Лопе де Вега

Гусман Смелый

Если вашей милости угодно, чтобы я стал вашим новеллистом, раз уж мне не суждено быть вашим кавалером, совершенно необходимо, чтобы вы смилостивились надо мной и чтобы ваша признательность меня вдохновила. Цицерон устанавливает различие между щедростью бескорыстной и вознаграждаемой.[1] Благостно рвение, когда оно бескорыстно; будучи вознагражденным – оно уже вынужденно. Но если я не расположен подкупать моего благодетеля, то, с другой стороны, и от полагающегося мне по праву я не желал бы отказываться; а было бы несправедливо, если бы ваша милость вознаградила меня, предоставив доброй воле богов, как поступил Эней с Дидоной, объявив:

Коль небо справедливым воздаяньем

Смиренные заслуги отличает,

То от него ты вправе ждать награды,[2]

Таково было мнение философа, несомненно желавшего быть вознагражденным, и потому римский сатирик[3] сказал:

Кто любил бы добродетель,

Не сули она наград?

И хотя выигрывает не тот, кто получает, а тот, кто дает, мне, ваша милость, представляется, что у нас с вами получается совсем как у того кабальеро с крестьянином, о которых рассказывает Федр[4] (ваша милость, вероятно, не изволили даже слышать имя этого искусного перелагателя басен Эзопа). Так вот, он рассказывает, что однажды крестьянин нес зайца, попавшего в силок (так называется западня, зажимающая лапки зверька). Ему повстречался кабальеро, который, должно быть, ради собственного удовольствия выехал покататься в поле на прекрасной лошади. Он спросил крестьянина, не продаст ли тот зайца. Получив утвердительный ответ, он выразил желание хорошенько его рассмотреть, а затем спросил, сколько хотел бы за него получить крестьянин. Последний прикинул зайца на вес и назвал цену, но едва он передал зайца всаднику, как тот пришпорил коня и ускакал, унося с собой добычу. Одураченный крестьянин, стремясь превратить нужду в добродетель, а кражу в подарок, крикнул ему вслед: «Эй, сеньор, я вам дарю этого зайца! Кушайте его себе на здоровье, кушайте со спокойной совестью! Помните, что я вам отдал его добровольно, как своему лучшему другу!»

Но это я рассказал просто так, потому что к слову пришлось, и мне не было никакой надобности выискивать поучительные примеры, приводимые доном Диего Роселем де Фуэнльяна, кабальеро, именовавшимся в испанских владениях прапорщиком и напечатавшим в Неаполе книгу «Примеров»,[5] без которой не может обходиться ни один ипохондрик.

Итак, посвящая вам мои новеллы, я рискую оказаться в положении упомянутого крестьянина, а потому мне кажется, что лучше всего начать эту новеллу заявлением: «Примите ее, ваша милость, я даю вам ее добровольно – хотя положение мое отличается от положения крестьянина тем, что, когда его вздумали обмануть, он об этом и не подозревал, тогда как я, зная, что меня ждет, все же позволяю себя обманывать».

В одном из городов Испании, название которого нам с вами безразлично, с юных лет учился дон Феликс, происходивший из благороднейшего дома Гусманов и ни разу не запятнавший своими поступками славу древнего рода. Испанские авторы до сих пор ведут споры по поводу этого имени: одни стремятся найти корни его в Германии, другие же непременно хотят доказать его готское происхождение, производя его от имени Гундемар. На левой половине герба этого дома изображены по серебряному полю три горностая, а на правой – по золотому – лазурные котлы. Как бы то ни было, Гусманы с незапамятных времен были грандами, и среди них встречались люди смелые и благородные. Такими, например, были Педро Руис де Гусман, живший в XII веке, и дон Алонсо Перес де Гусман,[6] родоначальник дома герцогов Медина-Сидония, названный в надгробном камне удачливым, а также многие другие мужи, достойные вечной памяти, как, скажем, дон Педро де Гусман – сын герцога дона Хуана I, и граф Оливарес, служивший императору Карлу и совершивший много смелых подвигов. Но со всеми названными мог бы смело сравниться по своей доблести, если не по положению в обществе, юноша, о котором мы рассказываем. Как я уже говорил, герой наш учился, – да простит мне ваша милость это отступление, приняв во внимание, что я многим обязан названному благороднейшему дому, – в том самом городе, где начинается моя новелла. Достоинства этого юного кабальеро были таковы, что студенты – будь то наши соотечественники, будь то иностранцы – полюбили его до такой степени, что готовы были отдать за него жизнь, и, общаясь с ним, забывали тоску по родному дому. Днем он вел себя столь благоразумно, что трудно было узнать в нем человека, который по ночам устрашал жителей города дерзостью своих выходок, а потому многие считали, что у него есть двойник, совершенно не понимая, как может в одном человеке совмещаться гибкий разум Меркурия с воинственной отвагой Марса. Стоило ему днем замолвить слово за какого-нибудь просителя, как должность, о которой он ходатайствовал, уже была ему обещана; и хотя его ночные бдения частенько заканчивались схваткой, он всегда выходил победителем, хотя, случалось, дело было не из пустяковых, ибо когда врожденной смелости помогает удача, то тут не смогут устоять никакие враги и преграды. Должен признаться, что бесстрашие и отвага мне представляются щитом чести; что же касается сочинителей всевозможных писулек, позорящих чужую славу, то я считаю, что у них трусливые души и бабьи руки.

По доброй ли воле или побуждаемый к тому своими увлечениями, которые вели его по иному пути, но дон Феликс забросил занятия науками. И здесь ни при чем звезды, ибо господь сотворил звезды для человека, а не человека для звезд. И я должен сказать вашей милости, что дон Феликс покинул свою родину не без причины.

Нередко по ночам ему случалось сопровождать своего друга Леонело, молодого кабальеро, которому одна дама – довольно знатного происхождения, но недостаточно благородного поведения – оказывала приют в своем доме. Узнав, что дон Феликс столько ночей напролет простаивает на часах у ее дома, она, уже наслышанная о его славе, прониклась состраданием к его бдениям, и, поскольку женщины этого сорта с жадностью заглядываются на то, что находится на улице, пренебрегая тем, что имеется в их собственном доме, она стала просить Леонело облегчить лишения дона Феликса, так как, во-первых, невежливо заставлять страдать друга, пока развлекаешься сам, а во-вторых, ее доброму имени способен причинить больше вреда один мужчина на улице, чем двое мужчин в ее доме. Эти доводы настолько теперь хорошо усвоены, что уже не заметишь мужчину в дверях или, что еще чудеснее, в окне дома, как это бывало раньше. Так оно, без сомнения, надежнее и, может быть, более пристойно, ибо добрая слава женщины больше страдает от привязанной у дверей лошади, чем от хозяина ее, гостящего в доме. Ведь недаром говорится: лучше лакей спящий, чем сосед глядящий; бывают же такие соседи, которые готовы не спать всю ночь, чтобы только поглядеть на то, о чем они и без того знают, да еще с таким интересом, словно они отродясь этого не видели.

Как-то один кабальеро завел обыкновение беседовать по ночам со своей дамой, а была она из тех, которые, как бы им самим того ни хотелось, никогда не открывают дверей, – и стала на них глазеть соседка, жившая через улицу; получилось так, что они не могли больше беседовать, а она – спать. Тогда кабальеро решил носить с собой пращу для метания камешков и, спрятавшись за углом, стал их метать наудачу, хотя желание его попасть в цель было столь сильно, что этому не мог воспрепятствовать даже ночной мрак. Тогда любопытная соседка, рассудив, что этак она, пожалуй, рискует окриветь но в то же время не в силах побороть в себе желание узнать, о чем говорят влюбленные, и подсмотреть как они себя ведут, надела на голову кастрюлю и в таком виде высунулась наружу. Камешки стали попадать в кастрюлю, производя такой грохот, что он перебудил всех соседей, и любовникам волей-неволей пришлось разлучиться.

Фелисии нетрудно было добиться того, чтобы дон Феликс получил приглашение войти в ее дом, так как и сам Леонело очень сочувствовал тем лишениям, которые по его вине переносил дон Феликс, и сознавал суровость обязанностей, возложенных им на друга.

Дон Феликс поднялся в дом, чтобы поздороваться с хозяйкой. На нем было то самое платье, в котором он стоял на часах: буйволовая куртка поверх льняного колета, суконные плащ и штаны, чулки с подвязками жемчужного цвета, широкополая шляпа без всяких украшений, щит на ремне и в руке шпага. Дон Феликс был смугл и черноволос, и в нем было больше привлекательности, чем красоты; черные усы, изящная фигура при высоком росте и прежде всего скромность и вежливость украшали его. Впрочем, он был одет не по требованиям современной моды: ему недоставало стоячего воротника, который удачно прозвали ошейником, – ужасное одеяние несчастных испанцев.

Не успел дон Феликс проговорить с Фелисией и двух минут, как она почувствовала, что была бы счастливейшей женщиной, если бы ей удалось покорить его сердце. И вот она начала каждую ночь строить ему глазки, но, разумеется, тайком от Леонело, который уже заметил, что они фамильярничают друг с другом. Это слово, сеньора Марсия, итальянского происхождения; уж не гневайтесь на это: многие держатся того мнения, что к нашему языку отлично прививаются разные диковатые словечки, сбежавшие из своих языков, будь то греческого, латинского, французского или даже гарамантского,[7] и нашедшие себе приют в нашему. Так-то и получилось, что язык наш уподобился дому посланника, где всякий стремится говорить вычурно, а обычная речь кажется низменной и пошлой.

После долгих колебаний и сомнений Фелисия написала Гусману следующее письмо:

«Похоже, что ваша милость притворяется, будто не понимает меня. А я-то воображала, что заслужила вашу благосклонность! Между тем вы с каждым днем обращаете на меня все меньше внимания, – должно быть, поближе присмотревшись ко мне, вы обнаружили во мне какие-то нравственные или телесные изъяны. Невзирая на это, я умоляю вас, как истинного кабальеро, быть милостивым к женщине, которую вы сами толкнули на столь безрассудное признание, если только можно назвать безрассудством проявление могучей силы любви».

Дона Феликса чрезвычайно удивила эта записка Фелисии, ибо, хотя он и замечал знаки ее внимания, намного превышавшие требования гостеприимства, он никогда не предполагал, чтобы она была способна на такие сумасбродные поступки. И вот как он ей ответил:

«Звание кабальеро говорит мне о том, что я должен уважать друзей, и по этой причине я не могу быть с вами более любезным, нежели это подобает. Поэтому я вынужден прекратить мои посещения вашего дома. Но сделаю это я не сразу, а постепенно, чтобы мой друг не узнал о том, что произошло между нами, и чтобы я сохранил возможность по-прежнему сопровождать его, на случай если ему будет угрожать какая-нибудь опасность».

Фелисия не сумела принять этот отказ должным образом, ибо ей не пришли на память слова старой Дипсы, поучающей в восьмой элегии Овидиевой «Науки любви» искусству держать себя с влюбленными:

Будь жестока; пусть он сильней страдает,

Не то твои любовные признанья

Любовь его ослабят.

Презрение, на которое неожиданно натолкнулась Фелисия, еще сильнее разогрело ее страсть; решив, что все случившееся было лишь первой стычкой, и зная, что многого можно добиться с помощью упорства, сна написала Гусману следующее:

«Во времена странствующих рыцарей, сеньор дон Феликс, такое благородство поведения никого бы не удивило, но в наш век самый лживый человек слывет самым чистосердечным, а самый вероломный – самым желанным. Предоставьте вашу верность Амадису Галльскому, ибо ваш друг, не зная о ней, не сможет отблагодарить вас за нее, да и я не очень-то буду признательна. Здравый смысл говорит, что вы должны стать моим, так как я разлюбила Леонело и никогда больше не смогу его полюбить, – из чего, однако, вовсе не следует, что я должна зараз потерять вас обоих».

Дона Феликса чрезвычайно огорчило столь очевидное безрассудство, и он, решив было вовсе не отвечать Фелисии, все же, чтобы она больше ему не писала, подумав, написал ей так:

«Всегда бывало в этом мире, сеньора Фелисия, и всегда так будет, что кабальеро руководствуются в своих действиях одним только определенным законом. Когда же здравый смысл предписывает им быть лживыми, а вероломство входит в привычку, то их можно назвать лишь незаконными детьми благородства. Но тому, кто впитал его в себя с молоком матери, неизвестны иные законы, кроме законов чести, меж тем как тот, кто предает своих друзей, не имеет о ней ни малейшего представления».

Этими, как и другими письмами в том же роде, были рассеяны вздорные надежды этой глупейшей сеньоры: ведь только мужчинам пристало быть настойчивыми в любви, тогда как женщины не должны подражать им в ухаживанье и подстрекать их нежностью своих слов к совершению низких поступков. Но замечательно одно свойство любви, отличающее ее от всех других вещей, гибнущих, чтобы возродиться вновь; а свойство это заключается в том, что в любви шаг, следующий за последним, превращает ее в ненависть. И вот в Фелисии вспыхнула жгучая ненависть к дону Феликсу.

Видя, что она уже не разговаривает с ним, как обычно, и не смотрит на него ласково, Леонело стал подозревать, что они оба что-то от него скрывают. Охваченный жестокой ревностью, он стал требовать от Фелисии, чтобы она открыла ему всю правду. И тогда она, воспользовавшись удачным моментом, намекнула ему на то, что дон Феликс страстно добивался ее благосклонности, и показала его письма, которые сразу же после этого уничтожила. Обманутому юноше было достаточно взглянуть на почерк, чтобы узнать руку друга; и, сетуя на его вероломство (можно подумать, что оно очень уж редкое явление, хотя это совсем не так, и умным людям надлежит прежде всего остерегаться своих друзей), Леонело решил потребовать удовлетворения, чем, впрочем, доставил величайшую радость Фелисии, страстно желавшей, чтобы они оба погибли.

В этот город приехал из другой страны молодой кабальеро, по имени Фабрисио, и Леонело завязал с ним дружбу, постепенно отдаляясь от той, которая связывала его с доном Феликсом. Последний это заметил: ведь на лице человека сразу же можно прочесть то, что происходит в его сердце; а так как они долгое время дружили, то утаить что-нибудь друг от друга для них было почти невозможно. Это нужно иметь в виду, поскольку лицо, – хоть оно и расположено далеко от сердца, – не всегда сохраняет одно и то же выражение, а поэтому ему не следует доверять. Итак, Леонело стал дурно отзываться о доне Феликсе. Упаси нас боже от вражды друзей! А так как всегда находятся люди, своего рода погонщики слов, перегоняющие их с одного места на другое и почитающие за лучшее проявление дружбы передачу неприятных известий, то эта новость скоро достигла ушей дона Феликса, который написал ему такое письмо (но если ваша милость найдет, что всяких писем здесь многовато для одной новеллы, она может свободно их пропустить):

«После того как ваша милость стала относиться ко мне заметно холоднее, я подумал, что это случилось не без причин; и так как вы мне о ней ничего не сказали, то я счел себя забытым вашей милостью. Но я обманулся в своих ожиданиях, ибо мне говорят, что вы вспоминаете обо мне всюду, где бы вы ни находились, и с меньшим доброжелательством, чем я того заслуживаю. Я бы вас очень попросил объяснить мне, в чем тут дело, в противном же случае возлагаю всю вину за эту неблагодарность на вас».

Леонело, всегда готовый вспыхнуть, как сухая щепка, ответил так:

«Мое поведение вполне оправдано, ибо нет между друзьями большего преступления, чем вероломство. Я сделаю то, что вы советуете мне, и не буду вспоминать о том, кто отплатил за мою любовь тем, что сунулся со своей туда, куда вам известно».

Пораженный дон Феликс мог оправдать поведение Леонело только тем, что Фелисия взвела на него какое-нибудь ложное обвинение – постоянная хитрость женщин; и, не найдя иного пути, чтобы наказать обманщицу, он попросил одного их общего друга раскрыть Леонело все ее козни, но Леонело ответил на это:

«Скажите дону Феликсу, что я видел его письма и узнал почерк».

Дон Феликс, обычно весьма сдержанный, в превеликом негодовании направился прямо к Фелисии, и гнев настолько охватил его, что он не заметил Леонело, с которым почти столкнулся у порога ее дома. Он ворвался в гостиную Фелисии, которая радостно поднялась ему навстречу, протягивая руки. Но Леонело шел за ним следом, а войдя, спрятался за занавеской.

– Я не для этого пришел! – воскликнул сердито дон Феликс.

– А для чего же? – спросила Фелисия и, не дав ему сказать ни слова, обвила его руками и осыпала тысячью всяких нежностей.

Леонело обезумел от всего того, что увидел, и, не разобравшись в поведении дона Феликса, вскочил в комнату со шпагой в руке.

– Вот как наказывают предателей! – вскричал он.

Дон Феликс быстро обернулся и, так как бывают случаи, когда стремление объясниться может быть понято за трусость, тоже выхватил шпагу; встав в позицию, он нанес Леонело удар в грудь, от которого тот упал замертво. Как полагается в таких случаях, поднялся крик, явилась полиция и составили протокол; а Фелисия тем временем укрылась в монастыре. Но разрешите мне, ваша милость оставить этого мертвеца в покое и отправиться странствовать по свету вслед за Гусманом, который уже начал становиться смелым.

В это время турецкий султан Селим[8] со своими пашами, славившимися по всей Европе отвагой, решил захватить остров Кипр.[9] Начальником его флота был назначен Мустафа, который сломил сопротивление защитников острова, нанеся им ужасные потери. В этом деле погибли Николо Дандило, Джулио Романо и Бернардино. После этого Мустафа вступил в Фамагусту,[10] а Пиали́-паша вернулся с флотом в Константинополь. Вслед за тем Очали вышел из Негропонта[11] и взял тысячу пленных в Корфу, на Кандии[12] и в Петимо и не меньшее количество на островах Занте и Кефалонии. Затем, поддержанный с суши турецкой армией, осадил город Катаро.[13] Город этот, принадлежавший Венецианской республике, отважно защищал венецианец Маттео Бембо. Христианский мир был потрясен дерзостью Селима, победы которого я не собираюсь перечислять, так как это не входит в мои задачи.

Все христиане решили, соединив свои силы, обрушиться на этого варвара. В союзе приняли участие славной памяти святейший римский пастырь, отец всей церкви Пий V, король Испании Филипп II и осторожный венецианский сенат. Главнокомандующим этой святой лиги был назначен благороднейший юноша, честь и слава нашей нации, сеньор дон Хуан Австрийский,[14] которому всегда помогало мужество и завидовала судьба. Принц-герой ваял с собой на это ответственное дело нашего дона Феликса по приказу майордома Педро Гусмана, отца великого дона Энрике, посла в Риме и вице-короля Филиппа II в Сицилии и Неаполе, – Педро Гусмана из рода герцогов Оливаресов, которым я за многое глубоко признателен, вследствие чего меня радует, что хоть в этой новелле я могу упомянуть о них, ибо они – дед и отец того, кто сегодня так счастливо венчает и награждает оружие и литературу:[15]

Nee nos ambitio, nec nos amor urget habendi.[16]

Надеюсь, что ваша милость мне уже простила строку стихов, приведенную выше. Знайте же, что дон Феликс принял участие как солдат в знаменитой морской битве,[17] так подробно описанной многими историками и воспетой поэтами, что мне незачем рассказывать вам о ней, а вам – слушать. Впрочем, в этом случае я мог бы отослать вас к божественному Эррере,[18] который подробно ее описывает стихами и прозой. Но лучше всего отыщите описание ее в одной из моих комедий, где ход сражения понять значительно проще. В этой баталии, как говорят и как должно выражаться на нашем языке, дон Феликс проделывал такие чудеса своей шпагой и щитом, что за ним с тех пор утвердилось прозвище Смелый. Он захватил одну галеру и получил двадцать две раны от стрел и ятаганов; и тем, кто его в этот день видел, он внушал ужас, ибо, покрытый стрелами, он казался ежом, а изрезанный ятаганами, он был похож на быка, когда его, обессиленного, но еще не добитого, уволакивают с арены. Дона Феликса стали лечить, и он чудом остался жив. И мне вспоминается при этом то место у Лукана, где он замечательно описывает подвиги Кассия Сцевы[19] (очевидцем которых был император Юлий Цезарь, упоминающий о них в третьей книге «Гражданской войны»), принесшего с поля боя щит, пробитый в двухстах тридцати местах. А Юлий Цезарь – человек, заслуживающий доверия уже потому, что он был повелителем Рима, а значит, и всего мира. Все же мы не скажем о доне Феликсе того, что говорит Лукан о Сцеве:

О, как ты счастлив именем столь славным.

Ты, в бегство обращающий тевтонов,

Иберов и кантабров,

ибо он поднял оружие против врагов церкви и родины, возгордившихся после стольких побед, опьяненных кровавыми грабежами и насилиями в мирных водах Архипелага,[20] а не во время гражданских войн. Светлейшему дону Хуану Австрийскому воздвигли достойные его статуи за эту победу, после которой ненависть всей Азии склонилась к его ногам. Одна из этих статуй находится в Сицилии, но, конечно, заслужить бессмертие в истории, где его имя никогда не померкнет, – дело еще более великое, ибо бронза и мрамор поддаются влиянию времени, чего нельзя сказать о славе людской доблести.

Итак, дон Феликс выздоровел и под именем Феликса Смелого некоторое время жил в Неаполе, пользуясь уважением со стороны самых высокопоставленных лиц; после этого он отправился во Фландрию, где с не меньшей славой продолжил свои подвиги. Там он, случалось, дрался по очереди на различных видах оружия; из всех этих поединков он вышел победителем, заслужив рукоплескания представителей разных народов, взиравших на подвиги, совершенные им как на поле битвы, так и в других местах. Между прочим, по примеру прославленного юноши Чавеса де Вильяльбы, победившего на публичном поединке в Риме силача-немца и отстоявшего честь Фердинанда Католика перед другими государями, дон Феликс вызвал на дуэль одного Фламандского капитана. Тот предложил дону Феликсу самому избрать род оружия. Тогда дон Феликс велел изготовить огромные палицы весом в четыре арробы,[21] которые противник едва мог поднять, но дон Феликс фехтовал ими необычайно ловко и поэтому заслужил почет и уважение всей армии. Вашей милости известно, что я вас всегда прошу – там, где вам кажется, что я отступаю от истины, убавлять и прибавлять то, что вы найдете нужным. Следует принять во внимание и то обстоятельство, что, хотя вышеуказанное оружие и очень тяжелое, читателю все же не придется таскать его самому. К тому же я не утверждаю, что эта история действительно имела место в жизни; это лишь собрание вполне возможных обстоятельств, хоть меня и заверяли в точности всех приводимых здесь фактов. Как сказал один старинный испанский поэт:[22]

Умолчать не премини

Про геройство,

Ибо людям это свойство

Не сродни.

Правда, я сообщаю их с дрожью неуверенности в голосе, но сила нашего кабальеро была столь велика, что ни в чем из содеянного им вы смело можете не сомневаться. Вам, конечно, известен Херонимо де Айанса[23] – испанский Геркулес, алебарда которого до сих пор хранится в прихожей дома маркиза де Приего в Монтилье. Острием этой алебарды он буквально все превращал в салат; недаром говорится в сонете на его смерть:[24]

Не вздумай, смерть, с ним дерзкий бой затеять,

Иль алебардой, как салат, искрошит

Он и тебя с твоей косой.

В наши дни девятнадцатилетний Сото тащит на себе и на ходу останавливает повозку с грузом в четыре арробы; одна дама как-то сказала о нем:

Что только натворит он, возмужав!

В Валенсии, на празднествах, сопровождавших бракосочетание короля Филиппа Третьего (да хранит его господь!), я видел одного крестьянина, которого затем граф Лемос увез с собой в Неаполь; человек этот отличался необычайной силой: он поставил колонну какой-то старинной арки, привязал ее к своей спине с помощью пенькового каната и, напрягшись всем телом, приподнял эту колонну на три пальца. Я очень боюсь солгать, и, может быть, поэтому такая незначительная подробность заставила меня привести столько примеров. Заметьте, ваша милость, что сама природа любит иной раз проявлять таким образом свои возможности, хотя и делает это довольно редко. Ну, скажите, пожалуйста, не является ли прекрасная женщина большим чудом, нежели сильный мужчина? Ибо сильнейший может одолеть лишь одного мужчину, тогда как красота побеждает всех, кто на нее взирает. Обширный ум, охватывающий все тайны природы, спасает жизнь человека, находящегося в опасности, борется с болезнями, постигает высокие материи, дает правила наукам и законы государствам, – словом, делает все то, на что, неспособна простая человеческая сила. Вот почему Лукиан аллегорически изображает Геркулеса в левой руке держащим лук, а в правой – дубину и с канатом во рту, на котором он влечет взятых им в плен людей; этим Лукиан[25] намекает на то, что Геркулес этих людей победил не силой и не оружием, а словом:

Оружье уступает тоге, ибо

Внять долгу красноречье принуждает

Грубейшие сердца.

Гусман Смелый беззаботно провел во Фландрии несколько лет, и, когда пришло время уезжать оттуда, один солдат, его приятель, рекомендовал ему своего пажа, по имени, Мендоса. Он был из тех, кого обычно называют фертами: плащ, украшенный лентами, широкополая шляпа, лихо заломленная и надетая набекрень, с бляхой и перьями, в меру болтливый, подвижный и скорый на ответ. Вышеназванный солдат отправлялся в Германию с письмами к герцогу Клевскому, стоявшему лагерем под Дюреном[26] – городом, прославившимся тем, что Карл Пятый подверг его обстрелу из сорока пушек, иначе говоря, получившему известность по причине постигшего его несчастья. Солдат этот не мог взять с собой в длинный, тяжелый путь через горы, поросшие лесом, между Рейном и Руром,[27] юного пажа, звавшегося Мендосой. В этих местах, богатых всякой живностью (там водятся даже дикие лошади), герцог развлекался роскошной охотой и наслаждался прохладой прелестных ручейков и плодами деревьев, столь обильными в этих местах. Паж не особенно горевал, расставаясь со своим прежним хозяином, потому ли, что он надеялся скоро его увидеть, или потому, что юноша рад был случаю перейти на службу к столь прославленному господину; надо полагать, что он и сам обладал столь же воинственным нравом. Дону Феликсу представился случай поехать на Мальту, где он рассчитывал быть посвященным в рыцари этого ордена. Он не хотел брать с собой Мендосу, но отделаться от пажа оказалось делом весьма нелегким, ибо тот со слезами упрашивал взять его с собой, подкрепляя мольбы свои тем, что, служа испанцу, он будто бы меньше испытывает тоску по родному дому. Дон Феликс успел уже привыкнуть к нему, так как паж, помимо прочих достоинств, обладал неплохим голосом и играл на гитаре. Они сели вместе с другими путниками на корабль, направлявшийся на Мальту через Ливийское море. Там судно попало в сильную бурю, и они несколько дней плавали по воле ветра и волн, ибо им не удалось пристать к Пеньону де Велес,[28] к которому отнесли их грозные валы. Впрочем, это были уже христианские земли, отвоеванные у мавров Гомеры доном Гарсией Толедским, которого Филипп Второй назначил начальником небольшой эскадры, предназначенной для подавления корсаров. Несмотря на старания моряков и путешественников, им помогавших, как это обычно бывает в минуту опасности, судно никак не смогло пристать к берегу – столь велика была ярость волн, разбивавшихся о прибрежные скалы и превращавшихся в пену. Моряки поэтому попытались укрыться за скалой Полифема, выдававшейся далеко в море. Ночью всем казалось, что они пойдут ко дну, – настолько ужасны были волны и ветер, достигшие наивысшей силы. Гром, дождь и молнии яростно обрушивались на судно, и плывущим временами казалось, что они проваливаются в бездну меж двух океанов, хотя в действительности было то, что происходит с двумя ядами, взаимно уничтожающими друг друга.

Наконец на рассвете они увидели небо и землю, а когда, рискуя жизнью, пристали к берегам Берберии, то были взяты в плен маврами и увезены в Тунис. Обращенные в рабство, дон Феликс и Мендоса быстро нашли себе хозяина. Дон Феликс попросил пажа не называть его настоящего имени, так как оно, без сомнения, было в этих краях известно, а потому плен его слишком затянулся бы или вообще никогда бы не кончился. Им посчастливилось, так как их купил некий еврей, по имени Давид, знавший кастильский язык и имевший в Испании родственников. Он неплохо обращался со своими новыми рабами, ибо надеялся таким образом получить за них более значительный выкуп, полагая, что, если они дадут о себе знать в Испанию, родные обязательно их выручат. Дон Феликс вел себя весьма осмотрительно и остерегался показывать свою силу, считая, что если он будет узнан, то либо за него назначат огромный выкуп, либо долго еще продержат в плену. У Давида была дочь, прекрасная, как солнце (вот уж нестерпимый испанизм, хотя он до крайности принят у наших рассказчиков! Судите сами: если бы девушка действительно была похожа на солнце, чьи глаза могли бы на нее смотреть? Ваша милость, без сомнения, знает, что сравниваемый предмет не должен быть вполне подобен тому, с чем его сопоставляют, и потому, конечно, принимает, как должное, выражения: «белая, как снег», «знатный, как король», «мудрее, чем Соломон», «поэт, более прекрасный, чем Гомер»). Скажем просто, что она была необычайно красива и весьма неглупа. Ее звали Сусанна, но только именем своим, а не скромностью она походила на библейскую Сусанну,[29] ибо она сразу же остановила свой взор на… – Я уже слышу, как ваша милость хочет досказать: на доне Феликсе; но вот вы и ошиблись, потому что Мендосика[30] был красивее, и, услышав, как он вполголоса напевал в саду, она отдала ему свою душу. Таким-то образом госпожа стала рабой своего пленника, что, однако, нисколько не печалило дона Феликса, потому что эта любовь приносила им обоим некоторые выгоды: когда Давид уезжал по торговым делам в Триполи или Бизерту, они становились полновластными хозяевами дома. Сусанна обычно отправлялась со своими рабами в сад. Она не остерегалась дона Феликса, потому что пленники сказали ей, что они братья. Достав лютню, Сусанна попросила Мендосу спеть, и тот начал так:

Как наказана Филида!

Фабио она терзала,

А теперь к нему в деревню

С гор спустилась с пастухами.

Видя, как она любима,

И в былом презренье каясь,

Им она твердит, что силой

Вырвано у ней согласье.

Но в душе она довольна,

Хоть не хочет сразу сдаться,

Ибо ожиданье цену

Придает желаньям нашим.

Бегством Фабио ревнивый

От нее спастись пытался,

Но любовь – недуг, который

Превращает в яд лекарство.

О несчастный! То же средство,

Что других лечило часто,

Фабио не исцелило,

А, напротив, убивает.

Но Филида покорилась

И приходит на свиданье

С радостной душою, ибо

Тот, кто любит, мстить не станет.

Принаряжена пастушка,

Хоть нарядов ей не надо,

Ибо даже скорбь не в силах

Помешать ей быть прекрасной.

Пояс бархатный зеленый

Стан Филиды облегает.

Юбки в вязи позументов

Чуть приподняты руками.

Чтобы Фабио не понял.

Что он дорог ей, как раньше,

Ею не надет сегодня

Ни один его подарок.

Выбрав те, что он не видел,

Украшения и платья,

Хочет намекнуть пастушка,

Что играть с огнем опасно.

Лента алая с девизом

Косы ей перевивает:

Ведь всегда нужны уловки

Той, кто вызвать ревность жаждет.

Заменяет ей мантилью,

До очей ее скрывая

От нескромных взоров встречных,

Черный плащ, узором тканный.

Башмачки ее так узки

И так малы, что не знаешь,

Как в таком пространстве может

Столько прелести скрываться.

Вот пришла она в деревню,

К Фабио стучится храбро.

Как в горах высоких солнце,

Пастухи ее встречают.

Им она спешит ответить

Дружеским рукопожатьем;

Им, купаясь в море взглядов,

Жемчуга улыбок дарит.

Только Фабио увидел,

Что она вошла, как сразу

Радость дух его омыла.

Слезы взор его застлали.

И безмолвно просят оба

Не словами, а глазами:

У него она – прощенья,

Он у ней – любви и ласки.

Но, взглянув в лицо друг друга

На мгновенье и украдкой,

Взгляд они спешат потупить,

Словно их терзает зависть.

Наконец слова потоком

С уст коралловых сорвались,

И виновная немедля

Обвинительницей стала.

Фабио твердит Филида,

Что внушать любовь не вправе

Тот, чьи дерзостные речи

Малодушье прикрывают.

Фабио же, уязвленный,

Отвечает в оправданье,

Что любовью безнадежной

В нем убита вся отвага.

Наша Сусанна была чрезвычайно довольна искусством Мендосы и, когда он кончил петь этот романс, спросила дона Феликса, любит ли он музыку. Вместо него ответил Мендоса, заявив, что иногда они поют вместе. Сусанна захотела послушать их, и они исполнили такой диалог (один как бы спрашивал, а другой отвечал):

«Паскуаль, прошу вас дать

Мне любви определенье». —

«Это то, что лишь мученья

Нам способно доставлять». —

«Но, скажите, отчего

Вся любовь – одна кручина?» —

«Неизвестна мне причина,

Следствие же – таково». —

«Паскуаль, я жажду знать,

В чем искусство наслажденья». —

«В том, чтоб сладость упоенья

Горькой болью завершать». —

«Больше добрых слов от вас

Слышать я хочу о страсти». —

«Больше боли и несчастий,

Чем отрады в ней для нас». —

«Что мне дать и что отнять

Может у меня влеченье?» —

«За блаженное мгновенье

Годы вы должны страдать». —

«Сильвия мне взгляд дарит

И спешит со мной расстаться». —

«Раз глядит – чего бояться?

Бойтесь, если не глядит». —

«Вправе ли влюбленный ждать

За любовь вознагражденья?» —

«Не поддаться вожделенью

Значит – после не рыдать».

Самое приятное в этом музыкальном жанре – гармония двух все время чередующихся голосов. Таково было мнение, впрочем, и Сусанны, которая все вечера, когда отца не было дома, проводила в развлечениях подобного рода. Проходя однажды мимо ее комнаты, Мендоса застал ее еще лежащею в постели. Ее пышные волосы, длинные и вьющиеся, не слишком при этом темные, были небрежно разбросаны по плечам, а черные глаза, окаймленные густыми бровями и ресницами, казались двумя солнцами, окруженными густою тенью. Сусанна не употребляла румян, а потому ее плоть цвела красками свежести и здоровья, которые подарил ей сон. Розоватый перламутр ее тела постепенно переходил в снежную белизну лица, а дивные ямочки щек состязались в цвете с алой гвоздикою губ, которые, приоткрываясь в улыбке, обнажали ленточку ослепительно-белых жемчужин. На ней была тафтяная сорочка соломенного цвета, отделанная черной с золотом бахромой и с такими широкими рукавами, что, поднимая руки, она небрежно открывала их почти до плеч. Мендоса хотел удалиться не боязни показаться нескромным, но Сусанна позвала его, и он робко подошел к двери.

– Войди, – сказала она, – и скажи мне, о чем ты мечтаешь; ах, если бы обо мне…Но увы, ты не любишь меня.

– Госпожа, – отвечал Мендоса, – кого же я должен любить сильней, чем тебя? Ведь я твой раб, а ты обращаешься со мной так, как если бы я был твоим господином.

Ты же стоишь любви каждого, кто имеет хоть каплю разума.

– Я твоя раба, Мендоса, – отвечала Сусанна. – Не сомневайся в этом, ибо любовь столь могущественна, что изменяет сословия и сокрушает империи, чья гибель, таким образом, зависит порой от случая, а не от естественного хода вещей. Искренне говорю тебе, меня очень печалит и прямо-таки приводит в отчаяние, что твоя вера не позволяет мне выйти за тебя замуж. Из всего того, что я узнала в Испании, откуда я приехала ребенком, я поняла ложность нашей веры, поняла наше заблуждение, и я тебя полюбила с самого первого взгляда. И раз мое несчастье привело меня в то состояние, в каком ты меня сейчас видишь, а твое чувство ко мне достигло той степени, что склонило твой разум к ногам моих желаний, я решила сделать тебя владыкою всего, что мне принадлежит, но так, чтобы брат твой не знал о моей безумной страсти. И это вовсе не потому, чтобы я не желала бы ему довериться, тем более что он уже знает, до какой степени ты мне нравишься, а просто потому, что мне будет совестно, если он узнает, до какого бесстыдства я дошла, ибо тогда он будет презирать меня. Вы, мужчины, уж так устроены, что, достигнув цели своих желаний, начинаете презирать самую прекрасную женщину. Ведь вы считаете, что, утратив то преимущество, которое дает нам целомудрие, мы становимся вашими рабынями и что тогда вы уже можете по отношению к нам позволить и своим рукам, и своему языку любую дерзость.

Мендоса смотрел на нее, не зная, что сказать, ибо есть такие слова, на которые ответом могут быть только действия. Они понизили голос и уговорились встретиться ночью, когда в доме все улягутся. Мендоса сошел во двор, где дон Феликс чистил скребницей берберийского коня, на котором Давид иногда ездил в Тунис. Он сел напротив дона Феликса и стал следить за его работой. Дон Феликс спросил его:

– Что с тобою? Ты как будто чем-то взволнован и даже покраснел от смущения!

Мендоса хотел что-то ответить, но вместо этого, опустив глаза, горько заплакал; от сильного волнения слезы ручьем полились у него по щекам.

– Ну, для этого должна быть важная причина, – сказал дон Феликс и, отбросив свой презренный инструмент, подошел к юноше, взял его за подбородок и отвел от лица спутавшиеся волосы.

– Пропал я, сеньор дон Феликс! – заговорил Мендоса. – Наши злоключения достигли своего предела! Сусанна объяснилась мне в любви и хочет сегодня же ночью, когда все в доме заснут, поговорить еще подробнее со мной наедине. И я очень боюсь, как бы это не привело к моей и вашей гибели, если обо всем узнает ее отец.

– Ну и дурачок же ты! – ответил дон Феликс. – Напугал меня так, что у меня на минуту зарябило в глазах. Но сейчас, когда я успокоился, мне просто смешна твоя глупость. Конечно, лучше всего было бы тебе не уступать этой женщине и умереть. Но так как мы пленники, то еще более жестокая смерть ждет нас в том случае, если ты не сдержишь данного ей слова. Я, по крайней мере, именно из-за того, что не ответил взаимностью одной женщине, оказался теперь пленником, вдали от моего дома и моей родины, и питаю весьма слабую надежду на освобождение, если только узнают, кто я такой: поэтому я должен таиться от каждого пленного испанца, который мне встретится на пути, из страха, что он меня узнает. Вот по этой-то причине мне и приходится непрерывно трепетать за нашу жизнь. Учти, что эта женщина – еврейка и что, наверное, она вспомнит историю Иосифа Прекрасного,[31] если ты вздумаешь подражать ему. Мало того, что ты сделал ужасную ошибку, позволив ей думать, что разделяешь ее желания, ты еще обострил их сейчас, когда она тебе объяснилась, тем, что подал надежду на их осуществление, – и когда она увидит, что обманулась в своих надеждах, любовь ее перейдет в ненависть и она набросится на нас обоих, как змея.

Мендоса снова заплакал, по-прежнему ничего не отвечая, и дон Феликс стал требовать объяснения этого молчания, причина которого начала казаться ему загадочной. Ведь только в культистской поэзии[32] речь иной раз идет о слезах, для которых нет никакого видимого основания.

Уступая просьбам и, можно сказать, даже угрозам дона Феликса, Мендоса сказал:

– Я поражена, что ты до сих пор не узнаешь меня, дон Феликс! Как ты можешь желать, чтобы я выполнила обещание, данное мною этой женщине, если я – Фелисия, та самая несчастная женщина, из-за которой ты убил Леонело. После многих злоключений, постигших меня после его смерти, я поступила на службу к известному тебе солдату и последовала за ним в Италию, а оттуда во Фландрию, где и перешла от него к тебе, когда он отправился в герцогство Клевское.

Некоторое время дон Феликс, пораженный, стоял молча, не в силах вымолвить ни слова, а потом сказал:

– Пусть не удивляет тебя то, что я тебя не узнал, Фелисия; ибо, хоть я и бывал в твоем доме, я почти не видел твоего лица: так мало я всматриваюсь в лица возлюбленных моих приятелей.

О, слова, достойные быть высеченными на мраморе золотыми буквами, дабы скотское невежество некоторых людей уразумело, как неотделима от дружбы честь, от благородной крови – выполнение долга! Ибо есть люди, которым их пустота не позволяет отличить честные поступки от подлых и похоть – от истинной любви, вследствие чего происходит столько раздоров, а иной раз проливается немало крови. Сдается мне, что вашей милости не по вкусу подобные проповеди и вы желаете узнать, как же придумали поступить дон Феликс и Фелисия, дабы избежать неприятностей, угрожавших им.

После долгого обсуждения они порешили, что, когда настанет час любовного свидания, дон Феликс поднимет ложную тревогу, будто по чьей-то небрежности вспыхнул пожар где-нибудь в отдаленной части дома. В возникшем переполохе трудно будет думать о выполнении подобных обещаний и придется отложить свидание, а дальше надобно будет изобрести что-нибудь другое. Так они и сделали. Не успела Сусанна заключить Фелисию в свои объятия, как дон Феликс, поджегший находившийся на задворках сарай, принялся громко кричать о том, что начался пожар. Сусанна покинула объятия Фелисии и, высунувшись в окно, принялась сзывать на помощь слуг. В этом, впрочем, не было необходимости, так как не только обитатели того дома, где они жили, уже всполошились, но и все соседи успели проснуться и сбежаться, стараясь помочь беде.

Но если пламя пожара и было вскоре погашено, то пламя любви от всего случившегося еще сильнее разгорелось в груди грешной еврейки. Она продолжала искать случая встретиться с Мендосой наедине, между тем как тот столь же старательно его избегал. Так прошло три или четыре дня – срок, который любви не так-то легко выдержать, после чего приехал Давид, отец ее, и все сразу притихло, даже любовные желания Сусанны. Но известно, что судьба, если уж она начала преследовать человека, становится назойливее мухи, которая липнет именно там, откуда сильнее всего ее гонят. Припомните, что сказал о ней Овидий:[33]

Бредет судьба неверными шагами,

Но, переменчивая и слепая,

Нигде не может долго задержаться.

Случилось однажды, что, когда дон Феликс возвращался вместе с Давидом, своим хозяином, с базара, им повстречался какой-то грубый, заносчивый и бесстыдный мавр, притязавший на высокий чин и звание в их подлой и лживой секте, как об этом свидетельствовал зеленый тюрбан на его голове. Он презрительно приказал Давиду отнести к нему домой большую корзину купленных им фиников. Тот нерешительно посмотрел на дона Феликса, и пленник, забыв, что ему надлежит притворяться немощным, легко поднял корзину и поставил себе на плечо. Ахмет Абенис – так звали мавра – пнул его ногой и, толкнув с силой корзину, свалил ее на землю, несколько повредив ее при этом, ибо она была сплетена из нежных пальмовых ветвей. Обозлившись от этого еще больше, он закричал:

– Христианин, взвали корзину на этого еврея!

– Эфенди, – ответил дон Феликс (на тамошнем языке это слово значит «господин», или «хозяин», или «повелитель»), – позвольте мне отнести корзину туда, куда вы прикажете, потому что Давид стар и слаб здоровьем.

– Собака христианин! – вскричал Ахмет. – Клянусь Магометом, я тебе выбью зубы, а его уложу на месте!

– Успокойтесь, эфенди, – ответил снова дон Феликс.

Заметьте, ваша милость, что я повторяю этот титул второй раз не потому, чтобы мне нравилось говорить по-арабски, а просто потому, что трудно избежать в данном случае этих слов, ибо я стремлюсь к правдивому воспроизведению действительности, как и полагается хорошему рассказчику.

Ахмет рассердился, вырвал палку у проходящего мимо мавра и ударил ею Давида так, что тот упал. Считая, что этот еврей был его хозяином, чей хлеб он каждый день ел, не видя от него обиды ни словом, ни делом, дон Феликс вырвал палку у мавра, собиравшегося нанести старику второй удар который мог бы его совсем убить, и ударил негодяя, по своему обычаю, так, что тот на несколько часов лишился речи. На шум сбегалось множество мавров, ибо подобной смелости они еще никогда не видели. Но дон Феликс, не пожелав подражать им и прибегнуть к камням или палкам, с которыми они на него обрушились, одними оплеухами и затрещинами защитил себя лучше, чем это могли бы сделать шестнадцать хорошо вооруженных человек. Тот, кого он хватал за шиворот и отбрасывал от себя на большое расстояние, падал и расшибался; а тому, кто получал от него оплеуху, кровь заливала лицо, лишая на некоторое время зрения.

Но прежде чем продолжать рассказ, я хочу спросить у вашей милости, знакомой с Цицероном, Овидием и прочими мудрецами, у вас, способной беседовать о дефинициях и этимологиях, откуда произошло в кастильском языке слово «оплеуха». Мне, по крайней мере никогда не презиравшему мой родной язык, пришлось немало потрудиться, прежде чем я выяснил происхождение этого слова, которое люди ученые определяют так: «запечатление руки, сжатой в кулак, на лице противника в состоянии раздражительности». Так знайте же, ваша милость, что слово это употребляется не без достаточных для того оснований, ибо тот, кто собирался нанести удар, сначала плевал себе на ладонь руки, а потом уже наносил удар, откуда и произошло слово «оплеуха», что значит – «удар, нанесенный оплеванной рукой». Этого вы не вычитаете в «Сокровищнице кастильского языка»,[34] из чего следует, что должно уважать чистоту этого языка, ибо, конечно, не без причины он отвергает столь низменные слова. Как бы то ни было, дон Феликс – которого в доме его хозяина все время называли Родриго – в своей ярости так отделал многих мавров, что они решили застрелить его из мушкета. Один из телохранителей царя зарядил мушкет и выстрелил, но угодил при этом в своего собственного товарища, который в тот самый момент подбежал к дону Феликсу. И вот собралась большая толпа, вооруженная различными видами оружия (в расчете на то, что если не с одним из них, так с другим посчастливится), и, уж наверное, тут пришел бы конец его жизни, если бы он не отступил к дверям мечети, откуда как раз в эту минуту выходил Саларраэс, тамошний царь или наместник, назначенный турецким султаном, – совсем так, как у нас назначают вице-королей или, как встарь, в Испании, Мирамамолин Мароккский или же Альмансор Кордовский назначали своих наместников в Алькале, Хаэне, Эсихе, Мурсии и в других областях, захваченных после вторжения арабов в древнюю землю готов. И так как царь заметил необычайную силу и крайнюю отвагу этого раба, он повелел не посягать более на его жизнь, и все сразу же повиновались. Затем царь приказал привести дона Феликса во дворец и, когда они остались наедине, велел ему рассказать, кто он такой, и при этом помнить, что государям надо всегда говорить правду; при этом царь обещал оказать ему покровительство и сохранить жизнь, подобно тому как только что ему ее даровал.

На все это дон Феликс отвечал:

– Государь, я кабальеро из дома Гусманов в Испании, хотя здесь, опасаясь, что за меня назначат слишком большой выкуп, я сказал моему хозяину, что меня зовут Родриго и что я человек низкого звания, занимающий у себя на родине самое скромное положение, подобающее простолюдину. Но сейчас я говорю вам сущую правду, полагаясь на ваше царское слово, и добавлю еще, что мое настоящее имя – дон Феликс де Гусман и что после морской битвы при Лепанто меня прозвали Смелым. Скажу, что в этом сражении я захватил султанскую галеру, на которой капитаном был Адамир-паша, воин не настолько прославленный, как среди вас – Учали́ или Барбаросса, но еще более смелый и опытный. Я попал в плен в Ливийском море, направляясь на Мальту, так как вместо Пеньон де Белеса нас занесло в Тунисский залив. Меня и моего брата купил еврей Давид, и его хорошее обращение с нами и хлеб, который я ел у него в доме, побудили меня встать на его защиту. Ахмет мог ударами палки убить старика, если бы я не преградил путь его бешенству и этим не спас хозяину жизнь. Расспроси почтенных мавров, которые все это видели, и если окажется, что я говорю неправду, то в Тунисе есть крепостные стены, а твои солдаты вооружены алебардами, которых никакая человеческая сила не одолеет.

– Так ты, – сказал царь, – тот самый Гусман Смелый, человек великой силы, не боящийся ни диких зверей, ни разъяренных быков? Ну, сейчас ты увидишь, как много ты выиграл, сказав мне всю правду и доверившись моему слову, ибо ты пришелся мне по сердцу: я восхищаюсь твоими подвигами и не могу допустить, чтобы эти мавры причинили тебе какой-либо вред и ты не получил свободы, которой, без сомнения, заслуживаешь, если только сам не предпочтешь остаться со мною здесь, где ты будешь располагать моей верной дружбой с правом либо принять нашу веру, либо сохранить свою, так как принуждения в таких делах не должно быть, а все должно делаться добровольно. А сейчас разреши уж мне выказать наружно по отношению к тебе гнев, потому что эти разобиженные тобою мавры могут, чего доброго, пожаловаться Великому Султану, если я оставлю тебя на свободе.

И он приказал отвести дона Феликса в один из подвалов, где содержались каторжники. Давид, оповещенный о случившемся, не стал скупиться на деньги – эту лучшую опору узников – и все время пересылал их с Мендосой, сновавшим между домом и тюрьмой, относившим пищу дону Феликсу и проводившим с ним все свободное от работы время, к великому неудовольствию Сусанны, которая не могла дождаться ближайшей ярмарки, чтобы в отсутствие отца удовлетворить свои любовные вожделения.

Дон Феликс был крайне благодарен за все заботы о нем Фелисии, которая, с того дня как призналась в том, кто она, стремилась гораздо более завоевать его сердце, чем к тому, чтобы ответить взаимностью Сусанне, и я думаю, что ваша милость легко этому поверит.

Так как мавры требовали выдачи им дона Феликса, царь вызвал к себе Давида, дал ему две тысячи цехинов и сказал:

– Подкупи этими деньгами тех, кто жалуется на этого раба, и доставь его ко мне, а я не оставлю тебя своей милостью и буду твоим защитником, пока я в Тунисе.

Давид так и сделал, и мавры приняли деньги весьма охотно, потому что они боялись, как бы диван (а у них это примерно то же самое, что у нас судейская коллегия) не оказался весьма расположен к еврею, – тем более что в их судопроизводстве – как ни говори, варварском – не существует ни прокуроров, ни докладчиков, ни адвокатов, ни протоколистов, а все сводится к показаниям свидетелей и применению законов: виновного казнят, а невиновного выпускают на свободу – и делу конец.

Но вернемся к нашей истории. Саларраэс, тунисский царь, пошел с доном Феликсом в сад, и там между ними произошел следующий разговор:

– Выслушай меня, христианин, именуемый кабальеро Гусман, по прозванию Смелый! У шейха одного из кочевых арабских племен, живущего в шатрах, есть дочь, прекраснейшая из женщин, родившихся в Африке. Ее руки добиваются двое – царь долины Ботойя, что находится близ Мелильи, и я, и мы оба служим ей верно и преданно. Ее отец хорошо понимает, что, выдав дочь за одного из нас, он в лице другого приобретет заклятого врага, а потому не хочет ни одному отдать предпочтение, предлагая нам решить спор между собой, поскольку он не может ее разрезать на две части. Вопрос этот настолько трудный, что даже христианский наместник Орана вынужден был вмешаться, чтобы водворить мир, да и губернатору Мелильи[35] приходилось не раз обсуждать его.

Мы никак не можем договориться, потому что я теряю рассудок от любви к Лейле Фатиме, и думается мне, что с Зулемом происходит то же самое. Шесть дней назад он прислал мне вот это письмо (при этом Саларраэс вытащил лист бумаги), в котором вызывает меня на поединок – пятеро против пятерых, на копьях и ятаганах, со щитами и, конечно, согласно нашему обычаю, верхом. Он обязуется, если будет побежден, отказаться от всяких притязаний на девушку с тем, что если побежденным окажусь я, то и мне придется поступить так же. Я уже подобрал себе четырех помощников из числа мавров; но теперь, хотя я и вполне доволен ими, мне пришло в голову, что если я тебя переодену (а ты ведь жил все время уединенно и почти никто здесь тебя не видел), то противники тебя не узнают, да к тому же ты достаточно усвоил наш язык. Одно только меня смущает: хорошо ли ты владеешь названными видами оружия.

– Они мне знакомы, – ответил дон Феликс, – и, для того чтобы ты в этом убедился, давай выедем завтра утром в поле, и я покажу, как я умею орудовать копьем и щитом, нападая, отступая, бурно налетая и обманывая врага, как умею выхватить ятаган, подставлять щит, выбивать его у противника и пускать в ход всякие другие приемы.

– Нет, не надо ничего такого показывать – мне вполне достаточно твоих слов.

Дон Феликс ответил:

– Попробуй согнуть мою руку, взявшись за нее двумя своими.

Мавр попытался, но согнуть руку дона Феликса было так же трудно, как согнуть мраморный столб.

Через несколько дней, держа это дело в тайне, царь предложил дону Феликсу надеть фиолетовую куртку, а поверх нее отделанную золотом кольчугу, принадлежавшую раньше отцу Саларраэса и состоявшую из такого количества мелких петель, что они едва были различимы. Кольчуга сверкала так, что казалась серебряной. Из-под кольчуги, застегнутой лишь до половины груди и подпоясанной красным кушаком, была видна куртка и кружево обшлагов: у штанов из фиолетовой парчи, отделанных жемчугом, были золотые застежки; на голове чалма, надетая на стальной шлем, окрашенная валенсийским кармином и украшенная белыми и лиловыми перьями, на которую пошло шесть локтей тончайшего бенгальского сукна; на ногах – сапожки из марокканской кожи и на них – серебряные с позолотой и чернью шпоры; ятаган, похожий на молодой месяц, покоился в портупее, столь плотно расшитой бисером, что не было видно материи, которую он унизывал.

Мне кажется, ваша милость, что, читая, вы спрашиваете себя, из какого же романса взят этот мавр?[36] Но вы не правы, потому что мавры, воспетые в романсах, жили в Мадриде или Гранаде, а этот жил в самом сердце Туниса. Заканчивая описание его наряда, можно сказать, что вооружен был он копьем длиной в двадцать пять локтей (на сей раз верьте мне, уж я не преувеличиваю) и щитом лилового цвета с арабской буквой «Ф» посредине, которая отнюдь не означала – «Франциска», а соответствовала начальной букве имени «Фатима». Все кто мне рассказывал об этом, говорили примерно то, что я изложил выше; и хотя никто мне не сообщал, что лошади были тоже фиолетовые или голубые, очень возможно, что рассказчики умолчали об этом только из ревности. Тут я не могу удержаться, чтобы не привести того, что писал некий кабальеро одному сеньору, посылая ему к празднику двух лошадей: «Итак, я посылаю вам лошадей, но очень вас прошу обращаться с ними так, как вы желали бы, чтобы обращались с вами, если бы вы были лошадью».

Наконец под призывные звуки рожков они выехали, пятеро против пятерых, на поле боя. Царь Ботойи и все его секунданты были одеты в ярко-красные одежды с золотой отделкой; и так как прозвучал призыв рожков, а не каких-либо других инструментов, то все происходящее весьма походило на праздничный турнир. Битва началась, и сначала были пущены в ход копья и щиты. Не буду вам описывать удары, наносимые ими, так как ваша милость, несомненно, видела кабальеро из Орана, выступавшего в цирке во время боя быков: хотя он и вышел уже из возраста, наиболее подходящего для такого рода упражнений, он проделывал их столь легко, что ему мог бы позавидовать любой юноша. Секунданты царя Ботойи убили Тарифе, Беломара и Зорайде, и теперь сражались лишь тунисский царь и дон Феликс, на которого насело сразу четверо, ибо Зулема и Саларраэс вели бой в отдалении. Первых двух, налетевших на него, – кажется, их звали Шариф и Селим, – дон Феликс выбил из седла ударами копья, а еще под одним был убит конь. Мавры бросились бежать, и дон Феликс погнался за ними, но один из них, обернувшись, на всем скаку метнул копье, пронзившее грудь коня смелого испанца. Лошадь упала замертво на землю, окрашивая ее своею кровью. Балоро и дон Феликс поневоле спешились, схватившись друг с другом, а Мухаммеда лошадь понесла сквозь гущу деревьев, так как дон Феликс обрубил ее поводья; однако, проносясь мимо того места, где бились эти двое, Мухаммед с удивительной ловкостью спрыгнул с коня и бросился к ним. Балоро был бербером, сыном негритянки и турка; страшный на вид, он был очень силен, жилист и проворен. Он ловко отражал кожаным щитом удары и ловко действовал ятаганом, точно он был легче перышка, а не весил четырнадцать фунтов. Я нашел у Лукана[37] в начале книги седьмой, где описываются воины лагерей Помпея и Цезаря, такой стих:

Орудуют отважные испанцы

Щитами кожаными так искусно…

Я рассказываю об этом вашей милости для того, чтобы вы знали, что в Испании с древнейших времен употребляются кожаные щиты, перенятые у африканских народов, где они применялись издавна, как об этом можно прочесть у Ливия.

Появление Мухаммеда нисколько не помогло Балоро – до того сокрушительны были удары дона Феликса. Саларраэс, заметив, что его испанец бьется, спешившись, зараз с двумя маврами, то ли из-за расположения к нему, то ли испугавшись, что, если его убьют, ему самому придется иметь дело сразу с тремя противниками, что лишало его всякой надежды на победу, повернул коня и поскакал на выручку к своему бойцу. Но дон Феликс обернулся и крикнул по-арабски:

– Тунисский царь, кончай с Зулемом, а эти двое считай, что уже готовы.

Царь повернул коня навстречу тяжелораненому Зулеме, который еще гнался за ним, но уже начал слабеть. Доблестный Гусман, вспомнив свое прозвище Смелый, собрал все свои силы и, словно на него смотрела вей Испания в образе дамы за решеткой балкона; принялся наносить маврам смертоносные удары. Мухаммеда, не успевшего прикрыться щитом, он хватил ятаганом так, что раскроил юноше голову до самых плеч, и, как под ударами дровосека в горах Куэнки падает высокая сосна, тот упал на землю, раскинув руки.

Оставшись один, Балоро решил отомстить за смерть своих трех товарищей и, полагаясь на свою физическую силу, подскочил к дону Феликсу и схватился с ним врукопашную, уверенный в том, что во всем мире не найдется равного ему силача. Но он жестоко ошибся: дон Феликс повторил описанный Софоклом подвиг Геркулеса,[38] поднявшего сына Земли на воздух; но только, когда дон Феликс опускал своего врага на землю, то стукнул его так, что из того чуть не дух вон. Не успел Балоро отдышаться, как дон Феликс уже выхватил ятаган и, искромсав судорожно извивающегося у его ног варвара, оставил его так, как оставляют для обозрения на залитой кровью арене свирепого быка. Затем он бросился на помощь к царю с таким пылом и стремительностью, словно битва еще не начиналась.

Когда Зулема увидел у ног своих четыре окровавленных трупа, он закричал, что сдается. Саларраэс, хоть и был варваром, все же, из уважения к его царскому сану, даровал ему жизнь, ограничившись тем, что отобрал у него ятаган и щит. Дон Феликс подобрал разбросанное возле трупов оружие, поправил сбрую на лошади Мухаммеда и, стремя в стремя с царем, нагруженный этими трофеями, вернулся в город, где никто ничего не знал о сражении и где поэтому их прибытие вызвало чрезвычайное удивление, словно раскаленное поле битвы было амфитеатром римского цирка. Фелисия хватилась дона Феликса, начала его искать, а когда увидела, то не было конца возгласам восхищения и радости, слезам и объятиям.

Саларраэс сулил дону Феликсу великие награды и выгоды, если только он согласится остаться у него на службе. Но, зная о горячем желании дона Феликса вернуться на родину, царь удовольствовался тем, что задержал его до дня своего бракосочетания с прекрасной Фатимой. На свадебных торжествах дон Феликс выделялся благородными манерами, и все взирали на него, как на чудо природы. Никто не метал дротики в цель с такой ловкостью, никто не мог показать такой силы рук.

Когда договорились о его освобождении и когда наступил час отъезда, царь щедро одарил его алмазами, жемчугами, серебряными и золотыми изделиями. Сусанна горько оплакивала отъезд Мендосы, уезжавшего вместе с доном Феликсом в Испанию. Но при прощании Мендоса по секрету сказав ей, что он – женщина, и это во мгновение ока излечило ее несчастную любовь, словно произошло некое чудо. Давид также поднес дону Феликсу, как спасителю своей жизни, богатые дары – парчу, шелк и драгоценности. Сусанна подарила Фелисии нитку чистых, крупных и ровных жемчужин, стоившую семьсот эскудо. Все провожали их, беспрестанно обнимая и проливая слезы.

Они вышли в море, покинув город, прославленный Миципсой,[39] который заселил его греками, – хотя теперь в нем насчитывается вряд ли более восьми тысяч очагов, – а ведь, если верить истории, этот город был когда-то столицей древней Нубии, находившейся между Ливией и Атлантидой, там, где возвышался заслуживший вечную славу Карфаген и где разыгралась трагедия Софонисбы.[40] Путешественники плыли на этот раз более счастливо и вскоре смогли приветствовать берега Испании.

Несколько дней они провели в Картахене, откуда дон Феликс отправил письмо своим родственникам. Уже в Мурсии он получил ответ, где его извещали, что старший брат его скончался, не оставив наследников. Там же Мендоса переменил платье и снова стал Фелисией. Дон Феликс отвез ее в одно из эстремадурских селений, откуда был родом его отец, и там выдал замуж за бедного, но родовитого дворянина, выделив ей в качестве приданого шесть тысяч дукатов. Дон Феликс представил Фелисию как свою кузину, чему указанный дворянин легко поверил, так как ходили слухи о ее высоком происхождении.

Чувствую я, ваша милость, что вы сильно сомневаетесь в любви Фелисии и равнодушии к ней Гусмана Смелого. Ведь она делила с ним тяготы плена в мавританских землях, подвергая себя лишениям, делила одиночество и была его утешением, а потому, скажете вы, было бы неблагодарностью пренебречь ее любовью. Клянусь вашей милости, что я и сам плохо понимаю, как это могло случиться, и могу лишь заметить, что пребывание в плену нередко соединяло животных различных видов, порождая между ними нежную привязанность, и что человек никогда не должен полагаться на себя, в подтверждение чего можно привести многочисленные примеры. Данте описывает любовь деверя и невестки, не решавшихся признаться друг другу в своем чувстве, ибо грех кровосмешения чрезвычайно тяжек,[41] а брат его, муж Франчески, был владетельным князем. Но влюбленные целые дни бывали вместе, и однажды случилось им проводить время, читая историю о любви Ланселота, Рыцаря Озера, и королевы Джиневры, как это рассказано в «Аде» самой несчастной дамой:

Мы предавались на досуге чтенью

Романа о влюбленном Ланселоте,

Любовью воспылав, мы объяснились.[42]

А Петрарка вспоминает о них в главе III «Триумфа любви»:

Любовники из Римини, что плачут,

Друг друга сжав в объятье безнадежном,

потому что брат, который убил их, был владыкой Римини.

На родине дона Феликса встретили очень хорошо, так как он вернулся туда, куда так долго стремилось его сердце, богатым, цветущим и изящным кабальеро. Он привлек внимание жителей города, и в первую очередь – тех, кто нуждался в его милостях, ибо со всеми был щедр и великодушен. Когда весть о каком-либо нуждающемся доходила до него, никто не уходил из его дома, не получив утешения. Он помогал бедным, стоял за правду, восстанавливал мир, и не было ни одного человека, который, по какой бы то ни было причине отказал ему в своем уважении. Все студенты настолько почитали дона Феликса, что подвиги его беспрестанно восхвалялись в латинских и кастильских стихах. Восхищение им доходило до тоге, что, когда он шел на народное празднество, народ кричал: «Да здравствует дон Феликс!», а тот, кто не присоединял к этим возгласам своего голоса, считался завистником, сколь бы почетное положение он ни занимал.

Дон Феликс был опаснейшим турнирным бойцом, и не было человека, способного с ним померяться силами. Иногда он надевал на себя такие тяжелые доспехи, что их не могли поднять два человека; а он, упав во время боя на землю, поднимался на ноги необычайно легким прыжком. Он выбирал самых диких жеребцов, на каких никто не решался сесть, а он вспрыгивал на них и сразу их укрощал, подчиняя своей воле силой одних шенкелей; кони перед ним дрожали, покрывались холодным потом, падали на колени и в конце концов смирялись. Он умел ловко и изящно жонглировать двумя шпагами и двумя палицами. Подобная сила и ловкость сочетались в нем с умением изящно писать и говорить,

Беспечный и не подвластный силе и козням любви, уверенный, что уж на родине-то ему ничто не грозит, он, столь сильный от рождения, проповедовавший свободу, сдался ребенку, но ребенку столь древнему, что он, пожалуй, лишь на два часа моложе вечности.

Как хорошо изобразил Альциат могущество этого ребенка:[43] он побеждает львов и смиряет молнии!

В сиянии победном

Любовь смиряет самых

Суровых и упрямых.

Изабелла, сестра отважного кабальеро по имени Леонардо, одного из самых знатных жителей города, а может быть, и всей Испании, была прелестнейшей дамой. Дон Феликс, весьма тщательно скрывая свою любовь и владея своими чувствами, честно завоевал расположение дамы и намеревался закрепить его браком, а пока что довольствовался лишь красноречивыми взглядами да еще тем, что иногда, подобно поклонникам других дам, проживавших на той же улице, устраивал в ее честь серенады. И однажды музыканты спели так (думается мне, что ваша милость устала слушать бесконечную прозу и не прочь сделать передышку, прочитав стихи):

Здесь, меж лугов цветущих,

Где Мансанарес летний[44]

Очей моих слезами

Опять наполнен щедро;

Здесь, в тишине безлюдной,

Где на мое томленье

Лишь соловьи порою

Ответят грустной трелью;

Здесь, меж стволов иссохших

И почернелых веток,

Где и весной не в силах

Уже воскреснуть зелень

И где лишь древо скорби,

Лишь кипарис, как прежде,

Растет, со мной в печали

Соперничая тщетно, —

Прекрасная Филида,

Тоскую по тебе я:

Ведь чем от цели дальше,

Тем нам она любезней.

Я говорю: «О море,

Быть может, ты заметишь

Следы моей пастушки

На отмелях прибрежных,

Вблизи которых много

Кораллов разноцветных,

Что славной Барселоне

Дают доход несметный.

Тогда в грозу и бурю,

Когда швыряет пену

В лицо далеким звездам

Высокомерный ветер,

Ты ей скажи: „Филида,

Порой грожу я смертью

Тем, кто к отчизне дальней

Плывет по горькой бездне;

Но тот смельчак, что в гавань

Твоих объятий рвется,

Пойдет ко дну в пучине

Печали беспредельной“.

О море, даже вздыбив

Валы, как горы снега,

Чтоб туч они коснулись

И через миг исчезли,

Ты не превысишь горы

Ревнивых подозрений,

Которые Филида

Мне заронила в сердце.

О море, оросить мне

Позволь слезами берег,

Чтоб ты волной смело их

И превратило в жемчуг.

Едва ли кто, Филида,

Из пастухов, чьи песни

Над Тахо раздаются,

Предугадать сумел бы,

Что до границ испанских,

До самого прибрежья

Твоим следам вдогонку

Мои домчатся пени.

Ужели ты забыла,

Как здесь, под сенью леса,

Я омывал когда-то

Слезами лик твой нежный,

И мне они, сливаясь

С твоей слезой ответной,

Порой казались чище,

Чем слезы звезд небесных!

Здесь я с тобой простился

И здесь кончину встречу

Затем, что жив я только,

Пока с тобой мы вместе.

Спеши, моя Филида!

Я на пороге смерти,

Которая страдальцам

Дарует утешенье».

Обратив внимание на эти концерты, хотя то, что на них пелось, и было написано не для данного случая, а относилось к турнирам и празднествам, Леонардо заключил, что дон Феликс ухаживает за его сестрой или, как теперь принято говорить, ведет себя с нею галантно, – ведь всякое время приносит с собою свои новенькие словечки. Леонардо весьма расстроился, ибо был чрезвычайно осторожным, достойным кабальеро, и, не желая ссориться с особой столь уважаемой, как дон Феликс, поместил Изабеллу, весьма этим огорченную, в монастырь. Однако дон Феликс в ответ на эти хлопоты дона Леонардо начал действовать так, как если бы рука Изабеллы была ему уже обещана, и Изабелла, связанная обязательством, хоть и не давала к этому повода, согласилась стать женой дона Феликса. Договорившись об этом через посредство лиц благородного происхождения, она покинула монастырь, и они вступили в брак. Леонардо особенно этому не противился, прежде всего потому, что дон Феликс известен был своей знатностью, а кроме того, еще потому, что, будучи человеком разумным, признал, что нельзя препятствовать супружеству двух людей, которые любят друг друга, ибо сказано: «Кого бог соединил, человек да не разлучит».[45]

Слава дона Феликса среди горожан и студентов достигла тем временем такой степени, что его всюду встречали приветственными кликами. Но некоторые кабальеро этого города, побуждаемые завистью, сговорились его убить, и хотя паж одного из них предупредил дона Феликса о грозящей ему опасности, он не пожелал принять никаких мер предосторожности и не стал скрываться. Заговорщики нанесли ему свыше сорока ран, и слуги принесли его к жене в таком состоянии, что Изабелла не надеялась, что он останется в живых.

Здесь будет уместно рассказать о происшествии, случившемся с неким знатным итальянцем, читавшим однажды вечером «Амадиса Галльского».[46] Когда он дошел до того места, где герой, под именем Вальтенебрес, изображен лежащим на скале в пустынной местности под названием Пенья-Побре, то, не обращая внимания на множество слуг, смотревших на него с удивлением, он начал рыдать и, ударив кулаком по книге, воскликнул: «Maledetta sia la donna que tal te ha fatto passare!»[47]

Прошу вас, не отчаивайтесь, ваша милость, ибо дон Феликс уже выздоравливает; мужество не вытекло вместе с кровью из его ран, сила духа его удержала в теле жизнь. Другой на его месте, без сомнения, умер бы; он, однако, выжил, на удивление самой природе.

Когда дон Феликс выздоровел, он велел поставить на площади шатер, увешанный всякими девизами, и встал на рассвете у его входа, приказав в качестве вызова трубить в трубы и бить в барабаны. На доне Феликсе были белые с золотом доспехи, яркий плюмаж соломенно-желтого и белого цветов, расшитые золотом и серебром чулки, белые сапоги, на плече копье, в левой руке шпага; и со щита свешивалось объявление с вызовом на поединок, прикрепленное к дощечке, поддерживаемой тремя шнурками золотого, желтого и белого цветов. Вид дона Феликса внушал ужас. Поднятое забрало открывало гневно сверкавшие глаза и черные усы – словно траур по тем жизням, которым он угрожал.

Так простоял он на месте целую неделю, и ни один кабальеро не вышел в поле, или, как говорили древние, на ристалище. По истечении этого времени его слуга, конный и в полном вооружении, коснулся щита, на котором висел вызов. Дон Феликс вышел из шатра и проскакал вместе с этим слугою расстояние, равное броскам трех копий, после чего так ударил своим копьем в землю, что она задрожала, а копье разлетелось на кусочки. Затем он направился домой, и все население города проводило его шумными и восторженными кликами. Прошло несколько дней, и завистники, которые и тут нашлись, – хотя, казалось бы, истинная доблесть не должна порождать зависти, – довели все случившееся до сведения короля, обвинив дона Феликса в том, что он будто бы хотел взбунтовать этот город. Произвели, как водится, следствие, и так как у зависти никогда не бывает недостатка в лжесвидетелях, то их не замедлили и на этот раз найти. Дон Феликс был приговорен к обезглавливанию на эшафоте и для этой цели был доставлен в столицу.

Весть об этом дошла до достойнейшего кабальеро, светлейшего сеньора дона Луиса Энрикеса де Кабреры, адмирала Кастилии, герцога Медина и графа Модика (деда того самого, который сейчас является главой этого славного дома), достойного и щедрого вельможи. Он прочитал записку дона Хауна Австрийского, в которой подтверждался вышеописанный подвиг, совершенный доном Феликсом при захвате турецкой галеры, и, посетив его в тюрьме, проникся к нему уважением настолько, что стал ходатайствовать перед его величеством о сохранении ему жизни.

Король, также весьма благосклонный к дону Феликсу за проявленное им мужество и понимавший, что в жизни трудно не нажить врагов, помиловал дона Феликса, но при этом запретил ему возвращаться в родной город.

Дон Феликс поселился в своем имении поблизости от этого города, но впоследствии все тот же названный нами сеньор, который счел такую помощь подобающей своему высокому положению, добился для дона Феликса разрешения жить у себя на родине, где я и познакомился с ним. Он был уже в преклонном возрасте, но по-прежнему проявлял все ту же доблесть, потому что телесные изъяны не умаляют величия души.

Вот вам, сеньора Марсия, история Гусмана Смелого. Если же вы находите, что в ней недостаточно любовных приключений и слишком много сражений, то могу вам посоветовать прочитать «Пастуха Галатеи»[48] – роман, в котором можно найти все, что только есть по части любви, этой царицы человеческих чувств, с которой может сравниться лишь ревность – незаконное дитя наших страстей, плод недоверия и душевной тоски, ярость оружия и тревога словесности.[49] Но об этом мы поведем речь уже не здесь, а в книге под названием «Лавр Аполлона»,[50] которая последует за этой.

Эспинела[51]

Величают ныне барды,

Чтоб богов не свергли с неба,

Гонгорой и Борхой Феба,

А Венеру Леонардой.

Гера сделалась Гальярдой,

Переименован Пан

В Марио, Амур-тиран —

В Сильвио, а у Паллады

С Марсом спор – кого же надо

Звать из них двоих Гусман.

Не удивляйтесь тому, что это стихотворение, обычно называемое «десимой», я озаглавил «эспинела»; такое название дано в честь маэстро Эспинеля, изобретателя этой поэтической формы. Точно так же некоторые строфы называют сапфическими в честь Сапфо.[52]

Примечания

1

Цицерон устанавливает различие… – Сходное высказывание содержится у Цицерона в книге «О законах» (I, 48).

2

Коль небо справедливым воздаяньем…и т. д. – Вергилий. Энеида, песнь I, ст. 603–605.

3

…римский сатирик… – Имеется в виду Ювенал, сатира X, ст. 132–142, откуда Лопе де Вега цитирует две последние строки в довольно точном переводе.

4

Федр – известный римский баснописец (I в. н. э.). Мы решились здесь поставить его имя вместо значащегося во всех испанских изданиях совершенно непонятного «Фаэрн», возникшего, видимо, в результате описки автора или опечатки в первом издании, в дальнейшем повторявшейся автоматически.

5

…напечатавшим в Неаполе книгу «Примеров»… – Диего Росель де Фуэнльяна – незначительный испанский писатель, живший и печатавшийся в Неаполе в конце XVI-начале XVII 8. Его книга, точное название которой «Часть первая примеров и трансформаций…», вышла в Неаполе в 1613 г.

6

Алонсо Перес де Гусман (1258–1309) – испанский военный и политический деятель, особенно прославившийся обороной крепости Тарифа от мавров. Он отказался сдать крепость, несмотря на то, что мавры угрожали в противном случае убить оказавшегося у них в плену сына Гусмана. Этот подвиг воспет во многих произведениях испанской литературы.

7

…гарамантского… – Гараманты – народ, в древности обитавший в Северной Африке.

8

Селим – турецкий султан Селим II.

9

…решил захватить остров Кипр. – Кипр был взят Селимом II.

10

…вступил в Фамагусту… – Фамагуста – город на восточном берегу острова Кипр.

11

Негропонт – остров в Эгейском море, в древности – Эвбея.

12

Кандия – другое название Крита.

13

Катара – прежде итальянский, ныне же югославский город и порт на далматинском побережье (Котр).

14

Хуан Австрийский (1547–1578) – внебрачный сын императора Карла V; выдающийся военачальник, он командовал объединенными силами христианских государств в войне против Турции и выиграл знаменитую битву при Лепанто (1571).

15

…дед и отец того, кто сегодня так счастливо венчает и награждает оружие и литературу. – Лопе де Вега делает льстивый намек на Гаспара де Гусмана, графа-герцога Оливареса (1587–1645), в то время всесильного фаворита короля Филиппа IV.

16

Ни тщеславие, ни стяжательство нас не побуждают (лат.) – Отрывок из «Науки любви» Овидия, песнь III, ст. 541.

17

…в знаменитой морской битве… – Имеется в виду морская битва при Лепанто, в которой был ранен Сервантес.

18

…отослать вас к божественному Эррере… – Фернандо де Эррера (1534–1597) – известный испанский поэт, несколько раз описавший битву при Лепанто в стихах и прозе.

19

…у Лукана, где он замечательно описывает подвиги Кассия Сцевы… – Кассий Сцева – центурион (командир отряда) римских воинов, отличившийся в битве между Юлием Цезарем и Помпеем. Его подвиги воспел Лукан (39–65), римский поэт, в поэме «О гражданской войне», песнь VI, ст. 257–259.

20

…в мирных водах Архипелага… – Имеется в виду Греческий архипелаг, то есть группа островов в Эгейском море.

21

…весом в четыре арробы… – Арроба – старинная испанская мера веса, равная примерно 4,5 кг.

22

…сказал один старинный испанский поэт… – Лопе де Вега цитирует здесь, правда не совсем точно, отрывок из стихотворения поэта XV в. Иньиго Лопеса де Мендосы, маркиза Сантильяны. Это стихотворение входит в его сборник «Пословицы».

23

Херонимо де Айанса – известный в Испании XVI в. силач родом из Наварры.

24

…в сонете на его смерть… – Лопе де Вега цитирует здесь собственное стихотворение.

25

Лукиан – римский сатирик (II в. н. э.).

26

…под Дюреном… – Дюрен – город в Рейнской области. В 1543 г. он восстал против императора Карла V и был штурмом взят им.

27

…между Рейном и Руром… – Рур (Roer или Rur) – восточный приток Мааса (или Мезы). Не смешивать с Руром (Ruhr), восточным притоком Рейна, омывающим область Рур.

28

…пристать к Пеньону де Велес… – Пеньон де Велес – в те времена военный пост на острове Марокко.

29

…походила на библейскую Сусанну… – Согласно библейской легенде, Сусанна, добродетельная супруга одного купца, отвергла гнусные домогательства двух старцев, подсматривавших за ней во время купания, и в отместку была обвинена ими в прелюбодеянии.

30

Мендосика – уменьшительная форма имени Мендоса.

31

…историю Иосифа Прекрасного… – Согласно библейскому преданию, еврейский юноша Иосиф, проданный в рабство в Египет, понравился жене своего хозяина, которая пыталась соблазнить Иосифа. Он отверг ее домогательства, за что и был обвинен ею в покушении на ее честь.

32

…в культистской поэзии… – См. комментарий к новелле «Мученик чести» (прим. 11) и статью.

33

…сказал о ней Овидий… – Лопе де Вега цитирует далее «Tristia», песнь VIII, ст. 15–16.

34

…не вычитаете в «Сокровищнице кастильского языка»… – «Сокровищница кастильского языка» (изд. 1611 г.) – труд Себастьяна Коваррубиаса Ороско, весьма ценный источник изучения истории испанского языка.

35

…губернатору Мелильи… – Мелилья – город на побережье Марокко.

36

…из какого же романса взят этот мавр? – В XVI–XVII вв. в Испании не только получили развитие и имели большой успех так называемые «пограничные романсы», где мавры изображались как благородные рыцари, но и ряд повестей, рисующих блеск и великолепие жизни, – турниры, любовь, празднества, будто бы царившие в Гранаде незадолго до ее завоевания испанцами, в конце XV в. Наиболее популярная из таких повестей – «Гражданские войны в Гранаде» (1595–1604) Хинеса Переса де Иты, несомненно повлиявшая на нижеследующее в новелле описание поединка.

37

Я нашел у Лукана… – Лопе де Вега цитирует по памяти, причем неверно, седьмую книгу «Фарсалии» Лукана. Смысл соответствующего места у Лукана скорее противоположный.

38

…описанный Софоклом подвиг Геркулеса… – Титана Антея, сына Геи (земли) и Посейдона (бога моря), делало непобедимым соприкосновение с матерью (землей), дававшее ему новые силы. Но Геркулес поднял его на воздух, и гигант, сразу ослабевший, был побежден. Этот подвиг Геркулеса описывается многими античными авторами, но Софокл нигде о нем не говорит.

39

…прославленный Миципсой… – Миципса, упоминаемый античными авторами сын нумидийского царя Массиниссы, унаследовавший престол отца в 149 г. до н. э.

40

…трагедия Софонисбы. – Софонисба – дочь карфагенского полководца Гасдрубала, жена нумидийского царя Сифакса (III–II в. до н. э.), героиня трагической любовной истории.

41

…ибо грех кровосмешения чрезвычайно тяжек… – Любовная связь женщины не только с родным братом, но и с братом мужа в старину считалась также кровосмешением (пример – история матери Гамлета).

42

Мы предавались на досуге чтенью… – Строки эти, имеющие вид цитаты из «Божественной комедии», – на самом деле сделанное Лопе краткое резюме соответствующего места у Данте (песнь V).

43

…изобразил Альциат могущество этого ребенка… – Альциат (латинизированная форма имени Альчато) – итальянский ученый-юрист, оставивший после себя множество сочинений, в том числе сборник «Эмблемы» (1512), прославляющий могущество любви.

44

…где Мансанарес летний… – Река Мансанарес, протекающая через Мадрид, весьма мелководна и летом пересыхает от зноя. Певец хочет сказать, что его слез хватило бы, чтобы сделать Мансанарес многоводным.

45

«Кого бог соединил, человек да не разлучит» – евангельский текст.

46

…читавшим однажды вечером «Амадиса Галльского». – Об «Амадисе Галльском» см. комментарий к новелле «Приключения Дианы» (прим. 4). Эпизод, о котором идет далее речь, рассказан в 5 главе II книги «Амадиса».

47

Да будет проклята дама, заставившая тебя вытерпеть такое! (Итал.).

48

…прочитать «Пастуха Галатеи»… – Пасторального романа под точно таким названием в Испании не было. Видимо, Лопе здесь делает несколько замаскированный выпад против романа Сервантеса «Галатея», первая часть которого была напечатана в 1585 г., а вторая, много раз обещанная автором, так и не была написана.

49

…ярость оружия и тревога словесности. – Лопе де Вега, воюя против культизма, тем не менее иногда сам отдавал ему дань. В этой фразе Лопе де Вега хочет сказать: пылая ревностью, дворянин хватается за шпагу, грамотей – за перо (чтобы излить свои чувства).

50

«Лавр Аполлона» – книга Лопе де Беги, опубликованная в 1630 г.; это – большая дидактическая поэма, дающая обзор литературы Испании того времени.

51

Эспинела – десятистишие, честь разработки типа рифмовки и строфики которого приписывают испанскому писателю Висенте Эспинелю (1551–1634). Несколькими строками ниже Лопе де Вега называет Эспинеля маэстро, потому что тот был известен также и как композитор и музыкант. В сочиненной им эспинеле Лопе де Вега язвительно упоминает своих поэтических противников – поэтов Луиса де Гонгору и Франсиско де Борху, сторонников культистской поэзии; здесь же он чуть-чуть иронически сравнивает свою возлюбленную Марту де Неварес, которую он воспевал под именем Марсии-Леонарды, с Венерой. Остальные намеки, содержащиеся в эспинеле, расшифровать затруднительно.

52

…некоторые строфы называют сапфическими в честь Сапфо. – Сапфо (Сафо) – древнегреческая поэтесса VII–VI вв. до н. э.; сапфической строфой называется строфа с разностопными стихами, введенная Сапфо в греческую поэзию.

Content

Лопе де Вега
Гусман Смелый

Примечания