Алла Полянская

Невозможность страсти

Copyright © PR-Prime Company, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо»», 2015

1

Кирпичная стена расплывается перед глазами, но её нужно удержать. С той стороны осталось всё, что составляло его жизнь, а здесь, за стеной, – только он сам. Голос что-то говорит ему, о чём-то спрашивает, и это длится очень долго, но ему всё равно: за стеной голос почти не слышен, зато он видит вращение планет. Ему надо обязательно рассмотреть, как вращается полюс под его ногами, но полюс остался позади, и он летит, летит в пустоту, Солнце ослепляет его, и глазам больно.

Стена расплывается перед глазами, он напрягает руки, боль – хорошая штука, она значит, что ты жив. Он любит эту боль, потому что она возвращает его туда, где он был. Вот стена, вот кирпичи, их можно считать. А голос грохочет в голове, сбивая его со счёта, но он не слушает – он не должен слышать, в голове гремит рояль, а потом вдруг зазвучал орган, и он замер, спрятавшись в эти звуки.

– Без толку.

Этот голос не гремит. Он звучит совсем рядом, обычный, ничего гремящего.

– Что значит – без толку?! Дай ему ещё дозу!

– Он просто воткнёт, и всё. – Голос звучит насмешливо. – Я могу задавать ему вопросы обычным порядком. Мы же не собираемся его отпустить?

– Конечно, нет. Но обычный допрос может не дать результатов.

– Ну, мы уже попробовали по-твоему – теперь сделаем по-моему.

– Сейчас?

– Сейчас, даже если ему голову отрежу, он не поймёт ничего. – Голос хихикнул. – Нет. Я просто кое-что уколю ему и отправлю спать. Отходняк усилит действие допроса.

– Когда?

– Не раньше чем завтра.

Второй голос грязно выругался, послышались шаги, лязгнула дверь.

– Ну, видишь, дружок, всё вышло как я хотел. – Голос звучит монотонно, из него ушли эмоции. – Кто бы мог подумать… ну да ладно, это даже к лучшему. Всегда надо совершенствоваться, а ты отличный объект для этого.

Укол почти не ощутим, но тело, настроенное как антенна, воспринимает его. Удержаться, удержаться на краю полюса, не лететь во тьму! Если бы не солнце, слепящее глаза…

– Полежи здесь, мы ведь никуда не торопимся.

Его тело ощущает металлическую сетку – она холодная, и это приятно. Хочется нырнуть во тьму, закружиться в хороводе планет, забыть то, что делало его тем, кем он был. Тьма зовёт его, она мягкая и качает его как на волнах. Он снова напрягает руки – боль, пробивающаяся сквозь вязкую тьму, возвращает его туда, где он может ощущать.

Он попытался открыть глаза. Предметы слились в какой-то безумный хоровод, и понять, что его окружает, невозможно. Дёрнув рукой, он понял, что прикован – сознание, норовящее ускользнуть, такое неустойчивое, словно вода в переполненном ведре, нужно нести и не расплескать и удержаться, удержаться…

Лязгнула дверь, кто-то дотронулся до его запястья, резкая боль, которой он возвращал себя в собственное тело, сменилась саднящей, далёкой, а тьме только этого и надо…

– Поднимайся же!

Голос тихий, совсем рядом, и запах тонких духов.

– Поднимайся, я не смогу тебя тащить!

Прикосновение ткани к телу. Плотная ткань. Рывком поднявшись, он чувствует, как ткань обволакивает его, отгораживая от всего, что снаружи. Он внутри этого кокона, голова совсем тяжёлая, тьма зовёт его и кружит.

– Идём же, идём!

Ступеньки, резкая боль в ступне. Он открывает глаза – серые стены, металлическая лестница, металлическая дверь. Тонкая загорелая рука, толкающая дверь, короткие чёрные волосы, длинная шея, изящный нос с небольшой горбинкой. Тьма отступила.

– Ты кто? – спрашивает он.

– Какая разница?

Тонкие духи, шёлковый топ, хрупкие плечи, тёмные глаза, горящие на смуглом лице.

– Я выведу тебя, беги. Тут берег, спрячешься в зарослях, слышишь меня?

Боль в ступне такая сильная, что тьма отступает и приходит страх. Стены смыкаются вокруг них, и аромат тонких духов кажется запахом умирающих цветов. Мир сворачивается, и становится видна только одна точка – та, что под ногами.

– Иди, слышишь? Иди же! Убегай!

Она толкает его в песок, он расплавленным свинцом вливается в раненую ногу, и мир расширяется. Боль – это твой друг, боль означает, что ты ещё жив.

* * *

Лето превратило жизнь города в ад, полный горячих маршруток, похожих на печи крематория, раскалённого асфальта и мусорных баков, заваленных пластиковыми ёмкостями для воды и прочих напитков.

И только в офисе прохладно, солнечные лучи, пробиваясь сквозь стёкла, теряют свойства обжигать – кондиционеры работают на всю мощность, давая возможность людям нормально дышать и работать. Офисное здание из стекла и бетона, самое современное, самое новое, – гордость застройщика и украшение проспекта, который как главная артерия проходит сквозь самое сердце города.

Лена проверила почту и углубилась в чтение документов. Их фирма, объединяющая в себе несколько популярных интернет-магазинов, всегда работает как часы – слаженно, без сбоев и штурмовщины, а ссор и дрязг и вовсе не бывает. Лена всегда была непреклонна и жёстко наказывала всякого, кто нарушал это правило. Не можете решить проблему самостоятельно – для этого есть она, пожалуйте в кабинет, будем разбираться. Ах, проблема не связана с работой? Тогда нечего тащить её в офис.

Вошла помощница.

– Елена Юрьевна, к вам адвокат, некий господин Васильев.

Лена недоверчиво взглянула в расписание – всё правильно, никакого господина Васильева там не водилось, иначе она бы запомнила.

– Тамара, зайди и закрой дверь.

Помощница поёжилась под её взглядом – конечно же, она знала, что Лена терпеть не может никаких незапланированных визитёров и встреч, тема которых ей неизвестна.

– Кто такой?

– Елена Юрьевна, я не знаю. – Тамара нервно сглотнула, уставившись на неё круглыми испуганными глазами. – Он сказал, что вопрос касается вашей семьи. Вот его визитка, Васильев Олег Владимирович, адвокат.

– Вот как? – Лена досадливо поморщилась. – Подожди.

Она нашла номер матери и набрала его.

– Лена, я в парикмахерской, говорить не могу, – ответила та.

Ну, конечно же, по-другому и не было никогда. Дочь ей всегда мешала, как и все остальные, впрочем. Иногда Лена думала о том, что мать, возможно, была бы совершенно счастлива на месте Робинзона Крузо, который провёл на необитаемом острове двадцать восемь лет, два месяца и девятнадцать дней. Пожалуй, окажись там парикмахерская и доступные моющие средства, мать не отказалась бы остаться там навсегда. Никто не раздражал бы её… Может, только попугаи, дикие козы, мотыльки, песок, деревья, море, воздух, облака и бог весть что ещё. И о том, что мать всё-таки не оказалась на этом острове, Лена иногда сожалела. Но не сейчас. Пропустив мимо ушей её фразу, она спросила:

– Ты знакома с неким господином Васильевым, адвокатом?

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Этот человек пришёл ко мне на работу и сказал, что у него ко мне дело и оно касается моей семьи. Я подумала, что ты можешь знать, о чём речь.

– Я понятия не имею. – Мать умолкла, и некоторое время Лена ждала, надеясь, что ей надоест разговор и она просто отключит телефон. – Послушай, Елена, не встречайся с теми, кого не знаешь. Может, это мошенник какой-нибудь и…

– Всё, мама, пока.

– Елена!..

Но Лена уже отключила трубку.

Она не может долго разговаривать с матерью – просто не может, и всё. Так было не всегда, но иногда Лена думает, что всё-таки всегда, потому что когда мать рядом, они всё равно практически не разговаривают. Как так получилось, Лена не знает, но теперь этого уже не исправить, а потому она старалась свести общение к самому необходимому минимуму. Чтобы не позволить матери задавать вопросы и вести себя так, как привыкла, и чтобы самой не сорваться.

– Зови его.

Тамара едва не вприпрыжку бросилась из кабинета, и Лена ухмыльнулась. Прежняя помощница удержалась недолго именно потому, что не смогла усвоить одно простое правило: делать только то, что велено, и только так, как велено. Тамара пока справлялась, но сегодня оказалась очень близка к опасной черте и сама это понимала. Ну, что ж, впредь наука.

Человек, вошедший в кабинет, оказался сморчком неопределённого возраста в дурно сидящем летнем костюме. Костюм был средней руки, как и туфли, и портфель, как, впрочем, и сам господин Васильев. Лена кивнула на стул для посетителей.

– Присаживайтесь. У меня есть пять минут, слушаю вас.

Такой тон она выработала очень давно, он отпугивал попрошаек и желающих половить рыбку в мутной воде.

– Думаю, это займёт несколько больше времени. – Голос у Васильева оказался вполне ожидаемым – такой же бесцветный, слегка надтреснутый, он звучал словно из недр костюма, лицо говорящего оставалось неподвижным. – Я здесь по поручению вашей сестры.

– Вот видите, мы уже всё выяснили. – Лена в упор посмотрела на адвоката. – У меня нет и никогда не было ни сестры, ни брата, я единственный ребёнок в семье. И я понятия не имею, кто и зачем направил вас сюда, так что, думаю, наша встреча окончена.

– А разве Варвара Леонидовна Тимофеева – не ваша сестра?

На минуту Лена опешила, но, взяв себя в руки, ответила:

– Впервые слышу о такой.

– Эта женщина лежит в больнице, и, скорее всего, жить ей осталось совсем недолго. И потому она просила меня разыскать вас, и…

– Я вам ещё раз повторяю: я не знаю, о ком вы говорите.

Как она посмела! Как посмела дрянь, разрушившая жизнь их семьи, прислать к ней этого скользкого типа! Права была её лучшая подруга Ровена, когда говорила, что жизнь за всякое зло, незаслуженно причинённое ближнему, отплатит так, что любая человеческая месть покажется детской игрой.

– Но как же так… – Васильев достал из портфеля папку. – Вот же, у меня всё записано. Ваш отец, Юрий Иванович Тимофеев, и Леонид Иванович Тимофеев – родные братья. А Варвара Леонидовна приходится вам двоюродной сестрой.

– Боюсь, у вас неверная информация. – Лена встала, давая понять, что встреча окончена. – Юрий Иванович Тимофеев, мой отец, и Леонид Иванович Тимофеев, указанный в ваших документах, – никакие не братья. Просто однофамильцы. И у меня, безусловно, нет никакой сестры, ваша клиентка обманула вас. Я была бы вам очень признательна, если бы вы впредь не беспокоили меня такими глупостями.

Лена с наслаждением наблюдала, как сморчок собирает свои бумаги. Что ж, узнать, что стряслось с Варварой, она, конечно, может. Просто не станет. Какая разница, что произошло с той, кто стал причиной многих несчастий её семьи, её первого настоящего горя и навсегда рухнувшего мира, который в момент оказался ложью.

– Дело в том, что сейчас Варвара Леонидовна…

– Я же вам сказала – понятия не имею, кто это такая. Если у вас всё, то я вынуждена попросить вас уйти, у меня очень много работы.

Адвокат вышел, унося свой портфель, а Лена подошла к окну и взглянула вниз. По проспекту снуют машины, ряд каштанов, высаженных вдоль улиц, выглядит заманчиво, но Лена знает: как только она выйдет из здания, жара схватит её и сожмёт в раскалённых тисках. Нет уж, увольте. Да и идти, собственно, некуда и незачем – работы полно.

Лена вернулась за стол, решив выбросить из головы визит адвоката. Она умела отсекать ненужные мысли, сосредоточившись на чём-то другом, вот и сейчас просто углубилась в отчёт и перестала думать о неприятном визитёре.

Зазвонил телефон, и Лена, узнав звонившую, взяла трубку.

– Привет, Ленусик.

Татьяна, тоже лучшая подруга, с которой дружба сложилась ещё в институте – обе грызли гранит науки на факультете прикладной математики. В отличие от Лены, которая ушла в бизнес, закончив дополнительно бизнес-школу в Москве, Татьяна преподавала математику в металлургическом техникуме. Но они сохранили дружеские отношения, и Лена очень жалела о том, что Ровена терпеть не может Татьяну, дав ей кличку Холостая Пуля. У Ровены всегда была привычка придумывать людям прозвища, которые прикипали к ним намертво, словно она видела саму суть человека, извлекая её и облекая в слова. Например, её бабушку, Людмилу Макаровну, Ровена с детства называла Салтычиха – на что та очень обижалась, но так вышло, что прозвище это осталось с ней и после смерти. Вот и к Татьяне обидная кличка тоже прилипла, за что та Ровену просто возненавидела, но это делу не помогло.

– Здравствуй, Тань.

– Ты как сегодня, занята? А то увиделись бы.

– Вечером буду, часам к семи, не раньше. А может, к восьми, у меня машина в ремонте, я на такси сегодня. Давай завтра, я тебе перезвоню.

– Ладно, давай завтра. – Татьяна засмеялась. – Занятая ты наша. Как твои дела?

– Как обычно. Работа-работа…

– С Серёжкой так и живёте в непонятках?

– Ой, Тань, какие непонятки. Всё предельно ясно: он живёт как считает нужным, а я ему в этом не мешаю. Мне вообще некогда вникать во что-то, кроме работы. Всё, оставим этот разговор. Я тебе завтра перезвоню, когда машину из сервиса заберу, съездим куда-нибудь пообедать.

– Не забудешь?

– Как я могу забыть? Не забуду, конечно. Разве что поменяется что-то, но тогда я тебе обязательно перезвоню.

– Ладно, не буду мешать, до завтра. Удачного дня.

Лена никогда не понимала, отчего Ровена так не любит Татьяну. Её тяготило, что две самые близкие её подруги не ладят и встречаться с ними приходится в разное время. Но с Ровеной было куда как проще… и сложнее одновременно, потому что характер у неё очень колючий. А Татьяна была комфортной – всегда принимала сторону Лены, объясняя это тем, что раз уж дружба, то надо и недостатки принимать. А Ровена недостатков не терпела, и иной раз Лена выслушивала от неё не очень приятные вещи и обижалась про себя – но проходило время, и снова ей звонила. Без Ровены её жизнь теряла остроту.

В детстве, когда их семьи жили в старом дворе, окружённом кирпичными домами, они познакомились на карусели. Им было по шесть лет, стояло такое же лето, возле подъезда пятого дома разгружали мебель, а загорелая девочка в розовом платье, с розовым бантом в длинных белокурых локонах, каталась на карусели, отталкиваясь ногами, обутыми в белые сандалии, в белых же идеальных гольфиках, что было невероятно среди летней пыли. Она была похожа на куклу наследника Тутти, такая же аккуратная и одетая словно на праздник.

Лена зачарованно смотрела на это неземное создание с большими голубыми глазами и маленьким милым носиком, а девочка повернула к ней голову и капризным кукольным голосом спросила:

– Ты тоже хочешь покататься?

Конечно, она хотела. А ещё больше она хотела познакомиться с этой девочкой в таком чистом платье и белоснежных гольфах. И её бабушка Люся, будущая Салтычиха, сказала:

– Посмотри, какая хорошая девочка!

Лена посмотрела. Потом они вместе катались на карусели, и оказалось, что девочку зовут тоже необычно – Ровена, папа у неё художник, а мама – учительница в музыкальной школе. Бабушка восхищённо вздыхала, расспрашивая, откуда они переехали в их двор, и оказалось, что они из Ленинграда, тамошний климат был вреден Ровене.

Как же ошибалась бабушка Салтычиха, когда восхищалась аккуратным платьицем необыкновенной девочки и её белоснежными гольфиками, к которым, похоже, не липла грязь. Как и все остальные ошибались, видя широко распахнутые голубые глазки и золотистые локоны с бантом. И только отец Лены, окрестивший подружку дочери «Чертёнок с пушистым хвостом» – по одноименному мультику, – понимал её сущность, как понимал всё на свете. Пока в какой-то момент это понимание не привело его к тому, что их мир рухнул. И тогда именно Ровена смогла удержать в своих ладонях обломки и соединить их для Лены в некое подобие жизни.

«Надо бы позвонить и встретиться. – Лена вздохнула. – Давно не виделись…»

С Ровеной они действительно виделись нечасто. Окончив институт, подруга решила не ждать милости от природы и нырнула в бизнес – открыла небольшую точку на рынке, где торговала одеждой. Через несколько лет у неё уже было три точки, а три года назад Ровена открыла магазин, где торговала той же одеждой, но от модных торговых марок. Там одевалась и Лена, для которой Ровена всегда привозила вещи по индивидуальному заказу, заранее выбранные подругой в каталогах.

– Елена Юрьевна, Михаил Борисович спрашивает, готовы ли документы для «Оникса», он завтра собирается с ними встретиться.

– Готовы. Скажи, что я ему их пришлю.

Конечно, готовы – вот только папка осталась дома на столе. Утром она позабыла их второпях, а это означает, что ей придётся поехать домой. Поскольку машина в сервисе, нужно вызвать такси. Вздохнув, Лена взяла следующий отчёт. Поедет через час, как раз к обеду, дома и поест, там суп остался. Можно будет в душ сходить и сменить бельё и блузку, это приятный бонус.

– Тамара, закажи мне такси, через час пусть подъедет.

Можно, конечно, взять машину, которая принадлежит предприятию, водитель бы отвёз её и подождал, но Лена не хотела, чтобы её компаньон Мишка Овсянников знал, что она ездила домой. Вот не хотела, и всё. И ничего бы Мишка не сказал, но она не хочет лишний раз показывать, что может забыть бумаги. Все знают, что она исключительно дисциплинированна. Она никогда не забыла бы эту папку, с которой работала до ночи, если бы утром Сергей не затеял очередной скандал на ровном месте.

Лена никогда не понимала, как ему это удаётся – находить повод для скандала, иногда ей казалось, что он это делает специально, вот только зачем? Но в этот раз скандал вспыхнул совершенно из ничего, и Лена так торопилась убраться из дома, что проклятая папка с бумагами осталась на столе в её спальне.

У них с Сергеем давно уже были разные спальни. Сначала ему не нравилось, что она допоздна сидит за компьютером или шелестит бумагами, потом её стал напрягать его храп, неожиданно появившийся и практически лишивший её нормального сна. Всё стало намного проще, когда они переоборудовали её кабинет под спальню для Сергея – «дорогая, а вдруг гости, а у нас ещё одна спальня!» – как будто люди не могли переночевать на диване в гостиной. Гипотетические гости, которых никогда не бывало, потому что у Сергея с друзьями не сложилось, а у Лены были Ровена и Танька, и никто из них никогда не оставался ночевать. Но раздельные спальни оказались отличным решением, и если бы Сергей периодически не закатывал скандалы, то и вообще всё было бы отлично.

Лена думала о том, что в обед Сергея дома не будет и она сможет часик побыть одна. Какое это блаженство – побыть дома без него, когда вообще такое было в последний раз? Она уходит – муж ещё дома, приходит – он уже дома, они постоянно натыкаются друг на друга, и она вынуждена быть идеальной: никакого лица без макияжа, никаких удобных халатов или треников, причёска должна выглядеть идеально, и чистота должна быть тоже идеальной… но всё равно всё не так, она, Лена, постоянно «эгоистка и бегунья за дензнаками». И плохая жена, невнимательная к потребностям супруга, жить с ней невозможно из-за её вечной занятости, чёрствости и холодности. И бог знает, что ещё, зачем вообще так жить, когда его жертву никто не ценит.

Лена привыкла думать, что Сергей принёс себя в жертву, живя с ней. Ведь и правда – ну, кто станет терпеть, что жена делает карьеру, покупает машину, занимается какими-то важными делами, в то время когда муж не может найти нормальную работу – где его бы ценили так, как он того заслуживает.

Лена отложила бумаги и, подхватив сумку, вышла из кабинета.

– Елена Юрьевна, такси подъехало.

Всё точно, как она хотела.

– Тома, я буду через час. Ну, может, через полтора. – Лена посмотрела на стол помощницы, заваленный бумагами. – Закончишь с этими папками – и можешь пойти пообедать.

Спускаясь в лифте, Лена вдруг вспомнила старый мульт о Золушке, где мачеха в многочисленных подбородках, сидя в карете, перечисляла несчастной падчерице список дел, а потом, глумливо захохотав, возвестила: и на бал полюбоваться сможешь в окно дворца! Карета умчалась в блистательную жизнь, а несчастная Золушка отправилась сажать сорок розовых кустов.

Тамара не была похожа на Золушку. Толстенькая, круглолицая и всегда немного испуганная, она ужасно старалась – и ужасно боялась свою начальницу. И сейчас, вспоминая злую мачеху, Лена даже хихикнула. Ну, подбородок у неё всего один, остренький, обтянутый смуглой кожей, и едет она не в карете, а в такси, и не на бал, а домой… но ситуативное сходство, несомненно, есть.

Поднявшись на свой третий этаж, Лена открыла дверь и вошла в квартиру. Прохладный воздух приятно охладил кожу, и она, заранее предвкушая тёплый душ и горячий суп, поспешно закрыла за собой задвижку на двери. Отличная вещь – задвижка. Даже если есть ключ, задвижка не впустит пытающегося войти. Кто бы ни пришёл, он в квартиру не попадёт, пока Лена не откроет. Из-за этой задвижки они с Сергеем не раз ссорились, когда она приходила раньше него и запирала дверь на задвижку, а муж потом вынужден был звонить в звонок, словно он не хозяин, а непонятно кто. Но сейчас он не придёт – разгар рабочего дня, и она сможет побыть одна, это отлично…

Что-то было не так. Какой-то запах, что ли… или эти босоножки, которые вообще непонятно откуда тут взялись. И звуки из глубины квартиры.

Лена сбросила туфли и прошла по коридору в сторону звуков, доносящихся из её собственной спальни, ощущая босыми ногами блаженно прохладный паркет. Осторожно заглянув в дверь, Лена хмыкнула – надо же, какой её Сергей затейник, оказывается. Но мог бы и в собственной спальне пристроиться, хотя у неё, безусловно, кровать более просторная. И голова у него не болит, что характерно, и давление высокое именно там, где надо… А одежда гостьи разбросана по полу, словно срывали её в порыве страсти… Сергей и страсть? Стадо слонов сдохло в джунглях, не иначе.

Трусы красного цвета лежали на столике поверх забытой папки.

– Я тебя обожаю!

Дама стояла на четвереньках, лица её Лена не видела – но голос узнала. А забытая папка лежала на столике у окна, и взять её надо во что бы то ни стало, Мишка ждёт документы, но после этих трусов, небрежно брошенных поверх открытых файлов, бумаги, пожалуй, придётся выбросить, а то и сжечь. Просто сейчас главное – их взять незаметно, потому что ждать, пока эти двое накувыркаются, как-то не по фэншуй.

Какое-то время Лена стояла в раздумьях, но ей нужны эти документы, а ещё надо как-то обозначить своё присутствие, потому что ситуация крайне неловкая. Не найдя никакого более удачного решения, она вошла в спальню и подошла к столику. Может, эти двое не заметят её? Хотя, конечно, надеяться на это глупо.

– Ой…

Татьяна вскочила, лихорадочно зашарив в поисках чего-то, чем можно прикрыться, вид у Сергея тоже был не слишком счастливый.

– Привет, Тань. – Лена в упор рассматривала любовников. – Извини, если помешала.

– Лен, это…

– Дорогая, ты всё неправильно поняла! – пролепетал Сергей.

Лене вдруг вспомнилось, как они с Ровеной ходили на «Тартюфа» – чёрт знает, отчего ей во всякие неприятные моменты лезут в голову разные глупости, но она вспомнила тот вечер и как они с Ровеной поехали потом в свой старый двор и до самой полуночи катались на карусели, поедая пирожные, купленные в фойе театра и не съеденные в антракте.

Лена взяла папку и молча вышла из квартиры.

2

Лето насмешливо щурилось безжалостным глазом солнца сквозь листья каштанов.

– Когда приходит лето, в мире наступает гармония. – Ровена улыбнулась, на её загорелых щеках заиграли ямочки. – Ненавижу зиму.

– А Новый год?

Это был их вечный спор, они всегда его заводили – и всегда искали новые аргументы. Игра, забавная для них обеих. Лена смотрит на Ровену и понимает, что именно сейчас та – снова её якорь, её каменная стена, то неизменное, что было, есть и будет у неё всегда. И неважно, сколько недель или месяцев они не виделись. Ровена всегда встречает её так, словно расстались они вчера.

– Ленка, меня он практически не радует. Разве что как развлечение для Тимки, вот ему это пока в кайф – ёлка, подарки, ощущение праздника, и я стараюсь, чтоб у него всё это было. – Ровена потянулась за пакетом сока, её длинные ногти хищно блеснули. – Вот в детстве – да, в детстве я ждала Новый год. У нас дома наряжали ёлку – не так, как сейчас, какими-то одинаковыми шарами и бантами, а такую, помнишь, настоящую: куча разных игрушек и дождик, дождик!

– Да помню я…

Странно посреди лета вести разговоры о ёлке, но с Ровеной это было запросто.

– То-то, помнишь… Гирлянд электрических у нас не было, но ёлка была самой красивой из всех ёлок, и каждый год казалось, что именно эта – самая прекрасная, и прежде такой не было. А потом ночь – о-о-о, такая волшебная, и ожидание Деда Мороза – я долго в него верила, прикинь! А утром – подарки под ёлкой. Мы не очень богато жили, но подарки были всегда. Тогда я любила Новый год, а сейчас – нет. Ушло ощущение ожидания праздника, чуда, понимаешь? И снежинки тогда казались сказочными, а сейчас снег просто помеха на дороге. А вот лето… я всегда любила лето, потому что меня отвозили в село к бабуле и там я делала что хотела.

– Ты и сейчас делаешь что хочешь. – Лена рассмеялась, глядя на неё. – Хотела бы я посмотреть на того, кто попытался бы тебя заставить делать то, чего ты не хочешь.

– Много таких было. – Ровена вздохнула. – Ты же помнишь, родители одно время очень строго со мной обходились, им всё казалось, что я покачусь по наклонной плоскости и закончу свои деньки в тюрьме. И потом тоже хватало желающих нагнуть меня. Так что за своё право делать то, что я считаю нужным, мне пришлось побороться. Но оно того стоило, вот что.

Они сидели на открытой площадке летнего кафе и потягивали сок. Ровена категорически отказалась заходить внутрь, где кондиционер давал возможность отдышаться от летней жары – она любила жару и лезла на солнце, как мифическая саламандра в огонь. Лена знала это свойство подруги и не спорила, с Ровеной спорить бесполезно. Тем более что на улице было прекрасно: яркие петунии свисали с подвесных горшков, от фонтанчика исходила прохлада, а в тени каштанов оказалось не так жарко, как можно было ожидать.

– Нам надо чаще встречаться, что ли. – Ровена помешала в креманке мороженое и налила в него кока-колы, смесь вспенилась. – Попробуй, это вкусно.

– Нет уж, уволь. – Лена отправила в рот ломтик апельсина. – Питаешься ты ужасно.

– Я знаю. – Ровена фыркнула. – Потому я толстая, а ты нет.

– Ты не толстая, ты…

– Ай, брось. Почти девяносто килограммов даже при моём росте – много. – Ровена ухмыльнулась. – Но мне плевать, честное слово. Лен, что случилось-то?

– Ничего. Просто захотела тебя увидеть и рада, что ты нашла для меня время.

– Ври больше. – Ровена отпила из креманки жуткую пенистую смесь. – Зря не хочешь, это вкусно. Я тебя, подруга, знаю как облупленную. Давай расскажи, что стряслось.

– Я… честно, ничего. Всё хорошо.

– Ну-ну. – Ровена постучала по стакану ногтем, накрашенным ярко-красным лаком с какими-то стразами. – Ленк, мне что, мышь тебе за шиворот запустить?

Лена поёжилась – представить живую, с ужасными лапами мышь у себя за шиворотом было жутко. Тем более что шиворот – вот он, от льняного пиджака. Это Ровена вырядилась в персиковый топ и немыслимой расцветки юбку, плевать ей на всё, даже на то, что лилия на её загорелом плече приковывает взгляды. А у Лены всё как положено: офисный строгий костюм, льняной, привезённый для неё Ровеной «из городу Парижу». И мышь… ну, нет. Конечно же, никакую мышь Ровена не припасла, это понятно, только Лена и правда хотела рассказать о своей проблеме, но теперь, глядя на беспечное лицо подруги, вдруг передумала. Ровена не поймёт. Она всё меряет своей собственной, ни на что не похожей меркой, и её выводы иногда шокируют. Правда, чаще всего она оказывается права…

– Ленк, ну чего ты куксишься? Давай плюнем на всё и поедем на Набережную, купим вредной еды и побродим по отмели, а то и искупаемся?

– Прямо сейчас?!

– Ну, а что? Красиво жить не запретишь.

– Рона, ты что. Мне в офис надо возвращаться, и купальника нет, и…

– Глупости всё это. Плюнь, и поехали.

– Нет, я не могу… вот так сорваться. – Лена вспомнила свой ежедневник, лежащий в сумке. – Я не планировала.

– Я тоже. – Ровена улыбнулась, подставляя лицо солнцу. – И плевать. Давай, Ленка, решайся. Может, это будет лучший день в твоей жизни, а ты просидишь его в офисе, жуя морковку, как кролик. Мы купим у Заура шаурмы и кока-колы – лучшая шаурма у Заура, он соус делает сам, с кинзой! – и поедем. Там классно: река блестит, вода тёплая, лето же!

– Но я…

– Плюнь, поехали.

Ровена щёлкнула пальцами, и материализовалась официантка со счётом. Видимо, Ровену здесь знали и она тоже знала персонал, потому что, оплачивая счёт, спросила:

– Кать, как мама?

– Спасибо, Рона. Тот врач, с которым ты меня свела, очень помог. – Официантка улыбнулась. – Отлично выглядишь.

– Звони, если что. – Ровена поднялась, кивнув официантке. – Удачного дня, Катя.

Они вышли прямо в солнце, машина Ровены нагрелась, но она, вместо того чтобы включить кондиционер, просто открыла окна.

– Ты чего без тачки? – спросила она.

– В сервисе она, помпа полетела. Рона, жарко до невозможности, включи климат-контроль.

– Ты что! Испортить мне всю каторгу хочешь своей холодилкой? Сейчас будет прохладнее, окна открыты. О-о-о, как же я люблю садиться вот в такую горячую машину! Ленка, сними свой пиджак, на тебя смотреть страшно! Зачем ты летом надеваешь этот ужас?

– Дресс-код. – Лена вздохнула и расстегнула пуговицы. – Не могу же я требовать от подчинённых то, чего не выполняю сама.

– Жуть какая-то. Я бы такое не стала носить даже под страхом смертной казни.

Ровена припарковала машину у ряда ларьков.

– Сейчас, погоди.

Лена покорилась судьбе. Никогда она не умела сопротивляться Ровене, за что её в детстве бабушка Салтычиха обзывала тряпкой. Их обоих в детстве одинаково ломали под социум, но Ровена оказалась крепким орешком, а она, Лена, – да, тряпкой, потому что приняла правила игры. И только Ровена напоминала ей, что были и другие времена.

Лена сняла пиджак и, аккуратно уложив его на заднее сиденье, почувствовала облегчение – лёгкая блузка отлично пропускала воздух, а голым рукам под лучами солнца было приятно.

– Вот, еда у нас есть, пить тоже взяла, бутыли ледяные, пока доедем, будут в самый раз. Правильно, что сняла пиджак, ни к чему он тебе сейчас.

– Я без купальника и…

– Ленка, в багажнике есть парочка халатов. Перестань дёргаться и наслаждайся.

Город, по-летнему горячий и пыльный, мчится мимо окон машины, ветер треплет светлые волосы Ровены, небрежно распущенные по плечам. И Лена снова подумала о том, что из всех тех, с кем прошло её детство, Ровена изменилась меньше всего. Нет, дело не во внешности. Из угловатого голенастого подростка Ровена к своим тридцати пяти годам превратилась в довольно крупную барышню, но лицо её осталось всё тем же лицом большеглазой куклы, вьющиеся крупными локонами волосы не потемнели, и голос тоже остался прежним, и смех, и все её повадки. Лена словно снова перенеслась в детство, когда они носились по улицам, устраивали свои бешеные игры и влипали в истории. Бабушка потом бранила Лену и запрещала ей водиться «с этой долговязой прощелыгой из пятого дома». Но как не водиться, когда именно с ней интереснее всего? И чужие чердаки, набитые разным хламом, и старое пианино в подвале дома, где у них был штаб, на котором по очереди играли Ровена и Лёвка Иванцов, и много чего ещё. А потом всё закончилось – детство закончилось.

– Вот здесь остановимся.

Ровена припарковалась в кустах в густой тени, зашелестели ветки по стеклу, но машина практически не видна, и солнце её не достанет. Остановившись и заглушив двигатель, она открыла багажник, вытащила большой картонный ящик и, порывшись там, бросила Лене свёрток.

– На-ка, держи халат и шлёпанцы, изжаришься скоро в своём дресс-коде.

– А купальник?

– На, не плачь. – Ровена бросила Лене на колени яркие полоски ткани. – Это Тимкиной девочки, но ты тощая, тебе будет в самый раз. Надевай, не сомневайся, он стиранный.

– А ты?

– А у меня бельё чёрное, сойдёт и так. – Ровена стянула топ и юбку, бросила их в багажник. – Давай мигом, я купаться хочу – просто сил нет.

Ровена могла плавать часами. Она не любила море и никогда не стремилась летом во что бы то ни стало поехать к морю, ей всегда хватало реки. Её даже звали так, как звали одну из рек – Рона, и подруга утверждала, что все реки мира – это одна река. Она могла плескаться в воде часами, бродить по берегу или сидеть на парапете Набережной. Лена никогда этого не понимала: река пугала её своим течением, на берегу водились лягушки и змеи, водоросли щекотали ноги, в них тоже водилось всякое, что повергало Ровену в восторг, а Лену – в трепет.

– Ленка, ты чего?

– Ты же знаешь, что я боюсь всего маленького, безмозглого и кусачего.

– Ой, смотри, какая стрекоза!

Словно и нет вокруг гремящего задымлённого города, который делит на две части река. Здесь зелено и тихо, стрекозы кружат над ветками ивняка, растущего по берегу, и над жёлтыми кувшинками, колыхающимися на воде и словно вылитыми из воска.

– Идём купаться, смири свои фобии и наслаждайся.

Они прошли по горячему песку сквозь заросли, Лена опасливо поглядывала по сторонам – вдруг ящерица или гадюка, песок пёк ноги даже через подошвы резиновых шлёпанцев, и Лена почти бежала за Ровеной, которая пробиралась впереди, как атомный ледокол, держа в руках пляжную сумку.

– Рона, подожди!

– Торопись, Ленка, этот гадский песок скоро закипит. Жжётся, зараза!

Они выбрались к берегу, и Лена ощутила ногами спасительную прохладу – здесь песок был влажный, и она, сняв шлёпанцы, даже застонала от блаженства.

– Боже, как хорошо.

Только сейчас она поняла, как устала, перегрелась и как ей хочется войти в воду и погрузиться с головой в прохладу, и плевать на водоросли и лягушек.

– Пить будешь? – Ровена бросила ей кока-колу. – Только банки в пакет складывай.

Лена откупорила банку и отпила – холодный шипящий напиток охладил её, она отхлебнула большой глоток и икнула. Всегда шипучка действовали на неё так, и она её не пила, но Ровена не признаёт других напитков, так что Лена, вздохнув, снова сделала глоток. Ну, один-то раз можно.

– Я купаться. – Ровена сбросила халат и тапки на траву. – Ты как?

– Пожалуй, и я искупаюсь.

Лена оглянулась – прибрежная трава с вкраплениями каких-то ярко-жёлтых цветочков выглядела вполне чистой, но в одежду запросто могла заползти гадюка, а значит, по возвращении надо осторожно потыкать шмотки палкой, мало ли…

– Ленка, вода божественная, что ты там копаешься!

– Она же никуда не денется. – Лена уложила халатик поверх одежды Ровены и ступила в реку. – О-о-о, супер!

Прохладная прозрачная вода остудила её ноги, и Лена вдруг почувствовала лето. Вот было оно, это лето – с тополиным пухом, первыми черешнями, клубникой – но она не ощущала его так, как когда-то, не чувствовала щенячьего восторга от свободы, синего неба и запаха реки, перспективы прожить этот день так, чтобы вечером гудели ноги, и, лёжа в чистых прохладных простынях, осязать, как разомлевшее отмытое тело горит от загара. А сейчас, ступив в воду, Лена вдруг почувствовала себя так, как в детстве. И ещё была Ровена – всё та же безрассудная, предоставленная сама себе, она плыла впереди, её волосы намокли и колышутся в воде, словно диковинные водоросли, и сама она, такая весёлая и безмятежная, словно и нет где-то там жизни, которой жить просто невозможно. Жизни, от которой болит в груди и давит в висках. Словно нет ничего, что делает её невыносимой и иногда очень страшной. Словно не касается её та жизнь – за пределами реки. И так знакомо колышутся волосы Ровены в воде, она никогда не пыталась их подвязывать во время купания. Она есть и всегда будет – Ровена, долговязая прощелыга из пятого дома. И хотя она уже не живёт в своей старой квартире, а на её когда-то очень тощем каркасе появились заметные округлости, ничто не поменялось. Ровена не станет ей поддакивать, просто чтобы не раздражать, она всегда скажет ей правду, она не будет трахаться с её мужем – она здесь и всегда будет рядом, и это отлично.

– Ленк, смотри, какие кувшинки.

Ровена заплыла в заросли речных цветов. Она могла держаться на воде, практически не шевеля конечностями, – Лена так не умела, плаванье было для неё спортом, а Ровена не уставала абсолютно. Вот и сейчас она вплыла в заросли кувшинок и будто встала на отмель – руки её свободно дотрагивались до восковых чашечек, гладили широкие листья, она что-то высматривала среди стеблей – а Лена только и могла что плыть, потому что здесь глубоко, так стоять в воде она не умеет.

– Как это у тебя получается?

– Стоять в воде? – Ровена ухмыльнулась. – Сто раз ты меня спрашивала.

– Спрашивала, да. – Лена фыркнула. – И стоять, и лежать на воде ты можешь, и плыть несколько километров, даже не запыхавшись, не то что…

– Ну, не знаю я, Ленк. – Ровена ловко перевернулась и улеглась на воду, тело её заколыхалось в такт волнам. – Не знаю, сто раз тебе говорила. Вот легла и лежу – держит меня вода. И плыть могу, почти не шевеля конечностями, – вот и не устаю. Но это только в тихую погоду, когда волн нет.

– Не утешай меня.

– У тебя макияж потёк.

– Ну, и хрен с ним.

Они переглянулись и захохотали. Лена с восторгом ощутила то, чего не ощущала давно: лето и свободу. И то, что грызло её изнутри, просто исчезло. Всё неважно, оказывается. Вода всё смыла, река унесла, она и не заметила, когда.

– Есть хочу…

– Там шаурма в сумке имеется, поплыли на берег. – Ровена осторожно проплыла сквозь кувшинки. – Люблю я эти цветы…

– А не рвёшь никогда.

– Потому и не рву, что люблю. Сорву – цветок завянет, умрёт, и всё. А я хочу, чтоб он жил – ведь всю зиму мёрзнет на дне, ждёт лета, как и я. Только летом можно жить.

– Тебе в Африку надо.

– Там негры, змеи, болезнетворные микробы и жуткие гады.

– Змеи и тут есть.

– Есть. – Ровена вышла из воды, и Лена в который раз с завистью отметила, что тело подруги варварски прекрасно, хоть и не модельное. – Ленк, тебе с острым соусом или так?

– Давай так, знаю я твои острые соусы, есть невозможно.

– Тоже верно.

Ровена достала из сумки плед и расстелила на песке. Туда же последовал увесистый пакет с едой, банки с колой и пачка салфеток.

– Ты просто пикник устроила. – Лена уловила запах еды, и её рот наполнился слюной. – Чёрт побери, жрать-то как охота.

– Ну, так вперёд, чего ты ждёшь?

Ровена развернула пакет и подала ей шаурму. Лена, питавшаяся по диетической программе полезной едой, в ужасе зажмурилась, но запах сводил её с ума, и она откусила – вкус оказался непередаваемым.

– Ты, Ленка, ешь всякую траву, вот и превратилась в кильку. – Ровена отпила из банки шипучку и блаженно потянулась всем телом, сидя по-турецки. – Давай выкладывай.

– Что?

– Ну, ты уж меня совсем за дурру-то не держи. – Ровена хитро прищурилась. – Что-то тебя гложет, и сильно, раз ты ко мне прискакала среди дня, и мне даже удалось сманить тебя на реку. Было б это что-то простое, ты бы с Холостой Пулей поделилась, но тут что-то такое, чего ты ей доверить не можешь. Рассказывай, а то купаться хочется.

Лена вздохнула. Конечно, она бы рассказала Таньке – только именно ей она ничего рассказать не может, Танька и сама всё знает.

– Рона, я…

– Давай не тяни. – Ровена вздохнула, оглядев до половины съеденную шаурму. – Заур мне по знакомству их такими здоровенными делает… Так что там стряслось-то? Снова с Серёгой поцапались?

Она это сказала – словно о чём-то незначительном, и Лена вдруг подумала: а ведь так оно и есть. Живут они с Сергеем как чужие, связывает их только квартира, да и та принадлежит ей, и она частенько думает о том, стал бы Сергей тянуть эти ненормальные отношения, будь у него куда съехать, и ответ всегда был очевиден, но думать об этом не хотелось, потому что тогда пришлось бы что-то решать, а решать тоже не хотелось. Очень страшно вдруг остаться одной. Татьяна всегда ей сочувствовала, сопереживала… до сегодняшнего дня.

– Поцапались… – Лена вытянула ноги, касаясь песка за пределами пледа, и большим пальцем ступни прочертила линию. – Я папку забыла с документами, а они мне нужны сегодня. В обед поехала домой, а эти… там.

Как объяснить Ровене, что она в тот момент почувствовала, Лена не знала. А самое главное, как объяснить то, чего она в тот миг не почувствовала? А именно – горя, злости и что там ещё положено чувствовать обманутой жене? Так вот: ничего этого не было. И напрасные метания по комнате Татьяны, спешно собирающей трусы и лифчик, и преувеличенно громкий голос Сергея: «Милая, это не совсем то, что ты думаешь…» А что, собственно, ещё она должна была подумать? Всё это было глупо, по-мещански банально и совершенно ей безразлично. Она стояла посреди этого бардака, смотрела на свою почти лучшую подругу и мужа, с которым прожила десять лет, и не ощущала ничего, кроме отвращения от того, что оказалась втянутой в такую пошлую, практически классическую библейскую историю, в которой уже заранее все роли расписаны. Но играть свою роль ей не хотелось совершенно, и эта проблема оказалась похлеще голой Танькиной задницы с целлюлитом.

– Прикольно. – Ровена хмыкнула, глядя на неё поверх банки с колой. – И что теперь? Насколько я могу судить, сердце твоё не разбито ни капельки.

– Нет, не разбито.

– Ну, тогда слушай, что я думаю. Ты же за этим ко мне пришла?

– Собственно, да.

– Конечно. – Ровена снова потянулась. – Помнишь, где-то около года назад я у тебя спросила, на кой ляд ты живёшь с Серёгой, если вы лет пять спите в разных комнатах?

– Помню.

– А помнишь, что ты мне ответила?

– Не очень…

– Я тебе напомню. – Ровена состроила глумливую гримасу. – Ты на полном серьёзе затянула бодягу насчёт того, что, дескать, вас связывают более высокие отношения, которые не сводятся к сексу, вы просто родные люди, и бла-бла-бла. Я тогда это послушала и решила, что ты, подруга, похоже, спятила. Но промолчала – не в моих правилах давать непрошеные советы. Но вот что я думаю сейчас. Иногда жизнь ставит нас в ситуацию, когда нужно принимать неприятное решение – но мы его не принимаем. По разным соображениям, чаще просто не боимся попасть в неудобную эмоциональную ситуацию. Ну, и тянется это какое-то время, пока некто решает: а, так ты не хочешь принимать решение, когда оно очевидно? Что ж, тогда не жалуйся, когда его примут за тебя. И случается нечто, что ситуацию как бы развязывает, но при этом тебе очень неприятно, а иногда и по деньгам убыточно.

– Некто?

– Ну да. Считай это решением твоего Ангела, или вмешательством высшего разума, или судьбой, которую не обманешь, но это всегда именно так: если ты не принимаешь нужное решение, его принимают за тебя. Но есть подвох: ты должна извлечь урок, и если ты его не извлечёшь, ты снова попадёшь в точно такие же условия и тебе снова придётся решать. В общем, где-то так. Я думаю, что сейчас решение приняли за тебя и ты наконец сделаешь то, что должна сделать.

– Эзотерика какая-то… Я понимаю, что нужно как-то на это всё реагировать, но дело в том, что я совершенно не злюсь, мне всё равно.

– Лен, какая разница. Это отличный повод избавиться от обременительных отношений, которые давным-давно нужно было закончить, и ты это знаешь, и давно знаешь, вот что плохо. Знала, но ничего не делала, боялась что-то менять, не хотела ссориться – ну, как обычно. А ведь это неправильно. Где-то ходит именно твой человек, а ты не можешь с ним встретиться, потому что увязла в неких очень высоких отношениях. Настолько высоких, что их сути ты и сама не понимаешь. Зачем ты с ним живёшь, если ты его не любишь, он тебя не любит, ты его не уважаешь, как и он тебя? Вот объясни мне, зачем это тебе нужно? Я понимаю, зачем это ему, но тебе-то какая польза? Чтоб замужней дамой считаться? Чтоб маман тебя не грызла? Зачем?

– Просто мы давно вместе… и куда пойдёт Сергей, если я с ним разведусь?

– Ему сорок один год, он уже достаточно большой мальчик, чтобы позаботиться о себе. – Ровена прикончила колу и спрятала пустую банку в пакет. – Точно так же, как он умеет пристраивать свой член, он пристроит и всё остальное. У него просто не было необходимости, вот он и расслабился, но это не страшно, напряжётся. Так что ты думаешь с ним делать?

– Не знаю… Я хочу, чтобы всё решилось как-то без моего участия. Чтобы я пришла домой, а он уже забрал вещи и уехал. Куда-нибудь.

– Идиотская привычка избегать любого конфликта, даже в ущерб себе. Причём работает это у тебя как-то выборочно – только в личных отношениях. – Ровена сердито посмотрела на неё. – Ленка, я в принципе не понимаю, чего ты боишься.

– Я не боюсь. – Лена вздохнула. – Рона, я не хочу в этом участвовать. Разборки какие-то, что-то надо говорить, и…

– О боже ж мой! Ленк, тут уж как водится. Либо ты сейчас что-то решаешь в свою пользу, либо, насколько я знаю типаж твоего супруга, он немедленно начнёт кампанию активного покаяния под благовидным флагом спасения вашего брака и зальёт тебя потоками показной романтики насчёт второго шанса. Если ты на это клюнешь – хотя отлично будешь знать, что всё это лажа, но клюнешь просто чтобы не встревать в скандал, – то после пожалеешь, и не раз.

– Ты мне предлагаешь сыграть обманутую жену?

– Более удобного случая может и не представиться. – Ровена достала из пакета ещё одну банку шипучки и открыла её. – Он станет осторожнее, затаится, и ты его потом вообще не выдворишь – повода не найдёшь, а без повода ты не сможешь дать ему пинка. Ну, так вот: как раз сейчас у тебя появился отличный повод, вполне законный даже в твоих собственных глазах, а главное – ему возразить будет нечего, ты же его со спущенными штанами поймала.

– Тоже верно. – Лена снова вздохнула. – Что бы он ни сказал, всё это не перевесит того, что я видела. Чёрт, мать меня просто со свету сживёт…

– Лен, а ты не хочешь под это дело и маме пистон вставить? Ну, под соусом расшатанных нервов? Чтобы перестала наконец совать нос в твою жизнь, в которой она, по сути, вообще никогда участия не принимала.

– Ну, своей-то жизни у неё нет.

– Это не твоя вина, а её собственный выбор. Так что ты подумай, случай уж очень удобный, чтобы развязаться со всеми, кто висит на тебе столько лет. Пули это тоже касается. Никогда не любила эту подхалимку.

– Я знаю. – Лена вздохнула. – Ты насчёт неё оказалась права. Пустышка, обычная пустышка. Столько лет притворялась подругой, а сама… Ты была права.

– Я всегда права, пора бы тебе привыкнуть. – Ровена стряхнула песок, высохший на ногах. – Я всегда знала, что она собой представляет, как и твой супруг, хоть ты и задвигала мне насчёт высоких отношений. Так что самое время дать пинка всем, кто отягощает своим присутствием твой быт и засоряет твою энергетику. Маму тоже не забудь, кстати. Она вообще энергетический вампир.

– Ты что, в эзотерику ударилась?

– Ну почему – ударилась? Так, поинтересовалась, кое-что для себя нашла. И что ты теперь будешь делать?

– Подумаю. – Лена доела шаурму и отправила смятые салфетки в пакет для мусора. – Мы с тобой чудовища какие-то, да?

– Отчего это?

– Ну, сидим тут, планируем такое…

– Лен, другой жизни у тебя нет. И провести её рядом с никчёмным, неумным и мелким мужиком – глупо и непростительно. Мужчина, который рядом, должен вызывать уважение. Прежде всего – уважение. Ну, и страсть тоже. У меня страсть прямо пропорциональна уважению, то есть если уважаю – буду с ним спать. Ну, конечно, если его запах мне понравится. Не уважаю – всё, досвидос, на пушечный выстрел не подпущу к себе.

– Я просто привыкла, что он всегда есть… и не всё у нас было плохо, когда-то было отлично.

– А потом прошло. – Ровена безжалостно ухмыльнулась. – Ленк, отношения – это не навсегда. Нет, в идеале, конечно, мы хотим навсегда, но много ли ты знаешь людей, у кого это получилось? Не чтоб просто жили вместе в одной квартире, давно чужие друг другу, но типа вместе, а именно чтоб любовь там, взаимное уважение, страсть… много таких пар ты знаешь? Ну, мои родители, конечно, а так? Семья – штука очень зыбкая, ухватить не за что, и часто то, что мы принимаем за семью, таковой не является, лезут какие-то другие соображения: материально-квартирные, например. А семья… Вот есть она, и всё как будто неплохо, но в какой-то момент ты чувствуешь скуку. И тут либо вы оба начинаете над отношениями работать, если хотите их сохранить и дороги друг другу, причём работать вдвоём, а ты работаешь одна, и не потому, что человек тебе дорог, а чтоб не затеваться с разводом. И толку от этого никогда не будет, потому что скуку чувствуешь ты и работаешь над отношениями ты, а ему охренеть как удобно с тобой, и правда в том, что вам обоим друг на друга, по сути, давно уже наплевать, это самое главное, и никакие девайсы ничего не изменят. В общем, решать тебе, но упускать такой случай глупо.

– И я останусь одна в тридцать пять лет. – Лена смотрит на реку, понимая, что снова хочет окунуться. – У тебя хоть Тимка есть…

– Ленк, да ты сначала разрули бардак в своей жизни, а потом принимайся маяться бабскими страхами. – Ровена отставила недопитую банку. – Идём, ещё маленько поплаваем, вода классная сегодня.

– У тебя всё как-то очень просто получается.

– А зачем усложнять простые вещи? – Ровена тряхнула высохшими волосами. – Ленк, не надо издеваться над собой самостоятельно, с этим вполне успешно справляются другие люди. Идём, давай поднимайся, искупаемся – и дальше в социум, делать вид, что мы с ними.

– А мы не с ними?

– Нет, Ленка, мы сами по себе. Именно потому мы должны мимикрировать и вливаться в общество. Так что искупаемся, и всё, поедем дальше мимикрировать и вливаться, чёрт с ними.

Они вошли в прохладную воду, и Лена поплыла вслед за Ровеной, и были только она, река и небо. И больше, как оказалось, никто ей не нужен.

3

Кувшинки влажно желтеют на воде, и Лена ощущает себя в абсолютном покое. Ровена права, сегодня придётся сыграть роль, предписанную социумом, иначе её жизнь никогда не будет принадлежать ей самой. Вот как сейчас. И непонятно совершенно, зачем она так долго загоняла себя в рамки, придуманные для неё кем-то другим.

– Рона, а ты никогда не жалела, что… ну, что всё так у тебя сложилось?

– Кое о чём жалела. – Ровена снова улеглась на воду, подставив лицо солнцу. – Помнишь, у меня в детстве кукла была большая, ходячая? Папа из Вильнюса привёз, в длинном платье, с кружевами, с длинными светлыми волосами и ресницами загнутыми? Мы тогда играли в принцесс, и я ей корону делала, и себе тоже… помнишь?

– Куклу твою? Конечно, помню. Завидовала люто, хоть бабушка и утверждала, что моя-то Маша лучше, она гэдээровская, а твоя – «отечественная», но твоя была большая и умела ходить… А при чём тут кукла? Снова эзотерика?

– Никакой эзотерики. – Ровена, лежащая на воде с закрытыми глазами, улыбнулась. – Она у родителей жила, а когда они переезжали, то кукла куда-то делась. Вот о ней я очень жалею, на Молотке ищу время от времени, но пока не нашла.

– Я же серьёзно спрашиваю. О чём-то фундаментальном, так сказать.

– Так и я тебе серьёзно. – Ровена опять улыбнулась. – Ленк, ну а толку жалеть о чём-то фундаментальном, чего ты уже никак не изменишь? Пока ты сожалеешь, твоя жизнь проходит.

Лена перевернулась на спину и попыталась улечься, но тут же хлебнула воды и закашлялась. Рука Ровены поддержала её, пока она откашлялась и снова смогла плыть.

– Тебя в Средние века сожгли бы как ведьму. – Лена ткнула Ровену пальцем в бок. – Помнишь, их водой испытывали? Вот так бросили бы тебя в реку, улеглась бы ты на волнах, тебя бы выловили и сожгли немытые монахи.

– На волнах так не лежится. – Ровена погладила пальцами лист кувшинки. – Лицо заливает. Только если маску надеть, чтоб в нос вода не попадала. А монахи… пусть бы они меня сначала поймали – в реке-то. Плавать тогда умели очень немногие граждане, да и мыться считали греховным занятием. Оно и понятно, мыла не было, а мытьё без мыла – занятие не то чтобы греховное, но зряшное практически… О, а это ещё что?

На берегу рядом с их пледом уселся какой-то парень. Ровена близоруко прищурилась, но без линз ничего не могла рассмотреть, зато Лена отлично разглядела. Парень был высокий, мускулистый, в синих джинсах, распахнутой бежевой рубашке с короткими рукавами и отчего-то босиком. Хотя на песке логично быть босиком, вот только обуви не видать рядом.

– У меня в сумке наши телефоны и ключ от машины. Не хватает ещё, чтоб их украли. – Ровена поплыла к берегу. – Ленк, не отставай.

Берег приближался, Лена опасливо рассматривала парня. Выйдя на мелководье, они побрели по тёплой воде. Лена поёжилась – она не любила конфликтов, а сейчас это вполне может случиться. Интересно, как только Ровена не боится? А ведь не боится ни капли.

Ступив на мокрый песок, они направились к расстеленному пледу. Парень сидел на песке, опустив голову на колени, лица не видно, но он очень крупный, мускулистые руки и хорошо накачанные плечи норовят разорвать ткань рубашки – хорошей, дорогой. Лена мысленно вздыхает – нет, это не пляжный воришка и не наркоман. Ноги его в песке, видно, что шёл он босиком. На левой ступне кровь, она сочится в песок.

– Едем домой, Ленк?

– Ага. – Она с опаской поглядывает на кучку их одежды. – Рона, там могут быть змеи… в шмотки могли заползти…

– Сейчас проверим. – Ровена достаёт из сумки телефон, выставляет мелодию и бросает вибрирующий и громко играющий тяжёлый рок аппарат поверх халата, который перед купанием выдала Лене. – Смотри, никого.

– Оно и понятно, от такого все микробы уже разбежались, не то что гадюки.

Ровена подала Лене халат и сама надела свой, парень сидел спиной к ним, опустив голову на колени. Он никак не отреагировал на их появление, и Лене кажется это странным, но какая разница, если надо просто поскорее уйти – от греха подальше.

– Эй, ты в порядке? – Ровена стряхнула с пледа песок и принялась складывать его. – Ты меня слышишь? Ты в порядке?

– Рона, может, он пьяный, идём…

– Может, и пьяный. – Ровена подала ей сумку и вернулась к парню. – Эй, с тобой точно всё в порядке?

Он медленно поднял голову – на Ровену глянули небольшие карие глаза со слегка расфокусированным затуманенным взглядом.

– Ты как, нормально?

– Не знаю. – Парень огляделся. – Где я?

– Ты на берегу.

– Я… понимаю… Город какой это?

– Да, трава тебе попалась хорошая. Александровск это. – Ровена тронула его за плечо. – Не вздумай лезть в воду, ты что-то принял, утонешь.

– Я… ничего не принимал. – Парень смотрел на Ровену растерянно и беспомощно. – Я… мне надо позвонить… – Он попытался встать, но его качнуло, словно сидел он не на песке, а на палубе корабля в шторм. – Чёрт… мне очень надо позвонить…

– Где ты живёшь? Как тебя зовут? – Ровена поддержала его, не давая ему упасть. – Эй, ты меня слышишь? Не отключайся!

– Я…

– Рона, кто-то сюда идёт.

Ровена кивнула и подтолкнула парня к зарослям ивняка, на ходу забросав песком следы крови.

– Рона…

– Тихо.

Лена поёжилась – ситуация какая-то странная, да это кто угодно может быть, сейчас лето, на берегу много людей тусит, у молодёжи каникулы, жара стоит адская. От одной мысли, что ей сейчас придётся втиснуться в свой костюм, Лену замутило.

По берегу прошли двое – и по тому, как они шли, молча, опустив головы, словно собаки, принюхивающиеся к следу, Лена вдруг поняла, что не с добром они здесь, и парень этот, похоже, от них сбежал. И, вполне возможно, что вляпались они сейчас в очень неприятную историю.

– Идём.

Ровена с усилием подняла парня и подтолкнула его в сторону полосы песка.

– Он же босиком! – Лена почти бежит к машине, раскалённый песок обжигает ей ноги. – Рона, он не пройдёт!

– Пройдёт. – Ровена почти тащила на себе парня, а он шёл с видимым усилием, но спокойно, словно его босые ноги и не обжигал песок. – Он под какой-то наркотой, она для него как анестезия сейчас. Да и выбора у него нет. Видишь, ссадины на руках, две тонкие полосы? Если они не от наручников, то я – папа римский. Нет, что-то нехорошее с ним стряслось, и бросить его здесь никак нельзя.

Добравшись до кустов, среди которых они спрятали машину, Ровена с облегчением вздохнула, открыла дверцу и толкнула парня на заднее сиденье. Он покорно сел, но его ноги были всё ещё на песке, и Ровена, дотронувшись до его ступней, сокрушённо присвистнула и полезла в сумку.

– Рона, что ты там копаешься, надо уезжать отсюда!

– Ноги ему надо остудить, пожгло песком.

Она открыла бутылку минералки и вылила её на босые ступни парня.

– Поранился где-то, вот глубокий порез, видишь? Раскалённый песок должен был ему адскую боль причинить.

– Сама говоришь, накачался он чем-то. – Лена отвернулась, чтобы не видеть манипуляций Ровены с ногами парня. – Ужасно…

– Да ладно, Ленка. Это ещё не ужасно. Вот родишь, тогда всё об «ужасном» поймёшь.

– Дурацкая манера – пугать нерожавшую женщину. – Лена раздражённо фыркнула. – Так и вовсе люди на Земле переведутся.

– Не переведутся, индусы и китайцы размножаются просто неистово. Непонятно, правда, зачем, но тенденция тем не менее в наличии.

Ровена бросила пустую бутылку под сиденье, помогла парню переместить ноги в салон, хлопнула дверцей, и через минуту машина уже летела по Набережной, рискуя нарваться на дорожных вымогателей, но Лене казалось, что едут они недостаточно быстро.

– Рона, мы куда?

– Ко мне домой, куда же ещё. – Ровена фыркнула. – Всё, планы псу под хвост. Но надо его как-то определить, не бросать же.

– Ну да.

Лена оглянулась назад. Парень сидел неподвижно, его карие глаза смотрели в одну точку, и взгляд был какой-то совершенно неживой, как и весь он, большой, наголо выбритый, тоже казался неживым, и только частое дыхание разрушало его сходство с трупом.

– Предложи ему пить, может, он хочет.

Лена достала из сумки тёплую банку.

– Степлилась кола совсем, а воду ты ему всю на ноги вылила. – Осторожно открыв её, чтобы шипучка не вырвалась наружу и не залила салон, Лена протянула банку парню. – Ты пить будешь? Гадость, конечно, но больше нет ничего.

Он молча взял банку и отхлебнул, закашлялся, потом снова отхлебнул и принялся жадно пить. Лену даже передёрнуло – так пить тёплую шипучку мог только человек, мучимый жаждой, а на берегу он воду из реки пить не стал отчего-то.

– Всё, приехали.

Машина зарулила во двор, ворота опустились, закрываясь за ними.

– Тимка сегодня у Карины тусит, явится вечером, так что выгружайтесь. Дьявол, песка натаскали… ну, ладно.

Они вытащили парня из салона и повели к дому. Ровена открыла дверь, и Лена застонала от наслаждения: уходя, Тимка оставил включенным кондиционер, и зайти в прохладный дом прямо с жары было всё равно что вырваться из ада под сень соснового, например, леса. Парень переступил порог, неловко качнулся, опершись о стену, попытался удержаться в вертикальном положении, но что-то в его организме подало ему сигнал выключения тревоги, и он молча сполз по стене.

– Ну вот, тащи его теперь… Ленка, да не стой ты, а помоги. – Ровена взяла лежащего под руки. – Бери за ноги, отнесём в гостевую спальню. Песок с него сыплется в прямом смысле слова…

– Рона, послушай, а если это бандит? Проснётся и прикончит нас обеих?

– Ну, значит, туда нам и дорога, раз мы такие дуры, что подбираем бандитов на берегах рек. – Ровена втащила незнакомца на кровать и подложила ему подушку под голову. – Ладно, Ленка, не бойся. Езжай домой, разбирайся со своим изменщиком – по всей строгости закона, а я уж тут сама.

– Ага, сейчас. – Лена порылась в пляжной сумке, отыскала свой телефон. – Перенесу встречи, не умрут же они там без меня. Дашь мне халат? Мне в душ надо…

– Возьми в шкафу, и полотенце тоже.

– Знаю я, где полотенца. – Лена с сомнением посмотрела на лежащего. – Рона, здоровый он, смотреть страшно. А вдруг маньяк?

– Сексуальный? Заманчиво…

– Тебе всё смех. – Лена фыркнула и вышла, заскрипела дверца шкафа. – Я зелёный халат возьму, ладно? Он на завязках.

– Да бери что хочешь, только душ надолго не занимай, я тоже хочу купаться.

Парень на кровати спал тяжёлым сном, и Ровене показалось, что дышит он как-то уж слишком часто, но тут ничего нельзя было поделать, разве что вызвать врача.

– Ах ты чёрт… А ведь это мысль!

Достав телефон, она набрала знакомый номер. Конечно, кузен не обрадуется её звонку, но делать нечего.

– Валь, это я.

– Рона? Что случилось? – Валентин отлично знал, что звонит ему она в самых крайних случаях. – С Тимкой что-то?

– Нет. – Она вздохнула. – Валь, ты не мог бы приехать ко мне? Тут у меня проблема, похоже. Не телефонный разговор…

– Травма? Болезнь? Отравление?

– Скорее последнее.

– Сейчас буду.

Ровена отложила телефон, думая о том, что неплохо было бы сейчас пойти под душ, вымыть голову, переодеться в чистое, да только в душевой кабинке Ленка. Можно, конечно, пойти в Тимкину ванную, но оставлять лежащего парня без присмотра ей отчего-то не хочется. И дышит он слишком неровно. В прямом смысле слова.

Ровена с интересом рассматривала гостя. Высокий, накачанный мужик лет сорока, с очень короткой стрижкой – если это вообще можно назвать стрижкой. И ведь не похоже, что он лысеет – просто носит такую причёску, а это очень большой минус в её глазах – либо он хочет казаться крутым до невозможности, хотя на вид он и так достаточно крут, либо он полный придурок. Нет, не похож, судя по недавнему короткому разговору, но что можно сказать о человеке, находящемся под воздействием какого-то вещества?

Ровена хмыкнула. Очередной глупый качок, мнящий себя пупом Земли. Что же он принял, а главное – зачем? Ведь он не похож на человека, которого кто-то мог заставить выпить что-то, но факт, как говорится, налицо. Да, лицо – загорелое, самое обычное: короткий прямой нос, сильная челюсть и небольшие глаза – карие, она разглядела. Один из тех мужчин, которых она и на пушечный выстрел к себе не подпустила бы, – куча глупого мяса, реагирующая только на первичные позывы.

Карманы у парня пустые, на теле нет никаких татуировок, но на сгибе локтя видны следы от инъекций. И тем не менее он не наркоман, потому что следа всего три. А на запястьях ссадины, словно от верёвки или наручников, они должны чертовски болеть, но парень так накачан наркотиками, что не ощущает этого.

– Во что же ты влип, дружище?

Ровена принесла таз с водой и помыла незнакомцу руки, потом ноги. Глубокая рана на левой ступне снова начала кровоточить, Ровена тщательно промыла её от песка сначала чистой водой, потом с марганцовкой, а после перекисью водорода, наложила заживляющую мазь. Точно так же обработала ссадины на руках, радуясь, что парень без сознания, потому что все эти манипуляции очень болезненны, если человек в нормальном состоянии.

В ворота позвонили, и Ровена невольно вздрогнула. Это либо приехал кузен, либо кто-то чужой, и этот чужой вполне может оказаться не слишком дружелюбно настроенным, потому что те мужики, что шли сегодня по берегу, были совершенно не похожи на отдыхающих.

– Валь, ты?

– Конечно.

Ровена открыла ворота из дома и с облегчением выдохнула: никогда ещё появление её кузена не было так кстати.

Валентин прошёл мимо клумб и вошёл в дверь, блаженно вздохнув.

– Как это ты догадалась кондиционер включить?

– Тимка не выключил, когда уходил, вот и мёрзну теперь.

– Тогда понятно. – Валентин разулся и взглянул на Ровену исподлобья. – Когда ты мёрзнешь, все нормальные люди чувствуют себя отлично. Что стряслось-то?

– Мы с Ленкой были на пляже…

– Посреди дня? Прекрасное, богоугодное занятие, а если вместо работы, так и вовсе роскошно получается. Красиво жить не запретишь. – Валентин возмущённо засопел. – Так что стряслось? Зачем я тебе столь срочно понадобился?

– Ты дашь мне договорить? – Ровена с трудом подавила желание обругать его прямо с порога. – Парень там был… мы его сюда привезли, потому что он, похоже, что-то принял и теперь дышит странно, я не знала, кому ещё звонить…

– Вы подобрали на берегу наркомана, и ты не нашла ничего лучше, как притащить его в свой дом?! – Валентин даже остановился. – Рона, ты с дуба рухнула?

– Валь, он не наркоман. Идём же.

Она буквально втолкнула кузена в комнату, и тот остановился как вкопанный, глядя на лежащего во все глаза.

– Пашка?!

Ровена поняла, что происходит нечто странное, но пока было очевидно только одно: Валентин знаком с её гостем и его нахождение здесь кузена отчего-то сильно радует.

– Пашка! – Валентин наклонился над лежащим, пощупал пульс, приоткрыл веко. – Следы от инъекций… срочно нужна токсикология… сердечный ритм неровный, ещё бы, накачали тебя, брат, знатно.

Он посмотрел на Ровену, и взгляд его стал очень непривычным – тёплым, радостным.

– Где ты его подобрала, говоришь?

– На берегу, Валь. Недалеко от «Совы» – ну, платного пляжа. Мы купались с Ленкой, глядим – а он около наших вещей сидит. Вот в таком виде, как сейчас. Босиком, кстати. Я сначала подумала, что пьяный, а потом решила – спрошу всё-таки, в порядке ли он, а то ведь в воду бы полез и утоп, если пьян. А у него один глаз на север, другой – на юг, и спрашивает, какой это город? У него рубашка вот эта кучу денег стоит, и джинсы тоже, то есть не похож он на наркомана или алкаша. Ну, вот я его и привезла – думала, пусть отоспится, а он так дышит… Валь, ты знаешь его?

– Ещё бы. Это Паша Олешко, мой хороший друг. – Валентин достал сотовый, потом, минуту подумав, поднял взгляд на Ровену. – Бери свой телефон, сейчас будешь звонить.

– Кому?!

– Рона, пожалуйста, хоть раз в жизни не спорь со мной, хорошо? Просто сделай то, что я прошу.

– Ну, ладно-ладно…

Озадаченная, Ровена выудила мобильник из кармана и вопросительно посмотрела на кузена.

– Вот номер. Там будет мужчина, зовут Александр Михайлович. Скажешь ему следующее: «Я нашла ваши потерянные ключи, можете заехать по такому-то адресу». И продиктуешь свой адрес.

– Валь, ты сдурел?

– Рона, послушай меня. Так надо. Ничего не спрашивай, просто сделай то, о чём я тебя прошу, потом объясню. Ну же!

– Ладно.

Чувствуя себя дура дурой, Ровена набрала номер и, услышав глуховатый голос на другом конце провода, или что там у этих сотовых, проговорила текст. В телефоне повисло молчание, собеседник, видимо, тоже завис, услышав этот феерический бред, Ровена уж совсем было решила нажать на кнопку «отбой», но голос вдруг сказал:

– Понял. Если я заеду в течение ближайших двух часов, это будет удобно?

– Конечно.

– Тогда скоро я буду у вас. Хорошо, что вы нашли ключи, мы обыскались уже.

Отложив сотовый, Ровена уставилась на Валентина, который снова склонился над лежащим, щупая его пульс.

– Это Ленка у тебя в душе?

– Ага.

– А нельзя её домой отправить? – Валентин тяжело повернулся, скрипнули пружины матраца. – Дело очень непростое.

– Мы вместе его нашли. Толку её отправлять домой, она всё знает.

– И разболтает. – Валентин вздохнул. – Знаю я её.

– Колоть ей смертельную инъекцию я тебе не позволю.

– Шуточки… – Валентин вздохнул. – Вот что у тебя за манера – из всего на свете устраивать балаган? Тут дело серьёзное, а ты…

– А что – я? Я привезла сюда твоего приятеля, вызвала тебя, позвонила невесть кому и произнесла какую-то ахинею, и я же устраиваю балаган? Что у тебя за манера вечно меня воспитывать? Ты мне кто, отец родной?

– Отца ты почти довела до инфаркта давно, как и мать!

– Тем не менее они оба живы и здоровы. А ты…

Парень на кровати снова часто задышал, и Валентин, схватив чемоданчик, с которым приехал, принялся перебирать какие-то лекарства.

– Знать бы, что тебе вкололи… Рона, когда он говорил с тобой, что ты заметила, кроме расфокусированного взгляда?

– Ничего, кроме того, что песок на пляже его не обжигал. Вернее, обжигал, но он вроде этого не замечал, а песок был горячий, ступни у него поранены чем-то, и на запястьях тоже раны.

– Вижу. Чем ты их обработала?

– Промыла водой с марганцовкой, потом перекисью залила, и вот… мазь наложила.

– Дай-ка свою мазь. Накупят всяких шарлатанских средств… – Валентин, скептически прищурившись, взял тюбик, прочитал состав и хмыкнул. – Что ж, всё правильно сделала, молодец. Боли не замечал, говоришь… а пил он много?

– Взахлёб, мы ему кока-колу дали, она тёплая уже была, но ничего больше не оказалось, я ему водой ступни охладила, так он колу пил так, словно жажда его мучила, а когда на берегу сидел, воду из реки пить не пытался – вот что странно.

– Он, скорее всего, не понимал, что там вода. – Валентин достал шприц. – Сейчас я возьму у него кровь, а ты поедешь в лабораторию, я позвоню, тебя будут ждать. Сделают токсикологический анализ и выдадут тебе лекарство, привезёшь. И позвонишь Ларисе, договоришься встретиться и объяснишь, что произошло, – но не вздумай по телефону болтать, только при встрече. Всё поняла?

– Поняла, что тут понимать-то… Валь, что происходит?

– Рона, недосуг болтать. – Валентин вручил ей пакетик со шприцем, полным крови. – Езжай сейчас же. И… спасибо, сестрёнка.

Ровена даже не нашлась, что сказать, так неожиданно прозвучала последняя фраза.

– Привет, Валь.

Ленка, вышедшая из душа, вся по-злодейски чистая и влажная, с любопытством заглянула в комнату.

– Лен, свари чего-нибудь пожрать. – Валентин снова что-то искал в своём чемоданчике. – Рона, поторопись, пожалуйста, время сейчас очень много значит.

Ровена сунула ноги в босоножки, схватила со столика ключи и вышла из дома – прямо в пекло. Машина завелась, Ровена открыла окна и выехала со двора. Шприц с кровью, упакованный в прозрачный пакетик, она спрятала в сумку, и теперь сумка лежала на переднем сиденье, словно бомба с часовым механизмом.

Остановившись на светофоре, Ровена посмотрела направо – на соседней полосе стояла маршрутка, битком набитая людьми, истекающими потом. Спрессованные в единую субстанцию, из которой выглядывали раскрасневшиеся лица, они цеплялись за поручни. Представив, что сейчас творится внутри этой душегубки, Ровена, удовлетворённо хмыкнув, тронулась. Хорошая вещь – машина. И отличная штука – лето. Непонятно, отчего граждане жалуются.

4

Солнце палило и палило, и он брёл по песку, изнывая от жажды. Ноги саднило и жгло, в песке попадались сухие и очень острые стручки акации, а скрип сухого горячего воздуха в воспалённой груди доводил его до исступления. Пить… хоть немного чего угодно, пить…

Капля упала ему на грудь, потом что-то влажное и спасительно прохладное коснулось лба.

Павел открыл глаза и сразу же об этом пожалел. Сквозь жалюзи пробивался свет, глаза нестерпимо болели, Павел застонал и попытался встать, его замутило, боль в голове запульсировала и пригрозила убийством. А самое главное – он понятия не имел, где в данный момент находится и как он сюда попал. Комната незнакомая, воспоминаний никаких, только тупая боль в ступнях и запястьях и жуткая боль в голове.

Кто-то подал ему кружку, полную восхитительной прохладной воды, и он принялся пить, не думая ни о чём кроме того, что жажда наконец перестанет его изводить. С каждым глотком он всё больше осознавал себя, несмотря на жуткую тошноту и боль, приподнялся – какая-то комната, полированная чёрная мебель, букет в вазе… Бежать!

– Паш, не дёргайся, пожалуйста, капельницу завалишь. Рона, поправь ему компресс. Да намочи его заново, бестолочь!

Голос знакомый, и при его звуках Павел ощутил себя в полнейшей безопасности, и с этим ощущением пришёл сон – настоящий, а не обморочный. Павел уснул, как не спал уже бог знает сколько дней, потому что этот голос извне означал только одно: его мучения закончились.

– Валь, что с ним?

Ровена с сочувствием смотрела на большого сильного мужика, беспомощного и неподвижного. В той бумажке, что ей дали в лаборатории, она ничего не поняла, но лекарство привезла честь честью, и сейчас, когда Валентин, наладив капельницу, подсоединил пациента к системе, она уверилась, что с её гостем будет всё в порядке.

– Название препарата тебе ничего не скажет, но накачали его им по самую завязку. А до этого кололи смеси самых разных веществ. – Валентин прикрутил колёсико капельницы и взглянул на сестру. – Рона, сейчас сюда приедут… ты прости, но будет довольно людно. Веди себя прилично, пожалуйста, без этих твоих вечных штучек. Мы… мы искали его четыре дня. Он пропал неожиданно, вернее, не пропал, его похитили, увезли, и… мы все беспокоились о нём. Ты даже представить не можешь, как я тебе благодарен, что ты его не бросила. Впрочем, это вполне в твоём стиле, конечно, но в данном случае твой поступок помог моему другу. Я…

– Хватит рассыпаться – рассыплешься совсем. – Ровена, хмыкнув, скорчила презрительную гримасу. – Дурак ты, Валька. И всегда таким был. Жену свою воспитывай, а я сама по себе.

Она вышла из спальни, тихо прикрыв за собой дверь, и Валентин вздохнул. Поверить невозможно, что когда-то они с Ровеной были закадычными друзьями, несмотря на разницу в возрасте. Всё закончилось, когда она собралась замуж за Гошку Денисова, известного хулигана и заводилу, к двадцати годам успевшего обзавестись скверной репутацией. Любовь у них случилась. Причём случилась она в аккурат сразу после выпускного в школе, и Ровена, сдав вступительные экзамены в институт, выскочила замуж. Именно тогда они поссорились – Валентин очень любил свою тётку Марину, сестру его отца и мать Ровены. Она была спокойной, улыбчивой женщиной, и Ровена досталась ей, видимо, по ошибке либо же для того, чтобы в её жизни были испытания, после которых тётку без всяких проволочек обязательно пустят в рай. Выходки Ровены очень печалили всё семейство, особенно же тётку Марину. Но поделать со своей строптивой дочерью она ничего не могла, как и отец Ровены, дядя Альберт, талантливый художник, натура тонкая и творческая.

Буйный характер Ровена унаследовала невесть от кого. Все в их семье были спокойные, очень упорядоченные люди, и Ровена со своими выходками и стремлением во что бы то ни стало сделать всё по-своему совсем не вписывалась в их семейство, хотя её все любили и гордились ею, красавицей и умницей, а её проделки воспринимали с весёлой покорностью – ну, что ж, бывает и хуже, что теперь делать, когда девочка получилась такая?

Правда, отец Валентина, порывшись в ветвях генеалогического древа, отыскал на одной из веток какого-то забулдыгу-варяга, воевавшего в армиях королей и императоров в качестве наёмника, невесть как попавшего в армию Александра Первого и женившегося на дочери генерала Забелина. Варяг нашёл свою смерть на поле боя, успев оставить молодой жене баронский титул, не обеспеченный никаким имуществом, кучу долгов и двоих детей. Дело было давнее, но Ровена, видимо, именно от этого далёкого предка унаследовала свою абсолютную бесшабашность. И когда она принялась творить одну глупость за другой, а в итоге оказалась беременной на третьем курсе института, Валентин не выдержал и высказал сестрице всё, что думал по поводу её поступков. Именно тогда их отношения испортились навсегда. Ровена, не выбирая выражений, обругала его дураком и сундуком, что было очень обидно, отчего это – сундук? – и прервала с ним дипломатические отношения.

Конечно, Валентин оказался прав – Гошка Денисов был ей совершенно не парой, и через полгода после рождения Тимки Ровена с ним развелась. И, конечно же, ей бы пришлось бросить институт, но она не бросила, потому что новоиспеченная бабушка Марина взяла на себя все заботы о маленьком Тимке, пока дочь догрызала гранит науки.

Тимка рос всеобщим любимцем, но оказался ребёнком, о котором принято говорить – «не детсадовский». Активный, не по годам развитый и языкастый, похожий на Ровену как две капли воды, он цеплял все микробы и вирусы, как только попадал в детский коллектив, а любая инфекция у него осложнялась ещё и тяжёлым бронхитом. Тётка Марина в панике звонила Валентину, и он приезжал, если мог, или висел на телефоне, если не мог приехать, и лечил племянника, которого очень любил. Со временем Тимка перерос хвори и окреп, тётка с мужем уехали жить в Испанию, но с Ровеной Валентин по-прежнему при встрече только здоровался, как и она с ним – он не простил ей «сундука», она сердилась за то, что он посмел влезть в её дела. Но оба молчаливо соглашались, что Тимка в их дрязгах не участвует, и Валентин с удовольствием проводил время с племянником, смышлёным и очень весёлым мальчишкой, который никогда не сидел на месте, а его голос, пока не начал ломаться, невозможно было отличить от голоса Ровены.

Сейчас Тимка, вымахавший за последний год почти вровень с Валентином, вовсю пытался ухлёстывать за девчонками, а они любили его и висели на нём гроздьями, Валентин только вздыхал – ну, надо же, и характером весь в мать.

– Валь, поешь?

Ленка заглянула в комнату, с любопытством покосилась на капельницу. Высокая, очень стройная, смуглая, с зелёными раскосыми кошачьими глазами и вздёрнутым носиком, Ленка была полной противоположностью Ровене. Что не мешало этим двоим дружить всю жизнь. Самые изощрённые злодейства рождались в их головах, когда они сходились вместе, словно приводился в действие некий механизм – по отдельности его детали безопасны, а соединившись, образуют неведомое науке разрушительное устройство, от которого нужно держаться подальше, но не всегда получается.

– Я тут жаркое сделала, салатик… я тебе сюда принесу, хочешь?

– Хочу. Спасибо.

Два года назад случился у Ленки перитонит – проморгал коновал в её поликлинике по месту жительства, и лопнувший аппендикс поставил Ленку практически у райских врат. Валентин оперировал её тогда сам, а в коридоре, как пантера в клетке, металась Ровена. Похоже, больше до Ленки никому дела не было, ни её мужу, которого Рона называла «чемодан без ручки», ни матери с кодовой кличкой Атомная Война, постоянно требующей денег, любви, уважения и заботы от дочери, которую она в грош не ставила и постоянно изводила с садистским удовольствием.

– Валь, ты поешь. – Ленка вкатила в комнату сервировочный столик. – Тут вот салат, это сок свежевыжатый, печенье… в общем, разберёшься.

– Тимка домой вернулся?

– Едет уже. Рона места себе не находит, когда такое происходит, ей надо, чтоб он был дома, а он, сам знаешь, какой. Скорей бы приехал. Ты кушай, Валь, пойду я.

– У тебя есть время – подождать людей? Может, вопросы будут…

– У меня вагон времени. – Ленка тронула пальцем его плечо, задумчиво глядя на лежащего парня. – Валь, что же это?

– Скверная история, Лен. Ну, ничего, главное, что он нашёлся. Спасибо за обед, проголодался я очень. Сразу сюда рванул, поесть не успел, Лариска меня, поди, потеряла.

– Не потеряла, во дворе с Юриком гуляет. Рона ей перезвонила, Лариска быстренько собралась и сюда приехала, но тебя беспокоить не стала, да и Юрику гулять хотелось. – Ленка хмыкнула. – В кои-то веки она может отпустить вашего ребёнка свободно побегать и не бояться, что он выбежит на дорогу или влезет куда-нибудь.

Валентин взялся за вилку – есть хотелось так, что живот подвело. А ведь выходной у него сегодня, хотели с женой пойти на реку, как нормальная семья. Но сначала его вызвали в больницу, а потом позвонила Ровена. Ну, да что теперь сетовать.

Павел заворочался, застонал – Валентин отставил тарелку, подошёл и заглянул ему в лицо. Бледность проступила сквозь загар, но тут удивляться нечему. Детоксикация идёт своим чередом, скоро пациент проснётся. Валентин снова сел и принялся доедать жаркое.

В коридоре послышались шаги, приглушённые голоса – в гостиной зажёгся свет, мимо двери кто-то прошёл. Валентин пощупал пульс друга – ну, это уже на что-то похоже. Он снова сел в кресло и, прислушиваясь к дыханию Павла, одновременно слышал то, что происходило за дверью.

Исчезновение Павла было внезапным и казалось какой-то дурной шуткой. Ну, как можно похитить Пашу Олешко, человека-Терминатора, отдавшего полтора десятилетия жизни участию в разных тайных операциях? Но именно так всё и выглядело на камере слежения у его дома, о которой похитители, кстати, знали, потому что сразу же проникли в квартиру Павла и уничтожили запись на компьютере. Установил камеры сам Павел, сигнал поступал на его домашний комп на запароленный диск и дублировался на сервер фирмы, где Павел работал начальником службы безопасности. Собственно, именно так и выяснили, что существовали эти камеры и что Павел был похищен, – его заместитель обнаружил запись на сервере.

Они подняли на ноги всех, кого могли, но результата не было. Павел словно в воду канул, четыре долгих дня о нём не было ни слуху ни духу, и Андрей Нефёдов, заместитель и друг Павла, предупредил, что телефоны, вполне возможно, прослушиваются, но кем? Они понятия не имели. И когда Валентин увидел Павла лежащим на кровати в доме своей кузины, он ощутил такое облегчение и радость, что едва не наделал глупостей, начав звонить Панфилову, начальнику и другу Павла, чтобы сообщить, что пропажа нашлась.

Но вспомнил предостережения Андрея и велел Ровене позвонить со своего телефона, наскоро придумав текст. Он был уверен, что многомудрый Панфилов всё поймёт правильно, и не ошибся.

– Привет, дядь Валь.

В комнату просочился Тимка, с любопытством поглядывая на кровать. Валентин улыбнулся при виде племянника – ему иногда было чудно́ видеть черты Ровены в этом почти взрослом парне. Те же голубые глаза с тёмными загнутыми ресницами, те же брови, прямые и светлые, тот же капризный рот и подбородок с ямочкой, и только нос и скулы Тимка взял от непутёвого папаши Гошки Денисова, но надо отдать ему должное – это было лучшее, что он мог от него взять.

– Привет, Тимофей. Хорошо, что ты дома, мама уже волновалась.

– Мама в своём репертуаре. – Тимка уселся на соседнее кресло и вытянул длинные загорелые ноги. – Послушай, дядь Валь, что это за люди у нас в гостиной?

– Потом расскажу, хорошо? – Валентин поднялся. – Тимыч, посиди пока здесь, не хочу бросать пациента одного. А я выйду, поздороваюсь и погляжу, что там и как.

– Ты боишься, что мать пошлёт твоих дружбанов куда подальше? – Тимофей фыркнул. – На этот счёт можешь не переживать, она в порядке и ведёт себя вполне прилично, даже кличку ещё никому не прилепила.

– Всё равно посиди здесь, а я погляжу…

Он поспешно вышел, прошёл по коридору и оказался в гостиной, где на диване и в креслах сидели люди, которых он ждал. Сашка Панфилов, друг и бывший пациент, хозяин крупной питерской фирмы, его лучший друг, соратник и компаньон Максим Матвеев, талантливый архитектор, сестра Матвеева Ника и её муж, спокойный и взвешенный Лёха Булатов. Все они, связанные годами дружбы и кровным родством, так давно и прочно обосновались в жизни Валентина, что сейчас, увидев их всех здесь, он невероятно обрадовался. Уж вместе они что-нибудь придумают.

Ровена устроилась в дальнем кресле, забравшись в него с ногами, а на кухне слышались голоса Ленки и Ларисы – они, похоже, пытались накормить ужином Юрика. Голос сына, капризный и протестующий, подействовал на Валентина умиротворяюще. Все, кого он любит, собрались, и не случилось непоправимого, Павел нашёлся.

– Привет, Семёныч. – Панфилов вопросительно посмотрел на него. – Что скажешь?

Панфилов и зимой, и жарким летом всегда одинаково подтянут, одет с иголочки, чисто выбрит, а его туфли – просто эталон элегантности. Валентин не знал, как это ему удаётся, но за Сашкиным подчёркнутым щегольством прятался острый ум и невероятная интуиция.

– Накачали психотропами и прочими похожими веществами. – Валентин вздохнул. – До этого кололи всякие препараты, их названия вам ничего не скажут, следы их в крови Павла сейчас уже незначительны – жарко, с потом выходят и вещества, но, судя по их характеру, нашего Павла допрашивали, и очень тщательно. И хорошо, если он вспомнит, кто это был и на предмет чего его допрашивали.

– Что значит – не вспомнит?! – Панфилов прошёлся по комнате и остановился, вполоборота глядя на Валентина. – Семёныч, что с ним случилось?

– Не знаю. – Валентин обвёл глазами собравшихся. – Физически он не пострадал – ну, в смысле, ему не ломали пальцы, не жгли, не вгоняли иглы под ногти – ничего подобного. Но он накачан такими веществами, что будет отлично, если он сам себя вспомнит. Я вообще боюсь предполагать, как на него могли подействовать те препараты, что ему кололи. Они и поодиночке небезопасны даже в малых дозах, а в смеси могут дать очень неприятный психотропный эффект, и самое главное, эффект индивидуальный, от краткосрочной амнезии до параноидального психоза.

Из комнаты, где лежал Павел, послышался сдавленный крик:

– Мааам!

Валентин бросился туда, но Ровена каким-то непостижимым образом успела первая.

Павел выполнил классический захват – Тимка висел, зажатый его рукой, лицо его, неживое и бледное, испугало Валентина до потери пульса. Он знал этот захват, Павел вполне мог убить Тимку. И, возможно, уже убил.

Ровена страшно закричала и бросилась на Павла. Тот, не ожидая нападения, отпустил Тимку, и мальчик упал на ковёр, ногти Ровены полоснули Павла по лицу, оставив кровавые борозды, – а в следующую секунду она ударилась о стену с глухим стуком, грохнулась на паркет и застыла неподвижно. Безумный взгляд Павла метнулся к вбежавшим в комнату и остановился на Панфилове, потом на Валентине. Павел сделал вдох, его грудная клетка ходила ходуном, но из взгляда исчезло безумие – он узнал их. Пошатнувшись, он опустился на кровать, по руке его стекала кровь – там, где он выдернул иглу капельницы, а лицо выглядело словно после нападения Фредди Крюгера – но Валентина это не интересовало, он склонился над Тимкой. Племянник дышал, и, похоже, был цел и невредим, просто без сознания, но в порядке.

Чего нельзя было сказать о Ровене. Её левая рука торчала под неестественным углом, а из уголка рта текла кровь.

– Рона! – Ленка, протиснувшись сквозь столпившихся гостей, присела рядом с Валентином. – Валь, что с ней?

– Рука сломана, думаю, в двух местах как минимум.

Валентин почувствовал, как вина всей тяжестью навалилась на него. Не надо было оставлять Тимку с Павлом, ведь знал же, что в любой момент тот проснётся и, увидев незнакомца, может напасть. После таких препаратов мало кто просыпается в адеквате.

– А это? Кровь изо рта?

– Возможно, она просто язык прикусила.

Но Валентин понимал, что это не так – кровь тёмная, и течёт всё сильнее. Сломанное ребро пробило лёгкое.

– Валь!

– Лена, побудь с Тимкой, Лариса останется с вами, приглядит за ним и за Павлом. – Валентин коснулся лба Ровены и поднял взгляд на Панфилова. – Сань, нужно отвезти её в больницу, срочно оперировать, твоя машина самая просторная.

– Конечно. А что…

– Ребро, сломавшись, пробило лёгкое. Надеюсь, в одном месте, но внутреннее кровотечение сильное, нужно срочно в больницу, пока она не истекла кровью.

Ленка застонала и в отчаянии заломила руки.

– Ты! – Она повернулась к Павлу, глаза её сузились, и вся она, тощая, смуглая, хищная и раскосая, стала похожа на разъярённую пантеру. – Она спасла тебя, тащила тебя через песок, от тех бандюков укрыла, рисковала, а ты её убил!

– Лена… – Лариса дотронулась до её плеча. – Павел не виноват, это всё последствия действия препаратов. А Ровена выживет, всё будет хорошо.

– Всё было хорошо, пока здесь не нарисовалась ваша милая компания. – Ленка присела около Тимки, которого приводили в чувство. – Отойдите от него, убирайтесь все из дома, слышите?! Все, все убирайтесь и этого с собой прихватите!

Она с ненавистью уставилась на Павла, сидящего на кровати, сжимающего в кулаке салфетку, которую кто-то дал ему, чтобы утереть кровь. Он непонимающе оглядывал собравшихся, потом взгляд его переместился на Ровену, которую Панфилов и Булатов уложили на плед. Он словно пытался что-то вспомнить и, не отрываясь, смотрел, как Ровену со всяческими предосторожностями подняли и вынесли из дома, чтобы погрузить в машину Панфилова.

– Валь!

– Лена, возьми себя в руки. – Валентин избегал её взгляда. – Останься с Тимкой и Ларисой, а мы в больницу. Я позвоню. Обещаю тебе… слышишь? Я обещаю, что с ней всё будет хорошо.

Лена отвернулась от него и яростно уставилась на Павла. Если бы она могла, то убила бы этого безмозглого бритого урода, искалечившего подругу. Но сейчас она нужна Тимке, а в доме Ровены куча каких-то людей, которых она впервые видит, и она не может всё это вот так оставить, хотя должна ехать вместе с Ровеной.

– Тима!

Она помогла поднять мальчика, и вместе с Булатовым они почти вынесли его из комнаты.

– Сюда.

Уложив Тимку на кровать, Лена беспомощно огляделась.

– Что… что делать?!

– Успокоиться прежде всего. – Булатов мягко погладил её руку. – Послушайте, Елена, мальчик скоро будет в порядке. Просто сомлел от захвата, но шейные позвонки целы, кости тоже…

– Вот просто уйдите. – Лена яростно прищурилась. – Это Рона, добрая душа, всех на свете подбирает и привечает, а я не такая. Будь моя воля, я бы вашего нарика в луже утопила. Уйдите и всю компанию за собой забирайте.

– Лен…

Лариса отстранила Булатова и склонилась к Тимке. Лена со злостью смотрела на скучный узел её русых волос, а Лариса тем временем ощупывала Тимку лёгкими профессиональными движениями.

– Цел, скоро будет в порядке. – Лариса повернулась к Лене: – Дело в том, что мы не можем сейчас забрать отсюда Павла.

– Что?!

– Лена, послушай… – Лариса вздохнула и отвела глаза. – Его, скорее всего, ищут. Сюда придут вряд ли, но если обнаружат – а с нами его обнаружат моментально! – то случиться может всякое. Пока Павел здесь, он в безопасности. Нам обязательно нужно выяснить, что с ним произошло, а выяснить это мы сможем, только если он расскажет сам. Он должен прийти в себя и вспомнить, тогда мы вместе решим, как быть, а пока ему лучше побыть у Роны, понимаешь?

– А ты понимаешь, что это всё – ваши трудности? Или ты думаешь, что мне не плевать, что случится с этим безмозглым куском мяса, который искалечил мою подругу, спасшую его поганую шкуру? С чего ты решила, что мне есть хоть какое-то дело до того, будет он жить или умрёт? Так вот, дорогая моя, забирайте своё бесхозное имущество и выметайтесь отсюда все – слышишь, все! Пока я не разозлилась всерьёз и не вызвала полицию.

– Лена, Рона этого бы не одобрила.

Это, конечно, удар прямо в цель – Лена знала, что Ровена оставила бы здесь всю гоп-компанию, чтобы помочь. Но дело в том, что Ровены здесь нет, а есть Тимка, который уже открыл глаза и слушает их перепалку, пытаясь понять, из-за чего ссора, а остаться с Тимкой наедине и самостоятельно объяснить ему, что произошло с его матерью, Лена не в состоянии.

– А мама где?

Тимка – почти взрослый парень, удивительно похож на мать. Почти взрослый – но всё-таки не взрослый.

– Вот тётя Лариса тебе сейчас всё и объяснит.

Кипя от ярости, Лена вышла из комнаты. Ничего, Ларка ему родственница, Валентин как-никак двоюродный дядя Тимке, вот пусть родня и объясняет. А она просто выбросит из дома всех этих людей, принесших с собой беду.

– Лена…

Наверное, в другое время эта женщина понравилась бы ей. Высокая, светловолосая, с потрясающими синими глазами, детскими и доверчивыми, немного полноватая и улыбчивая, она располагала к себе моментально. Ника Булатова, жена Алексея и родная сестра Максима, того самого, что уехал с Ровеной и Валентином в больницу.

– Лена, послушай, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. – Ника смотрела ей прямо в глаза, и Лена сдержалась, не наорала на неё. – Ты испугана, ты злишься, боишься за подругу, ненавидишь всех нас и не знаешь, что делать.

Лена и сама не описала бы лучше то, что кипело сейчас внутри неё, она молча смотрела на Нику, стараясь не сорваться.

– Послушай меня. – Ника дотронулась до её плеча. – Вместе мы что-нибудь придумаем. Вам с мальчиком не надо оставаться одним. Смотри, что мы сейчас сделаем. Оставим с Тимой Ларису и моего Лёшку, они присмотрят за ним и за Павлом. А мы сядем в мою машину и поедем в больницу, там подождём окончания операции.

– Эй, я с вами!

Тимка был уже вполне живой, только бледный, но взгляд у него решительный и непреклонный. Точно такой взгляд бывает у Ровены, когда она не настроена уступать.

– Хорошо, ты с нами. Лёш, останься с Ларисой, присмотри за Юриком, пока она с Пашкой там. Всё, едем. – Ника поискала взглядом свою сумочку. – Ага, вот она где…

Лена молча взяла Тимку за руку, как когда-то в детстве, и он не вырвал ладонь, а пошёл рядом.

Дверь в гостевую спальню закрыта – там Лариса что-то говорит Павлу, и Лена чувствует, как злость снова поднимается в ней. Проклятый идиот! Надо же такому случиться!

– Ника, только не лети. – Алексей взял жену за руку и коснулся губами её ладони. – Езжай осторожно, тише едешь – дальше будешь.

– Я всегда езжу осторожно. – Ника порылась в сумочке в поисках ключей от машины. – Возвращайся в дом, Лёш, Лариске нужна помощь.

Алексей кивнул и скрылся в доме, а они уселись в новенькую синюю «Хонду», и машина, сорвавшись с места, понеслась по улице. Лене стало понятно, почему Алексей просил жену ехать осторожно – похоже, эта дама вообще не знает назначения педали «тормоз».

– Пашка пропал внезапно, мы с ног сбились, его разыскивая. – Голос Ники высокий, девчоночий, и сама она оставляет ощущение какой-то детской непосредственности. – А тут звонок от Саньки, дескать, он нашёлся! А мы ведь и полицию подключили, и все связи задействовали, даже Пупсика подорвали… ой, о Пупсике я зря болтаю. И, главное, совершенно же неясно, кто мог похитить Пашку, кто вообще сумел это сделать!

– Мне всё равно. – Лена сжала губы в жёсткую линию. – Ника, вы все для меня – никто, извини. Я вас впервые вижу. И я далеко не так добра, как Рона, которая готова подбирать на улице страждущих, чтобы помочь, я бы ни за что подобного не сделала. И смотри, чем всё это обернулось.

– Я понимаю. – Ника вписалась в поворот и притормозила. – Всё, вот и больница. Но всё уже произошло, и от того, что мы будем ссориться, дела никак не поправишь. А потому давайте-ка пойдём и разузнаем, что там и как с Ровеной. Сейчас я Макса наберу и спрошу, где они.

Ника вытащила из кармана джинсов сотовый и принялась искать номер, а Лена обняла Тимку, и так они стояли в сумерках, прижавшись друг к другу, оглушённые внезапно свалившейся бедой, пока Ника говорила с братом.

– Пошли, они там.

Ника потащила Лену за руку, Тимка едва поспевал за ними. Больничный коридор распахнул им навстречу свои тускло освещённые внутренности, и Лена поморщилась. Она всегда терпеть не могла муниципальные больницы. Панфилов и Матвеев ждали их около сестринского поста, рядом открытая дверь в палату, где на койках лежат люди, укрытые убогими больничными простынями, сероватыми и пятнистыми от зелёнки. Лена отвернулась, чтобы не видеть этого.

– С ней всё в порядке, но пока её ещё оперируют. – Панфилов потрепал Тимку по плечу. – Держись, парень, всё будет хорошо, вот увидишь. Семёныч и руку Роне сейчас сделает, чтоб два раза в наркоз её не погружать, а Семёныч – спец, тут уж я свой собственный опыт имею.

Лена отошла к окну, вглядываясь в темнеющий вечер. Опыт такого общения с Валентином был и у неё, но это ничего не значит. И если Ровена умрёт, она, Лена, останется совсем одна. Конечно, она не бросит Тимку, поставит его на ноги – но ей самой придётся идти по жизни совершенно одной, зная, что опереться не на кого. Столько лет она прожила на свете, и только Ровена всегда была рядом, готовая помочь и поддержать. И надо же было такому случиться! Ведь если бы она не побежала к Роне оплакивать свои печали вокруг утреннего происшествия с Сергеем, ничего бы этого не было. Ровена сейчас закрыла бы уже магазин и готовила Тимке ужин и была бы здорова и весела.

– Лена!

Из открытой двери палаты голос звучит словно из погреба. Лена вздрогнула – она сразу узнала этот голос.

– Лена…

Она оглянулась на открытую палату. Женщина, лежащая на крайней койке, тянула к ней худую руку, и Лена инстинктивно отступила.

– Ты всё-таки пришла!

Варвара.

Лена досадливо поморщилась. Не будь здесь Тимки и компании новых знакомых, она бы просто ушла, но вездесущая Ника уже побежала знакомиться. Лена вспомнила соседскую собачку породы грифон – такую же доверчивую и бестолково добрую ко всем, кто повстречается.

– Лена…

Она вздохнула и вошла в палату.

Варвара лежит на койке у двери. Простыня не скрывает её ужасной худобы, и это так не похоже на прежнюю Варвару, которая когда-то… да неважно теперь. То, что женщина, укрытая грязноватой больничной простыней, не жилец, видно сразу.

– Лена, пожалуйста… ты пришла, всё-таки пришла…

Видимо, все свои силы Варвара направила на то, чтобы позвать её, потому что сейчас её шёпот едва слышен. Лена вздохнула – и ведь не уйдёшь теперь… Вот дьявол!

5

Когда-то она была высокой, гибкой, смуглой, с тонкой талией и высокой грудью. Её волосы, каштановые и вьющиеся, спускались до пояса, а её лучистые зелёные глаза, раскосые и осенённые великолепными ресницами, смотрели с весёлым дерзким вызовом – ну-ка, поглядите на меня, хороша? Она была хороша. Люди оглядывались ей вслед, она не шла – танцевала, словно слушала одну только ей слышную музыку, и голос её, немного хрипловатый, звучал обещанием. Ей было семнадцать лет, и Лена, тогда девятнадцатилетняя, ощущала себя рядом с ней серой мышью, бесцветной недокормленной молью, вылетевшей из шкафа с синтетическими куртками.

В женщине, лежащей под серой больничной простынёй, не осталось ни обещания, ни музыки, ни вызова. В ней вообще почти ничего не осталось. Обтянутые изжелта-серой кожей кости и глаза, глядящие будто из колодца, затравленный умоляющий взгляд которых означал одно: жизнь очень круто обошлась с этим человеческим обломком и смерть для неё – лучший выход, и он уже совсем рядом.

– Лена…

Она потянулась к ней, Лена инстинктивно отступила назад – она не хотела, чтобы эти руки касались её, словно смерть может быть заразной.

– Я надеялась, что ты придёшь, всё время надеялась…

Варвара шепчет, и рука её бессильно падает на постель, а Лена смотрит во все глаза на то, что лежит на кровати, но соотнести это с той Варварой, которую сохранила её память, не может.

– Давно ты здесь?

– Третий месяц. – Варвара смотрит на неё взглядом побитой собаки. – Я знаю, знаю: нет у меня права о чём-то тебя просить… но я не за себя прошу. Послушай меня, послушай, только не уходи…

– Я слушаю. – Лена уже справилась с собой, отгородившись от Варвары стеной в своей обычной холодной манере. – Зачем я тебе понадобилась? Нужны деньги?

– Деньги… – Варвара закашлялась, и Ника бросилась к ней, чтобы поднять ей подушку повыше. – Спасибо, милая, спасибо. Деньги… мне уже не нужны, мне ничего не нужно.

– Зачем ты посылала за мной?

– Это здешний, больничный адвокат. – Варвара помолчала, будто собираясь с силами. – Я скоро умру, знаешь?

– Ну, судя по твоему виду, похоже на то.

За её спиной ахнула в ужасе Ника. Лена поморщилась – ох уж эти добрые люди! Ведь знать не знает, что за птица приземлилась на этой койке, а туда же, ужасаться бросилась.

– Ты честна, как всегда. – Варвара закрыла глаза. – Ну, я другого и не заслуживаю, конечно. Я это знаю. Просто молодая была, глупая, не думала ни о чём, кроме удовольствий, всё казалось, что мне весь мир что-то должен… ну, теперь-то поняла, что почём в этой жизни, а толку…

– У меня мало времени.

– Это у меня мало времени. – Варвара выдохнула и замерла, словно пережидая боль. – Послушай. Я много чего натворила в жизни. Но вот что важно. У меня есть дочь. Ей пошёл шестой месяц, если она ещё жива, конечно. Они забрали её у меня, но я думаю, что она жива, я чувствую… Найди её, пожалуйста, найди, Христом Богом прошу, не дай ей пропасть.

– Где она и кто её забрал?

– Возьми у меня… под подушкой…

Лена с опаской подошла к кровати и, превозмогая брезгливость, просунула руку под подушку, нащупав пакет.

– Это?

– Да, это. – Варвара протянула руку. – Там фотография, видишь? Дай её мне, дай, хочу ещё раз на неё посмотреть.

Лена открыла плотный конверт из пластика. Какие-то справки, записи, бумаги – и несколько фотографий. На одной – Варвара с младенцем на руках. Ещё не такая страшная, но уже заметно больная. И Лена вдруг подумала: а если это СПИД?

– Вот она, моя девочка, мой ангел… – Варвара снова закашлялась. – Её зовут Яна… ну, я её так назвала. Теперь её зовут как-то по-другому, наверное. Ей на этом фото два с половиной месяца. Три месяца назад её у меня отняли. Здесь, в этом городе. Я… все эти годы работала за границей. В Голландии, потом в Турции…

– Кем работала?

«Кем ты могла работать, если не получила никакого образования! – Лена сжала кулаки. – Кем ты ещё могла работать, если всё, что ты умела и хотела, – это лежать на спине с раздвинутыми ногами! Господи, как же я ненавидела тебя, как же я желала тебе смерти – лютой, страшной, и даже сейчас мне не жаль тебя нисколько, потому что ты разрушила мою жизнь до основания, просто так, походя, потому что тебе казалось, что моя жизнь ничего не значит и что я слишком много получила, причём незаслуженно! Конечно, я знаю, кем ты «работала», – но я хочу это услышать от тебя, мне плевать, что ты умираешь, что твоя жизнь была кошмаром, мне плевать – я хочу это услышать. Да, я злобная и мерзкая сука, но это ты когда-то сделала меня такой, убив во мне всё, что было хорошего. Так скажи же мне то, что я хочу услышать, и я плюну тебе в лицо и уйду, а ты подыхай и знай, что я никогда не помогу тебе ни в чём».

У Лены даже виски заломило от ярости. Через столько лет труп её врага всё-таки проплывает мимо неё. И не то чтобы она сидела на берегу реки, но если вдуматься – да, сидела. Потому что когда-то давно Ровена не позволила ей отомстить. И она была права, она всегда права. И вместо того, чтобы сейчас пойти и узнать, как там дела у подруги, Лена вынуждена стоять здесь. Только осознание того, что труп всё-таки проплыл, не позволяет ей сейчас развернуться и уйти, она хочет насладиться этим моментом.

– Проституткой была. – Варвара смотрит на неё отстранённо и безразлично. – Кем я ещё могла работать, а то ты не знаешь.

– Ну, мало ли. Я надеялась, что ты меня удивишь.

– Да ничего ты не надеялась. – Варвара смотрит, не отрываясь, на фотографию. – Послушай, Лена. Ребёнок ничем перед тобой не провинился. Я не могу умереть вот так, зная, что её продадут на органы или, подрастив немного, продадут извращенцам. Эти люди… они занимаются торговлей детьми. Когда я забеременела, ко мне подошли и спросили, не хочу ли я отдать младенца в хорошую семью. Предложили денег, полный пансион до родов, а я тогда только вернулась, дома меня никто не ждал, отец спился и умер, мать тоже умерла, деревенский дом развалился, а в деревню к Ивану я вернуться не могла… я согласилась отдать малышку, не знала тогда, что такое ребёнок для матери. Когда она росла во мне, не было во всём мире роднее человека, чем она там. Я говорила с ней, любила её и поняла, что не отдам её, но сбежать не могла – куда бы я пошла. А потом я родила и два с половиной месяца была с ней, пока они искали, кому её продать… как я теперь понимаю… но я чувствую, что она жива, найди её, умоляю.

– Каким образом?

– Лен, ты что! – Ника села на кровать рядом с умирающей. – Конечно, мы найдём вашу малышку. А вы поправитесь и…

– Добрая ты душа. – Варвара погладила руку Ники. – Светлая, добрая душа… Не суди Лену, я очень виновата перед ней, и той вины мне не избыть никогда и не искупить никогда, хоть бы что я сделала, не поправишь уже. Если сможешь – помоги ей, найдите моего ребёнка.

– Отца знаешь? – Лена едва сдержалась, чтобы не уйти. – Может, отец её взял?

– Лен… Ну какой отец. – Варвара прикусила губу. – Мы тогда в гостинице работали, всю неделю шведов обслуживали. Мужики лет по пятьдесят, здоровенные, белёсые, но хорошие, добрые и нежадные. Вот и все приметы отца. А потом я поняла, что забеременела, и…

– А сейчас что с вами? – Ника взяла прозрачную руку Варвары в свои ладони. – Может, переведём вас в хорошее отделение, к нормальному врачу…

– Саркома лёгких у меня. – Варвара улыбнулась одними губами. – Неоперабельная. Где-то через месяц после родов начались боли, я внимания не обратила, а когда сюда попала, уже поздно было. Врачи говорят, что если б сразу пришла – всё равно ничего бы не сделали. Саркома – такая вещь… вот вчера и сегодня чуть легче мне стало, с аппарата сняли. Лен…

– Что?

– Прости меня, ради бога.

– Бог простит, Варя.

– Я рада, что смогла тебя увидеть и прощения попросить. Найди мою дочку, прошу тебя. Она хорошая девочка, добрая, славная, уж я знаю, она не такая, как я. Найди…

– Найду. Ну, что смотришь? Сказала – найду, значит, найду. Обещаю.

– Там в конверте завещание и все бумаги на опеку, в том числе и мой анализ ДНК. Всё заверено как надо, остальное узнаешь у адвоката. И ещё… видишь, вот фотография, где парень с усиками, лысоватый? Это Генка Филатов, это он меня свёл… с теми.

– А те – кто?

– Страшные люди. – Варвара закрыла глаза, силы её были на исходе. – Женщина, зовут Нина, маленькая такая, худая, глаза узкие, нос длинный, кожа пористая, лет тридцать пять ей, может, чуть больше. Второй – мужчина, Владимир Данилов, точно помню фамилию, в правах подсмотрела один раз. Ему сорок три, русые волосы, глаза зелёные, небольшой нос и ресницы длинные, как у бабы. Смазливый такой, типаж – увядший мальчик. Ну, из тех, кто в мужиков не вырастает. Злой и хитрый сукин сын. Но из них двух Нина опаснее, умеет из себя строить святошу. Там и другие были, просто я только этих видела. Они в квартире меня держали – на Космической – и в седьмой роддом возили на осмотры, врача зовут Паркина Жанна Дмитриевна, большая высокая брюнетка за пятьдесят… серьги с сапфирами в ушах… дорогие, старинные. Она и роды приняла – там же, в квартире.

– Точный адрес?

– Космическая, сто двенадцать, квартира восемь. Я всё время хотела убежать с ребёнком, нужно было доказать, что они меня там держали, и я кольцо своё спрятала… в маленькой комнате, под паркетом. И салфетку с кровью.

Варвара снова закашлялась, дыхание её никак не восстанавливалось, и Панфилов, молча слушавший разговор, бросился за врачом. Лена сжала конверт с бумагами. Варвару погрузили на каталку и увезли, на ходу подсоединяя капельницу, она, задыхаясь, смотрела на Лену исступлёнными умоляющими глазами, и Лена кивнула.

Что ж, пора это отпустить. Круг замкнулся.

– Жуткая история. – Ника вздохнула. – Умирает она.

– Саркома, чего ж ты хочешь.

– Неужели тебе её совсем не жаль?!

– Она убила моего отца. Нет, не жаль.

Ника, собравшаяся было что-то сказать, осеклась и испуганно отшатнулась.

– Надо узнать, как там Рона. – Лена спрятала конверт в сумку. – Кто рискнёт позвонить Валентину?

– Идём туда. – Максим, не проронивший до этого ни слова, взял Лену за руку. – Успокойся. Утро вечера мудренее, как-то мы это решим. А сейчас просто успокойся.

Лена хотела выдернуть ладонь из его руки, но не смогла. Голова болела нестерпимо, в висках стучали молотки, и она чувствовала, как сильно устала.

– Как вы вообще здесь оказались, ведь хирургия двумя этажами выше?

– Лен, нас прогнали оттуда. Там во время операций блок закрыт, никого не впускают, только больные и персонал. – Панфилов задумчиво смотрел на неё. – Да, дела. Ну ладно, порешаем.

Но Тимка, уставший ждать милостей от природы, уже набрал номер Валентина.

– Дядь Валь?!

Лицо его, напряжённое и испуганное, за миг расслабилось.

– Можно, да? Сейчас. – Он обернулся к Лене и остальным: – Операция прошла нормально, показатели в норме, она в реанимации, но мне разрешили к ней зайти.

– Может, лучше я? – Лена встревоженно смотрит на Тимку. – С тебя хватит волнений на сегодня.

– Можешь пойти со мной.

Они поднялись на этаж выше и зашли в отделение, где усталый Валентин уже ждал их.

– К чему вы сюда такой толпой явились?

– Семёныч, не бурчи. – Матвеев кивнул на Тимку: – Вот, племяша твоего сопроводили.

– Халат и бахилы надень. – Валентин подал халат племяннику. – И недолго. Она всё равно спит, так что туда и обратно. Елена, ты останься здесь, нечего в реанимации экскурсии устраивать.

Тимка поспешно натянул поверх кроссовок бахилы, нырнул в халат и скрылся за дверью. Лена поняла, что Валентин специально услал его, чтобы поговорить о чём-то, чего сын слышать не должен, и у неё сжалось сердце.

– Что, Валь?

– Дело такое. – Семёныч нахмурился. – Во время операции в лёгких у нашей барышни, а именно в правом, обнаружилась опухоль. Надеюсь, что доброкачественная, гистология покажет. Опухоль очень маленькая, но я удалил сегмент лёгкого, оно и так было повреждено. Надеюсь, это правильное решение – ну не было времени провести гистологию, не ожидал я этого, пришлось принять такое решение. Мы завтра обязательно сделаем магнитно-резонансную диагностику, и уже будет готова гистология, так что поглядим, что и как, но пока факты таковы.

– И что теперь? – Лена почувствовала, как внутри у неё всё оборвалось. – Валь, это рак?

Тёплая рука Ники легла ей на плечо. Нет, не надо утешений и полуправды, она хочет всё знать.

– Если даже опухоль злокачественная, это первая стадия, которая не оставляет последствий, если её удалить, что я и сделал. Проколем Рону специальным препаратом и забудем всё как страшный сон. Мне пришлось сделать больший надрез, чем я планировал, чтобы удалить новообразование, и просканировать второе лёгкое и соседние органы. Микроскоп у нас очень сильный, но я ничего не выявил. Тем не менее выздоровление займёт куда больше времени, и потом понадобится операция, чтобы скрыть рубец. Сань, тот врач, что когда-то оперировал Нику…

– Пусть только она поправится немного, и я привезу ей врача. – Панфилов хмыкнул. – Не было бы счастья, да несчастье помогло, так, что ли?

– В данном случае – именно так. Зная свою кузину и особенности её характера, я смело могу заявить: даже в случае появления дискомфорта или болей она бы ни за что не обратилась к врачу и уж тем более – не обратилась бы ко мне. И всё закончилось бы весьма плачевно. Вот и делайте выводы. Может статься, наш Павел ей жизнь спас.

– А она – ему. – Ника фыркнула.

– Тимофею об этом ни слова. – Валентин вздохнул. – Тяжело оперировать своих. Но если не оперировать… вдруг чужой чего-то не заметит, что-то не так сделает? Гордыня, гордыня…

– А рука?

– Лен, рука – это семечки. Сломана лучевая кость, вывих плеча. Руке операция не понадобилась, вывих вправили, кости сложили как полагается, гипс наложили, будет как новая через пару-тройку недель. Тут бы с самым неприятным разобраться до конца… Вот и Тимка, езжайте домой, а я останусь с ней на ночь, всё равно утром моя смена. Ларисе расскажите, что и как.

Они спустились по лестнице, прошли мимо отделения, где полчаса назад услышали невероятную историю Варвары.

– Может, спросить о ней? – Ника вопросительно посмотрела на Лену. – Давай я зайду, спрошу.

– Можно потом позвонить. – Лена чувствовала страшную усталость. – Она никуда отсюда не денется в любом случае.

Но Ника уже нырнула в открытые двери, её шаги затихли в глубине коридора.

– Вот так всегда. – Матвеев сокрушённо покачал головой. – Вечно влипает в истории.

Лена промолчала. То, что стояло между ней и Варварой, очень сложно забыть и простить, и её покаяние или смерть не изменят случившегося. Заставить себя простить Варвару она пока не может. Но она пообещала ей найти маленькую девочку, и обещание своё сдержит, она не привыкла давать пустых обещаний.

– Едем домой, она в реанимации. – Ника быстро обернулась. – Завтра справимся, я записала телефон сестринского поста.

Они ехали ночным городом, отдыхающим от жары. Фонари освещали летние открытые кафе, украшенные фонариками, а они молчали, придавленные общей тайной.

– Мама там как? – Панфилов посмотрел на хмурого Тимку. – Спала?

– Спала. – Тимка вздохнул. – Очень бледная…

– Ну, так оно и должно быть. – Лена успокаивающе погладила его по спине. – Ты вспомни, какая была я два года назад, когда Валентин меня с того света выволок.

– И я был не лучше. – Панфилов вздохнул. – В меня как-то раз стреляли, и Семёныч вытащил меня с того света. Похоже, тут у всех есть опыт общения с ним как с врачом.

– Маму он не оперировал раньше и не лечил. Они вроде в ссоре. – Тимка снова вздохнул. – Упрямые оба, как черти…

Панфилов завёл машину во двор и запер ворота. В доме горел свет – Тимка открыл дверь, и они вошли за ним, признавая его право хозяина.

– Тихо, Юрик спит уже. – Лариса выглянула из комнаты, где находился Павел. – Ну, что там? Тима, я Юрика на твою кровать уложила…

– Я всё равно у мамы спать собирался. – Тимка сбросил кроссовки и направился к спальне Ровены. – А вы хотите – ночуйте, тёть Лена, ты тут похозяйничай, если что.

– Тима, а поесть?

– Я не хочу.

Он скрылся в спальне матери и плотно прикрыл за собой дверь. Только здесь он смог снова дышать – в темноте пустая комната, полная запаха духов и чистого белья, казалась ему странной, и он на ощупь добрёл до кровати и упал на неё, достав из-под покрывала подушку. Он уткнулся в неё, пахнущую маминым шампунем, и замер. Там, в доме, чужие люди – и человек, который едва не убил его мать. И хотя он, возможно, не виноват – но это он бросил маму в стену так, что её рёбра треснули и пробили лёгкое. Знать, что он здесь, невыносимо, как невыносимо быть в доме без мамы.

Тимка уткнулся в подушку и всхлипнул. Он очень давно не плакал – но сейчас слёзы душили его, и он ничего не мог с этим поделать. Главное, чтобы никто из тех, кто бродит сейчас по их дому, не вошёл и не принялся его утешать. Потому что утешить невозможно – перед глазами всё равно будет стоять бледное лицо матери, тёмные круги под её закрытыми глазами, кровь, так страшно проступающая через повязку…

Тимка заплакал, кусая подушку, его тело содрогнулось – в четырнадцать лет плакать трудно, только сдержаться невозможно, потому что беда, свалившаяся так внезапно, слишком тяжела, чтобы принять её.

– Надо бы пойти к нему. – Булатов кивнул на дверь спальни. – Мальчишка совсем погас. Такое и взрослому вынести тяжело, а тут подросток.

– Нет, Лёш, надо дать ему возможность побыть одному. – Ника вздохнула. – Они в этом возрасте не очень любят, когда кто-то видит, как они плачут, а мы для него чужие люди и отчасти виновны в том, что произошло, – ну, в его глазах, ведь Пашка – наш друг. Пусть побудет один, поплачет, может быть, ему станет легче.

– Мужчины не плачут. – Панфилов прошёлся по комнате. – Ну, что, ребята, снова всё запуталось так, что не распутать?

– Распутаем. – Матвеев запустил пятерню в волосы, растрепав их окончательно. – Сейчас главное – ребят на ноги поставить. Лариса, как Павел?

– Детоксикация практически закончена, он в сознании, узнал меня и всех вас. То, что произошло с Ровеной, помнит смутно. Прошедшую неделю не помнит вообще. – Лариса привычным движением поправила выбившийся локон. – В общем, завтра с ним уже можно будет поговорить и он, возможно, вспомнит, что с ним происходило. Валентин звонил мне, рассказал о Ровене. Вы же знаете, какой он перестраховщик. Я думаю, всё там будет в порядке, просто нужно время – безусловно, операция сложная, и первые дни состояние её будет тяжёлым, это нормально для восстановления после такой операции. Она в нашей реанимации в надёжных руках, там её обязательно выходят. Надеюсь, всё со временем утрясётся. Ночевать я буду здесь, и если мне покажут, где взять чистые полотенца и какую-нибудь пижаму или халат, буду очень признательна.

Лена кивнула и молча прошла мимо новых знакомых в коридор. Постучав в дверь спальни Ровены, она тихо позвала:

– Тима!

Ответа не последовало, Лена вошла, добралась до кровати и, нашарив рукой кнопку ночника, зажгла его.

Тимка спал поперёк кровати – в тех же шортах и майке, что и днём. Лена склонилась над ним. Его ресницы слиплись от слёз, и она, прикрыв его простынёй, погладила по голове. Тимку она помнила ещё новорожденным мальком, и то, что он вырос, не отменяло того, что ей он всё равно казался ребёнком.

Она достала из шкафа полотенца и ночную рубашку с халатом – для Ларисы – и вышла, оставив гореть ночник.

6

Страх сжимал его всего. Холодный пот катился по лицу, он чувствовал приближение чего-то, на что он не хотел смотреть, чтобы не лишиться рассудка. Не смотреть, не смотреть, даже не думать – я сижу за стеной, стена из кирпича, нужно посчитать кирпичи – один, два, три… нет, так не пойдёт, можно сбиться, надо сверху вниз, отличная стена, её не пробьёт то, что снаружи, о чём нельзя думать, надо просто считать кирпичи. Можно вспомнить теорему или извлечь квадратный корень, но отчего-то ничего вспомнить невозможно, а считать кирпичи легко – они прямо перед глазами, из них построена стена, отличные крепкие кирпичи…

– Не получается, ещё дозу.

Что-то касается его, и он вздрагивает – нельзя допустить, чтобы в его кровь попал яд, но змея кусает его, кирпичная стена плывёт перед глазами, и удержать её всё сложнее – один, два, три… семнадцать, восемнадцать… прекрасно, что есть цифры, забыть цифры невозможно, это просто символы, а не слова, символы забыть сложнее…

– Ещё дозу.

– Это его убьёт.

– Мне нужно, чтобы он заговорил.

– Если не заговорил сейчас, то не заговорит и дальше, ещё одна доза его убьёт, а от мёртвого мы точно ничего не узнаем.

Голос гремит где-то вверху – сто двенадцать, сто тринадцать, сто четырнадцать… не сбиться, считать, это крепкая стена, и кирпичи старые, спаянные раствором и временем, их не пробить словами, символы всегда сильнее… сто двадцать пять, сто двадцать шесть…

– Паша.

Он вскочил, грудь его ходила ходуном, пот залил его – и голова раскалывается, словно кирпичи, которые он считал, перебрались туда и тянут её вниз.

– Паша, успокойся, слышишь меня?

Над ним склонилось знакомое лицо, тёплая сухая ладошка легла на лоб. Синие встревоженные глаза, растрёпанные светлые волосы – и голос, который он узнал раньше, чем лицо. Это Ника с ним. Или она ему снится, он не знает.

– Макс, дай мне полотенце.

Кто-то протягивает ей полотенце, влажное и прохладное, и Павел опускается на подушку. Ника с ним, а это значит… Ничего это не значит. Это может быть сном, галлюцинацией, стену он потерял, и нужно строить её заново, а как тут строить, когда Ника положила ему на голову прохладное, тяжёлое от влаги полотенце.

– Ника…

– Паш, я с тобой, мы все здесь. Макс, иди сюда, сядь рядом.

Павел смотрит на эти два лица, освещённых светом ночника, – одинаковые глаза и волосы светлые, и губы, готовые улыбнуться. Он вздохнул и попытался сесть, две пары рук подхватили его, помогая устроиться удобнее.

– Паш, пить будешь?

– Буду.

Она подаёт ему кружку с водой, и он пьёт, вспоминая каждый кирпич стены – он должен быть готов в любой момент вернуть её на место, потому что он плохо отличает, где настоящее, а где сон.

Но Ника с Максом не выглядят галлюцинацией. Рука Ники сухая и тёплая, и её крепкая ладошка вполне осязаемая, он может дотронуться до неё, погладить гладкую кожу.

– Думаю, Лёшке этого лучше не видеть. – Ника хихикнула. – Он, конечно, не ревнивый, но кто знает…

И этот смех убедил его, что он не спит. Так смеяться могла только Ника, причём придумать для смеха такой повод тоже могла только она, а не его подсознание.

– Паш, ну ты как?

Матвеев смотрит на него очень знакомо, только глаза у него усталые больше, чем всегда. Много лет можно знать друга, а потом в какой-то момент понять, что у него усталые глаза тяжело работающего человека, которому некогда отдохнуть.

– Ничего, Макс. Просто я не всегда могу понять, что настоящее, а что – нет.

– Ну, это понятно. – Матвеев нахмурился. – Главное – ты с нами, нашёлся, остальное наладится. Ты совсем не помнишь, где был?

– Голоса помню… – Павел прикрыл глаза, вспоминая. – Они спрашивали что-то…

– Что?

– Я не слушал.

– Почему? – Ника протянула ему ещё кружку с водой. – Паш, мы должны понять, кто и зачем похитил тебя.

– Сколько меня не было?

– Четыре дня. – Ника сняла с его головы согревшийся компресс. – Мы всюду искали тебя – и полиция, и Пупсик… ты помнишь Пупсика?

– Я всех помню, кроме тех, кто… спрашивал. И о чём спрашивали, тоже не помню… старался не слушать.

– Как это возможно?

– Ника, меня этому учили. Надеюсь, учили не зря. – Павел отдал ей пустую кружку и осмотрел себя. – Мне бы в душ не помешало, и переодеться… где я вообще нахожусь?

– Это отдельная история. – Матвеев поднялся. – Схожу, принесу из машины свои шмотки, тебе немного великоваты будут, но велико – лучше, чем мало.

Он вышел, скрипнула дверь, Павел прислушался к звукам вокруг – тишина. Судя по всему, на дворе ночь. Как он оказался в этом доме? Почему здесь Ника с Максом? Кто ещё тут находится?

– Ника, где мы?

– Это дом кузины нашего Семёныча, она тебя сегодня на берегу реки нашла – вот в таком виде. Неужели не помнишь?

Это ещё один тест на то, не снится ли ему всё это. Галлюцинация может быть любой, но только то, что находится в подсознании, может стать предметом галлюцинации. А эту комнату он видит впервые.

– Не знал, что у Семёныча есть кузина.

– Я знала, но не была с ней знакома. – Ника устраивается рядом с ним на кровати, поджав ноги. – Они поссорились когда-то по молодости и не смогли впоследствии наладить отношения. Общались, но не близко, Семёныч нас с ней не знакомил, она не знала о нас. Так вот: это её дом, находится на Правом берегу, улица Анри Барбюса. Ты не помнишь, что было?

По тому, как осторожно Ника спросила, Павел понял, что произошло нечто неприятное. Он дотронулся до своего лица – отчего-то вспомнился чей-то неистовый крик и обжигающая боль, которая заставила его тело отреагировать привычным образом, и тело отреагировало, не отягощённое раздумьями… а потом снова пустота.

– Ровена.

Он отчего-то вспомнил имя – странное, нездешнее, не из этого времени. Снова галлюцинации? Леди Ровена, его первая настоящая любовь – сколько раз он читал эту книгу, чтобы снова встретить юную леди Ровену – и не мог налюбоваться ею. Он любил в ней всё: её доброе и верное сердце, её твёрдость и мягкую силу, он обожал землю, по которой она ходила… хотя старик Скотт просто придумал её, но Павел знал – она была, она все эти столетия жила, его леди Ровена, просто он не мог её найти. Скольких женщин он знал, и среди них было много достойных, но он не мог быть долго ни с одной из них, потому что ни одна не была леди Ровеной. Это всё галлюцинация, и Ника, и Макс, и эта комната, потому что только его подсознание знало о леди Ровене, которую он любил с двенадцати лет, с того самого дня, когда ему попался в руки роман «Айвенго». Есть стена, и кирпичи такие осязаемые, их снова надо пересчитать…

– Паш, ты что, снова глюкнул?

Толчок в бок совсем не похож на галлюцинацию. Павел поднял голову – глаза Ники совсем рядом, он ощущает знакомый запах её духов.

– Видишь, ты что-то помнишь. Ровена – это и есть кузина Семёныча. У них в семье принято говорить «кузина», странно, правда?

– Её так зовут?

– Представляешь? Ни за что бы не поверила, если б сама не видела паспорт, когда в больницу её собирали…

Она осеклась и с опаской посмотрела на Павла.

– Что, Ника?

– Паш, ты не виноват, это всё препараты, будь они неладны, ты был не в себе, и знаешь, всё вышло к лучшему, я тебе сейчас по порядку расскажу, и ты…

Дверь открылась, вошёл Матвеев с картонной коробкой в руках.

– Видишь, по примеру своей сестры я теперь вожу в багажнике кучу своих вещей, не раз пригодились. Вот и сейчас они нам кстати. – Матвеев поставил коробку на пол. – Паш, всё чистое, выстиранное и новое. На все случаи жизни, так сказать. Давай выберем тебе подходящий прикид, и я покажу, где здесь ванная. Только тихо, все спят давно.

– А вы чего не спите?

– А мы с Никой – совы, ты что, забыл? – Матвеев улыбнулся и достал из коробки тёмную футболку. – В этом будет удобно спать. Рубашка вот, завтра надеть, и джинсы. В талии-то ты поменьше меня будешь, но пояс не даст штанам сползти. В любом случае тебе до дома доехать надо. А сейчас наденешь спортивные штаны, держи. Всё, идём, покажу, где у них ванная. Чёрт, а полотенца?

– Сейчас принесу. – Ника поднялась. – Они у Ровены в спальне, там Тимошка спит. Ну, ничего, я тихонько…

Она выскользнула за дверь, Павел посмотрел на Матвеева:

– Макс, что произошло?

– А ты не помнишь?

– Нет… – Павел нахмурился. – Крик, суматоха, чьи-то волосы светлые… длинные такие. Кровь вроде бы… не помню я, Макс. Просто скажи мне.

– Потом, Паш.

– Ну, потом так потом. – Павел прислушался к звукам. – Собаки где-то лают…

– Частный сектор. Тут у многих собаки. Пошли, что ли, мы подождём, пока ты искупаешься. Есть хочешь?

– Нет, а вот пить хочу.

Матвеев молча протянул ему большую пластиковую бутылку с водой.

* * *

Лена проснулась рано утром. За окном начинали петь птицы, то одна, то другая пробовала голос, небо было ещё серым – но Лена, обычно любившая поспать, осторожно сползла с кровати – рядом посапывал Тимка, завернувшись в простыню, он был похож на куколку мотылька. Вчера она обнаружила, что все спальные места в доме заняты, и ей пришлось улечься рядом с Тимкой – правда, тот даже не проснулся. Его сон был такой глубокий, что Лена даже обеспокоилась, вспоминая полузабытые страшилки о летаргии, наступающей после сильного стресса, – но Тимка сопел, иногда ворочался, и она уснула, вконец измаявшись от тревоги за него и Ровену.

Набросив халат, Лена прошла в ванную, оттуда направилась на кухню. В доме полно народу, и всех надо накормить завтраком. Причём трёхлетнему Юрику нужна молочная каша, Тимка любит оладьи с яблоками и клубничным джемом, а остальным тоже что-то надо предложить – Ровена никогда не простила бы ей, если б гости остались голодными в её доме. Вздохнув, Лена открыла морозильную камеру и достала упаковку замороженных отбивных – Ровена сама делала их и замораживала впрок.

– Картошку сейчас сварю, салатик порежу, ничего, поедят…

Поставив отбивные в микроволновку и включив режим разморозки, Лена достала из холодильника пакет молока и сварила кашу для Юрика, потом смешала тесто для оладий, потерев в него яблоко и добавив корицу. Почистив картошку, она залила её водой и поставила на плиту вариться, а сама принялась за отбивные. Они разморозились недостаточно, и Лена решила довести их до нужного состояния на плите.

Масло зашипело, затрещало – Лена выложила отбивные на сковороду, горячая капля обожгла её, попав на щеку, и она, охнув, отпрянула от плиты.

– Это оттого, что температура высокая, сделай огонь поменьше.

Голос незнакомый. Лена обернулась – в дверях стоял вчерашний бритый качок, одетый в чёрную футболку и спортивные штаны.

– Отойди, я сам.

Заметно хромая, он вошёл в кухню, снял с крючка фартук, повязал его на себя и, вооружившись лопаткой, отодвинул опешившую Лену от плиты.

– Порежь пока салат, мясо я сам приготовлю.

Словно это не он вчера смотрел на всех безумными глазами. Словно не он едва не убил Тимку и Ровену.

Лена молча отошла к столу и принялась резать овощи. Она не хотела говорить с этим человеком – ей не о чем с ним говорить. Он должен убраться из этого дома, все они должны уйти и оставить их с Тимкой в покое, потому что в их семье беда. По вине вот этого идиота – беда. Интересно, какую кличку придумала бы ему Ровена? Кинг-Конг? Годзилла? Снежный Человек?

Зазвонил телефон, и она, вытерев руки полотенцем, достала противно вибрирующий аппарат из кармана халата.

– Лена, где ты?

Это Сергей. Лена вдруг вспомнила – спальня, возня на кровати, красные трусы поверх раскрытой папки с бумагами… боже, как давно это было, в какой-то другой жизни. И ей тогда казалось, что это – проблема? Да ну. Смешно даже. Ровена была права, в личных отношениях она старается избегать конфликтов любой ценой. Она не любит терять людей. Но Сергей – вообще не отношения, надо просто решить вопрос с организацией его переезда.

– Я у Роны дома. – Она покосилась на парня у плиты, но выйти в коридор с трубкой означает перебудить всех. – Что ты хотел?

– Нам надо поговорить.

– Нет, не надо. – Лена прижала трубку к уху плечом и продолжила резать огурцы. – У тебя есть день, чтобы забрать свои вещи и съехать. Ключи оставишь консьержке. Машину можешь оставить себе и забрать телевизор из гостиной. Считай это разделом имущества. Но если я, придя домой, обнаружу малейший беспорядок или же пропажу своих вещей, я сделаю так, что ты будешь жалеть об этом долго и горько. Я понятно изъясняюсь?

– Лена, послушай, ты не можешь так со мной поступить, это была ошибка, я признаю, но…

– Два раза я повторять не буду. У тебя есть сутки, после чего тебя из моей квартиры просто вынесут, при этом машину и телевизор ты не получишь. Прощай, Серёжа. Документы на развод составит мой адвокат, общаться ты отныне будешь только с ним, он тебе позвонит.

– Лена…

Но она уже отключила телефон и, опустив его в карман, потянулась за помидорами.

– Жёстко. – Парень у плиты даже головы не повернул, переворачивая мясо на сковородке. – Это сейчас так люди разводятся?

Лена промолчала. Ровена была права, другого случая оборвать эти ненужные отношения у неё может и не быть, теперь главное – не позволить втянуть себя в сопливые разговоры и нытьё о втором шансе. Как, ну вот как Ровена могла знать, что всё это – просто блажь, не стоящая ни нервов, ни переживаний? Она всегда всё знает.

– Меня зовут Павел. А ты Лена, да?

Она промолчала – не будет она с ним говорить. Не хочет. Этот человек едва не убил Тимку и почти убил Ровену. Конечно, он не виноват – в полном смысле слова, но именно он швырнул Ровену в стену, он виноват в том, что… Но, с другой стороны, не будь его, Валентин не обнаружил бы то, что обнаружил, – зарождающуюся болезнь, которая могла медленно убить Ровену, и ничего бы уже нельзя было поделать. Прав Валентин, сто раз прав: не пошла бы Ровена по врачам, а глотала бы таблетки, искала бы в Интернете советы, и время было бы упущено. А так Валентин просто убрал опухоль, и Ровена будет жить долго и счастливо. Ну, с переменным успехом – насчёт счастья, но главное – она будет жить!

– Я понимаю, что мы завалились сюда внезапно, и ты злишься, ещё и хозяйка заболела…

– Заболела?! – Лена обернулась к нему, сжимая в руке нож, которым резала овощи. – Заболела? Да это же ты едва не удушил Тимку, а когда она попыталась помочь сыну, ты швырнул её через всю комнату так, что у неё рёбра в лёгкие вошли! Заболела – это же надо! У тебя мясо горит, идиот, ты что, не видишь?!

Она оттолкнула Павла от плиты и выключила огонь. Накрыв крышкой сковородку, отошла к столу и принялась ожесточённо кромсать помидоры – словно это они бросили Ровену о стену, а не Павел, застывший с ошарашенным видом.

– Я… что сделал?

– Тебе дважды повторить надо? – Лена взяла пучок зелёного лука и положила на дощечку, как жертву на жертвенный камень. – Ладно, для тех, кто в танке, на бис: ты едва не убил Тимку – уж не знаю, что тебе спросонок померещилось, но ты захватил его вот так…

Взмахнув рукой с ножом, Лена попыталась показать, как Павел схватил Тимку, и он попятился.

– Ты с ножом-то поосторожней.

– Мой нож режет только тогда, когда я этого хочу. – Лена презрительно сузила зелёные раскосые глаза. – А когда Рона попыталась помочь Тимке, ты что-то такое сделал, и она сломала руку, но это так, цветочки. Её рёбра, треснув, разорвали лёгкие. Всё понял или тебе опять надо повторить?

– Нет. И как… как теперь мальчик и… она?

– Мальчик в порядке, спал всю ночь как убитый – после такого стресса. Даже раздеться не смог, упал как подкошенный. А Ровена в реанимации, Валентин её прооперировал. Дела пока так себе. Так что угадай с трёх раз, какие нежные чувства я к тебе питаю.

Павел вспомнил ночной разговор с Никой и Матвеевым. И поспешные заверения Ники, что он ни в чём не виноват, и Матвеев, прячущий глаза и обещающий рассказать «потом», – всё сошлось, как и обрывки воспоминаний. Светлые волосы, кровь, борозды от ногтей на лице свежие.

Павел подошёл к окну и закрыл глаза. Он должен вспомнить, он просто обязан теперь всё вспомнить – ради той женщины, которая сейчас лежит на больничной кровати, мучаясь от боли. И он стал причиной этой боли, невольно, но стал. Вместо благодарности за спасение.

– Масло мне подай. В холодильнике, на верхней полке. – Лена принялась толочь картошку. – И молоко тоже. Возьми, влей в чашку и подогрей в микроволновке.

– Зачем?

– Затем, что от холодного молока пюре будет сероватого цвета. – Лена добавила масла в желтоватую картофельную массу и снова заработала пестиком. – Ты помнишь, как мы тебя нашли на берегу? Что ты вообще помнишь?

– Расскажи.

– Ты сидел на берегу около наших вещей. Рона побоялась, что ты сопрёшь наши мобилки и ключи от машины. Но я знала, что с тобой что-то не так…

– Как ты это поняла?

– Ни один мужик не может не таращиться на Рону, когда она выходит из воды. – Лена влила в пюре горячее молоко и попробовала массу. – Соль подай мне. Ну, так вот: я знала, что ты пьян или болен, потому что ты и головы не повернул. А потом она тебя растормошила – побоялась, что ты в таком виде полезешь в воду и утонешь. А потом те прошли… мы в ивняке спрятались.

– Те? Кто это – те?

– Мужики какие-то. Странно так шли. Не слишком медленно, как гуляют люди, но и не быстро, как-то так шаг в шаг, будто гончие… Рона отчего-то затолкала нас в кусты, а потом потащила тебя к машине, а у тебя ноги поранены. Песок горячий, но ты хоть бы хны. Неужели не помнишь?

– Нет…

– Ну, понятно. Отойди, оладьи Тимке пожарю. Можешь кофе сварить, возьми на полке в белой керамической банке. Кофе-то, помнишь, как варится?

Павел молча достал банку и открыл крышку. Запах зёрен напомнил ему, как он варил кофе в своей кухне, а потом кто-то позвонил… Он застыл с открытой банкой в руках. Вот почти такая же стоит у него в шкафу на кухне, и он варил кофе, и кто-то позвонил… А дальше пустота, как будто кто-то вырезал часть записанной плёнки, и следующая картинка – уже в этом доме. Суета, горячие капли, падающие на грудь, чьи-то светлые волосы…

– У твоей подруги какие волосы?

– Длинные и светлые. – Лена перевернула оладушек. – Вспомнил хоть что-то?

– Не совсем. Обрывки того утра, когда… не помню, кто-то мне позвонил, я кофе не успел сварить, вышел из квартиры, а дальше – провал.

Узнать, кто звонил, можно. Взять распечатку звонков и выяснить, оттолкнуться от этого знания, а там уже распутать остальное. Павел даже засопел при мысли, что он сделает с теми, кто стал причиной стольких несчастий, и ладно бы только его. Злорадно прищурившись, он покосился на нож, оставленный Леной на столе. Ему не придётся колоть препараты объектам, потому что они после допроса будут уже не нужны.

– Ничего, вспомнишь. – Лена кивнула Павлу, показывая на его запястья. – Видишь? Тебя связывали. Может, верёвкой или скотчем.

– Полоса двойная, это наручники.

Павел вчера хорошо рассмотрел повреждения, которые оставили на нём похитители. Принимая душ, он изучил следы от инъекций, потом долго рассматривал борозды на лице, мысленно прикидывая, потребуется ли шлифовка – нельзя иметь такие особые приметы. Болела раненая нога, но мазь, которую он снова наложил на рану, ускорила процесс заживления, и утром он просто перевязал ступню бинтом. А вот следы на запястьях говорили о том, что наручники на него надевали не раз и не два, и очень туго. Но он не постоянно был в наручниках, значит, на какое-то время он терял сознание, и похитители знали, что он не опасен.

Осознание того, что он пребывал где-то и не контролировал себя, пугало его и злило, но он понимал, что сейчас это лишние эмоции, и сжимал себя в кулак. Эмоции – потом, сейчас важно вспомнить. Ведь что-то же он должен помнить, воспоминания живут где-то на дне его подсознания, и их надо вытащить во что бы то ни стало.

– Можно мне поесть? – Павел вдруг почувствовал адский голод. – Я могу подождать остальных, но, если честно, очень проголодался.

– Молочная каша ребёнку, оладьи – Тимке, остальное бери, ешь. – Лена поморщилась, услышав звонок сотового. Она знала, кто звонит. – Вот чёрт… да, мама.

Когда-то её мать была обычной тёткой – в меру раздражительной, в меру ухоженной, обычной, в общем. Бабушка Люся, Салтычиха, иногда попрекала её – распустёха, ни к мужу ласково, ни к дочке по-матерински, ни себя обиходить. Бабушка держала всех в ежовых рукавицах, диктуя чёткие правила, которым следовали все в их доме. И только мать иной раз пыталась нарушить их, но не от бунтарства, а просто от безалаберности, за что бабушка бранила её и педантично припоминала все прежние грехи.

Иногда Лена думала, что, будь бабушка жива, отец, пожалуй, тоже до сих пор был бы жив – бабушка никогда бы не позволила Варваре жить в их квартире. Она всех видела насквозь, Салтычиха, она даже знала, какую кличку ей придумала Ровена, – и отплатила ей тем же, называя не иначе как «долговязая прощелыга из пятого дома». Но это не мешало ей учить их с Ровеной готовить и одинаково бить их обеих по пальцам, когда они неправильно набирали петли на вязании, и о многом, что они делали сообща, знала Люся Салтычиха – только она и знала, измышляя им наказания одно противнее другого. Например, отмыть дочиста грязную лестницу в парадном, с первого по седьмой этаж, и лифт тоже пришлось им после того, как они залили клеем замочную скважину соседа снизу, грузного лысоватого мужика, утопившего котят дворовой кошки Маруськи. Бабушка в два счёта уличила их в преступлении, и они с Ровеной целый день драили стены и лестницу под одобрительные возгласы жильцов.

Их с бабушкой состязание в злодействах шло примерно с равным счётом, а потом, когда им с Ровеной было по шестнадцать лет, Люся Салтычиха взяла и умерла. Счёт оказался в её пользу, потому что она совершенно не должна была умирать, она никогда ничем не болела. А вот умерла, оставив недовязанные варежки, её похоронили на Капустинском кладбище, и в доме вдруг стало холодно и пусто.

А потом работу отца оценили за границей, и пришли деньги. Мать из обычной задёрганной тётки превратилась в визгливую барыню, которую раздражало всё на свете. Она, оказывается, тоже умела измышлять разные гадости, узнавая о других неприятные тайны, но у неё это получалось больно и очень обидно, и хотелось не соревноваться с ней, а просто взять и отравить, чтобы больше не видеть её лисий прищур.

Но, выведывая чужие тайны, она проморгала беду в своём доме.

Лена думала: что было бы, если бы бабушка не умерла так рано, если бы Варвара никогда не переступала порога их дома, если бы… и всегда знала: отец был бы жив. Умерев, бабушка запустила в их доме какой-то маховик, который дремал в матери, – и бабушка о нём, видимо, отлично знала. И этот маховик, раскрутившись без Салтычихиного присмотра, уничтожил их всех по одному, и даже Лена не уцелела, хотя мать считала иначе. Словно с уходом отца она обрела новый смысл жизни – вмешиваться во всё, что касалось Лены, даже на расстоянии. При этом всё внешне было благопристойно. Всё-таки мать опасалась, что дочь в какой-то момент перестанет давать ей деньги, хотя Лена, конечно же, не перестанет. И мать, видимо, это подозревает, а потому она всегда – на стороне, которая против Лены, но обставляет всё так, словно это для блага её дочери, не понимающей по глупости, в чём состоит её счастье. Видимо, Ровена права, это доставляет ей удовольствие. И Лене всегда больно от мысли, что мать постоянно на стороне врага. Но, по большому счёту, мать ей безразлична, хоть она никогда об этом не говорит, даже себе.

Но теперь этому конец. Наверное, эта встряска с Сергеем была нужна, а вчерашняя катастрофа просто довершила дело, но Лена точно знала, что больше не позволит матери так с собой обращаться.

– Мама, мне некогда с тобой говорить.

Это была обычно фраза матери: «Лена, мне совершенно некогда с тобой разговаривать!» И она даже умолкла на полуслове, оборвав тираду, которая уже лилась из телефона. Голос матери, недовольный и капризный, сделался таким как раз тогда, когда отец стал признанным учёным, а его изобретение стало приносить в их семью регулярные и очень большие деньги.

– Елена, я считаю, что ты делаешь ошибку. – Мать откашлялась. – Я понимаю, что Сергей поступил нехорошо и ты имеешь право злиться, но посмотри правде в глаза: тебе тридцать пять лет, ты не способна родить ребёнка, внешность у тебя самая заурядная, и развестись с мужем просто из-за глупой интрижки – глупо.

«Ну да, ты не развелась. – Лена вспомнила затравленный взгляд отца. – Ты сожрала его с потрохами, а меня не было дома, я понятия не имела, что произошло, и узнала поздно, когда он сделал то, что сделал, и ничего уже нельзя было исправить».

– Мама, это совершено не твоё дело. – Лена покосилась на Павла, азартно поглощающего мясо. – И я считаю, что ты не имеешь права голоса.

– Елена!

– Всё, больше нам говорить не о чем. Возвращайся к своим делам, не стоило так рано вставать из-за подобных пустяков.

Лена бросила сотовый в карман и посмотрела на часы – восьмой час. Быстро же Сергей справился – он был уверен, что тёща встанет на его сторону, он очень быстро понял, что её мать ни при каких раскладах не будет на стороне дочери, и часто пользовался этим. Но сейчас ничего не вышло, потому что Лена вчера наконец поняла, что действительно важно для неё. Её жизнь – та, которую она построила, дружба Ровены и благополучие Тимки. И перспектива, которая теперь у неё появилась.

– Ты всегда футболишь людей? – Павел отодвинул от себя опустевшую тарелку. – Фух, наелся, спасибо. Что же такое происходит у тебя, что ты всех вот так расшвыряла?

– Ты – последний человек, с которым я стану это обсуждать. – Лена подошла к двери кухни – все спят, идти некуда, и пока эти люди в доме, она Тимку с ними не оставит. – Ты лучше вспомни, кто тебя накачал всей этой дрянью.

Она снова достала телефон и набрала номер Валентина. Нужно узнать, как там Ровена.

7

Андрей Нефёдов впервые в жизни не знал, что делать.

Последние два года его жизни были непростыми – получив несколько серьёзных ранений в одной из операций, он не смог пройти обязательную переаттестацию, включающую три месяца ада в тренировочном лагере. Ранения что-то сломали в нём, и он мог рассчитывать только на должность в самой Конторе, это было бы повышением, но ему не нужно было такое повышение. Он хотел делать то, что делал, – но уже не мог.

Выйдя в отставку, он поселился в Александровске – не любил больших городов и маленьких не любил, Александровск же был не мал и не велик, в самый раз. Он пытался найти себя в обычной жизни, но ничего не умел, кроме того, чему его учили много лет, а эти таланты не нужны людям, которые приходят домой с обычной работы, смотрят телевизор и ложатся спать, и так изо дня в день. И потому, чтобы не спиться и не взвыть от тоски, Андрей днём спал, а по ночам таксовал, здраво рассудив, что так у него больше шансов остаться вне социальных связей и при этом не сойти с ума и не спиться.

И в одну из таких ночей судьба свела его с Павлом Олешко.

Неподвижная машина посреди пустого проспекта и потёкшее масло – это как раз то, чего опасается каждый автомобилист, а уж в час ночи это и вовсе катастрофа – пойди, найди эвакуатор! Андрей остановился и предложил помощь. Зацепив тросом сломавшийся седан, он дотащил бедолагу до мастерской, где они и оставили машину под присмотром ночного сторожа, а водителя доставил домой. Слово за слово, и пока они доехали до высокой белой новостройки на улице Ладожской, созрела мысль выпить пива. Тогда-то и выяснилось, что свой свояка видит издалека. На следующий день пришёл Андрей Нефёдов наниматься на работу, Павел, конечно, принял его, а через три месяца сделал своим заместителем.

Эта работа пришлась Андрею по душе – конечно, не то что в Конторе, но и не какая-то охранная фирма с уголовными уклоном. Нет, его встретило солидное предприятие, где крутились большие деньги, совершенно честно зарабатываемые. Солидное здание вверили ему, сотрудники, которых надо хорошо узнать и организовать их безопасность, тоже были нормальными людьми, честно зарабатывающими свой кусок хлеба, а не истеричными мажорами. Всё это на поверку оказалось не так просто, как выглядело на первый взгляд. Охранников пришлось постоянно обучать, тренировать, да и сама работа занимала приличную часть жёсткого диска в голове, но коллектив ему нравился, с Павлом сразу возникло полное взаимопонимание по всем основным вопросам, и жизнь, похоже, наладилась.

У них были планы создать своё предприятие. Они умели готовить качественных охранников, их обоих то и дело просили выступить на спецсеминарах, протестировать систему охраны или потренировать группу – фирмы, в которых серьёзно относились к вопросам безопасности. Панфилов предложил им создать тренировочный лагерь и даже обещал это дело финансировать, и уже выбил землю под эту затею, они с Павлом прикидывали, что им там понадобится, и увлечённо спорили, дело двигалось.

Когда Павел вдруг пропал, Андрея не было в городе. Он ездил на полигон, где проходили учения сотрудников. Раньше Павел сам этим занимался, и ему было просто хоть разорвись, но с приходом Андрея его ноша стала легче – они по очереди возили ребят «в поле», одновременно проверяя друг друга – никаких пробелов в навыках быть не должно.

Панфилов позвонил не сразу – исчезновение Павла тоже выявили не сразу. Андрей вернул группу назад, а сам принялся искать зацепки, и первое, что он обнаружил, – запись на сервере. Хитрый Олешко установил в своём доме скрытые камеры, и одна из них записала процесс похищения. Большой внедорожник «Тойота», четверо парней примерно одинакового роста, и Павел, вдруг словно споткнувшийся на ровном месте. Эти четверо затащили его в джип и увезли, злорадно показав заляпанные грязью номера машины. Профессионально, конечно, учитывая, что квартиру Павла вскрыли сразу после похищения и запись в его компьютере обнаружили, как и камеры. Они знали о камерах, это понятно. А вот то, что запись автоматически дублируется на сервер «Радиуса», – не знали и обнаружить не сумели. Предположить такое было немыслимо. Только Павел с его изворотливым умом мог придумать подобный ход.

Те четыре дня, что они искали Павла, Андрей места себе не находил. За время их знакомства Павел стал его другом – а у таких людей, как они, это что-то да значило! Андрей помнил глухое тупиковое отчаяние, в котором жил несколько тёмных месяцев, колеся по ночному городу без цели и смысла и думая застрелиться. И когда он уже совсем достиг дна, вдруг появился Паша Олешко, который просто выдернул его на поверхность, втащил его в круг, где хороводили хорошие люди, принявшие его со всей душевностью. И были потом весёлые корпоративы, и выезды на природу – с пивом и банькой, и разговоры ни о чём, и возник некий остров стабильности, за который Андрей смог наконец зацепиться и снова обрести смысл своего существования. И появились планы, оказалось, что заниматься любимым делом можно, не работая на Контору. Но если бы не Паша Олешко, ничего этого бы не было, а Андрей умел быть благодарным.

Конечно, с исчезновением Павла всех сотрудников привели в боевую готовность, а друзей Павла круглосуточно охраняли и поставили на прослушивание их телефоны. Он рассматривал вариант, что Олешко похитили те, кто хочет распотрошить его на предмет прошлых дел, когда они оба работали на Контору.

Четыре дня беготни по кругу, и версии, версии, версии, которые не приблизили их к разгадке дела ни на миллиметр. Они пробили номер, с которого звонили Павлу перед похищением, но это никуда их не привело. Телефон был зарегистрирован на человека, которого не существовало в природе, и кто звонил с него, неизвестно. Андрей перешерстил все дела, которые так или иначе касались Павла, и по всему выходило, что вопрос не в его теперешней работе, а в прошлой деятельности, очень неоднозначной в глазах любого обывателя.

А потом на телефон Панфилова позвонила девица с капризным голосом и выдала фразу о потерянных ключах. Он мгновенно пробил адрес, который был продиктован, – оказалось, там живёт двоюродная сестра знаменитого Круглова, который был другом и Павлу, и Панфилову, и Матвееву. Если Павел был в доме сестры Круглова, дамы с совершенно диким именем Ровена, то, значит, всё в порядке.

Или это ловушка. Панфилова хотят заманить туда – неизвестно зачем. Может, чтобы через него надавить на Павла. Или же от Олешко хотели узнать нечто о Панфилове, но не узнали. Или… что угодно могло там оказаться.

А потом ситуация запуталась до невозможности, и когда удалось подключиться к телефонам всех, кто находился в доме, то послушать оказалось много чего, но и это никак не приблизило его к ответу на главный вопрос: кто и зачем похитил Пашу Олешко.

И теперь, слушая перепалку Лены и Павла на кухне Ровены, Андрей думал о том, что у шефа ангельское терпение, он бы эту стерву сразу приструнил. Ишь, как она всех раскидала и шефа совсем запрессовала! Андрей очень не любил таких резких деловых баб – неуютно с ними, неудобно. От такой только и жди упрёков да подковырок. И внешне она ему не понравилась. С фотографии смотрела худая скуластая девка с безжалостными раскосыми глазами, зелёными, как трава. Тёмные прямые волосы, серый деловой костюм, длинные пальцы с короткими ухоженными ногтями – ни дать ни взять иллюстрация в журнале, изображающая идеальную бизнес-вумен. И бизнес тоже был солидным – торговля в Интернете, объёмы продаж поражали, как и число сотрудников. Значит, вот чем занимаются люди, окончив факультет прикладной математики?

То ли дело кузина Круглова – куколка просто. Правда, с куколкой случилась беда, да и то, как она бросилась на Павла, будто разъярённая тигрица, защищающая детёныша, заставило его присмотреться и слегка подправить образ куколки. Видимо, та ещё штучка. Хотя, если баба защищает своего ребёнка, тут чего угодно можно ждать. Андрей покачал головой – нехорошо вышло, конечно… ну, авось обойдётся.

Он вздохнул и прислушался. В доме просыпались люди, звучали голоса – нет, здесь никакой угрозы, всё так, как выглядит, никакого подвоха. Видимо, те, кто забрал Павла, потеряли его след, иначе они бы себя уже как-то обозначили. Или они ждут, когда в доме останется только Павел, – ведь и мальчишка, и эта Лена поедут в больницу навестить Ровену. Чёрт знает, что за имя – Ровена. Видимо, папаша-художник так назвал дочурку, не иначе. У художников в голове вертится всякое, чего обычному человеку никогда не понять.

Вот от дома отъехала машина – это сестра Матвеева, Ника, с мужем, в салоне сидит жена Круглова, Лариса, с ребёнком. Вслед за ними тронулась машина Панфилова, и в доме остались только Павел, Елена и сын хозяйки Тимофей. Более удобного времени для нападения представить невозможно, и Андрей подал сигнал сотрудникам, чтобы были наготове. Но вокруг пусто и тихо.

Андрей вышел из фургона и пошёл вдоль ограды, прикидывая, как ему попасть в дом, когда уедут жильцы. По всему видать, придётся сигать через забор. Ну, это дело нехитрое. Теперь главное, чтобы Павел его вспомнил. Кто знает, что перепуталось в его башке.

– Андрей Васильевич, мы кое-что нащупали.

Это ребята, которые выполняют поиск всего, что может показаться необычным в происшествиях за последние сутки.

– Слушаю.

– Сегодня в районе набережной найдена женщина. Обнажённая, со следами пыток, память стёрта. Бригада, приехавшая за ней, приняла её за мёртвую, а в машине обнаружилось, что она жива.

– Как это – память стёрта?

– Судя по отчётам полиции, ей вкололи какое-то вещество.

– И где она?

– В городской больнице номер шесть, в отделении кардиологии, что-то с сердцем у неё. Вряд ли её пытали, похоже, просто наказали за что-то.

– Перебрось фотографии и отчёт мне на почту.

Хоть какая-то зацепка… если зацепка.

– Пусть Киреев и Митягин едут в больницу и охраняют эту даму. – Андрей прищурился, глядя на солнце. – Только тихо, не привлекая внимания.

Улица была пуста, солнце, поднимаясь, начинало припекать. В доме Елена переговаривается с пацаном, потом объясняет своему компаньону, что не придёт сегодня в офис, звонит помощнице… Андрей зевнул – обычная рутина. И то, что Павел молчит, означает одно: они с Еленой не поладили, а пацан вообще его игнорирует. Что, конечно, по-человечески можно понять.

* * *

– На маминой машине поедем? – Тимка переоделся в чистое и пригладил волосы щёткой. – Тёть Лен!

– Нет, вызовем такси, я свою машину заберу из сервиса – и поедем на моей, она уже готова. Мама не любит, когда кто-то трогает её машину, ты же знаешь. – Лена поправила пацану воротник рубашки. – Тим, она ещё спит, мне сказали.

– Мы просто посидим там. – Тимка опустил голову. – Тёть Лен, как ты думаешь, сколько она ещё будет спать?

– Пусть лучше спит, так ей хоть не больно. – Лена обняла поникшего мальчика. – Тимофей, отставить хандру! Она обязательно проснётся, поправится и будет твоих детей нянчить, обучая их всяким коварным штукам. Сейчас я такси вызову, и поедем.

Лена вышла в коридор и достала телефон. Увидев Павла в открытую дверь гостиной, она вошла в комнату и прикрыла дверь.

– Слушай, мы к Роне поедем, ты останешься один. – Лена старалась говорить нейтрально, без неприязни, и это получалось. – Можешь спать или смотреть телик, я тебя запру в доме. Ключ вот, но если всё плохо, то лучше не ходи никуда. Еда есть, захочешь чего-то ещё – вот тебе сотовый, мой номер в нём забит, позвонишь – я привезу.

– Сотовый?

– У меня их три штуки, этот номер только для личных звонков. Не отвечай ни на один, разве что звонить буду я или Тимка. Ну, или Валентин – у меня в контактах он забит как Сундук.

– Сундук?

– Неважно. Просто запомни.

– Ладно, я понял.

– Ну, вот и хорошо.

Лена вышла из гостиной и прикрыла дверь. Ничего не хорошо. Рона в больнице, работа стоит, Тимка старается держаться, но всё с ним ясно. А в доме Ровены придётся оставить какую-то тёмную личность, а учитывая, что эта личность накануне сотворила, то… Нет, лучше об этом не думать, так никаких нервов не напасёшься.

* * *

Никогда в жизни Павел не чувствовал себя более неудобно, чем сейчас. Эти люди вынуждены терпеть его в своём доме, потому что куда-то выходить ему не время – за ним вполне могут прийти те, кто на него охотится, а он понятия не имеет, кто это. И лучше, если он будет здесь, чем посреди улицы, полной прохожих. Потому что любой, кто сюда войдёт без спросу, однозначно враг. А на улице пойди знай, когда столько народу.

Он подошёл к полке – несколько фотографий в простых рамках давали представление о хозяйке дома. Ровена оказалась высокой, фигуристой, с кукольным лицом и весёлыми голубыми глазами в длинных тёмных ресницах. Павел вздохнул – это не его леди Ровена. Это кукла с капризным характером и гламурными привычками.

Дверь стукнула, щёлкнул замок, шаги под окном затихли, заурчала машина, ворота закрылись. Павел пошёл осматривать дом.

Спальня хозяйки была довольно большой. Белая мебель, розовые занавески и покрывало, розоватые обои и книжные полки с книгами. Комната Барби. В платяном шкафу висели кукольные наряды – голубые, розовые, зелёные топы, юбки, платья, в ящиках – кукольное кружевное бельё с вышивками и прочими красотами. На туалетном столике несколько флаконов тонких духов и большая шкатулка с украшениями – бижутерия, блестящая и довольно качественная. Дама любит наряды и цацки, как и положено кукле. Павел вздохнул. Надо же было вот так – встретить женщину, которую зовут как его мечту, а это имя ей совершенно не подходит! Такую куколку надо называть Лялей, или Бэллой, или, может, Викой, но Ровена – имя не для куклы. Она та, кого он ищет во всякой встреченной женщине и до сих пор не нашёл. И не найдёт, потому что Вальтер Скотт – старый негодяй, который её придумал, чтобы все остальные женщины казались ему, Павлу, пустыми и глупыми куклами.

У окна розовой комнаты две полки с книгами. Павел видел в гостиной большой книжный шкаф, но здесь хозяйка, видимо, держала книги, которые не прочь почитать перед сном. Павел посмотрел на корешки и ухмыльнулся. Вампирские хроники Энн Райс, двухтомник Лавкрафта, вампирские романы Лорел Гамильтон – и двенадцать томов Дональда Гамильтона. Рядом тома о Гарри Поттере, томик пьес Мольера и «Гаргантюа и Пантагрюэль» – старый, зачитанный до дыр, один из первых полных переводов. Да, фотография лжёт – та, которая в гостиной. Лгут платья и топы, лжёт кружевное бельё – леди Ровена вовсе не кукла. Она просто родилась в теле куклы, но внутри у неё живёт совсем другой персонаж, которого она, видимо, умело скрывает.

Павел включил компьютер – боже мой, никакого пароля, – и пролистал историю. Леди Ровена смотрит фильмы онлайн и предпочитает сериалы о криминалистах, CSI и «Морскую полицию», а также «Дневники вампира» и молодёжные комедии об американских школьниках. В закладках у неё мультики и прочие несерьёзные ленты. Ухмыльнувшись, Павел открыл шкатулку с украшениями – так и есть, в одном из отделений полный набор: кулон Кетрин Пирс, кулон Елены Гилберт и жёлтый кулон Бонни Беннет. Дитя малое, ей-богу. Совершенно неподходящий набор для взрослой женщины.

Павел закрыл шкатулку, отключил компьютер и задумался. Нужно обязательно пробить номер, с которого ему поступил последний звонок, но его собственного телефона больше нет, он канул куда-то. Выходить в Сеть, чтобы найти информацию, он не хочет – не отсюда, этот дом могут отследить, а он уже достаточно горя принёс его обитателям. Он сел на кровать, застланную розовым покрывалом с оборками. Какое-то смутное воспоминание всплыло вдруг в его сознании: боль в глазах, почти слепота из-за яркого света и чей-то голос, спрашивающий, всё ли в порядке. Волосы – светлые, длинные… Павел поднялся и вышел из комнаты. Невыносимо просто сидеть и думать о произошедшем, не находя ни объяснения, ни воспоминаний. Хорошо уже то, что он знает: всё, что его окружает сейчас, – настоящее. А воспоминания прячутся за стеной из кирпича, которую он построил сам, и если разрушить её, кто знает, что там окажется, может быть, безумие. Но если он не вспомнит, то… Нет, он должен вспомнить. Но он не может быть при этом один. Кто знает, что именно он вспомнит и способен ли будет себя после этого контролировать.

Павел лёг на кровать и закрыл глаза, прислушиваясь к звукам. Вот во дворе послышался шорох, кто-то пробежал под окнами. Он мгновенно собрался и за миг занял позицию у двери. Там место, которое не просматривается ни в одно из окон. Хотя, если с улицы бросят, например, гранату, то…

– Паш, это я, Нефёдов!

Голос знакомый, и Павел рад, что это он вспомнил сам, не напрягаясь.

– Подожди минуту.

Он, прихрамывая, пошёл за ключом. Раненая нога вдруг стала очень ощутимой, но это неважно. Верный друг и заместитель нашёл его, и теперь всё будет намного проще.

* * *

Лена припарковалась у больницы, заняв место в тени, у стены. Это Ровена любит садиться в обжигающе-горячую машину, а ей сие удовольствие всегда казалось сомнительным.

– Тим, давай скорее, что ты копаешься?

Они поднялись по ступенькам и вошли в больничный вестибюль. Доставая на ходу бахилы, почти побежали вверх по лестнице.

– Как ты думаешь, мама проснулась?

– Валентин сегодня на сутках, вот у него и спросим. – Лена искоса посматривала на Тимку. – Только говорить буду я.

– Почему ты?

– Потому что я старше, балбес.

– А я – его племянник. – Тимка тоже покосился на неё. – Тёть Лена, а та страшная тётка, что вчера была в больнице, кто она?

Лена вздрогнула. Она и думать забыла о Варваре и о конверте, лежащем в сумке.

– Никто. – Они вошли в коридор, ведущий в хирургию. – Тим, я не хочу об этом говорить.

– Но я слышал. – Тимка пытливо смотрит на неё. – Я же всё слышал, тёть Лен, ведь там малышка. Её забрали, и она где-то находится! И ты обещала её найти! Когда мы начнём её искать?

– Мы? – Лена остановилась и повернула к себе Тимку. – Мы?! Тима, о чём ты говоришь! Ты хоть понимаешь, если она сказала мне правду, в какую беду я попаду, если посмею влезть в эти дела? Торговля людьми, а в частности детьми, – очень прибыльное дело. Прибыльнее наркоторговли или торговли оружием. В общем, я не хочу, чтобы ты даже думал об этом, не то чтоб… ты меня слышишь?!

– Слышу. – Тимка знакомо нахмурился – уступать он был не намерен. – Но там маленькая девочка. И ты же обещала!

– Я что-нибудь придумаю. – Лена расстроенно посмотрела на него. – Но не сейчас, можно? Я съезжу к тому адвокату, поговорю с ним, а потом обращусь в полицию. Или в частную структуру. Я что-нибудь обязательно придумаю, именно потому, что обещала, но ты держись от этого подальше, я очень тебя прошу.

Лена сурово смотрела на Тимку, который хмуро сопел и совсем уж было собрался возражать до последней капли крови, но тут из отделения хирургии показался Валентин, и они оба повернулись в его сторону.

– А я-то думаю: кто здесь шумит. – Валентин рассматривал их, словно прикидывая, что от них можно отрезать. – Чего орёте?

– Ничего. – Лена вздохнула. – Пубертатный период у твоего племяша. Как Рона?

– Как и положено. Состояние стабильное. – Валентин посмотрел на племянника: – Как ты, Тимыч? Ничего не болит?

– Нет. – Парень вытянул шею, демонстрирую её целостность. – Я даже не знаю, как это произошло. Вот только я сидел, а тут – бац! – он метнулся ко мне, я даже испугаться толком не успел. Дядь Валь, я к маме пойду.

– Иди. – Валентин кивает. – Бахилы надень и возьми у сестёр халат, я распорядился, чтоб тебя к ней провели. Но она спит, Тим.

– Ничего, я просто посижу.

Проводив его взглядом, Валентин повернулся к Лене:

– Ну, что?..

Лена знала его столько же лет, сколько знала Ровену. Она завидовала, что у подруги есть такой большой умный брат. И все эти годы, несмотря на то что Рона с кузеном пребывали в состоянии тлеющего конфликта, Лена относилась к Валентину по-прежнему – тепло и дружески, с известной долей восхищения. Он принимал это, если вообще замечал. Но своим невозмутимым видом и спокойной уверенностью в собственной непреложной правоте он всегда вселял уверенность во всех, кто был рядом, кто обращался к нему за помощью и советом. Как говорила иногда Лариса, Валентин очень практичен, когда речь идёт о других людях.

И сейчас он стоит перед ней с видом провинившегося школьника, и это так не похоже на него, так необычно и нехарактерно для него, что она не знает, что сказать.

– Ничего, Валь. Тимка уснул, как только мы приехали домой, проспал всю ночь, утром подъел все оладьи. Я всех утром накормила и выпроводила, сын твой съел большую тарелку каши и даже не сопротивлялся. Кстати, вот… – Лена протянула ему пакет, в котором оказалось два судка. – Картошка с отбивными и салат, утром готовила, отбивные приятель твой жарил. Поешь, ведь не ел же до сих пор, небось завозился с работой и забыл, знаю я тебя.

– Спасибо…

Он взял пакет и виновато посмотрел на неё.

– Валь, ну что ещё?

– Ничего. – Он вздохнул. – Из-за моей оплошности вчера чуть не погибли Тимофей и Рона. Ведь я предполагал, что его реакция может оказаться бурной. И если бы не ушёл, если бы Павел, проснувшись, увидел меня, а не Тимку, он бы меня узнал и успокоился сразу, а так…

– А так ты избавил Рону от болезни, которая могла её убить. – Лена сердито фыркнула. – Что показала гистология?

– А вот что я предполагал, то и показала. – Валентин вздохнул. – Утром сделали МРТ, полностью. За исключением кисты на левом яичнике, которую я прооперирую сегодня лапароскопией, больше никаких отклонений. Уж такой спец её смотрел, я верю ему как себе.

– Ну, вот видишь. – Лена толкнула его в бок. – Хватит упиваться чувством вины. Что случилось, то случилось. Валь, ну так карта легла, что ж теперь.

– Так-то оно так…

Из двери вышел Тимка, и они умолкли.

– Дядь Валь, а когда мама проснётся?

– Завтра, Тимыч. – Валентин потрепал племянника по голове. – Сегодня ещё рано, пусть организм немного соберётся с силами.

– Там кровь на повязке…

– Ну, это уж как водится. – Валентин заглянул в пакет. – Пахнет отлично, пойду, пожалуй, и поем. Спасибо, что принесли еды. Идите, не надо здесь торчать, раньше чем завтра я её из сна не выведу, ей и так тяжело придётся.

– Она хоть приходила в себя? – Лена старалась не смотреть на расстроенного Тимку. – Или всё время спит?

– Утром даже говорила со мной, хоть и недолго. Я же сказал, трудно ей пока. – Валентин вздохнул: – Ну, что я могу поделать. Тяжёлая травма, тяжёлая операция, по-другому не будет. Ничего, через пару дней ей станет легче, вот увидите, а пока надо набраться терпения и надеяться на лучшее.

Кивнув им, он ушёл в отделение, а Лена с Тимкой направились к лестнице.

– Бахилы-то сними. – Лена кивнула на его ноги. – Идём, отвезу тебя домой.

– А ты? К тому адвокату, да?

– Ага, съезжу. Что он скажет, интересно?

– Я с тобой, можно?

– Мы это уже обсуждали. – Лена подтолкнула Тимку к машине. – Не стоит тебе впутываться в это дело, и не надо, чтобы тебя там видели.

– Кто?!

– Откуда я знаю кто! – Лена завела машину и вырулила со стоянки. – Мало ли кто ещё знает, что Варвара удумала сделать. Может, сам этот адвокат нашёл тех, кто этим занимается, да мало ли что может быть. Опасно в это соваться.

– А тебе не опасно?

– И мне опасно, да только я взрослая сознательная тётка, а ты мелочь пузатая. – Лена притормозила у светофора и, выудив из кармана телефон, набрала номер помощницы: – Тамара, вчерашний посетитель оставил визитку?

– Да. Елена Юрьевна, тут макеты пришли, и я…

– Брось мне их на мыло вместе с адресом и телефоном с визитки. – Лена раздражённо хлопнула по рулю. – Вот чёрт, пробка!

– Что?

– Ничего. Просто сбрось всё мне на электронный адрес. Только прямо сейчас.

– Уже отправляю, ловите.

Поток машин двинулся, Лена бросила телефон Тимке:

– Открой почту и прочитай мне адрес.

Тот вывел почту на экран и прочитал:

– Улица Панфиловцев, четырнадцать. – Удивлённо взглянул на Лену. – Это отсюда недалеко совсем, через три… нет, четыре светофора, но с проспекта поворачивать нельзя, поверни на площади Маяковского и проедешь по улице Правды… о, там направо тоже нельзя… тогда поворачивай здесь, и от крытого рынка…

– Заткнись. – Лена забрала у Тимки телефон и спрятала в карман. – Я живу в этом городе на четырнадцать лет дольше, чем ты.

– На пятнадцать.

– Нет, на четырнадцать. Неважно. – Лена выполнила поворот, пристроившись в хвост серой «Мазде». – Я ориентируюсь в городе. Когда мы с твоей матерью были маленькими, она придумала интересную фишку: где бы мы ни оказывались, начинали запоминать названия улиц и порядок расположения домов. Навигаторов тогда не было, и мы создавали собственные, у себя в голове. До сих пор у меня осталась привычка, она не раз и не два оказалась мне полезной. Советую обзавестись аналогичной. Вот, приехали.

Она припарковалась чуть ниже по улице и вышла из машины.

– Сиди здесь.

– Чёрта с два. – Тимка выбрался на улицу с таким видом, что Лена поняла: он будет спорить до хрипоты. – Я всё-таки мужчина.

– Ты весь в своего папашу. – Лена злорадно прищурилась. – Тот тоже спорил до усрачки по любому поводу, и неважно, прав или нет, ему был важен сам принцип – настоять на своём.

– Если это оскорбление, то мне по барабану. – Тимка хмыкнул. – Я этого лузера вообще привык считать просто донором спермы, так что не пытайся меня троллить, идём, послушаем, что скажет адвокат.

Сокрушённо вздохнув и всем своим видом давая понять, как она относится к наглым соплякам, решившим отметить свой переходный возраст плясками на её костях, Лена щёлкнула брелоком сигнализации и направилась к двери с вывеской «АДВОКАТ». Помещение располагалось в цокольном этаже трёхэтажного кирпичного дома. К нему вели ступеньки, и Лена с Тимкой, поднявшись, оказались перед массивной дверью.

– Здесь закрыто. – Лена была рада, потому что она так и не придумала, как начать неприятный разговор.

– Может, и нет.

Тимка толкнул дверь и вошёл. Лена машинально вошла вслед за ним, а он уже миновал небольшой пустой вестибюль, бывший когда-то кухней, и заглянул в открытую дверь одного из кабинетов.

– Тёть Лен, здесь нет никого… ох ты…

Лена в два прыжка оказалась рядом, потому что голос у Тимки стал напуганным и растерянным.

На полу, скорчившись, лежала молодая девушка – видимо, помощница адвоката. Кровь под ней всё прибывала, и Лена поняла, что надо что-то делать.

– Звони Валентину, немедленно!

Она метнулась по коридору в поисках ванной за полотенцами. Толкнув дверь, в ужасе отскочила: в ванной, привязанный к сушилке, был распят её вчерашний знакомец Васильев. Кто-то изрядно потрудился над ним, и то, что он мёртв, не вызывало никаких сомнений.

Схватив полотенце, свисающее с крючка, Лена побежала туда, где Тимка безуспешно пытался помочь раненой, сорвав с себя рубашку и зажимая рану на её животе. Руки девушки закрывали рану на горле, и каким образом она оставалась жива, Лена не знала. Рассыпавшиеся бусины едва не стали причиной её падения – крупные искусственные жемчужины были повсюду. Они выглядывали из крови, отсвечивая перламутровыми боками, и выглядели живыми.

– Тёть Лен…

– Зажми ей рану. – Лена прижала полотенце к ране на горле девушки. – Валентину позвонил?

– Позвонил, он уже мчится… как же так?

– В ванной труп. – Лена вздохнула и прислушалась. – Ничего, милая, потерпи, сейчас Валька приедет, спасёт тебя, вот увидишь! Он всех спасает, и тебя спасёт, и будет осень, а потом зима, Новый год – потерпи, девочка, не уходи, слушай меня и не уходи!

Девушка смотрела на неё большими серыми глазами и судорожно цеплялась за её руку.

– Кто-то зашёл…

Тимка с опаской оглянулся, и Лена похолодела. Ведь это может быть убийца, вернувшийся проверить, хорошо ли он сделал свою работу. Она оглянулась в поисках хоть какого-то оружия, но на глаза не попалось ничего, что можно было бы использовать, и Лена кивнула Тимке – прячься, мол, но он упрямо помотал головой: нет, и не мечтай!

– Это было очень глупо.

Голос она помнила, но то, что этот человек оказался здесь, просто невозможно.

– Зайти сюда – ладно, полбеды, спишем на природную беспечность. Но остаться здесь, когда обнаружили такое…

В комнату вошёл Павел. За ним маячил высокий, очень грозного вида мужик, белёсый, коротко стриженный, в чёрных брюках и тёмной футболке. Ещё один безмозглый качок.

– В ванной труп, – тут же наябедничал Тимка. – Тёть Лена его нашла.

– Другие люди клады находят, а тётя Лена трупы. – Белёсый тип протиснулся в комнату и отстранил Тимку. – Я сам. Иди, руки вымой.

– В ванной же труп!

– Там кухонька есть сто пудов – поищи и вымой руки. – Он склонился над раненой. – Да, досталось тебе…

По лестнице загромыхали шаги, в помещение ввалился Валентин, с ним ещё двое везли каталку с капельницей. По одному виду Семёныча Лена поняла, что он в ярости.

– Грузим. – Сопя, он склонился над раненой и ловко подсоединил её к капельнице. – Крови много, знать бы группу… быстро тест на группу, чего вы возитесь! Не спать, не спать, смотри на меня! Чёрт, печень разрезана, горло тоже, не довезём! Физраствора хватит… должно хватить… Как ты могла потащить Тимофея сюда, а главное – зачем?!

– Дядь Валь, я сам…

– Молчи. Ты несовершеннолетний, а она должна была… Елена, как ты могла! Ну, подожди, я с тобой ещё не так поговорю.

Он спешил за каталкой, на ходу что-то делая с горлом девушки, и её руки наконец прекратили судорожную пляску.

– Всё, я поехал, дождитесь полицию. – Валентин обернулся к Олешко: – Паш, я рассчитываю только на тебя. Очень прошу: сохрани мне этих двоих в целости, пока я найду время, чтобы убить их к чертям собачьим.

Машина, взвыв, помчалась по проспекту, а белёсый громила заглянул в ванную.

– О как. – Он хмыкнул и склонился над телом, рассматривая его. – Ну, с ним кто-то изрядно повеселился. Девчонку убили, уходя, – просто попалась под руку не в том месте не в то время, а этого поспрашивали. Что ж такое ты знал, а? И конторка у тебя не из богатых, и сам ты занюханный сморчок, а поди ж ты, умелый человек потратил на тебя своё время.

– Меня другое интересует. – Павел задумчиво смотрел на Лену и Тимку. – Зачем вы оба сюда вообще пришли?

Лена вздохнула и покосилась на Тимку.

– Давай, Елена, рассказывай, пока полиция не приехала. – Павел подтолкнул её к выходу. – И мы решим, та ли это история, чтобы рассказывать её полиции, или мы придумаем что-то более для них приемлемое.

Лена молча пошла по коридору и нашла небольшую кухоньку. Старательно отмывая руки от крови, она изо всех сил пыталась сдержаться и не блевануть, и ей это удалось. Хлебнув холодной воды прямо из-под крана, она вышла на крыльцо.

Лето изо всех сил старалось изжарить всякого, кто находился днём на улице, и Лена вспомнила, как Ровена радовалась такой погоде. Пожав плечами, она села на ступеньки, достала из сумки конверт и протянула Павлу. Похоже, выбора всё равно нет.

8

Тимке выдали тёмную футболку, нашедшуюся в машине, на которой приехал Павел, и он в ней практически утонул, но что поделать, если его рубашка уехала вместе с потерпевшей девушкой. Он уселся на перила и замер, придавленный пережитым страхом, в котором он ни за что не сознался бы, но себя-то не обманешь. Очень сложно осознавать, что ты не такой уж крепкий орешек, каким сам себе представлялся, и осознание этого факта требовало времени и душевных сил.

Лена с Павлом расположились на лестнице, и пока Олешко изучал бумаги, она вкратце пересказывала ему историю, которую услышала в больнице от Варвары.

– Надо знать эту даму, она соврёт – недорого возьмёт. – Лена презрительно прищурилась. – Хотя, конечно, документы…

– Ты хотела выяснить у адвоката, что он знает, и спросить совета?

– Ну да. – Лена вздохнула. – Когда он пришёл в мой офис, я его просто выставила. Дело в том, что отец Варвары, по сути, не является родным братом моего папы. Моя бабушка взяла в семью осиротевшего племянника, сына своей двоюродной сестры, которая вела не слишком праведный образ жизни, родила ребёнка невесть от кого и, спившись, умерла молодой. Папа с дядей Лёней росли вместе, бабушка с дедушкой усыновили его, растили как своего сына, у отца с ним разница в возрасте всего три года, дядя Лёня попал в их семью, когда ему было два. Видимо, яблоко падает недалеко от яблони – лет с тринадцати он постоянно попадал в неприятности, начал пить, а когда пришёл из армии, женился на такой же непутёвой девке из соседней деревни и переехал к ней. Там семья была пьющая, ну а ему самое то оказалось. Бабушка с дедушкой от него отказались, и это понятно: растить ребёнка, всю душу в него вкладывать, а он им на голову нагадил и покатился по наклонной. Ну, а с папой они, конечно, общались, когда он в деревню приезжал, – всё-таки вместе выросли… Это неприятная семейная история, и рассказывать её незачем. Суть в том, что вчера я этого сморчка выставила, заявив, что никакого отношения к Варваре не имею, и это правда, конечно, хоть и не вся.

– Возможно, именно поэтому ты до сих пор жива. – Павел прищурился, подставив лицо солнцу. – Всё это не шутки, Лена. Торговля людьми всегда была прибыльной, а сейчас и подавно, никто такими деньгами рисковать не станет, ненужные свидетели просто исчезают.

– Чёрт! Вот не хотела я в это лезть, как чувствовала. Не зря я вчера этого типа, прости господи, выставила, как только услышала имя Варвары. От этой дряни всегда были одни неприятности.

– А ты её не любишь. – Павел потёр переносицу, думая о чём-то своём. – Что она тебе такого сделала, что ты не можешь её простить даже сейчас?

– Она убила моего отца. – Лена знала, как это действует на людей и что вопросов больше не последует, все избегают спрашивать о таком. – Лучше скажи, как ты здесь оказался. Ты же был дома.

Сидя на ступеньках рядом с Павлом, Лена подозрительно косится на ноги в тёмных ботинках – это белёсый стоит позади них.

– Очень кстати оказались рядом, ехали в местную больницу, хотели повидаться кое с кем. – Павел кивнул, рассматривая фотографии. – Красивая была Варвара Тимофеева.

– Ага, красивая.

Из-за того, что она была такая красивая, всё и случилось, потому что к красоте не прилагались ни душа, ни доброта, ни вообще какая-то иная человеческая категория. Просто красота, о которой она знала и которой пользовалась, чтобы манипулировать людьми, добиваясь от них того, чего ей хотелось, а хотелось Варваре многого.

– Не злись. – Павел едва сдержался, чтобы не щёлкнуть Лену по носу. – Это мой заместитель Андрей Нефёдов, знакомьтесь. Когда вы с Тимом уехали, он пришёл ко мне в гости, так сказать…

– Что значит – пришёл в гости? – Лена возмущённо смотрит на дурацкие шнурованные ботинки. Дичь какая – среди лета такие бутсы! – Через забор?

– Да сколько там того забора…

Голос у белёсого низкий, а вид самый дурацкий и ничуть не смущённый, хотя он только что признался, что перелез через чужой забор. Лена даже смотреть не хочет в его сторону, надо же, дубина стоеросовая, в гости он пришёл!

– И что? Не сиделось вам в доме?

– Лен, у нас свои дела наметились. Заехали, купили мне обувь, не мог же я босиком оставаться, и собирались навестить кое-кого.

– Навестить?

– Ну, поговорить хотели. – Павел аккуратно сложил документы в конверт и подал белёсому. – А тут Семёныч позвонил. Мы в ста метрах отсюда были, на светофоре как раз стояли – вот на том. Обычная случайность. Что думаешь, Андрей?

– Полиции эту историю рассказывать не стоит.

– Вот и я так думаю. – Павел вытянул ноги, обутые в новые кроссовки. – Полиция не любит сложных задач. А потому расскажете с Тимофеем такую версию: ты собралась нанять Васильева, чтобы он занялся твоим разводом, вы с Тимкой зашли и увидели труп.

– Может, о Тимке вообще не говорить?

– Он там был, его отпечатки срисуют, поймают тебя на лжи, решат, что пацан имеет к этому отношение, и всё, пиши пропало. Скажешь как было. Тимофей, ты слышал?

– Слышал. – Тимка хмуро смотрел на Павла. – Почему нельзя сказать правду?

– Хороший вопрос. – Павел потянулся, как кот на солнце. – Ну, сам подумай. Ты расскажешь им дикую историю, которую они обязаны будут внести в протокол. А, поскольку речь идёт о похищении ребёнка и, возможно, о торговле детьми или органами, они обязаны будут открыть уголовное дело и расследовать его в процессуальные сроки. Без особых зацепок, опираясь на показания бывшей проститутки, которая умирает от саркомы и находится под воздействием обезболивающих препаратов, делающих её показания, и без того сомнительные, вообще ничем. Иных доказательств у них нет, как их добыть, они понятия не имеют, и если история всё-таки правдивая, то лезть в неё опасно, денег она не сулит. А тут случилось убийство, а если девчонка не выживет – двойное, и зацепок тоже нет. Но есть вы двое, и ты, дурошлёп, с руками в буквальном смысле по локоть в крови и рубашкой, тоже измазанной в крови жертвы. И ваши отпечатки в конторе. И дикая история с похищением, которая может превратиться в висяк, а то и жизни стоить. А сейчас можно дать простые и приемлемые показания, ничего не меняющие в факте убийства, и уехать домой, а можно оказаться подозреваемым в убийстве, других-то нет, только ты да вот тёть Лена. Так что полиции вы оба скажете то, что я вам велел, а с остальным мы разберёмся в частном порядке. Вопросы есть?

– Нет… – Тимка смотрел на Павла исподлобья. – А как мы разберёмся?

– Ну, вместе-то мы что-нибудь обязательно придумаем. А вот и полиция. Всем принять растерянный вид и плакать от пережитого стресса. Быстро сделали удручённые и испуганные лица, как и положено законопослушным гражданам, которые только что обнаружили почти два трупа и море крови.

Лена понимала, что Павел прав, но признавать это ей не хотелось. Она была зла на него из-за Ровены, и хотя понимала, что винить его нельзя, всё равно злилась. Но именно сейчас как-то так вышло, что Павел оказался рядом в тот самый момент, когда ей требовались помощь и совет, а она не привыкла ни от кого получать помощь. Ну, разве что от Ровены.

Полиция отнеслась к ним вполне доброжелательно, потому что с ними был Павел и этот второй, Альбинос. Лена мысленно хихикнула: она переняла у Ровены привычку давать людям прозвища. Они были не такими меткими, как у Роны, и Лена очень редко их озвучивала, но иногда забивала в телефонные контакты кличку, которую придумала человеку. Нефёдова она сразу окрестила Альбиносом, хотя он альбиносом не был, просто у него очень светлые коротко стриженные волосы и светлые глаза в светлых же ресницах. Когда он улыбался, на его щеках появлялись трогательные ямочки, но это всё, что было в нём трогательного. Это был огромный мускулистый мужик, который изо всех сил пытался казаться неопасным. Лена поёжилась: встретишь такого в тёмном переулке – шубу сама снимешь.

Она злилась на Павла, на Нефёдова, на Валентина. И на Варвару, конечно, потому что с её появлением в памяти всплыла старая семейная трагедия, о которой она старалась не вспоминать. И другая история, разрушившая то, что осталось от её жизни, куда более основательно, чем можно было допустить, а Ровены нет рядом, чтобы помочь ей пережить всё заново. А ещё есть Тимка, за которого она сейчас отвечает, и он ведёт себя так, словно не понимает всей меры её ответственности, будто он уже взрослый и сам по себе, хотя пятнадцать ему будет только через четыре месяца, да и что такое пятнадцать лет для мальчишки? Тем более мальчишки, прожившего всю жизнь с матерью, которая считала своим первым долгом обеспечение его безоблачной жизни.

– Ну, вот видите – всё получилось как мы хотели. – Альбинос исподлобья смотрит на Лену, и ей хочется пнуть его. – Простая история, не отягощающая следствие ненужными деталями.

– Может, его как раз и убили из-за этих деталей, – Лена ищет в сумке ключ от машины и злится, что не может найти, – если эта история с ребёнком хоть наполовину правдива.

Щёлкнув брелоком сигнализации, она открыла машину и опустила окна.

– Тимка, садись.

Тимофей молча полез в салон и, устроившись на переднем сиденье, застыл. Лена была благодарна ему уже и за это, на препирательства у неё не было сил.

– Адвокат мог сам выйти на этих двоих с фотографии. Может, денег хотел за молчание. – Лена бросила сумку на заднее сиденье. – Я эту братию знаю, так что мы, возможно, утаили от полиции причину убийства, и мне это не нравится.

– Скорее всего, именно из-за этого его и убили. – Нефёдов оглядывается на Павла, который о чём-то говорит с полицейским. – Послушай меня. Я понимаю, что ты сейчас очень зла и хочешь послать нас с Пашкой куда подальше. Но согласись: в подобных делах у нас с ним больше опыта, потому предлагаю следующее. Сейчас мы сопроводим вас с мальчишкой до дома, и вы оттуда носа не кажете, пока мы не приедем.

– У меня работа!

– Которую ты можешь делать и удалённо. Возьми отпуск, и всё. – Нефёдов поморщился. – Я – неблагодарный объект для выплёскивания раздражения, поэтому уймись и слушай. Ты сунулась в очень опасную тему и пацана втянула. Я понимаю, что ты не могла предвидеть ничего такого, и здесь нет твоей вины, но ситуация от этого не меняется, а потому – сейчас под нашей охраной едете с пацаном домой, дверь на засов, и сидите оба как мыши. Через пару часов мы с Павлом подтянемся и подумаем, что делать дальше. Кстати, чисто для сведения. Ночью померла Варвара Тимофеева, так что можешь уже простить её.

– Есть вещи, которые не меняются от того, что совершивший их умер. И её смерть не отменила то зло, которое она причинила.

– Злобная ты баба, Елена Юрьевна.

– Какая есть. Тебе-то что?

– Ничего. – Нефёдов оглянулся, чтобы посмотреть, закончил ли Павел разговор, а больше – чтобы не видеть рассерженное лицо Лены. – Надо уметь прощать людей.

– Когда ад замёрзнет.

– Зря. – Нефёдов с облегчением увидел, как Павел и полицейский пожали друг другу руки, прощаясь. – В общем, таков модус операнди на ближайшее время, и если хочешь уцелеть и уберечь мальчишку, ты подчинишься, хоть тебе и хочется стукнуть меня тупым тяжёлым предметом по голове.

Он неожиданно весело подмигнул Лене и пошёл навстречу Павлу, широко ступая длинными ногами в высоких ботинках. И она невольно отметила, что фигура у него очень даже ничего, и вообще…

– Тимофей, ты слышал?

Тимка сделал вид, что ему на всё плевать, но ему это плохо удалось, и он сам это понимал.

– Слышал…

– Тогда едем домой. – Лена села в машину и подняла окна. – Сейчас включу климат-контроль.

Она сдала назад, краем глаза заметив, что Павел с Альбиносом погрузились в серый внедорожник и тоже отъехали от тротуара. Выехав на проспект, Лена перестроилась в нужный ряд и поплыла в потоке машин. Внутри у неё словно работал невидимый механизм, нагнетая напряжение, и она раздражалась с каждой минутой всё больше. Из-за чужих решений её жизнь полетела псу под хвост. Почему нельзя зависеть только от своих решений? Почему Сергей решил, что Танька – Холостая Пуля – наиболее приемлемая кандидатка в любовницы? Почему Танька переступила через их многолетнюю дружбу и прыгнула в койку к её мужу? Почему Ровена не могла оставить Павла там, где он был? Почему Валентин не мог остаться с Павлом, вместо того чтобы пойти поздороваться с приятелями, которые от него никуда бы не делись и час спустя? Цепочка дурацких случайностей, которые сами по себе ничего не значат, превратили её жизнь, вчера ещё простую и понятную, в какую-то кровавую кашу.

– Ведь говорила же тебе – сиди в машине!

Поскольку раздражение преодолело критическую точку, нужно его куда-то деть. И, кроме Тимки, никого больше под рукой нет.

– Просила – сиди в машине! Нет, побежал – смотрите, я весь из себя самостоятельный! – Лена понимала, что пинает Тимку, которому и так досталось, но остановиться было выше её сил. – Когда ты поймёшь, что не всегда надо делать то, что хочется. Побежал, влез в офис, и я за тобой, идиотка, пошла, нет чтоб – ну, закрыто и закрыто, сели и уехали.

– Та девушка умерла бы. – Тимка смотрел в боковое окно, отвернувшись от неё. – Если бы мы не зашли, то она бы умерла.

– Она и так, может, уже умерла. Видал, сколько крови? Как она ещё жива осталась, ей ведь горло перерезали, а это не шутки.

– Бусины видела? Нож, наверное, скользнул по ним, вот и не закончил дело тот, кто там был. Их, скорее всего, было двое – один адвоката в ванной кошмарил, а второй сторожил секретаршу.

Лена удивлённо подняла брови – а ведь Тимка прав, надо же. Ей это и в голову не пришло. Как же быстро он вырос, а ведь совсем недавно она ему плюшевых зайцев покупала.

– Могли бы сразу её убить, и всё. – Лена прикинула в уме ситуацию. – Они в любом случае не оставили бы её в живых, так почему не убили сразу?

– Может, не собирались. – Тимка задумался. – Может, секретарша спряталась, и они её не сразу заметили, а она нет, чтоб подождать, пока всё утихнет, попыталась сбежать или по телефону позвонить кому-то, хоть в полицию, например. Вот и досталось ей.

– Ну, как вариант годится, – Лена вздохнула. – Куда бы тебя отправить на время…

– Никуда. – Тимка упрямо нахмурился. – Мама в больнице, никуда я не поеду. Тёть Лена, а что Павел говорил о разводе? Ты разводишься с мужем?

– Ага. – Лена хмыкнула. – Пришла вчера домой, а он там… не один.

– Ну, тоже повод.

Тимка скорчил точно такую гримасу, как Ровена, и Лена поняла, что он давно составил мнение и о её браке, и о её отношении к сложным решениям.

Они подъехали к дому, Лена открыла ворота, категорически запретив Тимке выходить из машины, пока они не въедут во двор. Он нехотя подчинился – скорее чтоб не ввязываться в спор, чем из-за понимания ситуации, но Лене было достаточно того, что он просто послушался, неважно из-за чего.

– Тим, давай в дом, я ворота закрою.

Она подошла к воротам, серый внедорожник припарковался на подъездной дорожке.

– Лен, погоди, мы тоже заедем. Планы поменялись, останемся с вами. – Павел вышел из машины и прикинул расстояние. – Нормально, помещаемся. Я ворота сам закрою, иди в дом.

Фыркнув, Лена поспешила в дом, где Тимка уже включил кондиционер. Схватив с кровати свой халат, она шмыгнула в ванную и заперлась. Надо бы привезти сюда из дома какую-то одежду, потому что каждый день надевать один и тот же костюм, хоть и выстиранный, неудобно. Встав под душ, она блаженно вздохнула. Не любит она лето – пыль, жара, вечно потеешь, как беговая лошадь, не успеешь выйти на улицу, как нет ощущения свежести. То ли дело весна или осень, да и зима, если без сильных снегопадов и гололедицы, – тоже нормально, а вот лето!

Правда, летом можно пойти на реку.

Вспомнив, как они с Ровеной плавали среди кувшинок, Лена расстроилась. Ровена всегда умела найти повод для веселья – просто устроить себе праздник, потому что день подходящий. Вторник, например. Ведь другого такого уже никогда не будет, так отчего не отметить этот уникальный, эксклюзивный вторник, учитывая, что завтра среда?

Лена так никогда не умела. В их доме всё было разлиновано на квадраты, разложено по полочкам, раз и навсегда прибито и привинчено в одном и том же месте. Это родители Ровены могли купить ей куклу просто так, а тётя Марина просто так пекла пирожные – ну, вот день подходящий, хорошая добротная среда. И дядя Альберт включал музыку и кружил её в танце, потому что утро, а утром так приятно танцевать танго, когда на тебе пижама, а дочь висит вниз головой на домашнем турнике.

К успеху и её отец, и отец Ровены пришли одновременно. Дядя Альберт получил грант от музея Прадо, и они с тётей Мариной уехали, оставив Ровене с Тимкой квартиру и обещание звонить и приезжать в гости. А её папа собирался что-то изменить, но не смог оторвать от пола то, что годами стояло на одном и том же месте. Потому и выхода не нашёл.

Лена сполоснула бельё и блузку, надела халат и вышла из ванной. На кухне Павел переговаривался с Альбиносом, Тимка втыкал в компьютер, и Лена, взяв прищепки, вышла во двор и развесила постиранное. Вздохнув, достала телефон. За все годы, что она занималась бизнесом, не то что ни разу не брала отпуска, даже болеть себе не позволяла долго, день-два, и уже кашляет за рабочим столом. Из-за этого когда-то едва не умерла, решив перетерпеть приступ аппендицита, и Валентин оперировал её, а потом долго и монотонно ругал, объясняя, кто она есть.

Теперь дело не в ней, а в Тимке и Ровене, и тут никак нельзя обойтись полумерами.

– Привет, Миш.

Мишка Овсянников, её институтский приятель, с которым они замутили этот бизнес, всегда был надёжным тылом. Он дорожил их совместным делом, потому что оно позволяло ему делать то, что нравится, и при этом содержать семью. Жену его, визгливую и неприятную бабу, Лена откровенно не любила, всю дорогу удивляясь, как угораздило Мишку, незлобного, талантливого и взвешенного, жениться на этой тупой Судороге. Конечно же, кличку ей придумала Ровена, и это была, пожалуй, самая меткая характеристика, даже Мишка иной раз говорил о жене – моя Судорога. И вот теперь придётся просить его прикрыть её. По-другому никак.

– Ленка, ты куда пропала? У нас тут…

– Миш…

Они научились понимать друг друга с полуслова за годы совместной работы. Интонации, взгляды, жесты и полутона тоже. Так понимают друг друга люди, долгое время прожившие бок о бок, а у них так и было, они оба жили на работе.

– Лен, что случилось?

– Не спрашивай. – Она вздохнула. – Просто прими к сведению: меня не будет пару недель, может, чуть больше. Выкручивайтесь там как-то сами, всё срочное бросайте мне на мыло.

– Понял… Лен, помощь нужна?

– Спасибо, Миш. Нет, не нужна. Просто меня некоторое время не будет.

– Понял уже… – Он промолчал. – Лен…

– Я буду осторожна.

– Будь. Ты же всё знаешь.

Конечно, она знает, что по отдельности они не смогут так эффективно вести бизнес. Он обеспечивает техническую часть, чтобы сайты работали без сбоев, были в первых рядах и качественно наполнялись. Она занимается поставками и продажами. И хотя Судорога много раз подбивала его уйти от Лены и создать собственный аналогичный бизнес, Мишка всегда знал – он не торговец, ну вот не дано ему, и никогда не будет дано. И сейчас он знает, что команда, которую создала Лена, продержится в её отсутствие, но сам он такой бизнес не потянет. Она иной раз думала, что Мишкин развод – просто вопрос времени, как и её собственный. Лена вспомнила о Сергее и сама удивилась, до чего она равнодушна к произошедшему. И даже рада, если совсем уж честно.

Она села на скамейку и вдохнула запах сада – влажная земля, молодые деревья, фонтанчик – и цветы, цветы, море цветов. Лена думала о том, что сад Ровены похож, наверное, на сад Волшебницы, куда пришла Герда, открыв калитку. Сад, где было вечное лето. Здесь, конечно, вечного лета нет – к большому сожалению Ровены. Но все тёплые месяцы использовались на полную катушку: весной начинали цвести крокусы, потом тюльпаны, сирень, бархатцы, флоксы… и множество цветов, которые цвели одновременно, и сад казался волшебным. А может, он таким и был, потому что здесь они всегда отдыхали душой. Энергетика такая, что ли. Хоть Лена не любит всяких эзотерических штучек, но по-другому не скажешь.

Этот дом Ровена купила, когда Тимке было десять лет. Продала родительскую квартиру, добавила денег и купила особняк, где пару лет жила как прораб на стройке, потому что ремонт стоил денег, и немалых, а зарабатывались они нелегко. Но потом с ремонтом всё утряслось, и вся её энергия переместилась во двор. Участок был достаточно большой, и здесь уж Ровена развернулась в полную силу. Небольшая беседка среди ёлок, сад камней – и цветы, настолько разные, что Лена и половины названий не знает. Ровена никогда не рвала цветов, боясь причинить им боль, и это в глазах посторонних выглядело бы глупо, если бы эти посторонние глаза были. Ровена не стремилась к широкому общению, ей хватало Тимки и Лены. И хотя знакомых у неё тьма, но это именно знакомые, приятели – в общем, те люди, которые знали такие особенности Ровены.

– Красиво.

Павел подошёл тихо, как индеец, Лена вздрогнула от неожиданности.

– Красиво-то красиво, да как бы не засохла вся эта красота, ведь их поливать надо, а как? Я не разбираюсь, цветы все разные. Какие-то любят много воды, какие-то – нет.

– Думаю, Тимофей в курсе дела. – Павел покосился на бельевую верёвку, где ветер трепал нехитрые постирушки. – Мы там суп затеяли, так что скоро обедать будем. А хозяйка, смотрю, сама тут управлялась. Где же супруг?

– Где и у всех – в пространстве. – Вспомнив о Сергее, Лена нахмурилась. – Вышла замуж по большой любви за парня, который ногтя её не стоил. Зато красавец был, на весь район первый парень! А потом она в институте науки грызла, он тоже грыз – семечки с корешами. Рона придёт домой, старается, чтоб порядок был, его ждёт, а оно заявится среди ночи, пива налакавшись, и спать, назавтра то же самое. Ни работать, ни учиться, ни стремлений каких-то, ничего. Потом Тимка родился, оно налакалось от радости – сын, наследник! – но работать не пошло, зачем? Не для того он первый парень на районе, чтоб работать. Они с Роной квартиру снимали, она репетиторством зарабатывала, но когда Тимка родился, не до того стало. А муж в ус не дует, ну вот Рона и дала ему пинка. Развелась, переехала к родителям, в институте доучилась, потом бизнес открыла.

– Подожди… – Павел и сам не знал, зачем спрашивает, но спрашивал, радуясь, что Лена ему отвечает, а ведь могла бы и послать. – Это дела давно минувших дней. А сейчас-то чего она одна?

– Оттого, милок, что больше за кого попало она выходить замуж не хочет, а ей только кто попало попадается. – Лена села на скамейку. – Нормальные мужики давно по семьям, а на свободе кто? Шелупонь всякая: болтуны, алкаши, альфонсы или голытьба, не способная заработать толком. Ну и липнут такие к Роне – как водится. Знаешь, сколько желающих пожить за чужой счёт? А она их угадывает моментально и отшивает тут же. Не любит она ни фанфаронства в мужиках, ни жадности, и никчёмность ваша, когда ни карьеры, ни заработка, драная хрущоба в анамнезе, от родителей доставшаяся, и по жизни неудачник – её тоже не вдохновляет. Вот потому и одна. Так уж получилось, что на свете мало мужиков, которые действительно чего-то стоят, болтаются всякие, на кого лишний раз и плюнуть неохота.

– Ты, мать, рассуждаешь как феминистка.

– Я рассуждаю как тётка за тридцать, десять лет подряд терпевшая рядом ничтожество, не способное ни заработать, ни осознавать последствия своих поступков, ни нести за них ответственность. Так что я знаю, о чём говорю. Просто Рона расквиталась со своим неудачником гораздо раньше, а я по-другому воспитана и тянула.

– Понятно. – Павел хмыкнул. – Вы обе – феминистки.

– Ну, да. Скажи ещё – лесбиянки, нам это часто говорят. – Лена раздражённо тряхнула волосами. – Ты думаешь, будь у Роны нормальный мужик рядом, она бы работала сутками напролёт, учитывая, что Тимка вырос на тюках со шмотками на рынке? Магазин в последние годы у неё появился, и то оттого, что помещение ей отец помог купить. Да, дядя Альберт – очень известный художник, не знал? В Испании живёт, преподаёт живопись в каком-то университете. Звали они и Ровену к себе, но она хочет, чтобы Тим окончил школу здесь, а потом, скорее всего, поедет. Будь у ней нормальный мужик рядом, всё, может, совсем по-другому было бы. И у меня тоже. С другой стороны, взять нашу приятельницу Ирку. Двадцать лет счастливого брака, муж работал, все вопросы решал сам, она занималась домом и детьми, работала непыльно, наряды же где-то надо показать. А тут муж заболел и в одночасье превратился в инвалида, и она не знает, как жить. Она не привыкла принимать решения, она не знает, как вообще преодолеваются проблемы, любые. Тоже крайность… Ладно, пустой разговор, не твоё дело, что у Роны в жизни происходит.

– Лен… ну я же не хотел.

– Ей от этого сейчас легче? Или Тимке?

– Я знаю.

Они замолчали. Лена понимала, что злость уже ушла, оставив после себя послевкусие, и, по большому счёту, Павел не виноват в том, что произошло. Хотя и виноват, конечно… Но она больше не злилась.

– С этой ситуацией надо разобраться, пока Рона в больнице. Она над Тимкой всю жизнь трясётся, если узнает, в какую историю он со мной попал… я даже думать боюсь, что она скажет и что со мной сделает.

– Она, по-моему, очень милая барышня…

– Милая, конечно. – Лена хихикнула. – Все так думают, внешность у неё подходящая. Но я никогда не встречала человека, чья внешность так не совпадала бы с содержанием.

– Что ты имеешь в виду?

– Рона умная, понимающая всё на свете и очень жёсткая. – Лена поёжилась. – Это она цветы жалеет, животных тоже, а больше никого. Ничьи чувства в расчёт не принимает, если считает, что права – а права она практически всегда, – вот что самое паршивое. И то, что я её лучшая и, наверное, единственная подруга, совсем не значит, что она не оторвёт мне голову, если узнает, во что я втянула её ребёнка, и неважно, хотела я этого или нет.

– Парень уже большой…

– Но ему не место посреди такой истории.

– Никому не место. – Павел встал. – Идём в дом, надо что-то решать.

Лена взглянула на него и засмеялась:

– Отделала тебя Рона знатно.

Павел дотронулся руками до щеки, на которой припухли царапины, оставленные ногтями Ровены, и улыбнулся.

– Ничего, до свадьбы заживёт.

Когда они вошли в дом, Нефёдов уже накрыл на стол.

– Зовите пацана, обедать будем.

* * *

– Звонил Семёнычу – говорит, девчонка выживет. Он и сам этому, по-моему, удивляется. А полиция говорит, что убийц было двое. – Павел разливал по чашкам шипучку. – По крайней мере, это предполагает логика событий. Отпечатков они не оставили, только следы перчаток, но следы разного размера, так что их было двое.

– Непонятно, зачем убивали адвоката. – Лена покосилась на Тимку, который и не думал уходить, хотя разговор был совсем не для его ушей. – Он что, шантажировал их?

– В подобных делах достаточно того, что он о них знал. – Нефёдов отпил шипучки и поморщился. – Гадость какая… Это очень серьёзная международная сеть – торговля людьми, в частности детьми. Ну, представь, сколько на чёрном рынке стоит белый ребёнок, здоровая девочка, тем более с хорошей наследственностью? В смысле – без генетических болезней. А сколько бездетных пар во всём мире ждут своей очереди на усыновление?

– Почему? Полно сирот.

– Лена, процедура эта очень сложная. – Павел вздохнул. – Я думаю, она слишком зарегулирована – якобы в интересах детей, но в то же время во всём мире тысячи детей растут в фостерных семьях, потому что социальные службы не нашли претендентов на усыновление достойными людьми. Достойными в глазах социального работника, конечно. То есть, с одной стороны, существует очередь из бездетных пар, с другой – ювенальная юстиция и социальная служба, всячески препятствующая усыновлению. Потому что им важен не ребёнок, главное – прикрыть свою задницу, вот дети и остаются в системе до того возраста, когда их уже не хотят усыновлять. А родители хотят, чтобы ребёнок считал их именно родителями, а не опекунами. И ещё один момент: на Западе биологические родители имеют определённые права, даже если они были лишены родительских прав, могут восстановить их и потребовать ребёнка назад. Или мать, отдавшая ребёнка на усыновление, может передумать и потребовать свиданий, а то и совместной опеки. Были прецеденты, когда суды становились на сторону биологических родителей, понимаете? И даже если не становились, факт усыновления предавался огласке, ну и деньги на адвокатов, нервотрёпка, моральная травма… А тут новорожденная здоровая белая девочка, что вообще большая редкость, потому что большинство сирот на Западе – цветные, ведь цветные рожают гораздо чаще и гораздо меньше склонны заморачиваться своим потомством. А белая пара хочет белого ребёнка, это не расизм, а просто инстинкт выживания вида. Причём ребёнок фактически ничей, никто не придёт требовать опеки, судиться и прочее. Эта малышка может потянуть на полмиллиона долларов на чёрном рынке, если продать её за границу, а это международная сеть, и, скорее всего, девочку уже вывезли. Или же её могут подрастить до трёх-пятилетнего возраста и продать богатому педофилу, и тут она потянет на бо́льшую сумму. Можете себе представить, какие деньги в этой области крутятся?

– Господи… – Лена помертвела от ужаса. – Да разве можно на таких вещах делать деньги? Это же… этому вообще названия нет! Дети, они же совсем как маленькие ангелы…

– Для этих людей они не ангелы, а товар. И название этому как раз есть. Теперь видишь, в какую скверную историю вы оба ввязались? – Павел потрепал Лену по руке. – Твоё счастье, что ты вчера утром адвоката не стала слушать, а о том, что твоя кузина успела с тобой переговорить в больнице, никто не знает – кроме нас, конечно, но это всё равно что никто. И даже если за офисом адвоката следили и видели, как вы туда вошли, у полиции есть ваши показания: ты разводишься и решила поручить дело о разводе Васильеву.

– Ты думаешь, в полиции у них есть свои люди?

– Конечно. – Нефёдов отхлебнул шипучки с видом Сократа, пьющего яд. – И в полиции, и среди чинуш, особенно в социальных службах. И в роддомах, и в больницах – у этих ребят везде есть свои люди, многие из них не знают, что способствуют довольно жутким вещам. Или делают вид, что не знают. Ведь это так просто – получить деньги, позвонив нужному человеку и сказав, что, например, там-то забеременела или родила малолетка и не знает, что делать с ребёнком, или многодетная мамаша ждёт пополнения, и ей вполне можно сказать, что ребёнок родился мёртвым, а её младенца забрать, и она не станет выяснять правду, у неё и без того младенца куча детей. Это не так уж сложно, работая в больнице, предоставлять нужным людям такую информацию, и никакого риска. И не думать о том, за что тебе заплатили. Медсестра в женской консультации сольёт адрес девчонки, приехавшей в город и случайно забеременевшей – а что дальше, зачем подобные люди платят за эту информацию, она не хочет знать, она просто деньги возьмёт, а то, что больше эту девчонку никто не увидит, не её дело, она об этом и не думает, ей так проще. Девочку могут похитить и оставить до родов под надзором, а там можно и в расход, и не просто так, а на органы, например. Или же через время снова использовать её как инкубатор – тут возможен вариант осеменения спермой заказчика или суррогатное материнство, так её могут несколько лет эксплуатировать, пока она не умрёт.

– Ужас какой…

– Лен, это жизнь. – Павел поморщился, покосившись на Тимку. – Просто люди не знают, что живут на верхушке айсберга. Ходят на работу, отмечают праздники, ездят на дачу, и каждый вращается на своей орбите, сойти с которой многие сознательно не хотят, потому что думать о таких вещах, как эти, – эдак и спятить недолго. Такая жизнь – она как позолота на дешёвой побрякушке, потому что далеко не все люди вписываются в рамки закона, если хотят реализовать свои желания или потребности. А потому параллельно нашей обычной жизни существует другая, и выглядит она совсем не красиво. Есть чёрный рынок торговли людьми, и младенцы – очень ходовой товар, белые младенцы в особенности. Это разветвлённая международная сеть, там крутятся такие деньги, что наркокартели пятки себе кусают от зависти. Именно в такую историю вы и попали. А вот как из неё выбраться и при этом остаться в живых – очень большой вопрос.

Лена чувствует, как от ужаса у неё холодеет где-то в животе. Глянув на Тимку, она от отчаяния едва не заплакала. Ведь он теперь тоже в опасности!

– Эта дрянь даже подохнуть спокойно не могла. – Лена цедит слова, закипая злостью. – Ей обязательно надо было нагадить мне напоследок. Всю жизнь она это делала и напоследок не удержалась. Надеюсь, она сейчас горит в аду, тварь.

Павел с Андреем переглянулись. Понятно, что история неприятная и опасная, но такую лютую и неутолимую ненависть, незамутнённую никакими примесями, они давно не видели. Тимка удивлённо смотрел на Лену – такой он её тоже не видел.

– Тёть Лена, ты чего?

– Ничего. – Она уже взяла себя в руки. – Ничего, Тим, забудь. Просто она очень много зла мне причинила когда-то.

– Но она уже умерла.

– Варвара умерла, но зло осталось. – Лена отвернулась к окну. – Не для твоих это ушей, Тимка, успеешь ещё грязи нахлебаться.

– Хуже того, что я только что узнал? – Тимка недоверчиво мотает головой. – Что может быть хуже?

– Много чего. – Нефёдов улыбается уголками губ. Он никогда не был таким, как этот мальчишка, который в свои четырнадцать лет ещё юнец, ясный и наивный, какими бывают только дети из счастливых семей. – Есть множество вещей похуже, и я бы не хотел, чтобы ты когда-нибудь не то что увидел их, а даже узнал о них.

– Хватит… – Лена решила услать Тимку, потому что совсем не дело, чтобы он и дальше слушал о вещах, для него совсем непригодных. – Ребята, это не та тема, которую нужно развивать.

– Тёть Лена, ты меня, похоже, совсем дурачком считаешь.

Тимка смотрел на неё холодным взглядом – совсем таким, как у Ровены, когда она переставала быть просто симпатичной куколкой и приоткрывала свою настоящую сущность. Значит, Тимка тоже мимикрирует, прячась? Лена вздохнула: страшная штука – наследственность… иногда очень страшная, потому что, какими бы ни были обстоятельства, реагирует на них человек так, как в нём это изначально заложено. А вот что именно заложено – об том не всякий знает. Посмотреть в лицо самому себе и остаться прежним человеком не каждый способен, а если вдуматься, то никто.

– Давай, Лен, расскажи. – Павел доливает ей в чашку шипучки. – Нам нужно знать всё, чтобы решить, как быть со всем этим.

Лена вздохнула. Эту историю до конца знала только Ровена, и они никогда не вспоминали о ней. И как теперь вытащить её на свет после стольких лет и не разрушить то хрупкое равновесие, которое она построила внутри себя, она не знала.

9

– Варвара была младшей дочерью моего дяди Леонида. – Лена вздохнула – звучит это проще, чем было в жизни. – Дядя женился довольно рано на девушке из пьющей семьи, переехал в её деревню, и они принялись рожать детей одного за другим. Но выжили только трое – старший сын Иван, единственный из всех, кто живёт нормальной жизнью, потому что в свои тринадцать лет, устав от постоянных попоек в родительском доме, он переехал жить к моим бабушке и дедушке в Преображенку. Я не говорила вам раньше: это деревня, в которой родился и вырос папа. Иван со своей семьёй до сих пор живёт в том доме, он совсем непьющий, трудолюбивый человек. Бабушка с дедушкой приняли его, поставили на ноги и дожили при нём свои годы вполне благополучно, мы с ним иногда созваниваемся. Второй из моих братьев с той стороны – Николай, живёт в интернате для инвалидов. Пьющие родители – вот Николай и родился умственно отсталым, и когда ему было пять лет, его из семьи забрали и поместили в интернат, он там до сих пор. А Варвара была младшей и последней – во время родов у её матери открылось кровотечение, остановить его не смогли, пришлось удалить матку. Все говорили – это к лучшему, потому что к тридцати годам у неё это были уже одиннадцатые роды.

– О господи… – Павел представил себе вечно беременную алкоголичку и поёжился. – Из одиннадцати только трое выжили?

– Некоторые рождались мёртвыми, у остальных после рождения обнаруживались патологии, несовместимые с жизнью, так что выжили только трое. Варвара с самого детства отличалась яркой красотой. Соседи жалели её, подкармливали и отдавали одежду, в школе учителя тоже снисходительно к ней относились, а когда папа иной раз, приезжая в Преображенку, собирался в гости к дяде Леониду – хотя бабушка с дедушкой и Иван отговаривали его, – он всё равно ездил к ним, добрая душа, и меня брал, в общем, мы с Варварой виделись и даже общались. Правда, говорить нам было особенно не о чем. В последний раз мы навещали их как раз за месяц до того, как я окончила школу. Помню ужасную хибару, грязную, воняющую так, что внутрь мы не зашли, даже папа не решился, это было не просто дно, а что-то настолько окончательное и безнадёжное, что… в общем, страшное место. Мы приехали на машине, папа привёз им еды, одежду – ту, что мы уже не носили. А Варваре купил всё новое и сумочку.

– А кем был твой отец? – Павел видел, как трудно Лене вспоминать прошлое, и пытался отвлечь её вопросами.

– Папа всю жизнь работал в НИИ на кафедре цветных металлов, разрабатывал тему уникального сплава. Здесь-то эта разработка была никому не нужна, но за год до того, как я окончила школу, его работой заинтересовались немцы, помогли папе запатентовать открытие и стали производить этот сплав для своего автомобилестроения. Ну, и у нас появились деньги, конечно. Немцы отцу подарили машину (серый «Фольксваген») – повозились мы с его оформлением! – и неприятности тоже были.

– Какие?

– Паш, сам-то как думаешь? – Лена раздражённо фыркнула. – Он двадцать лет разрабатывал тему, уникальный сплав, лёгкий и прочный, не подверженный коррозии. И он тут никого не интересовал. И вдруг отец взял и посмел продать свою работу за границу! Всё, предатель Родины. С работы его уволили – дескать, финансирование было бюджетное, на бюджетные деньги сделал открытие и вдруг запатентовал его сам и продал. К нам и люди приходили из спецслужб, пришлось папе адвоката нанять, но потом немцы этот вопрос как-то решили. На работе его восстановили, выделили лабораторию даже. В общем, всё наладилось. Я окончила школу и поступила в университет, примерно в то же время мы переехали в большую квартиру в новостройке, потом родители уехали в столицу, а квартиру подарили мне.

– Жизнь наладилась?

– Можно и так сказать. – Лена вздохнула. – Родители и раньше жили не очень – мать городская была, презирала папину родню, о дяде Лёне, понятно, и слышать не хотела. А папа, как она всегда говорила, ни рыба ни мясо, у других мужья бизнесом занимаются… ну, и всё в таком ключе. Но бизнес – он не для всех, а она этого понимать не хотела. Папа был талантливый, очень увлечённый человек, родившийся в неподходящей стране, мать его в грош не ставила, пинала как могла. А когда папину работу признали и она стала приносить прибыль, мать словно свихнулась. Она его принялась ревновать – ко всем. Ей казалось, что он её бросит и все деньги достанутся кому-то другому. Она от этих денег ошалела так, что смотреть было противно, а отец терпел. И тут дядя Леонид с женой в одночасье умерли – угорели в доме, пьяные, что было для них лучшим выходом, как я теперь понимаю. Варвары в ту ночь дома не было, она вообще редко дома ночевала, и они пролежали несколько дней, пока их обнаружили. Варваре было почти семнадцать, и папа, похоронив дядю Лёню и его жену, забрал её в их с матерью столичную квартиру. Наверное, впервые он не обратил внимания на протесты матери. К тому времени Варвара превратилась в писаную красавицу, а когда отец одел её нормально, в салон сводил, то ей вслед люди стали оборачиваться. Папа хотел, чтобы она училась, только вдруг оказалось, что даже в школу её определить нельзя, она едва умела читать, какая там школа. Папа нанял ей репетиторов, чтобы её немного подтянуть и сунуть хотя бы в профтехучилище – нельзя же совсем без специальности, только она учиться не хотела.

– А ты что же?

– А я жила в Александровске, училась здесь и к родителям ездила редко. У нас с матерью всегда были непростые отношения, а тут ещё Варвара, которая в родительской квартире вела себя как хозяйка… матери очень нравилось, что она такая красавица, что люди восхищаются – как же, пригрели сироту! Варвара умела подольститься, и в какой-то момент оказалось, что я в их жизни лишняя. В общем, неприятно всё это. Папа был мягкий, интеллигентный человек, и в семье ему всю жизнь было холодно, а когда мать принялась его ревновать, то и вовсе невмоготу стало.

– И что же случилось? – Павел уже понял, что случилось, но Лена должна произнести это вслух.

– Сам-то как думаешь? – Лена поморщилась. – Ты не понимаешь, как Варвара действовала на людей. Вот ты представь: идеальная фигура, яркие зелёные глаза на смуглом лице, кожа сияющая, словно шёлк, и маленький точёный носик, полные губы, волнистые тёмно-каштановые волосы. От неё просто волны какие-то исходили. При этом никаких нравственных тормозов и никаких представлений о «хорошо – плохо» у неё отродясь не было. Для неё существовало только «хочу – не хочу». И относительно секса тоже. Захотела – задрала юбку, и неважно, с кем, где, что потом… Она умела подольститься к людям, даже с моей матерью поладила – сочувствовала ей в её дурацкой ревности, а мать и рада стараться, жаловалась ей… В общем, случилось то, что и должно было случиться. Папе всего сорок шесть лет было тогда, нестарый и крепкий мужик, который в семье жил на правах слуги, принеси-подай, и в постели, как я теперь понимаю, давно и стабильно ничего не получал. И тут Варвара, такая вот, какая была. Она ведь, думается мне, решила окрутить отца, чтобы он бросил жену и сошёлся с ней. Мать так много ей рассказывала о том, что, дескать, отец найдёт другую, она-то уже немолодая, и морщины вот, а молодых бесстыдных баб полно, окрутят дурака, и плакали тогда денежки. И Варвара подумала – а правда ведь! Вот они, деньги, а к ним муж-лопух, которого можно будет потом дурить как угодно. И подлезла к отцу… вы не подумайте, я его не оправдываю. Он был взрослый мужик, а Варвара восемнадцатилетняя. В общем, я понимаю, как это могло произойти. И, наверное, если бы мать не застала их случайно, он бы развёлся с ней и сошёлся с Варварой. Инцест там или не инцест, неважно. Папе тогда предложили контракт в Германии, он собирался поехать, и вдруг вся эта история.

– И что случилось?

– Папа покончил с собой. – Лена вздохнула. – Наверное, это и моя вина тоже. Я, когда узнала обо всём, поверить не могла. Это ведь особенная тема для детей – осознать, что родители тоже занимаются сексом. Нет, конечно, умом мы понимаем, что родиться на свет могли только в результате таких занятий, но понимаем неосознанно как-то, подсознательно закрывая для себя эту тему. Особенно в нашей семье, где на все подобные разговоры, да что там разговоры – даже намёки! – был наложен строжайший запрет. И тут оказалось, что мой папа и эта дрянь Варвара – занимались этим! Конечно, если бы мать была умнее или добрее, она бы ни за что на свете не стала звонить мне и рассказывать всё в таком ключе, да ещё с подробностями. Но мать глуповатая, жадная и злая. Ну, родилась она такой, не зря её Рона когда-то окрестила Атомная Война.

– Как-как? Атомная Война? – Павел засмеялся. – Метко. Такая баба рядом и правда страшнее атомной войны.

– У Роны есть манера всем давать клички. Например, Валентина она называет Сундук.

– Сундук?!

– Ну да. Бабулю мою с детства прозвала Салтычихой – были, конечно, у бабушки диктаторские замашки, этого не отнять, а папу моего обзывала отчего-то Походным Котелком. Уж не знаю, почему, но за отца я всегда обижалась. Ведь что такое походный котелок? Пока в походе, он нужен, а только в походы сколько раз в году мы ходим? Хорошо, если один.

– Вот тебе и ответ. – Нефёдов задумчиво смотрит в окно. – Занятная у тебя подруга, я бы с ней познакомился.

– Обойдёшься. – Лена нахмурилась. – Только тебя ей не хватало. В общем, в завершение темы. Я очень на отца сердилась. Нет, я понимала, что ему с матерью несладко, и если бы он просто нашёл другую женщину, я бы ему слова не сказала, но Варвара!

– А как Ровена называла Варвару? Или она её не знала? – Нефёдов заинтересованно ждал ответа. – Если я правильно понимаю, сама сущность человека в этих кличках, это надо уметь увидеть и ухватить, и если она с детства это постигла, то это талант. Своеобразный, но талант!

– Слюни подбери и в сторону Ровены даже дышать не пробуй. – Лена презрительно прищурила свои кошачьи глаза. – Видела она Варвару несколько раз, когда мы с ней приезжали по столице побродить. И кличку она ей тоже придумала, с ходу. Варвару она сразу обозвала Мессалиной, а та радовалась – имя иностранное, ей-то невдомёк было, что это не комплимент вовсе. Варвара словно побаивалась Ровену, всё пыталась и к ней подлезть с лестью, но не вышло. Рона ей один раз всего и сказала: «Девочка, у нас с тобой общих тем для разговоров быть не может, не старайся». Варвара тогда злилась, моей матери говорила: что она из себя воображает! Но матери было лестно, что её дочь дружит с дочерью известного художника. Так что эта дрянь на том и села.

– И что потом было?

– Я не знаю. – Лена смотрела в окно, потому что смотреть на собеседников не могла. – То, что мать моментально выставила Варвару из квартиры, это понятно. Ни вещей не отдала – ничего. А что там у них с отцом происходило, я могу только догадываться, но через неделю после того папа принял большую дозу снотворного и умер.

– Покончил с собой?

– Да, Паш, покончил с собой. – Лена сжала кулаки. – Это я сейчас, в свои тридцать с хвостиком, понимаю его – не оправдываю, но понимаю. А тогда что я знала и понимала? Меня ужаснул сам факт, что мой папа занимался сексом, да ещё с Варварой. И я не позвонила ему, не приехала, я просто отстранилась, а моя мать… Она умеет достать человека, догрызть его до печёнок, донять так, что… она умеет найти то, что человеку больнее всего, и бить, бить туда, наслаждаясь. Она удовольствие от этого получает, понимаете? И тут ей под руку такое непаханое поле для деятельности попалось, а главное, она вроде бы даже была в своём праве! Ну, и всё.

– А работа отца?

– Он оставил завещание… перед тем как… сделал это. – Лена нервно сжала и разжала пальцы. – Все права на его патент и доходы с него он завещал мне.

– То есть мать с тех пор полностью от тебя зависит?

– Да. – Лена невесело улыбнулась. – Полностью. Думаю, это была папина месть за всё, что она ему причинила. Он ведь тоже знал, что ей больнее всего. И она это понимает, а потому ведёт себя почти прилично, формально придраться не к чему, а фактически, конечно, она всеми силами старается отравить мне жизнь. Правда, мы с ней с момента оглашения завещания виделись считаные разы.

– За столько лет?

– Да, Паш, за столько лет. – Лена опустила голову, рассматривая узор на чашке. – Я не могла. Словно надломилось во мне что-то, не могу я больше её видеть. Я же прекрасно понимаю, какой ад она устроила папе, когда… ну, когда всё произошло.

– Да, понятно. А Варвара?

– Варвара поехала в Преображенку к Ивану. Дедушки уже не было в живых, бабушка жила при Иване. Он тогда уже был женат, дочке было лет пять, сын только родился, хозяйство там, ну, всё как в деревне водится. Понятное дело, сестра родная, хочешь – не хочешь, а приняли. Они же знать не знали, что случилось. А когда папа умер, бабушка с Иваном приехали на похороны, мать им всё и рассказала в красках. Но они и тогда Варвару не выгнали, пожалели – родная кровь, мало ли что в жизни бывает, молодая совсем, росла как сорняк, образумится среди людей, глядишь. Бабушка, видимо, надеялась, что найдёт она себе в деревне мужа и остепенится. В Преображенке Варю многие знали ещё девчонкой, а тут приехала такая птица… Да только всё вышло, как и должно было. Месяца не прошло, как она оприходовала всех парней в округе и принялась за женатых. А когда в бабушкином доме в четвёртый раз побили окна обманутые жёны и осколками поранило маленькую Нюшку, то Настя, жена Ивана, потребовала от него, чтоб он Варвару из дома убрал. Родительская хибара ей не подошла, конечно, но тут подвернулись какие-то городские ребята, и она с ними укатила.

– И больше ты её не видела?

– Видела. – Лена закусила губу. – Я ведь через год после окончания института собралась замуж за бывшего однокурсника. Сын одного из наших профессоров, умный и хороший парень, сейчас в Америке живёт, преподаёт в Гарварде, тоже уже профессор. Ну, а тогда был просто Никита, высокий, красивый, волосы кудрявые, глаза в круглых очках, серые, умные. Рона его отчего-то прозвала Еврейский Мальчик, хоть он ни разу не еврей, ну а потом подружились, и она, видя, как я на него смотрю, пригласила его стать крёстным отцом Тимофея. Мы ещё студентами начали с ним встречаться, да так и встречались, пока он не созрел сделать мне предложение.

– Дядя Никита – мой крёстный?! – Тим даже вскинулся. – Тот, что мне всегда подарки классные присылает?! Мы по скайпу общаемся, он меня по математике здорово подтянул, в гости зовёт.

– Тот. – Лена невесело кивнула. – Мы жили в моей квартире, Никита учился в аспирантуре, я бизнес только начинала. Он талантливый, конечно, а я так… но, думалось, лишь бы вместе. Если бы он на другую планету собрался или в Африку негров от лихорадки Эбола лечить, я бы с ним поехала, да не судьба, видимо.

– А Варвара тут при чём?

– Очень даже при чём. – Лена зло сжала губы. – У Никиты день рождения был, мы отмечали его в ресторане. Платье было у меня такое… умопомрачительное, элегантное, до пола. Будущие свёкры там тоже присутствовали, мать Никиты подарила мне серьги с бриллиантами, все друзья просто обалдели. Мы ведь накануне подали заявление в загс, ну и объявили о помолвке прямо там. Я тот вечер помню как во сне. Мы с Никитой танцевали, я от него глаз отвести не могла… А в соседнем зале какие-то ребята тусили. Видно, что небедные, и девушки с ними были, а тут веселье у нас, танцы, мы живую музыку заказали, и как-то так вышло, что присоединились они к нашей компании. И среди них как раз оказалась Варвара.

– Вот чёрт…

Павел уже знал продолжение истории, и ему было больно смотреть на Лену.

– Именно. Я тоже так подумала. – Лена зло прищурилась. – А она словно ни в чём не бывало ко мне подплывает: «Привет, сестрёнка, давно не виделись!» Я же не могла прямо при всех дать ей по морде! Никита был там, и его родители, и все наши друзья тоже, невозможно было допустить скандал. В общем, пришлось познакомить её с Никитой и его родителями, они ведь мою семью не знали, я сказала, что отец умер, а с матерью я отношений не поддерживаю. Вы понимаете, они же очень порядочные люди, им нельзя было даже намекать на ту грязную историю, они бы просто ужаснулись. Варвара в тот вечер была в ударе – все с неё глаз не сводили.

– Все?

– Все, Паш. И Никита. – Лена отвернулась к окну. – А через три дня я увидела их в городе, случайно. Ехала из библиотеки, а они сидели в кафе, и Никита на неё так смотрел! На меня он никогда так не смотрел. Я спросила, он сказал: «Ну, что ты, мол, случайно столкнулись». В то, что это была случайная встреча, поверить мог только Никита. Понятно, что тогда вечером она присмотрелась к нему, к его родителям, на серьги у меня в ушах глянула и решила, что ей тоже хочется этого. Ей всегда хотелось именно того, что было у меня – моих родителей, моего отца, потом Никиту. Ей всегда казалось, что она всем этим гораздо лучше распорядится и вообще гораздо больше заслуживает всего, что было у меня.

– Он изменил тебе? – Тимка выдохнул вопрос, замерев от собственной дерзости. – Изменил с ней, да?

– Да. – Лена вздохнула. – Но ты не думай, что он непорядочный… Через неделю после того, как мы столкнулись с Варварой в ресторане, он пришёл домой, собрал свои вещи и переехал обратно к родителям. Только и сказал: «Прости, если можешь». Несколько раз я потом видела их с Варварой в городе… Я тогда ходила как во сне. Думаю, если бы не Рона, я бы с ума сошла. После папиной смерти я пришла в себя только потому, что Рона и Никита поддержали меня, а тут… Самый близкий человек меня предал. И снова из-за этой твари.

– Может, из-за себя самого? – Нефёдов недовольно поморщился. – Или ты считаешь мужиков настолько неполноценными, что мы уж и решать за себя не можем?

– Вы подвержены разным порывам, комплексам, страхам. – Лена состроила презрительную гримаску. – Каждый из вас тащит на себе груз отношений в семье, своих потаённых страхов, вращающихся вокруг вашей потенции, а свои позывы вы контролируете лишь для того, чтобы ваши зигзаги направо-налево сошли вам с рук.

– Очень однобоко. И очень удобно, чтобы оправдать всякую гнусность. – Нефёдов хмуро уставился на Лену. – Ты извини, конечно, но я скажу, что думаю. Отец твой был взрослый мужик, должен был знать, что такое хорошо и что такое плохо. И спать с восемнадцатилетней племянницей, несмотря на то что жизнь не сложилась, – это из разряда «плохо», двух мнений тут быть не может. И если он в сорок с гаком лет этого не понимал, то был слабоумный или не такой прекрасный, каким ты его нам описала.

– У него жизнь сложилась не лучшим образом. – Лена поджала губы. – Он был… очень мягкий, добрый человек, а…

– И само понятие несложившейся жизни – тоже ущербное, потому что если человек не в состоянии сам строить судьбу, то он просто одноклеточное, – загремел Нефёдов, раздражаясь всё больше. – Плыть по течению, позволяя кому-то влиять на твою собственную жизнь, – это признак не доброго человека, а трусливого и тупого микроба. Да, микроба, блин! И в итоге не нашёл он ничего лучшего, как трахать собственную племянницу, – это, конечно, от доброты и тонкости душевной, не иначе. А когда жена его на этом спалила, гораздо проще оказалось нажраться снотворного, вместо того чтобы как-то изменить свою жизнь.

– Ах ты…

– Нет, ты уж дослушай. – Нефёдов понимал, что сейчас нажил себе смертельного врага, но остановиться не хотел. – Ты страдаешь из-за чужих некрасивых поступков, при этом закрывая глаза на то, что люди, их совершившие, не такие безусловно белые и пушистые, какими ты их себе представляла. И не Варвара виновата в том, что твои близкие вели себя как говно, а они сами. Твой Никита польстился на достоинства твоей сестры, наплевав на ваши отношения и планы, равно как и на твою духовную красоту? Грош цена и отношениям этим, и планам. Значит, не любил он тебя, если вашу уже спланированную будущую жизнь вмиг променял на сиськи. Я понимаю, что это больно слышать и осознавать, и я очень сочувствую тебе, но подумай над этим делом в таком ключе, и ты поймёшь, что я прав. Никита не стоил ни твоих слёз, ни твоего многолетнего не выплаканного до сих пор горя.

Лена отвернулась, пряча слёзы. Нефёдов сказал то, что сказала ей безжалостная Ровена, к которой она пришла плакать. Те же самые слова, с той же интонацией произнесла она, натягивая на извивающегося, как уж, Тимку майку и штаны. А потом они повели его к няне, и Лена пошла с ней на Вознесеновский рынок торговать шмотками, а там тётки-реализаторы, узнав о её беде, достали какой-то ужасный самогон и напоили плохо соображавшую Лену до синих слоников, попутно убедив её купить блестящие босоножки и совершенно немыслимое платье, в котором Лена выглядела, по дружной оценке всего рынка, как супермодель. И горе не то чтобы отступило, а спряталось в ужасе на самое донышко души, но иногда ему там было тесно, и оно глухо ворочалось, повергая Лену в хандру.

– Андрюха, ты потише… – Павел тронул ладонь Лены. – И больше ты с ним не виделась?

– Нет. Зачем? Объясняться нам было не о чем. Он недолго пробыл с Варварой… наигрался, насытился, это ведь просто страсть вспыхнула, то первобытное, что будила Варвара во всех мужиках, особенно в неискушённых, не знающих себя, втиснутых в какие-то рамки. Вот на таких она действовала разрушительно, обычные пролетарские парни, задрав ей юбку, шли пить пиво, самодовольно ухмыляясь, они-то отлично понимали значение слова «шалава». А интеллигенты с фанабериями присваивали ей какие-то несуществующие качества, а Мессалина – она и есть Мессалина, чистый блуд, и ничего больше. Когда мужик не дурак, ему этого мало. Ведь, кроме секса, она дать ничего не могла, больше она ни на что не годилась, а Никита по-настоящему умный, ему игрушка рядом не нужна. Он ведь думал, что подтянет её хотя бы до среднего уровня, а она читала по слогам, понимаете? И ничего не хотела, кроме денег. И не скрывала этого, даже на это её мозгов не хватало. Они погужевались с месяц, и он её бросил.

– И что дальше?

– А потом родители услали его в Америку.

– Услали?

– Паш, ты не понимаешь. Там семья такая была… очень порядочные люди, оба имели профессорские звания. И я им нравилась – и отцу, и матери. Мать Никиты приходила ко мне… на следующий день, когда он ушёл. Я с утра еле поднялась, накануне Рона с рыночными товарками меня спаивали полдня, утешая, я потом спала, себя не помня, а утром звонок в дверь – стоит Полина Васильевна. Я думала, она серьги хочет забрать, я ведь совсем забыла о них и с ходу, с порога, отдала их ей, вынула из ушей и протянула, а она заплакала. Я знала её несколько лет, такая тётка железная – и стоит на моём пороге, слёзы глотает. Я впустила её в квартиру, но не знала, о чём с ней говорить, понимаете? Я очень любила Никиту, доверяла ему безгранично, и то, что он сделал… У меня словно земля из-под ног ушла. Я ей всё рассказала тогда. И об отце, и о Варваре. Они с мужем всё о ней сразу поняли, вот ведь как! Да и сложно было не понять. Когда Никита привёл её к ним в дом, сказав, что наша с ним свадьба отменяется, потому что у него новая, на этот раз уж точно настоящая любовь, они ужаснулись. Она пришла сказать, что Никита наиграется и будет сожалеть, мужчины вообще такие, и смогу ли я простить его тогда. А я уже знала, что не смогу. Может, если бы это была не Варвара, кто угодно другой, но не она… Рона мне тогда точно такие же слова сказала: «Чего ревёшь, подруга? Если он вашу любовь на кусок письки променял, значит, и не было ничего, показалось тебе, и жалеть не о чем».

– Мама так сказала?! – ужаснулся Тимка.

– Сказала. – Лена усмехнулась. – Это она при тебе вся из себя приличная дама, а так она вообще-то за словом в карман не лезет.

– Метко. – Нефёдов вздохнул. – Пожалуй, парень, я с твоей мамашей всё-таки познакомлюсь. Нравится она мне, очень нравится.

– Если ты не зарабатываешь денег, тебе ничего не светит. – Тим ухмыльнулся. – А ещё ты должен дарить ей подарки, следить за зубами, хорошо водить машину – свою, имей в виду, и не «Жигули» какие-нибудь, быть опрятным в быту и не пытаться ею командовать. И ты не должен возмущаться, когда она будет командовать тобой.

– Сложная задача, райдер очень нехилый. – Нефёдов засмеялся. – Но я что-нибудь придумаю.

– Даже не мечтай. – Лена презрительно хмыкнула. – Она тебя разжуёт и выплюнет.

– Ну, поглядим. – Нефёдов стал серьёзным. – А дальше что?

– А дальше – всё. – Лена вдруг поняла, что это и правда всё. Вся её жизнь на том и закончилась, и больше ничего не было, только работа, а о работе что толковать – Никита уехал, лет через пять и его родители уехали, живут в Америке, преподают в университете, иногда встречаю в Интернете его статьи. А я окончила школу бизнеса и открыла своё дело. Компаньон у меня есть, Михаил Овсянников, хороший мужик, очень дельный. Но он больше техническими вопросами занимается. Сейчас я в процессе развода. Не надо сочувствовать, меня это не волнует в принципе. И всё было бы хорошо, если бы не случилось то, что случилось.

– Понятно. – Павел принялся собирать со стола тарелки. – Спасибо, что доверила нам это. Зная предыдущий расклад, проще просчитывать ходы. Андрей, ты пробил эту Тимофееву, что о ней ещё известно?

– Пробил. – Нефёдов смущённо покосился на Тимофея. – Всплыли пальцы в полицейской базе Польши, задерживалась за проституцию, из Голландии была депортирована за это же, потом в Турции засветилась, но обошлось без депортации. В общем, дама реализовывала свои природные наклонности изо всех сил. А последние полтора года она как в воду канула, никаких данных.

– Что у нас есть? Сутенёр, который свёл Варвару с покупателями, врачиха, которая наблюдала её и приняла роды, и хозяин квартиры, в которой Варвара жила. Также есть имена двоих, кому было поручено заниматься Варварой, это части мозаики, их можно сложить. Известно это с её слов, но не думаю, что она соврала, передавая нам фотографию и называя имена изображённых на ней.

– Учитывая, что параллельно мы должны расследовать твоё похищение…

– Андрюха, не зуди. Расследуем.

Павел отодвинул стул и вышел из-за стола. Ему надо было подумать, а цветущий сад Ровены был отличным местом для раздумий. Он зашёл в каменную беседку и сел на скамью. Какие-то вьющиеся цветы оплели её, создавая внутри уютную тень.

Зазвонил телефон, это был Панфилов. Павел понимал, что он виноват, не перезвонил работодателю и другу, но втягивать его в эту историю он не хотел, слишком опасно.

– Мне Елена дала твой новый номер. Привет, Паш.

– Привет, Михалыч. – Павел понял, что Панфилов специально ни о чём не спрашивает. – Я сам тебе звонить собирался.

– Случилось что?

– Мы тут пытаемся одну историю распутать, и пока не распутаем, надо быть здесь.

– Ты считаешь, я тебе из-за работы звоню? – Панфилов хмыкнул. – Паш, помощь нужна? Может, деньги? Или полицию привлечь?

– Нет, не стоит. Просто расследование займёт какое-то время.

– Сколько угодно. Ты осторожней там, что ли, мы с Максом беспокоимся. Мы будем в Озёрном после работы, обращайся, если что.

– Спасибо, Михалыч, непременно.

Павел потёр переносицу. Ни за что он не впутает в эту историю ни Панфилова, ни Матвеева, даже близко их не подпустит. Они не должны знать больше того, что уже знают. Так безопаснее для них. Хотя, возможно, им известно достаточно, чтобы их попытались убрать. Ведь они были в больнице и слышали Варвару. Не такое это дело, чтоб вот так просто узнать о нём и продолжать жить, как жили.

Павел вышел из беседки и пошёл по дорожке, удивляясь буйному цветению вокруг – никогда в жизни он не видел столько цветов. А ещё он радовался тому, что снова осознаёт себя и окружающих, не путая сон с явью. Он уже прикинул, что сделает с тем, кто держал его прикованным в какой-то норе, и ухмылялся всякий раз, заранее предвкушая удовольствие от мести.

Он уж точно не станет ждать, пока труп его врага проплывёт мимо него, он сам сбросит его в воду. А там пусть плывёт, не вопрос.

10

Ровену разбудила боль. Она наполняла всё её тело, каждая клеточка кричала: «Больно! Больно!», и Ровене хотелось кричать тоже, но она знала: нельзя. Это больница, рядом люди, надо терпеть. Раньше боль существовала отдельно, Ровена не осознавала её, блуждая по тёмным коридорам и силясь вспомнить, кто она и что здесь делает. Но боль пробилась сквозь сумеречную тьму сна и вытащила её в реальность, и реальность оказалась намного хуже самого отвратительного кошмара, потому что боль принялась хозяйничать в её теле, горящем от температуры.

Свет лампочки, тлеющей под стеклянным колпаком рядом с кроватью, давал возможность рассмотреть место, где она лежит. Узкая белая палата, крохотная настолько, что в ней едва помещается кровать, тумбочка с какой-то аппаратурой и система с капельницей.

И совершенно здесь лишний здоровенный, коротко стриженный мужик, выглядевший по-дурацки в заляпанном больничном халате и голубых бахилах. Ровена вдруг вспомнила – неживое лицо Тимки, яростное отчаяние и безжалостные, словно стальные руки, которые легко, без всякого усилия, метнули её в стену, сминая реальность в острую точку боли, которая через мгновение исчезла, сменившись тьмой. И в той тьме она бродила в поисках выхода, зная, что должна его найти, потому что где-то на той стороне её ждал кто-то, кому она очень нужна, но она не помнила, кто это.

И теперь, увидев рядом со своей кроватью этого мужчину, она разом вспомнила – и обжигающе горячий песок, и Валентина, хмуро глядящего из-под кустистых бровей – Сундук он и есть Сундук! – а главное – вспомнила Тимку, бледного и неподвижного.

– Где?..

Павел подвинулся ближе и виновато посмотрел на Ровену.

– Тебе нельзя разговаривать, поэтому молчи. – Он взял её горячую от температуры ладонь и легонько сжал. – Тимофей в порядке, ему ничего не сделалось. У тебя тоже всё наладится, я недавно говорил с Семёнычем, он крест на пузе жёлтой краской рисует, что всё будет хорошо. Ты, главное, выздоравливай поскорее.

Он умолк и отвёл глаза. Как говорить с женщиной, которую сам же отправил на больничную койку, он не знал. Он так и не вспомнил тот день, когда она нашла его на берегу – так, какие-то обрывки и запах тонких духов. Он перенюхал все флаконы на туалетном столике Ровены, но это были не те духи. Значит, там, где его держали, была женщина, но он не помнил её совсем.

– Мы пока в твоём доме живём, за мальчишкой присматриваем и цветы твои поливаем.

– Сколько…

– Пятый день ты здесь. – Павел покосился на руку Ровены, залитую в гипс. – Семёныч говорит, через пару недель гипс можно будет снять, а рубец от операции уберёт хороший доктор, друг Сашки Панфилова. Ты… ты прости меня. Я не помню совсем, что случилось, мне Елена рассказала, сам-то я так и не вспомнил пока…

– А где…

– Елена? Дома. У тебя дома, вместе с Тимкой. – Павел улыбнулся. – Сейчас, моя леди, второй час ночи. Они к тебе днём приходили, а я за полночь.

– Пить хочу.

Её шёпот, сухой и тихий, едва слышен, и Павел чувствует себя ещё больше виноватым. Он наливает в стаканчик воды и, приподняв голову Ровены, поит её. Ему больно смотреть, каких усилий стоит ей даже такое простое действие.

– Семёныч говорит, что рана скоро станет заживать и тебе будет легче. – Павел снова берёт её ладонь. – Получается, что ты меня спасла, а я…

– Брось. – Ровена болезненно морщится. – Кто ты?

Вздохнув, Павел понял, что придётся рассказать этой женщине о себе, и тут главное – не сообщить слишком много, но остановиться трудно, потому что выложить хочется всё. И он сбивчиво и неумело начал объяснять ей насчёт работы в Конторе, а потом – о Панфилове и Матвееве, и о Нике, и о тех, кто оказался рядом с ним в последние годы, кого он уважал и любил, кто сделал его жизнь такой, какая она есть. И о том, как трудно ему было принять себя вместе с прошлым, которое не совсем уж прошлое.

– Но ты же не пытаешь прохожих, пойманных на улице.

– Нет, конечно.

– И от того, достанешь ли ты нужную информацию, зависит жизнь других людей?

– Всегда.

– Тогда я твоих терзаний в принципе не понимаю. – Ровена смотрит на Павла спокойным изучающим взглядом. – Вот я не умею шить и вязать. Ну, то есть вообще. Нет у меня к этому таланта. А моя приятельница Машка – умеет. Зато я умею многое другое, чего не умеет Машка.

– Это ты к чему сейчас?

– А к тому, что у каждого свой талант есть, ну у тебя – такой. Это ведь не всякий сможет делать – и не превратиться в психопата, не утратить своей сущности, а ты смог. И нечего самоедством заниматься, а то ты вроде как стесняешься.

– Просто врать тебе не хотел, но боялся, что ты, когда узнаешь, ужаснёшься и не захочешь со мной разговаривать.

– А тебе обязательно надо, чтобы я с тобой разговаривала?

Павел понял, что она его подначивает, – и удивился. Через боль, через горящее от температуры тело она всё равно насмешничала, а не ужасалась. И он понял, что может рассказать ей всё, вот только захочет ли она слушать. Хотя – слушала же, глядя на него блестящими глазами.

О его работе. И о нынешней жизни, и о планах, которые они с Нефёдовым строили.

И о том, что он совершенно не знает, даже представить себе не может, кто и зачем его похитил.

Ровена слушала его, закрыв глаза. Могло показаться, что она спит, но Павел знал – боль не даст ей спать, и оставить её наедине с болью нельзя. Нужно отвлекать её, боль – ночная хулиганка, она пользуется тем, что ночью человек остаётся один, наедине с ней, и наваливается на свою жертву, безжалостно терзая её и превращая ночные часы в годы душного беспросветного ожидания. И надо говорить, говорить, отвлекая внимание Ровены от боли, и пусть она – не его леди Ровена, но в ней живёт частичка её бесстрашного твёрдого духа и чистоты. Само имя дало ей эти качества.

– Ника мне понравилась. – Ровена пытается сделать вдох, но ей больно, и она страдальчески морщится. – А ты… чего ночью пришёл?

– Днём тут медсёстры, врачи, Семёныч ноет: «Иди отсюда, стерильность нарушаешь!» – Павел фыркнул. – А ночью медсёстры спать хотят, их устраивает, что я здесь нарушаю вместо них стерильность, а если что не так, сразу их позову, таков уговор. На одну головную боль меньше им, значит. Тут ведь полно таких, кому в себя прийти практически не светит, а ты считаешься средней тяжести. Ну, а я с тобой посижу, отвлеку тебя, ведь не уснёшь ты сейчас, а лежать и думать о боли – занятие так себе, как ни крути.

– Расцарапала я тебя изрядно.

Ровена улыбнулась сухими губами и закрыла глаза. Павел тронул щёку – бриться из-за царапин сложно, и тем не менее он ловил себя на том, что царапины эти его не раздражают. Словно пометила его Ровена когтями, присвоив себе таким образом. Он знал, что это не так, а всё же отчего-то думалось, что именно так.

– Ничего, заживёт. Пить хочешь ещё?

– Что-то ты мне недоговариваешь.

Напрасно он думал, что она не поймёт. Ведь говорила же Ленка о её склонности давать людям меткие клички, а это свидетельствует о её остром уме и чрезвычайной наблюдательности.

– Ничуть. – Павел улыбается самой невинной из своих улыбок. – С чего ты это взяла?

– С того. – Ровена снова закрывает глаза. – Давай, Биг, расскажи мне, о чём ты старательно не хочешь говорить.

– Биг?

– Ну, извини. – Ровена поморщилась. – Биг – это по-английски «большой, старший». Как у Оруэлла, знаешь? Большой Брат следит за тобой. Вряд ли ты мне брат, хотя, учитывая динамику родственных связей, все на планете друг другу дальние родственники. Неважно… Так уж пришлось тебя назвать, и быть посему.

– «И быть тебе рыбой, мерзкой, скользкой рыбой! – Обещали котом! – Недостоин!» – процитировал в лицах Павел. – Может, поспишь?

– Какое там – поспишь? – Ровена болезненно поморщилась. – У меня всё болит. Вот буквально всё. Мне душно, неудобно, у меня грязная голова, и я ощущаю, как в волосах начинают заводиться насекомые, я хочу в душ, и мне, блин, так больно, что в глазах темнеет. Ты бы уснул при таком раскладе?

– Нет. – Павел беспомощно оглянулся. – Насчёт боли я не знаю… сейчас медсестру позову, она уколет что-нибудь, чтобы стало легче.

– Потерплю, мне нужна ясная голова. – Ровена презрительно поджала губы. – Давай рассказывай то, о чём говорить не хотел.

Павел вздохнул и понял – надо рассказывать. Эта женщина знает, что боль сейчас её друг и союзник, она не даёт ей расслабиться и уснуть, забыв о вопросах. Павел замер… он вспомнил боль в запястьях, которая возвращала его из тьмы и заставляла считать и считать кирпичи, абстрагируясь от голоса, который о чём-то спрашивал.

– Ты чего завис?

– Нет, ничего.

Ему хотелось поймать это воспоминание за хвост, но оно ускользало, и он, сделав себе закладку, чтобы вернуться, рассказывал Ровене о событиях последних дней, а она слушала, молча хмурясь, всем своим видом показывая, как не одобряет то, что происходит без её участия.

– Ну, Варвару-то я отлично помню. – Ровена смотрит на стаканчик. – Дай мне ещё попить… ага, спасибо. Блин, как больно, просто терпежу никакого нет! Когда мне станет легче, как Валька обещал?

– Через пару дней…

– Пусть делает что хочет, но мне надо завтра, я два дня в таком режиме не выдержу. – Ровена сердито посмотрела на Павла. – Рука ноет, и под гипсом чешется. Ты не мог бы найти какую-нибудь тонкую плоскую штучку и дать мне?

– Линейку, что ли? – Павел задумался. – Лежи, никуда не уходи, я сейчас.

Он выскользнул из бокса и пробрался к столу медсестёр. Поверх толстой конторской книги там лежала небольшая металлическая линейка. Павел взял её и вернулся к Ровене, глядящей на него сердито и умоляюще одновременно.

– Издевается ещё…

– Что?

– А что ты – «лежи, никуда не уходи»… куда я отсюда, по-твоему, денусь? Дай сюда.

Она взяла у него линейку и, осторожно засунув её под гипс, блаженно застонала:

– О-о-о, я думала, с ума сойду, так чесалось!

– Давай отнесу её обратно.

– Ещё чего. – Ровена спрятала линейку под подушку. – Она мне скоро понадобится. Давай попробуем поднять койку, я хочу сесть, мне дышать трудно.

– Не знаю, можно ли тебе, давай медсестру позовём.

– Не валяй дурака. Просто найди кнопку, она где-то там.

Вздохнув, Павел осмотрел кровать – справа виднелись кнопки, и он внимательно изучил обозначения над ними.

– Вот эта поднимет тебя чуть повыше. Готова?

– Поднимай скорей, я дышать не могу.

Павел усмехнулся. Как там Тимка сказал – не возмущаться, когда она будет тобой командовать? Да она пространства для возмущения не оставляет, куда уж тут – возмущаться…

– Легче?

– Ага, чуток полегче. – Ровена осторожно сделала вдох. – Долго я так не просижу, конечно…

– Как устанешь, скажи, я опущу обратно. Может, и так нельзя.

– Хватит болтать, дай мне пить и рассказывай дальше, что там у вас стряслось.

Павел повиновался, мысленно удивляясь тому, что он подчиняется этой женщине, и это не вызывает у него ни протеста, ни ощущения неловкости. Он старался не смотреть на Ровену – слишком бледное у неё лицо, слишком она слаба, слишком не хочется уходить от неё. И во всём этом он виноват.

* * *

– Мне нужно съездить домой и взять одежду. – Лена знала, что эту блузку она сегодня сожжёт. – Я не могу каждый день по два раза стирать свои вещи.

– Я останусь с Тимом, мы тут кое-чем по хозяйству займёмся, а вы с Андреем езжайте. – Павел задумчиво осматривал сломанную газонокосилку. – Времени у вас час, потом нам надо будет поработать, есть зацепка. Елена, езжайте на твоей машине, а внедорожник пусть здесь останется, мало ли, вдруг понадобится, я к нему больше привык.

– Так, может, работайте, а я сама съезжу?

– Лен, зацепка подождёт, а одна ты никуда не поедешь. – Павел вздохнул. – Тим, принеси мне все отвёртки, что есть в доме.

Всё-таки не всё умела делать Ровена. Олешко поменял на кухне кран – ты что, дядь Паша, этот маме не понравится, надо же, чтоб гламурный был! Какой из кранов гламурный, Павел в толк взять не мог, зато это отлично знал ушлый продавец, всучивший им кран по цене трубопровода. Потом они с Андреем поменяли в машине Ровены свечи и бензонасос, прислушавшись к двигателю, присовокупили новый ремень генератора. Сегодня он приехал из больницы, оставив там спящую Ровену, и сам несколько часов поспал, пока неугомонный Нефёдов не растолкал его к завтраку.

– Газонокосилка хорошая, посмотрим, что там сломалось. – Павел услышал, как закрылись ворота. – Тим, где отвёртки?

– Вот. – Мальчик подал ему коробку с инструментом. – Мы её в ремонт хотели оттащить.

– Незачем, сами разберёмся.

– Пойду шланг в георгины перенесу.

Тим пошёл по дорожке, широко ступая длинными худыми ногами, а Павел принялся разбирать газонокосилку.

– Что один человек сделал, другой завсегда разобрать сможет.

Он любил этот фильм – «Формулу любви», который посмотрел уже взрослым чисто случайно и тут же растащил на цитаты. Было там всё – и гениальная актёрская игра, и какая-то особенная чистота, отличающая многие фильмы того времени, и потому он удивился, найдя в компьютере Ровены подростковые комедии и боевики.

Болты шли туго, отвёртка не слишком подходила, и Павел про себя выругался – надо было заехать в магазин и купить нормальный набор инструментов, а не это недоразумение, которое держать у себя может только одинокая баба.

* * *

– Посиди в машине, я схожу домой, соберу шмотки. – Лена с опаской поглядывала на Нефёдова. – Я на третьем этаже живу, так что быстро.

– Давай без самодеятельности. – Нефёдов сердито нахмурился. – Ведь договорились же…

Они одновременно вышли из машины, хлопнув дверцами, пискнула сигнализация, и они нырнули в подъезд. Пройдя мимо консьержки, Лена спросила:

– Петровна, вам Сергей ничего для меня не оставлял?

– Нет, Елена Юрьевна, ничего.

– Ну, ладно.

Это означало одно: Сергей и не думал съезжать, и Лена знала почему. Он понимал, что рано или поздно она появится дома и к тому времени остынет, и может, пойдёт на переговоры и согласится на перемирие. Если бы не события последних дней, так бы оно и было, Сергей за годы брака прекрасно её изучил.

Но дело в том, что теперь ему его уловки не помогут, потому что он никогда не знал её такой, какая она была раньше, до смерти отца, до предательства Никиты, до того как Варвара погасила её жизнь. Поднимаясь по лестнице, Лена вдруг разозлилась на саму себя. Как она могла допустить, чтобы такая никчемная, по сути, бабёнка смогла разрушить её жизнь до основания? Как могла распутная девка, читающая по слогам и не знающая таблицы умножения, так сломать её, что она годами терпела рядом ничтожного, ни на что не годного мужика и выходки матери? Срам какой.

– Послушай, Андрей. – Лена обернулась на ступеньках, и Нефёдов оказался как раз вровень с ней. – У меня ситуация дома… непростая. Видимо, Сергей решил, что я говорила несерьёзно, когда требовала съехать. Скорее всего, он сейчас дома, и я собираюсь его выставить.

– Мне его выбросить?

– Что ты, совсем нет. – Лена смутилась. – Ты только не подумай, ради бога, что я хочу тебя использовать, просто давай сделаем вид, что мы давно и хорошо знакомы.

– То есть любовники?

– Ну да. – Лена покраснела так, что у неё даже плечи порозовели, и Андрея это позабавило. – Только, пожалуйста, если это для тебя неприемлемо, скажи сейчас, я придумаю что-нибудь другое. Понимаешь, все эти годы мы с ним жили как соседи, и я думала, что его это устраивает, потом вернулась домой, а он там с Холостой Пулей, и я…

– Погоди. С кем он там?

– Это Рона так Таньку прозвала – Холостая Пуля. – Лена взяла себя в руки. – Ну, я пришла, а они… прямо в моей спальне, как будто нельзя было у Сергея устроиться…

– У вас что, разные спальни?!

Лена снова смутилась. Она совсем не привыкла посвящать в свои дела посторонних людей, а тут этот Альбинос всё время смеётся над ней, и вот теперь она вынуждена просить его об услуге, ничего другого она придумать не смогла с ходу, прямо сейчас. Может, со временем пришло бы другое решение, но его пока нет, и времени тоже нет.

– Да, разные. Мы… ну, так вышло.

– Высокие отношения. – Андрей насмешливо ухмыльнулся. – Лен, не парься, я задачу понял, сделаю всё в лучшем виде.

– Тогда пошли.

Они поднялись на третий этаж, и Лена открыла дверь. Эту трёшку отец купил, когда пришли деньги – до того они жили в стареньком брежневском доме, в малогабаритной двушке, и когда появились деньги, первым делом была куплена эта квартира, которую мать сразу же принялась обустраивать на свой вкус. Когда они с отцом уехали покорять столицу, Лена переделала здесь всё. С тех пор она трижды делала ремонт, меняя интерьер, но одно оставалось неизменным – лёгкость и пространство. Светлая мебель, занавески из яркой разноцветной органзы, на полу – простые, без вычурного рисунка ковры пастельных тонов, белые полки с книгами и дисками, расположенные так, чтобы их было удобно доставать, на стенах – репродукции картин, очень качественные.

Андрей огляделся – что ж, стильно. Именно такая квартира должна была оказаться у этой необычной женщины. Ему нравилась её грация, очень глубоко запрятанная беззащитность, и то, как она только что краснела на лестнице, тоже понравилось ему и слегка смутило. Что бы ни случилось в её жизни, какие бы несчастья ни выпали на её долю, это не изменило её сущности.

– Елена?

Из кухни выплыл полноватый мужик среднего роста, одетый в шёлковый халат. Что-то жуя на ходу, он оглянулся – тяжёлое лицо, недовольно опущенные уголки губ, небольшие залысины, в вырезе халата – волосатая грудь.

– А вы кто?!

Андрей ухмыльнулся. Он смотрел на этого мужика и понимал его до самого донышка его гнусной души. Отлично устроившийся стареющий хмырь, живущий за счёт жены, не сумевший добиться в жизни ничего и знающий, что ему уже ничего не светит. Конечно, он всеми силами попытается удержать свою курочку, несущую золотые яйца, ещё бы! Небось сто раз уже пнул себя за то, что облажался с любовницей. Холостая Пуля – это же надо было такую кличку придумать! Пустая глуповатая баба, притворяющаяся тем, кем она не является. Андрею вдруг пришли на ум романы Купера с его индейцами, у которых тоже были такие имена – Соколиный Глаз или Быстроногий Олень. Этот мужик – олень тот ещё, а насколько он быстроногий, сегодня как раз и предстоит выяснить. Андрей едва сдержал смех – ай да Ленка, ну, Лиса Патрикеевна, умно придумала.

– Сергей? – Лена вышла из дальней комнаты. – Что ты здесь делаешь?

– Что я делаю?! – Мужик, видимо, рад был сложившейся ситуации невероятно, теперь не только он виноват. – Я здесь живу. И если ты решила, что я вот так просто сдамся и не попробую спасти нашу семью… ты времени даром не теряла, я смотрю.

Андрей понимал, что это – актёрство чистой воды. И вся ситуация – просто постановка, спектакль с классической фабулой, все диалоги и роли расписаны ещё до Рождества Христова, но поучаствовать в данном действе забавно, потому что актёры импровизируют на ходу, хотя цель у каждого своя. Андрей понимал, что мужик попробует использовать эту ситуацию как карт-бланш, а Елена, конечно же, не поведётся, потому что эти двое, прикрываясь стандартными диалогами, хотят прямо противоположных вещей: ему нужно во что бы то ни стало оставить всё как было, а ей надо, чтобы он убрался из её квартиры и из жизни.

Когда-то, приходя по работе в оперу, Андрей удивлялся: зачем люди вокруг простых ситуаций нагромождают такую кучу песен ни о чём, если можно сказать всё прямо, как есть. Но сейчас он понял: иногда сказать прямо – значит сказать примерно следующее:

– У меня нет жилья, работы, денег и желания что-то делать, мне надо, чтобы ты продолжала меня содержать.

– Ты надоел мне своей ленью, никчемностью, безразличием и тем, что живёшь за мой счёт, ничего не давая взамен, даже в постели от тебя нет никакого толку, убирайся.

Конечно, они не могут сказать это друг другу. После этой фразы она даст ему такого пинка, что он не скоро остановится в полёте. Она понимает, что, сказав такое, разозлит его настолько, что он наделает ей кучу гадостей в ответ. И потому они сейчас будут облекать правду в обтекаемые фразы и полутона, и если у неё не выгорит это дело, вот тут ей и понадобится он, Андрей. Конечно, она решила его использовать в полный рост и не смогла в этом признаться, но ему не обидно, а смешно и весело так, как давно уже не было. Ай да Ленка!

– Это мой друг, и я не понимаю, что из того, что я тебе сказала по телефону, ты не расслышал. – Лена презрительно прищурилась. – Почему ты до сих пор здесь?

– Лен, я потерял работу, мне нужно поискать недорогую квартиру, и я…

– Меня совершенно не интересуют твои трудности. – Лена безжалостно смотрела на мужа. – Ты не сделал то, что я просила, поэтому сейчас ты собираешь свои манатки в сумку и уходишь. Ключи от машины оставишь на столике в прихожей, как и ключи от квартиры. У тебя час на сборы, и время пошло.

Больше унизить она его не могла. Может, если бы они были вдвоём, он бы так не взвился, но сейчас на его территории находился другой мужик, гораздо более крупный и сильный, который всё это наблюдал с наглой ухмылкой уверенного в себе самца, ещё бы ему не быть уверенным в себе при таком росте и мускулах. И чтобы сохранить остатки самоуважения, нужно что-то сделать, но что? Андрей на минуту даже посочувствовал несчастному – жена опустила его запредельно, после такого только утопиться и остаётся.

– Ты сама виновата, Елена. – Сергей приосанился. – Ты постоянно занята, у тебя какие-то дела, ты холодная, бесчувственная женщина, тебя интересуют только деньги, видит бог, я старался сохранить нашу семью, а ты…

– А я просто хочу иногда трахаться.

Такого даже Андрей не ожидал.

Мужик опешил, беззвучно открывая и закрывая рот, и простонал:

– Что?!

– Что слышал. – Лена презрительно фыркнула. – Сначала у тебя поднималось или падало давление, потом болела голова, потом были неприятности с работой, потом ты стал рано ложиться спать, потом вообще съехал в другую спальню. Я решила, что ты стал импотентом, и продолжала жить с тобой просто из жалости. Но когда оказалось, что всё у тебя с этим делом нормально, а значит, ты все эти годы решал вопросы секса где-то на стороне, расклад изменился. Я сейчас просто закрепляю такое положение дел. И до сих пор не понимаю, почему ты находишься в моей квартире.

– Это и моя квартира, я здесь живу!

– Нет, ты прописан у своей тёти на улице Кирпичной, ты забыл? Ты год назад прописался к ней, с тем чтобы после её смерти тебе осталась квартира, а взамен обещал ей помогать. Так что собирай вещи и мотай по месту прописки, повестка в суд тебя найдёт именно там. И времени у тебя всё меньше.

Лена ломала все классически схемы. Она потянула к себе Андрея и, обняв его, прикусила ему ухо.

– Идём, покажу тебе коллекцию дисков.

Её мурлыкающий голос обещал показать коллекцию разве что позвоночных дисков, и Андрей пошёл за ней, забыв разуться, мимо мужика в шёлковом халате.

– Но я хотя бы могу взять машину?

Такой голос, возможно, был у Адама в момент изгнания из рая: «Господи, позволь мне взять с собой хотя бы свой золотой гамак, в котором так хорошо качаться после обеда!» А Бог ему: «Нет, паршивец, спи на голой земле, раз ты такой дурак, а золотые гамаки у меня для тех, кто не ворует яблоки в моём саду».

– Нет. Для этого ты должен был съехать вчера.

– Киса, отдай ему эту машину, и пусть валит. – Андрей обернулся, насмешливо скалясь. – Мужик, ты можешь взять свою тачку, но вали поскорее.

Андрей понимал, что именно его присутствие делает изгоняемого супруга столь покладистым. Он отлично знал, как его внешний вид действует на непривычных особей. Он зашёл в комнату, где на широкой кровати с чёрной спинкой из двух перекладин лежало белое покрывало, на полу – молочного цвета ковёр, а вдоль стены растёкся шкаф с бамбуком, словно выгравированным на дверцах и зеркале.

– Японского каменного фонаря не хватает.

– Заткнись.

Она толкнула его на кровать, и он, падая, увлёк её за собой. Их губы соприкоснулись, поцелуй получился совсем нешуточный. Где-то в недрах квартиры копошился бывший муж, горестно вздыхая и шаркая подошвами тапок. Андрей, возможно, пожалел бы его, если бы не понимал, что все эти годы тот просто паразитировал на собственной жене, и при этом ему даже не хватило порядочности не приводить в её дом любовницу.

– Ты там скоро? – Лена выглянула из комнаты. – Часы тикают, я могу передумать насчёт машины, так что поторопись.

– Не терпится?

– Точно так же, как не терпелось тебе. – Лена повернулась к Андрею, и он увидел, что её глаза вовсе не смеются. Она с трудом отпускает людей. – Ты всё собрал?

– Одежду всю, диски вот… книг немного, потом заберу. Лена, я понимаю, что обстоятельства, но… мне нужно немного денег, я недавно потерял работу, и…

– И почему я не удивлена? – Лена презрительно сжала губы. – В который раз тебя уже выгоняют? Ладно. Вот тебе тысяча долларов, советую явиться в суд.

– Это всё, что ты мне скажешь? Десять лет прожито, и это всё?

– А что ещё? А, поняла. Серёж, у Таньки на бёдрах целлюлит, но в остальном она ничё так, и борщ хороший варит, ты подумай.

Андрей едва сдержался, чтобы не захохотать, но всё же не удержался и фыркнул.

Поверженный супруг потащил к выходу свои сумки.

– Ключи от квартиры – на столик, – велела Лена.

– Вот, пожалуйста.

Хлопнула дверь, загудел лифт. Лена повернулась к Андрею – её лицо было пустое и безразличное.

– Десять лет жизни, а ничего, кроме облегчения, я не чувствую. – Она вздохнула. – Зачем я в этом участвовала столько лет? Рона права, я трусиха и дура. Они все использовали меня, а я стеснялась им возразить. Как будто не всё равно, что они обо мне подумают. Зачем я это тянула, скажи? Вот зачем мне обязательно нужен был повод, чтобы избавиться от совершенно чужого мне человека? Прости, что тебе пришлось стать свидетелем этой некрасивой сцены, но если бы не ты, он бы ни за что так быстро не убрался.

– Ну, это понятно. – Андрей сел на кровати. – Так мы что, продолжать не будем? Поматросила и бросила меня, Елена Юрьевна?

Лена покраснела так, что он даже удивился. Взрослая женщина, десять лет бывшая замужем – ну, пусть не совсем полноценно, неважно, – и от одного упоминания о сексе краснеет, как школьница. Хотя какая там школьница, школьницы сейчас такие, что… ну, пусть как гимназистка старых времён. Да что с ней, кто бы ему сказал?

– Ты… ты шутишь?

– Ну, отчасти шучу. – Андрей поправил сбившееся покрывало. – А отчасти – нет. Целуешься ты неплохо. Только если ты сейчас ещё больше покраснеешь, то я боюсь, у тебя кровь закипит и вообще испарится из тела, если это возможно. Собирай шмотки, и поехали, и так завозились тут с этим… какая у него кодовая кличка?

– Чемодан без ручки.

– Не оригинально, зато в точку. Ну, Ровена – снайпер, а не женщина, всегда попадает в цель! Обязательно хочу с ней познакомиться.

– Познакомишься ещё. Вот в больницу поедем, когда её в обычную палату переведут, и познакомишься. – Голос у Лены неживой и усталый. – Принеси мне, пожалуйста, сумку. В прихожей большой шкаф, и справа на антресоли синяя сумка с коричневыми ручками.

Она, почти не глядя, отбирает одежду, которую хочет взять с собой. Конечно, если бы Нефёдов не поехал с ней, Сергей бы ни за что так просто не ушёл. Он бы ныл, просил, требовал, он ведь так и не понял, что она уже не уступит, как раньше, – чтобы избежать скандала. Присутствие Нефёдова упростило дело и дало ей возможность разрешить ситуацию максимально быстро с максимальными потерями для врага. Теперь пусть едет хоть к Таньке, хоть к чёрту на рога, терпеть рядом это пустое, никчёмное и вечно недовольное существо больше нет нужды.

Собравшись, они вышли из подъезда, загрузили сумку в багажник, и она села за руль.

– Лен, поезжай через дальний выезд. – Андрей беспечно улыбнулся. – Слышишь?

– Но здесь же ближе!

– А туда – дальше. Сдаётся мне, что нас пасут.

– Что?

– Ничего. Просто делай как я велю.

Лена послушно повернула в сторону правого выезда и с ужасом заметила, что синяя машина, до этого стоявшая в отдалении, двинулась за ними.

– Я этих деятелей ещё по дороге сюда срисовал. – Андрей достал карманный компьютер и ввёл номер машины. – Думал, что показалось, ан – нет. Ага, вот оно – машина принадлежит фирме «Базис», что за фирма, кто такие? Так, владельцы летнего клуба «Сова»…

– Я знаю, знаю, где это! – Лена едва не затормозила от неожиданности. – Это платный пляж, бар там у них и дискотека. Мы в нём не были никогда, но я знаю, где он находится. Недалеко оттуда мы с Роной купались и Павла там нашли!

– Поезжай по проспекту, только не торопись. А я позвоню.

Он надел наушники и набрал на компьютере код. Комп издал мелодичный писк, соединяя его с абонентом.

– Этот канал прослушать невозможно. – Андрей довольно кивнул и сказал тому, кто принял звонок: – Шеф, за нами гости. Вот как?! Да, понял.

Спрятав компьютер, Андрей посмотрел на испуганную Лену.

– Чего притихла? Всё под контролем. Езжай прямо, в конце проспекта свернёшь на мост, оттуда – на остров.

– Зачем?

– Просто делай что велю. Скажу падать – упадёшь, скажу бежать – побежишь изо всех сил, не думая и не задавая лишних вопросов. Всё понятно?

– Вилять хвостом и приносить тебе тапки в зубах не требуется, Белый Господин? А то я могу.

– Если прикажу – будешь. – Андрей накрыл ладонь Лены своей рукой. – Если хочешь уцелеть – слушайся.

Лена молча свернула с проспекта на мост. Слова Андрея напугали её почти до обморока, но деваться некуда, нужно ехать.

– Задницей потом повилять можешь, у тебя она симпатичная. Езжай, я скажу, где остановиться.

Лена едва удержалась, чтобы не стукнуть наглеца в ухо.

11

Павел закрутил последний шуруп на корпусе газонокосилки.

– Давай испытаем. Где бензин?

– В сарае зелёная канистра.

Павел залил бак газонокосилки и включил её, мотор взревел, ножи угрожающе завращались.

– Порядок. – Павел прошёл по траве, любуясь, как из-под ножей летит перемолотая срезанная трава. – Порядок…

Он выключил газонокосилку и поставил её в сарай.

– Видишь, сами починили. – Павел ухмыльнулся, глядя, как Тимофей пытается перетащить шланг сквозь заросли цветущих кустов. – Тим, да брось ты шланг прямо там, вода сама найдёт дорогу.

– Чтоб испортить матери клумбу с петуниями? Она их с таким трудом вырастила! Эти гадские петунии не любят, когда на них сверху льётся вода из шланга.

– А если дождь?

– Ну, то дождь…

Цветы на небольшой клумбе выглядели как маленькие разноцветные граммофончики, очень хрупкие и нежные. Павел даже не думал, что в пределах одного участка можно развести такую прорву самых разных цветов. А главное, уметь ухаживать за ними, чтоб они цвели все вместе, да ещё так буйно.

– А что это за кусты?

– Это не кусты, а стойки с вьющимися английскими розами. – Тим бросил шланг и вздохнул. – Мама очень любит цветы…

– Я заметил.

– Нет, дядь Паша, ты не понял. – Тим тронул пальцем ярко-красный цветок. – Она считает, что у каждого из них есть душа, понимаешь? Она с ними разговаривает. Весной сажает их и рассказывает, что будет лето, солнце, бабочки, и вообще офигенно прекрасно. А осенью, выкапывая георгины и гладиолусы, рассказывает им, что зимой холодно, мерзко, а они в это время будут спать в тёплом ящике и совсем не заметят, как пройдут эти гадские несколько месяцев холода, а весной-то непременно снова всё станет отлично… А как она сорнякам пеняет, умора просто: «Ребята, без обид, я предупреждала, что не надо здесь расти, кто ж виноват, что вы себе другого места не нашли, так что извините, но я вынуждена…» И так с каждым растением. Когда я был маленьким, она мне рассказывала сказку о Цветочной Фее, которая прилетает в каждый сад, где растут счастливые цветы, живёт в этом саду всё лето. А я думал, что мама и есть эта Цветочная Фея. Ну, маленький был просто… но мама это всё любит, а сейчас у неё мечта знаешь, какая? Выкопать пруд и разводить лотосы и кувшинки.

– У всех свои причуды.

– Конечно. – Тим вздохнул. – Потому я не могу позволить им погибнуть, а они такие граждане, что чуть зазевался с поливом, и всё, уже уши опустили, особенно георгины очень вредные на этот счёт… хоть и красивые, конечно.

– Красивые часто бывают вредными. Георгины – это которые? Красные, что ли?

– Вот же, вдоль дорожки и около беседки. И красные, и розовые, жёлтые и всякие, видишь? Мама говорит, что георгины пахнут лучше всех. А мне – нет, не нравятся… цветы у них вообще практически не пахнут, а стебли… нет, запах не очень. Но цветут, конечно, красиво.

– Это правда.

Павел вдруг ощутил – не опасность даже, а так, дуновение, но его было достаточно, чтобы он толкнул Тимку, и тот кубарем полетел в траву, врезавшись в заросли вьющихся роз, а сам Павел, развернувшись, встретил нападающих блоком и мощным хуком. Он думал только о том, что ему нужно защитить Тимку, во что бы то ни стало защитить – и если для этого понадобится убить врагов, так тому и быть. Хотя одного имеет смысл оставить в живых и расспросить.

– Тимофей, лежи!

Нападающих было трое. Умелые, тренированные – не такие, как он, но всё же достаточно подготовленные, чтобы доставить ему хлопоты, потому что с тремя всегда много возни. Ну, что ж, надо уменьшить количество нападавших. Павел подпрыгнул и, разворачиваясь, ударил одного из врагов ногой в висок, отчего тот упал как подкошенный. Второму досталось костяшками пальцев в переносицу, и Павел услышал, как треснула, ломаясь, кость.

Третий вытащил нож, но воспользоваться им не успел – струя холодной воды попала ему прямо в лицо. Тимка и не думал прятаться – он подобрал шланг и решил поучаствовать в драке по мере сил и возможностей. Павел саданул отпрянувшего от неожиданности бандита локтем по голове, и тот осел на дорожку, уронив нож.

«Ну, этот точно жив. – Павел подобрал нож, взвесил его в ладони, попробовав пальцем лезвие, удовлетворённо хмыкнул и спрятал его за пояс. – А те двое, похоже, отпрыгались».

Конечно, первого он убил, потому что собирался убить. Второго можно было, по идее, просто вырубить, но тут уж так карта легла. А третий, безусловно, жив, и сейчас надо убедить Тимку, что живы все трое.

– Ты вообще когда-нибудь слушаешься? – Павел сердито уставился на парня со шлангом в руках. – Велено сидеть и не высовываться – значит, сидишь и не высовываешься. Смотри, весь извозился и мокрый… ступай, вымойся и переоденься.

– А ты?

– А я этих в чувство приведу и вызову людей, чтоб их вывезли. Не думаю, что твоя мать обрадуется, обнаружив их здесь.

– А разве они… живы?

– Конечно, живы, что им сделается. – Павел усмехнулся. – Я законопослушный гражданин, чту Уголовный кодекс.

– Может, полицию вызовем?

– И что скажем? – Павел презрительно хмыкнул. – Кто знает, ради чего они здесь. Может, из-за меня, поскольку я сбежал от кого-то, о ком не помню. Полиция об этом не знает, по крайней мере местная. Да и питерская не знает – официально. А может, они по твою душу приходили, вы-то сунулись в неприятную историю, но и о ней полиция не знает, мы им солгали, помнишь? Так что иди приведи себя в порядок, а я тем временем позвоню кое-кому.

Тимка, опасливо косясь на лежащих, обошёл их стороной и скрылся в доме. Павел открыл багажник машины и стал действовать. Завернув тела в клеёнку, найденную в сарае, он упаковал их в багажник, а третьего нападавшего, который стал подавать признаки жизни, связал скотчем и уложил сверху на трупы. Ничего ему не сделается, полежит, подождёт. Сейчас важно связаться с Нефёдовым и сказать, что их базу обнаружили. Ночевать в этом доме уже нельзя.

Зазвонил телефон, и Павел, узнав номер Нефёдова, обрадовался – вот ведь лёгок на помине.

* * *

Свернув на мост, Лена нервно покосилась в зеркало заднего вида. В этом месте всегда было много машин – мост через реку соединял две части города, а посредине лежал Остров, раскинувшись на многие километры.

Лена снова взглянула в зеркало, с трудом подавив желание оглянуться. Как определить, которая из иномарок, едущих сзади, та самая – в городе, переполненном машинами? Вот как можно определить, что какая-то из них едет следом не просто так? Никак. Разве что точно знаешь, что вон та синяя тачка следует за тобой от самого дома.

– Не дёргайся. – Андрей потянулся, разминая плечи. – Езжай спокойно, словно ничего не происходит. Не надо, чтоб они раньше времени поняли, что мы их засекли.

– Мы? – Лена нервно хихикнула. – Да я до сих пор не понимаю, как ты определил, какая из машин та, что нам нужна. Ведь ты давно это понял, ещё по дороге ко мне домой?

– Конечно, понял, а как – неважно. Меня этому специально обучали. – Андрей хмыкнул. – Давай направо. Видишь поворот? Туда нырнёшь.

– Это дорога на базы отдыха. – Лена притормозила, включив поворот. – Там сейчас полно народу.

– Не везде. – Андрей ободряюще похлопал её по руке. – Действуем по обстановке, импровизируем, то есть. Не визжать, не падать в обморок, не спорить и делать всё, что я велю. Думать, плакать, бояться и ругаться будешь потом.

– Да что вообще происходит?!

– Лен, я пока не знаю. – Андрей сверился с компьютером и, вздохнув, бросил его на заднее сиденье. – Вот здесь притормози, видишь заброшенную базу и развалины ресторана? Поезжай к тем кустам.

Метрах в двухстах сзади на дороге в клубах пыли появился серый внедорожник. Он ехал не слишком быстро, но приближался, и рука Лены потянулись к боковушке. Там у неё ездила небольшая тяжёлая монтировка с удобной ручкой.

– Это ещё что такое? – Андрей захохотал. – Ну, Елена Юрьевна, удивила. Дай сюда, полезная вещь, но тебе не понадобится. Если это те ребята, что я думаю, шанса у тебя не будет. Тяжёлая какая… отлично, приятный бонус.

– У тебя что, никакого оружия нет?!

– Лен, я сам – оружие.

Это прозвучало так буднично и так странно, что Лена фыркнула – надо же, хвастун какой, сам он, видите ли, оружие.

– Выходи из машины. – Андрей приоткрыл дверцу. – Сделаем вид, что мы их не заметили.

– И что?

– Посмотрим. Вряд ли они вот так с ходу решат нас убить, иначе уже убили бы – просто расстреляли бы перед домом, шанс был. Нет, им что-то надо от нас, и я хочу знать, что именно. Нам обязательно нужно понять, чьи это неприятности, твои или Пашкины.

Лена поёжилась, представив, как они это будут выяснять, но в воображении отчего-то возник изуродованный труп адвоката, и она вышла из машины в душную тень, пахнущую травой, пылью и застарелым мусором. Чужая машина приближалась, у Лены всё сжалось внизу живота и стало холодно.

– Стой там. Сделай вид, что ты что-то ищешь на заднем сиденье.

Лена оглянулась – Альбинос исчез, словно его и не было, она даже не заметила, когда и куда.

Машина преследователей остановилась, Лена, открыв заднюю дверцу, нагнулась, опасливо посматривая в окно. В сумке лежал газовый баллончик, Лена достала его и зажала в кулаке. Пусть Альбинос хвастает сколько хочет – смертельное оружие, надо же! – но полагаться можно только на себя, и если он отобрал у неё монтировку, что ж, будем рисовать теми красками, какие есть, говаривал, бывало, отец Ровены.

Из машины вышли четверо, водитель остался в салоне. Лена выпрямилась и оглянулась. Люди приближались, это было страшно и неотвратимо, она поняла, что шансов у неё нет, но сжимала в кулаке баллончик, потому что сдаться просто так не могла. Лицо бабушки Салтычихи с сурово поджатыми губами вдруг всплыло в памяти – нет, сдаваться нельзя, стыдно сдаваться, неважно, смерть грозит или что другое. Лена вспомнила, как бабушка, ругая её за очередную проделку, сказала: «Позор – хуже смерти». И ведь она помнила всегда эти слова и жила так.

– А теперь беги.

Голос Альбиноса доносится откуда-то из-за спины, четверо идут на неё. Лена развернулась и побежала по засыпанной мусором дорожке, слыша за спиной топот. То, что эти люди преследуют молча, напугало её до одури, и она бежала по дорожке к полуразрушенным корпусам – там можно спрятаться. Если она добежит, конечно.

Что-то с силой бьёт её по голове, она летит во тьму, пытаясь уцепиться за краешек ускользающего сознания – и не может.

12

Что-то пушистое и живое дотронулось до щеки, и Лена открыла глаза.

Рядом с ней сидел огромный пепельный кот с хищными полосками, янтарными глазами и атласно блестящими усами. Лена таращилась на него, а он с непроницаемой миной смотрел на неё, высокомерно щурясь.

И вдруг разом пришло воспоминание: горячая тень, замусоренная дорожка, тьма, поглотившая её на пике ужаса… Лена резко села на кровати, озираясь. Кот прыгнул на пол, осуждающе посмотрев на неё, но ей совершенно не было дела до его моральных травм. Она в толк взять не могла, где находится и как сюда попала. Конечно, эта комната не похожа на застенок. Она небольшая, в ней только кровать, шкаф и комод-трюмо, мебель светлая, зеленоватого оттенка, блестит лакированными поверхностями, лёгкие занавески колышутся на ветру – окно открыто. Лена сползает с кровати и идёт к окну, голова болит так, будто внутри поселился некто, отстукивающий молотками ритм в стенки её черепа.

За окном лужайка, на траве расстелено одеяльце, на нем сидят Тимка и крохотная, самое большее – трёхлетняя девочка, она заливисто хохочет, потому что Тимка что-то проделывает с игрушечным зайцем. Этот заяц, отчего-то зелёного цвета, пляшет в руках у Тимки, и кроха смеётся игрушечным смехом, и Тимка смеётся вместе с ней.

– Извини, я не успел, один тебя слегка достал.

Лена вздрогнула и обернулась к двери, молоточки в её голове застучали с новой силой. На пороге стоял Альбинос, и она вспомнила то, как они ехали через весь город, как она бежала по дорожке, и вообще всё вспомнила, и вдруг так ужасно разозлилась на этого болвана, который втравил её в неприятности, что готова была просто его убить.

– Где я? – спросила она.

– В Озёрном, у Ники в доме. – Альбинос откровенно забавлялся, глядя на неё. – Охраняемый посёлок, и наша охрана вдобавок, тут проще вас сторожить. Пока побудете здесь, потому что в дом твоей подруги сегодня тоже явились гости, находиться там нельзя. Сумку твою я в шкаф поставил, разберёшь её сама. Вид у тебя так себе, ты уж извини, не уследил маленько. Ванная через две двери по коридору, найдёшь. Ладно, обживайся пока, я пойду.

Он вышел, прикрыв за собой дверь, а Лена осталась, и кот остался тоже. Подойдя к ней, он потёрся о её ноги и коротко мяукнул. У Лены никогда не было котов, никогда раньше она не водила с ними близкого знакомства, но сейчас, глядя на круглую усатую мордочку с тёмными полосками, она решила, что кот ей, пожалуй, нравится.

Открыв шкаф, она действительно нашла там свою сумку и ноутбук на полке. Порывшись в сумке, Лена извлекла оттуда косметичку с кремами и старые шорты, переделанные из джинсов. Эти шорты доходили ей до колен и были самой удобной одеждой в её гардеробе, в них она обычно гуляла у Ровены во дворе, если ей случалось заночевать у подруги.

– Ладно, покажи мне ванную. – Лена понимала, что это глупо – разговаривать с котом, хотя, может, и прав был классик: никто никогда не пил с котом на брудершафт, а этот кот кажется вполне осмысленным, и поговорить с ним можно. Уж он-то никогда не втянет её в неприятную историю, никогда не станет строить из себя супермачо и говорить всякие глупости насчёт её задницы. А самое главное – у кота есть все основания гордиться собой, потому что его достоинства очевидны.

Она поворачивает голову и видит в зеркале растрёпанную личность с рассаженным лбом, грязными руками и лохмотьями вместо блузки. И враз к головной боли добавилась боль от ссаженных коленей и рук, и вообще очень неуютно вдруг стало ей в этом чужом доме. Позвать бы Тимку, но кричать неудобно, только серый в полоску кот сидел рядом, и Лена, сев на пол, погладила его. Шубка оказалась мягкой и приятной, котофей заурчал и блаженно прищурился.

– Идём в ванную, что ли?

Дверь открылась – видимо, стучать в этом доме было не принято. На пороге показалась Ника с постельным бельём и полотенцами в руках.

– Извини, задержалась. – Ника положила свою ношу на кровать и присела рядом с Леной около кота. – Ты как, нормально?

– Ничего… просто голова болит.

– Это понятно. – Ника тоже погладила кота, и тот заурчал громче. – Идём, покажу тебе ванную, вымоешься, на тебя смотреть страшно, и сразу после ложись в постель, кто знает, что у тебя с головой, на вид шишка грандиозная.

– Но…

– Когда Андрей тебя привёз, ты была как неживая, мы испугались. Но потом позвонили Лариске, и она велела тебе лежать. Так что ты иди, мойся и ложись. Буч тебя признал. Кушать я тебе сюда принесу, ни о чём не беспокойся, ребята всё уладят. Идём, проведу тебя в ванную.

Сопротивляться Нике совершенно бесполезно. Лена с трудом поднимается – голова не просто болит, но и кружится изрядно, и она с благодарностью принимает помощь. Кот, вспрыгнув на корзину для белья, внимательно наблюдает, как Ника помогает Лене снять одежду.

– Блузку придётся выбросить, юбка пострадала меньше. Ужасная история, я ума не приложу, что всё это значит. Андрей с Павлом тоже хороши: привезли вас и слиняли один за другим, дела у них, видите ли! Не объяснили толком ничего и вообще…

– Я понимаю, мы с Тимом свалились тебе как снег на голову, а ведь мы с тобой едва знакомы… Я немного отлежусь, и мы с Тимофеем поедем ко мне домой, ты не беспокойся…

– Вот ещё! – Ника включила воду и помогла Лене влезть в ванну. – Осторожненько, не поскользнись! На, держи мочалку… Я говорю – не выдумывай, какое беспокойство, глупости это! И мы знакомы, я ночевала в доме твоей подруги, ты себе даже в голову не бери, что вы мне с мальчиком в тягость! Просто история очень странная, не знаешь, с какого конца потянуть, но это для нас обычное дело, мы вечно влипаем в истории.

Ника взяла бутылочку с шампунем.

– Закрой глаза, чтоб мыло не попало.

– Я сама…

– Сиди уж, сама! – Ника, фыркнув, намылила Лене волосы. – Сиди тихонько, я осторожно. У тебя рука поранена, видно, ссадила её, падая. Так о чём, бишь, я толкую. Павел с Андреем поступили по-свински: привезли вас, а сами тю-тю, ничего не объясняя. Павел, конечно, и раньше такой был, ты знаешь, когда он пропал, мы места себе не находили, а теперь получается, что он не помнит ничего, вот жалость-то! Давай осторожненько поднимайся, чтоб голова не закружилась… на вот полотенце. Где твоя одежда? Ага, вижу. Буч, брысь, улёгся прямо на вещи гостьи, хитрец!

Лена рада, что от неё не требуется что-то отвечать, и ей уже не так одиноко – вряд ли можно чувствовать себя одиноко, когда Ника трещит без умолку, ругая Павла, восхваляя кота и вздыхая над её, Лениными, огорчениями и ссадинами.

– Лен, ты кушать-то будешь?

– Нет, спасибо, что-то не хочется.

– Ну, тогда вот бутылка с водой и яблоки, лежи тихонечко, отдыхай.

Кто-то уже застелил кровать чистым постельным бельём, и она ощутила вдруг такую усталость и огромное желание улечься в постель, что едва не застонала от блаженства, дотронувшись щекой до наволочки в цветочек, пахнущей чистотой.

– Спасибо…

– Ой, за что – спасибо, совершенно не за что. – Ника поправила махровую простыню, которой укрылась гостья. – Ты лежи, я буду к тебе заглядывать время от времени. А то поспи, тоже дело не последнее, когда голова болит.

Ника вышла, прикрыв за собой дверь, а кот остался. Прыгнув на кровать, он деловито прошёлся вдоль края и свернулся клубком у подушки. Лена, конечно, и раньше видела кошек, но они существовали где-то в параллельной Вселенной, не попадая в круг её интересов и общения. Мать всегда кричала: «Не тронь, у них блохи, глисты и лишай!» – и никаких животных в их доме, конечно же, отродясь не водилось. А потом и вовсе вопрос не вставал, Лена совершенно упустила из виду, что планета населена ещё и кошками. Но этот Буч показался ей настолько разумным: в его взгляде явственно читалось ленивое превосходство высшей расы, что Лена улыбнулась и дотронулась пальцем до бархатистой головы кота, провела рукой вдоль спинки. Буч заурчал, хитро наблюдая за ней прищуренными глазами.

– Что глядишь? Видишь, как дела паршиво пошли?

Кот закрыл глаза и всем своим видом дал понять, что спит и к разговорам не расположен.

Вздохнув, Лена посмотрела в окно. Лето зеленело и пищало птичьими голосами, и она подумала о Ровене, о том, как сильно та любит лето, а теперь лежит на больничной койке и не может дышать. И если бы не то, что случилось, если бы не сломалась машина, если бы Лена не забыла папку, если бы не Сергей с Танькой, если бы Ровена не притащила в свой дом Павла, то не прошло бы и года, как Тимка осиротел бы. Цепочка нелепых случайностей оказалась дорожкой, которая отвела Ровену от края пропасти. А ведь если бы она бросила Павла на берегу, то…

Лена вздохнула. Она не любила столь громоздких построений, замешанных на квасной морали с частицей эзотерики, но и отрицать очевидное – тоже не в её привычках. Да, если бы Ровена не привела Павла в свой дом, а оставила его на берегу, как сделал бы любой здравомыслящий человек, то болезнь, притаившаяся в её теле, убила бы Рону быстро и страшно. А так она будет жить и, возможно, понянчит внуков.

Лена взглянула на спящего кота и позавидовала ему: уж для кого другого – неведомо, а для него нирвана точно достижима. Свернулся калачиком и ловит дзен. Лена легла на бок и принялась рассматривать Буча, изредка трогая пальцем его круглую – и одновременно плоскую – красивую голову, на которой треугольниками торчали ушки с небольшими кисточками.

– Тёть Лена, ты как?

Лена оглянулась – Тимка сидел на подоконнике, свесив босые загорелые ноги в комнату, одетый только в шорты, которые она сама ему соорудила из старых джинсов. Он смотрел на неё светлыми глазами Ровены, и Лена в который раз не смогла сдержать улыбки, так удивляет её это сходство, в котором, по сути, нет ничего удивительного, наверное, если бы Тимка был девочкой, это сходство не приводило бы её в такой восторг, но голубые глаза Ровены на Тимкином загорелом лице, и эта милая ямочка на подбородке, и светлые волосы – всё это в мужском варианте выглядит необычно.

– Ничего, Тим, я в порядке.

– Шишка ужасная.

– Знаю. Но выглядит хуже, чем есть на деле. – Лена покосилась на спящего кота. – Видал?

– Видал. – Тимка поболтал ногами и прыгнул в комнату. – Знатный зверюга. И тем не менее кот – единственное существо в мире, чей мех, мясо и яйца неинтересны человеку в утилитарном смысле.

– В Интернете прочитал?

– Ага. – Тимка потянулся и плюхнулся на пол, усевшись по-турецки. – Я тут погуглил насчёт торговли людьми… Тёть Лена, а ты знаешь, сколько людей в год пропадает без вести?

– У нас в стране?

– И у нас, и в мире. – Тимка нахмурился. – Сотни тысяч. Отбросим пропавших во время военных действий, бомжей и сумасшедших. Но остальные-то пропадают бесследно, и никто их никогда не находит. Куда они деваются? Ну, пусть маленьких детей продают усыновителям – это ещё ничего. А взрослых – куда? Неужели всех – на органы?

– Тим, я не знаю. – Лена занервничала – обсуждать с ним эти жутковатые и скользкие темы ей не хотелось. – Я не думаю, что тебе стоит интересоваться такими вещами.

– Я же не дурак и не ребёнок. – Тимка зыркнул на неё исподлобья. – Мне пятнадцать лет… ну, почти. Я вполне способен осознать разные процессы и тенденции. И я тебе говорю: пропавшие люди – это очень большая проблема, но ею никто всерьёз не занимается, потому что никто не свёл вместе статистику.

– Я не думаю, что это имеет смысл. – Лена вздохнула. – Масса людей пропадает в каждой стране, но причины разные…

– Да, разные. Но есть одна общая: многих похищает некая международная преступная организация и торгует органами на чёрном рынке. Я вот что узнал в Интернете: из Африки граждан на органы не похищают, многие африканцы являются носителями ВИЧ-инфекции, там эпидемия. В Европе люди, конечно, пропадают, но гораздо реже, это определённые социальные группы, но там полиция своё дело хорошо знает. А вот в странах бывшего СССР очень пугающие цифры. И никто этих людей всерьёз не ищет.

– Что ты пытаешься мне сказать?

– То, что у нас для таких похитителей – непаханое поле. Относительно здоровые люди, белые, опять же дети. Их никто не ищет – просто делают вид, что ищут, а на самом деле не знают даже как. И не надо это никому. Пропал и пропал человек, провели какие-то следственные мероприятия и забыли. Родственники погоревали и смирились, где искать, когда куда не кинь, везде стена. А людей вывозят и потрошат на органы.

– Тим, я не готова к такому разговору.

– Я понимаю. Я же всё-таки ребёнок. – Тимка насмешливо закатил глаза. – Тёть Лена, я вот другого не понимаю. Нет, насчёт органов мне всё ясно, люди, которые ждут пересадки, не спрашивают, откуда орган, и я их где-то понимаю. А вот тех, кого продают в рабство… кто их покупает и зачем? Ведь это же такая морока: корми раба, следи, чтоб не сбежал, да чтоб соседи его не увидели, а если, к примеру, заболел этот раб, или хотя бы аппендицит у него приключился, или зуб заболел, что с этим делать? Или если он помрёт? Ведь не только в дикие страны продают людей, где никто не станет заморачиваться, но и в цивилизованные тоже. Зачем? Ну, даже если ради секса. Есть же специально отведённые места, где достаточно недорого и практически легально можно…

– Тим!

– Да ладно тебе, тёть Лена, что ты меня перебиваешь? Я тебе что, младенец? – Тимка сердито засопел. – Нравится мне эта манера, чуть что – ах, это не для детских ушей! Не смеши меня, детство моё давно закончилось!

– Да? И когда это? Когда ты узнал, что Деда Мороза не бывает?

– А что, его нет? А-а-а, всё, мир рухнул. – Тимка картинно упал на ковёр, дрыгнул ногой и замер, изображая труп.

– Смешно. – Лена фыркнула. – Но неубедительно.

– Конечно, смешно. – Тимка снова сел, скрестив длинные мосластые ноги. – Конкретно у меня детство закончилось, когда Яшка Смирнов рассказал мне, откуда берутся дети. Мне было семь лет, и до этого данный вопрос меня не интересовал, но Яшка меня просветил, возомнив себя Мессией, и мир рухнул тогда впервые. Яшке я до конца не поверил, и когда мама забрала меня из школы, я у неё поинтересовался, правда ли, что взрослые люди занимаются такой гадостью, чтобы получился ребёнок.

– И что мать тебе на это?

– Мама помолчала, а потом говорит: по сути правда, но тут дело в интерпретации. Она же никогда со мной не сюсюкала, ты знаешь – за что я её особенно ценю. И она как раз не считает, что есть темы не для моих ушей. Раз я тему поднял, значит, она уже для меня годится. А потому она так и сказала. Ну, и прочее. Я запомнил. Но мир, конечно, очень усложнился.

– И детство закончилось?

– Во всяком случае, та его часть, где я считал, что все вокруг живут так, как куклы в коробках. Приходят с улицы домой и лезут в свои коробки, чтобы на следующий день выйти на улицу и вращаться вокруг меня, создавая моё окружение, понимаешь? Оказалось, что каждый живёт точно так же, как и я, – дома свой уклад, свои запахи, свои отношения. Нет, ну тогда я такими категориями не мыслил, но ощущал это так, а раньше мне казалось, что есть только мы с мамой, и только наша жизнь настоящая, у остальных этого нет.

– Ужас какой-то…

– Мне так казалось, когда я был маленьким.

– И единственный разговор с противным испорченным мальчишкой в школе раскрыл тебе глаза на то, что ты не один во Вселенной? Причём разговор был о половой жизни?

– Ага. – Тимка засмеялся. – Не знаю, почему, но так было.

– Чудны дела твои, Господи. – Лена фыркнула. – Я это запомню. Вдруг у меня когда-то будет свой ребёнок, буду знать.

– Я тебя тогда буду консультировать. – Тимка засмеялся. – Я сегодня с малышкой играл весь день, такая зверушка забавная. Неужели я тоже такой был?

– Был. – Лена улыбнулась. – Когда ты родился, я прибежала к вам – посмотреть на тебя. Папаша твой неделю в наркозе был – не просыхал ввиду рождения наследника, Рона и твоя бабушка нянчили тебя по очереди, и тут я вся такая нарисовалась – посмотреть. Ты был такой крохотный… просто невероятно крохотный, красненький, сморщенный, а они над тобой умилялись, говорили: «Посмотри, какой красавчик!» Я промолчала, конечно, а сама подумала: «О господи, какой ужас!» И не приходила к вам несколько месяцев, боялась, что не сдержусь. А потом Рона затеяла тебя крестить, Никиту позвала крёстным отцом – из-за меня же! И мы пришли вместе, тебе было четыре месяца, и ты оказался похожим на ангела. Но как в том красненьком сморщенном существе можно было рассмотреть будущего ангела, для меня загадка. А когда ты научился ходить, покоя от тебя не стало совершенно.

– Стефка смешная такая, с ней прикольно играть. – Тимка серьёзно посмотрел на Лену. – Мы отклонились от темы. Я просто пытаюсь понять: зачем одни люди покупают других людей в рабство. Ну, например, если для работы – то понятно. Но Андрей говорил, что покупают тех же детей – для секса. Это что значит?

– Педофилия – вот что это значит. – Лена вздохнула. – Помнишь, когда тебе было девять лет, в вашей школе какой-то тип набирал детей в детскую школу моделей?

– Помню. Меня тоже выбрал, но потом отказался.

– Отказался… – Лена невесело улыбнулась. – Твоя мать пришла в тот гадюшник, где он организовал эту свою «школу», и сказала ему, что, если он приблизится к тебе хоть на пушечный выстрел, она вырвет ему глаза и сожрать заставит.

– Мама так сказала?!

– О боже мой! Тимофей, ты кем считаешь свою мать, до сих пор думаешь, что она – Цветочная Фея? – Лена рассердилась. – Ты же её знаешь! Да, она так сказала. И мужик тот испугался до икоты.

– Но почему она так поступила?

– Потому что поняла о нём то, чего не понял никто из осчастливленных «перспективами» родителей. То, что потом, собственно, и случилось.

– Да что такое случилось?!

– Трое твоих соучеников, две девочки и мальчик, после летних каникул в школу не вернулись, да?

– Не помню… хотя – да, так и есть. Вот сейчас ты сказала, и я вспомнил, а тогда внимания не обратил, они в других классах учились. Откуда ты знаешь?

– Знаю. – Лена с опаской посмотрела на Тимку. – Там были и другие дети из нескольких школ, причём дирекция помогала педофилу – организовывала так называемые кастинги. Разрешили этому типу ходить по классам и выбирать понравившихся «перспективных» детей. Ни один из директоров школ, куда обратился этот урод, не усомнился ни на минуту, и родители были в восторге – ах, модельный бизнес, такие перспективы, их дети – избранные! Кастинги, фотосессии, съёмки! И тот тип, что организовал эту «школу», причём не бесплатную, конечно же, делал фотосессии и съёмки проводил, длилось это больше чем полгода. Фотосессии, блин!

– Ну да, для моделей это обычное дело.

– Конечно. – Лена вздохнула. – Только фотографии оказались на порносайтах для педофилов. Папаша одной из девочек иногда посещал порносайты, но не наши, а зарубежные – чем-то они от наших отличаются, не знаю чем. Ну, вот и зашёл он на один из таких сайтов, а там есть всплывающие окна, и в одном из них он увидел свою девятилетнюю дочку. Он сначала глазам своим не поверил, ссылка вела на платный сайт, он оплатил вход и нашёл там все эти «фотосессии». Причём девочку фотографировали не просто обнажённой… там и видео было, где с ней делали такое, что… причём сайт этот, я повторюсь, был иностранный, и хостинг, и домен тоже где-то не то в Южной Америке, не то в Африке. Ну, вот так всё и открылось. Я не знаю, что чувствовал тот отец, когда увидел всё это – ну, что с его ребёнком вытворяют, но врагу такого не пожелаю. Началось расследование, все дети оказались запуганными и сломленными, с ними долго работали психологи, хотя я думаю, когда такое случается, уже поздно что-то делать, такая травма не проходит. Деятеля этого арестовали, а в тюрьме его зэки почти сразу зарезали, до суда он и не дожил, подельников своих не сдал, а они были. Пострадавших детей по-тихому из школы забрали – по крайней мере, из твоей точно забрали, – директоров, допустивших педофила в школы и способствовавших, хоть и по неведению, его «кастингам», уволили, но один мальчик через пару лет покончил с собой, насколько я знаю. Не смог справиться. Что с остальными, бог знает, надеюсь, они смогли это преодолеть, я уповаю на то, что детская психика более подвижна.

– Я не знал…

– Конечно, не знал. Ровена очень берегла твой внутренний мир, она бы ни за что не сказала тебе. Я о чём толкую: твоя мать в один момент поняла то, что до остальных дошло только тогда, когда над их детьми надругались.

– Как она это поняла?

– Я не знаю. – Лена вздохнула. – У неё много есть такого, чего я не понимаю, но самое, на мой взгляд, важное то, что она умеет видеть суть людей, явлений, процессов. Это всё равно что решить уравнение, просто написав правильный ответ, потому что решение расписывать долго и скучно, а ответ очевиден. Вот так для неё очевидно многое, а остальные решают уравнение долго и чаще всего неправильно. Вот и поняла она всё насчёт того мужика, и даже сказала учителям в школе, что он подозрительный, но её сочли нервной скандалисткой, понимаешь? А доказательств у неё не было, просто ощущение. А когда всё раскрылось, вспомнили её предостережения, да поздно.

– Тогда почему она вышла за отца?

– Она по наивности своей думала, что он изменится ради неё. – Лена серьёзно посмотрела на Тимку. – Она в юности не знала, что люди не меняются. Он ведь был очень неглупым парнем, кроме внешности, там башка нормально варила. И добрый был. Просто… чёрт его знает, откуда у многих наших мужиков понимание мужественности связано с сидением с корешами, с питьем водки и прочими безобразиями. И теряется ум и доброта, и сама личность теряется, а Рона думала, что она для него будет значить больше и он одумается. Вот и вышла за него. Это потом пришло понимание, что не меняются люди.

– Совсем?

– Совсем.

– Понятно. – Тимка смотрел себе под ноги. – Знаешь, я сейчас, наверное, понял, зачем этим уродам покупать себе детей. И вообще – рабов. Это же власть! Не просто над подчинёнными или официантом, там власти нет, есть субординация, чуть что не так, тебя же по судам затаскают. А тут власть абсолютная: делай что хочешь – насилуй, калечь, избивай, мори голодом, и никто тебе ничего не сделает, потому что этого раба словно и нет на свете, и даже если его убить и выбросить на свалку, его найдут, и только.

– Тим!

– Нет, тёть Лена, я понял, вот сейчас понял! – Тимка вскочил и взволнованно прошёлся по комнате. – Некоторые люди – просто мерзкие извращенцы, – и да, они не меняются, не хотят, зачем им это, если можно потакать своим извращениям? Покупаешь себе такого ребёнка и держишь его как раба. Надоест – можно купить другого. Да, за это можно получить срок, если дело откроется, но никто же не думает, что откроется, многие так и остаются в тени, раз большинство пропавших детей никто никогда не находит.

– Тим, это нормально – думать о таких вещах.

– А что тут ненормального? – Тимка смотрит на Лену потемневшими глазами. – Мир не такой, каким выглядит. Вся эта цивилизация – относительна, очень тонкий слой, а под ним то же, что и тысячу лет назад. Вот адвоката давешнего пытали, а потом убили… и девушку зарезали, и ребёнок этот похищенный, и все эти люди, которые напали на наш дом и на тебя… тёть Лена, ты что, не поняла ещё? Мир – это совсем не то, что мы думали. Мы на плоту, под нами океан, а в океане морские чудовища. И мы только что поняли, что нас от них отделяют всего несколько сантиметров досок. Лучше бы мы этого не знали, потому что как теперь жить?

– Тим…

– Нет, тёть Лена, не надо меня утешать, я не расстроен. Я не истеричная девчонка. Я просто думаю о том, что вся моя прежняя жизнь – самообман. Снова всё рухнуло, как когда-то давно. Мы создали для себя маленький плот в океане, обустроили его, но чудовища прячутся под настилом. И когда придёт ночь, уснуть не удастся.

Тимка снова сел на пол, уткнулся в колени и замер. Лена не знала, что ему сказать – не знала, что можно возразить, потому что возразить-то по сути было нечего. Она и раньше это знала, просто знание приходило к ней постепенно, накапливалось, и она смогла приспособиться, а на Тимку всё упало вдруг, разом, и как он с этим справится, непонятно. Вот Ровена смогла бы найти нужные слова, а она – нет, не может.

– Тёть Лена… а мама когда вернётся?

– Скоро. Подождём пару недель, и она вернётся.

Тимка вздохнул и снова влез на подоконник.

– Тим…

– Что?

– Чудовища всегда были.

– Теперь я это знаю.

– Но они не могут жить на плоту, солнце и воздух их убьют. Главное – в воду не упасть. Плот большой и крепкий, мы ведь строили его, зная, что он будет плыть по океану, полному чудовищ. И у нас есть ружья.

Тимка кивнул и прыгнул с подоконника в траву.

13

– Паш, я всё равно останусь.

Нефёдов упрямо смотрел ему в глаза. То, что пленных необходимо допросить, очевидно. Иначе не стоило с ними возиться. Но Павел собирается сделать это в одиночку, и Андрей против категорически.

– Это лишнее. – Павел смотрел на друга пустым взглядом. – Когда надо будет помочь, я тебе скажу, а вопросы задавать буду сам.

– Не доверяешь?

– У каждого своя специализация. – Павел помолчал, словно прикидывая, как лучше объяснить. – Ты оперативник, а я – тот, кто задаёт вопросы.

– Думаешь, я этого не знаю? – Нефёдов фыркнул. – Или ты считаешь, что я побоюсь руки замарать вместе с тобой?

– Не побоишься. Но что от тебя после этого останется – вопрос. К тому же мне нужно, чтобы ты съездил в шестую больницу и посмотрел на барышню, которую нашли на Набережной. Очень у неё знакомые симптомы, и я даже знаю вещество, которое вызывает такую потерю памяти. Сделать это надо сейчас, а если потребуется, то и увезти её оттуда. Боюсь, что деятели, которые похитили меня, стали подчищать за собой.

– Ладно. – Андрей знал, что Павел прав, с дамой нужно встретиться, и это дело спешное. – А потом я снова сюда приеду.

– Позвонишь. Я скажу, что и как. Езжай, Андрей, мне работать надо.

Андрей поднялся по ступенькам и вышел, металлическая дверь лязгнула, закрываясь. То, что у Павла в Александровске оказалось уютное местечко для работы, не удивляло – в последние годы его многое связывало с этим городом. И подвал, который оборудовал Олешко, был так удобно расположен, что они смогли подогнать машину и разгрузить её, не привлекая внимания случайных зрителей.

Андрей прошёл через двор и сел в машину. Полуденная жара сменилась предвечерней духотой, и он отчего-то вспомнил, как злилась Лена из-за жары – свежести ей, видите ли, мало. А вот ему показалось, что свежести достаточно, когда она делала вид, что обнимает его, – и он тоже делал вид, но его руки обнимали её тренированное тонкое тело, и губы её были очень свежими, когда он целовал их… Андрей тряхнул головой – да ну, наваждение какое-то. Совсем она не в его вкусе – тощая злюка с раскосыми зелёными глазами. Вот только там, на Острове, около заброшенной базы, он убил троих, чтобы защитить её.

Павел прав – нужно навестить в больнице женщину, которую нашли на Набережной, надо ехать в Озёрное и проконтролировать охрану, а ещё необходимо пробить фирму, которой принадлежит синяя машина. И есть питерский офис, который работает в режиме повышенной готовности, он тоже требует внимания. Хотя дело там поставлено так, что всё работает по чётко налаженной схеме, всё-таки нехорошо такое хозяйство надолго оставлять без присмотра.

Андрей старался не думать о Лене – он вспоминал о том, что случилось на Острове, отвлечённо, без эмоций, но мысленно всё равно возвращался к Лене. И как она бежала по дорожке, зажав в кулаке дурацкий газовый баллончик – а ведь не побежала бы, не прикажи он ей! – и как она держалась, не показывая страха, и… да бог знает, что ещё, но отчего-то вспоминалась Лена, и Андрей сам на себя сердился, потому что – ну, вот совершенно не в его вкусе баба, а застряла в мозгах, как колючка!

Во вкусах на женщин они с Павлом сходились полностью – нравились им крепкие, кровь с молоком, фигуристые барышни. Вот как Ровена. Андрей ухмыльнулся – Павел ездит к ней по ночам в больницу, и вряд ли это только из-за чувства вины. И хотя имя у дамочки какое-то несуразное, и сама она – та ещё штучка, судя по отзывам и привычке давать людям пугающие своей точностью клички, но то, что внешне эта барышня по вкусу и ему, и Павлу, ясное дело. Но Лена…

– Нет, глупость какая-то.

Андрей тряхнул головой и, свернув в боковую улицу, ведущую к больнице, снова подумал о Павле. То, что тот отправил его подальше, Андрея не обидело. Работая столько лет в секретных миссиях, он не боялся вида крови, да ему и самому приходилось иной раз добывать информацию способами, далёкими от вегетарианства, но душа у него к таким вещам откровенно не лежала, и морально это было ему достаточно тяжело. И, конечно же, если допрос можно было поручить специалисту, он всегда с радостью уступал пальму первенства. Павел это о нём давно понял.

Больница выглядела почти уютной – среди небольшого парка и множества клумб. Андрей прошёл по длинному коридору, ведущему в нужное крыло больницы. Он точно знал, где находится охраняемая его людьми палата, и торопился, ему не терпелось покончить с этим делом и поехать в Озёрное, чтобы там дождаться Павла.

– Кого я обманываю?

По-хорошему ему следовало ехать к Олешко, помочь ему, а ему хотелось в Озёрное, чтобы снова увидеть Лену. Он рассердился на себя – ничто не должно мешать делу, которое превыше всего, а дело у них есть, и не одно.

Девушка тонкая в кости, очень смуглая и большеглазая. Тонкий носик с небольшой горбинкой, брови вразлёт, короткие чёрные волосы – и застиранный больничный халат самого жалкого вида. Она сидела на кровати, уставившись в одну точку, и, похоже, на внешние раздражители не реагировала. Андрей набрал номер охранника.

– Узнали, кто она?

– Нет. Вряд ли она местная, мы пробивали по базе отпечатков и по базе пропавших людей, она в розыск не заявлена, в поле зрения полиции не попадала.

– Ну, это понятно. Кто-нибудь приходил к ней, интересовался?

– Нет, никто.

– Ладно, наблюдайте дальше.

Отключив телефон, он пошёл искать кого-нибудь из персонала. Больница муниципальная, и персонал не слишком заморачивается насчёт больных – сестринский пост необитаем, в кабинете врача тоже пусто, и только в манипуляционной гремит инструментами медбрат.

– Сюда нельзя.

– Знаю. – Андрей зашёл в помещение, морщась от резкого запаха какого-то лекарства. Отчего препараты так отвратительно пахнут? – Больная из четвёртой палаты не назвала себя?

– Вы из полиции? Так бы и сказали… – Парень отрывается от своих занятий и смотрит на Андрея. – Нет, не назвала. Вещество, обнаруженное в её крови, очень сложное, имеет психотропные свойства, и реакция человека после его употребления непредсказуема, но всегда сопровождается амнезией.

– Память не восстановится?

– Кто знает… может, когда-нибудь, но не в обозримом будущем. Послушайте, я не врач, учусь в меде, но то, что я прочитал в её карточке, говорит о том, что барышня вряд ли вспомнит, кто она и что с ней было, так что вам придётся потрудиться, чтобы найти её родственников, потому что скоро её выпишут, а куда ей идти, если девушка не знает даже, кто она такая?

– То есть амнезия полная?

– Ну да. Я об этом и говорю. Она вообще ничего не помнит.

Павел не помнит только часть своей жизни – то, что происходило с ним, когда он находился невесть где. А тут, значит, полностью.

– Ладно, я понял.

Андрей, оставив озадаченного эскулапа, вышел из отделения. Эта больница не похожа на ту, в которой трудится Семёныч, но больница есть больница, с некоторых пор Андрей терпеть не может больничный запах – он напоминает ему, что судьба иногда бывает такой сукой, что расстрелять её за это не мешало бы.

* * *

Лена проснулась от тишины.

Она и сама не знала, что её разбудило, но решила, что именно тишина. Когда ты живёшь в городе, привыкаешь к шуму: вокруг словно кипит котёл, и звуки, сливаясь в единый гул, образуют постоянный фон, которого не замечаешь.

Пока не попадаешь туда, где этого фона нет. Туда, где господствует тишина, а за елями садится солнце. Лена села в кровати и прислушалась. Птицы, наверное, уже разлетелись по своим гнёздам… И сумерки сгущаются, в открытое окно тянет свежестью и влагой, Лена с наслаждением вдыхает прохладу, в городе ей очень досаждает летняя жара.

Голова уже не болит, но ноет шишка на лбу, ссадины на руках и ногах припухли и доставляют дискомфорт. Лена знает, что через несколько дней всё это заживёт, но в данном случае несколько дней – это очень много, потому что есть дела, которые нужно решать. Есть работа, и её никто не сделает, Ровена в больнице, а Тимка – здесь, и возникла большая проблема в виде каких-то отщепенцев, пытающихся добыть её скальп и напавших на дом Роны. Что та ей скажет, когда узнает, что чужаки проникли в её дом?

Лена вздохнула и опустила ноги на пол. Нужно хотя бы найти Тимофея, надо выбираться из чужого дома и возвращаться в свою жизнь, потому что все эти практически незнакомые люди ничем ей не обязаны и неприлично пользоваться их добротой.

Сбитая коленка саднит и мешает двигаться, но Лена, поморщившись, несколько раз согнула и разогнула ногу, чтобы привыкнуть к ощущению. Нащупав кнопку включателя, Лена зажгла свет и посмотрела в зеркало. Да, шишка здоровенная – хорошо, что чёлка скрывает её, но это весь позитив.

Лена вышла из комнаты и пошла по коридору в ванную. Яркий свет и большое зеркало более детально показали масштабы разрушений, и она вздохнула: заживёт это не скоро, хорошо, если через неделю. Ну, допустим, можно носить джинсы, а на лоб опустить чёлку, но всё же неприятно. Как неприятно вспоминать события этого дня, их было слишком много, чтобы вот так, с ходу, их систематизировать: изгнание Сергея, события на Острове. Звучит это гораздо проще, чем было на самом деле. А ещё был Альбинос на кровати в её спальне, и был вкус его губ, и его руки на её теле. Конечно, это была игра, но ведь не совсем игра, а если не игра, то… что?

– Глупости.

Лена достала тюбик с ранозаживляющей мазью и намазала на ссадины. По крайней мере, не будет воспаления и заживёт гораздо скорее.

– Лен, ты тут?

Это Ника под дверью. Видимо, не обнаружила её в спальне и пошла искать.

– Ага. Сейчас выйду.

Лена открыла дверь и оказалась лицом к лицу с Никой. С ней она чувствует себя почти свободно, сама не понимая, отчего так происходит. Обычно она очень трудно сходится с людьми, но невозможно сложно сойтись с Никой, которая не обращает внимания на твою скованность, а просто говорит с тобой о разных вещах, спрашивает о каких-то мелочах, и как соблюсти церемонии, когда тебе, например, суют в руки кота.

– Подержи Буча, а то удерёт. Он проник в твою спальню и намерился улизнуть в окно.

Ника вошла в ванную и открыла шкафчик.

– Ага, вот мазь. – Она взглянула на Лену немного виновато. – Я дверь к тебе плотно прикрыла, и ты прикрывай, мы его на ночь стараемся не выпускать, к нам лисы иногда заходят, боюсь, как бы не покусали. У лис бешенство, знаешь? Идём, ужин готов.

– А мазь…

– Стефка коленку сбила. Ревёт, конечно, чтобы папа её покачал да пожалел, но чтоб к завтрему не напухло, надо намазать.

Забрав у Лены кота, она пошла по коридору в холл, и Лене ничего не оставалась, как последовать за ней. Миновав холл, Ника вошла в большую гостиную, где на стол собирали ужин, пожилая женщина принесла блюдо с печеньем, Тимка сидел на диване, уставившись в экран ноутбука, а в кресле Алексей укачивал всхлипывающую малышку. Лена остановилась на пороге, не решаясь войти.

– Вот, нашла. – Ника победно показала тюбик с мазью. – Идём, Лёш, отнесём её в комнату.

– Я сама. – Женщина, что принесла печенье, забрала у Ники тюбик. – Давай её мне, Лёш. У вас гости, принимайте. Идём, моя ласточка, иди к бабушке!

Девочка заплакала в голос, но женщина взяла её на руки и унесла.

– Лен, что ты как неродная? – Ника посмотрела на неё, застывшую в дверях: – Иди, будем ужинать. Тимофей, руки мыть – и за стол.

И Тимка, независимый и гордый Тимка, привыкший спорить до хрипоты и не отдающий ни пяди своей свободы, закрыл ноутбук и пошёл куда-то в недра дома – видимо, всё-таки мыть руки.

– Надо же. – Лена недоверчиво улыбнулась. – Как у тебя с ним получается.

– Я собственного оглоеда вырастила, мне ли не уметь с ними управляться. Моему старшему сыну уже скоро двадцать, в Питере в университете учится. – Ника обернулась к мужу: – Лёш, зови ребят, где они там застряли? Лен, не стой, разложи салфетки… где же это они? Ага, вот. Я, знаешь, не люблю эти танцы с льняными, мать их, салфетками – стирай их потом, от пятен спасай. А бумажные использовали и выбросили, и никаких моральных терзаний.

– А малышка – твоя?

– Моя, ага. – Ника улыбнулась. – Наша с Лёшкой. Наш ангел, наше солнышко. Полтора года назад нашли её в наркоманском притоне – мать от передоза умерла, бабку накануне кто-то убил, а мы влезли все кучей в эту историю из-за нынешней жены Макса – ну, брата моего ты уже знаешь. Так вот: он женат на замечательной женщине, но тогда мы только-только с ней познакомились, и она была в большой беде, мы, конечно же, бросились помогать… А Стефка просто попалась нам в процессе, и мы её забрали. Лёшкины дети уже большие, Марек мой тоже взрослый, а тут Стефка.

– Имя такое необычное.

– У неё никакого не было, как и свидетельства о рождении – наркоманка родила её дома, никто не регистрировал, даже день рождения мы ей выбирали сами, зато это наша девочка, наша – и больше ничья, никто её не отберёт.

Лена подумала о другой девочке – дочке Варвары, которая теперь неизвестно где. Подняв глаза на Нику, она поняла, что та тоже думает о том же.

– Если её удочерили хорошие люди, то пускай. – Лена вздохнула. – Если взяли в дом как дочь, любят и балуют, считают своим ребёнком – я ничего не буду делать, ни в какие дебри этих преступлений не полезу, но я должна знать, что с ней всё хорошо. А если действительно её хотят на органы продать или извращенцам…

– Вот именно. – Ника села на пол, и ей на руки тут же забрался кот. – Так я о чём толкую? Надо узнать, что сталось с малышкой, и если её удочерили, пусть даже дав денег, – ну, и отлично, значит, люди так хотели ребёнка, что даже заплатили, а это что-то да значит. Давай с тобой завтра поедем к той врачихе – найдём её, фамилия нам известна, как и место работы, вот мы у неё и спросим, где ребёнок.

– Так она нам и скажет.

– Скажет. – Ника подмигнула Лене. – Куда она денется.

– Ладно, поедем.

Лене эта мысль тоже показалась здравой. Раз адвокат погиб, спросить больше не у кого, а тут живой свидетель. Конечно, врачиха им всё скажет – побоится публичного скандала, обвинения побоится. Скажет как миленькая, соврать не получится.

– Только уговор: ни Пашке, ни Лёшке – ни слова. – Ника состроила гримасу. – А то знаю я их: примутся гундеть и в итоге не пустят нас. Сами куда-нибудь двинут по делам, а мы будем сидеть как сидели, это ужасно глупо.

– Ну, мне никто не указ. Что значит – не пустят?

– Ой, лучше вообще с ними не связываться. – Ника вздохнула. – Лен, просто поверь мне на слово: лучше им ничего не говорить. Кстати, я звонила Семёнычу – Ровена пока без изменений, но динамика положительная.

– Как это может быть? Чтоб без изменений, а динамика положительная? Тут или одно, или другое.

– Ну, видимо, он имел в виду, что завтра ей, возможно, станет лучше.

– Мы с Тимкой к ней не попали сегодня…

– Павел поедет ночью, не будет она там одна.

– Павел? – Лена ошалело уставилась на неё. – С чего бы ему туда ехать ночью?

– Он к ней каждую ночь ездит. – Ника пожала плечами. – А ты разве не знала? Мне Андрей сказал.

– Нет, не знала… – Лена озадаченно смотрит на Нику. – Глупость какая-то… зачем ему туда ездить?

– Ну, не знаю. – Ника засмеялась. – Может, нравится она ему. Ровена, то есть.

– Ника, ты себе как это представляешь? – Лена рассердилась. – Нравится… во-первых, это он её отправил на больничную койку. А во-вторых, он вообще не в её вкусе.

– Ничего не знаю. – Ника поднялась и уложила спящего кота в кресло. – Симпатии людей – дело тёмное, Лен. Тут не имеет значения, кто в чьём вкусе, просто понравился кто-то, и неважно, что вкус у тебя, как ты думала, другой, а встречаешь кого-то и понимаешь: это твой человек, с ним ты готов быть в горе и в радости, в богатстве и в бедности, и больше ни с кем. А вкус – дело отвлечённое, человек – это тебе не сорт сыра. Ладно, пора этих бестолочей к столу звать, запропали куда-то. Смотри не проговорись о наших планах на завтра.

– Кому я могу проговориться…

– Андрею, например. – Ника подмигнула. – Вот будете болтать – и проговоришься.

– Андрею?! Да с чего бы мне с ним болтать?

– Нет? Ну, ладно, как скажешь.

Тихо смеясь, Ника вышла из комнаты, а Лена осталась. В её голове перемешались впечатления, разговоры и неожиданные откровения о Павле, навещающем по ночам Ровену в больнице. Это было странно, совершенно не вязалось с образом Павла, сложившимся в её голове, и Лена решила при случае спросить у него, что всё это значит.

Задумавшись, она не заметила, как переместилась к креслу и запустила пальцы в шелковистую шубку Буча. Тот открыл один глаз, хитро посмотрел на Лену и довольно заурчал.

14

Павел с Андреем молча сидели в беседке за домом. После долгого дня хотелось тишины, чтобы привести в порядок мысли. Иногда полезно посидеть и помолчать, точно зная, что друг рядом всё правильно поймёт. Но сегодня случилось слишком много всего, чтобы долго ловить дзен, и Павел это понимал. Он ценил то, что Андрей не стал сразу его расспрашивать. Они просто сели в беседке и какое-то время молчали.

– Тот, кого я вырубил во дворе Ровены, – сотрудник так называемого охранного агентства с оригинальным названием «Щит». – Павел смотрел, как красноватое солнце примеряется нырнуть за верхушки ёлок. – Говорит, те двое тоже. Я их дактилоскопировал и прогнал по базе: все бывшие военные, спецы. Ну, выучку я сразу заметил.

– Чего они хотели?

– Сказал, что собирались меня вырубить и доставить хозяину. А кто заказчик – не знают. Хозяин охранного агентства – некий Лавров Борис Геннадиевич, офис находится по улице Глиссерной, недалеко от речного порта, в парке Дубовая Роща.

– О как. – Андрей расшнуровал берцы и снял их, с наслаждением ощущая босыми ногами нагретый пол беседки. – Навестить этого господина нужно обязательно.

– Навестим. – Павел хмыкнул. – Вопрос в другом: как они меня выследили? Этого пленный не знал, а я спрашивал, будь уверен, спрашивал.

– Ну, это понятно. Если не сказал, значит, и правда не знал.

– Вот и я о том же. – Павел лениво потянулся. – Но я уверен, господин Лавров просветит нас. Теперь о тех двоих, которых ты привёз. Тут история вообще смешная. Водила практически ничего полезного не сказал, а вот второй поделился со мной своими печалями. И оказалось, что послали их конкретно за нашей Еленой Премудрой и Прекрасной, уж не знаю, к какой категории её отнести. Послала некая дама по имени Нина Герасимова, на фотографии опознана как та, на которую указала Варвара Тимофеева, ныне покойная. Когда я спросил о детях, клиент сильно занервничал, но всё-таки ответил, что слышал краем уха, будто есть какой-то бизнес, связанный с детьми, но что конкретно, он не в курсе, а знает эта самая Нина Герасимова. И, что самое важное, он сказал, как её найти.

– Ночной клуб «Сова» на Набережной?

– Ага. – Павел ухмыльнулся. – Машину пробил? Да, ребятки оттуда, трудятся типа охранниками. Ну, вот они и знали – насчёт Герасимовой. И что есть ещё некто, на кого она работает, человека этого видели неоднократно, описали мне его. Но, как зовут его, не знают. Такая вот информация.

– Большего и требовать нельзя.

– Требовать-то можно, да толку. Мне ведь правда нужна, а не сказки ради спасения жизни, так что я всегда знаю, когда клиент принимается сочинять.

– Значит, завтра нанесём визит господину Лаврову и найдём эту Нину. Что-то слишком многое указывает на этот ночной клуб.

– Да, я тоже заметил. Клуб никуда не денется, а Лаврова навестим сегодня. И то, скорее всего, мы уже опоздали – думаю, он ещё днём понял, что раз его сотрудники не вернулись на базу и на звонки не отвечают, означает это только одно: они попались и теперь поют на разные голоса, сливая мне всё, что знают, а знают они весьма немного, зато могут указать на шефа как на источник знаний.

– Значит, сегодня. – Андрей вздохнул. – Передохнём маленько – и в путь.

Из дома вышел Булатов и направился к ним.

– Ника ужинать зовёт. – Он присел рядом. – Что-то выяснили?

– Пока негусто. – Павел с наслаждением вдохнул прохладный воздух. – Но ниточки есть, раскрутим. Как там Елена и Тимофей, освоились?

– Елена спала, Тимофей со Стефкой играл – он раньше с Юриком возился, а Юрик у Семёныча совсем другой. Стефка у нас спокойная. У Панфиловых сейчас грянула ветрянка, близнецы в зелёный горох, Стефку к ним на пушечный выстрел нельзя подпускать, ей одной скучно, а тут Тимка. Хороший мальчишка – жаль, что в такие неприятности попал…

– Лёш, всё разрулим. – Павел закрыл глаза, наполняясь ощущением покоя и безопасности. – Хороший у вас с Никой дом, тёплый.

Они замолчали, слушая сверчков. Нет ничего лучше летнего вечера, когда уходит изнуряющая жара, в траве начинают свои песни сверчки, на озере квакают лягушки, и словно нет вокруг больше ничего, и этот островок с домом и беседкой – единственное обитаемое место на планете.

– Паш, как там Ровена?

– Не знаю, сегодня у неё ещё не был. – Павел посмотрел на Алексея немного подозрительно. – А ты откуда знаешь, что я к ней езжу?

– Ника сказала. – Булатов ухмыльнулся. – А ей сказал Тимка. А Тимке уж не знаю, кто сообщил.

Павел смущённо отвернулся. Даже самым близким друзьям он не может рассказать о том, как искал свою леди Ровену в каждой женщине и не находил и понимал, что глупо и по-детски искать фантазию, авторский вымысел, но всё равно искал. И вот она – Ровена. Какое наитие продиктовало родителям дать капризной колючей кукле это имя? Может, именно затем, чтобы он не прошёл мимо, остановился и пригляделся и за кукольным лицом и локонами увидел саму сущность? Павел не знал. Их с Ровеной ночные бдения были совсем не похожи на свидания. Это были скорее монологи Павла о жизни и их пикировки вокруг разных вещей – на многое они смотрели по-разному, как оказалось. Павла шокировали высказывания Ровены о том, что, дескать, мужики измельчали и перевелись, и пользы от них нет никакой, окромя перевода харчей и расходов на содержание, и что уж ей-то самой никто вообще не нужен. Павел вспоминал двор, засаженный цветами, и пластиковую коробку, в которой лежал молоток и пяток отвёрток, – и понимал, что у Ровены есть причины так говорить. Никто никогда не был ей опорой, никто даже не пытался.

– Вы там что, ночевать собираетесь? У меня ужин стынет!

Это Ника зовёт их, и Павел, чтобы уйти от скользкой темы, поднимается – под сдержанное фырканье Булатова и Андрея.

– Чего ржёте?

– Мы не ржём, мы радуемся. – Булатов ухмыльнулся. – Сколько мы знакомы, четвёртый год? И ты менял барышень постоянно, мы только глядели на это. Может, хоть на этот раз нашёл нужную?

– Пользы с того… – Павел хлопнул Андрея по плечу. – Идём, хозяйка зовёт. И дела не ждут.

– Насколько я знаю эту даму, она уже дала тебе кличку. – Булатов откровенно потешался над Павлом. – Скажешь, как она тебя назвала?

– Никак.

– А ведь врёшь, Пашка. Давай скажи нам.

– Чёрт бы вас побрал. – Павел настолько не привык вести подобные разговоры, что чувствовал себя не в своей тарелке. – Биг.

– Биг? – Андрей вскинул брови. – В смысле – большой?!

– Ну да.

Андрей и Булатов заржали, и Павел, плюнув, пошёл в дом, сопровождаемый глупыми шутками, достойными школьников, но никак не взрослых солидных людей.

Они вошли в дом, и Павел снова удивился, до чего ему здесь уютно и спокойно. Так же он ощущал себя и в городской квартире Булатовых, когда ему случалось там бывать, и это спокойное тепло и какой-то особенный уют создавала именно Ника. Павел снова позавидовал Лёхе – он-то сразу понял, что такую, как Ника, нельзя отпустить. И не отпустил. И теперь он, Павел, тоже греется у их костра, в этом доме он уже давно на правах родственника – тем более что он ещё и крёстный маленькой Стефки.

Гостиная освещена, за столом Лена с Тимкой шёпотом о чём-то спорят, и Павел вдруг заметил, как его заместитель и ближайший приятель старательно избегает смотреть на Лену. Мысленно ухмыльнувшись, Олешко плюхнулся на стул и ощутил, как голоден.

Зазвонил телефон, Павел посмотрел на экран – номер незнакомый. Но он привык отвечать на звонки, с незнакомого номера вполне мог звонить кто-то нужный, и Павел нажал на кнопку приёма вызова.

– Через час в квартире на Лахтинской.

– Хорошо.

– Пожрать привези чего-нибудь. И черничного йогурта.

Этот голос Павлу знаком. Лицо там может оказаться любое, но голос Павел узнал. Более неподходящего позывного, чем у этого человека, он не встречал. Надо обладать очень странным чувством юмора, чтобы назвать этого персонажа Пупсиком.

– Паш, ты торопишься? – Ника обеспокоенно смотрит на него.

– Не так чтоб очень, но засиживаться некогда, Никуша. – Он полил мясо кетчупом и прикинул, как бы ему успеть. – Дела не терпят.

– И куда мы сейчас? – Андрей, сидящий рядом с Леной, готов был бежать куда угодно, лишь бы не видеть её раскосых зелёных глаз, потому что сразу вспоминал вкус её губ и горячее гибкое тело. И мысли в голову лезут совсем не те, что нужно.

– Ты здесь останешься, а мне кое-куда надо съездить. – Павел налил себе компота и подумал о том, что нужно поторопиться. – Я закончу свои дела и позвоню, дальше будем думать. Отдохни пока.

Поспешно допив компот, он чмокнул Нику в щёку и ушёл.

Пупсик просто так не станет звать. Значит, есть у него что-то, о чём Павлу обязательно нужно знать, и по телефону это не скажешь.

Дом на улице Лахтинской Павлу был известен, и он, оставив машину за пару кварталов от нужного места, зашёл в подъезд.

– Пожрать привёз?

– Вот, держи.

Квартира полутёмная, человек, встретивший его, явно привык скрывать лицо, но сейчас это делает больше по привычке, чем от недоверия.

– Свежие отбивные, надо же! И йогурт. Ну, спасибо, век не забуду.

– Ника на ужин мясо готовила, ешь.

Павел сел в кресло и закрыл глаза. Если день выдался напряжённым, то отдыхать надо при каждом удобном случае, иначе до финиша можно и не добежать.

– Уважил, спасибо. – Пупсик внёс в комнату кофейник и чашки. – Не успел ничего съестного купить, а здесь только чай и кофе держу.

Он неспешно разлил кофе по чашкам и тоже откинулся в кресле, смакуя напиток.

– Дело такое, Паша. Влез ты в очень опасную тему, и самое паршивое в этом то, что на тебя готовы спустить собак и от всех ты не отобьёшься.

– Подробней?

– Паш, что ты делаешь рядом с Еленой Райниной?

Павел не сразу сообразил, о ком речь. Фамилию Лены он не знал – так интересовался Ровеной, что просто не посмотрел досье. Пнув себя за невнимательность, он налил ещё кофе и поднял взгляд на Пупсика.

– Ты на чьей стороне?

– Стал бы я тебя сюда звать, будь я не на твоей-то стороне?

Павел хотел сказать, что может назвать несколько версий того, зачем собеседник позвал его на эту квартиру, но промолчал, они оба понимали, что варианты есть.

– Райнина – подруга женщины, которой я очень обязан. – Павел понимал, что ступает на очень зыбкую почву. – Сейчас у неё сложный период, ей нужна поддержка, а лучшая подруга угодила в больницу, потому я, как ты сказал, рядом с Еленой Райниной.

– Тогда тебе придётся либо вписаться в тему и, что вероятнее всего, потерять собственную башку, либо предоставить Райнину её собственной судьбе.

– О чём ты, чёрт возьми, говоришь?!

– Я о человеческом трафике говорю. – Пупсик налил себе кофе, отхлебнул и откинулся в кресле, спрятавшись в тень. – Не делай вид, что ты ничего не знаешь.

– Знаю. Просто не понимаю, как это может быть связано с Райниной.

Они оба замолчали, и Павел подумал, что они сейчас похожи на двух шахматистов, ведущих рисковую партию, где шансы примерно равны, игроки знают, что будет ничья, но ходы продумывают и осторожничают просто по привычке.

– К чёрту всё. – Пупсик поставил чашку на столик и подошёл к окну. – Игры разума какие-то. Паш, ты в курсе, что твоя знакомая ввязалась в историю с торговлей людьми?

– Я бы не назвал это «ввязалась».

– Значит, в курсе. – Пупсик в раздражении прошёлся по комнате. – Паш, ну ты же не дурак. И профессионал. Как ты мог позволить ей влипнуть в такое дерьмо?

– Я не позволял. Это случайно получилось.

– Не хочешь мне рассказать, что происходит? Кстати, кто тебе так вывеску подправил, с кошкой воевал или с Фредди Крюгером что-то не поделил?

– Смешно тебе… Тут много чего происходит, быстро не расскажешь.

– А у меня время есть. – Пупсик снова сел и налил себе остывшего кофе. – Давай расскажи. Помозгуем вместе, как быть. Не так много у меня друзей, чтоб позволить им совать пальцы в дверь.

Павел вздохнул – сегодня ему обязательно нужно к Ровене.

– У меня есть примерно час, потом мне надо поехать кое-куда. Расскажу, но обсудить не успеем.

– Идёт. Погоди, ещё кофе сварю.

* * *

Ровена никогда в жизни не болела. Нет, детские инфекции и разные вирусы случались, но чтобы лежать в больнице, чтобы лекарства, капельницы, чтобы встать никак и голова немытая неделю – этого не было никогда. Она терпела, пока могла, днём было ещё сносно, хотя какое там «сносно», когда всё болит, а вот ночи были похожи на душное одеяло, из-под которого не выбраться никак. И ночей Ровена боялась.

Правда, по ночам приходил Павел. Он рассказывал новости, что-то у неё спрашивал, или просто молчал, или терпел её капризы, но с ним ночи не казались такими невыносимыми. И когда она засыпала, измученная болью и своими печалями, он уходил – но не раньше.

Сегодня утром Ровену перевели из реанимации в палату. Конечно, отдельную, но больница есть больница. И хотя Валентин уверяет, что уже совсем скоро она поднимется и ей станет намного лучше, а потом и вовсе хорошо, Ровена ему не верит. Ей нестерпимо хочется в душ, это желание побеждает и боль, и здравый смысл, и невероятную тоску.

Конечно же, он её нашёл. Стоит в дверях, переминается с ноги на ногу, как большой медведь-гризли. В руках пакет и букет роз.

– Я тебе тут конфеток принёс.

– Спасибо.

– Мы с Тимофеем газонокосилку починили, работает теперь.

– Паша…

Он вскинулся. Никогда она его так не называла, всё больше с капризами да подковырками, и тут вот это – «Паша».

– Что, Рона? Что-то болит? Тебе хуже сделалось?

– Хуже, чем мне уже есть, быть не может. – Ровена снова прежняя. – Поставь цветы в вазу и сядь, есть разговор.

Павел оглянулся – на столике у окна стояла ваза с какими-то цветами. Он втиснул туда же принесённый букет и оглянулся на Ровену – верно ли сделал, то ли, что нужно? Она кивнула, и он вопросительно посмотрел на неё.

– Паш, мне очень надо в душ.

Такого он не ожидал. Он мгновенно прокрутил в голове все возможные варианты ответов и решения проблемы и не увидел ни одной приемлемой ниши, в которую смог бы спрятать свою беспомощность в данном вопросе. Он, планировавший сложные операции, раскрывавший заговоры и добывавший любую информацию, оказался беспомощным перед таким, казалось бы, будничным делом.

– Рона, даже если я найду душ, в чём я не уверен, как мы это осуществим, если ты не встаёшь и у тебя свежий рубец, который, я думаю, нельзя мочить.

– Так мне что, ждать, когда меня вымоют в морге? Я не уверена, что патологоанатом станет заморачиваться.

– Почему – в морге?

– Потому что если я сейчас же не вымою волосы, то умру, ясно?! А я хочу быть симпатичным трупом. С другой стороны, если я умру от того, что у меня немытая голова, я не буду симпатичным трупом. Замкнутый круг какой-то, видишь?

Павел в замешательстве смотрел на Ровену. Что-то нужно было предпринять прямо сейчас, потому что она ждёт, что он решит эту проблему, но решения он не видел.

– Найди душ и каталку. – Ровена, кажется, уже всё продумала. – Мне Ленка притащила шампунь и чистую пижаму. Отвезёшь меня в душ, потом обратно.

– А рана? А гипс?

– Там шов, ничего с ним не будет, перевяжешь потом, и всё. А гипс замотаем в пакет, ничего ему не сделается. Просто одной рукой мыться неудобно, поможешь мне.

– Я?!

– А кто? Тут никого больше нет.

– Я позову медсестру.

– Валька их так зашугал, что ни одна не согласится мне помочь, я уже пробовала. – Ровена презрительно хмыкнула. – Вот после душа – позовёшь, чтоб перевязала. И она тебя не сдаст, потому что Валька ей тогда так вломит, что она меня прозевала, – мало не покажется.

– Меня пускать сюда перестанут.

– Не перестанут, используй своё обаяние, Биг.

– А если кто-то зайдёт, а тебя нет?

– А мы из подушек и второго одеяла сделаем типа чучело, прикроем простынёй, и будет казаться, что я сплю, укрывшись с головой. Пустая кровать привлечёт внимание случайно проходящей медсестры или врача, а такое сооружение – нет.

Павел понимал, что Ровена уже всё продумала, но затея казалась ему сомнительной и опасной. Кто знает, можно ли это делать, не станет ли Ровене хуже, но она смотрела на него умоляющим взглядом, и он смирился с тем, что выбора у него нет.

– Ладно, подожди.

Павел выскользнул из палаты. В конце коридора он видел кресло на колёсах, там же должна быть душевая. Он решил не думать о том, как всё будет происходить, главное – осуществить саму операцию так, чтобы не заметил персонал отделения.

Душевая была заперта, и Павел, поковыряв замок, открыл её. В лицо ему пахнул запах дезинфекции и какого-то мыла. Олешко, посмотрев на пространство под душем, решил, что для кресла там места достаточно. Он прикрыл дверь душевой и, взявшись за ручки кресла, тихо покатил его к палате Ровены.

– Ну, вот видишь. Можешь ведь, когда захочешь.

Она попыталась подняться, но у неё плохо получилось. И только с помощью Павла смогла пересесть в кресло.

– В тумбочке пакет, в нём шампунь, полотенца и пижама, надо взять.

Павел открыл тумбочку и достал пакет.

– Давай весь пакет, на месте разберу, сейчас некогда.

– Погоди, я сделаю на кровати муляж.

– Слово-то какое нашёл…

– Уж всяко лучше, чем чучело.

Павел сноровисто соорудил на постели нечто, что под простынёй должно было напоминать лежащего человека. Он умел делать такие вещи, вот и сейчас у него получилось очень натурально, и Ровена одобрительно кивнула.

– Видишь, какой ты молодец.

Она умело совместила кнут и пряник, и хоть Павел это понимал, но её похвала ему была приятна. Осторожно выглянув из палаты, он решил, что можно, пожалуй, попробовать осуществить этот безумный план. Хорошо, хоть колёса у кресла оказались на резиновых шинах – большие, добротные, не издающие никаких звуков.

Открыв дверь душевой, Павел вкатил кресло с Ровеной под душ, гадая, как же теперь быть. Ровена заметно устала, но открыла пакет и достала оттуда мочалку, зубную щётку и пасту, флакон с шампунем.

– Помоги мне, что ли…

Павел, замирая от неловкости, помог ей снять больничную рубашку.

– Не смотри на меня…

– Я не смотрю. Погоди, я воду включу и выставлю приемлемую температуру, попробуй вымыться, не вставая, а я подержу шланг, чтобы как можно меньше попало на повязку.

– Давай. Только не смотри!

– Да не смотрю я! Хотя если у тебя есть что-то, чего я раньше не видел, то я готов заплатить тебе денег.

– Грубиян!

Вода зашипела и полилась, Ровена вздохнула и направила его руку со шлангом.

– Вот так и держи. И отвернись.

Павел отвернулся, не в силах скрыть смущение. И сам себя ругал за это – ну, что он, сисек никогда не видел? Но это была Ровена. Его леди Ровена. Только сейчас он вдруг понял: вот эта капризная, колючая, очень странная женщина с ядовитым языком и повадками заядлой феминистки – его леди Ровена. Не потому, что её так зовут. Ну, разве что отчасти – просто боги, или кто там сводит в жизни людей, предназначенных друг другу, словно этикетку на неё наклеили, чтобы он мимо не прошёл, и он бы прошёл, не будь этой этикетки с именем, он не стал бы присматриваться. А теперь он рад, что присмотрелся, потому что под этой капризностью и кукольной внешностью прячется смелое и доброе сердце.

– Паш, я закончила, выключи воду.

Он покорно выключил, повесил на крючок гибкий шланг и помог ей вытереться, отметив, что повязка промокла насквозь. Неловко навертев на голову тюрбан из полотенца – одной рукой управляться сложно, – Ровена с помощью Павла надела новую пижаму.

– Сиденье мокрое…

– Паш, мне это по барабану. Поехали в палату, мне надо лечь, а ты зови медсестру, пусть повязку сменит, промокла же. Господи, как хорошо! Ты прикинь, что было, когда граждане вообще не мылись? И как-то жили…

Из коридора раздался истошный женский визг.

– Блин, похоже, обнаружили твой муляж, Биг.

– Нет, тут что-то другое.

Вряд ли опытная медсестра, не обнаружив пациентку в кровати, стала бы так кричать – особенно среди ночи в отделении хирургии. Он посмотрел на Ровену и встретил недоумевающий взгляд.

– Сиди здесь, я посмотрю, что там.

– Ты что, оставишь меня одну?!

– Да. Посиди тихонько, пожалуйста.

Он выскользнул из душевой, прикрыв за собой дверь. Что бы там ни было, но Ровена в этой каморке в относительной безопасности, никто её там искать не станет.

В коридоре поднялась беготня, дежурный врач требовал каталку. Павел увидел, что суматоха в палате Ровены. На полу лежит окровавленная медсестра, на её голубой пижаме видны быстро расплывающиеся кровавые пятна, и постель Ровены с бугорками, обозначающими якобы лежащее там тело, растерзана выстрелами. Профессиональная работа – была бы, если бы стрелявший удосужился заглянуть под простыню.

15

– Ей нельзя оставаться в больнице. – Павел мерял шагами палату, в которую спешно перевели Ровену. – Нужно увезти её отсюда.

Андрей молчал, прокручивая в голове варианты. По всему получалось, что Павел прав, не устерегут они Ровену здесь, в отделении, где любая медсестра, польстившись на деньги или поддавшись угрозам, может вколоть ей лекарство, которое окажется ядом.

– А куда мы её денем?

– В Озёрном спрячем, у Ники. Медсестру наймём, которая согласится пожить там же, не выезжая. Деньги у меня есть, если что, заплатить – не проблема, а Семёныч поможет найти нужного человека. На крайняк Ларису с Юриком там поселим, думаю, она не откажется. Но оставлять Ровену тут нельзя, ты сам понимаешь.

– Эй, Биг, я ведь тоже здесь, ты не забыл?

Её волосы уже высохли и завились локонами, Павел старался не смотреть на неё, потому что это лишало его способности мыслить здраво.

– Нет, не забыл. – Он сел на стул около кровати и взял её ладонь. – Рона, здесь больше нельзя оставаться, слишком опасно.

– Я понимаю, просто… Паш, мне совершенно некуда идти, да и двигаться я не могу.

– Эту проблему я решил, Булатовы тебя примут, охрана уже едет. Вопрос в другом – как это отразится на твоём здоровье.

– Отрицательно.

Семёныч вошёл в палату, исподлобья глядя на всех. Ну, понятно, кому понравится, когда в твоём образцовом отделении случается такое.

– Кто-нибудь мне скажет, что произошло? – Ровена начала злиться. – Что там случилось?

– Рона, не надо волноваться. – Павел осторожно сжал её ладонь. – Ничего особенного – кто-то вломился в твою палату, застал там медсестру, она пострадала.

– Медсестра жива? – Ровена встревоженно смотрит на кузена. – Валь, ну что ты куксишься!

– Два раза сердце запускали. – Валентин смотрит на неё, снова подсоединённую к капельнице. – Прогнозы плохие, но пока жива. Павел, перевозить Ровену нельзя, ей нужен больничный уход, нужны анализы, лекарства, условия, которых дома нет.

– Семёныч, ты хочешь, чтоб весь твой персонал перестреляли? Найди нам хорошую медсестру, которая согласится пожить в Озёрном дней десять, пока мы поставим Ровену на ноги и разберёмся с проблемами, но здесь она не останется. Завтра у любой из твоих медсестёр возьмут в заложники ребёнка или родителей, и она вколет пациентке то, что они велят.

– Да кто – они?!

– Пока не знаю, но есть ниточки, и чем скорее Ровену увезут отсюда, тем быстрее я начну работать.

– Лариса поедет, больше я никому не доверю пациентку. – Валентин вздохнул. – Пусть кто-нибудь заберёт жену из дома вместе с ребёнком, сейчас позвоню ей, чтоб собиралась.

– Валь…

– Молчи, горе луковое! – Валентин сердится из-за ситуации, но ещё больше – оттого, что нарушение его сестрой режима, как оказалось, пошло ей на пользу. – Я с тобой ещё поговорю! И с тобой, Павел, тоже. Чем ты думал? Вода могла занести инфекцию! Рона, повязку тебе сменили?

– Сменили…

– Выдрать бы тебя.

Полицейский заглянул в палату, и Павел с Андреем вышли поговорить. Валентин сел на освободившийся стул, взял руку Ровены и привычным жестом нащупал пульс.

– Частит. – Он посмотрел на бледное лицо кузины. – Рона, ты как?

– Значительно лучше. Валь, не сердись, пожалуйста, но мне нужен был этот гадский душ, я же чуть не умерла – неделю с немытой головой!

– Прекрасная причина смерти в свидетельстве. А главное – гламурная и возвышенная: умерла из-за грязной головы. – Валентин фыркнул. – Рона, Павел прав, здесь сейчас небезопасно. Я буду приезжать, худшее уже позади, ты пойдёшь на поправку. Я кое-что хотел с тобой обсудить.

– Это ты насчёт рака?

– Откуда ты знаешь?

– Мне Ленка сказала, так что перестань переминаться с ноги на ногу. Странно, Валь. Вот не случись всего того, что случилось, – и умерла бы я от рака. А теперь ещё, может, поживу. А ты Павла давно знаешь?

– Больше четырёх лет, а что?

– Ничего… – Ровена устало закрыла глаза. – Ничего, Валь. О боже!

Она испуганно распахнула глаза и дёрнулась, пытаясь встать.

– Что? Рона, что?

– Цветы! Мои цветы! Как же я забыла! – Ровена в отчаянии снова попыталась подняться. – Валь, цветы умрут, такая жара, а раз там сейчас никто не живёт, их не поливают!

Слёзы потекли из её глаз, и Павел, вернувшийся в палату, испугался. Ровена плакала и пыталась встать, а Семёныч удерживал её и увещевал, но, похоже, безуспешно.

– Что случилось?!

– Мои цветы! Их надо поливать, они умрут, они уже умерли, как вы не понимаете, они же живые, мало того что там никто не живёт, так их ещё и не поливают!

– Я поливал вчера. Очень основательно. – Павел взял Ровену за плечи и вытер слёзы. – Ложись и успокойся, Цветочная Фея, мы с Тимофеем полили их так, что вода стояла, и мульчей засыпали – я газонокосилку починил, говорил же. Сегодня заеду и снова полью.

– Петунии надо осторожно, а георгины если днём поливать, то воду не сверху, а понизу пускать, и розы залить прямо в лунках… А если вечером, то можно искупать, даже так будет лучше, только шланг пальцем пережми, чтобы были мелкие капельки!

– Я знаю. – Павел прижал голову Ровены к груди и вдохнул запах её волос. – Я в Интернете инструкции нашёл и прочитал, сделаю как надо. Всё, ложись и успокойся, не надо плакать, я всё контролирую, а тебе нужно лежать и выздоравливать.

– У меня магазин…

– С магазином тоже всё решим, успокойся.

Валентин что-то добавил в трубку капельницы, и через минуту Ровена уже спала.

– Правильно, пусть поспит.

– Шума много от неё… Она за этими цветами так убивается, что прямо слов нет. – Валентин вздохнул. – Наказание, а не сестра. Всё норовит сделать по-своему, никогда никого не слушает, а над цветами этими дрожит, как над собственными детьми. Уж она с ними и разговаривает, и носится с ними, не передать – представляешь, она верит, что у каждого цветка есть душа. Говорит – Цветочная Фея. Уверен, она верит в это всерьёз – в фею, в смысле.

– Мне Тим говорил.

– Тимка – дельный парень. – Валентин посмотрел на спящую Ровену. – Паш, ты должен понимать, что с ней очень непросто.

– А с кем просто?

Валентин вспомнил Ларису – вот с ней ему живётся просто. Она понимает его, прощает ему все недостатки, которые вообще не считает недостатками, она умеет так подойти к нему, что природная угрюмость его характера смягчается и он уже не остаётся безусловным Сундуком, и сам себе удивляется иной раз. Интересно, а как Лариске с ним?

– Ты прав. Но Ровена – нечто особенное, ты должен понимать это с самого начала.

– Я уже понял. – Павел в упор посмотрел на Валентина. – Семёныч, ты что, будешь против, если я поухаживаю за твоей кузиной?

– Не против. – Валентин спокойно встретил его взгляд. – Просто помни: Рона не игрушка, эти её кукольные голубые глазки и белокурые локоны – это для отвода глаз. А внутри сидит очень сложный, а местами откровенно тяжёлый характер, и если ты не готов с этим мириться или думаешь, что она изменится, то лучше сразу отойди и не морочь ей голову.

– Семёныч, ты отличный старший брат. – Павел ухмыльнулся. – Вообще-то я собираюсь на ней жениться. Или ты снова против?

– Жениться? Лихо. А она знает?

– Всему своё время. Ага, вот и ребята приехали. Ну что – давай руководи. А у нас с Андрюхой ещё дела есть. – Он повернулся к старшему группы охранников: – Довезёте – доложись мне.

– Не беспокойтесь, Павел Иванович. Доставим в лучшем виде.

Павел кивнул, хлопнул застывшего от удивления Валентина по плечу и вышел из палаты. В дверях оглянулся – Ровена спала.

– Куда теперь? – Нефёдов безобразно подслушивал и немало удивился, но решил не показывать этого. – Двенадцатый час, самое время проехаться к господину Лаврову.

– Так и сделаем. – Павел посмотрел на часы. – За три часа должны управиться, и потом спать, без отдыха толку не будет.

– Тогда не будем терять время.

Они вышли в ночь, сели в машину. Улицы были пусты, ночь разогнала всех по домам, и машина летела, ныряя в темноту неосвещённых переулков, потому что времени почти не было – они оба понимали, что Лавров, если не дурак, не будет сидеть и ждать, когда за ним придут и отволокут в подвал для задушевной беседы.

– Где его теперь искать… днём надо было.

– Паш, ну не разорваться же нам было! А привлекать кого-то ещё – рискованно, сам знаешь. Не парься, найдём мы его. Я вот о чём думаю: вряд ли он сам это замутил, причин у него нет. Ты видел его фотографии, раньше вы не встречались. Значит, есть кто-то ещё.

– Есть, конечно, тут к гадалке не ходи. И если не удастся сейчас взять в оборот этого Лаврова, остается ещё ночной клуб «Сова» на платном пляже. Именно там девчонки меня нашли и там же обнаружили беспамятную дамочку.

– И правда. Съездим, позадаём вопросы. Я всё думаю: чего же от тебя хотели?

– Я не помню.

– Я знаю. Паш, ты сейчас не пыли, а послушай. – Андрей искоса посмотрел на приятеля – вроде бы спокоен. – Знаю я одного доктора. Он из мозгоправов, раньше работал на нашу Контору, но потом состарился и ушёл на покой. Ему уже за восемьдесят, но дед он очень крепкий и в здравом уме. Может, к нему обратимся за советом? Он недалеко от Александровска живёт, в Золотове.

– Посмотрим. Давай здесь паркуйся, нечего светиться.

Андрей завёл машину в заросли ивняка и заглушил двигатель. Ивы, густо росшие вокруг небольшого пруда, спускали ветви до самой земли и джип скрыли совершенно, а если добавить абсолютную тьму, то обнаружить внедорожник можно только случайно, но кто случайно окажется в полночь в таком месте? Пруд старый, пахнет тиной, и место глухое – мечта маньяка.

– Пёхом с полчаса идти будем.

– Меньше. Вон его дом, смотри.

Метров за триста виднелся коттеджный посёлок, начинавший свою историю ещё со времён советской партийной номенклатуры. Правда, тогдашним номенклатурным работникам даже не снились дворцы, которые сейчас воздвигли здесь нувориши всех мастей.

– Я это место ещё днём пробил. – Павел достал из багажника одежду и прибор ночного видения. – Обойдём пост охраны с севера и попадём на территорию. А там уже дело техники.

– Тогда нечего мешкать, переодеваемся и идём.

Конечно, охрана в посёлке была. Они миновали её, понимающе переглянувшись, – край непуганых идиотов, не иначе. По-другому эту «охрану» не назовёшь, как и жильцов. С другой стороны, на обитателей этого посёлка отродясь никто не покушался – тут были дома мэра и начальника полиции, и все прокурорские тоже жили здесь, как и судьи. Это был посёлок не просто номенклатуры, а «своих» – тех, за чьей спиной маячила система, непобедимая и вечная. Ну, якобы.

Ведь с такой охраной этих домовладельцев можно перебить за ночь, включая их болонок и рыбок в аквариумах.

Дом господина Лаврова стоял посреди лужайки – совсем в английском стиле, и трава аккуратно пострижена, и наружное освещение как полагается. Сигнализация оказалась включена, Андрей достал крохотный декодер.

– Готово.

Они проникли в дом через заднюю дверь. Бесшумно поднявшись по лестнице, прошли по верхней галерее. Лавров жил один. Судя по интерьеру, он далеко не бедствовал, его дело процветало – но, судя по охране этого посёлка, ему платили совершенно напрасно. Или же ему платили за совсем другие дела.

Хозяйская спальня была расположена в правом крыле дома. Дверь оказалась приоткрыта, в комнате мерцал экран телевизора. Павел сделал знак Андрею оставаться на месте, а сам проскользнул внутрь.

– Ну, блин, приехали.

Андрей вздрогнул – Павел говорил это своим обычным голосом, а это значит, что либо в комнате никого нет, либо есть, но всё равно что нет.

– Мы с тобой часа на два опоздали всего-то.

Хозяин дома лежал на кровати, и можно было подумать, что он спит, если бы не дыра у него посреди лба. Рядом, сражённая выстрелом в грудь, лежала маленькая, субтильная брюнетка. Кровь успела свернуться, но ещё не засохла, Павел прав: часа два убитые здесь лежат. Ну, что ж – на войне как на войне.

– Думаю, заказчик его убрал. Комп спёкся, кстати.

– Обыщем дом. – Андрей огляделся. – Ты здесь, я там.

– И осторожно, тут может быть прислуга. Тихо.

Через двадцать минут они покинули посёлок тем же путём, каким сюда проникли. Сигнализация в доме Лаврова снова была включена.

* * *

Ровена проснулась от прикосновения.

Серый полосатый кот с красивой круглой мордочкой и со смышлёными глазами цвета спелых абрикосов ткнулся в её щеку, и Ровена улыбнулась – кот был очень милый. Ей захотелось его погладить, но левая рука была закована в гипс, а в правую воткнута игла от капельницы.

– Видишь, никак.

Ровена вздохнула и огляделась. Она лежала в небольшой комнате, кровать была не больничная, а самая обычная. В углу белый полированный шкаф, столик-трюмо у окна, книжные полки, маленький телевизор на тумбочке и два кресла, бело-розовые прозрачные гардины, забранные в складки красивыми клипсами. Комната явно служила гостевой спальней. В открытое окно были видны верхушки елей – спальня находилась на втором этаже дома.

Она вдруг ужасно заскучала по своему дому, который так долго обустраивала для их маленькой семьи, и о цветах вспомнила. И об обещании Павла поливать их. И о том, что произошло в больнице.

Она не видела ни раненую медсестру, ни расстрелянную кровать, но помнила, как сидела в душевой, где её оставил Павел, и злилась на свою беспомощность. Ровена не привыкла болеть, она терпеть не могла никаких ограничений, а тут её тело выставило ей барьер, из-за него ни-ни, лежи и набирайся сил. Но как набираться сил в этом совершенно чужом доме?

– Мам…

Тимка заглянул в приоткрытую дверь и, увидев, что она не спит, мгновенно прошмыгнул в комнату. Она так соскучилась по своему ребёнку, он словно вырос за эти дни и ещё больше загорел.

– Мам, ты как?

– Не знаю… вроде бы ничего. Смотри, какой котяра.

– Это Буч. – Тимка погладил кота, и тот выгнул спинку, блаженно щурясь. – Давай и мы заведём такого? Ну, когда вернёмся домой. У дяди Лёши на работе их прорва, он сказал, что если ты позволишь, то он возьмёт меня с собой и я выберу нам котёнка. А потом он вырастет.

– Давай заведём, я не против. – Ровена смотрела на Тимку и не могла наглядеться. Всё-таки в больнице было совсем не то. – Как ты здесь?

– Нормально. Ника хорошая, и дядя Лёша тоже, а малышка у них смешная такая – представляешь, её зовут Стефания, как бабушку Стефу, это Никина мать, она полька. И Ника тоже. Лена здесь, только они с Никой куда-то уехали ещё утром, ты всё спала, и Лариса меня сюда не пускала, а сейчас она с детьми на улице, ну и я сразу к тебе.

Он выпалил это на одном дыхании – всё-таки он ещё не совсем взрослый, её Тимка.

– Так, это что за антисанитария?

Лариса вошла в комнату, строго посмотрела на Тимку и кота.

– Это я – антисанитария? – Тимка обиженно засопел. – Я вообще-то даже руки вымыл.

– И ты, и кот. – Лариса взъерошила ему волосы. – Убери Буча, его мне только около больной не хватало. И сам убирайся, нечего бациллы таскать. Тим, пойди к детям, пожалуйста, чтобы Стефанию Романовну не нагружать. Юрка у нас чересчур шустрый.

– Нет у меня никаких бацилл. Так бы и сказала, что за детьми присмотреть надо, а то сразу про бациллы… между прочим, Буч тебя тоже слышал, и его моральная травма – размером с Род-Айленд. Я-то переживу, а вот коту это очень обидно слышать, у него тонкая душевная организация, и я не знаю, как теперь ты будешь жить в его доме.

– У Ники нахватался котопоклонства? Видимо, это заразно. Секта какая-то – Свидетели Котовы. Брысь отсюда.

– Ника всё понимает насчёт Буча. Ладно, мам, ты выздоравливай, а мы вместе с бациллами пойдём за детьми смотреть. Иди сюда, Буч, – карету нам, карету!

Подхватив кота, Тимка гордо удалился, в дверях обернувшись и подмигнув Ровене.

– О господи… – Лариса засмеялась. – Ну, надо же. Весь в тебя.

– Ты так это сказала, словно в этом сходстве есть что-то ненормальное. Мы всё-таки с ним родственники, заметь.

– С Валентином вы тоже родственники.

– Ты забыла? Я же позор семьи и паршивая овца.

– Давай температуру померяем, позор семьи. – Лариса достала градусник и подала Ровене. – Как ты себя чувствуешь?

– Не знаю. Вроде бы болит меньше, но всё равно как-то по-дурацки. Ларис, что всё-таки в больнице случилось? Что Валентин говорит?

– Медсестра погибла. – Лариса отвела взгляд.

– Погибла? То есть не спасли её?

– Нет, не спасли. – Лариса вздохнула. – Бывает и так, Рона, ничего не поделаешь. А ты пока здесь побудешь, и Тимка тоже. Ну, и я с вами, Юрику очень полезен свежий воздух, к тому же у него здесь компания есть – Стефка. У Панфиловых близнецы одного с ним возраста, но сейчас у них ветрянка, так что гулять никак, а то бы тут визг и беготня были… Правда, Стефка и панфиловские близнецы и вполовину не такие активные, как наш Юрик, Валька опасается, что он тоже пошёл в тебя. Говорит, что наш сын по повадкам очень на Тимку маленького похож.

– Правда, похож. – Ровена улыбнулась. – Тимка тоже был очень живой, иногда даже чересчур. Но это нормально. Потом перерастёт. Лариса, этот дом, где мы сейчас, и люди, которые нас принимают… они знают, что подвергаются опасности, приютив нас у себя?

– О чём ты, Рона?

– Ты меня совсем за дуру держишь, что ли? – Ровена чувствует, как гнев закипает в ней. – Сначала Павел с Валентином принялись мне сочинять басни Лафонтена насчёт внезапно пострадавшей медсестры, которая в моей палате застала случайного прохожего. Ведь кто-то её убил и меня бы убил, если бы я была в тот момент там. И этот кто-то знал, что в палате нет Павла, иначе бы не полез, а значит, кто-то из персонала сказал ему, что Павла нет. В душевую никто не удосужился заглянуть, зашли в палату, увидели чучело из подушек, и всё. И то, что Павел бывает у меня ночью и уходит, когда я засыпаю, мог знать только персонал. Так что убийца приходил за моей головой, и медсестра ваша, возможно, совсем не случайно попала под раздачу – скорее всего, именно она и провела этого гражданина в отделение, предварительно убедившись, что я сплю, а Павла нет.

– Рона, как ты можешь!

– Других версий у меня нет. – Ровена сжала губы в жёсткую линию. – И лапшу мне на уши вешать не надо, так им и передай. Я им не дурочка-блондинка, как они себе, возможно, вообразили. Ну, ладно, Павел с этим своим Санчо Пансой, они со мной знакомы без году неделю, но Валька-то всю жизнь меня знает, как он мог подумать, что я куплюсь на туфту, которую он мне впарить пытался?

– Рона!

– Хватит лгать. Меня это раздражает.

Лариса вздохнула, умоляюще посмотрела на Ровену и встретила её холодный изучающий взгляд. Так, возможно, доктор Менгеле смотрел на своих подопытных. Теперь она лучше понимала Валентина, который иногда говорил, что Ровена – это Чужой в теле человека. Никакой жалости, никаких сантиментов – голые факты, обработанные в компьютере, заменяющем ей мозг, и выводы – безжалостные, без купюр, всегда совершенно точные.

– Рона, я правда не знаю. Меня же там не было.

– Не бойся, Девочка-Отличница, я не буду тебя обижать. – Ровена снова стала привычная, немного колючая, но вполне человечная, Чужой спрятался куда-то глубоко, но Лариса понимала, что он там и всегда готов к нападению. – Где Ленка?

– Я не знаю, Рона.

В комнату вошла высокая пожилая женщина, ухоженная и красивая.

– Доброе утро. – Она улыбнулась, и морщинки стали заметнее. – Я сейчас суп подам, попробуй сесть.

– Я не хочу есть. – Ровена улыбнулась, глядя, как кот прошмыгнул в открывшуюся дверь. – Спасибо, не сейчас.

– Нет, детка, мне эти капризы знакомы и неинтересны. – Женщина снова улыбнулась. – Постарайся сесть, суп съесть всё-таки придётся.

Лариса фыркнула: что ж, битва Чужого с Хищником – интересное зрелище, но сейчас на Чужого она бы не поставила ни копейки.

– Ладно. – Ровена прищурилась. – Я буду есть суп, если Буч останется здесь.

Кот прыгнул к ней на кровать и уселся около подушки.

Лариса могла бы поклясться, что Ровена с Бучем переглянулись и понимающе ухмыльнулись друг другу.

16

Ника разбудила Лену около восьми часов. Ночью им пришлось вместе устраивать Ровену в спальне, готовить ночлег для Ларисы с ребёнком, периодически отгоняя любопытного Буча и расстроенного Тимку. Ровена выглядела бледной и неживой, а Лариса пересказывала им происшествие в больнице с круглыми от ужаса глазами.

Спать они легли поздно, встать пришлось рано, чтобы успеть улизнуть – Алексей уже уехал, а Павел с Нефёдовым не приехали, и Ника решила, что как раз в это время очень удобно уехать под предлогом срочных дел. И хотя Лена была категорически против таких манёвров, уверяя, что никто не имеет права ей указывать, что делать, Ника вздохнула и умоляюще посмотрела на неё.

– Поверь, так будет лучше.

Они сели в машину, Ника выжала педаль газа. Лена зажмурилась – сама она так никогда не ездила, но Ника на полном серьёзе заверила её, что едут они со всеми возможными предосторожностями, просто «немножечко быстро».

– Потому что скучно же плестись по дороге, как старый ишак на базар.

Где она видела, как плетётся на базар старый ишак, Лена в толк взять не могла, но с облегчением вздохнула, когда они въехали в Александровск – на городских улицах, заполненных транспортом, особо не погоняешь, хоть Ника и пыталась.

– Зато доехали быстро, они все, может быть, даже не заметят, что нас нет. – Ника виновато взглянула на Лену. – Ты-то сама по себе, а у меня Лёшка… и Марек тоже ужасными занудами бывают, ты даже не представляешь какими. А уж Павел, если что ему не так, вообще орать принимается…

– Посмел бы он на меня орать! – Лена возмущённо выпрямилась на сиденье, но тут машина снова рванула вперёд, и её отбросило на спинку кресла. – Ника, ты можешь ехать потише?

– Ну, как – потише, Лен, когда здесь полоса свободна!

– Это полоса для маршруток и троллейбусов!

– Ну, никакой беды не будет, если и мы тут немножечко проедем. Всё равно же нет ни маршруток, ни троллейбусов, а если будут, я сразу перестроюсь на соседнюю полосу, честное слово.

Лена махнула рукой – невозможно разговаривать с человеком, который в принципе не понимает, что есть какие-то правила, кроме её собственных.

– Лучше бы я сама села за руль.

– Ой, нет, я никому не разрешаю ездить на моей машинке. Знаешь, у меня до этого была «Хонда» – хорошая, голубенькая, она упала с обрыва, я так тогда плакала, жаль было, она же как живая была, родная машинка, а какой-то урод спихнул её с обрыва…

– Как это?

– Длинная история. – Ника свернула на боковую улицу и поехала потише. – Мы тогда с Максом только познакомились… мы выросли в разных семьях, потерявшись в детстве. И не знали, что родители неродные нам, потом машину Макса сбили с моста в полынью, а я полезла вытаскивать, так мы и познакомились. Мы ездили в Новгород, чтобы узнать о нашей родной матери, и по пути обратно слегка заблудились – ночь была, снег, и один тип спихнул нас с обрыва, представь! Машинка загорелась как свеча.

– Погоди. Он столкнул машину с обрыва, когда вы с Максом были внутри?

– Ну да! – Ника нахмурилась. – Так страшно было… но машина упёрлась в какие-то балки, и Макс успел нас вытащить, следом ехал мой Лёшка, мы с ним тогда тоже только-только присматривались друг к другу. Вот он нас с Максом с обрыва и снял. А потом Пашка прилетел на вертолёте и забрал Макса, у него рука была сломана, а мы с Лёшкой на машине добирались домой… в общем, дикая история, но я, знаешь, что из неё вынесла? Жить надо сегодня. Вот сейчас, в эту самую минуту, потому что следующей может у тебя и не быть. И близким говорить, что любишь их, надо каждый день, потому что завтра может не наступить. Вот он, седьмой роддом, приехали.

– Если ты будешь так гонять, то какой-то день может стать для тебя последним.

– Ты говоришь как мой Лёшка. – Ника хихикнула. – До чего же скучно жить, когда всё известно и правильно. А ведь всё может оказаться совсем наоборот.

– Что – наоборот?

– Да всё. – Ника серьёзно посмотрела на Лену. – Вот ты живёшь и поступаешь правильно, и до того всё правильно, что даже тошно. А потом тебя сбивает машина. Например.

– Типун тебе на язык!

– Не надо мне типун. Просто сама подумай: вот Ровена уговорила Павла оттащить её в душевую. Это неправильно, ужасно и безответственно. И в результате осталась жива.

Тут Лене возразить оказалось совершенно нечего, и пока она придумывала ответ, Ника припарковалась и посмотрела на неё. И Лена снова подумала: Ника понравится Ровене, когда они познакомятся поближе, обязательно понравится.

– Как зовут эту врачиху?

– Паркина Жанна Дмитриевна. – Лена вдруг подумала о том, кто будет хоронить Варвару. – Надо потом в больнице узнать, где тело Варвары. А то найдём девочку, она подрастёт и знать не будет, где её мать похоронена.

– Я Семёныча попрошу, он узнает. – Ника открыла дверцу. – Идём, что ли.

– Идём.

Они вышли в прохладное утро, и Лена порадовалась, что они так рано встали – жара ещё не успела приняться за городские улицы.

Над регистратурой висел список врачей с часами приёма, Паркину они нашли сразу, но вот незадача – её приёмные часы оказались ближе к вечеру.

– Если вы хотите попасть именно к Жанне Дмитриевне, то на приём талонов нет на неделю вперёд. Но вы можете обратиться в платный центр, он здесь же, при нашей больнице на втором этаже. – Девушка из регистратуры показала им рекламу. – Жанна Дмитриевна сейчас ведёт там приём, платите в кассу, и она вас примет.

Переглянувшись, Ника с Леной, не сговариваясь, пошли в сторону кассы.

– Видишь, как тут дело поставлено: на приём не попасть, потому что он бесплатный, а через кассу – хоть сейчас.

– Ника, ты возмущаешься, словно где-то по-другому. – Лена состроила презрительную гримасу. – Кругом одно и то же, бесплатная медицина иной раз таким боком вылезает, что ну её.

– Семёныч не такой…

– Валентин, может, единственный в своём роде – бессребреник и талант. – Лена протянула кассирше деньги и получила чек. – Всё, идём. Так я говорю – Валентин один из немногих, для кого врачебный долг превыше всего. А в основном они, жанны дмитриевны, марьи ивановны и прочая требуха, умеют только деньги качать. Посмотришь, она сейчас поставит мне какой-то несуществующий диагноз и будет считать, во что мне встанет лечение.

– Да ну… это совсем уж.

– Идём, святая простота, я тебе это продемонстрирую.

– Зачем? Может, просто зайдём и скажем…

– Ага, вот так просто зайдём и спросим: а не вы ли, гражданка Паркина, наблюдаете беременных проституток и принимаете нелегальные роды? И она, вся такая раскаявшаяся, упадёт кому-нибудь из нас на грудь и станет, умываясь слезами стыда за содеянное, каяться. Ты сама-то в это веришь? Нет, мы пойдём другим путём, как говаривал дедушка Ильич. Кстати, я в толк не возьму, отчего его всегда честят дедушкой, если умер он пятидесяти с небольшим хвостиком лет от роду? По идее, крепкий ещё мужик был, и уж никак не дед.

– Да какая разница. – Ника удивлённо посмотрела на Лену. – Он-то здесь при чём?

– Дурацкая привычка – если случается что-то экстремальное, мне в голову лезут разные отвлечённые глупости. Не знаю, почему. Вот кабинет, заходим.

Покойная Варвара описала Жанну Дмитриевну Паркину абсолютно точно: высокая полная брюнетка лет под пятьдесят, с белым лицом и большими карими глазами, глядящими доброжелательно и внимательно. В ушах серьги с крупными сапфирами.

– А почему вдвоём?

– Я… – Лена опустила глаза. – Просто я…

– Боится она. – Ника подтолкнула её в кабинет. – Вот, пришлось силком тащить.

– Ну, зачем же – силком. – Жанна Дмитриевна улыбнулась. – Проходите, не стойте. Бояться здесь нечего, страшного ничего нет, а посещать врача нужно регулярно, иначе можно прозевать серьёзную болезнь, запущенные болезни лечить сложно, проще обнаружить недомогание в начальной стадии.

Лена сделала вид, что испугалась, попятилась и выскочила из кабинета. Ника, смущённо улыбнувшись, пробормотала: «Извините», – и тоже выскочила вслед за ней.

– Ты что делаешь?!

– Ника, мы теперь знаем, что она – это она, а значит, Варвара не врала, по крайней мере в этом. – Лена подтолкнула Нику к лестнице. – Глупо спрашивать её в лоб прямо в кабинете. А если она позвонит преступникам? Нет, я в самый последний момент передумала. Мы вот что сделаем – пойдём на ту квартиру, как будто счётчик проверить надо, и посмотрим, есть ли там кто, и у соседей расспросим, если что.

– А эта? Паркина?

– Никуда она от нас не денется. Встретим её после работы, стукнем по башке, оттащим и расспросим, но так, что она нас потом узнать не сможет.

– Ну, ты уж… совсем. – Ника даже попятилась. – Это уголовщина какая-то.

– Рисуй теми красками, какие у тебя есть. – Лена протянула руку. – Ключ от машины давай, я поведу. Ты привлекаешь внимание.

– Но…

– Ника, мы должны быть незаметны, как моль на чернобурке. А ты ездишь так, что нас обязательно заметят. Не спорь, давай ключи.

Ника нехотя протянула Лене брелок.

– Ты иногда такая же скучная, как Лёшка и Семёныч.

– Ничего, сейчас повеселимся. Вот киоск, сходи, купи две шариковые ручки попроще и большой дешёвый блокнот.

Ника вышла, а Лена, вздохнув, откинулась на спинку сиденья. Ну вот, они были в шаге от величайшей глупости! Хорошо, что она вовремя одумалась. Тяга Ники к приключениям заразна. Лена попыталась вспомнить, когда ещё она совершала такие безумные поступки, и получалось, что очень давно, ещё вместе с Ровеной, когда была жива бабушка Люся Салтычиха. А потом уже не было ни весело до холодной щекотки в животе, ни интересно, потому что наступила жизнь, в которой не оказалось места вот такому – взахлёб – куражу и счастью. И последние двадцать лет Лена провела в рамках, предписанных социумом, играя кем-то написанную для неё роль. А жизнь тем временем прошла мимо, вообще всё прошло мимо. И нужно снова всё начинать заново, чтобы чувствовать себя живой и необходимой.

– Держи.

Ника плюхнулась на сиденье и протянула Лене эскимо.

– Давай съедим, пока не растаяло. – Ника запихнула в сумку большой блокнот на пружине и принялась очищать эскимо. – Ну, чего зависла? Трескай, это хорошее мороженое.

Лена улыбнулась и стала снимать фольгу с холодного цилиндрика.

Дом на улице Космической оказался длинной блочной хрущёвкой, стоящей в ряду точно таких же зданий, когда-то выкрашенных в разные цвета, теперь краска облезла и вылиняла, и строения стали похожи на шанхайские трущобы. Те жильцы, у кого были деньги, отсюда давно уехали, купив себе квартиры в домах получше, а здесь остались доживать старики да алкоголики. Ну, и молодые семьи с детьми, которым по карману только такое жильё, тоже осели здесь.

– Надо же… – Лена вздохнула. – Давненько я не бывала в таких местах.

– Видела бы ты барак, в котором мы нашли нашу Стефку! – Нику даже передёрнуло от воспоминания. – Там у людей канализации не было, они горшки свои из окон выливали, можешь себе представить?

– Нет.

– То-то. Так что здесь ещё ничего, нормально. Вон, смотри, старухи по скамейкам расселись. Будем изображать Энергонадзор?

– Не стоит, они уже видели, что мы на машине приехали, а инспекторы Энергонадзора ходят пешком. К тому же старухи могут знать своего инспектора, я уверена, что знают. – Лена подумала. – Лучше представимся помощниками депутата, будем спрашивать, какие где проблемы в плане ремонта домов и площадок. Видела, качели сломаны? Ну, делай вид, что пишешь, а я типа буду диктовать. Подожди, очки надену.

– У тебя очки есть?!

– Там стёкла простые, я иногда для солидности надеваю. Отчего-то люди в очках не вызывают недоверия у окружающих. – Лена достала из сумки футляр с очками. – Не раз убеждалась, что простые граждане относятся к очкарикам покровительственно и снисходительно.

– Невероятно…

– Ника, я изучала психологию продаж и общения. Поверь мне на слово. Старушки отнесутся ко мне без настороженности из-за очков, а к тебе – из-за твоей комплекции и наивной улыбки.

– Ну, спасибо…

– Ладно, не куксись. – Лена ткнула Нику пальцем в бок. – Пошли.

Они нырнули в ближайший подъезд, полный запахов кошек, стряпни и мокрых половиков.

– Фу, ненавижу такие ароматы. – Ника брезгливо поморщилась. – Идём отсюда.

– Погоди, не так быстро. Постоим ещё. – Лена рассматривала двор через щели в двери. – Вряд ли Варвару выпускали днём гулять, слишком людно. А вот врачиху могли здесь видеть. И этих двоих, Герасимову и Данилова.

– Даже если видели, мы же не покажем им фотки для опознания.

– Конечно, нет. Смотри!

Зеленоватая машина въехала во двор и припарковалась у соседнего подъезда. Из неё вышла маленькая худая женщина с крысиным жёлтым личиком и узкими тёмными глазами. Окинув двор взглядом, она достала с заднего сиденья пакет, явно тяжёлый, и скрылась в подъезде.

– Видела? – Лена замерла от восторга. – Это же она! Герасимова! Та, с фотки!

– Ага. – Ника задумчиво посмотрела на свой сотовый и начала искать номер в телефонной книге. – Ненавижу эти сенсорные телефоны… то ли дело кнопочные, всё просто, так нет же, купил мне Лёшка этот выпендрёж, теперь я не знаю, как с ним управляться… ага, вот, нашла. Блин, не хотела я… но, видать, судьба такая.

– Ты что делаешь?!

– Звоню Павлу, что ж ещё.

– Ника!

– Просто поверь мне. – Ника взяла Лену за руку. – Поверь мне: я знаю, что делаю. Причём нам с тобой грозят все казни египетские, но я всё равно это делаю, значит, уверена в правильности своего решения. Привет, Паш!

Павел уже ответил Нике.

Через минуту Ника осталась с отключённым телефоном в руках. Виновато покосившись на Лену, она предложила:

– Идём в машину. Они сейчас будут здесь.

– Что он тебе сказал?

– Кроме того, что они едут? – Ника хмыкнула. – Сказал, что оторвёт нам обеим наши пустые головы. Прямая цитата. И велел ехать домой.

– Но мы же не поедем?

– Ещё чего! Конечно, не поедем. – Ника сунула телефон в карман. – Вдруг эта мерзавка выйдет раньше, чем они приедут? Мы сможем проследить, куда она двинет.

– Тоже верно. – Лена задумалась. – Ведь если она здесь – эта Нина, значит, в квартире живёт кто-то, пакет у неё в руках из супермаркета «Восторг», скорее всего, там продукты. В «Восторге» лучшие в городе овощи и фрукты, и творог как домашний, что как раз нужно беременным.

– А ведь ты права. – Ника подтолкнула Лену из подъезда. – Надо же, мне и в голову не пришло, я на пакет внимания не обратила. Точно, там кто-то живёт. Вот наглость какая – использовать ту же самую квартиру!

– Они уверены, что Варвара уже никому ничего не скажет. – Лена села в машину и откинулась на спинку кресла. – Кто бы мог подумать, что у Варвары окажется материнский инстинкт, учитывая, что единственный инстинкт, который у неё вообще был, – это хватательный.

– Ты до сих пор её ненавидишь?

– И никогда не перестану. – Лена задумчиво посмотрела за окно. – Смерть не отменяет того, что человек сделал при жизни. Ничто не отменяет – ни старость, ни болезнь, ни смерть, потому что причинённое зло остаётся злом, и оттого, что причинивший это зло умер или состарился, оно не станет добром и не забудется.

– Но надо же и отпускать.

– Надо. – Лена вздохнула. – Я стараюсь это сделать. Я вот что на днях осознала: Варвара тупо сломала меня. Вот так, походя, необразованная развратная девица сломала жизнь мне, такой умной и успешной. Ведь что бы я ни делала, что бы ни строила в жизни, одно оставалось неизменным: исчезла радость. Ничто не радовало меня, потому что Варвара отняла у меня способность радоваться, понимаешь?

– Да.

– И я ей это позволила, вот что самое хреновое. – Лена стукнула кулаком по коленке, обтянутой джинсами, и скривилась от боли – ссадина никуда не делась. – Я сама ей это позволила. Когда Никита ушёл с ней, я обвиняла её, а Ровена была права: ничего не стоили наши отношения, если всё в один момент развалилось из-за смазливой шлюшки. А я годами страдала, вышла за Сергея, словно пытаясь кому-то доказать, что со мной всё в порядке, а на самом деле самой себе доказывала, хоть и безуспешно в итоге. И все эти годы я жила так, словно Никита наблюдал за мной оттуда, из Америки, – чтобы он понял, какая я офигенная, оценил, что потерял в моём лице… а он жил себе как жил и вряд ли вообще вспоминал обо мне, потому что тогда надо было и о Варваре вспоминать, а ему это вряд ли понравилось бы. И вот мне тридцать пять лет, а итог таков: ни мужа, ни детей, из друзей – только Ровена и Валентин, и то потому, что я знаю их с детства, они уже моя семья, а не друзья. И – всё, что дальше, я не хочу думать.

– Глупая ты. – Ника улыбнулась, словно слушала музыку, слышную только ей одной. – Дальше – жизнь, Лена. Дорога, по которой ты идёшь дальше. Люди, которых ты встречаешь на этой дороге, ведь не все они – дерьмо, кое с кем можно пройти часть пути, приятно беседуя, а ты всё по обочине, по камням. Сама подумай. Например, сидим мы с тобой здесь – ждём Павла, сторожим какую-то негодяйку и за жизнь калякаем. Это тоже дорога, часть жизни, а что впереди – не думай об этом, потому что там, может, вообще ничего нет, может, твоя дорога через минуту закончится, а ты годами всё по обочинам щемилась, думала – когда же жизнь наступит? А она вот. В эту самую минуту и есть. И репетировать встречу с ней не надо, потому что встреча уже состоялась, а ты и не заметила. О, смотри, приехали!

Серый внедорожник припарковался у соседнего дома. Павел с Нефёдовым вышли из него и прошли вдоль ряда подъездов. Павел бросил взгляд на машину, в которой сидели Ника с Леной, и достал телефон. У Ники из кармана тут же раздалось кошачье мяуканье.

– Почему вы до сих пор здесь?

В машине было отлично слышно, что говорит Павел.

– Паш, мы подумали: вдруг она куда-то сдрыснет, тогда мы за ней поедем…

– Идите обе в подъезд, мы за вами.

Ника сунула сотовый в карман и победно посмотрела на Лену.

– Ну, что я говорила? Мы им всё-таки понадобились.

– Понятно, что понадобились. Ломать дверь – слишком шумно, лезть днём на балкон третьего этажа – тоже не фонтан, а если по-тихому, то двум таким мордоворотам эта тварь дверь ни за что не откроет, зато мы с тобой подозрений у неё не вызовем.

– Я не вызову. – Ника хмыкнула. – А ты вызовешь, слишком ты тощая и слишком уж похожа на начальницу, а я вот – нет.

Солнце поднялось высоко, пенсионерки расползлись по квартирам, во дворе было пусто. Ника с Леной вышли из машины и направились к подъезду, в котором полчаса назад скрылась Герасимова.

– Она не выходила, вот её машина. – Лена оглянулась, Павел и Андрей были в десяти метрах от них. – Доставай блокнот, будем изображать помощниц депутата или ещё кого-нибудь.

– Я буду изображать, а ты не показывайся. Одной женщине она скорей дверь откроет, чем двум. – Ника растрепала свои волосы и сняла у Лены с носа очки. – Эх, была не была.

Она вошла в подъезд и начала быстро подниматься по лестнице, а они шли за ней намного медленнее. Всего-то третий этаж, а Ника зачем-то разогналась, словно бежала на короткую дистанцию…

И Лена вдруг поняла, зачем она это делает: растрёпанной, вспотевшей тётке в дурацких очках откроет любой, даже старый параноик, не заподозрит это несуразное существо с наивными синими глазищами в чём-то дурном. Ника права, вид у неё добропорядочный донельзя, даже сам апостол Фома сказал бы: не надо мне показывать царапины, верю!

Ника оглянулась – Павел и Андрей маячили этажом ниже. Лена стояла там же, и все они смотрели на неё. Сделав вдох-выдох, Ника позвонила в дверь.

– Кто там?

Женский голос, самый обычный.

– Проверка водомеров. – Ника показала в глазок блокнот. – Тарифы меняются, надо, чтоб вы расписались за показания ваших счётчиков воды.

Защёлкали замки, а на Лену снизошло наитие. Она громко засмеялась и потащила Андрея наверх.

– Ну, котик, ты же обещал!

Иначе они не успеют, нипочём не успеют войти в квартиру, ведь захлопнуть дверь – минутное дело! И Ника тётке может не успеть помешать, а если попробует, вдруг эта тварь вооружена?

Андрей понял её игру и, рассмеявшись, потащил Лену по лестнице.

– Обещать – не значит жениться. – Он наклонился к ней и попытался поцеловать, Лена выскользнула и побежала по ступенькам, хохоча.

Дверь в квартиру открылась. На пороге появилась уже знакомая им дама – Герасимова.

– Снова тарифы меняются?

– Ой, да, ужасное свинство, понимаете… минутку. – Ника тронула поднявшегося на площадку Андрея за руку. – Простите, вы из какой квартиры? А то мне надо счётчики проверить, чтоб вы дома были и открыли мне…

Лена приблизилась к Нике вплотную и толкнула её в грудь.

– Ты чего к моему мужику лезешь, а?!

– Простите, что? – Ника поправила очки. – Вы меня не так поняли…

– Ходишь тут по квартирам, шалава, знаю я твои счётчики! – Лена снова толкнула Нику, и та, словно невзначай, попятилась спиной на стоящую в дверях Герасимову. – Виснешь на нём прямо при мне?!

Лена снова толкнула Нику, и та спиной втолкнула Герасимову в прихожую и ухватилась за дверь:

– Что вы делаете!

– Да я тебя сейчас…

Дальше всё произошло мгновенно. Андрей, словно желая разнять готовых к драке женщин, вошёл в квартиру, ошарашенная Герасимова попятилась и попыталась протестовать, но Павел уже был в прихожей и закрыл за собой дверь.

– Тихо.

Герасимова дёрнулась к сумочке, оставленной на полке у зеркала, но Павел перехватил её руку и сжал так, что она застонала.

– Не надо, мадам. Будет хуже.

– Кто… кто вы такие? Что вам надо?

– Тихо.

Павел кивнул Андрею, тот прошёл в комнату. Это была двушка, очень светлая и уютная. В гостиной никого не оказалось, кухня и ванная тоже были пусты, и Андрей толкнул дверь в спальню.

Около стены стояла детская кроватка, были разбросаны какие-то вещи, но комната оказалась пустой. Андрей подошёл к большому шкафу и рывком открыл дверцу. Прижавшись к стенке шкафа, бледные до синевы, там стояли две молодые женщины, почти девочки. У одной на руках мирно спал младенец, вторая была явно на сносях.

– Привет, девчонки. – Андрей улыбнулся, ямочки заиграли на его щеках. – Ника, Лена, идите-ка сюда, нужна ваша помощь.

Павел молча вогнал Герасимовой иглу в плечо. Она перестала вырываться и затихла, взгляд её остекленел, но она стояла, и Павел знал: сейчас она будет делать то, что он ей скажет.

– Андрей, доставь девчонок домой, а я с нашей новой знакомой поеду в офис.

– Машину возьмёшь нашу или её?

– Её, наша тебе понадобится. И не задерживайся, жду тебя в офисе.

Он подтолкнул Герасимову к двери, попутно прихватив её сумочку.

17

– Кто… кто ты такой?!

Конечно, истерика – не лучшее средство добыть информацию, но когда ты висишь между полом и потолком в чём мать родила, других способов не остаётся. Тем более что рядом стоит огромный мужик и невозмутимо перебирает содержимое твоей сумочки, высыпав его на стол.

– Я думаю, ты знаешь. – Павел задумчиво взглянул на инструменты, лежащие на металлическом столике. – Сейчас мне нужны ответы.

– Я не понимаю, чего ты от меня хочешь.

– Правды. – Павел остановился на одном из ножей с коротким тонким лезвием. – Понимаешь, у меня очень много вопросов к тебе, но я задам один, он интересует мою хорошую знакомую. Где ребёнок Варвары Тимофеевой? Девочка Яна, которую три месяца назад ты со своим приятелем забрала у матери и куда-то увезла. Куда вы увезли ребёнка и кому отдали?

– Я не знаю никакую Тимофееву.

– Зря. – Павел показал Герасимовой небольшое золотое кольцо с рубином. – Это кольцо Тимофеевой, она спрятала его под паркетом в одной из комнат. На случай, если ты станешь отпираться. Как раз на этот случай. И теперь я знаю, что ты мне лжёшь, а я не люблю, когда мне лгут. Вопрос прежний: где девочка? Куда вы её дели?

– Никуда. Девчонка умерла. – Женщина безуспешно пыталась вырваться, но её руки были надёжно зафиксированы. – Эти проститутки часто рожают больных детей.

– Ответ неверный. Ты снова лжёшь, и меня это морально травмирует. Скоро ты поймёшь, что не стоит меня расстраивать. Я просмотрел твою записную книжку – сплошные инициалы, без имён. Тебе есть что скрывать, и мы застали тебя в квартире, где находились две дамы в известных обстоятельствах. Или ты решила, что мы там оказались случайно? Самое смешное, что я могу тебе сейчас уколоть препарат и узнать всю подноготную. Но ты от него можешь быстро умереть, а мне нужны ответы на все вопросы, до единого, да и вообще это неинтересно – с препаратами. Итак, в третий раз тот же вопрос: где ребёнок? Советую не лгать.

– Она умерла, говорю же тебе!

– Опять ответ неверный. Ты не оставляешь мне выбора. Но потом не говори, что я тебя не предупреждал и не давал шанса. Я трижды задал тебе один и тот же вопрос и дал возможность честно на него ответить. Сейчас я сделаю так, что ты на мой вопрос ответишь честно и я буду точно это знать. Правда, тебе вряд ли это понравится.

– Ты не посмеешь пытать женщину.

– Я бы не назвал это – пытать. Задавать вопросы, не более того. А насчёт твоей ссылки на половую принадлежность, так я не подвержен гендерным предрассудкам. – Павел подошёл к Герасимовой вплотную. – И для меня ты не женщина. Ты вообще не человек. Ты – кусок мяса, который может сказать то, что я хочу знать. Ты – мразь, торгующая детьми, человеческий мусор, который возомнил себя чем-то большим, нежели просто мусор. А потому я с удовольствием поспрашиваю тебя.

– Я ничего тебе не скажу.

– Все вы так говорите. – Павел засмеялся. – Посмотрим, что ты споёшь мне через десять минут. Видишь эти песочные часы? Даже если ты захочешь со мной поделиться своим знанием, ты сможешь это сделать не раньше, чем последняя песчинка упадёт вниз. Если будешь упорствовать, у меня есть и другие часы – там, на полке. Но начнём с десяти минут.

Герасимова всё так же отчаянно пыталась вырваться, но Павел надел наушники и включил музыку. Стены звуконепроницаемые, но уши свои он решил поберечь.

* * *

Девчонки плакали. Всю дорогу Ника пыталась утешить их, пока Андрей вёл машину, но они сидели на заднем сиденье и рыдали.

– Ну-ка, заткнулись. – Андрею надоело слушать рыдания. – По какому поводу скулёж?

– Куда вы нас везёте? Кто вы такие? – Беременная вскинула мокрые ресницы. – Что вы хотите с нами сделать?

– Зажарить и съесть. – Андрей фыркнул. – Какие же вы, бабы, иногда бываете дуры.

Заплакал младенец, Ника встревоженно вскинулась.

– Я покормлю его? – Молодая мать с опаской покосилась на Андрея.

– Покорми, конечно. – Ника обрадовалась, что рыдания прекратились. – Как тебя зовут?

– Света…

– Как же ты влипла, Света, в такую скверную историю? – Андрей тоже был рад, что младенец умолк и девицы перестали рыдать. – Вот кормишь его, а ведь продать решила!

– А что делать? – Света высморкалась в протянутый Никой бумажный платок. – Сама я его не подниму, а тут люди хорошие хотят его взять. Богатые иностранцы, у которых нет своих детей. А я квартиру куплю… и буду знать, что они его любят, что у него всё есть.

– Настало время охренительных историй! – Андрей фыркнул. – Это тебе Герасимова напела?

– Нина, да… меня с ней врач познакомила… я хотела аборт делать, а врач говорит – это опасно, потом детей может уже не быть. И познакомила меня с Ниной. Не могла я домой возвращаться, у меня родители в Новониколаевке, строгие очень, узнают – убьют! Я в Александровск учиться приехала, в пединститут, и забеременела… а месяце на пятом Нина мне достала липовую справку о болезни, я академку оформила, родителям позвонила, типа всё хорошо у меня… вот только…

– Что – только?

– Отдавать его жалко…

Света снова заплакала, прижимая к себе ребёнка.

– А ты? – Андрей посмотрел в зеркало заднего вида на вторую девицу. – У тебя такая же душещипательная история?

– Не хочу об этом говорить. – Она уставилась в окно. – Куда вы нас везёте?

– Пока поживёте там, куда я вас доставлю, а дальше видно будет. Как тебя зовут?

– Лиза. Вы зря в это дело сунулись. Они всё равно нас найдут.

– Ну, найдут и найдут. – Ника нахмурилась. – Тебе рожать-то когда?

– Недели через две. У меня девочка будет, УЗИ показало.

– Девочка – это хорошо. – Ника улыбнулась успокаивающе. – И вы всё время вместе были в той квартире?

– Нет. – Лиза покосилась на Свету, укачивающую младенца. – Я в массажном салоне работала, там некоторые клиенты любят беременных. – Ну, а три дня назад перевезли меня сюда, рожать-то совсем скоро, куда уж в салоне.

– Денег пообещали?

– Пообещали. – Лиза вздохнула. – Только что-то мне стрёмно стало, я хотела сбежать… но от них не сбежишь. И куда я потом с младенцем? Тем более что скоро рожать, а у них и в больницах, и в полиции всё схвачено. Вот и сидела, нытьё этой курицы слушала.

– Ну, чего ты…

– Потому что дура ты, Светка. У тебя родители живы, не алкаши, не бродяги – подумаешь, надают затрещин, велика беда! Потом простят же, а ты влезла в это говно!

– А тебе что, идти некуда? – Ника с сочувствием смотрит на Лизу.

– Я детдомовская. Куда мне деваться, ни кола ни двора. Понятно, что если бы денег мне заплатили, я бы могла квартиру себе купить, тогда уж можно по-другому жизнь строить, хоть было бы за что зацепиться, а только я сейчас думаю, что никаких денег нам никто платить не собирался.

– Почему ты так решила?

– Да так, догадалась. – Лиза зло прищурилась. – Я ведь только Нину эту и видела, а вчера приезжал с ней парень один, вот его я знаю хорошо. Он меня не знает, а я его запомнила. Зовут его Владимир, возраст где-то за сорок. И я вспомнила, где его видела: два года назад обслуживали мы сауну при ночном клубе «Сова», что на Набережной. Клуб там для отвода глаз, а на самом деле все серьёзные люди там свои дела решают, и тогда там они собирались, Владимир этот был на побегушках у одного очень страшного типа. Не знаю, кто такой, но как посмотрит – просто мороз по коже. Я всего месяц как была в деле, только-только из интерната выпустилась, меня мой тогдашний сутенёр на вокзале подобрал – ехала куда глаза глядят. Ну и платили неплохо, и клиентура солидная, им всем малолетки нравились, вот и просили помоложе девчонок, так что меня взяли в числе прочих. Они перепились быстро и нас особенно не стеснялись, потому что за людей не считали, говорили почти свободно, и я разговор один подслушала… случайно, понимаете, чисто случайно! Говорили о товаре, и я поняла, что товар этот – человеческие органы. Они перевозят людей, детей даже, у них транспортная компания есть, и дальнобои в своих грузовиках в потайных ящиках за границу вывозят живых людей, а там уж… Я тогда испугалась очень и никому не сказала, а вчера вслед за этой Ниной приехал мужик, привёз подгузники, еды всякой и врачиху – осмотреть нас и ребёнка. И вижу – это он, тот Владимир, у меня хорошая память на лица, я его сразу узнала! Ну, тут я всё и поняла. Светке говорить не стала. Сегодня думала линять.

Света в ужасе зашлась слезами, а Лиза отвернулась к окну.

– Потому я и говорю – они нас найдут. Это же деньги какие!

– Приехали. – Андрей притормозил у дома Ники. – Вытряхивайтесь, и хватит ныть. Что-нибудь придумаем, чего зря себя накручивать. Пусть вас поищут.

Навстречу им уже спешила Стефания Романовна, а перед ней по дорожке бежал серый полосатый кот.

* * *

Андрей открыл дверь подвала своим ключом. Павел ему выдал дубликат на всякий случай, и сегодня он впервые им воспользовался. Спустившись по ступенькам, он прошёл по небольшому коридору и вошёл в помещение, где у Павла было разнообразное оборудование. Присев за компьютер, Андрей занялся тем, что хорошо умел, – поиском информации.

Конечно, будь он за границей, найти сведения было бы проще – сверить съёмки с уличных камер наблюдения, прогнать интересующих людей по базе программы распознавания лиц. Здесь всё было сложнее. Общая база для программы распознавания лиц пока только создавалась, а то, что сделал в последние годы Павел, было хоть и намного больше, но всё равно недостаточно.

Андрей недовольно поморщился и вывел на принтер рисунок со своего карманного компьютера, одновременно копируя его в программу. При помощи Лизы он создал на своём компьютере приблизительный фоторобот того «очень страшного типа», о котором поведала девушка. Конечно, прошло много времени, но Андрей вынужден был признать, что память у девчонки оказалась очень цепкой, и фоторобот даже можно с натяжкой назвать узнаваемым, вот только Андрей сомневался, что из его затеи что-то получится. Он сделал это по привычке отрабатывать все источники информации, как он сам говорил, досуха. А потому, пока Лиза оставалась в гостиной Ники, он подсел к ней и попросил помочь. Девчонка ныла, злилась, но тем не менее помогла чем смогла.

Андрей специально не пошёл дальше по коридору, металлическая дверь в тупике была закрыта, а это значит, что Павел ещё работает, и Нефёдов не хотел ему мешать. Тем более наблюдать за его работой. И хотя он не питал к Герасимовой никаких добрых чувств и искренне считал, что ей больше незачем засорять земной шар, тем не менее Андрею не хотелось видеть процесс допроса. Дело было не в его гуманности и не в чистоплюйстве, ну, вот так он был устроен.

Изображение загрузилось в базу. С экрана смотрел мужчина с тяжёлыми веками, крупным носом и глубокими носогубными складками. Конечно, лицо узнаваемое, но Андрей понимал, что многие подробности продиктованы эмоциональным восприятием свидетельницы, её интуитивным страхом перед этим человеком.

Программа включилась, Андрей знал, что это может быть достаточно долго – в базе миллионы лиц, а у него не фотография, а рисунок, сделанный со слов девчонки, вспоминавшей события двухлетней давности. Решив сварить кофе, он загрузил кофеварку и достал из навесного шкафчика пачку крекеров и банку апельсинового джема.

Подвал был оборудован добротно. Полная автономия по освещению – мощный генератор обеспечивал работу всех приборов и устройств. Вода поставлялась из трубы, врезанной в основной трубопровод. По документам этот подвал принадлежал некой фирме, и им никто не интересовался: частная собственность. Тем более что беспокойства жильцам никакого.

– Кофе – это хорошо. – Павел вошёл в комнату и принюхался. – Сейчас бы чего посущественней… Ну, да ладно. Рассказывай.

Им легко было работать вместе, Андрей иногда думал, что если бы в его бытность на службе в Конторе Павел был в его группе, то не попали бы они в ту последнюю передрягу, в которой потеряли половину состава, а сам он оказался вне игры.

– То есть вы и девок привезли к Нике? – Павел хмыкнул. – Где же вы их там разместили?

– Как раз две комнаты в мансарде они заняли. А куда их было девать? Майя у Матвеева вот-вот должна родить, ей в эту историю лезть нельзя, даже знать нельзя, а у Панфиловых ветрянка. Куда новорождённого и беременную бабу – к ветрянке? И знать, что Панфилову, что Матвееву, подробности этой истории ни к чему, хватит того, что они в общих чертах знают. – Андрей достал чашки и разлил кофе. – Вот, крекеры с джемом, райская еда, бери. Разместили девок, конечно. Та, что с младенцем, просто девочка из провинции, родители строгие, она залетела на какой-то вечеринке в общаге по пьянке, не знает даже от кого. Побоялась родителям признаться, дура малолетняя, а врачиха в женской консультации дала ей телефон Герасимовой, а уж та ей золотые горы наобещала. Ну а теперь, когда она осознала, во что вляпалась по глупости, сам понимаешь… А вторая всё понимала – проститутка из массажного салона, эта отлично знала, что почём, но не знала всю подноготную. Вот фоторобот составил с её помощью – может, и выстрелит. А у тебя что?

– Клиентка была со мной предельно откровенна. – Павел отпил кофе и откинулся в кресле. – Надо нам с тобой посетить ночной клуб «Сова», потому что именно там обитает Владимир Данилов, и только он знает человека, который, собственно, и курирует все дела с человеческим товаром. Сама она этого типа никогда не видела. Зато опознала нашу даму, которую ребята охраняют в шестой больнице. Это Алиева Джамиля, работает в эскорте, в последнее время была содержанкой какого-то мутного типа, Герасимова его не знает, видела один раз с Даниловым.

– Понятно. А девочка где? Ну, Ленкина племяшка.

– Говорит, что вывезли её давно, в Испанию вроде. – Павел поморщился. – Сказала, семейная пара оттуда заказала ребёнка. Клялась, что это правда – учитывая обстоятельства, я склонен ей верить. Кстати, на младенца, что мы в квартире на Космической нашли, тоже есть покупатель, завтра должна совершиться сделка, так что сегодня, я думаю, Свету эту не будет искать только ленивый. Они ведь какую систему интересную придумали: ребёнок рождался, и первые пару месяцев его оставляли с матерью, чтобы она его кормила. Заботились о качестве товара, понимаешь? Если его сразу от матери отнять, какая-то травма получается, а эти всё по науке делают, сволочи. Потом девок кого куда, иногда на Ферму, иногда на органы, иногда в расход.

– На какую ферму?

– Андрюха, мерзкие вещи поведала мне наша гостья. – Павел болезненно поморщился. – Ты меня знаешь, впечатлить меня чем-то сложно, но тут даже я проникся. Прикинь, эти твари берут родивших девок, через какое-то время осеменяют их, те снова беременеют и рожают, и так – пока не износятся. Пять, шесть раз, кто-то больше, кто-то меньше.

– Боже мой… – Андрей содрогнулся, представив это. – И где эта Ферма?

– Наша гостья не знает, ей о Ферме как-то Данилов сказал. А значит, надо найти этого сукина сына. – Павел тряхнул головой, словно отгоняя кошмар. – Ты прикинь, что они творят! Но и это ещё не всё. Практикуется услуга суррогатного материнства. То есть проращивают эмбрион заказчика и подсаживают его суррогатной матери. Согласия у неё не спрашивают, как ты понимаешь. При этом есть врачи, причём во всех странах, которые держат клиники и работают на этот синдикат, или как его ещё назвать. Они участвуют в этом бизнесе, они важная часть легализации таких младенцев, потому что ведут записи в своих клиниках, якобы наблюдая тётку, для которой такая вот суррогатная мать вынашивает ребёнка. Клиники эти очень почтенные, с репутацией, так что документы сомнений не вызывают. Ты размах этого бизнеса представляешь? Наркобароны мне кажутся сейчас невинными овечками, я практически ностальгирую по тем временам, когда вопрос был только в наркоте. Они там целую лабораторию держат для процедур с суррогатными матерями, прикинь!

– Но почему официально нельзя это сделать?!

– За границей, да и у нас тоже, непросто найти суррогатную мать. К тому же процедура передачи ребёнка сложная, и суррогатная мать может, например, вообще потребовать встреч с ребёнком, если использовалась её яйцеклетка, а то и вовсе попытаться отсудить опеку, в Европе и США, например, бывали такие случаи. И бумажный след остаётся, как при обычном усыновлении, есть опасность, что ребёнок узнает или явится, опять же, биологическая мать и потребует права опеки, а это суды, нервы и деньги. А так пара уезжает, например, в другую страну, где есть врач, который обслуживает эту преступную сеть, но их самих там никто не знает. И жена изображает беременность. Или одинокая женщина, которая вообще не может рассчитывать на то, что ей позволят усыновить ребёнка. Они уезжают, и даже если со временем вдруг возникнут вопросы – вот вам свидетельства того, что ребёнок их, родной: анализ ДНК, фотографии женщины на разных стадиях беременности, свидетельства соседей, видевших её живот, и медкарточка из солидной уважаемой клиники, в которой есть всё, от анализов до фотографий УЗИ. А главное – даже делается иногда искусственный рубец, как от кесарева. Прикинь, каков размах, доказать что-то очень сложно, да практически невозможно! Девять месяцев дама надевает муляж, изображающий живот на разных стадиях беременности, а между тем ребёнок растёт на Ферме, и когда он рождается, его передают родителям, в карточке делается запись, а при желании могут и видео родов снять – путём монтажа. Такая услуга полным пакетом стоит где-то полтора миллиона долларов, но есть люди, которые готовы платить, лишь бы избежать прелестей системы, таких немало. Закладывают недвижимость, продают активы, готовы на всё, чтобы стать родителями. А сирот всё больше…

– Система прогнила и зарегулирована, вот преступники и пользуются этим. Что-то ещё?

– Что-то ещё. – Павел поставил чашку на стол и поднялся. – Влезли мы с тобой, Андрюха, в очень неприятное дело, и выйти из него живыми нам, может быть, не светит. И ладно бы сами влезли – так ведь и девок втравили, и Нику с Лёхой тоже.

– Думаешь, всё так плохо?

– А ты думаешь по-другому? Тут ещё со мной история непонятная. Кто-то меня похитил, а что хотели и кто это был, я понятия не имею. Ровену сегодня ночью пытались убить, и то, что она осталась жива, – чистая случайность, которую могут исправить. Кому она помешала? Кто-то знает, что она вывезла меня с пляжа. Кто-то знает, как я отношусь к ней. И думает, что я мог рассказать ей… ну, нечто.

– Что?

– То, что я забыл. Они же не знают, что я всё забыл. – Павел вздохнул и долил себе ещё кофе. – В «Сову» днём идти бесполезно, Герасимова сказала, что днём там никого, кроме охранников и уборщиц, нет, а вот часов с семи вечера начинает подтягиваться народ. Данилова мы именно тогда можем застать в этом гнезде порока.

Андрей фыркнул – его забавляла манера Павла выражаться старыми штампами, и даже сейчас привычка язвить Олешко не изменила. Гнездо порока – надо же. И ведь кто-то на полном серьёзе употребляет это высокопарное выражение, за километр отдающее ханжеством.

– Охрану в Озёрном я усилил. Панфилов и Матвеев вернулись туда вместе с детьми и стариками, так что держим оборону. – Андрей искоса взглянул на Павла. – Похоже, нам с тобой очень нужно знать, что же такое ты забыл.

– Просто мысли мои читаешь. – Павел устало потёр переносицу. – Едем к твоему старику в Золотово. Давай звони ему, а я пока переоденусь.

Запищал компьютер – программа распознавания лиц нашла совпадение.

– Ох, ни хрена себе…

Павел с Андреем переглянулись.

– Так он наш, из Конторы. – Андрей провёл рукой по светлому ёжику волос. – Твою мать, Паш, твою мать растак! То-то я чувствую, что почерк знакомый! Адвоката пытал кто-то умелый, с секретаршей промахнулись только, а так… И в доме Лаврова не нашлось ничего, что было бы нам интересно, выгребли всё, забрали телефон и комп спалили. И убили его профессионально, сигнализацию обратно выставили, тут только наш декодер годится, чтоб очень быстро это сделать. Я тогда ещё подумал, но отмахнулся – не может быть. И в Ровену стреляли вполне профессионально. И вещество, которое тебе вкололи, используется у нас в Конторе тоже… и это наш Густав.

– Не совсем наш – из бывших. Я сюда наш архив на всякий случай закачал, когда базу свою создавал. – Павел уставился на Андрея, пытаясь свести всё вместе. – Подожди. Ты всё смешал в кучу. Адвоката убил тот, кто имеет отношение к торговле детьми. И этот деятель – тоже. А Лаврова убрали те, кто нанимал его притащить меня обратно…

– В подвал ночного клуба «Сова», Паш. Именно там этот деятель, наш бывший сослуживец, и бывает. Именно там его видела Лиза – беременная девчонка, что в квартире была. Всё сходится в этой единственной точке, понимаешь?

– Ты хочешь сказать, что дело с торговлей детьми, в которое мы вляпались из-за Елены, и моё похищение – как-то связаны?

– Паш, а что ещё я могу думать? – Андрей откинулся в кресле и выпрямил ноги, отдыхая. – Похоже, ты забыл не только то, что происходило в том месте, где тебя держали. Ты основательно забыл ещё что-то, и я думаю, что же это было.

– Звони своему старику. Нужно попробовать вернуть воспоминания, и если есть хоть малейший шанс – надо его использовать.

Андрей взялся за телефон, а Павел решил было позвонить Ровене, но передумал: вдруг она спит? Он вспомнил тесную душевую, запах шампуня и ощущение мокрой ладони Ровены, направляющей его руку со шлангом, и решил – нет, не станет звонить.

– Старик нас примет. – Андрей, наблюдавший за терзаниями Павла, понимал его как никто. – Но я предлагаю взять с собой эту девицу, Джамилю. Думаю, у неё та же проблема.

– Она в больнице.

– Её сегодня выписывают, физически она здорова, но идти ей некуда. Охраняют её скрыто, пока ею никто не интересовался, так что мы вполне можем сказаться родственниками.

– Особенно ты можешь сказаться родственником женщины по имени Джамиля. – Павел засмеялся, глядя на волосы Андрея, хоть и подстриженные очень коротко, но что они абсолютно белые, видно было отлично. – Давай поехали, время не ждёт.

18

Припарковавшись недалеко от больничного корпуса, Андрей достал телефон и набрал номер старшего группы охраны. Не получив ответа, он нахмурился и посмотрел на Павла.

– Что-то происходит.

Они вышли из машины и двинулись в сторону больничного корпуса, где должна была быть рассредоточена группа из четырёх охранников. Густой кустарник, разросшийся вокруг здания, подступал к самым стенам, его не убирали, потому что на это, видимо, не было денег, и именно там Андрей оставил охрану, которая наблюдала за палатой незнакомки.

Сейчас охранников не было. Андрей снова набрал номер старшего, но ответа не получил.

– Смотри.

Метров за двести от приёмного покоя, за кустами сирени, стоял синий седан, точно такой же, как тот, что преследовал на Острове Лену и Андрея. Какой-то мужчина вывел из дверей приёмного покоя девушку, одетую в серый больничный халат, она шла с ним абсолютно безучастно, как заводная кукла.

– Хотел бы я знать, где наша охрана.

Зазвонил сотовый, и Андрей, выругавшись, взял трубку.

– Где вы, чёрт вас подери?!

– Андрей Васильевич, ты же сам позвонил и велел сворачивать пост. – Старший группы был явно обескуражен. – Полчаса назад мы выдвинулись на базу.

– Я? Велел сворачиваться?

– Ну да. Что я, твоего голоса не знаю?

– С какого номера я звонил?

– Так номер был скрыт. Но ты спросил, всё ли тихо, и велел снять пост. А что, я неправильно понял?

– Ничего, всё правильно.

Андрей с Павлом переглянулись: старый трюк – узнать номер охранников через базу оператора, вычислить старшего группы и позвонить, используя голосовую программу. Конечно, это оборудование не продаётся в любом магазине, но у кого-то оно есть. И позвонили для того, чтобы спокойно умыкнуть из больницы беспамятную Джамилю.

– Парня узнаёшь? – Андрей сделал несколько снимков. – Вроде бы его личность мне смутно знакома… не помню, где его видел…

– Да в нашей Конторе ты его видел. – Павел даже крякнул от раздражения. – В списках лиц, чьё устранение желательно. Борис Строганов, бывший мой коллега, умелец задавать вопросы. Уволен с позором, за связь с преступными группировками – использовал свои умения для них. Убрать его не успели, ушёл, отправив на тот свет шестерых оперативников, с тех пор в розыске. Инструкция – убивать его сразу, не пытаться взять живым. А мне этот парень нужен именно живым, понимаешь? Если кто и мог меня обработать так, как это было сделано, то только он. И с адвокатом он управился – быстро, грязно и эффективно. Видишь, как девица покорно шагает? Вколол ей то, что я вколол Герасимовой, действие препарата продлится по такой жаре где-то полчаса, но в эти полчаса ты ей скомандуй шагнуть в огонь, и она шагнёт. Вот чёрт, взять его сейчас – значит устроить перестрелку у больницы, а этот гад с нарезки слетает очень легко.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда, откуда и ты. Мне регулярно присылают фотографии вместе с досье. – Павел хмыкнул. – Как и всем бывшим сотрудникам. Мы ведь в запасе, из Конторы никто навсегда не уходит, ты же сам знаешь. Но в отличие от тебя я эти досье внимательно изучаю, а ты – нет, ты на Контору обижен. Но лицо этого деятеля и в твоей памяти зацепилось.

У машины девушка остановилась – видимо, босой ногой наступила на что-то острое. Болевые ощущения ослабляют действие препарата, Павел это отлично знал. Строганов что-то сказал ей и дёрнул за руку, она послушно сделала шаг, и тут оказалось, что идти ей некуда. Посреди лба у Строганова вдруг откуда-то взялась тёмная дыра, и он мягко осел на гравий. Девушка остановилась, глядя прямо перед собой. Павел, не долго думая, ринулся к ней.

– Пашка!

Андрей огляделся – стрелка нигде не было, да он знал, что никого не увидит, это было просто инстинктивное движение, он сам на себя разозлился за это, надо же, словно новичок, инстинктивное, блин, движение! Если бы стрелок был рядом, то тело Строганова отбросило бы на пару шагов, а так он просто сложился, как марионетка, которой обрезали нитки. Похоже, стрелок далеко – может, метров за триста отсюда, а это значит, что и он сам, и девушка, и Павел запросто могут стать следующей мишенью.

Павел тем временем взял Джамилю за руку. То, что он с ней находится на линии огня, он знал отлично. Но и оставить ничего не осознающую девушку он тоже не мог.

В кармане ожил сотовый, и Олешко машинально взял трубку.

– Не дёргайся. – Знакомый голос звучал насмешливо. – Забирай девку и уезжай, вечером увидимся в каменной беседке. Я знаю, что этот гад был тебе нужен живым, но поверь мне на слово: мёртвый он гораздо полезнее.

Павел и сам это понимал. Строганов был одной из легенд Конторы, мэтр и художник. И когда оказалось, что он работает не на ту сторону, это стало для многих неприятным открытием. А уж когда он принялся убивать вчерашних коллег, выглядело это так, словно он показывал Конторе «фак» – мол, никто из вас меня не достанет.

И он был прав, достал его не их, конторский, а Пупсик. Что тоже неплохо, кстати. Вряд ли он станет афишировать свою причастность к данному деянию – что касается публичного признания заслуг, то здесь Пупсик отличается скромностью.

– Хорошо, до вечера.

Павел кивнул Андрею, и вместе они обыскали труп. Густые кусты сирени укрыли их от любопытных взглядов, но они всё равно торопились – не ровен час, на дороге появится другая машина. Найдя ключ, они открыли багажник и запихнули труп туда. В карманах ничего, кроме ключей и денег, не оказалось, даже телефон остался в машине, и это был самый простой мобильник, без следящего устройства.

– Ишь ты, подстраховался. – Андрей закрыл машину и выбросил ключ в заросли. – Только на всякого хитреца довольно простоты, а проще пули ничего на свете нет. Ты уж, Паша, мог бы мне сказать. Раз мы в одной лодке.

Павел подтолкнул безвольно стоящую девушку в сторону их машины:

– Идём, Джамиля. Купим тебе одежды какой-нибудь.

Усадив её на заднее сиденье, Павел посмотрел на Андрея.

– Ничего не спрашивай. Поехали на Сталеваров, там магазин женской одежды, надо её одеть.

Андрей хмыкнул и развернул машину, девушка безучастно таращилась в пространство.

– Это же он, гад, охрану нашу отозвал. – Андрей прокручивал в голове все промахи и сердился. – Но кто же знал…

– Сто раз говорил – давай пароли раздадим, а ты – детский сад, детский сад! А на такой вот случай пароль бы очень сгодился.

– Паш, не морочь мне голову. Работу над ошибками сделаем потом, успеется. Ты лучше скажи, что значит – ничего не спрашивай? Нет, приятель, не надо сейчас секретов. Не в той мы с тобой ситуации. Кто снял Строганова?

– Есть один парень, я с ним несколько лет назад по одному делу пересёкся. – Павел осторожно подбирал слова. – Из свободных охотников. Здесь у них гнездо, так сказать, в баре «Козырная семёрка» сидит координатор и принимает заказы.

– На что?

– На всякое. – Павел вздохнул. – Андрей, ты же сам понимаешь. Эта братия… вечная. Но конкретно этот – мой друг, как бы странно это ни звучало. И он меня страхует – как сам это понимает.

– Он хоть знает, кого убил?

– Думаю, лишь отчасти, и ему это неинтересно. Он счёл его угрозой, от существования которой больше вреда, чем пользы. Я же его не контролирую, он действует сам. Но знаешь, я привык доверять его суждениям. И он прав, говоря, что мёртвый палач лучше живого. А нам останется Густав, он в этом тандеме главный, потому что внешность Строганова описала мне Герасимова в порыве откровенности, а Густава даже она никогда не видела. Останови здесь, я зайду в магазин и куплю девчонке шмоток. – Павел открыл заднюю дверцу, распахнул халат на девице и прикинул размеры, потом осмотрел её ступни. – Сидите здесь, я мигом.

– Куда ты торопишься?

– Действие препарата скоро прекратится, а её ещё одеть надо, и лучше бы это сделать, пока она ничего не соображает, а то ведь визга не оберёмся.

– Тоже верно.

Павел исчез в магазине и через десять минут появился, увешанный пакетами.

– Ты что, приданое ей купил?

– Андрюха, ей же и потом во что-то переодеться надо будет. Она же девушка.

Он бросил на заднее сиденье комплект белья, джинсы и топ и велел:

– Одевайся.

Туда же полетели летние туфли-балетки.

– Надеюсь, с размером ноги я угадал.

Угадал он и с остальными размерами, и Джамиля, одетая во всё новое, словно уснула.

– Скоро к ней вернётся способность соображать. – Павел достал из пакета бутылку с водой. – Пить ей будет хотеться зверски. Андрюха, не дуйся. Появление Строганова было для меня такой же неожиданностью, как и для тебя.

– Ладно, проехали. – Андрей фыркнул. – Как мы теперь будем искать Густава? Ведь в той адвокатской конторе их было двое, и это явно не Герасимова или Данилов, это Строганов занимался адвокатом, а Густав стоял на стрёме, он и девчонку-секретаршу порешил, потому что Строганов бы не допустил такой оплошности, как скользнувший по бусинам нож.

– Густав понятия не имеет, что его напарник уже в аду анкеты заполняет. И это отлично. – Павел прокрутил в голове всю имеющуюся информацию и довольно крякнул. – Не знает и рассчитывает, что напарник его прикроет, а без него он будет не такой борзый. Ты понимаешь, как это работает? Организация международная, но сеть в каждой стране курируют считаные люди. Не такое это дело, чтобы многим знать. Конечно, в стране есть ещё кто-то, но эти двое наладили свою сеть осведомителей, боевиков и перевозчиков и завязали её на себя. Они ж конторские оба, не доверяют никому, и все детали знали только они двое. Осведомителей мы выявим, не всех, конечно, но всё же. Они знают Герасимову и Данилова, а этих двух деятелей не видели никогда и уж тем более понятия не имеют обо всех делах с торговлей. Думаю, в транспортной компании тоже есть один экипаж грузовика, и только он перевозит «особый» груз, никак не все водители, такое нельзя доверить многим, просочится информация. Один, от силы – два экипажа, и всё. И Ферма, я думаю, не у нас расположена, а где-то за границей, в каком-нибудь отдалённом частном владении. Ну, ладно, подумаем об этом позже, а сейчас…

– Кто вы такие?

Девушка смотрела на них испуганно.

– Ага, ты проснулась.

– Куда мы едем?

Голос у неё высокий и мелодичный, говорила она с небольшим акцентом, который сама вряд ли замечала.

– В деревню, Джамиля.

– Ты меня так называешь… это моё имя, да?

– Да.

– А ты мой брат? Мне сказали, что за мной приехал брат. Я тебя не помню.

– Ты ничего не помнишь. – Андрей хмыкнул. – Я не совсем брат тебе, конечно. Вот его зовут Павел, меня – Андрей, своё имя ты тоже знаешь. Мы едем к доктору, который, возможно, поможет тебе вспомнить то, что ты забыла, не бойся.

– Я не боюсь.

Она смотрит на них своими пронзительными чёрными глазами, и Андрею хочется поскорее избавиться от неё. Отдать кому-нибудь на передержку, так сказать. Потому что не должна эта девушка так безоглядно доверять незнакомцам.

* * *

Золотово – небольшая деревня в тридцати километрах от Александровска. Павел никогда не бывал здесь, и его удивили одинаковые добротные дома из бетонных блоков, хорошая дорога и аккуратные дворики.

– Здесь когда-то совхоз настроил домов. – Андрей притормозил, пропуская стайку гусей. – Тут центральное отопление, вода, канализация – всё как в городе. Ну, и народ привык жить культурно, алкашам и дебоширам быстро объясняют, почём дыни на базаре.

– Это хорошо.

Павел очень не любил бывать в деревнях именно из-за убогости и патологической неаккуратности большинства обитателей. Вечно пьяные мужики и обозлённые тётки, одетые в какие-то жуткие обноски, чумазые дети и вульгарно накрашенные девицы в спортивных костюмах и туфлях на каблуках – всё это вызывало в нём отторжение.

Золотово выглядело по-другому, и это сразу понравилось Павлу.

– Старика зовут Семён Михайлович, не забудь. – Андрей притормозил у подъездной дорожки одного из домов. – Остальное он сам скажет, вытряхивайтесь.

Дорожка забетонирована и чисто выметена, прямо над ней по стальным прутьям, образующим сплошной навес, вьётся виноград. Павел посмотрел во двор – серый дом с красной двускатной крышей и спутниковой тарелкой-антенной, чистые окна, перед крыльцом цветут георгины, и он сделал себе зарубку в памяти: не забыть полить цветы, из-за которых Ровена плакала в три ручья.

– Ягоды…

Джамиля потянулась к ветке, усыпанной спелыми вишнями, большими и практически чёрными от зрелости.

– Это вишня-чернокорка. Ешьте, дети, она скоро отойдёт.

Невысокий старик в клетчатой рубашке-ковбойке, линялых джинсах и в белой шляпе – самой обычной старорежимной шляпе! – вышел к ним из-за угла.

Джамиля сорвала несколько ягод и отправила в рот.

– Вкусно!

– Ешьте, деточка. Свежие вишни, таких вы нигде не купите. Здравствуй, Андрей.

– Здравствуйте, Семён Михайлович.

Андрей сказал это с заметным почтением, что удивило Павла, который знал, что его друг и заместитель испытывает почтение к очень ограниченному кругу лиц. Дружеское расположение – да, но почтение… И старик занятный: очень загорелый, чисто выбритый, с голубыми глазами, живыми и умными. Поджарый и тренированный дед, которого и дедом-то называть неудобно, настолько легки его движения, а глаза блестят весёлой иронией.

– Кушайте вишни, детка, а мы с ребятами на веранде потолкуем. – Семён Михайлович задумчиво смотрит на девушку. – А как наедитесь, милости прошу в дом.

Девушка кивнула и села на скамейку около дерева. Она нарвала полную горсть ягод и ела их одну за другой, задумчиво глядя на цветы.

Веранда сияла чистыми полами, плетёная мебель мягко светилась – солнце как раз повернуло в сторону веранды, и когда они расселись в удобные кресла, Павел отчего-то почувствовал неловкость: жил себе старичок, никого не трогал, а теперь из-за них он вполне может попасть в неприятности.

– Семён Михайлович, если б не крайняя нужда, мы бы вас не побеспокоили. – Андрей тоже ёрзал. – Просто не знали, у кого совета спросить.

– Перестань ёрзать, Андрюша. – Старик плутовато подмигнул. – Что, думаете, старый гриб с вами в передрягу попадёт? Да ни минуты. Меня ведь и правда без крайней нужды никто не беспокоит. Компоту хотите?

Не дожидаясь ответа, он достал из шкафчика чашки, а из холодильника – большой стеклянный кувшин, наполненный восхитительным компотом из вишен.

– Угощайтесь.

Он разлил компот по чашкам, не пролив ни капли, и Павел, отхлебнув, даже зажмурился от удовольствия.

– Здесь не только вишни!

– Конечно. – Старик улыбнулся. – И малина, и смородина, и веточки мяты для свежести. Компот летом – первое дело, утоляет жажду и весьма полезен.

Они минуту молчали. Павел предоставил Андрею вести переговоры, а сам смотрел, как солнце освещает пол, золотит плетение стола и кресел. Он думал о Ровене, о её цветах и о том, что ему нужно как-то суметь приблизиться к Ровене настолько, чтобы убедить её в серьёзности своих намерений. Он понятия не имеет, как Ровена относится к нему. Она с ним беседовала, слушала то, что он говорит, иногда шутила, улыбалась его шуткам и дала ему кличку – но это всё. Ему оказалось этого мало, хотя раньше, с другими женщинами, было бы достаточно. А теперь ему хотелось знать, что Ровена думает о нём. И думает ли вообще.

– Проблема мне понятна. – Старик посмотрел на Павла. – Вопрос в другом: готов ли ты к тому, что я сделаю. Это, видишь ли, достаточно серьёзная терапия, а любое вмешательство в подсознание чревато непредсказуемыми последствиями.

– Что это значит?

– Друг мой, это значит, что могут всплыть воспоминания, которые твоё подсознание блокировало давным-давно. Воспоминания, которые могут впоследствии уничтожить тебя. Ты готов к этому?

– Вопрос не в том, готов я или не готов, нам это для дела нужно, и сегодня. – Павел злился, сам не зная, на что. – С остальным разберусь потом.

– Понятно. – Старик кивнул Андрею. – Иди, погуляй.

Тот поднялся и поспешно вышел, в дверях оглянувшись на Павла, но ничего не сказал, и Олешко остался со стариком.

– Вещества применялись грамотно. – Старик улыбнулся. – Но человек, который их применял, экспериментировал. И его эксперимент столкнулся с твоей выучкой, а потому получился такой вот результат. Ты готов?

– В чём состоит методика?

– Гипноз. – Старик ухмыльнулся. – Неприятно, конечно, зато не больно. Я просто разрушу стену, которую ты построил, и воспоминания вернутся.

– Стену?

Как старик узнал о кирпичной стене, за которой он прятался от голоса, и тот спрашивал, спрашивал, а он не слушал, потому что ему надо было считать эти проклятые кирпичи?

– Я сам разрабатывал эту методику. – Старик засмеялся. – Освоить её мог не всякий, но ты освоил в совершенстве. И теперь только я могу заглянуть за стену и вытащить на поверхность то, что ты там спрятал. Если мы хотим сделать это с минимальным ущербом для тебя, а мы хотим, нельзя портить ценное имущество.

– Я не имущество.

– Как сказать, как сказать… – Старик успокаивающе похлопал Павла по плечу. – Мы все в какой-то степени – имущество. И я тоже. Ладно, как-нибудь в другой раз поспорим. Готов?

– Действуйте.

Старик улыбнулся и взглянул Павлу в глаза. И мир закружился, стал вязким и мягким, планеты заплясали вокруг него, словно он – Солнце. И голоса всё ближе, и лица, и всё, что держало его за стеной, потому что он там был не один, там были все, кого он любил, помогали ему и утешали, приходили к нему, когда сил уже не оставалось. Его леди Ровена оказалась с другой стороны этой стены, и пришёл страх забыть её или стать другим от того, что стена исчезнет, а Ровена останется по ту сторону. Стена куда-то пропала, под ногами был твёрдый пол, и нужно сделать вдох, но плохо получается.

Что-то бьёт его в грудь, и он делает вдох.

– Жив? Ну и отлично. – Старик смотрит на него пронзительно и иронично. – Что ж, путь свободен.

И пришла боль. Она таилась за стеной, убаюканная мерным счётом и голосами близких людей, но теперь стены не было, остались кирпичи, разбитые и разбросанные вокруг, из них уже ничего нельзя сложить, но каждый из них – кусочек пазла.

– Джамиля!

Павел хотел вскочить, но старик удержал его. Павел знал, что должен сдерживаться изо всех сил, но сил оказалось не так много. Куски его прошлого падали ему на голову, и удержаться, не упасть, не нырнуть в спасительную тьму – очень трудно.

– Как… как вы это сделали?

– Тебе вкололи смесь психотропных веществ, и твоя психика, выйдя за привычные рамки, установила такие барьеры для воспоминаний, что даже ты сам не смог их преодолеть. – Старик снова налил ему компота и сунул холодную чашку в руки. – Мы используем ничтожно малую часть своего мозга, и одному богу известно, что мы могли бы сделать, если бы пользовались остальной частью. Думаю, у каждого следующего поколения высвобождается всё больше скрытых возможностей. Наш мозг – это задел на будущее, если можно так сказать. Наши возможности безграничны, и рамки ставим мы сами. А если убрать барьеры, ведущие к участкам мозга, которые не используются, кто знает, что человек сможет. Ты, например, сумел стереть свою память. Некоторые из своих воспоминаний ты счёл опасными, вещества, которые тебе кололи, высвободили дремавшие в мозгу возможности, и ты заблокировал определённую часть воспоминаний так, что никакие последующие методы дознания не достали бы их оттуда.

– То есть я сам это сделал?

– Да. – Старик улыбнулся одними губами. – Человек, который допрашивал тебя, допустил стратегическую ошибку. Он решил поэкспериментировать на сложном объекте. Думаю, он своё снадобье использовал не раз, но то были обычные люди, а ты для него – вызов, потому что учились вы одному и тому же. Ему было интересно, сможешь ли ты противостоять действию его коктейля.

– Да. – Павел поднялся, голова немного кружилась, но он вышел на улицу. – Джамиля!

Она не сразу повернулась к нему. В её глазах не было ни удивления, ни узнавания, она словно спала наяву. И своё имя не узнала.

– Девушка останется здесь. – Старик за спиной Павла тоже смотрел на неё. – Боюсь, что с её воспоминаниями я мало что смогу сделать. По крайней мере, это займёт гораздо больше времени.

– Почему?

– Потому что её амнезия не добровольная. С ней это сделали против её воли, и найти барьер в её голове будет непросто.

– Как вы его вообще найдёте?

– Ты не поймёшь. – Старик вышел на улицу и сел на ступеньку. – Считай, что это гипноз.

– Ладно, не будем ходить вокруг да около. – Павел искоса взглянул на старика: – Что это за метод? На чём он основывается?

– На мне. – Старик улыбнулся. – Тебе пора поливать цветы, не забыл? Ты обещал своей женщине.

– Она не моя… Подождите! Откуда вы…

– Знаю. Это именно твоя женщина, и ты это знаешь. Езжай, поливай цветы и строй зловещие планы, времени у тебя очень мало. Андрей!

Павел вдруг с удивлением понял, что Нефёдов всё это время был во дворе. И на зов Старика он вскинулся, как хорошо обученная собака, привыкшая слушаться хозяина. Павлу даже показалось, что он вильнул хвостом… хотя какой хвост.

– Собаки – милейшие существа. – Старик тихо засмеялся. – Когда всё закончится, приезжайте в гости. Ну, если будет желание, конечно.

– Семён Михайлович, нам надо уезжать?

– Да, Андрей. – Старик похлопал его по плечу. – Рана не беспокоит?

– Иногда, на погоду, и то не всякий раз, спасибо.

– Ну, и слава богу. Всё, пора вам.

– Спасибо, Семён Михайлович.

– Не за что. Был рад знакомству. – Он протянул Павлу руку, и тот с опаской пожал её. – Езжайте, у вас сегодня много дел.

Павел молча кивнул и пошёл к машине. В голове его теснились мысли, и, проходя мимо девушки, он снова посмотрел на неё. Она сидела на скамейке, подставив лицо заходящему солнцу, и даже головы не повернула в его сторону. Павел поёжился и поспешно сел в машину. Он испытал огромное облегчение, когда они выехали на шоссе и Золотово оказалось далеко позади. Они ехали в полном молчании – словно старик был ещё рядом, сидел здесь, хитровато щурился, и обсуждать его при нём же было как-то неловко.

– Куда сейчас? В Озёрное? – Андрей с опаской посмотрел на Павла. – Ты как вообще?

– Нормально. – Павел взглянул на солнце, которое уже клонилось к закату. – Давай домой к Ровене, я обещал цветы поливать.

– Думаешь, там безопасно?

– Уверен. Да и Старик велел. Что я ему наболтал, будучи под гипнозом, я не знаю, но…

– Паш… – Андрей сосредоточенно смотрел перед собой. – Ты на часы-то глянь.

– Что?

– На часы глянь. – Андрей избегал смотреть на Павла, и тот машинально взглянул на часы на приборной доске. – Мы там были меньше получаса. Десять минут расшаркивались, минут десять ты со стариком на крыльце стоял. Много ты ему мог рассказать за те пять-семь минут, что вы провели наедине?

Павел тупо уставился на часы. По всему видать, Андрей прав, но как тогда можно объяснить происходящее? Как Старик узнал о цветах, о Ровене, о том, что случилось? И почему ему кажется, что прошло много времени?

– Когда ты ему успел всё рассказать? – спросил он у Нефёдова.

– Я при тебе ему звонил. – Андрей нервно заёрзал. – А до этого я видел его два года назад. Он тогда мне свой телефон дал и адрес, сказал, что ещё увидимся. Вот и увиделись. Паш, не всё можно объяснить привычными нам категориями.

– Чушь какая-то. Как тогда… что ж это…

У Павла в голове и так была изрядная каша, а теперь всё ещё больше запуталось.

– Я объясню, Паш. – Андрей вздохнул. – Только ты не поверишь.

– Поверю.

Машина свернула на знакомую улицу, Павел достал ключи и открыл ворота.

– Заводи машину, а я пойду займусь цветами, не то они засохнут, и Ровена мне голову оторвёт. Потом поговорим.

Ему нужно привести в порядок свои мысли и воспоминания, и лучшего места, чем владения Цветочной Феи, для этого не найти.

19

– Я попробую встать.

Ровена упрямо смотрела на Ларису, и та поняла, что спорить бесполезно.

– Ладно, давай. Но только очень осторожно. Всё-таки прошла всего неделя.

– Уже неделя! Лариска, я больше не могу лежать. Иногда мне кажется, что чем больше я лежу, тем меньше у меня остаётся сил. И я хочу сходить в душ.

Ровена осторожно села на кровати. Боль в груди стала тупой, но не исчезла. Сломанные рёбра потихоньку срастались, рука тоже не особенно беспокоила, но её израненное тело заживало медленнее, чем она рассчитывала, и её это бесило. После того что произошло в больнице, Ровена стала думать о том, что для убийцы она – лёгкая мишень, а потому нужно вставать и начинать двигаться.

– Голова не кружится?

– Нет.

Голова кружилась, и ноги не держали. Ровена с удивлением осознала, как сильно ослабла за дни, проведённые на больничной койке. С ней никогда раньше ничего подобного не случалось – даже родив Тимку, она к вечеру уже смогла подняться и найти душевую в родильном отделении. А тут просто наказание какое-то, но идти на поводу у своей слабости она не намерена.

– Осторожно! – Лариса подхватила её, осуждающе хмурясь. – Вот зря ты начала скакать раньше времени.

– Не нуди, Лариска. Надоело валяться.

Душ освежил её, а когда Лариса сменила ей повязку и помогла облачиться в чистый халат, Ровена и вовсе почувствовала себя человеком.

– Сейчас бы ещё маникюр сделать…

– Всему своё время. – Лариса удручённо покачала головой – шатается, как пьяный матрос, и всё равно одни глупости на уме! – Там, на террасе, мы для тебя кресло поставили, дойдёшь?

– Дойду.

Это оказалось легче сказать, чем сделать, до кресла Ровена дошла вся мокрая, как после многокилометрового кросса. На кухне даже пришлось сделать небольшой привал.

– Устала?

– Нет.

– Ну и врёшь. – Лариса помогла ей устроиться в кресле и кивнула в сторону лужайки: – Смотри, твой сын – отличная нянька.

Тимка расстелил на траве плед и вместе с Юриком и Стефкой строил из конструктора что-то грандиозное: не то замок, не то небоскрёб. Малыши старательно подавали ему детали, все подряд, он выбирал нужные и прилаживал их на место.

– Даже Юрку смог увлечь, прикинь!

Лариса вынула пачку сигарет и закурила. Она курила тайком от Валентина, и от Юрика тоже таилась, но муж знал, что она покуривает. Они это никогда не обсуждали, и Ровену удивляло столь мирное сосуществование Вальки-Сундука и вредной привычки его жены, привычки, которую он считал недопустимой для врача.

– Ну, строить – это нормально. – Ровена смотрит на своего ребёнка и наглядеться не может. – В детстве мы все любим строить, созидать. А разрушать учимся потом.

– Не все.

– На самом деле все, просто каждый в своей мере. Потому что иногда разрушить – самое правильное решение. Но это всегда больно. А дети избегают боли, и это нормально. Многие взрослые иной раз ведут себя как дети, избегая боли и не разрушая то, что нужно разрушить, чтобы построить что-то новое. Жизнь – как конструктор, смешно, правда?

– Не думала об этом.

– Теперь кто из нас врёт?

Из-за угла дома показалась коляска, которую катила тоненькая темноволосая девушка.

– Это Света. Мы тебе о ней рассказывали.

– А сама бы я не догадалась.

У Ровены с Ларисой сложились сложные отношения. С одной стороны, они, безусловно, уважали друг друга, с другой – Лариса безоговорочно приняла сторону Валентина в отношении Ровены, та это знала и слегка презирала её за такое поведение. Это не мешало им иногда общаться, хотя их общение со стороны могло показаться вялотекущей ссорой. Но ссорой это не было, просто Ровене нравилось выводить из себя Ларису, а та относилась к ней примерно так же, как к Тимке, и не злилась.

– Добрый день. – Девушка подкатила к ним коляску и робко улыбнулась. – А мы гуляем… Андрейке воздух полезен.

– Андрейке? – Ровена ухмыльнулась. – Хорошее имя.

– В честь нашего спасителя. – Света заглянула в коляску и поднесла ладонь к лицу спящего ребёнка. – Я понимаю, что глупо… просто он раньше всегда у меня на руках спал, а теперь в коляске, и я проверяю, дышит ли…

– Света, он абсолютно здоровый мальчик, отчего он может перестать дышать? – Лариса нахмурилась. – Что ты себе в голову вбила?

– Я знаю, знаю… Простите.

– Лариска, не пугай нашу птицу-синицу. – Ровена с интересом заглянула в коляску, привстав в кресле. – Андрейка, значит?

– Да. – Девушка виновато посмотрела на Ровену. – Вы не подумайте ничего такого, просто Андрей спас нас, от такого ужаса спас… Теперь я что-нибудь придумаю. Схожу в деканат, переведусь на заочное, буду работать, как-нибудь справимся.

– Конечно, справишься. Родителям не позвонила ещё? – Лариса тоже заглянула в коляску. – Всё-таки внук у них родился.

– Они меня убьют. Не позвонила и не позвоню, вы их не знаете, они меня со свету сживут. Пойдём мы, погуляем ещё.

Она покатила коляску вокруг дома, а Лариса раздражённо произнесла:

– Не понимаю я таких родителей. Настолько зашугать собственную дочь, что она меньше боится преступников, чем их. Это какой же надо было устроить ей террор в родительском доме, что ей в картонной коробке жить предпочтительней, чем вернуться к родным матери и отцу?

– Да ладно, Лариска, обычное дело. – Ровена лениво закрыла глаза. – Такого сколько угодно в семьях. Чёрт его знает, что движет нашими гражданами, когда они ломают собственных детей, превращая их в загнанных терпил и приучая всего бояться. Шаг влево, шаг вправо – конвой стреляет без предупреждения! И это у них в крови, не вытравишь ничем. Это дикое бытовое ханжество, особенно по отношению к девочкам. Или другая крайность – вообще забить на потомство, занимаясь своими делами. Колонии заполнены такими брошенными, которым родители даже насчёт «хорошо – плохо» не потрудились объяснить. Вот хоть Варвара Ленкина. Ей для понимания этих категорий годы понадобились – годы грязи, моральной и физической, проведённые на самом дне. И поняла она что-то лишь в самом конце, только воспользоваться новоприобрётенными знаниями не смогла. И таких много. Если хватит у человека характера, он сам себя построит как надо, только много ли людей с характером? То-то.

– Зато ты Тимке отродясь ничего не запрещаешь.

– Зачем? – Ровена улыбнулась. – Я ему объяснила насчёт «хорошо – плохо» давным-давно. Любой человек действует так, как ему предписывают ориентиры, привитые в детстве. Остальное он делает для себя сам, исходя из этих ориентиров.

– То есть всё воспитание, по-твоему, сводится к тому, чтобы объяснить, что такое хорошо и что такое плохо?

– По сути, да. Но есть нюанс. – Ровена плутовато улыбнулась. – Если ты, например, будешь рассказывать ему о вреде курения, а сама станешь курить, твои слова останутся просто словами. Если я говорю, что нужно делать так-то и так-то – и объясняю, почему именно, то я и сама поступаю так, как говорю. И ребёнок это видит. Дети наблюдательны, они, стараясь вписаться в социум, поступают так, как поступают родители. А самое главное: когда ты рассказываешь Юрке о вреде курения, а сама дымишь, он учится лгать. У тебя же.

– Это ты намекаешь…

– Я не намекаю, а прямо говорю. – Ровена засмеялась. – Юрка станет курить, и будет тебе лгать, потому что ты это делаешь.

– Ах ты…

– Тихо, девочки. – Ника уже некоторое время слушала их разговор и потешалась. – Рона, ты безжалостна. Нельзя так.

– Почему?

– Ну… просто нельзя. Надо иногда к людям терпимой быть. – Ника тронула Ларису за руку. – Ты нужна мне, идём.

Лариса с радостью пошла за ней. Ей всегда было трудно разговаривать с Ровеной, она терялась, потому что обычно ничего не могла возразить на её логичные и безжалостные выкладки. И злиться на неё при этом глупо, потому что ничего, кроме правды, она не говорит – но терпения никакого нет с этой Ровеной! И необидная кличка – Девочка-отличница – очень пренебрежительная всё-таки.

– Иногда мне хочется её убить!

– Брось, Лариска. – Ника хихикнула. – Это же забавно. Сидит себе такая куколка в локонах и ресницах, а внутри железный каркас и бортовой компьютер в голове, совмещённый с полиграфом. Помнишь, как мы когда-то снежную бабу вокруг металлического столбика вылепили, а Венька Грушин решил её развалить и ударил ногой?

– Ногу-то ему потом сложили, но на костылях он больше месяца прыгал. – Лариса засмеялась. – Да, удачная аналогия. Что стряслось-то?

– Похоже, Лиза вздумала рожать.

– Что?!

Она опрометью бросилась наверх в мансарду. Уже на лестнице услышала панический крик и поняла: кричит девчонка больше от страха, чем от боли. Ровена с её ядовитым языком сразу забылась, потому что та Лариса осталась на крыльце, а пришла другая – деловитая, собранная и строгая.

– Не ори.

Лиза лежала на боку, держась за живот, и глаза её стали совершенно круглыми от страха.

– Больно…

– Не настолько больно, чтобы орать, я рожала два раза, так что мне-то не рассказывай сказок. – Лариса нашарила мокрые простыни – так и есть, отошли воды. – Вот чёрт… и везти тебя никуда нельзя, какая там больница, я думаю, тебя уже ищут на всех парах. Ладно, справимся своими силами.

– Две недели оставалось ещё…

– У тебя девочка, а они часто преподносят такие сюрпризы. – Ника с сочувствием смотрит на Лизу. – Это мальчишки сидят до упора, хоть бери и фонариком свети, чтобы на свет вылезли, а девицы торопятся. Это дело такое… надо потерпеть. Роды начались, а если процесс пошёл, то остановить его нельзя, выход только один – закончить его. Твоё тело знает, что делать, просто не мешай ему, а лучше – помоги.

– Как?!

Видимо, схватка снова накатила, Лиза опять решила заорать, и Лариса цыкнула на неё:

– Не смей кричать! Полный дом детворы, перепугаешь. К тому же чем больше ты орёшь, тем меньше у тебя остаётся сил, а силы тебе понадобятся. Будешь делать то, что я велю. Ника, неси чистые простыни и воду, я пойду переоденусь и вымою руки. А ты не вздумай снова поднять крик, не хватало, чтоб тебя весь посёлок слышал!

Лена с опаской заглянула в комнату:

– Помощь нужна?

– Нужна. – Лариса вздохнула. – Ты займись детьми и Ровеной.

За окном заурчала машина, Ника выглянула.

– Лёшка приехал. Лен, вы там с ним помогите маме, а мы уж тут сами.

– Хорошо.

Собственно, помощь Лена предложила просто для очистки совести. Когда Лиза принялась стонать и кричать, она от страха сбежала на улицу, но потом взяла себя в руки и решила помощь предложить. А когда её отправили восвояси, она ринулась вниз почти со скоростью света. Отчего-то роды пугали её до одури.

– Ленка, ты чего такая?

Ровена сидела в кресле и благостно щурилась на солнце, клонящееся к закату.

– Там Лиза рожает…

– Да, скверно. – Ровена вздохнула. – В больницу ей нельзя, тут же обнаружат. Если уже не обнаружили, но охрана здесь очень серьёзная, сюда пробиться непросто. Надеюсь, всё пройдёт без осложнений, иначе плохо дело.

– Я боюсь…

– Ну, это глупо. – Ровена улыбнулась и тронула подругу за руку. – Садись. Смотри, какой вечер приближается. Завтра будет тепло и солнечно, и послезавтра тоже. Вот я через недельку оклемаюсь, и поедем на реку – снова купим вредной еды, поплаваем…

– Ну, мать, это ты хватила – через недельку. Лучше скажи, что у тебя с Павлом.

– С Павлом? – Ровена подняла брови. – А что такое у меня с ним?

Она и сама не знала, что у неё с Павлом. Ну, приезжал он к ней по ночам, рассказывал всякое, она не оставалась наедине с болью, и это было очень кстати. Конечно, она понимала, что Павел не просто от чувства вины ездит к ней, но думать об этом не хотела. Сознательно гнала от себя эти мысли, потому что тогда надо было что-то решать, а решать она тоже не хотела. Она боялась решать, потому что Павел был смертельно серьёзен, кто знает, не станет ли он ломать её и Тимку под себя, а она этого ни за что не потерпит, вот ни за что на свете! А ещё она не уверена, что относится к Павлу так же, как он к ней.

Род его прошлых занятий не смутил её совершенно. Ровена была не склонна осуждать людей, просто есть вещи, которые она могла принять – и те, которых она не принимала категорически. То, что Павел работал на секретную службу, и то, что именно он делал на этой службе, её не испугало. Она смотрела на мир трезвым взглядом, понимая, что налёт цивилизации потому и сохранился в мире, что есть такие люди, как Павел. Без него мир погрузился бы в войны и дикость, человечество с давних пор привыкло решать свои проблемы кулаками. А хуже всего то, что периодически находится особенно упоротый маньяк, который каким-то непостижимым образом завладевает умами сограждан и, научив их ненавидеть соседей по какому-то смешному признаку – религиозному, расовому или национальному, или просто нагородив кучу лжи о другом народе, бросает своих подданных в огромную войну, из которой они выходят с вечным клеймом убийц и палачей, проклятых до седьмого колена. Так было тысячу лет назад, и сто лет назад тоже, и сейчас ничего не изменилось. Такие люди, как Павел, нужны, чтобы шизофреников с замашками Чингисхана было кому окоротить.

Она видела, что Павел приходит к ней вовсе не потому, что чувствует себя обязанным ей за спасение. Он уж что-то решил для себя, и она понимала, что для человека такого склада, как Павел, это решение очень непростое. Но именно потому, что он был таким сложносочинённым, Ровена сомневалась. Кто знает, как он поладит с Тимкой. Кто знает, чего он станет требовать от неё, и вообще сама мысль, что кто-то будет от неё что-то требовать, Ровену не то чтобы пугала, но вызывала судорожное отторжение.

Но она думала о Павле. Думала, сама того не желая.

И знала: то, что он решил для себя в отношении её, не означает, что она решит то же самое. Она вообще с осторожностью относилась к людям, которые претендуют на большее, чем роль приятеля. И с особой опаской относилась к мужчинам, пытающимся «ухаживать» – дурацкое старомодное слово, совершенно неприемлемое.

– Лёш, ты не видел моего ножа для картошки? – Стефания Романовна зовёт Алексея, а тот, завозившись с детьми, не слышит. – Лёш!

– Пойду, помогу тёте Стефе. – Ленка поднялась и потянулась. – Тебе что-нибудь принести?

– Нет, спасибо.

Рядом с Ровеной садится Тимка и кладёт голову ей на колени. Она гладит его волосы, а солнце клонится к закату.

– Тим, ты сегодня спи со мной, ладно? Кровать большая, поместимся. У тебя Светку с малышом уложим, а то ведь эта канитель там на всю ночь, похоже.

– Ага. Мам… Лиза так кричит…

– Очень трудно рожает женщина ребёнка. – Рона улыбнулась сыну. – Понимаешь, человека родить трудно, вырастить его человеком – ещё труднее. А убить – иногда доли секунды хватает. Вот в чём беда…

– Ты о чём это, мам?

– Так просто.

Буч пришёл и тоже сел рядом, щурясь на заходящее солнце. Ровена решила отложить на время вопрос с Павлом. А вот вопрос с котом уже решён, кот у них с Тимкой будет обязательно.

* * *

Павел сосредоточенно поливал цветы. Разноцветные граммофончики петуний, хрупкие и нежные, он оставил неприкосновенными, вода текла внизу под корни. Потом были розы – штамбовые и вьющиеся, и георгины, уж эти настолько разные, что удивляться не устаёшь. И остальные цветы, и газон, и папоротники за домом.

– Паша, долго ещё?

– Нет, скоро. Ты пожрать приготовил?

– Потому и зову. Тут у хозяйки в морозилке полно домашних полуфабрикатов, готовить очень просто. Разумная дамочка: и всякие мясные штуки заморожены, и пельмешки, и вареники.

– Погоди, сейчас закончу.

Его мысли уже пришли в порядок, картина произошедшего стала ясна до конца. Масштаб задачи, стоящей перед ним с Андреем, как и опасность предприятия, говорили о том, что сами они вряд ли справятся. Но игра началась, и бросить её нельзя, это верная смерть.

Воздух стал влажным и прохладным, Павел и сам промок до нитки, но это было приятное ощущение. Ему нравилось поливать цветы, ему нравилось быть дома у Ровены, где всё сделано по её вкусу, а этот сад – творение её рук. Его леди Ровена – Цветочная Фея под прикрытием, иначе никак не объяснить, почему всё тут цветёт с таким остервенением, когда у соседей, как заметил Павел, этого не наблюдается.

В доме тишина и прохлада. И Павлу вдруг снова становится неловко: вряд ли Ровена из тех, кто любит, чтобы на её территории без спроса шарились посторонние, а они ведут себя в её доме как хозяева. Павел снова почувствовал себя виноватым.

– Надо здесь прибрать, как было.

– Паш, ну не оставлю же я всё вот так. – Андрей искоса глянул на него. – У твоей дамы норов тот ещё. Ты хорошо подумал?

– Куда уж лучше. Вопрос в том, что она сама думает на этот счёт.

– Так спроси у неё.

– Спрошу.

Павел понятия не имеет, как он затеет с Ровеной этот разговор. Но, справедливо рассудив, что это – дело будущего, а сейчас есть проблемы, требующие немедленного решения, он доел пюре и отбивные и поставил тарелку в мойку.

– Ты деда откуда знаешь?

– Случайно получилось. – Андрей говорит громко, перекрикивая текущую из крана воду и отмывая сковородку. – Нас тогда сильно потрепали в Испании, четверо из моей группы там остались. А меня привезли чуть живого, никто не думал, что выживу. Ну, я тебе рассказывал. Потом оказалось, что выжить-то я выживу, но лучше б помер – руки совсем не слушались, левая сторона была почти парализована. Ты нашу больницу знаешь, там врачи хорошие, но и они ничего не смогли сделать. А тут Семён Михайлович… он туда приезжал по каким-то своим делам. Он вроде бы давно в отставке, только всё равно консультирует, и кое-что делает для Конторы, и вообще в курсе многого, насколько я понял. В больницу он приезжал часто, я потом уже понял, почему. Вроде бы и структура у нас международная, и юрисдикция не кот начихал, и врачи тоже международные, а тут дед – ну, ты его видел, и без него, похоже, никак. Во дворе он на меня и наткнулся. Я как раз обдумывал, как мне с половиной тела подняться на крышу больничного корпуса и сигануть оттуда вниз, и по всему выходило, что способ я найду, если постараюсь.

– Откуда он знал, о чём ты думаешь?

– А откуда он знал, о чём думаешь ты? О цветах, о Ровене?

Они уставились друг на друга, Павел с недоверием, Андрей – с весёлой хитринкой.

– Да ну… Так не бывает.

– Точно? – Андрей засмеялся. – Самое страшное – рациональные люди, считающие, что они всё знают. Семён Михайлович приехал ко мне два раза, и тело моё стало работать. Как он это сделал, я не знаю. Просто смотрел на меня, а я словно плыл по реке, но где-то внутри себя… нет, не могу это ощущение передать словами. Я чувствовал, будто в моём теле оборванные концы волокон и нервов ищут друг друга, чтобы срастись – распутываются, выпрямляются, находят свою половину и срастаются.

– Так не бывает.

– Я раньше тоже так думал. – Андрей выключил воду и стал вытирать посуду. – Ты спросил – я ответил, и другой, более понятной тебе или более удобной правды у меня нет. Был же Вольф Мессинг, ты не станешь это отрицать.

– Был.

– Вот и дед наш – тоже есть.

– Это аргумент. – Павел задумался. – Нет, я согласен, что бывают люди с суперспособностями, просто… как-то не приходилось их встречать.

– А ты что думал, они на каждом шагу? Так за этим обратись в «Битву экстрасенсов», там ряженые тебе фокусы покажут какие хочешь, лишь бы рейтинг каналу поднять да бабок с дураков срубить. А настоящие, такие, как наш дед, – те тихо сидят, и многие работают на конторы сродни нашей.

– Это логично. – Павел встал и прошёлся по кухне. – Сейчас Нике позвоню, спрошу, как там у них дела.

– Чё там Нике? Звони уж Ровене.

– Она, может, спит. – Павел нахмурился. – В её состоянии сон – лучшее лекарство. Выздоровление во сне скорее приходит. Позвоню Тимке.

– Соломоново решение.

Павел вышел из дома и набрал номер Тимофея.

– Дядь Паша, у нас тут дым коромыслом. – Парень нервно засмеялся. – Лиза надумала рожать.

– Вот чёрт…

– Ага. Я из дома ушёл, слышать ор не могу. Сидим с мамой в беседке, Светку с ребёнком к дяде Максу в дом отправили, а дети у бабули в комнате, на первом этаже почти не слышно. В общем, веселимся.

– Ладно, маме привет.

– Вот, даю ей трубку.

– Тим, нет, я…

– Что – нет, Биг? Ты со мной уже и говорить не хочешь?

Голос Ровены знакомый и насмешливый, но Павел почувствовал – она устала. Ну, как ей сказать, что она лучшая, когда она, хоть и лучшая, но вот такая? А никак пока. Потом придумает, может быть, но пока – никак.

– Я цветы твои полил.

– Когда?

– Полчаса назад закончил.

– И папоротники у задней стены?

– И папоротники. И деревья выкупал, и плитку во дворе вымыл.

– Молодец, Биг. Вы ещё у меня в доме?

– Да.

– Там в холодильнике замороженная еда, доставайте, готовьте и ешьте. Но если оставите беспорядок или заляпанную плиту, пеняйте на себя, оба.

Невозможно ей сказать, что от её голоса у него сердце колотится, как бешеное, ни одна женщина не вызывала у него такой тахикардии. И не скажешь, что очень хочется узнать, какая на вкус её кожа и как хочется ощутить её тело. Засмеёт же.

– Ты выйдешь за меня?

В трубке разразилась тишина. Такая тишина, возможно, бывает только в космосе.

– Рона?

– Я слышу, Биг.

– Что скажешь?

– Пока – ничего. Можно мне подумать?

– Думай, до завтра время есть.

Он отключился и спрятал телефон в карман. По-дурацки всё получилось, не так надо. Нужен букет, кольцо, ресторан и живая музыка, и хорошее вино, и, может быть, Париж.

– Креативно, чё. – Андрей смотрел на него с непередаваемой миной. – Прямо в лоб – до утра, типа, время есть. А если до утра не решит, что будет?

– Значит, не нужен я ей.

– Паш, ей-богу, ты дурак. Извини, конечно.

– Знаю. Но она нужна мне, и я хочу знать, нужен ли я ей.

Так нужна, как никто ещё не был нужен. И завтра станет ещё нужнее, он будет маяться и думать о ней… нет, можно, конечно, наступить себе на горло и заставить себя думать о работе. Или о сумме углов треугольника, например. Только он не хочет. Эта женщина – та, кого он долго искал. Она родилась из ночной фантазии хромого романтика Скотта, который отлично знал, что такое боль неразделённого чувства. Она жила здесь, чтобы он наконец её нашёл, они родились в этом времени и встретились, чтобы история, написанная двести лет назад, наконец-то случилась, чтобы они прожили её. Пусть не в точности так, но суть та же.

– Расскажешь мне, что ты вспомнил?

– Ждём ещё одного человека. – Павел посмотрел на быстро темнеющее небо. – Идём в беседку.

Они сели за стол, вдыхая запах ночной фиалки и влажной травы. Сверчки старались вовсю, а небо, усыпанное звёздами, было не чёрное, а тёмно-синее. Только летом бывают такие вечера, и Павел понимал, отчего Ровена любит лето. Не только из-за цветов.

Тёмная фигура выросла в дверях беседки.

– Вечер сегодня хорош.

– Хорош. – Павел улыбнулся, хотя вошедший не мог этого видеть… или мог? – Спасибо, что пришёл. Садись, в ногах правды нет.

– Её нигде нет, шельмы. – Пупсик достал из пакета три бутылки черничного йогурта и коробку с пончиками. – Угощайтесь, что ли.

Павел вздохнул и взял облитый шоколадной глазурью пончик. Разговор будет непростой, а времени мало.

20

– Я не стану вас томить и расскажу то, что вспомнил. – Павел сделал глоток йогурта и отодвинул бутылку. – Как вы знаете, на меня напали у моего дома и увезли. Как только я вышел из подъезда, в меня выстрелили ампулой с препаратом, который я сам ранее применял, вы видели его действие на Джамиле. Человек ходит, говорит и делает то, что ему прикажут. Препарат действует не больше часа, время зависит от температуры воздуха и размеров тела.

– У тебя кофеварка работала. – Андрей с любопытством покосился на Пупсика, но лица его он не видел – темно, и на госте куртка с капюшоном. – То есть ты готовил кофе, тебе позвонили, и ты вышел. Мы пробили номер, он зарегистрирован на несуществующего человека. Кто тебе звонил, Паш? Ведь ты даже вышел из подъезда, чтобы встретить этого человека?

– Джамиля звонила. Вернее, я думал, что звонила она. – Павел вздохнул и откинулся на спинку стула. – Я знаком с ней около года. Познакомились у Ники в клубе, я сразу понял, что это за птица, но она была свободна, я тоже, и мы провели вместе вечер и ночь – как нормальные люди, ни о каких деньгах речь не шла. И потом встречались несколько раз, она многое мне рассказала о себе. Ведь мусульманки крайне редко попадают в такие переделки, их родственники могут убить за то, что опозорила семью, в мусульманской среде убийства чести – дело распространённое. А тут вышло так, что родных у неё не осталось: мать умерла, отец уехал на заработки, Джамилю оставить не захотел и забрал с собой. Она в двенадцать лет оказалась в Питере, отец отдал её в школу, сам на стройке работал. Когда ей было восемнадцать, отец погиб. Квартиры нет, специальности нет, заработка нет, перспектив никаких, жизни она не знала, потому что папаша воспитывал её как послушную мусульманскую девушку, и хоть ходила она в школу, но по сути была затворницей. Отец надеялся найти ей богатого мужа и взять за неё калым. Но с мужем не сложилось, а тут на стройке что-то оборвалось и накрыло нескольких рабочих, отца Джамили в том числе. И всё, деваться ей оказалось некуда, вот тут и нашлась добрая душа, ни дна ей ни покрышки, пристроила девушку с экзотической внешностью в эскорт. Но не в Питере, а здесь, в Александровске, и она была вполне довольна, потому что за год заработала себе квартиру – внешность экзотическая, очень красивая и невинная, такие нарасхват. А потом мы с ней встретились… ну, я понравился ей, что ли. И она мне понравилась.

– Паш, мы это поняли. – Пупсик потянулся к отставленной им бутылке с йогуртом. – Ты не будешь больше пить?

– Нет, я не фанат. – Павел взял ещё один пончик. – Вот кофе бы сейчас… Ну, ладно, недосуг. Суть наших отношений с Джамилёй вы поняли. Обязательств никаких, но мы встречались, когда я приезжал в Александровск, а она была свободна. В последние пару месяцев я Джамилю не видел, телефон её не отвечал, ну я особенно и не переживал на этот счёт. А тут она сама мне звонит. За пять дней до того, как меня похитили. Просит встречи, приезжает ко мне в Питер, мы с ней встречаемся в «Пицце», и она с ходу начинает нести какую-то дичь о своей подруге, которая забеременела, кто-то уговорил её сохранить ребёнка и отдать его на усыновление – за деньги, конечно. Дескать, подруга эта родила и пропала, и она не знает, где её искать. Конечно, подруга могла получить деньги за ребёнка и уехать из Александровска подальше, туда, где никто её не знает. Но Джамиля заявила, что ходят слухи и о других девочках, пропавших таким же образом. И попросила меня помочь найти эту подругу – данные мне дала, фото.

– И ты влез в это? – Пупсик прикончил вторую бутылку йогурта, голос у него стал насмешливый и довольный. – Рыцарь на белом жеребце, блин… или сам белый жеребец.

– Да я и думать забыл. – Павел сердито посмотрел в темноту, где Пупсик предавался гастрономическим радостям с третьей бутылкой черничного йогурта. – У меня в тот день на работе запара была: меняли пропуска охране, архивировали записи с камер наблюдения – за неделю, вспомнил я о просьбе Джамили через три дня. И позвонил одному знакомому в Контору, попросил проверить, не всплывала ли где такая гражданка. И в прямом смысле слова тоже.

– А через день тебя похитили. – Андрей понял, что вот он, долгожданный свет. – Кому ты звонил в Конторе?

– Не поверишь. – Павел вздохнул. – Ахиллесу. Я его знаю лет десять, когда мы новичками были, столько всего вместе прошли, а тут…

– Погоди выводы делать. – Андрей знал, как болит предательство тех, в ком был уверен. – Его могли прослушивать, так что необязательно тебя Ахиллес сдал.

– Не знаю. В то утро я собирался в офис, варил кофе, прикидывал, что сделаю в первую очередь – ты же на полигон уехал. Звонит Джамиля, просит выйти на улицу, мол, у неё для меня есть ещё информация. Я предлагаю – поднимайся ко мне, она говорит – нет, выйди, недосуг мне, тороплюсь, мол. Ну, я обулся и вышел. Очнулся уже в подвале, и там был Строганов. – Павел невесело усмехнулся. – Я ведь отлично знал, что он будет делать шаг за шагом. Я узнал его сразу. Он понял, чего я жду, а потому решил меня удивить. Он давно экспериментировал с составом психотропов, всё хотел создать идеальную сыворотку правды, ну и принялся колоть свои коктейли, один раз мне сердце запускать пришлось. Я сразу вспомнил, как строить стену – и построил, с его бодягой в крови это оказалось очень легко, тут Старик прав.

– И ты не помнишь, о чём тебя спрашивали?

– Понимаешь, когда ты строишь стену, то остаёшься за ней, пока в крови остаётся препарат. – Павел вспомнил полюс под ногами и как он пытался удержаться и не упасть в космос, который был пугающе близок, и поёжился. – А когда лекарства выводятся, за стеной остаётся та часть, которую ты хотел спрятать. Мне нужно было, чтобы никто не узнал, кто меня навёл на эту информацию с пропавшей девушкой, потому что Джамилю убили бы сразу. Как только я понял, о чём меня спрашивают, я сразу нырнул за стену, а они этого не просекли.

– Они? – Пупсик вскинулся. – Значит, есть второй, так я и знал.

– Есть. – Павел кивнул. – Есть второй, и мы знаем, что он тоже наш, конторский, из бывших. Не запятнал себя ничем, просто вышел в отставку и потерялся на годы, никто не знал, где он, пока он здесь не всплыл. Его зовут Густав, а как в миру – не знаю, досье закрыто. Это Строганов был открыт всем ветрам, потому что на него объявили охоту, а Густав честь честью служил Конторе, его досье засекречено. Всплыл он только сейчас, в связи с торговлей людьми. И это очень маленькая часть целого. Они спрашивали, кто навёл меня на информацию о девушке, кто ещё, кроме Ахиллеса, о ней знает. Понимаешь, в этом была их ошибка, ведь не похить они меня, я бы думать забыл – ну, пропала какая-то девка, да что мне за печаль! А они уже тем прокололись, что из-за такой малости умыкнули меня, пытали.

– Нет, Паша, ты не прав. – Пупсик заговорил из темноты. – Дело-то очень тонкое, утечка информации приравнивается к большим убыткам. Им нужно пресекать все утечки и точно знать, откуда они исходят.

– Может, и так, но со мной они добились прямо противоположного эффекта.

– Ты просто стёр себе память. – Андрей нервно засмеялся. – Да, брат, силён! Считаные люди освоили эту методику со стеной. Я лично думал, что это сродни аутотренингу, не стоит время тратить.

– Я освоил. – Павел подумал о Ровене – что она скажет ему завтра? Не стоило вот так, в лоб. Ещё решит, что он давит на неё, и тогда она для него утрачена навсегда. – Я освоил, а кто ещё – не знаю. Я вот о чём думаю, ребята. Не может ли быть так, что всей этой международной торговлей человеческим материалом рулит наша Контора? Не их ли это проект?

Молчание было ему ответом, и ещё яростней запели сверчки. И хотя Павел знал, что они не поют, а стучат крыльями, и то только самцы – звук, помноженный на многотысячных любителей постучать крыльями в ночи, получался невероятный.

– Если это Контора, тогда нам всем конец. – Андрей подумал о Лене. Он вообще ничего не успел, даже что-то решить, хотя что там решать, время бы показало, это Павлу нужно всё и сразу, а он готов был ждать. – Вот чёрт… ведь уберут не только нас с тобой, Паш.

Они это знали точно. Убьют всех – Нику, и Лёху, и Стефанию Романовну. Убьют Лену и Ровену с Тимофеем, Семёныча и Ларису, Матвеевых и Панфиловых, и девчонок из той квартиры на Космической – тоже убьют. А детей никто не найдёт – ни маленькую Стефку, ни Юрика, ни панфиловских близнецов, не говоря уже о новорождённых. Дело обставят как взрыв газа или другой несчастный случай, если это Контора, то шансов у них нет. А по всему получается, что именно Контора рулит человеческим трафиком.

– Строганова ты как вычислил? – Павел смотрит в темноту, где сидит Пупсик. – Лихо ты его… это же волк матёрый, а ты снял его, как мишень в тире.

– Он и был мишенью. – Пупсик тихо засмеялся. – Этот парень считал себя настолько крутым, что даже помыслить не мог, что кто-то может его выследить. Он несколько раз таскался за тобой, вот я его и срисовал. У меня привычка прятаться гораздо более давняя, чем у него.

– Он за мной следил? Как же он нашёл меня?

– Я думаю, он проследил за перемещениями вашей компании и обнаружил дом твоей Ровены. Вы же все слетелись в её дом, не надо семи пядей во лбу быть, чтобы понять, что к чему. А дальше дело техники – выявить, кто рядом с тобой. Он и за вашими дамами бестолковыми у дома, где девок держали, тоже следил, никому не доверил, сам всё делал. Думал, наверное, что достанет всех, как только захочет – и достал бы.

– Почему он не попытался Герасимову отбить?

– Паш, ну что она тебе могла рассказать? Знала она, скорее всего, немного. Может, он и сам хотел в утиль её отправить, как того парня со смешной службой безопасности в кармане, который обеспечивал его дуболомами. Тот тоже знал немного, но всё ж мешал, потому что засветился. – Пупсик хмыкнул. – Строганов ведь мог вашу охрану в два счёта перебить – около больницы, а он простым трюком отогнал их и девку умыкнул. Решил по-тихому.

– Я его не заметил. – Павел посмотрел на Андрея. – И ты тоже!

– Не заметил.

– Вы и меня не заметили, два остолопа. – Пупсик засмеялся. – Теряете хватку, ребята, разжирели от спокойной жизни. Я его у вас на хвосте срисовал и «вёл», а попутно наводил справки – кто такой, с кем трётся, и то, что я узнал, мне не понравилось. Как и его напарник. И я решил, что мёртвый палач всегда лучше живого. О присутствующих молчу.

– В данном случае – так и есть. – Андрей потёр переносицу и прихлопнул комара на руке. – Но почему они Джамилю вот так?..

– Видимо, что-то он подозревал… Строганов, то есть. – Павел задумался. – Лиза мне сказала, что Джамиля в последнее время была ангажирована каким-то мутным типом. Вот так прямо и сказала – мутный тип. Это не Густав, его она бы узнала, как и Данилова. Остаётся Строганов. Ведь это Джамиля вывела меня из подвала.

– Как?!

Павел хмыкнул – надо же, спросили хором. Значит, загадочного и всемогущего Пупсика тоже можно чем-то удивить.

– Это было днём, мне вкололи конскую дозу препарата и оставили, приковав к кровати. Дверь заперта на замок, я должен спать. Я ранил себя наручниками, боль прогоняла сон. Если бы я уснул, она бы меня оттуда не вытащила, а так я мог идти, и когда ногу поранил, то совсем хорошо стало. Видимо, когда Джамиля поняла, что ей ничто не угрожает, я её не выдал, посчитала себя обязанной вытащить меня. Или подумала, что если на меня нажмут ещё, я расколюсь, и тогда ей точно не жить. Подозревала ли она Строганова в причастности к исчезновению подруги, когда обращалась ко мне с просьбой найти её, или поняла это, когда увидела меня в подвале, я не знаю. Джамиля очень своеобразно мыслит. Как она достала ключ, я тоже не знаю, но пробраться в подвал смогла. Герасимова говорила мне, что днём там только пара охранников в карты играет и уборщица вёдрами гремит. Вот она меня и вывела, я же помню! Лицо её помню, запах духов… он мне всё время вспоминался, но это были не духи Ровены, она и не стала бы такими пользоваться, ей они не подошли бы, но я на всякий случай все её флаконы понюхал – нет, не её духи. А Джамиля всё время одними и теми же пользовалась, и я их знал, понятно же.

– Она вытащила тебя, хотя сама могла под раздачу попасть? – Пупсик фыркнул. – Это любовь, брат. Но как же Строганов не убил её, когда увидел, что ты ушёл?

– Может, уверен не был. Поспрашивал маленько, но Джамиля мусульманка, крепкий орешек, не раскололась, а он всерьёз её калечить не хотел – видать, нравилась она ему. Вколол ей снадобье, она взяла и вырубилась, он решил, что умерла – эти вещества иногда вызывают замедление сердечного ритма, и человек мёртвым кажется. Ну, он её и бросил там, а когда понял, что жива, то не торопился – знал, что не вспомнит она ничего. Потому и охрану нашу не трогал, он же знал, что заберёт её в любой момент.

– В этом его ошибка. – Пупсик потряс пустой бутылкой и с сожалением вздохнул. – Ребята, которые думают, что они невероятно круты, рано или поздно теряют бдительность. Гордыня, понимаешь. Это и вас двоих касается. Я ведь запросто вас мог там уложить, если б хотел. Смекаете, чего я тут перед вами распинаюсь?

– Да понятно… – Павел от досады готов был себя пнуть. – Расслабились. Я другого не понимаю. То они посылают ко мне дуболомов, чтобы те вернули меня в подвал, то Строганов следит за мной, не пытаясь ничего предпринять.

– Видимо, понял, что во время слежки гораздо больше сможет узнать. – Андрей вздохнул. – Есть же люди, которых бессмысленно пытать!

– Очень редкие.

– Паш, тебя пытать – только время терять, и Строганов это понял, он же довольно долго с тобой упражнялся. – Андрей стукнул кулаком по столу. – А посредством слежки он узнал, кто причастен к делу. Очертил, так сказать, фронт работ.

– То-то. – Пупсик засмеялся. – Фронт работ, надо же! Вы не всё ещё знаете. Я тут заглянул в тот клуб на пляже. В кабинете менеджера обнаружился труп, судя по документам, это Владимир Данилов.

– Густав зачищает концы?

– Видимо, мы накануне грандиозного шухера. – Пупсик потряс бутылкой и с сожалением отставил её. – Итак, какой план теперь?

– А какой может быть план, если мы не знаем, вся ли Контора причастна или только некоторые сотрудники. – Андрею очень хотелось позвонить Старику, но он не посмел. – По всем признакам подходит: такая же международная структура, действующая во всех странах. Огромные возможности и ограниченная ответственность. Добавь сюда секретность и отличную выучку агентов, вот тебе и торговая организация, где товаром выступают люди и их части. Если это Контора, трепыхаться бесполезно.

– Ну, это мы ещё посмотрим.

Павел зол, по-настоящему зол. Он только что нашёл свою леди Ровену, он даже не знает вкуса её губ, и что теперь, просто сдаться?

– Найдём этого гада Густава и спросим. – Павел мечтательно улыбнулся. – А уж потом решим, что делать. Сейчас-то что планировать…

– Резонно. – Андрей взял из коробки последний пончик. – Только он уже начеку – Строганов пропал, возможно, его труп даже обнаружили. Ты же понимаешь, что это означает. Тем более Густав знает, где девицы из той квартиры, а у них его товар, а сделка завтра должна пройти. Завтра – это не двадцать четыре часа, а двенадцать, времени нет на сантименты и тонкие макиавеллиевские планы. Дело рисковое, репутацию надо поддерживать, ведь что может быть хуже, чем пообещать богатым людям вожделенного ребёнка, а в итоге сказать: извините, не получилось, мамаша сбежала. Он же этим добропорядочным богачам вряд ли рассказывает, каким образом получает детей.

– Да не рассказывает, конечно. Ездит им по ушам, дескать, девочка-подросток родила или мать-одиночка без средств. Он уже знает, где его товар, и маячит перспектива добыть ещё четверых малышей, причём вполне годного возраста для продажи. – Пупсик на миг умолк, потом его ровный голос зазвучал снова: – Я из-за этого ввязался. Есть вещи, которых делать нельзя. Просто нельзя, и всё, потому что это… совсем уж. Дети, они ни в чём не виноваты, что ж их так-то…

Павел молча кивнул. Да, некоторые вещи делать нельзя, но люди их всё равно делают. Чёрт их знает, как они после этого могут жить, дышать, спать по ночам. Они втроём не победят международную преступную организацию, это понятно. И они обречены, а хуже всего, что обречены все, кто втянут в это дело. Но сдаваться тоже нельзя. Неважно, что им не победить, сдаваться стыдно.

– Тогда будем выдвигаться. – Павел встал и осмотрелся. – Жаль, хороший сад.

– Не хорони нас прежде времени. – Андрей хмуро уставился в темноту. – Можно позвонить в Контору и…

– Мы не знаем, можно ли им доверять. – Павел отодвинул стул и вышел из-за стола. – Учитывая Ахиллеса, там и остальные могут оказаться такими же. Оружие в машине, переодеваемся – и айда в ночной гадюшник.

– Вряд ли Густав сидит и ждёт нас там.

– Скорее всего, не ждёт. Но если он не в клубе, то он может быть лишь в одном месте – в Озёрном или на подходе, а оттуда сигнал тревоги не поступал.

– Это ничего не значит.

Они оба понимают, что их охранникам, как и секьюрити посёлка, нипочём не выстоять против оперативников Конторы. И вполне возможно, что в Озёрном всё уже случилось.

– Что ты делаешь?

– Звоню Ровене. – Павел нажал на кнопку быстрого набора. – Спрошу, как там они. А ты свяжись с ребятами, пусть будут готовы.

Павлу просто нужно её услышать. Вот нужно, и всё.

– Я не думала, что ты воспримешь «до завтра» как в пять минут первого ночи. – Ровена говорит усталым пустым голосом. – Не дави на меня.

– Прости. – Павел понял, что свалял дурака. – Думай сколько хочешь, я подожду. Что там у вас, всё тихо?

– Ну, о «тихо» мы можем только мечтать. – Ровена вздохнула. – Орёт она как резаная, словно до неё никто в мире не рожал. Процесс, конечно, неприятный, но так кричать – это что-то запредельное. Я Тимку отправила вслед за Светой к Матвеевым – боюсь, теперь у моего ребёнка будет пожизненная травма. В общем, в доме одни взрослые опытные тётки и Ленка, стоически поддерживающая нашу роженицу. Лёшка в ужасе сбежал в гараж, для него это тоже новый опыт.

– Рона…

– Я не знаю, Паш. Ну, просто не знаю, понимаешь? Что ты хочешь, чтобы я тебе сказала? Ты всё решил, знаешь, чего хочешь, а я не знаю. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к мысли, что мы можем просыпаться в одной постели.

– То есть ты этой возможности никогда не рассматривала?

– Паш, большую часть времени, что мы с тобой знакомы, я лежала в койке и корчилась от боли. С немытой головой притом. – Ровена вздохнула. – Это не способствует никакому либидо. Но так даже лучше, потому что я рассмотрела тебя на трезвую голову. Большего я тебе пока не скажу. Но – может быть. Давай не будем торопиться, а уж насчёт «выйдешь за меня» – об этом пока и речи нет.

– Что ты теряешь?

– Себя. – Ровена засмеялась. – Биг, ну ты как маленький. Ты должен понимать, что так неинтересно совсем. Раз-два, и всё решили. А повыпендриваться? А пострадать какой-нибудь фигнёй? Нет, Биг, ты же взрослый, должен понимать правила. Ой… что, Ленка?

Что-то ей сказала Лена, Павел попытался услышать, но не получилось, зато он услышал Ровену.

– У нас девочка родилась. – Ровена смеётся. – Ещё одна вертихвостка пришла в этот мир, чтобы мучить ваше племя и потреблять цветы и камешки. Всё, Биг, я ложусь спать, меня просто рубит.

– Рона.

– Что?

– Будь начеку. – Павел знал, что должен ей сказать. – Заприте все двери.

– Что, плохи наши дела, Биг?

– Похоже, что хуже некуда. Я скоро буду, но вы должны продержаться.

– Ладно.

Павел вздохнул и прервал связь.

– Всё готово. – Андрей тронул его за плечо. Он уже успел переодеться. – Переодевайся, и выдвигаемся.

Павел оглянулся. В беседке никого не было, сад утопал в непроглядной темноте.

– А Пупсик где?

– Дьявол его знает, где он. Пупсик… надо же, какая кличка смешная. – Андрей возмущённо засопел. – Пропал он, я даже не заметил когда. Вот секунду назад был здесь, смотрю – нет его, и пустые бутылки из-под своего йогурта забрал, даже коробку картонную.

– Аккуратист. – Павел ухмыльнулся. – Очень ему надо, чтоб я его пальцы и ДНК в базу к себе занёс, а на бутылках всего этого в избытке. Лиза родила. В доме только девчонки и Лёха, Стефания Романовна с детьми у Матвеевых, Тимофей там же.

– Так даже лучше. Сказал ей?

– Сказал. Пользы им от закрытой двери не будет.

Зазвонил телефон. Павел посмотрел – номер незнакомый.

– Паш, езжайте в клуб. Густав там, вижу его.

– Сейчас будем.

Павел нажал кнопку завершения вызова и набрал Пупсика.

– Что, Паш?

– Что ты мне только что сказал?

– Я?!

– Понятно. – Павел вздохнул. – Ну, знай, тебя не просто срисовали, но и образец голоса получили. А это может быть только в одном случае: ваш диспетчер, принимающий заказы в «Козырной семёрке», записывал тебя и слил.

– Я понял. Ну, что ж, теперь я мотивирован ещё больше.

Андрей посмотрел на Павла и покачал головой.

– Густав понял, что мы его ищем, чтобы поспрашивать. – Павел стал переодеваться для ночной вылазки. – Позвонил якобы Пупсик – голос подделан через программу, ту же, при помощи которой отозвали охрану от больницы. Ну, и направили нас в «Сову» – якобы Густав там.

– Густав, может, и там. – Андрей пристегнул к лодыжке нож. – Только интерес его сейчас в Озёрном – сделка у него, днём ребёнок должен быть у покупателей. Давай звони Лёхе Булатову, предупреди его, а я снова позвоню ребятам.

– Скажи, чтобы перешли на рацию и выключили телефоны.

– Едем в Озёрное прямо сейчас?

– Ну да. – Павел закончил экипироваться и прислушался. – Хорошо быть сверчком. Трещи себе да прыгай, вот и вся забота.

– Нет, лучше всего быть котом. Видал, как Буч у Ники живёт? Кум королю, сват министру.

– Тоже хорошо. И дамочки тискают постоянно. Только кастрировать могут.

Засмеявшись, они вывели машину со двора, заперли ворота и нырнули в темноту.

* * *

Ровена не участвовала в суматохе. Она сидела в беседке вместе с Тимкой, который перенёс туда её кресло. Но усталость навалилась на неё, и больше всего на свете ей хотелось лечь в постель и уснуть. Но она не могла – дом хоть и большой, но не настолько, чтобы не слышать пронзительных криков Лизы. Ровена вспомнила, как она рожала Тимку: когда становилось невмоготу, она просто билась головой о железную спинку кровати, пока это не заметила акушерка и не изругала её дурой. Ровене и в голову не приходило орать благим матом, потому что привезли её в отделение ночью, за стеной спали новорождённые, а в отделении отдыхали мамочки, и любой звук в просторном коридоре отдавался гулким эхом. И она молчала как партизан на допросе, но потом долго болела шишка на темени.

Своим звонком Павел отвлёк её от усталости и боли, которая навалилась на неё снова. Его ультиматум не испугал Ровену – на данный момент у неё были гораздо более серьёзные проблемы, чем переживать из-за какого-то ультиматума. Но она думала и об ультиматуме, и о Павле. И решила, что, пожалуй, должна на Павла рассердиться из-за того, что он посмел так с ней разговаривать, но отчего-то не сердилась. Она видела его рядом с собой – немного нескладного, помнила его успокаивающий голос: «Потерпи, скоро станет легче». И хотя легче не становилось, зато с Павлом Ровена не боялась прихода ночи. Она знала, что когда в отделении перестанут сновать медсёстры и врачи, рядом с её кроватью окажется Павел. Он станет рассказывать ей о своём житье-бытье и о новостях, поделится с ней своими мыслями и версиями, и она будет отвечать ему, поддразнивать его, капризничать и требовать подчинения, а он будет стоически всё терпеть, выполняя все капризы, стараясь её развлечь. И когда она засыпала, уставшая и несчастная, то знала: она не одна в этой жаркой тьме, полной боли и безнадёжно испорченного лета.

Отправив Тимку к Матвеевым, она перебралась в гостиную. Там стоял широкий удобный диван, и Ровена, сбросив с него Стефкины игрушки, улеглась и потянула на себя плед – несмотря на лето, её бил озноб. Это пришла температура, которая изводила её по ночам, и Ровена подумала о том, что ей не дали лекарств и не поставили капельницу, но сейчас некому позаботиться о ней, а сама она не знает как. Лариса занята, девчонки тоже, Алексей сбежал в гараж, решив, видимо, ночевать в машине. Ровена насмешливо улыбнулась: мужчины очень нервно реагируют на подобные вещи. Что ж, пусть знают, что приходится терпеть женщинам. Но у Лизы, видимо, что-то идёт не так, потому что её крики стали совсем уж пронзительными, и Ровена пожалела, что не осталась в беседке, там она, может, уснула бы.

Звонок Павла обрадовал её. Впервые он звонил напрямую ей, и она решила быть язвительной и насмешливой, только вышел совсем другой разговор, в котором она уловила беспокойство Павла. Она хотела спросить его, что происходит, – и не спросила, потому что спрашивать не стоило. Плохи дела – это значит, хуже некуда. И запертые двери не спасут, она думала о Тимке – как-то он будет один, без неё? Бабушка и дедушка заберут его в Испанию, её цветы умрут. Ровена достала нож, который стащила на кухне днём, и взвесила его на ладони. Нож годился для того, чтобы вооружить здоровую руку.

– Не бог весть что, но всё же.

Ей нужно сказать об осадном положении остальным, но она не знает как.

В комнату вошёл Алексей, и Ровена поняла, что Павел позвонил и ему тоже.

– У меня ружьё в сейфе.

Переглянувшись, они посмотрели в окно. Лужайка перед домом освещена, но что это значит?

– Запру двери и окна. – Алексей смотрел, как Ровена прячет нож в рукав халата. – А тёща этот нож искала, горевала по нему.

– Ну, вот он. – Ровена постаралась сесть поудобнее, чтобы в случае чего суметь подняться так быстро, как только позволит её состояние. – Вряд ли мы переживём эту ночь.

– Раньше смерти не умирай, Рона. Тем более Тимофей уже собрался приехать ко мне на завод за котёнком. А это – Соглашение о намерении, как ни крути, наши коты особенные, они приносят счастье, вот и ваш будущий котёнок уже сейчас вам его приносит, так что не вешай носа. Павел – это очень тяжёлая артиллерия, нет такого дела, которое не осилит наш Олешко.

– Уж будто бы.

– Ты его не знаешь, Рона. – Алексей улыбнулся. – У вас всё впереди, успеешь узнать. Скажу только, что более надёжного друга у меня за всю жизнь не было. Ладно, постарайся отдохнуть, а я позабочусь об остальном.

Наверху звучат взволнованные голоса – похоже, всё-таки что-то пошло не так. Стонет Лиза, плачет младенец. Ровена думает о том, что если дела у них плохи, то выживут только дети, а они, взрослые и Тимка, – нет. Убьют всех, кто знает о том, что происходит, не оставят никого. Это очевидно, вариантов нет.

Снаружи погас свет. Ровена поняла, что происходит что-то нехорошее. Или это Алексей погасил наружное освещение? Но зачем? Она идёт к лестнице – в доме свет продолжает гореть, наверху её подруги пытаются помочь роженице и младенцу. В освещённых окнах среди тьмы они все – как рыбки в аквариуме. А те, кто снаружи, не знают, что детей в доме нет, но это ничего не значит, потому что ни Матвеевых, ни Панфиловых в живых не оставят. Их всех убьют сегодня ночью, даже Вальку убьют, потому что он тоже знает.

Ровена гасит свет в гостиной и становится у лестницы, ведущей наверх. Что ж, двум смертям не бывать, одной не миновать.

Кто-то входит в гостиную из кухни.

Ровена чувствует запах пота и одежды – смесь какой-то химии и табака. Человек подходит к лестнице и берётся за перила. Какая глупость – подниматься вверх, держась за перила. Так только калеки делают и дети. Ровена видит в полоске света лицо мужчины – у него крупный нос, тяжёлые веки и густые усы. Наверху происходит что-то страшное, потому что Ленка кричит, звенит стекло, а потом крик оборвался, и незнакомец сделал шаг по лестнице, и ещё шаг – он идёт туда, чтобы убить Нику и Ленку и украсть малышку, которая ещё совсем ни в чём не виновата. Он поднимается, по-хозяйски опираясь на перила, и Ровена бросается на него. Она толкает его в спину и колет ножом, но сил у неё не так уж много, и она падает на пол вместе с чужаком, а он, извернувшись, навалился на неё всем телом, разрывая то, что едва начало срастаться на её теле, его рука метнулась за пояс, блеснуло лезвие. Ровена зажмурилась, чтобы хоть в этот последний момент ничего не видеть, но враз ей стало легче дышать, тяжесть исчезла – страшный чужак хрипит, хватаясь за горло. Ровена видит, что кто-то стоит позади него, но почему чужак хрипит, она не понимает, как не понимает, отчего разбились окна. В голове её звон, она кружит в темноте вместе с осколками стекла, они больно впиваются в её тело, и эта боль поглощает её, и нет спасения.

– Рона!

Павел поднимает её с пола. Ровена открывает глаза – он всегда приходит, когда ей совсем плохо.

– Плохи дела, Биг.

Она падает куда-то за грань сознания, цепляясь за руку Павла, ладонь её пугающе горячая, и он в отчаянии не знает, что делать. Кругом беготня, крики, звон битого стекла, а он сжимает в руках горящее от температуры тело Ровены и понимает: плохи дела, совсем плохи.

– Дай-ка мне.

Павел поднимает голову и видит Старика.

– Уложи её на диван и иди, помоги своим. А мы с ней тут потолкуем.

Павлу некогда думать, откуда здесь взялся Старик. Неоткуда ему взяться, но он здесь, а значит, у Ровены есть шанс, пусть крохотный, но есть. Ведь Старик – как Вольф Мессинг, а этот Мессинг умел что-то такое, что человеку понять невозможно.

Павел укладывает Ровену на диван и уступает место Старику. Тот кивает ему – уходи, мол, не мешай, и Олешко нехотя отпускает руку Ровены, слыша бормотание Старика:

– Ну же, девочка, не сдавайся! Тянись! Ты же боец! Тянись, держись за мою руку.

И Павел понимает – Старик зовёт Рону оттуда, откуда только он один и может её вызволить. А это значит, что Ровена умерла.

21

– Я доверил тебе свою пациентку, а ты проморгала её. Она едва не умерла, потому что ты забыла поставить ей капельницу и не сделала уколы.

Голос Семёныча слышен в голове, он вернул ей сознание и ощущения. Никогда он не говорил такое Ларисе, даже на работе, – а сейчас они оба на работе, хоть и не в больнице.

– Прости, Валя. Я виновата. – Лариса не спорит с мужем, когда он в такой ярости. – Роне стало немного лучше, а капельница была одна, и я использовала её, принимая роды.

– Роженица родила бы и так, а Рона едва не умерла. Чёрт подери, Лариса, надо же осознавать и взвешивать риски! Роды – естественный процесс, они шли без осложнений, а Рона…

– Валь, Лиза так кричала…

– Никто ещё не умер от крика. Пусть бы кричала. Ты забыла сделать Роне уколы, ты даже таблеток ей не дала! Как ты могла, Лара!

– Ну, хватит вам.

Это Ника пытается погасить ссору, и Ровена думает, что зря она это делает, Валентин нипочём не станет её слушать, ещё и накричит. Но странное дело: брат затих, ссора сошла на нет. Ровена открыла глаза – рядом с её подушкой спит кот, в креслах дремлют Тимка и Павел.

– Полный комплект.

Ровена вспоминает ночные события словно сквозь туман. Где-то в доме стучат молотки, и она просто чувствует, что здесь сейчас находится много людей. Она осторожно попыталась сесть. Ночью что-то случилось – не просто в доме, а с ней самой, она шла сквозь туман, кто-то звал её, а она всё не находила дорогу, и это здорово злило её.

А теперь она здесь и всё, похоже, в порядке. Кот хитро смотрит на неё, Ровена садится на кровати и ощущает, что хочет есть. Впервые за много дней она так голодна, что готова съесть даже перловую кашу… нет, вот перловую кашу пока не готова.

– Мам!

– Рона!

Они произнесли это хором, а в открывшуюся дверь вошёл Валентин.

– Ну, как наши дела?

Ровена смотрит на них и думает о котлетах. Восхитительных, с румяной корочкой, с куском чёрного хлеба и с помидорами. Все разговоры потом.

– Нормально, Валь. Что там?

– Там? – Семёныч оглянулся на Павла, потом на Тимку. – Там небольшой ремонт.

Ровена видит, что эти трое решили что-то от неё скрыть, да только ничего не получится, все их перемигивания ничего не стоят: сейчас она всех прогонит, оставит Павла, и тот ответит на её вопросы как миленький. И не понадобятся ей для этого ни клещи, ни прочие инструменты. Он ей солгать просто не посмеет.

– Докладываю обстановку. – Валентин смеётся, что приводит Ровену в растерянность. – Ты спишь вторые сутки, так что с возвращением. Они тебя уморили почти до смерти, за что я Ларисе строго поставил на вид. Но я вовремя вмешался, и тебе должно стать лучше. Тебе лучше?

– Мне офигенно. А эти… что ночью, – где они?

– Враг разбит, дом восстанавливается, Лизу с ребёнком увезли в больницу, но вскоре выпишут, и нужно думать, что с ней делать дальше. – Валентин изучающе смотрит на Ровену. – Ты практически вернулась с того света, и я не знаю как.

– Я есть хочу.

– Обед через полчаса, терпи. Тим, пойдём со мной, есть дело. Лара, нужно помочь с детьми.

Ровена остаётся в комнате с котом и Павлом.

И враз осознаёт, что сидит в мятой пижаме, неумытая и без макияжа. И маникюр надо было сделать ещё неделю назад. Всё это враз пришло ей в голову, потому что Павел смотрит на неё, не отрываясь. Смотрит и молчит.

– Паш…

Он вопросительно поднял брови. Он не в состоянии говорить, потому что прошлой ночью Ровена умерла. Она лежала на диване в разбитой гостиной и не дышала. И то, что она сейчас с ним, для него чудо, он впервые в жизни столкнулся с чудом. Как Старик оказался в доме раньше оперативников Конторы? Как он вообще здесь оказался? Он узнал, что будет нужен, но как?

– Паш, мне можно вернуться домой?

– Да. – Он садится рядом. Ему хочется обнять Ровену, прижать к себе и не отпускать, но он боится, что она сочтёт это вторжением в личное пространство. – Сегодня отвезу вас с Тимофеем. Вот пообедаем, Семёныч осмотрит тебя, и поедем.

– Слава богу. Паш, всё закончилось?

– Похоже, что да. По крайней мере, в той части, которая касалась нас. Остальное – не наше дело, я даже знать не хочу, что Контора решит со всей этой историей. Рона…

– Паш, мне надо в душ. И я хочу переодеться во что-то, кроме пижамы и халата.

Павел засмеялся. Она никогда не будет другой, эта странная женщина, которая ночью бросилась с ножом на Густава, защищая своих подруг и новорождённого ребёнка. Но ему и не надо, чтобы она менялась, как же она не понимает – она нужна ему такая, какая есть, его Цветочная Фея, кукла с душой воина. Но она поймёт, обязательно поймёт.

– Сейчас что-нибудь придумаю, побудь здесь, никуда не уходи.

– Ты снова издеваешься?!

– Чего это?

– А куда я могу отсюда деться – в пижаме?!

– Ну, той ночью ты же почти ушла. – Павел вспоминает своё тупиковое отчаяние, когда Ровена умирала на его руках. – Ты помнишь?

– Помню. Почти – не считается. Найди мне какие-нибудь шмотки, иначе я за себя не ручаюсь.

Павел кивнул и вышел, а через минуту в открытую дверь прошмыгнула Лена.

– Ты меня обманула.

– Ленка, ты с дуба рухнула?

– А вот и нет. – Лена поёжилась и плюхнулась в кресло. – Ты говорила, что рожать – это терпимо. Посмотрела я на это. Ни за что. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ни за какие коврижки. Господи, ужас какой…

– Лизка больше панику наводила, чем ей действительно было больно. И не стоило тебе на это смотреть.

– Стоило. Теперь я точно знаю, что никогда не сделаю ничего подобного. – Лена снова поёжилась. – Увезли Лизу и младенца. И Светку увезли, слава богу. В доме дым коромыслом, стёкла-то ночью побили, Стефка и Юрик у Матвеевых до сих пор, а мы тут. Страшно-то как было, Рона! Они прямо в окна ввалились.

– Кто?

– Эти… которые хотели нас всех убить. А их кто-то прямо с улицы начал отстреливать, кровищи было… Они вошли, на нас оружие наставили, а потом – раз, два! – и уже лежат на полу, прилетело им откуда-то с улицы, и прямо в головы. Из той комнаты всё вывезли, даже мебель, ещё той ночью, а сейчас привезли всё новое.

– Кто?

– Не знаю. Ника руководит работами, вот у кого нервы железные. Думаю, к вечеру такими темпами дом будет лучше прежнего. Нож, которым ты этого мужика ткнула, мы отмыли и вернули на кухню, тёте Стефе ничего не скажем. Не выбрасывать же хороший нож из-за такого пустяка.

– И то. Ленка, я есть хочу.

– Я с Андреем целовалась.

Рона фыркнула – детский сад. Целовалась она. С Андреем. Тоже мне невидаль.

– И что ты думаешь?

– А ничего. – Лена засмеялась. – Я ведь после Никиты ни с кем не целовалась.

– Ну, это я знаю. И не спала ни с кем.

– Ага. Сергей не считается, это вообще было так, понарошку, что ли. А Андрей…

– Тут я понимаю. – Ровена минуту подумала. – Охмурила, значит, Санчо Пансу? Ну-ну. Нет, он неплохой мужик, и задница у него очень симпатичная, просто весь такой… сам по себе кот.

– Я пока замуж не собираюсь.

– Ключевое слово – пока. Ленк, я сейчас встать попробую, мне в душ надо.

– Давай помогу.

Кот прыгнул на пол и вышел из комнаты. Он услышал достаточно, чтобы ещё раз убедиться в том, что люди – странные и лишённые возвышенной логики существа. Но это ничего, у них есть он, и он не позволит им пропасть во Тьме.

* * *

– Я просто хочу прояснить ситуацию. – Павел обвёл глазами собравшихся. – Но предупреждаю: рассказывать об этом не надо. Это должно остаться между нами. Я получил разрешение рассказать подробности под мои личные гарантии, что никто из вас не станет болтать.

– Паш, ну кому мы скажем. – Ника даже руками всплеснула. – Мы все едва живы остались, это, знаешь ли… не для публичного обсуждения.

– Вот именно. – Павел старался не смотреть на Ровену, но у него это плохо получалось – она сделала причёску и навела макияж. – А потому я надеюсь на ваше благоразумие, тем более что история не закончена, она просто перестала касаться непосредственно нас.

– Да мы поняли уже. – Лена заинтересованно посмотрела на него. – Давай не томи.

Они сидели за столом в беседке. Неугомонная Ника решила накрыть обед на улице, пока в доме снуют рабочие: убирают осколки, ставят новые окна, а в комнате, куда вломились громилы, меняют обои, полы и мебель. Ника не знает, как это возможно – так быстро всё делать и кто это оплатил, но люди, работающие в её доме, немногословны, деловиты и аккуратны.

И они сели обедать на улице. Стефания Романовна с малышами оставалась у Матвеевых, а Павел прикидывал, как лучше преподнести эту историю Панфилову и Матвееву, но это так, краем сознания, потому что сейчас нужно рассказать правду – Нике, Лёхе, Елене и Семёнычу с женой. Но главное – Ровене и Тимофею.

– Я не буду повторять то, что вы уже знаете, – про моё похищение и про остальные события. Андрей вам успел рассказать, Ровене я объясню потом. – Павел прислушался к стуку в доме и удовлетворённо хмыкнул. – Я расскажу, что произошло вообще и кто в этом виновен.

– Паш, хватит нас морально готовить. Просто скажи, какая сволочь всё это затеяла.

– Ну, этого я пока не знаю. – Павел улыбнулся Ровене. – Но жить этой сволочи осталось от силы сутки, если тебя это утешит.

– Утешит.

– Так я и знал. Так вот: затеявшие это люди прикрывались моей бывшей Конторой – организацией, которая имеет международную юрисдикцию и как раз создана для противодействия тому, чему вы стали свидетелями. В руководстве Конторы оказался предатель, который использовал бывших и действующих агентов, чтобы заниматься торговлей людьми – это не работорговля даже, а нечто гораздо более страшное. Сегодня в одной африканской стране была окружена и взята под контроль некая Ферма – место, где содержались похищенные женщины, которые служили живыми инкубаторами для вынашивания детей. Арестованы руководители данной организации, как и предатели в самой Конторе. В течение некоторого времени будут зачищаться концы – выявляются информаторы, вскрываются клиентские базы, арестованы счета и недвижимость, изъяты деньги, а люди, похищенные и удерживаемые против своей воли, вернутся домой. Это дело времени, конечно.

– Ты думал, вся ваша Контора этим занимается? – Ровена с сочувствием посмотрела на Павла.

– Была такая мысль. – Он вспомнил ночное совещание в саду Ровены. – Это вполне укладывалось в схему как одна из версий. А они, оказывается, уже работали над проблемой, просто наши действия ускорили развязку. В каждой стране был свой центр, со своей структурой, об остальных они ничего не знали. А у нас бывший оперативник и бывший палач открыли охранное агентство и транспортную компанию – на подставных лиц. Охранное агентство использовалось как силовая структура, а транспортная компания перевозила грузы, найдены автомобили с оборудованными тайниками. Ночью была предпринята попытка штурма этого дома, потому что, по предположениям преступников, здесь находился ребёнок, которого сегодня должны были передать клиентам. Пятьсот тысяч долларов на дороге не валяются, а люди готовы были платить, лишь бы стать родителями. Покупатели ждали в одной из частных клиник, куда должны были привезти мальчика. Там бы оформили роды, ребёнок по документам значился бы как сын этой пары, и всё. Если бы не срочность, нас бы перебили по одному, но сегодня преступники рискнули. И хорошо, что мои бывшие сотрудники из Конторы пришли на помощь.

– Да, это было здорово: вот так – раз, два! – и оба урода валяются на полу! – Лена злорадно сощурилась. – Прямо в головы им зарядил. Молодец твой бывший сотрудник.

Павел ухмыльнулся – нападавших отстреливал человек, не имеющий к Конторе никакого отношения. И сделал он это потому, что некоторые вещи недопустимы. Например, нельзя делать из детей товар.

– Темнишь, Павел. – Семёныч смотрел на него исподлобья. – Ты же нам и десятой части не рассказал.

– Что смог, то и рассказал. – Павел вздохнул. – Я хоть и не на службе, но и не в отставке, сами понимаете. Так что не обессудьте.

– А Ровена каким образом здесь сидит и ест уже четвёртую отбивную? – Семёныч обвинительным жестом ткнул в неё. – После того что произошло, она должна лежать под капельницей без сил, с температурой! А у неё, похоже, уже ничего не болит!

– Тебе отбивной для меня жалко, Валька? – Ровена рассмеялась. – Горе-то какое, ничего у меня не болит, и ты больше не сможешь мучить меня своим лечением!

– Дурошлёпка. – Валентин едва удержался, чтобы не плюнуть с досады. – Я же радуюсь.

– Как-то странно ты радуешься.

– Странно не то, как я радуюсь, а то, отчего ты здорова. – Валентин обвёл всех пристальным взглядом. – Не должна она сейчас быть здорова, невозможно это. Стресс, дикая активность, пропущен приём лекарств, падение с высоты собственного роста. Неделя прошла после операции – невозможно, чтобы она была здорова, а у неё даже рёбра срослись почти. Либо тебя, Рона, покусал оборотень, во что я не верю, либо я не знаю, что думать. Может, ты регенерируешь, как ящерица? Нет, заживление у тебя идёт так же, как у всех людей. Ну, раньше так было, я твои сбитые коленки отлично помню. Объясни мне, Павел, как такое могло случиться. Ведь той ночью, по идее, у моей сестры был нехилый шанс вообще умереть, я приехал, когда она едва дышала, успел поставить капельницу, но эта капельница не могла так подействовать. А Рона…

– Четвёртую отбивную ест, я слышал. – Павел засмеялся. – Пусть ест на здоровье.

– Просто скажи мне честно, в ваших лабораториях изобрели какое-то чудо-лекарство?

– Нет. – Павел стал серьёзным. – Никакого лекарства. Это… в общем, сложно объяснить, и я как-нибудь потом с тобой потолкую, потому что сейчас я не имею права говорить об этом. Рона здорова – и отлично.

Они замолчали. Буч, воспользовавшись всеобщей задумчивостью, стащил у Валентина из тарелки половинку отбивной и принялся неспешно закусывать.

– Проблема в другом: Лизка и Светка сейчас в больнице, а потом им куда? – Лена старалась говорить обычным голосом, но Андрей сжал её ладонь, и сердце её бешено заколотилось. – Вот выйдут из больницы, и что?

– Ой, да разве это проблема? Её как раз проще всего решить. – Ника тряхнула волосами и потянулась к бутылке с шипучкой. – В нашей городской квартире пусть живут, мы там почти не бываем. Ну что мы, всей кучей двух девчонок не прокормим, пока у них дети подрастут, чтоб их можно было в ясли отдать?

– Прокормим. – Ровена кивнула. – Много ли им надо. Я Тимкину коляску найду на чердаке, она хорошая, и кроватка там есть. Одёжек малышам прикупим, это не проблема.

Ника встала.

– Лёш, я пока тарелки соберу, а ты принеси из холодильника торт, из «Восторга» доставили, они службу доставки завели, очень удобно. Лен, неси тарелки для десерта и ложечки.

– Какой ещё десерт? – Тимка смотрит на всех упрямым взглядом. – Я понимаю: адвоката убил тот, кто похитил тебя, дядь Паша. Этого человека уже нет в живых, отлично. А девочка где? Ну, та малышка, которую мы должны были найти?

– Дочь Варвары Тимофеевой была передана бездетной паре из Испании. – Андрей сжал руку Лены и подумал, что он не будет, как Павел, ходить кругами. – Контора потребовала возвращения её домой, но дело в том, что приёмные родители не хотят добровольно отдавать девочку, они любят её, они много лет мечтали о ребёнке, и по документам она – их дочь. Нужны экспертизы, суд… но если единственная родственница потребует возвращения, мы могли бы это организовать.

– Не потребую. – Лена вздохнула. – Ну, что у неё за жизнь будет со мной? Я на работе, она с няней. А там люди реально любят её, человек из Конторы дал мне поговорить с матерью – она просто убита тем, что ребёнка могут отнять, я никогда не видела такого отчаяния. И дело не в деньгах, которые они заняли и теперь с трудом возвращают, им на это плевать. Там семья, и девочка уже часть этой семьи. Они назвали её Мария-Вероника, она узнаёт их, если отобрать её у них так, как отобрали у Варвары, – она это запомнит, пусть подсознательно… а та женщина совсем на грани, реально может покончить с собой, она же к малышке за три месяца всей душой прикипела! Я приняла решение, что девочка останется у них. Так лучше и для неё, и для этих людей. Перед покойной Варварой моя совесть чиста – она ведь боялась, что с девочкой случится что-то плохое! С такой мамой, какая теперь у неё, с ней всё будет отлично, я уверена.

– И всё это время я спала! – Ровена засмеялась. – А вы тут решали такие вопросы!

– Ты тоже решала. – Валентин смотрит на неё, словно не верит своим глазам. – Ты решала, остаться тебе с нами или нет.

– Тут и решать нечего, я просто дорогу найти не могла, туман там гадский, только на голос и шла.

– Но пришла же.

– Ну да. Кто-то звал меня, а потом словно за руку взял, и… Не знаю, я открыла глаза, а тут кот и Тимка с Павлом.

Буч снова прыгнул на стол и принюхался. Мясо уже убрали, и он, раздражённо вильнув хвостом, спрыгнул на пол и удалился в сторону кухни.

– Может, ты и права, Лена. – Лариса вздохнула. – Отчаяние этой женщины можно понять – годами пытаться зачать ребёнка, и всё впустую. А тут малышка, и она вся твоя, неважно, что получена в обход закона, но эта женщина себя матерью почувствовала, а что испытывает мать, когда у неё отбирают дитя? Врагу не пожелаешь… нет, всё ты правильно решила.

Зазвонил телефон у Павла, и он, извинившись, вышел из-за стола.

– Можешь меня поздравить с повышением.

Голос Пупсика довольный донельзя.

– Что?

– Я эту суку, которая писала нас и сделала себе нехилый архив из досье на всех, сегодня сместил с должности. – Пупсик засмеялся. – Теперь я – диспетчер.

– Квалификацию не боишься потерять?

– Нет, я же по совместительству, пока найдём нового.

– Спасибо тебе.

– Да ладно. Было весело. Лёгкие мишени, но я люблю работу, делая которую я уверен, что поступаю правильно.

Трубка умолкла, Павел подумал о том, что этот непростой человек, став частью его жизни, не даст ему сбиться с пути. Он, как и Ровена, всегда скажет ему правду, какой бы эта правда ни была. Павел вздохнул и набрал номер Старика.

– Да?

Тягучий хрипловатый голос с акцентом.

– А Семён Михайлович?..

– Паша?

– Привет, Джамиля. Как ты?

– Хорошо. Уже хорошо. – Она на минуту умолкла. – Паша, я хочу, чтоб ты знал. Я не подозревала, что это он. Я не подозревала, пока не увидела тебя… в тот день в подвале.

– Ничего. Забудь, всё позади.

– Ты нашёл себе женщину?

– Нашёл.

– Понятно. Сейчас отнесу телефон дедушке. Я пока здесь побуду, он сам мне предложил.

– Это хорошо.

Конечно, не возвращаться же ей снова в эскорт. Когда случается такое, то это либо ломает человека, либо ломает его прежнюю жизнь. Джамиля, похоже, уцелела, а вот её прежняя жизнь – нет. И это к лучшему.

– Что, Паша?

– Семён Михайлович, я…

– Я знаю-знаю. – Старик засмеялся. – Я знал, что вы справитесь, и рад, что не опоздал. Хорошая девушка – леди Ровена.

– Семён Михайлович, если вдруг нужно будет… да что угодно, вы только позовите.

– Спасибо на добром слове. – Старик засмеялся. – Позову, конечно. Вот осенью нужно будет шашлык помочь есть, и я позову. Старый я стал, один не справляюсь.

Павел уставился на умолкнувшую трубку. Всё как-то наполовину у него получилось. И врага одолел – наполовину, и со Стариком тоже, а главное – Ровена. Как сделать, чтобы она перестала насмешничать и… Он не знал, что «и». Просто ему нужно знать, что он хоть что-то значит для неё, и если всё-таки значит, остальное неважно.

Кто-то подошёл к нему, лёгкая рука легла на плечо. Ровена. Его леди Ровена – бесстрашная, колючая, насмешливая – но другой ему не надо.

– Паш…

Он обернулся – медленно-медленно. Он боялся того, что она ему скажет. Ведь если он нужен ей, разве тянула бы она с ответом? Когда человек по-настоящему нужен, разве есть место размышлениям?

Ровена смотрела на него, и Павел понял, что все его ультиматумы и категорические решения – глупость, потому что это Ровена и сейчас она рядом. Они стоят за деревьями, и можно себе представить, что вокруг никого нет.

– Едем домой, Паш. Там цветы, и вообще…

– Едем.

Они сейчас попрощаются с честной компанией, заберут Тимку и поедут домой.

И будет вечер, и лета ещё много осталось.

Content

Алла Полянская
Невозможность страсти

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21