Лопе де Вега

Благоразумная месть

Заверяю вашу милость, которая требует от меня рассказа на эту тему, что не знаю, сумею ли я заслужить ваше одобрение, ибо если у каждого писателя есть свой гений, которому он себя посвящает, то мой гений не может проявиться в этом, хотя многие и думают иначе. Гением же, если ваша милость этого не знает, – а она вовсе не обязана быть в этом осведомленной, – называется та склонность, благодаря которой мы предпочитаем одни предметы другим, а потому изменять своему гению – значит отказывать природе в том, чего она вправе от нас требовать, как сказал об этом один сатирический поэт.

В древности считали местопребыванием гения лоб, ибо по лбу можно узнать, делаем ли мы какое-нибудь дело с охотой или против желания. Но это не совпадает со взглядами Платона и Сократа, Плутарха и Брута,[1] а также Вергилия, который полагал, что каждое место обладает своим гением, и потому писал:

Так говорил он гениям тех мест,

Чело которых, как венком, обвито

Зеленой ветвью, и богине Гее,

Первейшей меж богинями, и нимфам.

И рекам, умоляя их смиренно.[2]

Но я должен сначала оговориться и сказать, что не без радости служу я вашей милости, хотя для моей природной склонности занятие это и не совсем привычно, в особенности же сочинение этой новеллы, в которой я, против своего желания, должен быть трагиком, а это мало приятно тому, кто, вроде меня, все время находится вблизи Юпитера.

Но так как все, что делается ради собственного удовольствия, ценится меньше того, что люди делают по принуждению, то ваша милость должна вознаградить мой труд и выслушать рассказ о женщине, видевшей мало радости в жизни, вышедшей замуж во времена менее суровые, чем наше, но, по воле божьей, оказавшейся в таком положении, которое устрашило бы кого угодно, если бы ему грозила такая же опасность.

В роскошной Севилье – городе, славу которого не затмили бы и Великие Фивы,[3] ибо если те обязаны этим названием своим ста вратам, то в единственные ворота Севильи входили и входят величайшие сокровища,[4] которыми на памяти человеческой обладал мир, – жил Лисардо, молодой кабальеро хорошего рода, отличавшийся хорошей внешностью, хорошими способностями и хорошим характером; помимо этих богатств, он овладел еще теми, которые ему оставил отец, трудившийся весь свой век без устали так, как будто бы, отправляясь в другую жизнь, он мог унести с собой все, что заработал в этой. Лисардо преданно и пылко любил Лауру, девушку, известную своим хорошим происхождением, большим приданым и многими дарами, которыми ее наделила природа, создавшая ее, казалось бы, с особенной тщательностью.

По праздникам Лаура вместе со своей матерью посещала церковь; она выходила из кареты с таким удивительным изяществом, что не только Лисардо, ожидавший ее появления у дверей церкви как нищий, чтобы взглядом молить о самой незначительной милостыне из сокровищницы ее глаз, – но и все, кому доводилось взглянуть на нее украдкой или же внимательно, мгновенно отдавали ей свое сердце.

Целых два года томился Лисардо этой любовной робостью, осмеливаясь говорить с Лаурой одними только глазами и нежными взглядами рассказывать ей о своих чувствах и описывать свои желания. Наконец в один счастливый день он увидел, что в ее доме слуги с веселым шумом и суматохой готовятся к праздничному обеду. Лисардо спросил одного из них, которого он знал больше, чем остальных, о причине этих приготовлений, и тот ответил ему, что Лаура и ее родители отправляются в свое загородное имение, где они собираются пробыть до наступления вечера. Севилья богата этими прелестнейшими садами, раскинувшимися на берегах золотого Гвадалквивира – реки, золотой не своими песками, доставившими у древних это название Герму, Пактолу и Тахо,[5] воспетым Клавдианом:[6]

Их не насытит ни песок испанский,

Сокровище неистового Тахо,

Ни золото прозрачных вод Пактола,

Ни Герм, хотя б он до последней капли

От жажды высох, —

а теми богатыми флотилиями, которые входят в нее, нагруженные золотом и серебром Нового Света.

Узнав у слуги, где находится это имение, Лисардо нанял лодку и вместе с двумя своими слугами прибыл туда раньше, чем Лаура, и спрятался в самой отдаленной части сада. Вскоре приехала с родителями и Лаура; думая, что на нее смотрят только деревья, она в одной шитой золотом юбке и корсаже принялась бегать по саду, как обычно делают молоденькие девушки, когда из сурового домашнего затворничества вырываются на простор полей.

Такая одежда была бы к лицу и вашей милости, и, если я не ошибаюсь, однажды я видел вас, когда вы были одеты столь же небрежно, как Лаура, и были не менее прекрасны, чем она. Признание это вселяет в меня уверенность, что эта новелла сможет понравиться вашей милости, ибо если люди ученые любят, чтобы их называли гениальными, смелые – чтобы их называли Цезарями, щедрые – Александрами, а знатные – героями, то для женщин нет лучше похвалы, чем когда их называют красавицами. Правда, для подлинных красавиц эта похвала не имеет такого значения, но все же, если им об этом не говорить и не повторять затем множество раз, они сочтут себя дурнушками и будут чувствовать себя больше обязанными зеркалу, чем нашим любезностям.

Итак, Лисардо любовался Лаурой, а она, перебегая с одной дорожки на другую, настолько углубилась в сад, что оказалась совсем недалеко от него, и тут ее остановил ручей, который, как принято говорить в романсах, шептал и смеялся; вот послушайте, например:

Ручеек со смехом мчится

Галькой, как зубами, блещет.

Чуть весны босые ножки

Он завидит в восхищенье.

Я привел эти стихи не случайно, так как ручей должен был засмеяться, увидев ножки Лауры, прекрасной как весна, когда она, отвечая на приглашение зеркальной воды и шумного песка, который образовывал маленькие островки и, желая задержать ее, соперничал с водою, – разулась и опустила свои ножки в воду, где они казались лилиями, лежащими под стеклом.

Но вот Лаура ушла (слова эти кажутся мне столь же полными значения, как выражение: «Здесь была Троя»). Ее встретили родители, весьма взволнованные, ибо отсутствие дочери показалось им слишком долгим, – настолько велика была любовь, которую они к ней питали. Как верно почувствовал это трагический поэт:[7]

Как тесны узы крови,

Которыми связала

Отца с ребенком мощная природа!

Они осыпали ее ласками, хотя Хремет и бранит Менедема[8] за такое поведение, ибо Теренций не одобряет проявления родителями любви к детям.

Тем временем один из слуг Лисардо сообщил Фенисе, служанке Лауры, что здесь находится его господин. Слуга и служанка быстрее поладили между собой, поскольку менее заботились о своей чести. Он сказал ей, что они не взяли с собой никакой пищи, ибо Лисардо вполне мог довольствоваться одним созерцанием Лауры, – ведь слуги не умеют скрывать своих естественных побуждений и потребностей, которые с такою силою духа подавляют в себе люди благородного происхождения.

Фениса рассказала об этом Лауре, которая зарделась от стыда, как свежая роза; кровь взволновалась в ней, ибо сообщение о настойчивости глаз Лисардо вынуждало ее примирить в себе сердце и честь, желание и рассудок. И тихонько, чтобы как-нибудь не услышала ее мать, она сказала Фенисе:

– Никогда больше не заговаривай со мной об этом!

Фениса поверила суровости ее лица и лаконичности ее слов. Должен пояснить вашей милости, что слово это означает краткость, ибо лакедемоняне не любили длинных речей; мне кажется, что если бы они дожили до наших дней, то им пришлось бы немедленно умереть. Как-то раз пришел ко мне один идальго и заставил меня целых три часа выслушивать историю подвигов его отца в Индиях; когда же я наконец предположил, что он хочет, чтобы я написал обо всем этом книгу, он вдруг попросил у меня денег.

Итак, Фениса поверила Лауре, совсем как это бывает в завязках комедий, и, зная о ее скромности, ничего больше не стала ей говорить. Но Лаура, увидев, что Фениса оказалась послушнее, чем ей хотелось, спросила ту, когда они остались одни:

– Как мог этот кабальеро отважиться прийти в наш сад, зная, что здесь должны находиться также и мои родители?

– Потому что он любит вас уже два года.

– Два года? – спросила Лаура. – Он так давно сошел с ума?

– Лисардо вовсе не похож на сумасшедшего, – возразила служанка, – потому что столько ума, скромности и благоразумия, при такой молодости, я не встречала ни в одном мужчине.

– Откуда ты его знаешь? – спросила Лаура.

– Оттуда же, откуда и вы.

– Так он поглядывает и на тебя? – продолжала влюбленная девушка.

– Нет, сеньора, – ответила ей лукавая служанка, – ведь вы одна во всей Севилье заслуживаете такой безумной любви, какою он вас обожает.

– Значит, он меня обожает? – спросила, улыбаясь, Лаура. – Кто тебя научил таким словам? Может быть, достаточно просто сказать, что он меня любит?

– Вполне достаточно, – сказала Фениса, – раз вы не отвечаете на такую любовь; а если бы вы любили его так же, как он вас любит, каким счастьем для вас обоих было бы пожениться!

– Я не хочу выходить замуж, – возразила Лаура, – я хочу стать монахиней.

– Этого не должно быть, – ответила Фениса, – потому что вы одна у родителей и они оставят вам в наследство пять тысяч дукатов дохода, а стоимость вашего приданого составит шестьдесят тысяч, не считая тех двадцати тысяч, которые вам оставила ваша бабушка.

– Послушай, что я тебе скажу, – ответила ей на это Лаура, – не смей никогда мне больше говорить о Лисардо; он найдет девушку, достойную его любви, про которую ты столько говоришь, я же не питаю к Лисардо никакой склонности, хоть он и не сводит с меня глаз целых два года.

– Хорошо, сеньора, – возразила Фениса, – только слишком уж часто упоминаете вы имя Лисардо, чтобы я могла поверить, что ваше сердце никогда его не вспоминает.

Тем временем настал час обеда, и слуги накрыли на стол, – да будет известно вашей милости, что эта новелла не пастушеский роман[9] и ее герои обедают и ужинают каждый раз, когда к этому представляется случай, И тут Лаура сказала Фенисе:

– Жаль мне, Фениса, что этот кабальеро из-за меня ничего не ел.

– Разве вы не приказали мне, чтобы я с вами не заговаривала о нем?

– Это правда, – отвечала Лаура, – но я говорю вовсе не о нем, а о его обеде. Умоляю тебя, сделай так, чтобы наш повар дал тебе что-нибудь для него, и отнеси это его слуге – так, как будто ты сама об этом позаботилась.

– Мне это по вкусу: ведь это все равно, что отнести нищему милостыню, которую дал другой человек, – забота ваша, а старания мои.

Так Фениса и сделала; взяв каплуна, двух куропаток, немного фруктов и белого хлеба – все, чем богата Севилья, она отнесла это, куда ей было указано, и сказала:

– Пусть Лисардо кушает себе на здоровье, потому что ему это посылает Лаура.

Влюбленный кабальеро, преисполненный благодарности за эту милость, принялся за еду с таким рвением, что слуги его, придя в отчаяние, осмелились ему сказать:

– Если ваша милость будет так кушать, то что же останется на нашу долю?

– Вы, – отвечал Лисардо, – вовсе недостойны милостей Лауры, и потому, если я что-нибудь и не доем, то сохраню это себе на ужин.

Может быть, вашей милости это покажется жестокостью со стороны Лисардо, а быть может, вы возразите: «Мне кажется всего лишь, что он сильно проголодался», и вы будете правы, если только вам неизвестно, чем питается счастливый влюбленный в такие минуты.

Все же, чтобы вы не считали его невежей, я могу вам сообщить, что он дал слугам два дублона, стоимостью каждый по четыре дуро, – в те времена такие еще бывали, – с тем чтобы один из них отправился в Севилью и купил все, что ему только захочется. Однако они этого не сделали и, поделив деньги между собой, направились к загородному дому, где служанки накормили их досыта. Лаура видела все это, и ей это доставило большое удовольствие. Слуги Лисардо не скрывались от ее родителей, и когда те, пожелав узнать, что они за люди, спросили у них об этом, они назвали себя музыкантами. Желая развеселить Лауру, отец ее предложил им войти, чему они чрезвычайно обрадовались, и когда принесли лютню, которая всегда находилась в загородном доме или, возможно, была привезена служанками Лауры, – а некоторые из них любили потанцевать на мавританский лад, – Фабио и Антандро запели прекраснейшими голосами:

Между двух ручьев, рожденных

Вешним солнцем из снегов

В день, когда по просьбе дола

Растопило их оно,

Злополучный и забытый, —

Ибо тем, кто ею полн,

Дарит только огорченья,

А не радости любовь, —

Сильвио сидел печально

И следил за бегом вод,

Насмехавшихся беспечно

Над отчаяньем его.

И под мирное журчанье

Как хрусталь прозрачных волн.

Звонко плещущих о берег,

Жалобно промолвил он:

«Раз ни ревностью терзаться,

Ни любить вам не дано.

Вправе вы, ручьи, смеяться,

Слыша плач унылый мой.

В том, кто любит знойный камень.

Сердце страстью сожжено.

Вам же зной любви не страшен,

Ибо холоден ваш ток.

В этом вы, ручьи, с Филидой

Схожи, хоть она душой

Несравненно холоднее

Скал, покрытых вечным льдом.

Ведь она, ручьям подобно,

Родилась на высях гор.

Лишь огнем насмешек едких

Взор сверкает у нее.

Мстя за них, сюда я скрылся,

Но едва взглянул в поток,

Как в глазах своих увидел

Два чужие ока вновь.

Я желаю мстить – и плачу,

Слезы же – бессилья плод,

Если у меня исторгла

Их не ярость, а любовь.

Но не жаль мне, что люблю я,

Ибо до таких высот

Это чувство дух подъемлет,

Что не помнит он про боль.

Жаль мне лишь, что от Филиды

Страсть свою я скрыть не смог,

Ибо ей в любви признаться

Значит стать ее рабом.

И поэтому сегодня

Я твержу под ропот вод,

Оглашающих жемчужным

Смехом этот тихий дол:

Раз ни ревностью терзаться,

Ни любить вам не дано,

Вправе вы, ручьи, смеяться,

Слыша плач унылый мой».

Слушая их песни, Лаура не могла решить, сложены ли эти стихи для нее или нет, и, хотя они полностью совпадали с чувствами Лисардо, однако жалобы на ревность показались ей несовместимыми с ее скромностью и уединенной жизнью, и потому она продолжала сомневаться. Но ведь влюбленные ревнуют без причины, и им не нужно повода, чтобы жаловаться, – они совсем как дети, которые часто сердятся на то, что сами же сделали.

Родители Лауры попросили Фабио спеть еще, если он не устал, и тогда он и Антандро запели на мотив непревзойденнейшего из музыкантов Хуана Бласа де Кастро следующие стихи:

Сердце, для того ль ты скрылось.

Чтоб ночь мне в пытку превратилась?

От тебя я жду ответа,

Сердце, ибо мы друзья:

Почему тобою я

Был покинут до рассвета?

Если ж повстречалось где-то

Ты с любимою моей,

Для того ль предстать пред ней

Ты, безумное, решилось,

Чтоб ночь мне в пытку превратилась?

Сердце, хоть у милой очи

Блещут гибельным огнем,

То, что видно им лишь днем,

Видишь ты во мраке ночи.

Злую долю мне пророча,

Ты опасней их втройне,

Ибо стоит вспомнить мне.

Для чего и где ты скрылось,

Чтоб ночь мне в пытку превратилась.

Ты уходишь ежечасно,

Сердце, не спросясь меня.

Хоть тебе вослед, стеня,

Пленник твой, я рвусь напрасно,

Если смеешь самовластно

Расставаться ты со мной,

То признайся мне, какой

Ты надеждой обольстилось,

Чтоб ночь мне в пытку превратилась?

Как только на струнах лютней отзвучало эхо мелодии, – хотя, сколько мне помнится, инструмент был всего только один, – Лаура спросила Фабио, кто сложил эти строки. Фабио ответил ей, что их сложил кабальеро по имени Лисардо, юноша двадцати четырех лет, которому он и Антандро служат.

– Право же, – сказала Лаура, – он изрядный выдумщик.

– Да еще какой! – сказал Антандро. – К тому же, красив и отлично сложен, а самое главное – мужествен и скромен.

– А родители его живы? – спросил отец Лауры.

– Нет, сеньор, – ответил Фабио, – Альберто де Сильва умер; ваша милость, должно быть, изволили знать его в этом городе.

– Конечно, я его знал, – сказал старик, – он был весьма дружен со мною, да и со всеми знатными людьми города. Я помню и его сына, когда он был еще ребенком и только начинал учиться писать; рад слышать. что он вырос похожим на своего отца. Не собирается ли он жениться?

– Собирается, – ответил Антандро, – и всей душой стремится к браку с одной прекрасной девушкой, столь же щедро одаренной природой, как он, и такой же богатой.

После этого Менандре – так звали отца Лауры – велел их отблагодарить, и они ушли, чтобы обо всем, что между ними там говорилось, рассказать в глубине сада Лисардо, который ждал их, не надеясь для себя на что-нибудь хорошее.

Между тем Лаура, охваченная «тревожным беспокойством», как определяет любовь Овидий, была взволнована: она вообразила, что та девушка, на которой хочет жениться Лисардо, – не она и что все знаки его внимания по отношению к ней были притворством; она не поняла, что Антандро сказал все это, желая намекнуть ей на стремления Лисардо, – ведь любовь всегда полна опасений и видит горе даже там, где ее ждет только счастье. Она больше не могла веселиться и, уверив родителей, что ей нездоровится, вернулась вместе с ними в Севилью. Всю ночь она почти не спала, а на следующий день эта мысль настолько ее опечалила, что она решилась написать Лисардо письмо.

Пусть ваша милость судит сама, разумно ли поступила эта сеньора, я же никогда не берусь порицать тех, кто любит. Разорвав двадцать листков бумаги, Лаура вручила последний и самый неудачный из них Фенисе, и та с удивлением, близким к ужасу, отнесла его Лисардо, который в эту минуту садился на коня, чтобы отправиться на прогулку. Не помня себя от радости, он выслушал то, что Фенисе было поручено передать ему на словах, и увел ее за руку в небольшой сад, который находился перед входом в дом и радовал взор листвою нескольких апельсиновых деревьев; там, расцеловав ее в обе щеки, он взял письмо столь осторожно, как если бы оно содержало яд, сломал печать, бережно спрятал в карман конверт и прочел следующее:

«Годы, в течение которых вы позволяли мне считать себя вашей знакомой, обязывают меня к вежливости. Я поздравляю вас с решением, принятым вами, жениться на красивой и богатой даме, о котором рассказали моим родителям ваши слуги. Но умоляю вас, пусть она не узнает о моем дерзком поступке, иначе она сочтет меня ревнивой. Ваша милость не должна похваляться моим письмом, желая заслужить еще большую любовь этой дамы, так как эта сеньора не может быть настолько скромной, чтобы не понимать, что тот, кого она заслужила, достоин любви всех женщин».

С мягкой улыбкой более в глазах, чем на губах, Лисардо сложил письмо. Вспомнив рассказ Антандро, он догадался об ошибке Лауры и понял хитрость, примененную ею чтобы вызвать его на этот поединок пера и чернил, которые в любовных дуэлях выполняют роль плаща и шпаги. Он проводил Фенису в комнату для ученых занятий, украшенную письменными принадлежностями, книгами и картинами, где попросил ее заняться чем-нибудь, пока он напишет ответ, и Фениса стала рассматривать портрет Лауры, написанный превосходным художником по мимолетному впечатлению, ибо он видел ее только в церкви. А тем временем Лисардо писал, заботясь одновременно о быстроте и об изяществе слога. Окончив письмо, он открыл ларец и, вручив Фенисе сто эскудо, поведал ей о своих истинных чувствах.

Служанка ушла, и Лисардо еще два раза перечитал письмо Лауры, а затем, положив его в конверт, спрятал в ящичке письменного стола, где он хранил свои драгоценности, как бы желая придать ему достойную оправу.

Фениса вернулась к Лауре, ожидавшей ответа с заметным нетерпением. Она отдала своей госпоже письмо, рассказала о той радости, с какою Лисардо ее встретил, о том, как убраны его комнаты, о великолепии всего дома; она умолчала только о ста эскудо – и напрасно, потому что подобные вещи тоже говорят в пользу того, кто любит и хочет быть любимым. Но было бы еще хуже, если бы она сказала, что получила половину этой суммы, как делают многие слуги, жестоко оскорбляя щедрость влюбленных.

Лаура вскрыла письмо с меньшими церемониями, хотя, вероятно, с большим нетерпением, и прочитала следующее:

«Сеньора, которой я служу по своей доброй воле и на которой мечтаю жениться, это ваша милость. Именно это сказал Антандро, и именно так должны были вы понять его слова. А потому, хотя бы это вам и доставило удовлетворение, вам все же пришлось бы завидовать самой себе, если бы я заслуживал того, о чем вы говорили из учтивости, ибо другой сеньоры у меня нет и не будет, пока я жив».

Когда я задумываюсь над тем, где начинается пролог истории двух влюбленных, любовь кажется мне самым замечательным творением природы, и в этом я не ошибаюсь, ибо всей философии известно,[10] что она заключает в себе зарождение и существование всех вещей, которые живут в союзе с нею столь же, как и с небесной гармонией, а из мудрого наблюдения, гласящего, что все возникает в борьбе, видно, что одни и те же предметы отталкиваются и соединяются, из чего в свою очередь следует, что самые противоположные элементы присущи некоторым предметам и сообщают им свои свойства. Огонь и воздух сочетаются в теплоте, которую огонь делает чрезмерной, а воздух – умеренной, огонь и земля – в сухости, воздух и вода – во влажности, а вода и земля – в холоде, из чего вытекает, что любовь есть необходимость и, как и в этом случае, является основой всего, что зарождается и отмирает в природе. Однако ваша милость может возразить на это: «Какое отношение имеют элементы и основы зарождения любви к свойствам различных стихий?» Но пусть будет известно вашей милости, что наш человеческий организм происходит от них и что его гармония и согласованность зарождаются и поддерживаются на их основе, которая, как говорит философ, является корнем всех естественных страстей.

Какое здание возводит любовь на первом камне – письме, которое эта девушка безрассудно написала мужчине настолько юному, что с момента рождения он еще не изведал никакой другой любви! Кто видел прочное здание, построенное на бумаге? И может ли обещать долговечность стремительное желание двух наших влюбленных, которые начиная с этого дня стали переписываться и говорить друг с другом, хотя и не преступали границ скромности, рассчитывая на законный брак? Я не сомневаюсь в том, что, если бы Лисардо в то время попросил руки Лауры, Менандро счел бы эту просьбу за счастье, но желание каждого из них завоевать любовь другого и убедиться в ней привело к промедлению, а отсюда и к различным злоключениям, как всегда бывает в делах, осуществление которых, как говорит Саллюстий,[11] все откладывается, в то время как решение их уже созрело.

У Лисардо был с детских лет один друг, равный ему по своим достоинствам и состоянию; звали его Октавио, происходил он из семьи неких генуэзских кабальеро, которым море не отплатило неблагодарностью за то, что они, рискуя не раз, вверяли ему свое состояние.

Октавио был безумно влюблен в одну куртизанку, которая жила в этом городе и вела такую вольную и разнузданную жизнь, что прославилась своими причудами и неприкрытым распутством. Бедному Октавио его безумство стоило немало и причиняло большой ущерб его состоянию, так как эта особа постоянно заставляла его покупать то, что он считал уже приобретенным.

Сознаюсь, что любовь без этого не удержишь, но алчность подобного рода женщин не знает пределов. Однажды мне привелось ухаживать за растениями в моем саду, которые от палящего зноя совсем увяли и поникли так, что я не надеялся, что они когда-либо выпрямятся; но, полив их вечером водой, я наутро увидел их такими же, как в апреле после ласкового дождя. То же самое происходит с появлением и исчезновением любви куртизанок, ибо золото и серебро способны оживить их чувство так быстро, что любовник, который был вчера вечером ненавистен им за то, что пришел без подарка, на следующее же утро может стать желанным, если что-нибудь принесет.

В конце концов Доротея – так звали эту особу, – позабыв обо всем, чем она была обязана Октавио, обратила свой взор на богатого перуанца (как принято их всех называть), человека средних лет, обладавшего довольно приятной наружностью, щеголеватого и неглупого. Вскоре Октавио догадался о ее неверности; проследив однажды, он увидел, что она, переодетая в чужое платье, вошла в дом упомянутого индианца.[12] Наш безумец, дождавшись, когда дерзкое судно выйдет из гавани, схватил ее за руку и, не страшась перуанца и не стыдясь соседей, дал ей несколько оплеух.

На крик Доротеи и служанки, пытавшейся ее защищать и получившей за это по заслугам, вышел Финео – так звали индианца – и вместе с двумя своими слугами помог ей уйти если не весьма почетно, то хотя бы без особого для нее ущерба. Октавио обратился в бегство, а бегство как говорит Карранса[13] и как утверждает великий дон Луис Пачеко,[14] не дает удовлетворения бежавшему; поэтому он рассказал своему другу Лисардо о нанесенном ему оскорблении, и тогда они, вместе с двумя музыкантами-слугами, о которых уже говорилось раньше, две или три ночи подряд подстерегали Финео, но тот не выходил из дома, не приняв мер предосторожности. И вот в последнюю ночь, когда он, побывав у приятеля, возвращался к себе домой (о ночь, сколько несчастий у тебя на счету! Не напрасно Стаций[15] назвал тебя укрывательницей обманов. Сенека – ужасной, а поэты – дочерью земли и Парок, иначе говоря, дочерью смерти, ибо Парки убивают, а земля поглощает тех, кого хоронят), – итак, когда он возвращался домой, к нему навстречу вышли Октавио и Лисардо со слугами и нанесли ему несколько ударов кинжалами. Финео мужественно защищался с помощью обоих слуг, пока не упал мертвым, ранив Октавио шпагой, от чего тот через три дня тоже скончался. Эти три дня Лисардо скрывался, но так как суд потребовал, чтобы его силой извлекли из церкви, ему пришлось уехать. Много слез пролили Лаура и Лисардо, и вот он покинул Севилью и по совету друзей и родных отплыл в Индии, куда как раз отправлялась Новоиспанская флотилия.[16] Хотя убитые были и с той и с другой стороны, дело это оказалось настолько трудно уладить, что Лисардо не смог вернуться в Севилью так скоро, как он рассчитывал. Во время его отсутствия Лаура погрузилась в такую печаль, что родители, видя это, несмотря ни на что, отнеслись к Лисардо благосклонно и не возражали против того, чтобы он стал их зятем. Однако после двух лет ее безысходной тоски родители, желая развлечь ее, стали предлагать ей в мужья разных знатных людей, достойных ее красоты, совершенств и состояния. Но стоило им завести об этом речь, как Лаура всякий раз падала замертво. Поговорив с Фенисой и узнав от нее, что Лаура, все еще надеясь выйти замуж за Лисардо, не согласится ни на какой другой брак, Менандро решил написать подложное письмо, в котором среди прочих новостей ему сообщалось, что, находясь в Мексике, Лисардо женился. Письмо это, как бы случайно оброненное неким приятелем Менандре, навестившим их однажды, было найдено Лаурой, и она прочла в нем:

«О моем путешествии я могу сказать вам только, что все идет хорошо, и даже лучше, чем вы предполагали. Вице-король прибыл благополучно, и я думаю, что это будет нам всем на пользу, ибо этот достойнейший правитель ревностно служит богу и его величеству. Очень прошу вас оказать мне любезность и узнать, в каком положении находятся дела Лисардо де Сильвы, проживавшего в вашем городе, потому что дела его стали отчасти моими собственными, ибо я выдал за него мою дочь Теодору, к большой радости их обоих, сильно полюбивших друг друга.

Это для меня чрезвычайно важно, так как Лисардо намерен отправиться в Испанию хлопотать для себя о какой-либо должности при дворе. Я хочу чести для своего дома, – пусть же слава его начнется с этого кабальеро, которому, в придачу к тому, что он сам имеет, я дал вместе с дочерью шестьдесят тысяч дукатов».

Что стало с Лаурой после этого подложного письма, вызвавшего у нее самую неподдельную скорбь, невозможно передать словами.

Бедный ее возлюбленный! В то время как он добивался свободы, чтобы увидеть ее, люди разлучали его с нею при помощи столь жестокой хитрости! И они не ошиблись в своем расчете, ибо – хотя ваша милость и сожалеет, вероятно, об этом – Лаура, проведя несколько дней в слезах, затем утешилась, как это бывает со всеми женщинами, и объявила своим родителям, что готова им повиноваться. Те, как только узнали, что их замысел увенчался успехом, стали подумывать о том, как бы подыскать ей мужа, который сумел бы разрушить ее любовь к Лисардо, чего не в силах была сделать столь долгая разлука. Был в городе один кабальеро, не столь красивый собой, как Лисардо, но зато богаче его жизненным опытом, рассудительностью и твердостью убеждений; многие мечтали, чтобы он стал их зятем, ибо взгляд его неизменно выражал спокойствие, а речи всегда были скромными.

Родители жениха и невесты договорились между собой об условиях брачного контракта, и так как дело обошлось без споров, то оказалось нетрудным заключить и самый брак с той поспешностью, которой желали родители Лауры.

Лаура вышла замуж, и поэт спросил бы в этом случае, был ли Гименей на ее свадьбе весел или грустен, и был ли в его руках яркий или тусклый факел. Таков был обычай у греков, подобно тому как римляне призывали на свои свадьбы Таласио.[17] Чтобы ваша милость знала, почему на своих свадьбах язычники взывали к этому имени, я расскажу вам, что Гименей был юноша родом из Афин, обладавший столь красивым и нежным лицом, что многие, глядя на его длинные локоны, какие и в наши дни носят, принимали его за женщину. Юноша этот пылко влюбился в одну красивую и знатную девушку, не надеясь достичь предела своих желаний, потому что происхождением, богатством и знатностью был гораздо ниже ее; итак, не питая надежды, Гименей, чтобы утолить свою любовь хотя бы созерцанием возлюбленной, переоделся в женское платье и, смешавшись с девушками из ее свиты, в чем ему помог нежный румянец его лица, стал ее скромным слугой и сопровождал ее на празднествах и загородных прогулках, не решаясь открыть ей, кто он, чтобы не потерять ее. Но в это время с ним случилось то, что бывает со многими, а именно, что, желая обмануть других, они сами оказываются обманутыми. Однажды, когда его возлюбленная вместе с другими девушками отправилась за город на жертвоприношение в Элевзине, на берег внезапно высадились пираты и вместе со всеми девушками похитили переодетого Гименея. Погрузившись со своими пленницами на корабль, они достигли ближайшей гавани и – после того, как каждый из них выбрал девушку по своему вкусу, – устроили на траве пирушку, желая, чтобы Церера и Вакх подогрели Венеру; но, утомленные греблей и расслабленные вином, они незаметно уснули. Гименей, во время этого тяжелого испытания не потерявший присутствия духа, – ибо красота не мешает мужчинам обладать смелым сердцем и я видел немало уродливых трусов, – вытащил шпагу из-за пояса атамана разбойников и отрубил ею головы у всех пиратов; после чего, посадив девушек на корабль, он, преодолев немало трудностей, вернулся вместе с ними в Афины. Отцы девушек, желая вознаградить его смелый и благородный поступок, убедили отца его возлюбленной отдать ему ее в жены. Гименей прожил с нею в мире, без ревности и каких-либо ссор, и у них было много детей, а потому афиняне начали приглашать его на свои свадьбы, как человека, чья собственная свадьба оказалась счастливой. Постепенно ему, словно покровителю браков, стали посвящать свадебные гимны, которых так много у греческих и латинских поэтов, да и самый брак назвали его именем.

Не думаю, чтобы только что рассказанное понравилось вашей милости по той причине, что вы не питаете особых симпатий к афинскому сеньору Гименею,[18] но, по крайней мере, это отвлекло ваше внимание от той несправедливой обиды, которую причинила отсутствующему Лисардо свадьба Лауры и та легкость, с какою она, столь неудачно ему отомстившая, позволила себя уговорить, хотя после подобной уловки какую женщину не покинула бы надежда и какая из них не пожелала бы отомстить за себя? Ведь влюбленные женщины с таким бессмысленным гневом жаждут мести, что когда я вижу женский портрет, он мне кажется воплощением мстительности.

Марсело – так звали мужа Лауры – роскошно обставил свой дом и заказал нарядную карету, а ведь для женщин карета – самое большое удовольствие, и это, мне кажется, потому, что им мешают передвигаться их платья и собственная важность; особенно же стало это заметным после того, как они взгромоздились на пробковые подставки и сделались такими длинными, что их каблуки приходятся вровень с мужскими коленями. Один идальго, мой друг, человек с хорошим вкусом, женился, и в первую ночь, когда он праздновал свой «гименей», как бы сказали греки, и свою «свадьбу», как говорят испанцы, он увидел, как его жена сбросила свои туфли на высоченных каблуках и оказалась такой низенькой, что он решил, будто его обманули и дали то, что стоило в два раза меньше. Жена спросила его: «Как вы меня находите?» На это он с неудовольствием ответил: «Я нахожу, что вашу милость выдали за меня так же, как мошенники продают свой товар, ибо в результате я оказался обманут на целых три локтя». Я утешил его словами того философа, который на вопрос своего друга, почему он женился на такой маленькой женщине, ответил: «Из всех зол надо выбирать наименьшее». Но более верно то, что все эти мнения ошибочны, потому что добродетельная женщина, будь она высокая или небольшого роста, является честью, славой и венцом своего мужа, чему столько хвалы возносится в Священном писании, и горе тому больному, которого она не лечит, одинокому, которого она не утешает, и печальному, кого она не веселит!

Среди других предметов, которыми Mapсело пополнил дом, был один раб. пользовавшийся его большим доверием, мавр по происхождению, попавший в плен при захвате коменданта Орана. Он смотрел за лошадьми, предназначенными для выезда, и объезжал двух знатных кордуанок – ибо и у лошадей бывает свое знатное происхождение и генеалогия. Пусть ваша милость не забудет о Зулемо, – ибо так звали этого раба, – так как мне нужно для дальнейшего, чтобы вы удержали его в памяти.

Супруги Марсело и Лаура жили мирно, хотя и не было у них детей, естественного следствия браков; а тем временем с помощью прошений, денег и давности, которые побеждают все, дело Лисардо закончилось, и он с талионами из Новой Испании появился в Сан-Лукаре. Затем, никому не сообщая о своих намерениях, ибо хотел обрадовать Аауру своим внезапным появлением, – ведь он не знал, что она вышла замуж, – он прибыл в Севилью. Дома ему ничего об этом не сказали, – то ли слишком увлеченные радостью свидания, то ли предполагая, что о таком важном для него событии, как замужество Лауры, он должен был уже знать, а быть может, просто не желая встретить его дурными известиями, что обычно бывает большой ошибкой со стороны родственников и друзей.

Поэтому, не меняя платья и только сняв шпоры, он часов около восьми вечера направился к дому Лауры. Во дворе его он услышал столь необычный шум, что у него замерло сердце и оледенела кровь. Выждав минутку, он спросил у слуги, отвозившего на место нарядную карету, ту самую, в которой, должно быть, прибыла недавно Лаура:

– Кто живет в этом доме?

– Здесь живет Менандро, – ответил ему тот, – и Марсело, его зять.

Это слово пронзило Лисардо сердце, и, охваченный дрожью, он сказал:

– Значит, сеньора Лаура вышла замуж?

– Да, – с уверенностью ответил слуга, и Лисардо заплатил ему за ответ слезами, внезапно хлынувшими из его глаз, чтобы помочь его сердцу в столь законном чувстве.

Он сел на скамейку, что стояла у ворот, и, не в силах говорить, ибо его душило горе, излил в слезах часть принятого им яда, после чего почувствовал некоторое облегчение. Наконец он поднялся, так как на него уже стали обращать внимание, ибо он сидел на видном месте, и тогда прежде всего он выместил обиду на украшениях своего дорожного платья и перьях, – изорвав их в клочья, он усеял ими улицу, бормоча:

– Так поступили и с моими надеждами. Затем он перешел к перчаткам, а потом с такой силой рванул дорогую цепь, что она рассыпалась. Охваченный горем, юноша не менее полутора часов ходил взад и вперед по улице; внезапно услышав какой-то шум, доносящийся из залы, он схватился руками за прутья решетки и, не думая о том, что делает, заглянул в одну из створок окна и увидел сидящих за столом Лауру, ее мужа и ее родителей. Тут он лишился чувств и, упав на землю, пролежал некоторое время без сознания. Придя в себя, он снова взобрался на оконную решетку и увидел все великолепие роскошного, убранного серебром и хрусталем стола, довольство, написанное на всех лицах, и старание, с каким Марсело ухаживал за Лаурой.

Лисардо стал рассматривать его лицо и платье и обратил внимание на то, как приятно он держал себя за столом, – ибо уменье есть изящно и опрятно является одним из искусств, которым обязательно должны владеть люди благородные; и ему показалось, что он никогда в жизни еще не видел более красивого мужчину.

О ревность, сколько ужасных дел ты сотворила, показывая все в искаженном виде! В уме у Аисардо замелькали мучительные предположения, и среди прочих было то, что Лаура, быть может, любит своего мужа; это казалось ему не лишенным основания, ибо, как ему казалось, ее нынешний супруг вполне заслуживает любви. Лисардо испускал тяжкие вздохи, желая, чтобы Лаура его услышала. Какое безумие! Но кто бы не утратил рассудка в такой беде! Закончился ужин в доме Марсело, и одновременно с этим пришел конец терпению Лисардо. После недолгой беседы супруги удалились к себе, а Лисардо остался на улице вместе со своими погибшими надеждами.

Между тем родственники Лисардо были чрезвычайно встревожены; они искали его всюду и спрашивали о нем у всех его приятелей. Тогда Антандро, вспомнив о любви его к Лауре, направился к ее дому и увидел своего хозяина, который стоял посреди улицы и если еще не утратил полностью свой рассудок, то, во всяком случае, уже потерял всю свою радость. С помощью разных доводов и уговоров слуга заставил Лисардо покинуть этот пост, на котором он, словно воин любви, простоял чуть ли не до рассвета, и привел его домой, надавав ему множество разумных советов; но, хотя Антандро и уложил его в постель, оба они не сомкнули глаз, ибо пока Лисардо сетовал на Лауру и рассказывал ему о том, что он видел, уже рассвело. Тогда Лисардо стал молить Антандро отправиться к дому Менандро и постараться, чтобы его заметила Фениса. Все сложилось чрезвычайно удачно: едва завидев Антандро, служанка, накинув на себя плащ, надела круглую шляпу – одну из тех, которые с таким задором носят севильянки, – и выбежала к нему. Они еще не успели пересечь улицу, как Фениса наградила его целым ливнем поцелуев и принялась его расспрашивать о Лисардо, но в эту минуту на улице показался раб Зулемо, о котором мы уже упоминали, и Фениса, прервав разговор, вернулась домой.

Зулемо заметил чужестранца и, приревновав к нему Фенису, хотел за ним проследить; но Антандро ускользнул от него, затерявшись среди узких извилистых улиц, которых так много в этом городе. Придя домой, он сообщил Лисардо, что Лаура уже, наверное, знает о его возвращении в Севилью. Услышав об этом, наш пылкий влюбленный взялся за перо и, написав письмо, велел Антандро отнести его и постараться вручить Фенисе, пообещав девушке хорошую награду и множество подарков, если она сохранит это в тайне. Антандро выполнил поручение. Лаура, которая уже знала о приезде Лисардо, испытывая скорее любопытство, чем волнение, с суровостью вскрыла письмо и прочла следующее:

«Вчера вечером я вернулся в Севилью, чтобы твои глаза вновь даровали мне жизнь после той смерти, в которой пребывала моя душа, пока я находился вдали от тебя, и чтобы, выполняя данное мною тебе обещание, стать твоим мужем. Но первое, что я здесь узнал, сказало мне, что муж у тебя уже есть, и сразу же вслед за тем я увидел его. Это причинило мне столько горя, что только страх погубить свою душу помешал мне расстаться с жизнью. Ты безжалостно обошлась с моей доверчивостью: совсем другое говорила ты мне, когда я отправлялся в Мексику, подкрепляя свои слова слезами. Но ты женщина, а женщины – и радость и горе мужчины. Однако, чтобы ты могла видеть разницу между твоей любовью и моею, я до тех пор, пока буду располагать своим достоянием, останусь жить в Севилье, облачившись в печальную одежду монаха, ибо только от неба жду я себе помощи, раз на земле нет у меня надежды от кого-либо ее получить».

Без всякого волнения, как сказал я, раскрыла Лаура это письмо, но когда она его снова сложила, волнение ее было велико. Предположив, что Лисардо мог ей солгать, – а это делают многие, когда доказательства их лжи находятся где-то далеко, за семью морями, – она раскрыла ларец, где без какой-либо определенной цели хранила подложное, написанное ее отцом письмо, которое она уже не раз намеревалась порвать, вложила его в конверт и отослала Лисардо.

Получив письмо от Лауры, Лисардо почувствовал некоторую радость, но когда он его распечатал и увидел подделанную подпись одного купца, которого знавал в Мексике, он прочитал это письмо и, вздохнув, сказал грустным голосом: «Вот это меня убило». Прошел день, и когда Лисардо, приказавший, чтобы ему сшили траурное платье, появился в городе, он настолько изменился в лице, что его стали спрашивать о причине этого, и он отвечал на все вопросы, проявив немало изобретательности. Вернувшись домой, он снова сел писать Лауре, намереваясь высказать ей следующее:

«Письмо, присланное мне вами, измыслила моя судьба, чтобы отнять у меня все мое счастье. Но хотя оно выглядит достаточным для вас оправданием, все же оно не может являться им, так как вслед за этим не последовало больше ни одной записки, а ведь равнодушие былой возлюбленной не приносит чести внезапно охладевшей, точно так же, как без чести бывают сломлены шпаги дворян, признавших себя побежденными. Я покинул Севилью против желания, почти расставшись с жизнью, переплыл океан, а когда достиг Мексики, то со мною не было моей души. Я жил без жизни, сохранил свою верность неприкосновенной, вернулся, полный надежд, нашел свою смерть, и во всем этом меня должно утешить это ложное письмо! Но меня не может утешить ваша холодность, ибо презрение ко мне, даже в избытке счастья, которое дает вам ваше новое положение, означает недостаток тонкости в вашей вежливости».

На это послание Лаура ответила письмом, которое приводится ниже:

«То, что вам могло показаться марающим мою честь, не накладывало пятна на вашу, но если я и проявила невежливость, то ее вполне заслуживает человек, который отрицает свою женитьбу в Индиях и желает, чтобы я поверила в то, что он не женился, в то время как его траурное платье подтверждает это, показывая, что он овдовел, и, значит, то письмо заключало в себе правду».

Лисардо решил изменить ее мнение и, видя, что траурное платье, которое он надел на себя, желая заставить ее проникнуться жалостью к его любви, повредило ему еще больше, сбросил его в тот же день, так как был праздник, облачился в самые красивые и дорогие наряды, какие только у него были, и, увешанный драгоценностями, направился к церкви святого Павла, куда Лаура обычно ходила к обедне. Она увидела его в платье, столь не похожем на вчерашнее, и это подтвердило ей притворность его траура и ложность полученного ею письма.

Все это, вместе с настойчивостью Лисардо, разворошило пепел погасшего было огня, и, как в пепле иногда вдруг засверкают искры, так и в душе их стала снова разгораться былая любовь. Фениса носила письма, получая за это деньги и наряды, Лаура казалась влюбленной, смелость Лисардо росла, и вскоре надежда на какую-нибудь милость вернула ему покой, и он стал вести себя как истинный кабальеро. Марсело смотрел сквозь пальцы на причуды Лауры, так как ему казалось, что в ее юные годы трудно усвоить правила строгой и уединенной жизни, и под покровом его беззаботности росло влечение обоих влюбленных, а вместе с тем и их смелость.

Их письма друг к другу превратились в привычную переписку, и любовь постепенно стала стремиться к менее честным целям. Все это случилось потому, что Марсело не был истинным влюбленным и не обладал искусством внушать любовь, как и некоторые другие люди, которые не придают этому значения и считают, что все достигается знатностью имени, забывая, что женатому человеку следует заботиться одновременно о двух вещах: он должен быть мужем и должен быть также возлюбленным, чтобы выполнять свои обязанности и быть всегда уверенным в успехе. Я уже слышу, как ваша милость восклицает: «О, сколь многим вам обязаны женщины!» Но я заверяю вас, что мною руководит более разум, чем склонность, и, если бы это было возможно, я бы учредил целую науку о супружестве, которой обучались бы те, кому с мальчишеских лет предназначено быть мужем; и как теперь родители часто говорят друг другу: «Этот мальчик УЧИТСЯ, чтобы стать монахом, этот – священником» и так далее, – тогда стали бы говорить: «Этот юноша учится, чтобы стать мужем». И не было бы невежды, который бы считал, что женщина, раз она замужем, сделана из другого теста и что больше нет надобности служить ей и делать ей подарки, потому что она уже принадлежит ему по закону, как если бы ее ему продали, и что он имеет право заглядываться на множество других женщин, не уделяя внимания, – а между тем это было бы лишь справедливо, – той, которая доверила ему все лучшее, чем владеет душа, а именно: свою честь, жизнь, спокойствие и еще многое другое. А ведь сколько мужей оттого только, что не думают об этом, теряют своих жен! Скажите же теперь, ваша милость, умоляю вас, похожа ли эта новелла на проповедь?

Нет, сеньора, отвечу я вам с уверенностью, потому, что я не читаю проповедей на кастильском языке, как это уже становится принятым в обществе, и потому, что рассуждение это пришло мне на ум само собой и я всегда считал его справедливым.

Лисардо не терзался больше мыслью о том, что он утратил Лауру, ибо ему казалось, что никак нельзя назвать утратой близость к тому, что стоило ему стольких лет страданий: ведь если любовные желания, как бы ни выражались они, всегда имеют определенную цель, то если даже эта цель может быть достигнута лишь с помощью мимолетного воровства и под угрозой чужого бесчестия и собственной опасности, к ней все же стремятся и ее достигают.

Лисардо любил, видя, что его поощряют; Лаура, предоставленная свободе и забывшая о собственном долге, не задумывалась о том, к чему приводит подобная вольность. Антандро был их поверенным, а Фениса наперсницей. Влюбленные нежно поглядывали друг на друга в церкви, на улице они обменивались любезностями, за городом вели беседы, а иной раз переговаривались через оконную решетку в то время, когда Марсело спал. Иногда Лисардо становился еще смелее, и тогда Фабио вместе со своим другом, нарушив тишину и спокойствие ночи, пели что-нибудь в таком роде:

Душа моя Белиса,

У глаз твоих прелестных

Должно учиться солнце,

Как свет струить на землю.

Белиса, ты прекрасней

Зари на ясном небе,

Светлей его лазури,

Нежней звезды вечерней,

Которая в долине

У нас теперь известна

Скорее под названьем

Белисы, чем Венеры.

Хотя твоей красою

Я упоен безмерно,

Хочу я славить только

Твой разум несравненный.

Кто отрицать дерзнул бы,

Что вложен провиденьем

Дух ангельски высокий

В твое, богиня, тело?

Я счастлив тем, что стала

Ты госпожой моею.

Хоть жизнь и смерть с собою

Приносит мне надежда:

Жизнь – ибо побуждает

Идти к заветной цели;

Смерть – ибо раздувает

Огонь желаний тщетных.

Слыхал, моя Белиса,

Я жалобы нередко,

Что для людей проходит

Чрезмерно быстро время.

А я грущу при мысли,

Что время так неспешно,

Что для меня годами

Оно стоит на месте.

Любовникам так часто

Служил Тантал примером.

Но мне в моей высокой

Любви сравниться не с кем.

Затем, что в целом мире

Я только ей владею,

Что все мои деянья —

Лишь в тайных помышленьях.

Любовь меня сковала

Цепями так надежно,

Что я, хоть цель и близко,

Не досягаю цели.

Кто перенес, Белиса,

Чистейший перл небесный.

Тебя в долину нашу

Из царства сновидений?

Ведь стоит мне подумать,

Что стала ты моею,

И я, очнувшись, вижу.

Что ты, как сон, исчезла.

Любовь моя родилась

На свет с твоим рожденьем.

О госпожа, с тобою

Она росла и крепла.

Теперь она огромна,

Но ей, равно как прежде,

В моей груди просторно,

В твоей же – слишком тесно.

Надежда мне приносит

Лишь новые мученья:

Последнее теряешь,

Ее посулам веря.

Ах, чем сильней желанья,

Тем призрачней надежда:

Она в них утопает,

Как в море неисчерпном.

Как мало упований

Из бездны их извлек я!

Недаром тот, кто любит,

Всегда недолговечен.

Белиса, я не в силах,

Покуда мы не вместе,

Ни быть влюбленным больше,

Ни встречи жаждать меньше.

Так жил, питаясь надеждами, Лисардо, порою веселый, а порою и грустный. Лаура, получая от него письма и другие знаки внимания, то отдаляла его от себя, то внушала ему уверенность; и все свои сомнения и желания он выразил однажды в таких стихах:

Нет, не думай, мысль, что мне

Ты наносишь оскорбленье:

Я тебе за поношенье

Лишь признателен вдвойне,

Ибо вправе ты вполне

В гневный спор со мной пускаться,

Если ветреной казаться

Мною ты принуждена:

Ведь надежда не дана

Тем, что к цели не стремятся.

Ты и я теперь полны

Столь высокою мечтою,

Что друг к другу мы с тобою

Ревновать подчас должны,

Хоть мы все-таки дружны,

Ибо с помощью твоею

Ею я во снах владею.

Ты ж, в бесстрастии своем,

Мне упрек бросаешь в том,

Что ее я вожделею.

Обвинением таким

Вновь отсрочен миг счастливый,

Как ни рвусь, нетерпеливый,

Я скорей упиться им.

Так жестоко я томим

Этой долгой мукой крестной,

Лишь тебе одной известной,

Что не будь ты – мысль моя,

Не отважился бы я

В ней тебе признаться честно.

Втайне я свершить страшусь

То, чего желаю страстно;

Ожиданием напрасно

Обмануть себя я тщусь;

Я колеблюсь и бешусь,

Хоть решил без колебанья

Домогаться обладанья

Тем, чего алкать устал.

Ибо я, как царь Тантал, —

Пленник своего желанья.

Огорчительней всего,

Что награды избегает

Тот, кто счастья достигает.

Но не заслужил его.

Из-за горя моего

Веря в то, в чем ложь я чую,

Я болезнь на миг врачую,

Чтобы заболеть опять

И лишиться сил желать,

Хоть еще желать хочу я.

За былое, госпожа,

Ты сполна воздашь мне скоро

Той тревогою, в которой

Я живу, тебе служа.

Смерть зову я, то дрожа,

То с отчаяньем холодным

В лабиринте безысходном,

Ибо выхода назад

Я не нахожу, хоть рад

Был бы снова стать свободным.

В этих стихах Лисардо был менее почтителен и любезен, чем в других случаях, так как в них он вел разговор со своей мыслью. Итак, он признавался, что старался найти выход, как если бы не был знаком со словами Сенеки, который говорил, что попасть в лабиринт любви легко, а выбраться из него трудно. Не знаю, может ли служить извинением нашему кабальеро мнение величайшего из философов,[19] утверждавшего, что любовь не имеет целью обладание любимым существом, но вместе с тем не может без этого жить. Я бы с удовольствием попросил его разъяснить мне эти слова, если бы он жил сейчас, даже если бы для этого мне нужно было съездить в Грецию, так как мне кажется, что между этими двумя положениями имеется некоторое противоречие. Мне думается все же, что он хотел этим сказать, что истинной может быть и любовь, мечтающая об обладании, и та, которая не стремится к нему. Пусть ваша милость решит, какая именно любовь владеет ее умом, и простит молодости Лисардо то, что он не любил Лауру платонической любовью.

Итак, переходя от одной черты к другой, Лисардо стал близок к последней из тех пяти черт влюбленного, которые Теренций описал в «Андриянке». И в ответ на его страстные уговоры Лаура написала ему следующее:

«Если бы ваша любовь была истинной, мой Лисардо, она бы удовольствовалась тем положением, в котором вы, вернувшись из Индий, нашли мою честь; ведь вам хорошо известно, что я вышла замуж потому, что меня обманули, что я ждала вас, надеясь на вашу верность, и оплакивала вашу женитьбу. Как вы можете желать, чтобы я нарушила свой долг перед родителями, надругалась над честью мужа и подвергла опасности свою добрую славу? Ведь все эти доводы настолько важны, что о каком бы из них я ни задумалась, мне делается ясно, что ваше удовольствие вам дороже, чем любой из них в отдельности или даже все они, вместе взятые. Мои родители благородного происхождения, мой муж своей любовью и своими подарками делает меня ему обязанной, и мое доброе имя – лучшее мое украшение. Что же станет со мной, если я все это утрачу из-за вашего безрассудного желания? Смогут ли мои родители восстановить общее к ним уважение, муж мой – свое честное имя, а я – свою честь? Будьте же довольны, сеньор, тем, что я полюбила вас сильнее, чем люблю моих родителей, моего повелителя и себя, и не говорите мне, что если бы это в самом деле было так, то я бы для вас всем пожертвовала. Признаюсь, что, на первый взгляд, такой довод кажется справедливым, но если подумать над ним, то становится ясно, что он ложен, ибо я могу вам на это ответить, что если вы не в силах пожертвовать для меня тем, что вы сами можете при желании в себе подавить, то как же вы хотите, чтобы я пожертвовала тем, что, будучи отдано мною вам однажды, никогда уже больше ко мне не вернется.

Скажите же, кто из нас решается на большее в горьких превратностях нашей любви: я – женщина, страдающая так же, как вы, или вы, желающий погубить меня, чтобы больше не страдать? Я бы напомнила вам несколько несчастных историй, но мне известен ваш характер, и я знаю, что вы пробежали бы эти строки, подобно человеку, который столкнулся на улице со своим врагом и притворяется, что не замечает его, до тех пор, пока не завернет за угол.

Я бы подчинилась любви, если бы за это должна была только расстаться с жизнью, и тогда вы могли бы увидеть, что моя любовь не побоялась пожертвовать ею для вас, и я приняла бы смерть с радостью. Окажите мне милость, пусть это письмо судит ваш разум, а не ваши чувства; и тогда оно умерит ваше желание и продолжит нашу любовь; если же будет так, как хотите вы, то ей грозит опасность закончиться очень скоро».

Лисардо, который временами мечтал об осуществлении своего желания и своих надежд и который уже замечал признаки, ему это сулившие, едва не расстался с жизнью, он заплакал, потому что ведь Амур – дитя, и, как дитя, бросающее на землю то, что ему дают, хотя бы это и было тем, чего оно само просило, Лисардо отнесся к письму Лауры без должной почтительности. Он, который всегда чтил ее послания, на этот раз осыпал полученный им листок обидными и дерзкими словами. Наконец, схватив перо и бумагу, он написал ей следующее письмо:

«Я люблю вас истинной любовью, несравненно более сильной, чем любовь вашей милости, и если мое желание задевает вашу честь, то в этом повинен не я, а та, которая сделала его столь безумным; такой беды могло бы и не случиться, если бы ваша милость не оказывала мне столько знаков внимания, а я не обманывал бы самого себя.

К вашим родителям, супругу и вашей чести я отношусь со всей возможной почтительностью и умоляю извинить мне прежнее мое недостаточное уважение к ним; я открыто отрекаюсь от былых заблуждении, дабы моя нынешняя скромность намного превзошла вольность моих прежних мыслей. Но вина моя лишь в том, что я с самого начала захотел стать вашим мужем, и меня ни на минуту не покидало желание достигнуть этой честной цели, хотя и сознаю, что допустить это чувство означало пить сладкий яд и что привычка эта имеет надо мной столько власти, что, будучи не в силах забыть вашу милость, я вынужден отсюда уехать. Завтра я отправлюсь ко двору, где буду стремиться получить должность, так как то, к чему мы с вами стремились оба, не смогло осуществиться. Быть может, двор с разнообразием его жизни заставит меня забыть мои безрассудные мечты, а если этого не случится, то очень скоро жизнь перестанет меня утомлять».

Письмо это вызвало у Лауры немало слез, но, думая, что Лисардо не сделает того, что, казалось ей, он не может сделать, она не позаботилась о том, чтобы это предотвратить. Несчастный юноша прождал два дня, а когда они миновали, он вместе с Антандро и Фабио покинул Севилью, проехав в почтовой карете мимо дома Лауры, которая, услышав звук рожка и повинуясь биению своего сердца, отложила в сторону рукоделие и бросилась к решетке, где, бледная как полотно, она стояла до тех пор, пока карета не скрылась из глаз.

Лисардо так не хотелось ехать ко двору, что в каждом городе, куда они прибывали, он заговаривал о том, чтобы вернуться назад. В первые несколько дней его немного развлекли дворец с канцеляриями, жалобщиками и просителями должностей, множество кабальеро, знатных сеньоров, дам, различных нарядов и всевозможных лиц, съехавшихся со всех концов Испании и нашедших себе здесь пристанище, и Прадо с бесконечной вереницей карет, в окнах которых мелькают поднятые для приветствия и сразу же опускающиеся руки.

Немного осмотревшись, он начал делать визиты, которые, возможно, отвлекли бы его, если бы продлились несколько дольше, от мыслей о красоте и благоразумии Лауры, – ведь на дворцовых лугах пасется самый красивый молодняк. Но в то время, когда он уже совсем потерял надежду и начал думать, что любовь Лауры была от начала до конца обманом, ему вручили письмо от нее, в котором она писала:

«Сеньор мой, я убедилась, что ваша любовь ко мне основывалась лишь на желании, и вы любили меня так мало, что, зная о том, что ваше отсутствие убьет меня, все же уехали, и не куда-нибудь, а ко двору, избрав тем самым верное средство, ибо вам было известно, что именно там находится река забвения, в которой, говорят, многие так и остаются, чтобы никогда больше не вернуться к себе на родину. Я не стану говорить о том, сколько я пролила из-за вас слез и как я изменилась по вашей вине, но все, кто меня видят, меня не узнают, хотя все эти люди живут в моем доме, из которого я еще ни разу не выходила. Я умираю, и если какая-нибудь песчинка из этого моря красоты, ума и нарядов еще не привязала к себе вашу душу, отзывчивость которой мне известна, возвращайтесь прежде, чем ваше отсутствие успеет лишить меня жизни, потому что я решилась подчиниться вашим желаниям, не думая больше о родителях, муже и чести, так как все это кажется мне ничтожным по сравнению с горем утратить вас».

Поверьте, сеньора Марсия: сейчас, когда я дошел до рассказа об этом письме и о решении, принятом Лаурой, у меня не хватает сил, чтобы закончить эту повесть. О безрассудная женщина! О женщина! Но мне кажется, что мне могут напомнить слова, которые произнес, стоя уже на лесенке, один висельник, обращаясь к тому, кто помогал ему умереть и при этом весь обливался потом: «Отец мой, я ничуть не вспотел, так почему же потеет ваше преподобие?» Если Лаура не беспокоится о позоре и об опасности, то к чему должен утруждать себя тот, кто обязан лишь рассказать обо всем, что случилось, ибо, хотя повествование это и кажется с виду новеллой, на самом деле оно является правдивой историей.

Почти лишившись рассудка, Лисардо в тот же день покинул Мадрид, купив своим слугам роскошные ливреи на той чудесной улице, где, не снимая мерки, оденут кого угодно, а кроме того, два ожерелья, по тысяче эскудо каждое, для Лауры, ибо даже самой богатой женщине в мире бывает приятно получать подарки, в особенности после разлуки. Невозможно передать, как он безумствовал в дороге, ибо безумство его можно было бы сравнить только с его счастьем, а счастье его было столь велико, как и его желание. Наконец он – удивительное дело – благополучно достиг Севильи, и на другой день во время его продолжительного пребывания в ее доме Лаура исполнила свое обещание. На этом их любовь не кончилась, как это часто бывает; напротив, от этих встреч она стала еще более пылкой, а встречи постепенно становились более частыми, чем они должны были быть, чтобы оставаться благоразумными, ибо то, что любовникам кажется блаженством, чаще всего приводит их к гибели и лишь в редких случаях кончается только разлукой.

В это время умерла Росела, тетка Лисардо; она была вдовой, и Лисардо должен был взять к себе в дом Леонарду, свою кузину, девочку тринадцати или четырнадцати лет, очень стройную и хорошенькую. За несколько дней, которые она у него провела, Антандро столь безрассудно влюбился в эту девушку, что его дерзкие чувства заметили остальные слуги Лисардо и кто-то из них рассказал ему о происходящем, опасаясь какой-нибудь из тех бед, которые так часто происходят, когда девушки еще столь невинны и неосмотрительны. Какими удивительными путями идет судьба, приносящая несчастья! Лисардо был так возмущен наглостью Антандро, что не на шутку его выбранил, а тот стал ему отвечать на его справедливый гнев с неподобающей дерзостью и тогда Лисардо схватил алебарду, которая находилась у изголовья его кровати, и принялся бить Антандро ее рукояткой, ранив при этом его в голову, так что слуга должен был целый месяц пролежать в кровати и прошел еще месяц, прежде чем он вполне выздоровел. Лисардо помирился с ним, хотя в таких случаях мир всегда бывает непрочен, и снова с неразумной доверчивостью стал поверять свои тайны Антандро, который однажды, после того как Лисардо укрылся в доме Лауры, как он часто делал это и раньше, окликнул Марсело и у входа в одну небольшую церковь сказал ему, что Лисардо лишает его чести, и изложил ему во всех подробностях то, что ему было столь хорошо известно с самого начала этой злосчастной любви. Для того чтобы Марсело не подумал, что он его обманывает, желая получить деньги или отомстить какому-нибудь своему врагу, он предложил ему отправиться к себе домой, где сейчас укрылся Лисардо, и заглянуть в комнату, примыкавшую к саду, в которой хранились для зимы циновки и разная садовая утварь. Марсело долго не в силах был ему ничего ответить, и наконец с осмотрительностью, которая не покинула его в такую трудную минуту, он сказал слуге Лисардо: «Пойдемте со мной, ибо я хочу, чтобы первый человек, сказавший мне об этом, первый увидел, как я отомщу». Антандро пошел вместе с Марсело и оставил его только у самого входа в дом, куда Марсело вошел один и направился к упомянутой комнате, где за одной из циновок он обнаружил Лисардо и сказал ему следующее:

– Безрассудный юноша, хотя вы и заслуживаете смерти, но вы ее не примете от моей руки, так как я не хочу верить, чтобы Лаура нанесла мне такое оскорбление, и полагаю, что только ваша безумная дерзость привела вас сюда.

Лисардо, полный смятения, стал подкреплять это мнение всякими клятвами и уверениями.

Марсело сделал вид, что поверил ему, и, выведя его в сад, открыл потайную дверь, скрытую плющом. Выйдя на улицу, ошеломленный юноша, сам не зная как, добрался до своего дома. Терзаясь самыми ужасными сомнениями и вопросами, ни один из которых не находил ответа, он без сил упал на кровать, мечтая лишь о смерти.

Что касается Марсело, то, выпроводив Лисардо, он вышел на улицу и сказал Антандро:

– Вы, должно быть, питаете злобу к этому кабальеро: его нет ни в указанной вами комнате, ни вообще во всем доме. Знайте, что я не наказываю вас, как вы того заслуживаете, только потому, что людей, подобных вам, карает правосудие. Кто вам сказал, что этот человек являлся сюда, чтобы меня оскорблять?

– Сеньор, – ответил смутившийся Антандро, – мне об этом сказала одна ваша служанка, по имени Фениса.

– Отправляйтесь же с богом по своим делам, ибо вы не знаете ни дома, который желаете обесславить, ни моей жены, которая выше столь гадких подозрений.

На этом совершенно растерявшийся Антандро распрощался с Марсело и, полный опасений, не решился вернуться в дом Лисардо, а вместо того поспешил где-то укрыться на несколько дней.

Марсело, у которого на самом деле составилось несколько иное мнение о добродетели Лауры, колебался между доверчивостью и отчаянием и, опечаленный своими предположениями и горькой истиной, стойко переносил это несчастье, терпеливо ожидая случая, который принес бы ему удовлетворение; ни перед одним человеком, обладающим честью, не стояло еще столь трудной задачи. «О вероломная Лаура, – говорил он себе, – возможно ли, чтобы в такой совершенной красоте свил себе гнездо порок, чтобы твои складные речи и честное лицо прикрывали столь бесчестную душу? Чтобы ты, Лаура, изменила небу, своим родителям, мне и своему долгу? Но что же я сомневаюсь, когда я видел собственными глазами наглого соучастника твоего преступления и прикасался к нему собственными руками? Могу ли я еще сомневаться, когда твой проступок осквернил святыню нашего брака, а жестокость нанесенного мне оскорбления пробудила во мне обязательства перед честью, с которой я рожден? Я это видел, Лаура, и я не могу не замечать того, что я видел. Любовь моя не может избежать этого оскорбления, хотя мстить я должен чужими руками. Как я несчастен! Ведь мне труднее стремиться к твоей смерти, чем тебе расстаться с жизнью, потому что я должен ее отнять у той, которая мне настолько дорога, что я страдаю от этой мысли сильнее, чем ты будешь страдать от боли, хотя и мучительной, но уже последней».

Так говорил себе Марсело, стараясь притворной веселостью скрыть свою безумную печаль. Он принялся осыпать Лауру знаками внимания, как человек, прощающийся с жертвой, которую он должен возложить на алтарь своей чести. Чтобы доказать себе ее вину, он, когда Лауры не было дома, с помощью заказанных им ключей открыл все ящики ее стола и ознакомился с их содержимым. Он нашел в них портрет Лисардо, связку писем, лент, разные милые пустячки, которые любовь называет своими знаками, и два ожерелья. На что, сеньора Марсия, надеются любовники, которые, зная об опасности, хранят все это? А что касается писем, то сколько бед они причинили! Кто не испытывает страха в то время, когда пишет письмо? Кто не перечитывает его много раз, прежде чем поставить под ним свою подпись? Люди совершают, не задумываясь, две чрезвычайно опасные вещи: пишут письма и приглашают в свой дом друга, и если не всегда, то, во всяком случае, очень часто, и то и другое губит жизнь и честь человека.

Лаура уже обо всем знала и, видя Марсело таким веселым, думала иногда, что он принадлежит к числу тех мужчин, которые с кротким терпением переносят пороки своих жен, но иногда ей казалось, что терпит он только в ожидании случая, который позволит ему застать их обоих вместе, хотя она надеялась, что ей удастся себя от этого уберечь. Но Марсело вовсе не ждал случая, чтобы убедиться в полученном оскорблении, ибо он знал, что его оскорбляли уже давно, и вынес свой приговор. Все время думая об этом, он постарался разжечь ненависть между своим рабом и Лаурой, говоря ей, что он желает как-нибудь от него отделаться, так как ему сказали, что Зулемо ее ненавидит, и будто бы он уже много раз принимал решение убить Зулемо, так как не может выносить в своем доме человека, который бы не прислуживал ей с обожанием.

Лаура, совершенно не виновная в этом, стала сурова к Зулемо в словах и на деле и даже приказывала публично его наказывать, чему Марсело радовался необыкновенно. В конце концов все это достигло предела, так что весь дом и даже все соседи знали, что больше всего на свете Зулемо ненавидит свою госпожу.

Лаура догадывалась, что Зулемо знает о предательстве Антандро, и потому жаждала его скорейшей смерти, но не решалась просить Марсело, чтобы он продал раба, так как боялась, как бы тот не стал бесчестить ее за пределами их дома. Когда Марсело решил, что об этой ненависти все уже достаточно знают, он позвал к себе Зулемо и, запершись вместе с ним в потайной комнате, после долгих предисловий стал подбивать его на убийство Лауры и вручил ему кошелек с тремястами эскудо. Зулемо, этот дикарь, питавший злобу к своей хозяйке и постоянно видевший покровительство Марсело, помимо денег предложившего ему коня, на котором он бы мог достичь морского берега и там дождаться алжирских галионов, часто появляющихся между Альфакой и Картахеной, согласился на это; выждав удобный случай, он, с лицом, искаженным злобою, и в душе решившись на все, вошел в комнату Лауры и нанес ей три удара кинжалом, от которых она с отчаянным стоном упала на подушки.

На крик, поднятый слугами, вошел Марсело, который с нетерпением ждал, когда это случится, и тем же самым кинжалом, вырванным им из рук Зулемо, он с помощью нескольких слуг нанес ему столько ударов, что свирепый раб, не успев назвать того, кто приказал ему убить Лауру, испустил дух. Услышав о несчастье, сбежались соседи, родственники, стража и родители умершей, но среди всех слез слезы Марсело были самыми горестными и, возможно, самыми искренними. Труп раба отдали двум молодым слугам, здоровенным и неумолимым, которые, протащив его волоком по всем улицам города, достигли поля и там засыпали камнями.

– О дочь моя, – восклицал убитый горем старый отец Лауры, держа ее в объятиях, – единственная отрада моей старости!

Кто мог подумать, что тебя ожидает такой печальный конец, что твою красоту покроет твоя же кровь, пролитая рукой дикой собаки из самой жалкой в мире страны! О смерть, для чего ты сохранила мою старую жизнь, или ты хотела сразить такое слабое сердце столь беспощадным ядом? О, кто захочет жить, чтобы умереть от ножа, пролившего его же кровь!

Лисардо, который сразу же узнал о случившейся беде, обезумев от горя, явился в дом Лауры и, смешавшись с толпой людей, увидел свою возлюбленную, лежащую все в той же комнате, подобно свежей розе, сраженной жаром полуденного солнца. В эту минуту никто не мог удержаться от слез, но слезы Аисардо были настолько горькими, что одному Марсело было известно, как тяжко поразило его это кровавое событие.

Наконец все покинули дом, и Лисардо, вернувшись к себе, заперся в своих комнатах и четыре месяца не выходил из них. Никто даже не видел, чтобы он разговаривал с кемлибо, кроме родственников; он весь превратился во вздохи и слезы, которые стали для него тем, чем для всех людей является пища.

Между тем Марсело разделался с Фенисой, отравив ее ядом так, что никто не смог узнать о причине ее внезапной и мучительной смерти. Он всячески старался разыскать Антандро, и, узнав, где тот обычно ночует, он поздним вечером дождался его прихода и, подозвав его к дверям, три раза подряд выстрелил ему в спину. Чтобы довершить свою месть, ему оставалось покарать только несчастного Лисардо, горе которого сделало его таким затворником, что исполнить это было невозможно. Честь Марсело могла бы вполне удовлетвориться тремя жизнями, и если, по законам общества, она была запятнана, то разве столько пролитой им крови не смыло это пятно? Ибо, сеньора Марсия, хотя закон из уважения к справедливому горю и позволяет мужьям поступать так, все же никто не должен следовать их примеру. Но история, мною рассказанная, пусть послужит уроком для женщин, которые из-за своих разнузданных желаний приносят в жертву минутному наслаждению свою жизнь и честь, нанося тем самым тяжкое оскорбление богу, своим родителям, мужу и доброй славе. Я всегда считал, что пятно на чести оскорбленного никогда не может быть смыто кровью того, кто его оскорбил, ибо то, что уже произошло, не может больше не быть, и безумие воображать, что, убив оскорбителя, можно снять с себя оскорбление: ведь на самом деле оскорбленный остается со своим оскорблением, тогда как наказанный умирает, и оскорбленный, удовлетворив порыв своей мести, не может восстановить свою честь, которая, чтобы быть безупречной, должна быть обязательно незапятнанной. Можно ли сомневаться в том, что мои слова встретят бурю возражений? Но все же, хоть я и не пытаюсь перекричать моих спорщиков, отвечу, что не следует ни молча сносить оскорбление, ни наказывать оскорбителя. Но что же можно сделать в таком случае? То же, что должен сделать человек, когда его постигло какое-либо иное несчастье, а именно – покинуть родину, поселиться за пределами ее, где его никто не знает, и уповать на суд божий, помня, что его могла бы постигнуть та же самая кара, если бы его наказали за одно из тех оскорблений, которое он нанес другим, ибо желать, чтобы те, кому он нанес оскорбление, молча их выносили, а чтобы сам он не сносил никакой обиды, является несправедливостью. Я говорю: сносить их, а не убивать жестоко за то, что тебя лишили чести, которая есть не что иное, как суета мирская, и не отлучать от бога того, кого он разлучил с душой.

Так или иначе, после этого происшествия прошло два года, и Лисардо, немного успокоенный, – ибо время обладает могучей силой, – в жаркие летние дни стал выходить из своего дома, чтобы искупаться в реке. Марсело, все время следивший за ним, проведал об этом и однажды ночью, сбросив с себя одежду, подплыл к тому месту, где купался Лисардо. Он с такой силой схватил его за ногу, что тот испугался и, захлебнувшись, лишился сознания; а на следующее утро его, к большому огорчению всего города, нашли на берегу реки. Это и была благоразумная месть, если только какая-нибудь месть может так называться, и рассказана она не в поучение оскорбленным, а в назидание оскорбителям. Из нее видно, насколько справедливо изречение, гласящее, что оскорбленные пишут на мраморе, а оскорбители на воде. Так Марсело два года хранил в своем сердце оскорбление, твердое, как мрамор, а действия Лисардо, безусловно, были HP писаны на воде, вследствие чего он и погиб от воды.

Примечания

1

… это не совпадает со взглядами Платона и Сократа, Плутарха и Брута… – Посмеиваясь над пристрастием многих авторов того времени к многочисленным ссылкам на ученых авторитетов античного мира. Лопе де Вега нагромождает здесь имена древних деятелей, никакого отношения не имевших к упоминаемой проблеме.

2

Так говорил он гениям тех мест… – Вергилий. Энеида, песнь VII, ст. 135–138.

3

… Великие Фивы, или Стократные Фивы (называемые так в отличие от Семивратных Фив в Греции) – город в древнем Египте.

4

… в единственные ворота Севильи входили и входят величайшие сокровища… Севилья в те времена была портом, куда приходили корабли из заокеанских колоний Испании, доставлявшие золото и другие награбленные испанцами богатства Нового Света.

5

… доставившими у древних это название Герму, Пактолу и Тахо… – Герм, Пактол и Тахо – золотоносные реки, славившиеся в древности.

6

… воспетым Клавдианом. – Клавдиан – позднелатинский христианский поэт IV–V в. н. э. Цитата приводится из его оды к Руфину.

7

… трагический поэт. – Имеется в виду Сенека Старший, которому приписываются десять трагедий. Лопе цитирует его трагедию «Федра», ст. 1114–1116.

8

… хотя Хремет и бранит Менедема… – Хремет и Менедем – персонажи комедии Теренция «Сам себя наказуюший».

9

… эта новелла не пастушеский роман… – Лопе посмеивается над пасторальными романами, изображавшими действительность в идиллическом свете.

10

… ибо всей философии известно… – Все это рассуждение Лопе де Беги представляет собой довольно путаное изложение популярных в те времена в среде итальянских и испанских гуманистов взглядов неоплатоников.

11

Саллюстий Гай Крисп (86–35 гг. до н. э.) – римский историк, автор сочинений «О заговоре Катилины», «Югуртинская война», а также сохранившейся лишь в отрывках «Римской истории».

12

…упомянутого индианца. – Индианцами в Испании называли испанцев, побывавших за океаном и вернувшихся на родину.

13

Карранса – см. комментарий к новелле «Мученик чести» (прим. 9).

14

Луис Пачеко – знаменитый испанский фехтмейстер второй половины XVI в., автор нескольких теоретических сочинений по фехтовальному искусству.

15

Стаций – римский поэт I в. н. э.; автор поэмы «Фиваида»

16

… Новоиспанская флотилия. – Новой Испанией в те времена называли испанские колониальные владения на территории нынешней Мексики.

17

… призывали на свои свадьбы Таласио. – Таласио (Талассий) – бог свадьбы у римлян.

18

… вы не питаете особой склонности к афинскому сеньору Гименею… – Лопе де Вега здесь явно намекает на неудачное замужество своей возлюбленной Марты де Неварес Сантойо.

19

… мнение величайшего из философов… – Лопе де Вега имеет в виду Платона.

Content

Лопе де Вега
Благоразумная месть

Примечания