Валерий Поволяев

Бросок на Прагу (сборник)

Бросок на Прагу

Эльба, несмотря на изящное женское имя, оказалась рекой норовистой, широкой, с пенными волнами, внезапно возникающими на беспокойной свинцовой поверхности воды и также внезапно пропадавшими. Тревожная это была река.

По воде плыли разбитые снарядные ящики, какие-то тряпки, мебель, обрубки деревьев, иногда возникал раздувшийся серый труп, поднявшийся со дна, с раскинутыми крестом руками и широко открытым ртом, потом исчезал.

Капитан Горшков сидел за чугунной тумбой трансформатора и рассматривал в бинокль противоположную сторону длинного прочного моста, переброшенного через реку. Пролеты моста были закопчены, кое-где светились дыры, но сам мост, странное дело, был цел. По нему стреляли все кому не лень, долбили орудиями и минометами, с воздуха накрывали таким ковром, что дым поднимался до неба, кругом все делалось черно, но мосту везло — он оставался цел. Будто заговорен был.

Было тихо. Где-то в стороне некоторое время потрескивали автоматные очереди, словно рвалась старая истлевшая ткань, но потом и они умолкли. Слышно было лишь, как шуршит в траве, на асфальте, в ветках обугленных деревьев мелкий частый дождь — ну словно бы мыши бегают, никак не угомонятся. Совсем рядом носятся грызуны, пытаются раздобыть себе еды, но их не видно…

Нет их. Горшков сунул бинокль под плащ-палатку, расстегнул карман гимнастерки и изнанкой клапана протер забусенные дождем линзы. Тихо было на противоположном берегу Эльбы.

Сквозь скошенную наволочь дождя едва различимо просматривались силуэты домов, наполовину вырубленный снарядами парк, полуразбитая, со стесанным верхом кирха. Что еще? Больше ничего не было видно.

Сидевший рядом с капитаном сержант Коняхин, уютно скрывшийся под плащ-палаткой, будто под колоколом, целиком наружу выступал только нос, еще были видны глаза и губы, также наблюдал за противоположным берегом. Наблюдал молча. Как в разведке. Да покуривал немецкую офицерскую сигаретку, изъятую из полевой сумки убитого гауптмана.

Бинокля у старшего сержанта не было. Да и не нужен он был ему — глаза у Коняхина были острее кошачьих, он видел даже то, чего капитан не видел в бинокль.

В частности, Коняхин засек, как на том берегу к реке спустился пацаненок в куцем мундирчике, с брезентовым ведром, поспешно зачерпнул воды и, поддерживая ведро под дно рукой, тут же ввинтился в какую-то щель: был человек, и не стало его. Явно пацаненок этот из гитлерюгенда, юный фаустпатронщик, которому жизни собственной не жалко, он готов бросить ее, как смятую тряпку, под ноги любимому фюреру — и фюрер возьмет ее, даже не поморщится, в знак благодарности.

«Надо засечь это место, — невольно подумал Коняхин, — если прикажут пойти на ту строну, то проверим этот клоповник. Вдруг он доверху набит фаустпатронщиками? Пара гранат — и клопов не будет».

Тихо-то как! Непривычно тихо, даже озноб по коже ползет, а уши рвет электрический звон. Коняхин с сожалением глянул на догоревшую офицерскую сигарету, которую он тщательно оберегал от дождевой пыли — слишком уж быстро превращается в пепел, небось бумага каким-нибудь порохом пропитана, — сунул ее под подошву сапога.

Дождь продолжал барабанить по капюшону плащ-палатки, плотно натянутому на голову, по спине, вгонял в сон. Коняхин прикрыл зевок кулаком и потряс головой.

Капитан тем временем снова приник к биноклю — продолжал изучать противоположную часть моста и задымленный дождем берег.

Минут через десять ему показалось, что под ногами дрогнула земля, капитан оторвал от глаз бинокль и, настороженно вытянув голову, прислушался к пространству. Было по-прежнему тихо, хотя напряжение, висевшее в воздухе, несмотря на мелкий весенний дождь и тишину, не сулившую ничего худого, не исчезало.

— Иван, — позвал капитан Коняхина, — слышишь чего-нибудь?

— Ничего, кроме звука дождя.

— Земля под ногами не дрожала? Случайно не засек?

— Не засек. — Коняхин мотнул головой.

— Значит, приблазнилось, — успокоенно произнес капитан, стер с лица дождевую морось. — Так в конце войны, ко дню победы, глядишь, перед глазами и чертики будут вертеться.

— Пройдет, товарищ капитан, — отрешенно проговорил Коняхин, зевнул, — с кем не бывает… Со всеми такое бывает. И со мною было.

— Ладно, тезка, — Горшков вновь приник к биноклю, — поехали дальше…

Поехали так поехали. Да-а, Эльба оказалась, вопреки ожиданиям, рекой могучей — такой же, как и Волга где-нибудь в районе Саратова… Нет, Волга все-таки пошире, пополнее будет даже в самую худую жаркую пору, а Эльба кажется такой большой из-за весеннего тепла, наступившего в Германии, тающий снег сволок в воду все, что было лишнего на земле, набил реку всяким мусором, и поволоклось все это куда-то к морю, или куда там впадает Эльба?.. Надо посмотреть по карте, куда она впадает, в море или в какую-нибудь другую реку.

На противоположном берегу вновь показался пацаненок в форме, с прежним брезентовым ведром, согнувшись в три погибели, подскочил к воде, взмахнул шутейским своим ведерком и через несколько мгновений исчез. Горшков на этот раз и засек пацаненка, и хорошо его разглядел. Надо будет обязательно проверить, что за гнездо себе свили юные защитники фюрера. И для чего им понадобилась поганая вода? Ведь ею только сапоги мыть, да и то с опаскою, на другое она не годится.

И капитан, и сержант думали одинаково. Порывшись в кармане, Коняхин достал сложенную в несколько долей бумажку, карандаш, начертил на листке береговую линию, обозначил мост и справа от него поставил точку. Внизу, под точкой, написал: «Примерно 120 метров от моста».

Недалеко, почти у самой кромки берега, на котором сидели капитан и Коняхин, проплыл труп в офицерской форме, с серебряными погончиками, — труп двигался медленно, словно бы подыскивал себе гавань, в которую можно было бы завернуть и отдышаться малость, но таких гаваней не было, и доблестный офицер вермахта поплыл дальше.

Под ногами вновь дрогнула земля, на этот раз ощутимо, это почувствовали и капитан и Коняхин, переглянулись — сквозь надоевший шорох дождя протиснулся гул: по той стороне Эльбы шли танки. Это были американские танки.

— Й-йех! — огорченно воскликнул капитан, хлобыстнул себя ладонью по плащ-палатке — только серые холодные брызги полетели в разные стороны, покрутил нервно головой, словно бы не верил тому, что слышал. — Опередили они нас!

— Это что, плохо, товарищ капитан? — удивленно высунул лицо из плащ-палатки Коняхин. — А чего, собственно, тут плохого? — В голосе сержанта прозвучало недоумение. — Раз подошли американцы, значит, война закончится на месяц раньше.

— Чего тут хорошего, а чего плохого — не нашего с тобою ума, тезка, дело, — назидательно просипел капитан, голос от огорчения у него неожиданно сделался дырявым, — этим занимается высшее начальство. А у нас с тобою приказ локальный, мы с тобою по сравнению с маршалами Жуковым и Коневым — люди маленькие. Пешки.

Сквозь мутную сетку дождя было видно, как на противоположном берегу на набережную вынеслись один за другим три танка, взревели моторами, разворачиваясь в боевую цепь… Силуэты танков были незнакомые, ни у нас, ни у немцев таких машин не было. Значит, это точно прикатили американцы.

Через несколько мгновений из щели, в которой скрылся мальчишка-солдат с брезентовым ведром, полыхнуло два длинных ярких снопа — огонь походил на слепящий сверк электросварки.

Фаустпатроны, с которыми Горшков столкнулся только в Германии. Выпущены пацанами с плеча. Один фаустпатрон пронесся мимо танков и всадился в черный мокрый ствол спаленного дерева. Дерево было старое, ствол имело не меньше трансформаторной будки, за которой скрывались капитан и Коняхин, дождем пропиталось насквозь и по всем законам физики, химии и прочих школьных наук не должно было загореться, но оно загорелось, заполыхало безудержно сильно, словно было облито бензином.

Коняхин удивленно покачал головой: что за фокус?

Второй фаустпатрон угодил в танк, находившийся в середине боевой цепи, пробил дырку в башне, и танк заполыхал также сильно и ярко, как и дерево. Коняхин сжал кулаки:

— Вот суки! Союзников жгут.

Из танка вывалились два живых горящих комка, покатились по мокрой набережной, сшибая с себя огонь, обволоклись рыжеватым химическим дымом — огонь танкистам удалось сбить, теперь они походили на пушистых рыжих зверей, катающихся по земле, — потом танкисты поднялись и, хромая, падая, устремились за угол ближайшего дома.

Два других танка поспешно попятились назад.

— Винтовку бы сюда снайперскую, — досадливо просипел капитан, — от этих юнцов одни бы курточки с галошами остались.

— Что за город на той стороне, товарищ капитан? — поинтересовался Коняхин. — Как называется?

— Бад-Шандау. Так обозначено на карте.

— А на этой стороне что за город находится?

— Тоже Бад-Шандау. Эльба делит его пополам.

Американские танки уже завернули за угол дома, когда из щели на противоположном берегу выскочил еще один стрелок, вскинул на плечо железную трубу с насаженной на конец бутылкой и нажал на спусковой крючок фаустпатрона. Бутылка с воем вырвалась из железной трубы, отплюнулась длинным хвостом огня и понеслась в сторону, где только что находились танки. Опоздал фаустпатронщик, на малую малость опоздал.

Снаряд шлепнулся на мокрую, курящуюся туманом землю, подскочил высоко, будто резиновая безделушка, вновь клюнул в землю и взорвался. Вверх взвился столб цветного сиреневого дыма, следом из столба вывалилась огненная простынь.

— Эта хренотень танковую броню прожигает насквозь. — Коняхин выругался, высунул из-под плащ-палатки ствол автомата, цикнул со вздохом: — Жаль, эта штука до сумасшедших детсадовцев дострелить не сможет.

Да спиной послышался натуженный рев — шли грузовые машины. Недавно в их полк с Урала поступили новенькие ЗИСы, очень прочные, будто из одного куска железа да из четырех кусков монолитной резины сработанные: один отбившийся от колонны зис неожиданно наехал на мину, так ему хоть бы что, только деревянный борт выломало да оторвало колесо, и все.

Капитан приподнял голову, услышал натуженные подвывы зисовских моторов у себя за спиной и проговорил облегченно:

— Наконец-то!

Минут через пять сквозь погустевшую наволочь дождя протиснулся один зис, развернулся на площадке около моста. На буксирном крюке у него, прихваченная мертвым сцепом, «висела» пушка с ободранным щитом, в зазубринах — не раз попадала под немецкий огонь, выстрадала войну так же, как и любой солдат их полка.

Из кузова зиса выпрыгнули трое, одного из них капитан знал — это был землячок из Кемеровской области, младший лейтенант Фильченко, ногастый, долговязый, носастый, с круглыми, немигающими, как у совы, глазами.

Увидев Горшкова, Фильченко улыбнулся во весь рот, от уха до уха, так, что стали видны редкие крупные зубы, — проговорил мощным певческим басом:

— Земеля!

В ответ Горшков вскинул одну руку, спросил:

— Где там мой Мустафа застрял, не видел?

— Видел. На последней машине едет, манатки везет.

— Ладно, раз это так, — успокоенно произнес капитан.

— Как тут обстановочка?

— На той стороне, справа от моста, фаустпатронщики засели. Один американский танк подбили. Видишь, чадит?

Фильченко прищурился, острым совиным взором он разглядел все мигом, сощурился болезненно — жалел подбитых танкистов.

— А где этих недоумков с фаустпатронами засекли?

— Справа от моста темную щель видишь? Оттуда они и выскакивают… Как из преисподней. Коняхин, укажи лейтенанту цель поточнее.

Коняхин зашевелился, достал из кармана бумажку с крохотным чертежом, на котором был намечен мост с береговой линией, развернул ее и потыкал пальцем в дождевой туман.

— Товарищ капитан точно определил — эти гниды сидят вон в той темной щели. Это, судя по всему, русло ручья, и там наверняка есть укрепление. Вылезают именно оттуда, — саданут из своей железной дуры бутылкой и снова ныряют назад.

Младший лейтенант потеребил нос длинными пальцами и скомандовал своим артиллеристам:

— Братцы, разворачивай орудие! — На водителя зиса шикнул: — Отъезжай, не занимай место.

На площадку, примыкавшую к мосту, исковыренную снарядами, засыпанную землей и кусками асфальта, выехала вторая машина.

— Вот и второй ствол прибыл, — довольно проговорил капитан, потер руки: — Хор-рошее дело!

Младший лейтенант Фильченко действовал проворно: его пушкари за минуту установили орудие, раздвинули стальные сошники пошире, чтобы при выстреле пушка не поехала назад и не изувечила людей, заряжающий поспешно загнал в ствол снаряд. Доложился командиру:

— К стрельбе готов!

Фильченко сам встал к прицелу, закрутил рукоять наводки, быстро нащупал стволом орудия цель и озадаченно приподнялся над щитом — темная ручейная щель была пуста, хоть бы кто-нибудь показался в ней…

— Чего ждешь, Фильченко? — поинтересовался капитан.

— Как чего? Развития событий, — не замедлил отозваться Фильченко. Будто в театре.

— Это каких же таких событий? — В голосе капитана послышались ироничные нотки.

— Сейчас кто-нибудь из американцев выскочит… Обязательно.

— Ну и что?

— Это нам на руку.

Младший лейтенант как в воду глядел: на противоположной стороне послышался резкий рев мотора, и на набережную на полном ходу вынесся американский «шерман». Разворачиваться он не стал, развернул только башню. На рев мотора, как мухи на мед, выскочили из своего убежища два фаустпатронщика с диковинными длинными трубами, увенчанными толстыми бутылками…

Танк, спеша, выстрелил первым, и тут же механик-водитель дал задний ход. Снаряд, дымя, пронесся мимо фаустпатронщиков и взорвался в мокром обгорелом парке.

Фаустпатронщики выстрелили ответно, хотя могли бы и не стрелять — ясно было: не попадут, ушел танк. Один фаустпатрон горящим болидом унесся в реку, булькнул, почти не потревожив воду — пошел на корм рыбам, другой всадился в стену полуразрушенного кирпичного дома и растекся по ней жидкой огненной простынею.

В это время младший лейтенант взмахнул рукой, будто шашкой, наводчик, выжидательно смотревший на него, рванул за витой кожаный шнур пуска, пушка рявкнула устрашающе, отплюнулась огнем и длинный рычащий сноп этот в то же мгновение накрыл активистов гитлерюгенда.

В воздух полетели какие-то тряпки, изогнутая кольцом железка — труба от фаустпатрона, комья земли… Когда огонь опал, фаустпатронщиков уже не было — растворились в снопе взрыва.

— Вот и все проблемы, — сказал Фильченко и довольно хлопнул ладонью о ладонь, — у фаустпатронщиков руки больше чесаться не будут, — американцы могут подарить мне пару банок тушенки.

Бойцы тем временем отцепили от зиса второе орудие.

— Ставьте на прямую наводку, — скомандовал капитан, — цель — любая машина, которая появится на мосту.

— А если это будут американцы? — недоуменным тоном спросил Фильченко.

— Американцев я и имею в виду в первую очередь.

— Но это же союзники… — Брови на лице Фильченко, словно две мохнатые птички, взлетели вверх.

— Выполняйте приказ, лейтенант, — жестким голосом, на «вы», произнес Горшков, потом добавил, уже примиряюще: — Сам понимаешь, не мое это решение… Не знаю, может быть, это решено в самом Кремле.

— Есть выполнять приказ, — разом угаснув, проговорил младший лейтенант.

Два орудия установили на площадке, испятнанной следами зисов, третье чуть в стороне, ствол его также навели на мост. Горшков оттянул рукав гимнастерки, глянул на часы и поморщился, будто на зубы ему попала пара кислых жестких ягод.

— Где минеры, Фильченко, а? — раздраженно спросил он у младшего лейтенанта. — Куда они подевались?

— Я за минеров не отвечаю, товарищ капитан.

— Знаю. — Горшков вновь поморщился: командиров много, а отвечать некому.

У него на руках имелся, — как говорят в таких случаях, — приказ командира полка: на мост союзников не пускать, как бы те ни рвались… Вывести орудия на прямую наводку, а сам мост заминировать. Ежели что — взрывать к чертовой матери.

В комнате у командира полка тогда находился генерал — пожилой, одышливый, по фамилии Егоров, — командир дивизии.

— Да-да, сынок. — Кивком крупной седой головы комдив подтвердил слова полковника. — Это так! — Развел в стороны тяжелые крестьянские руки. — Всему причина — высшие силы, — произнес он непонятную фразу и неохотно улыбнулся.

Он мог бы ничего не говорить, и без этого все было понятно, но генерал посчитал нужным поставить в разговоре именно эту точку: под высшими силами он подразумевал политику и тех, кто готовит ее у себя на кухне вместе с яичницей.

Капитан вновь с досадою глянул на наручные часы:

— Ах, минеры, минеры!

В дело это словно бы кто-то вмешался — через пять минут к Горшкову подбежал маленький человечек в каске, помеченной вмятиной — по скользящей прошел осколок, след был приметный, если во время удара каска находилась на голове маленького человечка, то ему здорово повезло.

— Командир взвода саперов лейтенант Кнорре! — подбежавший вскинул руку к каске.

«Ого, какая громкая фамилия! — невольно отметил Горшков. — По-моему, есть писатель с такой фамилией. До войны я читал в журнале “Огонек” его произведения».

— Задерживаться изволите, лейтенант, — недовольно проговорил он.

— Простите, по дороге нас обстреляли, — виновато пробормотал Кнорре, — пришлось повоевать.

— Задание свое знаете?

— Так точно! — лихо отрапортовал маленький лейтенант.

— Тогда — вперед!

Горшков и не заметил, как маленький лейтенант оброс бойцами, такими же низкорослыми, шустрыми, чернявыми, как и он сам. Саперы проворно полезли на мост — минировать настил, быки, массивные металлические балясины.

— Поторапливайтесь, поторапливайтесь, ребята, — подогнал их капитан и поискал глазами: не появился ли ординарец Мустафа?

Застрял где-то Мустафа, хотя должен был, как обещал Фильченко, прибыть с бойцами последнего зиса — разведку всегда оставляли в прикрытии. Впрочем, ее всегда бросали и в первые ряды, в авангард… Да и Мустафа был хорошо известен всему их полку — 685-му артиллерийскому.

На той стороне на набережную вновь выехали американские танки — союзники уже поняли, что сумасшедших юнцов-фаустпатронщиков придавила русская пушка, больше детишки не будут баловать, — на скорости проскочили вперед, остановились у догорающей машины и задрали стволы пушек — словно бы салютовали русским артиллеристам.

Потом один танк подцепил подбитого собрата на крюк и уволок за дома, второй танк остался. Опустил ствол пушки, повернул его в сторону щели, из которой выбегали проворные фаустпатронщики, замер, словно бы слушал пространство.

Дождь тем временем немного угас, небо приподнялось и посветлело.

— Вот это другое дело, — пробормотал Фильченко, потом потряс головой, словно хотел что-то вытряхнуть из нее. — Нет, никак не могу понять, товарищ капитан…

— Подучиться надо немного — получишься и будешь все понимать, — Горшков насмешливо фыркнул, — война закончится — в институт пойдешь… Либо того выше — в академию.

Фильченко поскреб нос длинным пальцем — такие изящные гибкие пальцы не артиллеристу нужны, а пианисту либо скрипачу, отрицательно помотал головой. Вздохнул:

— В академию — вряд ли, военный из меня не получится, а вот насчет института… тут все верно. Инженер по строительству железных дорог либо станций метро может получиться вполне.

— Почему именно метро?

— А я полюбил метро. Один раз был в Москве, на метро покатался — удивительная все-таки штука. И быстро, и удобно, и красота под землей такая, что ахнуть можно.

Было что-то в Фильченко от ребенка, он умел восхищаться простыми вещами и добр был, как неиспорченный ребенок — стремился оказать помощь человеку, если тот попадал в беду или в горе, протягивал руку малым и слабым, умел любоваться солнцем, цветами и бабочками — это был не размятый войной, не униженный болью и ранениями человек… Такие в Сибири, особенно в родной Курганской области, которую Горшков видел иногда во сне и чуть не плакал от того, что видел — дом свой, мать, постаревшую и поседевшую, соседей, и отчего-то начинал задыхаться, — попадаются часто.

Жаль только, что Фильченко не хочет пойти в военную академию, ему, кавалеру двух орденов Отечественной войны, академия будет в самый раз, примут без всяких отметок, особенно в артиллерийскую… Пушкарь Фильченко от Бога, вон как лихо сдул с земли двух глупых фаустпатронщиков, — будто снайпер, позавидовать можно.

В эту минуту появился Мустафа — круглоликий, загорелый, с живыми маленькими темными глазами, плотно сбитый. Он нисколько не постарел за последние два с половиной года, скорее даже помолодел — когда Горшков забирал его к себе в разведку, Мустафа был другим, он хоть и не растерял в лагере напористости, но на лице его лежала печать усталости, обреченности, в углах рта застыли небольшие горькие скобочки…

Сейчас этих скобочек не было.

Автомат, висевший у Мустафы на груди, был мокрым от дождя, блестел, словно покрытый лаком, — очень уж картинно смотрелся воин. Хоть в кино снимай.

— Товарищ капитан, я тут горяченького привез на завтрак, похлебать бы надо, — просяще произнес он.

— Потом, Мустафа… Когда закончим минирование моста, тогда и позавтракаем. — Капитан отмахнулся от ординарца, но тот не уходил. — Чего еще у тебя? — недовольно спросил Горшков.

— Квартир свободных в этом городишке нету, я облазил десятка четыре домов — все впустую. Очень много беженцев. Просто кишмя кишат. В некоторых квартирах набито по три семьи.

— Это мы переживем, Мустафа, — и не такое переживали.

— Так точно, и не такое переживали, — подтвердил Мустафа. — Можно было по старой привычке разведчиков облюбовать какой-нибудь сарай, но… — ординарец развел руки в стороны и стал походить на сварливую наседку, — и сараи забиты. Просто под завязку — ни одного свободного сантиметра.

— У немцев сараев нет, Мустафа, у них — хозяйственные постройки.

— Что в лоб, что по лбу, товарищ капитан.

— Поставим палатки. Лучше палатки на фронте жилья нет. Под себя одну полу шинели, сверху другую, под голову пилотку и — чуткий тревожный сон до утра обеспечен.

Люк у «шермана», застывшего на том берегу, словно на почетном дежурстве, приподнялся, некоторое время находился в стоячем положении, будто экипажу потребовался свежий воздух, потом показалась голова в рыжем танкистском шлеме — шлем был явно сшит из чистой кожи, — и нырнула обратно.

Правильно поступил американец — в домах на той стороне могли сидеть снайперы, которых еще не выскребли, а по ним обязательно надо пройтись частой гребенкой, — Горшков одобрительно хмыкнул, заметив маневр танкиста.

— Может, все-таки позавтракаете, товарищ капитан? — взялся за старое Мустафа.

— Не ной, приятель, — не оборачиваясь, бросил капитан, — мы же с тобой договорились: как только саперы уйдут с моста, тут же достанем ложки…

— У меня и фляжечка есть, — проворковал Мустафа голубиным тоном, но Горшков уже не слышал его — из американского танка выбрался человек — тот самый, в рыжем шлеме, который уже показывался, спрыгнул на землю.

Помахал рукой противоположному берегу. Горшков ответил — чего же не ответить, не сделать чужеземцу приятное, — хотя помахал вяло, с опаской. И неведомо было ни незнакомому американскому танкисту, ни начальнику разведки 585-го артиллерийского полка капитану Горшкову Ивану Ивановичу, что это воздушное помахивание — факт исторический, хотя и не отмечен юпитерами, их слепящим светом, все остальные встречи русских с американцами произойдут позже и будут отмечены не только торжественной иллюминацией, но и репортажами корреспондентов. В общем, каждому празднику — свое.

Лишь на следующий день недалеко от города Торгау была отмечена встреча солдат 69-й пехотной дивизии Первой американской армии и бойцов 58-й стрелковой дивизии 1-го Украинского фронта, после чего войскам и одной и другой стороны был дан приказ остановиться.

Были также утверждены опознавательные знаки, чтобы случайно не ударить по своим. В частности, серия зеленых ракет, запущенная ввысь, обозначала, что это — свои. Русские танки должны были пометить башни белыми полосами — вокруг всей башни, ширина полосы — двадцать пять сантиметров. Макушки башен, люки, требовалось украсить белыми крестами, ширина полос креста — также двадцать пять сантиметров.

И вообще, пресловутые двадцать пять сантиметров оказались стандартом советско-американской встречи. Отмеченная историей встреча произошла, к слову, двадцать пятого апреля. А пока… пока саперы лейтенанта Кнорре продолжали минировать мост. Американские танки не должны были переправиться на этот берег. Три полковых «семидесятишестимиллиметровки» — ровно половина батареи, — грозно таращились потертыми, с обгорелыми надульниками стволами в пространство. У них была та же цель — все, что шевелится и ползает на том берегу, должно быть поражено меткими выстрелами, если вздумает переправиться на этот берег.

Американец, вылезший из башни «шермана», беспокоил капитана, очень уж беспечно ведет себя парень — вдруг какой-нибудь гад подсечет его с чердака пулей?

— Уйди, дурак! — выкрикнул капитан, резко располосовал рукою воздух, но танкист не услышал и не увидел его. — Тьфу!

Жаль. А ведь им предстоит еще встретиться, обняться, выпить по стакану русской водки — желательно холодной, хотя и теплая тоже пойдет, — и заесть из одной банки американской тушенкой.

— Уйди!

Нет, не уходит. Снайперы, снайперы… Слишком уж много этих хорошо стреляющих сволочей развелось в последнее время у гитлеровцев. Говорят, что сам фюрер — лично, вот ведь как, не побрезговал, — занимался этим.

Кто-то из приближенных генералов, — кажется, это был Кейтель, — сказал ему, что один снайпер может легко остановить взвод автоматчиков, а четверо снайперов — роту. Фюрера очень взбодрила идея войны малыми силами, он даже перестал походить на слабого ощипанного куренка, на которого очень уж здорово смахивал последние полгода, у Адольфа даже голос сделался куриным, — он загорелся, горделиво вскинул голову и взял под свое крыло скоропортящийся продукт: курсы по досрочному выпуску снайперов.

Очень уж беспечно, бестолково ведет себя танкист — это же война, тут иногда стреляют… Тьфу! А человек в рыжем шлеме и прочном сером комбинезоне начал исполнять на том берегу радостный шаманский танец, совершал прыжки, размахивал руками, что-то кричал, пел. Что именно кричал и пел — не было слышно, все звуки давил дождь.

— Вот обезьяна обрадованная, — Горшков выругался, — совсем себя не бережет.

Он как в воду глядел — с крыши одного из домов, вставших в рядок на противоположном берегу, щелкнул задавленный расстоянием и поредевшим дождем выстрел, американец перестал размахивать руками, недоуменно оглянулся и, сложившись мягким кулем, распластался на земле около гусениц «шермана» У Горшкова потемнело лицо.

— Мустафа! — позвал он.

Мустафа никуда не уходил, сидел за спиной капитана на какой-то деревяшке и «грел» завтрак.

— Я здесь.

— Видел, Мустафа?

— Видел. Я даже засек, с какого чердака стреляли.

— Возьми с собой двоих, Мустафа, и разберись. Пока саперы мост не закрыли.

Ординарец кивнул понимающе и в то же мгновение исчез. Будто и не было его — растворился в пространстве. Через несколько минут он с двумя разведчиками прогрохотал сапогами по мосту. Горшков продолжал наблюдать за противоположным берегом Эльбы.

Вернулся Мустафа через полтора часа. Лицо в поту, губы — запаленные, белые.

— Их там целый выводок оказался, — доложил он, — змеюшник.

— Ну и как?

— Змеюшник ликвидирован.

Капитан довольно кивнул: молодец, Мустафа, можешь взять с полки пирожок, а еще лучше — получишь стопку вне очереди.

Саперы к этой поре уже закончили минирование. Маленький лейтенант в намокшей, колом сидевшей на нем плащ-палатке подбежал к Горшкову, притиснул руку к своей меченой каске.

— Что-то вы, лейтенант, очень быстро справились — мост-то огромный, — недоверчиво пробормотал капитан. — Подозрительно это.

— Под пулями мы работаем еще быстрее. — Сапер неожиданно улыбнулся. Улыбка у него была чистая, как у девчонки.

— Ладно, — прощающе махнул рукой Горшков, — вопрос с повестки дня снимается.

«Шерман», неподвижно стоявший на том берегу, неожиданно дрогнул и тихо пополз назад. Американец, которого задел снайпер — не убил, а только задел и человек свалился без сознания у гусеницы танка (провалялся долго без помощи, очень долго — за это время мог пять раз истечь кровью), — приподнялся и на четвереньках также двинулся назад, танк прикрывал его.

Хорошо, что американцы увидели, как лейтенант со своим взводом минировал мост, — будут осторожны и лишний раз не сунутся… Это очень хорошо. Горшков отер ладонью мокрое лицо — будто умылся, повернулся к Мустафе:

— Давай твой завтрак.

Дождь сделался еще тише, помельчал совсем, капли его превратились в туманную пыль, земля набухла водой, сквозь черноту сгоревших мест, сквозь битый асфальт и кирпич, — куски валялись всюду, — робко пробивалась бледная хилая травка… Жизнь брала свое.

— Неужели мы взорвем этот мост, товарищ капитан? — Неверящие глаза Мустафы превратились в узкие щелки. — А?

— Не знаю, — неохотно ответил Горшков, — это не нам с тобою решать. Решают… — он поднял голову, глянул вверх, в подернутое темной сырой наволочью небо, — там решают…

— На завтрак у нас картошечка с мясной тушенкой, — объявил Мустафа капитану, — есть еще кое-что. — Он выдернул из-под плащ-палатки фляжку, поболтал ею, с довольным видом послушал бульканье. — Еще имеется кофий. Горячий. В термосе. Говорят, французский. — В голос Мустафы невольно натекло уважение: дальний предок его много лет назад с русскими войсками побывал в Париже, поэтому Мустафа ко всему французскому относился с особой симпатией. — Это еще не все, товарищ капитан, — многозначительно проговорил ординарец, — имеется также две баночки рыбных консервов и круг копченой колбасы.

Ординарец по локоть запустил руку в мешок, извлек оттуда нарядно поблескивавшую золотой краской плоскую банку, похожую на шкатулку для дамских украшений. Это были знаменитые марокканские сардины — рыбки, которые сами таяли во рту, не надо было даже разжевывать. Горшкову уже довелось отведать их. В немецкой армии сардинами кормили только генералов, и такие баночки находили только в запасах генеральских кухонь, когда захватывали какой-нибудь крупный штаб.

— Вот, — хвастливо произнес ординарец, повертел банку в руке. Спросил, приподняв одну жидкую бровь: — Открыть?

— Не надо.

— А ведь в самый раз под стопку, товарищ капитан.

— Потом, потом, Мустафа. Это ведь товар такой — не прокиснет. Вдруг американцы заявятся — чем их будем угощать?

— Но пока мы их угощаем стволами «семидесятишестимиллиметровок»…

— Это не наше дело, Мустафа. В стволах нет снарядов. Наверху, думаю, договорятся, и нам так или иначе придется встречать союзников стопками холодной водки.

Картошка с тушенкой оказалась хороша, повар не пожалел, положил в котел и масла, и лаврового листа, и лука, блюдо получилось и душистым и вкусным — век бы ел…

Капитан откинул капюшон плащ-палатки, противная водяная пыль перестала сочиться из небесных прорех, вверху что-то сдвинулось, сырые, заряженные мокретью облака сместились в сторону — похоже, решили сбиться в одну кучу и так, кучей, проследовать дальше, в недалеких деревьях раздалось пение одинокой птицы.

У Мустафы даже лицо вытянулось от удивления: в войну они почти не слышали птиц: грохот, выстрелы, рвущиеся снаряды, дым пожаров, бои отгоняли их далеко, дальше, чем за пресловутый Можай, — сжигали сотнями, тысячами, сжигали жестоко — уничтожали более бездумно, чем людей, казалось, что все, птичье поголовье истреблено под корень, ан нет — отдельные экземпляры выжили…

Приподнявшись на коленях, Мустафа проговорил смятым, едва различимым шепотом:

— Вы слышите, товарищ капитан?

Горшков молча кивнул — он тоже услышал пение птицы, лицо у него сделалось встревоженным и немного растерянным…

Неужели война скоро кончится? Скажите, однополчане, это правда? Горшков неверяще покрутил головой: не может этого быть! Мустафа укоризненно глянул на командира: может, еще как может.

Палатки постарались поставить под деревьями — почему-то места у опаленных ясеневых и кленовых стволов казались более надежными, чем, скажем, около стенки какого-нибудь дома. Обманчивое, конечно, суждение, на войне неуязвимых мест нет, если только на небесах (в конце концов, все там будем), поэтому Горшков расположил своих разведчиков поближе к мосту, под обгорелыми стволами… Спрашивается, зачем? А так, на всякий случай. Переправа будет сохраннее. Да и чутье так подсказывало.

Вечером реку укрыл плотным пологом туман, противоположный берег совсем растаял в нем. Если дело пойдет так и дальше, скоро пальцы на собственной руке невозможно будет разглядеть.

На ночь Горшков выставил часовых: одному определил место у моста, около чугунной трансформаторной будки, облюбованной капитаном еще утром, другому — асфальтовую площадку, окружавшую огромный, сгоревший до середины клен. Предупредил часовых:

— Глядите в оба, мужики! Война еще не кончилась. Смена — через два часа.

Несколько минут постоял у реки. От воды тянуло неприятным холодом, пахло рыбой, травяной прелью, снегом — вполне возможно, что в верховьях Эльбы еще где-то лежал снег, нещадно терзаемый дождями и солнцем, он и добавлял реке свой особый запах, течение было сильным… Горшков вгляделся в темноту, в крутящуюся воду и поспешно отступил назад на несколько шагов. Покачиваясь в волнах, к берегу подплыл ногами вперед труп, на подошвах сапог у него, на носках и каблуках, поблескивали новенькие стальные подковки, хорошо видные в темном тумане.

Судя по подковкам, это был немец, наши солдатики, ходившие в кирзачах, до такого еще не доросли, да и стальные подковки в армию еще не поступали — дорого это было…

Труп ткнулся подошвами в подмытую песчаную кромку и замер на несколько мгновений, потом чуть стронулся и опять замер, словно бы встал на якорь, но никакого якоря не было, и разбухшее тело, подбитое течением, сдвинулось на несколько метров вниз и через минуту исчезло. Труп растворился в туманной ночи.

Подковки на сапогах не обманули — это действительно был немец. В черной форме — то ли железнодорожник, то ли танкист, то ли эсэсовец в парадной одежде.

По-прежнему было тихо — ни единого выстрела: ни на нашей стороне, ни на стороне той. Где-то далеко, за линией горизонта, в тумане метались рыжеватые полосы. В той стороне находился Берлин. Там еще шли бои.

Надо было отдыхать. Горшков развел караульных и снова улегся спать. Организм у него работал как хорошо отлаженный хронометр — капитан мог просыпаться без всякого будильника в назначенное время. И видать, эта привычка вживилась в него уже навсегда, на всю оставшуюся жизнь.

Война вообще вырабатывает в человеке много привычек, причем в основном плохих.

У Горшкова был один толковый разведчик, по фамилии Георгиев, так он настолько привык к наркомовской «сотке» — фронтовым ста граммам водки, что когда его списали в гражданку после потери руки и отправили домой, дома он спился.

Сын его, мальчишка, работавший на кожевенном производстве, начал каждый лень приносить папе по пузырьку спирта, эти пузырьки и погубили толкового разведчика, награжденного двумя медалями «За отвагу».

А когда затяжная война эта закончится совсем и солдаты вернутся домой, наружу вообще полезут всякие хвори, о которых на фронте они даже слыхом не слыхивали, обнаружатся дырки, что вроде бы зажили давным-давно, но в мирную пору открылись вновь, обнаружится что-то еще — нехорошее, — и это произойдет обязательно.

Сделав второй развод часовых, Горшков заснул вновь, погрузился в яркий счастливый сон — он видел собственное детство, рыбалку на озерах, куда часто бегали курганские пацаны и без добычи почти не возвращались, обязательно приносили карасей… Потом краски сна поблекли, света стало меньше, откуда-то приползла пороховая хмарь, и капитан ощутил тревогу, наползшую откуда-то в него.

Вообще, на войне тревога сидит в человеке всегда, это закон, без тревоги здесь и дня прожить нельзя — именно она заставляет солдата лишний раз поклониться пуле, лишний раз проверить, не зарыта ли где-нибудь на хоженой-перехоженой тропе свеженькая мина и нет ли в веселом, безмятежно спокойном месте вражеской засады. Не живет на войне боец беспечно, без тревоги и забот, не дано, тревога всегда находится в нем, она с ним… И будит солдата в нужное время. Капитан Горшков проснулся.

По ткани палатки с шуршанием бегали мелкие капли дождя — будто мыши, было их много, в провисах ткани собралась вода.

Рядом мирно сопел Мустафа, в дождь всегда хорошо спится, капитан некоторое время слушал водяные шорохи, тишь, возникающую после них, попытался понять причины тревоги, всплывшей в нем на поверхность, но не находил. Похоже, где-то рядом обозначилась опасность, и он ее ощущал.

Он поспешно вылез из палатки. Было темно, туманно, в нескольких шагах уже ничего не различишь, — Горшков прислонился плечом к мокрому стволу, всмотрелся в ночь: что там? чего видно?

Ничего, только темное ослепление пространства — оно навалилось на него, попыталось подмять — человек в такой кромешной слепой обстановке быстро теряется, он бессилен, незряч, он становится никем.

Следом из палатки беззвучно выбрался Мустафа.

— Что, товарищ капитан? — шепотом спросил он. — Случилось чего-то?

— Не знаю… — ответил капитан, напряженно вглядываясь в дождевую наволочь.

Темнота немного разредилась, пожижела, глаза почти привыкли к ней, стали видны и другие палатки, мокнущие под водяной сыпью, — бока у палаток провисли, провисы наполнились водой.

Мустафа перекинул через шею ремень автомата.

— Может, посты надо проверить, товарищ капитан… А?

— Надо, Мустафа. — Капитан шагнул в темноту, обошел несколько палаток, в которых обосновались саперы и внезапно присел, Мустафа ткнулся лицом в его спину и также присел: впереди грохнул выстрел. Сильный, звучный, словно бы ударили из базуки. — За мной, Мустафа! — прошептал капитан и ринулся в темноту.

А там, впереди, полыхнула автоматная очередь, задавленная дождем, потом другая, затем третья. Одна из очередей была выпущена из нашего автомата — звук ППШ всегда, даже во сне, можно отличить от торопливого стрекота немецкой «швейной машинки». Из ППШ стрелял явно часовой.

Капитан первым добежал до него, упал на мокрую раскисшую землю.

— Что случилось?

— Немцы. К реке пытаются пройти.

— Много их?

— Не очень. Я засек человек пять, не более.

Горшков понял, в чем дело, что тянет фрицев к реке, усмехнулся:

— К американцам хотят уйти, гады, — мотнул отрицательно головой, — только вряд ли у них это получится.

Темнота невдалеке окрасилась в оранжевый цвет — будто свечечку кто в ночи зажег, в то же мгновение раздался автоматный стрекот. Капитан засек место, где запалилась и тут же погасла свечка, поспешно переполз к другому дереву, спрятался за толстым вековым комлем. Ординарцу сказал:

— Мустафа, ты пока оставайся здесь.

Главное, в слепой ночной стычке не угодить под свою пулю либо под случайную автоматную очередь… Тьфу, что за глупые мысли лезут в голову? А в стычке дневной в таком разе что главное?

Он ждал, когда в темноте снова запалится и тут же погаснет свечка, главное было понять: перемещается противник или залег, находится в одном месте?

Немцы перемещались по берегу — видать, где-то недалеко у них была спрятана лодка, к ней они и устремлялись, иначе чего бы им тут держаться, рисковать — давно бы растаяли, как духи бестелесные… А может, они хотят попасть на тот берег через заминированный мост?

Для этого надо быть совсем наивными людьми. Кто же даст им это сделать? Мосты всегда, любой армией брались под охрану в первую очередь. Так было и в этом случае.

Ну обозначьтесь, фрицы, ну! Неужели вы ушли? Нет, не должны уйти, фрицы здесь.

Сырость заползла капитану за воротник, опалила холодом, он поежился, шевельнул плечами.

Снова застрекотал немецкий автомат, очередь была короткой, слабой, пули, выбивая искры, защелкали о ветки деревьев, от земли сильно запахло плесенью. Свечка зажглась в старом месте — значит, немец залег — посчитал темноту и туман своими верными союзниками: не выдадут, мол… Выдадут, еще как выдадут.

Это один фриц… А где остальные? Часовой сказал, что их было пять человек… Или примерно пять — не один, в общем.

Было холодно — Горшков выскочил наружу без плащ-палатки, теперь сырость пробирала его до костей, допекала, как могла, уже обозначилась под лопатками, по коже заскользили противные, острекающие своими колючими мокрыми лапками муравьи, — гнилая все-таки весна на Эльбе.

В темноте снова запалилась и потухла свечка, шум дождя погасил стрекот выстрелов, пули всадились в комель, за которым лежал капитан. «Однако фриц бьет метко, — отметил Горшков, — он чего, видит что-то, что-то различает в этой грязной плотной темноте?»

Плоско прижимаясь к противной мокрой земле, капитан переполз к Мустафе.

— Вроде чего-то выжидают фрицы, — сказал он, собственного шепота почти не услышал, — не пойму. Может, попытаться взять одного из них?

— Зачем он нужен нам, товарищ капитан? — просипел Мустафа в ответ. — Наступление у нас не предвидится, начштаба языков не требует… Я бы не стал.

— А вдруг эти гады волокут за Эльбу какие-нибудь документы? К американцам… А?

— Все равно игра не стоит свечек. Я бы не стал.

— Как сказать, Мустафа… — Горшков, поморщившись, застегнул под горлом верхнюю пуговицу гимнастерки — за пазухой скоро будет хлюпать вода… — Жди меня здесь.

Он пополз в темноту, целя в то место, где трижды загоралась, а потом угасала свечка — было похоже, что меткий стрелок никуда не делся, продолжал сидеть там. Конечно, в словах Мустафы есть резон — а на хрена нужен этот вшивый пленный, что может он изменить в ходе войны? Оттянуть победу на один день? Вряд ли он сумеет это сделать?

Дождь продолжал шуршать по-мышиному, вызывать озноб, онемение в мышцах, влажные, ставшие морщинистыми и непослушными пальцы тоже онемели, от недалекой реки тянуло ледяным холодом. Хорошо, что в звуке дождя гаснет всякое неосторожное движение — ничего не слышно… Горшков попробовал прикинуть, сколько метров осталось до немца — выходило, немного. Метров пятнадцать всего.

Надо подползти к этому удалому стрелку метра на четыре, иначе немец опередит его, успеет скосить из автомата, когда капитан прыгнет на него. Под руку капитану попали гильзы — целая горсть использованных пустых патронов лежали кучкой, Горшков ощупал гильзы пальцами — показалось, что они еще теплые, — в этом месте еще десять минут назад находился один из фрицев-стрелков. Капитан аккуратно сдвинулся назад — если гильзы, задев друг дружку, зазвякают в ночи, это засечет автоматчик, лежавший уже совсем недалеко от него…

Хоть и недалеко находился фашист, а Горшков не видел его — темнота, сырость, грязный туман поглощали предметы, растворяли не только людей, но и огромные дома, деревья, целые парки и растерзанные снарядами рощи.

Капитан покрутил головой — показалось, что под воротник, прямо на спину, на хребет ему вылили сразу несколько ковшов стылой воды — это дерево сотрясло на него свои мокрые ветки, урожай был богатым, — поспешно отодвинулся от дерева. Ну хоть бы кто-нибудь из немцев обозначился в темноте, пальнул из автомата — нет, молчат фрицы, затаились.

Горшков прополз еще несколько метров, замер, пожалел, что взял с собою автомат, можно было обойтись пистолетом и ножом, а автомат оставить около Мустафы, — вгляделся в недобро шевелящуюся темноту: где же все-таки находятся немцы? Или же они ушли все, остался только один — для прикрытия? Либо не осталось ни одного? Капитан перевел дыхание.

Стрелок все-таки обозначился — не выдержал либо что-то почувствовал; вязкую темноту ночи разрезала короткая оранжевая вспышка, возникла она совсем недалеко от капитана, метрах в десяти, Горшкову показалось, что он даже услышал шипение пуль, унесшихся в пространство.

Стало понятно, что немец никуда не двигался, находился на месте и, судя по всему, он один — оставлен прикрывать отход своих товарищей.

Ну а те… Те либо шкуры свои спасают — слишком много у них скопилось здесь грехов, либо очки зарабатывают, волокут к американцам какие-нибудь документы и для этого ищут проход к Эльбе в другом месте.

Последние метры Горшков полз, сдирая пуговицы с гимнастерки, старался слиться с землей, самому стать ею, — и все-таки глазастый стрелок углядел его, приподнялся недоверчиво и вскинул свой «шмайссер». Нажать на спусковой крючок не успел — капитан со всего маху ударил его прикладом автомата в лоб.

Немец только ботинки вверх вскинул. Наряжен он был в штатское — в серый, испачканный грязью плащ, в разъеме которого был виден воротник рубашки с крупным, неумело повязанным узлом галстука, из-под плаща выглядывали намокшие полосатые брюки.

Капитан сапогом отбил в сторону автомат, склонился, чтобы связать поверженному стрелку руки, но что-то остановило его. Он машинально отпрыгнул в сторону и в то же мгновение тяжелое тело, выплюнутое темнотой, промахнуло мимо него.

Это был здоровенный фриц, также одетый в штатское, в шляпе, с ножом в руке — он почему-то хотел втихую снять капитана, дур-рак… Зачем? Гораздо проще было сделать по-другому. А сейчас фриц проиграл. Самого себя: проиграл, вот ведь как.

В следующий миг приклад горшковского автомата всадился ему в затылок — ударил капитан с силой, у фрица чуть челюсти не вылетели изо рта, чуть на землю не шлепнулись — нельзя было допустить, чтобы он поднялся.

Еще раз отпрыгнув, Горшков растянулся на мокрой, наполовину спаленной траве — надо было оглядеться. А вдруг из темноты вывалится еще один гитлеровец?

Было тихо. Только скрипела на ветках, шуршала в траве и палых листьях, на голых обожженных плешинах мокреть, сыплющаяся с неба, да угрюмо ползли ворохи тумана в темноте. Ничего опасного вроде бы не было — немцы, кажется, ушли. Кроме этих двоих.

Выждав несколько минут, капитан поднялся, постоял немного, изучая темноту. Тут все было важно — и то, что он видел, и то, что слышал, а главное — что ощущал. На войне внутри у всякого человека обязательно сидит некий чувствительный датчик, позволяющий и события предугадывать, и опасность ощущать, и выстраивать линию поведения, чтобы не влететь в какую-нибудь ловушку.

«Не то» у Горшкова уже было — в степи под Сталинградом он пренебрег этим правилом и вместе со своей разведкой попал в капкан. Только он и Мустафа тогда и уцелели. Да и то случайно. Интересно, что подсказывал тогда капитану его внутренний датчик и подсказывал ли вообще что-нибудь?

Этого Горшков не помнил.

Он вновь поднялся. Подошвы сапог на мокрых листьях разъезжались — ну будто маслом их смазали. Сапоги старые, стоптанные, рисунок на подошвах стерт — куда хочет обувь, туда и едет. В глотке сидела сырость, усталые мышцы были вялыми, кости ломило. Надо было отдохнуть хотя бы один раз в последние годы, поспать вволю, чтобы никто не будил, и выспаться, в конце концов, а потом уже — куда угодно: хоть в бой, хоть за обеденный стол… Любой приказ можно будет выполнить.

Держа автомат наизготове, он подошел к лежащему немцу — тому, который захотел поиграть ножичком. Выбил из скрюченных пальцев нож, поднял его с земли, стер с лезвия грязь. Это был знатный ножик — эсэсовский кортик с костяной ручкой и коротким, очень прочным, закаленным лезвием. Такими ножами пользовались еще штурмовики Рема.

Капитан приподнял голову эсэсовца. Тот был мертв — очень уж лихо опечатал его Горшков прикладом. Второй немец был жив. Капитан ухватил его за шиворот, резким рывком поставил на ноги.

Немец был вял, как тряпичная кукла, лицо его плоско светлело в темноте, изо рта то ли кровь текла, то ли слюна — не понять, Горшков встряхнул его снова, встряхнул так, что у неудачного стрелка даже лязгнули зубы. Подобрал с земли измазанный грязью «шмайссер», снова встряхнул пленника:

— Пошли, пошли, тетеря недоделанная…

До самого утра пленник сидел в палатке, кряхтел болезненно, ощупывал свою голову, морщился и снова кряхтел — капитан славно угостил его. Мустафа не спал, охранял немца, позевывал досадливо, сверлил взглядом фрица, но глаз не смыкал — нес караульную службу.

Утром немца отвели в штаб полка. Немец был упитанный, розовый, с лоснящимися холеными щеками, но когда он попал в плен, то сгорбился, постарел и вид теперь имел какой-то общипанный, будто после болезни.

Когда днем Горшков заглянул в штаб, то Мурыжин, старший лейтенант-переводчик, сообщил, что пленный оказался интендантом, интереса особого не представлял, поскольку всю жизнь командовал только амуницией да лопатами для рытья окопов и оставлен был на берегу действительно для прикрытия — прикрывал отход шести человек, которые собирались уйти к американцам. Помогал ему гауптман Фефель. Фефелю не повезло: приклад у русского автомата ППШ оказался крепче его черепушки.

— А кто были шестеро ушедших?

— Начальник гестапо, его зам и еще четыре местных шишки.

— Ушли?

— Говорит, что нет — вернулись в город.

— Ну и слава богу, — проговорил капитан удовлетворенно, — в городе мы их где угодно найдем. Кого-кого, а начальника гестапо тут должна знать каждая собака. Документы они с собою никакие не несли?

— Интендант говорит, что несли. Бумаги находились у второго гестаповца, у зама.

— Потолковать с этим интендантом можно?

— Сколько угодно. После того как ему обработали ссадину на голове, он стал говорлив, как попугай, которому пообещали орехов, — не умолкает ни на минуту. Все благодарит за то, что не убили.

Горшков понимающе склонил голову набок, усмехнулся:

— Вообще-то надо было убить гада. Он же строчил из автомата не переставая, будто костюм себе перелицовывал. Хорошо, что никого из наших не задел. Если бы задел — вряд ли сегодня находился у вас.

— Капитан, капитан, конец войне… Всем жить хочется. И этому отставной козы барабанщику тоже.

— Начштаба у себя?

— Если можешь не ходить — не ходи. Злой, как черт, которому под хвост насыпали толченого перца.

— Не ходить нельзя, — Горшков глянул на наручные часы, качнул отрицательно головой, — надо доложиться — время! Иначе… — Он отрицательно попилил себя пальцем по горлу.

— Понимаю. — Мурыжин отступил на шаг назад и шутливо перекрестил капитана. — С Богом!

Начальник штаба у них был новый. Строптивый молодой подполковник был переведен к ним из штаба соседней дивизии, в артиллерийский полк он пришел с понижением — что-то у него в дивизии не срослось, след какой-то худой он оставил там, он вообще должен был пойти под трибунал, но его спас родной папаша, которого подполковник называл папахеном, — важная фигура в центральном Смерше, в результате проштрафившегося подполковника понизили в должности, тем и ограничились.

Остановившись перед дверью подполковника, Горшков громко стукнул в нее костяшками пальцев, прислушался: отзовется хозяин кабинета или нет?

За дверью громыхнул опрокинутый стул, прозвучал невнятный голос и капитан вошел в серую унылую комнату, которую выбрал себе начальник штаба, — неудачно с точки зрения Горшкова, выбрал, но на вкус и цвет товарищей, как известно, нет.

Хозяин кабинета был занят важным делом — стоя на одном стуле, вешал на стенку портрет товарища Сталина (вождь был изображен в маршальском кителе с отложным воротником и петлицами), второй стул валялся на полу, и подполковник шутовски дергал висящей правой ногой, не зная, куда ее пристроить. Оглянувшись на Горшкова, он выкрикнул громко, будто поднимал людей в атаку:

— Чего стоишь, капитан? Ну-ка подсоби мне!

Дел-то тут было на полтора удара молотком — вбить всего один гвоздь, но чувствовалось по всему, что подполковник бьется над решением этой трудной задачи уже долго и никак не может свести концы с концами и победить. Глаза у него, как у быка на корриде, были красными. Не хотелось бы на этой битве выступать в роли поверженного тореадора.

Но подполковник вместо того, чтобы обварить Горшкова огнем, спрыгнул со стула и протянул ему молоток:

— На!

Хоть и не отличался особыми способностями капитан, и мастеровым человеком себя не считал, ему действительно хватило полутора ударов молотком, чтобы загнать гвоздь в стенку и нацепить на него бечевку, прикрепленную к портрету.

Спрыгнув со стула на замызганный паркетный пол, Горшков приложил руку к пилотке:

— Финита, товарищ подполковник!

— Финита, но не ля комедия, — спокойно произнес тот, — не то я совсем замучался, — подполковник повертел перед собой растопыренными пальцами, глянул на них, — пульку такие пальцы расшвыривают так, что любо-дорого посмотреть, все время выигрыш бывает, а вот насчет молотка с гвоздями… — Он критически хмыкнул. — Что там с союзниками из-за океана?

— Ворота держим крепко, союзники пока не суются. После вчерашних событий ничего новенького.

— Что за стрельба была ночью?

Капитан пояснил. Про себя удивился — не думал, что подполковник не знает о пленном, доставленном ему в штаб. В свою очередь спросил о Берлине: как там?

— Наши уже под Рейхстагом, бои идут на площади. Гитлер, говорят, покинул Берлин.

— Раз покинул, товарищ подполковник, то рейху — крышка. Капут!

— Вашими устами, капитан, да мед бы пить…

— Мед — не мед, а шнапс можно.

Потолкавшись немного в штабе, заглянув в комнату связи, Горшков покинул этот старый, на треть разрушенный особнячок с продавленной обмедненной крышей — судя по всему, раньше тут находилось заведение, в котором веселились богатые офицеры, — хорошо, когда разведчики не требуются, можно отдохнуть от приказов начальства…

Разведчики подтянулись к палатке командира, установили несколько трофейных палаток — они были потяжелее наших, зато надежнее, с каучуковой пропиткой, такие палатки никакой дождь не берет. Коняхин ходил между палатками, покрикивал командно, иногда помогал какому-нибудь оплошавшему бойцу — старшина из Коняхина получался неплохой, надо бы подать бумаги следом — на присвоение ему очередного звания и назначить главным хозяйственником в группе разведки… Дело в общем-то недолгое, двадцати минут на это хватит.

Увидев капитана, Коняхин сбавил обороты, но не стих — не та была натура. Горшков засек насмешливый взгляд Мустафы — тот поглядывал на Коняхина с иронией, за суетой наблюдал словно бы свысока, забравшись на дерево, но стараниям сержанта не препятствовал.

— Ну, что на том берегу? — привычно окинув взглядом противоположную сторону Эльбы, затянутую сизой кисеей, похожей на сигаретный дым, спросил Горшков. — Тихо?

— Тихо, товарищ капитан. Американцы так и не появились — сидят за теми вон домами и носа не кажут.

— Дай-ка, Мустафа, бинокль, — попросил капитан, осмотрел противоположный берег внимательно. Тот был совершенно пуст — ни одного человека, и следов войны почти никаких, — кроме обугленных деревьев леска, разбитой ломины, в которой вчера прятались юные фаустпатронщики, да большого черного пятна, где стоял горелый американский танк — из него, видать, вытекла солярка, раз место то спалило до самой земли.

— Команду пойти на контакт с американцами еще не дали, товарищ капитан? — Мустафа хитро прищурил один глаз.

— Не дали. А что тебя так волнует, Мустафа? Перспектива отведать консервов из американской индейки?

— Да нет. Просто пообщаться интересно. — Мустафа приоткрыл прищуренный глаз, вид его сделался еще более хитрым. — Понять, кто они такие, американы эти, пощупать их, воздух около них понюхать…

— И пощупаем их. Мустафа, и воздух понюхаем вместе, и даже водки выпьем — все впереди.

Неожиданно у крайней палатки, где располагались разведчики, раздался пронзительный женский визг. Капитан оглянулся недоуменно — непонятно было, что там происходит.

— Ну-ка, Мустафа, — велел он, — проверь, каким образом в наши доблестные ряды занесло какую-то непутевую бабу? Похоже, это немка.

Мустафа исчез стремительно, будто его и не было, объявился очень скоро, с собою притащил толстую разъяренную немку со следами помады, ярко испятнавшими ее круглые щеки — ну будто бы кто-то специально разрисовал эту даму тюбиком броской губной краски.

В руках разъяренная немка держала какую-то рваную тряпку.

— Вас ист дас? — визгливо закричала она, увидев капитана, и взмахнула тряпкой призывно, как флагом.

— Что с ней, Мустафа? — Горшков невольно поморщился: еще не хватало воевать с какими-то непотребными бабами, задал грубый вопрос, который в другой раз вряд ли задал бы: — Чего она орет, будто ей вырезали матку вместе с желудком?

— Фрау утверждает, что ее изнасиловали, да вдобавок ко всему порвали хорошую юбку. Насчет изнасилования она не в претензии, а вот за порванную юбку просит заплатить.

— Кто ее изнасиловал, фрау знает?

— Говорит, что какой-то солдат с медалями на груди. Вооружен автоматом.

— Солдата опознать сможет?

— На этом она не настаивает, а за юбку требует дойчмарки.

Капитан задумчиво покачал головой: эту историю можно, конечно, раздуть до размеров баобаба, а можно погасить в корне, и тогда никто ничего не узнает.

— Видите, что он сделал, герр офицер! — пуще прежнего заорала немка и вновь взмахнула порванной юбкой, несколько раз прокрутила ее над головой. Баба она была здоровая, мясистая, для изголодавшегося солдата очень даже аппетитная, ляжки были такие, что легкое платьице, которое она в спешке натянула на себя, готово было треснуть по боковым швам. И по заднему шву тоже. Платье натянуть на себя не забыла, а вот смыть помаду с крепкощекого лица своего забыла.

— Мустафа, у тебя дойчмарки есть? — Горшков решил, что раздувать эту историю ни к чему, смершевцы ведь обязательно разыщут этого бравого солдатика и еще, чего доброго, шлепнут. Медали его не спасут.

— Если надо, найдем, товарищ капитан. — Мустафа улыбнулся скуласто — одобрял действия шефа.

— Найди, Мустафа, и заплати ей, сколько она просит.

— Пли-из, фрау, — галантно просипел Мустафа, рукой показывая, куда надо идти. — Битте-дритте за мной!

Толстуха напоследок уничтожающе глянула на Горшкова, будто он был виноват в «приключении», случившемся с ней, фыркнула, давя в себе ярость, и устремилась следом за Мустафой.

Вечером Горшкова вызвал к себе начальник штаба. Подполковник пребывал в приподнятом настроении, благодушно поглаживал живот, неведомо по какой причине выросший у него на войне, — харчей жирных не было даже в высоких штабах, но у подполковника «трудовой (а может, боевой?) мозоль» наметился такой, что его едва сдерживал новенький офицерский ремень, укрепленный портупеей. Может, подполковника ранило куда-нибудь в укромное место, в результате живот и вырос? Увидев Горшкова, начштаба ткнул пальцем в стул:

— Садись!

Когда подполковник бывал раздражен, хотел подчиненного отдалить от себя, то обращался к нему на «вы», если же, напротив, считал нужным приблизить, произносил «ты».

Капитан сел на стул, глянул выжидательно на начальника штаба. Портрет Сталина висел над головой подполковника ровно и, надо признаться, украшал кабинет. Сталин на портрете довольно улыбался.

— Вот что, капитан Горшков, — начштаба помял пальцами нижнюю челюсть, словно бы после вывиха ставил ее на место, — у тебя, как мне доложили, есть опыт общения с гражданским населением.

«Ого, — мелькнуло в голове капитана удивленное, — уже кто-то успел побывать здесь и настучать, что к разведчикам прибегала злющая немка. Тьфу! Надо бы вычислить этого докладчика. Чтобы больше не докладывал».

— Есть, капитан, или нет? Признавайся!

— Нет, товарищ подполковник.

— У меня имеются совершенно другие сведения, — начштаба погрозил Горшкову пальцем, — так что не ври, капитан. А посему есть мнение — назначить тебя временным комендантом города Бад-Шандау. По нашим сведениям, в городе тридцать тысяч жителей, чуть более ста тысяч беженцев и пять тысяч раненых фрицев в воинском госпитале. Так что приступай к выполнению приказа.

— Да вы чего, товарищ подполковник? — Горшков умоляюще прижал к груди обе ладони. — Из меня комендант, как из ездового ефрейтора зулусский князь.

— Ничего не знаю, капитан.

— Но мне же велено присматривать за американцами…

— Тот приказ отменяется.

— Ведь сам генерал Егоров приказал…

— Он этот приказ и отменил, — в голосе подполковника обозначились раздраженные нотки — не любил, когда ему сопротивлялись подчиненные или хотя бы возражали. — Выполняйте, капитан!

Горшкову ничего не оставалось, как взять под козырек, внутри родилось ощущение досады, чего-то противного, холодного, показалось даже, что в глотке вот-вот вспухнет комок тошноты, но он справился с ним. И вообще делать было нечего, приказ есть приказ.

— Есть! — произнес он и, повернувшись четко, будто находился в карауле, направился к двери.

— Наши солдаты умудрились ограбить часовщика, взяли полмешка часов — все неисправные, мастер не успел их починить. Разберитесь с этой историей в первую очередь, капитан. На этом дело, я думаю, не закончится.

Капитан снова вскинул руку к пилотке:

— Есть!

Сам подумал, что виною тому, наверное, сталинский приказ о том, что всякое беспризорное имущество, валяющееся на немецкой территории, наши солдаты могут брать беспрепятственно и в размере посылки отправлять домой.

Определение «беспризорное имущество» солдаты просто-напросто опустили, вывели за кавычки и стали брать все подряд. И то, что плохо лежит, совсем не охраняется хозяевами, и то, на чем висит большущий замок и для пущей убедительности красуется табличка «Руками не трогать».

В Берлине грохотала канонада, на улицах рвались снаряды, обваливая, превращая в груды мусора целые кварталы, дома, причастные к всемирной истории, а в Бад-Шандау было тихо, даже пистолетные хлопки уже не слышались — люди привыкали к мирной жизни. Горшков послал Мустафу в «глубокую разведку», как он сам выразился:

— Узнай-ка, друг, где, в каком банке или в конторе мы можем разжиться дойчмарками.

— Зачем они нам, товарищ капитан?

— Пока других денег в Германии нет, только дойчмарки… Изнасилованную немку помнишь?

— Еще бы!

— Если бы у нас не было марок, мы вряд ли справились с этой историей. Шум пошел бы на весь фронт.

Мустафа озадаченно поскреб пальцами затылок.

— А ведь верно, товарищ капитан.

— Действуй, Мустафа.

Капитан собрал группу разведки, молча оглядел каждого, качнул головой удовлетворенно: хоть и небольшая у него была группа — всего двенадцать человек, с ним тринадцать, а стоила много, народ в ней собрался штучный (как, собственно, и во всякой разведке), а штучными бывают не только товары и производства, но и люди. Полковая разведка капитана Горшкова собрала, наверное, лучшее, что удалось отыскать в полку, в пополнениях, даже в других частях.

— Поступила новая вводная, друзья, — проговорил капитан неожиданно мягко, совершенно по-штатски, — ну совсем «штрюцким» он вернулся на этот раз из штаба (штатский народ, который не носил на плечах погон, «штрюцким» называл писатель Куприн Александр Иванович), — нам велено выполнять в городе комендантские функции. Я, значит, назначен комендантом, а вы — вся разведка, вся, до единого человека — комендантским взводом. Будем сообща наводить порядок в городе.

— Надолго это, товарищ капитан? — спросил ефрейтор Дик, плотный плечистый здоровяк с красным обожженным лицом.

— Не знаю, — честно признался капитан.

— Вот напасть-то. — Дик огорченно крякнул.

Шахматный ход насчет денег был сделан Горшковым правильно — дойчмарки потом помогли заткнуть немало дыр и уладить кое-какие скандальные дела. Ведь что ни день, то в Бад-Шандау обязательно чего-нибудь случалось. Случалось и уже знакомое: на немок — посмазливее разъяренной тетки, густо измазанной губной помадой, — нападали наши солдатики, на ходу задирали подолы и старались побыстрее добраться до сладкой бабьей начинки, стонали от страсти… Но это все ерунда по сравнению с тем, что произошло на второй день горшковского комендантства, так некстати свалившегося…

А на второй день к коменданту пришла делегация жителей Бад-Шандау — полтора десятка пожилых мужиков и женщин с пустыми кружками и ложками, проворно застучали ложами по доньям кружек:

— Брот, гepp комендант! Брот!

Что такое «брот», Горшков знал очень хорошо и раз уж терпеливые немцы начали разевать рты, как голодные птенцы, значит, приперло. Надо было что-то делать.

Капитан кинулся к подполковнику в штаб — помогите хоть чем-нибудь!

Тот раздвинул складки на пухнущем животе, сгреб их к бокам — к одному боку и к другому, — и произнес недовольным тоном:

— Вы комендант, вы эту проблему и решайте. Проявите инициативу. Ко мне больше не приходите. Кру-гом!

Делать было нечего. Горшков сел за руль доджа, посадил рядом с собою переводчика Петрониса, младшего лейтенанта, перешедшего к артиллеристам из пехоты, в кузов запрыгнули четыре разведчика с автоматами — Коняхин, Мустафа, Дик и Юзбеков, и капитан вывел машину на плохо расчищенную от обломков и разрубленных взрывами камней улицу.

Стоило проехать немного, как в окнах домов начали возникать любопытные детские мордахи, были видны и лица взрослых, но их было много меньше, чем детских, но они были, вот ведь как, — всем было интересно посмотреть на русских солдат: какие они?

Действительно ли на голове у русских растут рога, как вещал доктор Геббельс — у-умный человек, а из галифе, из прорех сзади, высовывается длинный гибкий хвост? Удивительная штука, но ни рогов, ни хвостов у разведчиков капитана Горшкова не было.

В воздух висела маслянистая копоть — кто-то поджег два крытых пропитанным жирной смолой рубероидом цеха, где производили люки для подводных лодок. На заводе том были еще два цеха, но они не работали, и их не тронули. Кто подпалил промышленное предприятие, свои или чужие, было неведомо. В этом надо бы разобраться…

Впрочем, Горшков на три четверти был уверен, что это сделали наши: они находились на территории врага, поэтому и считали, что им сам бог велел уничтожать все, что у врага есть, и в первую очередь — разные заводы, фабричонки и фабрики, мастерские, цеха, потоки, дававшие военную продукцию.

На выезде из города, около одного из домов, Горшков остановился, выпрыгнул из доджа.

— Пока все оставайтесь в машине, — скомандовал он, — со мной — Петронис. Мы скоро вернемся.

Улица эта была тихая и почти целая, снаряды ее тронули мало, несколько воронок, испортивших асфальт, были заделаны камешником, привезенным с реки, затем засыпаны песком и плотно утрамбованы. Война ведь почти закончилась, по Бад-Шандау уже вряд ли будут бить пушки, можно начинать ремонт, а потом, поднатужившись, собравшись с духом и начать отстраиваться. Заново. Уже без Гитлера.

Капитан вошел во двор небольшого кирпичного дома, обнесенного железной оградой, на крыше дома красовались свежие заплаты — несколько листов железа были сорваны взрывной волной, посечены осколками, скручены в рогульки, и хозяин, не имея под руками никакого другого материала, взял пару пустых металлических бочек, расклепал их, выпрямил листы и пустил на крышу. Горшков постучал костяшками пальцев в дверь.

— Хозяи-ин! — Снова постучал в дверь.

Занавеска за одним из окон шевельнулась, в раздвиг двух половинок кто-то выглянул, и дверь отворилась.

Ефрейтор Дик, сидя в додже, удивленно распахнул рот:

— Прямо сказка какая-то. Капитан уже и тут заимел знакомства.

— Не замай капитана, иначе дело будешь иметь со мной, — предупредил Мустафа. Ефрейтор покраснел еще больше, сквозь ожоги, казалось, вот-вот проступит кровь и не произнес больше ни слова. — Вот это правильно, — оценил его молчание Мустафа.

А капитан знал, куда и к кому пришел, потому так смело и стучал в дверь. Все дело в том, что вчера утром к нему заявился необычный посетитель — местный столяр с руками, изуродованными в гестапо: у столяра были расплющены два пальца, а с нескольких с корнем содраны ногти.

— Ты комендант? — колюче глядя на Горшкова, спросил столяр.

— Я. Временно, — ответил Горшков, попросил Петрониса: — Пранас, переведи!

— Нет ничего более постоянного, чем временные назначения на должность, — ворчливо произнес гость, оглянулся привычно и, пошарив искалеченными пальцами в кармане пиджака, достал удостоверение — книжицу в красном матерчатой переплете, аккуратно развернул ее. — Я — член Коммунистической партии Германии, — произнес он торжественно, голос его, глуховатый, с простудными трещинами, неожиданно обрел звонкость, морщины на лице разгладились.

— Очень приятно, — ответил Горшков удивленно — не думал он, что в Германии еще сохранились коммунисты, гестапо в последние годы жестоко вылавливало их, вырубало под корень, взял рукою под козырек, назвался сам.

— Сохранились коммунисты, — прежним ворчливым тоном произнес гость, — я не один в городе, нас целая ячейка… Подпольная.

— Ячейка большая?

— По нынешним временам большая. Четыре человека.

— А где остальные? — спросил Горшков почти машинально, понял запоздало: вопрос этот — неуместный.

Столяр засипел простуженно и выдохнул шепотом, едва слышно:

— Остальные казнены.

Как всякий комендант — пусть даже временный, — Горшков обладал властью, поэтому он поразмышлял немного и назначил столяра бургомистром Бад-Шандау.

К бургомистру он сейчас и приехал. Столяр, сидя на табуретке с мягким верхом и поставив на стол таз с горячей водой, отпаривал искалеченные руки, постанывал и ерзал задницей по верху табуретки — ему было больно.

Увидев капитана, он привстал и произнес каким-то измученным и одновременно очень спокойным, почти угасшим голосом:

— Сегодня в Берлине не стало Гитлера.

Горшков не выдержал, повел головою в сторону, словно бы горло ему сдавил тугой воротник, выплюнул зло:

— Надеюсь, у собаки была собачья смерть! Тьфу!

— Вместо себя Гитлер оставил гросс-адмирала Деница. По радио объявили, что Гитлер пал на боевом посту.

Капитан отплюнулся еще раз:

— Тьфу!

Столяр вытащил из таза одну руку, потом другую и, кряхтя, потянулся к приемнику, ухватился пальцами за пластмассовую бобышку, включил. Послышались звуки музыки — протяжные, навевающие уныние, капитан этой музыки никогда не слышал. Столяр пояснил:

— Седьмая симфония Брукнера. Ее очень любил покойный фюрер. — Губы столяра презрительно сдвинулись в сторону.

Симфония неожиданно прервалась, и послышался голос диктора:

— Наш фюрер Адольф Гитлер, сражаясь до последнего дыхания против большевизма, сегодня пал за Германию в своем оперативном штабе в рейсхканцелярии.

Презрительная улыбка на лице столяра расширилась.

— Пал за Германию, — хмыкнул он. — Пристрелили небось, как шелудивoго пса, и бросили в канаву. Еще, может быть, облили бензином из канистры и подожгли.

— Откуда такие сведения? — спросил капитан.

— Это не сведения, это — предположение.

— Тридцатого апреля фюрер назначил своим преемником гросс-адмирала Деница, — продолжал вещать диктор.

— Вот, — сказал столяр.

— Сегодня слушайте обращение к немецкому народу гросс-адмирала и преемника фюрера, — произнес диктор напоследок, в приемнике что-то щелкнуло, и послышались заунывные звуки симфонии, сочиненной неведомым Брукнером.

— Собирайтесь, — подогнал капитан столяра, — надо проехать по здешним хозяйствам, узнать, кто какие продукты может дать городу.

— Хорошее дело, — одобрил столяр.

— Иначе горожане от голода и вас и меня вздернут на каком-нибудь крепком суку.

— Я знаю несколько хороших фермеров, — сказал столяр, — они помогут. А я тут вот что сочинил. — Выдвинув ящик стола, он порылся в нем, извлек лист бумаги, протянул капитану. — Вот.

Горшков взял лист, повертел его и передал переводчику.

— Пранас, посмотри, что это?

Тот прочитал бумагу и, с трудом сдерживая улыбку, прижал к губам пальцы. Наклонил пониже голову, чтобы столяр не засек улыбку, если она вдруг прорвется и он не сдержит ее.

— Это документ. Наши немецкие товарищи провели первое открытое партсобрание и вынесли постановление… — Петронис покашлял в кулак.

— Ну!

— В постановлении написано: «Запрещается всем бывшим членам нацистской партии ловить в Эльбе рыбу».

Капитан также покашлял в кулак. Невольно.

— Ну и ну! Судьбоносное постановление, ничего не скажешь. Значит, поступим так, Пранас… Ты переведи поточнее. Если партийная ячейка сможет снабжать рыбой население Бад-Шандау, беженцев, госпиталь и всех остальных, я готов утвердить это постановление. Если нет, то и суда нет.

Столяр замялся, губы у него неожиданно приняли обиженное выражение, он развел руки в стороны.

— Ага, — сказал капитан. — Вижу, что партийная ячейка не готова кормить город рыбой. Постановление временно замораживается. Поехали, бургомистр, к фермерам.

Столяр закряхтел досадливо, ткнулся в один угол, в другой — искал свою выходную одежду. Что-то нашел, чего-то не нашел, закропотал недовольно, замахал руками на жену — та также заметалась по дому…

Через пять минут выехали.

Следов войны за городом было втрое больше, чем в самом Бад-Шандау. В городе люди хоть и не очень старались по этой части, но все же пытались убрать скорбные следы, засыпали воронки, растаскивали крюками горелые дома, спиливали изувеченные деревья, пускали их на корм для печей, обогревались сырыми ночами и варили еду, а в полях и в лесах изуродованная земля так и оставалась изуродованной землей, никто ее не лечил, не обихаживал.

Сидя в машине, среди автоматчиков, столяр затих, сжался, превращаясь в этакого старого мыша, боящегося кота, щурился подслеповато — он не узнавал землю, по которой так много ходил и ездил, рот у него сомкнулся в печальную скобку, отвердел, и сам он сделался печальным, здорово одряхлевшим.

Неуютно он чувствовал себя. Мотор доджа гудел натужно, разведчики держали автоматы наготове — из-за любого куста ведь могла выплеснуться свинцовая струя.

Но пока не выплескивалась, было тихо — доджу везло. Птиц тоже не было слышно — вернувшись, они старались найти себе места поспокойнее, без стрельбы и взрывов, — и переселялись туда. Таким местом у них, похоже, считался и городок Бад-Шандау, там птичьи голоса все-таки звучали.

Поездка не была удачной, проку от нее оказалось ноль: разведчики побывали в трех хозяйствах, и во всех трех им отказали — продуктов, дескать, нет, коровы, напуганные войной, перестали доиться, а куры нести яйца… «Самим бы выжить», — дружно хныкали фермеры.

Столяр был обескуражен. Даже его старый приятель, с которым он выдул не менее трех цистерн пива, — толстый, с бородавчатым лицом Курт Цигель, — и тот развел в стороны полные конопатые руки.

— Извини, Эрих, — сказал он столяру, — сам не знаю, как буду выкручиваться… Ничем не могу тебе помочь.

Маленькие заплывшие глазки его при этом ускользали в сторону, на своего пивного приятеля Цигель старался не смотреть. Все было понятно.

— Ах ты, старый куриный желудок, — сказал столяр фермеру, — обожравшийся сосискоед, павиан облезлый. — Голос у столяра сделался расстроенным, дрогнул, он махнул рукой слабо и полез в додж.

Уже в кузове доджа пробормотал угрюмо:

— Только о своем пупке и думает. Сопля бородавчатая, индюк вареный, сарделька, набитая салом… Тьфу! Тухлая задница!

— Мы в эту задницу можем вставить клизму, — сказал Горшков.

— Не надо. Хозяин он неплохой, и человек неплохой. — Столяр поправил пальцами подбородок, будто получил прямой удар в челюсть, глаза у него покраснели. — И заначка у него имеется, это совершенно точно. Надо только Курта раскочегарить. А вот как раскочегарить, пока не знаю, — столяр вопросительно приподнял одно плечо.

— Ладно, поищем способ, — пообещал ему капитан. Он сейчас думал о том, что придется вновь пойти к подполковнику в штаб и после того, как прозвучит унизительная нотация, попросить продукты… Хотя бы немного. Но даст ли подполковник что-то — это большой вопрос.

Горшков озабоченно хмыкнул и уселся за руль доджа, надавил носком сапога на столбик стартера, похожий на огрызок детской пустышки.

Мотор завелся мигом, будто машина соскучилась по дороге, по езде, по песне собственного мотора.

— Ну Курт, ну Курт, — столяр осуждающе покачал головой, — не ожидал я…

— Еще не вечер, господин бургомистр. — Горшков аккуратно обогнул две кучи навоза, приготовленные к вывозу в поле, и выехал с фермерского двора.

Ровно через сутки фермер Курт Цигель был замечен со своей одноколкой на небольшом стихийном рынке, образовавшемся неподалеку от городской ратуши — робком, тихом, на рынок совсем не похожем…

К Горшкову явился ефрейтор Дик, неуклюже козырнул:

— Товарищ капитан, там этот самый явился… Ну… — Дик иногда заикался, это было следствием контузии, произошло замыкание и сейчас, он умолк, жалобно моргая глазами, замахал протестующе ладонью, через несколько секунд одолел себя. — Ну у которого бородавки на толстой физиономии. Глаза у него еще мыльные, на подшипниках.

— Кто это? — Капитан не сразу понял, о ком идет речь.

— Ну, этот самый… Фермер.

— И что он делает?

— Продает продукты.

— Вот гад. — Капитан удивленно покачал головой: не думал, что ушлый хозяин так скоро проявится… Невооруженным глазом виден капиталист проклятый. Горшков неожиданно весело улыбнулся. — Ладно! Я же говорил, что еще не вечер — значит, еще не вечер.

— Совершенно верно, — поддакнул Дик, скосил глаза в окно. При канцелярии хозяйственной роты Горшкову выделили комнатенку с разбитыми окнами, рамы полковые умельцы заделали с помощью осколков стекла — получились не окошки, а некая разнотоновая мозаика, художественное полотно, сквозь которое была видна улица, вернее, часть ее с кучами битого кирпича и мусором, также собранным в кучи. Что интересного там увидел Дик — неведомо. Да и не до этого было Горшкову.

— Дик, возьми с собою Юзбекова и, как только этот бородавочный собственник распродаст свой товар, арестуй его, — приказал капитан, — и сюда этого Бородавкина, в комендатуру.

— А кутузка для арестанта найдется, товарищ капитан?

— Я за это время организую роскошную арестантскую. Такой во всей Германии не было. Даже у гестапо. — Горшков не выдержал, хохотнул коротко: неподалеку он нашел пустой винный подвал, который хоть и пропах духом сладкого портвейна, но вполне годился под кутузку. Осталось только заселить подвал клиентами. Похоже, дело за этим долго не задержится.

Через час Лик доставил к капитану растерянного, с трясущимися щеками Цигеля. Следом Юзбеков привел под узцы лошадь фермера, запряженную в просторный справный тарантас, снабженный, чтобы не растрясло, металлическими рессорами.

— Старый знакомый, — иронично сощурил взгляд капитан, увидев фермера, постучал торцом толстого начальнического карандаша о поверхность стола. Карандаш ему подарил столяр — он уже почувствовал вкус власти и кресло бургомистра обживал довольно успешно.

Фермер растерянно распахнул рот, пустил, словно ребенок, пузырь и сомкнул губы. Переводчик Петронис находился здесь же, в комнатке коменданта.

— Пранас, переведи этому деятелю, что мы его задерживаем до выяснения обстоятельств продажи продуктов в городе Бад-Шандау по спекулятивным ценам.

Петронис понимающе кивнул.

Бедняга фермер после такого обвинения задрожал как осиновый лист, у него даже щеки затряслись, зубы тоже затряслись и мелко застучали друг о дружку.

Дик ухватил фермера рукой за воротник, просипел сердито:

— Вперед, милейший!

К ефрейтору присоединился Мустафа: он знал, где находится облюбованный капитаном винный подвал.

— Льошадь, льошадь, пожалуста! — заполошно проревел фермер, на глазах у него появились тусклые мокрые блестки, зубы начали стучать сильнее. — Льошадь…

— Не бойся, «льошадь» твоя жива останется, — благодушно проговорил капитан, прощально махнул рукой. — Вперед!

Когда фермера увели, капитан выглянул в окошко, зацепился глазами за мусорные кучи, вызывавшие у него головную боль — надо бы убрать их, но никто из жителей на уборку не выходит, считает ниже своего достоинства, — покачал головой удрученно: охо-хо! Позвал переводчика:

— Пранас! — И когда тот наклонился на его столом, сказал: — Через полтора часа фермера надо выпустить. Пойдешь, переговоришь с ним и, независимо от того, что он скажет, вытуришь из каталажки.

На сей раз фермер был более гибким, и вообще он оказался человеком довольно понятливым, либо же его просто проняло до костей, глаза примерного труженика сельского хозяйства Германии продолжали мокро поблескивать. Увидев Петрониса, он проворно вскочил со старого скрипучего ящика, который кинул ему Мустафа.

— О-о, я все понял, все понял! — прокричал фермер, молитвенно сомкнув на груди ладони.

— А я не понял, — жестко обрезал его переводчик, — не понял совершенно, зачем вам надо было ссориться с комендантом. Ведь вам капитан заплатил бы такие же деньги, что и те, кто купил продукты у вас в городе.

— Я осознал свою вину. — Фермер отер кулаком глаза.

— Раз осознали — это хорошо. — Петронис был вежлив, на «вы», отстегнул от пояса трофейную фляжку, обтянутую тонкой, защитного цвета тканью. Отвернул колпачок. Несмотря на скромные размеры, колпачок вмещал в себя пятьдесят граммов алкоголя. Петронис налил в колпачок водки, протянул несостоявшемуся арестанту. — Нате, выпейте. Согреетесь.

— Благодарю вас, благодарю, — зашлепал губами фермер, схватил колпачок, легко выплеснул его в себя и зашлепал губами сильнее. — Зер гут! Очень хороший напиток. Гораздо лучше шнапса.

— Русская водка, — сказал Петронис и снова наполнил колпачок. — Посуда — дрек, конечно, трофейная, но зато водка своя, качественная.

Фермер перестал шлепать губами и поцеловал колпачок в тонкий серебряный бочок.

— Ах, какой божественный напиток! — умиленным тоном произнес он. — С вами следует дружить, герр офицер!

Когда фермер плеснул в рот, как в топку, вторую стопку и снова подставил колпачок под фляжку, Петронис хмыкнул весело, налил еще и проговорил недоверчивым тоном:

— Не знал, что у немцев, как и у русских, Бог Троицу любит.

Фермер, сладостно зажмурясь, выпил третью стопку и довольно крякнул.

Петронис, понимая, что так вообще можно остаться без «горючего», отнял у него колпачок и нахлобучил на горлышко фляжки.

— Приказ коменданта Горшкова таков, — произнес он строгим тоном, — каждый фермер должен доставить в город подводу хлеба. Иначе — арест и сидение в подвале.

— Если после подвала будут угощать такой водкой, я готов сидеть сколько угодно, — громоподобно хохотнув, заявил Курт Цигель. Бородавки на его лице налились свекольной краской.

— Водки не будет, — прежним строгим голосом проговорил Петронис, — а хлеб быть должен. Понятно, господин хороший?

— Понятно, — покладисто произнес фермер, после трех стопок водки сделавшийся очень словоохотливым, — чего ж тут не понять? Но водка все-таки нужна. У моих коллег должен быть стимул.

— Стимулом будут деньги, — сказал на это переводчик, потом, помедлив, добавил: — Впрочем, для отдельных выдающихся личностей будет и водка.

— Это хорошо, — благодушно пророкотал фермер, — я завтра же привезу вам две телеги зерна.

Фермер не обманул Петрониса: назавтра, в час дня, у окошек комендатуры остановились две одноколки с высокими бортами, доверху наполненные хлебом. Петронис подарил фермеру бутылку русской водки, ну а Горшков… Горшков рассчитался с ним за зерно гитлеровскими дойчмарками.

Другой валюты в Германии пока не было.

Мародерам и насильникам временный комендант Бад-Шандау пригрозил, сцепив зубы:

— Если кого-то застукаю на месте преступления — расстреляю без суда и следствия.

Но истосковавшимся по женской ласке солдатам было плевать на это предупреждение — они слышали (и видывали) и не такое… На войне случались вещи и пострашнее предупреждения временного коменданта. Немок насиловали регулярно, в том числе и бойцы из родного для Горшкова артиллерийского полка, — только вот жалоб не было ни одной.

Немки то ли боялись жаловаться, то ли также соскучились по общению — ведь от стариков, остававшихся в годы войны в Бад-Шандау, проку было немного. Что мог сделать седой бюргер с иной могучей дамой? Только сыграть на губах что-нибудь из Вагнера или Мендельсона, еще снять с себя штаны и предъявить в качестве оправдания свои вялые причиндалы, и все. Еще со старым немцем можно было обсудить последние новости, пришедшие с фронта.

Когда Горшкову сообщили о том, что изнасилованные немки предпочитают молчать, он махнул рукой:

— Раз молчат — значит, и изнасилования не было, и я ни о чем не знаю. Но ежели натолкнусь… — Капитан красноречиво показал кулак.

Подумал о том, что самое паршивое дело — быть на войне комендантом, лучше пятнадцать раз сходить в разведку, чем один день побыть комендантом такого муторного городка, как Бад-Шандау.

Погода стояла прежняя, не теряла своих «мокрых» позиций — часто сыпали противные холодные дожди, с Эльбы наползали едкие густые туманы, явно давно должно было наступить тепло, но оно не наступало.

В ночь со второго на третье мая погиб лейтенант Кнорре. В туманной вечерней темноте он возвращался к своим саперам — получил в штабе приказ о разминировании моста — предстояли торжественные объятия с американцами на генеральском уровне, — и неожиданно услышал резкий женский вскрик.

Крик повторился, но был придавлен чьей-то крепкой рукой. Лейтенант поспешно кинулся к двери дома, где раздавались крики, рванул ее на себя, распахивая, очутился в небольшом, слабо освещенной коридоре, очень чистом — немцы вообще были очень чистоплотными людьми, Кнорре отмечал это не раз, — рванул одну дверь, оказавшуюся на пути, увидел темную, бедно убранную комнату, в которой никого не было, с силой захлопнул дверь, рванул следующую.

Эта комната оказалась посветлее — на стене висела керосиновая лампа, электричества не было, лампа была старинная, с темным стеклянным корпусом и высоким чистым стеклом. В комнате Кнорре увидел троих.

Все трое были наши. Двое держали немку за ноги и за руки, чтобы не дергалась, один попутно зажимал ей рот, третий насиловал. Делал это азартно, сладостно, со стонами.

— Что вы творите, сволочи? — закричал Кнорре, зашарил правой рукой по поясу, нащупывая кобуру с пистолетом. — Что творите? А ну, прекратить!

Он лапал пальцами пояс, искал кобуру и не мог ее найти. С ним что-то происходило, а что именно, он не мог понять. Ну словно бы ослеп, сделался немощным лейтенант…

— Прекратить немедленно! — выкрикнул он яростно, удивляясь тому, что с ним происходит.

Тот, который дергался, прыгал на несчастной женщине, лейтенанта даже не услышал, а вот дюжий сержант, зажимавший немке рот, услышал и выстрелил в Кнорре прежде, чем тот достал свой пистолет. Выстрел отбил лейтенанта в коридор, на пол он свалился уже мертвым — пуля пробила ему сердце.

Растерявшиеся насильники, пригибаясь низко, будто нашкодившие псы, толкаясь и сопя, выскочили из дома — за убийство офицера им грозил не штрафной батальон — грозил расстрел.

Горшков, услышав о гибели Кнорре, сжал кулаки, на щеках его заходили желваки, глаза блеснули жестко.

— Я найду того, кто застрелил лейтенанта, — пообещал он, разжал кулаки и снова сжал. — Клянусь, найду! — Он замолчал, крепко стиснул зубы: вспомнил, как маленький лейтенант со своими ребятами недавно минировал мост.

А сегодня мост этот уже надо разминировать, Москва салютовала американцам, с которыми надлежит повидаться и обняться, столькими-то там залпами и собирается салютовать еще… Солдаты, находящиеся на Эльбе, не должны отставать от Москвы…

Ночью грузовики взяли семидесятишестимиллиметровые пушки на жесткую сцепку и оттащили от моста на разрушенную окраину Бад-Шандау, в почерневший от огня лесок — там расположились две батареи артиллерийского полка.

На рассвете на рычащем, с оторванной выхлопной трубой «студебеккере» прибыли саперы, возглавляемые нервным старшим лейтенантом-грузином, и принялись за разминирование моста.

На разминирование потребовалось времени больше, чем на минирование, — старший лейтенант, несмотря на нервную дрожь, пробегавшую по его загорелому лицу и карту минного поля, которую он держал в руках, действовал очень осторожно, медленно, с оглядкой, снимал заряды по одному и грузил их в кузов «студебеккера».

На берег Эльбы высыпала целая толпа солдат-зевак, действия саперов, поскольку ночь уже прошла и наступило утро, было светло, громко обсуждались.

— Ты глянь, как он тащит мину! Вспотел парень так, что даже яйца к взрывателю приклеились.

— Ага. Перепутал мину с бабой. Как бы не оторвало достоинство.

— А вон, смотри, второй ковыляет… Будто телятница на сносях, живот в беремя обхватил, не мычит только.

— Как бы он не родил на мосту.

Шутки были благодушными, тон голосов — свойский, война для этих людей кончилась — так считали они, но считает ли так их командование — вот вопрос…

В тылу ведь остался мощный кулак немцев, сколоченный из пятидесяти полнокровных дивизий и шести штурмовых групп — полмиллиона человек. Сдаваться немцы не собирались, сопротивлялись ожесточенно 1-му, 2-му и 4-му Украинским фронтам. Бои шли такие, что делалось тошно и небу и земле. Руководил обреченными гитлеровскими дивизиями генерал-фельдмаршал Шернер.

Дениц настаивал, чтобы Шернер немедленно начал отвод дивизий на запад, разрезал войска русских, будто ножом, смял их, достиг Эльбы и там сдался американцам — те с немцами воевать не будут; Кейтель и Йодль были против этого плана, они считали, что как только группировка Шернера отойдет со своих позиций, так будет тут же разбита русскими, других вариантов нет — исход будет один.

Столкнулись две точки зрения, два взгляда, но оба они не предусматривали капитуляцию, прекращение бойни. Это означало — кровь будет литься еще, и много крови — захлебнуться в ней можно будет. Перемолоть полмиллиона хорошо вооруженных немцев — на это придется положить столько же своих или почти столько. В руках у гитлеровцев продолжала находиться едва ли не вся Чехословакия, в Праге против фрицев поднялся город, целиком восстал, улицы перекрыли траншеи и баррикады, если Прагу сейчас не выручить, она будет уничтожена вместе с людьми. А выручать Прагу придется тем, кто, обойдя Берлин, прорвался на запад и находился сейчас на Эльбе.

Придется идти на Прагу и капитану Горшкову со своими людьми. Впрочем, Горшкова это устраивало — очень уж обрыдли комендантские обязанности, хлебнул он достаточно, на всю оставшуюся жизнь. Горшков жалел, что у него не хватило решимости отвергнуть предложение подполковника, не хватило, наверное, потому, что фрукт был очень уж неведомый — скрипучий стул коменданта, если бы он знал, что это за пряник, то пошел бы к генералу Егорову и отбился.

А пока надо было отыскать того, кто застрелил маленького лейтенанта-сапера. Память о нем требовала того.

Для начала надо было понять, какие части стоят в Бад-Шандау. Крупных частей было две — два полка, артиллерийский и стрелковый, все остальное — по мелочи: передвижная мастерская по ремонту танков, неведомо как тут очутившаяся, рота связи фронтового подчинения и небольшая группа разведки, прибывшая из штаба армии — вот и все бойцы.

Рота связи отпадала сразу — это была женская рота, командовала девушками пожилая женщина в звании старшего лейтенанта, группа армейской разведки также отпадала, ее Горшков знал, да и в тот момент, когда погиб лейтенант Кнорре, она ходила на тот берег Эльбе.

Оставались два полка и танковая мастерская. Оказалось, что мастерская эта состояла сплошь из стариков, очень умелых, которые могли приклепать палец к носу так прочно, что хрен оторвешь, а главное — боли не почувствуешь. Руководил мастерской подслеповатый инженер-капитан, в несколько раз лучше разбирающийся в многомудрых механизмах, чем в человеческих отношениях. Он встретил Горшкова, будто большого начальника, стоя, через десять минут выстроил во фрунт своих подопечных — седых и лысых, очень усталых людей, которые были рады передышке, которую получили в Бад-Шандау.

— Вот, — сказал начальник мастерской и обвел шеренгу заскорузлой рукой, в которую, кажется, навсегда въелось машинное масло, — все мои люди налицо. — Добавил с некоей нежностью в голосе: — Очень даже хорошие люди. Опытные ремонтники.

В строю стояло восемнадцать человек, кое-как одетых, кое-как подпоясанных, держать строй неспособных, но очень ценных, ценность их Горшков представлял очень хорошо, каждый из этих стариков стоил целого взвода танков.

— Вольно, — сказал им Горшков, притиснул ладонь к пилотке, — извините, что побеспокоил вас.

— Ничего-ничего, — понимающе смежил глаза под толстыми стеклами очков инженер-капитан, махнул рукой. — В жизни всякое бывает. Удачи вам!

— И вам, — Горшков снова притиснул ладонь к пилотке, — и главное — здоровья.

— Здоровье никому из нас не помешает. — Инженер-капитан улыбнулся застенчиво, в скошенном раздвиге губ показались серебристые коронки зубов, он поклонился Горшкову. — И удачи вам в ваших делах…

Капитан, сопровождаемый Мустафой, ушел. Оставались два полка — артиллерийский и стрелковый, у пушкарей народу поменьше, у пехотинцев побольше. Как же всех пропустить через комендантское чистилище, через фильтры Горшкова, как обнаружить человека, который стрелял в маленького лейтенанта?

— Насчет нашего полка я уверен, товарищ капитан, — безапелляционно заявил Мустафа, почесав затылок, — наши не могли этого сделать.

— Я тоже уверен в этом, — кивнул ему в ответ Горшков, — но уверенность — это еще не доказательство. Нужны доказательства, Мустафа.

— И все равно, товарищ капитан, это сделала пехтура. Ну хоть убейте меня — они это.

— Нужны доказательства, доказательства и еще раз доказательства. Где они, Мустафа? — Горшков помял пальцами воздух, жест был демонстративным, он словно бы считал деньги. Лицо у капитана напряглось, на скулах плотно натянулась кожа.

— Ладно, попробую пошукать у пехотинцев — вдруг найду какие-нибудь зацепки?

— А у артиллеристов пошукать не хочешь?

— У артиллеристов позже, товарищ капитан… Во вторую очередь.

Мустафа оказался прав. В разведке стрелкового полка у него отыскался земляк — очень близкий земеля, в одном районе родились, одним воздухом дышали, — земляк, помявшись немного, сказал, что он слышал об одном походе солдат из хозвзвода к немкам, в котором дело закончилось стрельбой, но тот ли это поход или какой-то другой, он не знает…

— Ты назови мне хотя бы одну фамилию этих кривозадых из хозвзвода, а дальше я сам разбираться буду, — сказал Мустафа земляку, — я сам и мой командир. Понимаешь, дело уж больно нехорошее. Если приедут товарищи из Смерша, ты представляешь, что они тут наколбасят? Камня на камне не оставят.

— Представлять не представляю, но наколбасят они точно много, — согласился с Мустафой земляк. — Ладно. Дай мне денек, я попробую кое-что разузнать.

— Денек? — Мустафа поднял брови домиком, вид у него сделался таким, будто он слушал сейчас самого себя, пытался понять, что происходит у него внутри. — Денек даю, — произнес он разрешающе, — но не более.

Назавтра Мустафа снова появился в стрелковом полку.

— Выкладывай, что разузнал? — потребовал он у земляка.

— За стопроцентную точность ручаться не могу, но на пятьдесят процентов уверен — это они.

— Кто они?

— Есть у нас одна тройка… — земляк усмехнулся недобро, — нападающих. За главного у них сержант Крылов. Видишь, какая знатная у него фамилия? Как у великого баснописца. Но в отличие от баснописца оторва он распоследняя и компанию себе подобрал такую же — из оторв и, извиняй, подонков. Пробы на них ставить негде. В ту ночь, когда грохнули сапера, они примчались в хозвзвод заведенные, бледные и из горлышка выдули по бутылке шнапса. Без закуски.

— Не верю, чтобы в хозвзводе не нашлось закуски.

— Верь не верь, но это было так.

— Значит, фамилия у него, говоришь, знатная? Как у баснописца?

— Да. Крылов.

— Главное — не ошибиться, — Мустафа еще с давних, зэковских времен был знаком с неким воровским кодексом чести, одним из принципов которого был именно этот — не ошибаться. — Крылов, значитца, его фамилия?

— Крылов, — вновь подтвердил земляк.

— Ладно, зарисовал я эту фамилию. — Мустафа поправил висящий за спиной автомат, прощально хлопнул земляка по плечу и неожиданно спросил: — Кумыс давно в последний раз пил?

— У-у-у. — Земляк взвыл, будто паровоз, на который пикировал фашистский самолет. — Очень давно. Дома это было, еще до фронта.

Мустафа вздохнул.

— А я последний раз пил кумыс аж в тридцать восьмом году. — Губы у него сморщились горестно, глаза сделались узкими и влажными, было понятно, о чем он думает — о местах, в которых родился и жил когда-то… Остались они в прошлом, в некоем тумане времени, где ничего не видно — ни людей, ни лиц. Только сердце бьется оглашенно, очень часто и громко, норовит выскочить наружу. Интересно, как там, на родине, живут люди? И живут ли?

Горшков раскрутил «баснописца» — на руках у капитана имелась гильза от «ТТ», из которого стреляли. Эту темную латунную «мензурку» ему передала семья изнасилованной немки, — гильза эта побывала в стволе «ТТ», висевшего на поясе у сержанта Крылова… Это первое.

И второе — из тела лейтенанта Кнорре была извлечена пуля. А всякая пуля — это фамильный росчерк оружия, из которого она была выпущена. Из пистолета сержанта сделали несколько контрольных выстрелов, собрали пули и сравнили их с тупой долькой, изъятой из тела сапера, результат был тот, который ожидал Горшков, — те же самые следы, те же царапины. Значит, стрелял в лейтенанта «баснописец».

— Ну что, будешь признаваться или станешь кочевряжиться? — спросил Горшков у «баснописца», ответа дожидаться не стал, добавил: — Если признаешься чистосердечно, то, возможно, сохранишь себе жизнь, не признаешься — получишь такую же дуреху себе с затылок, — показал сержанту свинцовую пулю, запечатанную в медную рубашечку. — Выбирай!

— Признаюсь, — глухо проговорил «баснописец».

— Вот и хорошо, — проговорил капитан, сунул руки себе за спину — очень захотелось расстрелять мерзавца тут же, сейчас же, немедленно, — сцепил пальцы в кулак — и некоторое время так и держал их за спиной сцепленными, затем выкрикнул громко: — Мустафа!

Мустафа с автоматом стоял за дверью, признание «баснописца» слышал, всунул голову в дверной проем.

— Уведи задержанного, — приказал ему капитан.

Подойдя к «баснописцу», Мустафа ухватил его под мышки, приподнял обмякшее тяжелое тело, отрывая от стула:

— Пошли, родимый!

«Баснописец» поднялся, покорно сунул руки за спину. Плечи у него обвисли, сделались дряблыми — от былой стати ничего не осталось, — губы задрожали плаксиво…

Горшков сделал выразительный гребок ладонью, показывая Мустафе: уводи, мол, быстрее, и без того воздух тут тяжелый, — ординарец в ответ понимающе кивнул, ткнул «баснописца» стволом автомата между лопаток:

— Шнель!

Нагнув голову, арестованный поспешно шагнул к двери: ему хотелось как можно быстрее исчезнуть отсюда. Теперь с «баснописцем» будет разбираться Смерш, и сочинитель там все расскажет — и как немку насиловали, и как стрелял в сапера, и кто были его подельники… Горшков постарался его выплеснуть из головы, забыть, поскольку у него и без того дел было выше крыши, и главное из них — разведка.

С американцами встретились на разминированном мосту — «америкосы» вышли на него принаряженные, в желтых кожаных ботинках, с сиреневыми цветочками, засунутыми за отвороты пилоток, и двумя ящиками виски.

Наши в грязь лицом тоже не ударили — появились при орденах, в начищенных сапогах, во главе с генералом Егоровым.

Следом за генерал-майором четверо горшковских разведчиков несли два ящика «белоголовой» — московский водки, держа тару с драгоценными бутылками с двух сторон, как носилки. Было это неловко, но все равно лучше, чем нести ящик одному человеку.

С американской стороны вперед выдвинулся зубастый лупоглазый полковник в новенькой, еще необмятой форме, надетой, видать, специально по случаю торжественной встречи с русскими, грудь полковника была украшена широким рядом цветастых орденских колодок. Егоров по сравнению с американским полковником выглядел обычным усталым дедом.

А с другой стороны, повоевал бы полковник столько, сколько воевал этот «дед», сколько не спал ночей, сколько маялся, отступая от врага и наступая на него, сколько съел лекарств, страдая от язвы желудка и приступов сердечной слабости, — то вряд ли бы выглядел так браво и зубасто, — согнулся бы, делаясь похожим на обычный лошадиный хомут.

Полковник выкрикнул что-то гортанно и, лихо раскинув руки в стороны, будто крылья, кинулся к Егорову, тот растопырил руки ответно, крякнул сдавленно, кoгда американец стиснул его в объятиях.

— ЮэСэй энд СэСэСэРэ — дрюжба! — оглушил полковник генерала лозунгом, который он специально заучил на русском языке.

Генерал глянул на Горшкова, неотступно следовавшего за ним — так было велено, — и скомандовал тихо:

— Наливай!

Горшков обернулся к Мустафе, и у того, как у фокусника, неожиданно оказались в руках сразу штук восемь граненых стаканов, насаженных один на другой, сержант Коняхин торопливо выдернул из ящика одну бутылку и рукояткой нарядного немецкого кинжала, снятого им с убитого эсэсовца, обколол сургуч со стеклянной головки. Пробку выколотил из бутылки ударом кулака.

Налил два полных стакана водки, генерал в ответ грозно глянул на него: чего ж ты делаешь, сукин сын, зачем своих спаиваешь? Спаивай лучше американцев. Коняхин смущенно покашлял в кулак.

— Извините, товарищ генерал! Учтем на будущее.

Американец влил в себя стакан водки, будто воду, даже не поперхнулся. Генерал одобрительно покосился на него и поднес к губам свой стакан. Медленно, маленькими глотками, не отрываясь, выпил.

Столпившиеся на мосту американцы дружно зааплодировали. К ним присоединились и наши. Хлопали довольные, будто в театре на хорошем спектакле. Полковник вновь потянулся к генералу Егорову, будто малое дитя к своей матке, обнял его, облобызал и прокричал заученно:

— ЮэСэй энд СэСэСэРэ — дрюжба!

— Правильно, — качнул тяжелой головой генерал, обернулся к своей свите: — А ну, ребята, наливай! Угощайте щедрее американцев!

Шум поднялся великий, такого маленький городок Бад-Шандау не слышал, наверное, со времен крестоносцев.

— Мустафа! — позвал Горшков ординарца, видя, что к нему присматривается здоровенный негр с улыбкой во всю свою многозубую белую пасть, — очень симпатичный был негр, в чине, кажется, офицерском. — А, Мустафа!

Наконец Мустафа вывинтился из толчеи людей, встал перед командиром.

— Там что-нибудь от моего пайка осталось? — спросил Горшков.

Мустафа отрицательно качнул головой:

— По-моему, нет. Ребята все срубали.

— Заначка какая-нибудь у нас имеется?

— Найдем, товарищ капитан. — Мустафа скромно кашлянул в кулак.

Свой офицерский паек Горшков никогда не съедал в одиночку — всегда делил его с бойцами: ведь в разведку-то он ходит с ними, им бывает также тяжело, как и ему, значит, и плавленые сырки со сгущенкой и печеньем, которые он получает в продпайке, надо бросать на общую скатерть, он отдавал продукты Мустафе либо Коняхину и говорил просто:

— Это на всех.

Коняхин с добродушной миной, прочно припечатанной к его лицу, сгребал продуктовые дары в кучу и обычно произносил:

— Благодарствую от имени всех ребят, товарищ капитан.

— Благодарствуй, благодарствуй, — машинально откликался на это капитан и, погруженный в свои мысли и заботы (в последнее время от разведки начали требовать слишком много бумаг, раньше такого не было), махал рукой: иди, мол…

О том, как расходуется его паек, кто лакомится печеньем фабрики «Рот Фронт», а кто нет, он узнавал от Мустафы — ординарец внимательно следил за тем, чтобы никто не был обижен, и бывал, ежели что, строг. Хотя капитану никогда не жаловался, если было надо кого-то наказать, обходился своими силами.

Мустафа словно бы законсервировался, он не изменился совершенно, все такой же, как и три года назад, когда Горшков забрал его из свежего пополнения и усадил на грузовик, — был по-прежнему широкоплеч и низок ростом, не вырос ни на сантиметр, светлые рысьи глаза его по-прежнему были пронзительны, все видели, он, как и прежде, был ловок и подвижен, рассказывать любил не о фронтовых своих проделках, а о погранцовской службе на Дальнем Востоке, о том, как гонялся по уссурийским дебрям за нарушителями, достать мог, как и раньше, что угодно…

И где он достает, скажем, мясо, когда у начпрода полка нет ни одного мясного кусочка, а мед в местности, где нет не то, чтобы пчел а даже мух, не знает никто. Но Мустафа делал это.

Он мог добывать огонь из ладоней, потерев их одна о другую, поймать рыбу на голый палец, из двух веток и пучка травы, сорванной под ногами, сварить вкусный суп… Мустафа — это был Мустафа.

— Вперед, Мустафа, — сказал ему капитан, — волоки сюда закуску. Русскую… Чтоб американцам тошно сделалось.

Мустафа притиснул руку к пилотке и исчез.

Разведчики ходили сейчас в пилотках — очень удобный головной убор пилотка, американцы вон тоже ходят в пилотках, даже их главный — полковник. И генералы у них, говорят, тоже не брезгуют пилотками.

— Еще водки, — послышался голос генерала Егорова. В следующее мгновение генерал лихо, как актер на сцене, щелкнул пальцами. Призывный жест.

Коняхин начал быстро и ловко обкалывать сургуч на горлышках водочных бутылок, наполнил первый подставленный ему стакан, потом второй, следом третий: граненые стаканы понравились американцам, в их стране такой посуды не было.

Бутылка опустела стремительно, Коняхин пустил в ход следующую, потом взял еще одну, стукнул рукояткой кинжала по запечатанной пробке. Мелкие сургучные сколы полетели в разные стороны.

Два ящика водки были опорожнены в десять минут, скорость поглощения была необыкновенно высокой, Егоров был вынужден крикнуть, не прекращая общения с американцами:

— Бойцы, где подмога?

Подмога не замедлила появиться — разведчики Горшкова притащили еще два ящика водки, Коняхин снова принялся стучать кинжалом по горлышкам, следом за водочной подмогой прибыл Мустафа с внушительным свертком, сказал капитану:

— Вот!

Круглое лицо его светилось довольно.

— Что это? — тихо спросил Горшков.

— Первоклассное украинское сало. С худобинкой. И с чесночком, товарищ капитан.

— Ты же мусульманин, Мустафа.

— Ну и что? Сало мне, конечно, не положено есть, но это вовсе не означает, что я буду брезговать им всю оставшуюся жизнь. — Жесткие обветреннее губы Мустафы раздвинулись в улыбке.

— В таком разе, Мустафа, пластай сало — удивим союзников.

— Думаю, что не удивим, товарищ капитан.

— Почему так считаешь?

— Они там, в Америке своей, едывали все — и чертей жареных, и суп из одуванчиков, и тюрю с коньяком. Нет, товарищ капитан, таких людей удивить трудно.

Американцы тем временем потчевали русских своим напитком — золотистым виски, ловко стряхивая с бутылок железные пробки, наливали в стаканы, следом кидали пару квадратных кусочков льда — чтобы пилось приятнее.

Русские удивлялись:

— Надо же!

Угощали американцы и своей закуской — бутербродами с беконом, принесли несколько подносов.

Ефрейтор Дик взял один бутерброд, подцепил пальцами ломтик бекона и, посмотрев на свет, произнес удивленно:

— Надо же, облака видны!

Коняхин, потянувшись за очередной бутылкой, хлопнул Дика ладонью по животу:

— Ешь, пока живот свеж.

— М-да, — согласился с ним Дик, — раз дают, то бери, если бьют — беги.

— Наше сало с худобинкой лучше американского. — Мустафа успел напластать ножом уже целую гору закуски, разложил ее на пустом снарядном ящике, принесенном с берега, крупно нарезал хлеб, доставленный из штаба полка и широко раскинул руки: — Союзнички, налетай!

Облака, висевшие с утра над Эльбой, поредели, попрозрачнели и разошлись в разные стороны, сквозь туманную кисею проклюнулось солнце, ненадолго проклюнулось — через несколько минут накрылось дымным сизым взболтком, на мост наползла недобрая тень, вместе с нею — что-то холодное, способное принести боль, но люди, толпящиеся на мосту, внимания на это не обратили совсем, они радовались: война кончается… Кончилась война.

Акт о капитуляции еще не подписан, но это уже не играет никакой роли, — не суть важно это, — дело сделано, победа находится в кармане.

К Мустафе пристал нарядный американец, у которого на голове вместо пилотки косо сидела цветастая полосатая шапочка с помпоном на макушке, шапочка была сшита из трикотажа и растягивалась, словно резиновая. «Клоун», — невольно подумал Мустафа, на всякий случай улыбнулся пошире — нельзя, чтобы его обвинили в нерадушии к союзникам. Клоун протянул ему руку и назвался:

— Джон!

Мустафа понял, что тот назвал свое имя, протянул руку ответно:

— Мустафа!

Американец снял с пояса широкий нож, украшенный птичьей головой, протянул его Мустафе.

— Ченч! — ткнул пальцем в старую финку с наборной ручкой, которую Мустафа наполовину засунул за голенище сапога. — О'кей? Ченч!

— Ченч? Да, это мой старый нож, называется ченч. — Мустафа нагнулся и звонко хлопнул себя по голенищу, потом, поняв, что говорит не то, крикнул Петронису, находившемуся рядом с генералом: — Товарищ младший лейтенант, что по-американски означает «ченч»? Ножик, да?

— Не знаю, как по-американски, но по-английски «ченч» — обмен.

— А-а-а, — наконец сообразил Мустафа, — американец предлагает мне махнуться: за мою старую финку дает мне свой заводской кинжал.

— Меняйся не глядя, — Петронис засмеялся, — ты в выигрыше.

— Да не интересует меня никакой выигрыш, — отмахнулся Мустафа, — мне надо, чтоб все честно было. Моя финка двадцать копеек стоит, а его кинжал — сто рублей. Разница большая.

— Не в деньгах дело, Мустафа. Меняйся! Не обижай союзников.

— Й-йэх! — Мустафа лихо рубанул рукою воздух. — Была не была! Только не считай, американец, что я тебя обманул.

Неподалеку заиграл аккордеон, серебристая мелодия, поплывшая по пространству, была хороша, навевала грусть, мысли о доме, — очень захотелось тем, кто находился на мосту, поехать домой, к родным, в милые сердцу места, — судя по тому, что война подошла к концу, не за горами находится счастливый день, когда прозвучит приказ отправляться в родные пенаты.

До-ом, что для всех нас он значит? Да, собственно, все. Краем глаза Горшков заметил, как рослую красивую машинистку из штаба полка, за которой пытались ухлестывать многие офицеры, но вся было бесполезно, подхватил статный белозубый негр и закружил в танце.

Сизая наволочь сползла с солнца, раздвинула своей тяжестью облака, обнажился кусок чистого яркого неба, стало видно, что в образовавшейся прорехе кружится крупная птица, высматривает что-то, дивится веселью, развернувшемуся на мосту. Там, где гремит стрельба, никогда не бывает птиц, но стоит только стрельбе затихнуть, как птицы тут как тут — они не намерены изменять человеку.

Но они же и боятся человека.

Окруженные хороводом людей, оглушенные шумом, криками, праздничной необычностью обстановки, аккордеоном, генерал Егоров и Горшков оказались на одном пятачке прижатыми друг к другу, оба с пустыми стаканами — опустошили их в очередной раз, и все, больше никто не налил. Горшков даже подивился: неужели такое бывает с генералами.

— Ну как, сынок, обстановка в комендатуре? — неожиданно поинтересовался Егоров. Вид у него был усталый, невыспавшийся, тяжелые веки набухли нездоровой краснотой. Горшков невольно покачал головой: неужели генерал знает и про комендатуру?

— Не мое это дело, — произнес он огорченно, — за языком сходить — мое дело, с корректировщиком огня засесть на какой-нибудь высоте — мое дело, в бой ввязаться, чтобы выручить своих, — мое дело, а вот комендантская лямка — не мое, товарищ генерал. Освободили бы вы меня от нее, а?

— Потерпи, потерпи, сынок, — мягко пророкотал генерал, — погоди еще немного, скоро мы тебя заменим. Надо найти для Бад-Шандау настоящего коменданта, а на это нужно время, сынок… Потерпи пока, ладно?

— Есть потерпеть, товарищ генерал! — Горшков притиснул ладонь к пилотке. Вытянул шею: что-то не видно ординарца. Выкрикнул зычно: — Мустафа!

Мустафа будто по мановению волшебной палочки возник перед ним. Капитан показал ему пустой стакан.

— Не стыдно тебе, Мустафа? Добудь-ка нам виски.

Поспешно кивнув, Мустафа исчез — все-таки он умел исчезать, как дух бестелесный, за превращениями его в невидимку и обратно проследить было невозможно.

Через несколько мгновений Мустафа возник снова. В руке он держал квадратную темную бутылку с яркой этикеткой. Это было виски — любимый напиток американских пехотинцев, как показалось Горшкову. Впрочем, водку они тоже пили охотно, не отказывались…

— Товарищ генерал, дозвольте. — Мустафа сунулся с бутылкой к Егорову, налил полстакана золотистой, пахнущей свежим хлебом жидкости, поймал начальственный кивок и вежливо проговорил: — Пожалуйста, товарищ генерал-майор! — Передвинулся к Горшкову: — Ваш стакан, товарищ капитан!

Горшков подставил под заморскую бутылку свою посудину, ординарец налил немного — капитан отмерил ногтем, сколько у него должно быть виски, Мустафа неверяще приподнял одну бровь: мало, мол, товарищ командир, не похоже это на вас, но Горшков был тверд: ему сегодня еще канителиться в комендатуре, принимать посетителей — не хотелось выставляться перед немцами этаким красноносым алкоголиком, — чокнулся с Егоровым: тот сам потянулся к нему со стаканом.

— За нашу победу, товарищ генерал!

В ответ Егоров улыбнулся печально: что-то происходило у него в душе, а что именно — не понять, внутрь-то ведь не заглянешь.

Веселье на мосту через бурную темную реку продолжалось. В холодной воде Эльбы возникали воронки, втягивали в себя разный мусор, пропадали, держась стремнины — течение съедало их, под мостом проносились разные плавучие предметы — промахнул выдернутый из земли телефонный столб, следом неожиданно неторопливо — его сдерживали порывы ветра, — проследовал дырявый пустой шкаф, вот проплыл труп — затылком вверх, лицом вниз, с опущенными руками, словно мертвый человек этот хотел зацепиться за что-то на дне и остановиться, труп был немецкий, затылок украшала рваная рана.

— А что, сынок, трудностей в комендатуре все-таки много? — неожиданно поинтересовался Егоров.

— Есть трудности, товарищ генерал, — не стал скрывать Горшков, — даже не ожидал, что такие могут быть. — Ну, например, жители Бад-Шандау оказались ленивым народом…

— Немцы — и ленивые? Быть того не может!

— Еще как может. Сколько ни просил приступить к разборке завалов, к расчистке улиц — никто даже пальцем не пошевелил. Ноль внимания.

— Но так расчищают же улицы, капитан!

— Расчищают. Только после письменного приказа, — под нажимом. Вывесил приказ — пошли, а так в кармане держали фигу. Не реагировали просто никак.

— Почаще вывешивай приказы, сынок.

— Я так и поступаю. Бургомистр решил организовать танцы под духовой оркестр. Немцы отвыкли от музыки и танцев — Гитлер после Сталинграда запретил им и то и другое. Вывесил объявление: дорогие граждане Бад-Шандау, приходите в городской парк на танцы. Ни один человек не пришел. Тогда мне пришлось издать приказ.

— И что?

— Побежали на танцульки, как миленькие. Даже семидесятилетние старушки. Поляну, отведенную под танцплощадку, забили так плотно, что люди там не поместились.

— Это хорошо. — Егоров засмеялся.

— Но есть проблема, которую я не смогу решить без вашей помощи, товарищ генерал.

— Что за проблема?

— Фрицы, отступая, бросили свой госпиталь…

— Это я знаю. Пять тысяч раненых.

— Куда их девать?

— Тех, кто может передвигаться, я бы отправил домой.

— А тех, кто не может? — Горшков поморщился, словно сам был раненым, помял в руках стакан, будто хотел его раздавить.

— Этих придется долечивать.

— Где же я возьму столько лекарств, товарищ генерал-майор? — Капитан даже голову втянул в плечи. — Это же понадобится столько аспирина, анальгина, стрептоцида, прочих снадобий и бинтов — никакая дивизионная медслужба не потянет.

— Киньте клич по городу…

— Вряд ли в Бад-Шандау найдется столько лекарств.

— Дерзай, сынок, — обязательно все получится, — Егоров поправил на плече начальника разведки погон, жест был отцовским. — А я со своей стороны разведаю, чем нам сумеет помочь медицинское управление армии. Как-нибудь выкрутимся.

— Конечно, жаль, товарищ генерал, тратить свои лекарства на врага, но…

— Вот именно — «но», — качнул Егоров тяжелой головой, — мы же победители, нам и тащить этот хомут.

— Верные слова, товарищ генерал. — Горшков не выдержал, вздохнул. — Сегодня же поеду в госпиталь, посмотрю еще раз, что там есть у фрицев, а чего нет.

— Поезжай, сынок.

В комендатуре Горшкова ожидала молодая грудастая немка. Глаза задорные, щеки румяные — кровь с молоком, рот припух, будто от затяжных поцелуев. Во взгляде — затаенный зов, что-то сладкое, способное вскружить голову всякому мужчине, даже сделанному из железа. Мустафа, увидев незваную посетительницу, зацокал языком, словно восторженная птица, которую угостили горстью пшена.

— Что случилось? — по-русски спросил капитан у аппетитной немки.

Та залопотала бодро, быстро — не разобрать, что говорит, — завзмахивала руками, из глаз начал брызгать голубой огонь. Горшков поднял руку, останавливая немку, попросил Петрониса:

— Пранас, переведи! Ничего не могу понять… Что она высыпала на меня?

Петронис усадил немку на стул, произнес что-то резко, и та мигом умолкла, задышала возбужденно, грудь у нее сделалась похожей на тумбочку — можно вазу ставить, — заговорила спокойно, с деловыми нотками в голосе.

Петронис, слушая ее, кивал неторопливо, потом поднял руку:

— Стоп!

Немка умолкла, захлопала своими искристыми глазищами — хороша была дамочка. Капитан вопросительно глянул на переводчика:

— Ну?

Петронис, словно бы сомневаясь в чем-то, приподнял одно плечо — может, он услышал что-то не то? — затем вздохнул и пробормотал:

— Даже не знаю, как сказать, товарищ капитан…

— Как есть, так и говори.

— Согласно вашему приказу она несколько раз выходила на расчистку улиц. В результате от этой работы у нее пропало молоко.

— У нее что, на руках грудной ребенок?

— Да.

— Тьфу! Могла бы вообще не выходить на расчистку.

— Могла бы, товарищ капитан, да побоялась ослушаться приказа.

— Ох уж эти немцы! — Горшков поднялся с расшатанного скрипучего стула — сделал это аккуратно, опасаясь завалиться, приоткрыл дверь в коридор: — Мустафа, где ты?

Мустафа не замедлил нарисоваться, лихо хряснул кирзачами друг о дружку. Хорошо, что каблуки не отвалились.

— Тут я, — глядя на немку, сладкоголосо пропел ординарец.

— Мустафа, у нас в кассе что-нибудь имеется?

Ординарец сложил домиком бесцветные короткие бровки.

— Кой-что имеется, товарищ капитан, — добавил на всякий случай: — Самая малость.

— Придется эту самую малость раскассировать, Мустафа.

Ординарец вновь бросил заинтересованный взгляд на немку, вторично стукнул сбитыми каблуками сапог.

— Всегда готов, товарищ капитан!

— Выдели немного денег на ребенка гражданке — это раз и два — сгоняй с ней к бургомистру, передай мою просьбу: пусть каждый день выделяет этой даме по литру молока. — Горшков сделал пальцем указующий жест. — Пранас, переведи, чтобы мадам все было понятно.

Петронис перевел. Немка расцвела, сделалась пунцовой, из глаз брызнули радостные искры, она присела в книксене.

— Данке шен, герр комендант!

Петронис открыл было рот, но Горшков осадил его рукой:

— Не надо, Пранас, это понятно без всякого перевода.

Переводчик хрипловато, как-то кашляюще рассмеялся, немка не отстала от него — смех ее был легким, звучным, как у феи, капитан не выдержал, поднес ко рту кулак и тоже рассмеялся, хотя, как он полагал, комендантам, находящимся при исполнении служебных обязанностей, смеяться не положено.

Хоть и заартачился бургомистр, не желая ежедневно выделять по литру молока из скудных фермерских поставок, а капитан все-таки дожал его, заставил это делать.

— М-м-м, — стонал бургомистр. — У нее брат погиб на Восточном фронте, офицером был, между прочим, обер-лейтенантом, отец находится у вас в плену, в Сибири, муж, сгородивший ребенка, пребывает невесть где, может быть, сейчас сидит в Берлине, защищает бункер Гитлера, а я ее должен кормить молоком… Неразумно это, господин комендант.

— Эсэсовцы в ее семье были?

— Эсэсовцы? — Бургомистр замялся. — Нет, эсэсовцев не было.

— А раз не было, то, значит, нет политических причин, чтобы отказать ей в молоке.

Бургомистр повозил губами из стороны в сторону и безнадежно махнул рукой:

— Неправильно все это… Но вас не переспоришь, господин комендант.

Через два дня немка вновь появилась в комендатуре, принесла с собой расписной эмалированный тазик, наполненный чем-то доверху и накрытый большой льняной салфеткой, обметанной по краям шелковыми розовыми кружевами — типично дамское рукоделие, — протянула тазик Горшкову:

— Это вам!

В ответ капитан вежливо наклонил голову, принял тазик и сдернул с него салфетку, легкомысленно украшенную кружевами. Тазик оказался доверху наполнен пирожками.

— Испекла из муки, которую берегла с сорок третьего года, — сообщила немка.

Горшков восторженно покрутил носом:

— М-м-м! Не ожидал, что в Германии могут печь пирожки.

— Не умеют, герр комендант, не умеют. Это я вычитала в поваренной книге, в разделе русской кухни. Там подробно описано, как печь пирожки.

— Благодарю вас, фрау…

— Фрау Хельга.

— Благодарю вас, фрау Хельга. — Горшков взял один пирожок, откусил немного. — М-м-м, с повидлом. Очень вкусно!

— Извините, герр комендант, другой начинки не было.

— И не нужно, фрау Хельга. Я больше всего люблю пирожки с повидлом. Это с детства…

— Я прочитала в книге: в России много рецептов — пирожки с мясом, с печенкой, с ягодами, с картофелем, с луком, с капустой…

— Но лучше всех сладкие пирожки с повидлом. — Горшков даже зажмурился: так остро пахнуло на него детством, что захотелось нырнуть в свое прошлое, в счастливую школьную пору и раствориться там.

Вечером Горшкова вызвали к начальнику штаба.

Полный молодой подполковник, фамилию которого никак не могла удержать цепкая память Горшкова, — мудреная была фамилия, — сидел в своем кабинете в новеньком скрипучем кресле (успел расшатать своим крепким телом) и пил соду. И вчера, и позавчера, и сегодня он крепко переел и перебрал горячительного на встречах с американцами и теперь здорово страдал.

Увидев Горшкова, подполковник поморщился нехорошо и поднял трубку полевого телефона.

— Дайте мне первого, — попросил он дежурную связистку, чей острый тоненький голосок был слышен даже Горшкову, стоявшему в отдалении, у порога, а когда первый отозвался, подполковник попросил: — Товарищ генерал, дозвольте зайти.

Получив добро, подполковник молча, по-птичьи покивал и нахлобучил на голову фуражку. Фуражка была ему мала, сидела на голове косо, как поварской чепец, при ходьбе сваливалась то на одно ухо, то на другое. Подполковник встал со стула и выразительно щелкнул пальцами, подавая команду: пошли!

Командир дивизии Егоров, сгорбившись, навис над столом и задумчиво подперев голову обеими руками, рассматривал карту. Перед ним стоял чай в изящной трофейной посудине, втиснутой в подстаканник, генерал про чай забыл, и он остыл. На стук двери поднял голову, в следующее мгновение улыбнулся скупо.

— Твоя взяла, капитан, — неожиданно произнес он. — Придется тебе сдать свои комендантские полномочия. И — как можно скорее. Сделать это надо сегодняшней ночью.

— Готов сделать это в любую минуту.

— Ну, минуты тебе не хватит. Насколько я понимаю, ты уже успел обзавестись кое-каким хозяйством.

— Успел, товарищ генерал. Час назад мне передали, что американцы пропустили к нам целый батальон проституток.

— Да, мне об этом тоже доложили. — Егоров с досадою поморщился. — И откуда только они взяли их?

— Обслуживали власовскую армию. Дамочки наши же, русские.

— И это я знаю. — Егоров поморщился снова, помял пальцами виски — история с проститутками ему не нравилась.

Несколько таких дамочек уже попробовали приклеиться к нашим солдатам, обслужить их бесплатно, но надо отдать должное солдатикам, они не клюнули на дармовые сладости, сказали, что предпочитают ухлестывать за немками.

— Но это еще не все, товарищ генерал. Есть данные, что американцы собираются пропустить на нашу сторону и самих власовцев.

— Час от часу не легче. — Егоров, усмехнувшись, поскреб пальцем затылок. — Ладно, пусть пропускают! Встретим достойно. Вам, подполковник, что-нибудь про власовцев известно? — Он перевел взгляд на начальника штаба.

— Пока эти данные еще не подтверждены.

— Вызвал я вас не за этим. — Егоров подхватил пальцами карандаш и стукнул им по карте. — Бад-Шандау наша дивизия оставляет и в полном составе перемещается вот сюда. — Егоров обвел торцом карандаша географическое пятно, похожее на разломленную лепешку, — это был крупный город. Горшков скосил глаза, прочитал напечатанную черными четкими буквами надпись «Прага». — Здесь сидит мощная группировка, которой командует Шернер. Сдаваться группировка не хочет, поэтому утром идем туда. Дорога тяжелая. Смотрите сюда, капитан. — Егоров провел торцом карандаша по пятнистой гряде. — Это Рудные горы, их надо пройти и артиллерии, и танкам. — Генерал поднял глаза, вгляделся в Горшкова. — Впереди пойдет разведка. Вы, капитан…

— Понял, товарищ генерал-майор.

— Пойдете на «доджах», — Егоров наклонил голову, будто утверждая это свое решение. — «Додж» — машина сильная, поэтому потащите с собой пушки — мало ли что… Для оперативности возьмете пару «виллисов» — вдруг понадобится провесить дорогу или отклониться куда-нибудь вбок.

— Вбок — это хорошо, товарищ генерал. — Горшков не выдержал, засмеялся. — Движение вбок — самое милое дело для разведки.

— Отправление — в шесть утра, когда рассветет, сынок, так что поспешай, дорогой. Под твоей командой будет десять «доджей», пушки и рота «тридцатьчетверок». Командир танковой роты — капитан Пищенко. Все понятно, сынок?

— Так точно.

— Карту и маршрут движения получишь перед отправлением.

— Кому сдать дела в комендатуре?

— А вот, — Егоров повел подбородком в сторону подполковника, — ему вот и сдай.

Рассвет над городком Бад-Шандау занимался тревожный, холодный, с низкими громоздкими тучами, едва ползущими над землей. Тучи были переполнены водой, хотя дождя не было.

Серый угрюмый горизонт пробила раскаленная красная полоска, сдвинулась вначале влево, потом вправо, расширилась, в середине ее возник проран, похожий на кроличий глаз, зашевелился, будто живой. Откуда-то потянуло дымом. На небе появилась рябь, притащилась она откуда-то издалека, ползла валами. Горшков подумал невольно: «А вдруг это дым берлинских пожаров?»

Вполне возможно. Берлин, где еще шли бои, не так уж и далеко находился от Бад-Шандау.

В глубине разбитых улиц городка заскрежетали гусеницы — шли танки. Скорее всего, это и была рота, которой генерал усилил группу разведки. Через некоторое время звук танков исчез, потом возник вновь, уже ближе, моторы ревели сильнее, через пять минут головной танк выскочил на площадку, где стояли «доджи» с прицепленными к ним семидесятишестимиллиметровками — пушки были взяты на жесткую сцепку, — с ревом развернулся.

В открытом люке, держась обеими руками за металлический край, как за щит, сидел смешливый светлоусый танкист, щурился довольно, будто только что съел сладкую коврижку, — танкист выкрикнул громко, перебивая рокот мотора:

— Где найти капитана Горшкова?

В ответ Горшков поднял руку:

— Это я.

Танкист ловко выдернул ноги из люка и спрыгнул на землю, оправил комбинезон, перепоясанный офицерским ремнем:

— Капитан Пищенко, командир танковой роты. Когда отправляемся?

— Уже готовы. Ждем карту и маршрут движения. Баки залиты бензином по самую пробку, так что… — Горшков сделал красноречивый кивок в сторону «доджей», — плюс на каждую машину — две двадцатилитровые канистры запаса. У вас как с горючкой?

— Тоже заправились под завязку. И запас кое-какой взяли с собой. С таким расчетом, чтобы без остановок дойти до Праги.

— Ну, остановки все равно будут…

— Только не по части горючего и смазочных масел, — бодро ответил Пищенко.

Тучи над городом сгустились, сомкнулись, тревожная красная полоска, висевшая над горизонтом, пропала.

Через двадцать минут Горшков получил от хмурого майора из штаба дивизии нужные бумаги и скомандовал:

— По машинам!

Первым пошел «виллис», на котором сидели Горшков с водителем, курносым орловским пареньком, сзади — Петронис и Мустафа с автоматами, вторым — «додж» с весело галдящими разведчиками — им тоже, как и Горшкову, надоела комендантская сбруя, рады были ребята, что впереди замаячило живое дело, в кузове «доджа» разместились Дик, забавляющий публику немецкими анекдотами, Юзбеков, сержант Коняхин, еще несколько человек, машина была вместительная, людей забирала много, в третьем «додже» ехали артиллеристы младшего лейтенанта Фильченко.

Горшков приподнялся в «виллисе», оглянулся, глядя, как выстраивается колонна, первый человек, на котором он задержал взгляд, был как раз Фильченко, сидевший рядом с шофером. Длинный, нескладный, в каске, на манер горшка нахлобученной на голову. Капитан приветственно вскинул руку — салют, земеля! — Фильченко в ответ улыбнулся широко, во весь рот, словно получил третий орден вдобавок к двум имеющимся у него, также вскинул руку.

Хороший человек Фильченко, и артиллерист хороший, но иногда бывает смешным, солдаты подшучивают над ним, — впрочем, это носастому, голенастому земляку-земеле никак не мешает, в бою его авторитет бывает непререкаем. На сибиряка, на кемеровца, Фильченко никак не был похож, словно бы слеплен был из другого теста, неморозоустойчивого…

Но Горшков был готов пойти с ним в любую разведку: Фильченко, ежели что, и из огня вытащит раненого, и в бою прикроет, и последним сухарем, присыпанным солью, поделится. Горшков ощутил, как в горле у него возникло блаженное тепло, а губы сами по себе растянулись в улыбке.

За колонной «доджей», погромыхивая гусеницами и трубно взревывая моторами — так, что с крыш разбитых домов Бад-Шандау посыпалась мелкая битая черепица, — пошли танки. Второго «виллиса» Горшкову не дали, сказали — обойдешься одним. Все равно колонна получилась очень внушительная.

Всмотревшись в карту, Горшков отметил, что проезжать они будут мимо фермы Курта Цигеля; можно, конечно, завернуть к нему, но рев танков перепугает не только коров, но и всех несушек, урон латифундии Цигеля и городу Бад-Шандау будет нанесен внушительный: Курт больше всех сельских хозяев поставляет продуктов бюргерам.

А жаль, что нельзя заехать — неплохо было бы испить парного молочка, опрокинуть кружечку и заесть куском пышной свежей лепешки. Надо полагать, что Курт не отказал бы бывшему коменданту города. Горшков отогнул рукав гимнастерки и посмотрел на часы.

Время поджимало. Они выехали с опозданием на восемнадцать минут. Но восемнадцать минут — не восемнадцать часов, в пути это время наверстается. Горшков считал такие вещи для себя обязательными. Повернулся к ординарцу.

— Мустафа, сколько там на твоих кремлевских?

Тот сощурился хитро:

— Вы же знаете, товарищ капитан, мы опаздываем на восемнадцать минут.

— Молодец, Мустафа, — с неким восхищением произнес Горшков, — на ходу каблуки у командира откусываешь.

— С вами иначе нельзя, товарищ капитан.

Усыпляющее медленно уползала дорога под капот «виллиса» — от танков отрываться было запрещено, хотя и хотелось, сзади пофыркивали своими моторами справные «доджи», лязгали гусеницами «тридцатьчетверки», громыхали, выплевывали из патрубков черный моторный дым, артиллеристы тем временем завели песню — хорошая вытанцовывалась музыка.

Танки, пушки. На двух «доджах» стояли минометы — боевая получилась у них группа, может сломать горло сильному врагу.

Сидевший за спиной Мустафа простудно покашлял в кулак, хотя простуженным не был.

— Что-то холодно сделалось, товарищ капитан!

— Ты чего, Мустафа, намекаешь на что-то?

— Так точно, товарищ командир. — Мустафа нагнулся, сунул Горшкову под мышку фляжку, обтянутую плотной темной тканью — так называемой «чертовой кожей», из которой шьют танкистские комбинезоны, совершенно неснашиваемой, вечной. — Держите!

Капитан перехватил фляжку, открутил пробку, вспомнил, что видел у ординарца и другие фляжки — похоже, у него имелся целый набор этого добра, на все случаи жизни, оглянулся на Мустафу и одобрительно кивнул:

— За нашу великую победу!

Отпил прямо из горлышка, не наливая содержимое в колпачок — расплещется ведь, жалко, — вкусно почмокал губами: отменная штука! И взор проясняет, и сердце заставляет биться ровнее, и дыхание делает легким, покосился вопросительно на ординарца. Тот пояснил:

— Коньяк, товарищ капитан. Выдержанный.

— Ну, Мустафа! Явно в погреб какого-нибудь немецкого графа забрался.

— Никак нет. Это подарок нашего бургомистра — целых три бутылки передал вам.

— Да ну! — Горшков вновь приложился к фляжке, чмокнул губами по-мальчишески: напиток ему нравился — мягкий, горло не дерет, градусов сорок в нем есть, но они не ощущаются, пахнет коньяк солнцем… Передал фляжку Петронису. — Пранас, оскоромься!

Тот принял фляжку аккуратно, чтобы ни капли не расплескать, сделал несколько крупных звучных глотков, произнес многозначительно:

— М-да-а!

— Мустафа, божественный напиток этот храни пуще глаза, — приказал капитан, — отпускать будешь только по моему распоряжению.

Ординарец знакомо покашлял, потом повел плечами и приподнял их, будто крылья:

— Ветер просаживает насквозь, скоро в теле дырки появятся.

Горшков засмеялся — он все понял.

— Отпей, Мустафа, и никаких дырок не будет.

Город остался позади, один за другим потянулись сельские пейзажи, очень схожие, словно бы сработанные по одному трафарету — пейзажи вгоняли в дрему. Когда нет разнообразия, обязательно наваливается дрема, глаза слипаются, но спать нельзя: дорога есть дорога — и в засаду можно угодить, и на мину напороться.

Дрема — прочь! Хорошо, что под рокот мотора, под дерганое движение уползающей назад дороги легко думается, в голову приходят не только дельные мысли, но и воспоминания. О доме, о тех, кто остался там. Интересно знать, чем живет ныне родная Сибирь, есть ли хлеб на столах у близких людей?

Капитан помрачнел: когда нет хлеба, то жизнь, даже самая яркая, с природными красотами, будет казаться тусклой и недоброй, и плохо, очень плохо, если мать его в Кемерове сидит сейчас без хлеба. Он вспомнил своего отца — тот тоже находится в армии, тоже воюет, по количеству звезд на погонах перегнал сына — уже майор, а вот дед Константин Андреевич не воюет, хотя также имеет офицерское звание и знает, как в Первой конной армии кончиком вострой шашки отделяли голову от туловища.

А вообще-то дед был типичным чеховским интеллигентом, и даже на Антона Павловича был похож, речь у него была мягкая, ровная, матерных слов он не употреблял, даже стыдился их, ровно бы и мужиком не был… Народ, когда дед приехал работать в Сибирь, а точнее — на Дальний Восток, в Забайкалье, поначалу даже подтрунивал над ним, а потом прекратил: поняли люди, что надо быть таким, как Константин Андреевич Балашов, и сами начали стыдиться мата, вот ведь как. У деда все, что он ни делал, получалось, а отучить людей от мата вообще оказалось штукой несложной.

Когда у него спрашивали, как ему удалось справиться с такой непосильной задачей, которая будет потруднее, чем выполнение плана по электрификации страны, он делал невинные глаза:

— Да не я это вовсе. Люди сами перестали материться. — Дед вздергивал вверх указательный палец. — Сами!

Константину Андреевичу не верили — и правильно делали, — а он только улыбался да протирал бархатной тряпочкой свои старые очки.

По профессии дед был бухгалтером. Настоящим, опытным, съевшим на «гроссбухах» половину своих зубов, и, прибыв с бабушкой и двумя внуками, оставшимися на его попечении после покойной дочери, очень скоро понял, что бухгалтерия, которую ему подсовывают на новом месте, в управлении лагерей, — липовая, двойная, что этого будут требовать и от него же, и если он не согласится, то его обязательно арестуют по 58-й статье и очень быстро подведут под пулю.

А у него на руках двое детишек — они же внуки. И уволиться с работы нельзя — не дадут, поскольку он уже прознал, чем занимаются местные энкавэдэшные правители, и стоит ему только заикнуться об увольнении, как итог будет тот же — пуля в затылок.

Заключенным в здешних лагерях — подопечных деду, — специально выдирали изо рта здоровые зубы, чтобы меньше ели, морили голодом, ломали пальцы. Бабка Анастасия Лукьяновна всякий раз, проходя мимо лагерной ограды, бросала за колючую проволоку хлеб — все достанется кому-нибудь из зэков.

Какой же выход придумать? Можно ли выбраться из этой вонючей ямы? Дед думал, думал и придумал… Велел Анастасии Лукьяновне собирать и припрятывать продукты.

— Собирай муку, крупу, сахар, — сказал он, — чем больше — тем лучше. Предстоят тяжелые времена. Понятно, мать?

Та тяжело вздохнула:

— Да куда уж понятнее.

— Давай, дружочек ты мой, — сказал дед, — иначе мы останемся тут навсегда. Никто нас отсюда не вытянет, если мы сами себя не вытянем.

Вновь последовал тяжелый сырой вздох — Анастасия Лукьяновна хорошо понимала, что именно выпадало на ее долю.

— Все собирай, все, — повторил дед, — чем больше будет продуктов — тем лучше. Собирай и прячь.

Этим непростым делом бабка Анастасия и занялась — покупала крупу, картошку про запас, приобрела три литра подсолнечного масла и с рук — три литра масла кедрового, умудрилась скопить несколько килограммов сахара — самое милое угощение для внуков, дед же, Константин Андреевич, втихую снял копии с некоторых бухгалтерских документов, зашил их в клеенку, чтобы не промокли, засунул в вещевой мешок.

Ушел он из дому в пятницу — в сумерках нырнул в тайгу — никто его не засек — и был таков. Перед заходом расцеловал жену, наказал ей:

— Будут спрашивать, где я и что со мной, — отвечай: ушел в тайгу и не вернулся. Как бы ни приставали к тебе, как бы ни угрожали, ответ твой должен быть один — только этот… Понятно?

— Куда уж понятнее, — привычно, со вздохом, отозвалась бабушка.

— И жди меня, — велел ей дед.

Цель у него была простая — пробиться сквозь тайгу к железной дороге, там прицепиться к какому-нибудь товарному загону и добраться до Байкала — ни много ни мало. Если он сойдет на какой-нибудь станции раньше, его вычислят и изловят, это абсолютно точно, а на Байкале или еще лучше — за Байкалом его вряд ли сумеют остановить.

Иззябший, голодный, покрытый ссадинами, заросший волосьем дед Константин Андреевич сумел добраться до Иркутска, там остановился в маленькой гостиничке под названием Дом колхозника, помылся, побрился, съел несколько тарелок превосходных сибирских пельменей, выпил восемь стаканов чая и почувствовал себя готовым к дальнейшей дороге. Деньги у него с собою были — прихватил кое-что из заработанного, — поэтому он поехал в иркутский ЦУМ, купил себе новый костюм, свитер, пару рубашек и пару галстуков, затем, приодевшись и отдышавшись, приобрел билет до столицы нашей Родины и забрался в купейный вагон скорого поезда Владивосток — Москва.

А бабушке Анастасии Лукьяновне пришлось отбиваться от местного лагерного начальства. Мужички же там трудились непростые…

Горшков и не заметил, как задремал, не удержался — все-таки дорога здорово укачивает, глаза слипаются сами по себе, помимо всяких команд. Вон и Петронис носом заклевал.

Очнулся он оттого, что где-то неподалеку сухо прозвучала автоматная очередь, будто большая швейная машинка простегала длинным швом землю, колеса у «виллиса» даже, кажется, дернулись, подпрыгнули и вернулись в прежнее положение, отбитые амортизаторами.

Не открывая глаз, Горшков схватился за автомат, стоявший у него меж сапог.

Они проезжали мимо нарядного, совершенно не тронутого войной леска, светившегося слабой весенней листвой — на темных прозрачных ветках зажглись нежные белесовато-зеленые огоньки, трогательно непорочные; кажется, достаточно было одного дождя, чтобы все огоньки эти погасли, но они не гасли; под деревьями, на отдельных куртинах уже проклюнулась трава, такая же нежная, беззащитная, как и крохотные листки на ветках, земля между куртинами была аспидно-черной, какой-то зловещей.

На этой черной земле и появились несколько человек в замызганной полевой форме — эсэсовцы. Эти люди шли к Эльбе и рассчитывали пробраться к ней, а тут — несколько машин, оторвавшихся от танкового сопровождения — умудрились-таки. Ну как не угостить их автоматным свинцом?

Угостили. Промазали — до машин было далеко.

Очнувшийся Горшков первым открыл по эсэсовцам огонь, стиснув зубы, дал длинную очередь, крикнул водителю:

— А ну, гони прямо на этих гадов! Быстрее!

Водитель резко вывернул руль, «виллис» перескочил через плоский утоптаный вал, совершил прыжок и понесся по полю к леску.

— Быстрее! — яростно, оглушая самого себя, вновь прокричал Горшков. Приподнялся на сиденье и, уложив ствол автомата на окантованную металлом ребровину ветрового стекла, опять дал по кучке немцев длинную очередь.

Следом за «виллисом» через придорожный вал перепрыгнул «додж» с разведчика и, заревел мотором, наматывая на колеса грязь, ошметь прошлогодней травы, какие-то тряпки, вильнул в сторону, отходя от машины Горшкова на несколько метров — для перескочившего поспешно на переднее сидение сержанта Коняхина требовался обзор для стрельбы, он также дал по немцам очередь.

Невдалеке послышался грохот танковых моторов. Жаль, Пищенко подзастрял где-то, не то пары снарядов хватило бы, чтобы от эсэсовцев оставить кучку смятого мокрого тряпья, а от их автоматов — горку гнутого железа. Но у Пищенко, как понял капитан, забарахлил мотор одного из танков. Связь с ним только по рации, а рация находится на «додже». Походные рации, с которыми Горшков и его люди ходят в разведку, броню не пробивают — не проходят волны; рация, которая может работать с танками, — объемная, тяжелая, ее только на машине можно возить.

Понятно одно — от танков отрываться нельзя. Горшков закусил губы (в этом виноват он, капитан Горшков, и только он, больше никто), пригнулся к водителю:

— Возьми немного левее! Левее! Берем этих гадов в обхват. — Горшков дал очередь, она оказалась короткой — кончились патроны, он выматерился — какой бой может обходиться без мата, — отщелкал от ППШ диск, швырнул себе под ноги, из-под сиденья выхватил новый диск, дал очередь. — Берем в обхват! Нельзя дать им уйти!

Водитель «виллиса» понял, что надо делать, взял левее, «додж» пошел правее. Эсэсовцы развернулись и побежали в лес. Горшков сбил с ног двух человек, стрелял он много метче немцев, Коняхин свалил одного, остальных достать не удалось — «виллис» уткнулся капотом в поваленное дерево, перед носом «доджа» возникла кленовая гряда — не пройти.

— Тьфу! — Капитан выматерился, оглянулся на дорогу — там, проворно лязгая гусеницами, подкатили «тридцатьчетверки», уткнулись в хвост автомобилей с прицепленными к ним пушками. Остановились.

Капитан выпрыгнул из «виллиса». Один из эсэсовцев был жив, шевелился вяло, напряженно хлопал ртом и что-то пытался сказать, второй — мертв, очередь раскрошила ему череп, голова, лишенная прочного костяка, поплыла, будто гнилая тыква, в разные стороны.

Резким ударом ноги Горшков отбил из-под руки раненого гитлеровца «шмайссер», загнал его под жидкий можжевеловый куст, растущий в сторонке — так будет надежнее, нагнулся. Спросил у раненого:

— Из какой части? Фамилия? Звание?

Раненый что-то забормотал невнятно, и капитан, продолжая висеть над ним, выкрикнул:

— Пранас, переведи!

Оказалось, к Эльбе прорывались остатки отдельного эсэсовского полка во главе со штурмбаннфюрером Клаудом. Эсэсовцы были наголову разбиты нашими танкистами в Судетах и теперь лесами пробирались к Эльбе. В бои не вступали — вступили только сегодня… Случайно.

— Благодаря вот ему, — раненый покосился на убитого эсэсовца, — он сошел с ума.

Никакой ценности раненый эсэсовец не представлял — что бы он ни сказал сейчас, все это уже не имеет никакого значения, жизнь вот-вот должна перестроиться, покатить по другим рельсам, невоенным, а все, что связано с богом Марсом, отойдет в сторону, умрет. Как и этот эсэсовец. Горшков глянул на часы — время поджимало, надо было двигаться дальше.

— А с этим что делать? — Мустафа наставил на эсесовца автомат.

— Не надо, Мустафа. — Капитан рукой отвел ствол автомата в сторону.

— Я бы пристрелил его, товарищ капитан. — Ординарец был упрям, лицо его сделалось жестким.

— Все, Мустафа. Война на исходе. Что с ним делать, пусть решают сами немцы. — Горшков повысил голос: ординарца надо было не только окоротить, но и привести в чувство. — Дай ему бинт, перевяжется он сам, — и пусть остается здесь. Если повезет — его найдут, и он выживет, не повезет — сгниет тут. Третьего не дано.

Мустафа нехотя кинул раненому небольшую упаковку бинта.

О чем же он думал, что вспоминал? Забыл уже капитан, вот ведь досада какая. Память сделалась дырявой, все отшибла война. Неровная, в рытвинах дорога тянулась бесконечно долго, уныло, уползала под колеса «виллиса» слишком медленно, и хоть и было у Горшкова желание все это изменить, ничего изменить не мог.

Черт бы побрал этих эсэсовцев!

А думал он о деде. Так вот… К бабушке Анастасии Лукьяновне приехал сам начальник НКВД тамошнего — тучный, с заплывшими глазами и маленьким тонкогубым ртом, приехал не один — в сопровождении двух высокопоставленных вертухаев с угодливыми лицами, устроил допрос.

— Куда подевался твой муж? — спрашивал он таким голосом, что у бабки по коже бежали мурашки. — Что сказал перед уходом?

— Ничего не сказал. Ушел в тайгу, велел, чтобы ждала его с ленками и готовила большую сковороду для жарева, а сам не вернулся…

Ленок — сибирская рыба, благородная и очень вкусная — во рту тает.

— Не вернулся, говоришь? — вопрошал неугомонный начальник: что-то он чувствовал своей толстой шкурой, что-то ощущал, хотел понять, но понять, прокрутить ситуацию через себя ему не было дано. — Может, нам поиски организовать, а?

— Организуйте, — спокойно ответила бабка Анастасия Лукьяновна. — Буду очень благодарна, если поможете моему Константину Андреичу.

Начальник НКВД поскреб ногтями гладко выбритую щеку, пообещал сделать все, что только возможно, но по глазам его бабка Анастасия видела — не верит он ей. В глазах его, масляных, хитрых, зажигались и гасли крохотные огоньки, начальник НКВД крутил шеей, будто в кадык ему больно впились крючки воротника, и что-то соображал про себя.

В петлицах его ярко поблескивали рубиновыми огнями четыре шпалы.

Ничего хорошего он, конечно, не сделал и поисков пропавшего финансиста не организовал. Но и к Анастасии Лукьяновне больше не являлся. Одно «добро», на которое хватило его власти, все же сделал: запретил семье Балашовых отпускать хлеб, крупы, муку, сахар — поставил такой плотный заслон, что хоть зубы на полку клади.

Но бабка Анастасия особо и не горевала — запасалась же продуктами недаром, теперь она совершала походы в собственный «магазин», доставала из подвала разный провиант, кормила им детей, кормилась сама. И ждала вестей от деда Кости.

Дед все же добрался до Москвы, потратил на это месяц — ровно месяц, тютелька в тютельку, день в день, побрился в парикмахерской в Столешниковом переулке, там же постригся и пошел на прием к наркому финансов, с которым был хорошо знаком.

Нарком внимательно выслушал его, просмотрел бумаги, привезенные дедом, и, удрученно покачав головой, произнес:

— Об это я должен доложить Сталину.

— Как, самому? — ужаснулся дед.

— Да, самому. Никто другой тебе не поможет.

Сталин внимательно выслушал наркома, поскреб черенком трубки усы и отправил на Дальний Восток доверенного человека — никого не стал вмешивать в это дело, отправил сам, тайком.

Тот уехал и через некоторое время сообщил: все факты, доложенные наркомом финансов, подтверждаются, законников из здешнего НКВД надо брать за шиворот и надергивать на солнышко для «просушки и утруски».

«Просушка и утруска» была проведена основательно: начальника местного НКВД и его подручных расстреляли, сошек помельче кинули на нары, благо там появились свободные места, десятка полтора человек, оказавшихся невиновными, выпустили из лагерей и даже заплатили им деньги за неудобства, причиненные расстрелянными энкавэдэшниками.

А дед Константин Андреевич не оставался на Дальнем Востоке больше ни минуты: схватил внуков, одел бабку потеплее, чтобы не простудилась в дороге, и на машине отправился на железнодорожную станцию. Знал дед, что работу по специальности он легко найдет себе в «Расее», как в сибирских далеких краях называли центральную часть страны. Не без оснований, между прочим, называли.

Бабка ехала на поезде, дивилась неземным красотам, проплывающим за окном, и плакала: жаль было полутора лет жизни, которые пропали, будто их под хвост коту засунули, — возвращаться ведь приходится к исходной точке, которую они уже прошли, к истокам… А деду вновь придется искать работу, и она не считала, что это дело легкое, — желательно работу руководящую: ведь до отъезда на восток он был главным бухгалтером на крупной ГЭС.

У деда же было другое настроение: он был доволен тем, что легко отделался, — с Дальнего Востока его могли привезти и в деревянном ящике, — успокаивающе гладил Анастасию Лукьяновну по плечу и бормотал под нос что-то невнятное.

Глаза его были влажными…

У подножия Рудных гор было много мест, где война совершенно не оставила своих следов — ни взрыхленной снарядами земли, ни разбитых домов, ни рощ, до основания посеченных осколками, — хотя еще в десяти километрах отсюда часто попадались леса, где вместо деревьев остался лишь один хлам с обрубленными ветками и уродливо переломанными стволами — Горшков нашел место, где один осколок перерубил три ствола подряд и воткнулся в огромным дубовый пень. Велика была сила у стали, начиненной порохом.

Казалось бы, уцелевшие места эти должны были вызвать в душе успокоение, ан нет — вызвали тревогу, и непонятно было, на чем основана эта тревога: то ли на боязни, что сохранившиеся куски природы будут уничтожены, то ли на беспокойстве за ребят своих — им бы сейчас нырнуть в ближайшую рощицу, раскинуть там палатку и отдохнуть дня три, но вместо этого они снова идут в бой.

Война уже закончена, Берлин взят, и вполне возможно, что именно в эти минуты по радио выступает товарищ Сталин и сообщает народу о том, что Германия капитулировала…

А они спешат в далекую Прагу, в пекло, чтобы добить уцелевших фашистов. И неведомо еще, кому из колонны, следовавшей за Горшковым, повезет, а кому нет.

Они быстро проскочили небольшую рощицу — похоже, дубовую, она еще не обзавелась ни одним зеленым листком, дубы всегда распускают свои листья последними или одними из последних — вдруг в Германии есть деревья, которых нет в России, и деревья эти распускаются не весной, а летом, все это могло быть, — и очутились на плоском каменистом берегу мелкой быстрой речки.

— Остановка — семь минут, — громко объявил Горшков, — не забудьте набрать во фляжки холодной горной воды.

Солдаты лавиной надвинулись на речку. Капитан раскрыл планшетку с засунутой под целлулоид картой, поводил по ней пальцем: правильно ли они идут? Удовлетворенно кивнул — шли они правильно.

Только дальше дорога будет трудная — они углубятся в горы. Уже здесь, в подножиях, воздух был совершенно иным, чем в Бад-Шандау, — стеклистый, чистый, стылый, он даже хрустел на зубах, дышалось тут легко. К «виллису» подошел Пищенко, стащил с головы старенький кожаный шлем, хлопнул им о штанину комбинезона, выбивая пыль.

— Ну что, капитан, из графика мы вылетели здорово? — спросил он.

Горшков отрицательно покачал головой:

— Не очень.

— Ну и хорошо, — благодушно молвил танкист.

— Скажи, если в горах, на дороге, попадется каменный завал, у тебя есть, чем его раскидать?

— Найдем. — Пищенко был немногословен, не стал пояснять, каким способом и чем, с помощью чего будет расчищать каменный завал.

— Ну что ж. — Горшков глянул на часы — времени остается ноль. Надо бы напиться воды и двигаться дальше. Вскинул голову, глянул на небо. — Дождь будет.

— Будет, — согласился с ним Пищенко.

— Не люблю дождей в горах.

Пищенко засмеялся. Лицо у него было добродушным. И как это только не испортила человека война и он умудрился сохранить такое безмятежное, такое добродушное лицо?

— Все в руцех Божьих, — сказал он. — Может, первым пойдет не «виллис», а танк? А?

— Не знаю, — Горшков приподнял одно плечо, — не уверен.

— Танк надежнее «виллиса».

— А за маршрутом кто будет следить? Механик-водитель дядя Гриша?

— Не обязательно дядя Гриша. Есть у меня сообразительные глазастые ребята.

— Нет, порядок движения менять пока не будем.

— Ну что ж, все по старинному русскому правилу, как и положено. — Пищенко засмеялся вновь. — Я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак.

— Сделай-ка лучше вот что, — тон Горшкова обрел недовольные нотки, — загони в ствол снаряд и держи его там наготове…

— Во время движения не положено, — сказал Пищенко, почесал левую бровь, это у него был признак того, что просьбу он выполнит, — по инструкции…

— По инструкции не положено со штыком ходить на танки. А мы ходили.

— Считается, что снаряд может сдетонировать.

— А находясь внутри трясучего танка, он не сдетонирует?

— Я киваю на инструкцию, капитан, которой я обязан подчиняться… Снаряд в ствол я загоню, не беспокойся.

— Правильно сделаешь. Не то мало ли кто в горах вздумает швырять в нас камни. — Горшков привстал в «виллисе» и призывно махнул рукой: — Славяне, по машинам! Напшут, как говорят наши братья-поляки.

«Виллис» осторожно, будто прощупывал колесами дно, форсировал речку, Мустафа перегнулся через борт, зачерпнул фляжкой воды, сунул ее себе под ноги, потом наполнил вторую фляжку, проговорил ворчливо и озабоченно одновременно:

— Запас карман не трет.

Горшков подбито дернул головой, будто у него в глотке возникла боль и ее надо было пробить, словно тугую пробку, пожаловался:

— Так я и не попробовал горной воды.

Плоский галечный берег неспешно подполз к колесам «виллиса», водитель повернул руль, и машина, привычно похрипывая мотором, покатила по проложенной вдоль реки дороге дальше, потом дорога углубилась в предгорье. Горшков мрачно посмотрел на подступающие к дороге каменные валуны, между которыми росли кусты. Устроить тут хорошую засаду — раз плюнуть. Мест для этого более чем достаточно. Ну а с другой стороны, пусть знают люди, что русские ни с мечом, ни с калачом не шутят; Горшков запустил руку под сиденье: сколько там лежит заправленных дисков к автомату?

Дисков было немного — три. Нагревшиеся, тяжелые, держать в руке их было приятно. Четвертый диск — пустой, капитан расстрелял его в стычке с эсэсовцами. Пятый диск — в автомате. Капитан вытянул наружу пустой диск, перекинул его Мустафе:

— Ну-ка, займись пока делом!

Ординарец поймал диск, сунул руку в горловину вещевого мешка, стоявшего у него в ногах. В этом бездонном, а на вид очень аккуратном сидоре у Мустафы было все: от мешочка с чаем и иголок с двумя катушками ниток до рассыпанных патронов с гранатами, отложенными «про запас». Вытащив горсть патронов, Мустафа неспешными точными движениями стал вгонять их в диск. Только пружина звонко щелкала — ее острый звук был слышен сквозь хрипоток мотора: щелк, щелк, щелк…

— Запас карман никогда не протирал, — запоздало пробормотал Мустафа, вновь запустил руку в распахнутую горловину сидора, достал оттуда новую горсть патронов. — Не было еще такого.

Щелк, щелк, щелк! Горшков извернулся на сиденье, посмотрел, что там сзади: никто не отстает? Колонна не отставала, тянулась за головным «виллисом», тонко подвывали моторами «доджи», с ходу беря крутые повороты, лязгали металлом «тридцатьчетверки».

Дорога была мокрой — видать, здесь недавно прошел дождь, камни поблескивали от влаги, небо было глухим — ни одного просвета, не освободилось еще от туч, от стылой влаги, которая обязательно прольется на головы бойцов. Хотя ни «виллису», ни «доджам» дождь не был страшен: натянуть на машину брезентовый полог — раз плюнуть. Чем были хороши американские автомобили: в них был предусмотрен максимум удобств, и главное — машины были укомплектованы полностью.

Если уж по инструкции машине был положен термос и он вписан в сопроводительную бумагу, то он обязательно находился на месте; если указано, что положены два матерчатых верха, один — зимний, утепленный, второй — летний, легкий, то в комплекте обязательно окажется два верха…

Дорога круто поползла вверх, к кривоствольным молодым сосенкам, выросшим в расщелине, между камнями, — хорошо, подъем этот был недлинным, иначе бы «доджам», у которых на прицепах находились пушки, пришлось бы туго. «Виллис» взял крутизну легко, взлетел наверх, будто козел, у сосенок Горшков приказал водителю остановиться — надо было посмотреть, как будут брать подъем «доджи».

Судя по тому, как лихо повел себя первый «додж» — полез в гору так, словно на прицепе у него не было никакой пушки, только из-под колес полетела звонкая сыпучая крошка, да мотор, напрягшись, запел тонко, громко. Хорошая машина — «додж». А «виллис» разве плохая?

В группе должно было быть два «виллиса», но второго «виллиса», увы, не нашлось, Горшков подозревал, что его прибрал к рукам новый комендант Бад-Шандау — для городских нужд…

В конце концов, хрен с ним, с эти жиреющим подполковником, группе хватит и одного «виллиса», а если не хватит, то найдут где-нибудь брошенную немецкую легковушку, заправят ее русским бензином — будет бегать как наскипидаренная.

Второй «додж» также без усилий одолел крутизну. Порядок. Горшков скомандовал водителю:

— Трогай… Становись во главу колонны.

«Виллис» — машина юркая, проехать может не только по дороге, а даже по обычной звериной тропе, едва намеченной в зарослях, по промоинам в вязких отсырелостях, в которых застревают тяжелые машины, по топям — «виллису» все нипочем. Он, кажется, может даже прыгать через окопы и прорываться сквозь проволочные ограждения. Хорошая машина получилась у американцев.

Один из «доджей» все же забуксовал — то ли водитель был слишком неопытен, то ли орудие прицепленное оказалось слишком тяжелым, но машину поволокло в сторону, юзом, только из-под колес полетели комья грязи, да посыпалась звонкая каменная крошка, забусила пространство.

Хорошо, солдаты, сидевшие в кузове «доджа», сообразили, что надо действовать, проворно перевалились через борт кто куда — кто в одну сторону, кто в другую, подперли машину с двух боков, сдерживая юз.

Таких участков, как этот, будет еще немало, счет им потеряется, но учить шоферов, как водить машину, Горшков не будет, для этого самому надо водить «додж» на «пять», а он максимум что может — шоферить на «тройку».

Вновь поползла под плоский, тупо обрезанный капот «виллиса» дорога.

Неожиданно Горшков увидел кошку, грациозную, большеухую, с кокетливо изогнутой шеей. Кошка сидела на лишаистом — неплохая подстилка — камне и внимательно разглядывала подъезжавшую колонну. Глаза у нее были зеленые, как море в ясную погоду, и — вот ведь как — задумчивые. Раз кошка сидит на дороге — значит, где-то недалеко она живет, значит, рукой подать до деревни. Горшков глянул в одну сторону, в другую, отметил одну деталь — вновь никаких следов войны, ну просто ни одного следочка, на душе даже просветление какое-то возникло: не все может съесть огонь войны.

Он проводил кошку улыбающимся взглядом. Вспомнил Пердунка — славный был у разведчиков кот. Настоящий вояка.

Однажды Горшков с ребятами приволок языка — злобного, тощего, с длинным гусиным носом фельдфебеля. Очутившись у разведчиков, немец начал лаяться по-русски — правда, это получалось у него плохо, неумело, но не это было главное, лицо у фельдфебеля исказилось, вытянулось, и он начал агитировать, чтобы солдаты перешли на его сторону, к фашистам. Горшков не выдержал, проговорил хрипло:

— Вот гад! — сложил из пальцев фигу и сунул немцу под нос. — А этого ты не хочешь?

Фельдфебель этого не хотел, а Пердунок глянул остро на Горшкова и будто команду какую получил.

В следующее мгновение он совершил длинный прыжок и вцепился когтями немцу в задницу. У пленного его нос гусиный даже по́том покрылся, он заорал так, с такой силой, что на столе даже потухла керосиновая лампа, и сельская изба погрузилась в ночную темноту. Когда лампу зажгли вновь, то увидели, что кот, горделиво откинув голову назад, словно следователь, который хочет знать правду и только правду, сидел напротив пленного, скалил зубы и грозно шевелил усами. Немец перепугался окончательно и заорал еще сильнее. Еле-еле его отняли у разъяренного кота.

Горшков помотал у носа пленного немца указательным пальцем.

— Вот что бывает с фрицами, которые начинают заниматься не тем, чем надо. Понятно, пальцем сделанный? Лучше фюрера своего завербуй в наши ряды… Целее будешь! Понятно тебе?

Немец зажал рукою оцарапанную задницу и разорванные штаны, затряс головой согласно: до него все дошло, все-е… Он все понял.

— Я! Я-а, я-а-а, — залопотал он, разом забыв русский язык. Проучил его пятнистый кот Пердунок — любимый зверь разведчиков.

Кот и в боях побывал со своими хозяевами, и в окружении, а уж сколько раз он попадал под артобстрелы, под бомбежки, под трассирующие пули фрицев — не сосчитать. Коту везло — за все время ни одной царапины, только боевое настроение и хвост, вскидывающийся пушистой трубой при виде фашистов — хоть медаль «За боевые заслуги» выдавай.

Но год назад он все-таки получил ранение — осколком Пердунку отсекло хвост. Едва ли не под репку. Боевую рану, как и положено, промыли, окровяненные волосья отстригли, коту, чтобы не страдал от боли, в рот влили водки, обрубок тщательно перевязали.

Больше всего Пердунок среагировал на горькую жгучую жидкость, влитую ему в рот, — глаза у него потускнели, из зеленых превратились в голубые, сделались плоскими, лапы подогнулись… В себя он пришел очень скоро, фашистов стал ненавидеть еще больше, чем раньше, — шипел, выгибал спину опасною дугой, если видел человека в немецкой форме. А выгнутая спина — это готовность к быстрому, как полет пули, прыжку, штука очень неприятная для того, на кого Пердунок нацелился…

Пропал Пердунок полгода назад. Разведчики ушли в поиск — предстояло наступление, и нужно было срочно взять какого-нибудь разговорчивого языка, поэтому группа ушла на ту сторону фронта целиком, даже сторожа Горшков не оставил на этот раз, за сторожа посадили Пердунка.

Вернулись благополучно — на удивление благополучно, хотя пальбы было много, приволокли штабного гауптмана, стали искать кота, а его нет — исчез Пердунок.

— Пердунок! Пердунок! — Но сколько ни кричали они, зовя кота, он так и не объявился. То ли красоткой какой-нибудь увлекся, то под шальную пулю попал, то ли, почувствовав старость, забился в какой-нибудь подвал, обхватил лапами голову и приготовился к смерти, может быть, замерз — зима тогда выдалась непростая, с вьюгами и морозами, как под Москвой в сорок первом году, когда звонкие трескотуны разваливали деревья, лишали веток — те с пистолетным щелканьем отваливались от стволов, а злые ветры до мяса выскребали землю, образовывали голые проплешины… Эх, Пердунок!

Желваки на щеках капитана напряглись — Пердунка в разведгруппе не хватало, он был неким громоотводом, который концентрировал, вбирал в себя ненужное электричество, возникающее в народе, люди при виде большеглазого кота, словно бы скроенного из трех овчинок, делались добрее, жесткие обветренные лица расплывались в улыбках, становились мягкими и немного растерянными, кто-нибудь обязательно начинал бормотать и нести чушь вроде «Кот на войне — это к миру», всякое напряжение спадало…

Дорога накренилась, пошла по краю каменного хребта, на которой рос шерстистый мох, затем нырнула вниз.

Внизу располагалась деревня — игрушечные нарядные домики, красные и желтоватые черепичные крыши, украшенные массивными темными трубами, светлые окошки со ставенками, как на Украине. Прав был Горшков: раз на дороге сидела кошка — значит, деревня близко, не может домашняя скотинка жить в диком лесу и лазить по сосновым завалам, будто белка.

Вряд ли в этой деревне их ждет засада, но все-таки береженого Бог бережет, Горшков положил автомат себе на колени — мало ли чего…

Из деревенских домов доносился запах свежего хлеба и молока.

— Останавливаться будем? — спросил у Горшкова водитель «виллиса», на оспяном, с мелкими выковыринками лице его поблескивал пот: то ли волновался человек, то ли от горячего мотора надуло…

— Нет. Проскакиваем с ходу и идем дальше. Если, конечно, тут не застряла какая-нибудь эсэсовская часть…

Деревня была небольшой и сказочно нарядной — первое впечатление не обмануло. В середине ее, у дома, ближе других подступающего к дороге, они увидели молодую плотную немку, зубастую, с круглым румяным лицом; широко расставив ноги в вязаных полосатых чулках, немка с иронией посматривала на приближающуюся колонну. Горшков глянул на нее, сощурил глаза и повернулся к сидящим сзади Мустафе и Петронису:

— Сейчас что-то будет.

И точно! Немка подпустила колонну ближе, повернулась к ней широким мощным задом и резким движением подняла юбку. Под юбкой у нее ничего не было. Зад же был неестественно-белый, сдобный, соблазнительный. Для пущей убедительности немка хлопнула по нему ладонью. Круглые мягкие половинки заколыхались.

С «доджей» грянул долгий восторженный рев. Как на трибуне стадиона. Горшков засмеялся.

— Надо же, совсем не боится дамочка, что кто-нибудь подъедет поближе и влындит ей по самое то…

Мустафа также отозвался коротким дребезжащим смешком — оценил «спектакль»:

— Она только этого и ждет, товарищ капитан.

Горшков вяло похлопал в ладони и отвернулся от немки. Через несколько минут деревня осталась позади. Опять потянулась длинная, почти нескончаемая дорога — с каменными проплешинами и с прибитой пылью, кое-где присыпанная мелкой, как мука влагой, пролившейся из громоздких низких облаков, — и опять никаких следов войны, словно бы здесь не проходили ни наши, ни немцы.

Дорога вновь загнала его в дальний угол воспоминаний, где годами скапливались разные наблюдения, перешедшие сейчас уже в разряд прошлого.

Вспомнились ребята из давней его группы, одной из первых, а практически первой, которые и воевать умели, и пить умели, и любить, и след добрый оставлять на свете, — он их потерял в степи на севере Сталинградской области.

Старшина Охворостов — человек медвежьей стати и ловкости, малоразговорчивый Игорь Довгялло, которым немецкий язык знал лучше русского, сержант Соломин, умевший ходить и действовать, не издавая ни одного звука, белорус Кузыка и северный житель, способный из пистолета сшибить летящую муху, Торлопов, украинец Валька Подоприворота, насмешливый Амурцев… Где ваши души находятся сейчас, мужики, где они летают?

Капитан ощутил, что на горло ему легли чьи-то безжалостные пальцы, тугие, цепкие, сдавили, потом отпустили, снова сдавили и держали так до той поры, пока в висках и в затылке не появилось жжение. Людей этих Горшков будет помнить до конца дней своих.

А когда ляжет в гроб, то рядом с собою положит списочек, чтобы призвать ребят на том свете под свое крыло, вспомнить общее прошлое и испить из каких-нибудь лесных колокольчиков божественного нектара.

А земляк минусинский Юра Артюхов, корректировщик с оторванной ногой, как он живет ныне на гражданке? Нет бы кинуть письмишко на фронт, свернув тетрадочный лист треугольником, но старший лейтенант Артюхов как уехал в тыл с ранеными, так и пропал. Горшков не помнил уже, говорили ль они с земляком о делах «штрюцких», то бишь штатских, гражданских или нет, скорее всего, все-таки не говорили, и тот ничего не рассказывал ему ни о мирной жизни, ни о профессий своей, даже о Минусинске и то не рассказывал…

Впрочем, Горшков этот город немного знает, бывал там раньше. Даже городской музей посетил любознательный курганский школьник Ваня Горшков, долго там стоял в одном из залов около застекленной конторки, где была выставлена роскошная, малиновая куртка белогвардейского офицера с серебряными погонами, явно из дивизии Унгерна. На погонах, насколько он помнит, имелось три звездочки — значит, куртка принадлежала поручику. Но очень уж маленькая была куртка, могла налезть на плечи только какого-нибудь тщедушного гимназиста. Мог ли гимназист быть поручиком?

Вряд ли. Если он, конечно, не представлял царскую фамилию, А потом, что это за цвет такой — малиновый? В царской армии такого цвета не было даже у генералов какого-нибудь экзотического рода войск — куриного, кошачьего или у дивизии по борьбе с комарами — от этих кровососов в пору летних кампаний невозможно было даже железными латами прикрыться — залезали и под латы. Юра, Юра… Как тебе живется там, в твоем Минусинске?

Горшков, например, знал, что в Минусинске урождаются хорошие помидоры — бурые, с темной макушкой, огромные — недаром их называют бычье сердце, мясистые и сладкие. Надо полагать, что минусинские помидоры нисколько не уступают знаменитым астраханским…

Помяв пальцами виски, чтобы отогнать дорожную дрему, капитан достал планшетку, положил ее на колени, поводил пальцем по жесткому желтоватому целлулоиду, под которым находилась карта: сколько верст они одолели?

Выходило немного: километров тридцать пять пока. А как со временем? Со временем все было о'кей — они почти вошли в норму. Еще немного и все окажется в своей колее.

Интересно, как там чувствует себя молодой толстый подполковник в роли коменданта Бад-Шандау? Наверное, неплохо. А поскольку в город завезли целый грузовик проституток, то тут он уж точно развернется. Будет как сыр в масле кататься.

Если, конечно, на город не навалятся какие-нибудь рыжие эсэсовцы, которым надо прорваться на ту сторону Эльбы, к американцам.

Невольно вспомнился небольшой немецкий городок, в который разведчики влетели с ходу, без поддержки, а там — эсэсовцы. Немного, правда, их было, взвода полтора всего, но эсэсовцы всегда считались у немцев серьезной силой… И у нас считались. Отступать было поздно — разведчики сцепились с эсэсовцами — как на подбор здоровыми, брыластыми, плечистыми, откормленными, с могучими, поросшими густым волосом лапами.

Если бы дело происходило в поле, бой бы закончился быстро — фрицы перебили бы разведчиков, их было в три раза больше, но бой разгорелся в городе, где всегда можно укрыться, нырнуть за какой-нибудь выступ, скатиться в подвал, спрятаться за трубу, вообще обратиться в невидимку, — и эсэсовцы увязли в этом бою. И разведчики увязли.

Разведчикам это было на руку — вот-вот должна была подоспеть подмога, главное — продержаться до их прихода, а придут — там, глядишь, и пару фрицев удастся взять в плен, кое-что про планы немецкие узнать. Задача, ради которой стоило выдержать этот бой.

От взрывов гранат пыль со свистом уносилась вверх, едва ли не к самым облакам, потом долго неподвижным столбом висела в воздухе, стрельба оглушала — у прочно сложенных кирпичных стен была хорошая акустика. Спрятавшийся за обваленным парапетом эсэсовец дал по Горшкову очередь. Промазал — видать, очень торопился, пули раскрошили несколько кирпичей над головой Горшкова, мелкое твердое крошево сыпануло на него на плечи и руки, в кровь посекло одну щеку.

Хоть и дано было Горохову всего лишь одно мгновение, а он успел даже разглядеть стрелка. О размерах его можно было даже не говорить, он соответствовал мясной эсэсовской кондиции, рукава полевого мундира закатаны по локоть, лицо веснушчатое, потное, неприметное, а вот волосы были приметными — рыжие, как огонь, того глади, чего-нибудь подпалят. Горшков поспешно нырнул вниз, отер пальцами окровяненную щеку, качнул головой удрученно.

— Ладно. Молись, фриц, богу своему, пусть даст он тебе побольше здоровья, — проговорил он недобрым шепотом, снова отер кончиками пальцев щеку и, не выдержав, выматерился. — Поквитаемся!

С рыжим приметным немцем он столкнулся еще раз — на лестничной площадке полуразрушенного двухэтажного дома, похожего на контору какой-нибудь ремонтной фирмы. Горшков, отстрелявшись, заскочил в полутемный, заполненный сизой пороховой гарью подъезд, чтобы сменить диск в автомате, но сменить не успел: на него вдруг сверху, раздвинув космы гари, свалился тот самый огненно-рыжий гитлеровец. Автомат у немца тоже оказался пуст — ни одного патрона.

Но немец, видать, рассчитывал на свои физические возможности — здоров был невероятно, сдавил свои железные клешнявки на шее Горшкова так крепко, что у того перед глазами запрыгали электрические блохи, заскакали в разные стороны.

Замычал Горшков стиснуто: показалось, что сейчас он потеряет сознание. Попытался вывернуться — не тут-то было, немец навалился на него всей своей тушей и давил, давил, давил, скалился весело и безумно, сжав глаза в щелки и брызгаясь едким вонючим потом.

Нажима этой потной туши не выдержать — задавит, это Горшков засек внезапно начавшим мутнеть сознанием, рванул в сторону, но эсэсовец держал его в железном сцепе, ни влево, ни вправо не уйти. Горшков захрипел.

На свою беду эсэсовец решил опрокинуть его на пол, придавить еще сильнее, опрокинул, засипел довольно, Горшков выронил автомат, согнулся и, неожиданно поняв, где находится спасение, засунул освободившуюся руку рыжему между ногами, ухватил пальцами мешочек с двумя висящими в нем округлыми предметами и с силою стиснул. Запоздало подивился, что округлые предметы эти очень уж маленькие, как у какой-нибудь комнатной собачонки.

Эсэсовец ослабил хватку и заорал — здорово заорал, громко, будто пароход, который в шторм был посажен волнами на камни, — от такого крика у него, наверное, должна была лопнуть глотка, но не лопнула, в ней лишь образовался свищ, и крик сделался сиплым, дырявым. Горшков продолжал стискивать кругляши.

Эсэсовец вцепился пальцами, ногтями в его руку, питаясь оторвать ее от себя, но оторвать он мог только с собственной мошонкой, Горшков держал его мертвой хваткой, крик перерос в визг, и Горшков свободной рукой потянулся к голенищу сапога, за которое был засунут нож.

Главное, чтобы он находился на месте, не выпал во время боя. Нож был на месте. Горшков ухватил его пальцами и с ходу сунул лезвие немцу под мошонку. Эсэсовец поперхнулся, задергал руками, Горшков выдернул нож и ударил снова, выплюнул изо рта кровяной сгусток, подтянул к себе ослабшие ноги и ударил рыжего ножом в третий раз, вкладывая в удар всю силу, что оставалась у него. Последний удар пришелся в низ живота.

В нос Горшкову шибануло дурным духом — судя по всему, нож распорол рыжему кишки. Эсэсовец скис окончательно, согнулся ничком, Горшков едва успел откатиться от него. Немец ткнулся головой в кафельную плитку пола, зашлепал мокрой от крови рукой по стенке, оставляя на ней красные, хорошо видные в притеми подъезда следы.

Откатившись метра на три от эсэсовца, Горшков подхватил автомат и отполз к стене, там отщелкнул пустой диск и вставил новый. Передернул затвор, ставя ППШ в боевое положение.

Надо было передохнуть, хотя бы на несколько мгновений замереть, прийти в себя, отдышаться — ведь этот рыжий черт чуть не отправил его на тот свет. Руки противно дрожали. Колени тоже дрожали. Горшков протиснул сквозь зубы противную тягучую слюну, выплюнул ее на пол, всосал в себя воздух.

Через несколько минут он высунулся из подъезда наружу, увидел двух бегущих эсэсовцев — фрицы удирали от наших ребят, бой закончился, топали немцы сапогами, будто лошади, землю могли проломить, Горшков ткнул в их сторону автоматом:

— Хенде хох!

Сдаваться фрицы не пожелали, оскаблились и дружно вскинули свои «шмайссеры». Горшков, опережая их, широко полоснул очередью. Один эсэсовец растянулся на груде битого кирпича, обхватил ее, будто маму родную, руками, у второго отрикошетившая пуля выбила из рук автомат, он сморщился жалобно, развернулся вокруг своей оси и рухнул в открытый водопроводный люк — в общем, и второго тоже не стало.

Ни одного из эсэсовцев взять в плен они не сумели — те не дались, предпочли умереть.

— Вольному воля, — произнес Горшков понимающе: он и сам бы так поступил.

Дорога, монотонность ее, слаженный, спекшийся в несколько слоев гуд моторов, неторопливое движение земли и камней, уплывающих под днище «виллиса», продолжали вгонять в сонную одурь — все вроде бы видел Горшков, все контролировал, а реакции никакой, движения были вялыми, в голове стоял звон, единственное толковое, что могло возникать в ней, — воспоминания. Ну хоть это-то… Пусть будут воспоминания…

Следующий привал сделали у длинного прозрачного озера, схожего с гигантским дамским чулком. На берегах чулка росли низенькие раскидистые сосны.

— Красивая здесь природа, товарищ капитан, — заметил Мустафа, набирая воду, оглянулся на солдат, облюбовавших камень, похожий на могильный и поливавших его из своих «брандспойтов», повысил голос: — Эй, орлы! Отошли бы подальше, не то всю воду в озере испортите.

— Не попадет — не дотянется, — лениво молвил один из «орлов», глядя, как пенная струйка, проложив себе дорожку между его сапогами, шустро поползла вниз.

— Смотри, морду набью, — предупредил Мустафа.

«Орел» поспешно наступил на струйку сапогом.

— Так-то лучше, — сурово молвил Мустафа.

Берег у озера был пологим, места свободного на нем — хоть на танке катайся, — много было, поэтому разместилась на берегу вся колонна, до единой машины; и «тридцатьчетверки», и «доджи» с пушками. Горшков расправил плечи и выпрыгнул из «виллиса».

Народ, напившись воды, полез в озеро: это же самое милое дело — войти в него в сапогах, по края голенища, хватить пару пригоршней, плеснуть себе в лицо, прополоскать рот.

Капитан поступил, как и все, также не удержался, сошел в озеро — сделал это аккуратно, чтобы не зачерпнуть своими прочными яловыми сапогами воды, подцепил горсть студеной влаги, обдал лицо. Господи, по чего же хорошо тут; была бы его воля (если бы не было, конечно, войны), остался бы он на этом озере надолго. Может быть, навсегда. Ловил бы рыбу, вскопал бы себе огород, выращивал картошку и огурцы, завел бы корову и жену, детишек бы настругал…

Ох, мечты, мечты… Горшков зачерпнул воды пилоткой, выпил немного — несмотря на то что озеро было горным, вода в нем припахивала тиной: то ли здесь водилось слишком много рыбы, то ли местные лягушки слишком часто занимались в воде любовью, то ли дно действительно заросло тиной…

Капитан выжал пилотку и надел на голову — мокрая, она приятно холодила виски и затылок.

В это время на длинный зеленый берег вынеслись два «доджа» и две полуторки, засыпанные по самый верх дорожной пылью, со скрипом затормозили у головного «виллиса».

Из переднего «доджа» неторопливо выбрался пожилой человек в старом танкистском комбинезоне, огляделся, отыскивая глазами командира.

Горшков, поспешно раздвигая воду сапогами, вылез на берег, направился к «доджам». Пожилой командир вскинул руку к виску:

— Разрешите доложить: по указанию генерал-майора Егорова приданы в помощь ваше группе… Передвижная ремонтная мастерская. Начальник мастерской инженер-капитан Ельков. — Ельков стер ладонью пот со лба и добавил со вздохом: — Еле догнали вас. Скоростенку вы набрали хорошую.

В ответ Горшков согласно кивнул, протянул руку. Представился:

— Капитан Горшков. Командир группы.

Ельков улыбнулся застенчиво, косовато, обнажил в улыбке серебряные коронки:

— Я помню вас. Уже встречались. По одному… скорбному делу.

— Так точно, товарищ инженер-капитан, — сухо ответил Горшков. — Как ваше имя-отчество?

— Петр Иванович.

— Петр Иванович, загоняйте свою команду в озеро — пусть хоть умоются мужики. Через… — Горшков поглядел на часы, — через семь минут отправляемся дальше.

— Где мне занять место в колонне? — деловито поинтересовался Ельков.

— Перед «тридцатьчетверками».

— Добро. — Ельков махнул рукой мастеровым людям, сидевшим в его «доджах» и полуторках, — бывалым, с посеребренными висками дядькам, совсем не по-солдатски сутулящимся в кузовах, выкрикнул: — Сарынь на кичку! Привал семь минут!

Мастеровой люд зашевелился, — правда, шевелился он не так, как молодые ребята, движения их были скупыми, рассчитанными, четкими, не было в них, скажем так, артиллерийской или пехотной расхристанности, где десять метров влево или сто метров вправо не играют никакой роли…

А вот дальше пожилые люди повели себя, как мальчишки, — не скрыли восторга перед озером, чистой водой, темными елями, мягкой шелковистой травой, обметавшей берег по окоему, — лица у них подобрели, расплылись в восторженных улыбках, согбенные фигуры распрямились. Один за другим ремонтники также полезли в воду. И также в сапогах — снимать обувь не было времени.

Через несколько минут капитан Горшков вновь посмотрел на наручные часы. Вздохнул с сожалением — конечно, народу надо было дать еще хотя бы десяток минут на отдых, но времени не было. Он неохотно запрыгнул в «виллис», оглянулся на гладь озера-чулка со вздохом и махнул рукой:

— Вперед!

Влажная пилотка, туго натянутая на голову, приятно холодила темя, виски, затылок. Горшков запустил внутрь руку, поправил волосы и придавил их сверху пилоткой.

Водитель заковырялся в стартере, хорошо разогретый мотор не захотел завестись с ходу — такое бывает и с заморскими моторами, — «доджи», стоявшие за «виллисом» довольно пофыркивали движками, а «виллис» все продолжал завывать стартером. Вполне возможно, у водителя руки росли не из того места — такое тоже могло быть.

— Вот зар-раза, — водитель выругался, — мама американская!

Наконец «виллис» хлопком выбил что-то из трубы, откинул от себя длинную струю сизого дыма и возмущенно затрясся — мотор его заработал.

— Ну, чума американская, — вновь выругался водитель.

— Трогай, — спокойно произнес Горшков, про себя же подумал, что техника американская хоть и «зачумленная», а с какой стороны к ней ни подойди, за какой конец ни уцепись, «студебеккер» все равно раза в четыре будет лучше нашего зиска уральского производства — по всем позициям переплюнет.

Водитель в третий раз помянул нехорошим словом американскую технику и нажал на газ — «виллис» взвыл дурным голосом и проворным козлом прыгнул вперед.

— Тихо, тихо, тихо, — осадил шофера Горшков. — С техникой вести себя надо ласково, понял?

Тот в ответ пробормотал что-то невнятное, о днище машины заскреблись струи песка, выбиваемые передними колесами, Горшков приподнялся посмотреть, как в колонну втискиваются машины передвижной мастерской, — те втиснулись грамотно, будто всю дорогу шли в строю, следом загромыхали моторами, зашевелились «тридцатьчетверки» — через несколько минут в движении находилась уже вся колонна.

Горшков поудобнее устроился на сиденье и достал из планшетки карту, вопросительно постучал ногтем по целлулоиду: сколько там осталось до Праги? Много осталось. Они не одолели еще и половины пути, хотя кажется, что идут уже довольно долго. Шофер «виллиса» отчаянно крутил баранку и что-то бубнил себе под нос — то ли ругался, то ли маму поминал всуе и втуне, а может, благодарил ее, — не понять, бормотание его надоело Горшкову, он покосился на погоны водителя и произнес резко:

— Слушай, сержант, а молчать ты умеешь? — приподнял автомат за ствол и грохнул прикладом по рубчатому железу дна. — Умеешь?

Шофер, парень штабной, в боях участвовал мало, в основном возил начальство — а это, как известно, с боевыми действиями никак не сравнить, о разведке он слышал много, и все было плохое, глянул на капитана испуганно и меленько покачал головой:

— Ум-мею.

— Вот и помолчи!

Водитель вновь меленько закивал.

— Молодец! — похвалил его капитан и вновь углубился в карту.

Дорога полого потянулась вверх, на перевал, вскоре сделалось холодно, но холод этот был сухой, до костей не просаживал, как где-нибудь в низине, на влажном озерном берегу, — впрочем, озера бывают разные, бывают озера, где воздух не имеет ни грамма сыринки, сух и свеж, все зависит от береговой почвы и деревьев, которые растут там; Горшков помял плечи руками, оглянулся назад — как там колонна?

Колонна не отставала от головного «виллиса», над машинами висела пыль: хоть камень был кругом, куда ни глянь — всюду старые растрескавшиеся глыбы, мрачные и одновременно задумчивые, из щелей растут деревца, тянутся вверх, но справиться со скалами не могут, не одолевают твердой древней плоти, поэтому деревья изгибаются мучительно, скручиваются в восьмерки, на теле их образуются язвы и ревматические наросты, которые пыль рождать не могут, но пыль все же поднимается высоким густым столбом, окутывает машины.

Горшков мрачно покрутил головой — ни местность эта ему не нравилась, ни то, что колонна идет слишком гладко, без приключений. Когда все гладко — это плохо.

Становилось все холоднее. Моторы машин натуженно выли — чем выше поднималась колонна, тем разреженнее, суше становился воздух, вскоре уже казалось, что он наполнен тонкими острыми льдинками, в моторный шум врезался едва приметный хрустальный звук.

Сосен стало больше, словно бы они специально сбежались сюда, наверх, где и воздух почище, чем внизу, и прохлады, что для сосновых стволов полезно очень, больше, а главное — земля подходящая для них имеется, не камень а настоящая земля, в которой даже морковка может расти, не говоря уже о картофеле с горохом. Чудно было все это, на родную Сибирь смахивало.

А что еще было чудно — следов войны также никаких. Хрустит под колесами каменная крошка, голыши, случается, выстреливают из-под колеса, всаживаются в стекло идущей следом машины, но голыши, даже крупные, — это не пули, битых стекол не было… Мирная, очень трогательная картина. Трогательная потому, что — мирная. Ни одного верного следочка, ни одной обожженности.

А вот на самом перевале война оставила свою горелую отметину. На каменистой, занесенной копотью площадке, продавив спаленные колеса до ободов, стояли две пушки, одна по одну сторону дороги, вторая — по другую, охранили перевал.

И видать, причиняли разные неудобства, раз позицию атаковали штурмовики — только с воздуха пушки и можно было уничтожить. Позицию спалили, артиллеристов раскидали — несколько человек взрывная волна унесла прямо в пропасть, темневшую неподалеку, около одной из пушек валялась новенькая каска с двумя значками, свидетельствовавшими о принадлежности солдат, державших перевал, к элитной части, рядом растянулся рваный брезентовый ремень и валялся сплющенный ребристый термос.

Все остальное, что находилось на артиллерийской позиции, было смято, извозюкано черным пламенем, сожжено, пропитано копотью, отработанным мазутом, распространяло вонь и беду. Горшков невольно сплюнул через борт «виллиса».

Верно говорят — чужую беду не понять… А они нашу беду понимали, когда пришли к нам и принялись лютовать, рубить саперными лопатками маленьких пацанов и плоскими штык-ножами выпрастывать кишки у беременных женщин? Капитан стиснул зубы — все это он видел. Собственными глазами лицезрел.

Видел и убитых мужиков-партизан, которым к мошонкам привязывали гранаты с замедлителями и с руками, перетянутыми проволокой, пускали «погулять» в толпу. Человека три-четыре из толпы обязательно попадали под взрыв, в стороны только летели оторванные руки и ноги.

И вот они в Германии, можно отомстить. Только вот что-то мстить не очень хочется, хотя зубы Горшков и стискивает.

А с другой стороны, зла особого к местным жителям он не испытывает. Лютовали в России не эти немцы, другие, и тех, кто лютовал, уже нет — их перебили.

За артиллерийской позицией в камнях были выдолблены окопы. Мелкие окопы — сразу видно, что долбил их народ неопытный, сопливый, пороху особо не нюхавший, несмотря на службу в элитной части; бывалый солдат обязательно постарался бы забраться поглубже, прикрыть себе задницу, а если будет возможность, то и лопатки с затылком… Солдата, зарывшегося мелко, легко выковырнуть из окопа и, будто тряпку, швырнуть в каменную бездну — например, в ту вон пропасть, а солдата опытного так просто не возьмешь.

Горшков оглядел каменный кряж, поблескивавший неподалеку кварцевыми срезами, облака тем временем неожиданно раздвинулись, выглянуло солнце, каждый мелкий осколок, каждая капля засверкали в его неярких лучах дорого, на душе от солнца этого невольно сделалось светлее.

— Может, остановимся, малость передохнем, товарищ капитан? — предложил Горшкову водитель, но тот отрицательно махнул ладонью и ткнул пальцем в пространство:

— Только вперед!

Не знал капитан Горшков, что на Прагу идет не только его колонна — крохотная войсковая капля, составленная из нескольких частей, но и две танковые армии — Лелюшенко и Рыбалко, идет целая несметь пехоты, машины на прицепах тянут пушки (одних только минометных и пушечных стволов было брошено на Прагу 5680), что в городе Мосты был только что захвачен завод синтетического горючего, большое производство, без которого немцы даже двух шагов не смогут сделать, не то чтобы рвануть на своих танках к Эльбе. Все, спеклись гансы-фрицы-гаврики.

У танковых армий была разработана своя тактика — они не входили в города, не ввязывались в уличные бои — это дело пехоты, танки же огибали города по целине и обычными проселками двигались дальше, к Праге. Понятно было без всякой арифметики: чем раньше они ворвутся в Прагу, тем больше там останется живых людей.

И второе — танкам очень важно было замкнуть кольцо вокруг чешской столицы и повесить замок — из котла никто не должен выскочить.

Что же касается группы Горшкова — маленькой песчинки в общем потоке, то она выполняла ту же задачу, что и все: быстрее войти в Прагу.

Но пока они еще не одолели цепь Рудным гор — хоть малые были это горы, шириной всего пятьдесят километров, а длиной сто пятьдесят, а все равно за сутки их не одолеешь — тяжело. Много подъемов, серпантинов, петель, сбросов высот, на которых «доджи» корячатся, словно перегруженные мулы, ревут жалобно — сзади на них давят пушки, задирают торчком стволы, грозя перевернуться и накрыть людей, сидящих в кузовах.

Горы есть горы, даже такие несерьезные на первый взгляд, как Рудные. Интересно, кому после войны они будут принадлежать, Германии или Чехословакии, — горы расположены на границе двух государств, раньше их хотел проглотить фюрер, порыться там как следует, найти богатства несметные, но сейчас фюрера уже нет, а у побежденной Германии отбиты руки — не до рытья, не до копания, она вынуждена будет уступить. Если, конечно, этого захочет Чехословакия.

За три часа колонна одолела два перевала — цепь гор есть цепь гор. Единственное, что хорошо было, — солнышко, пробившись один раз сквозь сырую наволочь облаков, больше не покидало людей, светило от души, вызолачивало каменные макушки, вроде бы наваливающиеся друг на дружку, сплющенные, а на самом деле расстояние между ними было такое, что только орлам и одолевать.

Зимой тут рано ложится снег, весной долго не тает, держится, но сколько Горшков ни высматривал белые снежные поляны, так их и не увидел — значит, снега было мало, и он весь растаял. Либо был съеден прожорливыми горными туманами.

Из темной кудрявой зелени, ловко перемахнув через обочину, вынеслись два фазана, закурлыкали громко, любовно; Мустафа, дремавший за спиной капитана, вскинулся, захлопал руками, будто крыльями, но птицы ни на «виллис», ни на людей, сидящих в нам, даже внимания не обратили — непуганые были, бежали впереди машины: один фазан изгонял другого со своей территории, прочь от лакомых самочек.

— Товарищ капитан, можно я срежу их из автомата, — прокричал ординарец на ухо Горшкову, — сразу двоих?

— Отставить, Мустафа!

— Ну, товарищ капитан, это же такая вкуснятина — фазаны. Хрен она больше попадется.

— Я же сказал — отставить!

— Й-эх! — Мустафа недовольно рубанул рукой воздух. — Такая добыча!

Было в этом что-то несправедливое, даже подлое — подстрелить ослепших от любви птиц, нацеленных на жизнь, и Горшкову очень не хотелось, чтобы меткий Мустафа пальнул сейчас по фазанам. Он ведь не промахнется…

Мустафа — человек умелый, он даже сапожным ножиком либо простой отверткой может легко сшибить крылатую добычу, Мустафа — это Мустафа. Кстати, Горшков ни разу не видел, чтобы Мустафа сподличал — этого у него просто не было в крови, в характере.

А добыть фазана — это азарт, это лихость, это охотничье прошлое его предков, сидящее в нем, это что угодно, но только не подлость.

С подлостью на войне приходится встречаться также часто, как и в мирное время, может быть, даже чаще.

В Бад-Шандау к Горшкову подошел седой представительный немец, пригладил пальцами щеточку усов, украшавших его загорелое лицо — и где он только загорел, вот вопрос, — не на огне ли пожаров?

— Господин комендант, можно к вам обратиться?

— Конечно, можно.

— Я врач, — сказал немец, — у меня осталось много медикаментов. Заберите их себе, я не хочу, чтобы они попали к американцам. — Врач оглянулся в одну сторону, в другую и добавил тихо: — Я вообще не понимаю, зачем вы связались с ними, с американцами этими?

Горшков пожал врачу руку — лекарства были нужны очень, их крайне не хватало немецким раненым, лежавшим в госпитале, раненые были головной болью не только коменданта, но самого генерала Егорова.

— Спасибо, камрад, — сказал он немцу, — большое спасибо!

Насчет американцев он, конечно, точку зрения камрада не разделял, и среди американцев были хорошие люди, так что выпад пусть останется на его совести.

Через два часа Горшков узнал, что камрад от него прямым ходом направился к американцам, к командиру их группы, и заявил:

— У меня, как у врача, осталось много медикаментов, я не хочу, чтобы они достались русским… Заберите их себе, господин майор.

— Я не майор, я полковник, — раздраженно пробурчал американец.

— О-о, извините, господин полковник, — камрад согнулся в поклоне, — я не знал. У немцев такая оговорка считается хорошей приметой — вы обязательно будете генералом.

Американец вместо ответа угрожающе подвигал тяжелой нижней челюстью и отвернулся от врача. Через два часа он рассказал об этом разговоре Горшкову. Горшков усмехнулся и сжал кулаки.

— Фашист, он и есть фашист. Такого деятеля даже прожарка на вошебойке не переделает — фашистом он и останется.

Американец, немного знавший русский язык, не понял, что такое вошебойка, но по хмурому лицу капитана догадался — что-то не очень хорошее, и медленно наклонил подбородок, украшенный волевой ложбинкой:

— Правильно, Иван!

Имя капитана Горшкова он знал, как и Горшков знал имя американского полковника — Вилли, и вообще американцы Горшкову нравились, в них имелось что-то общее с русскими.

Маленький городок Бад-Шандау разделили, в конце концов, на две половины, проведя границу по реке. Одна половина — на левом берегу Эльбы, вторая — на правом, на одном берегу сегодня уже управляет бывший штабист-подполковник, которого генерал Егоров был рад, похоже, сбагрить с рук, на втором — американский полковник Вилли.

А врача того, камрада недоделанного, Горшков попробовал найти — не получилось, и американцы попробовали найти, но куда там! Он словно бы сквозь землю провалился, ушел в ту самую темноту, из которой вылез.

Пятнадцатиминутную остановку — этакий перекур с дремотой и обедом — сделали в ложбине между двумя горными кряжами — место было живописное, тихое (ни один ветер сюда, похоже, не залетал), с широкой зеленой полосой, раздвоенной говорливой речушкой.

Мустафа глянул в воду цепким опытным глазом и произнес задумчиво:

— А ведь здесь водится рыба. Форель…

— Да ну! — усомнился Горшков.

— Водится, товарищ капитан. Было бы у нас время, я обязательно наловил бы форели. Уху бы спроворили… А так, — Мустафа сожалеюще развел в стороны руки, — а так — никак.

— Ладно, довольствуйся пока «вторым фронтом».

— У меня — фляжка со спиртом, — лукаво прищурив один глаз, напомнил Мустафа капитану.

— Выдать каждому разведчику по пятьдесят граммов на нос, — распорядился Горшков, от этой команды у его подчиненных невольно распустились жесткие лица, а Дик даже попытался изобразить присядку, потом виновато покосился на «доджи» артиллеристов и прекратил плясать — команда насчет спирта предназначалась только разведчикам, у остальных были свои начальники.

— Чтобы тяжелая дорога переносилась легче, — пояснил капитан.

Мустафа молча козырнул и начал обносить фляжкой разведчиков, те совали под тощую, но очень жгучую струю свои кружки:

— Лей, Мустафа, не жалей! — Знал народ, что у Мустафы, кроме этой фляжки, в заначке обязательно найдется что-нибудь еще. Может быть, даже и покрепче спирта.

В то, что на свете существует жидкость крепче спирта, разведчики верили — градусов в сто пятьдесят, например…

Первым опорожнил видавшую виды алюминиевую кружку ефрейтор Дик — кружку украшало вырезанное кончиком ножа пухлое сердечко, пробитое стрелой, — и держа перед собой опустошенную посудину, как боевой снаряд, прыгнул в студеную, покрытую рябью стремительного течения речушку — похоже, спирт Мустафы тянул на вожделенные сто пятьдесят градусов, девяносто шесть для такого отчаянного напитка — мера маловатая.

Зачерпнул воды, влил в себя, заулыбался радостно. Хороший парень был ефрейтор Дик. Разведчики последовали его примеру. Горшков той порой закончил осмотр каменных увалов, столбов, кряжей — а вдруг где-нибудь сидит пулеметчик? — здесь, в Германии, горные нагромождения, надо полагать, называются по-другому, имеют свои слова, вполне возможно, ласкательные — природа ведь здешнему люду также дорога, как сибирякам, к примеру, их родная, мало кем из чужеземцев понятая Сибирь.

Впрочем, места в Сибири будут покрасивее, пороскошнее здешних горных углов, — Горшков ощутил неожиданно, что у него дрогнули расстроенно губы, отвернулся от Мустафы, Мустафа же ткнул его в плечо, протянул ему стакан, наполовину наполненный спиртом:

— Товарищ капитан, от коллектива отрываться нехорошо.

Горшков не выдержал, засмеялся и протянул руку:

— Давай!

Мустафа тотчас вложил в нее стакан.

Спирт обладает странной особенностью: когда его пьешь, он поначалу обжигает, перехватывает дыхание, а потом неожиданно перестает ощущаться, и пьющий человек совсем не чувствует опьянения. А потом вдруг будто бы кто-то бьет молотком его по голове, происходит это внезапно, без всяких предварительных позывов и предупреждений, и человек находит себя лежащим на земле. Горшков эту особенность спирта знал, и Мустафа знал.

Капитан выпил спирт залпом, поморщился, не выдержал — жгучая горечь, кажется, пробила его до самого хребта, втянул сквозь зубы воздух и улыбнулся: ошпаривающей горечи как не бывало.

— Прошу, товарищ капитан, — Мустафа предупредительно сунул ему в руки банку с говяжьей тушенкой, следом — трофейную оловянную ложку с выбитым на черенке фашистским знаком, который ординарец наполовину соскреб ножом.

Когда Горшков сказал ему, что свастика совершенно беззастенчиво украдена фашистами у индусов, по индийским правилам это — символ солнца, вечной жизни и так далее, — Мустафа отложил нож в сторону:

— Ладно, пусть будет так. Но на всякий случай я обеззаразил ложку кипятком. Полчайника вылил.

Горшков одобрительно цецекнул языком и похвалил ординарца:

— Молодец, Мустафа!

— Это называется — напросился, — довольно произнес ординарец.

Качнув согласно головой, Горшков заскользил взглядом по далеким каменным громадам, подивился из успокоенности, отрешенности — будто и не было на свете войны, — некоей слаженности их невидимого движения, подчиненности общему ритму, наверное, это было связано с вращением Земли на орбите, с тем самым, что человек не замечает совершенно, а вот все неподвижное, что находится на земле, рядом с ним, замечает, — иначе откуда же взяться в беспорядочном нагромождении гор красоте и гармонии, подчиненности некоей высшей силе…

Хорошо было тут. Горшков посмотрел на часы — привал еще не кончился. Но тем не менее время бежало торопливо, еще немного и бойцов снова придется загонять в «доджи».

Откуда-то принеслась пара быстрых горных птиц, шустро просвистела над водой и взмыла вверх, к дырявым серым облакам. Солнце то исчезало, накрытое неторопливо ползущей пористой ватой, то возникало вновь в одной из прорех, посылало на землю ласковый свет. Горшков сощурился понимающе, глянул на солнечный луч, ковырнул ложкой говяжью тушенку, отделил кусок мяса, равнодушно разжевал — что-то сегодня «второй фронт» не такой вкусный, как вчера, или это Горшкову только кажется?

Он ковырнул тушенку еще раз и отдал банку Мустафе.

— Все, финита… Хватит.

— Мало, товарищ капитан.

— Сколько смог, столько и съел.

— Что-то вы не в настроении, Иван Иванович. — Мустафа иногда называл командира по имени-отчеству, Горшков не был против этого.

— В настроении, в настроении, Мустафа, хотя… — Капитан замолчал, проследил взглядом за парой ловких горных птиц, вновь низко пронесшихся над речкой. — Что-то у нас все идет слишком гладко, Мустафа. — Горшков недовольно поморщился. — Не люблю, когда все гладко — обязательно в конце пути какая-нибудь пакость под ногами окажется.

— Или не пакость, товарищ капитан. Такое тоже может быть.

— Может, только обычно все случается наоборот, Мустафа. — Горшков вновь глянул на часы. — Вот так-то, дорогой друг. — Озабоченно выпрямился. — Пора, пожалуй.

Он произнес эти слова для себя, за ними должна прозвучать команда, но Горшков не подавал ее, медлил чего-то, Мустафа вопросительно глянул на него, но капитан на косой взгляд этот не обратил внимания — он думал о чем-то своем.

А думал Горшков о простой вещи, на которую на фронте бывалые люди обязательно обращают внимание, — о тишине.

Любое затишье на войне воспринимается ими обостренно, некоторые даже спать перестают, ибо всякая тишина тут — признак беды, поэтому бывалый, меченный пулями и осколками народ настораживается, морщится недовольно, ежели на передовой не звучит ни одного выстрела — даже из слабенькой детской хлопушки.

Они прошли уже шестьдесят с лишним километров и — ни одной стычки с фрицами, кроме мелкой, на выезде из города встречи, когда они перестреляли часть группы эсэсовцев, прорывающихся к Эльбе. Та встреча — не в счет.

Значит, что-то будет.

Но что? Тяжелые бои в Праге? Еще что-то?

— По машинам, славяне! — запоздало подал команду Горшков, поставил автомат в «виллисе» поудобнее, так чтобы его было сподручно вскидывать, стволом малость вбок, и повелительно проговорил: — Вперед!

Когда Горшкова рекомендовали в партию — здесь же, в артиллерийском полку, — секретарь комсомольской организации, рыжий веснушчатый парень, ехидно сощурил свои навозные глаза и спросил у рекомендуемого:

— В Бога веришь?

Вопрос в лоб. Горшков в Бога особо не верил, но знал — Бог есть! Проговорил, глядя лейтенанту прямо в глаза:

— Зачем ты меня об этом спрашиваешь? Ты же знаешь, что я отвечу… Знаешь?

Лейтенант неожиданно смутился, и смущение это выглядело каким-то браконьерским — ну будто влез он на чужое поле и решил нагадить там…

Через несколько дней Горшкову был вручен партийный билет — на фронте это делалось быстро, не то что в пору, когда перестало пахнуть порохом.

Горшков не знал, как выглядит Господь — наверное, так же, как и изображен на иконах, а может быть, и не так, но в то, что Он есть, верил. В то, что люди под Его влиянием становятся добрее, тоже верил, даже более — видел это.

А то, что Господь спасает людей, если те молятся, ощутил на себе.

Однажды они втроем возвращались из поиска: Горшков, Мустафа и ефрейтор Дик. Дело было осенью, в холодную дождливую морось, которая не прекращалась несколько дней подряд — от звука мелкого дождя ломило не только зубы, ломило даже скулы и затылок. На той стороне взяли документы — как потом выяснилось, важные, — изъяли их у офицера-порученца, осуществлявшего связь между двумя пехотными полками, оторвались от преследования и неожиданно для себя угодили в болотную ловушку — кругом оказалось болото: вода, вода, вода, одно болото смешивалось с другим, перемежалось без всяких перемычек, иногда между ними возникало озеро, вот к такому озеру группу разведки и прижали. Шансов уйти не было ни одного — нужно было молиться и принимать последний бой.

И тут Горшкова осенило — надо укрыться от преследователей в озере, прямо в воде. Документы засунули в резиновый мешок — такой всегда носили с собой, для спасения бумаг, — срезали по камышинке и скрылись в непрозрачной заиленной глуби.

Немцы уперлись сапогами в озеро, поняли, что его не пройти, и открыли пальбу по всем кочкам, — по чистой воде не стреляли, там разведчикам спрятаться было негде, — израсходовали дневную норму патронов и несолоно хлебавши ушли.

А бойцы отсиделись в воде, потом выскреблись на берег, обсушились и ночью отправились к своим. Дошли благополучно, никого из них не зацепило, хотя фрицы могли уложить всех. Горшков считает: помогла молитва «Отче наш, иже еси на небесех…» Когда-то мать учила ей в детстве, приговаривала тихонько: «Эта молитва — всем молитвам молитва, в любой беде поможет», позже, в горячке безбожных комсомольских будней, он ее забыл, а на фронте вспомнил… Теперь уже не забудет никогда.

А в Польше, в уличном бою, немец — кажется, сапер, судя по значкам, украшавшим петлицы, — в упор всадил в него очередь из автомата — и ничего, все пули мимо. Одна из пуль только срезала звездочку на погоне, тем дело и закончилось.

В Польше всякое бывало — странная страна, там всех было полно, и друзей, и врагов, впрочем, врагов, кажется, было больше, хотя кто друг, а кто враг, разобрать не всегда можно было и уж тем более не всегда разглядеть невооруженным глазом.

Пятеро бойцов из группы Горшкова отправились в разведку в один из небольших городков — городок тот был старый, знатный, с живописными развалинами крепости, успешно сопротивлявшейся когда-то налетам рыцарей-псов, и двумя костелами, свидетельствовавшими о том, что жители городка были людьми набожными.

Немцы покинули городок без боя, ни одного выстрела не сделали, — сожгли в большом костре кучу книг и бумаг и удалились, — городок можно было занимать.

Через час сюда вошел стрелковый батальон, — усталый, но довольный тем, что не надо было подставлять под пули свои головы, следом — две батареи артиллерийского полка. Разведчики же, пока суд да дело, решили заглянуть в действующий шинок, над которым висела кудрявая струйка дыма, — пропустить по чарке.

Старшим у разведчиков был Аверьянов — в прошлом бригадир садоводов из-под Ефремова, мужик обстоятельный, сообразительный, награжденный двумя орденами Красной Звезды.

Шинкарь, увидев разведчиков, расплылся в широченной, от уха до уха, улыбке, потыкал рукою в лавку: садитесь, мол, панове-граждане-товарищи-господа!

Ну, панове-товарищи и сели. Шинкарь быстро сообразил разведчикам закусочку — горячую, только что пожаренную кровяную колбасу, домашнюю, с чесночком, несколько маринованных огурцов, тарелку мягкого, недавно испеченного хлеба, — неплохо, однако, жил при фрицах шинкарь, затем середину стола украсил хрустальной посудиной с прозрачной, как слеза, влагой. Хорош был тот графинчик… Один из разведчиков немедленно подсунулся к нему, приподнял пробку за макушку-шишечку, восхищенно шмыгнул носом.

— М-да-а, — только и проговорил он.

Разведчики не выдержали, дружно грохнули:

— Что, до печенок прошибло?

— Глубже!

— Наливай! — скомандовал Аверьянов.

Холодную, радующую глаз жидкость разлили по стаканам. Шинкарь услужливо подал алюминиевые, украшенные витиеватым растительным рисунком вилки с изогнутыми ручками — самый раз был «струмент» под кровяную колбаску.

Все выпили до дна, Аверьянов только половину, спиртным он увлекался не очень, мог вообще обходиться без алкоголя, даже примерзая к стенке окопа в лютую пору, когда, кажется, только водка и спасала людей, поставил стакан на стол, подхватил горбушку мягкого хлеба и затянулся дивным, памятным с детства духом ржаной черняшки. На глазах у Аверьянова даже крохотные слезки выступили — вспомнилось прошлое.

— Чего, старшой, до дна не допил, — поинтересовался один из разведчиков, — оставил чего? На завтра, что ль?

— На завтра, — спокойно кивнул в ответ Аверьянов.

— Да он вообще не по этой части, — пояснил кто-то.

— А по какой?

— Об этом старшой расскажет сам. Наливай по второй!

Так и шел незатейливый мужской разговор за деревянным, чисто выскобленным столом в шинке — слишком давно не были бойцы в подобных заведениях, слишком редко выпадала на их долю домашняя еда, а такая лакомая штука, как жареная кровяная колбаса была тем самым блюдом, которое фронтовой повар никогда ни за что не приготовит, не дано просто… В общем, расслабились мужики.

Потом стало происходить нечто невероятное, страшное: один из разведчиков неожиданно схватился за голову, сжал ее руками и хрипло, со срывающимся дыханием прошептал:

— Не могу!

— Что с тобой? Перебрал?

— Нет, не перебрал.

— Тогда чего не можешь?

— Воздуха нет, дышать нечем. И перед глазами все плывет. Туман какой-то…

— И у меня перед глазами туман, — пожаловался угрюмым тоном второй разведчик, — не пойму, в чем дело…

— Может, газы? — неуверенно предположил кто-то. — Немцы могли пустить газы.

— Не могли. Исключено.

— А у меня вместо одного шинкаря — целых четыре, — слабым голосом проговорил третий, потянулся к автомату, но взвести затвор и выстрелить не успел — потерял сознание и ткнулся головой в стол.

Следом за ним откинулся на спину второй разведчик и с грохотом полетел на пол. Происходило что-то непонятное, неведомое, неконтролируемое, страшное, потустороннее, сатанинское, словно бы над людьми нависла смерть.

Собственно, так оно и было. Через десять минут четверо разведчиков были мертвы — у каждого из них остановилось сердце, а один — сельский житель Аверьянов, ослеп.

Он-то и рассказал Горшкову, что произошло. Стали искать шинкаря, но тот исчез бесследно, словно бы провалился сквозь землю — был человек, и не стало его, унесся в преисподнюю. Горшков даже лицом почернел: нечасто случалось такое — потерять сразу пять человек. Причем когда теряешь бойца, с которым и хлеб делил, и последнюю щепотку соли, и в одном болоте от немецкой погони прятался, и спал под одной плащ-палаткой — обязательно кажется, что потерял родного человека. И вообще — расстался с самим собою.

А тут сразу пятеро — лучших.

Горшков вызвал к себе Мустафу, попросил его неожиданно униженным тоном:

— Мустафа, найди мне этого шинкаря. Пожалуйста!

Мустафа понимающе наклонил голову:

— Я найду его, товарищ капитан. Мне самому интересно посмотреть этому человеку в глаза.

— Да не человек он!

Через три дня Мустафа принес командиру смятый, с загнувшимися краями польский паспорт, произнес коротко:

— Вот!

Горшков взял паспорт в руки, развернул. С фотографии на него смотрела отдутловатая физиономия с темными мешками, образовавшимися от возраста под глазами. Обычное, очень обычное, совершенно рядовое лицо.

— Это он?

— Он, — сказал Мустафа.

— А чего живым не взял? Не удалось?

— Отстреливаться начал, гад, — ординарец показал Горшкову перевязанный палец, — такой меткий оказался, что отстрелил мне ноготь.

Редкое ранение. Горшков кивнул ободряюще — и не такое, мол, видывали, — достал из вещмешка бутылку трофейного коньяка.

— К ордену представить тебя, Мустафа, не в моей власти, но награду ты заслужил. Держи!

Мустафа подкинул бутылку в руке, поймал ловко.

— Так мы ее вместе и разопьем, товарищ капитан. В коллективе.

— Мустафа, поступай как знаешь.

— Приглашаю, товарищ капитан.

— По тридцать граммов на человека? — Горшков не выдержал, хмыкнул.

— Обижаете, товарищ капитан. Вы слишком плохо думаете о своих подчиненных. — Мустафа вновь, веретеном, запузырил бутылку в воздух, искусно изловил ее и звучно чмокнул в донышко. — Ах ты моя милая!

Славно они тогда посидели. И горько — ведь это были поминки. Мустафа до сих пор вспоминает вкус того трофейного коньяка — капитан взял его в подвале дома, где располагался штаб горного полка. Наверное, коньяк был из запасов самого оберста, командира полка, пил он его только сам и не предлагал своим подопечным-скалолазам.

Уже за столом Мустафа признался, что хотел отрезать уши поганому шинкарю — как барану — и предъявить их разведчикам, но не стал этого делать.

— Не бандит же я, в конце концов, — смущенно пробормотал он.

— Напрасно не сделал, — сказал ему Дик, — мы бы тебя поняли.

— А Европа?

— На Европу плевать!

На сем разговор и закончился.

Да-а, дорога и воспоминания — это одно и то же. Вспоминается все подряд, и хорошее, и плохое. Одно только вызывает досаду — слишком гладко все идет.

Не любил Горшков фронтовой гладкописи — обязательно в конце строчки образуется какая-нибудь неряшливая клякса. Или точка с запятой вместо восклицательного знака…

Прошли еще километров тридцать. Небо очистилось совсем, сделалось слепяще-синим, каким-то шелковым, будто по всему пологу натянули дорогую ткань, а в центре поместили светило.

Похоже, наступило лето. Настоящее лето посреди весны. Пахло разогретыми камнями, землей, горными цветами, еще чем-то, совершенно неуловимым, — может быть, даже снегом, сохранившимся где-нибудь в расщелинах, что было совсем невероятно. А лето весною — вероятно? Лето никак не может пахнуть снегом, даже старым, лежалым, источающим цинготную сырость.

Колонна только что одолела крутой перевал — взяла его с трудом, один из «доджей» чуть не улетел в пропасть вместе с пушкой, хорошо, что люди повыскакивали из машин, подперли оплошавший «додж» плечами, не дали ему рухнуть в преисподнюю, помог и Пищенко, сидевший в головной «тридцатьчетверке» — на ствол пушки накинули железную петлю, закрепленную на грузовом клыке танка…

В общем, все обошлось, пронесло, Горшков не выдержал, отер рукавом гимнастерки мокрый лоб: за потерю орудия с него спросили бы по полной программе.

С перевала тихонько поползли вниз, правда, на всякий случай Пищенко в колонну «доджей» поставил две «тридцатьчетверки», одну следом за «виллисом», пушкой назад, вторую в середине — вдруг еще какая-нибудь машина вздумает поползти под откос, — в руки бойцам дали веревки, чтобы те могли накинуть петлю на иной неожиданно свернувший набок прицеп или устремившуюся вниз пушку, удержать…

Спуск в горах — штука гораздо более сложная, чем подъем. Горшков внимательно следил за дорогой, ощупывал глазами каждую неровность, каждый покатый камень, подползающий под колеса «виллиса», одновременно скашивал взгляд на водителя: капитану казалось, что тот очень уж неуверенно чувствует себя за рулем. А с другой стороны, Горшков спрашивал себя — не слишком ли он придирается к этому взмокшему, с испуганным взглядом сержанту?

Петронис, по обыкновению, молчал — если дело не касалось служебных вопросов, из него и слова нельзя было выдавить — такой это был человек, Мустафа дремал, будто его ничто не касалось, но, несмотря на то что глаза его были закрыты, а под ухом покоилась сложенная вдвое пилотка, он все видел и все слышал и, как принято говорить в таких случаях, контролировал ситуацию — в любую секунду он, не открывая глаз, мог швырнуть гранату и попасть в цель, метнуть нож и не промахнуться.

Мустафа — это Мустафа, к этому ни прибавить нечего, ни убавить.

Горшков расстегнул воротник гимнастерки — начало припекать, спина сделалась мокрой от пота, открытое солнце стало колючим, словно посылало с неба снопы иголок, и кололи эти иголки, кололи, вонзались в живое тело, раздражали капитана.

Впереди обозначился выступ с реденькой прической на каменном темени — несколькими хилыми деревцами, растущими вкривь-вкось, на одном из деревцев сидела крупная хищная птица, похожая на беркута, хотя вряд ли беркуты водятся в горах, — и угрюмо разглядывала колонну.

Словно бы что-то почувствовав, Мустафа приоткрыл один глаз, потом закрыл и разлепил склеившиеся ото сна губы:

— Кыш, злобная пцыца! — сунул пилотку под другую щеку, почмокал довольно ртом и в следующее мгновение уснул. Нервная система у Мустафы не была искалечена войной.

Хищная «пцыца» послушалась Мустафу, проклекотала что-то на прощание, сделала сильный мах крыльями и исчезла за выступом.

— Ишь ты! — только и молвил капитан.

Колонна продолжала двигаться дальше. Дорога обогнула выступ, перевалила через пологий взгорбок, укрепленный по краю бетонным барьером, и покатила вниз.

Справа, в сизой курящейся дымке, открылась долина, застроенная нарядными белыми домиками. Ну, будто декорация к какому-нибудь детскому спектаклю, не иначе. На карте городок был обозначен мелким слабеньким кружочком, свидетельствовавшим о том, что жителей он насчитывал немного — всего тысячу с лишним человек.

Городок этот не имел даже названия, на карте стоял лишь номер, — видать, появился он совсем недавно, не успел еще занять место в строю других городов, но главное было не это… Горшков не выдержал — ахнул…

Неведомый городок этот был забит техникой и солдатами, мышиного цвета на кипенных улицах было больше, чем цвета белого, все сплошь мышиное, словно бы царство длиннохвостых высыпало на поверхность земли, оставив в глуби свои норы.

— Немцы! — негромко произнес Горшков.

Спящий Мустафа среагировал на тихий возглас мгновенно, подхватил автомат и вскинулся на сиденье.

— Где?

Горшков молча ткнул вниз, в запруженную долину, и поспешно выскочил из «виллиса». Придерживая хлопающую по бокам планшетку, побежал к «доджам».

— Приготовьтесь к бою, — предупредил он разведчиков, понесся дальше, к артиллеристам.

— Фильченко! — закричал он издали, подивился хриплой дырявости собственного голоса, словно бы у него действительно где-то прохудилась глотка. — А, Фильченко!

Младший лейтенант Фильченко вывалился из «доджа», потрусил ему навстречу. Молча козырнул.

— Скажи, Фильченко, твои пушки смогут стрелять вниз, в долину? — Горшков ткнул пальцем себе за спину.

— А почему бы и нет, товарищ капитан. Если надо — сделаем. Это вверх стрелять несподручно, а… — Фильченко закашлялся, прижал к губам кулак, выбухал в него кашель, — а вниз сколько угодно. Полковые семидесятишестимиллиметровки способны делать все!

Хоть и не был Фильченко хвастуном, а его могло понести.

— Расставляй стволы по краю дороги, — велел ему Горшков, — готовься к стрельбе. Внизу — немцы. Много немцев!

— Охо-хо-хо! — увидев мышиные фигурки, озадаченно проговорил Фильченко. — Похоже, тут собралась вся Германия.

— Вот именно — вся! — бросил через плечо Горшков и побежал дальше, к танкистам.

— Пищенко!

Пищенко сидел на башне танка, свесив ноги вниз.

— Скажи, капитан, твои пушки отсюда вниз под углом в сорок пять градусов стрелять смогут?

— Это же не верблюды. Для этого мне машину надо поставить на попа, носом вниз и привязать к ближайшему деревцу веревочкой…

— А на попа носом вверх и стрелять через выхлопную трубу?

— Нет, на попа носом вниз, и стрелять так, как положено стрелять.

— Значит, рассчитывать мне можно только на семидесятишестимиллиметровки…

— Зато танки незаменимы в атаке, — сказал Пищенко.

— В городе этом — дивизия, не меньше. А может, и больше, капитан. Сомнут нас, как бумажку в сортире, и даже на гвоздь вешать не будут — подотрутся без всяких протыков…

— А мы попробуем перехитрить их.

— На это я и рассчитываю…

Что еще имелось в распоряжении капитана Горшкова? Минометы. Справные стадвадцатимиллиметровые минометы — мечта каждого батальонного командира. На руках эти тяжелые агрегаты носить несподручно, а на «доджах» — в самый раз. В горах — капитан сам видел, — стадвадцатимиллиметровые «самовары» возили на ишаках. Очень недурно выглядит. Идет ишак, воздух портит, ровно бы пристреливается, а на спине у него — тяжелая самоварная труба, миномет.

— А хитрость наша в чем будет, капитан? — спросил он у Пищенко.

— Что бывает с бутылкой, в которую забиты две пробки?

Горшков неожиданно просиял: он сам об этом думал — залпом пушек запечатать выезд из городка, поджечь несколько танков, стоявших в хвосте колонны, а затем запечатать вторую сторону городка, сам въезд, и все — эта публика будет сидеть в бутылке, как миленькая, ни туда не сунется, ни сюда.

— Так и поступим. — Горшков стянул с головы пилотку, вытер ею мокрый лоб. — Пусть знают наших!

Земляк Фильченко не подводил курганскую марку, лицо свое в зеркальце не рассматривал, действовал стремительно — он уже шустро покрикивал на подопечных бойцов, размещал отцепленные от «доджей» пушки, укреплял их колеса клиньями, чтобы после выстрелов не катились вниз, не то бывает, некоторые пушки ведут себя как соскучившиеся по мужику дамочки… Не удержать.

А удержать пушки обязательно надо, иначе с чем же идти на Прагу?

— Вумный ты у меня, земеля, — похвалил Горшков младшего лейтенанта, когда тот пришел доложиться, что к стрельбе готов. — Только вот что… Поначалу ударь в хвост танкам, отрежь им дорогу, чтобы они не рванули к нам, потом бей по передним рядам — голове тоже нельзя дать уйти. Понял?

— Само собою, товарищ капитан.

— А третья цель — середина колонны. Это надо сделать, земляк, для того, чтобы немцы запаниковали. Не то они очень уж вольно расположились в этом городке. Будто коренные жители.

— Ничего, сейчас мы их малость разочаруем.

— Действуй!

Танки капитана Пищенко тоже ожили, заворочались, пытаясь занять позицию, окутались сизым дымом, зачадили, но танк — не орудие, которое можно перетащить с места на место на руках, под дружное «ух», танкам здесь, на горном склоне, развернуться было негде, и Пищенко, понимая, что все его маневры ни к чему не приведут, лишь болезненно сморщился — не хотелось признать бессилие могучих «тридцатьчетверок»… Развел в стороны руки:

— Увы!

— Давай совершим вот какой маневр, — прокричал ему через площадку Горшков, — возьми пару машин и перекрой дорогу внизу где-нибудь метрах в ста — ста пятидесяти отсюда. Разумеешь?

— Разумею, — повеселев, козырнул Пищенко. — Ни одна собака не проскочит! — Проговорил что-то в ларингофон и махнул рукой, подавая команду механику-водителю.

«Тридцатьчетверка» взревела, обошла несколько «доджей» и на малой скорости устремилась по дороге вниз, за ней поползли еще две «тридцатьчетверки».

— Стрелять только по общей команде, — предупредил Фильченко своих подопечных, приник к раструбу прицела, пушка была поставлена с толком, на ровную каменную плиту, словно бы специально оказавшуюся под колесами семидесятишестимиллиметровки, навел ствол на два танка, словно бы сцепившихся буксирными крюками — слишком близко они стояли друг к другу и пропел тонко: — Прице-ел…

Прицел можно было бы и не обозначать, и без мудреной цифири все было понятно, Фильченко втянул сквозь зубы воздух в себя и произнес буднично, словно бы попросил двух бойцов начистить кастрюлю картошки:

— Огонь!

На краю дороги, обложенной камнями, вместились четыре пушки, одна почти впритык к другой, плотно, поскольку места было мало, наводчики выжидающе косились на младшего лейтенанта и хотя казалось, что они отстают от команды старшего, действуют заторможенно, пушки грянули на удивление дружно, в один голос. Танки, сгрудившиеся внизу, в конце колонны, были накрыты точно.

— Заряжай! — зычно выкрикнул Фильченко. — Поспешай, поспешай, публика! — Он находился в своей стихии, плавал в ней вольно и, как всякий большой мастер, отлично ориентировался в цели, знал, куда какой снаряд попадет, лицо у младшего лейтенанта помолодело, хотя он и без того не был старым, Горшков был старше, так что Фильченко никогда в жизни уже не догонит его.

— К стрельбе — товьсь! — торжествующим сорванным голосом выкрикнул Фильченко и располосовал ладонью воздух. — Огонь!

Пушки вновь рявкнули на удивление дружно, заставив заколыхаться старые камни гор. Младший лейтенант уцепился руками за поползший клык пушки, засипел надтреснуто — как бы чего себе внутри не порвал, крикнул подчиненным:

— Помогай, народ!

Подгонять народ не надо было, бойцы фильченковские и без понуканий знали, что надо делать.

Через минуту уже грохнул новый залп, накрывший голову колонны, немецкая техника сидела теперь в бутылке — ни туда ни сюда.

В следующее мгновение в голове фашистской колонны что-то взорвалось, тяжелый черный гриб втянулся в небо — похоже, один снаряд угодил в цистерну с горючим, хотя Фильченко в прицеле никаких цистерн не видел. Может быть, цистерна была поставлена на гусеницы и младший лейтенант не засек заправочную машину?

Он радостно потряс кулаками, прокричал что-то невнятно, будто пытался выучить птичий язык: без горючего вся эта грозная армада — обычное, ни на что не способное железо, надо всадить туда еще пару снарядов, тогда совсем будет хорошо.

Фильченко потер руки:

— Заряжай!

Выбить из ствола горячую гильзу, а на ее место загнать свежую, с головкой снаряда — дело плевое, тридцать секунд. Правда, в бою эти тридцать секунд иногда превращаются в вечность и в конце концов становятся вечностью, Фильченко в такие истории попадал. Еще когда был сержантом.

— Огонь!

Первый раз, пожалуй, пушки дали сбой и выстрелили дробно. Но все равно получилось довольно внушительно.

Внизу метались люди, ворочались, пытаясь задрать вверх стволы, танки, но орудия Фильченко были для них недосягаемы, вонючий сажевый дым горящей заправмашины вертикально уходил в небо, прошло несколько минут и тяжелый столб этот загородил солнце. Ефрейтор Дик подернул одним плечом и качнул головой:

— Однако! — Потом добавил: — Мы чужие на этом пиру, так, товарищ капитан?

Горшков ответил неопределенно:

— Посмотрим!

— Слепой сказал — посмотрим, глухой сказал — послушаем… игру на губной гармошке.

Капитан рассмеялся невольно; если честно, он не всегда понимал Дика, тот был загадочен, закрыт, иногда вообще не был похож на себя, получалось, сегодня Дик бывал одним, завтра другим, послезавтра третьим.

Лицо Дика неожиданно сделалось серьезным, каким-то замкнутым и чужим, словно бы ефрейтор погрузился в самого себя, с головой нырнул в собственные мысли, увидел там что-то неожиданное для себя и не поверил тому, что увидел.

Тем временем Фильченко снова ухватился за сошки станины, за клыки, сипя и брызгаясь потом, начал разворачивать орудие:

— Подсобляй, публика!

— Скажите, товарищ капитан, — голос у Дика неожиданно сделался глухим, словно бы ефрейтор сам себя замуровал в камень, — только откровенно…

— Ну!

— Если меня убьют в Праге, то там же и похоронят, да?

— Что за дурные мысли, Дик? Выбрось их немедленно из головы! Сейчас же.

— Все не так просто, товарищ капитан, — голос Дика сделался еще более глухим, угрюмым, каким-то севшим, — но я не об этом — о другом…

— О чем же, ефрейтор?

— Всякое ведь бывает — и меня на войне могут убить, и вас, и вон его, переводчика нашего, литовца, — Дик покосился на Петрониса, с невозмутимым видом наблюдавшего за стрельбой, — и его могут… Все ведь под Богом ходим, исключений нет. Так вот, если меня убьют, нельзя ли тело мое отвезти домой, в Москву, а? Неужели там, в Праге, и закопают?

— Типун тебе на язык, Дик! Перестань говорить об этом — прекрати!

Хоть и жарко было, и музыка привычная играла — Фильченко сделал очередной залп посередине танковой мешанины, прицел он давал точный, снаряды ложились кучно, плоские огненные всплески сливались в один, — а с ближайшей верхушки неожиданно потянуло таким холодом, что у солдат даже косточки захрустели.

— Типун, понял, Дик?

Внутри родилась злость, заткнула глотку — жизнь того же Дика была для Горшкова дороже жизни всех солдат, колготящихся сейчас внизу, в городке; они сидят в ловушке и никуда не смогут деться: въезд в городок один и выезд один, и въезд и выезд одинаково прочно запечатаны горящими танками. Дым уже сильно затянул городок — белые домики просматривались еле-еле… Не нравился капитану разговор, который затеял ефрейтор Дик, но и уйти от этого разговора было нельзя.

Не нравились Горшкову и собственные слова, которые он бросил в лицо ефрейтору — надо было найти совсем иные слова, не эти… А он что! Выстругал деревянные словечки, сколотил деревянные фразы, слепил воедино, в деревянные мысли, и попытался убедить этой невкусной мешаниной мудрого Дика, отвести в сторону предчувствия, насевшие на него. Нет, брать языка или отбиваться от эсэсовцев в окопе все-таки легче, чем ковыряться в тонких материях — в предчувствиях разных, в психологии, в способности человека владеть самим собою, управлять собственным состоянием, настроением и так далее. Для того чтобы владеть всем этим, надо съесть много пудов соли и хлеба — Горшкову еще тянуть да тянуть…

— Огонь! — вновь выкрикнул Фильченко, рявканье пушек опять всколыхнуло горы, черный масляный дым, добравшийся и сюда, смело в сторону, будто бы рукавом смахнуло.

Петронис, не успевший еще привыкнуть к лютому грохоту, открыл рот и заткнул пальцами уши — так будут целее, потом по-птичьи покрутил головой, словно бы хотел что-то вытряхнуть из себя. Горшков, у которого неожиданно заныло сердце (слишком непростым показался ему разговор с Диком, капитан хорошо знал, к чему приводят такие беседы — совсем недушещипательные, к слову), виновато тронул ефрейтора рукой за погон.

— Прости меня, Дик, — произнес он заглушенным голосом, не слыша самого себя, но в том, что Дик слышал его, капитан был уверен: слух у артиллеристов, несмотря на громовое рявканье пушек, всегда был неплохим, — я, по-моему, накричал на тебя.

— Товарищ капитан, да мы ж с вами… — Дик не договорил, захлебнулся воздухом на полуфразе, — да мы с вами стрескали столько всего, что… о-о-о, в один мешок не вместится. — Он примирительно махнул рукой, красная сожженная кожа на лице ефрейтора покраснела еще больше, Дик отчего-то расстроился еще больше и опять махнул рукой, словно бы что-то хотел забыть. — Чего там слова тратить!

Он был прав, по самую завязку наевшийся войны ефрейтор Дик. И опален был Дик в боях — чуть до костей не обгорел, и ранен трижды, и в болотах на севере промерзал до самого кобчика, и вшей окопных покормил доотвала, обожравшиеся насекомые не могли держаться на нем — в общем, всего у Дика было с избытком, надоела ему война хуже горькой редьки, вот и потянуло его в философские разговоры.

Но это пройдет, обязательно пройдет, Горшкова самого иногда тянуло поговорить на эту тему, пожаловаться кому-нибудь, но он одергивал, окорачивал самого себя, не давал волю словам…

А Дик… Дик был человеком другого склада, сколочен был иначе, и свинчен иначе, и в иной колер покрашен, сдержанностью капитана не обладал, да и не нужна она была ему, эта сдержанность.

— Прости, Дик, — вновь пробормотал Горшков, обхватил одной рукой разведчика за плечо, притиснул к своему плечу, отпустил. — Мы еще запузырим в небо полдесятка автоматных очередей в день победы… И слова эти — День Победы, — напишем с большой буквы.

С недалекой макушки опять принесся холодный ветер, просадил тело до костей, но дул недолго — снизу поднялась теплая волна, потеснила стылый порыв, проглотила его. Дик съежился, сгорбился, становясь совсем маленьким — так на него подействовало тепло, он вообще словно бы вернулся в собственное детство.

— Я в это верю, — проговорил он, часто и мелко кивая, — иначе ради чего мы положили столько людей… А?

Капитану захотелось сказать Дику что-то ободряющее, хорошее, нежное даже, но он не находил нужных слов — люди огрубели на войне, огрубел и капитан. Неожиданно сделалось неудобно перед Диком.

— Огонь! — тем временем в очередной раз прокричал Фильченко, дула орудий привычно украсились оранжевыми снопами, одна из семидесятишестимиллиметровок, крайняя, подпрыгнула нервно, оторвалась от земли и расколола плоский, криво стекший на одну сторону камень, подсунутый ей под колеса, накренила ствол и медленно поползла вниз. — Не дремать, публика! — прокричал Фильченко что было мочи. — Держите пушку!

К орудию кинулись сразу несколько человек, вцепились кто во что — кто в колеса, кто в станину, кто в затвор, кто ухватился за щит — так сообща, вскрикивая азартно, сипя, подтащили пушку к развернувшемуся «доджу» и накинули цепь на буксирный крюк.

Один только человек не принимал участия в общей суматохе — Мустафа. Он стоял в сторонке и, покручивая пальцем верньер наводки, рассматривал городок в бинокль. Вдруг он резким движением опустил бинокль, потом вскинул, но смотрел в окуляры недолго, снова опустил.

— Товарищ капитан, — прокричал он громко, — фрицы белый флаг выбросили, видите? Целых три флага, не один… Они сдаются!

Это Горшков тоже засек: на темном дымном фоне светлые пятна флагов были видны отчетливо, только это были парламентерские флаги, а не флаги капитуляции. Флаг флагу, как говорится, рознь. Даже если они имеют один цвет.

— Фильченко, что у тебя со снарядами?

— Взяли запас по двадцать снарядов на каждый ствол, так что пока еще есть…

— Будь экономным.

— Куда уж экономнее, товарищ капитан, экономнее можно быть только в бане.

— Стоп огонь! — скомандовал капитан, поправил на себе гимнастерку, загоняя складки под ремень, разом становясь стройнее и моложе. — Послушаем, что скажут господа парламентеры.

Идти на встречу с парламентерами не хотелось — уже тошно было видеть загнанные небритые физиономии немцев, даже в ушах начинало нехорошо звенеть от одной только мысли, что надо встречаться с гитлеровцами. И физиономии у них стали такие, будто сотворены по общему трафарету. Одним мазилой, одним пальцем сделаны. Тьфу!

Пушки друг за дружкой выплюнули стреляные, курящиеся сизым дымком, горячие гильзы. Горшков любил звон этого металла, хуже было, когда звона не было слышно совсем — это всегда означало, что снарядов нет, а артиллеристы их полка без снарядов прошли добрую треть войны, — если не половину, воспоминания об этом обязательно рождало внутри боль, причем болеть начинало не что-то отдельное — допустим, сердце или простреленное легкое, болеть начинало сразу все, — это же произошло и сейчас. Горшков застегнул воротник гимнастерки и позвал спокойным, глуховатым от того, что боль не проходила, голосом:

— Пранас! Ты где? — Сунул под воротник палец, провел им вначале влево, потом вправо, освобождая костяшку кадыка. — Где ты?

— Здесь, — как всегда, с запозданием отозвался Петронис.

— Давай-ка бери пару человек с собою и — готовься встречать парламентеров. Видишь — уже идут. — Горшков взял у Мустафы бинокль, навел его на горстку людей, хорошо видную с высоты. — Четыре человека. — Откинул от себя бинокль, оглядел Петрониса. — Может, тебе плащ-палатку на плечи накинуть?

— Зачем?

— Чтоб вид был генеральский.

— Не стоит, товарищ капитан, — лучше уж я буду младшим лейтенантом. Так мне привычнее. Я — простой переводчик, толмач.

— Ты, Пранас, один из офицеров орденоносного артиллерийского полка, прошедшего путь от Сталинграда до Эльбы!

— Спасибо, товарищ капитан, — Петронис улыбнулся с иронией, — я эти слова себе в командирскую книжку запишу.

— Запиши, запиши, Пранас, — разрешил Горшков, подумал про себя, почему же у него не проходит внутренняя боль — родилась в нем и словно бы окостенела, даже дышать мешает.

— Вам тоже надо бы пойти на встречу с парламентерами, товарищ капитан. — Петронис отогнал от себя хвост вонючего дыма. — Вы — командир.

— Нет уж, Пранас, уволь. Обойдись для первого раза без меня — одной встречей дело ведь не обойдется: слишком много фрицев в городке. А второй заход парламентеров потянем вместе. Как бурлаки тянули свою скорбную лямку на Волге.

— Чего это вы, товарищ капитан, стихами заговорили?

— Заговоришь тут. — Горшков приложил к глазам бинокль, вгляделся в парламентеров — те, обходя «тридцатьчетверки», перегородившие дорогу, карабкались сейчас по каменной крутизне вверх, один из немцев, широкоплечий детина с конопатым лицом, не прекращал размахивать белым полотнищем… Здоров был ландскнехт, до войны явно работал где-нибудь в деревне, крутил на ферме хвосты быкам, отвинчивал по самую репку и отправлял в Берлин, в ресторации на суп. — Заговоришь тут не только стихами — баснями, — пробормотал Горшков негромко, — даже если сам не захочешь — обстоятельства заставят.

— Каковы наши условия? — Петронис поправил на голове пилотку, сбил ее малость набок, чтобы выглядеть побойчее, этаким лихим воякой, подтянул на гимнастерке вкусно захрустевший ремень, притопнул сапогами, сбивая с них пыль.

— Условие одно — полная капитуляция, — капитан передал бинокль Мустафе, — без всяких условий. — Предупредил строго: — Автомат возьми с собой, Пранас. Все немецкие парламентеры — с автоматами. Даже носорог с квадратной челюстью, который тащит флаг.

— Боится.

— Троих ребят с собой возьми. Вот Мустафу… — Горшков оглянулся на «додж», около которого толкались, затеяв какую-то беспечную игру, мало отличимую от школярской, разведчики, — еще с тобой пойдет Дик, — впрочем, Горшков тут же отрицательно мотнул головой, вспомнив свой разговор с ефрейтором, — нет, Дика пока оставим. Возьми с собой еще сержанта Коняхина, они с Мустафой составят хорошую пару, еще… еще Юзбекова. Быстрый малый. Все, Пранас, — капитан подтолкнул Петрониса под лопатки, — с Богом!

— Есть с Богом! — Петронис оглядел бойцов, выделенных ему капитаном, остался доволен, повел головой вниз, в сторону долины. — За мной!

— А автомат? — напомнил ему Горшков.

— Да-да, — Петронис выдернул из «виллиса» свой автомат. — Вперед! — Ловко перемахнул через каменный барьер и по звонко шуршащей осыпи заскользил вниз, навстречу немецким парламентерам.

Вернулся Петронис через двадцать минут, потный, с возбужденным взглядом — глаза у него были явно не северные, чужие, наверное, какой-нибудь заезжий оставил ему такие в наследство, совсем не литовские — сочно-карие, темные, — зубы были недобро стиснуты.

— Ну чего? — спросил Горшков. — Отказались сдаться?

— Отказались.

— Ну и хрен с ними… — Горшков ожесточенно мотнул головой. — Пусть пеняют на себя. Фильченко, где ты?

Фильченко ковырялся в откатном механизме пушки, которая чуть не укатилась в пропасть. Услышав капитана, промокнул руки тряпкой и, гулко топая сапогами, понесся к Горшкову:

— Здесь я!

— Заряжай, земляк! — велел ему Горшков. — Будем трамбовать врага дальше. — И когда Фильченко бегом кинулся к орудиям, одобрительно покивал, жесткое лицо его распустилось, помягчело — хорошо работали пушкари, потом, понизив голос, спросил у переводчика: — А чего, собственно, хотели фрицы? — Подвигал из стороны в сторону подбородком, будто пропустил удар чьего-то крепкого кулака, избавлялся теперь от боли, лицо у капитана вновь сделалось жестким, он посмотрел на наручные часы: — А Берлин-то, поди, уже взяли?

— Огонь! — тем временем по-мальчишески горласто, звонко скомандовал Фильченко, — голос у него отошел, — опечатал кулаком воздух, орудия отреагировали на команду дружным залпом, от грохота его даже воздух, кажется, сместился, понесся куда-то в сторону, на зубах у капитана захрустел песок.

Откуда он взялся здесь, береговой песок, спутник морей и крупных рек?

— Так чего они хотят, фрицы-то? — повторил Горшков свой вопрос.

— Чтобы мы их беспрепятственно пропустили на запад, к американцам. Взамен обещают не трогать нас.

Капитан хмыкнул:

— А больше они ничего не хотят?

— Нет, товарищ капитан.

— Раз не хотят, то мы их в этой долине и положим. — Капитан на манер Фильченко вскинул кулак и резким движением опечатал воздух. — Чего захотели, галифе дырявые, — пропустить! Лучше бы дырки в штанах заштопали. А личный телефон американского генерала не спрашивали?

— Нет, не спрашивали, — без тени юмора ответил Петронис.

— Огонь! — тем временем вновь выкрикнул Фильченко, земля под ногами дрогнула, а с небольшого слюдянистого гребешка, поблескивавшего кварцевыми прожилками, вновь посыпалась крошка.

— Пранас, Пранас… — Горшков выплюнул изо рта песок, растер пятно сапогом. — Хороший ты все-таки человек, Пранас Павилович Петронис.

— А почему я должен быть плохим? — Петронис, похоже, не понял капитана, взгляд у него сделался озадаченным: действительно, почему он должен быть плохим человеком?

— Пранас, у русских так положено говорить, если они к кому-то хорошо относятся… Так выражают доброе отношение.

— Странное дело, — недоуменно проговорил Петронис, — на конюшне поросенок, а в стене два гвоздя. Такая логика?

— Примерно такая.

Внизу, в городской нарядной долинке, раздался запоздалый взрыв — видать, пламя, которое не могли удержать, подобралось еще к одной цистерне, пожевало ее немного, и бензин воспалился.

Черный жирный дым, повисший над головой длинной немецкой колонны, прибило к земле, взвихрило смерчом и накрыло башни танков, сплошь накрыло, ничего не стало видно: ни машин, ни людей. В беспорядочно скомканных космах дыма заблестели полоски огня, они то появлялись, то исчезали.

— Вот и пусть фрицы хлебают фирменное блюдо. — Горшков неожиданно сочувственно кивнул. — Сами же и заказали… Наше дело — только приготовить.

За первым взрывом последовал второй, мигом смел черные дымовые лохмы с машин, Горшков невольно поморщился — не хотел бы он оказаться там.

— Огонь! — снова прокричал Фильченко, с соседнего гребня, в срезах которого таинственно посверкивали вкрапления слюды и кварца, опять посыпалась крошка, затем вылезло несколько угловатых камней, с глухим зловещим стуком укатились в проделанную дождями и снегом ложбину.

Семидесятишестимиллиметровка опять закапризничала — подпрыгнула во второй раз и сломала плиту, на которой стояла, камень оказался хрупким, угловатые молнии-разломы проворно побежали по его телу.

— Публика, держи пушку! — закричал Фильченко.

На орудии сразу повисло четыре человека.

— Вона, даже «додж» не смог сдержать, — удивленно пробормотал кто-то.

Пушку вновь, кряхтя и поругиваясь, оттянули назад, водителю «доджа» чуть не надавали по шее — для профилактики, — чего не сумел удержать машины на тормозах?

— Может, ее к камням привязать? — предложил кто-то.

— Кого, пушку или машину?

— Пушку, балабол.

— Заряжай! — привычно скомандовал Фильченко, когда улеглась суматоха, прочистил горло — тяжелая это работа — тащить из болота бегемота и подавать команду «Огонь!».

Внизу, раздвинув завалы из нескольких машин, зашевелились танки, заревели моторами, перевернули вверх гусеницами какое-то длинное сооружение, очень похожее на передвижной понтон — неужели фрицы волокут его к Эльбе, чтобы переправиться на нем на ту сторону? Горшков усмехнулся ядовито, придержал усмешку пальцами: не к месту она.

— Как бы они не прорвались сюда, к колонне, — обеспокоенно проговорил Петронис.

— Не прорвутся, — убежденно произнес капитан, — там Пищенко. Он не даст им развернуться.

На край понтона вскарабкались, неуклюже тряся стволами, два танка, дали жидкий залп — снаряды взорвались на полсотню метров ниже дороги, на которой остановилась колонна Горшкова, выше фрицы бить не могли, стволы не задирались — это хоботы у слонов задираются как хотят, а стволы у орудий нет, для этого нужны были зенитки.

— Снарядов у дураков много, вот и занимаются глупостями, — прорычал Горшков, повысил голос: — Фильченко, не молчи, отвечай фрицам!

— Заряжай, публика! — тотчас же послышался крик младшего лейтенанта.

— Публика, съела два бублика… — проворчал Горшков. — И откуда он только слово это взял — «публика»? В Сибири такого вроде бы не было. И у Фильченко не было. Подцепил заразу…

— Поспешай, ребята! — Пригнувшись, будто под огнем, Фильченко перебежал от одной пушки к другой, потом к третьей, подогнал артиллеристов: — Поторапливайтесь, поспешайте! Ну! Не то конец войны проспим.

Господи, неужели близок конец войны, то самое, к чему они стремились все это время? Горшков ощутил, как воротник гимнастерки сильно сдавил ему шею, причинил боль, но эта боль отличалась от всех других болей, в ней было сокрыто что-то светлое, радостное, победное, он ослабил пуговицы на воротнике гимнастерки, выкрикнул, осекаясь, давясь собственным дыханием:

— Фильченко, ударь-ка еще раз двумя стволами по въезду в городок, что-то мне не нравится эта танковая возня, а затем накрой двумя снарядами выезд.

Снизу, перебивая рев танковых моторов, застрочили два пулемета, звук их был слышен очень хорошо, это были «МГ», что-что, а звук этой машинки Горшков отличит от двух десятков подобных, схожих звуков, — и вообще каждая марка пулемета, что у нас, что у фрицев, имеет свой голос, «МГ» — штука убойная, может достать и до колонны Горшкова.

— Вот собаки! — выругался за спиной капитана Мустафа.

— Собаки не собаки, а поберечься надо, — бросил капитан бранчливым тоном. — Мустафа, попытайся засечь, откуда бьют пулеметы.

— Счас, — заторопился ординарец.

— Ты глазастый, Мустафа… Постарайся.

— Счас, счас.

Мустафа перебежал к большому валуну, наполовину покрытому какой-то странной пятнистой ряской, валун прикрывал с фланга орудие, где сейчас колдовал Фильченко, наводил ствол пушки на въезд в город, — именно там активнее всего ворочались сейчас танки, стремясь освободить дорогу, распечатать пробку, наводил орудие младший лейтенант тщательно, промахиваться было нельзя, и Фильченко знал это не хуже капитана.

— Есть, один пулемет нашел! — возбужденно заорал Мустафа.

— Где он?

— Прямо под кирхой.

— На кирхе или под кирхой?

— Под кирхой, товарищ капитан.

— Интересно, интересно, — проговорил капитан с усмешкой, — чего ж патриоты этого городка не пустили стрелков на кирху?

— Видать, такова популярность гитлеровского войска у собственных граждан, товарищ капитан. — Мустафа снова заскользил биноклем по скоплению танков и людей.

— Боятся они нас, боятся… — Горшков откашлялся в кулак, подумал, что ведь так оно и есть — наверняка жители этого городка знают, как солдаты фюрера измывались над русскими бабами и стариками где-нибудь в Луцке, Смоленске, Краснодаре или в Новгороде и теперь страшатся очень: по счетам ведь надо платить. — Фильченко, а ну клади три снаряда под кирху!

— Есть три снаряда под кирху!

Одно за другим, сотрясая землю, небо, воздух, рявкнули три орудия. Бил младший лейтенант точно, под кирхой вспухли три ярких разрыва — хорошо положил снаряды Фильченко, ничего не скажешь, Горшков даже кивнул одобрительно: так их, так! — надо полагать, что трех снарядов на одного пулеметчика достаточно. Пулемет перестал бить — видать, завязало его в узел и зашвырнуло куда-нибудь на городскую помойку. Но второй пулемет еще жил, о щит крайнего орудия щелкнули несколько пуль, с электрическими брызгами отрикошетили.

— Мустафа! — Горшков поморщился — еще не хватало, чтобы людей порубило, протестующе повел головой в сторону, будто ему перехватило горло, но дыхание было свободно, горло ничто не перехватывало. — Ну что там со вторым пулеметом?

— Пока не могу нащупать, — виновато пробормотал Мустафа.

— Да вон он! — вмешался Коняхин. — Вон! Под дым залез, прикрывается. Возьми двадцать метров левее от горящего танка и увидишь.

— Ну-ну, — с уважением произнес Мустафа, — глаз как у столетнего ворона — все видит. Никакой бинокль не нужен. После войны тебя, Коняхин, надо в Москву, на сельскохозяйственную выставку отправить. Как человека, которому должны подражать пионеры.

— Отправь, — добродушно произнес сержант, на подначки он не реагировал, — я не против. Если, конечно, у тебя деньги будут.

— Мы всем полком, брат, на это дело скинемся… — Мустафа заведенно помотал биноклем в воздухе и вновь приложил окуляры к глазам. — Точно, гад, палит и не морщится. Товарищ капитан!

Но капитан не слышал его, он давал поспешные указания Фильченко.

— Три снаряда в эту точку! Давай, младший лейтенант, да побыстрее! — Несколько пуль, уже ослабших, просвистели над головой Горшкова, он пригнулся, выругался в сердцах: — Суки!

Фильченко приник к прицелу, проворно завращал колесо наводки и почти тотчас же закричал:

— Есть цель! — Назвать координаты пулеметчика было для него делом нескольких секунд, после чего младший лейтенант приподнялся над щитом орудия. — Заряжай!

Выстрелы громыхнули один за другим, россыпью. И на этот раз снаряды легли точно и кучно, почти один в другой.

— У-уф-ф! — Фильченко отер рукавом гимнастерки мокрый лоб, пальцами что-то выщипнул из своего длинного носа и вновь подал привычную для себя команду — она, наверное, до конца дней будет звучать у него в ушах — даже во сне: — Заряжай!

Горшков прислушался: заработал второй пулемет или нет? Второй пулемет молчал, капитан удовлетворенно наклонил голову: важная штука — хороший артиллерист на войне. Даже дышать сделалось легче. Он высунулся из-за камней и посмотрел вниз: что там, в номерном городке?

В городке началась паника: бегали люди, чадили танки, горели два небольших скульптурных домика; всякий огонь, который всегда вызывал у капитана жалость, на этот раз жалости не вызвал: немцы сами виноваты в том, что сделали — зачем пришли в Россию? Кто звал? Неужели им была неведома простая истина: за все сделанное надлежит расплачиваться, и не своими деревянными марками, будь они неладны, а монетой куда более серьезной.

Что-что, а это умные люди — немцы должны были знать.

Младший лейтенант вопросительно покосился на Горшкова, помял пальцами длинный нос: какие будут дальнейшие указания? Горшков взгляд вопросительный уловил, в ответ рявкнул грозно:

— Продолжай стрельбу, Фильченко!

— Товарищ капитан, мы и так весь боезапас потратили.

— Фильченко, продолжай стрельбу!

Он был прав и не прав одновременно, капитан Горшков: за израсходованный снарядный припас спросят не с него, а с младшего лейтенанта Фильченко, а с другой стороны, колонна Горшкова не сможет пройти через этот городок, если они не свернут голову немцам. Искать объездную дорогу — это значит вернуться в Бад-Шандау и уж оттуда начинать бросок снова. Этого не простят капитану ни командир артиллерийского полка, ни генерал Егоров, ни генералы, стоящие выше его, никто. И если уж выбирать из двух зол, то только то, которое весит меньше.

Фильченко подчинился капитану — бил по немцам беглым, разрывы снарядов возникали и в голове гитлеровской колонны, в хвосте, и в середке — везде, словом, казалось, что нет места, куда бы ни падали снаряды Фильченко, всполохи огня слепили, вызывали в глазах резь, на разрывы наползали снопы жирного дыма, осколки кромсали в клочья пространство, черный дым делался гуще, в этом аду, теряя разум, метались, кричали люди.

— Товарищ капитан! — проорал Мустафа на ухо Горшкову — все это время ординарец не выпускал из рук бинокля. — Белый флаг!

— В третий раз, — поморщился капитан. — Фильченко, стоп! — Капитан проверил, все ли пуговицы застегнуты у него на воротнике. — Ладно, даем фрицам еще одну попытку, последнюю.

Петронис, как ни в чем не бывало, стоял в стороне и читал немецкую газетку.

— Пранас, приготовься! — предупредил его капитан.

Петронис неторопливо сложил газету, помял пальцами виски, глубоко вгоняя кончики в костяные выемки.

— Глаза что-то барахлят, — пожаловался он, — и устают быстро. К врачу бы…

— В условиях войны вряд ли удастся, — в голосе Горшкова прозвучало сочувствие, — для этого в тыл надо ехать, но кто отпустит?

— Парламентеры идут, — тем временем сообщил Мустафа — от бинокля он не отрывался.

— Сколько их?

— Счас… Много! Раз, два, три… пять… семь. Семь человек, товарищ капитан.

— Раз так много посылают — значит, боятся. Нас столько не будет — пойдем втроем. Покажем, что мы их не боимся. Я пойду, Петронис… и ты, Мустафа.

— Есть! — бодро отозвался Мустафа.

— Автомат только держи на взводе, ладно? Мало ли чего? Когда зайца прижимают коленом к стенке, он начинает выть, как волк, и кусается, как настоящий волк. Бывали случаи, когда раненый заяц лапами вспарывал охотнику живот и выпускал наружу кишки.

— Заяц? — усомнился Петронис.

К Горшкову подступил ефрейтор Дик, необычно подтянутый, застегнутый на все пуговицы, поправил пилотку, сдвинутую на затылок.

— Товарищ капитан, возьмите меня с собой, — неожиданно попросился он.

— Дик, в этом походе нет ничего интересного: парламентеры и парламентеры, обычное трали-вали — кто кого переболтает.

Красное обожженное лицо Дика сделалось багровым, он заторопился, задергался, начал глотать слова.

— Дак исторический же момент, товарищ капитан, мне он о-о-о-очень любопытен, — нездоровая багровость заползла Дику даже под волосы, — я ведь так… я, знаете, иногда пишу. Напишу и об этом, товарищ капитан. Возьмите меня с собой! Четвертым.

— Ладно, — решился Горшков, — ладно… Где трое, там и четверо — один хрен. Все равно их больше. Собирайся, Дик. Автомат проверь.

— Есть! — обрадованно вытянулся Дик, всякие заикания, глотание слов и запятых, пропуски в речи мигом остались позади, суровое лицо ефрейтора украсилось улыбкой. Редкая штука для Дика.

— А насчет прошлого разговора, Дик, — капитан предостерегающе поднял указательный палец, — ты выброси его из головы и никогда не впадай в тоску, ладно? На войне это недопустимо. — Горшков подтянул ремень, поправил гимнастерку. А с другой стороны, можно и не поправлять, на встречу с парламентерами победитель может явиться в любом костюме, в любой обуви, даже в портянках. — Ладно, Дик?

В ответ Дик улыбнулся скупо, как-то неохотно, в глазах у него возникла печальная тень — возникла и через несколько мгновений исчезла, Дик расправил плечи — он даже ростом сделался выше и моложе стал, вот ведь как.

— Я в полном порядке, — сказал он, — что было, то уже ушло, товарищ капитан.

— Вот и хорошо. — Горшков поискал глазами младшего лейтенанта. — Земеля, как у тебя со снарядами?

— Снаряды на исходе. По одному — два снаряда на орудие.

— Ладно, — молвил капитан, бодрясь, — живы будем — не помрем. Готовь к стрельбе минометы. Все может быть… Ну а мы пошли.

Он перепрыгнул через каменную плиту, вмазанную в край дороги, и двинулся по осыпи вниз, разваливая сапогами каменную крошку — не двинулся даже, а поплыл с шумом и звенью. Подумал, что у каждого камня — свой звук, как и у металла, звуки эти хоть и рядом находятся, зачастую почти неотличимы, а все равно двух одинаковых звуков у камней не бывает.

Впереди, на округлом, вросшем в осыпь валуне, он увидел нарядную, с металлическим блеском, проложенным по спине тонким стежком, змейку; тело у нее было тонкое, длинное, встревоженно приподняв изящную головку; змея в следующий момент клюнула ею вниз, будто проглотила что-то и исчезла.

Следом за капитаном по осыпи поплыл Мустафа, быстро догнал командира, был ординарец молчалив и сосредоточен, словно бы обдумывал что-то — он привык страховать Горшкова, страховал и сейчас, завершали движение Петронис и Дик. Могли бы, конечно, пойти и меньшим составом, но капитан не сумел отказать Дику.

В группе немецких парламентеров первым шел, судя по погонам, оберст — пехотный полковник, высокий, поджарый, большеносый, с сильными решительными движениями, за ним — лейтенант, такой же поджарый и энергичный, как и полковник, размахивающий большим белым флагом, рядом с лейтенантом шел человек в непонятной форме, какую Горшков еще не встречал, с плоским бледным лицом и узкими, почти бесцветными глазами.

Остальных капитан не стал рассматривать, важно было охватить взглядом первый ряд, оценить его и приготовиться к разговору, точно так же на него оценивающе смотрел голенастый оберст, с трудом вышагивавший в гору, сейчас это стало заметно особенно: несмотря на резвость и кажущуюся силу движений, оберст шел с трудом. Возможно, он недавно был ранен. Все могло быть, но этим не стоило забивать себе голову.

Сошлись на каменистой площадке, оберст устало козырнул, представился, капитан Горшков представился в ответ.

Человек в непонятной форме, украшенной немецкой медалью, оказался переводчиком. Говорил он по-русски так же хорошо, как и Горшков, без акцента. Говор у него был московский либо сибирский, эти говоры похожи.

— Власовец? — спросил у него капитан.

— Да, из РОА, — с достоинством ответил переводчик.

— РОА — это что за зверь такой? — Горшков враз сделался хмурым и злым.

— Русская освободительная армия.

Все было ясно как божий день. Три буковки эти, «РОА», были неведомы капитану только сейчас, это позднее они стали встречаться ему чаще, а пока он знал другое слово, недоброе — «власовцы». Рассуждать на тему власовцев ему не хотелось.

— Ну и чего хотят твои хозяева? — грубо, на «ты», спросил капитан.

Плосколицый сменил чистый московский язык на другой и бойко залопотал на смеси чухонской, бердичевской, немецкой и одесской мов, Горшков его совсем не понял, а вот оберст понял хорошо и в довесок произнес несколько звучных жестких фраз, которые дошли до капитана, будто он разговаривал с оберстом без всякого толмача.

— Господин полковник говорит, что в городке находится полторы дивизии с вооружением и полным боекомплектом, — начал тем временем скороговоркой переводить толмач, глотая слова и запятые. — Даже если солдаты начнут наступать, идя в гору в лоб, на ваши пулеметы и орудия, вы не сумеете остановить их. И перебить не сумеете, господин капитан.

— Ну и что? — хмыкнул Горшков совсем непротокольно. — И что дальше?

— Господин полковник предлагает разойтись по-мирному. Вы пропускаете немецких солдат, немецкие солдаты, не трогая, пропускают ваших.

— Не получится, — отрицательно покачал головой капитан. — Я приму только одно — безоговорочную капитуляцию. Полную сдачу в плен. Без всяких условий. Иначе мои орудия снова откроют огонь. Снарядов у меня достаточно для того, чтобы перемолоть полторы дивизии господина оберста. Плюс у меня танки. Я их спущу вниз и поставлю на прямую наводку. У меня стадвадцатимиллиметровые минометы, которые я пока не задействовал… Достаточно?

Переводчик кивнул, останавливая капитана, — иначе все не запомнить, — перешел на язык, которым общался с немцами. Пока он говорил, лицо оберста мрачнело на глазах.

Внимание Горшкова привлек один немец из свиты оберста — молодой, с белесыми, наполовину выгоревшими волосами, выбившимися из-под пилотки, с такими же обесцвеченными ресницами и тонкими женскими губами. Был он какой-то дерганый, словно недавно получил контузию, нервный, из рук не выпускал автомата, поглаживал его, словно любимую кошку.

Капитан понял, что этого немца из вида нельзя выпускать, нагнул голову чуть вбок и едва слышно, не разжимая рта, позвал:

— Мустафа!

В одно мгновение Мустафа выдвинулся вперед, встал рядом с командиром крепко скроенный, невысокий, готовый в любую секунду действовать, по другую сторону Горшкова также встал разведчик — передвинулся из второго ряда — ефрейтор Дик. Мустафа и Дик также обратили внимание на нервного немца — не понравился он им.

— Это нечестно! — неожиданно воскликнул оберст, щеки у него побурели.

— О честности надо было думать двадцать второго июня сорок первого года, господин оберст, — произнес Горшков повышенным тоном. — Даю вам пятнадцать минут на принятие решения. Если через пятнадцать минут на кирхе не будет поднят белый флаг, я открываю огонь. И тогда уже никаких переговоров не будет.

Пока власовец переводил эти слова оберсту, нехорошо светившемуся своим побуревшим лицом, нервный белесый немец начал дергаться, хлопал ртом, будто на язык ему попала муха, и он никак не мог ее выплюнуть, руки блудливо забегали по автомату — очень странный был этот гитлеровец. В глазах его родился болезненный блеск. Мустафа, увидев это, предупреждающе приподнял ствол своего ППШ.

Толмач закончил говорить, плоское лицо его посерело, во взоре появился испуг — он боялся… Понимал, что за прошлое придется отвечать, и боялся этого: в Красной армии есть люди, которые специально охотятся за такими, как он.

Нервный немец тем временем прокричал что-то яростно, сплюнул себе под ноги, вскинул вверх руки с автоматом — был взбешен требованием Горшкова, — и вдруг, ловко перехватив «шмайссер», нажал на спусковую собачку.

Ефрейтор Дик, находившийся рядом с капитаном, прыгнул вперед, очередь, предназначавшаяся Горшкову, попала в него — он успел прикрыть командира. Дик застонал, согнулся подбито, безъязыко засипел — в него вошло не менее семи пуль. Мустафа прямо с бедра всадил в немца очередь из ППШ.

У того «шмайссер» выскользнул из рук, шлепнулся в камни и, будто ненужная железка, дребезжаще загремел, поскакал вниз, втыкаясь стволом в валуны, подпрыгивая, совершая безумные прыжки то в одну сторону, то в другую. Горшков подхватил ефрейтора на руки:

— Дик! Дик!

Бурое лицо оберста в несколько мгновений сделалось белым — он не ожидал такого поступка от людей из своего эскорта, испуганно прижал руку к груди. Грязная, испачканная пеплом и горелым маслом рука эта на глазах сделалась полупрозрачной, какой-то бескостной, мертвой.

— Дик! Дик! — продолжал звать ефрейтора Горшков. Все было бесполезно — ефрейтор Дик умирал.

Стрелявший немец отлетел в другую сторону от своего автомата, очередь ППШ отделила его от группы парламентеров, вообще отделила от этого мира, он широко открыл свой рот, прошамкал что-то невнятное, на губах его показалась кровь, брызнула на подбородок.

Немец еще был жив и еще мог говорить, но в глазах его уже появился туман, похожий на дым, будто он упал лицом в костер, наелся всего, что было среди углей, в огне, просипел булькающе:

— Русские свиньи, пропустите нас!

Горшков дернулся, вскинул голову. Пальцы его были липкими от крови. Это была кровь Дика. Встретившись глазами со взглядом Петрониса, капитан вопросительно вскинул голову еще выше.

— Он сказал: «Русские свиньи, пропустите нас!» — нехотно перевел Петронис, поморщился: такие вещи лучше не переводить.

Мустафа вновь ткнул стволом автомата в сторону немца и нажал на спусковой крючок. Короткая, очень короткая, в два патрона очередь добила фрица, приподняла над осыпью, перевернула через голову один раз, потом второй и уложила на одном из валунов, — умирая, немец отчаянно замолотил ладонью по каменной крошке: шлеп, шлеп, шлеп… Внезапно рука остановилась, обвяла и, словно бы сама по себе распрямилась, отползла в сторону.

— Дик! Дик! — продолжал звать ефрейтора Горшков.

Оберст прижал к груди вторую руку, наложил ее на первую крестом, пробормотал побелевшими губами:

— Господин капитан, это недоразумение… Поймите! Этот сумасшедший действовал без приказа, по своей воле.

Горшков словно бы не слышал оберста, продолжал звать человека, который прошел с ним дорогу от Сталинграда до Эльбы, воевал честно, не дрожал, как осиновый лист, не подводил, не сворачивал в сторону. А могил на той ухабистой дороге, по обочинам, осталось много — если посчитать, то, наверное, и со счета можно сбиться, но капитан помнит все могилы — все до единой.

И вот Дик… Дик выгнулся у капитана на руках, попытался приподняться, захрипел, словно бы у него перетянули чем-то тугим горло, на гимнастерку изо рта у него потекла кровь, в следующее мгновение Дик неожиданно обмяк, повис на руках Горшкова.

Все.

Капитан поднял голову, незрячими глазами обвел собравшихся, сквозь плотно сжатые зубы всосал в себя воздух.

Оберст продолжал что-то говорить, но Горшков не слышал его, слова полковника повисали в воздухе, превращались в ненужный мусор, легкий, пахнущий снегом ветер относил их в сторону, и они растворялись в пространстве.

Где-то недалеко, в каменных расщелинах, лежал снег, ветер пытался выковырнуть его из схоронок, выдуть, но плотный, уже обледеневший по весне снег сидел прочно, не поддавался, иначе с чего бы ветру пахнуть каленым, насквозь пропитанным насморочным духом снегом? Плечи у Горшкова задрожали мелко, сквозь плотно сжатые зубы протиснулся глухой взрыд, но в следующее мгновение капитан овладел собою.

— Мустафа! — позвал он. — И ты, Коняхин… Берите Дика, несите его наверх, в «додж».

— Может, здесь похороним, товарищ капитан?

— Здесь мы его хоронить не будем. — Капитан отрицательно покачал головой. — Делайте, что я сказал.

Оберст, поняв, что его уже никто не слушает, замолчал. Ему со своей командой надо было бы уходить, но уйти без ответа, без решения русских, он не мог.

— Господин капитан, — позвал Горшкова толмач-власовец, но капитан не слышал его, рот у Горшкова дергался, словно в немом плаче, он опустил голову — чувствовал себя виноватым перед Диком: ну зачем он взял его с собой? — затем исподлобья обвел взглядом пространство, сизые, пригревшиеся на солнце горы, редкие деревья, растущие среди каменьев, далекую долину, откуда к ефрейтору пришла смерть, сжал веки.

Дик спас его. Не ринься он вперед, опоздай на полмига, не прикрой капитана, на его месте лежал бы Горшков. Коняхин подхватил обвядшего, сделавшегося очень тяжелым Дика под руки, Мустафа — под ноги, и они, сгибаясь едва не до земли, кряхтя, поволокли тело ефрейтора Дика в гору.

— Господин капитан, я очень сожалею о том, что случилось. — Одеревяневший голос оберста был расстроен, он покашлял в кулак.

— Даю вам на размышления не пятнадцать, а двадцать минут, — жестко потыкав пальцем в воздух, проговорил Горшков. — Если через двадцать минут на кирхе не будет висеть белый флаг, я открою огонь из всех имеющихся у меня стволов, в том числе из минометов и танковых орудий.

Как Пищенко будет стрелять из танков, находясь на высоте, капитан не представлял, но тем не менее танки решил обозначить: пусть это тоже пощекочет немцам нервы.

— Я хотел бы обговорить условия… — начал было оберст, но Горшков оборвал его:

— Никаких условий! Белый флаг на кирхе — единственное условие. И — полная капитуляция, только это, господин оберст, — капитан снова ткнул пальцем в пространство, — это и больше ничего. — Горшков глянул на испачканные кровью руки — это была кровь Дика, лицо его дернулось, и капитан, не дожидаясь, когда Петронис закончит переводить, повернулся и, тяжело опадая на один бок, пошел в гору.

На ходу отвернул рукав гимнастерки, взглянул на часы и, не оборачиваясь, бросил:

— Пранас, скажи им, что время пошло. В четырнадцать ноль-ноль на кирхе должен висеть белый флаг. — Горшков расстроенно махнул рукой и не стал объяснять, что будет иначе — немцы это хорошо знают и без него.

Из-под сапог капитана колючими брызгами вылетала каменная крошка, рождала неприятный звук, катилась вниз, на глаза наполз неприятный радужный: туман — наполз и не проходил, сколько его капитан не стирал с ресниц.

Он ругал себя, клял за то, что разрешил Дику пойти на встречу с парламентерами, при этом совершенно не думал о том, что было бы с ним, если б Дик не закрыл его от пуль… Превратился бы тогда капитан в одну большую дырку.

Горшков много смертей перевидал на фронте, самых разных, пришел к выводу, что глупых смертей не бывает, — всякие бывают: случайные, преднамеренные, тяжелые, легкие, на миру и в одиночестве, быстрые и затяжные, но только не глупые, он понимал, что смерть солдата на войне — это штука обязательная, предписанная судьбой, но никогда не подозревал, что смерть подчиненного бойца может так здорово задеть.

Гибель Дика задела больно, сильно — у Горшкова даже, кажется, на какое-то время остановилось сердце, невозможно стало не то чтобы дышать — даже держаться на ногах, вот ведь. Капитан карабкался по осыпи следом за Мустафой и Коняхиным, выплевывал изо рта горькую слюну, крутил головой, вытряхивая из ушей звон, стремясь захватить губами хотя бы немного свежего воздуха и морщился оттого, что это не получалось.

Господи, почему так несправедлива бывает судьба? Одним дает все, у других отбирает последнее…

Через несколько минут он догнал Коняхина с Мустафой, ухватился пальцами за ремень, которым был перепоясан Дик, приподнял чуть тело — все мужикам будет легче нести, пробормотал горестно:

— Ох, Дик!

На войне человек часто чувствует свою смерть, он словно бы видит ее издали, и если он, как ефрейтор Дик, сообщает о ней другому человеку, то надо сделать все, чтобы удержать его от каких-либо действий. Горшкову рассказывали, например, что летчики не берут на задание пилота, неожиданно увидевшего во сне свою смерть или получившего знак свыше в виде расколовшегося зеркальца… Предчувствие может обернуться острой тоской, похожей на крик, на внезапное отчаяние… Летчики это знают, потому и не берут в бой пилота, получившего «метку». Но то — летчики. А артиллеристы, пехотинцы, они что?

Вот и получается, как ни клади карты, он, капитан Горшков, сгубил Дика.

Красное обгорелое лицо Дика побледнело, сделалось желтым, но и восковой оттенок вскоре начал исчезать, это происходило на глазах — попавший когда-то в полыхающий подвал Дик — он спасал товарища, который должен был обуглиться, превратиться в пепел, — обрел в конце концов красную младенческую кожу, на которой мелкими белесыми точками проступили поры.

Быстрое преображение, — Дик словно бы становился иным человеком, совершенно чужим, незнакомым, такого Дика капитан не знал, и это обернулось тем, чем и должно было обернуться, — глухой, болезненной, как предчувствие смерти тоской. Капитан втянул сквозь зубы воздух, задержал его во рту, словно бы хотел погасить огонь, возникши в нем.

Сверху, через закраину дороги, через камни перемахнули несколько разведчиков, покатились по осыпи вниз, навстречу скорбной процессии, оттеснили от Дика капитана, подменили Мустафу и Коняхина, около тела встал еще один человек — Юзбеков, ухватился покрепче за ремень Дика… Процессия двинулась в гору проворнее. Горшков остановился, оглянулся.

Немцы двигались вниз поспешно, словно бы боялись потерять время, отведенное им капитаном. Оберст двигался проворнее всех.

Петронис это тоже засек. Удрученный, с виновато опущенной головой, он разгребал сапогами плывущую каменную крошку, поднимаясь следом за Горшковым. На душе у Пранаса было также муторно, как и у капитана: та же боль, те же горькие мысли, похожие на сдавленный крик. Горшков остановился — надо было подождать Пранаса.

Запыхавшийся Петронис прижал к груди руку, выкашлял что-то из себя.

— Сердце чего-то пошаливает, — пожаловался он.

— Рано еще, Пранас, — угрюмо пробормотал Горшков. — Сколько тебе лет?

— Да столько же, сколько и вам, товарищ капитан. Мы — одногодки. — Петронис улыбнулся неожиданно застенчиво.

— Мне тоже рано хвататься за сердце, Пранас. Хотя такие истории, как только что происшедшая с Диком, способны порвать на куски любое крепкое сердце. — Горшков поморщился, ему так же, как и Петронису, захотелось ухватиться рукой за свое сердце, и он потянулся пальцами, чтобы это сделать, но не сделал, опустил руку. — Эх, Дик, Дик! Вернемся в Россию, в первой же церкви отслужу за тебя молебен.

Горшков не выдержал, окорачивая себя, стиснул зубы.

У кого-то, кажется у Шолохова, Горшков вычитал, что в минуты горя у человека даже яркое солнце накрывается черным кругом, делается незрячим, темным и страшным.

Солнце, безмятежно висевшее над людьми, над скопищем техники, неожиданно потускнело, увяло и, чтобы не видеть того, что будет происходить, вообще удалилось за длинное, будто скирда соломы, кудрявое облако, землю накрыла такая же длинная огромная тень, краски разом лишились своей бодрящей яркости, — угрюмо, скудно сделалось в мире.

Это сколько же Горшков потерял людей за годы войны, за все это проклятое время, — можно ли сосчитать потери? Сосчитать-то можно, только есть вещи, которые счету не поддаются. Люди, которые попадали к Горшкову в разведку, — товар штучный, не конвейерный, таких людей природа производит мало, да потом, такой народ сызмальства готовит себя к разным испытаниям.

Как писал один классик, они, будучи малыми мальцами, жгут себя раскаленными гвоздями, чтобы привыкнуть к боли, босиком ходят по красным, только что из печи, угольям и битому стеклу, учатся глотать иголки и обрезки железной проволоки, есть лед в морозную пору и обходиться без воды в лютую жару — это только по части физической подготовки… А по части подготовки мозговой?

Хоть и не поддавались потери полковой разведки счету, а как-то, в перерыве между двумя бросками на ту сторону фронта, Горшков подсчитал, сколько же он потерял людей. Число потерь выглядело удручающе: зашкаливало за шестьдесят человек. Горшков сдавил ладонями виски и долго сидел неподвижно, перебирая каждого ушедшего в памяти… Старшина Охворостов — лучший добытчик языков, Игорь Довгялло, благородный парень, обращавшийся к пленным на «вы», шустрый Арсюха Коновалов, большой мастер что-нибудь где-нибудь спереть, он мог стащить из-под носа немецкого генерала секретную штабную карту, у него это всегда получалось, вчерашний школяр Валька Подоприворота, белорус Кузыка, вечный ефрейтор и неугомонный смехач Амурцев, которого хлебом не корми, дай только возможность над кем-нибудь пошутить… Шувалов — «красный граф» и кубанец Мануйленко, «комик» с Севера, уроженец коми-пермяцких краев, меткий охотник Торлопов и Коля Новак, в котором было намешано, как он сам рассказывал, шесть кровей… И так далее. За каждого из них, как за ефрейтора Дика, надо отслужить молебен.

Они ушли, а командир их, Иван Горшков, остался… Зачем, спрашивается, остался?

Искал на это ответа Горшков и не находил. С другой стороны, войну эту страшную кто-то же должен был довести до конца и дожить до победы, правда? Правда. Вот Горшкову и выпала эта доля — вытянул он из сотни коротких спичек одну длинную.

Горло ему сдавило что-то крепкое, недоброе, губы дергались сами по себе, Горшков пытался совладать с собою, но не мог — не получалось.

Он первым поднялся на закраину дороги, перевел дыхание, солнце, совсем недавно светившее радостно и ярко, не думало вылезать из-за облака, сделалось темно, как вечером…

Непонятно было, то ли дождь должен был пойти, то ли снег, то ли виноват дым, поднимающийся снизу, из городка, то ли вообще светопреставление должно было свершиться — ни весной, ни летом таких дней быть не должно.

Следом поднялся запыхавшийся Петронис с усталым видом и запавшими глазами, помял себе грудь, хотел что-то сказать, но промолчал.

Капитан в очередной раз глянул на часы, качнул головой удивленно — непривычна была дневная темнота, — позвал зычным голосом:

— Фильченко!

Фильченко не было видно — он находился у танкистов, пробовал договориться насчет снарядов, но танковые снаряды для его пушек не годились, — встал перед Горшковым, будто из-под земли вытаял, козырнул.

— Готовься, земляк, к стрельбе, — предупредил его капитан.

— У меня снарядов осталось ноль целых ноль десятых на каждый ствол.

— Вот все их по врагу и выпустим. — Капитан неожиданно нахохлился и добавил: — Если, конечно, немцы не поднимут на кирхе белый флаг.

— Поня-а-атно, — протянул Фильченко. — Ч-через сколько минут они должны поднять флаг?

— Осталось семь минут. — Горшков поморщился болезненно — не мог себе простить потерю Дика: ну зачем взял его с собой?

Фильченко словно бы взнялся, вскинулся над самим собою, сделался выше ростом, — с длинными ногами, длинными руками, стал походить на некое диковинное дерево, — прокричал звонко:

— Публика-а! Приготовиться к стрельбе!

И слева и справа послышалось металлическое клацанье, лязг — расчеты загоняли в стволы последние снаряды. Фильченко пробежался глазами по орудиям и доложил капитану:

— К стрельбе готовы!

Горшков наклонил голову, расстегнул воротник: что-то мешало ему дышать.

— Хорошо, Фильченко, — ткнулся подбородком в грудь, в орден с облупившейся эмалью — задело по скользящей пулей, облупился орден, надо бы его сменить, но пока не получается, не до этого, выпрямился, глянул вниз: ну что там, в городке? Есть белый флаг или нет?

Белого флага не было — рано еще.

— Товарищ капитан, — услышал Горшков за своей спиной тихий голос, обернулся, увидел темное лицо Мустафы с угрюмо скосившимися выгоревшими бровями.

— Ну?

— С Диком как поступим, товарищ капитан? — Мустафа отер тыльной стороной ладони пот, на зубах у него что-то захрустело — песок, наверное. — Что делать?

— Как что делать? Дика повезем в Прагу, оттуда попробуем отправить его домой, в Москву, если не удастся — похороним в Праге, вместе с ребятами нашими. — Горшков огляделся. — Чего ему одному тут лежать? Не по-христиански это. Так что… — Капитан вновь посмотрел на часы. — У немцев до критической отметки остается еще четыре минуты… Четыре! — Он стукнул ногтем по стеклу часов. — Дика завернуть в плащ-палатку и — в «додж». Выполняй, Мустафа! — Выпрямился, расправил складки под ремнем. — Фильченко, ноль целых ноль десятых снаряда на ствол — это не ответ. Сколько там у тебя осталось в реальности?

— Три залпа сделаем.

— Это хорошо, приготовься к стрельбе. Осталось три минуты.

Земляк к стрельбе был готов, натянул пилотку поплотнее, чтобы волна, рожденная выстрелами, не сорвала ее.

— Две минуты… — сказал Горшков и также поправил на голове пилотку, вгляделся в дымную пустоту, курящуюся под ногами.

Городская кирха была видна без всяких биноклей — далекая, растекающаяся в клубах, с острым шпилем, устремляющимся в небо… Не хотят фрицы сдаться по-хорошему… ну что ж, пусть в таком разе пеняют на себя. Лицо у Горшкова потяжелело, сделалось замкнутым.

— Одна минута, — проговорил он — капитан умел считать минуты точно, ошибался редко. — Ну что ж…

Шансов выбраться из городка у немцев было немного — и въезд и выезд были закупорены плотно, на разборку танками понадобится не менее двух часов, если не больше… Капитан уже приготовился подать сигнал Фильченко, как кто-то закричал по-ребячьи азартно:

— Флаг на кирхе!

В следующее мгновение капитан и сам увидел этот флаг — крохотный светлый лепесток, возникший в дыму и тут же исчезнувший; впрочем, он возник снова, поспешно пополз вверх, затрепыхался на слабом ветру, пытающемся разогнать клочья дыма.

Капитан вздохнул — на душе отлегло, ведь неведомо еще, как сложилось бы все, если бы полторы дивизии полезли в гору — от колонны горшковской остались бы одни колеса да пуговицы от гимнастерок: полторы дивизии хорошо умеющих воевать немцев — это полторы дивизии.

— Пранас, не спускай глаз с фрицев, — наказал капитан переводчику, отошел к «виллису», сел на свое «нагретое» место. Хорошо, когда с души сваливается камень, и вообще хорошо, когда все хорошо кончается. Э-эх, с каким бы удовольствием Горшков опрокинул бы в себя сейчас стакан водки. Даже закусывать бы не стал.

Верно говорят, что водка снимает с человека напряжение, успокаивает нервы, солдат, принявший наркомовскую норму, становится смелее. Покойный Дик звал водку «жидким хлебом». Очень милое это дело — «жидкий хлеб» России. Горшков не выдержал, вздохнул зажато.

Через борт «виллиса» перемахнул Мустафа: его дело — находиться рядом с капитаном.

— Ну чего, Дика пристроили?

— В лучшем виде… Жаль Дика.

— Где твоя фляжка, Мустафа?

— Находится на самом видном месте… Но никто ее не видит.

— Как так?

— Прятать надо уметь, товарищ капитан. — Ординарец сделал несколько фокуснических пассов и через мгновение у него в руке оказалась фляжка, он взболтнул ее и отдал капитану. Гошков отвинтил пробку, приложился к горлышку.

Водка хоть и была теплой, пить такую — только морщиться, но тем не менее на лице капитана не появилось ни одной морщинки, «жидкий хлеб» растекся по жилам, разогрел капитана, он взбодренно выпрямился.

— Спасибо, Мустафа. — Горшков вернул фляжку ординарцу. — Готовься принимать капитуляцию.

Щеки на лице Мустафы расплылись широко, глаза превратились в щелки, он выбил в кулак булькающий смех, похожий на кашель, потом не удержался, лихо притиснул руку к пилотке:

— Всегда готов! — Добавил с прежним булькающим смешком: — Как пионервожатый в младших классах.

Горшков проверил воротник гимнастерки, поправил портупею и выпрыгнул из «виллиса».

Дыма в городке стало меньше, горящую технику немцы засыпали песком — брали его из больших железных кубов, выставленных вдоль длинной, дугою согнутой улицы, у бровок тротуара, кубы были выставлены специально, чтобы тушить горящие после бомбежек дома. Белый флаг был виден хорошо, без всякой оптики, он буквально светился на темном фоне, и это понравилось Горшкову.

Тем временем радист пробовал связаться по-своему «беспроволочному телеграфу» со штабом полка, но не тут-то было: хоть и невысоки были Рудные горы, а камня кругом наворочено много — не пробиться, в наушниках раздавался только хрип пространства, и все — ни одного внятного слова радист так и не услышал.

— Связи со штабом полка нет, — доложил он капитану.

— Связь должна быть, — жестким тоном проговорил Горшков, — обязательно должна. Если не с полком, то с дивизией. Пробивайся!

Радист — потный, веснушчатый, в пилотке, перевернутой звездочкой назад, приложил палец ко лбу, затем глянул вверх, на макушку скошенного, с обшелушившимися боками каменного утеса и глубокомысленно проговорил:

— А что, если я заберусь на этот пупырь, а? Вдруг там связь будет?

— Действуй! — одобрил его капитан, оценивающе скосил взгляд на утес: ведь если радисту удастся оттуда связаться со штабом, то Горшкову тоже придется карабкаться туда, в небеса.

Недолго думая радист нацепил рацию себе на плечи и забухал сапогами к каменной расщелине, по которой было удобнее всего карабкаться на пупырь. По дороге радист остановился — он словно бы прочитал мысли Горшкова, — зацепился рукой за выступ, развернулся:

— Товарищ капитан, если будет связь, вам придется сюда забираться…

Капитан только рукой махнул:

— Ничего, сержант, это я выдержу. Главное, чтобы связь была.

Сержант кивнул и полез дальше, осыпая сапогами и без того облупленные, здорово полысевшие бока каменного пупыря, помогая себе уханьем, короткими вскриками, пыхтением. Хоть и не лазил радист никогда в горы, об альпинизме только слышал, а пупырь он одолел — через некоторое время выпрямился на макушке замшелого утеса и горделиво взметнул над собой кулак:

— Знай наших!

Аппаратуру свою радист наладил быстро, вскоре стало слышно, как он монотонно, на одной ноте, бубнит в пятак ларингофона, вызывая штаб.

— Товарищ капитан, — похвал Горшкова Мустафа, — внизу немцы опять белым флагом размахивают. Похоже, к нам снова парламентеры целятся.

— Пусть целятся, эта штука — невредная. — Капитан даже бинокля не попросил, чтобы глянуть на город, на парламентеров; на черный дым, висящий над полыхающим горючим, который начал редеть, плыл теперь не густыми сплошными космами, а охапками, с интервалами, — поинтересовался у переводчика: — Пранас, ну что скажешь?

— Парламентеры пока еще не вышли из городка.

— Не спешат, значит. — На лице капитана появилась жесткая, какая-то чужая улыбка, в следующий миг он согнал ее, в глазах возникла тревога, ее сменила озабоченность, но потом не стало и озабоченности. — Ну а мы тем более не будем спешить, — сказал он и задрал голову, глядя на пупырь: как там сержант с рацией?

Сержант продолжал монотонно бубнить в эбонитовый черный пятак ларингофона, который держал перед собой, как дама обычно держит зеркальце — с откляченным мизинцем, — горбился, будто старик, накрывая своим телом рацию, вдруг он обрадованно выпрямился и прокричал звучно — голос у него восстановился, словно у командира пионерского отряда, гордо вышагивающего перед школьным строем:

— Й-йесть связь!

Капитан поспешно развернулся и, молодо разбрызгивая сапогами каменную крошку, полез на макушку пупыря, к радисту, — лез долго, запыхался, почти выдохся, гимнастерка его сделалась темной от пота, даже пилотка и та стала мокрой и соленой, дважды чуть не сорвался и не покатился вниз, но все же удержался… Когда поднялся на макушку пупыря, его встретила виноватая, очень раздосадованная улыбка сержанта.

— Связь оборвалась, — сказал он, сожалеюще развел крупные, испачканные глиной руки. — Горы…

— Налаживайте связь, — Горшков кулаком опечатал воздух, — кровь из носу, но связь должна быть.

Он присел на камень, спиной, лопатками оперся о другой камень, выбил изо рта неприятно тягучую, какую-то горячую слюну, с надсаженным хрипом отдышался.

— Шестнадцатый, шестнадцатый… Шестнадцатый, — тускло, механически выдавливая из себя слова, забубнил радист, — шестнадцатый…

«Шестнадцатый» — это был позывной штаба полка.

— Давай-ка, друг, переключайся на дивизию, — надорванно просипел Горшков, — в дивизии радио помощнее.

— Шестой, шестой, шестой… — послушно начал вызывать радист. Через несколько минут вскинулся возбужденно: — Й-йесть шестой! Ответил.

— Ну-ка, друг, передай-ка мне свой матюгальник. — Горшков протянул руку, сержант сунул ему в пальцы эбонитовый пятак переговорного устройства.

— Шестой, это тридцать второй. — Капитан откашлялся, выбил из глотки хрип, повторил свой позывной: — Это тридцать второй.

— Тридцать второй, это не шестой, это первый, — услышал он далекий, искаженный горами и грозой, вставшей на пути волн, голос, подтянулся невольно: капитан хорошо знал, что первый — это позывной самого командира дивизии, генерала Егорова.

— Извините, товарищ первый, — виновато проговорил Горшков, — не узнал.

— А ты и не обязан узнавать меня по голосу, сынок. Чего там у тебя произошло? — Последние слова генерала заглушил шумовой обвал, будто с недалекой каменной макушки свалилась лавина. Через несколько секунд шум исчез.

— Итак, что произошло? — вновь спросил генерал.

Горшков коротко, стараясь не растекаться «мысию по древу», объяснил. Генерал не выдержал, присвистнул лихо, как мальчишка.

— Сколько, говоришь, фрицев там скопилось? — В голосе его появились неверящие нотки.

— Полторы дивизии плюс отдельный танковый полк… Плюс еще разные сопутствующие службы. В общем, полная коробочка, товарищ первый… Что делать?

— Как что? Принимать капитуляцию. Пересчитать оружие, технику, выделить человек тридцать охраны и ждать представителей из штаба дивизии.

— Если долго буду ждать, отклонюсь от графика, товарищ первый.

— А вот этого тебе, сынок, никто не позволит. И мне никто не позволит.

— Вас понял, товарищ первый, — неожиданно повеселевшим голосом произнес Горшков — он теперь знал, за что придется отвечать, а за что нет, отер влажной пилоткой лицо.

— Действуй, сынок! Конец связи, — пророкотал на прощание генерал, и голос его вновь накрыл шумовой шквал.

— Посиди пока здесь, — попросил Горшков радиста, — подежурь. Мало ли чего… Вдруг снова понадобится первый? — Горшков натянул пилотку на макушку, затем залихватски сбил ее набок и, мелко перебирая ногами, почти покатился вниз: парламентеры с белым флагом уже достигли кромки дороги, осталось метров сто всего.

Он перемахнул через расколотый пополам рыжеватый камень, огромным гнилым зубом выступающий из плоти пупыря, въехал сапогами в осыпь, стекающую по косой ложбине вниз, оскользнулся и чуть не сел на задницу, но не сел, удержался на ногах, проехал на сапогах метров пять и уперся в следующий зуб — такой же гнилой. Может быть, даже более гнилой, чем первый, тот был расколот только надвое, а этот — на несколько частей… Горшков уперся в зуб одной ногой и перевел дыхание.

Отсюда горная долина, украшенная нарядными домиками, была видна очень хорошо, можно было даже рассмотреть багровые крыши домов, закатившихся за пологий каменный увал, — с дороги их не было видно.

Черный вонючий бензин, предназначенный для танков, — непонятно, почему и как желтоватая, приятно пахнущая искусственная жидкость могла рождать такой густой, аспидно-удушливый дым, — уже пожижел совсем и был готов уступить место голубовато-сизой глубине пространства.

Казалось бы, ни Горшкову, ни артиллеристу Фильченко с его бойцами совсем не было дела до этого крошечного картинного городка — совершенно чужого, находящегося на земле врага, — но вот ведь как: стреляли они точечно, очень прицельно, на пределе меткости, чтобы случайно не проломить жилую крышу, не снести какой-нибудь игрушечный коробок, не поднять в воздух небольшой домашний сад, в котором начали кудрявиться здешние яблоньки с завязью белых сладких цветов, — почему они делали все это, почему старались сберечь чужое добро, зачем?

Ведь фашисты на землях, которые оккупировали, вели себя совершенно иначе, полагая, что чем больше они истопчут, уничтожат, изгадят, изломают имущества, тем будет лучше, тем покорнее станут люди (хотя произошло все наоборот — люди не покорились). Почему бы так не вести себя и Горшкову со своими бойцами?

Нет, внутри возникало что-то несогласное, сердце начинало протестующе сильно бухать в висках, оглушать своим звоном, рождать боль, и Горшков отступался от самого себя.

Он перепрыгнул через второй зуб и вновь с шумом и щелканьем отлетающих в сторону каменных осколков поехал по осыпи вниз, по пути оттолкнулся от ноздреватого выступа, на котором выросла длинная борода из посекшегося серебристого мха, проехал еще несколько метров и остановился вновь. Надо было перевести дыхание. Спускаться с пупыря оказалось сложнее, чем подниматься на него.

Отсюда немецкие парламентеры были видны, будто на ладони, они находились уже совсем недалеко от кромки дороги, осталось сделать последний бросок, но чем выше они поднимались, тем медленнее становился их шаг.

Собственно, это и не ходьба была, а карабканье на ползущую вниз, постоянно обваливающуюся гору, немцы спотыкались, смешно складывались вдвое, чтобы не упасть, широко распахивали рты, стараясь захватить хотя бы немного свежего воздуха, хватались пальцами за камни, помогая себе, размахивали руками — тяжело доставался им путь наверх.

— Это еще цветочки, — хмыкнул Горшков, — ягодки будут впереди.

На этот раз делегацию немцев возглавлял генерал. Он, усталый, надломленный, двигался последним — замыкая делегацию, деловито одолевающую осыпь, отставал генерал безнадежно и — что совершенно недопустимо для офицеров вермахта — был, кажется, брошен всеми, словно был виноват в поражении Германии в войне.

Судя по растерянному, плоско расплывающемуся лицу, генерал совершенно не ожидал, что его подчиненные поведут себя так, — не дожидаясь начальства, напористо рванут вперед, оскользаясь в потоках рыжеватой твердой крошки, бессильно вскрикивая, размахивая руками, толкаясь и хаотично шарахаясь то в одну сторону, то в другую.

«Наверное, так и должны вести себя солдаты, сдающиеся в плен, — невольно подумал Горшков. — Это беспорядочная масса, напрочь потерявшая управление. Они перестали управлять не только собою, не только над собою потеряли власть, они утратили ум, способность видеть ориентиры, линию горизонта, избавились от всех солдатских качеств. Впрочем, не все, думаю, сделали это добровольно… Увы».

Горшков оттолкнулся ладонями от шелушащегося каменного выступа и снова зашлепал сапогами по мелкой, противно шуршащей, стреляющей осколками осыпи, устремляясь вниз, к орудиям, у которых стоял Фильченко и встревоженно поглядывал на капитана.

А чего, собственно, тревожиться-то, это пусть фрицы тревожатся и осматривают себя со всех сторон да принюхиваются друг к дружке — не попахивает ли от них, и не протерлась ли где-нибудь на заднице ткань, и нет ли на коленях дырок, в которые проглядывает голое розовое тело?

Горшков одолел осыпь, поправил на голове пилотку, подтянул ремень.

— Ну что, земеля, как у меня вид?

— На пять баллов. — Фильченко показал капитану большой палец, потом кивнул утверждающе, потыкал рогулькой с откляченным пальцем воздух. — Вид гораздо лучше, чем у их генерала.

В ответ капитан довольно хмыкнул — понял, мол, — подошел к закраине дороги. Немцы находились совсем рядом — потные, заморенные, со злыми, побуревшими от напряжения лицами. Внутри у Горшкова невольно возникло что-то торжествующее. «В сорок первом, сорок втором годах эти гады выглядели совсем не так, — отметил он удовлетворенно, — и мнилось ли тебе, друг любезный, в лихом сорок первом году, что ты, рядовой командир, будешь в сорок пятом принимать капитуляцию у немецкого генерала?» Не мнилось. И вообще, в сорок первом он совсем не знал, останется в живых или нет?

Все могло быть.

Небо неожиданно подернулось нежной розовой кисеей, — произошло это быстро, в несколько минут, в горах вообще все превращения происходят стремительно, на глазах, — и из красочного воздушного полога посыпался мелкий, как пыль, дождь, освежил горы бодрящей влагой. Холодный ветер, иногда накрывающий колонну, разбойно сверзавшийся на людей сверху, рождавший колючую сыпь на щеках, исчез — дождь, похоже, и его втоптал в землю, откуда-то потянуло теплом — ну, словно бы где-то в глуби земной затопилась невидимая печка, решила обогреть людей.

Из-под груд каменной крошки, заблестевших лаково, поплыли грязные рыжеватые струи, устремились на немцев, те не выдержали, перешли на бег и через несколько минут уже выскочили на дорогу. Их немедленно окружили бойцы.

Смешно выглядел генерал, растерявший всякую чопорность, он топал сапогами по каменной плите, как простой смертный, разбрызгивал мокрую крошку и ругался по-немецки. Горшков с иронией поглядывал на него. Это была ирония победителя. Горшков мог себе это позволить.

Оттопавшись, ударив напоследок каблуком о каблук, генерал надменно вскинул голову, начал было оглядываться, но в тот же миг столкнулся своими бесцветными, словно бы выгоревшими глазами со взглядом Горшкова — и будто бы с лету всадился во что-то твердое, поежился по-стариковски устало, надломленно — да, он быстро растерял весь свой форс, этот боевой немецкий генерал.

Кто знает, но вполне возможно, что генерал сейчас жалел и самого себя, и годы, так бездарно истраченные на Гитлера, и прошлое свое профуканное — не удалось ему победить русского Ивана… Не думал он, что русский Иван встретит его таким жестким, ненавидящим взглядом — все в этом взгляде обозначилось, все было сказано. Генерал пошарил пальцами в кармане своих форсистых брюк, нашел аккуратно сложенный, пахнущий хорошим одеколоном платок и отер лицо.

Надо было начинать переговоры с русскими, хотя генерал этого очень не хотел, худое, чисто выскобленное бритвой лицо его расстроенно удлинилось, рот сморщился печально, и не будь этот гитлеровец врагом, Горшков пожалел бы его.

Если генерал и собирался вести с ним переговоры, то Горшков и не думал этого делать: фрицы должны были выполнить всего одно условие, без всяких переговоров, — сложить свое оружие, вплоть до перочинных ножиков, на центральной площади городка, перед кирхой, сами же выстроиться по ту сторону каменного гребня, в низине, и ждать приезда из Бад-Шандау строгого конвоя либо мощных «студебеккеров»… Куда им двигаться дальше — решат в штабе, может, повезут совсем не в Бад-Шандау, а в другую сторону, к какой-нибудь станции, там — на колеса и эшелоном, допустим, в Польшу — восстанавливать порушенное хозяйство, либо еще дальше. Например, шахты Донбасса ждут не дождутся рабочих рук. Горшков даже развеселился, представив себе немецкого генерала в потертой шахтерской спецовке.

А генерал сложил платок в несколько сгибов, выпрямился, в сторону Горшкова он старался не смотреть, и произнес тихим, но настойчивым голосом:

— Я готов к переговорам.

Горшков произнес всего лишь одно слово — назвал имя переводчика, — будто команду подал:

— Пранас!

— Никаких переговоров не будет, — сказал генералу Пранас Петронис, — условие одно и только одно: безоговорочная сдача. Если на это не согласитесь, то подлежите полному уничтожению.

На лице генерала нервно задергалась какая-то мышца, рот сжался в твердую прямую линию, и генерал стал походить на мумию. Не знали ни Горшков, ни Петронис, что генерал этот получил рекомендацию от самого Деница, занявшего пост фюрера, — пробиваться к американцам и оружие сдавать только им.

Когда генерал спросил у Деница, что все это значит, тот запнулся на секунду, а потом ответил открытым текстом, не боясь, что кто-то его подслушает: англичане с американцами пришли к единому выводу, что оружие это понадобится немцам завтра, чтобы послезавтра бороться с русскими.

Так что, сдавая оружие русским, генерал нарушал приказ Деница, потому и задергалось его лицо, и отвердели, сделавшись деревянными губы.

А с другой стороны, война проиграна, главное сейчас — сохранить людям жизнь.

— Хорошо, — наконец нарушил молчание и разлепил губы генерал, — я подпишу протокол.

Вскинул голову капитан, сощурил глаза, пробежался взглядом по неровным горным макушкам, словно бы пересчитал их, не задержался ни на одной — ничего интересного там не было, — и произнес тихо, спокойно, ровно бы для самого себя:

— Никакого протокола мы составлять не будем, протокол составят другие люди, скорее всего, командир нашей дивизии генерал Егоров. Это произойдет через два часа. Оружие же надо сдать сейчас, немедленно. — Горшков звонко стукнул ногтем по стеклу часов, повторил, словно бы удивляясь тому, почему генерал не понимает таких простых вещей: — Немедленно!

Выждав немного, Горшков повернулся к стоявшему неподалеку командиру артиллеристов Фильченко и рявкнул громовым голосом:

— Заряжай!

Фильченко лихо шибанул друг о дружку каблуками разбитых сапог:

— Йе-есть зар-ряжать!

Пушки уже были заряжены — последними снарядами, — но по приказу Фильченко командиры двух ближайших расчетов открыли затворы и из стволов медленно вылезли тяжелые латунные тела снарядов, покрытые мелкими зеленоватыми разводами окиси. Очень устрашающее было зрелище. Как это сделали пушкари, только им это и было известно.

Один из артиллеристов нырнул под ствол пушки, извлек промасленную тряпку — на тряпку пошла форменная немецкая рубашка, содранная с какого-то немецкого унтера, — и спешно протер ею корпуса снарядов, сами гильзы, — и снаряды засияли, как новенькие.

— Но ведь по международным правилам положено оставлять протокол… — уныло затянул генерал.

— А мне международные правила неведомы, — обрезал его Горшков, обрезал специально, чтобы генерал помнил не только сорок первый год, когда «прусские били русских», но и год сорок пятый.

— Очень жаль, — промямлил генерал подавленно.

— Повторяю: сбор вверенных вам людей на площади перед ратушей. Все оружие сложить там!

— Позвольте офицерам оставить пистолеты и кортики, — сморщившись, попросил генерал.

— Никаких пистолетов! — резко рубанул рукою воздух Горшков и вновь подал команду, которую уже подавал: — Заряжай!

— Заряжай! — продублировал выкрик капитана Фильченко, качнулся на неровных, криво растущих стеблях ног — он понял игру, которую вел капитан, и поддерживал ее.

Наводчики дружно клацнули затворами орудий.

— Орудие к стрельбе готовы! — громко доложил Фильченко, снова качнулся в одну сторону, в другую, капитан даже подумал чуть ли не вслух: он что, на ногах не держится, младший лейтенант Фильченко?

Петронис неторопливо перевел команды на немецкий, — переводчика-власовца, который приходил в первый раз, уже не было, — у генерала даже лицо вытянулось, сделалось лошадиным каким-то, нижняя губа невольно обвисла.

— А кортики… — задумчиво произнес Горшков и отер подошву сапога о край камня, — кортики… — Вспомнил, что хотел отобрать даже перочинные ножи. — Что ж, тут мы пойдем вам навстречу — кортики разрешаю оставить.

Генерал благодарно прижал к груди сухую, словно бы выжаренную руку:

— Герр офицер, данке шен! Вопрос о чести для нас очень важен. Если бы вы отняли кортики, то выход у нас оставался только один — стреляться.

— Стреляться не надо, — милостиво махнул ладонью Горшков, — рано еще стреляться, герр генерал.

В ответ генерал козырнул и, развернувшись, перешагнул через закраину дороги, съехал по осыпи метра на три вниз и остановился. Делегация его на этот раз была покорной, послушно двинулась следом, также остановилась и, пока генерал не зашагал неуклюже дальше, размахивая руками и кренясь вбок, не сделала ни одного движения, словно бы боясь гнева своего сухопарого шефа.

Проводив немцев ничего не выражающим взглядом — устал от них, — Горшков сожалеюще вздохнул: придется часть людей с машинами оставить в этом городке охранять ораву растерянных фрицев. Хорошо, что хоть в штаны они еще не наложили, не то дышать в здешних горах было бы нечем.

— Мустафа! — позвал он требовательно. А Мустафу и звать не надо было, он находился рядом. — Пригласи-ка ко мне капитана, начальника передвижной мастерской.

— Это тот самый капитан, у которого железные зубы? — Мустафа не сразу сообразил, о ком идет речь.

— Мустафа-а, — укоризненно протянул Горшков. — Чего ж ты рыбу режешь столовым ножом?

— А что, нельзя, товарищ капитан?

— Для рыбы существуют специальные ножи.

Вид у капитана Елькова был сонный. Когда не было работы, передвижная мастерская предпочитала отдыхать, а лучше отдыха, чем поза «б» (определение самого капитана), когда человек, накрывшись пилоткой, часика полтора посвистит носом и посмотрит во сне какие-нибудь картинки (кино на фронте все равно не показывают), не бывает, как известно. Вот и капитан Ельков, несмотря на артиллерийскую стрельбу, не стал нарушать традицию.

— Петр Иванович, — как можно мягче произнес Горшков, поправил на Елькове перекосившуюся портупею, — сейчас немцы будут сдавать оружие. Мы его примем, — по счету, стволы осмотреть не сможем никак — не позволяет время, мы должны уйти на Прагу. А вы, Петр Иванович, останетесь со своими людьми здесь, на приемке…

— Дак… — дернулся было Ельков, но Горшков надавил ему ладонью на плечо, осадил:

— Так надо, Петр Иванович. Будете ждать приезда наших. Другого выхода у нас нет. Вопрос согласован с генералом Егоровым.

— У меня же свое начальство есть, товарищ капитан.

— Понимаю. Потому и говорю, что вопрос согласован с генералом Егоровым. — Капитан снова поправил портупею на Елькове, вид у начальника передвижной мастерской был, конечно, совершенно «штрюцкий», который не в состоянии исправить ни одна военная академия, ни одна муштра. А может, оно и хорошо, что Ельков такой невоенный — ведь все уже, Гитлера завалили, завтра в его могилу будет вбит осиновый кол, чтобы фюрер никогда не смог подняться, его забудут, и наступит время штатских людей. Время Елькова.

— Жалко. — Ельков поморщился. — Мне так хотелось побывать в Праге.

— Петр Иванович, вы там будете. Только чуть позже нас. С разницей в несколько часов. Но если танки и пушки нашей колонны не придут в назначенное время, если я не доложусь о прибытии, меня отдадут под трибунал.

Ельков шумно вздохнул, вяло пошевелил пальцами, поправляя портупею, которую только что поправил Горшков.

— Ладно. На войне я привык к несправедливым решениям. Мне уже даже и обидно не делается.

— Вот и добро, Петр Иванович. А пока готовьтесь принимать трофеи.

Перед тем как уйти с разведчиками в городок, Горшков тщательно проинструктировал земляка:

— Фильченко, сигналом отбоя будет зеленая ракета. Пока я не дам ее, пушки и минометы держи в состоянии «товсь!». Немцев много, сам видишь. Всякое может случиться.

— Понял, товарищ капитан, — сдержанно проговорил Фильченко.

— Если же я дам красную ракету, стреляй по направлению ракеты. Да ты и сам все увидишь в бинокль, Фильченко. Не первый ведь год замужем, да? Все усвоил, земляк?

— Все.

Лейтенанту-танкисту, юному белобрысому пареньку, оставшемуся на дороге вместо Пищенко, Горшков сказал:

— Сажай моих разведчиков на броню, идем по дороге вниз, к границе городка.

— Идем всеми машинами?

— Всеми.

Лейтенант лихо козырнул и помчался к своему танку.

Передача пленными оружия много времени не заняла и произошла без осложнений. Один немецкий офицер застрелился — не захотел швырять в общую кучу свой наградной «вальтер», подаренный ему лично Клейстом, — вот единственная потеря той капитуляции. Гораздо больше потерь осталось после стрельбы семидесятишестимиллиметровок Фильченко — снаряды, пущенные умелой рукой, людей не жалели, плоть кромсали в клочья, рвали не только плоть — рвали каленый металл. Эти потери еще предстояло подсчитать.

Въезд в городок, заваленный покореженной техникой, разобрали довольно быстро, на выезд потратили чуть больше времени, дорогу заклинил перевернувшийся штабной танк, который зарылся в землю корпусом по самые гусеницы — ни сдвинуть его, ни поднять, он сделался такой же плотью гор, как и здешние скалы, срубленная башня танка валялась, будто гигантская каска, в пяти метрах от машины.

В конце концов справились и с обезглавленным танком — его подцепили тросами сразу три «тридцатьчетверки» (опасное мероприятие, но капитан Пищенко его осилил) и, выворачивая из земли камни, куски асфальта, ржавые железки, гнившие тут еще с поры крестоносцев, отволокли на пятнадцать метров в сторону, в плоский каменный ложок и оставили там — пусть гниет вместе со старым железом.

Дорога на Прагу была открыта.

Горшков уселся в головной «виллис» и, глянув на длинную, подавленно шевелящуюся людскую кишку — это немцы выстроились в колонну, чтобы проследовать за увал, в долинку, отведенную им для «отдыха», были они тихие, как куры, сами себе неприятные, не говоря уже о Горшкове с разведчиками, — подал водителю команду, которую тот ждал:

— Трогай!

В третьем от головы «додже» следовал в Прагу ефрейтор Дик, с головою накрытый плащ-палаткой, словно бы ему было холодно, зуб на зуб не попадал, но ефрейтор был тихий-тихий и зубами не стучал.

…Похоронили Дика в Праге, — в Москву, как хотел Горшков, тело отправить не удалось, — на Ольшанском кладбище, там, где и поныне лежат наши ребята, сложившие голову за чешскую столицу; лежат там, кроме Дика, и другие разведчики, целых пять человек. Среди них — сержант Коняхин, несостоявшийся завхоз разведгруппы и рядовой Юзбеков. Лежит там и младший лейтенант Фильченко.

Когда Горшков начинает вспоминать о них, лицо его обязательно делается скорбным, а губы начинают предательски дрожать…

Солнечные часы

Отправившись в очередной раз к солнечным часам, Борисов на тропке, выводящей к пятачку, где была установлена размеченная делениями-рисками фанерка, обнаружил мертвую девушку. Она не дошла до часов буквально десять метров, присела на закраину сугроба, чтобы перевести дыхание — дыхание перевела, а дальше совладать с собою не смогла и завалилась набок, ткнулась головою в снег, замерзла. Смерть в блокадном Питере — штука обычная.

Покачиваясь из стороны в сторону, втыкаясь локтями в высокую стенку прохода, прорубленного в сугробах, Борисов вышел на пятачок, обрамленный старыми тихими деревьями. Возможно, этим деревьям после лютых нынешних морозов уже и не жить — из-под инея видна лопнувшая, словно бы по косой простреленная кора, в ломины высовывается белая стеклистая ткань, сучья обвисли, омертвели. Борисов окутался мелким паром, мигом превратившимся в звонкий иней, — подошел к девушке, попытался перевернуть ее. Даже сквозь ткань пальто ощущалось, какие у нее худые детские плечи, костлявые лопатки, и Борисов, который немало повидал смертей в эту страшную зиму, ощутил внутри далекую сосущую боль.

Понимая, что слова тут лишние — да и что сделаешь словами-то, — Борисов напрягся, переворачивая девушку, закашлялся, но так ничего и не смог сделать — голова девушки вмерзла в снег. А вот тело — странное дело, Борисов никогда с таким не сталкивался — гнулось.

Обычно, если человек умирает на морозе, холод в ту же секунду обращает его в камень, в дерево — разве что только кожа не слезает с несчастного, тело делается настоящей колодой, хоть рубанком стругай, — а здесь гнется. Может, эта девушка в толстом мужском пальто умерла совсем недавно? Но тогда бы голова не вмерзла в снег.

Сквозь сжатые зубы, чтобы не обморозить глотку, Борисов всосал в себя воздух, подержал его во рту, словно чай, потом трудно и громко проглотил. Борисов считал себя человеком решительным, поэтому предпочитал больше действовать и меньше рассуждать. Надо было действовать.

Он попробовал подсунуть под голову девушки пальцы, вытянуть ее из снега, но снег был плотным, сталистым, его брать можно было только газовой сваркой либо крушить ломом, голыми пальцами не возьмешь, засипел, окутываясь ломким сыпучим паром, попытался пробить снег руками, но снова потерпел поражение — ноздреватый крутой сугроб был сильнее его.

От отца своего Борисов слышал, что в жилах их рода течет смешанная кровь. И чем ее только не разбавляли, чего только в ней не набралось — в их семейном племени были и быстрые, схожие со стремительными тенями, которые отбрасывают летящие звезды, цыганки, и задумчивые армяне, приехавшие в Питер из древней Зангезурии и занявшиеся здесь просветительством, книгопечатанием и развитием изобразительного искусства — с ними род Борисовых перекрещивался дважды, затесался даже узкоглазый бурят, путешествующий зимой на лыжах, подбитых рыбьей шкурой, — все понемногу оставили свое. От одних Борисову достались в наследство спокойствие и умение сосредоточится, от других взрывчатость, от третьих умение читать чужие мысли, от четвертых доброта, от пятых выносливость, твердость — если уж намечал цель, то обязательно достигал ее, чего бы это ни стоило…

Неверно говорят, что человек рождается голеньким, без своего рисунка и своего характера — все это он потом приобретает в жизни, закаляет себя либо, напротив, выдерживает в тепличной водице, в парниковой духоте. Человек уже рождается с готовым характером, и перед ним стоит иная задача — не сломать либо, наоборот, сломать этот характер…

Подняв руку, Борисов ударил в снег локтем. С первого раза не пробил. Со второго тоже. Тогда он начал настойчиво колотить в твердую сталистую корку сугроба сгибом локтя, прикладывался рукой, кулаком, дышал слабо, надорванно, всасывал в себя засиненный воздух, выдерживал его во рту, потом глотал.

Раза два он задевал локтем за голову девушки и морщился от боли — не ей было больно, а ему, и это вызывало у Борисова неожиданные слезы, тут же примерзающие к векам. Вздохнул удовлетворенно и сник, когда пробил снег и освободил голову девушки — странно невесомую, словно бы высохшую, — видно было, что девушка долго не ела, держалась на последнем дыхании… Пальцами Борисов выскреб снег из ее глазниц, поморщился от мысли, что девушка все-таки мертва, раз снег не тает, но он был убежден, нутром своим, мозгом, костями чувствовал, что она еще жива, раздраженно помотал головой, сопротивляясь слабости и голоду, поднялся на ноги — нужно было идти.

Качнулся, теряя равновесие, завалился боком в сугроб, застонал со сжатыми зубами — так он не только девушку не спасет, но и себя погубит. Жалобно, просяще сгорбился — почудилось, что в темном, прорубленном сквозь сугроб проходе кто-то показался, во всяком случае, там раздался пронзительно-стекольный визг снега под подошвами, но проход был пуст, видать, человек нырнул в боковой лаз, ведущий к низкому, с нарядной голубой крышей дому, на которой почему-то не задерживался снег. Эта крыша каждый раз вызывала у Борисова ощущение досады, чего-то недоброго, была бы его воля, он снес бы ее топором — слишком уж праздничной, рождественски радостной она была, словно торт, украшенный цветными завитками масла — ох как эта праздничность и тортовое легкомыслие не соответствовали тому, что сейчас происходило в блокадном городе!

Значит, рассчитывать на помощь не приходится, надо справляться самому. Он перевернулся на живот, уперся обеими руками в сугроб, выгнулся, с хрипом выпуская воздух сквозь стиснутые зубы, отжался. Перед глазами вспыхнуло что-то оранжевое, гадко шевелящееся, похожее на большую медузу. Борисов закрыл глаза, думая, что медуза пропадет, но на черном фоне закрытых глаз она обозначилась еще ярче, четче, окоем и длинная студенисто-вялая ножка буквально искрились слепящим огнем, отзывались в ушах звоном. Борисов ткнулся головой в снег, выждал немного, сгорбившись в позе запятой, потом напрягся, оттолкнулся головой от сугроба и приподнялся.

От того, как он сейчас станет вести себя, будет медлить, поддаваться слабости и боли либо поспешит, постарается поскорее встать, зависит жизнь его самого и девушки, которую он захотел возвратить с того света на этот. Борисов замычал, сплюнул на снег клейкую тягучую слюну, схожую с киселем, выругался безгласно. Будь у него голос и силы, он не так бы выругался — длинно, смачно, с толком и чувством. Но сил на ругань не было. Борисов ухватил девушку под мышки, завалился назад, выдергивая ее из сугроба, выдернул, и эта маленькая победа добавила ему сил.

Задом, задом, спотыкаясь и заваливаясь на спину, втыкаясь лопатками в твердину снега, Борисов поволок девушку по проходу.

Дыхание его осекалось, губы рвались от мороза, зубы обжигало, в углах глаз быстро образовалась белая соленая намерзь, и надо было непременно остановиться, перевести дыхание, но Борисов не останавливался, мотал упрямо головой и двигался по проходу дальше.

Когда до дома оставалось всего ничего, он понял: не дойдет. И сам не дойдет, и девушку не дотащит. Даже если сейчас бросит ее — все равно не дойдет, сядет в сугроб, вмерзнет, как вмерзла эта синюшная худая девушка с запорошенными снегом глазницами. Застонал, не разжимая рта — не дай бог втиснется морозный воздух, опалит небо и язык, забьет глотку кляпом, остановился. Подождал немного, притиснулся лопатками к сугробу, ощутил свое тело от затылка до пальцев ног и содрогнулся невольно, застыдился самого себя — чувство стыда было сильнее чувства голода — слабак он. Плохо, унизительно быть человеком без мускулов — костью. Пусть с сочленениями и суставами, но все же костью.

И руки — сплошная кость, совсем нет мышц, посмотришь — на глазах слезы возникают, и ноги — кость, тело худое, рыбье, ребра огромные, обтянутые тонкой шелушащейся кожей, большие, коромыслом выпирающие ключицы, позвонки, которые, как патроны пулеметной ленты, можно пересчитать совершенно свободно, крупные скулы, под которые на манер воронок, втянулись щеки — ничего от былого Борисова. Такая худоба унизительна, а впрочем — и это повелось уже издавна, — на войне нет ничего унизительного, близость пустоглазой дамы с косой убирает разные условности, считавшиеся в иные времена обязательными и во многом упрощает человеческие отношения: Борисов напрасно стеснялся самого себя.

Рассудок подсказывал ему, что надо бросить девушку — все равно уже мертвая, ничто ей не поможет, ни одна медицина, даже если ее пытается оживить сам Бог, и еда ей уже не поможет, все, отъелась бедняга, а самому — попытаться дойти до дома, докарябаться…

Но как? Как выкачать, выдрать себя из этого вязкого морозного воздуха, из серой стылости сугроба, из смертного мрака, в который он вляпался, как муха в кисель? Ему показалось, что ноги его отделились от тела, налились свинцом, стали страшно тяжелыми, чужими, руки тоже едва слушались его — даже если сейчас он захочет бросить девушку, то не бросит, просто не удастся — не разожмутся пальцы, руки отвердели и так же, как и ноги, отделились от Борисова. Он скрючился, растерянно поглядел по сторонам: как же так? — сморщился, собрал остатки сил, попробовал сделать еще хотя бы один шаг, попятиться, но куда там? — только вдавился спиною в сугроб, почувствовал, что примерз к нему. Без чьей-либо помощи уже ни за что не оторваться.

Морозный ветер, принесшийся из длинного темного коридора, опалил лицо, словно огнем, выжег куски ткани в ватном пальто, костерным севом прошелся по воротнику, припек щеки. От собственного бессилия Борисов чуть не заплакал — никогда еще не чувствовал себя так пришибленно и слабо. Тяжелым колокольным гудом была наполнена голова, медуза, один раз возникнув перед глазами, теперь не исчезала и не думала исчезать, она лишь уменьшилась в размере и то потому, чтобы потесниться и дать место другой медузе — такой же вялой, отвратительной, с длинным нежным обсоском, выпрастывающимся из гриба-шляпки, и подрагивающими на манер лопушьего листа краями.

И место это, обычно наполненное людьми — по снеговым прорезям постоянно сновали разные дистрофики: кто за водой, кто проверить очередь в булочной, кто, достав талон в столовую, торопился съесть порцию супа с хряпой — мороженым капустным листом, кто выбирал место в снегу почище, не запятнанное струйками мочи, чтобы набить мерзлой крупкой чайник и поставить на буржуйку — тащиться за водой к невской проруби и выстаивать там уже не было сил, кто тащил на салазках либо на куске фанеры мертвого родственника к ближайшему госпиталю в надежде пристроить труп — в общем, всегда было движение, а сейчас будто бы все вымерли, все угасло в Ленинграде — ни людей, ни теней, ни живых, ни мертвых.

— Н-не фига, н-не дамся, — наконец разжал зубы Борисов, удивился своему хрипу — вроде бы и не он это говорит, кто-то другой, помещенный в него, как в некую оболочку, попробовал раздвинуть руки и выпустить бесчувственное тело девушки, но руки как согнулись в виде скобы, так больше и не разгибались — с ними уже ничего нельзя было поделать. Борисову стало горько и стыдно — он понял, что именно так и пропадают люди, таких, как он, неудачников находят потом остекленевшими, с лопнувшими на морозе глазами и широко распахнутыми в немом крике ртами, забитыми снегом. Мотнул головой, окутался парком протестующего хрипа: — Н-нет!

Белую намерзь в углах глаз прорвало, на щеки скатились мутные мелкие слезки, но до подбородка они не доползли — замерзли.

Так и сгинул бы Борисов между домом и собственным детищем — солнечными часами, если бы из снегового коридора не вынырнул моряк — круглоликий, круглоплечий, в круглой неформенной кубанке, к которой было пришпилено острозубое неровное пятнецо — рубиновая звездочка. Моряк затряс Борисова за плечи:

— Браток, ты что? А, брато-ок?

Борисов с трудом разлепил смерзший рот, промычал что-то немо, словно бы у него уже отмерз язык — а язык и верно плохо ворочался, он вспух во рту, сделался осклизлым, чужим — неувертливый комок мяса, обтянутый влажной шершавой кожей, качнул головой.

— Понятно, — оценил положение моряк, — все понятно! Ты это, браток, ты держись! — подсунулся одним плечом под Борисова, девушку ловко перехватил рукой — видать, не раз это делал, когда вытаскивал раненых товарищей из-под пуль, напрягся — моряк был силен и жилист, как конь, свеж, повертел обеспокоенно головой. — А куда двигаться, браток?

— Прямо, — нашел в себе силы прохрипеть Борисов, приподнял голову, но не удержался и обвис на плече моряка.

— Ага, понял, — обрадовался моряк, потащил Борисова и мертвую девушку в снежную теснину прохода. — Слышь, а невеста твоя не мертвая? — окутался он здоровым звонким паром, стрельнувшим чуть ли не до закраины огромного сугроба, по которому был прорезан коридор. — А?

— Н-нет, — прохрипел Борисов.

— И ладно, — неизвестно чему обрадовался моряк, и Борисов позавидовал ему: легкий общительный человек, всем сват и всем брат, светлого у него в жизни много больше, чем темного, не забивает голову никакими проблемами, да их, наверное, и нет у него — тех проблем, что каждый раз тяжелым, приносящим сосущую боль вопросом вспухают, например, перед Борисовым, точнее, в самом Борисове — где взять хлеба? Хотя бы еще одну пайку? Сто двадцать пять граммов черного, клейкого, схожего с хозяйственным мылом и жмыхом одновременно блокадного хлеба? Где взять чистой воды, топлива, как выжить? Но у моряка свои проблемы, свои вопросы — он воюет.

— Я тоже думаю, что живая. — Моряк снова окутался звонким здоровым паром, брызнувшим горячим веером верх, вспарившим над борисовской головой мелким серебряным султаном и тихо ссыпавшимся вниз. — Живая, — удовлетворенно пробормотал моряк, встряхнулся, удобнее подсовываясь под Борисова и приподнимая девушку, — тело гнется…

Он также подметил то, на что сразу обратил внимание и Борисов, — не может у мертвого человека гнуться тело, как только сердце делает последний удар и сникает, превращаясь в оболочку самого себя, кровь в жилах, мигом скиснув, обращается в творог, мышцы деревенеют, каждая мышца умирает сама по себе, дергается, мучается от боли, отслаиваясь от костей и от других мышц, человек превращается в обабок, в колоду, а пройдет еще немного времени — нальется чугунной тяжестью и сам чугуном сделается — ни согнуться, ни оторваться от земли. Хотя насчет чугунной тяжести — неверно. Какая может быть тяжесть у блокадного дистрофика, у которого от голода внутри все слиплось, скаталось в один ком, и непонятно, как этот слипшийся комок, приросший к хребтине, может держать человека на отметке жизни и смерти? Впрочем, кто ведает, будут блокадники жить или же загнутся на второй день после того, как им вволю отпустят хлеба?

У Борисова тоже был небольшой опыт по части живых и мертвых: осенью он принимал участие в боях — на фронт ушел с ополченцами Кировского завода, так через две недели его подцепил осколок — маленький, под микроскопом нужно рассматривать, с просяное зернышко, а сильный, с дальним боем, крутящийся, — просадил насквозь, пробил оба легких, вырвав кусок мышц и чуть не отправив на тот свет. Три месяца Борисов провалялся на больничной койке и вытянул-таки самого себя и зимой появился в своей холодной и пустой квартире.

Все его попытки доказать, что он еще может быть полезен фронту, армии, обернулись щемящей пустотой и болью: почему же те, кто сидит по ту сторону стола, не понимают простейшей, как алфавит, истины — он должен воевать. Обязан! Он молод, кое-что знает и умеет, у него еще есть силы — может приносить пользу, но увы…

Да в конце концов, он обвяжется гранатами и ринется под немецкий танк. Тем более что до передовой ходит трамвай, весь Питер этот трамвай знает — вагон номер пятнадцать.

Нет, не прошиб своим красноречием Борисов медиков, те равнодушно осмотрели его, отметили, что легкие ни к черту, сипят, словно дырявая гармошка, стоит только этому… как его? — председатель комиссии, близоруко щурясь, полез в бумагу прочитать фамилию больного, прочитал, сдвинул очки на лоб, — Борисову полежать пару часов в снегу, как все — его легкие на том снегу останутся уже навсегда, ничто не спасет.

«Вам понятно, батенька?» — пророкотал председатель комиссии и сдвинул очки на нос. «Нет», — твердо ответил Борисов. «Это почему же нет? — хмыкнув, поинтересовался председатель комиссии, снова посмотрел в медицинскую карточку, затоптался на одном месте. — Простите, простите, не вы ли тот самый Борисов, известный астроном? А?» «Тот», — с надеждой проговорил Борисов. «Тогда тем более не могу, — председатель комиссии приподнял очки, развел руки в стороны, — извините-с, батенька».

Через это самое «извините-с» Борисов переступить не смог — его списали подчистую. Он долго сидел дома, морщился недовольно, болезненно — ощущение было такое, словно в стужу угодил под холодный душ — сразу покрылся льдом, возможность уйти снова на фронт была равна нулю, Борисов подозревал, что вышел какой-то неведомый ему секретный приказ о сохранении кадров и он попал под этот приказ: представитель редкой профессии, ученый со степенями и званиями… Когда он думал об этом, то ему начинало сводить и жечь скулы, на щеках расцветали большие красные пятна, глаза светлели от обиды, чего-то сложного и горького.

Раньше он никогда не замечал за собою, что обида может так долго и плотно сидеть в нем, вызывать озноб и боль — все происходило быстро, оставалась только тень, но и тень через несколько дней выгорала, будто под сильным солнцем, ничто о ней не напоминало, дали были чисты и безмятежны, настроение — радостным, легкость в душе и в мыслях была необыкновенная, а сейчас все перевернулось с ног на голову, свет душевный истаял, уступил место угрюмости и темени — любой порез заживает долго, а то и вовсе не заживает, что ни делай, — продолжает сочиться розовой жижкой, сукровица проступает сквозь поры, свертывается в мелкие ртутные шарики, не дает покоя. То ли осколок, пробивший его насквозь, был тому виною, то ли жизнь в ополченском полку, заставившая Борисова думать о вещах, о которых он никогда раньше не думал, просто не имел возможности думать: он занимался небом, а надо было заниматься землею, не допускать ножниц и разрывов, то ли сам факт войны — Борисов понять пока не мог.

На войне человек становится иным, меняет характер. Что-то в нем надламывается, происходит линька — прежнее либо получает отставку, вырубается, словно сорный лес из благородной реликтовой чащи, либо тому, что было и осело в памяти, надо делать прививку, давать новый угол жизни, пропускать через фильтры, иначе даже храбрый человек на войне будет дрожать, как осиновый лист и клацать зубами: бесстрашие — это не черта характера, это состояние организма.

— А дальше, браток, куда? — Моряк остановился на темном вытоптанном пятачке, политом водою из чайника — кто-то оскользнулся, пролил добытое и, плача от досады, замерзая на ходу, поплелся назад, к Неве, к проруби восполнять потерянное. — Дальше куда? — Моряк встряхнул Борисова, возвращая из небытия в бытие. — Ты объясни!

Он был очень словоохотлив, этот моряк. В Борисове шевельнулось что-то доброе, он был благодарен моряку.

— Пр-рямо… — прохрипел он, — вон туда… в подъезд!

Тропка, ведущая к подъезду, сужалась, сугробы опадали, снег застревал у стволов деревьев, деревья были молодые, росли густо, частоколом, один ствол стоял почти вплотную к другому, и этого хватило, чтобы остановить мощную лаву серых сугробов, массу, которая, случается, сыпется невесть откуда — и сверху, и снизу, и с боков, скручивается в хвосты, отрывается от земли, накрывает голые черные сучья простынью, снова шлепается вниз — и все-таки деревья не пустили снег к дому. Здание, в котором жил Борисов, было обычным, строил его обыкновенный мужик, валдайский либо «пскобской» умелец, хваткий, твердо усвоивший одну истину: жить человеку надобно не в красоте, а в тепле и удобстве; в красоте, в стенах с вензелями, среди мраморных фигур и навощенного паркета пусть живут графья; от этого порога умелец и танцевал, соорудил дом неказистый, но теплый и удобный. Борисов был доволен, когда ему дали в этом доме квартиру.

Тропка истончилась, стала почти неприметной: видно было, что по ней ходят мало. Несколько жильцов умерло, Борисов видел, как из подъезда вывозили трупы — на самодельных санках с кривыми полозьями, которые одни на весь подъезд и имелись, а два раза, когда санки были заняты, — на фанере, дворник поддевал под труп фанеру, перехватил тело веревкой и волок куда подальше; часть жильцов находилась на фронте, часть сумела отбыть в эвакуацию, хотя эвакуация — вещь для Ленинграда редкая. Дом на три четверти был пустым.

Кряхтя и постанывая — тащить двоих и для него было не под силу, несмотря на здоровье и двойную фронтовую норму еды, — моряк дотащил Борисова и девушку до подъезда, вволок в стылую темень вначале Борисова, потом девушку.

Прислонившись спиной к стенке подъезда, моряк запрокинул голову и закрыл глаза. Лицо у него обвяло, рот ввалился, щеки сделались бледными, свечными, сквозь них, как сквозь промороженную ткань, казалось, просвечивали жилки.

— В-вам чего… в-вам плохо? — вяло справляясь с самим собою, сглатывая слюну и морщась от того, что все тело было разбито, ничего ему не подчиняется, руки-костяшки существуют отдельно, ноги-костяшки отдельно, просипел Борисов.

— Н-нет, — мотнул моряк головой. — Ранило меня недавно, отвалялся… Рана дает знать.

— У меня т-тоже… Оба легких пробиты. — Борисов скосил глаза вниз, на девушку, помял зубами нижнюю изгрызенную губу. — Он-на жива?

Обратил внимание, что сыпучее, стеклянно позванивающее облачко пара, раньше взметывавшееся над ним, уже не взметывается — настолько ослаб, вроде бы и мертвый человек и еще не мертвый, — шевелится, пластается по пространству, словно полое птичье перо, — остался только дух, плоти нет. Намерзь в углах глаз затеплилась, что-то в ней оттаяло, на поверхность проклюнулась крохотная теплая капелька, поползла вниз, и Борисов ощутил ее, прикипел к этой крохотной теплой капельке всей кожей, отозвался на ее движение — жив был Борисов, жи-ив! А вот девушка… она жива?

Моряк помотал головой, приходя в себя, разлепил глаза — образовалась щелочка, сквозь которую пробился живой блеск, переломил что-то в себе, отозвался далеким немощным голосом:

— Жива, жива, браток! — Раскрыл рот, глотая воздух, не боясь им опалить нутро, хотя в подъезде было все-таки поспокойней, чем на улице, там, стоит только чуть зазеваться, словить ворону, тут же в грудь через глотку всадится раскаленный железный шкворень, вывернет человека наизнанку. — Ты это, браток, ты иди… Донесешь подружку-то?

Борясь с самим собою — что-то в нем начало оттаивать, похрюкивать, оглушать болью — слабость слабостью, а живая ткань есть живая ткань, Борисов ответил:

— Донесу. А ты… ты как? — Он назвал моряка на «ты», издавна эта привычка выработалась: если его звали на «ты», то и он поступал также, на «вы» же соответственно выкал.

— Обо мне не беспокойся, браток. Я к тебе еще загляну… проверить, как ты тут… Какая квартира-то?

— Тринадцатая!

— Чертова дюжина. — Моряк усмехнулся чему-то своему, далекому, ему только и ведомому, пояснил: — Я до войны тоже в тринадцатой квартире жил.

Любой блокадник назвал бы Борисова тронутым, повертел бы пальцем у виска, показывая, кто он и что он, Борисов этот, — ведь надо же, к себе в квартиру по лестнице тянет труп, задыхается, кряхтит, садится на ступеньки, чтобы отдышаться и чуточку попридержать свое сердце, готовое, подобно цыпленку, выскочить из лукошка, окутывается стеклистым паром, выкачивает себя из усталости и одури и снова тащит окоченевшее тело вверх. Ну разве это нормальный человек?

Втянув девушку в пустую гулкую квартиру, Борисов зацепил рукой ведро, к дужке которого была привязана веревка и, повисая на перилах, припадая к ним, словно к спасительной тверди, спустился вниз, набрал в ведро снега. Он знал, что обмороженных надо оттирать снегом, но никогда сам этого не делал — обмороженных ему еще не приходилось спасать. Замерзших, с прозрачной синеватой кожей, туго обтянувшей лица — ну будто бы голова из парафина отлита, — видел, спасать их уже было ни к чему, эти люди не только замерзли, а и в камень обратились, а замерзающих, уже находящихся на том свете, но еще живых, не видел.

В том, что эта девушка была жива, Борисов теперь не сомневался. Иначе к чему вся эта маята, голодная одурь, сердобольный моряк и непосильный труд — ведь не мертвеца же он, в конце концов, вырубил из снега! Выдрал живую душу, живое тело, и он должен спасти эту душу… Борисов заторопился, засипел надорвано, навалившийся ветер пробовал смять его, он выламывал ведро из рук, стаскивал с головы шапку, но Борисов не давался, сопротивлялся ветру, выплевывал изо рта мерзлую мешанину, крутил головой. Наконец втянул себя в подъезд и повалился на ступеньку лестницы, чтобы отдышаться. Но отдышаться себе не дал — наоборот, выругал последними словами, потянулся по лестнице вверх — там человек погибает, а он прохлаждается, черт возьми!

Ему казалось, что он движется быстро, перекладины перил отскакивают назад, словно шпалы от вагонов скорого поезда, а на самом деле это только время летело быстро, сам же он тянулся медленно-медленно, с большим трудом, напрягаясь и сипя, выдергивал ноги из вязкой болотной плоти воздуха, сжимал зубы так, что они хрустели, — впрочем, может, хрустели не они, а лед, набившийся в рот; наклонял голову вперед, стараясь раздавить дымные плотные кольца, одно за другим возникающие перед ним, и нагонял на лицо твердые недовольные морщины, когда видел, что кольца, которые должны были бы остекленеть и рассыпаться, не рушатся, даже трещин-ломин на них нет, всасывал в себя обжигающий каленый воздух и снова волокся наверх.

Он не помнил, как добрался до двери, как нащупал руками медную, ярко надраенную ручку — довоенная роскошь, до сих пор не тускнеет — и ввалился в квартиру. Следом за собою с грохотом втянул ведро.

Опустился на пол, ощутил, как изнутри его что-то бьет, потряхивает, вызывает боль, обрадовался этой боли: раз больно — значит, живой. Мертвым, как известно, не больно. Длинные кольца перед глазами сгустились, сделались нестерпимо яркими, они угрожающе надвигались на Борисова, притискивали его к стенке, казалось, еще немного — и обожгут, но кольца не обжигали и уносились вверх, совершали там невидимый круг и вновь возникали перед Борисовым.

Девушка лежала на спине, запрокинув голову и выставив вверх острый подбородок. Борисов отметил, что природа справедлива и жалостлива, всякое горе старается обиходить, скрыть следы его, чтобы другим было легче, в женщине стремится сохранить женское, в мужчине — мужское, люди должны быть благодарны природе только за одно это. Борисов, в котором все донельзя обострилось, благодарно повел головой в сторону, не удержался — голова все-таки перевесила, и он завалился на бок. Хорошо, вовремя успел подставить руку, не упал окончательно. Поглядел на девушку. Он и раньше не сомневался, что она жива, а теперь тем более.

Застонал, подтянул к себе за веревку ведро. Снег серыми неряшливыми лепешками просыпался на пол. Борисов много раз уже задавался вопросом, как бы этот пол вырубить и засунуть в буржуйку, но выковыривать плотно подогнанные друг к другу паркетины не было сил, и Борисов доставал еду для буржуйки в других местах: успел ухватить часть заборчика, окружавшего их дом, две доски от сарая, стоявшего у них во дворе — от того сарая теперь даже следа не осталось, целиком ушел в дырявое мерзлое небо, пустил под топор мебель, которая у него была, кончилась мебель — с топором пошел по опустевшим соседским квартирам.

Проскребся по полу к девушке, таща за собою ведро. Зачерпнул рукою снега, налепил на лицо девушки бугром, растер. Хоть и напрягаться особо не надо было, растирать лицо — не то, что ходить по лестницам, да еще с грузом, а дыхание себе сбил, перед глазами снова начали плавать яркие кольца, глотку стиснуло холодом. Борисов обиженно застонал, закхекал, зацепил еще снега из ведра, уложил лепешкой на лице девушки.

Попробовал согнуть ей руку — не окостенела ли? Рука была живой, гнулась, и это еще больше обрадовало Борисова, худое голодное лицо его даже порозовело. Борисов сглотнул липкий комок, собравшийся во рту, засипел благодарно — он благодарил Бога, небо, случай, моряка за то, что среди многих смертей хоть одна душа будет жива, поморщился — если он, конечно, постарается, ототрет ее снегом, заставит дышать, не то ведь хоть тело и живое, и гнется, а девушка все-таки не дышит… Тогда чего же он медлит? Борисов снова зацепил снега в руку, навалил девушке на лицо, растер.

Хоть и было в доме стыло, пар звонким столбиком вспухал над головой, а все же не так холодно, как на улице — снег повлажнел, помягчел, утерял наждачную жестокость, не прикипал мертво к коже.

На улице, если захватишь снега рукой, то потом сдираешь его вместе с кожей, содранное место долго не заживает, покрывается зеленой мокрой коростой, из которой все время сочится противная едкая сукровица, тревожит человека, вызывает озноб, слезы и худые мысли о том, что это место никогда уже не затянется, — и действительно, случалось, что и не затягивалось, так человек и уходил в могилу с сочащейся коростой.

От голода не заживают царапины, порезы взбухают, обдаются нехорошей мертвенной плесенью, допекают ослабших людей. Борисов снова запустил руку в ведро и, бормоча смятые исковерканные слова, растер в очередной раз лицо, шею, руки девушки.

— Ну что же вы, а? Что-о-о? — проговорил он неожиданно громко, будто в студенческой аудитории.

Отзываясь на последнее, словно с донышка души поднятое «Что-о-о?», девушка неожиданно открыла глаза, и Борисов, почувствовав, как его прокололо холодом, в костлявых висках образовалась намерзь, зажмурился. Он не понял, что с ним происходит, — то ли он испугался, то ли силы кончились, и ему сделалось плохо, то ли еще что-то произошло, запыленные тусклые стены вздрогнули, как живые, сложились. Борисову показалось, что он сейчас услышит хруст собственных раздавливаемых костей, распахнул рот в немом крике, стены завалились на него, но не причинили боли, в следующую минуту Борисов очнулся от тихого подрагивающего голоса девушки.

— Где я? — спросила она, поскребла негнущимися пальцами по полу, пытаясь определить, что это — дерево, линолеум, снег, лед, железо, и, не определив ничего, снова закрыла глаза. Губы, до того неживые, прозрачно-бледные, чужие, налились розовиной, снова шевельнулись и с них сорвалось легкое, почти неслышимое, далекое: — Где?

Прикоснувшись пальцами к лицу, Борисов выковырнул остатки снега из глазниц, стер его с подбородка и с правой щеки, отряхнул волосы, и, чувствуя, что на него накатывает вал жалости, чего-то слезного, размягчающего, промычал невнятно, скомкано — что за слова это были, непонятно, но он услышал самого себя, понял, что надо говорить, и произнес четко, даже излишне четко, резковато:

— У меня в гостях!

В следующий миг сообразил, что это не ответ, заперхал горлом, раздражаясь на самого себя, хотел что-то добавить, но не успел: девушка заговорила снова:

— Как я сюда попала?

— Я нашел вас на улице, — грубовато объяснил Борисов.

— Почему на улице? — вспарил слабый парок над девушкой, губы ее снова начали терять живую розовину. — Я шла домой…

— Не дошли, видать. — Борисов невидяще поглядел куда-то в сторону, в угол своей неухоженной пустой квартиры, сощурил глаза, будто хотел что-то потщательнее рассмотреть там, но что можно увидеть в голом неприбранном углу? Если только сор? — Упали по дороге… Видать, силы кончились. Я вас нашел, когда вы лежали без сознания.

— Замерзла, — тихим стоном отозвалась девушка.

— Да. И что было страшно — в глазах у вас был набит снег — снег, снег, как у всех мертвых людей. — Борисов сглотнул липкую голодную слюну: не надо было говорить это девушке.

— Как же узнали, что я живая?

— Не узнал — догадался. Вычислил чутьем. Как собака, — добавил он.

— Спа-си-бо, — медленно проговорила девушка.

— За что спасибо-то? — Борисов снова скосил глаза в сторону, сощурился — он думал сейчас, где бы достать дров, в каком заборе выломать пару досок, какой шкаф раскурочить, но ни забора, ни шкафа не было и не должно было быть — все скормлено огню, при мысли о книгах у него по телу пошла пугливая дрожь — все что угодно, но только не книги! — За что спасибо-то? — пробормотал Борисов.

— За все, — отозвалась девушка, но Борисов этих слов не слышал, он думал, он боролся с самим собою, мучительно высчитывал какой-нибудь сохранившийся заборчик неподалеку от дома. Но такого заборчика не было, и нервный озноб вновь пробил Борисова — оставались только книги.

— Н-нет, — пробормотал он, сопротивляясь этой мысли.

— Что? — переспросила девушка, и Борисову сделалось стыдно и одновременно жарко — вот неожиданная вещь! — неужели он еще может сомневаться?

Может! Не будет книг — жизнь для него окажется пустой и потерянной. Если он и держался в эти голодные стылые дни, то не стадвадцатипятиграммовой пайкой хлеба, не жалким теплом буржуйки, от этого можно было только умереть — держался книгами. Его лицо снова сделалось отсутствующим, мученическим, будто у святого, глаза угасли, вобрались под череп, на щеках и подбородке появился пот. Лоб оставался сухим.

— Н-нет, — снова пробормотал он.

— Ничего не понимаю, — проговорила девушка.

— Я и сам ничего не понимаю, — виновато произнес он. — На меня, кажется, находит… Разная ерунда находит.

Он задом, костяно брякая коленями о пол, отполз от девушки, с трудом поднялся и, сгорбленный, старый — не по возрасту старый, а от осознания того, что делает, — приблизился к книжному стеллажу. Стеллаж он до войны делал по заказу: нанял мастера, тот нарезал ему металлических ребристых реек, — рейки он почему-то называл угольниками, в понятии Борисова угольником было нечто совсем иное, — просверлил в рейках дырки, прикрутил к стене, соорудил некую сетку, схожую со скульптурой конструктивиста — если бы Борисов был художником, то обязательно дал бы этому произведению конструктивистское имя, на перекладины «скульптуры» настелил деревянные полки. Когда книг не станет, деревянный настил тоже можно будет пустить на корм буржуйке, — пусть ест, пусть давится!

Он почувствовал, что по щеке у него ползет-скребется какой-то паучишко либо козявка, движется паучишко вниз медленно, кожу опаливает то ли огнем, то ли холодом — не поймешь, подумал: хорошо, что этих невольных слез не видит девушка. Хотел стереть слезу рукой, а рука не слушается, висит, словно отбитая. Потерся щекою о воротник, потянулся, привстал, насколько позволяет рост, вытащил несколько книг — руки опять начали работать. Названия читать не стал. Знал, что, если начнет читать, рука потом не подымется бросить их в топку. Уж лучше сделать это вслепую.

Самые ценные, самые необходимые, без которых свет кажется серым и холодным, немилым, книги находились у него на стеллаже справа, на трех нижних полках, такие же книги были выставлены по всему низу конструкции, вверху слева находились те, которыми он пользовался через раз, через два — не каждый день, и он мог ими пожертвовать. Но только не глядя. Прочитает название, в мозгу всплывает жалобное: там-то он этой книгой пользовался, там-то она пригодилась, и все — у него руки снова откажут. Шмыгнул по-мальчишески носом — ему надо было собраться, вернуться на исходную позицию, стать самим собой, ощутил, как тяжелы книги, которые он держит в руках. Невольно зажмурился. По щеке вновь пополз щекотный холодноногий паучишко, вызвал озноб. В следующий миг Борисов услышал далекое, тихое:

— Прости-те… по-жалуй-ста-а…

Притиснувшись щекой к плечу и сбив паучка на пол, Борисов отозвался:

— Что вы! Не за что!

Оживленная им девушка теряла сознание, и он заторопился, отметая прочь всякую жалость и сомнения — участь книг была решена, зацепился ногами за пол и чуть не грохнулся. Зачастил, ощущая, какие у него чужие, холодные, совершенно деревянные губы:

— Вы что же это, а? Вам плохо? Плохо, да?

Одна из книг вырвалась из пальцев Борисова, упала на пол, Борисов поднимать ее не стал, погнал себя к печушке-буржуйке с выведенной в форточку трубой, носком ботинка отбросил в сторону тонкую хлипкую дверцу и кинул в обнажившийся зев несколько книг.

— Вы подержитесь немного, а?! Подержитесь! Я сейчас, я сейчас. — Извлек из кармана фанерную щеточку спичек — блокадных, только в Питере, наверное, и выпускаемых — щеточкой, с одной спички подпалил книги. Никогда он раньше не гадал, не думал, что научится так ловко разжигать огонь, но нужда заставила.

Печушка разгорелась быстро — буржуйки вообще обладают способностью моментально разгораться, быстро съедать пищу, давать тепло и также моментально тухнуть, уступать место холоду. Борисов на карачках вернулся к девушке, тряхнул ее за плечи, свистяще спросил:

— Вы живы?

Он думал, что девушка уже не услышит его, тоненькая ниточка, привязывающая ее к этой жизни, оборвалась, но девушка оказалась живучей, вернулась в этот дом из далекого далека.

— Да! — шелестяще тихо отозвалась она.

— Потерпите еще немного, — засипел-зашептал Борисов, — сейчас разгорится печка, будет тепло.

По ее лицу проползла светлая вымерзшая тень, ресницы дрогнули, в уголках губ появилось что-то благодарное. Борисов неожиданно почувствовал, что сосущее, сделавшееся застаревшим чувство голода — такое ощущение, будто он с голодом и родился, — отступило, Борисов вдруг вернулся назад, в довоенную жизнь, заскользил по плоскости времени, словно на коньках по льду, в розовую ребячью пору, в детство, которое неубывно сидит в каждом из нас, сколько бы нам лет ни было.

Видимо, само провидение заставило Борисова остановиться около припорошенного снегом тела: столько раз проходил мимо лежащих, съежившихся от холода людей, в такой съеженной позе и окаменевших, и не останавливался — знал, что ничем уже им не поможет, для них осталась одна дорога, а тут задержался, потрогал зачем-то тело, понял, что человек, лежащий в мертвой позе, жив, и попытался его спасти. И спас.

Впрочем, что он! Спасибо моряку, который вовремя подвернулся. Не будь моряка — Борисов и ее бы не спас, и себя бы погубил. Он старался вспомнить, воссоздать в памяти лицо моряка — и не мог, получалось что-то нечеткое, размытое, Борисову делалось стыдно: не по-людски это — не помнить добрых людей. Ну хоть бы фамилию моряка записал! Борисов усмехнулся отчужденно, недобро. Ведь он между тем светом и светом этим болтался, свет для него сделался мерцающим, больным, непрочным, все время грозил угаснуть, где-то на шее тревожно билась незнакомая жилка, грозя порваться, в ней пока не застывала кровь, как она застывала в других жилах, в мышцах, в мозгу, тупой звон в ушах угасал, и наступала ватная глухая тишь, которая была страшнее звона.

Прежде чем спасенная девушка пришла в себя окончательно, Борисов спалил в буржуйке две с половиной полки книг, — бумага горела быстро, будто таяла. Чтобы она не горела так стремительно, он подкладывал в печушку земляной мусор, тряпье, подобранное на улице, остатки старого резинового коврика, разрубленную пополам жестяную банку с комком отвердевшей краски. Буржуйка фыркала, трещала, кряхтела, грозила все это выплюнуть обратно, но все-таки не выплевывала — Борисов придерживал дверцу книгой, отводил глаза в сторону, в угол — он боялся прочитать название книги, а потом вообще перевертывал ее лицом вниз. Через некоторое время и эта книга оказывалась в печке.

Когда в неровный пляшущий огонь летел очередной том, Борисов испытывал физическую боль, словно его насквозь протыкал горячий осколок, книги для Борисова были живыми, они так же, как и люди, тянули свой блокадный крест.

Если девушка начинала стонать, Борисов бросался к ней, суетился, злился на самого себя — такой он бестолковый оказывался — не умел ей помочь, бормотал что-то скомканно, затихал, когда в голову ему приходила мысль: а вдруг эта девушка все-таки умрет? Прислушивался — дышит она или нет? И встряхивался облегченно, когда слышал ее стон. Снова перебрасывал свое тело к буржуйке, совал в нагретый зев очередную книгу.

— Кто вы? — услышал он вопрос.

— Я? — Борисов даже голову в плечи втянул: ему показалось, что он ослышался — голос девушки был ровным, незамутненным. — Я? — переспросил он машинально. — Я — человек.

— И все же?

— У меня профессия, которая нигде, ни на какой войне не нужна, — астроном, — ответил он, не поворачиваясь, словно боялся увидеть то, чего ему не следовало видеть, спросил: — Очнулись? Вам помощь нужна?

— Нет, — быстро отозвалась девушка, и Борисов услышал, как она пластается по полу. Понял — отползает к стенке.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Светлана. Мама Ланой звала, — отозвалась девушка. — Уменьшительно. А вас как зовут?

— Борисов.

— Борисов? А имя есть?

— Имя, как у всякого нормального человека, есть, но лучше просто Борисов. Коротко и ясно. И еще одна просьба. Можно не на «вы», а на «ты»?

— Я так не умею, — неуверенным голосом произнесла Светлана, — сразу на «ты»…

— Да, сразу на «ты». Выкают обычно, когда хотят человека отдалить, поставить его на расстояние вытянутой руки, а то и вовсе пистолетного выстрела, а «ты» — это всегда сближает людей, тут нет ничего худого или невежливого. Ей-богу!

— Я не могу на «ты», — жалобно произнесла Светлана.

— Мама твоя жива? — спросил Борисов, по-прежнему не оборачиваясь.

— Н-нет. — Светлана по-детски шмыгнула носом.

— Одна живешь?

— Одна.

— Спешила домой, естественно? — Голос Борисова сделался укоризненным.

— Домой. Холодно было.

Разговор шел однозначный, какой-то пристрелочный, почти лишенный цели.

— Эх, спешка, спешка, — Борисов кинул в печушку очередную книгу, вздохнул — в груди у него что-то заклекотало само собой, будто в легких образовалась дыра, воздух с силой высвистывал из пробоя, и дави не дави на меха — все впустую, музыки и ровной работы не получается, лишь сип да клокотанье, девушка отозвалась стоном, и тогда Борисов оглянулся: — Тебе больно?

— Нет.

В комнате было тепло, воздух растерял привычную сухую искристость, растаял, сделался вязким, обволок тело, опустил Борисова на землю. Окно было залеплено серым плотным слоем — снег приклеился мертво, неряшливо, надо бы счистить его, но только вот как? Открыть окно и выпустить из квартиры последние крохи тепла? Либо попытаться достать снизу? Но для этого нужна лестница, а где ее возьмешь?

Было тихо. Не верилось, что за серым слепым окном лежит огромный город, страдает, люди хватают обескровленными худыми ртами воздух, высасывая из него последние остатки кислорода — если уж хлеба нет, то пусть хоть кислород будет, плачут, стискивают зубы в неимоверном усилии, когда надо идти за водой либо за хлебом. И каждую минуту, может быть, даже каждую секунду умирают.

Кто умирает в этот миг, как фамилии этих людей? Борисов подвигал нижней челюстью, будто хотел растереть зубами зерно, снова вздохнул, прислушался к простуженному дырявому звуку собственных легких.

День был тихим, странно тихим — ни обстрелов, ни бомбежек. Может, у немцев какой-то праздник и они объявили перекур?

Когда в буржуйке догорела последняя книга и лицо Борисова обрело мучительное выражение, будто он собирался умирать, Светлана всхлипнула, достала из кармана листок бумаги и зажала в руке. Борисов поднялся на ноги, качнулся — слаб был и голоден, постоял немного, словно бы удерживал равновесие или искал в воздухе точку опоры, пошел к стеллажу, снял очередной том, бросил в печушку, поморщился от мысли, что уже пошли книги из нужного ряда, скоро останется один только ряд — заветный, из которого тома брать нельзя, но и этот запрет, видать, придется нарушить, — легкую, бумажной толщины дверцу — наверное, скоро железо прогорит — придержал другой книгой.

— Ты где работаешь? — спросил он Светлану.

— В детском саду.

— Не плачь, чего плачешь? Плакать уже поздно, ты жива — и это главное. Не надо расходовать слезы. Не разводи мокроту!

— Вот, — сказала Светлана и разжала руку.

Листок, что выпал из ее ладони, был выдран из школьной тетрадки «в арифметику». Край листка был загнут.

— Что это? — Борисов неловко, боком, как-то по-крабьи — у него неожиданно возникло чувство смущения, приблизился к листку, поднял его с пола, развернул.

Это был детский рисунок, сделанный человечком, который еще только научился ходить, но не научился мыслить, разбираться, что такое хорошо и что такое плохо, научился голодать, но не научился вволю есть. Рисунок был сделан дрожащим слабым карандашом и ни на что не был похож, он рассказывал обо всем сразу и ни о чем конкретно. Неровные каракули кудрявились по краю листка, заваливались за него, потом, наоборот, отступая, залезали на середину. А в свободной середине был нарисован овал, похожий на звенцо от цепи.

— Странное изображение, — сказал Борисов. — Кандинский… Малевич. Абстракция?

— Нет, очень предметный рисунок. — Светлана всхлипнула.

— Кто его сделал?

— Ребенок из моей группы. Шурик Игнатьев. — Голос Светланы отдалился, стал бесцветным — ни красок в нем, ни теней, ни света, это был чужой, вообще не принадлежавший человеку голос. — Шурику Игнатьеву, когда он сделал этот рисунок, исполнилось три года.

«Почему в прошедшем времени?» — хотел было спросить Борисов, но сдержался, в горле набухла затычка, он виновато отвел глаза в сторону. Чего спрашивать — и без расспросов понятно, что этого мальчишки уже нет в живых.

— Странный какой рисунок, — только проговорил он.

— Я спросила у Шурика, что обозначают вот эти вот каракули, — девушка показала на неряшливые карандашные завитки, — оказалось, это нарисован дым. Первое, что начинают рисовать все дети, — дым. Дым изображать проще всего. — Светлана опустила голову, во рту у нее забилась звонкая стеклистая горошина, Борисов сжал крепко губы, тоже нагнул голову, Светлана заплакала, но вскоре утихла, сил на слезы у нее не было. — Крути и крути себе кудряшки; как ни накрутишь — все равно да получится, потом ребенок к дыму пририсовывает трубу — получается дом либо пароход. Шурик ответил более точно, чем я предполагала, он ответил, что это война. — Она поджала губы и прошептала: — Война!

Очень точно мыслил Шурик, война — это боль, это страх, это, когда нет воздуха, это дым, дым, дым.

— Война, — Светлана скорбно стиснула рот, словно бы увидела сейчас саму себя в сером дне, в сером холодном помещении, среди серых молчаливых худых ребят. — «А это что?» — спросила я у Шурика и показала пальцем в овал. Шурик молчал. «Что это, Шурик?» Я опять показала на овал. Шурик продолжал молчать. «А? — Светлана почувствовала, что у нее садится голос. — А?» — повторила она и чуть не подавилась собственным голосом. У Шурика дрогнуло и перекривилось лицо, он едва слышно проговорил: «Это булка. И больше я ничего не знаю». Тут Шурик не выдержал и заплакал…

Светлана замолчала, беспомощно оглянулась на Борисова. Плечи ее приподнялись по-птичьи, голова ушла в пальто, глаза налились тяжелыми слезами.

— Сегодня утром Шурик Игнатьев умер, — сказала она[1].

— Ровно три года было, значит? — Легкие у Борисова снова издали дырявое сипенье, он пошевелил пальцами, словно бы собирался что-то сделать.

— Ровно три года. — Светлана подняла руку, отерла глаза. — До сих пор не могу простить себе его смерти.

— В чем ты виновата?

— Если бы я знала! Не знаю, в чем…

— Ты сама только что побывала на том свете.

— Каждый из нас ежедневно бывает по нескольку раз на том свете.

— Верно. — Борисов вздохнул. — Хотя и непонятно.

У него мелькнула мысль о том, что человека в минуту опасности обязательно приносит на собственное пепелище, в считаные мгновения он проходит путь от изначальной своей точки, от розового детства до этого самого пепелища. Все было понятно.

— Как чувствуешь себя? — спросил он.

— А как может чувствовать себя человек, который только что умирал?

Борисов поежился, подумал — в который уж раз! — что слишком естественной и близкой человеческому естеству сделалась смерть, такое впечатление, что она взяла верх над жизнью и осознание этого оставляет чувство щемящей тоски, горечи — даже во рту было горько, слезно, что-то там сбилось в вязкий комок; он по-ребячьи шмыгнул носом.

То, что раньше считалось исключением из правил, — сейчас правило. Раньше человек, который на ходу свалился в снег, поднял бы на ноги целую бригаду врачей, а сейчас, когда кругом умирают люди, смерть одного уже никого не трогает, и это страшно. Борисов ощутил, как в нем рождаются сострадание и одновременно нежность — он был покорен мужеством этой тоненькой угасающей девчонки.

— Ты любишь детей, раз избрала эту работу? — спросил он.

— Да.

— А я в них ничего не смыслю. Мне непонятна детская психология.

— Почти ничем не отличается от взрослой. Все то же самое, только помноженное на доверие и чистоту.

— Сложен человек, сложен и уязвим, — вздохнул Борисов, — запаса прочности в нем почти никакого.

— Наоборот, — возразила Светлана, — столько тому примеров!

Борисов отрицательно покачал головой: нет!

Когда в сорок первом году в Ленинграде не стало электричества, остановились все уличные часы. Через месяц многие из часов вообще оказались покореженными: стекла выбиты, циферблаты порваны осколками, из продырявленных коробок высовывались какие-то проводки и шестеренки, выпадали гайки.

Как-то к Борисову пришла старушка соседка, дородная, в черном длинном платье и черной шали, пожаловалась, что у нее остановились все домашние часы, время в квартире перестало существовать совсем. Через месяц Борисов увидел ее мертвую на улице, тело было проволокой прикручено к сорванному с крыши железному листу и оставлено на дороге: у человека, который это сделал, не было сил, чтобы отвезти труп на кладбище.

Уходя, соседка пожаловалась, что не только она — многие живут ныне без времени — домашние часы стоят, их забывают заводить, ручные тоже в простое, у иного человека просто сил не хватает, чтобы накрутить маленькое рубчатое колесико — уж очень увертливое оно, каждый раз выскальзывает из пальцев. Борисов посмотрел ей вслед, подумал:

«Что время! Ничто оно, вот и все, — ничего не стоит, не видно его и не слышно, меж пальцев, как материю, время не пропустишь. Звук идущих часов, говорят, самый зловещий звук на земле. Впрочем, нет! Более зловещи мягкие удары комков земли о крышку гроба. От мягких “бух-бух-бух” по коже пробегает дрожь. Звук тряпичный, противный, застревает в ушах, словно снег, поднятый взрывом, а какой жестокий смысл у него! Время и смерть стоят на одной доске. Любое начало жизни есть начало смерти». — Он покачал головой. Старушка хоть и еле передвигала валенками, а удалялась с достоинством, было в ней сокрыто нечто вызывающее уважение и одновременно скорбь: старушка соседка не могла овеществлять собою вечность.

— Время, время, время, — начал бормотать Борисов вслух, понимая, что старушка завела его, словно будильник, совместила стрелки прошлого со стрелками настоящего. Интересно, а будущее имеет стрелки?

На следующий день он пошел на фабрику Урицкого — знал, что эта фабрика до войны делала табак, а что сейчас делает — не знал, но на всякий случай полагал, что там обязательно должна быть деревянная упаковка: дощечки, доски, листы фанеры, перекладины. В проходной его долго держали. Охранник — худой кадыкастый человек с впалыми, серыми от голода и несбритой щетины щеками, все пытался проколоть Борисова пронзительным синим взглядом:

— Вы к кому?

— Мне бы к начальству, — нерешительно тянул Борисов, трогал пальцами металлическую перекладину, вытертую до блеска, ежился: уж очень пронзительными, острыми и по-девчоночьи яркими были глаза у охранника, смотрит так, будто выворачивает его наизнанку, пытается дознаться, что у Борисова в карманах.

— К какому начальству? — тихим недобрым голосом спрашивал охранник, берясь рукой за тяжелую громоздкую кобуру, висящую у него на поясе. Судя по тому, как кобура оттягивала пояс, в нее была запрятана не алюминиевая ложка и не щипчики для обкусывания ногтей, а что-то более весомое.

«Интересно, какой звук у этой пушки? — покосился Борисов на кобуру. Обозлился. — Не пушка, а дура! И охранник дурак, раз в каждом прохожем видит шпиона». Пошарив у себя в кармане, вытащил потрепанную книжицу.

— Да к любому начальству! — повысил он голос. — Я — член-корреспондент Академии наук СССР!

Охранник гулко кашлянул.

— Член-корреспондент, значит? — протянул руку, беря удостоверение, обжег Борисова синим острекающе-крапивным огнем. — Посмотрим, что за член и тем более корреспондент! — Охранник снова гулко кашлянул, внимательно осмотрел удостоверение, потом повернулся к Борисову спиной, свел лопатки вместе и просунулся в небольшое квадратное оконце, позвал кого-то. Вернул удостоверение Борисову. — Жди! — хмыкнул недобро, уплывая куда-то далеко, в свои заботы — Борисов уже перестал для него существовать. — Член-корреспондент!

Вскоре в проходной появился человек в черной, поблескивающей от мазута и железной окалины телогрейке, с испятнанными солидолом руками и лицом, и Борисов понял, что фабрика Урицкого уже давным-давно выпускает не табак, а нечто другое — работает на фронт, иначе бы не был тот усталый хмурый человек так измазан. Пришедший покосился на охранника и вялой шаркающей походкой — он был голоден и еле волочил ноги — подошел к Борисову.

— Слушаю вас, — проговорил он тихо, поморщился, зачем-то потрогал голову, слова поморщился, в блеклых внимательные глазах его жила боль, и Борисов, уловив эту боль, почувствовал себя неловко: может быть, напрасно он пришел сюда? Ведь этот человек явно точит снаряды, либо собирает танковые моторы: насквозь пропитался и пропах железом и смазкой.

— В городе остановились все часы, — сказал Борисов и переступил с ноги на ногу: ведь не его это забота — часы, голос сделался обиженным, чужим. Пришедший продолжал внимательно слушать Борисова, и это внимание подбодрило его, он сглотнул, глоток получился гулким, неприятным. — Поэтому я хочу у нас в сквере установить солнечные часы.

— Доброе дело, — невзрачным тихим голосом отозвался человек в телогрейке, часто поморгал глазами, пытаясь унять резь — под веки ему будто наждачная крошка попала, уголки глаз заслезились, в них блеснуло что-то светлое, и Борисов вновь ощутил неловкость, он словно бы подсмотрел нечто такое, что нельзя было видеть, пробормотал:

— Извините!

— Ничего, — отозвался человек в телогрейке. Он все понял, достал из кармана скомканною серую тряпицу, промокнул ею глаза. — Двое суток без сна.

— Для того чтобы установить часы, разметить их, мне нужна вот такая доска. — Борисов руками очертил квадрат, показал размер.

— Сложное дело, — вздохнул человек в телогрейке, — у самих дерева нет, многие цеха пробиты снарядами, люди от холода падают в обморок.

— Но ведь это же для часов! — Голос у Борисова сделался звонким, высоким, обиженным, что-то в нем натянулось. — Для всех!

— Понимаю, — кивнул человек в телогрейке, тяжело и хрипло вздохнул, проговорил прежним тихим, не окрашенным ни в какой цвет голосом: — Жди меня здесь!

Борисов ждал его минут двадцать, ежился под острым, неприязненным взглядом фабричного охранника, ждал, что тот выскажет ему что-нибудь, выдаст по первое число, но тот молчал — сверлил глазами Борисова и молчал. Борисов, сохраняя некое равновесие, тоже не ввязывался в разговор, прислушивался к смазанному звуку станков, к клекотанью студеного ветра на улице, к звону слабости, которой он никак не мог вытряхнуть из ушей. Наконец мастер вернулся, держа в руках промасленный деревянный квадрат со свежим обпилом края.

— С собственного стола снял, распилил пополам. — Усмехнулся печально, болезненно: — Как в народной песне — тебе половина и мне половина.

Сердце у Борисова поползло вверх, к глотке, сделалось тепло, он был благодарен этому усталому человеку в просторной, имеющей кожистый блеск телогрейке.

— С-скажите, как ваша фамилия? — Борисов взялся пальцами за шею, помял ее.

— А, пустое. — Человек в телогрейке улыбнулся чуть приметно, буквально кончиками губ, пошатнулся, покосился на фабричного охранника — уж очень тот кололся взглядом, ну будто гвозди вколачивал, проговорил: — Ты, вохра, поласковее будь с людьми!

— Я что — я ничего, — смущенно пробормотал фабричный охранник, положил руку на кобуру, потом, ощутив неловкость, прижал пальцы на солдатский манер к ушанке. — Живы будем — исправимся!

— Вот именно — живы! — проговорил человек в телогрейке серым, бесцветным голосом и ушел.

Дома Борисов ножом соскоблил солидоловую налипь с квадрата, соскобленные застружины аккуратно сгреб на лист бумаги, отложил отдельно — сгодится для буржуйки. Целый вечер Борисов просидел над доской, тушью расчерчивая ее, в центре циферблата вырубил углубление для стрелки. Потом растопил печку, распахнул дверцу буржуйки, сунул руки чуть ли не в самый огонь, хватил пальцами пламя, растер его и долго так сидел, не чувствуя ни жара, ни боли. Впрочем, пламя было слабое, оно едва-едва плескалось в печушке, синеватые хвосты отрывались, улетали в узкое коричневатое жерло трубы. Борисов сидел перед огнем и чувствовал себя хорошо. Давно он уже так хорошо себя не чувствовал. Он ощущал живой сцеп, который связывал его с людьми, делал причастным ко всему, что сейчас происходило в Питере и его окрестностях, у него глухо и медленно, будто экономя энергию, билось сердце, отзывалось на чью-то далекую боль, на стоны раненых, привезенных в госпиталь, расположенный в соседнем квартале, на крик ребенка, у которого только что умерла мать и он остался один в огромной гулкой квартире, обреченный, беспомощный, съежившийся от холода. Если бы знал Борисов, где находится ребенок, — спас бы, но узнать не дано — город был мертвый в этот час.

На следующий день Борисов долго ходил между домами, выискивая удобную площадку — надо, чтобы и место ровным было, а пуржило тут меньше, и дома свет не загораживали, и сюда имелся проход.

Забраковал одну площадку, за ней другую — свет был слаб, а в прогалах между стенами посвистывал резкий ветер, нес крупку. Наконец выбрал подходящее место. Ровное, плоское. С двух сторон площадки стояли чугунные скамейки с содранными деревянными планками — от оголенных черных скамеечных скелетов веяло кладбищем; Борисов подумал, что рядом грохнул снаряд, выбил планки и ничего больше не тронул, но это сделали люди; по бокам площадки росли деревья, каштаны и клены. Вперемежку. И свет хоть и мутный, дрожащий, а все был лучше, чем в других местах.

Установил там фанерный квадрат, проверил наклон, поставил время по своим часам.

На следующий день пошел на площадку посмотреть, как там обстоит дело: не уволок ли кто доску на растопку. Часы были на месте, возле них толклись два бледнолицых школьника с запавшими глазами.

— Что это, дядя? — спросил один из них.

— Солнечные часы.

— А как ими пользоваться?

Борисов пояснил. Спросил:

— В школе астрономию проходили?

— Проходили, но про часы там ничего не было. А мы думали, что это какая-то фрицева штука, чтобы немецкие самолеты наводить. Специально поставлена…

— Дурачье вы, — печально проговорил Борисов, обхватил ребят за плечи, свел вместе. — Вам бы не в Питере сейчас быть — в другом месте.

— В другом месте не надо, — взрослым знающим голосом произнес один из школяров и выскользнул из-под борисовской руки. Варежкой он написал на сугробе: «Осторожно! Солнечные часы».

…Ночевали в разных комнатах: Борисов в дальней, холодной, Светлана в той, что примыкала к кухне. К утру все равно вся квартира промерзла насквозь. Углы искрились ледяной солью, с потолка свисала махристая паутина — от слабого человеческого дыхания образовался иней, тянулся длинными нитями вниз на пол, на кровать, выбеливая паркет и материю.

Часа в три ночи неподалеку начал хрипеть, поднимать людей тревожный ревун, он был установлен на крыше соседнего дома, имел свой особый простуженный голос, не похожий на голоса других сирен. Кажется, немцы собрались обстреливать их район, неподалеку дважды рвануло, земля встряхнулась, дрожь передалась домам — надо было подниматься и идти в убежище, но Борисов не пошел: боялся потревожить Светлану; ну и еще потому не пошел, что знал — немцы не дураки, чтобы не спать по ночам, постреляют, постреляют и успокоятся. Сколько раз так было, нынешняя ночь — не исключение.

А утро занималось мрачное, холодное, в заиндевевшую темень окна пролилась другая темень, чуть пожиже, в ней Борисов разглядел черные жесткие ветки деревьев.

Прислушался — как там Светлана? Тихо. Ни шороха, ни шевеления, будто ее не существовало вовсе. Шею окольцевала неприятная петля, ко лбу будто бы прилипла мокрая паутина — мелькнула нехорошая мысль: а жива ли она вообще? Может, он что-то не рассчитал, недодумал — вчера в горячке возвращения с того света на этот Светлана вроде бы держалась на ногах, про детский сад рассказывала, рисунок показывала, и Борисов устало дивился, отмечая про себя — молодец, девушка, хорошо держится!

Он обеспокоенно шевельнулся, поднес кулак ко рту, покашлял. Прислушался: не отзовется ли Светлана?

Было тихо. Только пар от кашляния вспух жидким куполком над его лицом.

По тусклой заиндевелой поверхности окна проскользил рдяной отблик, в нем, как в аквариумной глуби, проступили темные рога пятна, косо свалились за обрезь мохнатого липкого инея, за первым бликом двинулся второй — словно бы кто-то показывал кино, — ощущение нереальности, сонной одури вызвало еще большую слабость, Борисов разжал зубы, почувствовал соль и тепло во рту. Подумал равнодушно: кровь!

Неподалеку что-то полыхало — тени, отбрасываемые пламенем, перестали перебегать воровато с места на место, они уже смело отпечатывались на стекле, ровно ложились одна на другую. Борисов сглотнул кровь, слабым вялым взглядом досмотрел в окно.

Вздрогнул, когда за спиной, в дверном проеме раздался голос:

— Где пожар, не знаете?

Покачал головой. Спросил на «вы», словно бы вчера не высказывал своего пренебрежения к мягкотелому обращению:

— Как вы спали? — Отметил, что голос его — непрочищенный, глухой, слабый, и ему сделалось неудобно перед Светланой. — Извините, пожалуйста, — произнес он виновато.

— За что извиняетесь? — удивилась Светлана.

— За все, — не оборачиваясь, проговорил Борисов.

— Это я перед вами должна извиняться, — произнесла Светлана тонким, каким-то синичьим голоском. — Если бы не вы, я не знаю, где бы сейчас находилась.

— Пустое, — вспомнив моряка, и еще — усталого, насквозь пропитанного солидолом и металлической окалиной мастера с фабрики Урицкого, произнес Борисов. — Вы не замерзли?

— Очень замерзла!

Борисов повернулся. Шею прострелила боль, глазами он нащупал в сумеречном проеме двери тонкую фигурку в расстегнутом плотном пальто, снятом с чужого плеча, — может быть, это пальто носил ее отец, может, брат, а может, просто кто-нибудь принес в детский сад, чтобы утеплить ребятишек, а оно досталось воспитательнице, хотя Светлана была явно не из тех людей, которые обижают ребятишек.

— Вам скоро на работу? — спросил Борисов машинально, ему сейчас обязательно надо было что-нибудь спросить, услышать собственный голос.

Бледное Светланино лицо расплылось в сумраке.

— Нет, — хрипло проговорила Светлана.

— Что — нет?

— В детском саду оставалось двенадцать детишек. Позавчера их… — Светлана недоговорила, согнулась в хриплом кашле, плечи ее сникли под тяжестью одежды.

— Вам помочь?

Светлана, не переставая хрипеть — что-то перехватило ей легкие, мешало дышать, отрицательно помотала головой.

— Никого из детей уже нет в живых, — произнесла Светлана, согнувшись. Она никак не могла разогнуться.

— Бомба? — шепотом спросил Борисов.

— Прямое попадание снаряда. — Светлана наконец выпрямилась, изо рта у нее вырвался хрип. В груди тоже что-то хрипело, поскрипывало ржаво, она вообще сейчас состояла из изматывающего хрипа да из скрипа, ничего другого в ней не было, только хрип да скрип. — Я лишь случайно не попала под снаряд. Только и осталось у меня от детского сада, — она вытащила из кармана листок бумаги, который показывала вчера, — вот это.

Окно было по-прежнему окрашено в ровный кровянисто-светлый цвет, по вспушенному густому инею ползали клюквенные тени; огонь, разгоревшийся где-то неподалеку, жил, вызывал опасение — а вдруг перекинется на дома и пойдет гулять? Борисов закрыл глаза.

Надо было снова растапливать печушку. Книгами. Борисов молча, почти неслышно, поднялся, побрел к окну. Сквозь розовую густоту инея ничего не было видно. Горело где-то рядом. Пожар был беззвучным. Когда горит с грохотом, с воплями и треском — такой пожар бывает понятен, каждому становится ясно, что пожар будет скоро потушен, а когда тихо, без единого звука, — тогда страшно. Это значит, нет людей, которые могли бы усмирить пламя — люди мертвы.

— Вы, пожалуйста, не плачьте, — не отрываясь от окна, попросил Борисов.

— Я не плачу, — далеким голосом отозвалась Светлана.

В груди Борисова от этого голоса образовалась пустота, и в этой пустоте ошеломляюще гулко, болезненно заколотилось сердце.

— Вас дома кто-нибудь ждет?

— Нет.

Рыжие мутные блики недалекого пожара скользили по стенам комнаты.

— Может, вам лучше никуда не уходить? Может, останетесь здесь?

— Дом есть дом. — Светлана всхлипнула.

Рыжие блики продолжали метаться по стенам комнаты.

— Надо умываться, а на улицу идти неохота. — Борисов передернул плечами. — Холодно, как в ледовой яме.

— Не ходите.

— Нельзя. Сломается пружина, основа, стержень — и все, сразу покачусь под гору.

— Какой стержень?

— В каждом человеке есть нечто такое, что позволяет ему держаться — пружина, стержень, основа. Называйте как угодно. Главное не название, а смысл. Почти всегда это проявляется в малом, иногда в чем-то очень малом. — Он замолчал на секунду, переводя дыхание, выровнял самого себя, словно в долгом тяжелом беге — Борисову казалось, что он вот-вот завалится, ткнется головой в обочину, словно сошедший на нет бегун, но ничего, пронесло, и он заговорил дальше: — Допустим, каждодневное умывание. Раз привык человек умываться, раз это заложено в крови — умывайся, даже если не можешь встать с постели.

— Простая истина.

— Простая не простая, но как только человек перестает это делать, значит, все — он надламывается. А надломившись, ломается совсем и катится вниз. Да, вещь простая, может даже улыбку вызвать, но упаси бог отречься от нее.

— А там все продолжает гореть, — проговорила Светлана.

Борисов глянул в забитое густым снежным бусом окно, начавшее чуть светлеть.

— Странная вещь: в войну даже камень горит. Сколько раньше ни было пожаров — камень не горел. Закоптится — и только. А сейчас горит, словно дерево.

— Произошла переоценка материй.

— Вот-вот… Вот одна из примет большой войны — качественная переоценка материй. А вы… вы, Светлана, оставайтесь у меня. Советую… Ей-ей! Места здесь много, хватит на вас, на меня и даже на половину вашего детского сада. — Борисов осекся: сказал он не то!

Голова шла кругом, предметы перед глазами растекались, словно были сделаны из теста, плыли, ледяные прожилки в углах искрились, будто дорогие каменья, били в глаза острыми лучиками. Борисов поежился — грудь обдало болью, но боль не остановила его, он вяло прошаркал подошвами в кухню, взял там ведро и пошел на улицу.

Серый вязкий мрак на улице подался под напором пожара, всосался в сугробы, лишь кое-где у деревьев, словно куски тряпья, застыли темные воздушные пятна — в мороз даже атмосфера имеет свою плоть, ее можно пощупать руками. Борисов попытался определить, что же горит, где, но для этого надо было забираться за дома, месить снег, терять последние силы, он вскарабкался на вершину плотного, покрытого роговой коркой сугроба, продавил корку ногами, выковырнул твердые заусенчатые пластины и запустил в обнажившуюся мякоть, как в прорубь, ведро. Конечно, талая снеговая вода — не самая лучшая, лучше, когда она взята в Неве, но до Невы Борисову не дойти, на умывание сгодится и талая вода — припахивающая землей, мочой, гнилью и почему-то осенними грибами — опятами, которые Борисов любил когда-то собирать.

А теперь это «когда-то» осталось за пределами времени, в прошлом, и прошлое это воспринимается с некоторым оцепенелым спокойствием, потому что Борисов, например, твердо знает: прошлого у него не было, это сон, сладкое видение, что угодно, но только не явь. Так уж человек устроен — всю свою прожитую жизнь он укладывает в один день — тот, в котором живет. Жизнь для него — это сегодня. Не вчера и не завтра, а сегодня. И с поправкой на это «сегодня» у человека меняется характер, происходит переоценка ценностей, он по-иному начинает владеть телом, по-иному мыслить, небо для него сужается до размера сковородки либо, наоборот, делается безмерным, огромным — все зависит от этого «сегодня», от предметов, населяющих его, от холода или тепла, от того, как ведут себя птицы на улице.

Борисов улыбнулся печально: птиц в блокадном Питере не стало, они, словно бы понимая, что жизни для них здесь не будет, только смерть, все улетели. Даже вороньего скрипучего карканья и того не слышно — опасаясь, что и их смолотит голодный питерский люд, вороны тоже откочевали из города.

Вернулся домой. Светлана сидела на кухне подле печушки, сжавшись в клубок, Борисов, увидев ее глаза, заторопился:

— Сейчас растоплю буржуйку!

Хотел поставить ведро на плитку, но подумал, что ведь все тепло заберет снег, пристроил ведро на полу.

У книжных стеллажей он перекосил плечи от досады, от того, что должен был сейчас совершать, потом зажмурился и на ощупь выбрал несколько книг. Вернулся в кухню. Он понимал, что с каждой книгой уходит часть его самого, сгорает в безмозглом прожорливом пламени буржуйки и ощутил в себе ненависть к огню, к тому, что человеческому телу нужно тепло; очнулся он от трезвой мысли, как от толчка: а будут ли нужны ему книги, если его не станет в живых?

Легкие у него были сперты от холода, в горле образовалась налипь, сердца совсем не было слышно, словно его не существовало.

В мире живут некие силы, течения, воды, что ли, которые прибивают одного человека к другому, заставляют людей держаться вместе, пережидать лихое время, коротать вечера и дни, сообща добывать хлеб, одежду и топливо, постоянно чувствовать локоть и ощущать тепло друг друга. То самое тепло, что поднимается невесть откуда, вызывает нежность и сладкую щемящую боль, заставляет думать не о вчерашнем дне, а о том, который наступит завтра, и что завтра обязательно будет лучше, чем вчера.

Он научался разжигать печушку с одной спички. Даже если засовывал в остывшее нутро какое-нибудь сырое корье, заиндевевшие щепки и обрубки чурбаков — делал это ловко и легко. Нужда заставила — спички надо было экономить. А запалить с одной спички книги Борисову тем более ничего не стоило.

Вскоре на кухне чуть потеплело. Борисов посмотрел на Светлану и улыбнулся.

— Чему вы улыбаетесь? — не выдержала она.

— Тому, что вижу вас… тебя вижу, — ответил он, снова переходя на «ты» — вспомнил собственные слова насчет «ты» и «вы», произнесенные вчера, сморгнул что-то прилипшее к векам.

— Ничего интересного!

— Отчего же. Сегодня ты гораздо интереснее, свежее, наряднее, что ли, чем вчера. — Он понял, что его понесло, поволокло по течению. — Г-господи, да мало ли в каждом из нас сора! — воскликнул Борисов. Сжал губы и прикрыл их ладонью, чтобы больше не говорить.

— Кто знает, способна женщина в блокаду оставаться женщиной? — задумчиво произнесла Светлана.

— Способна, — кивнул Борисов. — В этом ее сила.

— Раньше считали: сила женщины — в слабости, — сказала Светлана, вздохнула. — Есть хочу!

— У меня лапша мясная заготовлена, самая настоящая лапша, — засуетился Борисов, с трудом оторвался oт печушки.

— Какая лапша? — поинтересовалась Светлана, лицо ее оживилось: лапша, дымящаяся домашняя лапша, заправленная грибами и мелко нарубленным мясом либо куриными потрошками, — это довоенная роскошь, оставшаяся во вчерашнем дне.

— Двое суток уже вымачиваю, — бодро произнес Борисов, из небольшого, лаково темневшего на стене подвесного шкафчика достал алюминиевую миску, накрытую эмалированной крышкой, приподнял крышку. — Вот.

В желтовато-мутной воде плавали длинные, червячно изогнутые полоски сыромятном кожи.

— Лапша, — слабо улыбнулась Светлана, сделала неуверенное движение рукой.

— Сейчас мы ее сварим и подрубаем, — бодро произнес Борисов.

— Слово какое: «подрубаем»!

— Из моего военно-революционного детства.

— Бедный русский язык, исковерканный и изжеванный!

— Все, что было, — забудем, — сказал Борисов. По его лицу не было понятно, нравится ему этот разговор или нет.

— Никогда!

— Есть пословица: сел на лошадь — землю забыл, слез с лошади — лошадь забыл. Блокаду надо забыть, голод, холод — все надо забыть. Прошлое надо забыть.

— У каждого цвета свой запах. Все оставляет след — холод и голод, железо, пуля — ничего не проходит бесследно.

— Пуля! — Борисов невольно хмыкнул.

— Даже боль, которая была причинена в детстве, и та оставляет след. Разрезанный палец, заноза, всадившаяся в пятку, ссадина.

— Детство — вообще-то государство, которым невозможно управлять. — Борисов слил воду из миски в раковину, та глухо забулькала в коленчатой, со ржавыми пятнами трубе. Борисов отжал «лапшу» руками.

— Государств, которыми невозможно управлять, много. Но юность! Разве она управляема? Управляема только старость. А иные земли, что нанесены на карту? Многие умные люди просто-напросто не справлялись с ними.

— Говорят, что Петр Первый, остановившись перед гробницей кардинала Ришелье, сказал, что отдал бы кардиналу Ришелье половину своего царства, лишь бы научиться управлять другою.

— Никому не ведомо, говорил он это или нет. Впрочем, все мы любим легенды.

— Но не тем ценен Петр — другим. Хотя бы тем, что заложил наш город.

— На костях.

— На костях заложены все города мира. Исключений практически нет. Это закон.

— Не знаю, не знаю. — Светлана махнула около лица ладонью, движение было вялым. — История — неженская наука. — Она закинула голову назад, обвядшие щеки окрасились в розовину — за окном продолжал метаться пожар.

— Самый лучший день — тот, которым живешь сегодня. — Борисов поставил миску с «лапшой» на подоконник; чтобы сварить ее, нужна была вода, а вода еще не подоспела. — Хорошо, что я нашел кусок сыромятной кожи. Как и почему он оказался у меня — не знаю. Словно бы подарок Божий. — Борисов вздохнул.

— Самая лучшая еда — та, что находится на столе. Особенно если рядом с тарелкой лапши положить сто двадцать пять граммов хлеба — славный симпатичный кирпичик. — Светлана вжалась в пальто и снова запрокинула голову назад, ловя зрачками холодные красноватые отблески.

— Что с тобой? — встревожился Борисов.

— Ничего. От холода совсем себя не чувствую.

— Не знаешь, сколько эту кожу надо варить?

— Никогда не варила. Наверное, чем дольше, тем лучше.

Борисов сел по другою сторону печушки, подышал себе за воротник. Потом взялся за печушку, подкинул в нее еще пару книг, поморщился — ну будто бы самого себя в огонь кидал. Человек вообще слабое существо, идеально сильных, устремленных личностей, сжигающих себя ради достижения цели, нет, в науке они перевелись вместе с несгибаемым Джордано Бруно, и все равно, несмотря ни на что, человек продолжает считать, что он силен, и это упрямство редко доводит его до добра. Борисов вздохнул и неожиданно пришел к мысли, что книг создано гораздо больше, чем человек сможет прочитать. Считается, что средняя продолжительность жизни равна семидесяти годам. Человек же, если будет читать книги беспрерывно, не отводя времени на сон и еду, вряд ли одолеет одну пятидесятую часть художественной литературы, считавшейся в России избранной. А что тогда говорить о документальной литературе, о книгах специальных, дневниках, описаниях природы, трактатах о камнях и животных? Человек просто-напросто будет раздавлен этой горой. Все равно книги было жалко. Помедлив немного, Борисов швырнул в буржуйку еще одну книгу.

— Хорошая книга — и подарок и наказание, — проговорил он.

— Почему?

— Приятно иметь в доме хорошую книгу, с каждой книгой человек приподнимается над собой либо делает попытку приподняться, но каждая книга доказательно бьет человека, вколачивает в голову мысль, насколько он еще несовершенен. Разве приятно ощущать собственное несовершенство? Книга — это гора, а человек — низменность, долина под ней. Мошка и Ростральная колонна. Исходная точка любой науки — невежество. Так было всегда. Ступени от невежества к науке — книги. Книги. Дюма-отец написал двести пятьдесят романов, Бальзак — тоже двести пятьдесят. Лопе де Вега — тысячу семьсот драм, из которых, дай бог, только одна пятнадцатая часть дошла до нас. Это только три писателя. А сколько их еще? Не только первостепенных, а второ-, третье-, четвертьстепенных! Салиасы, Соллогубы и Боборыкины!

— По-моему, звучит несколько кощунственно. — Светлана поежилась.

— Им нужно бессмертие, нам нужно тепло. — Борисов, быстро распахнув дверцу печушки, швырнул в огонь еще одну книгу. — И что больше значит: бессмертие, которое не потрогаешь пальцами, не помнешь, не согреешься, или тепло, способное спасти человека от смерти?

— Тепло тоже не потрогаешь пальцами.

— А вот и формула: и у книг и у тепла — одна цена. И за книги и за тепло человек платит жизнью. Прошу извинить меня — я брюзга. А брюзге всегда кажется, что он прав.

— Вы не брюзга.

— Ну, тогда у этого есть другое название.

— Определения должны быть точны.

— Я астроном, Светлана, а астрономия — не самая точная наука, хотя и считается точной. Но только из-за близости к математике. Но «считается» — это уже не истина, это пол-истины. Ошибка плюс-минус миллион лет и расстояние плюс-минус миллион километров у нас такая ж обычная вещь, как смена времен года.

— Цифры, которые я, например, никогда не смогу понять. — Светлана прикоснулась пальцами к буржуйке, отдернула — эти легкие печушки обладают способностью быстро и сильно нагреваться и так же быстро и сильно остывать. Тепло они не держат. — Да и всякий другой человек не сможет: такие цифры не вмещаются в голове, вмешаются только значки.

— Русский человек всегда действует с размахом. В песне, в гульбе, в драке, в цифрах, даже в философии. — Борисов помолчал немного, облизал губы, ощутил их омертвелую сухость и холод — губы ничего не чувствовали. Поднял голову, посмотрел на ведро, в котором ворочался, пофыркивал тающий снег, расплывался сыро, как-то бестелесно, вздохнул. — Землей пахнет. Снег, когда тает, всегда пахнет землей.

— Скорее бы весна, — тихо отозвалась Светлана.

Борисов кивнул: придет весна — хоть траву можно будет есть, и с водой проще станет.

— Скорее бы! — шевельнулся Борисов. Светлана права: из-за воды в эти лютые морозы столько обессиленных людей отдали богу душу! И кто считает, сколько конкретно?

…Ограждений на Неве нет — убраны либо снесены снарядами, спуски обледенелые, скользкие, на них невозможно удержаться, люди бьются, скатываются вниз, остаются на льду, иногда их спасают моряки с кораблей, до весны впаянных в лед Невы, но и сами моряки — ослабелые, еле ноги передвигают, и их почти нет на кораблях, оставлено всего по нескольку человек для присмотра, команды переведены в пехоту, отправлены на фронт. Лунки в Неве узкие, смерзшиеся, воду надо не ведром черпать, а наливать кружкой, один черпает, остальные стоят и ждут, корчатся под ветром, посматривают на опасный обледенелый спуск, который им предстоит одолеть, и холодные мысли приходят им в голову: одолеют ли? Если повезло в один раз, то повезет ли в другой?

Борисов пошел как-то на Неву с санками, прикрутил к ним веревкой ведро, сверху приладил крышку от кастрюли: крышка проваливалась в ведро, поэтому Борисов закрепил ее с одной стороны за дужку, а с другой оставил свободную бечевку, болтающуюся, как ботиночный шнурок, чтобы завязывать.

На голый береговой стес взобраться с санками он тогда не смог, все опрокидывался и вместе с грузом уходил вниз. Когда понял, что не вывезет, сел на лед и, раскачиваясь из стороны в сторону, заплакал. Он не знал, что делать — и санки с водой бросать было нельзя, и не бросать нельзя: с водой наверх он не выкарабкается.

С серого приземистого судна, тесно прижавшегося к берегу, спустился пожилой черноусый моряк в щеголеватых широких клешах, подошел к Борисову, кинул двухметровый веревочный конец.

— Вот что тебе надо, браток!

Борисов отер кулаками глаза: а к чему, собственно, веревка? Оказалось, все очень просто — надо было привязать веревку к передку санок, выбраться самому наверх, а потом веревкой вытянуть санки. Борисов даже забыл поблагодарить моряка за подсказку.

Как-то Борисов по дороге угодил под бомбежку — завыли, взрезая ноющими звуками небо, сирены, часто, с задавленным булькающим стуком захлопали зенитки, где-то coвсем рядом заработал, полосуя строчками облака, счетверенный пулемет. Борисов, оставив санки, нырнул в какой-то промерзлый темный подвал. Слабая это защита — непрочный подвальный свод, и все-таки защита, в подвале спокойнее, чем на открытом месте, человек перестает раздваиваться в собственных глазах — не то ведь раньше Борисов, попадая под бомбежку, отмечал — ну будто бы он опускался в мокрый шевелящимся туман, от тела отслаивались руки, ноги, сам он уменьшался до карикатурных размеров, растворялся в зыбком ядовитом мареве, ощущал невольный испуг, потом под очередные глухие удары руки-ноги приклеивались вновь, а в ушах начинал заливаться назойливый писклявоголосый колокольчик, так не соответствующий бухающим ударам, выворачивающим землю наизнанку.

Где-то рядом здорово грохнуло, землю встряхнуло, из подвального свода полетела перемерзлая каменная крошка, запахло кислым, словно по неровному полу рассыпали квашеную капусту, глаза залепило. Он поглядел на подрагивающее туманное марево, начал у себя на глазах раздваиваться, подумал, что в этом раздвоении он хоть и видит себя со стороны, а все-таки остается самим собой, в нем нет того секущего, уничтожающего человека страха, который, бывает, появляется у других под бомбежкой, подминает, сплющивает, превращает в ничто, в плевок — возможно, благодаря раздвоению они сохраняются…

Тряслась, гудела земля, ее подбрасывало, раскачивало из стороны в сторону, словно пьяную, в этом чудовищном грохоте умирали и воскресали люди, но воскресали не все; одни поднимались, другие оставались лежать и никакие усилия не способны были помочь — не отодрать им тело от земной плоти, не занять вертикальное положение — нормальное положение живого человека. Живого, а не мертвого, и что делать, как поступать, когда живое перестает жить, какими слезами, снадобьем каким можно возродить то, что было? Борисов беспокойно прислушивался к грохоту, раздающемуся наверху, раздающемуся совсем рядом, сбоку, где-то внизу, в глуби, но страха не ощущал, и когда бомбежка кончилась, он, кряхтя, отирая рукою глаза, вышел на улицу.

Пахло порохом, кислой капустой, железом, горелым тряпьем, землей, в воздухе неряшливыми клочьями висел желтый рваный дым. Перевернутые санки лежали у входа в подвал. Борисов подхватил их за веревку, потянулся к Неве. Завернул за угол и удивился: посреди улицы лежала целехонькая толстобокая труба. Нигде не помята, нигде не посечена. Борисов прицокнул языком: до чего аккуратно вывернуло ее из гнезда! На краях трубы накипела черная снарядная гарь, свеженькая, слезящаяся. Борисов оглянулся, поискал глазами, откуда эту трубу вывернуло? Ничего не нашел — воронок не было. Посмотрел на крыши домов, подумал о том, что обычные домовые трубы не бывают такими черными, поросшими густой пороховой налипью, такая труба может быть только у завода. Но и заводов поблизости тоже не было. Он посмотрел на Неву, где стояли разрисованные маскировочными пятнами корабли — они были разрисованы вместе с мостовыми, со льдом, чтобы не быть видными сверху, — и поморщился: крейсер, мимо которого он проходил много раз и чей вид уже стал привычным, был срезан ровно наполовину. Даже трубу, и ту с него срубило.

Борисов втянул сквозь сжатые зубы воздух в себя и потащил санки дальше, цепляясь носками обуви за снеговые неровности, сшибая застружины и комки льда… Он шел и думал о том, что лучше бы умереть, чем двигаться дальше, и, сопротивляясь самому себе, несогласно мотал головой: нет, не лучше! Всякий, даже самый малый миг прожитой жизни хорош. В любом положении, в любом состоянии — и в том, когда ты одной ногой завис над пропастью, а вторая вот-вот сорвется, и в том, когда под тобою твердь, дорога светла и безмятежна, а над головою — ни единого облачка.

Существует ли связь между человеком и временем, может ли человек по своему желанию убыстрить или утишить его бег? Тысячи людей, к которым обратились когда-то с этим вопросом, ответили «нет»; лишь Толстой ответил «да» и доказал это с помощью простейшего арифметического счета. Ну, взять, например, какого-нибудь маленького, еще только начинающего свою жизнь человечка. Для него дни тянутся медленно, детство бывает огромным, для шестилетнего бутуза один прожитый год — это одна шестая часть его жизни, а для шестидесятилетнего один год уже одна шестидесятая, вот ведь как — время для шестидесятилетнего имеет совсем другую скорость. А в средние годы время зависает, иногда вообще останавливается, — в минуты боли течет ужасающе медленно, в минуты радости совсем не ощущается, потому радость и бывает так кратка.

— О чем вы думаете? — спросила Светлана.

Борисов медленно выбрался из темного душевного погреба, в котором находился.

— О том, что месяц войны в тысяча девятьсот сорок втором году равен десяти годам войны в тысяча двести сорок втором — в пору Ледового побоища.

— Все меняется — это факт, но не меняются боль и цвет человеческой крови.

— Звериной крови — тоже. Только почему-то понятие «зверь» стало нарицательным, а среди зверей ведь существуют не только злые обжоры, а и те, которые боятся тронуть своего собрата.

— Я думаю о своих детях. — Голос у Светланы обмяк, Борисову показалось, что сейчас он оборвется совсем, но голос не угас. — Каждой ребенок — это был характер. Был у меня Миша Богданов — умный и нервный мальчишка. Отец — семидесятипятилетний профессор, мать — тридцатипятилетний врач, от отца он, наверное, получил склонность к анализу: Миша Богданов всегда вначале думал, а потом что-то делал, в то время, как его ровесники поступали наоборот — вначале что-нибудь творили, а уж потом думали. От матери он взял совершенно иное — вздорность, стремление производить шум. — Светлана говорила и не говорила одновременно, у нее даже губы не шевелились. — Однажды затеялась буча, шум стоял, как… — Она вдруг споткнулась, голос угас. Светлана прижала пальцы к вискам, помяла их. — Г-господи, ведь совсем недавно это было! В июне, перед самой войной. И так давно!

— Закон относительности времени. Он где-то здесь, в воздухе находится.

— А сейчас никого из этих детей нет. — Голова у Светланы дернулась будто от удара, на лбу вспухла поперечная жила.

Борисов попросил:

— Не надо об этом, а? Пожалуйста!

— Никого нет! Ни Миши Богданова, ни Шурика Игнатьева, ни Игорька Гольфельда, ни Сережи Черных… А Миша Богданов, которой в тот раз затеял бучу, выбрался из кучи-малы, встал в сторону и занял этакую позу Наполеона-наблюдателя — вот тут проявилась мама. Как все-таки наши родители сидят в нас.

Борисов подумал, что Наполеон никогда не был наблюдателем, он всю жизнь был участником завоевателем, захватчиком, но Светлану перебивать не стал, — не дело перебивать женщин, ощутил, как в нем что-то начало отходить, под нажимом тепла стала таять ледовая закраина омутца, из-под тонкого прозрачно-черного обреза наружу проступила влага. Борисов вздохнул. Он глядел на посветлевший бок печки, ловил зрачками полоски огня, пробивающиеся в щели, и задавал себе вопрос: кем является для него эта женщина? Еще вчера никем — просто человеком, которого надо было спасти, не женщиной и не мужчиной, а чем-то бестелесным, бесполым, хотя и одушевленным, — а сегодня это женщина, с которой, как ему кажется, он знаком уже много лет, мысль о ней вызывает щемящее ощущение, что-то тревожно-сладкое. Одиночество, в котором он находился последние годы, оказалось разрушенным, и вообще с Борисовым происходило нечто такое, о чем он даже не подозревал.

— Подзываю я Мишу, он покорно подходит. «Миша, скажи мне, пожалуйста, что нужно сделать, чтобы утихомирить ребят?» Миша оглядел кучу-малу, согласился: «Действительно, Светлана Алексеевна, неинтеллигентно себя ведут». Так и выразился: «неинтеллигентно». Где он слову этому обучился? У отца. Тот взрослый, а этот? Рубашка на нем порвана, на щеке три царапины, две засохли, из третьей сочится кровь, глаза серьезные, задумчивые. «Я, конечно, не педагог, Светлана Алексеевна, — сказал Миша, — но вы их сможете утихомирить взглядом. Смотрите долго-долго, ничего не говорите, а лишь смотрите. Только выдержите эту паузу до конца — и все будет в порядке». Я молча стала наблюдать за ними, и вот ведь — гипноз подействовал: минуты через полторы один вывалился из кучи, потом другой, затем третий, а через пять минут все стихло. — Она скорбно сжала губы. — А сейчас никого нет в живых!

«Что попусту мучить себя, чего надрываться?» — хотел было сказать Борисов, но вместо этого немо запришептывал ртом и, приоткрыв дверь печушки, швырнул в нагретое нутро еще один том, подумал, что сегодня он обязательно должен будет сесть за книгу, которою задумал давным-давно, даже кое-что пробовал сочинять на ходу, «наборматывать» в такт шагам, но одно дело — сочинение на ходу, а другое — за столом, когда остаешься наедине с листом бумаги.

Мучительная вещь — сочинительство. Время стекленеет, исчезает, словно бы всосанное чьим-то ненасытным ртом, пальцы ломит от напряжения, затылок стискивает железный обруч, ноги отекают, тело становится вялым, и наваливается огромная усталость. Бывает, что автор держится у листа бумаги на последнем дыхании, из последней мочи, пыжится и стонет, хрипит, готовый свалиться на землю, но все-таки не валится, скрипит, упирается — и это ощущение проходит, лишь когда книга бывает отправлена в издательство, в набор. У Борисова уже есть две книги, каждая из них выкручивала ему руки, старалась сбить с ног, он сопротивлялся, поскрипывал зубами, маялся… Сейчас от этих книг остались по паре экземпляров, остальное сожжено — свои книги он сжег раньше других.

— Мне надо идти домой, — сказала Светлана.

— Зачем? — спросил Борисов недовольно — Мы скоро пойдем к часам.

— К каким часам?

Борисов выпрямился.

— Часы эти — солнечные, — сказал он.

К часам он пошел один: Светлана не смогла — сил не было: она поднялась с табуретки, покачнулась, прошептала что-то и снова опустилась на табуретку. Щеки у нее сделались белесо-прозрачными, мертвенными.

— Полежи, пожалуйста, — забормотал Борисов заботливо, по-голубиному кротко и тихо, и сам себе удивился, — полежи, отдохни, я один схожу к часам, один…

— Не уходите, пожалуйста, — Светлана схватила Борисова за руку, — я боюсь!

— Не могу, нельзя, — мягким голосом ответил Борисов, — за часами надо следить, подправлять, иначе они… иначе они остановятся.

— Солнечные часы не останавливаются.

— Еще как останавливаются. Это только для тех, кто не знает, не останавливаются, а они, — Борисов тронул пальцами небритый подбородок — в холода он не брился, и у него выросла густая неряшливая щетина, — еще как останавливаться! Не бойся, ничего не бойся!

Он накрыл Светлану ватным одеялом, сверху накинул старое пальто с черным каракулевым воротником — первая серьезная покупка после института, до сих пор навевавшая воспоминания: неужели это все было? — и, увидев, что Светлана уснула, почти беззвучно вышел.

На улице свет был серым, жидким, неба не было, земли, кажется, тоже не было, землю блокадник ощущает тогда лишь, когда над головой прогудит невидимый снаряд и хлопнется о нее — твердь под ногами встряхивается, ползет в сторону, но когда она возвратится назад, а снег, слетевший с деревьев, перестанет пылить, земля пропадет вновь, ощущение того, что она все-таки существует, растворится и возродить его можно будет только новым взрывом.

Но жизнь была, и для этого хватало обычной информации, которую человек получал, выбравшись на улицу, приметы жизни проступали в окнах, заколоченных фанерой и листами железа, кое-где, как у Борисова, даже сохранились стекла, мутновато-серые, облепленные снежной махрой, перетянутые бумажными полосками, из черных труб-глоток, вставленных в форточки, вытекал дым: жильцы грелись после студено-крапивной ночи — холод ошпаривает хуже крапивы, он хуже кипятка. Где-то недалеко, за крутыми серыми отвалами, медленно и устало поскрипывал снегом одинокий ходок. К Неве отправился. Река — за теми вон заснеженными безликими домами, схожими с бараками, — удивительно, как такие дома умудрились появиться в прекрасном барственном Питере. Река скована льдом. Нe видно ее и не слышно.

Как-то еще до войны Борисов вычитал в газетe, что Нева — самая чистая река в мире. И самая короткая. Длина Невы — восемьдесят с чем-то километров, течет от Ладоги в Финский залив. Почему-то эти незначительные и, может, не совсем верные сведения, наполнили борисовское естество гордостью — он словно бы над самим собою воспарил: Борисов любил Неву, ее сильный размеренный бег, прохладную, пахнущую снегом и яблоками воду. Невская вода никогда не бывает соленой — не смешивается с водой Финского залива, не может, море не одолевает реку, слишком сильно невское течение. Любил купаться и ловить рыбу, а то и просто посидеть где-нибудь на берегу, глядя на успокаивающую рябь, сбивая прутинкой блестко-синих стрекоз с тростниковых головок и слушая, как звенит разогретый полуденный воздух. Нева давным-давно вошла в плоть его, поселилась в нем. Но была Нева, и нет ее — исчезла. Ныне надо долбить метровые проруби, чтобы добраться до Невы.

Борисов обогнул грязный, с обледеневшей боковиной отвал снега, подумал, что отвал похож на погребальный холм, мрачный, громоздкий. Вполне возможно, что под этим отвалом действительно кто-нибудь лежит. Ведь сколько народу не доходит до дома, присаживается человек где-нибудь отдохнуть, спиной приваливается к твердой горбушке сугроба, умятого ветром, или к кирпичной кладке ограды и больше не встает — заносит его с головой. Борисов протестующе помотал перед собою рукой — не надо думать об этом. Лучше думать о жизни, не о смерти — легче становится, сердце бьется ровнее, перенесся мыслями в собственный настывший неуютный дом, который никакой буржуйкой не обогреть, как там Светлана? Борисов даже не подозревал, что в нем, как и вообще в полумертвом блокаднике, способно родиться какое-то чувство.

Он помял пальцами щеки, проверяя, ощущают ли они прикосновение — обморозиться очень легко, струпья потом совсем не сходят, как ни лечи, кожа прогнивает до дыр, успокоился — щеки его ощущали прикосновение пальцев.

Он подумал, что сделает все, чтобы не расставаться со Светланой. А если она не захочет этого? В груди у него родилось протестующее сипение, поползло вверх, застряло в глотке. Борисов согнулся, сдерживая боль, послушал, есть в нем сердце или нет. Сердце не колотилось. Может, его вовсе не было в Борисове, сердце заменял какой-нибудь другой орган? Но тогда почему же он ощущает в себе сладкую пустоту, забивающую даже сосущее, затяжное чувство голода?

Под ноги Борисову попал твердый ледовый комок, он споткнулся, сгреб руками воздух, в лицо ему шибануло мерзлой секущей крошкой, вогнало в раскрытый рот — на зубах захрустел снег, — он чуть не упал. Виски стянул испуг: а ведь если бы он упал, то не поднялся бы, замерз на снегу.

Конечно, никто его не заставляет идти к солнечным часам: установил их в сквере, сделал добро — и все, скажите, люди, спасибо! Но он, теряя последние силы, тащит сам себя за шиворот к этим часам, чтобы поправить «стрелку», проверить наклон, сгрести снежный бус с фанеры. Умрешь ведь, Борисов, и никто комок земли в могильную яму на гроб не бросит. Он обтер рот шарфом и пошел дальше. Человек только делом и должен быть жив: исчезнет дело, произойдет обратная эволюция — человек снова превратится в обезьяну и залезет на дерево.

Площадка с часами была затенена — серый, застойный воздух обвис на деревьях, загустел, как варенье, и Борисов отметил, что все-таки не самое лучшее место он нашел для часов. К часам было проложено несколько тропок.

Торжествующее чувство родилось в Борисове — значит, ходят сюда люди! Он-то только одному, двум, трем, от силы десяти людям мог рассказать, что установил солнечные часы, как пользоваться ими, всем рассказать не мог, но по количеству тропок было видно, что сюда ходят многие. Домашние часы — штука ненадежная, в неотапливаемых домах быстро отказывают, пытаются со скрипом провернуть заржавелые стрелки, напрягаются, но все бесполезно.

У солнечных часов есть еще одно преимущество, они тихи, у них отсутствует звук — тот самый докучливый, вызывающий у стариков изжогу стук, о котором говорят, что это самый зловещий звук на земле. Действительно, размеренный нудный клекоток идущих часов напоминает, что ничего вечного, прочного на земле нет, все уязвимо, все поддается прели и будет съедено могильными червями. Хотя острота смерти совершенно перестает ощущаться, когда люди рядом умирают десятками — слишком много смертей, и в этом «слишком» призрак совмещается с явью, смерть перестает быть горем.

Он остановился: ноги перестали двигаться, будто в нем порвался какой-то сцеп, привод, или как еще можно назвать механизм, позволяющий человеку ходить, оттопырил губы и, не ослабляя сжима зубов, всосал в себя воздух, зубы, траченные временем и плохой едой, заломило, Борисов поморщился. В следующий момент он понял, почему остановился, будто подбитый ударом, и стоит теперь, морщится, словно съел комок невкусной, пропитанной железом и порохом земли, — он застрял у того самого места, где вчера подобрал Светлану. Губы у него заломило еще сильнее, будто он выпил обжигающей, прямо с мороза, воды.

Вода, вода, снова вода.

Проруби в Неве черные, дымящиеся, словно в них что-то горит, метутся черти, плещутся водой, и та на лету замерзает, хлопается на лед звенящими стекляшками, люди стоят, пошатываются на нетвердых ногах вокруг проруби, ждут, когда черти угомонятся и можно будет набрать воды.

Г-господи, сколько этой воды он перевозил на себе домой, сколько жил и мышц порвал!

Однажды он не заметил, как потерял крышку — перемерзшую непрочную веревку перекрутило, она лопнула, крышку выбило из ведра, Борисов не услышал, как она вылетела. Приволок санки домой, а воды в ведре лишь на донышке, да и та морозными иглами пошла. Борисов вернулся, прошел до самой проруби, но крышку так и не нашел — видать, ее подобрал тот, кто двигался во втором эшелоне, затаптывал его, Борисова, следы. Эта мелкая потеря вызвала в Борисове некую горестную обиду — зачем же этот, из второго эшелона, протянул руку к чужому?

Воду пришлось возить без крышки. Для этого приходилось еще двадцать дополнительных минут топать валенками у проруби, греметь костями в бесполезной попытке согреться, ожидать, когда ведро схватится льдом и твердый прозрачно-черный блин не даст воде расплескаться. Пока вода схватится — человека промораживает до костей. Когда Борисов понял, что его больше не хватит на походы за водой, он больше не тянет, то прекратил таскать санки на Неву, перешел на снег. Разницы между талой водой и той, что с Невы, он практически не ощущал. Хотя однажды услышал, как больная мать, выйдя из горячечного странного бреда, укоряла сына, подававшего ей кружку: «О-о-ох, опять вода из снега-а!» Видимо, все зависит от капризов организма — вот это организм принимает, а это нет, протестует, отсюда и разница — вода талая, вода речная, вода озерная или минеральная, дающая рыжий железистый осадок, — «Полюстрово».

Он нашел в снегу ровное углубление, схожее с опрокинутой набок лункой птичьего гнезда — сюда Светлана ткнулась головой. Отвернулся — не мог смотреть на это место. Возвратился к солнечным часам.

Каждому из нас бывает дорог человек, которого мы неожиданно спасли, и не важно, при каких обстоятельствах он спасен и от чего именно — от голода, от холода, либо от пули и опасной болезни, — важно, что он спасен, спаситель всегда чувствует ответственность за спасенного. Эта ответственность обязывает, делает спасителя качественно иным, изменяет его.

Отдохнув немного, уняв в себе дрожь, Борисов на четвереньках подполз к фанерной доске, сгреб варежкой сыпучий снежный бус и только взялся рукой за «стрелку», как услышал сзади злой голос.

— Стой!

Повернув голову, увидел, что из-за обледенелого отвала снега — плоского, съехавшего на одну сторону, вышли двое в полушубках, с тяжелыми наганами, сбившими набок простенькие брезентовые ремни. Откуда они взялись, ведь за этим плоским отвалом не то чтобы человеку — крысе невозможно спрягаться? Борисов сглотнул слюну, собравшуюся во рту, проговорил сипло, обдавшись жидким теплым паром:

— Слушаю вас!

— Не ты нас, а мы тебя сейчас будем слушать, — произнес один из них, худой усатый человек с облезлый носом и засиненными от холода и усталости веками — видать, старший.

— Как так?

— А так. Ты чего здесь делаешь?

— Не «ты», а «вы», пожалуйста. На «вы», будьте добры, — чувствуя, что в нем закипает злость, произнес Борисов, отгреб от лица жидкий острекающий пар.

— Ишь ты, — хмыкнул старший, потрогал облезлый нос рукавицей. — А ну-ка, вылазь оттуда?

— Зачем? — спросил Борисов.

Наивный вопрос. Но Борисов не понял этого, как и не заметил, что лицо у старшего зло обузилось, глаза налились сталью, нос заострился.

— Ты почему государственное имущество ломаешь?

— Какое государственное имущество? — Борисов находился по одну сторону неких мерок, позволяющих человеку определить свое место и координаты среди людей в бушующем пространстве, а усатый человек с облезлым носом по другую.

— А что, разве не имущество? — Старший ткнул рукавицей в доску, которую очищал Борисов.

Верно, имущество. Но он эту доску добыл на фабрике Урицкого. К сожалению, забыл уже, как выглядит мастер, давший этот добротный обрезок от своего стола, каково лицо его и голос, помнит только, во что тот был одет — в донельзя извозюканную, блестящую от тавота и масла черную телогрейку. И пахло от него совсем так, как может пахнуть от мастера, командующего набивкой душистого табака в папиросные мундштуки. Фамилии своей мастер не сказал.

— Вы, простите, откуда? — спросил Борисов.

Старший недобро усмехнулся:

— Из милиции. Пошли с нами — разбираться будем!

— Да вы что, товарищи? — искренне изумился Борисов.

Старший переглянулся со своим спутником.

— Ничего, — отрубил он.

— Я эти часы почти каждый день поправляю, иначе они время показывать не будут.

— Как так не будут, когда показывают, а?

— Чтобы вранья не было, обязательно нужна поправка на свет.

— Пошли добром, пока силком не заставили.

— Если не поправлять, то часы врать будут — вперед уйдут или отстанут. Как всякие другие часы.

— Пошли, пошли! — не унимался старший. — Говорит, что часовщик, а на самом деле враг. Ну! — Он повысил голос. — Так оно, наверное, и есть!

Понял Борисов, что мирные уговоры не пройдут и его принимают не за того, кто он есть на самом деле.

— Ну и ну, — пробормотал он обескураженно.

— На прошлой неделе один такой культурный уже прилаживался к этой доске. — Младший аккуратно покашлял в рукавицу.

— A ну, встать! — выкрикнул старший, лицо его сделалось бледным, губы потемнели и вспухли, будто у негра, рукавицей он провел по рту, и Борисов понял, что старший милицейского наряда болен.

Делать было нечего, Борисов встал.

— По дорожке — прямо, а потом направо, — приказал старший, хлопнул рукой по кобуре нагана и добавил: — Если будешь ловчить и дернуть намылишься — подстрелю, как куропатку, понял?

Чего же так угрюмы, недоверчивы и злы стали земляки, тихие интеллигентные питерцы, что же с ними сделала война? Борисову показалось, что серые горбушки сугробов начали сиренево светиться и этот печальный свет лился неспроста: кто-то из великих прощался в эту минуту с жизнью — умрет он, вместе с ним умрет и день, и прольется такой же печальный свет…

— Иди, не виляй! — подтолкнул Борисова усатый конвоир, он, похоже, все-таки был уверен, что задержал диверсанта либо государственного вредителя и положена теперь ему законная награда, медаль или буханка хлеба сверх того, то он получает — старший шел за Борисовым, раздираемый кашлем, сплевывал розовую слюну на снег. Попав в сиреневое цветотье, розовый сгусток делался обжигающе-красным.

Странный сиреневой свет рождал щемящую горечь, бередил, заставлял тосковать, вспоминать людей, которые нечасто приходят на память, — хотя бы тех, с кем Борисов вместе воевал. Многие из них были великими, печать незаурядности, гениальности лежала на их лицах, но они умерли, не успев стать великими. Слишком мало вместе с ними пробыл Борисов, и худо то, что он не сохранил их в голове: осколок хоть и не сумел выбить его из жизни, но память все-таки отшиб, эти люди и подают о себе знать печальным сиреневым светом, отдав ему все, что имели, всю силу и чувства, все до конца. Борисову сделалось обидно, колючий комок родился у него в горле, вырос, превратился в моток проволоки и застрял — тьфу, моток проволоки в глотке!

— Иди, иди! — продолжал подгонять его усатый. Будь его воля, он вообще бы шлепнул Борисова из нагана. Младший же не верил, что Борисов диверсант — скорее всего, обычный вор, который околел от холода и решил стащить доску на растопку. Слишком уж лакомый кусок для буржуйки эта доска. На прошлой неделе один такой тоже хотел слямзить щиток — больше он никогда ничего уже не слямзит!

В милиции перед Борисовым извинились, и тот же хмурый усатый конвоир, корчась от кашля и ломоты, вывел его на улицу:

— Ты не обижайся, браток… Война!

Обращаться на «вы» он так и не научился. Борисов, вспомнив собственные рассуждения на этот счет, усатого обругал. Поздно усатому учиться вежливости.

— И учти, браток, возле часов мы установим пост, охранять будем, если тебя снова задержат, скажи, что ты — Борисов и все будет в порядке, — сказал на прощание усатый.

За домами Борисов увидел людей, но среагировал на них запоздало — думал о часах. Конечно, и без его часов люди могут прожить, есть, наверное, такие, что исправно заводят ходики, накручивают головки ручных «молний» и карманных луковиц, следят за будильниками и старыми дворянскими инструментами, обладающими золотым боем, по бумажным тарелкам радиотрансляции звучит не только метроном, предупреждающий о начале снарядных налетов или отмене тревоги, — сообщают и время, но часы есть часы. Должны же хотя бы одни часы в городе ходить! Пусть даже если эти часы — солнечные.

В сером плоском пространстве между домами, которое, казалось, не имело никакого продолжения, по-прежнему перемещались люди — темные вялые фигуры, подмятые голодом, таких фигур обычно бывает много у булочных — выстаивают, чтобы получать долгожданные сто двадцать пять граммов тяжелого и холодного, как глина, хлеба, но в этих домах булочной не было.

Он свернул налево, к домам, — ноги сами по себе понесли его, словно коня, решившего презреть кнут кучера, — действительно странное скопление народа, будто выставили прилавки и разложили пайки хлеба — подходи и бери без всяких карточек.

По узкой заснеженной улице, сжатой с двух сторон отвалам, вели пленных. Колонна была длинной, скрывалась за поворотом, на котором стоял высокий облупленный дом с выбитыми стеклами. По обочинам улицы выстроились питерцы.

Как не похожи были розовые, без голодной синюшности и горьких старушечьих морщин лица пленных на светящиеся худые лица питерцев! Пленные шли вразвалку, руки засунуты в карманы, мороз их, кажется, совсем не трогал, глаза насмешливые — пленные были уверены в себе. Но питерцы, хотя и не задевали пленных, тоже были уверены в себе. Лица землистые, тяжелые, голодные, глаза проваленные, будто всосанные в черепа — дырки в костяках, обтянутых восковым пергаментом, щек нет, тощие шеи укутаны бабьими платками, шарфами, кусками материи, отхваченными от низа пальто. Впрочем, бабьих платков хватало и у немцев, но все равно они выглядели иначе, чем блокадники, над ними не витал дух страдания, изможденности, тлена, и призраков среди них не виделось, хотя они и были пленными, а блокадники еле стояли на ногах. Иной готов был рухнуть под тяжестью одежды, натянутой на тело, но не падал, держался из последних сил — негоже было валиться перед фрицами, и люди держалась, твердо сжав рты и костенея скулами, смотрели на немцев с ненавистью, но не трогали.

Не принято в России трогать пленных. Да и охрана не даст — усталые пожилые люди в шинелях и простеньких, подбитых ватой шапках с опущенными ушами.

Борисов протиснулся в шеренгу питерцев. Слева от него стоял угрюмый дед с вылезшей сивой бородой, одетый в старую телогрейку, справа — пацаненок с пустым чайником в руке.

Встретился глазами с одним немцем — высоким, дородным, взгляд немца не заискивал и не ускользал в сторону, будто намыленный, полные щеки встряхивались в такт шагам. Борисов невольно повел плечами — уж очень насмешливый был взгляд немца. И одновременно жалеющим — этот закончивший войну фронтовик жалел голодных, обессиленных людей, Борисов повертел шеей в тесном обжиме воротника, погасил в себе недовольство. Он так же, как и все, ненавидел немцев. И тех, кто растянулся в длинной неуправляемой колонне — всех до единого, и этого конкретного фрица с трясущимися брыльями и холодным фанерным взглядом: попадись ему Борисов по ту сторону фронта, немец с него бы семь шкур содрал, так почему же Борисов не спускает с него семь шкур, не раздевает взглядом, а?

Немец подмигнул Борисову.

— Сволочь! — сипло напрягся старик в телогрейке. — Еще подмаргивает, а? — Вздернул вверх костлявый слабенький кулак, погрозил: — Ноги переломаю!

— Не переломаешь, старик, — неожиданно по-русски произнес немец, — из себя вылезешь, а не переломаешь. — Он довольно сносно говорил по-русски, только окраска слов была иной, чем, допустим, у Борисова или у старика, — лишенной полутонов, безразличных для уха иностранца оттенков, теплоты и живости, одушевленной неправильности, сопровождающей почти всякую живую речь, Борисов удивился: где же он так сумел наловчиться по-русски? В России, что ли, жил? Или из белых, которые в Гражданскую откатились на запад и стали французами, немцами, голландцами?

— Св-волочь! — покрутил головой старик, просквоженный голос его дрогнул, появилось в нем что-то слезное: а ведь он действительно не мог переломать немцу ноги, даже если бы конвоиры отдали ему этого брыластого, осознание собственной слабости подмяло старика, он сжался, вбираясь в телогрейку чуть ли не с головой, немцу, наверное, было странно видеть: как это так телогрейка держится на пустых ватных брюках, заправленных в высокие, с разрезанными голенищами валенки?

— Вам же сдаваться надо, вы все дохляки, все умрете! — выкрикнул немец. К нему поспешил конвоир, но немцу конвоир не был страшен. — Вас через Красный Крест подкармливать надо! — продолжал митинговать немец. — Дохляки!

— Ничего, скоро сам дохляком станешь, — прозвучал из пустой телогрейки стиснутый голос старика.

— Не стану, — на розовом неголодном лице пленного возникла издевательская улыбка, — мы-то в Сибири отъедимся и живы останемся, а ты, старик? Сколько еще протянешь? День, два, три? — Пленный хмыкнул и скомандовал сам себе, печатая по снегу шаг: — Айн, цвай, драй! Айн, цвай, драй! — На прощание он оглянулся на старика, вылезшего из телогрейки, — рот у деда обиженно распахнулся, сыпался туда всякий снежный сор, а рот дедок никак не мог закрыть — подрубили обида, глумление, чистая бездушная речь сытого немца — видать, офицера: шинель на нем хоть и без погон была, содрали витые серебряные бобошки, а добротная, из хорошего сукна. Пленный снова издевательски подмигнул. — Счастливой смерти тебе, старик!

— Св-волочь! — всхлипнул старик, прихлопнул рукою рот, просипел сквозь варежку: — И куда же вы, люди добрые, смотрите? — Голос у него задрожал и угас.

— Погоди, отец, придет пора. — Борисов подхватил рукав телогрейки, почувствовал, что костей у старика совсем нет, невесомо птичье тельце довольствуется ссохшимися отвердевшими мышцами, обходится без костяной основы. — Обязательно придет…

Но что значил шепот в сравнении со зримой очевидностью фактов? На старика он никак не подействовал, тот, нырнув в телогрейку, как в подвал, уже больше из нее не выныривал.

В это время из боковой улочки вышла нестройная группа девчонок в шинелях и холодных скрипучих сапожках. На плечах девчонки несли трубы — с какого-то ответственного боевого задания возвращался военный девчоночий оркестр. Хоть и голодны были девчонки и слабы и секущий крепкий ветер прихватывал коленки, обтянутые холодными нитяными чулками, а сразу сообразили, в чем дело, по команде «И-и р-раз!» притиснули к губам заиндевелые мундштуки музыкальных инструментов, — отдирать теперь придется только с кровью, железо мертво припаялось к живой ткани, — и по новой команде «И-и д-два» вспороли шаркающий топоток колонны веселой громкой музыкой. Над улицей грянул радостный марш.

Немцы скисли — марш подействовал хуже, извините, мордобоя: если бы сейчас эта голодная синюшная толпа кинулась мять их, давить, считать позвонки на спинах, потерь было бы меньше, а марш пришиб их.

Старик высунул голову из телогрейки. Маленькие, выцветшие до бели глаза его поблескивали влажно и победно…

— Вот и хозяин явился, — приветствовал кто-то Борисова из кухни.

Вчерашний морячок!

Над домом прогудел тяжелый снаряд, ушел в центр города, черная бумажная тарелка репродуктора всхлипнула, раздался неземной трескучий голос: «Говорит штаб местной противовоздушной обороны. Район подвергается артиллерийскому обстрелу. Движение на улицах прекратить, населению укрыться», — и медленные размеренные звуки метронома участили свои удары.

— Ну что, будем укрываться или нет? — прокричал морячок.

— Нет, — также громко отозвался Борисов, пошаркал ногами о старую, сделавшуюся от времени жестяной тряпку, брошенную у порога.

— Не положено?

— Обойдемся без бомбоубежищ, — сказал Борисов.

— И мы обойдемся!

Борисов остановился в кухонном проеме — на столе лежали продукты, которых он давно не видел: тушенка в высокой, смазанной тавотом банке, облепленной, чтобы не пачкать руки, разлинованными циркулярами, увесистый ломоть нежного розового сала, кружок колбасы с шелушащейся коричнево-подпеченной шкуркой, два куска колотого сизоватого сахара и истыканный крупными порами-крапинами сыр.

— Откуда все это? — спросил Борисов шепотом.

— Паек полкового разведчика, — бодро отозвался морячок, оправил на себе шерстистую темную форменку, натянутую на бумажный серый свитер, встал. На груди у него звякнули две медали, обе на квадратных плоских колодочках, обтянутых красной материей. На одной колодке ткань была уже вытерта, засалилась и потемнела, на другой дразнила взгляд своей яркостью — видать, морячок время даром не терял, исправно зарабатывал награды.

Да что награда! Самая главная награда, которая достается фронтовику, — это жизнь. Если жив, то никакого ордена не надо, ничто не сравнится с жизнью по ценности своей, в ощущении, что ты видишь белый свет, дышишь, можешь ходить и топить печку, писать книги, вспарывать ножом говяжью тушенку, грызть сахар и запивать его крутым фыркающим кипятком, любить женщин и небо… Г-господи! Борисов чуть не задохнулся от мысли, что все это в один миг может оборваться, превратиться в пустоту, в гниль, сглотнул слюну, застрявшую в горле, и сделал шаг навстречу моряку.

Краем глаза заметил, что вид у Светланы какой-то ошеломленный, даже блеклость и худоба вроде бы исчезли, в глазах появилась жизнь.

— Какое богатство, вот спасибо! — проговорил Борисов, сделав еще один шаг к моряку, обнял его и чуть не застонал от ответного крепкого сжима, ему показалось, что сердце сейчас выскользнет у него из грудной клетки, открыл рот — пропал воздух, нечем было дышать, кости захрустели.

— Меня зовут… да, в общем, и не важно, как зовут, — простецки заявил морячок, продолжая держать Борисова на весу, он был прям и бесхитростен, этот человек. — Фамилия моя — Яковлев. Свободный человек, родился в старом купеческом городе Липецке в одна тыща девятьсот двадцать четвертом году. Смею заметить — при советской власти! Не участвовал, не воевал, не выступал, не имел, не крал, был идейно убежденным…

Борисов уперся руками в грудь морячка:

— П-пусти!

Морячок что-то обескураженно пробормотал и отпустил Борисова.

— Не рассчитал я, извини!

Захватив ртом побольше воздуха, Борисов закрыл глаза, покачнулся от того, что пол поплыл в сторону, и прижал руку к костлявому холодному лбу!

— Худо мне чего-то!

— Это от голода, это пройдет, — засуетился морячок, — сейчас позавтракаешь, и все пройдет!

— Сердце останавливается, — пожаловался Борисов, хотел добавить, что его будто бы полуторка переехала, — по району ходила такая автомашина, подбирала трупы, но смолчал — ведь морячок не хотел причинить ему боль, выдохнул: — Ничего… Пройдет! Уже проходит!

— Я сейчас, я сейчас, — продолжал суетится морячок. — Вас-то как зовут?

— Борисов!

— Это фамилия. А имя?

— Просто Борисов, и все. Так удобнее.

— Обиделся? — огорченно спросил морячок.

— Нет.

— Обиделся. — Морячок вздохнул. — Прости меня дурака, пожалуйста, — попросил он.

— Ничего, все уже прошло. — Борисов попытался улыбнуться, но вялые влажные губы плохо слушались его. Оглядел кухню, обжегся о блестящие глаза Светланы, и что-то тревожное сжало ему сердце.

Неподалеку тряхнуло землю, с потолка полетела серая пыль. Когда снаряд уходит в задымленное пространство, он всегда бывает слышен — голоса у снарядов разные, у одних гундосые, с прононсом, у других повизгивающие, у третьих истеричные, у четвертых грубые, напористые, у пятых тонкие, по-бабьи жалостливые — словом, что ни чушка, то своя песня; когда чушка бултыхается в воздухе, то она хорошо слышна, а эта прошла беззвучно. Значит, была «своя».

— Метров четыреста отсюда, — по звуку разрыва определил морячок. — Следующим может накрыть нас.

— Не накроет. — Борисов опять попробовал губами воздух, он не захватывал его. Неужели морячок что-то повредил у него?

— Раз не накроет, тогда будем завтракать. — Морячок подмигнул Борисову. — Мы только тебя ждали! — Морячок был невысок, но крепок, уверен в себе, плечи крутые, грудная клетка тугая, накачанная. — Завтракать будем с чаем. С настоящим чаем.

Оказалось, и чайник уже заварен. Не сладкой вонькой землей разбитых Бадаевских складов, которую ела половина Ленинграда, не сушеной травой и листьями, от которых кроме вяжущей горечи и поносов ничего не бывает, не морковной смесью, а настоящим, давно забытым чаем. Борисов, вдохнув этого запаха, размяк, стеснение в груди ослабло, он неверяще улыбнулся.

Над домом снова прогудел тяжелый снаряд: «Не наш», — определил Борисов. Через минуту под ногами встряхнуло пол. Для морячка же эти звуки войны не существовали — он к ним привык.

— Мать письмо прислала, — суетился он, мастерски нарезая ножом тонкие прозрачные дольки сала, как на подбор одинаковой величины, — пишет, что на город ни одной бомбы пока не упало, самолеты проходят мимо, на Воронеж, а Липецк для них словно заговоренный. — Морячок качал головой в такт движениям ножа, твердо, будто дробь, прокатывал слова. — Ни один самолет не свалился на крыло, вот загадка.

— Ничего загадочного, — вздохнув, проговорил Борисов, вздохнул поглубже, проверил себя. Легкие работали. — Немцы собираются взять этот город целым.

— Вполне возможно. Там металлургический завод, он им, думаю, во как нужен! — Морячок провел себя пальцем по горлу. — Война требует железа, свинца и пороха…

— И людей, — добавил Борисов.

— И людей, — согласился морячок.

Странное дело: кухня всегда была громоздкой, пустой и холодной, как пещера, ее никогда не могли заполнить люди, в ней обязательно существовали провалы, белые пятна; даже если ее целиком заставить мебелью, она все равно будет таращиться печальными пустотам, давить, но вот появился морячок, и пространство преобразилось, пустоты исчезли, голая обшарпанная кухня, с которой Борисов никогда, даже в лучшую сытую пору, не мог совладать, оказалась заполненной. Видимо, не от предметов это зависит. Все, что было здесь нелепым, чужим, неожиданно встало на свои места, приобрело смысл.

— Липецк — город знаменитый, — продолжил морячок, — в Гражданскую войну объявил себя республикой, Петр Первый начинал в нем корабли свои строить…

— А какая, собственно, связь? — спросил Борисов.

— Просто я говорю о начале начал. А потом принято рассказывать о том, что хорошо, о плохом — умалчивать. Законно? Дома купеческие стоят у нас на горках, горки мы называем спусками. В честь Петра Первого, он спускал корабли с горок. Один такой спуск в центре назвали Петровым, выходит он прямо к реке. В домах всегда были самовары. Это закон. Десятка по два. Все нафабренные, стреляют солнечными лучами и, смею заметить, — морячок вздернул указательный палец, пошевелил им, — у каждого самовара свой вкус, двух одинаковых чаев не бывало. Из артельного, на полтора ведра самовара — один чай, из тульского, обмедаленного — другой, из самовара с глубоким серебрением — третий, из латунного — четвертый, из медного, красного — пятый, из шаровидного — шестой, из походного, разбирающегося, офицерского — седьмой, из холостяцкого самовара — восьмой, из бронзового — девятый…

— Холостяцкий? — удивилась Светлана. — Никогда не слышала о таком самоваре.

— Не самовар, а целая машина, смесь примуса с керосинкой. У него два отделения: в одном холостяк кипятит чай, в другом варит суп.

У Борисова от вида еды сперло дыхание, он не думал, что нормальная довоенная еда может так одуряюще действовать, в глотке вновь скаталась в моток проволока, вызвала неудобство, на лбу, подбородке и губах выступил пот. Отчего же так слабы, уязвимы люди, отчего не могут держать себя в руках?

В воздухе вновь тяжело прошелестел снаряд, расшевелил пространство, звук у него был водянистым, бултыхающим. Борисов и к этому снаряду отнесся равнодушно — чужой!

Если сидишь в окопах или кукуешь где-нибудь среди болотных кочек, как это было с Борисовым, то многое угадываешь наперед, солдат просто учит этому себя, это перво-наперво, а все остальное потом — любое движение камышинки или далекое звяканье выдаст того, кто сидит по ту сторону незримой линии, — примет таких сотни, тысячи, возникают они из взаимоотношений живой земли и человека, а вот в городе этого нет. Живые взаимоотношения между асфальтом и человеком не возникают — у асфальта нет души, нет тепла, плоть его глуха — ничего никогда не подскажет человеку — и не предскажет тоже. Ни беды, ни радости.

Но вот ведь — к мертвому камню привыкаешь так же, как и к живой земле, — все одинаково, ведь асфальт, камень и земля — защита от пули, и плевать, что камень не может предупредить об опасности.

— Светлана, Светланочка, прошу к столу! — Морячок согнул локоть углом, подскочил к Светлане.

У Борисова что-то заныло в груди.

— Причина великих войн очень часто ничтожна, предельно мала — под микроскопом надо разглядывать. Как и великих природных перемен, — неожиданно проговорил он.

— К чему все это? — озадаченно спросил морячок.

Борисов смутился, острые скулы его заполыхали.

— Фраза без конкретной привязки, хотя с конкретной мыслью.

Морячок сунул руку в карман клешей, достал что-то. Вытянул руку, не разжимая кулака.

— Угадайте, что здесь у меня?

— У меня никогда это не получалось, — сказал Борисов, — с самого детства: сколько ни пробовал угадать — никогда не угадывал.

— Сахар, — сказала Светлана.

— Мимо. Сахар на столе. — Морячок шмыгнул носом. — Два раза сахар у одного человека — слишком много. Это вы еще не пробовали. — Он разжал кулак.

На ладони лежали три маленьких кубика, завернутые в промасленную розовую бумагу. Борисов недружелюбно покосился на моряка.

— Какао, — морячок снова сжал пальцы, пряча кубики, — любимый напиток деловых людей Америки. Сам я еще не пробовал. Попробуем все вместе и решим, чем пенька отличается от сизальского каната.

Светлана улыбнулась, и Борисов подумал, что загадочнее женщины нет ничего на свете, все меркнет, стирается перед ней: великие мудрецы пробовали распознать женский характер, вывести формулу женщины и остались ни с чем — нет такой формулы!

Еще вчера его существование было пустым, он барахтался в пространстве, как козявка, оглушенный, слабый, никто не приходил к нему на помощь, да и не мог прийти, потому что не видел его, а немощный клекоток — зов, вырывающийся из груди, просто-напросто не был слышен, сегодня же оказалось, что прошлое сомкнулось с будущим и существование его скрашено не только солнечными часами.

Он никогда не думал, что может ревновать, ощущать нытье в сердце, тревожиться… Оказывается, может.

Потянулся подрагивающей холодной рукой к ломтику сала. Морячок подбодрил:

— Смелее! — И Борисов словно бы переломил что-то в себе.

Одна писательница занесла в свой дневник следующие слова: «Какое проклятие наложено на женщин — их привлекательность! Это мешает всему серьезному и настоящему в их жизни».

Женщина обычно идет на всякие уловки, чтобы оставаться привлекательной, свежей, но процесс старения неостановим, спелый фрукт часто превращается в нечто сохлое, морщинистое, жухлое, едва годящееся для компота. Борисов скосил глаза в сторону, отер пальцами скулы — ему стало неприятно, что он об этом думает. Довольно равнодушно съел ломтик сала, машинально отметил, что сало почти не имеет вкуса.

— Давай, давай, наворачивай, — подогнал его морячок. Борисов поморщился: морячок был слеплен из другого тестa, чем он, и помол муки более грубый, и замес покруче. Сглотнул слюну, снова заполыхал скулами — услышал громкий звук собственного глотка. — Сейчас надо много есть, — сказал морячок и засмеялся. — Ощущаешь хоть, чем отличается украинское сало от горчичных чибриков?

— Нет.

— И я не ощущаю, — тихо проговорила Светлана, — хотя горчичные оладьи мне, наверное, всю оставшуюся жизнь будут во сне сниться, — она сделала вялое движение рукой, — мы с мамой много раз их пекли. Мама у меня была терпеливая, куда терпеливее меня, — глаза у Светланы сделались темным, ничего в них уже нельзя было разглядеть, — пока не умерла. Так вот, она умудрилась достать сорок пачек горчицы. Горчица была такая, — Светлана потерла пальцами, — сухая, очень сухая, в коричневых обертках, похожая на пачки махорки. Мама вымачивала горчицу три дня, потом меняла воду, добавляла чуть муки и пекла, как оладьи, на машинном масле. Это были очень горькие чибрики, — Светлана употребила выражение морячка. Слово «чибрики» было липецким — не питерским либо орловским, крестьянским, по-своему звучным. — Я не могла их есть. Не потому, что они были горькие, а от неожиданности. Слишком долго ждала их. Они не мучные и, как порошок, рассыпаются во рту.

— Да-а… — тихо и печально протянул морячок. — На фронте есть, конечно, страсти, но не такие.

— На фронте на карту ставится жизнь, — Борисов усмехнулся, — а здесь — желудок.

— Здесь тоже на карту ставится жизнь, — убежденно проговорил морячок, улыбка сошла с его лица. — Кстати, о часах… Я тут на трамвае ехал, — медленно и глухо проговорил он, — бортовой номер пятнадцать…

Хотел добавить то, что все уже знали, — это был единственный трамвай в Питере, который получал электроэнергию и ходил на фронт, возил туда боеприпасы, людей, обратно доставлял раненых, окопники звали его «Жди меня, и я вернусь», остальные трамваи застыли кто где — каждый в своем месте, там, где захватила смерть: энергию вырубили, и трамваи умерли, некоторые вообще целиком ушли под снег, будто под грязный саван, некоторые высовывают свои красные макушки из сугробов, надеются еще на жизнь.

— И что же? — Борисову было интересно, что там морячок скажет о часах.

— На Московском проспекте есть институт, там часы ходят. На башне.

— Знаю. Бывшая Палата мер и весов, которой когда-то руководил Дмитрий Иванович Менделеев. Он, к слову, установил первые электрические часы в Питере.

— Часы идут. И снаряды им нипочем, и энергия не нужна.

— Эти часы обычные, не электрические. Заводные, как ходики. Вместо гири — два ведра, набитые чугунными отрезками. Раньше ведра поднимал моторчик, а сейчас — два старика. Одного из них на работу принимал еще Менделеев. Федотов, кажется, его фамилия… А может, я ошибаюсь, может, не Федотов.

— Не суть важно. Все равно русский человек, не немец, раз Федотов. Тоже блюдет время! — Моряк поцокал языком.

— Поднимаются два качающихся дистрофика на башню и вручную крутят ворот, тянут ведра с обрезками вверх. Один из них — тот, которого Менделеев принимал на работу, кстати, сказал: «Не хватало еще, чтобы немец нам время остановил». Напротив фугаска грохнула, башня в дырках, циферблат проколот, а часы все идут. Снаряд попал, стекло вдребезги, в циферблате снова рвань, от стрелок одни обрезки, а часы все равно идут…

— И будут идти, раз такие люди… — Моряк сжал руку в кулак и ударил по столу. Взял скибку сала, разжевал. — Вот потому немцы нас никогда не одолеют!

— Не только потому.

— И поэтому тоже. — Морячок был упрям, и в этом крылась некая высшая правота, Борисов понимал ее, но вместе с тем у него была своя правота, он тоже был упрям… Когда сшибаются два характера — искры летят. — Немцы нас никогда не одолеют. — Морячок склонил голову к плечу, поглядел в окно, поймал глазами серый жидкий свет. — Горелым пахнет!

— Печка барахлит, — пожаловался Борисов. — Ненадежная конструкция, скоротечная, выпущена по решению Ленсовета. — Он развел руки в стороны и снял с буржуйки чайник. — Хотя при чем тут Ленсовет?

Морячок оживился:

— Сейчас американское какао будем пить, — с теплом посмотрел на Светлану, Борисов засек этот взгляд. — После войны, Лана, я приглашу вас вместе, — говоря о Борисове, он даже не посмотрел на него, — к себе в Липецк на чай из наших знаменитых самоваров, — он развернул кубик какао, отделил промасленную одежку, приоткрыл дверцу буржуйки и швырнул обертку в полыхающее нутро, — и будем мы вспоминать нынешний день, сидение в этой вот кухне и заморское какао…

— Если останемся живы.

— Останемся, — убежденно произнес моряк — он был оптимистом. Медали на его груди звякнули.

Борисов подумал, что загадывать нельзя, но в эту лютую зиму надо сохранить хоть пятнышко, хоть маленький комочек тепла в себе самом — то самое, что потом может продлить жизнь, — главное сейчас — устоять на ногах. А если не удастся устоять? Борисов отметил, что не за себя он боится — в этот миг он боялся за Светлану. И моряк-спаситель тоже за нее боится. Но моряку он соперником не будет — уступит. Рот у Борисова неожиданно задергался. Человек никогда не ходит прямым путем, хотя знает, что прямая — это кратчайшее расстояние между двумя точками, часто он движется к цели кривым маршрутом, шарахается из одной стороны в другую, возвращается назад, потом снова кидается в крайность и, наконец, с большими муками достигает финиша. А иногда и вообще не достигает.

Ну почему бы моряку не сказать Борисову, что ему дорога эта худая изможденная женщина с крупными темными глазами и нежным обвядшим лицом? Сказал бы — и все! А вместо этого он к себе на чай в какой-то далекий, может быть, вовсе не существующий Липецк зовет.

— Приедете ко мне в Липецк? — спросил морячок.

— Приедем, — кивнул Борисов.

Моряк отвернул рукав форменки, поглядел на часы. Часы у него были диковинные, кажется, немецкие, с косой частой решеточкой, схожей с автомобильными спицами. В промежутках между спицами посвечивали черной синевой цифры.

— Вот и кончен бал, — сказал морячок, — кому чины, кому блины, а кому и клины.

— Когда заедете в следующий раз?

— Про это, думаю, даже мой командир не знает. Здесь, в Питере, я… я… — морячок замялся, порубил рукою воздух, делая из него сечку, — в общем, по делу. На три дня. Сегодня последний мой день, третий. — Он скребнул пальцем по решетке часов.

Сделалось слышно — даже сквозь каменные стены проникал этот назойливо-острый звук, — как на улице заводил свою пронзительную песню ветер, подхватывал со снеговых горбов жесткую крупку, горстями швырял в окна, чистил, скоблил стены домов, нападал на молчаливые деревья — стволы кренились, скрипели, роняли наземь ветки и выпрямлялись снова. Ветер злился, свистел, похохатывал, скулил по-собачьи, затихал на несколько минут и вновь принимался за старое.

Моряк натянул на себя ватный бушлат, невольно поежился — легкая все-таки одежда для нынешних морозов, на голову надел кубанку, ярко сверкнувшую рубиновой звездочкой, подержал несколько секунд ладони над буржуйкой, потом осторожно и как-то неловко, боком, подошел к Светлане, наклонил голову. Светлана быстро поднялась, ткнулась лбом в грудь моряка.

— Спасибо, — сказала она.

Борисов обнялся с моряком, ощутил, какой тот крепкий, прочно сбитый, устыдился того, что завидует, и похлопал его по спине:

— Береги себя, брат!

Морячок приложил руку к кубанке:

— Ждите! При первой же возможности буду снова, — резко повернулся и вышел.

Борисов не поспел за ним. Гулко стукнула входная дверь, следом за стуком раздалась частая дробь — россыпь бега.

В кухне стоял вкусный дух еды. Борисов сглотнул слюну — за месяцы блокады отвык от еды, и хотя она часто снилась ему по ночам, он ворочался в постели, захлебывался собственной слюной, уже перестал принимать еду за еду — что-то закоротило в нем, отказало, явь смешалась с одурью, и Борисов никак не мог разобраться в этой каше.

Сердце у него заколотилось часто, сухость во рту пропала, а горечь сделалась сильнее, будто он сжевал стручок перца.

— Это что, слезы? — спросила Светлана.

Он помотал головой, про себя подумал: а ведь раскис он…

— Нет, — тихо ответил он.

— Тогда почему так блестят глаза?

— Слезы унизительны для мужчины.

— Высокий штиль, а на деле — фраза. И не более.

— Каждый по-своему смотрит на одни и те же вещи. — Борисов усмехнулся через силу. — По-своему смотрит на день и по-своему смотрит на ночь, по-своему на добро и по-своему на зло, на черное и белое, на боль и радость — на все у каждого свой взгляд. Тысяча человек — и тысяча разных взглядов.

— Мне кажется, это неверно.

— Еще как верно! И вместе с тем все одинаково любят, когда им делают добро, и не переносят, если кто-то пытается над ними пошутить, преклоняются перед светом и делаются угрюмыми перед ночью. Слаб человек!

— Может быть, в слабости — сила человека?

— Только у женщин!

— Мерки девятнадцатого века.

— А кто знает, где точная граница между девятнадцатым веком и двадцатым? Есть только барьер, придуманный людьми для людей, и все. Простая цифирь: вот столько-то в веке должно быть лет, месяцев, дней, часов, минут, отсчитал свое — и проваливай! А барьеры — это события. Революция — событие.

— Война — тоже событие.

— Война — это беда! Хотя другое верно: война — это барьер. Пройдет война, и люди, которые выживут, будут говорить: это было до войны, это было в войну, а это после войны.

— Будут, — согласно кивнула Светлана, и Борисов замолчал: то, что еще минуту назад было для него важным, сейчас сделалось никчемным. Все эти рассуждения про разность взглядов — сущая чепуха, они ничего не значат перед обычным куском хлеба, перед тем, что они со Светланой живы.

Человек в войну бывает жив настоящим — особенно там, где опасно, тут действует закон настоящего, краткого мига, и только он, других законов нет, и прошлое блекнет перед настоящим, и будущее. И что значит вся бывшая боль перед болью настоящей?

Хотя существует память боли, которая, говорят, вообще не вытравливается из организма. Борисов поморщился — ему было больно: болели пальцы, отбитые в детстве, и совсем не болели пробитые осколком легкие.

Морячок появился через две недели — стремительный, напористый, хотя и усталый, с притемненными висками — их будто покрыло пороховым налетом.

— Отпущен на шесть часов в Ленинград! — доложил он. — Как вы живете здесь без меня?

— Как в шахматах: «е-два — е-два», — Борисов прикорнул к моряку, обнял. От моряка пахло морозом и почему-то свежей капустой. Это был запах снега. С каких это пор ленинградский снег пахнет капустой? В довоенную пору он пахнул яблоками, сейчас — извините за выражение, мочой, золой и мусором, но никак не капустой.

— Едва-едва — это ни к черту не годится. — Моряк покрутил головой: — А Светлана где?

— Домой ушла.

— Ушла? — Моряк неожиданно растерялся. Он сегодня не был морячком, был именно моряком.

— Скоро будет, — успокоил его Борисов, произнес, оправдываясь: — Жизнь ныне ведь какая — народ старается друг друга держаться, если один — шанс пропасть увеличивается.

— Правильно! A у меня — сюрприз! Сейчас объявить или позже?

Не дожидаясь ответа, моряк вытащил из кардана бушлата три ровные бумажные дольки глинисто-желтого цвета.

— Вот!

— Что вот?

— Три билета в театр!

Единственным театром, который работал в блокадном Питере, — это Театр музыкальной комедии. Некоторое время еще, правда, держался ТЮЗ, но большинство его актеров ушло в ополчение, и Театр юного зрителя вынужден был снять свои афиши — играть было некому. А Музкомедия держалась — и как держалась! Каждый вечер на спектакли привозили с фронта красноармейцев и краснофлотцев. «Марица», «Летучая мышь», «Сильва» — безмятежные, легкие, вызывающие пьянящее ощущение, со счастливым концом оперетты, далекие от того, что сейчас происходило в Питере, от холода и дистрофии, синюшных лиц и трупов, лежащих на улицах, потому что у родственников не хватало сил хоронить их… Оперетта с ее весельем и карнавальными шутками — что-то нереальное, далекое, чужое, вызывающее чувство тоски и боли.

До войны Борисов ходил в Театр музкомедии, любил его, любил сутолоку и нарядных людей, расхаживающих по фойе, чинно-благородных старушек в гардеробе, каждую минуту, каждую секунду помнящих о том, что театр начинается с вешалки, запах масляной краски, осетрины, пива и старого бархата, неизменно присутствующий в зале, натертый паркет, сухо поскрипывающий под ногам, длинные ряды кресел и неизменный интерес к тому, кто сядет рядом — всегда ждешь чуда, неожиданности, того, что рядом окажется юная леди с одухотворенным лицом и благородными манерами. Хотя «Наш паровоз, вперед лети!» — время было такое, что юную леди с благородными манерами могли запросто поставить к стенке. И ни манеры, ни чистый английский и французский с характерным прононсом не спасали — мировому капитализму была объявлена война. Но что общего имела юная одухотворенная леди — любительница театра с мировым капитализмом, с Чемберленом и лордом Керзоном?..

— Три билета… — смято пробормотал Борисов.

— «Летучая мышь». Композитор — товарищ Штpayc. Наш взвод разведки идет целиком. — Морячок отогнул рукав бушлата, посмотрел на зарешеченные часы. — Время есть, но не то чтобы очень…

— Сейчас Светлана придет. — Борисов пропустил мимо ушей слова насчет товарища Штрауса, недовольно оглядел себя; в чем, собственно, идти в театр? В тряпье, натянутом на тело по принципу: чем больше, тем лучше, а чем лучше — тем теплее? Он выразительно посмотрел на морячка.

Тот махнул рукой:

— Сойдешь и такой, — заметив сомнение в глазах Борисова и выразительные тени во впалых, будто бы всосанных внутрь подскульях, улыбнулся: — Действительно сойдешь! В театр народ знаешь, какой ходит? Кто во что одет. И сидят в рядах не то, что до войны, когда каждый зритель — шик и блеск, ныне сидят, не раздеваясь. В общем, считай — выглядишь на четыре балла, как хорошист в школе. — Моряк сунул руку в карман, на лбу его появилась досадливые морщинки. — Чуть не забыл!

Вытащил из кармана небольшой холщовый кулек, похожий на кисет, перетянутый суровой ниткой.

Рывком сдернув нитку с кулька, распахнул его. На дне кулька лежали два небольших синеватых сахарных скола и крохотный бумажный пакетик.

— А в бумаге что? — спросил Борисов.

— Чай, — быстро отозвался моряк, — не какой-нибудь морковный или из дубового корья, а настоящий чай.

— Надо воду поставить, Светлану чаем угостим… Успеем?

— Успеем!

Борисов поставил чайник на буржуйку, ощутил в груди, в самом низу, сосущую боль — голод брал свое, моряк подержал кулек на ладони, потом бережно положил его на подоконник. Посмотрел в обмахренное густым инеем стекло, за которым ничего не было видно.

— Лютая зима ныне, — произнес он.

Борисов промолчал.

Светлана появилась, когда времени почти не оставалось, надо было бежать в театр.

Воздух на улице был жестким, мял ноздри, щеки. Снег под ногами скрипел так, что на зубах появлялась неприятная ломота. Моряк шел посредине, держа Светлану под руку с одной стороны, а Борисова с другой, шумно дышал на ходу и двигался словно катер-толкач.

— Больше не могу, — скоро взмолилась Светлана.

— Еще чуть-чуть, еще немного, — попросил моряк, на ходу оголил запястье с часами, попытался рассмотреть, где застряла минутная стрелка, среди спиц защитной решетки не разглядел и еще упрямее заспешил к театру, таща с собою Светлану и Борисова.

Когда пришли к Театру музкомедии — серому, заваленному снегом, неприметному зданию, оказалось — пришли рано. Светлана хотела опуститься на снег, отдохнуть, но моряк удержал ее.

— Нельзя, — сказал он ей, будто ребенку. — Терпение надо иметь… Нельзя!

У входа патруль — трое людей в шинелях, в шапках с опущенными ушами, с автоматами, повешенными на плечо, — задержали человека, худого, почти бескостного — от длительного голода, бывает, человек превращается в нечто бескостное, мягкое, и Борисов был таким же — с серым провалившимся ртом. На две пайки хлеба, завернутые в жесткую остистую бумагу, этот человек пытался выменять билет на спектакль. Один из тех, кто задерживал, ухватил бескостного за локоть, проговорил жестко:

— Мародер! Чужим хлебом распоряжаешься? С-сука! Зрелищ захотел? — покачал головой, угрожающе проговорил свистящим шепотом: — У кого хлеб отнял, сказывай!

— Ни у кого. — Владелец хлеба притиснул руку к горлу, на лице его появилось что-то неуступчивое, злое. — Ни у кого, ясно?

— М-мы-ы, — старший наряда сжал глаза в щелки, покрутил головой — то ли собственная боль допекала, то ли контузия, то ли досада, что все происходило на людях, — м-мы-ы… — снова замычал он. — Д-докум-менты!

— Благодарю вас, что хоть соизволили попросить документы, — неожиданно церемонно проговорил бескостный, достал сложенную в несколько раз бумажку. — Пожалуйста!

Старший наряда осторожно взял бумагу в руки, словно бы прикасался к чему-то зараженному, развернул. Подышал на руки.

— Надо еще посмотреть, что это за документ, — пробурчал он недовольно, — бумагу нарисовать можно самому, — снова подышал на пальцы, — и не одну…

Но такую бумагу нарисовать было нельзя, и у того, кто мог бы это сделать, просто рука не поднялась — это была справка дистрофика. Ослабший, забитый голодом до того, что он уже не хотел есть, человек менял собственный хлеб на театральные билеты.

— Извини, товарищ, — глухим, лишенным красок голосом проговорил старший наряда, аккуратно сложил справку. — Извини, ошибся!

Дистрофик, гибко, почти бестелесно качнувшись в воздухе, поднял над головой две ржаные пайки, завернутые в плохую бумагу.

— Меняю хлеб на входной билет! Кто имеет лишний билет?

Голос у него был слабым, дистрофик понимал, что с таким голосом даже до самого себя докричаться трудно.

— Если бы я на месте фрицев увидел это, немедленно бы отступил от Ленинграда, — сказал моряк. — Такие люди нужны, даже когда за ними закрывается дверь. Пошли! — Он снова взял Борисова за руку, оглянулся на дистрофика, который пытался выменять свое богатство на театральные билеты, сплюнул на снег. — Ну хоть свои собственные входные отдавай!

Дистрофик услышал последние слова моряка, остановил на нем блестящие, будто бы изнутри высвеченные голодом глаза:

— А, гражданин моряк? А? Ну, пожалуйста, — протянул моряку хлеб.

Моряк поморщился, словно ему больно сдавили грудь:

— Не могу я, понимаешь? Не один я! Был бы один — обязательно отдал бы… Без всякого хлеба. Не могу!

Они вошли в холодный подъезд театра, почти физически ощущая на себе умоляющий взгляд дистрофика. Моряк крутил головой, будто воротник бушлата был слишком тесным и сжимал ему шею.

— Ну, силен мужик, — тихо, чтобы не слышал дистрофик, говорил он, — ну и силен!

Борисов тоже испытывал к дистрофику жалость, симпатию, уважение и еще что-то сложное, будто владелец хлеба был близким ему человеком, он также был готов отдать свой билет без всяких паек, просто так, даром, но боялся, что моряк может обидеться на него.

— Норму двух дней отдает, надо же! Два дня не есть, чтобы сходить в театр, — это только подумать, а! — Моряк сжал руку в кулак, потыкал кулаком в воздух. — Ну, братки, таких людей надо на фронт для поднятия духа вывозить.

В вестибюле толпилась публика. И хотя театр начинался с вешалки, никто в гардероб своих вещей не сдавал, люди молча, без суеты, заполнявшие зал, были в шинелях, в полушубках, в ушанках, поеживались зябко, оттирали щеки. Они еще не отошли от того, что видели полтора часа назад в окопах. Борисову было понятно их состояние. Он и сам, наверное, находился бы в таком состоянии. Человек — существо, живущее настоящим, он под это настоящее непременно подделывается: аристократ, попадающий в конюхи, начинает жить интересами конюшни, — словно он родился в стойле вместе с лошадьми; пастух, угодивший в генеральскую спальню, обязательно натягивает на плечи расшитый золотом парадный мундир: как говорится, по-волчьи жить — по-волчьи выть; находясь в овечьем стаде — быть овцой, таков удел и никуда человеку от него не уйти; угодив в землю, в окоп, он привыкает к этой земле, прошлое делается для него крошечным, призрачным, уходит куда-то далеко, для него существует только настоящее, а настоящее — это земля, это траншея, окоп стрелковой роты, вырытый в полный профиль, который при случае становится и домом, и могилой, к окопу он привыкает. Поэтому нелегок бывает переход из земляного дома в театральную прихожую — вон как посверкивают глаза у низенького плечистого паренька, одетого в полушубок с широким черным воротом, в глазах и испуг, и любопытство одновременно, и еще что-то далекое, пришибленное и в ту же пору загадочное, смесь ожидания со страхом, такое выражение бывает, наверное, у человека, которого кладут в больницу на операцию.

А сколько здесь таких пареньков? Поди, Борисов, пересчитай.

В зале было холоднее, чем в вестибюле. В вестибюле — движение, шарканье подошв, теплое дыхание людей, толкотня, а здесь как прикипел к креслу, так и не смей двигаться — человек словно бы мертво примерзает к нему. Да и двигаться почти нельзя: перемерзлая мебель оглушающе скрипит, пол под ногами тоже скрипит, дыхание со свистом вырывается из глотки, мешает слушать и смотреть, а послушать и посмотреть тут есть что: декорации на сцене кажутся неземными, они ярки и безмятежны, никак не соответствуют тому, что есть в Ленинграде, чем заняты люди, в них даже нет намека ни на голод, ни на холод. Холода достаточно в самом зале, холод — понятие прежде всего физическое и уж потом — нравственное.

Грянула музыка — веселая, праздничная, в такт ей где-то недалеко хлопнул снарядный разрыв, пол под ногами тряхнуло, но никто не обратил на это внимания — всех заняла сцена, то, что люди видели, — веселые, кажущиеся такими несерьезными, будто не из жизни, а из сказки перипетии жизни Розалинды и Генриха, Альфреда, Адели, Фалька, графа Орловского; люди, похоже, даже сомневались в том, что такая жизнь может быть в действительности: сплошные балы, переодевания, обязательные ухлестыванья — хозяин волочится за горничной, друг хозяина — за его незабвенной второй половиной и так далее.

Вроде бы несерьезно все, но вот какая штука — человек, видя это, оттаивает, переключается, с ним происходит превращение — исчезает боль, голодная истома — изматывающее сосущее чувство, лишающее бойца последних сил, — тоже исчезает.

Театр все снимает, человек словно рождается заново, забывает то, что было час назад, он живет только тем, что видит на сцене. Как иногда мало надо человеку, чтобы он возродился заново. Борисов втянул сквозь зубы воздух — привычка, от которой теперь, наверное, не избавиться, всю жизнь он будет бояться обварить стылым воздухом рот и будет втягивать его в себя сквозь зубы, — закрыл глаза. Его, будто на волне, качнуло, понесло куда-то. Сделалось тепло.

Но ощущение тепла было минутным, оно тут же исчезло. В скрипучем, промороженном зале воздух казался вязким, обволакивал людей в невидимую ткань. Если на улице спасало движение, то здесь нет. И нужно бы пошевелиться, перевести дыхание, а нельзя, боязно, скрип собьет худенькую, тщательно загримированную Адель — лукавую служанку Розалинды, стремившуюся стать актрисой, она, глядишь, забудет музыку и текст, грохнется в отчаянии на деревянный настил сцены — бойцу потом придется отвечать. Вот и сидит боец, по самую макушку вдавившись в шинель, млеет, ежится под натиском холода и потом вдруг соображает, что актерам на сцене гораздо холодней, чем ему — на нем вон сколько всего намотано: и шинель, и шарф, хоть и дырчатый, как все самовязы, и с примесью бумажной нити, а глотку и верх груди все-таки защищает, и гимнастерка, и свитер под гимнастеркой, под свитером исподнее — много чего накручено на бойце, а что имеется на той вон высокой актрисе, исполняющей роль Розалинды? Легкое светское платье с обнаженным лифом, и все.

Не по себе становится бойцу. Борисов скосил глаза, посмотрел на Светлану и моряка. Светлана вытянулась свечкой в своем тяжелом пальто, напряженное лицо ее странно изменилось, стало старым — то ли от холода, то ли от далекой, совершенно нереальной жизни, которая шла на сцене: неужели действительно были столь безмятежные времена, когда людей одолевала блажь, царствовала лень и семейная зыбкость — мужу ничего не стоило отвернуться от жены, жене от мужа, разбрестись по чужим очагам, а потом сойтись снова, на первом месте стояли флирт, бокал вина и вкусный пирог с грибами? Вернутся ли такие времена вновь? Борисов подумал — лучше не надо. Моряк сгорбился в своем кресле, поугрюмел — хоть он и тянул Борисова и Светлану на спектакль, а спектакль ему не нравился. Не нравился крутеж на сцене, шуры-муры, неестественно веселый маскарад, который совсем ни к чему охотнику Генриху — бедняге надо о спасении собственной шкуры думать, а не о маскараде; не нравился инфантильный Альфред — приятель Генриха, а потом имя Альфред очень уж напоминает Адольфа; и только тоненькая Адель, кажется, вызывала у моряка сочувствие.

Но музыка, музыка! Можно было, не глядя на сцену, закрыть глаза, сцепить на коленях руки, втянуться в одежду поглубже и слушать одну лишь музыку. Что только не делает она с человеком!

Где-то высоко над крышами с тяжелым паровозным гудом прошел снаряд. Он был слышен даже здесь, в зале, — оркестр на минуту умолк, образовалась пауза, и в этот провал ворвался густой недобрый гуд. Зал зашевелился, но снова грянула музыка, и зал, подчиняясь ей, опять завороженно застыл.

Дыхание дрожащим белесым маревом поднималось над людьми — марево дрожало, словно студень, слабый свет, истончаемый розовой Аделью, тоже дрожал, все дрожало, и руки, как ощутил Борисов, у него дрожали, и ноги, и лицо, и от того, что Адель так не защищена на сцене, так немощна и одинока, ему сделалось еще холоднее. Борисову показалось, что он сейчас не выдержит, но Борисов выдержал, а вот кто-то из бойцов — суровых фронтовиков, не вынес крапивного слепящего холода и Адель в нем и закричал пронзительно-тонко, по-детски:

— Да оденьте же вы ее во что-нибудь! — всхлипнул и добавил жалобно: — Замерзнет же!

Музыка сделалась громче, звуки, ширясь, взвились куда-то к потолку, чтобы обрушиться оттуда, но не обрушились обвально, махом, а вымерзнув до основания, тихо ссыпались на людей. Морячок пробормотал недовольным надтреснутым голосом:

— Во дают!

Спектакль продолжался. Прожитая минута в зале — это не движение, это остановка в движении: остановился человек, удержанный внезапной мыслью, посочувствовал бедной замерзающей актрисе и двинулся дальше. Через два часа все, кто сидит сейчас в зале, будут находиться на фронте. Борисов поискал глазами — нет ли среди присутствующих бескостного дистрофика? Не нашел. Да и мудрено найти — в зале народу битком, и свет не тот, все лица плоские, одно похоже на другое. Он ощутил досаду перед дистрофиком.

Спина у него затекла, крестец сделался свинцовым — чужим совершенно, Борисов зашевелился, кресло под ним заскрипело, сзади кто-то недовольно прогудел: «Да уймись же наконец, штатский!» — и Борисов застыл в скособоченном неудобном положении, ругая себя, и возвратился в старую позицию, лишь когда в зале снова раздался высокий надорванно-слезный крик:

— Да оденьте же вы ее! Холодно! А, люди!

Актеры на сцене задвигались в веселом танце, освобождая место, строй оркестрантов и хористов отступил назад, но в следующую минуту застыл — в черном ряду хористов образовался пробел — упал человек. Борисов, увидев это, захватил ртом побольше воздуха, обжегся, почувствовал, как рядом напряглась Светлана, ойкнула тихонько, а моряк еще больше сгорбился, подвинулся вперед и чуть не лег подбородком на плечо пехотинца, сидящего впереди.

— Что это с ним? — спросил он, ни к кому не обращаясь.

— Умер! — коротко ответил пехотинец и отодвинулся от моряка.

Показалось, что голоса сейчас смешаются, затихнут, спектакль оборвется, в параллельном ряду, отделенном от борисовского проходом, поднялась женщина с седым узлом волос на затылке и железной, окрашенной в защитный цвет шпалой в петлице — военврач, подошла к сцене, но голоса не смешались, строй певцов не дрогнул — он тут же сомкнулся, и провала как не бывало: действие веселой оперетты продолжалось. Из-за кулис выбежали двое рабочих в телогрейках, подхватили упавшего под мышки и поволокли за занавес[2].

Борисов закрыл глаза. Перед ним всколыхнулся розовый студенистый воздух, в холодце задвигались красные и черные червяки, разбухшие, будто пиявки. В горле скопились слезы, он сглотнул их, помотал головой, не соглашаясь с тем, что видел, ему хотелось спросить у собравшихся, почему спектакль продолжается, — человек умер, а веселый спектакль продолжается, но потом понял, что не задаст этого вопроса, сжался и не открывал глаз уже до самого конца представления.

Словно бы и не был на представлении «Летучей мыши», будто и не являлся свидетелем разных веселых обманов, происшедших на балу у графа Орловского.

Расходились молча, тихо, в чернильной темноте.

— В театре этом, говорят, имеется одно-единственное отапливаемое место — каморка за сценой, — сказал моряк на прощание.

— Откуда знаешь? — свистящим шепотом спросил Борисов.

— Рассказывали, наша часть дружит с театром. Они — шефы, мы — подшефные, вроде бы такой расклад.

Теперь понятно, откуда у моряка оказалось на руках сразу три билета.

— Об этом когда-нибудь напишут, — неожиданно для самого себя произнес Борисов.

— Около буржуйки стоит топчан. Если кто-нибудь говорит, что очень устал, холодно, надо немного отдохнуть, и идет на этот топчан, чтобы полежать, то с ним прощаются — он с топчана не встает.

— Не может быть, — прошептала Светлана.

— Никто с топчана еще не возвратился. Недавно в театре умер главный машинист сцены[3]. Шел спектакль, он почувствовал себя плохо. Поискал глазами кого-то, спросил, кому бы отдать монтировочный молоток, и умер. Проверили сердце — не бьется. Вот тебе и тыл! — Моряк покачал головой. — В тылу людей погибает не меньше, чем на фронте. Один актер повез на кладбище хоронить другого. На санках. Еле-еле дотащил до кладбища. Там фельдшер осмотрел мертвого, потом поглядел на живого и сказал: «Вас тоже можно хоронить», — и действительно — человека через несколько минут не стало.

— Откуда такие точные сведения? — не вытерпел Борисов.

— Все оттуда же, — сказал моряк и, подхватив Борисова и Светлану под руки, устремился вперед. — Из театра. Я вас до конца проводить не смогу, провожу чуть, ладно? А то мне возвращаться к своим. — Моряк обеспокоенно посмотрел назад, на темную молчаливую массу, вываливающуюся из подъезда и в ночной черноте невидимую. — Мне снова в расположение, — сказал он. — Без меня дойдете?

— Дойдем, — ответил Борисов.

— Ты это… ты это. — Моряк сбился, закашлялся, глотнув студеного воздуха. — Ты это, Борисов, ты Светлану береги. Понял?

На это «понял?» Борисов не ответил.

— Ничего ты, браток, не понял, — вдруг вздохнул моряк и в следующую минуту растворился в чернильной мгле ночи. Через несколько секунд прокричал из далекого далека, всколыхнув плотную непроглядную массу: — Береги Светлану, Борисов! И на всякий случай запомни мою полевую почту, — продиктовал номер почты, — а фамилию мою ты знаешь!

В темноте они двигались осторожно, стараясь не налететь на какой-нибудь выступ, угол здания или металлическую решетку изгороди. Земля слиплась с небом, снег никак не подсвечивал, хотя ночью он обыкновенно подсвечивает снизу, ничего не было видно — только темень да они. Борисов помнил, как после сентябрьских бомбежек в городе вырубилось электричество и люди, ослепшие, оглохшие, натыкались на столбы и друг друга, на мраморную и гранитную облицовку домов, ломали себе кости, ребра, падали без сознания, подмятые столкновениями, вышибали зубы и глаза.

Это уж потом додумались прицеплять на одежду фосфорные светящиеся пластинки — если в темени движется неживой гнилушечий огонек, значит, идет человек. Хорошо, что пластинок этих оказалось достаточно: до войны их было модно подкладывать под значки ворошиловских стрелков, и некий цех ширпотреба перевыполнил план, забил ими свои склады. Осенью сорок первого года этот лежалый товар здорово выручил питерцев.

Пластинка была нашита и на борисовском пальто, и на одежде Светланы. И отношение блокадников к фосфорной пластинке выработалось как к чему-то очень привычному, необходимому в туалете — ну как к пуговице, например.

И полет снарядов блокадники научились определять безошибочно — знали, когда идет наш снаряд, а когда немецкая чушка. Чушка обычно бултыхается в воздухе, скрипит ржаво, неприятно… У нашего снаряда — удаляющийся звук, у немецкого — приближающийся.

Бьют немцы по одиннадцать часов в сутки, кончают тютелька в тютельку, без переработок, если только какой-нибудь шальной фриц попадется либо слишком усердный, еще пару снарядов выпустит, а потом тоже затихнет, горожане уже перестали обращать внимание на эту пальбу — ну, бьют и бьют, и пусть себе бьют, подумаешь!

Хуже было с самолетами. Бывает, зависнет иногда один в небе, гудит тяжело, нагруженно — ясно, набит бомбами, как нерестовая плотва икрой, но бомбы не бросает, наматывает нервы на катушку, все уже в подвалах сидят, ждут, когда же эта собака точки над «i» ставить будет, а он все не ставит и не ставит — немцы проводили и такую обработку блокадников. Психологическую.

— Чего молчишь? — спросила Светлана.

— Думаю, — не сразу ответил Борисов.

— О «Летучей мыши»?

— О пирогах с капустой. — Борисов неожиданно рассмеялся.

— О чем, о чем?

— Главное, когда готовишь пироги с капустой, — иметь хороший гаечный ключ. Как еще называются такие пироги? Кулебяка?

— Кулебяка. А ключ зачем?

— Берешь пластину теста, накладываешь на нее горкой капусту, сверху также придавливаешь лепешкой теста. В углы ставишь болты и стягиваешь гайками. И в духовку!

— Интересно, интересно, — слабым голосом проговорила Светлана. — Чего еще вкусного есть в отечественной кухне?

— Пирожки с горчицей — тоже отменная вещь. Называются — «Ленинградские». И бутерброды, которые пьющий питерский люд называл до войны бутыльбродами.

— Безмятежная и щедрая пора! Вернется ли она когда-нибудь?

— Безмятежная и щедрая пора — была ли она вообще? — Борисов споткнулся о невидимую снеговую кочку, попавшую под ноги, слабо мотнул рукою в воздухе.

— Бутыльброд! — усмехнулась Светлана.

— Даже профессора с дворянской родословной и те употребляли бутыльброды. Милое это дело: кусок черного хлеба, желательно поджаренный с двух сторон, намазывается маслом, сверху на масло надо положить тонкий ломтик мармелада, сверху — кусочек селедки, селедку намазать хреном и сверху снова тонкий ломтик мармелада. Что еще нужно просвещенному русскому человеку под стопочку водки?

Светлана приняла игру Борисова.

— Слишком простой бутерброд, — сказала она, — категория сложности не достигает даже единицы. На ломтик мармелада надо еще положить ломтик сыра, сыр сверху намазать творогом, желательно свежим, творог полить сметаной, в сметану сунуть кусочек трески жареной, посыпать ее перцем, сверху пристроить две шоколадные конфетки и горчицей нарисовать вензеля. Вот тогда будет бутерброд первой категории сложности. Есть бутерброд еще сложнее.

— Нерусская еда для русского мужика.

— Есть хочется. — Голос Светланы сошел на шепот.

Борисов замолчал — не тот они затеяли разговор.

— Ты изменился, — заметила как-то Светлана.

Борисов сидел за столом — он начал писать книгу. В голодном холодном Питере, в этих условиях — и книга! Вместо тех, которые он сжег. Но Борисов понимал, что только так он может заткнуть дыру, неожиданно образовавшуюся в нем. Он не знал, нужна ли эта книга, дойдет ли до издательства и до читателя — Борисов может умереть, не завершив ее, и исписанные мелким, сильно заваливающимся вправо почерком листки попадут в чью-нибудь жоркую топку, минут на десять обогреют человека, и все, — но Борисов об этом старался не думать. Он работал. Работа спасала его.

— Я изменился? — спросил он у Светланы.

— Вот уж этого я не знаю. А то, что стал другим, — факт. Со стороны ведь всегда виднее.

— Никогда этого не замечал.

— Естественно. Когда глядишь из самого себя, ничего не замечаешь.

— Так уж и ничего, — хмыкнул Борисов, оторвавшись от книги. Он еще находился в тексте и не обрел себя. Поднялся, глянул в окно.

Окно было густо залеплено слоем инея, иней махрился, посверкивал иглами, дышал холодом. Борисов смотрел в окно и ничего не видел в нем. Сколупнул пальцем махристый комок, взял его в ладонь. Комок небольшим шерстистым паучком лежал в ладони и не таял, словно Борисов был мертвым. И ладони от этого паучка не было холодно — кожа ничего не чувствовала.

— Ко мне, по-моему, начал хуже относиться, — сказала Светлана.

— К тебе? — Борисов выпрямился и так в прямой стойке, будто в позвоночник ему гвоздь загнали. — Да ты что!

— Говорю, что вижу.

— Первая семейная сцена. — Борисов усмехнулся.

— Для того чтобы эти сцены стали семейными, мне надо выйти за тебя замуж.

— Нет, — быстро произнес Борисов.

— Что-о… Боишься?

— Нет, не боюсь, — Борисов качнул головой, на лице у него появилось горькое выражение, — совсем другое. Есть порядочность, есть чистота отношений, есть вообще вещи, которые ни в одном кондуите не записаны, но которые знают все. Не будь их — и человек скатится вниз. У него вырастет хвост, шерстью покроются руки. Надо быть чистым не только по отношению к женщине, которая тебе нравится, а и по отношению к мужчине, которого нет, но которого ты ценишь.

— Все ясно. Речь идет о моряке. Но вы оба у меня спросили, чего я хочу и кто мне дорог? А?

— Прости, пожалуйста, — виновато пробормотал Борисов. Что-то концы с концами не сходились. Светлана сделалась ему дорога, это нежное, чуть посвежевшее и оттаявшее в последнее время лицо стало ему близко — ближе ничего и никого нет.

— Вот и спасибо, вот и спасибо, — прошептала Светлана, глаза у нее заблестели влажно, набухли слезами, Светлана изо всех сил старалась их удержать, лицо ее напряглось, — не удержала, и слезы пролились на щеки. Она медленно пошла к двери.

— Светлана! — потерянно выкрикнул Борисов, но Светлана на его окрик даже не обернулась. — Света!

Гулко хлопнула входная дверь. Борисов с колотящимся сердцем опустился на пол: от голода ему было плохо, в желудке родился колючий ком, горло сдавило, во рту по-прежнему было горько и сухо. Отдышавшись, он поднялся, натянул на себя пальто и, пошатываясь, горбясь, выбрался на улицу, двинулся по замусоренной скользкой тропке, пробитой в высоких отвалах, к солнечным часам.

Но к часам не свернул, он даже не посмотрел в их сторону, прошел дальше.

От ходьбы и напряжения щеки у него совсем вобрались в подскулья, лоб туго обтянулся кожей и покостлявел, глаза утонули в глазницах. Борисов всегда помнил про свою внешность, знал, как он выглядит, и страдал, когда приходилось думать об этом. Но все это сантименты, манная каша с изюмом, сейчас было не до сантиментов — он шел медленно, устало, оглядывал сугробы, снежные норы и закоулки, тропы, уводящие в сторону, и смотрел — не лежит ли где-нибудь человек?

В одном месте увидел — лежит, уже наполовину засыпанный, с плотно подтянутыми к грудной клетке ногами — в последний миг хотел согреться, прижал коленки к груди и затих, осчастливленный внезапным открытием: мороз отпустил, сделалось тепло, представилась возможность хотя бы чуть отдохнуть, перемочь слабость и потом пойти дальше, и эту возможность нельзя ни в коем разе упускать…

— С-светлана, — задрожавшим тихим голосом позвал Борисов. Отвернулся в сторону, сморгнул слезы — он боялся взглянуть в лицо лежащему человеку: а вдруг это действительно Светлана?

Около головы упавшего была наметена горка снега, лицо целиком скрылось в ней. Борисов прижал руку к приплясывающим непослушными губам, сел на корточки, свободной рукой отгреб снег от лица мертвого, затем сделал еще несколько мелких гребков, окончательно очищая лицо, из снега проступил желтовато-пергаментный крупный нос и кусок щеки, поросшей серой щетиной. Борисов с облегчением откинулся назад, завалился на боковину сугроба — нет, это не Светлана!

Отдохнув немного, с трудом поднялся, двинулся дальше.

По дороге отмечал — вон пустой дом, вот в том доме никто не живет, и в том тоже никто не живет — все обитатели переместились на новые квартиры — на пустырь, где заложено еще одно кладбище, вон чистенький барский особняк без единого стекла — вынесло взрывной волной, стоит по-сиротски печальный, одинокий, дух человеческий из него выветрился уже давным-давно — если были бы живы люди, вместо выбитых стекол обязательно вставили бы фанеру. С этими людьми ушел в никуда целый мир и вместе с ним — все недоделанное, недописанное, недоцелованное, недодуманное.

Верно говорят: незаменимых людей нет, есть люди неповторимые, двойников в природе — тех, которые бы целиком копировали друг друга, начиная, извините, с носа, кончая биографией и судьбой родителей, — увы, тоже нет. И никогда не будет. Даже слишком похожие друг на друга люди имеют огромную разницу.

Нужный дом он нашел сразу. Светлана жила на первом этаже. Когда-то дверь ее была обита войлоком, а поверху клеенкой, сейчас остались клочья под шляпками гвоздей: кто-то посчитал это добро своим, а Светлану с ее родственниками — раскассированными буржуями, вырезал ножом войлок вместе с клеенкой и сунул в жадную жестяную печушку, которую сегодня можно получить в любом жакте — на это есть постановление Ленсовета. Печушка горит охотно, но тепла не держит, бока у нее тонкие, прогибающиеся, случается — прогорают. Совсем не то, что знаменитые чугунные буржуйки времен Гражданской войны.

Не стучась, он толкнул дверь — уверен был, что дверь открыта, дверь была действительно открыта, Борисов очутился в стылой темной прихожей.

— Светлана, — позвал он тихо, — Света! — прислушался, не раздастся ли что в ответ.

Было тихо. Борисов шагнул в глубину квартиры, зацепил за какую-то жестянку — похоже, миску, из которой в прошлые времена кормили домашнюю кошку, провел рукою по стене, отдернул, словно бы укололся о что-то острое — стена насквозь промерзла, льдистая крупа, пристрявшая к ней, резала до крови.

В первой комнате было пусто — в ней отсутствовала даже мебель, хотя в прошлый раз посреди гулкой громоздкой комнаты стоял стул, сейчас его не было, во второй увидел Светлану. Она лежала навзничь на кровати.

— Светлана! — позвал он, стараясь услышать свой голос за грохотом сердца.

В ответ ничего не услышал.

— Тебе плохо? — Борисов опустился перед кроватью на колени.

— Я умираю, — неожиданно просто, ясным чистым шепотом произнесла Светлана.

— Как? — Более глупого вопроса он, конечно, не мог задать. Борисов испугался, схватил Светланину руку, поднес ко рту, подышал. — Ты это… Не делай глупостей, — зашептал он, давясь словами, — не вздумай делать глупости! Не умирай, а?! — Холодный воздух стиснул ему глотку, сбил последние слова в комок, сплющил, он покрутил головой, сопротивляясь, сглотнул что-то противное, стылое, проговорил, стараясь как можно четче произносить слова: — Ты это самое… Ты не умирай, а! Не делай глупостей, а! — Сморщился потерянно. Да какие же это глупости?

Каждый из нас чувствует свою смерть, старается увернуться от нее, найти укромный затененный уголок и скрыться в нем, но, увы, все попытки тщетны, и, понимая бесполезность их, мы почти всегда выходим на открытое место, подставляя себя разящей стреле — бейте, мол! И смерть бьет. Иногда поиграет, как кошка с мышкой, помедлит, что-нибудь изобразит, а иногда лупит наповал, с маху, не давая ни секунды отсрочки.

Неверно говорят лихие удачливые люди, что когда смерть придет — нас уже не будет. Эти слова — для успокоения. Будем мы, будем и обязательно посмотрим смерти в глазницы, глубокие, черные и удивимся нехорошо: надо же, глаз у костлявой нет, а все видит! Светлана, проделав быстрый переход от борисовского дома до своего, загнала себя. Так иногда люди загоняют послушных животных — те выкладываются целиком, а потом падают. Светлана — не животное, но организм, чей бы он ни был, живет по одним и тем же законам… И в этом виноват он, Борисов.

— Худо мне, — едва слышно произнесла Светлана, и Борисов, отзываясь, снова прижался губами к ее руке, ощутил мертвенный холод негнущихся тонких пальцев.

— Я тебя очень прошу… — прошептал он.

Но проси не проси — все едино… Борисов это понимал и одновременно не хотел понять. Можно ли хоть чем-то поменяться со Светланой, что бы она жила? Поменяться легкими, сердцем, хребтом — кости у Борисова явно прочнее, чем у Светланы, еще чем-нибудь? Борясь с металлическим звоном, натекающим в уши, он снова протестующе затряс головой:

— Не-ет!

— Борисо-ов! — шепотом позвала Светлана, и он готовно наклонился над ней. — От отца осталось хорошее пальто, — дыхание ее осеклось, говорить ей было трудно, — с воротником… С настоящим бобровым воротником. Возьми его себе. На рынке сможешь обменять на продукты.

— Хорошо, хорошо, — зачастил Борисов, приподнялся на коленях, подышал в лицо Светлане. — Не умирай, пожалуйста!

Но что значит его шепот, его мольба? Полупустой либо вообще пустой звук. В эту минуту в Ленинграде прощаются с жизнью десятки сотен людей. Может быть, даже десятки тысяч…

Надо было что-то делать. Борисов прошаркал подошвами в кухню, — ему казалось, что ботинки его прилипают к полу, и он с трудом отрывает их, нашел там котелок, на улице, проломив фанерно-плотную корку сугроба, набрал снега, вернувшись в дом, поставил на спинку буржуйки, молотком выломил деревянный подоконник на кухне, ловко расщепил его несколькими ударами и сам подивился этой ловкости — все-таки в блокаде он научился тому, чего никогда не умел делать. Растопил печушку.

— Ты потерпи, сейчас будет кипяток, — бормотал он, всякий раз взглядывая в комнату, где лежала Светлана. — Я сейчас!

Еды в этом доме не было, и у Борисова дома тоже не было никакой еды — все подчищено, подметены даже крошки, сусеки голые, от подарков моряка остались одни лишь пустые жестянки.

Когда вскипел котелок, он напоил Светлану — ее надо было поддержать хотя бы водой.

Но одной водой сыт не будешь, нужны были продукты. Достать их можно было только на рынке. Либо перехватить у соседей, если, конечно, у них что-то имеется в запасе, хотя вряд ли… Как вряд ли кто даст продукты в долг — на это надеяться нельзя. Он прислушался к дыханию Светланы, уловил тихий, почти неземной шепот:

— Что-о, Борисов?

Значит, держится Светлана, значит, живет. Борисов обрадовался.

— Соседи, Света, здесь есть? Может, одолжу что у них?

— Сосе-дей нет. Все умер-ли, — по слогам, едва слышно произнесла Светлана.

— Жди меня, я скоро! — Движения у Борисова стали суматошными. — Продержись немного, я скоро буду!

Выход имелся лишь один — рынок. Больше он нигде продукты не достанет — только на рынке.

Рынок представлял собой что-то жалкое, заваленное снегом, с редкой топаниной человеческих ног, но все-таки живое. Все, наверное, способно погибнуть, высшие ценности обратятся в прах, дух человеческий пошатнется, а «купля-продажа», вещевой обмен останутся. Неужели так убог человек и настолько он подчинил душу плоти, чтобы сберечь все это?

Около Борисова, вынырнув из-за желтоватого, забрызганного мочой снегового отвала, остановилась розовощекая усатая старуха с живым лукавым взглядом. От старухи почему-то пахло духами — новый запах в сложном наборе, наполнявшем базар.

— Что надо, сокол ясный? — утишенным, словно бы зажатым зубами голосом она. В руке старуха держала плотный тряпичный сверток. — Может, это надо? — Откинула полог свертка, под которым ярко блеснула новенькая алюминиевая миска. Приподняла миску. — Это?

В ноздри Борисову ударил густой мясной дух. Под первой миской была вторая, глубокая, эмалированная с бордовой кровянистой каемкой, эта глубокая миска была доверху наполнена котлетами. Небольшими, поджаристо-душистыми, с маслянистой блесткой корочкой.

— Может, возьмешь, сокол ясный?

— Нет, — сглотнул слюну Борисов. Котлеты ему не понравились — он и сам не понял, почему не понравились. Снова сглотнул — хотелось есть.

— Что меняешь, сокол ясный? — Старуха стрельнула глазами по фигуре Борисова. — Вроде бы ничего не принес?

— Хорошие серебряные часы с точным ходом, — одним духом выпалил Борисов, достал часы из внутреннего кармана пальто, показал.

— А что надо в обмен, сокол ясный? Может, помогу?

— Хлеб нужен, тетка. — Борисов решил, что на рынке ему надо держаться грубо; чем грубее — тем лучше, здесь словесный изюм и сладкая сметана речей не проходят, иначе эта же старуха и разденет догола.

Старуха подняла руку, собираясь что-то сказать, но Борисов решительно шагнул дальше. Не нужна ему эта ведьма с сочными прожаренными котлетами. Голова невольно закружилась, земля под ногами сдвинулась в сторону, и Борисов неожиданно засомневался: может, все-таки выменять часы на котлеты? Котлеты будут полезнее, чем хлеб. Поморщился: знать бы, из чего эти котлеты сделаны. Сколько все-таки силы и сколько слабости в человеке и как он зависит от обстоятельств; получив толчок с левой стороны, несется вправо, метелит руками по воздуху, следует толчок справа — и он несется влево, также крутя «мельницу». И то Борисову было охота купить, и се: продуктов-то в блокадном Питере, оказывается, много…

Следующим ему подвернулся бледнолицый молодой человек с вилком квашеной капусты. От вилка одуряюще вкусно остро пахло укропом, и Борисов невольно поджал губы: в мире, оказывается, есть не только запахи дыма, спаленного пороха и горячего железа — есть и те, что давным-давно уже забыты.

— Нет! — решительно мотнул он головой.

— Ну и дурак! — не замедлил высказаться владелец капустного вилка.

На рынке продавали даже вино — бутылку чернильного цвета, заткнутую пробкой и опечатанную сургучом, продавали сыр, нарезанный мелкими, солнечно просвечивающими насквозь скибочками, почему-то к сыру народ приценивался больше всего, и владелец его — высокий человек в пальто с шалевым меховым воротником и шапке-пирожке, невозмутимый, с дворянской внешностью, — спокойно и внушительно отвечал на вопросы. Главное — сыр очень полезен для дистрофиков, ничто так не полезно для исхудавших людей с подведенными животами, как несколько ломтиков сыра, — сыр и кровь восстанавливает, и мозги очищает, и сил дает столько, сколько не дают двенадцать паек хлеба.

— А откуда у вас, гражданин, сыр-то? — подле человека с дворянской внешностью неожиданно возникла котлетная старуха.

— С Большой земли, — с достоинством ответил тот.

— А как сюда попал?

— По воздуху. — Человек, торгующий сыром, чуть приметно усмехнулся.

— Это как же? — подозрительно сощурилась старуха.

— Сын — летчик. Привез из Москвы. Он этот сыр по авиационному пайку получает, понятно или нет?

— Лучше бы он тебе шоколаду привез, — хмыкнула старуха, — чем этот творог. По мне, котлеты голодному человеку полезнее, чем сыр. — Старуха взвыла высоким пронзительно-резким голосом: — Граждане хорошие, соколики ясные, покупайте котлеты! Настоящие мясные котлеты!

На часы владелец сыра свой товар не менял — только на ювелирные побрякушки. Складывал в карман сережки, цепочки, кольца, кулоны, прочие золотые безделицы. Борисову сделалось противно, он отвернулся от этого человека.

Неожиданно базар пришел в движение, скорость жизни убыстрилась, некоторые мастера купли-продажи, как, например, бледноликий молодой человек, предлагающий купить вилок капусты, вообще исчезли. Словно в сказке: был человек и вдруг — фьють! Пронесся ветер, поднял снежную пыль, накрыл человека с головой, а когда белая простынь опала — человека уже не было. Он словно бы сквозь землю проваливался. Борисов подивился неведомому явлению — жаль, что дело происходит в блокаду и о нем не знают ученые. Если бы происходило в другую пору да на глазах титулованных мужей с докторскими степенями и профессорскими званиями — непременно было бы сделано важное научное открытие.

На базаре появился патруль — трое с автоматами. Весь Питер в патрулях. У театра — патруль, у часов — патруль, здесь — патруль. Борисову показалось, что это те же самые люди, которые были около Театра музкомедии. Котлетная старуха, побледнев, прислонилась к сугробу, прижала к себе сверток с едой.

Патруль сделал круг и остановился подле старухи.

— Чего это у тебя, мамаша? — поинтересовался командир-сержант в длиннополой старой шинели с грубо заштопанным плечом: шинель просекла пуля, искусных женских рук рядом не оказалось, поэтому сержант заделал дырку сам — неумело, наспех, кривопало, светлыми нитками, которые, чтоб меньше выделялись, были затерты химическим карандашом.

— Как — что? — упавшим сиплым голосом поинтересовалась старуха, стрельнула глазами в сторону, будто хотела нырнуть в отвалы сугробов.

— В руках, спрашиваю, что?

— А-а. — Старуха тетешкнула сверток. — Как что? Имущество. Одежда.

— Покажи, — потребовал сержант.

— Это что ж такое делается, а? — взвизгнула старуха тонким детским голосом. — Родная советская власть советского же человека обижает! Что ж это делается? Вы лучше бы шпионов ловили!

— И шпионов поймаем, — пообещал старший наряда, — но то иных людей забота, а наша — базарная. Что за одежда?

— Обычная одежда! Капор! Старушья накидка, говном провоняла. Все ясно?

— Покажи. — Старший не отступал от старухи.

Борисов оглянулся, поискал высокого степенного интеллигента в шапке пирожком, который торговал сыром, привезенные сыном-летчиком с Большой земли, не нашел, усмехнулся горько, ощутил неожиданно симпатию к сержанту — дело вроде бы делает.

— А не стыдно бабьи вещи разглядывать? — визгливый старушечий голос пластал крутой морозный воздух, будто студень. — Глаза набок не свернутся?

— Не свернутся, — успокоил старуху сержант, двумя пальцами приподнял верх тряпки, под которым тусклым серым светом обозначился алюминиевый бок, понюхал. — Котлетками, значит, торгуем?

— Да! — Старуха дернулась, хотела сильнее вжаться в сугроб, но вжиматься было некуда. — Мясо из деревни доставили, котлет накрутила, на рынок принесла. Надо же как-то людей кормить и самой жить. Ведь я-то тоже человек!

— Это ты-то человек? — недобро усмехнулся сержант. — Мы тебя второй день ищем. Пошли!

— Куда? — затрепыхалась старуха. — Никуда, кроме собственного дома, я не пойду!

— Мы можем к тебе и домой заглянуть. Пошли!

— Вас я к себе не приглашаю.

— Жизнь у нас такая, что мы часто приходим без приглашения.

— Не имеете права!

— Как раз имеем, — сержант был терпелив, редкое качество — такое терпение, Борисов как некую одежду примерил его на себя — ни за что бы так долго не выдержал. — Давай-ка сюда свой груз. — Старший отобрал у котлетной старухи ее товар. Старуха вдруг резво оттолкнулась от сугроба, кинулась к старшему, но тот был проворен не менее старухи, успел передать товар напарнику.

— Отдайте, это мое! — запричитала старуха. — Мой товар!

— Вы арестованы! — жестким незнакомым голосом объявил сержант и будто бы гвоздем резиновый шарик проколол — из старухи словно весь воздух выпустили, она обвяла, сломалась, сделалась маленькой и несчастной.

— Так ей и надо! — произнес человек в ватнике, подошел к сугробу, где осталась вмятина от старушечьей спины, брезгливо поморщился, отодвинулся в сторону, зачерпнул рукой щепотку снега, кинул в рот.

— Почему «так и надо»? — поинтересовался Борисов.

— Наивный вы человек, — проговорил ватник, разжевал снег, сплюнул.

— А вы это… вы не простудитесь?

— Да хочь и простужусь. Лучше простудиться, чем тянуть такую жизнь. А старуха, она что… думаете, действительно мясо из деревни получала?

— Не знаю, — нерешительно пробормотал Борисов, — догадываюсь, что нет.

— «Не знаю, не знаю»… — передразнил Борисова человек в ватнике. Лицо у него было картонно-серым, сухим, тусклые глаза не пропускали в себя света. Поджал губы. Борисов недоумевающе посмотрел на него, тот снова зацепил щепоть снега и, кинув ее в рот, пояснил неохотно, брезгливо, будто дело имел с чем-то неопрятным: — Такого мяса немало на улицах валяется. Иногда в ботинках, иногда в пальто. — Слова он произносил жестко, чеканил их, словно металл.

Тут до Борисова дошло, о чем тот говорит, он согнулся пополам, притиснул руку к глотке, сдавливая ее — хорошо, что внутри ничего не было, иначе бы все вывернуло наружу.

— Ну вот, наконец-то понял, — удовлетворенно пробормотал человек в ватнике, — нехорошо иметь длинную шею — слишком долго мысля до черепушки плывет.

Но Борисов уже не слышал ватника, он согнулся, корчась от внутренней рези и сдавливая пальцами горло, задом попятился с базара — надо было как можно скорее покинуть это рвотное страшное место, чем скорее, тем лучше, и достиг было цели в своем поспешном отступлении, но в последний миг опомнился, задержался — надо было все-таки обменять часы на хлеб.

А вдруг хлеб окажется таким же, что и котлеты? Борисов снова скривился, изнутри к горлу поползла тошнота, он присел, сжался, преграждая путь теплому противному клубку, ползущему к глотке, переждал немного, потом сам себе приказал подняться… Поднялся. Ноги были ватными, Борисов подумал, что они не будут его слушаться — нервное потрясение от новости, которую он узнал, не проходило, — но ноги слушались. Теплый противный клубок вскоре уполз вниз и растворился.

У низенькой, ростом едва больше третьеклассницы, женщины Борисов сторговал хлеб. Он не был мастаком по базарной части, тут, наверное, надо иметь особую хитрость, хватку, в противном случае обдерут, как липку, вывернут карманы, снимут кожу и домой отпустят один костяк, но все-таки в одну вещь верил — в глаза. И ориентировался по глазам.

Он так для себя решил, бредя по рынку, — понравятся глаза человека — значит, человек этот честный. У иного продавца глаза бывают что обмылки, все время норовят ускользнуть в сторону либо растворяются в неком тумане, словно в мутной воде, — ни зрачков, ни роговицы, ни белков, а у этой женщины глаза были крупными, по-ребячьи беззащитными, с какими-то обиженным выражением. Такое выражение бывает у школяра, когда его обманывают.

— Откуда хлеб? — спросил Борисов, вглядываясь в черновато-глинистые ломтики, завернутые в чистую белую тряпицу, которую женщина держала в настывших, по-гусиному красных руках. Почему-то она была без варежек, и Борисов посочувствовал ее незащищенность — на улице было морозно.

— Не бойся, не краденый. — Женщина словно бы угадала мысли Борисова. — Мать умерла, это ее доля.

— А почему на часы меняешь? — спросил Борисов. Он решил поспорить с самим собою. Получалось, что спор этот — от лукавого! — Может, что-нибудь другое надо, не часы? Часы в блокаду — забава!

— Как раз не забава, — вздохнула женщина. — Часы — чтобы на работу не опаздывать. Если опоздаю — пойду под суд.

— Я-ясно-о, — протянул Борисов. В ушах у него возник голодный звон, на хлеб невозможно было смотреть.

— У нас в цеху трое уже попали под суд, — продолжила сухим деловым тоном женщина, — энкавэдэшник на заводе такой, что мать родную не пожалеет. А начальник цеха дисциплину блюдет, за малейшую провинность — к энкавэдэшнику. Звери работают на заводе! Боюсь я опаздывать! А в цеху ночевать нельзя — в шею гонят! Вот… Все вам рассказала, — женщина усмехнулась, — выложилась, как на суде.

Все-таки странные нравы царят на базаре, и люди здесь странные. Хотя бы та же розовощекая страшная старуха, торгующая котлетами из человечины… Или интеллигентный человек в каракулевой пирожке, меняющий тонкие, будто бумага, ломтики сыра на золото. Нормальных людей здесь мало, но эта женщина, как почувствовал Борисов, из нормальных, обманывать она не будет. Борисов достал из кармана теплую серебряную луковицу, щелкнул крышкой и с тихой грустью посмотрел на циферблат — не по чему уже будет поправлять солнечные часы.

Молча отдал луковицу женщине, взял у нее хлеб.

Двести пятьдесят граммов хлеба, полученных у женщины, он сунул за пазуху.

Ленинградский холод — особый, он круче, чем, допустим, холод Новосибирска или Орла, иногда при температуре минус пять — всего минус пять — человек промерзает до костей, трясется, словно в падучей — пятиградусный холод пробивает, как тридцатиградусный, насквозь, и кажется иному бедолаге, что тепла как такового вообще не существует — было оно когда-то в природе, теперь все, кончились его запасы, остался только пронизывающий холод.

Это все из-за близости Балтийского моря. Из-за моря воздух в Питере бывает сырым, противным — проникает сквозь одежду, достает до костей. Но Борисову сейчас было не так холодно, как пять минут назад, — его согревал хлеб. И почувствовал он себя лучше, откуда-то взялись силы, ощущение голода ослабло, хотя, наоборот, должно было усилиться: ведь за пазухой находился хлеб, дух его щекотал ноздри, дразнил, ничего не стоило достать его, надкусить край, но Борисов держался. Ему казалось, что он возвращается широким поспешным шагом победителя, идет вольно, а на самом деле он едва-едва плелся.

Один переулок, второй, просторная улица, занесенная серым снегом, снова проулок — и тяжелый гуд в голове; ноги, которые он не чувствует — в один недобрый миг обязательно подведут его, как все это знакомо! — стали подчиняться хуже. Ему почудилось, будто он ощущает, чем пахнут стволы деревьев, уродливо-незнакомыми кривыми корягами вылезающие из сугробов, — деревья кренились набок, двоились, троились. Борисов вытирал слезы, выбитые ветром, но деревья от этого не переставали растекаться по воздуху.

Стволы пахли терпкими сосновыми шишками — знаете, как терпко и остро пахнет молодой хвойный подлесок, полный звона и смоляного аромата? — почками, еще чем-то, вызывающим оттепель в висках, — это был запах жизни. Еще вчера деревья так не пахли, а сегодня пахнут.

— Неужто скоро весна? — недоверчиво прошептал Борисов, придя домой невольно ульбнулся — до весны еще далеко, но звук ее уже действительно слышен.

И Светлана тоже почувствовала весну, отозвалась чуть слышно:

— Что-то в природе изменилось. Отпустило немного…

Борисов обрадованно выдернул из-за пазухи горбушку, завернутую в тряпицу, сунул Светлане в руки.

Та сжала хлеб пальцами, притянула к лицу. Проговорила едва внятно, в себя:

— Нет ничего лучше запаха хлеба…

Буржуйка прогорела, вода в котелке покрылась льдом. Надо было где-то снова доставать топливо. Но где? Борисов пошел по квартирам подъезда — все равно в доме уже никто не живет. В одной квартире было пусто, подчищено все вплоть до плинтусов, в другой тоже пусто, выломлен даже паркет, а в третьей Борисову повезло — на кухне горкой было сложено топливо — покрытые густые инеем обломки какой-то мебели, мелко поколотые, расщепленные. Борисов притащил их в Светланину квартиру, сунул несколько обломков в буржуйку, попытался разжечь с одной спички, как это делал у себя: спички ведь — тот же хлеб, но, видать, эту мебель не из дерева делали, а из камня, обломки были тяжелые, и запалить их с одной спички даже сам бог огня не смог бы.

Эта мебель — бывшая мебель — была сделана из дуба. Борисов тратил спички одну за другой и — странное дело, не чувствовал ни злости, ни досады. В другой раз он бы выматерил себя, хватанул бы кулаком по краю стола либо по подоконнику, а тут нет — ощущение света и весны, которое родилось в нем, не проходило. А раз так, то, значит, все должно было кончиться благополучно.

Он заставил-таки загореться тяжелые дубовые обрубки…

Жить стало чуть легче — брезжила весна, а с нею и избавление от холодов, от серой зимней стылости и, хотите верьте, хотите нет, даже от беды. Хотя кто способен уберечься от беды? И все равно сделалось ясно, что холода уже не добьют их. Голод, он может добить, снарядный осколок может, бомба тоже может, а вот холод уже нет.

Борисов продолжал работать над книгой. Хотя кому она была нужна, книга эта, Борисов не знал. В часть к моряку он отправил письмо — Борисова беспокоило, что тот долго не появляется в Питере — не случилось ли какой беды?

Как-то Борисов пошел проверить солнечные часы, «стрелки подвести» — заботу о часах он не снимал с себя, не хотел снимать, ходил к часам, как солдат на вахту, чистил площадку, менял наклон шпенька на деревянной доске, и хотя сверять «стрелки» было не с чем — поправлял шпенек, пользуясь простым арифметическим расчетом, каждый раз удивлялся тому, что доска еще не украдена, не пущена на растопку, потом прощально стоял у часов, будто в карауле, и отбывал домой.

В этот раз пришел — смотрит, у часов мнет унтами снег военный в белом полушубке и барашковой шапке, украшенной новой, поблескивающей эмалью звездочкой. На боку у военного громоздилась толстая брезентовая сумка из-под противогаза, у Борисова такая сумка тоже была, но он ее сжег в буржуйке. В каком звании, в какой должности был этот человек — не разобрать: петлицы со знаками различия военные на полушубках не носили. Шапка и полушубок были обычные, их имели многие командиры, а вот унты такие были положены только летчикам.

Выходит, человек этот служил в авиации. И скорее всего, летал на Большую землю — цвет лица у него был неблокадным. Борисов сглотнул слюну и постарался отвлечься от этого человека — тот был очень благополучным. До черной зависти благополучным. Что-то обиженное, горькое возникло в Борисове, он нагнулся над доской, рукавицей соскреб с нее липкую изморозь. Перед глазами заскакали, зарезвились алые мушки. Никому не ведомо, что будет завтра, кто умрет, а кто останется жить — все люди ходят под Богом, а если не под Богом, то под своим взводным либо ротным командиром, и у всех собственная судьба, которая, как и жизнь — одна. И у этого сытого военного — тоже.

— Эй, де-ед! — неожиданно услышал он крик.

«Ну вот, еще и деда какого-то нелегкая принесла, — недовольно подумал Борисов, обрезал себя, — дедов в Питере осталось — раз-два и обчелся, всех выбила блокада, чего быть недовольным? Их хранить, лелеять надо. Дышать, оберегать…»

— Это ты, дед, часы построил? — снова раздался возглас.

Борисов вздрогнул: выходит, «дед» — это он? Приподнялся над доской, посмотрел на румяного военного.

— Я!

От военного пахло табаком и водкой. Еще здоровьем, если здоровье может иметь запах. И немного — одеколоном. Совсем немного. Военный стянул с руки меховую перчатку, забрался в разбухшую противогазную сумку, достал буханку хлеба. Отломил половину, протянул Борисову.

— Держи!

— Зачем? — спросил Борисов слабо.

— Странный вопрос. Гонорар за солнечные часы!

— Спасибо. — Борисов взял хлеб. Полбуханки хлеба стоили ныне на рынке двое часов. — Спасибо… — Борисов втянул в себя хлебный дух.

Ноздри слиплись, голова пошла кругом.

— Извини меня, товарищ, — тем временем поправился военный, — ты, оказывается, вовсе не дед.

— В общем-то да, — признался Борисов.

— Блокада-а, — протянул военный горестно, как-то плаксиво, — проклятая война.

— Войн непроклятых не бывает. Всякую войну обязательно кто-нибудь проклинает.

— Ты когда еще здесь будешь? — спросил военный, вгляделся в фанерку, определяя, сколько сейчас времени. От деревянного шпенька падала короткая, едва приметная тень.

— Почти каждый день. Завтра буду снова, — ответил Борисов.

— Надо же, какая простая и мудрая штука — солнечные часы! — Военный покачал головой.

— Ничего мудрого в них нет!

Откуда-то с залива принесся ветер, приволок хвост снеговой крупы, морской сырости, которую не брал даже мороз.

Военный на ветер не обратил внимания, для него все эти перемещения воздуха, насыщенного морской мокретью и мелким клейким снегом, существовали только в одной ипостаси — помогает ветер взлетать или нет: против ветра взлетать, например, сподручно, по ветру сподручнее садиться. А может, это и не так, Борисов не был в воздухоплавании специалистом. Борисова ветер просадил насквозь.

— В следующий вторник я снова сюда приду, — сказал военный, пожевал губами, что-то соображая, спросил: — В котором часу будешь здесь?

— Да в этот же час. Я всегда прихожу в одно и то же время. Иначе часы не скорректировать.

— Все понятно. — Военный приложил руку к барашковой шапке. — До следующего вторника!

Борисов шел домой и думал о подарке. Полбуханки черняшки… Черняшка. Разве можно так звать хлеб? Черняшка — это что-то сухое, пахнущее подвалом и подворотней, приблатненными компаниями, а хлеб — это то самое, выше которого в Питере может быть только жизнь.

Да, дорогой подарок сделал военный. А разве морячок делал дешевые подарки? Подарки вообще не могут быть дорогими или дешевыми. Всякий подарок дорог, даже самый пустячный. А моряк сделал Борисову и Светлане подарок, дороже которого быть не может, — подарил им жизнь. Эх, моряк, моряк! Что же так долго от тебя нет вестей?

— Богато по нынешним временам, — сказала Светлана, когда он вытащил из-за пазухи хлеб, голос ее заставил Борисова встревожиться.

— Что-то произошло? — спросил он.

— Нет.

— О чем ты думаешь?

— О детях. Тех детях, которых уже нет. Помнишь, я тебе показывала детский рисунок? Дым, дым и овал посреди дыма?

— Конечно, помню.

— Самое правдивое изображение войны из всех, которые я знаю. Г-господи, неужели никого из детей моей группы уже нет в живых? — Светлана неверяще прижала руки к щекам.

— Никого нет, — жестко ответил Борисов. Жесткость эта была необходима, она отрезвляет человека, словно боль, и вообще это особой род жесткости, нужный, как лекарство. Это жестокость милосердия. — И с этим надо смириться, — сказал Борисов.

— Во время осенних обстрелов, когда в городе еще было электричество и ходили трамваи, один снаряд попал в трамвай, просек его навылет и всадился в угол дома. Осколки градом сыпанули, порубили людей. Из страшного, дырявого, словно решето, вагона вытащили белокурую голубоглазую девочку с отрубленной рукой, положили на носилки. Девочка все время поднималась, пытаясь соскочить с носилок, и кричала тоненьким, искаженным болью голоском: «Принесите мне мою руку, она осталась в трамвае. Пожалуйста, принесите мне мою руку!» У тех, кто слышал ее крик, на глазах стояли слезы, каждый готов был отдать свою руку девочке, лишь бы она не кричала.

— Пора обедать, — Борисов погладил Светлану по плечу, — не расстраивайся! Детей не вернуть, а себя, если каждый день надрываться, потерять можно.

— Я не расстраиваюсь, я это… — Светлана, подняв руку, вяло пошевелила пальцами, — это совсем другое. — Она вздохнула.

— Писем не было? — Разговор нужно было переводить в другое русло: к чему попусту распластывать себе душу? Не надо силком давить кровь из раны, иначе она никогда не заживет.

— Нет. — Светлана также понимала то, что понимал Борисов.

— Что же случилось с нашим моряком?

— Если бы знать. Может, погадать на картах? — предложила Светлана.

— А ты умеешь?

— В детстве ворожила. Очень ловко получалось. Не хуже, чем у цыганок. А потом меня чуть не выгнали из школы, и я перестала гадать.

— Настоящее пионерское прошлое! — похвалил Борисов. — Только ворожить, наверное, не надо: и без ворожбы чувствую, что от моряка должно прийти письмо. Завтра. В крайнем случае — послезавтра. Или сам приедет.

Борисов отправил моряку уже два письма — на номер его полевой почты. Он почему-то был уверен, что письмо от моряка придет очень скоро, но оно не пришло. Не пришло ни через день, ни через два дня, ни несколько дней спустя. Не пришло и через неделю…

Во вторник Борисов, как обычно, отправился к солнечным часам. Тропка за два дня, пока он не был, замусорилась, кое-где ее засыпал серый снег, на которой не было никаких следов, ну хоть бы вдавлина от чьей-нибудь подошвы осталась, ан нет, и эта безжизненность оставляла гнетущее впечатление. Глаза у Борисова слипались, от усталости и голода хотелось сесть, притиснуться спиной к сугробу и переждать малость, скопить сил для дальнейшего движения, все в нем протестовало против ходьбы, требовало остановиться, сесть, но он упрямо разгребал ногами снежную кашу, сшибал заструги, думал о том, что многие дома стоят разбитые, брошенные и неизвестно еще, будут жить в них люди или нет. Борисов сжал зубы: конечно, будут!

Почему цвет блокады — серый? Все такое серое и тяжелое. И прилипающее к земле небо, и облака — плотно сбитые колобки, пропитанные порохом и дымом, и облупившиеся, с вылезшей из-под штукатурки кирпичной кладкой стены домов, и крутые, стиснутые морозом и оттого, кажется, ставшие каменными сугробы, и угрюмые, сонные, а может быть, умершие деревья, и свежая снеговая крупка, начавшая медленно сыпаться с небес… Неужели в природе нет никакого другого цвета, неужто все умерло?

Хоть и не была тропа испятнана следами, а военный уже дожидался его у солнечных часов. Правда, от прежнего здоровья и праздничности ничего не осталось — лицо было озабоченным, постаревшим, две глубокие складки пересекли лоб поперек, и щеки уже были не розовыми, а желтоватыми, с плохо срезанными клочками волос — сразу видно, брился человек впопыхах, подглазья набрякли болезненной синью. Борисов обрадовался ему, как родному.

— Спасибо за хлеб, что вы дали в прошлый раз, а я толком, кажется, вас и не поблагодарил.

— А-а… — Военный махнул рукой, он, похоже, до конца не представлял, что такое хлеб для блокадника, проговорил, глядя в сторону: — У меня напарника сбили.

Борисов поежился: он думал, что этот военный летал на транспортном самолете, а что такое транспортный самолет? Большая масса — чем крупнее масса, тем больше уязвимость, попасть легче, — слабенькое вооружение. Плывет эта громадина по небу, хорошо видная со всех сторон, открытая, куда хочешь, туда и бей, и если нет прикрытия истребителей — совсем беззащитная.

Но насколько разумел Борисов, хотя в военном деле он не был специалистом, у летчиков-транспортников не бывает напарников, напарники есть только у истребителей, где ведомый прикрывает ведущего — истребители ходят только парами. Значит, этот военный — летчик-истребитель.

— Нет больше моего напарника. — Военный стиснул зубы, глаза его сжались, как перед дракой. — Нет больше Витьки Сидоренко.

Надо было бы Борисову сказать какие-то утешающие слова, но что значат слова его по сравнению с тем, что человека уже нет? Воздух, не имеющий оболочки, угасший звук. Он нагнулся, молча скребнул рукавицей по фанере.

— Ладно, — стиснутым сквозь зубы голосом проговорил военный, — того, что было, уже не вернешь. И с тех, кто был… — похлопал рукою по противогазной сумке, что-то проверяя, вздохнул. — Ладно! Жить все равно надо. И воевать надо. На подлете к Ленинграду сбили Витьку. Я в облака ушел, затерялся, а он под очередь мессера угодил. — Военный расстегнул сумку, достал большой, не менее килограмма весом будильник. Борисов видел такие — в Москве на заводе выпускают, на коленке либо на слесарном верстаке молотком выколачивают, на ногу упадет — больницы не миновать, такой агрегат любую кость раздробить может. — Солнечные часы солнечными часами, а вот — часы земные. Починить сможешь? — Военный беззвучно переместился к Борисову.

— Нет, — качнул головой Борисов, пробормотал виновато: — Я же астроном.

— Жаль, — военный вздохнул, — очень жаль. Я думал, что ты все можешь. Очень простая штука — будильник!

— Будильники не могу. Не понимаю в них ничего.

— Еще раз жаль! — Военный сунул часы в сумку, достал буханку хлеба. Дух от хлеба шел острый, вышибал слюну.

— Держи, астроном. — Военный протянул хлеб Борисову. — Гонорар за несостоявшуюся починку.

— Да вы что… зачем… не надо, — замялся Борисов, частя и съедая слова.

— Держи, держи!

— Может, действительно, не надо?

— Что же ты, астроном, ведешь себя как малый ребенок? Дают — бери, бьют — беги. Такую пословицу знаешь?

— Естественно.

— Вот и действуй согласно уставу. Прощай. — Военный сунул Борисову руку, круто развернулся и, раскачиваясь из стороны в сторону телом, оскользаясь на наледях, ушел.

Борисов, глядя ему вслед, пока военный не скрылся, и очень жалел, что не умеет чинить будильники. Думал, что военный обернется, но военный не обернулся. Борисов откусил от буханки кусок, медленно разжевал. Посмотрел на отвалы сугробов, в прорезь, где скрылся военный, чьего имени он так и не узнал.

Из блокадного Питера исчезла вся живность: кошки, собаки, птицы. Всегда на деревьях каркало, дралось, орало возмущенными голосами какое-нибудь воронье — галки, сороки, снегири, собственно вороны, разный летающий люд, воробьев же было что гороха — небо могли закрыть, а сейчас тихо, пусто, ни галок, ни воробьев, все куда-то откочевали. То ли в лесах попрятались, то ли подальше от фронтового грохота, к Уральскому хребту передвинулись, отсутствие их рождало ощущение какой-то особой пустоты, беды, горечи.

Но и полая глухая тишь тоже длилась недолго: начался обстрел. Снаряды проносились над головой Борисова, каждый имел свой звук — одни шли со всхлипами, повизгивая жалобно, другие — по-хозяйски покрякивая, третьи с ровным гудом, четвертые куражливо похохатывая, пятые с ревом — Борисов приседал, хотя знал — приседать нечего, это не его снаряды.

И куда ты подевалась, тишина? Хоть и страшная ты была, неживая, ни единого движения, а все-таки желанная: тишина есть тишина, никакие звуки боя с ней не способны сравниться… Борисову надоело приседать, он приказал себе не обращать внимания на снаряды, спокойно очистил дощечку.

Почему же все-таки нет писем от моряка? Ну хотя бы знак какой-нибудь подал, что ли! Нет, молчит он…

Весна входила в свои права робко, она все оглядывалась на зиму, останавливалась, уступала место липким мокрым метелям, потом, словно бы опомнившись, по-собачьи спешно слизывала принесенный снег, раздвигала облака, бросала на землю лучистый взгляд, затем вновь смущенно закрывала глаза, и на земле опять делалось хмуро.

Но не век же весне быть робкой, набрала силу и она, проснувшиеся деревья ожили, завстряхивали ветвями, словно кистями рук, из лесов прилетели птицы. Вернулось-таки воронье! Не обращая внимания на стрельбу и копоть пожаров, птицы начали обустраиваться, исследовать скверы, парки, обихаживать свое жилье.

Снег быстро проседал, таял, дырявился, будто старый сыр, — он был сплошь в сусличьих норах, только у деревьев, у самых комлей снег еще задерживался, оттягивал свою гибель, облепленный разным сором, сохлой травой, отшелушившейся кожурой, щепками — словно бы живой, он старался все натянуть на себя, защититься от солнца, но все равно из-под снеговых груд сочились тихие прозрачные слезы.

Люди вышли на улицы — чистить сугробы, иначе город мог заболеть — в тяжелую зиму питерцы падали и не поднимались, их засыпало, и они остались лежать в этих сугробах до весны. Тела эти сейчас надо было выбирать из снега, не выбери их — худо будет, трупы начнут разлагаться, и по питерским улицам пойдет гулять зараза.

Все, кто был жив, поспешили выбраться из домов на улицы, землистые лица, проваленные рты, длинные, источенные голодом и болезнью зубы, желтоватыми костяными черенками проглядывающие из-под губ — губы вообще не могли прикрыть их, тусклые глаза, восковая кожа и едва приметная, полуслепая радость, возникающая в этих глазах, — радовались люди, что остались живы.

Потом к радости примешалось и удивление: в сорок втором году в Питер прилетели гнездиться даже луговые птицы — природа хотела хоть чем-то обогреть, поддерживать изголодавшихся ослабших людей, вселить в них бодрость — и вот даже те птицы, которые в жизни не знали города, и то прилетели сюда, чтобы свить гнездо и вывести детишек. Пеночки, коростели, кулики, перепелки — кто только не появился в Ленинграде! Птицы променяли свои луга и болота на городской грохот, взрывы и огонь, спокойствие променяли на беспокойство.

Однажды Борисов вышел на Большой проспект — очищенный, незнакомый, темный, в выковыринах и наспех засыпанных воронках, — на узком пространстве, в каком-нибудь проулке или тупичке, в теснине среди домов следы войны не так остро замечались, если, конечно, не было прямых попаданий, а вот там, где места имелось побольше, всюду были видны следы — наспех заделанные воронки с неутрамбованными камнями, либо перебитые пополам деревья, или щели, из которых торчали чьи-то неподвижные босые ноги. А сколько проломов в стенах, выбитых окон и продавленных крыш? Когда места мало, взгляд фокусируется внутрь, человек смотрит в себя и никого, кроме себя, не видит, а когда места много — каждая царапина заметна.

С Невы тянуло сыростью. Весенняя сырость, как и зимняя, пробирала насквозь — до костей, вызывала ознобное болезненное чувство, хотя Борисов был здоров и мог ходить. А полупроваленный рот, окостлявевшее лицо и запавшие глаза не в счет: пока человек ходит — он живет, ощущает себя самого, землю свою, дышит, а перестает ходить — все в нем отказывает. Такой человек уже не живет. Борисов шел по проспекту, ноги его двигались еле-еле, отекшие, вялые, они плохо слушались хозяина, но Борисов чувствовал, что боль и тяжесть скоро уступят, на смену им придет облегчение; в голове было гулко, внутри пусто, но боли не было — только слабость. Вечернее небо было низким, глухим, кажется, еще немного, и оно развернется, и на землю посыплются искры: небо пахло порохом.

Где-то далеко, спрятанный облаками, гудел самолет. Звук был назойливым, свербящий. Борисов на ходу подергивал плечами, словно хотел отбиться от звука, как от пчелы: чей это был самолет, наш или не наш — непонятно. То ли разведчик, то ли бомбардировщик, то ли заплутавший транспортник, под завязку набитый грузом, — поди разбери. Он вспомнил румянощекого военного, приносившего ему хлеб. Того военного он потом ни разу не видел, сколько не оглядывался по сторонам, очищая и поправляя солнечные часы. Иногда он останавливал взгляд на какой-нибудь подходящей фигуре, медленно, будто бы во сне проплывающей по асфальту — люди по весне передвигались еле-еле, хрипели, спотыкались, падали, разгребали руками пространство перед собой: голод брал свое, и те, кто выжил, перестали ощущать себя, внутри их все высыхало, тело делалось невесомым, — и отводил глаза в сторону — военные люди ходили по-другому. Так того военного он и не встретил. Вполне возможно, что тот погиб. Он вспомнил горькие сиплые слова его про напарника, опустошенный взгляд, скошенный в сторону, тоску, проступившую на лице.

А может, он свою собственную гибель чувствовал и потому был так тосклив и опустошен? Военные люди всегда чувствуют свою смерть — стоит только ей приблизиться, дохнуть, как мгновенно скисают…

Борисов остановился. Неподалеку на облупленной железной скамейке с вкопанными в землю ножками сидел отечный грузный мужчина и, странно вытянув голову вверх, шевелил губами, с хрипом всасывал в себя воздух, чмокал, сплевывал что-то, снова всасывал воздух.

Люди по-разному реагируют на голод. Одни, как Борисов, высыхают, делаются невесомыми, передвигаются в пространстве, как тени, другие отекают, полнеют — иной человек становится похожим на бурдюк, по самое горлышко налитый водой, скребется по земле еле-еле, каждый бугорок обходит, себя расплескать боится. Мужчина, сидевший на скамейке, относился к этой категории — он опух от голода.

Почувствовав, что дальше идти больше не может, да и присесть негде — скамеек нет, Борисов опустился на скамью рядом с опухшим мужчиной, втянул сквозь зубы воздух, прогнал его в глотку, потом также сквозь зубы выпустил. Повернулся к отекшему соседу: интересно, чем же тот занят?

А мужчина все тянул и тянул голову вверх, пришлепывал губами, чмокал, терся лицом о тяжелую ветку акации, опустившуюся прямо к скамейке. Руки у него были безвольно опущены. Борисов увидел, что ветка акации покрыта мелкими бледными цветами. Цветы налипли на голую корку, будто каша. Борисов никогда не видел, чтобы акация так богато цвела — всегда цвела умеренно, в самый раз, иногда вообще бедно, иные деревья совсем пустыми оставались, — а сейчас на нее словно просветление нашло. Мужчина зацепил губами сразу несколько цветков, по-коровьи дернул головой, оборвал их, медленно разжевал. Промычал про себя что-то невразумительное, жалобное, смачно сглотнул и снова потянулся губами к ветке.

Выходит, в этих бледных полупрозрачных цветках есть какой-то поддерживающий сок, сладкая влага — недаром рыхлый отечный мужчина их ест. А может, он лечится? Да какой там лечится? Это обычная еда, самая обычная еда, из которой где-то на юге, говорят, делают салаты и перед супом подают на стол. Веток над борисовской головой, как над головой отечного мужчины, не было — низко ветвь опадала только в одном месте, поэтому Борисов аккуратно, стараясь не растрясти себя, не завалиться, взобрался с ногами на скамейку, сел на спинку, зацепился рукою за ветку и потянул ее к себе. Он думал, что ветка тугая, будет сопротивляться, но она послушно подалась к нему.

Посмотрел сквозь цветы на мужчину — тот не обращал на неожиданного соседа никакого внимания, словно Борисова не было вообще, подумал, что сам он обязательно застеснялся бы, если б кто-то начал любопытно коситься на него, но у отечного мужчины свет в глазах словно бы померк, кроме цветов, он ничего не видел, зацепил ртом несколько полураскрытых мелких бутончиков и медленно разжевал их.

Борисов последовал его примеру. Вкус у цветков был сладковатым, нежным, травянистым.

Цветы акации Борисову понравились, он наелся сам, нарвал Светлане — набил карманы пиджака, брюк, сунул несколько горстей за рубашку, поежился от колюче-острекающих холодных прикосновений; перед тем как уйти, поглядел на опухшего голодного мужчину. Тот тоже наелся и сидел, опустив бескостные слабые руки, улыбался чему-то отрешенно и пусто, помыкивал про себя странную бессловесную песенку. Никаких попыток подняться он не делал. Борисову стало не по себе — худо, когда человек теряет способность сопротивляться, с этой способностью уходит и всякое желание жить, остается только одно… Борисов почувствовал, как у него задергался правый глаз — сейчас он боялся даже в мыслях обозначить это «одно» конкретным словом.

— Может, вам подсобить? — проговорил он, глядя на отекшего мужчину.

Тот никак не отреагировал на предложение Борисова, даже не шевельнулся, лишь частое дыхание с хрипом выбивалось из его открытого рта.

— Не надо вам помочь? — наклонившись над мужчиной, в полный голос прокричал Борисов.

В зрачках у него зажглась далекая, едва видимая коптюшечка, мужчина попытался закрыть рот, но все безуспешно, к языку прилипли нежные акациевые лепестки, легкие коричневые кожурки от почек, еще что-то, мужчина отрицательно качнул головой: не надо, — он услышал слова Борисова.

— Сами сумеете подняться?

Мужчина смежил веки: Борисов помотал у его лица ладонью и ушел. Вечерний сумрак никак не хотел сгущаться — как был жидким, прозрачным, слабым, так слабым и остался. Свежие воронки, забитые камнями, недобро белели — камни в вечернем сумраке походили на крупные дробленые кости, напихали их в воронку кое-как, утрамбовали деревянными колотушками, но камни не улеглись, на подгонку их друг к другу нужно время, нужно, чтоб по этим белым засыпкам прошли танки, стены брошенных домов таяли в воздухе.

Светлана ожидала Борисова. Увидев его, улыбнулась по-девчоночьи открыто, блеснув крупными чистыми зубами.

— Писем не было? — спросил Борисов.

— Нет.

— Куда же подевался наш моряк?

— Выполняет какое-нибудь военное задание. В тыл к немцам ушел, а оттуда, как известно, письма не приходят.

— А если не выполняет, если…

— Не надо думать о «если», — быстро произнесла Светлана.

— Кроме белого цвета, есть черный, и бог знает сколько оттенков серого.

— Романтика цветов: вот это серый, вот это синий, вот это розовый, у каждого цвета свой символ, один цвет для любви, другой для горя… Все это очень условно!

— О синем и розовом я не говорил.

— Не суть важна. Иногда можно не говорить, только подумать, и этого уже достаточно.

— Гляди, что я принес. — Борисов вывернул карманы и высыпал на тарелку смятые цветы. В кухне запахло нежным садовым духом.

— Цветы-ы, — удивилась Светлана, — с кустарника, что ли?

— С акации Большого проспекта.

— Зачем ты их нарвал?

— Это не просто цветы, это первоклассная еда. Глюкоза и витамины, салат, который дают больным детишкам. В южных странах из этих цветов давят вино и масло, в Болгарии делают варенье. Я их ел — сладкие. Это тебе.

— Ел цветы?

— Да, ел. И не только я. Ленинград еще не снят с голодной пайки. И неизвестно, когда снимут. Завтра будем сажать хряпу. — Борисов выскреб цветы из-за пазухи — получилась довольно внушительная горка.

Светлана взяла несколько цветков, неохотно разжевала. Прислушалась к себе, стараясь понять, какие они.

— Съедобные? — не удержавшись, спросил Борисов.

— Вроде бы съедобные, — неуверенно проговорила она и вдруг резко замотала рукой. — Нет, не могу! — приподняла плечи углом. — Ты понимаешь, раз эти цветы съедобные — значит, деревьям гибель. Все будут объедены, целиком… Пацаны даже на макушку заберутся.

— Почему «гибель»? Разве деревья без цветов жить не могут?

— Существовать могут, жить нет[4].

— Совсем как люди. Хотя деревья — это не люди.

— Но душа у них есть, и боль они чувствуют так же, как люди.

— Очень спорная теория. Ты все-таки попробуй…

— Не хочу. Я не голодная.

— Неправда, ты хочешь есть, я по лицу вижу. — Борисов повысил голос. Собственно, а какое право он имеет быть резким? Кто ему Светлана — жена, сестра, близкая родственница? — Извини, чего-то я раскричался, как на рынке, — смутился он.

Вечер был совершенно невоенным, тихим. Потянуло гарью.

— Мне кажется, что Питер теперь всегда будет пахнуть дымом и пеплом, — сказал Борисов, — всю оставшуюся жизнь.

Светлана молчала.

Гарь стала чувствоваться сильнее. Такое впечатление, будто горел их дом. Но Борисов на это совсем не обратил внимания, он стоял с неподвижным, обиженно-отрешенным лицом, оглаживал пальцами горку цветов, совсем не прикасаясь к ним. Рука была костлявая, слабая, незащищенная, и эта незащищенность вызвала в Светлане тепло, она смахнула слезу с глаз, предложила неожиданно:

— Борисов, хочешь, я выйду за тебя замуж?

Мигом всплыв на поверхность самого себя, Борисов вздрогнул — не вопрос, а удар хлыстом. Отрицательно качнул головой.

— Ты чего? У тебя другие планы? — горьким, каким-то защемленным шепотом спросила Светлана.

— Нет. — Борисов вновь качнул головой. — Я не могу этого сделать. Понимаешь?

Он думал о моряке. Моряку тоже приглянулась Светлана. А раз приглянулась — значит, Борисов должен уступить: ведь моряк спас и Борисова, и Светлану, значит, по простой арифметике право выбора — его.

— Не понимаю.

— А как же моряк?

— Странная вещь: обычно мужчина предлагает женщине выйти замуж, а здесь наоборот.

— Не обижайся на меня, пожалуйста, — попросил Борисов. — А?

— Ты не мне причиняешь боль — себе.

— Верно, — согласился Борисов. — Но я не хочу чувствовать себя виноватым перед моряком.

— Да-а, — тихо протянула Светлана, — наверное, это тоже больно.

— Боль — слишком односложное понятие, и ощущение односложное. Тут все… Знаешь — все! И тоска, и внутреннее щемление, и слезы, и стыд — я даже не знаю, что в этом чувстве намешано.

— А не усложняем ли мы искусственно то, что на деле просто?

— Этим можно обмануть мозг, но не душу. Слишком тонкий инструмент — душа, все чувствует — и то, что надо, и то, что не надо. — Борисов поморщился. — Слишком банальные вещи говорю… Извини!

— А ты не хочешь у меня, Борисов, спросить, кого я люблю?

— Я не могу об этом спрашивать.

— Позволь…

— Не имею права.

— Ах, какая тонкая, какая уязвимая душа, — Светлана покачала головой, — какая нежная структура.

— Светлана, не надо! — попросил Борисов, и Светлана, понимая его, сделала рукой согласное движение.

Больше в тот вечер они не сказали друг другу ни слова. Важно, что Светлана жива, находится рядом, присутствие ее рождает тепло, а факт — стоит в паспорте штамп или не стоит — совершенно второстепенный. Это так мелко перед тем, что было, что прожито и пережито! Существуют вещи, которые покрепче штампов притягивают людей друг к другу, и Борисову об этих вещах можно не рассказывать. А есть и другая сторона медали: штампы ничего не значат, и те, у кого они проставлены в документах, швыряют паспорт в печку, чтобы хоть огнем смыть былое.

Завтракали цветами — Светлана на этот раз не отказалась, голод взял свое, — и утром пошли на Большой проспект.

Как и вчера, снова откуда-то тянуло дымом: едким, горьким, дым шел понизу, выволакиваясь из недалекого горящего подвала. Наверное, накрыло какое-то бомбоубежище. Борисов обеспокоенно закрутил головой — может быть, нужна его помощь?

В следующую минуту он успокоился — дым был тряпичный, дровяной, от людей такого дыма не бывает. Борисов знал, какой дым бывает от горящих, словно свеча, людей — совсем не такой. Этот дым безобидный, растительный, а тот страшный, тягучий, черный, пахнущий мясной кухней. Борисов даже не подозревал, что человек может гореть, будто сливочное масло, — вспыхнув, уже не останавливается, огонь пожирает его жадно, с урчанием и, если горит человек, терять нельзя ни секунды, растеряешься — огонь съест человека.

Обычно безлюдный, в нашлепках, прикрывающих асфальтовое рванье, Большой проспект было не узнать — на проспекте находилось полно народу. Люди сидели на лавках, ползали под деревьями, кто-то пытался зацепить ветку с цветами и надрывным высоким голосом кричал от обиды — сил, чтобы удержать ветку, не было, и бедняга сипел, требуя помощи, проворные легконогие ребятишки, цепкие, словно белки, гнездились даже на макушках, пугали галок и грачей. Люди с яростью обрывали акации Большого проспекта, ели цветы, давились, набивали сладкими зеленоватыми лепестками карманы, мешки, кромсали на одежде подкладку и засовывали цветы в дыры.

Впечатление от этого жора, от шевеления и криков было странное, гнетущее — ну будто убивали что-то живое, имеющее душу и глаза, очень дорогое, нужное человеку, и некому было за эту душу заступиться, вот ведь как, — Борисов, словно подстегнутый, рванул было вперед, но Светлана остановила его: разве Борисов мог что-нибудь сделать, помочь акациям? Да и не нужно было ничего делать — акации спасали людей, отдавали голодным, обессилевшим питерцам единственное, что у них было, — цветы.

— Все, после этого акациям уже не жить!

— Почему? — тупо, как и вчера, спросил Борисов.

— Ну какая же им жизнь без цветов?

— Ерунда все это! Главное вот они, они! — Борисов потыкал рукою вверх, на макушки деревьев, где словно воробьи, сидели мальчишки. — Они будут жить!

Сделав крюк, Борисов помог бедолаге, который никак не мог справиться с веткой и продолжал надрываться в крике, из распахнутого безъязыкого рта от бессилия уже вырывался беспомощный птичий клекот, глаза вывалились из орбит, набухли помидорно-красным соком, голые десны сочились, Борисов помог ему подтянуть ветку, подержал ее и тот впился в цветы окровяненными деснами, запришлепывал губами, давясь и плача, вызвав видом своим, жадностью оторопь, и Борисов, отворачиваясь, крикнул Светлане:

— Ты иди! Я сейчас! — Ему не хотелось, чтобы Светлана видела этого человека. Но как спрятать то, что на поверхности, перед глазами, как уберечь Светлану от всего происходящего, от низости, жадности, крови, дыма, беспощадного людского жора, захлестнувшего Большой проспект?

Человек, которому он помогал, жадно урчал, пачкался собственными слюнями, постанывал, а Борисов продолжал смотреть в сторону, он испытывал стыд и сочувствие одновременно — он делал доброе дело, помогая человеку, и в ту же пору стыдился этого человека, хотя знал, что голод скручивает очень мужественных людей.

Они набрали со Светланой цветов в старую клеенчатую сумку, с которой Светланина бабушка когда-то ходила в магазин за молоком, вернулись домой и Борисов, чувствуя прилив сил — то ли весна брала свое, то ли он победил голодную немощь, — взял лом и вышел во двор.

Не каждый двор в Ленинграде был заасфальтирован — имелось полно земляных да каменной твердости утрамбованных ногами, но размякших под напором первых же дождей, а борисовский был заасфальтирован, и это было плохо. Борисов, недовольно кусая губы, очертил острием лома квадрат, потюкал торцом по квадрату, ослабляя асфальт, а потом взялся за работу.

Мало расколупать асфальт и оттащить куски в сторону, надо было еще вскопать землю, взрыхлить ее, полить водой, удобрить либо еще что-то сделать, — в общем, в углу двора будет у них свой огород. Можно было, конечно, вскопать огород где-нибудь в стороне, на какой-нибудь мягкой лужайке, которую и вскапывать-то особенно не надо, но тогда это будет чужой огород, в нем кто хочет, тот и будет пастись.

Потный, всклокоченный Борисов орудовал ломом и завидовал тем, кому во двор лег снаряд, пробил асфальтовую твердь, — хозяину теперь не надо надрываться и вытягивать из себя жилы, но, с другой стороны, снаряд — это беда: и окна вынесены, случается, и угол дома бывает разворочен, а заодно и владелец прибит.

В этом месте он посеет хряпу — популярную ленинградскую капусту, надежду и спасительницу. Сколько людей вытащила из небытия худосочная зеленая хряпа, которую сажали во дворах, на пустырях, в снарядных воронках, даже на крышах, где была земля, и там зеленела знаменитая хряпа.

Стало вообще легче жить, воздух в Ленинграде сделался другим, люди ощутили, что они люди, — ну словно бы открытие сделали, и Борисов со Светланой не были исключением из правила.

Он выдохся с этим огородом — думал даже, что хватил кус не по зубам, не справиться ему, и вообще, не отступить ли? Но Борисов упрямо закусывал губы, сипел, покачиваясь из стороны в сторону на своих непрочных ногах, упрямо, как-то по-лошадиному — движение, не характерное для него, — встряхивал голову и всаживал лом в асфальт.

Несколько раз он хотел позвать на помощь Светлану, но останавливал самого себя, протестующее тряс головой, ему казалось, что если он позовет Светлану, то потеряет нечто такое, что ему нельзя терять, — он распишется в собственной слабости, а этого Борисову не хотелось.

И другое — Светлана была еще слаба, ей не то чтобы лом или лопату, ей пока даже семена хряпы нельзя доверять — в руках не удержит.

Так, во всяком случае, казалось Борисову. Но он был не прав: огород — это женская забота, в Питере делянками с хряпой занималась слабая половина человечества.

Очистив от твердой асфальтовой кольчуги приличный кусок, Борисов присел отдохнуть, но тут же поднялся — боялся размякнуть и, не дай бог, уснуть на тихом весеннем солнце — тогда он не сможет поднять самого себя, поискал замутненными глазами какую-нибудь железяку, которой, как лопатой, можно было бы вскопать землю, не нашел и всадил в черную влажно-вязкую плоть лом.

Лом глубоко вошел в землю, его мигом всосало, как болотная бездонь засасывает, с жадной ужасающей силой сжимает ноги человека, угодившего в гибельное место, Борисов напрягся, выдергивая лом, на шее вздулись бугристые синие жилы, но лом сидел прочно, Борисов дернул его еще раз, еще и еще — бесполезно, он чуть не заплакал от бессилия и досады — ну какой же дурак копает землю ломом?

А что делать, если нет лопаты? Он ухватил лом как можно ниже, дернул — лом не желал поддаваться, и Борисов, невольно скривив лицо, пнул лом ногой.

Глубоко внутри, в земле, под острием лома раздалось сытое довольное чавканье, этот звук неожиданно обрадовал Борисова, он понял, как можно совладать с ломом, зашел с другой стороны, снова пнул ботинком лом, потом еще пнул — каждый раз в ответ на удар раздавалось чавканье, и Борисов удовлетворенно кивал — потихоньку, полегоньку он раскачает лом. А может, лом оставить в земле, пусть растет? Борисов вяло улыбнулся: завтра же утром лома не будет — упрут.

Схватился обеими руками за верхушку лома, отжал, что было силы, под ломом не то чтобы зачавкало — что-то обеспокоенно захлюпало, Борисов отпустил лом. Перед глазами блеснула черная проворная молния, и быть бы Борисову в мире ином, если бы лом качнулся по прямой линии.

Борисов обескураженно выругался — совсем как на фронте, там железо норовит изорвать, измять человека, и тут тоже — и не гляди, что дело происходит не в окопе и снарядного воя вроде бы не слышно… Он снова схватился за макушку лома, отжал, отпустил. Одновременно, как в боксе, всем корпусом ушел в сторону. Против лома нет приема… Кроме лома!

От какого слова, выражения или чего там еще может быть — фразы, утверждения — происходит слово «лом»? «Лом», «ломать», «ломовая лошадь»… А лошадь тут при чем? Борисов снова вцепился руками в торчок лома, отжал, навалился на него всем телом, с обидой осознал, что тело его для этого лома слишком легкое. Подумал с опаскою: а вдруг лом отобьет его сейчас в сторону либо швырнет вверх? Осторожно сполз с лома. Отбросил лом в сторону, пошел искать что-нибудь подходящее, найти лопату он не надеялся — лопаты в Питере наперечет, все, что были, пошли на оборонные работы, а вот отыскать какой-нибудь щиток, содранный взрывной волной с электрораспределителя, или подходящую железку можно было.

Потратил полчаса на поиски и нашел то, что надо: здоровый заусенчатый осколок от бомбы — и как его только сюда занесло? Вроде бы бомбы рядом не падали… Наверное, затащили ребятишки. Край осколка был заострен, а на оттопыренный заусенец можно было надавить ногой.

К вечеру Борисова закончил копать огород, взял в руку немного влажной тяжелой земли, помял ее, из кармана достал небольшой пакетик с горсткой плоских, с цепкими краями семян. Хряпа растет быстро, из земли тянет соки шустро, на зубах хрустит, словно репа. Самое лучшее у хряпы, самое вкусное — кочерыжка. В детстве Борисов готов был целые капустные вилки пускать под нож, а потом выбрасывать их ради кочерыжек. Как давно это было — уже совсем исчезло в туманной дали времени, растворилось, и, конечно же, большим дураком он был, выбрасывая капустные вилки.

Подцепил пальцем одно семя, рассмотрел внимательно. Ничего вроде бы в этой кожистой сморщенной крупинке нет, мертвая материя, отголоски былой жизни, обычное воспоминание о лете, цветах и огородах, и только, а оказывается, в сохлой скорлупке есть душа, материнское начало, еще что-то, загадочное и непонятное; вроде бы мертвое семя-то, бездыханное, ни на что не годное, а посади его в землю, полей водой из кружки — и проклюнется жизнь.

Диво дивное, не иначе. Борисову захотелось взять семя на зуб, раскусить, во рту даже слюна собралась.

Острием осколка он понатыкал полсотни ямочек, расположив их шахматным порядком, в каждую ямочку положил по одной плоской крупинке, зарыл. Напоследок полил водой из ведра.

— Расти капуста большая и маленькая, — проговорил он, а подумал о другом, о том, что капуста капустой, а раз вскрылась Нева, то, наверное, можно добыть и рыбу. Нева всегда была рыбной рекой. «Расти капуста большая и маленькая, ловись рыбка большая и маленькая… Ловись, расти…» — Тьфу!

— На тебе, Борисов, лица нет! — сказала вечером Светлана.

— Писем опять не было?

— Не было.

— Неужели что случилось с… — Борисов помял ноющие натертые руки, споткнулся: в последний миг побоялся произносить фамилию моряка — слова имеют вещий смысл. — Через две недели будем есть хряпу, — сообщил он.

— А семена откуда?

— У меня были хорошие лаковые полуботинки. На спиртовой подошве, парадные, для особых выходов — пустил их в дело.

— Обменял на семена?

— Считаю, что обменял выгодно.

— Какое сочное слово «хряпа»! Есть в нем что-то разбойное, из подворотни.

— А по-моему, оно пахнет школой. Безмятежной, довоенной. Знаешь, в зоопарк, говорят, привезли слона. — Борисов перевел разговор на другую тему.

— Ка-ак? — Глаза у Светланы округлились, словно у девчонки. — Взамен убитой Бетти?

— Взамен, — кивнул Борисов, с трудом припоминая, кто же такая Бетти.

— Слониха, — угадав борисовский вопрос, сказала Светлана, — любимица детей. Пятнадцать лет прожила в зоопарке и погибла в сентябре во время бомбежки. Помнишь американские горки?

Он неуверенно приподнял плечи — помнил и не помнил одновременно. Наверное, это что-то высокое, железное, грохочущее, страшноватое, вызывающее радостный визг детей и нехорошую оторопь у взрослых: а вдруг кто-нибудь вылетит из гремящих тележек?

— Должен помнить! — Светлана настойчиво возвращала Борисова в прошлое. — На Петроградской стороне, в саду Госнардома. Ну! Горки проходили над зоопарком, прямо над клетками.

— Помню, — твердым голосом произнес Борисов.

Память избирательна. Иногда хранит нечто такое, что давным-давно надо выбросить на свалку, и очень бережно хранит, как иной управдом свои домовые книги, и напрочь избавляется от сведений, которые бывают нужны позарез. Вот странный механизм!

— В тот день, в сентябре, одна бомба развалила обезьяний питомник, вторая убила слониху Бетти. И вдребезги разнесла американские горки.

Борисов много раз читал о том, что природа не дала северным женщинам ярких красок — все на сближенных тонах, на «чуть-чуть»: чуть-чуть того цвета, чуть-чуть этого, все сглаженно, без всплесков и особой звонкости, но есть в этой неяркости огромная сила, что притягивает к себе, перешибает дыхание и вон как заставляет колотиться сердце. Сердце у него громко забилось.

— Интересно, сколько ударов может сделать сердце? — спросил он.

— Что-то непонятно…

— Маленькая математическая задача: сколько ударов отведено сердцу в жизни? На сколько оно, точнее, рассчитано?

— А-а-а, — Светлана рассмеялась, — очень много миллионов.

— А по-моему, — проговорил Борисов грустно, — этих миллионов не очень-то много. Когда умирает человек, что от него остается?

— Призрак. Дух.

— Нерастраченная энергия. — Борисов поглядел в окно, в котором никак не мог сгуститься вечер. — Белые ночи в этом году начались рано.

— Все в мире сдвинулось. Война!

— Тишина, как перед боем, — поугрюмев, заметил Борисов. — Нехорошая тишина. Никогда не знаешь, чем она закончится.

Борисов снова написал моряку — в пятый раз, — и в пятый раз моряк не ответил. Может, он действительно отправился в немецкий тыл, воюет за линией фронта, но в том, что моряк жив, Борисов был уверен. Если бы тот погиб, он бы почувствовал. Это всегда чувствуется — мертвый неожиданно появляется в притеми пустой комнаты либо возникает среди деревьев или отвалов земли, просто вытаивает из воздуха, смотрит умоляющими глазами, осуждает либо же, напротив, завидует, но так или иначе обязательно дает о себе знать. Такую же весть непременно подал бы о себе моряк, но он не подавал.

Через несколько дней после огородных дел в жакт привезли торф, Борисов поспешил в контору — если привезли торф, то обязательно будут давать, и надо не проворонить этот момент.

По дороге он увидел, что недалеко, из разбитого проулка, вынырнул моряк, и Борисову сделалось радостно и тревожно — он словно бы испугался чего-то. Это был их морячок, Яковлев, — та же небрежная, словно бы развинченная, когда из сочленений выпадают гайки и болты, походка, характерный взмах рукой: кулак сжат, большой палец оттопырен, при всей развинченности и небрежности — аккуратная одежда. Подштопанная, зачиненная, отутюженная, словно бы моряк и не сидел в окопах.

— Яковле-ев! — выкрикнул Борисов по-детски тонко, громко и чуть было не сорвал голос. Выкрикнул снова: — Яковле-ев!

Моряк на крик даже не оглянулся. Борисов сделал несколько резких движений, стремясь догнать моряка, но тот шел, как крейсер, на всех парах, только на автомобиле можно настигнуть, и Борисов быстро сдал.

— Яковле-ев, — закричал он опять, цепляясь глазами за ладную собранную фигурку моряка — еще минута-две, и моряк исчезнет.

Ну хотя бы на секунду моряк замедлил шаг, хотя бы споткнулся, ан нет. Задохнувшись, Борисов остановился, взялся рукою за горло — показалось, что через глотку сейчас выскочит сердце, и если он не стиснет рукой шею, не перекроет выход, то останется без сердца. Забыв про свой поход, про жактовские заботы и торф, он повернул домой.

— Какое сегодня число? — спросил у Светланы.

— Семнадцатое мая. А что?

— Сегодня я видел моряка.

— Моряка? — Светлана улыбнулась чему-то загадочно, тихо. — А почему ты не привел его сюда?

— Он не захотел.

— К-как не захотел? — Борисову показалось, что Светлана даже сжалась, точно так же сжался Борисов, когда увидел моряка, вынырнувшего из разбитого проулка.

— Я ему кричал, голос сорвал, а он не обернулся.

— Может, это был не наш моряк?

— Он! И это вот, — Борисов сжал кулак, оттопырил большой палец и сделал резкое движение в воздухе, переводя палец, как на часах из положения «двенадцать» в положение «шесть», — это есть только у него.

— Это его. Точно, — подтвердила Светлана.

В блокадном городе не работали многие нужные для жизни человеческой хозяйства — телефон, трамвай, троллейбус, бани, но учреждения, которые, наверное, в первую очередь следовало бы закрыть на замок, работали исправно — например, архивы с их пыльными, тщательно оберегаемыми кладовыми, пункты по приему стеклотары — впрочем, за это Борисов не мог поручиться, загсы, где забывали делать отметки о смерти, но никогда не забывали шлепнуть в паспорт лиловую печать, если с человеком происходило что-то другое.

Борисов повел Светлану в загс. Все встречавшееся им по дороге было словно бы внове: щемяще-трогательные, густо зазеленевшие деревья, фиолетовая земля с проросшими сквозь нее немощно бледными листками хряпы, продавленные снарядами стены домов, которые должны были бы смотреться костляво, мертво, но весна постаралась обиходить их, украсить, несколько завалов были прикрыты пышно разросшимися кустами шиповника. Природа старалась скрыть уродство, оставшееся после войны. Борисовым владело какое-то сложное смешанное чувство, мир из плоского, стиснутого стенами, двухмерного обрел некий объем, образовалось пространство, которого раньше не было, и вместе с ним — особое обостренное ощущение этого пространства, даже звезды — предмет астрономии, его профессия, так сказать, — и те переродились — они находились раньше по ту сторону бытия, а теперь неожиданно прорвали оболочку, потеряли часть своих тайн и вместе с тем сделались еще более загадочными, нераскрытыми, обрели некую бытовую прелесть, блеск. Борисов понял, что вступает в состояние, когда ему уже не удастся замыкаться в самом себе, но это вовсе не означает, что жизнь его сделается поверхностной, скользящей над прошлым, нет, она обретет иную глубину, только глубь эта уже будет управляемой, бассейновой.

Борисов старался ни о чем не думать. Ни о своем убогом темном жилье, в котором были сожжены даже шторы и часть паркета, ни о той маленькой толике книг, которые он все-таки сберег от жадного зева буржуйки, ни об оставленной на столе рукописи — интересно, будет ли у него сейчас возможность работать над ней? — ни об огородике, засеянном хряпой, ни о том, с чего начнется завтрашний день.

А день нынешний? В нем должны быть цветы — целый розарий, засунутый в таз, либо в ванну, но цветов не было, должно быть шампанское в хрустальных бокалах с прикипевшими к стенкам горькими пузырьками, но шампанского не было; должны быть фрукты и пирожные, но для фруктов еще не подоспела пора, а пирожные — «две минуты во рту, два часа в желудке и всю жизнь на бедрах», как считают многоопытные хранительницы стройных фигур, навсегда остались в прошлом.

И все-таки день нынешний был для Борисова счастливым. Но тогда как же быть с памятью, в которой, сколько ни утаивай, ни маскируй прошлое, это прошлое обязательно вылезет на поверхность, отзовется тревожным стуком сердца, болью в подгрудье, неуступчивым холодным комком, застрявшим в глотке?

Способ бытия один, и нет, наверное, силы, чтобы изменить его, произвести рокировку, в которой от перестановки мест слагаемых сумма обязательно изменится. Борисов смотрел по сторонам, стараясь запомнить предметы, которые видел, лица людей, траву, небо, проломленные стены, тщательно маскируемые природой, тупую задницу невзорвавшегося снаряда, застрявшего в земле, — снаряд не успели убрать, ржавую чугунную скамейку с отодранными досками, Борисов запоминал все это, чтобы потом, годы спустя, если, конечно, он останется жив, воспроизводить этот день в душе, в самом себе и все переживать заново.

Ему хотелось стать одиноким, погрузиться в печаль, очутиться под косыми струями дождя, которых не было — сезон дождей еще не наступил, но что не дано, то не дано… Светлана звонко поцокивала высокими каблуками по асфальту — она шла, повернув к Борисову нежное лицо с влажными глазами, и западающий взгляд ее бередил Борисову душу, заставлял волноваться, думать о будущем.

Свадьбу они отметили бутылкой пива, полученной на хлебные карточки, и кашей из горохового концентрата.

— Жаль, нет с нами моряка. — Светлана подняла граненую, из дорогого стекла стопку, наполненную пивом, посмотрела на свет.

— Видимо, его уже никогда не будет, — сказал Борисов. — Жаль!

— Жалость жалости — рознь.

— По-моему, я поглупел, — неожиданно сказал Борисов.

— Одноразовое суждение. В одночасье умнеем, где золотая середина — никто не знает. Человек, который заявляет, что он глуп, уже не глуп.

— А как быть с бездарными?

— Не знаю. Заявить, что он бездарен, может только талантливый человек. Бездарь никогда не признается в собственной несостоятельности, скорее наоборот: бездарь обязательно напыжится, надуется воздухом, выпятит грудь — глядите, мол, какой я, и никогда не признается, какой он на самом деле.

— По-моему, я бездарный, — печально произнес Борисов.

— Не надо. — Светлана коснулась пальцами его щеки.

— Бездарно живу, бездарно теряю друзей, бездарно пишу книги… и ни одной звезды не открыл.

— Не надо, — снова попросила Светлана, — Главное то, что ты выжил. Мы выжили…

Беда и счастье всегда соседствовали и будут соседствовать впредь — это закон. И беда, она никогда не приходит одна, обязательно в паре.

Всю зиму простояли солнечные часы Борисова — никто не трогал. Даже более — с конца февраля милиции выделяла наряд, чтобы охранять их. У доски постоянно стоял человек в полушубке с большим револьвером в черной потертой кобуре, тяжело оттягивающим пояс, — мерзнул, притопывал тяжелыми валенками, поглядывал на низкое угрюмое небо, когда там с визгом проходил невидимый снаряд, потом наряд сняли — милиции сделалось не до того, а часы все равно никто не трогал.

Сейчас часы уволокли. Вместе с доскою и шпеньком-«стрелкой». Борисов хотел снять часы с площадки, отнести домой, чтобы установить на следующий год, и опоздал: часы украли.

Всегда с потерями уходит часть нас самих, в душе возникает боль, что-то сиротское, мы ежимся, иногда даже слезу пускаем, а ничего поделать не можем. Борисов испытал еще и иное чувство — злости, ненависти, будто ко врагу: ну что за подленькие люди!

В древние времена тем, кто ворует, отрубали руки. Да Борисов, если бы знал вора, отгрыз бы ему обе лапы. По самый локоть. Без топора. Зубами. И ни на минуту бы не почувствовал в себе раскаяния. Глядя на усталые, измученные лица своих земляков, Борисов думал о том, что у каждого из них — биография, характер, судьба, каждый был чем-то примечателен, но вот прокатилась валом беда и словно бы всех подмяла, люди сделались безликими и одинаковыми, и походка у них стала общей, придавленной к земле, враскачку, как у стариков, которые боятся потерять равновесие, и выражение глаз одно — заваленное внутрь, словно человек рассматривает сам себя и раздражается, потому что из этой попытки ничего не выходит, и манера остерегаться резких движений, ко всему прислушиваться, брать на заметку каждый звук, отчего лоб покрывается напряженными морщинами, и это напряжение долго не исчезает — оно, может, вообще не исчезнет с лиц блокадников.

Беда, как и радость, обязательно накладывает на человека отпечаток, и хотел бы иной гражданин стереть с себя след беды, да увы…

И цвет глаз у встречных людей одинаковый — белесый, старческий, будто на роговицы наполз туман. Что же происходит с вами, дорогие земляки? Впрочем, питерцы никогда друг друга, кажется, не звали земляками — находили для этого другие слова, а земляк, земеля — это уральское, волжское, коми-пермяцкое, сибирское и какое там еще слово? Москвичи тоже друг друга земляками не зовут.

Дома Борисов не раздеваясь завалился на кровать, запрокинул голову, изучая потолок, но изучить не успел — раздался стук в дверь.

— Эй, хозяин!

Борисов нехотя поднялся, подбрел к двери.

— Есть ли тут кто-нибудь живой?

Какой страшный — по сути — вопрос: есть ли тут кто-нибудь живой?

— Есть… Кто там? — просипел Борисов в дверь и удивился своему голосу — чужому и далекому.

— Есть живые, выходит. Е-есть, — обрадовался человек, стоящий за дверью. — Открывай! Почта!

Подрагивающими руками Борисов отпер дверь, увидел в сумраке лестничной площадки веселого вислоухого старика, которому каждый день приходится выполнять миссию совсем не веселую — многие питерцы просто бояться видеть почтальонов, ждут их и обмирают, горбятся, когда видят. За почтальоном стоял еще кто-то низенький, с плоским стертым теменью лицом, в черном матросском бушлате, на котором свежими светлыми пятнами просвечивали начищенные пуговицы.

— Товарищ Борисов? — Почтальон, накрыв ладонью усы, стянул их вниз, к подбородку.

— Да, Борисов. Честно говоря, думал, что на почте уже забыли меня, — неуклюже пошутил Борисов.

— Немудрено забыть, — согласился почтальон, — связь, почтамт не работают. Да и кто пишет блокадникам-то? Если только из трамвая номер пятнадцать? — Почтальон ступил в сторону, освобождая место низенькому матросу в черной форме. Борисов невольно поморщился: «Похоронная форма!» — Вот товарищ к вам, — сказал почтальон.

— Войти можно? — густым, не соответствующим росту и стати басом спросил матрос.

— Можно, — Борисов отер глаза ладонью — веки у него неожиданно начало щипать, появились слезы, почтальон и моряк расползлись в этой мокрети. Он сделал шаг в сторону, освобождая проход.

Моряк вошел, держа перед собой пакет, завернутый в марлю — Борисов глянул на эту марлю, мятую, невесомую, словно бы двадцать раз выстиранную, сразу понял — госпитальная.

— Я, пожалуй, не буду мешать. — Почтальон привычно собрал свои висячие запорожские усы в горсть. — А, товарищ моряк?

— Идите, — сухо бросил тот, не оборачиваясь. — Спасибо за помощь!

Старик что-то пробормотал и скрылся в вязком растворяющем сумраке лестничной площадки. Некоторое время были слышны его шаркающие шаги, потом все стихло.

— Значит, так, — проговорил матрос грустно и приподнял марлевый сверток, замялся, отвернулся в сторону, — значит, так… Володька Яковлев был моим другом… Вы знали Яковлева? — неожиданно спросил он, и Борисову показалось, что внутри у него что-то оборвалось, будто там возникла пустота, в пустоту бросили кусок дымящегося искусственного льда, какие до войны мальчишки выклянчивали у морожениц, когда на круглый, с двумя хрустящими вафельными дольками брикетик не хватало денег, а выклянчив, затаив дыхание, наблюдали, как дымящийся шкворчащий кусок искусственного льда шевелится, пофыркивает, тает на горячем асфальте, и глаза у пацанов делались зачарованными: они были свидетелями волшебства. Но есть лед было нельзя — дымящееся стылое чудо считалось ядовитым — один паренек из борисовского двора попробовал — его увезли в больницу. — Значит, так, — повторил тем временем моряк в третий раз. — Знали?

— Знал.

— И я знал, — сипло вздохнул моряк, — это был мой друг.

— Был? Почему был? — спросил Борисов и ужаснулся обыденности и нелепости этого вопроса, стиснул губы, сжал их в сухую морщинистую щепоть.

— Это был святой человек. — Моряк опять вздохнул, у него была манера повторяться: он дважды, а то и трижды повторял свои слова, повторял свои движения и жесты, словно бы утверждая их, это было его натурой, привычкой, от которой ему уже никогда не избавиться. — Володька никогда не жил для себя — жил для других.

— Что с ним? — быстро, уже не боясь ответа, спросил Борисов.

— Мы с ним вместе находились в разведке, ползали на ту сторону к фрицам. А что такое ползать на ту сторону, когда все простреливается, каждый сантиметр истыкан пулями? Если что-то шевельнулось — бьют по этому шевелению, не раздумывая, — и не промахиваются. Все пристреляно. Человек, когда попадает в это пространство, оказывается… ну как голый на снегу!

Очень зримый образ создан моряк: голый на снегу, — Борисов поежился.

— Сколько не ползали наши ребята за языком — все впустую. А в тот раз повезло, взяли одного ротозея, до ветра вышел. Потащили к себе. Ночь темная, ракету повесят — замираем, сгорит ракета — снова ползем. Расстояние хоть и малое, локтями можно измерить, а не доползли. — Лицо пришедшего перекосилось, сделалось бледным, и эта бледность заставила Борисова подумать: уж не с раной ли ходит моряк? Тот в свою очередь тоже отметил восковую бледность, покрывшую лицо Борисова, спросил: — Может, вам надо полежать?

— Что? — не понял Борисов. Смутился. — Не надо.

— Не доползли мы, фрицы нас накрыли. Мы поволокли языка дальше, а Володька, — моряк пожевал губами, приподнял марлевый узелок, — он прикрывал нас. Залег в воронке и прикрывал до последнего патрона. Вот и все. — Моряк помолчал немного, продолжая жевать губами, лицо у него оставалось странно скошенным, будто у него зажало какую-то мышцу. — Он много раз вспоминал про вас и… еще вспоминал женщину. Вот как ее зовут, я забыл.

— Светланой зовут. Светлана она…

— Совершенно точно. Поскольку близких у него нет, то и ежели что случится…

— Как нет близких? У него в Липецке мать.

— Была раньше, а сейчас нет. В общем, Володька велел, чтобы вещи его передали вам.

— Почему нам? — чувствуя, как внутри у него что-то немеет, спросил Борисов.

— Странный вопрос, — сказал моряк.

Действительно странный вопрос. Дурацкий вопрос.

— Где его похоронили?

— Двое суток он пролежал в воронке, мы не могли его вытащить, потом у немцев был пересменок, слазили, достали. В теле насчитали сорок шесть пробоин. Вот так, значит. — В горле у моряка что-то булькнуло, он отвернулся и в тяжелой, какой-то зловещей, полой тиши Борисов неожиданно услышал, как бьется его сердце — учащенно, болезненно громко. — Сорок шесть пуль! Похоронили его там же, на пятачке.

— Съездить туда можно? — спросил Борисов.

— Когда кончится война. А вещи, — моряк еще выше поднял марлевый узелок, подержал немного на весу, пробуя на тяжесть, — как Володька и завещал, оставляю вам. — Моряк положил узелок к ногам Борисова. — Тут все. В том числе письма, награды и документы.

Моряк одернул на себе бушлат, круто повернулся и четко, словно пехотинец на плацу, печатая шаг, двинулся к двери.

— Куда же вы? — вскричал было Борисов, но моряк на этот вскрик даже не обернулся.

Хлопнула дверь, Борисов остался один. Подрагивающими пальцами, помогая себе зубами, он кое-как справился с плотно затянутым узлом, расправил мятые концы, разгладил их, развернул марлевую ткань. Марля была сложена в несколько раз. Взяли ее, видать, где-то у санинструктора, работающего в полевых условиях.

«Светлане на косынку», — подумал Борисов.

Светлане на косынку… Что ж, вполне возможно, что эта марля сгодится Светлане на косынку. Мертвым — мертвое, живым — живое. Он втянул в себя воздух, остужая рот, горло, начал разбираться в свертке. За узкий, отвердевший от пота кожаный ремешок выдернул из груды вещей часы.

Часы ходили — их недавно завели. Наверное, это сделал моряк, который принес вещи. Металл потускнел, покрылся темным недобрым налетом. Серебро, говорят, реагирует на человека и живет вместе с ним, и характер такой же, как человек, имеет: если владелец беззаботен, весел, то и металл бывает веселым на вид, если угрюм — металл тогда болезненно желтеет, словно серебро действительно прихватила какая-то болезнь, и оно не в силах выправиться, чахнет, а когда человек отторгает от себя серебряную вещь — металл безмолвно умирает. И говорят, что может умереть совсем. Но чаще всего нет — ведь у любой сказки должен быть добрый конец — как только человек снова приближает к себе серебро, надевает часы, кольцо или серьги, темный налет исчезает, тусклота тает, и серебро превращается в серебро.

Потом, как считают опытные люди, полезно пить воду, в которую была брошена серебряная монетка, есть из серебряной посуды — желательно серебряными вилками и ложками: благородный белый металл очищает организм. Бабушкины сказки! Как можно в такое верить?

Можно! И нужно. Без веры, без маленьких загадок, без радости бытия и открытий человек превращается в подобие самого себя — остается только оболочка, которая имеет портретное сходство, имеет мозг, сердце и легкие, и при всем том это всего лишь оболочка. А человека нет.

— Эх, моряк, моряк… — пробормотал Борисов, потер пальцами решеточку часов. В узких неправильных прорезях поблескивали маленькие металлические цифры.

К этим часам надо было привыкнуть, иначе не сразу поймешь, который час: глаза никак не хотели цепляться за заостренные, слабо просматривающиеся кончики стрелок, будто стрелок не было вовсе.

Письма. Пачка, перетянутая резинкой от противогаза. Борисов отложил письма в сторону: письма — это дело особое. Увидел медаль, подвешенную к красной колодке. Взял, подержал в ладони, проверяя, на сколько же тянет. Потом примерил к своей груди, всмотрелся в окно — что там видно? Отражение было мутным, расплывчатым, ничего в нем, кроме громоздкой, растекшейся по стеклу фигуры не разглядеть. Где-то должна быть вторая медаль, у моряка их было две. Приподнял пачку писем, перетянутую резинкой, вытащил вторую медаль на старой затертой колодке — эта награда была получена раньше, плотная прочная материя истрепалась, пристроил на грудь рядом с первой медалью.

Красиво?

Поклонись низко, друг, спасителю. Борисов, держа медали на груди, посмотрел в окно и слепо, не видя ничего, наклонил голову, ткнулся подбородком в грудь.

— Прощай, моряк, — прошептал он. — Прощай и прости. И почему ты не остановился, когда я тебя увидел на улице и звал, а? Семнадцатого мая это было, семнадцатого мая. — Он словно бы зарубкой отметил этот день, не верил, что семнадцатого мая моряк уже был мертв. Приподнял пачку писем, встряхнул, словно хотел выколотить из нее окопную пыль, потом рывком сдернул резинку. Взял верхнее нераспечатанное письмо — обычный треугольник, сложенный из тетрадочной бумаги в «арифметику», чуть обтрепавшийся на сгибах, и узнал собственный почерк.

Да, почерк был его — аккуратный, округлый, ровно поставленный — почерк соответствовал профессии Борисова. На обратной стороне треугольника жирным, красным карандашом было выведено: «Убит 26.03.42 г.». Борисов качнулся, поднес письмо ближе к глазам, будто не верил страшной карандашной строчке, подводящей черту под жизнью моряка, зашевелил непослушными, какими-то деревянными губами: «Убит 23.03.42 г.»…

Борисов засипел, пытаясь совладать с непослушными мокрыми губами, втянул сквозь зубы воздух, остужая себе рот. Эта привычка фильтровать воздух, приобретенная в страшную зиму, остается у него, наверное, навсегда. Хотя говорят, стоит только обратить на что-то внимание, начать контролировать себя, как можно избавиться от чего угодно — от икоты, от почесываний, приводящих общество в шоковое состояние, от привычки выбивать нос пальцами, снимать под столом ботинки во время званых обедов, можно избавиться даже от пороков и дурного наследства, но только не от этого. Сколько Борисов ни контролировал себя, а привычка процеживать воздух сквозь зубы все сохранялась у него, не исчезала.

— Эх, моряк, моряк, — покрутил он головой беспомощно, не зная, что делать. А что он, собственно, мог сделать, чем помочь погибшему моряку? Если только поехать в Липецк, на улицу, где жил моряк, поклониться ей? Но это только когда не будет войны.

Чуткое ухо его уловило легкие шаги на лестничной площадке. Светлана! Борисов начал поспешно скручивать узелок — Светлана увидит, расстроится, заревет, затопит квартиру слезами. Скатав вещи в марлевое полотнище, сунул узелок в стол, сел за рукопись.

— Как живешь тут без меня? — спросила Светлана с порога.

— Не живу — существую.

— Работа идет?

— Нет. — Борисов почувствовал, что щеки его, обычно восковые, с чужой, не чувствующей прикосновений кожей, наполнились нездоровым теплом — румянец, возникнув в подскульях, стек вниз.

— Лентяйничаешь? — Светлана стояла сбоку у окна, скупой жидкий свет упал ей на лицо. Абрис лица был трогательно-нежным, щемящим… Не дай бог ему когда-нибудь потерять ее! Руки Светлана спрятала под шаль — дни стояли прохладные, и она набрасывала на плечи шаль. Она сейчас видела неровный срез домов, распустившиеся деревья, макушки которых были ровно обрублены крупным артиллерийским осколком, и белые сливочные срезы били в глаза, раны есть раны, чьи бы они ни были, а когда существует боль, ее не скрыть, и не надо, кстати, скрывать, ибо по боли проверяется человек, как, впрочем, и по способности или неспособности врать. Еще она видела примитивный огородец, за которыми Борисов следил, как за самим собою, траву, проросшую сквозь ломины несковырнутого асфальта, низкие грузные облака. Что она не могла видеть?

— С фронта приезжал матрос… — Борисов почувствовал, что под кадыком у него что-то захрустело, он взялся за горло, Светлана повернулась к нему, поглядела и вытерла пальцами глаза — она мигом все поняла. — Убит еще в марте, — наконец проговорил Борисов.

— Убит… — подавленно повторила Светлана.

— Оказывается, его звали Володей, я и не знал. — Борисов наконец справился с онемением. — Володька!

— Володька, — эхом отозвалась Светлана. — А мы — письма, письма! Да что письма! Пустая бумага!

— Я хотел оставить матроса, напоить чаем — убежал. Был злой, как черт. И печальный.

— Вот и все, — произнесла Светлана протяжно, с расстановкой. — Вот и вся история!

— Но ко всему, что бы ни было, моряк будет иметь отношение. И к этой книге тоже. — Борисов приподнял рукопись. — Я на титульный лист вынесу его фамилию. С благодарностью… В память. Что еще? — Он оглянулся, словно искал чего-то такое, что он не видел. — На могиле надо будет поставить памятник. Но это уже после войны. И в Липецк надо будет съездить, это тоже после войны. Что еще? А-ах! — По-старчески сморщился и стукнул кулаком по колену. — Плакать хочется!

Светлана всхлипнула.

— Самое главное — хранить память о нем. Чтобы ты хранил память, я хранила — чтобы мы помнили… Ведь он имеет отношение ко всему, что окружает нас.

— Согласен, — качнул головой Борисов. — Пройдут годы… И если нам повезет, если останемся живы, будем вспоминать нынешнюю пору, нынешние дни…

— А тебе не кажется, что вспоминать будет не с кем? Никого не останется — все блокадники перемрут?

— Может быть. — Борисов согласился, щемящие печальные нотки в его голосе заставили Светлану выпрямиться, свет сместился, лицо ее утеряло прежнюю нежность, беззащитность, появилось в нем что-то жесткое, упрямое, и это жесткость была внове Борисову: он Светлану такой еще не видел. — Это будет уже старость. Старость — это не возраст. Это когда исчезают современники и не с кем бывает вспоминать прошлое.

— Как же насчет утверждения, что старость — это дряхлость тела?

— Утверждение верное только наполовину. Старость — это дряхлость духа. Дряхлость тела — потом. Даже тридцатипятилетний человек может быть безнадежно старым.

— А мне кажется, что моряк наш — живой, — медленно проговорила Светлана.

— Это что? Знание? Или чувство?

— Чувство. А потом, самое сильное знание — это чувство. Ощущение того, есть человек или нет его. Рассудком можно что-то и не понимать, душой всегда поймаешь. Я чувствую — он жив!

— Мистика какая-то! — Борисов хотел показать Светлане вещи моряка, но передумал. Рано еще.

— Вороны называют своих детей беленькими, ежи — мягонькими, — неожиданно проговорила Светлана, и Борисов, уловив в ее словах второй смысл, его просто невозможно было не уловить, невольно повысил голос:

— Что случилось?

— Что? — переспросила она. — Собственно, ничего. Жить нам в горе, Борисов. — Она закусила зубами нижнюю губу, в прямом сереньком свете было видно, как влажно и чисто поблескивает скобка зубов. Борисов привычно помял пальцами висок — что-то натекло в костяные выемки, мешало ему думать, смотреть — профиль Светланы дрогнул в глазах, раздвоился, и он сморщился. — Мы всегда будем должны тем, кого нет в живых. Отдавать будем до самой смерти, только в смерти и сравняемся.

Борисов вновь хотел было вытащить из стола документы моряка, его часы, медали, мелочь, которую не успел еще рассмотреть, но помешала боль, душным вязким комком подкатившаяся под сердце. Нет, не надо пока ничего показывать Светлане. Иначе оба они окажутся в состоянии, хуже которого и быть не может, как в самую плохую, самую голодную и холодную пору блокады. Щелкнуть бы выключателем и погасить свет, льющийся из окна — серенький, полузадушенный, немощный! Но где этот выключатель? Борисов осел на стуле, притиснул руку к сердцу.

— Тебе больно?

— Да, — слабо шевельнул он мокрыми губами.

Метнувшись в один угол квартиры, Светлана ничего там не нашла, метнулась в другой — тоже пусто, никаких лекарств, затем, обрывая бесцельное метание, понеслась на кухню, зачерпнула из ведра воды, принесла Борисову. Тот отрицательно качнул головой.

— Не надо, и так пройдет. — Он пожевал губами. — Не пойму, за что нашему поколению выпало столько плохого? За какие такие грехи? За то, что мы, убив других, победили в Гражданскую? Или за Кирова, за тридцать седьмой год?

Светлана молчала.

— Ладно, нужно жить, нужно идти дальше. Чтобы в старости иметь возможность подвести черту. И до самой старости нести в себе память о тех, кого мы знали, — произнес Борисов, и Светлана с этим была согласна. — И вообще, может быть, жизнь нашу придется начинать с нуля. Если не сейчас, то позже.

Было это, или не было?

Хотя ленинградские старожилы и утверждают, что свадеб в блокадном Питере не играли, я знаю людей, которые выступали свидетелями на этих свадьбах. Все это было. Что же касается блокады, войны, то не дай бог, если былое повторится. И совсем уж будет плохо, если окажется, что все, что было, прошло бесследно.

1988–2014 гг.

Примечания

1

Рисунок Шурика Игнатьева хранился в последние годы в музее 235-й школы Октябрьского района Ленинграда. Руководил музеем прекрасный человек, педагог и организатор Евгений Алексеевич Линд.

2

Всего в блокаду в Государственном театре музыкальной комедии умерло 64 сотрудника. — Авт.

3

Т.Х. Рогов.

4

Так оно и случилось. Цветущие акации Большого проспекта были целиком объедены голодными блокадниками весной 1942 года. С тех пор акации ни разу не зацвели — они спасли тысячи людей от смерти, но зацвести больше не смогли. Акации постарели, часть из них была вырублена уже в восьмидесятых годах. — Авт.

Content

Валерий Поволяев
Бросок на Прагу (сборник)

Бросок на Прагу

Солнечные часы

Примечания