов короля.

Было около полночи, когда он вышел на темную и пустую улицу и быстро дошел до дома, который стоял возле дома короля. В ту минуту, когда он переступил порог, лакей, отворивший дверь, доложил:

– Вас ожидают.

– Кто? – спросил Ришелье.

– Господин отказался назвать свое имя.

– Где он?

– В гостиной.

Ришелье проворно вбежал по ступеням лестницы и, поднявшись на первый этаж, отворил дверь.

В комнате, освещенной двумя свечами и неказисто меблированной, сидел человек, закутанный в большой плащ. Заметив Ришелье, он встал и откинул плащ.

– Граф де Сен-Жермен! – воскликнул Ришелье с удивлением. – Когда вы приехали?

– Десять минут назад.

– Откуда вы?

– Из Парижа.

– Добро пожаловать, граф. Чему обязан счастьем вас видеть?

– Этому письму, которое мне поручено передать вам в собственные руки.

Сен-Жермен подал Ришелье письмо, щегольски сложенное и надушенное. Ришелье распечатал его.

– Письмо от мадам де Помпадур, – сказал он.

Он внимательно прочел письмо, затем опустил руку, державшую его, и пристально посмотрел в бесстрастное лицо графа.

– О! – спросил Ришелье с выражением великого удивления. – Она сама вам передала письмо?

– Третьего дня вечером.

– И вы отправились?

– Немедленно.

Ришелье, очевидно, размышлял.

– Во всяком случае это будет великолепно, – сказал герцог.

– Очевидно.

– Простите мне мою нескромность, но почему она именно вам поручила это?

– Потому что она действует по моему совету.

– Очень хорошо!

– И я не хотел посылать это письмо с курьером. Я взялся доставить его лично вам, чтобы в дороге обдумать все обстоятельства.

– Вы поступили благоразумно.

Ришелье опять погрузился в размышления и, протягивая руку графу, сказал:

– Благодарю вас.

ХIII Английский генерал

В то самое время, когда Ришелье, вернувшись домой, встретил графа де Сен-Жермена, этого странного человека, о котором судачила вся Франция, через два дома от того, который занимал герцог, в низкой и узкой комнате происходило тайное совещание.

Граф де Шароле сидел в кресле у стола. Напротив него стоял высокого роста широкоплечий человек, сложенный, как колосс. У него была угловатой формы голова, довольно красивое лицо, густые волосы, а его огромные усы, длинные и густые, спускались ниже подбродка. Он держал в руке бумаги.

– Это все? – спросил он.

– Да, – ответил граф и встал. – Когда вы вернетесь? – спросил он после некоторого молчания.

Тот улыбнулся:

– После поражения французской армии.

– И тогда?..

– Мы уедем, принц, и будем в Варшаве через две недели: вы – на троне, а я – на ступенях трона, откуда буду кричать: «Да здравствует король!»

Лицо графа слегка покраснело, глаза оживились.

– Князь, – сказал он, вставая, – ты не лжешь?

– Зачем мне лгать? Вы мне нужны, я нужен вам, стало быть, мы смело можем рассчитывать друг на друга.

Он сделал движение, чтобы уйти.

– Куда вы идете? – спросил Шароле.

– Туда, куда должен идти.

И он указал на бумаги.

– Мое имя не должно произноситься в связи со всем этим. Приходите завтра в девять часов вечера.

Князь вышел. Он легко и бесшумно спустился по лестнице. В передней князь отворил дверь ключом, который держал в руке, и вышел, скользя, как призрак.

Он прошел через сад до забора на противоположной стороне улицы, проворно перелез через забор и прыгнул на поле. Но не успел он сделать и трех шагов, как перед ним появилась тень.

Это был небольшого роста, худощавый человек; он сделал быстрое движение рукой, как немой, выражающий свою мысль. Князь отвечал точно так же. Безмолвный разговор был краток; человек исчез.

Князь перешел поле и вошел в небольшой лес, слева от того места, где стоял обоз французской армии.

У третьего дерева он остановился; послышался легкий треск, и мальчик, проворный, как обезьяна, соскользнул с ветвей дерева.

– Нынешней ночью в Сент-Амане, – просто сказал князь.

Ребенок, ничего не ответив, исчез.

Князь продолжал свой путь. Он сделал большой крюк и приблизился к Шельде. Ночь была темная; ивы, окаймлявшие берег, упрощали задачу человеку, желавшему скрыть свое присутствие. Князь прошел гораздо ниже леса де Барри. Он

был на левом берегу между этим лесом и Турне. Огни осаждающих уже были видны.

Нагибаясь, чтобы пройти под ветвями ив, князь спустился на берег Шельды. Эта часть реки заросла тростником. Князь вошел в воду по колени и, направившись к тростнику, вытащил легкую лодку, проворно сел в нее, взял в руки весла и поплыл.

Луна вышла из-за облака и бросала на Шельду бледный серебристый отблеск. Почти лежа в узкой и длинной лодке, князь пробирался между тростником, как человек, прекрасно знающий путь; лодка скользила по воде, не производя ни малейшего шелеста стеблей.

Два раза он останавливался, чтобы посмотреть на реку, а затем опять продолжал свой путь через тростниковые заросли.

Час утра пробил на соборных часах Турне, и в ночной тишине этот звук достиг того места, где остановилась лодка.

– Час, – сказал князь. – Пора ехать. Но как это сделать при проклятом лунном сиянии? Эти дьяволы-французы караулят на обоих берегах; при малейшем сигнале за мною погонятся, как за лисицей.

Говоря сам с собою, князь тихо и осторожно раздвинул тростник и взглянул на реку.

– А это еще что такое?

Он приметил черную массу, обрисовавшуюся на поверхности воды. Эта масса, форму которой невозможно было различить, следовала по течению, повинуясь движению воды и повертываясь вокруг себя при каждом встречаемом препятствии. Князь, раздвинув тростник, высунул голову, чтобы лучше рассмотреть. Черная масса медленно двигалась по направлению к нему.

Там, где стояла лодка, тростник представлял препятствие и течение было сильнее, чем в открытой части реки; черная масса понеслась быстрее. Князь наклонился, взял длинный багор, лежавший на дне лодки, и, ухватив черную массу, подтащил ее к себе. Этой массой оказался огромный мех для жидкостей, крепко связанный и герметически закрытый. Князь схватил его и хотел поднять в лодку, но он был слишком тяжел.

В эту минуту свет луны внезапно исчез, и туча, гонимая ветром, повисла над землей. Она была небольшой и должна была скоро пройти. Князь понял, что должен воспользоваться этой благоприятной темнотой, которую он ждал с таким нетерпением. Он толкнул мех в густой тростник.

– Течение не сможет его увлечь, – сказал он себе, – а по возвращении я узнаю, что в нем заключается.

Он миновал тростники и пересек реку почти по прямой линии. В тот момент, когда он достиг другого берега, луна вышла из-за тучи и светила еще великолепнее и ярче, чем раньше.

Там, где лодка пристала, была довольно глубокая бухта – она хорошо скрывала лодку; князь прыгнул на берег и осмотрелся вокруг. Направо был лес де Барри, налево – большая равнина, где далеко у горизонта виднелся осажденный город Турне.

Уверенный, что ни одно человеческое существо не подсматривает за ним, князь прямо пошел к одиноко стоящему дому наподобие фермы, окруженному небольшим садом.

Дверь, ведущая на крытый двор, была открыта; князь вошел.

Едва он сделал несколько шагов по двору, как из конюшни вышел слуга, держа за узду оседланную лошадь. Князь вскочил на лошадь и выехал со двора, не говоря ни слова.

Оставив направо де Барри, налево Турне, он поехал к Лезу, маленькой деревушке, образующей вершину треугольника, два других угла которого составляли Турне и Фонтенуа.

Скоро на равнине показались палатки, пушки, солдаты в блестящих расшитых мундирах. Это был лагерь англоганноверской армии. В середине лагеря возвышалась палатка герцога Кемберлендского.

Эта часть союзной армии составляла угрозу лесу де Барри и Фонтенуа, другая часть, голландцы, под предводительством принца Вальдека, противостояла Антуану. Австрийцы занимали центр.

В этих лагерях, как и во французском лагере, все огни были погашены. Князь не замедлял бега своей лошади, напро-

тив, он подгонял ее. Скоро он доехал до аванпостов. Там не спали, как и в лесу де Барри.

Князя спросили по-английски, он ответил на том же языке, назвал пароль и въехал в лагерь. К нему навстречу вышел офицер; князь сошел с лошади, дружески пожал руку офицеру, который, приказав солдату держать лошадь, взял князя за руку и быстро его увлек за собой.

Оба в несколько минут дошли до палатки герцога Кемберлендского. Офицер, провожавший князя, был адъютантом герцога и потому без затруднений прошел в его палатку.

Эта палатка была устроена настолько комфортабельно, насколько того мог пожелать привыкший к роскоши англичанин, особенно в походных условиях. Разделенная тремя полотняными перегородками, палатка имела столовую, гостиную и спальню.

Офицер попросил князя подождать в столовой и прошел в гостиную, служившую также кабинетом. Князь остался неподвижен среди множества офицеров главного штаба, наполнявших комнату. Взгляды всех были устремлены на него, но он, по-видимому, не замечал внимания, предметом которого был. Офицер, который привел его, приподнял полотняную портьеру и проговорил:

– Войдите!

Князь переступил порог и низко поклонился.

* * *

Герцогу Августу Вильгельму Кемберлендскому было тогда только двадцать четыре года. Третий сын короля английского Георга II, он рано предназначил себя военному искусству и в 1743 году, в сражении при Достингене, сражался возле своего отца. Назначенный главнокомандующим английской армией на континенте, он по своему званию, положению и могуществу был самым влиятельным из трех полководцев союзной армии. Высокий, стройный, с рыжими волосами, английский принц был настоящим потомком Эрнеста Августа, принца-курфюрста Ганноверского, которого прозвали Белокурым Геркулесом.

В ту минуту, когда князь входил в гостиную, герцог сидел на складном стуле перед низким и круглым столом, на котором была разложена большая карта.

– Подойдите, – сказал он князю.

Тот подошел, портьера опустилась за ним, адъютант герцога встал возле князя.

– Вам удалось? – спросил герцог после краткого молчания.

– Да, – отвечал князь.

– У вас есть сведения?

– Верные.

– А у меня – обещанные деньги.

Князь вынул из кармана бумаги, взятые у Шароле, и подал английскому принцу, который поспешно взял их. Он развернул их и прочел, потом, приподняв голову, устремил на князя пристальный взгляд. Князь выдержал этот взгляд абсолютно спокойно.

– Эти подробности верны? – спросил герцог, ударив по бумагам.

– Совершенно верны, принц.

– Когда решили это?

– Сегодня вечером, три часа назад, на большом военном совете, который происходил в Калоне, где присутствовали маршал Саксонский, принц Конти, герцог де Ноайль и все генералы, был утвержден план сражения.

Герцог Кемберлендский опять взял бумаги и перечитал их с глубоким вниманием.

– Семьдесят тысяч французов, – сказал он, – это так. Но восемнадцать тысяч в Турне, шесть тысяч в Калоне, с другой стороны Шельды!.. Сорок шесть тысяч против наших пятидесяти пяти! Все шансы на успех у нас!

Герцог встал и начал ходить по комнате, потом вдруг остановился перед адъютантом, который оставался неподвижен на своем месте, и сказал:

– Дорогой Кемпбелл, позовите, пожалуйста, Чарльза Гея, капитана королевской гвардии.

– Лорда Гея привести с собой? – переспросил адъютант.

– Да, дорогой Кемпбелл.

Адъютант поклонился и поспешно вышел. Герцог Кемберлендский сел опять на складной стул и, взяв бумаги, стал снова рассматривать их с большим вниманием.

Затем, отложив бумаги, он склонился над планом. Взяв циркуль, он стал медленно водить им по бумаге, делая тут и там легкие отметки. Адъютант приподнял портьеру и сказал:

– Милорд, Чарльз Гей ждет приказания вашего высочества.

– Пусть он войдет, – сказал герцог.

Лорд Гей, капитан английской гвардии, тот самый иностранный гость, которого мы встретили в Париже во время маскарада в ратуше, в ночь торжества Антуанетты д'Этиоль, вошел в комнату герцога Кемберлендского.

– Здравствуй, Чарльз, – сказал принц, фамильярно протягивая руку лорду Гею. – Как ты поживаешь?

– Всегда хорошо, мой герцог, – отвечал капитан, – когда дело идет о службе Англии.

– Любезный Кемпбелл, – продолжал герцог, обратившись к адъютанту, – уведите с собой этого человека, передайте его в руки кавалергардов и следите за тем, чтобы он не мог иметь контактов ни с кем до моих дальнейших распоряжений.

Лорд Кемпбелл сделал повелительный знак князю и сказал:

– Пройдемте.

Князь сделал шаг и остановился.

– Принц, – обратился он к герцогу Кемберлендскому, – через полчаса я должен быть или свободен, или мертв.

– Почему? – спросил герцог.

– Я не могу отвечать, но могу только утверждать, что причина, заставляющая меня требовать свободы, нисколько не касается предстоящего сражения. Принц, – продолжал он после некоторого молчания, – повторяю: через полчаса я должен быть или свободен, или мертв.

– Вы будете или свободны, или мертвы, – проговорил герцог.

– Хорошо, – сказал князь.

Низко поклонившись герцогу, он сделал знак адъютанту, и оба вышли из комнаты.

Оставшись один на один с лордом Геем, герцог Кемберлендский, не говоря ни слова, подал ему бумаги, полученные от князя. Лорд Гей прочел их и сделал знак удивления.

– Правда ли это? – спросил герцог.

– Да, – отвечал лорд Гей.

– В таком случае садитесь верхом, любезный Чарльз, поезжайте к принцу Вальдеку и генералу Кенигдеку и просите их немедленно пожаловать сюда. Вы скажете им, что у меня для них есть весьма важные известия.

Лорд Гей поспешно вышел. Герцог Кемберлендский вернулся к столу, на котором лежали бумаги и планы равнины Фонтенуа.

– Если эти сведения верны, – сказал он, – то центр армии скорее сдвинут к Антуану, чем к лесу де Барри…

Он приподнял портьеру, служившую дверью, и спросил:

– Где лорд Кемпбелл?

– Я здесь, принц, – отвечал адъютант, который в эту минуту входил в палатку.

– Где человек, которого вы увели?

– Под хорошим надзором.

– Прикажите привести его ко мне.

Герцог опустил портьеру. Не прошло и нескольких минут, как лорд Кемпбелл ввел князя в кабинет герцога. Герцог пристально посмотрел на князя.

– Слушай: если ты честен и твои сведения верны, ты навсегда приобретешь покровительство английского правительства. Если, напротив, ты нас обманываешь, ты умрешь.

Князь скрестил руки на груди с выражением величайшего достоинства. Герцог ни на минуту не спускал с него глаз.

– Князь Трепацкий, – сказал он, – вы свободны.

Князь низко поклонился.

XIV Ива

Закутанный в большой плащ, князь в сопровождении офицера молча шел через английский лагерь. Он дошел до того места, где оставил свою лошадь; солдат прохаживался неподалеку, держа ее за узду. Офицер сказал по-английски несколько слов солдату и унтер-офицеру, командовавшему аванпостом, потом поклонился князю и ушел.

Князь сел на лошадь и без малейших препятствий выехал из лагеря, взяв направление через большую равнину, которая тянется от леса де Барри до Леза и Турне.

Ночь стала еще темнее. Князь скоро доехал до фермы, и тот же самый человек, который привел князю лошадь, принял ее от него. Князь вышел с фермы и отправился пешком по тропинке, которая вела к Шельде. С берега он добрался до своей лодки и только хотел в нее сесть, как вдруг увидел на дне ее лежавшего человека. Князь схватился за пистолет. При звуке взводимого курка человек приподнялся.

– А, это ты! – воскликнул князь.

– Да, – отвечал человек, стоя в лодке.

– Ты меня ждал?

– Целый час.

– Разве ты знал, где я?

– Ты был в английском лагере; два часа назад пересек Шельду, взял лошадь на ферме и поехал в лагерь. Лорд Кемпбелл отвел тебя к герцогу Кемберлендскому, которому ты рассказал все, что граф де Шароле узнал от своего брата, принца Конти. Герцог Кемберлендский хотел арестовать тебя, потом возвратил тебе свободу, оставив у себя молодую женщину, которую ты отдал ему. Так?

Князь с глубоким удивлением взглянул на этого человека.

– Так? – повторил тот, оставаясь бесстрастным.

– Да, – отвечал князь.

– А потому ты не должен удивляться, что нашел меня здесь. Если я знал все это, то мог догадаться также и о том, что ты вернешься.

Князь приблизился к лодке.

– Слушай, – сказал он, – я тебе очень доверяю, но вот уже час, как меня мучает одна мысль. Это ты заставил меня отдать Нисетту, единственную женщину, которую я любил, герцогу Кемберлендскому?

– Я.

– С какой целью ты действовал таким образом?

– А разве ты не понял? Я считал тебя умнее. Слушай же. Ты давно любишь Нисетту – это счастливый случай для меня. Ты знал, что она любит другого, и еще лучше знал, что брат ее, Жильбер, скорее убьет ее, чем позволит тебе жениться на ней. Я дал тебе возможность похитить эту девушку, и, чтобы избавиться от поисков, иметь свободу действий, не заботясь о ней, чтобы заставить всех знавших ее в Париже поверить в то, что она якобы мертва, я отвез ее в Нидерланды и отдал, как залог, герцогу Кемберлендскому. Скажи мне, мог ли бы ты действовать искуснее?

– Это правда! – отвечал князь, качая головой.

– Неужели ты думаешь, что я хотел бы тебе навредить, когда ты меня спас от верной и ужасной смерти, вырвал меня из могилы, в которую я был похоронен?

– Я знаю, что ты меня любишь, знаю, что ты могуществен и искусен; но самые могущественные и самые искусные могут быть обмануты судьбой.

– Без сомнения, в таком случае умный человек должен предвидеть все.

– И ты все предвидел?

– Кажется. Главное, что нужно для того, чтобы упрочить твое счастье, – это заставить Нисетту полюбить тебя и помешать ее брату и тому, кто должен был стать ее мужем, осуществить свои планы. Самой простой уловкой было выдать ее за умершую. Я не думаю, чтобы после моей замысловатой выдумки – фиакра, упавшего в Сену, – у кого-нибудь могло

остаться хоть малейшее сомнение в правдивости этого. А твое мнение какое?

– Такое же.

– Если Жильбер и Ролан считают Нисетту мертвой – а они должны ее считать таковой, – какая опасность может ей угрожать?

– Она в руках англичан.

– Ну и что же?

– А если английская армия будет разбита?

– Но ты же предупредил герцога.

– Ну, а если все же?..

– И тогда Нисетта не попадет в руки французов – клянусь тебе!

– Отчего? Как?

– Я приму меры предосторожности…

– Чтобы сохранить Нисетту пленницей?

– Да. К тому же она будет не одна. Меньше чем через двое суток, ты знаешь, Сабина соединится с ней.

– Сабина, Сабина! Которую ты любишь, как я люблю Нисетту! Сабина, которую ты сначала хотел убить и в которую потом ты так страстно влюбился?

– Это фамильная любовь. Было время, когда я любил ее мать, которая отвергла меня.

– Если Сабина будет наконец похищена, если она будет в наших руках, мы возьмем Нисетту, отнимем ее насильно, если англичане не захотят возвратить ее нам, и уедем. Вернемся в Россию!

– В Россию? Разве мы тут менее счастливы? Мы будем гораздо счастливее в Париже.

– В Париже? – с удивлением спросил князь. – Ты хочешь жить в Париже?

– А тебе разве там не нравится?

– Жить в Париже, когда мы похитили Нисетту и похитим Сабину?! Жить в Париже, когда нас будет преследовать вся шайка Рыцаря Курятника, из когтей которого мы спаслись каким-то чудом?!

– А, мне это известно.

– Может быть, ведь ты распоряжался, а я…

Собеседник князя вынул из кармана часы и, наклонившись вперед, стал всматриваться в циферблат. В ту минуту, когда князь заговорил, он резко перебил его:

– Садись в лодку, пора!

Князь сел в лодку и взял весла, а напарник его взялся за

руль.

– Мы переедем Шельду? – спросил князь.

– Да. Греби сильнее.

Лодка быстро заскользила по водной глади. Темнота сгущалась. Шельду они пересекли именно в том месте, где князь, уезжая, оставил мех, пойманный им в реке. Князь наклонился, чтобы отыскать мех, но не увидел ничего.

– Странно, – сказал он.

– Его тут уже нет, – отвечал его напарник, улыбаясь.

– Чего? – спросил князь.

– Меха, который ты поймал в реке.

– Откуда ты знаешь?.. Ведь я был один.

– Тебе так казалось…

Князь привязал лодку к стволу дерева, и мужчины вышли на берег. Быстрым шагом они пошли через лес.

– Ни слова! Молчи! – шепотом произнес напарник князя.

Между Турне и Фонтенуа, стоящими на правом берегу Шельды, и Сизуэном, расположенным на левом ее берегу, по прямой линии расстояние небольшое, но никакой дороги тогда еще не было проложено. Сизуэн и поныне сообщается с Турне только через Лилль и Орши. Мужчины дошли до Камфена, маленькой деревушки близ Сизуэна. Между этим городом и Камфеном есть прелестный ручеек, текущий через зеленый луг. Этот ручеек, с прозрачной и нежно журчащей водой, окаймлен двойным рядом ив, составляющих аллею.

Ивы были великолепны, и среди них находилось одно столетнее дерево, ствол которого имел по крайней мере пять метров в окружности. В двухстах шагах от ручейка, на краю луга, возвышался замок во фламандском стиле. Князь и его попутчик дошли до ручейка и остановились у самого старого

дерева. Они внимательно осмотрелись вокруг. Убедившись, что никто не подсматривает за ними, они вплотную подошли к дереву.

Темнота была такой, особенно в этом месте, что в трех шагах нельзя было различить что бы то ни было.

– Влезай! – обратился спутник к князю.

Князь ухватился за ветку дерева, но прежде обернулся.

– Каким именем называть мне тебя сегодня? – спросил он шепотом.

– Сомбой! – отвечал тот.

Князь проворно полез по толстому стволу, цепляясь за ветви. Добравшись до середины дерева, он наклонился, сунул руку под самую нижнюю ветвь и поискал что-то ощупью.

Тотчас кусок ствола медленно раздвинулся, сдвинулся с места, и под ним открылось глубокое отверстие. Ствол был полым, как это часто бывает у ив, однако снаружи это не было заметно. Князь сел на край отверстия, сунул в него ноги, потом полез всем телом и исчез.

Тот, который велел называть себя Сомбоем, влез в свою очередь на дерево и также исчез в его недрах. Тогда приподнявшийся кусок ствола медленно опустился, сдвинулся в сторону отверстия, и тут же исчезли все следы таинственного прохода.

ХV Сомбой

Ворота парка небольшого замка, крыша которого возвышалась над деревьями на конце луга, отворились, и карета, запряженная двумя сильными лошадьми, выехала на дорогу.

Лошади бежали крупной рысью. Карета, очевидно, направлялась в Бургель, первую станцию по дороге от Сизуэна и СентАмана.

– Мы успеем! – произнес князь, сидевший в карете возле Сомбоя.

– Ты начинаешь верить? – спросил Сомбой, улыбаясь.

– Я верю всему, что предпринимаешь ты, потому что ты способен на все.

– Даже заставить тебя жить в Париже с Нисеттой, в то время как я буду жить там с Сабиной.

– Этому труднее поверить, но…

– Дорогой Трепацкий, – перебил Сомбой, переменив тон и прислоняясь к углу кареты так, чтобы можно было лучше видеть князя, – дорогой Трепацкий, пора, кажется, поговорить серьезно. Мы накануне великого события, и у нас есть целый час, чтобы принять окончательное решение. Нам бесполезно обмениваться речами, не правда ли? Мы хорошо знаем друг друга и оба имеем ко всему человеческому роду, к нашим ближним, как говорят философы, самое ничтожное уважение и самое глубокое равнодушие. Значит, мы можем говорить откровенно.

– Даже очень откровенно.

– Трепацкий, сколько лет продолжается наше знакомство?

– Кажется, больше двадцати. 30 января 1725 года я имел счастье и радость доказать тебе мою искреннюю привязанность и мою преданность. Ты спас мне жизнь, я хотел вернуть свой долг.

– Да, я спас тебе жизнь, – отвечал Сомбой, качая головой, – я был пьян в ту ночь и встретил тебя с веревкой на шее и в окружении полицейских; я спас тебе жизнь, а я обязан тебе моим состоянием.

– Да, это правда.

– И как тебя звали в то время?

– Жакко, – отвечал Трепацкий, вздыхая и потупив глаза.

– Чем ты занимался?

– Неприбыльным ремеслом: я был барабанщиком, флейтистом и глашатаем врача, лечившего все болезни, который рыскал по городам и деревням, украсив перьями головы своих лошадей и мою в придачу.

– Ты не родился для этого ремесла?

– Сказать по правде, не знаю, как я родился, где и для чего. Тот, кто даст мне сведения на этот счет, сообщит мне нечто новое. Врач нашел меня лежащим в грязном овраге. Он подумал, что я могу быть ему полезен, поднял меня, и я с грязи перекочевал на солому его телеги, разукрашенной флагами.

– И ты долго оставался у этого человека?

– Пять лет. Я столько наслышался от него о его искусстве, что наконец поверил, что и сам смогу лечить; и вот однажды, 30 января 1725 года, после хорошей попойки, я заявил своим собутыльникам, что на глазах у них убью себя, а потом воскресну, и, так как надо мной смеялись, я проглотил яд. Меня оставили мертвецки пьяным, полицейские арестовали меня и унесли. Но ты освободил меня и спас сильным противоядием. С этой минуты началась наша дружба, а начало ей положила ночь на 30 января.

– У тебя хорошая память, и если я спас тебе жизнь, то и ты 30 января 1730 года оказал мне такую же услугу.

– Да, я знал все и пошел к тому месту, где тебя похоронили, и… мне удалось лучше, чем я смел надеяться… Каким образом могли тебя похоронить, не удостоверившись, что ты умер?

– Они были уверены.

– Но ты никогда не объяснял мне подробно…

– Я объясню тебе после, когда настанет время. Ты спас меня от смерти, а я спас тебя от низкого звания, на которое ты был осужден судьбой. Я увез тебя в Польшу, в Россию, обучил тебя всему, а когда князь Трепацкий умер, оставив мне свое состояние, я дал тебе его имя.

– Я знаю, чем я обязан тебе, Сомбой.

– И ты мне предан?

– Телом и душой.

– Как я предан тебе.

Мнимый князь вздохнул и сказал:

– Приятно чувствовать неограниченное доверие к сильному и могущественному существу, знать, что можно все сделать ради него и что он ради тебя также пойдет на все. – Он

пожал руку Сомбою. – Но все это не объясняет мне, каким образом мы сможем поселиться в Париже? – прибавил он.

– Ты не понимаешь? Сейчас поймешь. Для того чтобы жить в Париже, нам нужно иметь спокойствие и могущество, то есть нужно, чтобы Рыцарь Курятника погиб, а я наследовал его власть.

– Что? – спросил князь, вздрогнув.

– Ты находишь эту мысль неумной?

– Нет, превосходной! Но как привести ее в исполнение?

– Скоро узнаешь.

С этими словами Сомбой прижался к стеклу дверцы и стал рассматривать дорогу. Лошади бежали по-прежнему быстро.

Уже проехали Бургель и Баши и приближались к Рюме-

жи.

– Через двадцать минут мы будем в Сент-Амане, – произнес Сомбой.

– Что мне там делать? – спросил князь.

– Узнаешь, но прежде всего помни: Нисетта, Сабина, секреты Курятника и смерть Жильбера – вот наша цель! Если ты мне поможешь, мы во всем преуспеем.

– Но что же мы будем делать в Сент-Амане?

– Я тебе скажу.

ХVI Вечер

В одном из кабачков в Калоне, известном обилием своего пива и превосходным вином, пели, пили и веселились ФанфанТюльпан со своими друзьями.

Весь лагерь был в суматохе, занимаясь всякого рода приготовлениями к предстоящему сражению. Все знали, что на следующий день, на рассвете, загремят пушки, а потому веселость сияла на всех лицах, но всех веселее был ФанфанТюльпан, сержант лейб-гвардейцев.

Сидя за деревянным столом, на котором красовались полные стаканы вина и наполовину пустые бутылки, вместе с другими солдатами, он, со стаканом в одной руке и трубкой в другой, пел, говорил и отвечал со своим обычным увлечением. Все чокались.

– Ну, как твое путешествие, Фанфан? – спросил солдат по имени Гренад.

– Я прогулялся в золотой карете, на мягких подушках, – отвечал сержант, – точно сам король, когда он разъезжает по Парижу.

– А маленькая Доже?

– Мадемуазель Сабина? Она добралась благополучно.

– Так вы в дороге не подвергались никакой опасности?

– Ни малейшей.

– Где она теперь?

– В доме короля!

– У тебя не было ни с кем столкновения, сержант?

– Чуть было не подрался с одним усачом.

– Что же он тебе сделал?

– Так загляделся на прелестную Сабину, что меня взорвало.

– Ба! Разве ты любишь Сабину?

– Нет, но, когда я провожаю красавицу, больную или здоровую, я терпеть не могу, чтобы на нее глазели.

– А он глазел?

– По крайней мере пытался. Когда мы приехали в СентАман, он слонялся у дверей, а когда ее несли в золоченую карету, он все на нее смотрел и смотрел, а потом ехал верхом за каретой до самого Рюмежи, после чего исчез, а затем опять явился в Бургель. В первый раз я совсем на него не смотрел, во второй взглянул прямо в лицо, в третий раз посмотрел искоса, а в четвертый сказал ему: «Твои усы похожи на змеиные хвосты, а я этих тварей не люблю!» Вот тебе и все!

– Что же он сделал?

– Он посмотрел на меня искоса, а потом уехал прочь.

– И ты его больше не видел?

– Нет. Но это-то и жалко, потому что эта противная рожа так и напрашивалась отведать моей шпаги. Но где же Нанона? – прибавил Фанфан, осматриваясь вокруг.

– Она куда-то запропастилась после того, как ты вернулся, сержант.

– Она у той девочки, которую ты привез, Фанфан, – сказал Бель-а-вуар.

В это время раздалось пение петуха. Фанфан-Тюльпан поднял полный стакан.

– За ваше здоровье, друзья! – воскликнул он. – И прощайте.

– Ты нас оставляешь? – спросил Гренад.

– Да, я иду к обозам.

– У тебя, верно, есть там какая-нибудь красотка?

– Может быть, поэтому-то я и иду туда один.

Поставив пустой стакан на стол, сержант откланялся и

направился к площади Калон. Там была многочисленная и оживленная толпа. Все знали, что скоро проедет верхом король, и собрались, чтобы приветствовать его.

Фанфан втерся в толпу; у одного из домов он проскользнул мимо человека, стоявшего на пороге спиной к улице, одетого в черное с ног до головы. Человек вошел в дом. Фанфан последовал за ним.

Возле лестницы, в темном месте, человек в черном обернулся; он был в маске.

– Тот, которого ты видел в последний раз в Бургеле… – сказал он.

– За ним гонятся все мои курицы, – отвечал Фанфан.

– Известия тебе будут передаваться?

– Каждый час.

– Ты помнишь последние приказания патрона?

– Да, умереть или успеть в двадцать четыре часа. Ну, что будет, то будет – вот и все!

Человек в маске сделал знак рукой. Фанфан повернулся, вышел на улицу и направился к площади.

Огибая угол улицы, он вдруг остановился и, любезно поклонившись молодой красивой женщине, сказал, крутя свои усы:

– Это вы, прелестная спутница?

Арманда низко присела.

– Да, – отвечала она.

– Как вы поживали с тех пор, как я вас не видел?

– Хорошо, сержант, я всем довольна: бедная Сабина перенесла дорогу гораздо лучше, нежели я надеялась, теперь она успокоилась.

– Поэтому вы и вышли прогуляться?

– Нет, я иду к Пейрони.

– А! К этому любителю-хирургу, который шутя отрежет вам руку и ногу, как…

– Да здравствует король! – закричала толпа.

Этот дружный и громкий крик заставил Фанфана и Арманду посторониться; солдаты, офицеры, унтер-офицеры образовали двойной строй с каждой стороны улицы.

– Да здравствует король! – снова повторила толпа.

Показался Людовик XV верхом, сопровождаемый многочисленной и блестящей свитой; по левую руку от него ехал герцог Ришелье. Король отвечал на крики любезными поклонами и ехал шагом.

Он возвращался после осмотра батареи, расположенной напротив Перонской равнины. Проезжая по улице, которая проходила через Калон, король остановился перед домом маршала, сошел с лошади и назначил Ришелье, принца де Конти, д'Аржансона, Креки, де Ноайля, де Бриссака и еще нескольких приближенных сопровождать его. Он вошел по лестнице в апартаменты маршала. По приказу короля маршал оставался в постели весь день; король даже сказал: «Если я приеду навестить вас, вы не должны вставать».

Король, улыбаясь, вошел в спальню; маршал приподнялся на постели.

– Вы чувствуете себя лучше? – спросил Людовик XV.

– Да, государь, потому что вижу вас, – отвечал маршал.

– Завтра вы будете в состоянии сесть на лошадь?

– Наверняка. Я прочел нравоучение лихорадке, к которой сегодня имел некоторое снисхождение.

– А-а! – протянул король, садясь у изголовья больного. – И что же вы сказали лихорадке?

– Я ей сказал: «Сегодня еще я согласен, милостивая государыня, но завтра мне некогда будет вас слушать. Если только вам не поможет пуля, клянусь, вы не совладаете со мной!»

– Браво, маршал!

– Государь, вы осматривали лагерь?

– Да, маршал.

– Все мои приказания исполнены?

– В точности.

Мориц легко вздохнул.

– Если бы я мог выздороветь! – сказал он.

– Вы будете здоровы!

– Я дал бы десять лет жизни, чтобы сейчас же выздороветь!

– Если бы можно было что-либо отдать за это, я бы многое дал, – сказал Людовик XV.

– Что бы ни случилось, государь, завтра я исполню свой

долг.

– Я не сомневаюсь в этом, маршал. Завтрашний день должен быть великим днем, господа! – продолжал Людовик XV, обращаясь к окружающим. – Дофин сказал, господа, что в первый раз после сражения при Пуатье король французский будет сражаться вместе со своим сыном. Дофин прав, но я прибавлю, что после сражения при Тайльбурке, выигранного Святым Людовиком, ни одной столь же важной победы не было одержано его потомками над англичанами. Итак, завтра нам надо отличиться!

– Так и будет! – сказал маршал твердым голосом.

– Да-да! – закричали все с энтузиазмом. – Да здравствует король!

– Да здравствует король! – повторили на улице.

– Маршал, – продолжал Людовик XV, – мы вас оставим, чтобы не нарушать вашего покоя до завтра.

Он дружески пожал маршалу руку. Мориц хотел наклониться и поцеловать королю руку, но Людовик XV не допустил этого.

– Завтра мы обнимемся, – сказал он.

В это время к королю подошел герцог де Ноайль.

Герцогу, одному из самых замечательных людей той эпохи, было тогда 67 лет. В первый раз он участвовал в битве в 1693 году. Уже почти десять лет он был маршалом и составлял гордость Франции. Его очень любил Людовик ХV.

– Государь, – сказал он, – прошу вас оказать мне величайшую милость!

– Я вас слушаю, герцог, – проговорил король. – Что именно вам угодно?

– Можно ли мне в присутствии вашего величества переговорить с маршалом Саксонским?

– Говорите.

Тогда герцог, подойдя к постели больного, воскликнул:

– Маршал! Несмотря на то, что я старше вас и годами и чином и имею звание пэра, я прошу вас назначить меня на завтра к себе первым адъютантом[21].

Наступило гробовое молчание. Все были поражены великим самозабвением такого прославленного человека.

Маршал Саксонский сделал усилие, чтобы подняться на постели.

– Герцог, – промолвил он, – я необычайно польщен, но без разрешения его величества не имею права на это согласиться.

– Я разрешаю, – произнес король, – с условием, что первое французское ядро, направленное в неприятеля, будет выпущено по команде герцога де Ноайля.

– Да здравствует король! – закричал славный служака.

– Итак, герцог, я согласен, – сказал Мориц.

– Да здравствует король! – повторили окружающие.

– А теперь, господа, – объявил король, – оставим маршала отдыхать.

В последний раз он пожал руку Морицу Саксонскому и, сказав «До завтра», вышел в сопровождении свиты.

– Что нам делать сегодня вечером? – спросил король, обратившись к Ришелье?

Ришелье улыбнулся.

– Государь, хотите, я вас поведу кое-куда?

– Куда же?

– Государь, это вы узнаете, придя на место.

– Это тайна?

– Да, государь.

– Вы заставляете меня быть любопытным.

– Государь, вы позволите себя вести?

– Я согласен.

Король сел на лошадь.

– Куда мы едем?

– Ко мне, государь.

– Нужно ли пригласить всех наших?

– Да!

– Что это, празднество?

Ришелье опять улыбнулся.

Королевский отряд отправился по главной улице Калона и наконец достиг площади. На площади толпился народ. Посреди площади стояло красивое здание, очевидно, принадлежащее какому-то зажиточному землевладельцу. Оно было украшено флагами и вензелями, над которыми возвышалось французское знамя.

На стене была большая афиша. В театре шла комедия Фавара «Деревенский петух» в исполнении артистов французской армии.

При виде короля, въехавшего на площадь, народ долго приветствовал его несмолкаемым: «Да здравствует король!»

Монарх был поражен этим необыкновенным зрелищем.

– Государь, вам угодно присутствовать сегодня на представлении? – спросил Ришелье.

– Вы искусный чародей! – воскликнул Людовик XV.

ХVII Представление

С тех пор как Турнегем, богатый буржуа, взял под свое покровительство Фавара, поэта-музыканта, судьба этого бывшего пирожника, сделавшегося директором театра, складывалась как нельзя лучше. Весь двор и, следовательно, весь город были без ума от его комических опер, и за несколько месяцев успех стал до того велик, что артисты французской и итальянской комедий объединились, чтобы победить конкурента, и просили короля закрыть новый театр.

Тогда Фавару пришла в голову одна мысль. Мадемуазель Дюронсере, знаменитая певица, на которой он должен был жениться в июле, имела восторженного поклонника в лице маршала Морица.

Фавар вздумал дать представление в самом лагере. Он написал об этом герцогу де Ришелье, который уже почти официально занимался управлением парижскими театрами. Ришелье ухватился за эту мысль и прежде всего велел предоставить директору Комической Оперы все необходимые повозки для переезда; потом, ничего не говоря королю, чтобы сделать ему приятный сюрприз, он велел устроить в том доме, который занимал сам в Калоне, временную сцену, которая даже теперь удовлетворила бы требованиям многих провинциальных театров.

Десятого мая все было готово, и король сидел в ложе или, лучше сказать, в гостиной из зелени, потому что вся она была украшена листьями и цветами. Зала для публики, очень хорошо освещенная, была убрана букетами и гирляндами.

Партер занимали офицеры в парадных мундирах, а на почетных местах сидели маршалы и генералы. Щеголихи, которых пригласили из Лилля и Сизуэна, и самые хорошенькие и самые богатые жены поставщиков армии красовались на местах, искусно расположенных на виду у Людовика.

– Это очаровательно! – восхищался король, лицо его сияло от удовольствия.

Никогда Людовик не казался таким веселым, каким он был накануне битвы при Фонтенуа.

– Скажите, что можно аплодировать, – обратился король к герцогу де Ришелье.

Это известие, пробежавшее по рядам, подействовало, как электрический заряд. Именно в эту минуту поднялся занавес. Мадемуазель Дюронсере, обожаемая публикой артистка, появилась под восторженные возгласы зрителей. Играли «Деревенского петуха».

– Кстати, о петухе, – сказал король, улыбаясь, – я часто думаю о том странном петушке, который явился ко мне в Шуази. – Говоря это, Людовик XV обводил глазами залу, затем вдруг наклонился и произнес шепотом: – Однако, я не знал, что мои мушкетеры такие красивые малые!

– Неужели, государь? – спросил герцог, прикидываясь удивленным.

– Посмотрите, герцог, там, в той ложе. Та дама…

– Да, государь, но она не так уж красива.

– Это так. Но позади нее маленький мушкетер, который поворачивается к нам спиной. Какой стан, какая ручка…

Мушкетер повернулся; король заволновался; глаза его заблестели.

– Герцог, вы более чем любезны ко мне, вы мне преданы.

– Государь, я только исполняю свой долг.

– Итак, маркиза здесь…

– Да, государь. Она не могла вынести горечи разлуки и уехала из Парижа инкогнито.

– Когда она прибыла?

– Сегодня утром, государь.

– Где она остановилась?

– В доме, который я ей уступил.

– Ришелье, Ришелье! Какой вы искусник!

– Ваше величество очень ко мне милостивы.

– Пригласите ее прийти принять мою благодарность за приезд.

Ришелье вышел из ложи, но не сделал и трех шагов, как вдруг очутился лицом к лицу с человеком высокого роста, очень щегольски одетым.

– Вы здесь, Сен-Жермен?! – с изумлением воскликнул герцог.

– Да, герцог, – отвечал граф. – Вас это удивляет?

– И да, и нет. Вы такой странный человек!

– Все идет благополучно?

– Отлично, и я восхищен.

– Король узнал маркизу?

– Да.

– Он доволен?

– Я за ней иду.

Граф де Сен-Жермен посторонился, чтобы пропустить герцога. Ришелье направился к ложе, занятой маркизой.

Оставшись один в коридоре, Сен-Жермен приблизился ко входу в галерею. Лейб-гвардейский сержант стоял в последнем ряду, стараясь приподняться на цыпочки, чтобы видеть спектакль. Этим сержантом был Фанфан-Тюльпан. СенЖермен наклонился к нему.

– Как мои приказания? – спросил он.

– Исполнены, – отвечал Фанфан, обернувшись.

– Все будет выполнено завтра во время сражения?

– Конечно. Лейб-гвардейцы стоят в лесу де Барри.

– Я полагаюсь на тебя.

– На жизнь и на смерть.

– Я у тебя требую большего.

– Я ваш душой и телом.

– Я тебе повторяю, чтобы со мной поквитаться, ты должен служить мне более душой, чем телом.

– Моя душа к вашим услугам, она уплатит свой долг!

Сен-Жермен сделал знак и отступил в коридор. В эту минуту возвращался Ришелье, ведя под руку маркизу. Проходя мимо графа Сен-Жермена, она оставила руку Ришелье и остановилась.

– Вы искусный провидец, – сказала она, – искренний друг и очень странная особа! Когда вы позволите мне доказать мою искреннюю признательность?

– Может быть, завтра, – отвечал Сен-Жермен, – я вам напомню клятву на кладбище.

– Пусть будет завтра. О чем бы вы меня ни попросили, я соглашусь.

Дружески поклонившись графу, она подошла к ложе короля.

В эту минуту Дюронсере пела куплеты, сочиненные утром Фаваром, и ей неистово аплодировали.

Сен-Жермен, скрестив руки, стоял в коридоре.

– Завтра, – сказал он, – да, завтра будет последний день борьбы! Завтра я или восторжествую, или погибну. Но если я погибну, то повергну в страшную агонию и землю, которая еще держит тех, кого я ненавижу!

Он воздел глаза и руки к небу, как бы беря его в свидетели своих слов.

В театре раздавались радостные возгласы публики.

ХVIII Четыре часа утра

– Вставай, д'Аржансон!

Военный министр раскрыл глаза, вздрогнул и вскочил.

– Государь… – пролепетал он.

Действительно, в его комнате стоял Людовик XV, при шпаге, в полном военном костюме.

Солнце едва показалось на горизонте; густой туман поднимался над покрытыми росой лугами. На колокольне церкви в Калоне пробило четыре часа утра.

В то утро Людовик XV проснулся в лагере первым и тотчас же отправился будить военного министра. Д'Аржансон оделся мгновенно.

– Что прикажете, ваше величество? – спросил он, поклонившись королю.

– Отправляйтесь немедленно к маршалу и ждите его приказаний.

Д'Аржансон бросился к дому маршала.

– Государь, – раздался чей-то взволнованный голос, – разве вы хотели ехать без меня?

Это говорил вошедший дофин. Принцу было шестнадцать лет; впервые в жизни он должен был присутствовать при сражении и, снедаемый нетерпением, в беспокойстве ждал первого пушечного выстрела, как молодой любовник ждет свою первую возлюбленную.

– Уехать без тебя? – отвечал Людовик XV, целуя дофина. – Нет, сын мой. Я должен был отдать несколько приказаний и шел тебя разбудить.

Король сел в кресло, держа за руку сына.

– Дитя мое, – сказал он кротким и серьезным голосом, – ты будешь присутствовать при великом событии твоей жизни. Ты получишь крещение огнем, как говорил король Франциск I. В твоих жилах течет кровь Генриха IХ и Людовика ХIV, ты француз, ты сын короля и сам будешь королем; ты на поле битвы будешь тем, кем ты должен быть.

– Разве вы сомневаетесь в этом? – спросил дофин, краснея.

– Сохрани меня Бог, сын мой! Но выслушай меня, Луи, минуты драгоценны; я хочу говорить с тобой не так, как отец с сыном, а как король должен говорить со своим преемником.

Наступила минута торжественного молчания.

– Пока еще ты дофин, – продолжал Людовик ХV, – сегодня же ты можешь стать королем.

– Государь…

– Ты можешь быть королем, – повторил Людовик, – и я могу говорить с тобой так, потому что смерть никогда не пугала ни одного Бурбона. Если я буду убит до конца сражения, утаи мою смерть! Пусть солдаты не знают ничего о ней, и признай начальником маршала графа Саксонского, пусть он действует, командует, распоряжается. Ты мне обещаешь?

– Да, государь.

– Если маршал будет убит, передай начальство герцогу де Ноайлю, а в случае его смерти – герцогу Ловендалю или Ришелье. В случае неуспеха не беги, оставайся там, где находишься. Где король, там собирается армия и беглецы не осмелятся его бросить. Наконец, сын мой, подумай, что, если я буду убит на поле битвы, сражаясь с врагами моего королевства, мне будут нужны достойные похороны.

Людовик XV произнес эту последнюю фразу стоя и с такой благородной гордостью, что дофин был глубоко растроган, несмотря на выказываемую им твердость. Глаза его стали влажны, и крупные слезы покатились по щекам.

Людовик XV не отличался чувствительным характером, но волнение сына не оставило его равнодушным. Он привлек его к себе, прижал к груди и нежно поцеловал.

Оседланные лошади ждали у дома; весь главный штаб короля собрался там. Туман сгущался, и солнце казалось медным кругом, не дававшим никакого света.

– Государь, – сказал подъехавший д'Аржансон, – маршал поручил мне сказать вашему величеству, что он позаботился обо всем и что все готово.

Король и дофин сели на лошадей и поскакали к мосту, за ними все придворные. В ту минуту, когда король въезжал на мост, туман внезапно рассеялся и солнце осветило все вокруг.

Вдали на равнине виднелись батальоны пехоты, эскадроны кавалерии, занимавшие позиции, которые им было предписано занять в решительную минуту. Со всех сторон скакали адъютанты, передавая приказания своих начальников.

Налево простирался лес де Барри с двумя редутами и их пушками. В центре, около Фонтенуа, расположился отряд стрелков, направо были редуты Антуана. Король остановился в начале моста, чтобы полюбоваться этим великолепным зрелищем, и группа, которую он составлял со своей свитой, придавала картине еще большее великолепие. Перед этой армией, перед этими пушками король был спокоен, будто он находился в Шуази, в «гостиной роз».

Солдаты полка Фер и Нормандской бригады, охранявшие мост, стояли в две линии справа и слева, и в ту минуту, когда Людовик XV и дофин въезжали на мост, они закричали:

– Да здравствует король! Да здравствует дофин!

Король и сын поклонились. Граф Ловендаль, командовавший шеститысячным резервным корпусом, был во главе этих бригад.

В это время скорым шагом подошли солдаты, неся на плечах носилки, на которых лежал полностью одетый маршал, а за носилками его конюший вел сильную андалузскую лошадь.

Опасаясь утомиться прежде времени, маршал, силы которого были до того истощены, что он не мог даже надеть кирасы, велел обнести себя вокруг лагеря, чтобы все осмотреть, все увидеть, поговорить с генералами, отдать им последние приказания. На лошадь он должен был сесть только в минуту действия. Подъезжая, он поклонился королю, который подал ему руку.

– Все ваши предписания исполнены? – спросил Людовик XV.

– Все, государь, – отвечал Мориц. – Я жду неприятеля.

– Кажется, он скоро может подойти.

– Да, государь, и его достойно встретят.

Король поехал вперед. Маршал велел поднести себя к королю и, пройдя немного вправо, они подвинулись к третьей линии.

В пятидесяти шагах от этой линии, между Фонтенуа и мостом де Барри, был очаровательный зеленый пригорок, возвышавшийся над всей равниной; на нем находилась маленькая часовня. На пригорке король должен был находиться во время сражения.

Еще с рассветом пригорок и часовню заняли поставщики армии и крестьяне окрестных деревень, сбежавшиеся посмотреть на сражение.

К Морицу прискакал офицер, его первый адъютант, де

Мез.

– Господин маршал, – доложил он, – неприятель движется.

– Лошадь! – закричал маршал.

– Вы страдаете? – спросил король.

– Нет, государь, – отвечал Мориц, энергично поднимаясь и садясь на лошадь, – я уже не страдаю.

В сопровождении своих офицеров он ускакал к первой линии, чтобы присутствовать при первых залпах. Король, дофин, приближенные короля – все были верхом, и все, заняв место на вершине пригорка, смотрели на равнину.

То была великая минута. Вдали, по равнине, двигалось огромное облако красноватой пыли, поднимаемой войсками.

Это приближались английская и голландская армии.

ХIХ Первое ядро

Пробило пять часов утра.

Обе неприятельские армии стояли лицом к лицу, на расстоянии пушечного выстрела, взаимно созерцая одна другую в тревожном ожидании роковой минуты.

Ничего не может быть ужаснее и торжественнее тех нескольких секунд, которые предшествуют началу битвы.

Тот, кто накануне видел маршала прикованным к одру болезни и мог увидеть его теперь на лошади, объезжающим ряды, наверно, не узнал бы его.

Маркиз де Мез, его первый адъютант, следовал за ним, чтобы передавать его приказания. Круасси, Монтерсон, Таванн и другие знаменитые вельможи сопровождали Морица Саксонского. До решительной минуты маршал хотел объехать всю первую линию.

Мориц ехал шагом и кланялся, проезжая мимо знамен центральных полков, сгруппированных за фонтенуасскими редутами.

Потом Мориц проехал в Антуан, где командовал герцог де Ноайль, которому противостояли голландцы. Сам герцог

был верхом возле Морица Саксонского. Герцог де Граммон, племянник герцога де Ноайля, также был верхом.

– Герцог, – сказал Мориц, – я напомню, что король оказал вам милость, приказав вам сделать первый пушечный выстрел. Все готово.

Герцог де Ноайль поклонился.

– Я буду иметь честь сам участвовать в сражении, – отвечал он. – Граммон, – прибавил он, обернувшись к своему племяннику, – поезжайте сказать королю, что я начинаю.

Молодой герцог поклонился и хотел пришпорить свою лошадь.

– Обними же меня, прежде чем уедешь! – продолжал герцог де Ноайль.

Де Ноайль и Мориц стояли рядом у группы вязов. Голландцы, англичане и австрийцы, образуя полумесяц, медленно приближались. Сражение вот-вот должно было начаться. Граммон подъехал к дяде, который протянул ему руку.

– Сражайтесь, как при Деттинге, – напутствовал Мориц, намекая на сражение, происходившее два года назад, в котором Граммон выказал неимоверное бесстрашие, бросившись на неприятеля.

– Скажите его величеству, – продолжал герцог де Ноайль, – что сегодня я с гордостью одержу победу или умру за него!

Дядя наклонился обнять племянника. Граммон, находившийся между маршалом и герцогом, держал в левой руке правую руку маршала и, наклонившись на седле, подставил щеку де Ноайлю. В эту минуту блеснула молния, раздался грохот, и Граммон упал.

Это было первое ядро, выпущенное голландской пушкой; оно пролетело между маршалом и герцогом де Ноайлем и раздробило грудь герцога де Граммона, который замертво упал на шею лошади.

Мориц почувствовал своей рукой, как сжались пальцы этой первой жертвы сражения, а герцог де Ноайль получил последний поцелуй этих навсегда сомкнувшихся уст.

Герцог де Ноайль был бледен как полотно; он соскочил на землю, чтобы придержать окровавленное тело Граммона, соскользнувшее с седла. Офицеры подбежали помочь ему.

Маршал печально посмотрел на эту сцену и, потупив голову, произнес:

– Отомстите за него!

Потом ускакал.

– Пли! – скомандовал герцог де Ноайль.

Французская линия вся окуталась облаком красноватого

дыма, раздираемым мириадами огненных зигзагов. Грохот, гораздо страшнее шума извергающегося вулкана, был слышен на расстоянии десяти лье, и земля задрожала от первых схваток врагов.

XX Лес де Барри

Пробило восемь часов. Уже три часа, как армии дрались безостановочно.

Победа, казалось, вот-вот будет на стороне французов. Дважды голландский корпус пытался овладеть деревней Антуан и дважды был отброшен с громадными потерями. Голландцы хотели обойти редуты и пройти через равнину Перон между Антуаном и Шельдой, но яростный перекрестный огонь последнего редута Антуана и батареи, расположенной по другую сторону Шельды, заставил их отказаться от этой попытки. Они начали колебаться. Принц Вальдек видел, что отчаяние постепенно овладевает солдатскими сердцами.

Англичане трижды атаковали Фонтенуа, но их атаки были отбиты с большим для них уроном. Во время этого трехчасового боя потери с обеих сторон были громадны. Но во всяком случае урон, понесенный французской армией, был меньше урона союзников.

Отброшенные несколько раз, голландцы отступили и не принимали более участия в сражении. Англичане решили действовать одни, но, истощенные тремя последовательными атаками, также перестали наступать, очевидно желая немного отдохнуть.

Пушки продолжали греметь, но уже не с таким ожесточением, как в начале боя.

До сих пор французская армия, казалось, побеждала, и радость солдат становилась все сильнее и сильнее. Крики «Да здравствует король!» раздавались со всех сторон, особенно в лесу де Барри, где французская армия должна была выдержать самую жестокую атаку. Тут стоял особый корпус, составленный из приближенных короля.

– Право, господа, – говорил, смеясь, герцог де Бирон, – сегодня так жарко, что приятно находиться под такой густой тенью.

– Особенно хорошо поваляться на траве! – прибавил де Клиссон, командир полка д'Артуа.

– Вот лучшее доказательство, что здесь недурной отдых! – прибавил де Куртен, указывая на трупы, валявшиеся на земле.

– Я надеюсь, – заметил маркиз д'Обтерр, – что когда мы трижды докажем господам англичанам, что нельзя охотиться в этом лесу без нашего позволения, они оставят нас в покое.

– Мне кажется, что они не слишком нас беспокоят и теперь.

– Это правда, Круасси, и твоим молодцам остается только сложить руки.

– Если бы по крайней мере принесли позавтракать, можно было бы хоть немножко освежиться, – сказал Бирон.

– Да, но здесь нет ничего.

Все переглянулись, покачав головами с печальным видом.

– Мне хочется пить, – сказал полковник лейбгвардейцев.

– Можно найти средство утолить жажду, полковник, – раздался голос за его спиной.

Бирон обернулся: за ним стоял сержант, приложив руку к шляпе, в почтительной позе солдата, стоящего перед своим начальником.

– А, это Фанфан-Тюльпан! – воскликнул герцог, улыбаясь.

– Я самый и есть, мой полковник.

– Это счастье при таком граде пуль! Что ты хочешь мне сказать?

– У Наноны есть еще вино, и если вы желаете пить…

– У моей маркитантки?

– Да, полковник.

Фанфан собрался сбегать за нею.

– Нет, – остановил его герцог, – пусть она оставит вино для раненых. Славная девушка эта Нанона, – прибавил полковник, обернувшись к своим товарищам, – она носит пить раненым под неприятельским огнем.

– Господа, – произнес Клиссон, – а что же стало с англичанами?

Действительно, вся часть леса, трижды подвергавшаяся атаке англичан, была ими оставлена. С утра крайнее левое крыло должно было отбивать стремительные атаки англичан.

Герцог Кемберлендский понимал, что своими успехами французская армия в немалой степени была обязана редутам Фонтенуа и лесу де Барри. Во время последней атаки защита леса была столь отчаянной, что англичане вынуждены были отступить. Несмотря на это, французы их не преследовали. Категорический приказ маршала Саксонского предписывал держаться в лесу во что бы то ни стало. Стратегическое значение леса понимали, очевидно, как маршал Саксонский, так и герцог Кемберлендский. Однако вот уже более четверти часа англичане не предпринимали никакой попытки овладеть лесом.

Вдали показался скакавший во весь опор адъютант маршала де Меза.

Адъютант остановил лошадь; все его окружили.

– Господа! – закричал он. – Голландцы соединяются с англичанами, они прекращают атаку Антуана и собираются

между Фонтенуа и входом в лес де Барри. Я привез вам приказ маршала держаться здесь до последней возможности.

– Будем держаться! – отвечали все в один голос.

– Тогда мы уверены в победе.

– Умрем все, но не сойдем с места! – воскликнул Клиссон. – Да здравствует король!

– Да здравствует король! – повторил адъютант де Меза, взяв в галоп, и исчез в облаке пыли.

– Будем ждать неприятеля здесь, – заявил герцог Бирон.

Полковники позвали своих офицеров и отдали им приказания, которые те поспешили исполнить.

Было одиннадцать часов. Вот уже шесть часов длилось сражение. Пушки гремели на равнине. Раненые и мертвые лежали на земле тут и там, госпитали были уже полны, а день еще не кончился.

– Положительно, – сказал Клиссон, улыбаясь, – я согласен с мнением Бирона.

– С каким?

– Если англичане еще промедлят, я успею хорошо позавтракать, так как умираю с голоду.

– А уж если умереть, так лучше от пули, чем от голода.

– Конечно.

– Но у нас нет ничего съестного, – горестно произнес Куртен.

– Ах! – воскликнул Бирон. – Если бы граф де СенЖермен сдержал слово, то мы позавтракали бы сегодня.

– Как?! – недоумевал Таванн. – Граф де Сен-Жермен должен был угостить нас сегодня завтраком?

– Не вас, а меня.

– С какой стати?

– Я выиграл завтрак в «каваньол» для себя и для гостей, которых я приглашу. Этим завтраком он должен был угостить меня ровно через месяц, день в день, час в час, где бы я ни был.

– Ну, так что ж?

– Ты не понимаешь. Я выиграл завтрак 11 апреля в одиннадцать часов утра. А сегодня 11 мая, одиннадцать часов утра, стало быть, завтрак должен быть мне подан здесь и сейчас.

– Он и есть здесь, – послышалось откуда-то рядом.

Все обернулись к тому месту, откуда раздавался голос.

Ветви куста раздвинулись и показался богато одетый мужчина, который любезно раскланялся с офицерами.

– Вы!? – с изумлением закричал Бирон.

– Любезный герцог, – отвечал мужчина, приближаясь, – сейчас без пяти минут одиннадцать. Вы видите, что я не опоздал.

На минуту все застыли от удивления, потом переглянулись, будто забыли и о сражении, и об оглушительных пушечных выстрелах.

– Вы здесь! Вы здесь! – повторил ошеломленный Би-

рон.

– Я! – подтвердил пришедший, державший себя так непринужденно, словно находился в гостиной. – Что же вы находите в этом удивительного? Ведь сегодня 11 мая.

– А завтрак? – спросил Бирон.

– В одиннадцать часов вы сядете за стол.

– И где же это?

– Здесь.

– Черт побери! Граф де Сен-Жермен, если так, я объявляю вас самым необыкновенным кудесником.

Сен-Жермен (а это, как вы уже, вероятно, догадались, был он) улыбнулся и ничего не ответил. Он вынул часы и сказал:

– Еще три минуты. Пробьет одиннадцать часов, и завтрак будет вам подан. Я надеюсь, что утренняя усталость придаст вам хороший аппетит.

– Ах да! В этом я могу вам поклясться!

– Я очень рад! А-а! – продолжал граф, услышав гром пушечных выстрелов, смешанный с барабанным боем, звуком труб и отчаянными криками сражающихся. – Чудный будет концерт! – и, обернувшись, прибавил: – Подавайте!

Тотчас восемь человек появились со стороны маленькой тропинки, которая тянулась от Шельды. Эта тропинка не представляла никакой опасности и только служила сообщением между лесом и резервом, так что ее не охраняли.

Четыре человека держали на плечах огромный стол, накрытый клеенкой, четверо других несли по огромной корзине. Люди, державшие стол, остановились на том месте, где земля была ровнее, а трава зеленее. Посредством особого механизма ножки стола были устроены так, что перед ним легко было сесть на траве; потом сняли клеенку – и все вскрикнули: стол был уставлен серебром, фарфором и накрыт тонкой скатертью.

В это время четверо слуг вынимали из корзин бутылки с напитками и разные яства. Сен-Жермен поклонился герцогу Бирону.

– Извините, – сказал он, – что не могу предложить завтрак более достойный вас, но сражение – исключительное обстоятельство.

– Садитесь, господа! – пригласил Бирон. – В подобных обстоятельствах это лучший способ отблагодарить графа де Сен-Жермена.

– Только бы англичане дали нам позавтракать, – сказал Клиссон, начиная разрезать пирог.

Завтрак кончился скоро.

Внезапно раздалось пение петуха.

– Полковник! – закричал прибежавший граф д'Отрош, – английский корпус направляется к оврагу Фонтенуа.

– По вашей милости, граф, – сказал Бирон, – теперь мы только жаждем славы и опасностей. Вперед, господа!

Все было предусмотрено заранее: четыре батальона французских лейб-гвардейцев, два батальона швейцарских гвардейцев и полк французских гренадеров выступили вперед под предводительством Бирона, Куртена, Обтерра, Клиссона, Шибана, Пейра. Остальные войска остались защищать лес. Впереди шел граф д'Отрош, капитан французской гвардии, потому что он один знал, с какой стороны идут англичане, которым нужно перерезать путь.

– Как?! – воскликнул герцог Бирон с удивлением. – Вы идете с нами, граф де Сен-Жермен?

– Разве вам мое общество не приятно? – спросил граф.

– Напротив, оно делает нам честь. Но вы в придворном платье и у вас очень легкая шпага.

– Что за беда?

Д'Отрош сделал знак остановиться.

Все солдаты изготовились стрелять по первой команде. Один французский гренадер, стоявший на самом краю оврага, вернулся к полковнику.

– Кто идет на нас? – спросил его д'Обтерр.

– Артиллерийская батарея и пехотный корпус, – отвечал гренадер.

– Надо отнять у них пушки! – предложил Бирон.

– Да, но подождем, пока батарея выйдет из оврага, – отвечал Куртен. – Тогда мы захватим пушки и обстреляем англичан.

– Вперед!

Офицеры бросились налево, на крутой косогор.

– Становись на свое место! – отдал команду ФанфанТюльпан подошедшему гренадеру.

Этим гренадером был Ролан, сын Доже, брат Сабины. Он повиновался и встал возле сержанта. Таванн сначала подошел к оврагу, а потом поспешно вернулся.

– Англичан гораздо больше, чем вы думаете, – сообщил он.

– Неужто?

– Колонна довольно длинная и занимает всю ширину оврага, а дальше видны ганноверцы.

– Значит, оба корпуса соединились, – предположил Куртен.

– Надо бы и нам соединиться с полком д'Артуа и Грассена, который занимает лес вместе с двумя швейцарскими батальонами, – заметил Бирон.

В соседнем лесу раздалось кукареканье, на которое никто не обратил внимания. Солдаты бросились вперед за своими офицерами. Они взобрались на пригорок, возвышавшийся над оврагом. Два офицера поскакали во весь опор к лесу за подкреплением.

Граф де Сен-Жермен исчез, и никто не знал, куда он девался. Бирон, Куртен, Таванн, Клиссон и д'Обтерр рассматривали местность с чрезвычайным вниманием, отыскивая лучшую позицию.

– Расположим наши линии по четыре человека в ряд, – сказал герцог, – таким образом мы сможем дольше сопротивляться.

Все повиновались. В это время Таванн, проскользнув в кустарник, росший по бровке оврага, лег на землю, чтобы лучше рассмотреть врага, не будучи им замеченным.

Прошло несколько минут; два швейцарских батальона и полк д'Артуа подоспели и стали в ряд.

Овраг находился на границе леса и выходил на левую сторону редутов Барри. В этом-то самом месте и стояли в засаде французские войска. Французские лейб-гвардейцы и гренадеры составляли две первые линии, швейцарцы третью, а полк д'Артуа четвертую.

Стоило только четырем линиям по условленному сигналу повернуться направо, как они очутились бы лицом к лицу с неприятелем и преградили ему дорогу. Англичане должны были пройти через позиции французов. Все ждали решительной минуты в глубоком молчании.

Виконт де Таванн, спрятавшись в кустарнике, старался рассмотреть английский корпус, но крутой поворот оврага мешал ему. Он неподвижно лежал, когда вдруг чья-то рука легла на его плечо. Он вскочил, схватившись за пистолет.

– Не бойтесь, – сказал граф де Сен-Жермен.

– Вы были в этих кустах? – с удивлением спросил Таванн.

– Да, и сообщу вам самые верные сведения: здесь вся английская армия.

– Вся!? – повторил Таванн.

– Да. Выслушайте меня. Герцог Кемберлендский, поняв трудность своего положения, решился на последний маневр:

пройти через лес де Барри между французскими редутами. Это решение поистине героическое!

– Они не пройдут!

– Могут и пройти.

– Как? Почему?

Сен-Жермен приблизился к виконту.

– Оказывается, в редутах Фонтенуа не хватает ядер, – шепнул он.

– О! – воскликнул виконт. – Откуда вы это знаете?

– Я знаю все, Таванн, – вам это известно.

– Но что же теперь делать?

– Предупредить маршала Саксонского и держаться как можно дольше, чтобы дать ему время подоспеть к вам на помощь.

– Это все?

– Да.

– Я передам это Бирону.

– Передайте, но не забудьте того, о чем я вас просил.

– Относительно Ролана Доже?

– Да.

– Полагайтесь на меня.

– Благодарю.

Таванн ползком проскользнул в траве, потом, встав на ноги, побежал к тому месту, где стоял маленький корпус французской армии. Сен-Жермен остался один, он сделал несколько шагов, потом остановился; раздалось «кукареку», затем во второй и в третий раз. Сен-Жермен все стоял на одном месте. Человек весь в черном и с лицом, закрытым черной бархатной маской, вдруг подошел к графу.

– Ну что, дорогой С.? – спросил его граф де СенЖермен.

– Все идет так, как вы сказали.

– Где эти двое?

– Возле Калона.

– А петухи?

– В самом Калоне.

– А курицы?

– На дороге в английский лагерь и даже в самом английском лагере.

– И у них все готово, чтобы похитить Сабину?

– Князь приготовил все.

– Ничего не изменилось в планах операции?

– Ничего.

С. утвердительно кивнул; Сен-Жермен взял его за руку.

– Дорогой С., – сказал он, – помните то, что я вам сказал: «Этот день должен быть последним, нынче должно окончиться наше дело!» Теперь ступайте и действуйте!

С. исчез в густой чаще.

В эту минуту англичане подошли к пригорку. СенЖермен был прав: герцог Кемберлендский посредством искусного маневра, в котором ему помогли голландцы, прикрыв его так, чтобы он мог действовать неожиданно, собрал двадцать две тысячи человек пехоты и составил одно каре. Шесть пушек двигались во главе колонны, шесть других помещались в центре.

– Только бы мне пройти между этими редутами, – сказал он, – и французская армия будет разбита.

Офицеры получили приказ вести солдат медленно, стрелять редко, но метко и постоянно заменять опустевшие места, чтобы не расстроить колонну. После этих распоряжений колонна, прикрываемая голландцами и окутанная облаками дыма, спустилась в овраг.

Когда колонна дошла до конца оврага, путь ей вдруг преградил французский корпус.

Англичане продолжали медленно приближаться с ружьями наперевес и с зажженными фитилями.

Во главе английской армии шли Кемпбелл, адъютант герцога Кемберлендского, граф Олбермэл, генерал-майор английской армии, и Черчилль, незаконнорожденный внук великого Мальборо. За ними шла английская армия под предводительством Чарльза Гея и шотландский полк.

Соотношение французов и англичан с союзниками было почти один против десяти, а пушек у первых не было вовсе. Французские лейб-гвардейцы, гренадеры, швейцарцы, солдаты полка Артуа оставались без движения на одном месте, решив не отступать ни на шаг. Во главе французской армии были герцог Бирон, Клиссон, Ланжей, Куртен, Обтерр, Пейр, Шованн, Круасси, Таванн.

Не было сделано ни единого выстрела. Оба корпуса были в пятидесяти шагах один от другого: англичане остановились.

Тогда с истинно рыцарским достоинством Кемпбелл, Олбермэл, Черчилль и несколько других военачальников молча подошли и, сняв шляпы, вежливо поклонились французской армии.

Бирон, Клиссон, Ланжей, Куртен, Обтерр, Пейр, Шованн, Круасси, Таванн ответили на этот поклон. Лорд Гей, капитан английской гвардии, сделал четыре шага вперед и сказал, махая своей шляпой:

– Господа французские лейб-гвардейцы, стреляйте!

Граф д'Отрош, командовавший первым батальоном французских лейб-гвардейцев, сделал в свою очередь несколько шагов и, держа шляпу в руке, отвечал:

– Господа англичане, мы никогда не стреляем первыми. Не угодно ли начать вам?

С этими словами граф д'Отрош надел шляпу на голову, потом скрестил руки и принял выжидательную позу.

– Пли! – скомандовали английские офицеры.

Залп был оглушающий. Шесть пушек и вся первая английская линия выстрелили единым залпом. Четырнадцать офицеров, среди которых был граф д'Отрош, и двести семьдесят пять солдат упали как подкошенные.

– Огонь! – раздалась команда французских офицеров.

Французы отвечали стрельбой, которая вызвала большие потери в английской колонне. Кемпбелл и другие офицеры были ранены, многие были убиты, но англичане пополнили свои ряды, и стрельба продолжалась с обеих сторон.

В течение десяти минут пало более семисот французов. Целая треть маленькой армии была истреблена. Что могли сделать полторы тысячи оставшихся человек против двадцати тысяч англичан и их двенадцати пушек?!

Французы медленно отступали, между тем как колонна англичан продолжала свой путь.

Полк короля спешил на помощь; он решительно напал на английскую колонну, ударил в штыки и надолго остановил ее.

Французские лейб-гвардейцы, гренадеры и швейцарцы стали позади полка короля и укрылись за редутом.

Английская колонна, стреляя, двигалась прежним темпом, сохраняя удивительный порядок. Колонна приближалась.

Пушки загремели, колонна заколебалась, но все-таки шла вперед, уничтожая все на своем пути.

В это время стрельба с редута Фонтенуа ослабела: недоставало ядер и стреляли порохом, чтобы не показать, что ядер нет. Колонна все так же медленно шла вперед.

– Боже! – вскричал Фанфан-Тюльпан, – мы погибли!

– К счастью, сегодня мы умрем, – произнес один из французских гренадеров. Этим гренадером был Ролан Доже, который спокойно и бесстрастно среди общего хаоса ждал своей пули. Редуты были пройдены, колонна вступила на равнину, все так же непоколебимо направляясь к мосту Калон. Победа, еще утром казавшаяся французам такой досягаемой, теперь ускользала от армии Людовика XV, в которой уже был заметен беспорядок.

ХХI В Калон

– Урсула, Урсула! Что вы теперь видите?

– Ничего, дорогая Сабина, я давно ничего не вижу, кроме большого столба дыма на другой стороне реки.

– А где мой отец?

– Я уже не вижу его на мосту; он, верно, перешел на другую сторону, чтобы разузнать…

– О, Боже мой! Боже мой!.. – воскликнула Сабина, откинув голову на спинку своего кресла. – Я хочу пойти посмотреть, – прибавила она, сделав усилие, чтобы встать.

– Нет, нет! – вскричала Арманда, подбежав к Сабине и мягким движением принудив ее остаться в большом кресле, в котором она лежала. – Нет, не шевелитесь!

– А мой брат? Мой бедный брат?

Это происходило в маленькой комнате, в доме короля в Калоне, в то время, когда английская колонна шла в атаку на редуты Фонтенуа.

Дом короля выходил одной стороной на Шельду; с этой стороны была комната, в которой по приказанию Людовика XV поместили Сабину, дочь парикмахера, привезенную накануне из Сент-Амана. Окна комнаты, расположенной на третьем этаже, выходили на Шельду. Комната была довольно велика и прилично меблирована.

Сабина, бледная, с расстроенным лицом, лежала в большом кресле, положив ноги на подушки. Урсула и Арманда Жансье стояли у открытого окна. Рупар, встревоженный и дрожащий, с лицом, цвет которого переходил от зеленого к желтобелому и наоборот, сидел с полузакрытыми глазами и открытым ртом на стуле посреди комнаты и не смел сделать ни малейшего движения.

Стрельба не прекращалась, черный дым вился клубами и приносил смешанный запах пыли, пороха и крови, этот странный запах поля битвы, который знаком только тому, кто присутствовал при больших сражениях. С шумом пушечных и ружейных выстрелов смешивались крики, проклятия и какието другие неопределенные звуки. Все это было поистине страшно.

– Брат мой! Мой бедный брат! – в отчаянии повторяла Сабина.

– Мужайтесь, Сабина! – утешала Арманда, целуя девушку. – Мы останемся победителями, мы разобьем неприятеля!

– Но, Ролан…

– Вы увидите, что он вернется…

В эту минуту раздался страшный залп, заглушивший все другие звуки. Стекла в окнах разлетелись вдребезги. Женщины

были поражены словно громом. Рупар лежал на кресле, свесив руки, опустив голову, как человек, лишившийся чувств.

– Я умер! – прошептал он.

Урсула выглянула в окно. Огромный огненный столб поднялся к небу. Это взлетел на воздух пороховой погреб одного из редутов. Потом дым закрыл все, и стрельба продолжалась с той же силой.

– Брат мой, брат мой! – закричала Сабина. – Наверно, он умер!

– Нет, нет! – возразила Арманда. – Он дерется за короля! Мужайтесь, Ролан слишком храбр для того, чтобы умереть таким образом, и притом его берегут и сержант, и Нанона!

– Где отец мой? Где мой отец? – с беспокойством спрашивала Сабина.

– Там, на мосту, – отвечала Урсула, глядя в окно. – Он смотрит в бинокль… О! Я уверена, что он не спускает глаз с короля.

– Мне так хотелось бы его видеть! – воскликнула Сабина, пытаясь встать.

– Нет, не трогайтесь с места! – запротестовала Арманда. – Вы слишком слабы… Рупар пойдет за ним.

Рупар не трогался с места.

– Ступай же! – закричала Урсула.

– Дружок, – промолвил чулочник жалобным голосом.

– Ступай за Доже, он там, на улице, на мосту…

– На мосту!.. – повторил Рупар. – На мосту… куда попадают ядра…

– Ядра, ядра! – закричала Урсула. – Разве вы боитесь ядер?

– Конечно, – наивно отвечал Рупар.

– Разве вы не мужчина?..

– Да… Но…

– Ступайте!..

– Милая моя, я не могу пошевелиться, – сказал Рупар жалобным голосом.

– Трус!

– Подведите меня к окну! – потребовала Сабина.

– Боже мой! – воскликнула Урсула. – О, Боже мой! Что случилось? Бегут… солдаты заняли мост…

– Отец мой!.. – закричала Сабина, вставая.

– Вот он! – воскликнула Урсула. – Он возвращается, бежит сюда, в дом. Вам незачем трогаться с места, – обратилась она к мужу. – Вы похожи на индейку, подвешенную за лапу!

Рупар не отвечал; он лежал в кресле все так же неподвижно, будто совсем лишился чувств. Дверь отворилась, вошел Доже.

– Батюшка!.. – с радостью вскричала Сабина.

– Ну как там? – спросила вошедшего Арманда.

Расстроенное лицо Доже было очень бледным, брови его

были нахмурены.

– Боже мой! – воскликнул он, как бы отвечая самому себе. – Я не знаю, чем все это кончится.

– Что? Что такое? – с живостью спросила Урсула, подходя к нему.

– Ролан? – закричала Сабина.

– Нет, нет! – отвечал Доже. – Я не имею о нем никакого известия.

– Но что же вы говорили?

– Ничего, дочь моя, ничего!.. Я находился под впечатлением этого чудного сражения, – продолжал Доже с вымученной улыбкой. – Все идет хорошо… даже очень хорошо… и я пришел сказать тебе, что скоро все кончится…

Сабина взглянула на отца. В его обращении было что-то странное, но она подумала, что он находится под впечатлением сражения.

– Подите же посмотрите, что происходит, – сказал Доже, схватив за руку Рупара и подтащив его к окну.

– Я не хочу этого видеть! – плачущим голосом проговорил Рупар, отступая назад и закрывая глаза рукой.

– Надо все приготовить к отъезду, – сказал Доже тихим голосом.

– Что? – спросил Рупар, испугавшись тона, каким Доже произнес эти слова.

– Надо иметь возможность бежать, если это окажется необходимым!

– Бежать?!

– Ш-ш!.. Не так громко!

– Бежать! – повторил Рупар шепотом. – Ах! Пресвятая Дева! Стало быть, мы побеждены?

– Молчите!

– Я так и думал! Мне никогда не везло! Мое первое сражение – и мы побеждены!

– Нет! Я предвижу несчастье, но, что именно случится, не знаю.

– Ах, Боже мой, святой Варнава, все святые! – причитал Рупар. – Погиб человек в моих летах! Такая прекрасная жизнь!..

К счастью, страшный шум сражения не дал возможности Сабине услышать слова Рупара, но Урсула услышала, и ее поразил их печальный смысл.

– Что такое? – спросила она в ужасе.

– С утра проигрывавшие, англичане теперь вдруг начинают одерживать победу, – отвечал Доже.

– Ах, Боже мой!..

– Опасность так велика, что маршал прислал сказать королю, чтобы он оставил поле сражения и переехал через мост.

– Он приедет сюда?

– Да.

– Мы погибли!

– Боюсь, что так!.. – со вздохом сказал Доже.

– Если так, надо ехать…

– Да. Но говорите тише, чтобы Сабина не услыхала.

– Да-да! Я вас понимаю! Как, должно быть, вы страдаете! – прибавила Урсула. – Ваш сын там, ваша дочь здесь!

Доже поднял глаза к небу.

– Надо ехать! – продолжал он. – Надо велеть запрячь карету и посадить туда Сабину, чтобы иметь возможность бежать в случае опасности.

– Мой муж вам поможет!

– Ваш муж не хочет!

– У меня нет сил! – пожаловался Рупар, опустив голоу.

Послышался оглушительный шум, стук колес, топот лошадей. Доже и Урсула высунулись из окна.

Калонский мост был занят солдатами, которые несли носилки с ранеными.

– Боже мой! – воскликнула Урсула, сложив руки. – Сколько раненых!

– Раненых?! – спросила Сабина, услышав эти слова.

– Сотни и сотни, – заметил Рупар, – целый мост занят с одного конца до другого.

– Я хочу их видеть, – промолвила Сабина, вставая.

Отец подбежал к ней, взял ее на руки и отнес к окну.

– Смотри, – сказал он, посадив дочь, – смотри; а пока ты будешь смотреть, я пойду с Рупаром взглянуть на раненых.

– Да-да, ступайте, батюшка! – одобрила Сабина.

– Идем! – позвал Доже, взяв Рупара за руку.

– Как?! – пролепетал Рупар, готовый лишиться чувств. – Вы хотите… чтобы… чтобы я пошел…

– Ступайте же! – с нетерпением сказала Урсула.

– Дружок… я не хочу расставаться с тобой…

– Я сама пойду с вами! – решила Урсула.

Рупар потупил голову, как приговоренный к смертной казни, всходящий на эшафот.

– Я не могу! – прошептал он.

– Вы хотите потерять все, что нам принадлежит, все, что спрятано в карете? – шепотом спросила Урсула.

– Боже мой! – воскликнул Рупар, вдруг приободрившись. – Там всего по крайней мере на восемь тысяч ливров, знаешь ли ты? Пойдем! Пойдем!

Он потащил жену, крича:

– Скорее! Скорее! Веди меня! Спасем все!

Доже целовал свою дочь.

– Что бы ни случилось во время моего отсутствия, – предупредил он, – оставайся в этом доме, чтобы я мог найти тебя. В доме короля тебе нечего бояться.

– Это правда. Ролана нет среди раненых. Я так молилась за него!

– Молись опять, дитя мое, и не уходи из этого дома, что бы ни случилось. Поберегите ее, добрая мадам Жонсьер.

Арманда вздрогнула и посмотрела на Доже, который сделал прощальный знак рукой и вышел из комнаты. Доже догнал Рупара и Урсулу, сходивших с лестницы.

– Не будем терять ни секунды, – сказал он отрывисто. – Если то, что мне сказали, справедливо, мы погибли, англичане будут здесь через час.

– Кто это вам сказал? – спросила Урсула.

– Сведущий человек, офицер графа де Шароле, которого я встретил на мосту и который был возле короля, когда маршал сказал ему, чтобы он оставил поле битвы.

– Погибли!.. Англичане!.. Бежим! – кричал Рупар.

Они вышли из дома. Улица была запружена солдатами,

которые несли раненых, лошадьми, женщинами, детьми, крестьянами, маркитантами.

Начали распространяться самые страшные слухи, слухи, которые в иных обстоятельствах наносят ущерба больше, чем враг.

ХХII Раненые

– Вот видите, Сабина, Ролана нет среди раненых, – сказала Арманда.

– Боже мой! – воскликнула Сабина. – Я отдала бы десять лет жизни, чтобы увидеть его в живых после этого сражения.

– Вы знаете, что с ним король говорил вчера?

– Да, отец плакал, рассказывая мне это. Он сказал Ролану, что должно умереть, когда нужно, но не должно давать себя убить.

– Как добр король!

– Боже мой! Я опять слышу на мосту шум! – забеспокоилась Сабина. – Это, верно, раненые.

Арманда еще больше высунулась из окна.

– Да, это раненые, – подтвердила она. – Их стало гораздо больше!

Сабина наклонилась вперед, чтобы посмотреть.

– Это ужасно! – заметила она, смертельно побледнев.

– Что случилось? – недоумевала Арманда. – Вижу, как бегут… люди… солдаты…

Крики слышались со стороны Шельды.

– Боже мой! Что это? – встревожилась Сабина.

– Мост наполнился народом, – продолжала Арманда, – сюда бегут солдаты… некоторые падают в воду…

– Ах! Они бегут, а офицеры хотят их остановить… – прервала Сабина.

Обе женщины переглянулись с выражением глубокого ужаса. Крики усилились, смешавшись с постоянным громом пушек.

– Боже мой! Это похоже на поражение! – вырвалось у Арманды.

– На поражение! – повторила Сабина, и сердце ее сжалось. – Да… конечно, это солдаты бегут.

Сабина сложила руки.

– Боже мой! – взмолилась она. – Что с нами будет?

Под окнами пронесли раненых.

– Белья! Корпии у нас недостает! – кричали солдаты.

– Есть у нас корпия? – осведомилась Сабина.

– Мы всю отдали.

– А белье?

– У нас больше нет, мы оставили только самое необходимое.

– Отдайте, отдайте все.

– Белья, корпии! – послышался голос.

Арманда вынула белье из ящика и подошла к окну, чтобы бросить его на улицу солдатам, которые несли носилки с несчастными, страшно изуродованными. Запах крови донесся до женщин.

Арманда, наклонившись вперед, чтобы бросить связку белья, заметила на другой стороне улицы человека в форме сержанта французской гвардии, который делал ей выразительные знаки. Арманда задрожала: она узнала Фанфана-

Тюльпана. Он сделал знак, ясно показывая, что просит ее выйти. Арманда побледнела. Она подумала, что Ролан убит и Фанфан пришел уведомить ее об этом. Она обернулась к Сабине.

– Есть еще белье.

– Где? – спросила Сабина.

– В передней на первом этаже, у короля, – сказала она, как бы пораженная внезапной мыслью, – я сбегаю и принесу.

И, не дожидаясь ответа, она бросилась из комнаты.

Сабина, оставшись одна, оперлась на спинку кресла, не в силах сидеть прямо от истощения, и, сложив руки, начала молиться. В продолжение нескольких минут девушка целиком была поглощена молитвой.

Вдруг она почувствовала, как ей на глаза накинули повязку и завязали рот, потом ее схватили, закутали в плащ и унесли.

Сабине представилось, что она вновь оказалась в гостиной отеля на улице Сен-Клод. У нее перехватило дыхание, и она лишилась чувств.

ХХIII Вперед, приближенные короля!

Был первый час, и сражение, перевес в котором с шести часов утра до одиннадцати был на стороне французов, теперь казалось проигранным.

Продвигаясь шагом и равнодушно глядя на сыплющиеся вокруг ядра и пули, маршал Мориц, изнуренный страданием и

усталостью, думал о том, как бы утолить жажду. Он исподлобья взирал на медленное, но успешное шествие страшной английской колонны, этой живой массы, которая проникала в центр расположения французской армии на равнине.

С тех пор как эта колонна выступила вперед, она неуклонно надвигалась на врага, все разрушая на своем пути.

Хотя ядра редутов в Фонтенуа и в лесу де Барри уничтожили целые ее ряды, она не отступила ни на шаг, не остановилась ни разу! Пустота, образованная смертью, закрывалась, мертвые исчезали под ногами живых, и колонна, отвечая выстрелом на выстрел и платя смертью за смерть, двигалась вперед. Скоро она должна была пройти деревню Фонтенуа, и Людовик XV с того места, где он находился, мог очень ясно различить ее. В рядах французской армии произошло замешательство. Маршал понимал, что надо остановить эту колонну или сражение будет проиграно.

Он уже велел бригадам Лютто атаковать англичан; Лютто два раза водил войска в атаку и был убит, а колонна все продвигалась. Людовик XV видел, как пал Лютто, он присутствовал при этой славной смерти, и из груди его вырвался вздох, а глаза наполнились слезами.

Маршал был взбешен.

Бирон с своими солдатами бросился на левый фланг англичан.

Часть колонны отделилась и приблизилась к Бирону, между тем как главный поток все продолжал двигаться, не останавливаясь. Натиск французов был сильный, но англичане подняли такую пальбу, что королевский полк оказался полностью истреблен. Тогда прискакали лейб-гвардейцы, но и они были отброшены.

Колонна неумолимо шла вперед, она прошла Фонтенуа, редуты которого уже не имели патронов, и двинулась к Калонскому мосту… Если она дойдет до него, французская армия неминуемо погибнет.

Беспорядок, порожденный страхом, начал распространяться по всему корпусу с правого фланга.

Маршал подозвал своего адъютанта.

– Скачите к королю, – распорядился он, – и скажите его величеству, что я умоляю его с дофином переехать Шельду… а я сделаю все, что смогу.

Мез ускакал. Мориц въехал в самый центр обстреливаемого места, как будто желая, чтобы его убили, и приказал д'Эстре с его кавалерией атаковать англичан. Д'Эстре бросился в атаку, но английская колонна раздвинулась, ее пушки выпалили, и первая кавалерийская линия оказалась уничтоженной.

– Вперед! – закричал маршал. Он сам бросился вперед во главе второй линии с легкой конницей, гренадерами, мушкетерами, но и эта атака была отражена, и кавалерия в беспорядке отступила.

Людовик XV из последних сил пытался остановить беглецов.

– Я умру, – воскликнул он, – но не сдвинусь с места!

Вокруг него собрались остатки армии, но всем было очевидно, что войско, по-видимому, погибло, и опасность достигла крайней степени… Людовик мог видеть английскую колонну, которая двигалась навстречу ему с оружием в руках: пальба всех батарей прекратилась уже несколько минут назад. Еще десять минут – и сражение проиграно!

Адъютант короля Ришелье, этот лощеный придворный, вдруг превратившийся в покрытого потом и пылью воина, с обнаженной головой и растрепанными волосами, был послан в Фонтенуа узнать, как далеко простирается хвост колонны.

Он остановился под редутом, пригнувшись в седле, как вдруг к нему подбежал человек и заговорил с ним; человек держал в руке бумагу, перо и чернильницу. После того как они обменялись несколькими фразами, Ришелье хотел отъехать.

– Подпишите! Подпишите! – бросился к нему этот человек, поспешно подавая перо и бумагу.

– Невозможно! – отвечал Ришелье. – Я не могу подписать бланк от имени короля.

– Вы его первый адъютант, и сегодня приказания короля могут быть подписаны вами.

– Нет, нет! Сведения, сообщенные вами, я должен передать королю. Признаюсь, они драгоценны, но я не могу исполнить ваших требований.

Человек взял другую бумагу, которую держал в левой руке и подал ее герцогу.

– Прочтите это! – предложил он.

На бумаге было написано следующее:

«Если герцог де Ришелье хочет мне угодить, пусть он тотчас исполнит все, что от него потребует граф де СенЖермен».

Эти строки были подписаны маркизой де Помпадур. Ришелье колебался.

– Я предлагаю вам способ спасти французскую армию и выиграть сражение, – продолжал граф де Сен-Жермен, – подпишите! Заверяю вас честью, вы можете это сделать без малейшего опасения.

– Давайте! – уступил Ришелье, взял перо и подписал.

– Теперь будем действовать каждый со своей стороны, – продолжал Сен-Жермен. – Клянусь вам, что возле второго редута в колонне будет сделано отверстие.

Ришелье ускакал к королю. Английская колонна теперь уже занимала все поле битвы. Ядра взрывали землю под ногами лошади короля. Это была критическая минута, одна из тех минут, когда ставится на карту все: честь короля, войска, судьба страны. Самый решительный момент последней схватки.

Ришелье уехал. Сен-Жермен же бросился направо, быстро повернул к редуту и, вынув из кармана черную бархатную маску, надел ее. Он вошел в Фонтенуа, где почти половина домов была сожжена или разрушена. Деревня была безлюдна

– все солдаты под предводительством д'Эстре ушли, чтобы соединиться с антуанским корпусом. Мертвые и раненые валялись на земле. На площади возле церкви уцелело лишь четыре дома. Сен-Жермен вошел в один из них.

Едва он переступил порог, как раздалось громкое кукареканье; потом со всех сторон сбежались люди во французских мундирах. Первым показался Фанфан-Тюльпан и одним прыжком очутился возле Сен-Жермена.

– Ты сработал нормально? – спросил Сен-Жермен.

– Да, – отвечал сержант.

– А Сабина?

– Была похищена.

– А ты?

– Бросился по ее следам. Все удалось прекрасно!

– Хорошо! – похвалил Сен-Жермен. – Хохлатый Петух, я тобой доволен.

Обернувшись ко всем окружавшим его, он сказал:

– Петухи мои, куры и цыплята! Все вы были уведены мною с бесчестного пути и поставлены на путь чести; все вы, кого я научил, что зло – это плохо, а добро – хорошо, вы должны заплатить мне сегодня ваш долг. Мундиры, которые вы носите, ко многому обязывают. Покажите же англичанам, на что способны ваши сила и ловкость.

– Вперед! – отвечало двести голосов; штыки и сабли заблистали.

Сен-Жермен обернулся к сержанту и спросил:

– Где он?

– Там, – отвечал Фанфан-Тюльпан и указал на дверь. Сен-Жермен отворил ее и, сняв маску, вошел в небольшую комнату. Там находился гренадер, который, ухватившись за решетку окна, изо всех сил тряс ее, будто намеревался сломать.

– Ролан! – окликнул его Сен-Жермен.

– Жильбер! – вскричал Ролан, обернувшись и подбегая к нему. – Ах! Наконец я свободен!

– Да, ты свободен и будешь сражаться.

– Я хочу умереть.

Ролан сделал движение, чтобы броситься к двери, СенЖермен удержал его.

– Это я запер тебя здесь, – сказал он.

– Ты! – вскричал Ролан.

– Я хотел удержать тебя здесь до того часа, когда смогу сказать тебе: вперед! Послушай, Ролан, это великая минута.

Тебя ждут преданные солдаты, командуй же ими. А тебя поведет бравый сержант Фанфан-Тюльпан.

– Тот, кто насильно притащил меня в эту комнату и запер?

– По моему приказанию. Но слушай же! Он поведет тебя. Ты нападешь на английскую колонну… Не удивляйся тому, что случится… Дерись, Ролан, как настоящий французский солдат… А пока ты будешь драться, я пойду освобождать ту, которая страдает по тебе! Когда я встречу тебя как победителя, тебя будет благодарить Нисетта.

– Нисетта! – закричал Ролан.

– Да! Она будет со мной!

– Ты меня обманываешь, ты хочешь дать мне ложную надежду!

– Она жива, я всегда так думал, а теперь имею и доказательства. Я отправлюсь за нею, пока ты будешь сражаться. Делай, что я тебе говорю! Иди! Наступил твой час!

Отворив дверь, Сен-Жермен вытолкнул Ролана в большую залу и закричал:

– Вперед!

Все бросились и увлекли за собой Ролана. ФанфанТюльпан был впереди.

Сен-Жермен, оставшись один, вошел в другую комнату и пробыл там несколько минут. Когда он вышел, это уже был не благородный граф де Сен-Жермен, а Рыцарь Курятника в его привычном облике. Он выпрыгнул в окно. На дворе стояла оседланная лошадь, он вскочил на нее и поскакал; он ехал от Шельды, прямо по направлению к английскому лагерю.

В это время Ришелье, окрыленный надеждой, прискакал к королю. В тот момент все придворные уговаривали короля ретироваться вместе со всем своим окружением.

– Нет! – запротестовал король. – Я останусь.

– Мы останемся! – повторил дофин. – Не все еще погибло.

И тут ворвался Ришелье.

– Все спасено! – закричал он.

– Какие известия? – спросил Людовик XV.

– Можете считать, что сражение выиграно, государь, – отвечал Ришелье. – Возьмем пушки с калонской батареи и нападем на англичан.

– Да, – согласился король, поняв все значение этой акции. – Велите выдвинуть вперед резервные пушки. Герцог де Ришелье, назначаю вас командующим моими приближенными. Станьте во главе их и подайте пример.

Пекиньи и Иснар, офицеры из туренского полка, привезли пушки. Английская колонна приближалась, и тут загремели грозные орудия…

– Вперед, приближенные короля! – вскричал Ришелье, бросаясь навстречу врагу с обнаженной шпагой.

И все отборное французское дворянство устремилось на неприятеля под яростные вопли солдат, которые, устыдясь своего бегства, остановились и также ринулись на врага.

Был час пополудни.

ХХIV Джон

– С тобой все золото, Сомбой?

– Все, что я мог собрать, Трепацкий.

– Сколько?

– Десять тысяч фунтов стерлингов.

– Тяжеловато будет.

– Ну да! В четырех-то мешках? Нестор и Венера дотянут.

– Позови Джона!

Сомбой свистнул. Немедленно явился английский лакей, любимый слуга герцога Кемберлендского.

Эта сцена происходила в палатке главнокомандующего английской армией в то самое время, когда колонна приближалась к Шельде и на нее бросились в атаку приближенные короля. Английский лагерь был почти пуст.

Сомбой и псевдорусский князь стали на колени перед большим отверстием, сделанным над походной кроватью герцога.

– Другого тайника нет? – спросил Сомбой Джона, вошедшего в палатку.

– Нет, – отвечал Джон.

– Для большей верности я возьму тебя с собой.

– Как прикажете.

– Возьми два мешка и навьючь их на лошадей, которых я спрятал.

Джон поклонился и поднял два мешка, которые набросил себе на спину; князь взял два других мешка.

– Как тяжело! – посетовал он. – Мы оказываем герцогу большую услугу: ему будет легче бежать без лишнего груза.

– Ступайте!

Они вышли, унося с собой мешки. Так как Джон был любимым слугой герцога, никто не сделал ему ни малейшего замечания относительно мешков: все думали, что он действует по приказу герцога. Мешки навьючили на лошадей, князь и Джон взяли их под уздцы и повели шагом.

– К Красному Кресту, – шепнул Сомбой на ухо князю. – Ты ничего не забыл из того, что было сказано?

– Абсолютно ничего.

– Ступай туда с Джоном, а я пойду за обеими женщинами.

– Тебе не нужна моя помощь?

– Нет, я могу действовать один. Ведь если я захвачу одну, другая пойдет сама, к тому же Иван и Павло стерегут дом.

– А Джона мы возьмем?

– Ты хочешь?

– Право, не знаю.

– Делай, что хочешь!

Князь улыбнулся и многозначительно указал на пистолет, заткнутый за пояс. Сомбой отвечал утвердительным кивком головы.

Дошли до границ лагеря. Джон шел впереди и, подойдя к часовому, он сказал:

– Слуги его королевского высочества.

Так как на Джоне была ливрея герцога Кемберлендского, часовой посторонился без малейшего возражения. Все трое прошли мимо него. Сомбой сделал быстрый знак Трепацкому и повторил:

– К Красному Кресту!

– Буду ждать тебя, – отвечал князь. – Если я буду тебе нужен, подай сигнал. Джон будет караулить лошадей; я освобожу его только перед отъездом, когда он уже не будет нам нужен.

Князь и Джон, ведя лошадей, подошли к леску Лез, а Сомбой повернул направо, к домику, окруженному высокой живой изгородью. Этот домик, расположенный направо от дороги в Турне, находился недалеко от Шельды. Был час пополудни, и шум, доносившийся с равнины, был так ужасен, точно сражение с новой силой возобновилось.

Сомбой быстро шел по темной аллее, кончавшейся у леса. Подойдя к дому, он остановился, внимательно и неторопливо осмотрелся вокруг, прислушался, потом прошел вдоль высокой живой изгороди. Дойдя до двери домика, он вынул ключ и вставил его в замок.

У Сомбоя были с собой заткнутые за пояс пистолеты, а также кинжал и длинная сабля с широким лезвием. Отворив дверь, он смело вошел во двор.

Раздалось глухое ворчанье, и показались три громадные собаки. Сомбой провел рукой по головам собак, которые при этом жесте скорее съежились от страха, чем обрадовались ласке.

– Нет лучших часовых и более верных сторожей, чем вы! – сказал он псам.

Он пересек двор в сопровождении трех собак, вынул другой ключ, открыл дверь и вошел в дом.

Как только дверь за ним затворилась, у крыльца появился незнакомец. Собаки обернулись. Перед ними стоял человек в черной одежде, с черной маской на лице. Незнакомец поднял правую руку и приложил палец к губам. Собаки не заворчали, а спокойно легли.

Человек в маске быстро взошел на ступени крыльца, вложил ключ в замок той двери, в которую вошел Сомбой, запер ее, оставив в замке ключ, а в его кольцо просунул цепь, которую привязал к двум толстым скобам, вбитым в стену с каждой стороны двери. Теперь из дома выйти было невозможно.

Таинственный пришелец спустился на двор и обошел вокруг дома. Под каждым окном лежал человек, и с каждым он обменялся понимающим взглядом.

Наконец человек в маске вернулся к крыльцу и сел на ступени, держа в каждой руке по пистолету.

ХХV Лицом к лицу

Войдя в дом, Сомбой отпер еще одну дверь и вступил в залу. Он быстро осмотрелся и нахмурил брови. Затем пересек залу и отворил дверь в другую комнату. Она была так же пуста, как и первая. Сомбой нетерпеливо топнул ногой.

– Иван! – позвал он.

Никто не отвечал.

– Иван! Павло! – позвал он еще громче.

То же безмолвие.

– Что это значит? – возмутился Сомбой, еле сдерживая гнев. – Куда девались эти люди?

Он бросился к ступеням лестницы, ведущей в первый

этаж.

– Ничего! – бормотал он себе под нос. – Это ровным счетом ничего не значит!

Он подошел к железной двери, запертой на два замка, и отпер их двумя ключами, которые вынул из своего кармана.

– Нечего паниковать, – успокаивал он себя, – вечно тебе чудятся измены, а ведь никто даже не пытался открыть эти замки.

Сняв замки, он встал на колени и воткнул кинжал в расщелину плиты; камень медленно приподнялся и открылось

темное отверстие, в которое Сомбой довольно глубоко засунул правую руку. Раздался сухой щелчок, и дверь отворилась. Сомбой приподнялся, положил плиту на место и переступил порог двери, оказавшись в небольшой комнате. Здесь стояло две кровати и немного другой мебели. Сомбой остановился в изумлении.

– Их здесь нет! – вскричал он. – Пропали!

Он осмотрел мебель, перевернул тюфяки, подошел к окну: наружные решетки были целы.

– Никаких следов побега, – сказал он, – а ребятишек нет! Значит, Иван и Павло изменили… но они не знали секрета дверей… Да и к чему им ее запирать?

Он осмотрел со всех сторон стену.

– И все же – кто? – продолжал он. – Не князь ли? – прибавил он, пораженный внезапной мыслью.

Он быстро взбежал на второй этаж. Здесь на площадку выходили четыре двери.

– Кровь! – воскликнул Сомбой, увидев, как на дубовый пол медленно текла кровь из-под одной из дверей. Сомбой подошел и отворил ее. На полу лежали два трупа с широкими ранами на горле, произведенными острым оружием.

– Мои цепные псы убиты?! – с изумлением произнес Сомбой. – Кто их поразил?

– Я! – раздался голос за его спиной.

Сомбой обернулся и мягко, как тигр, отскочил назад.

Перед ним стоял человек высокого роста, с черными длинными волосами; лицо его пряталось под густыми усами, бровями и бородой. У этого человека были заткнутые за пояс пистолеты, а также кинжал и короткая шпага. Безмолвно и неподвижно они стояли друг перед другом, сверкая глазами – Сомбой и Рыцарь.

– Ты? – закричал Сомбой.

– Да, я! – отвечал человек. – Разве ты не знаешь, кто я? Я тот, мать которого ты убил самым низким способом, а отца убил еще подлее! Прежде я был Жильбером, сыном Урсулы и Рено, а ты был бароном Монжуа! Но теперь я Рыцарь Курятника, а ты взял себе не имя, а собачью кличку – Сомбой. Ты пришел сюда, злодей, за бедными жертвами, а нашел мстителя. Я уже убивал тебя, но ты ожил неизвестно каким образом. Что ж, придется убить тебя во второй раз, но на этот раз я сам тебя похороню!

Рыцарь гордо скрестил руки на груди, выжидая ответа. Сомбой медленно поднес правую руку к поясу, с глухим рычанием выхватил пистолет, поднял руку и спустил курок.

Все это продолжалось не дольше пары секунд. Раздался выстрел. Громкий хохот послышался в ответ.

– Дурак! – воскликнул Курятник, бросившийся в сторону быстрее пули. – Неужели ты думаешь, что меня можно убить как зайца?

Вновь раздалось рычание и Сомбой поднес руку к поясу.

Рыцарь бросился на него и схватил его за руку, но Сомбой вырвался, и завязалась страшная борьба. Жилы на шеях противников налились кровью, на лбу у них выступил пот; борьба была равная и длилась с полминуты. Вдруг лицо Рыцаря, до сих пор бледное, вспыхнуло, глаза налились кровью, и Сомбой упал на пол. Рыцарь стиснул его своими железными пальцами.

Сомбой ревел в бессильной ярости, это был уже не человек, а бешеный зверь; три раза пробовал он укусить своего противника, но Рыцарь успел правой рукой схватить обе руки Сомбоя, а левой выхватил у него из-за пояса пистолеты и выбросил их из комнаты. Прошло несколько секунд, вдруг Рыцарь перестал держать своего врага, отшвырнул его от себя и взял в каждую руку по пистолету.

– Одно движение, один взгляд, – сказал он, – и ты умрешь!

Сомбой не шевелился.

– Встань! – приказал Рыцарь.

Сомбой поднялся. С погасшим взглядом и с дрожащими руками, которыми он утирал кровавую пену у рта, он являл собой жалкое зрелище. Однако он осматривался вокруг, надеясь найти какой-нибудь новый способ нападения или обороны. По рукам и плечам у него текла кровь. Под железными пальцами Курятника лопнуло не только сукно, но и кожа. Рыцарь следил за каждым движением своего противника.

– Здесь неудобно разговаривать, сойдем вниз, – сказал он.

Сомбой сделал движение.

– Подожди! – остановил его Рыцарь, подняв пистолет.

Сомбой повиновался.

– Ты медленно пойдешь впереди. Я буду держать дуло пистолета у твоей спины. Малейший неверный шаг – и ты будешь мертв!

Сомбой пожал плечами.

– Умереть теперь или через десять минут? – осведомился он.

– Не торопись! Это все-таки пять минут жизни, а откуда знать, что может случиться в следующие пять минут?

– Пусть будет так. Идем? – спросил Сомбой, к которому, по-видимому, вернулось его обычное хладнокровие.

– Да.

Сомбой прошел мимо Рыцаря. Тот двинулся за ним, подняв правую руку с пистолетом к спине Сомбоя. Сомбой понял, что ему нечего терять, и медленно пошел вниз, скрестив руки на груди. Спустившись с лестницы в переднюю, он остановился и спросил со странным спокойствием:

– В какую комнату? Направо? Налево?

– Куда хочешь, – отвечал Курятник.

Правая дверь была отворена, Сомбой переступил порог. Рыцарь ни на шаг не отставал от него.

– Садись на этот стул! – приказал Рыцарь.

Сомбой взял стул и сел. Курятник сел на другой стул, напротив побежденного противника. Он долго смотрел ему в лицо, как бы стараясь что-то прочесть в его глазах. Сомбой выдержал этот взгляд с гордой самоуверенностью. За окном по-прежнему раздавалась пушечная пальба. Битва продолжалась с той же силой.

– Ну, мой любезнейший враг, – холодно начал Рыцарь Курятника, – не будем терять времени. Я назвал тебе мое имя, этого должно быть для тебя достаточно.

– Я тебя узнал, – отвечал Сомбой.

– Это правда. Ты должен был часто видеть меня в этом костюме.

– И в других также.

– Не был ли ты однажды вечером у Нового моста возле Самаритянки?

– В тот вечер, когда ты, прогуливаясь, поверял самому себе свои секреты? Патетическим голосом ты вопрошал: «Как?! Мать моя была убита, невеста была ранена, только мою сестру пощадили!..» – и в ответ ты слышал другой голос: «И ей пощады не будет!..» Этот голос принадлежал мне, старина.

С этими словами Сомбой выпрямился, положил одну ногу на другую и принял насмешливый вид, резко контрастировавший с бесстрастным видом Рыцаря Курятника. Слушая Сомбоя, тот не сделал ни малейшего движения, только процедил сквозь зубы:.

– А вот здесь, старина, ты ошибся.

– Каким образом?

– Нисетта и Сабина спасены. Те, которых ты надеялся найти здесь, теперь в безопасном месте, а ты сам оказался в моих руках!

– Это значит, что я умру?

– Да.

– Если я должен умереть, почему ты откладываешь мою смерть?

– Я должен тебя допросить.

– Да?! – произнес Сомбой, притворяясь удивленным. – Я думал, что ты умнее. Буду я отвечать или нет, мне все равно уготована смерть, не так ли? К чему мне говорить?

– Умереть можно двояким образом, – отвечал Рыцарь со зловещей улыбкой. – Бывает смерть быстрая, бывает медленная, а бывает и смерть с пыткой.

Сомбой пожал плечами.

– Пытки, – заметил он, – могут испугать тех, кто боится ожогов, ран и воды. Несколько часов обычной боли – и больше ничего. Неужели ты думаешь испугать меня этим?

– Ты не понимаешь, – возразил Рыцарь Курятника. – Когда я говорю тебе о смерти с пыткой, я не имею в виду пыт-

ки, которые применяются в Шатле и которые могут испугать только дураков и трусов. Я говорю тебе о нравственной пытке, о беспрерывных страданиях, не ограничивающихся одним телом, но грызущих мало-помалу душу и сердце, о тех ужасных страданиях, которые заставляют желать смерти! Знаешь ли ты, какую клятву я дал?

Сомбой отрицательно покачал головой.

– Я тебе скажу, – проговорил Курятник, – а потом буду тебя допрашивать.

Наступило непродолжительное молчание.

– Слушай, – начал Рыцарь, – двадцать лет тому назад в ночь на 30 января 1725 года, в ту ночь, когда ты убил мою мать в саду дома на улице Вербуа…

Сомбой вздрогнул.

– Ты видишь, я знаю все, – продолжал Рыцарь. – В ту ночь, когда тело моего отца качалось на виселице, воздвигнутой тобой, в ту ночь мне было двенадцать лет! Стоя на коленях, один, на площади возле виселицы, я был убит горем. Я смотрел на тело отца, висевшее над моей головой, и думал о страданиях, но не физических, а нравственных, которые претерпели он и моя мать… в продолжение двенадцати дней страшной, смертельной тоски!.. Странная картина тогда возникла в моей голове. Я увидел перед собой часы страданий и горя, пережитых моими отцом и матерью, и насчитал двести сорок восемь часов! Внезапное желание пронзило мою душу. Я приблизился к виселице, помолился на коленях, потом поднялся на ступени лестницы, оставленной палачом; ухватившись за веревку, я дотянулся до тела жертвы; наклонившись к нему и приложив мои губы к уху мертвого своего отца, я сказал: «Отец мой, перед Богом, близ которого ты находишься, я клянусь заставить заплатить тех, кто тебя измучил, и муки их будут длиться по одному дню за каждый час твоих страданий!» – и поцеловал дорогой лоб. Тогда я не знал, кто виновник смерти моего отца. Много лет прошло, а я ничего не мог узнать; потом я узнал, что ты, барон де Монжуа, был замешан в этом деле, и решился убить тебя. Мы дрались, и я оставил тебя, как я думал, мертвым. Только через несколько лет я уз-

нал истинную роль, которую ты играл в этой гнусной проделке.

– Как ты это узнал? – спросил Сомбой.

– От одного твоего приятеля, от того, который тебе помогал, от Шароле, которого я заставил говорить начистоту в тот день, когда я сунул его в яму с нечистотами. Ты понимаешь? Тогда ты не умер, но теперь я тебя отыскал и сдержу мою клятву.

– Значит, мне остается жить девять с половиной месяцев? – уточнил Сомбой. – Я тем более не стану говорить.

Рыцарь наклонился и посмотрел ему прямо в глаза.

– Ты осмеливаешься шутить со всем моим Курятником? – тихо спросил он. – Когда я говорю тебе о страданиях в продолжение двухсот сорока восьми дней, я говорю о самом страшном, самом невыносимом мучении, какое когда-либо испытывало человеческое существо. Но ты не умрешь в эти двести сорок восемь дней, нет! Ты будешь жить против своей воли, но каждую минуту, каждую секунду будешь терпеть предсмертные мучения! Ты знаешь, кто я и что я могу сделать? – прибавил Рыцарь, быстро вскочив со своего места. – Подумай, что это будет.

– Ну, а если я буду говорить? – спросил Сомбой.

– Если ты будешь говорить, то я попрошу душу моего отца освободить меня от данной клятвы и убью тебя без всяких страданий.

– Ты мне клянешься?

– Да.

– Если так, расспрашивай, а я посмотрю, стоит ли мне тебе отвечать. О чем ты хочешь меня спросить?

– Я спрошу тебя, кто помогал тебе совершить преступление на улице Вербуа, потому что ты не мог совершить его один.

– Потом?

– Я спрошу тебя, кто ранил Сабину в ночь на 30 января.

– Потом?

– Я спрошу тебя, кому адресовано было письмо, найденное возле трупа одного из моих людей, убитого 1 февраля на углу улиц Отфель и Корделье.

– Это все?

– Я должен также знать, кто спас тебя от смерти и каким образом я нахожу тебя живым, когда я убил тебя пятнадцать лет назад.

– Ты хочешь знать все это? – спросил Сомбой, качая головой.

– Да. Отвечай!

– Подожди, прежде чем я тебе отвечу, я должен сам тебя спросить. Клянусь тебе, мы с тобой можем поладить; и это в значительной степени зависит от тебя. Ты узнаешь все, что хочешь знать, если согласишься выслушать мою просьбу.

– Говори, только скорее, – сказал Курятник грозным голосом. – Знай, что этот дом окружен моими людьми и что мне стоит только подать сигнал, чтобы любые мои распоряжения были исполнены.

– Вот чего я от тебя потребую, – заявил Сомбой с глубоким спокойствием. – Во-первых, чтобы ты возвратил мне свободу; во-вторых, чтобы отдал мне все деньги, находящиеся в твоих сундуках; потом, чтобы ты отказался от Сабины, которую я люблю и которую хочу увезти с собой.

Рыцарь взвел курок своего пистолета.

– Если ты меня убьешь, – бесстрастным тоном произнес Сомбой, – Сабина и Нисетта умрут завтра же.

– Ты лжешь, скотина! – закричал Рыцарь Курятника.

– Да, умрут, – повторил Сомбой. – Умру я или останусь жив, одни ли останутся эти молодые девушки или будут окружены твоей армией, они умрут в двадцать четыре часа, если я не поставлю преграды между ними и смертью. Ты думаешь, что ты держишь меня в руках, на самом деле, напротив, я тебя держу.

Дуло пистолета снова поднялось к голове Сомбоя.

– Объяснись! – страшным голосом закричал Рыцарь.

– Оставив этот дом сегодня утром в восемь часов, я дал этим женщинам яд, противоядие от которого известно одному

мне. Оставляя их здесь, я предвидел все, и ты увидишь, насколько я был предусмотрителен.

– Отравлены?.. – повторил Курятник.

– Да. Действие этого яда начинается с двадцать четвертого часа после приема. Теперь час, яд был дан в восемь часов, в итоге жить им остается еще девятнадцать часов, если они не примут противоядия, тайна которого известна мне одному.

– Если это так, почему ты не сказал этого раньше?

– Потому что вначале я хотел узнать твои намерения. Теперь действуй. Убей меня, если хочешь, я отомщен заранее.

– Противоядие! – закричал Рыцарь.

Сомбой молчал, но отступил на два шага.

– Противоядие! – повторил Рыцарь, подходя к Сомбою и прицелившись в него.

Сомбой не отвечал, но продолжал пятиться назад.

– Признайся, что ты солгал, – продолжал Рыцарь, – признайся, что ты хотел продлить свою ничтожную жизнь, и, может быть, я оставлю тебя в живых.

– Я, к сожалению, сказал правду, – отвечал Сомбой, продолжая отступать.

Курятник вскинул пистолет, Сомбой сделал еще шаг назад и уперся в стену. Дальше отступать было уже некуда.

– В последний раз: противоядие! – рявкнул Рыцарь.

– Нет! Если они в твоих руках, пусть умрут!

– Умри же и ты! – закричал Курятник и спустил курок.

Грянул выстрел, комнату заволокло дымом, но Сомбой

исчез. Он провалился под пол, в люк, который открылся под его ногами и закрылся над его головой. На стене осталось большое пятно крови. Сомбой, прежде чем исчез, был поражен пулей. Убит ли он или только ранен?

Рыцарь Курятника бросил пистолет и стал ощупывать стену, рассматривать пол, чтобы найти секрет пружины, на которую надавил Сомбой, но ничего не нашел; тогда он бросился в переднюю. Раздалось пение петуха, и дверь сама отворилась. Рыцарь выбежал из дома; человек в черной маске и в черном платье стоял перед ним.

– Все выходы охраняются? – спросил Рыцарь хриплым голосом.

– Да, – отвечал человек в маске.

– Велите поджечь дом, и чтобы ни одно живое существо не вышло отсюда.

Во дворе стояла лошадь; Рыцарь вскочил в седло и ускакал. Пушки палили, но равнина Лез, недавно пустая, теперь была занята бегущими солдатами. Это бежали англичане…

ХХVI Победа

– Да здравствует король! – кричало сорок тысяч глоток.

С почерневшими ружьями, с окровавленными саблями французские солдаты плясали… а между тем на этой равнине, залитой кровью, осталось лежать около пятнадцати тысяч убитых. Англичане потеряли более десяти тысяч, французы – четыре тысячи. Людовик XV проезжал между рядами, поздравляя солдат, пожимал руки офицерам, целовал генералов… По всей линии войск слышались крики победы, и, когда подъезжал король, знамена, пробитые пулями, склонялись, а раненые приподнимались и махали руками. Это сражение, почти выигранное в одиннадцать часов, проигранное в час и вновь выигранное в два часа дня, было самым достославным из сражений в период царствования Людовика XV; восторг был всеобщий.

– Где маршал? Где он? – спрашивал король, который еще не видел графа Морица Саксонского.

– Государь, вот он! – объявил дофин.

Маршал, измученный и усталый, подъехал к королю. Он соскочил с лошади и упал на колени перед Людовиком.

– Государь, – сказал он, – теперь я могу умереть. Я желал жить только для того, чтобы вас видеть победителем. Теперь, государь, вы знаете, от чего зависит победа.

Король сошел с лошади и сам поднял Морица. Он горячо поцеловал маршала, и еще более восторженные крики разнеслись над полем.

В эту минуту прискакал галопом покрытый пылью и кровью, в разорванном платье Ришелье. Людовик XV протянул ему руку.

– Герцог, – сказал он, – я никогда не забуду услуги, оказанной вами.

Ришелье поцеловал королю руку.

– Государь, – отвечал он, – вы позволите мне представить вашему величеству двух человек, которые первыми ворвались в ряды английской колонны?

– Конечно, – отвечал король.

Ришелье сошел с лошади, подбежал к полку гренадеров и, схватив одной рукой гренадера, а другой лейб-гвардейского сержанта, быстро подвел их к королю.

– Вот они, государь! – закричал герцог.

– Ролан Доже! – с удивлением воскликнул Людовик XV. – А вы хотели, чтобы вас убили!

– Государь, – с волнением отвечал гренадер, – им это не удалось!

– К счастью для вас и для меня, господин гренадер. Для меня потому, что у меня в армии остался храбрый солдат, а для вас потому, что я награжу вас так, как вы того заслуживаете.

Он позволил Ролану поцеловать свою правую руку, молодой человек встал на одно колено.

Его отец, Доже-парикмахер, с глазами, полными слез, встал на колени по другую сторону от короля и, схватив его левую руку, прижал ее к своим губам.

Людовик XV обернулся к лейб-гвардейскому сержанту, который неподвижно стоял невдалеке от того места.

– Как твое имя? – спросил король.

– Фанфан-Тюльпан, сержант третьего лейб-гвардейского полка.

– Хорошо! Буду помнить, – пообещал король.

– Да здравствует король! – закричал Фанфан, махая шляпой.

– Да здравствует король! – повторила толпа.

Доже взял сына за руку.

– Пойдем, – сказал он, – Сабина и Нисетта ждут нас в Сент-Амане.

– А Жильбер? – спросил Ролан.

– Он с ними.

– Но как его нашли? Где он?

– Он сам тебе расскажет.

С этими словами Доже увлек сына к мосту.

ХХVII Кукареку!

Настала ночь, весь лагерь утопал в огнях: праздновали победу. В густом лесу близ Мортона остановился всадник.

– Кукареку! – раздалось в лесу.

Всадник сошел на землю, к нему проскользнула плохо различимая во тьме тень: это был человек в черном и с маской на лице.

– Ну и что же яд? – спросил он с живостью.

– Ни малейшего следа! – отвечал всадник.

– Они еще не страдают?

– Нисколько. В., не оставлявший их ни на минуту, утверждает, что нет никаких признаков отравления.

– А ведь прошло уже четырнадцать часов с тех пор, как они приняли яд. Он сказал мне, что они приняли яд в восемь часов утра, а теперь десять вечера.

– Не солгал ли вам этот негодяй? Может быть, страх или надежда спастись внушили ему мысль пошантажировать вас?

– И такое возможно. А если нет?

Человек в маске сделал нетерпеливое движение. Рыцарь Курятника размышлял.

– А что с домом? – спросил он вдруг.

– Он сгорел до основания.

– Кто-нибудь пытался бежать во время пожара?..

– Нет.

– Вы не видели никого, не заметили и не слышали ничего такого, что могло бы навести нас на след?

– Ничего.

– Я так и знал, – сказал Курятник, качая головой, – борьба еще не закончилась, но она закончится нынешней ночью.

Он прислушался: послышалось второе «кукареку». Показалась тень третьего человека. Это был Петух Негр.

– А где мои пленники? – спросил Курятник.

– Один здесь, – отвечал Негр.

Он раздвинул одной рукой кустарник, а другой взял фонарь и посветил в глубину чащи. На земле лежал крепко связанный, с кляпом во рту человек высокого роста, сухой и худощавый, в богатой ливрее. С. наклонился, чтобы его рассмотреть.

– Джон! – воскликнул он с удивлением. – Господа, да это же слуга герцога Кемберлендского!

Рыцарь утвердительно кивнул головой, потом, обернувшись к Негру, спросил:

– А другой?

– Там! – показал рукой Негр.

Он повернул свой фонарь налево; другой человек высокого роста, также связанный, лежал в густой траве. С. подошел к нему.

– Князь! – сообщил он.

– Да, князь Трепацкий! – подтвердил Рыцарь.

– Когда их захватили?

– Пока горел дом. Эти люди будут нам полезны.

Рыцарь Курятника поставил свою правую ногу князю на

грудь.

– Этот мне скажет, где тот! – прибавил он. – Ты поклялся, что будешь хранить молчание, – обратился он к князю, – а я клянусь тебе, что ты будешь говорить.

В лесу раздалось тройное кукареканье. Три человека появились с правой стороны. Еще раз раздался тройной петушиный крик, и еще трое мужчин явились слева. По знаку Рыцаря два человека схватили Джона и еще двое взвалили на свои плечи князя; пятый человек стал спереди, шестой сзади этой группы.

– К Фонтенуаскому курятнику, – приказал Рыцарь.

Шесть человек с князем и Джоном исчезли в лесной чаще. Рыцарь остался наедине с С.

– Через десять дней соберемся все вместе в Парижском курятнике, – заявил он.

С. поклонился.

– Я прикажу прийти всем нашим, – отвечал он.

Курятник проворно сел на лошадь и, сделав С. прощальный знак, ускакал галопом.

ХХVIII Подземелье

Ночь была темная, но на берегах Шельды, от Барри до Антуана, горели огни, зажженные французскими солдатами, и раздавалось радостное пение, крики победы. С другой стороны Фонтенуа, напротив, все было безмолвно и печально. В этой стороне еще утром величественно располагался английский лагерь, который в эту минуту являл собой груду трупов на груде развалин.

Было одиннадцать часов. У английского лагеря раздался мерный стук лошадиных копыт по сухой земле. На спине лошади лежала черная масса; невозможно было разобрать или угадать очертаний этой массы, покрытой чем-то вроде савана. Два человека шли возле лошади: один вел ее под уздцы и был в маске, другой был закутан в длинный черный плащ. Путники направлялись к дороге, по обеим сторонам которой рос густой лес. Вдруг раздалось пение петуха; первое «кукареку» сменилось другим, более звучным, а третье послышалось вдали. Че-

ловек в плаще сделал знак: неожиданно его окружили шесть человек, появившиеся словно из-под земли.

– Все готово? – спросил человек в плаще.

– Да.

– Все входы в подземелье стерегут?

– Все. Их пять: один находится в Лез, два – в лесу, один на равнине, левее фермы, пятый на дороге в Турне.

– А других нет?

– Нет. Мы все обыскали, приняли все меры предосторожности, осмотрели все тайники. Других ходов в подземелье нет, кроме тех, о которых я сказал, за исключением, впрочем, тех, что ведут в дом.

– Хохлатый Петух прав, – сказал подошедший человек в маске, – его сведения совершенно верны. Доказательством служит то, что князь Трепацкий и лакей Джон, допрошенные порознь, сказали одно и то же.

– Кто стережет эти входы? – спросил Рыцарь.

– Те, кого вы назначили. Ваши распоряжения были исполнены в точности, – отвечал Хохлатый Петух.

– Индийский Петух стережет ход в Лез.

– Мохнатый – вход на равнину, Яго и Малорослый – в лесу, Золотистый – дорогу в Турне.

– Кто караулит дом?

– Петух Негр.

– Мои приказания были переданы каждому?

– Слово в слово.

– Хорошо! Возьми лошадь, отведи ее в Лез и жди.

Хохлатый повел лошадь, на которой лежала ноша странной формы; человек и лошадь исчезли в ночной темноте. Рыцарь Курятника обернулся к людям, которые стояли неподвижно и безмолвно с тех пор, как они появились на дороге, и сказал:

– К петухам! И пусть удвоят надзор.

Все пятеро исчезли. Курятник и человек в маске остались

одни.

– Вы заставите говорить Джона? – живо спросил Рыцарь Курятника.

– Да, и лучше, может быть, чем вы заставите говорить князя, – отвечал человек в маске.

– Я чувствую: тот, кого я ищу, здесь, под моими ногами. Я его найду, и, каков бы ни был лабиринт этих подземных коридоров, во второй раз он от меня не убежит.

Рыцарь приблизился к своему напарнику и, схватив его за руку, прибавил:

– С., мы должны успеть.

– Мы успеем, – энергично отвечал С. – Вы обретете свое счастье.

– А вы – могущество.

– Как? – с волнением спросил С.

– Я сдержу обещание, данное самому себе, – отвечал Рыцарь. – Я хочу, чтобы исполнилось то, о чем я говорил.

– Однако…

– Это необходимо! Молчите! И повинуйтесь!

С. потупил голову.

– Ступайте! – велел Рыцарь Курятника. – Слышите пение петуха? Время пришло. Джон в лесу. Велите осмотреть подземелье.

С. взял руку Рыцаря Курятника, поднес ее к губам и сказал:

– Итак, я не могу умереть за вас.

– Живи и торжествуй! – пожелал Рыцарь, похлопав его по плечу.

– Вы едете к сожженному дому? – спросил С.

– Да. И помни, что сейчас мы боремся со смертью, но со смертью, угрожающей не нам самим, а двум ангелам.

– О! Вы сами сказали, что мы восторжествуем!

С. бросился в чащу и исчез, как исчезли другие пять человек. Рыцарь осмотрелся, потом перешел через дорогу на узкую тропинку, обрамленную двойной изгородью из боярышника. Через несколько минут он повернул направо и вышел в долину. Посреди нее извивалась дорога, налево слышалось журчание ручья. Он шел быстрым шагом прошел немного по правой стороне дороги и остановился возле густого леса. Хохлатый Петух стоял в чаще и держал лошадь за узду. Курятник

сбросил свой плащ и явился в том странном и диком костюме, один вид которого заставлял содрогаться как его друзей, так и врагов.

– Куры! – крикнул он.

Хохлатый Петух наклонился, раздалось звучное кукареканье. Тотчас со всех сторон из леса появились тени.

– Сюда! – позвал Хохлатый Петух, повелевающим движением указывая путь в центр чащи.

Подошло пятнадцать человек, вооруженных кинжалами и топорами. Четверо держали в руке длинные железные тесаки.

– Откройте! – приказал Курятник и, скрестив руки на груди, с гневным выражением лица подошел к ним. Те, что держали железные тесаки, вбили один тесак в землю, потом, сильно опершись о свободный его конец, приподняли большую дерновину, под которой обнаружилась широкая плита, скрывавшая узкий лаз, от которого вниз шла лестница.

– Развяжите этого человека! – велел Рыцарь.

Хохлатый Петух привязал лошадь к дереву, развязал веревки, удерживавшие ношу, лежавшую на спине лошади, и, сняв прикрывавшее ее черное сукно, извлек тело человека, крепко связанного, с повязкой на глазах. Хохлатый Петух стащил человека с лошади.

– Снять повязку! – последовал приказ Рыцаря.

Хохлатый Петух снял повязку и удалился.

– Зажгите фонари!

Два человека поспешно повиновались, и через минуту загорелись два фонаря. Рыцарь сделал им знак спуститься в подземелье. Они исчезли. Рыцарь обернулся к человеку, стоявшему по левую руку от него, который, по-видимому, ждал приказаний. Это был гигант огромного роста, с широкими плечами и мускулистыми руками; по-видимому, он был наделен необыкновенной силой. Курчавые волосы делали его голову похожей на морду хищного зверя.

– Спусти пленника в подземелье, – сказал ему Рыцарь.

Колосс подошел к связанному человеку, который оказался не кем иным, как лжекнязем. Он схватил его и, бросив на свое плечо так легко, словно это был ребенок, начал спускаться по ступеням, трещавшим под его тяжестью. Четыре человека двинулись за ним; тогда Рыцарь, обращаясь к Хохлатому Петуху, произнес:

– Караул!

После этого он также начал спускаться вниз. Те, что пошли впереди него, ждали его внизу лестницы. Это было подземелье, сделанное в виде коридора, с довольно низким сводом; грязь и сырость под ногами указывали на близость воды.

– Петух Глухарь! – обратился Рыцарь к колоссу, спустившему со своего могучего плеча князя на землю. – Держи свой кинжал над этим человеком и при малейшем его движении убей его!

Петух Глухарь стал возле князя с кинжалом в руке. Рыцарь сделал знак одному из тех, кто нес фонари, приказывая идти вперед, и, положив левую руку на плечо князя, сказал:

– Ты сам знаешь, сколько ты выстрадал, и догадываешься, сколько можешь пострадать еще.

Князь задрожал.

– Веди меня по этим подземельям, которые, как ты сам признался, служат убежищем Сомбою. Я должен найти его, ты это знаешь. Жизнь двух женщин зависит от этого человека; каждая минута промедления будет для тебя лишней пыткой. У тебя вынут кляп и снимут твои узы, но при малейшем крике и при малейшей попытке побега – ты умрешь!

Грозно посмотрев на князя, он прибавил:

– Выньте у него изо рта кляп и разрежьте веревки.

Приказание было быстро исполнено, и князь с облегчением вздохнул. Петух Глухарь оставался возле него с обнаженным кинжалом в руке.

– Ступай! – приказал Рыцарь. – Веди меня.

Князь пошел между ним и Глухарем, три человека двинулись за ними, а четвертый остался на том самом месте, где останавливался Рыцарь. Один из них с фонарем шел на два шага впереди князя, другой на пять шагов позади. Однако все меры предосторожности казались излишними – подземелье было пустынно и безмолвно.

ХХIХ Канал

– Ничего! Никого!

– Подземелье совершенно пусто!

– Индийский Петух, ты видел что-нибудь подозрительное при входе в подземелье в Лез?

– Ничего, – отвечал Индийский Петух, – ни единой лесной тени. Эта часть подземелья совершенно пуста.

– А ты, Петух Яго?

– Лаз в подземелье на равнине тоже пуст, и никаких следов.

– А в лесу что-нибудь заметили?

– Я там был до пожара, – отвечал Петух Малорослый, – и ничего не видел, ничего не слышал.

– А ты, Золотистый, что ты видел на дороге в Турне?

– Ничего, патрон.

– А вот следы, замеченные Петухом Негром на месте под сожженным домом; они принадлежат проходившему тут человеку.

Все нагнулись и стали рассматривать следы, на которые показывал Рыцарь Курятника. Эта сцена происходила в той части подземелья, где наверху, на земле, стоял дом, в котором Рыцарь находился с Сомбоем и который он велел поджечь. Рыцарь стоял с угрожающим видом, глаза его метали молнии, напротив него стоял Петух Негр, по левую руку – князь, от которого не отходил Глухарь. Вокруг этой группы стояли другие петухи и их подчиненные, державшие зажженные фонари. Рыцарь нагнулся и рассматривал следы с величайшим вниманием. Налево находились каменные ступени небольшой лестницы, наверху которой был люк. Пока Рыцарь Курятника рассматривал следы, люк отворился и человек в черной маске быстро спустился со ступеней.

– Ну что? – спросил Курятник.

– Вы были правы, – отвечал С., – в принципе возможно, чтобы человеческое существо, каково бы оно ни было,

смогло протиснуться под грудой обломков; а этот пепел образует толстый слой вокруг этого входа в подземелье. Я испробовал все, чтобы проложить себе путь, и повторяю: подземелье не имеет с домом другого сообщения, кроме этого.

– Значит, он попал сюда через этот люк. Гляди, на ступенях следы его крови. Он спустился здесь.

– Это очевидно!

Князь, стоявший неподвижно, вздохнул с облегчением.

– Но здесь следы прерываются, – продолжал Рыцарь, – а мои люди каждую галерею караулили за два часа до пожара. Куда же девался этот человек? Ответь мне, – обратился он к князю.

– Откуда мне это знать? – отвечал Трепацкий. – Я был в руках твоих людей в то время, как Сомбой спустился в эту галерею. Как я могу знать, что он делал здесь?

– Ты знаешь тайны этого подземелья, знаешь, каким образом он мог бежать?

– Другого выхода, кроме этого подземелья, нет.

Рыцарь пристально посмотрел на него.

– Ты не знаешь других лазов? – осведомился он, приложив пистолет к его виску. – Где Сомбой? – медленно спросил он.

Лицо князя перекосилось, он колебался лишь секунду, прежде чем ответил глухим голосом.

– Не знаю… но есть еще шестой лаз, которого ты не знаешь.

– Где он?

– На двух первых ступенях лестницы, которая ведет к

дому.

– Скажи секретный способ, как приподнять ступени?

– Там, слева… вели слегка вскопать землю.

– Укажи место.

Князь подошел к лестнице и указал пальцем на то место, которое надо было вскопать. Два человека подошли и начали чрезвычайно осторожно копать землю. Скоро показалось медное кольцо, вбитое в плоский камень; копавшие нагнулись, дернули за кольцо, и камень приподнялся, обнаружив отверстие в два фута шириной и в полтора фута длиной. В середине виднелся большой, плоский медный прут, вертикально воткнутый в землю. Курятник обратился к князю и сказал:

– Нажми пружину.

– У меня руки связаны! Я не могу, – отвечал князь.

– Разрежьте ему веревки, – приказал Курятник.

Один из петухов быстро перерезал веревки, которыми были связаны руки князя. Дрожь пробежала по телу Трепацкого, это был трепет радости; он поспешно стал на колени перед отверстием, наклонившись, схватил медный прут – и две нижние ступени лестницы тихо повернулись, открыв пустое пространство, в которое вела железная лестница.

Изнутри слышался глухой шум, похожий на журчание воды.

– Вот шестой выход, – сказал князь. – Теперь ты можешь меня пытать и убить, я не могу указать тебе другого.

Рыцарь Курятника сделал знак Петуху Негру.

– Возьми фонарь и спустись, – сказал он.

Негр повиновался.

– Куда ведет эта лестница? – спросил Рыцарь, наклонившись над отверстием.

– В воду, – отвечал Негр. – Это канал, вырытый под землей.

Рыцарь обернулся к князю.

– Куда ведет этот канал? – спросил он.

– Не знаю, – отвечал Трепацкий.

– Опять!? – закричал Рыцарь.

– Я говорю правду, клянусь тебе. Я знаю, что этот канал существует, но не знаю, куда он ведет, я никогда по нему не ходил.

Наступило минутное молчание, и вдруг из канала раздалось громкое «кукареку». Рыцарь вздрогнул и быстро сбежал с лестницы. Петух Негр, стоя ногами в воде, цеплялся одной рукой за лестницу, а другой поднимал фонарь, чтобы как можно дальше осветить канал. Этот канал походил на большую сточную трубу. Узкий, низкий, он был проведен по прямой линии, и вода плескалась о его стены. Рыцарь Курятника наклонился

и посмотрел вперед: на поверхности воды, освещенной фонарем Негра, вырисовывалась тень. К этому свету присоединился другой, и вдруг явилась узкая лодка, в которой сидел человек, с необыкновенной ловкостью в этом узком пространстве управлявший веслом. Курятник схватил пистолет, заткнутый за пояс, и, приложив палец к курку, ждал. Человек в лодке приподнял голову – на лице его была маска.

– С.! – закричал Курятник.

– Садитесь, патрон, – сказал С., подгребая на лодке поближе, – я передам в ваши руки того, кого вы хотите захватить.

– Сомбоя? – закричал Рыцарь.

– Да, патрон.

– Ты его поймал?

– Да, он на Шельде!

– Кто его караулит?

– Хохлатый Петух.

Курятник сел в лодку и произнес громким голосом:

– Стерегите пленника.

– Пусть петухи приведут его, – сказал С., – они могут нам понадобиться на левом берегу Шельды.

– Отдайте приказ.

С. повиновался, и через мгновение лодка быстро заскользила по каналу. Петух Негр сидел на корме, свесив ноги в воду и подняв фонарь над головой.

Лодка быстро передвигалась по узкому каналу, и ею управляли так искусно, что она ни разу не ударилась о стену.

– Мы приближаемся к Шельде, – сказал С.

Только он это сказал, как вдруг показался свет неба. Лодка из-под свода вынырнула в ров, обрамленный живой изгородью. Позади находился вход в канал, прекрасно замаскированный ползучими растениями, листья которых плавали в воде. Справа и слева двойная стена кустарника образовывала свод над водным потоком; впереди струилась Шельда, в которую впадал этот смиренный ручеек.

ХХХ Мех

Лодка вдруг повернула вправо и исчезла в зарослях тростника. Рыцарь вопросительно взглянул на С.; тот сделал ему знак, давая понять, что надо вооружиться терпением. Лодка скользила все дальше между тростниками. Два островка посреди Шельды уменьшали водный простор, и каждый рукав вместе с омываемыми ими островами представлял собой царство водных растений.

Лодка под надежным прикрытием тростника добралась до второго островка. С. соскочил на берег, Рыцарь последовал за ним. Петух Негр остался стеречь лодку. Рыцарь и С. быстро взобрались на кручу берега и, дойдя до другого края острова, остановились.

– Подождем сигнала, – шепотом сказал С., удерживая Рыцаря.

– Что такое? – спросил тот.

C. подошел к нему и, протянув руку, ответил:

– Несмотря на темноту, вы, наверное, видите другой берег.

– Вижу.

– А видите несколько дубов, возвышающихся напротив

нас?

– Вижу, и под этими дубами овраг, в который течет ручей, похожий на тот, из которого мы выехали.

– Вот именно.

– В этом самом месте третьего дня вечером князь переехал Шельду и спрятал в тростнике мех, не правда ли?

– Да. Когда Негр следовал вчера за князем, он видел, как тот подтащил к себе этот мех, который несся по реке, спрятал его в тростнике и потом пересек реку. Негр следил за ним и приказал двум курицам схватить мех; но когда они дошли до тростника, мех исчез самым невероятным образом.

– В каком месте Негр потерял следы князя?

– На ферме.

– Ну а этот мех?..

– В этом меху находилось…

Невдалеке раздался всплеск от упавшего в воду камня. С. замолчал и прислушался. Вслед за первым в воду упал второй камень. С. взял Рыцаря за руку и подвел к берегу Шельды, где была причалена лодка, в которую они оба и сели. С. не взял весел, а оставил их лежать на дне лодки; наклонившись, он вытянул из воды веревку, по-видимому очень тяжелую. С. схватил ее обеими руками, и, увлекаемая течением, лодка стала скользить по воде, как паром. Скоро они достигли середины реки. Там уже не было тростника, а открылось обширное водное пространство величественно текущей реки. Лодка остановилась. С. опустил веревку в воду. Лодка была близко от левого берега, также поросшего тростником. Рыцарь Курятника и С. услышали веселые песни французской армии. Пейзаж на левом берегу реки был оживлен и освещен, на правом – мрачен и печален. Вдруг над расположенным впереди на левом берегу оврагом или гораздо дальше блеснуло пламя, исчезнувшее в клубах дыма. Это пламя сменилось другим, потом огромная огневая пелена охватила горизонт и озарила башни и крышу замка. На этом красном грунте заплясали зловещие черные силуэты.

– Где это пожар? – спросил Рыцарь Курятника.

– В замке Камфен, – отвечал С.

– Кто поджег?

– Хохлатый Петух со своими курами.

– Это тот самый замок, из которого уехали Сомбой и князь, чтобы похитить Сабину в Сент-Амане?

– Да.

– Но этот замок – единственное убежище, в котором Сомбой считал себя в безопасности, и там я надеялся захватить его, – глухим голосом сказал Рыцарь. – Зачем же надо было его поджигать?

– Чтобы захватить Сомбоя.

Курятник схватил его за руку.

– Если тебе это не удастся, – сказал он, – ты ставишь на карту свою жизнь и мою.

– Мне удастся!

В эту минуту третий камень упал в воду.

– Смотрите, – сказал С.

Пожар усилился, и зарево ярко осветило горизонт, отражаясь в реке. Рыцарь не спускал глаз с оврага, в глубине которого он приметил огромную черную массу. Прошло несколько минут, и она уже плыла по реке; это был огромный мех, наполовину погруженный в воду. В то мгновение, когда мех проносился мимо того места, где остановилась лодка Рыцаря, раздалось звучное кукареканье. Тотчас же мех остановился, дно его разорвалось, и в Шельду соскользнула тень – в воде исчез человек; но как только он исчез, из тростника вылетела длинная лодка с шестью гребцами. Два гребца бросились в реку и схватили человека, вырывавшегося изо всех сил. Четверо, остававшиеся в лодке, живо скрутили незнакомца и уложили на дно лодки. С. пригнулся к Рыцарю, который все видел и оставался неподвижен.

– Мне это удалось, – сказал он, сверкнув глазами. – Сомбой взят!

Рыцарь не отвечал, но тихо застонал и, схватив руки С., энергично пожал их.

– А теперь этот человек должен заговорить, – сказал

он.

– Он будет говорить, – заверил его С. – Пытка не заставит себя ждать.

В Калоне пробило полночь.

– У нас есть еще шесть часов, чтобы их спасти! – сказал Рыцарь.

ХХХI Курятник Фонтенуа

В нижней зале того дома, где Рыцарь во время сражения собрал своих людей, чтобы напасть на английскую колонну, в камине горел яркий огонь. Был час ночи. Железные предметы всех форм и размеров калились на огне. Красноватый отблеск

от четырех восковых свечей в медных подсвечниках смешивался с пламенем камина и освещал залу. В стены и потолок были вбиты железные кольца, крючья, блоки, в которые были вдеты длинные веревки. Петух Мохнатый, Петух Негр и другие петухи составили круг и ждали. Перед камином стояли Рыцарь Курятника и С.

– Патрон, – сказал Мохнатый Петух, – все готово.

– Приведите пленников, – приказал Рыцарь.

Через несколько минут из разных дверей вошли Сомбой и князь; оба были связаны и имели во рту кляп, а на глазах повязку. Их вывели в центр комнаты и поставили посреди инструментов пытки. Рыцарь Курятника сделал знак, все петухи в глубоком молчании бесшумно вышли из залы. Дверь тихо затворилась. Четверо мужчин остались одни. Рыцарь сел на скамейку, спиной к камину; возле него стал С. в маске и в черном бархатном платье. Сомбой и князь, которые не могли ни говорить, ни видеть, ни сделать какого-либо движения, походили на две статуи. Курятник сделал знак С. Тот подошел к Сомбою, снял с него повязку, вынул кляп, потом подошел к князю и сделал то же самое. Оба пленника, ослепленные ярким светом, сначала закрыли, потом раскрыли глаза и медленно обвели взглядом всю залу. Выражение лиц было совершенно различное. При виде приготовленных орудий пытки ужас, горе и бешенство отобразились на лице князя. Лицо Сомбоя было безразличным и осталось неподвижным и бледным.

– Ты видишь, что тебя окружает? – холодно спросил Рыцарь.

– Да, – отвечал Сомбой.

– Ты знаешь, что тебя ожидает?

– Нет.

– Ты не веришь, что я стану тебя пытать?

– Верю, но я верю также и случаю. Кто знает, что может случиться в промежутке между этой минутой и той, когда ты начнешь меня пытать.

Рыцарь пристально посмотрел на него.

– Я тебя ненавижу, – сказал он, – но ты можешь избавить себя от продолжительных страданий, рассказав мне все и ответив на все мои вопросы.

– А если я не стану отвечать?

– Тебя станут пытать.

Сомбой презрительно пожал плечами.

– Я считал тебя умнее, – сказал он. – Зачем предполагать, что я изнемогу от боли? Это значит, что ты не знаешь меня. Будем действовать, как люди твердые, и не надо бесполезных угроз. Я в твоих руках; ты меня можешь убить или пытать – это как тебе угодно. Для меня это вопрос воли и терпения; но, как ни свирепа ненависть, поверь мне, Рыцарь Курятника, не надо обращаться друг с другом так, будто мы пошлые разбойники. Уже двадцать лет, как мы боремся друг против друга с равной энергией, с равной ловкостью, с равной удачей, но теперь, сознаюсь, я побежден. Я нахожусь в твоих руках без всяких средств к побегу, без всяких способов к обороне, без всякой надежды. Обсудим же хорошенько положение. Двадцать лет назад я повесил твоего отца и удавил твою мать; три месяца назад я ранил твою невесту, но прежде я попытался погубить ее, бросив в пьяную оргию; два месяца назад я похитил твою сестру, чтобы отдать ее человеку, который ее любил, и выдал ее за мертвую. Шестнадцать часов назад я отравил их обеих, и через восемь часов они умрут. Так сейчас обстоят дела. Теперь скажи, что ты хочешь делать?

Рыцарь ни разу не прервал Сомбоя, он слушал его спокойно и бесстрастно, не обнаруживая ни малейшего гнева, ни малейшего негодования. Когда Сомбой кончил, он, не спуская с него глаз, медленно встал и подошел к тому месту, где стоял Сомбой с руками, связанными за спиной. Рыцарь пристально посмотрел ему в глаза.

– Чего я хочу? – спросил он холодным тоном человека, умеющего владеть собой. – Я хочу, чтобы ты ответил на вопросы, которые я задам тебе, и я сумею заставить тебя сделать это.

– Задавай свои вопросы, – отвечал Сомбой, – и если я смогу, отвечу тебе: ведь я твой пленник. Кстати, учти, что

пытку нелепо применять и тяжело переносить, когда речь идет не о важном деле. Таково ли твое мнение?

Рыцарь, глаза которого были устремлены на Сомбоя, подошел еще ближе.

– Монжуа, – сказал он, – я дал клятву заставить тебя страдать столько дней, сколько моя мать выстрадала часов от твоей злодейской руки. Я могу допустить единственное послабление: если ты поможешь мне разъяснить дело, я убью тебя без всяких пыток. Отвечай же!

– Спрашивай.

– Перенесись на двадцать лет назад, в то время, когда ты употребил все, чтобы навсегда разрушить две честные жизни. Ты был тогда дружен с графом де Шароле.

– Да, я был его другом.

– Он был твоим сообщником в этом деле?

– Признаюсь, он мне помогал.

– Это он призвал моего отца в Фоссез?

– Да, и он предоставил мне Сен-Клода, ловкого камердинера.

– Почему же этот принц крови тебе прислуживал?

– Потому, что я потакал его порокам и помогал советами в дурных делах.

– Кто велел арестовать ла Морлиера в ночь на 30 января?

– Шароле.

– Для чего?

– Потому что ла Морлиер знал людей, карауливших Урсулу Рено. Он мог их узнать; я освободился от него и хорошо сделал.

– Это граф де Шароле предложил прогулку в Версаль?

– Да, так мы с ним условились.

– Это он увез общество в Фоссез?

– Да, план был решен.

– Злодей! – прошептал Рыцарь Курятника. – Кто тебе помогал убивать мою мать? – продолжал он более спокойным тоном.

– Только один человек, – отвечал Монжуа.

– Этот человек еще жив?

– Да.

– Кто он и где он?

– Здесь.

Монжуа указал движением головы на князя.

– Он? – вскричал Рыцарь.

Князь побледнел как полотно. Мститель рванулся было к нему, но сдержался и продолжал спокойно:

– Итак, вы двое убили мою мать!

Эта фраза была произнесена негромко, но с таким выражением, что Монжуа отвернулся, а князь опять задрожал.

С., за все время не произнесший ни слова, стоял напротив Рыцаря Курятника с лицом, закрытым черной маской, и своей позой и неподвижностью походил на статую.

– И вы же зарыли жертву в землю? – продолжал Рыцарь.

– Да! – отвечал Монжуа.

– Кто вырыл могилу?

– Князь.

– Где?

– В середине сада, под абрикосовым деревом.

– Кто ее похоронил?

– Я.

– Кто набросал негашеной извести?

– Я.

– Ты хотел, чтобы все следы твоей жертвы исчезли?

– Да, но я забыл залить водой известь, и она, вместо того чтобы уничтожить, сохранила скелет. Не будь этой забывчивости, я был бы свободен и могуществен теперь, а ты не был бы ни Рыцарем Курятника, ни на этом месте.

– Отвечай! – потребовал Рыцарь Курятника. – Бриссо знала, что ты сделал?

– Нет, ни тогда, ни потом; только один Шароле знал все подробно. Ты знаешь все, что касается твоей матери. Что же касается твоего отца, ты также знаешь все, потому что ты приезжал в Фоссез узнавать о нем. На этот счет Шароле лучше,

чем я, сможет все объяснить. Теперь ты хочешь знать, что случилось на улице Тампль 30 января?

– Нет. Я хочу знать, зачем, погубив таким низким образом отца и мать, ты с таким ожесточением преследовал детей?

– Ты не догадываешься, однако это легко вычислить. Я заставил Шароле повесить твоего отца, чтобы выиграть пари, а твою мать я удавил, потому что она заставила меня проиграть это пари. В период с 1726 по 1730 год я почти забыл об этом происшествии и опять принялся прожигать свою веселую жизнь. Я промотал все и не имел даже способа делать долги. Я долго и мучительно придумывал, на что решиться в поисках денег, когда 30 января 1730 года, гуляя по бульвару, встретил человека, которого не знал и который вызвал меня на дуэль изза какого-то вздора. Я согласился, тем более что я был не в духе, и мы отправились в Медонский лес. Там ты мне сказал, кто ты, и прибавил, что убьешь меня. Ты тогда был еще молод.

– Мне было восемнадцать лет.

– Я понял, на что ты способен по той энергии, какую ты выказал в бою. Мы дрались; ты нанес мне сильный удар шпагой, и я упал. Ты думал, что я умер, выбросил из ямы сухие листья, уложил меня в эту яму и прикрыл листьями; потом ты ушел, это был твой первый шаг к деятельной жизни. Ныне ты действовал иначе. К счастью для меня, князь присутствовал при поединке, наблюдая издали. Он видел, как ты зарыл меня в яму. Когда ты удалился, он отрыл меня. Я был болен несколько недель, потом выздоровел. Спустя некоторое время другая дуэль происходила в лесу, и князю пришла в голову замысловатая идея надеть мое платье на убитого и обезобразить его. Его приняли за меня, и весь Париж решил, что я умер. Это послужило мне на пользу. Мне нечего было бояться моих кредиторов. Я решил разбогатеть, и мы вместе с князем отправились в Россию. Тебе, наверно, неинтересно знать все, что приключилось со мной за время моих странствий. Я вернулся во Францию, не будучи узнан, и, выяснив, что моим врагом был Рыцарь Курятника, предпринял борьбу, которая еще не закончилась…

– Но которая скоро закончится.

Монжуа потупил взор и ничего не ответил. Рыцарь, не спускавший с него глаз ни на минуту, приблизился к нему.

– Ты в моих руках, – сказал он, – ты знаешь, сколько ты заставлял меня страдать, и понимаешь, каким пыткам я могу тебя подвергнуть. Берегись, Монжуа, час расплаты наступил!

Сделав еще один шаг вперед, Рыцарь посмотрел в глаза своему врагу так пристально, что Монжуа не смог выдержать его взгляда.

– Действительно ли Нисетта и Сабина отравлены? – спросил Курятник. – Живы ли они? Скажи правду, потому что даже малейшая твоя ложь будет наказана годами страдания.

– Отравлены.

– Ты дал им яд?

– А противоядие знаю я один. Действие яда начнется через час.

– Ты будешь говорить?

Монжуа оставался бесстрастен и молчал.

– Противоядие! Тебе остается минута на то, чтобы ответить.

Не спуская глаз с Монжуа, Рыцарь Курятника наклонился и взял железо, раскаленное на огне. Монжуа покачал головой и не отвечал. Глухое рычание сорвалось с губ Рыцаря.

– Ты будешь говорить! – заявил он.

– Убей меня, – холодно отвечал Сомбой, – но я говорить не буду.

Рыцарь указал на князя.

– Вначале его будут пытать на твоих глазах, – сказал

он.

Князь сделал движение. С. подошел к нему, схватил веревки, связывавшие руки князя, заставил его отступить и привязал к гигантской рогатине, вбитой в потолок. Князь понял всю опасность, и холодный пот выступил на его лбу.

– Я скажу все, что знаю, – проговорил он.

– Трус и изменник! – прошептал Монжуа. – Убей его, если хочешь, – обратился он к Рыцарю, презрительно пожав плечами, – он не знает ничего, решительно ничего.

– Злодей! – вскричал Рыцарь, грозно подняв руки над головой Монжуа. – Ты будешь говорить, я этого хочу!

Приподнявшись на цыпочки, он смотрел Монжуа прямо в глаза. С. подошел и сказал:

– Час скоро пробьет.

– И эти женщины умрут, – сказал Курятник. – Умрут! Они!..

На него страшно было смотреть.

– Умрут! – повторил он.

Схватив Монжуа за руки, он сжал их так сильно, что разорвал веревки, связывавшие их, и тогда, держа его руки в своих сжатых пальцах, он еще наклонился и сказал:

– Говори! Говори! Я этого хочу!

Он произнес последнее слово с такой энергией, что Монжуа опрокинулся навзничь.

– Он будет говорить, – сказал С., подходя.

Рыцарь Курятника выпустил руки Монжуа, тот оставался неподвижен. Рыцарь опять взял его правую руку – Монжуа вздрогнул, и нервный трепет пробежал по всему его телу.

– Ты будешь говорить? – спросил Рыцарь.

– Да, – пролепетал Монжуа разбитым голосом, как человек, побежденный после продолжительной борьбы.

Курятник и С. переглянулись.

– О, наука, наука! – прошептал С. – То же самое воздействие, какое было и на молодом Месмере! Вы им повелеваете! Он будет отвечать! Он уже не принадлежит себе.

Рыцарь медленно приподнялся.

– Подвергаются ли Нисетта и Сабина смертельной опасности?

Монжуа изгибался в страшных конвульсиях. Рыцарь взял две склянки, по одной в каждую руку. Эти склянки имели форму лейденских банок. Он приложил медную пробку одного флакона к голове Монжуа, а другого – к его сердцу. Монжуа испускал хриплые вздохи; судороги усиливались.

– Подвергаются ли Нисетта и Сабина смертельной опасности? – повторил Рыцарь. – Отвечай!

Губы Монжуа раскрылись.

– Отвечай! – повторил Рыцарь.

Монжуа боролся с собой, пытаясь не отвечать. Мускулы его лица сжимались в страшных конвульсиях. Рыцарь поднял обе руки надо лбом Монжуа.

– Отвечай! В опасности ли они?

– Нет.

– Стало быть, ты солгал?

– Да.

– Ты хотел меня обмануть, чтобы выкупить свою свободу?

– Да.

– Итак, Нисетта и Сабина не отравлены?

– Нет.

– Ты понимаешь, в каком состоянии ты находишься?

– Нет.

– Что ты чувствуешь?

– Сильную боль в голове.

– Чего бы ты хотел?

– Чтобы боль эта прекратилась.

Рыцарь и С. опять переглянулись.

– Вам всемогущество, – продолжал С., – а графу де Сен-Жермену бессмертие!

Раздалось громкое кукареканье. С. с живостью посмотрел на дверь и отпер ее. Фанфан-Тюльпан, стоя на пороге, подал ему письмо.

– От доктора Пейрони, – сказал он.

С. поспешно подал письмо Курятнику, который распечатал его.

– Этот человек сказал правду, – проговорил он, указывая на Монжуа, – Нисетта и Сабина не подвергаются никакой опасности – так утверждает Пейрони, а значит, мне остается только отомстить, – прибавил он с радостным трепетом, обращаясь к Монжуа. – Проснись! – приказал он хриплым го-

лосом, схватив Монжуа за руку, и рассмеялся в лицо очнувшемуся негодяю.

Эпилог

Через три месяца

I Гроза

9 августа 1745 года Людовик XV, после трехмесячной военной кампании, вступил в столицу своего королевства, осененный лаврами. На перекрестках танцевали, на улицах запускали ракеты. Два дома на улице Сент-Онорэ особенно отличались великолепием своих фейерверков: дом Доже, королевского парикмахера, и дом Рупара-чулочника.

Рупар стоял перед лавкой, закинув руки за спину и вздернув кверху нос, чтобы лучше любоваться своей иллюминацией. Он был окружен группой соседей.

– Как чудесны слава и победа! – восклицал Рупар. – И только подумайте, я, говорящий с вами, лично присутствовал при этом!

– Да, ведь вы были при Фонтенуа, – сказал один из соседей, с восторгом сложив руки.

– Был. Я – победитель!

– И не были ранены?

– Нет, но мог быть ранен.

– Так вы были в сражении?

– Был ли я в сражении! – вскричал Рупар, – Но ничем иным я и не занимался! Я слышал пение пуль, видел мертвых и раненых.

Рупара окружили; он был в восторге от того, что стал предметом общего внимания.

– Король меня видел и говорил со мной, – продолжал

он.

– И остался доволен вами?

– Он был в восторге!

– Уж не произвел ли вас король в генералы? – поинтересовался молодой белокурый приказчик чулочника.

– Я не просил его об этом, – скромно отвечал Рупар, – однако я присутствовал при сражении.

– Спрятавшись в комнате по другую сторону реки, – сказала Урсула, вышедшая из лавки. – Советую вам поменьше хвастаться своими подвигами! Если бы у короля были все такие солдаты, как вы, он не выиграл бы сражения.

– Но, мой добрый друг, мне кажется, что…

Урсула перешла через улицу, не слушая своего мужа; она встретила Арманду, выходившую из лавки Доже.

– А я шла за вами, – сказала Арманда, – Нисетта и Сабина хотят посоветоваться с вами насчет подвенечных платьев, которые сейчас получены.

– Так, значит, скоро свадьбы?

– На будущей неделе.

– Почему же не на этой? Сегодня только понедельник.

– Жильбер в отлучке. Он был вынужден уехать по делам и вернется только в пятницу или субботу.

– Войдите, – прибавила Арманда, переступая порог лавки парикмахера. – Вы сейчас увидите моего нового друга.

– Кто это?

– Войдите, войдите, увидите!

Урсула прошла первая, Арманда за ней. В эту минуту с внутренней лестницы сошли два человека: первым был Ролан, переменивший мундир на свой прежний костюм, второй – лейб-гвардейский сержант.

– Месье Фанфан! – закричала Урсула.

– Собственной персоной! – отвечал Фанфан-Тюльпан, любезно кланяясь.

– Вы в Париже!

– С нынешнего утра. Я имею честь находиться в конвое его величества и вступил в Париж вместе с королем. Ролан заставил меня поклясться, что мой первый визит в Париже будет к нему, и я сдержал слово.

– А Нанона? – спросила Урсула.

– Милая маркитантка? И она также вернулась. Она там, наверху, с девицами, смотрит их наряды.

– Пойдемте скорей! – сказала Урсула.

Обе женщины проворно взбежали по лестнице.

– Как славно, что король вздумал взять меня в конвойные! – воскликнул Фанфан, подбоченившись. – Таким образом я как раз поспел на свадьбу. Теперь мне придется потанцевать с красавицами.

И Фанфан начал делать па в лавке, мурлыкая себе под нос песенку. Приказчики парикмахера смотрели на гвардейского сержанта с восторгом. Делая па, Фанфан дотанцевал до порога лавки и остановился, чтобы выглянуть на улицу.

– Что это у меня, куриная слепота? Кого это я там вижу? Это толстое брюхо, эта красная рожа… это… о, мой приятель, мой гость!

Бросившись на улицу, Фанфан подбежал к группе, собравшейся перед лавкой чулочника. Рупар воскликнул:

– Сержант!

– Он был моим спутником в походе! – закричал Фан-

фан.

Схватив Рупара в объятия, он прижал его к груди с таким порывом, что у чулочника перехватило дух.

– Ну, Рупар, узнаешь ли ты меня?! – вскричал Фанфан.

– Узнаю ли я вас, сержант…

– Берегись, берегись! – вдруг раздался голос кучера.

Быстро мчавшаяся карета остановилась у дома парикмахера, дверца отворилась, и Доже соскочил на землю.

– А! Вот и Доже! – обрадовался Фанфан. – Я пойду к нему узнать…

Оставив Рупара, он подошел к лавке, в которую вошел парикмахер. Доже держал за руки Ролана. Он казался очень взволнован, но это было приятное волнение.

– Пойдем к твоей сестре, – сказал он, – вначале я с ней должен поговорить.

Он пошел на лестницу, а за ним Ролан и Фанфан. На площадке первого этажа они услышали оживленный разговор в комнате Сабины, в той комнате, куда шесть месяцев назад девушку принесли без чувств, всю залитую кровью. Доже отворил дверь. Сабина, Нисетта, Урсула и Арманда рассматривали с величайшим вниманием два белых платья, лежавшие на стульях. Нанона стояла несколько позади и также рассматривала наряды. Целая коллекция белья, лент, юбок была разложена на стульях и кроватях. Обе девушки, маркитантка и женщины говорили одновременно, обсуждая предметы туалета с чрезвычайным воодушевлением.

При звуке отворившейся двери они обернулись.

– Батюшка! – вскрикнула Сабина, подбегая к Доже.

– Месье Доже! – воскликнула Нисетта.

Парикмахер, поцеловав Сабину, обернулся к Нисетте.

– Почему бы тебе не обращаться ко мне так же, как Сабина? – спросил он. – Разве я также не отец твой?

– Нет еще, – отвечала Нисетта, краснея.

– Не сегодня, так завтра.

Ролан и Фанфан вошли в комнату.

– Любезные дети, – спросил Доже, – счастливы ли вы?

– О да! – отвечали Сабина и Нисетта.

Доже поцеловал их в лоб.

– А ты, Ролан? – спросил он.

– И я также, батюшка, – отвечал молодой человек. – Я тоже счастлив, но счастье мое будет полно только в тот день, когда с нами будет Жильбер.

– Жильбер будет с нами в субботу.

– И цель его путешествия такая чудесная, такая славная! – восторгалась Нисетта.

– Мы получаем от него письма каждый день, – прибавил Доже.

– Это правда, – сказала Сабина, вздыхая, – но я согласна с моим братом: было бы лучше, если бы Жильбер был здесь.

– Повторяю тебе, он будет здесь в субботу, – продолжал Доже. – Король сказал мне это сегодня.

– Король! – вскричали женщины.

– Да. Пока я причесывал сегодня его величество, мы разговаривали, как это часто случается. Король удостоил меня беседой о моих детях. Я поблагодарил короля за то, что он соизволил выбрать Жильбера посланником в Шателеро, на оружейную фабрику, откуда он должен привезти шпагу, которая будет вручена герцогу де Ришелье за услугу, оказанную при Фонтенуа. Король улыбался, слушая меня. «Ну, если вы довольны, Доже, – сказал он мне, – то ваша дочь должна быть недовольна отсутствием жениха». Я признался королю, что Сабина часто вздыхает и что отсутствие Жильбера отодвигает свадьбу. Король соизволил сказать мне, что он послал приказ Жильберу вернуться не позже субботы; потом, взяв со стола бумагу, он произнес: «Теперь не будет никакого промедления, Доже. Вот этой бумагой я освобождаю вашего сына, Ролана, от службы, хотя он поступил на службу как волонтер». И король подал мне эту бумагу.

Доже вынул из кармана бумагу и подал ее Ролану.

– Теперь ты свободен! – объявил он.

– Как король добр! – вскричал Ролан.

– Добр, да не совсем, – проворчал Фанфан-Тюльпан.

– Как?! – изумился Ролан. – Что вы хотите сказать?

– Я говорю, что это смешная мысль – лишить такой прекрасной карьеры, как военная, молодца, который мог бы со временем сделаться полковником, молодца, ворвавшегося со мной в английскую колонну, в которую, видит Бог, нелегко было войти! Отпустить тебя в отставку – большая ошибка, и если бы король посоветовался со мной…

– К счастью, он этого не сделал, – перебил, смеясь, Ролан.

– Что сделано, то сделано. Перестанем об этом говорить, меня он в отставку не пошлет, или я…

Сильный удар грома заглушил слова Фанфана.

– Разве гроза? – спросила Сабина.

– Ну да, – ответила Нанона, подойдя к окну. – Небо только что было голубое, а теперь все почернело и покрылось тучами.

– Опять гром, – проговорила Нисетта.

– Страшная гроза вот-вот разразится над Парижем, – прибавила Урсула, выглянув в окно.

Действительно, начиналась одна из тех августовских гроз, которые рождаются внезапно, разражаются с бешенством и проходят так же быстро, как и надвигаются. Молния прорезала тучу, осветила небо и бросила свой ослепительно белый отблеск на иллюминацию. Раздался удар грома еще сильнее прежнего.

– Я боюсь! – воскликнула Нисетта, сжав руки.

– Вот еще! – возразила Нанона. – Пушки в Фонтенуа еще не так гремели.

– Это правда, – подтвердила Урсула.

Крупные капли дождя упали на подоконник. Через минуту улица, наполненная народом, опустела. Все жители стояли у окон или у дверей.

Вдали послышался стук колес быстро приближавшейся кареты. Пробило полдевятого. Воздух был тяжел, густ, насыщен электричеством. Фанфан взял свою шляпу.

– Вы уходите? – спросили его.

– Я должен вернуться на свой пост, – отвечал он.

Стук кареты приблизился. Фанфан поклонился и вышел в

сопровождении Ролана, который пошел отворить дверь на улицу. Карета проехала мимо дома.

– Это карета графа де Шароле, – сказал Ролан, узнав ливрею кучера и лакеев. – Он живет в Шальо с тех пор, как Рыцарь Курятника сжег его отель на улице Фран-Буржуа.

– До свидания, – сказал Фанфан, пожимая руку Ролана.

– Ты весь вымокнешь.

– Пустяки! Не растаю.

Он повернулся и пустился в путь в том направлении, в каком поехала карета.

II В Бове

Раздался страшный удар грома, и молния огненным зигзагом прорезала небо от запада к востоку. Страшный вихрь пронесся над Парижем, согнул деревья, сорвал крыши; потом наступила минута глубокой тишины, секунда оцепенения, и дождь полил как из ведра. С дождем объединились молния, гром, ветер. Сточных труб было тогда мало; вода на улицах превратилась в потоки. Карета графа де Шароле мчалась по грязи; кучер нагибал голову, подставляя ветру и дождю свою шляпу. Оба лакея съежились за кузовом кареты. Граф де Шароле сидел один в карете, в левом углу, положив ноги на переднюю скамейку; он дремал, точнее был погружен в то приятное состояние, которое уже не бодрствование, но еще и не сон. Та часть Парижа, в которую въехала карета, была тогда совершенно необитаема. Несмотря на неутихавшую грозу, карета катилась быстро и скоро приблизилась к горе Шальо.

Лошади понеслись быстрее, поднимаясь на гору. Вдруг раздалось пение петуха. В эту самую минуту послышался новый раскат грома, молния прорезала тучи и все четыре лошади упали на землю. Толчок был так силен, что кучер свалился с козел прямо в грязь. В этот момент четыре сильных руки схватили его и связали. Четыре человека тут же сбросили лакеев на землю и связали их. Обе дверцы кареты были отворены, и по три человека стали у каждой из них. Шароле, прежде чем пришел в себя, был схвачен, связан и вытащен из кареты. Постромки у лошадей были обрезаны, упавшие было лошади вскочили под ударами бичей и разбежались в разные стороны. Кучера и лакеев бросили в карету, дверцы которой заперли.

Шароле унесли к аллее Елисейских Полей и посадили в почтовый экипаж, запряженный шестеркой с кучером и форейтором.

Два человека в черных бархатных масках сели вместе с ним.

Двое других сели на козлы возле кучера, еще двое встали на запятки. Четыре человека вскочили на лошадей, стоявших в ожидании с левой стороны. Раздалось кукареканье, и экипаж со всадниками направились к дороге на Сен-Дени. Оставив этот город справа, карета в сопровождении четырех всадников покатилась к Понтуазу. Гроза продолжалась, но она уже ослабела, хотя дождь лил не переставая. Было без четверти девять.

Ровно в десять часов карета доехала до Понтуаза, но в город не въехала, а повернула направо и остановилась перед дверью дома в начале дороги на Мери. Шесть человек держали шесть приготовленных лошадей. Шесть каретных лошадей, покрытых пеной и потом, были выпряжены в один миг и заменены на свежие. Всадники также переменили лошадей, бичи защелкали, и карета поскакала. За Понтуазом дорога была сухой, гроза туда не добралась.

После отъезда из Парижа в карете не было произнесено ни одного слова, конвоиры хранили полное молчание. После одиннадцати часов в темноте стали виднеться зубчатые башни собора Бове. Город спал, и нигде не было видно ни огонька.

Карета остановилась на берегу Авелона. Четыре человека сошли с лошадей. Дверца отворилась, и один человек вышел из кареты. Оставшийся в карете высадил графа де Шароле, которого встретили два человека и отнесли его на берег. Один из тех, кто сидел в карете, шел впереди, другой – сзади; двое остальных замыкали шествие. Напротив кареты стоял очень красивый дом. Ворота этого дома отворились без шума. Карета въехала во внутренний двор; ворота затворились. Люди дошли до берега, где под ивами была привязана лодка. Шароле положили на дно лодки, двое в масках сели на корме, четверо взяли в руки весла. Лодка переплыла через речку и, обойдя вокруг города, причалила у стоявших группой высоких деревьев. Тут стояла рыбачья хижина; в ту минуту, когда лодка причалила, дверь хижины отворилась и из нее вышел человек. Послышался негромкий петушиный крик. Люди выбрались из лодки, пока рыбак удерживал ее багром. Два человека вынесли Шароле на руках и вышли на узкую улицу, совершенно пустую и безмолвную. Люди шли медленно, не производя ни малейшего шума. В центре улицы, слева, возвышался высокий и весьма обширный черный дом. Люди остановились перед этим домом.

Шедший впереди замаскированный человек нагнулся, сунул правую руку под дверь, которая тотчас отворилась. Все вошли, и дверь затворилась сама собой. Вошли в низкую залу, стены которой, необыкновенно толстые, не могли пропустить ни малейшего звука. Шароле посадили в кресло. Повинуясь властному жесту хозяина дома, четыре человека вышли из залы и затворили за собой двери. Люди в масках остались одни с Шароле. Длинная широкая зала со сводами была освещена многочисленными лампами, укрепленными на стенах. Один из находившихся в комнате пристально смотрел на Шароле. Со связанными руками и ногами, с кляпом во рту, тот сидел неподвижно и безмолвно.

– Выньте кляп и перережьте веревки на руках и ногах, – распорядился человек, стоявший перед графом.

Второй человек в маске поспешил повиноваться. Шароле вздохнул с облегчением и потянулся. С тех пор, как лошади его упали, граф в первый раз смог говорить и шевелить руками.

– Скажут ли мне наконец, где я? – спросил он, вставая и топая ногой.

– Вы в городе, где правосудие зависит от вас, монсеньор, – отвечал человек в маске, – в Бове, в нескольких лье от вашего поместья Фоссез.

– Кто меня привез сюда?

– Я.

– Кто ты такой, что осмеливаешься поднять руку на принца крови?

– Я тот, кому король подписал прощение на случай, если вас невзначай убьют.

– Меня убить? – сказал Шароле, побледнев.

– Нет. Если бы я хотел вас убить, я давно сделал бы это; но у нас разные вкусы, принц. Я не люблю убийств, я оставляю их вам. – Переменив тон, но сохраняя угрожающее выражение лица, он продолжал: – Вы хотите знать, кто я? Вам не долго придется ждать.

С этими словами, он ударил в гонг, лежавший возле него на столе. Дверь отворилась, и вошли два человека, ведя перед собой третьего, который был бос и с открытой головой. Грубая рубаха прикрывала его наготу, руки его были связаны за спиной, а шею стягивала веревка. Человек этот был поставлен напротив Шароле, потом те, что привели его, вышли. Тот, который говорил с Шароле, продолжал:

– Граф де Шароле, имею честь представить вам старого приятеля, которого вы не видели очень давно, барона де Монжуа.

Сделав шаг назад и скрестив руки на груди, он добавил:

– Теперь я вам скажу, кто я. Я Жильбер, сын Рено, оружейника с набережной Феррайль, того, которого вы заставили осудить судей этого городка, монсеньор, 29 января 1725 года, того, кого вздернули на виселице 30 января.

Наступила страшная минута молчания.

– 30 января 1725 года, пока вы ужинали оба с вашими друзьями у Бриссо, на улице Вербуа, я был здесь. Я был тогда совсем юн, мне было двенадцать лет. Я увидел тело моего отца на виселице. Настала ночь, я, держась за веревку, влез на помост и поцеловал моего отца. Наклонившись к его уху, я прошептал: «Отец мой, я отомщу за тебя, клянусь тебе. Тот, кто был причиной твоей смерти, умрет так же, как и ты, и там же, где умер ты». Прошло двадцать лет и шесть месяцев, как я дал эту клятву. Сегодня ночью я выполню ее. Вот подлый убийца моего отца! – прибавил он, указывая на Монжуа. – Он умрет. А вы, Шароле, его гнусный сообщник, осуществите эту месть. Он умрет от вашей руки. Его я приговорил к смерти, а вас – быть его палачом.

– Негодяй! – вырвалось у Шароле. – Ты смеешь оскорблять принца!

– Это уже не первое мое оскорбление. Мы давно знаем друг друга, месье де Шароле! Это я ограбил ваш замок Эмеранвилль, это я посадил вас на целую ночь в нечистоты, это я сжег ваш отель на улице Фран-Буржуа! Вы слышали произнесенный приговор? Граф де Шароле, вы повесите этого человека на виселице, как он повесил моего отца, и подпишете своим именем протокол казни. Вы сделаете это без малейших колебаний, без лишних слов. При малейшем промедлении я прострелю вам голову. Посмотрите прямо мне в глаза: двадцать лет назад меня звали Жильбер Рено, а теперь меня зовут Рыцарь Курятника!

Сорвав плащ и маску, Рыцарь показал себя во всем своем свирепом могуществе.

– Вы ведь понимаете, – продолжал он, – что просто должны сделать то, что я хочу. Впрочем, возможно, это покажется многим даже забавным! Вы стреляете в бедных людей, работающих на крышах, как в кроликов, но, кажется, никого еще никогда не вешали. Это доставит вам удовольствие.

– Кукареку! – послышался истошный вопль.

Двери отворились, и вошли семь человек. У каждого в петлицах платья или на шляпе были различного цвета перья. Они схватили Монжуа и Шароле.

– На виселицу! – приказал Рыцарь Курятника.

Тот, кому пришлось бы в ту ночь находиться в одной из зал здания уголовного суда в Бове, выглянув из окна, мог насладиться происходящим на плошади странным и жутким спектаклем. Посредине площади стояли позорный столб и огромная виселица. Как только пробило полночь, группа людей молча задвигалась под виселицей, потом по ступеням длинной лестницы медленно стала подниматься тень. Среди глубокой тишины раздался стук от упавшей на эшафот с верха лестницы веревки. На эшафоте толпой стояли люди. Вдруг толпа эта раздвинулась, и появился человек, качающийся в воздухе на веревке, затянутой вокруг его шеи. Другой живой человек был привязан руками к ногам повешенного. Живой тяжело упал и повешенный остался один, медленно вращаясь на веревке.

Прошло четверть часа, а люди, стоявшие под виселицей и на эшафоте, не сделали ни одного движения. Потом раздалось тихое петушиное пение, и все немедленно разошлись.

Под виселицей остался стоять лишь один человек. Он поднял голову, протянул правую руку к небу, а левую приложил к сердцу.

– Отец мой, – сказал он, – твой сын сдержал клятву. Ты отомщен!

III Улица Вербуа

Пробило полпервого пополуночи, и лодка опять приплыла в Авелон, на этот раз с другой стороны.

Два человека выпрыгнули на берег, потом из лодки вышел граф де Шароле, руки которого были теперь свободны, а с ним и Рыцарь Курятника. Лицо Рыцаря было открыто. С ним рядом шел человек в маске, которого мы знаем под именем С. Двое других последовали за первыми, и все семеро двинулись вдоль берега. Скоро они дошли до уличной мостовой. Тут они остановились около большого дома. Через несколько минут ведущие во внутренний двор ворота отворились, и из них показалась карета, запряженная шестеркой лошадей. Отворив дверцу, в карету первым вошел С., потом Шароле, потом Рыцарь Курятника; остальным четверым вывели верховых лошадей. Карета в сопровождении всадников поехала по парижской дороге.

Наши путешественники выехали в половине первого, а в три часа утра они уже увидели монмартрские мельницы, чьи белые крылья вырисовывались на фоне ночного неба. Карета въехала в Париж через ворота Сен-Мартен и остановилась у стены аббатства Сен-Мартен де Шап. Рыцарь, С. и Шароле вышли из кареты и в сопровождении четырех спешившихся всадников пошли на улицу Вербуа. Рыцарь шел первым, С. за ним, рядом с Шароле. Они остановились перед домиком в два этажа, у которого 30 января нынешнего года останавливались три человека – А., В. и С. Рыцарь отворил дверь, вошел, впустил Шароле и С. Схватив за руку графа, он быстро потащил его, не говоря ни слова, по темным комнатам дома и дошел до крыльца, спускавшегося в сад. 30 января шел снег, погода была холодная. Теперь сад был великолепен, зелен и тенист. Рыцарь, все еще держа за руку графа, вынудил его спуститься в сад. С. шел за ними. Они прошли густые аллеи и дошли до центра сада, где возвышалось абрикосовое дерево, давно уже засохшее. Ничего не могло быть печальнее этой части сада, походившей на кладбище. Рыцарь, Шароле и С. подошли к абрикосовому дереву. Под ним лежало тело человека высокого роста, руки которого были связаны. Курятник обернулся к Шароле и сказал:

– Мы в том самом доме, где в ночь на 30 января 1725 года убили мою мать. Это вы велели арестовать Морлиера, который мог бы помешать этому убийству; это вы предложили прогулку по льду в Версаль, чтобы никто не помешал, оставаясь в доме; это вы, наконец, все приготовили для преступления; а вот тот, кто совершил его, вот злодей, удавивший мою мать!.. Он умрет так же, как и тот, которого повесили, и убьете его вы так же, как убили другого. Ты был орудием, помогавшим поразить невинных, и ты будешь рукой, которая поразит виновных. Удави же этого мерзавца, как ты повесил того!

Схватив графа за плечи, он подтолкнул его к князю, лежавшему без движения под абрикосовым деревом.

IV Признание

На Парижском соборе пробило шесть часов. Одна дверь собора была открыта. В это раннее время, когда Париж еще спит, в храм вошел человек, закутанный в просторный плащ и в надвинутой на глаза шляпе. Несомненно его ждали: в ту минуту, как человек вступил под своды храма, через хоры прошел прелат. Поверх его белой одежды была надета мантия епископа. И действительно, это был епископ, монсеньор де Мирнуа, самый уважаемый и самый строгий прелат во Франции. Наклонив на плечо голову и скрестив на груди руки, он направился к исповедальне. Не успел он подойти к двери, как ее открыл опередивший его аббат. Через несколько секунд человек, вошедший в собор, проследовал в исповедальню и встал на колени. Когда он поднялся на ноги после довольно продолжительной исповеди, он перекрестился и подождал. Дверь отворилась, и епископ вышел.

– Пойдемте, сын мой, – сказал он шепотом, направляясь к ризнице.

Там были два аббата; епископ поговорил с ними шепотом, потом, сделав знак рукой тому, кто исповедовался у него, отворил дверь, которая вела в монастырь. У этой двери ждала карета. Лакей отворил дверцу, прелат сел в карету, а за ним вошел исповедовавшийся и сел напротив епископа. Карета поехала и через десять минут остановилась у дома прелата. Епископ первым вышел из кареты, незнакомец последовал за ним.

Они поднялись на лестницу, потом прошли в молельню, богато меблированную. Прелат сел на стул и указал на другой своему спутнику, который принял это приглашение с поклоном.

– Итак, вы – Рыцарь Курятника? – спросил Мирнуа сидевшего напротив него человека.

– Да, монсеньор, – отвечал тот.

– Рыцарь Курятника, а значит, разбойник!

– Для тех, кто его не знал; но вы слышали всю мою исповедь, вы знаете, кто я. Я никогда не поражал невинного; я сделался орудием судьбы, поражавшим виновных, избежавших человеческих законов. Десять лет я шел по этому странному пути. Я вырвал из нечистых рук более шести миллионов ливров, которые роздал страдавшим от нищеты и голода. Ни один ливр из этих денег не попал в мой кошелек и не послужил мне даже для воспитания родной сестры. Ночи я проводил как таинственный мститель общества, а дни в честном труде. Я был Рыцарем Курятника, разбойником от заката до восхода солнца, а днем я был Жильбером-оружейником! Если бы мой отец и моя мать не умерли от подлого убийства, я не вел бы такой образ жизни. Но когда я увидел, что мой отец обречен на постыдную смерть, когда узнал, что мать моя была удавлена, я возненавидел это общество, не признававшее человеческие и божеские законы, и повел с ним беспощадную войну!..

Курятник смотрел на прелата, глаза которого были прикованы к нему.

– О! Вы должны понять меня, монсеньор, – продолжал Рыцарь, – этот зародыш, имеющий отголосок в моем сердце, не принадлежит собственно мне. Многие думают или скоро будут думать так, как я… Немного пройдет лет, как вся Франция будет чувствовать то же, что и я! Но не в этом дело, – продолжал Жильбер, переменив тон, – речь идет обо мне одном. Я сказал вам все, и если вы знаете, какое гибельное дело привело меня на этот путь, то знаете также, что я отомстил за себя в эту самую ночь или, лучше сказать, отомстил за тех, кто страдал.

– Вы не имели права действовать таким образом, – сказал де Мирнуа.

– Но если бы я оставил в живых этих чудовищ, они поразили бы еще множество невинных.

– Господь запрещает мщение!

– Господь не запрещает убивать ядовитую змею.

– Змея не человек, она не может раскаяться.

– Умоляю вас, монсеньор, призовите на мое будущее милосердие Божие!

– Что вы хотите делать?

– Я вам уже многое сказал и повторяю: по завершении моего мщения я хочу отказаться от двойного существования, которое я вел до сегодняшнего дня. Рыцарь Курятника умер, один Жильбер остался в живых. Счастье еще возможно для меня на этой земле. Я люблю Сабину, дочь Доже. Я буду работать, и мы будем счастливы. Эта-то любовь и привела меня к вам.

– Как?

– Сабина – девушка праведная. Обманывать ее было бы невозможно. Открыть ей истину я не могу, однако я люблю ее. Ради нее я отказываюсь от моего таинственного и безграничного могущества. Прочтите в моем сердце и в моей душе: чтобы быть супругом Сабины перед Богом, я должен стать перед алтарем, а для этого мной должна руководить ваша рука. Теперь вы знаете все; могу ли я надеяться?

Прелат не отвечал, он, по-видимому, был погружен в себя. Спустя некоторое время он встал и подошел к Рыцарю медленным, торжественным шагом.

– Поклянитесь вечным спасением вашей души, что вы сказали правду, – проговорил он.

Жильбер протянул обе руки.

– Клянусь, – сказал он, – клянусь перед отцом моим и моей матерью, которые теперь близ Господа и слышат меня.

– Поклянитесь, что вы никогда не поражали невинного.

– Клянусь!

– Поклянитесь, что вы всегда действовали по вдохновению, а не повинуясь злодейскому чувству.

– Клянусь!

– Клянитесь мне, что с этого часа, за исключением законной обороны, вы никогда не поразите себе подобного, как бы ни был он виновен!

– Клянусь!

Прелат протянул руки над головой Жильбера.

– Милосердие и прощение Господа неисчерпаемы, – произнес он.

– Отец мой, – сказал Жильбер, становясь на колени, – окажите мне последнюю милость.

– Чего вы хотите?

– Я смог похоронить тело моего отца на святом кладбище, но тело моей матери остается там, где его погребли преступники. Вам известно, что три месяца назад в лесу Сенар один человек имел счастье спасти жизнь его величеству, которого чуть не убил кабан?

– Знаю.

– Это я спас короля.

– Неужели?

– Да. Король обещал мне исполнить мою первую же просьбу. Пусть же его величество позволит мне похоронить мою мать на кладбище.

– Я увижу его величество в Совете сегодня утром и передам ему вашу просьбу.

Жильбер приподнялся с колен.

– Удостоите ли вы меня счастьем поцеловать вашу руку?

Прелат протянул Жильберу свою руку, на пальце которой было епископское кольцо.

V Свадьба

В этот вечер граф де Сен-Жермен приехал к маркизе де Помпадур и был принят очень любезно. В очаровательной гостиной, меблированной с изысканным вкусом, витал целый рой хорошеньких женщин, а граф де Сен-Жермен был единственным мужчиной среди этих красавиц.

– В самом деле, граф, это не плутовство? – спросила маркиза, улыбаясь и жеманясь.

– Уверяю вас, – отвечал граф де Сен-Жермен с самым серьезным видом, – что я никогда не плутую.

– Однако это до того странно, что надо считать или чудом, или шуткой.

– Это ни то, ни другое.

– А что же?

– Результат науки.

– О! – закричали дамы.

– Пусть маркиза попробует сама, – предложил СенЖермен, – тогда она убедится.

– Дайте мне бонбоньерку.

Сен-Жермен взял со стола, стоявшего посреди комнаты, небольшую удивительной работы бонбоньерку из черной черепахи. Верх был украшен великолепным агатом, почти таким же большим, как крышка.

– Откройте ящичек, маркиза, – сказал Сен-Жермен.

Маркиза повиновалась.

– Посмотрите хорошенько на крышку, – продолжал граф, стоя поодаль от стола.

– Смотрю, граф, – отвечала прелестная маркиза.

– На что вы смотрите таким образом? – послышался чей-то другой голос из-за ее спины.

Маркиза обернулась.

– Король! – выдохнула она и поспешно подбежала к Людовику XV, который вошел по своему обыкновению без доклада. Граф де Сен-Жермен низко поклонился королю.

– На что это вы смотрите? – осведомился король.

– На этот ящичек, государь, – отвечала маркиза, подавая королю черепаховую бонбоньерку.

– Очень хорошенький ящичек, – заметил Людовик XV.

– Государь, – продолжал граф, – соблаговолите взглянуть на крышку и сверху, и снизу.

– Смотрю с обеих сторон.

– Позвольте мне спросить, ваше величество, что вы изволите видеть?

– Я вижу прекрасный агат и сверху, и снизу; мне кажется, что я не могу видеть ничего другого…

– Можете, – сказала маркиза.

Сен-Жермен взял с ближайшего стола небольшую спиртовую лампу, незажженную, и поставил ее на стол перед королем.

– Государь, – сказал Сен-Жермен, – поставьте эту бонбоньерку на лампу так, чтобы крышка пришлась к низу.

– Так? – спросил Людовик XV, ставя бонбоньерку.

– Да, государь.

Агат бонбоньерки находился над огнем. Сен-Жермен пошел было к камину, но вдруг остановился.

– Так как я желаю, чтобы эта операция происходила ясно, – сказал он, – я не хочу ни до чего касаться. Ваше величество положили бонбоньерку на лампу так, что я до нее не дотрагивался даже пальцем, не так ли?

– Конечно, – отвечал Людовик XV.

– Пусть же маркиза сама возьмет на камине зажженную розовую свечу и этой свечой зажжет фитиль лампы.

Маркиза поднесла фитиль, и вспыхнуло синеватое пламя.

– Я прошу ваше величество и этих дам окружить стол, только не подходить очень близко, – сказал граф де СенЖермен. Он вынул из кармана часы и посмотрел на циферблат.

– Еще минуту, – сказал он. – Теперь я прошу короля взять эту бонбоньерку щипцами.

Сен-Жермен подал королю длинные щипцы, которые он вынул из кармана своего платья. Король взял щипцы, схватил бонбоньерку и положил ее на стол. Крик удивления вырвался у всех. Агат на крышке исчез, а вместо него появилась чудная эмаль, на которой была изображена пастушка с барашками.

Король раскрыл бонбоньерку и внимательно рассмотрел крышку.

– Как это странно, – сказал он. – Куда же девался агат?

– Вашему величеству угодно его видеть? – спросил Сен-Жермен.

– Конечно, я этого желаю.

– Возьмите щипцы и положите бонбоньерку на лампу.

Король так и сделал. Через минуту агат снова был на своем месте.

– Какие чудеса! – изумился король, дивясь этой необъяснимой загадке. – А я-то хотел сделать подарок.

– Подарок? – повторила маркиза.

– Даже два.

– Кому это, государь?

– Дочери и будущей невестке Доже.

– Это правда, они сегодня выходят замуж.

– Я обещал им, маркиза, что вы будете присутствовать при венчании.

– Очень рада, государь, и вы хотите подарить им эту бонбоньерку?

– Сначала хотел, но после подумал, что эта бонбоньерка может быть делом рук демона.

– Что же вы им подарите?

– Что вы хотите, маркиза.

– Государь, вы мне предоставляете полную волю?

– Да… но не разоряйте меня, разорять короля – значит разорять государство.

Кто-то постучался в дверь.

– Войдите, – сказал король.

Бине, верный камердинер, вошел и сказал:

– Государь, женихи и невесты приехали.

– А Мирнуа?

– В капелле.

– Разве епископ Мирнуа будет их венчать? – с удивлением спросила маркиза де Помпадур.

– Он сам так захотел.

– Как это лестно для венчающихся.

– Пойдемте в капеллу, маркиза, – сказал король. – Приглашаю и вас присутствовать при венчании, – обратился он к Сен-Жермену, – но с условием, чтобы с ними не случилось такое превращение, какое произошло с агатом.

– Государь, я не имею такого могущества.

– Это большое счастье для мужей.

– Но граф де Сен-Жермен может предсказать будущее молодым супругам, – сказала маркиза де Помпадур.

Граф де Сен-Жермен сделал утвердительный знак.

– Велите призвать молодых супругов, государь, граф им предскажет будущее.

– Это невозможно, маркиза! – живо запротестовал СенЖермен.

– Почему?

– Потому, что книга будущего раскроется только после венца.

Король подал руку маркизе де Помпадур.

– Пойдемте в капеллу, – сказал он.

Король и дамы пошли по лестнице, ведущей в капеллу замка. Сен-Жермен шел за ними.

Нисетта, Сабина, Жильбер, Ролан, Доже, сваты и родственники ждали у капеллы. Нисетта и Сабина были восхитительны, обе в прекрасных нарядах. Король, держа обеих за руки и стоя между ними, сказал каждому из женихов свои пожелания. Теперь остался последний из обрядов – обряд венчания. Епископ за аналоем со служкой держал за руки молодых, а перед аналоем стояли те, кто почтил своим присутствием молодых и хотел наблюдать венчание. Около них стоял король. Маркиза де Помпадур спросила его, дает ли он свое согласие на то, чтобы венчание началось. Король утвердительно кивнул головой…

Быстрым взглядом Жильбер отыскал графа и кивнул ему.

– Ну что? – спросил Жильбер тихо.

– Все прошло прекрасно, – сказал Сен-Жермен.

– Так вам удалось?

– Вполне.

– Ну, раз так, то пусть вам сопутствует могущество, а мне – счастье.

– Это ваша воля?

– Это необходимо. И последний совет, любезный С. Продолжайте дело, начатое мной, и, чтобы отсутствие мое оставалось незамеченным, постоянно имейте подле себя человека в маске, который вечно играл бы возле вас ту роль, какую около меня играли вы.

– Но достигнет ли этот человек той степени необходимого слияния, этого искусственного сходства, которое придало нам силу и упрочило будущее?

– Вы можете действовать, употребляя те же средства.

– Патрон…

– Молчите, не произносите больше никогда этого слова. Когда я переступлю порог этой капеллы, я забуду вас раз и навсегда.

Все двинулись. Король, ведя Нисетту, вошел в капеллу.

Жильбер, держа за руку невесту, вошел за сопровождающими.

Он бросил последний взгляд на заполненный народом храм, повернулся и вошел под свод капеллы.

Примечания

1

Исторический факт (Прим. авт.).

2

Исторический факт. Мемуары Сен-Симона, т. ХIV.

3

Отель начальника полиции стал впоследствии министерством иностранных дел.

4

Мемуары Сен-Симона, т. IV.

5

Письма герцогини Орлеанской.

6

Исторический факт. Свою первую пьесу «Деревенский петух» Фавар сочинил, изготовляя пряженцы.

7

В реестре пенсий, которые раздавала маркиза де Помпадур, значится: «600 ливров Лебон за то, что та предсказала ей, когда маркизе было девять лет, что она будет любовницей Людовика XV».

8

Азартная игра в шары.

9

Людовик XV в Шуази и в Трианоне часто имел привычку своими руками готовить ужин.

10

Парижский Тампль был тогда местом жительства великого приората Мальтийского ордена, и принц Конти, который был великим приором Мальтийского ордена, жил в Тампле, который по уставу сделался жилищем неприкосновенным.

11

Ла Морлиер был основателем лиги «клакеров» в театрах. Он заранее продавал авторам свою похвалу или осуждение, и могущества его так опасались, что Лекен, Превиль, Адриана Лекуврер, Клерон и другие очень боялись его критики. Умер в 1785 году в крайней нищете.

12

Архивы полиции объясняют, как такой человек получил орден. Португальский посланник, маркиз де Помбал, дал ему этот орден в благодарность за какие-то шпионские сведения. Во Франции люди высокого звания, имевшие этот орден, после этого перестали его носить.

13

Исторически верно. Принц Конти держал Морлиера на своей службе более двадцати лет.

14

Все три – любовницы регента.

15

Праздник, устроенный в подражание тому, который Генрих III затеял ночью в Сен-Клу.

16

Это исторический анекдот. Пажу Ростену было четырнадцать лет, когда он позволил эту шалость.

17

Этот рапорт является подлинным во всех отношениях.

18

Из-за этой эпитафии граф де Морпа лишился места морского министра.

19

Генри Дженкинс родился в 1501 г., в царствование Генриха II, умер в Йоркшире в 1670 г., в царствование Карла VII; ему было сто семьдесят девять лет. Когда ему было более ста лет, он вплавь переплывал реку.

20

Это подлинные слова короля. Когда Людовик XV узнал, что графа де Шароле обвиняют в том, что он принимает ванны из человеческой крови, он хотел арестовать виновного, но совет решил замять дело, которое, однако, осталось внесенным в анналы полиции.

21

Исторический факт.

Content

Эрнест Капандю
Рыцарь курятника

Коротко об авторе

Книга первая

Скелет с улицы Вербуа

Книга вторая

Любовница короля – Прекрасная незнакомка

Книга третья

Граф де Сен-Жермен – Принц-Палач

Эпилог

Через три месяца

Примечания