Мария Вильчинская

Александра и Курт Сеит

Пролог

Предсказание

1914 год, январь

– Ну как, видишь суженого? – Ниночка нетерпеливо заглянула сестре через плечо.

– Не вижу. – Шура честно попыталась всмотреться в глубину зеркала. – Никого там нет, кроме нас с тобой.

Она поежилась и поджала босые ноги. Не очень-то уютно сидеть в одной сорочке, хорошо что они хотя бы дома это затеяли, а не в бане, как собирались поначалу.

– И не увидит, – авторитетно заявила Таня, листая толстенную книгу. – Написано же: «Гадание на суженого-ряженого по зеркалам надо проводить в чистой рубашке без пояса, с распущенными волосами, в полночь…»

– Как раз полночь.

Но Таня только возвысила голос, отметая робкие Ниночкины возражения:

– «…в одиночестве!» А нас здесь четверо.

– Все равно это глупости и деревенские суеверия, – пренебрежительно сообщила Валентина, и тоном, и всем своим видом демонстрируя, что уже переросла подобные детские забавы. – И мама была бы против, такие гадания не одобряются церковью, а уж образованные люди и вовсе не должны…

– Какая ты скучная, Тиночка, – прервала ее Таня. – А как же Пушкин? И Жуковский! Татьяна Ларина гадала на суженого, Светлана тоже.

– И чем для Светланы это закончилось? – насмешливо парировала Валентина и процитировала: – «Глядь, Светлана… о творец! Милый друг ее – мертвец!»

Слушая их перепалку, Шура только вздыхала. Почему-то все время так получалось, что придумывала всякие затеи Таня, а отдуваться приходилось ей. Вот и сейчас – они все вместе решили погадать на будущего жениха, достали зеркала, зажгли свечи, положили тарелку, а потом вдруг выяснилось, что Валентина слишком взрослая для таких «глупых игр», а Таня, видите ли, вообще не собирается замуж, а хочет стать актрисой.

Хорошо, что мама ее не слышала – пусть Таня им и родственница, но после такого заявления ее и в гости бы приглашать перестали. Вдруг она на самом деле пойдет на сцену, она может, у нее такой характер…

Шура вновь вздохнула. Ей бы такой характер! Почему она не умеет отстаивать свою точку зрения, как Таня? Может потому, что она самая младшая и ее все равно никто не слушает?

Плохо быть младшей – тебя всегда считают самой маленькой и глупой и все стремятся тобой командовать. Валентина ведь старше нее всего на год, а Таня на два, но обе ведут себя так, словно они уже взрослые, а она – неразумный ребенок. А ей, между прочим, уже тринадцать, сто лет назад в этом возрасте можно было замуж выходить!

Хотя чем бы она отговорилась от гадания? Как Ниночка – что из зеркала высунется черт и даст ей пощечину? Ох, бедная Ниночка, она в их семье самая старшая, но после того, как переболела менингитом, превратилась снова в малое дитя…

А тем временем спор о гадании уже перешел в литературный диспут, и Таня с Валентиной наперебой цитировали балладу Жуковского о Светлане, выбирая места пострашнее. Закончилось это, конечно, тем, что они насмерть перепугали Ниночку.

– За Светланой правда пришел мертвый жених и утащил ее в могилу?

Шура поспешно обняла сестру и вытерла ей слезы:

– Не бойся, Светлане просто приснился страшный сон. Потом к ней приехал жених, живой и здоровый, и они поженились.

Валентина и Таня, видимо, слегка устыдились, во всяком случае они прекратили спорить, и совместными усилиями им вскоре удалось успокоить Ниночку. Шура уже надеялась, что и с гаданиями на сегодня покончено, но не тут-то было.

– Татьяне Лариной, кстати, тоже после гадания приснился страшный сон, – заметила Таня, возвращаясь к литературному спору.

– Но зато в нем был Евгений Онегин. – Валентина задула свечи. – Шура, убери зеркало, не надо, чтобы слуги знали, чем вы тут занимались.

А она сама, конечно, как всегда ни при чем! Впрочем, если Шура, как обычно, промолчала, то Таня не преминула ангельским голосом поправить:

– Чем мы все четверо занимались, Тиночка. А что касается сна Татьяны Лариной, то Онегин-то ей приснился, но она же не вышла за него замуж. Нет, сны будущее не предсказывают, они говорят совсем о другом. В Австрии есть такой доктор Фрейд, он лет десять назад написал книгу «Толкование сновидений», так вот он утверждает, что сны… – Она как-то странно хихикнула, посмотрела на Шуру и Ниночку и вновь приняла серьезный вид. – Я тебе потом об этой книге расскажу, не при детях.

– Я не ребенок! – возмутилась Шура. Но ее никто даже не слушал. «Евгений Онегин» интересовал Валентину и Таню гораздо больше.

– У Пушкина описано другое, более надежное гадание. – Таня обвела всех загадочным взглядом и продекламировала:

Чу… снег хрустит… прохожий; дева

К нему на цыпочках летит,

И голосок ее звучит

Нежней свирельного напева:

– Как ваше имя? Смотрит он

И отвечает…»

– «Агафон», – ехидно закончила Валентина. – Надежнее некуда.

– Вот именно. – Таня словно не заметила насмешки. – А как звали мужа Татьяны Лариной?

Этот вопрос поставил всех в тупик, что было довольно неожиданно. Дело в том, что Юлиан Матвеевич, отец сестер Верженских, был большим поклонником Пушкина. Можно даже сказать, что жизнь и творчество Александра Сергеевича являлись единственной темой, которую он вообще обсуждал с дочерьми. Прочие его интересы сводились к делам службы, политике и охоте, но эти вопросы в любом случае не годились для дамского общества.

Жена же его, в свою очередь, нисколько не интересовалась Пушкиным и считала, что и так достаточно потакала увлечению мужа, согласившись назвать младшую дочь Александрой в честь великого поэта.

Вот и получилось, что сестры выросли большими знатоками творчества Пушкина, и уж, конечно, знали имена всех его героев. Поэтому вопрос насчет имени мужа Татьяны Лариной и вызвал такую растерянность в их рядах.

– Ну что, не знаете? – Таня победно оглядела подруг. – А я уверена, что его звали Агафоном! Пушкин не зря упомянул это имя. Это намек!

– Глупости, – неуверенно отозвалась Валентина. – Этому нет никаких доказательств.

Шура, понимая, что сейчас литературный спор пойдет по очередному кругу, поспешила вмешаться:

– Так что ты говорила о надежном гадании?

– Ах, да. – Таня прижала палец к губам и страшным шепотом поведала: – Самое надежное гадание – это выйти после полуночи на перекресток и узнать имя первого, кто тебе встретится. Это и будет имя твоего будущего мужа!

Валентина пожала плечами:

– Кто вообще там окажется в такое время? Все спят.

– А вот и нет! – Таня вскочила и накинула на плечи шаль. – Святки! Сейчас многие гуляют. Ну что, идем?

– Куда? – удивилась Валентина.

– На перекресток, конечно!

Шура по-наполеоновски скрестила руки на груди и твердо сказала:

– Я никуда не пойду!

Но это, конечно, оказалось совершенно безнадежно. Переспорить Таню ей никогда не удавалось, а уж если ту поддерживали сестры – тем более. Она, правда, попыталась возражать, говорить, что они обязательно попадутся и мама будет ругаться, но Таня в ответ выдвинула железный аргумент: тогда они скажут отцу, что это было практическое исследование творчества Пушкина, и их сразу простят.

Валентина неожиданно тоже высказалась за «эксперимент», так что в конце концов Шура сдалась, оделась потеплее и уныло поплелась вслед за остальными через черный ход, заваленный снегом сад и дырку в заборе, к дороге, ведущей из поместья в деревню. Чуяло ее сердце, что «исследование» опять придется проводить ей.

И действительно, недалеко от перекрестка Таня остановилась и сказала:

– Шура, мы подождем здесь, а ты иди на перекресток и спроси имя у того, кто первым пройдет мимо.

– Почему опять я? – хмуро поинтересовалась Шура, понимая, что все равно не отвертеться. – Не пойду.

– Ты же знаешь, я замуж не собираюсь, Ниночка боится, а Тина в гадания не верит. – Таня взяла ее за руки и умильно заглянула в глаза. – Шурочка, душа моя, мы ведь уже пришли. Тебе всего лишь надо несколько минут постоять на перекрестке, вот и все. Тебе же интересно знать, как будут звать твоего суженого? Ну пожалуйста! Смотри, луна скоро зайдет за деревья. Если до того как она скроется, никто так и не придет, мы просто вернемся домой.

– Хорошо. – Легче было сдаться, чем еще полчаса спорить, а потом весь день терпеть обиженные взгляды. – Но только пока луна не зайдет.

– Я знала, что ты просто дусечка. – Таня поцеловала ее в щеку и подтолкнула к перекрестку. – А мы подождем здесь, для чистоты эксперимента.

Шура вышла на перекресток и остановилась, кутаясь в шубку. Холодно. Хорошо хоть ветра нет. И так тихо. Только время от времени доносятся лай собак и скрипучие голоса каких-то лесных птиц.

Она оглянулась на видневшуюся на пригорке деревню. Дым из труб поднимается строго вверх и тает в кристально чистом небе. Черном-черном, но таком прозрачном, что, казалось, можно разглядеть каждую звездочку, даже те, что обычно не видны. А когда луна скроется за лесом, звезды засияют еще ярче.

Может, какая-нибудь из них упадет? Ждать путника бесполезно, вон, в деревне ни одного проблеска света, все уже спят, хоть и Святки. А если упадет звезда, можно будет желание загадать. Надо только придумать какое, чтобы не терять времени.

Шура, конечно, знала, что звезды не падают, это метеориты, у всего есть научное объяснение, но… Все-таки Таня права, из них четверых только ей имеет смысл гадать, потому что только она продолжает верить в чудеса.

И вдруг, словно в ответ на ее мысли, яркая полоса прочертила бархатное черное небо. Падающая звезда! И Шура даже успела загадать желание – любовь! Настоящую, большую и на всю жизнь! Сколько людей живут и умирают без любви, но с ней-то этого точно не случится. Она обязательно встретит свою любовь, звезда в такую ночь не могла упасть просто так.

Шура вдруг почувствовала чей-то взгляд, резко обернулась и едва удержалась от смеха.

Боже, какое падение с небес на землю. Она себе такого нафантазировала, что почти ожидала увидеть прекрасного принца, а это оказалась… собака! Серая дворняжка – вот кто встретился ей на перекрестке! Достойный финал сегодняшних глупых гаданий и ее детских выдумок!

Она хотела окликнуть сестер и Таню, но тут собака подняла голову, и слова в буквальном смысле замерли у Шуры на губах. В лунном свете глаза «собаки» блеснули желтым огнем. Она несколько секунд смотрела прямо на Шуру. Умным, внимательным и словно насмешливым взглядом. Как будто видела ее насквозь. А потом повернулась и тихо исчезла за подступающими к дороге кустами.

А вслед за ней исчезла и луна – нырнула за деревья, и все вокруг резко погрузилось в темноту. Шура медленно отступила, не решаясь повернуться спиной к тому месту, где еще недавно стояла «собака». Воздух комом застыл у нее в горле, мешая издать хотя бы звук.

– Рассказывай, Шурка, как будут звать твоего жениха? – Она едва не подскочила на месте, услышав над ухом веселый голос Тани. Валентина и Ниночка дружно рассмеялись. Видно, они устали ждать и сами подошли, как только спряталась луна.

– Наверное, Шарик. Или Тузик, – весело предположила Таня. – А что, имена не хуже других!

Шура покачала головой. Ей было не до смеха. Им не понять. А она не сможет объяснить.

– Пойдемте домой. – Она первая зашагала по тропинке, ведущей назад, в поместье.

Таня нагнала ее:

– Ну что ты, Шурочка, неужели сердишься? Мы же пошутили!

Шура оглянулась на перекресток. Сможет ли она забыть след от падающей звезды на черном небе и внимательные желтые глаза? И хочет ли она это забыть?

– Не смейся, Таня, если твое гадание верное… мой суженый – волк.

Глава 1

Офицер

1916 год, декабрь

Первый бал. Что может быть важнее для девушки? Мужчинам никогда не понять, как много он значит. Это все равно что первый бой для офицера. Боевое крещение.

Но попробуй скажи такое кому-нибудь – засмеют. Заявят, что это глупые девичьи фантазии, а любой мужчина еще непременно добавит, что смешно даже сравнивать бал и настоящее сражение.

Что бы они понимали!

Для того чтобы выйти под перекрестный огонь взглядов, прошагать сквозь строй пожилых дам, разглядывающих тебя через лорнеты, и не споткнуться на глазах барышень, желающих тебе упасть и стать всеобщим посмешищем, нужно не меньше храбрости, чем у солдата на передовой. И это не шутка – большинство девушек скорее предпочли бы пасть, сраженными пулей, чем опозориться на своем первом балу.

Не то чтобы Шура тоже боялась смерти меньше, чем насмешек, – все-таки почти семнадцать лет, проведенных в компании такой сестры, как Валентина, очень закаляют. Но все же она очень-очень боялась. Особняк Бобринских на Галерной улице ослеплял огнями, оглушал музыкой, льющейся из окон, притягивал и зачаровывал. А какие дамы поднимались по парадной лестнице – Шура глядела на их изящные фигуры, окутанные шелками, элегантные прически, сверкающие драгоценности и казалась самой себе неуклюжим серым воробушком рядом с райскими птицами. Ну кто обратит внимание на неуклюжую провинциалку в белом платье дебютантки, когда на балу, наверное, собрались все красавицы Петрограда?

– Александра, не смотри на все такими круглыми глазами и не выражай своего восторга так откровенно! – раздался у нее над ухом привычно-назидательный голос Валентины. – И вообще, держись спокойнее, увереннее. Не надо всем демонстрировать, что ты первый раз на балу. Это выглядит смешно и глупо. Учись быть сдержанной.

Шура с легкой обидой взглянула на сестру. Неужели она не понимает, как ей страшно? Или это ее способ поддержать в трудную минуту?

– Хорошо, буду ходить с таким же надменным видом, как ты. – Она вздернула подбородок повыше и скорчила презрительную гримаску.

Валентина изумленно захлопала глазами и изящно передернула плечами.

– Я тебе удивляюсь!

Шура и сама себе удивлялась. Видимо, она так перенервничала, что стала куда более дерзкой, чем обычно.

– Не слушай ее, моя дорогая, – пришел ей на помощь отец. – Это твой первый бал, вполне естественно, что тебе все кажется интересным. А ты, Валентина, лучше вспомни себя два года назад – не ты ли перед своим первым балом всю ночь уснуть не могла?

Валентина смущенно рассмеялась и взяла младшую сестру под руку.

– Хорошо, обещаю больше не надоедать своими нравоучениями. Но смотри, Шурка, теперь тебе придется самой за собой следить. Я умываю руки!

Шура тоже рассмеялась, но не совсем искренне. Чем ближе они подходили к дверям бальной залы, тем тревожнее ей становилось. Словно какая-то струна в груди натягивалась – сильнее и сильнее, так что трудно стало даже дышать, не то что говорить.

Сейчас, вот сейчас, еще несколько шагов, лакеи распахнут перед ними тяжелые двери, и произойдет что-то важное! Может быть, самое важное в ее жизни…

* * *

Мысль представить Шуру обществу на балу у Бобринских принадлежала Екатерине Васильевне Верженской, твердо решившей, что ни война, ни их собственные семейные неприятности не должны стать помехой в устройстве судьбы ее дочерей.

Валентину она успела вывести в свет самолично. Произошло это событие в конце 1914 года, когда все были окрылены первыми победами русской армии, верили в скорый конец войны и потому не стеснялись веселиться и праздновать.

На первый бал Екатерина Васильевна привезла дочь в Москву, где в то время проживал ее старший брат. К тому же общество там было более патриархальное, чем в Петрограде (только что на волне патриотизма переименованного из Петербурга) и куда более снисходительное к ошибкам дебютанток.

Предполагалось, что Валентина наберется там лоску, а потом можно будет съездить и в столицу. Но так вышло, что сначала они задержались в Москве – один бал следовал за другим, было из чего выбирать. А потом пришло письмо, что Юлиан Матвеевич тяжело заболел, и им пришлось срочно возвращаться домой.

Увы, с тех пор семье Верженских надолго стало не до светских развлечений. Болезнь Юлиана Матвеевича прогрессировала, и он вынужден был смириться с тем, что скорее всего ему недолго осталось. И хотя Екатерина Васильевна, будучи женщиной сильной духом, помогала мужу во всем, поддерживала его, всем говорила, что не теряет надежды, практический склад ума подсказывал ей, что надо быть готовой ко всему.

К счастью, будущее Валентины было почти устроено – еще в Москве она познакомилась с Константином Петровичем Клодт фон Юргенсбургом. На следующий год он приехал в Кисловодск, лечиться после ранения, и перед отъездом обратно на фронт попросил ее руки. Юлиан Матвеевич дал свое согласие, и хотя официальной помолвки еще не было, все вокруг открыто говорили о них как о женихе и невесте.

Константин Петрович происходил из обрусевшего курляндского баронского рода, был внуком знаменитого пейзажиста, имел неплохое состояние и большие перспективы на службе. То есть жених он был хоть куда.

Конечно, Валентину привлекли другие его достоинства, а именно приятная внешность, легкий характер и умение отлично танцевать, но как бы то ни было, их будущий союз радовал не только их самих, но и Юлиана Матвеевича с Екатериной Васильевной.

С двумя другими дочерьми Верженских дела обстояли далеко не так радужно. Как-нибудь устроить судьбу старшей дочери, Нины, особых надежд не было. Перенесенный ею в детстве менингит дал тяжелые осложнения на мозг. Врачи испробовали все, что могла предложить современная медицина, но, несмотря на долгое и дорогостоящее лечение, некогда живая умная девочка навсегда осталась с разумом семилетнего ребенка. Увы, приходилось смириться с тем, что Нина никогда не сможет выйти замуж и зажить собственным домом.

Оставалась младшая дочь, Александра. Ей недавно исполнилось шестнадцать, и при других обстоятельствах родители не спешили бы с устройством ее судьбы. Тем более что младшие дети в семье очень часто взрослеют позже своих ровесников, и Екатерина Васильевна не могла не замечать, что Шура, как называли девушку близкие, немного инфантильна и в душе все еще остается ребенком. Однако болезнь Юлиана Матвеевича заставляла торопиться.

Верженские были достаточно состоятельной семьей, чтобы Екатерина Васильевна не боялась остаться в бедности и безвестности после кончины мужа. К тому же у нее было неплохое собственное приданое.

Но хотя они не слишком зависели от жалованья Юлиана Матвеевича, его казенного выезда и льгот, которые им приносила его служба в железнодорожном ведомстве, именно он был не только главой, но и центром их семьи. Через него осуществлялось почти все их общение с остальным миром. В путешествиях они останавливались у его родственников, отдыхали летом в поместьях его друзей, он умел поддерживать знакомства одновременно с десятками приятных и полезных людей.

Не говоря уж о его успешных деловых предприятиях, в которых его жена и дочери не понимали ровным счетом ничего и которые уже теперь приходилось понемногу сворачивать, слишком уж они много требовали сил и здоровья.

Так что Екатерина Васильевна прекрасно понимала – надо выводить Александру в свет сейчас, пока Юлиан Матвеевич еще жив и может поддерживать свои дружеские и деловые связи. Дай Бог, она с ее красотой и свежестью быстро найдет хорошего жениха. А если ее подтолкнуть в правильном направлении (к счастью, характер у нее куда более покладистый, чем у Валентины), то жених будет не только хороший, но и обладающий достаточной деловой хваткой, чтобы Юлиан Матвеевич мог передать ему заботу о своих предприятиях.

Для этого она прежде всего написала в Петроград своей сестре Надежде Васильевне, супруге генерала Богаевского. Сестры были не то чтобы очень близки, семейными тайнами никогда не делились, но о родстве всегда помнили. Поэтому Надежда Васильевна вскоре откликнулась и прислала длинное письмо, в котором обстоятельно перечислила всех, по ее мнению, подходящих для племянницы женихов.

И первым в списке был хорошо знакомый Юлиану Матвеевичу сын его старого друга, Петр Андреевич Бобринский. Блестящий молодой человек из аристократического рода, с огромными связями, умный, высокообразованный, но одновременно вполне светский и с репутацией порядочного человека.

По словам Надежды Васильевны, Петр Андреевич обладал всеми задатками для того, чтобы сделать большую политическую карьеру, но, будучи младшим сыном, не имел для этого достаточных средств. Поэтому родители уже давно присматривали для него подходящую невесту и хорошим приданым. Конечно, богатых невест в Петрограде много, но графы Бобринские – потомки Екатерины Великой, они не женятся на дочерях каких-нибудь выскочек.

Екатерина Васильевна навела о Петре Андреевиче все возможные справки и осталась очень довольна результатом. Идеальный будущий муж. Порадовало ее и то, что он, будучи поручиком конной артиллерии, недавно подал в отставку по причине серьезного ранения, не позволяющего продолжить службу.

«Целее будет», – практично подумала Екатерина Васильевна. На дворе не 1914 год, угар ура-патриотизма уже давно прошел, зато давно стало понятно, что, обручившись с военным, можно стать вдовой прежде, чем женой.

В конце концов, Екатерина Васильевна решительно заявила мужу:

– Мы непременно должны познакомить Шуру с молодым Бобринским.

– С Петей? – удивился Юлиан Матвеевич. – Они же знакомы. Он гостил у нас в Кисловодске… Дай-ка вспомнить, кажется, как раз после войны с Японией.

– Вот именно – почти девять лет назад! Вряд ли он ее вообще помнит. Да и не важно это. Кому интересны детские знакомства? А вот когда он встретит нашу красавицу Шуру, увидит ее голубые глаза, золотые кудри… – Она мечтательно вздохнула, но закончила совершенно практичным тоном: – Конечно, на все воля Божья, но если она ему понравится, я буду очень рада.

– Надо еще, чтобы он ей понравился, – напомнил Юлиан Матвеевич.

Но на это у Екатерины Васильевны уже был готов ответ:

– Я показывала ей его фотографию, она сказала, что он стал очень симпатичным. Уверена, если он окажется таким же любезным и обходительным, как его отец, он придется Шуре по душе. – И чтобы предупредить возможный спор, добавила: – Я нисколько не собираюсь ее неволить. Но ты же сам понимаешь, долг родителей – знакомить дочерей с хорошими молодыми людьми. Бог знает, с кем они будут знакомиться сами, если дать им волю!

– Хорошо, – сдался Юлиан Матвеевич. – Доктор Янковский советует мне поехать в Петроград, к профессору Егорову, говорят, его новая методика творит чудеса и ставит на ноги самых безнадежных больных. Девочек возьму с собой. Действительно, пора уже Шуре выходить в свет, да и Валентина из-за моей болезни мало где успела побывать. Заодно могу написать Бобринским, спросить, можно ли девочкам будет погостить у них, если мне придется лечь на операцию – неприлично незамужним барышням жить одним, а твоя сестра наверняка, как всегда, будет в разъездах.

– Отличная мысль! – одобрила Екатерина Васильевна. – И надо торопиться, Бобринские дают благотворительный бал в пользу госпиталя Федоровского городка в самом начале декабря. Было бы очень хорошо, если бы Шура дебютировала в свете именно там. Так можно будет сразу ненавязчиво познакомить ее с Петром Андреевичем, он же будет встречать гостей вместе с родителями. К тому же балов из-за войны сейчас дают мало, нельзя ни одного упускать.

Юлиану Матвеевичу оставалось лишь вновь согласиться с планом супруги. Однако он все же счел нужным ее предупредить:

– Только об одном тебя прошу, душа моя, не пытайся заранее убедить Шуру, что молодой Бобринский – отличная для нее пара. Ты ведь знаешь современную молодежь. А вдруг она не захочет знакомиться с ним из чувства протеста?

– Наша Шура?! – возмутилась Екатерина Васильевна. – Наш ангел во плоти?

Юлиан Матвеевич вздохнул:

– А вдруг они просто друг другу не понравятся?

Выражение лица Екатерины Васильевны яснее любых слов сказало, что она думает о таком предположении. Но она все же решила не расстраивать больного супруга и пообещала не давить на дочь и не пытаться заранее повлиять на ее мнение. Тем более она утешала себя мыслью, что в случае неудачи с Петром Андреевичем в списке есть еще почти десяток подходящих женихов.

Поэтому ее дочери отправились на бал к Бобринским без всяких задних мыслей. Для них это был просто дебютный бал Александры и первый петроградский бал Валентины.

* * *

Бал обрушился на Шуру волной огней, звуков и ощущений. Она не ахнула от восторга только потому, что прилагала все усилия, чтобы быть сдержанной. А может быть потому, что предусмотрительная Валентина крепко сжала ее руку, входя в бальную залу.

Хотя сказать по правде, Валентина тоже чувствовала себя вовсе не так уверенно, как хотела показать. Бобринские явно привыкли жить на широкую ногу, и она мысленно признавала: этот бал превосходил все, что она видела в Москве.

Шуре же сравнивать было и вовсе не с чем – прежде она бывала только на музыкальных вечерах, где если и танцевали, то всего несколько пар, готовых потерпеть тесноту небольших комнат.

Здесь же перед ней предстала огромная зала, залитая светом. Под высоким потолком висели великолепные хрустальные люстры, в подвесках которых переливались и мерцали огоньки, а на стенах между окнами и зеркалами сияли электрические светильники. Оркестр помещался на большом специальном балконе, и лившаяся оттуда музыка свободно летела по всей зале, маня молодежь бросить досужие разговоры и закружиться в танце.

Из залы вело несколько распахнутых настежь дверей, за одной из которых виднелся зимний сад, где почтенные пожилые дамы отдыхали от бальной суеты, а за другой – раскинутые карточные столы, за которыми отцы семейств могли скоротать время, пока их дети развлекаются танцами и флиртом.

Когда вошли сестры Верженские, оркестр как раз заиграл бойкую кадриль, и на паркет одна за другой выходили пары, выжидали нужных тактов и вступали в танец. Мелькали обнаженные плечи и руки дам, цветы в волосах, жемчуга и бриллианты, шарфы и меха. Кружились розовые, голубые, кремовые, сиреневые шелка, среди которых скромно прятались белые платья дебютанток и притягивали взгляды яркие туалеты светских львиц.

Калейдоскоп легких и нежных, словно весенние цветы, дамских нарядов разбавляли черные фраки и разноцветные парадные мундиры. Мужчин в форме на балу было гораздо больше, чем гражданских, и, пожалуй, это единственное, что на этом празднике жизни напоминало о войне.

Впрочем, офицеры, вырвавшиеся в отпуск в столицу, пока на фронтах царило временное затишье, явно не были настроены вспоминать об ужасах, оставленных ими в окопах. Глаза их сверкали ярче, чем эполеты и ордена, а беззаботный смех звучал как вызов скоротечности человеческого бытия. Здесь, в залитой светом зале танцевали с прекрасными дамами те, кому удалось ненадолго обмануть смерть, и они собирались в полной мере насладиться радостями жизни.

Шура словно в тумане услышала, как с ней здороваются хозяева дома, машинально присела в реверансе и произнесла положенное по этикету приветствие. У нее кружилась голова от непривычно яркого света, пестрого многоцветья нарядов, громкой музыки и легкого гула толпы, в котором слышались обрывки фраз, смех, шелест платьев и вееров, шуршание обуви по паркету и даже звон бокалов, раздающийся откуда-то из-за приоткрытой двери в соседнюю гостиную.

– Это ваш первый бал? – Елена Петровна Бобринская снисходительно улыбнулась, оглядела Шуру проницательным взглядом и обернулась к ее отцу. – Юлиан Матвеевич, как вам не совестно было так долго скрывать от нас своих прелестных дочерей?

Она выслушала приличествующие случаю дежурные фразы о делах и здоровье, не позволяющих уделять достаточно времени светским развлечениям, и отмела их поистине королевским жестом красивых рук, затянутых в белые перчатки:

– Нет-нет, это не оправдание. Вы просто обязаны оставить их в Петрограде на весь сезон.

– Я был бы счастлив, графиня, – ответил Юлиан Матвеевич. – Но, боюсь, это невозможно. Я рассчитывал, что они поселятся у Надежды Васильевны, их тетушки, но она скоро уезжает к дочери в Москву, а оставлять двух юных девиц без женского присмотра…

Он не стал упоминать о своей болезни и необходимости лечь в госпиталь, говорить на балу на подобные темы было не совсем прилично, но Елена Петровна и так все поняла – несомненно, она тоже навела справки об их семье и была заинтересована углубить знакомство.

– Мы будем счастливы пригласить их погостить в нашем доме, – заявила она. – И я сама буду вывозить их на балы, как если бы это были мои собственные дочери. Кстати, – она повернулась к подошедшему молодому человеку во фраке, – позвольте представить вам моего сына Петра. Петя, познакомься, это Валентина и Александра Верженские.

– Я уже имею честь быть знакомым с сестрами Верженскими. – Молодой человек изящно поклонился и так тепло улыбнулся, что Шура сразу почувствовала себя увереннее. – Но в моей памяти остались маленькие девочки с косичками, а сейчас передо мной две прекрасные феи.

– Наши косички превратились в косы, а неуклюжий подросток – в настоящего светского льва. – Валентина протянула Петру Андреевичу руку и одарила его самой любезной из своих улыбок.

Шура с легкой завистью выслушала шутливый ответ сестры. Сама она, когда ей говорили комплименты, только смущалась, и ей никогда не удавалось так легко и быстро придумать какую-нибудь остроумную фразу.

Хотя, вообще-то, ей и комплименты приходилось слушать не слишком часто, ведь до сих пор она числилась ребенком, а не светской барышней, как Валентина. Может, со временем она все-таки приобретет достаточно лоска, чтобы не смущаться, когда к ней обращаются.

Тем временем в дверях появился хорошо знакомый Шуре молодой человек в парадном мундире, и она затаила дыхание в радостном предвкушении того, что сейчас увидит. Вот он подошел, поклонился хозяевам, легко коснулся руки Валентины… Та обернулась, и глаза ее засияли.

– Костя! – Впрочем, ей удалось тут же взять себя в руки и церемонным тоном произнести: – Петр Андреевич, позвольте представить вам Константина Петровича Клодт фон Юргенсбурга.

– Мы знакомы с бароном. – Молодые люди обменялись рукопожатиями, и Петр, проявив неожиданную для Шуры осведомленность, добавил: – Вы разрешите поздравить вас с приближающимся событием, – он бросил выразительный взгляд в сторону Валентины.

Она залилась румянцем, став от этого еще красивее, а Константин, с обожанием поглядывая на невесту, сообщил, что официальное оглашение помолвки будет сделано в ближайшее время.

– Возможно, мы чересчур торопимся, но мой отпуск скоро закончится…

– Вы правильно делаете, – согласился Петр Андреевич. – Когда идет война, не стоит тратить время на формальности. Жизнь слишком непредсказуема.

Валентина подавила вздох, и Шура вспомнила, как та вчера во внезапном порыве откровенности, так непохожем на ее обычную скрытность, призналась, что больше всего на свете ей хотелось бы вообще обойтись без помолвки, а пожениться побыстрее. И даже сказала, что жаль, мол нельзя просто зайти в первую попавшуюся церковь и обвенчаться, приходится выполнять все положенные формальности, выжидать несколько месяцев помолвки, готовить приданое.

«Боже, ну кому это сейчас нужно? – говорила Валентина с непривычной горячностью. – Люди погибают каждый день, а мы все держимся за условности, соблюдаем формальности, тянем время, как будто собираемся жить вечно!» А Шура растерянно смотрела, как сестра нервно сжимает тонкие руки, как ее чистый лоб прорезает морщинка, и чувствовала, что ей становится страшно. Валентина, ее Валентина, всегда такая уверенная, спокойная и надменная, всегда так строго соблюдающая правила. Что с ней стало? Неужели она так сильно любит Костю? И неужели любовь так сильно влияет на человека, что ломает его, заставляет бояться будущего?

Оркестр тем временем ненадолго замолчал, а потом дирижер вновь взмахнул палочкой, и по зале полилась мелодия вальса. Сладкая, тягучая, задевающая сокровенные душевные струны. Она обволакивала и качала, словно морские волны. От такой музыки хотелось плакать и улыбаться сквозь слезы.

Валентина и Костя, не говоря ни слова, обменялись взглядами, а потом ее рука легла на его погон, и они закружились в медленном томном вальсе, уносящем их куда-то в их собственный мир, существующий только для них двоих.

Петр Андреевич как раз перед этим тоже отошел и о чем-то заговорил с Шуриным отцом, а она осталась стоять на месте, ощущая себя одной-одинешенькой на всем белом свете. Конечно, она понимала, что это неправда, это всего лишь самообман, порожденный берущими за душу рыданиями скрипок и несбывшимися девичьими фантазиями.

Чего она ждала от этого бала? Что к ней, как к Наташе Ростовой, через весь зал подойдет красавец-офицер, пригласит ее на вальс и она полюбит его на всю жизнь? Но ведь это глупости, в жизни так не бывает! Да и в романах тоже ничем хорошим не заканчивается.

Шура вскинула голову, заставляя себя держаться прямо. Еще бы улыбнуться, чтобы придать себе уверенный вид, словно ее и не беспокоит, что другие девушки кружатся в этом чудесном вальсе, а она стоит одна как неприкаянная. Но она боялась, что улыбка получится слишком жалкой и только выдаст ее внутреннее смятение и неуверенность в себе.

Она еще выше подняла подбородок и с делано-равнодушным видом окинула взглядом группу людей неподалеку. Все лучше, чем смотреть на танцующих и завидовать. Какая-то очень элегантная молодая дама показалась ей знакомой, но разглядывать было неудобно, да и к тому же та как раз подала руку кавалеру и уплыла с ним в упоительном кружении вальса.

Шура скользнула делано-равнодушным взглядом по нескольким офицерам, но тут один из них вдруг обернулся, словно что-то почувствовал, и она, встретившись с ним глазами, вздрогнула, как от электрического тока. Сердце пропустило удар.

Несколько мгновений они, нарушая все приличия, смотрели друг на друга не отрываясь. Мир застыл. Казалось, музыка замолчала, пары остановились, все кругом исчезло, провалилось куда-то в бездну, свет потемнел. Не было ничего и никого, кроме высокого молодого человека, чей огненный взгляд проникал в самое ее сердце.

Сеит.

А она-то самоуверенно считала, что сумела его забыть.

Забыть? О, нет, она помнит все до последней детали. Скрип снега под сапожками, далекий перезвон колоколов, щиплющий щеки мороз, жар натопленной комнаты, стук захлопнувшейся двери и… обжигающий губы поцелуй…

– Александра, – голос отца прорвался сквозь окутывающий ее туман и заставил вернуться к реальности. Шура очнулась от оцепенения и повернулась, надеясь, что ее щеки не слишком пылают.

– Да, папа.

– Ты знакома с поручиком Ивашковым?

Смутно знакомый молодой человек поклонился и сказал что-то о том, что учился вместе с ее братом. Шура кивнула и произнесла несколько приличествующих случаю вежливых слов, краем глаза успев заметить, что Сеит отделился от группы офицеров, сделал несколько шагов в ее сторону, но остановился.

Боже, а если он подойдет? Что ей делать? Изобразить, что не узнала? Или узнать и вежливо поздороваться, как с любым другим знакомым? А сумеет ли она держаться спокойно и естественно, если у нее и сейчас при виде него сердце бьется как сумасшедшее? Что же будет, когда он подойдет, заговорит…

Она вдруг испуганно сообразила, что этот молодой человек, как его там… Ивашков – что-то говорит ей. Господи, как он не вовремя явился. Чего он от нее хочет?

Шура попыталась сосредоточиться – ведь слышала же она хоть слово из того, что он сказал. Танец? Ну конечно, он приглашает ее на танец! Теперь она уже посмотрела на поручика с искренней благодарностью и, улыбнувшись, протянула руку.

– Буду очень рада.

Она на самом деле была рада, и не только тому, что он пригласил ее танцевать, чего она конечно же хотела, как любая другая девушка. Но главное, этот танец сейчас должен был помочь ей развеять туман, в который ее погрузила неожиданная встреча с Сеитом, успокоить, дать возможность сохранить лицо, наконец.

Ивашков танцевал довольно хорошо, держал ее ловко, вел за собой и одновременно успевал поддерживать легкий, ни к чему не обязывающий разговор. Шура в ответ рассеянно улыбалась, все еще во власти своих мыслей, воспоминаний и сомнений, но постепенно успокаиваясь и приобретая прежнюю если не уверенность, то хотя бы сдержанное достоинство.

Если бы еще Сеит не танцевал всего в нескольких шагах от нее и она не встречала то и дело его пылающий взгляд. А ей ли этот взгляд предназначен? Два года назад в Москве он и не думал так на нее смотреть. Тогда она была для него всего лишь ребенком, младшей сестрой красавицы Валентины. Все, что между ними произошло, – лишь прихотливая игра случая, не более. Он, наверное, ни разу и не вспоминал о ней за эти годы.

Или вспоминал? Чему верить – доводам рассудка или этому настойчивому взгляду?

Скрипки издали последний жалобный стон. Вальс закончился. Шура с усилием улыбнулась своему кавалеру, в то время как в груди у нее все трепетало. Сейчас Сеит к ней подойдет, возможно, пригласит на следующий танец, а она все еще не решила, как себя с ним вести и что говорить.

Она словно ненароком оглянулась. Да, вот он отвел на место свою даму, повернулся, нашел ее глазами и решительно направился в ее сторону…

– Вы позволите пригласить вас на следующий танец?

Шура вздрогнула. Перед ней стоял уже не Ивашков, а Петр Бобринский. Ну как бы ей отказаться?! Она бросила отчаянный взгляд в сторону Сеита и увидела, как его на пол пути перехватил какой-то офицер. Ей не было слышно, о чем они говорят, но зато она ясно увидела, как помрачнело его лицо. Он сразу же словно забыл и о ней, и обо всем остальном, резко развернулся, и они вместе с тем офицером быстрым шагом направились к двери.

Ушел. А она уже себе нафантазировала каких-то сказок. Шура сдержала вздох и с улыбкой протянула Бобринскому руку.

– С огромным удовольствием.

Глава 2

Экспроприация

– Не лучшее это время для выхода в свет, – негромко сказал Юлиан Матвеевич, глядя сквозь стекло в закрытом экипаже на безлюдную улицу.

Он внезапно почувствовал себя нехорошо и решил откланяться, хотя бал у Бобринских был еще в самом разгаре. Обеспокоенные дочери собирались поехать с ним, но он уверил их, что ничего страшного, просто в его возрасте и с его состоянием здоровья светскими развлечениями лучше не злоупотреблять.

В конце концов было решено, что он уедет, а Валентину после бала привезут домой родственники Кости. Шуру тоже уговаривали побыть на балу подольше, но она не хотела оставлять отца одного, и к тому же у нее в отличие от сестры не было личных причин, чтобы задерживаться.

Она так и объяснила: это Валентину нехорошо лишать возможности побыть еще часик-другой с любимым женихом, они так давно не виделись. А для нее этот бал – всего лишь бал, будут и другие.

Было, конечно, и то, что она не сказала. После ухода Сента краски словно поблекли, а музыка стала скучной. И ведь она вовсе не ожидала, что он там будет, не думала о нем, а стоило ему появиться, и все остальное стало неважным и неинтересным.

Так и получилось, что Шура на самом деле покинула свой первый бал без малейших сожалений и теперь сидела в экипаже напротив отца, стараясь сохранять безмятежный вид и не показывать своего беспокойства из-за его недомогания.

– Не лучшее сейчас время для развлечений, – задумчиво повторил Юлиан Матвеевич в ответ на ее вопросительный взгляд. – Я понимаю, твоя матушка права, жизнь должна идти своим чередом даже в войну, но все же… – Он покачал головой. – В Петрограде и Москве перебои со снабжением, солдаты дезертируют с фронта, рабочие недавно опять устраивали стачку и демонстрации, которые пришлось солдатам разгонять. А мы на балах танцуем. Стоит ли удивляться тому, что простой люд смотрит на нас с негодованием.

Он говорил так серьезно и печально, и на лице его была видна такая серьезная озабоченность, что Шуре передалась его тревога. О стачках и демонстрациях она знала мало, барышням о таких вещах рассказывать не принято, но об усталости от войны уже говорили даже в светских салонах. Она, правда, не знала, к чему это может привести, но подозревала, что волнения среди рабочих тоже с этим связаны.

– Быть может, нам не стоит надолго задерживаться в Петрограде. – Она взяла отца за руку. – Послушаем, что скажет профессор Егоров, и вернемся домой. Мамино желание выполнено, в свет меня вывели.

– Всего на один бал.

– А зачем больше? Ты ведь прав, не время сейчас. Война, и ты болеешь… как-то не до балов. – Шура постаралась улыбнуться. – И я не такая уж старая, могу выехать в свет и в следующем году. Не обязательно в Петрограде, можно и в Москве.

Юлиан Матвеевич вновь посмотрел в окно, на освещенную электрическими фонарями набережную и пробормотал:

И перед младшею столицей

Померкла старая Москва,

Как перед новою царицей

Порфироносная вдова.

Он задумчиво замолк, но Шура тут же подхватила:

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой ее гранит…

Они одновременно улыбнулись, как улыбаются люди, которым не нужны лишние слова и пояснения, чтобы понять друг друга. Их семейная традиция подхватывать на середине строфы какую-нибудь пушкинскую цитату была едва ли не старше самой Шуры.

Ах, как ей хотелось бы, чтобы они приехали в Петроград по какому-нибудь другому поводу! Чтобы отец был здоров и можно было шутить без постоянного затаенного страха: а вдруг ему опять плохо, вдруг он просто старается не пугать родных, а на самом деле превозмогает боль.

Экипаж вдруг резко остановился, прерывая ее размышления. Причем так резко, что Шура с отцом едва не попадали с сидений и вынуждены были схватиться за стены.

– Что случилось? – Юлиан Матвеевич сердито распахнул дверцу и замер.

Выглянувшая из-за его плеча Шура тихо ахнула.

На них был направлен револьвер.

– Пожалуйста, сохраняйте спокойствие, и я обещаю – никто не пострадает. – Владелец револьвера говорил вежливо, хоть и глуховато, видимо потому, что его лицо было до самых глаз скрыто шарфом.

Судя по выговору, он был человеком хорошо образованным и даже светским, да и пальто на нем было самого модного покроя. Возможно, поэтому продолжение фразы прозвучало особенно неожиданно:

– Это экспроприация в пользу народа. Мы возьмем деньги и уйдем, а вы сможете продолжить свой путь.

Два человека за его спиной выразили поддержку этой речи громкими смешками. Они были тоже вооружены револьверами, и их лица, так же как и лицо главаря, прикрывали замотанные почти до самых козырьков шарфы, но в отличие от него вид у них был откровенно бандитский.

– Молодой человек, – Юлиан Матвеевич говорил не менее спокойным тоном, хотя Шура чувствовала в его голосе нотки сдерживаемого гнева, – мы, разумеется, вынуждены подчиниться силе. Но надеюсь, вы тоже будете благоразумны.

Грабитель усмехнулся, элегантным жестом пригласил их выйти из экипажа и даже заботливо придержал Шуру за локоть, когда она поскользнулась на обледенелых булыжниках мостовой.

Один из бандитов сразу залез в экипаж и начал его осматривать. Юлиан Матвеевич по-прежнему вежливо, словно разговаривал с хорошим знакомым на деловом обеде, обратился к главарю, который, не выпуская револьвера, быстро и ловко обыскивал его:

– Позвольте выразить некоторое недоумение: неужели народу настолько необходимы мои часы и жемчуг моей дочери?

– Полноте, барон, – укоризненно сказал грабитель, вынимая из кармана его пальто газету, бумажник и пару писем, – умейте проигрывать. Нам известно, что два часа назад вы забрали из банка сто…

– Барон? – прервал его Юлиан Матвеевич. – Должен разочаровать вас, господа, но я не обладаю этим титулом. Да и каким-либо другим титулом тоже.

Тем временем человек, осматривавший экипаж, вылез наружу.

– Ничего нет!

– Ты уверен? – Теперь голос главаря звучал уже не весело и расслабленно, а холодно и четко, да и сам он вдруг словно собрался, готовый к любым неожиданностям.

– Точно нет. Я такие кареты сто раз обыскивал, там ничего не спрячешь.

– Боюсь, вы ошиблись экипажем, – вежливо сказал Юлиан Матвеевич. – Надеюсь, теперь нам будет позволено продолжить путь?

Главарь грабителей помедлил, видимо, раздумывая, но не успел ничего сказать, потому что из-за угла выскочил запыхавшийся человек и завопил:

– Шухер!

Значения этого слова Шура не знала, но бандитов сразу же как ветром сдуло. Остался только главарь – в отличие от остальных он почему-то не торопился бежать. Наоборот, он сделал быстрый шаг к экипажу, схватил Шуру под руку, и она почувствовала, как ей в бок ткнулся револьвер.

– Садимся и продолжаем путь, – все тем же вежливым тоном сказал он. – Если остановят – я ваш старый добрый друг, которого вы любезно подвозите до дома. И скажите кучеру, чтобы помалкивал для вашего и его блага.

Он кивком указал на экипаж, пропустил вперед Юлиана Матвеевича, а потом сел сам, продолжая держать Шуру на прицеле.

– Если вы причините вред моей дочери… – дрожащим от негодования голосом начал Юлиан Матвеевич.

Но грабитель прервал его:

– Как я уже сказал – будьте благоразумны, и никто не пострадает.

Дверца захлопнулась, но проехали они совсем немного – послышался дробный перестук копыт, их окружили несколько всадников в военной форме, и кто-то крикнул:

– Вон они, по улице бегут! Держи! А мы проверим экипаж!

Главарь грабителей быстро опустил вниз шарф и передвинул руку так, чтобы не было видно оружия. Шура, несмотря на всю опасность происходящего, не смогла сдержать любопытства и бросила быстрый взгляд на его лицо. Оно оставалось в тени, но в общем-то разглядеть было можно.

К ее удивлению и даже некоторому разочарованию грабитель оказался совершенно обычным человеком. Не было в его лице ни «каиновой печати», ни какого-то злодейского выражения, да и любители физиогномики вряд ли смогли бы найти в нем подтверждение своих теорий. Обыкновенный, довольно симпатичный мужчина, похожий на инженера или чиновника, но никак не на преступника.

Дверца распахнулась. Юлиан Матвеевич с тревогой посмотрел на Шуру и громко сказал то, что и должен был бы сказать на его месте почтенный обыватель, возмущенный тем, что его карету остановили:

– В чем дело, господа?

– Прошу извинить нас за вторжение, но мы разыскиваем сбежавших преступников.

Шура едва сдержалась, чтобы не ахнуть. Сеит! Ко всем странностям и неожиданностям сегодняшнего вечера добавилась еще одна. Ее сердце забилось быстрее, и она в попытке успокоиться прикусила нижнюю губу. Да еще грабитель, кажется, что-то заметил и даже тихо усмехнулся.

Юлиан Матвеевич искренне удивился:

– Поручик Эминов?

– Господин Верженский? – Сеит растерянно оглядел экипаж, и Шуре даже показалось, что при виде нее в его взгляде мелькнуло что-то особенное. – Александра Юлиановна, мое почтение.

Шура склонила голову, стараясь скрыть тревогу, когда он перевел взгляд на их спутника. Почему-то она не сомневалась, что если вдруг что-то пойдет не так, первый выстрел будет не в нее, а в Сента. Господи, спаси!

– Барон Крофт, – представился грабитель без малейшего смущения. – Так кого вы ищете, поручик? Не думал, что охота за преступниками входит в обязанности офицеров Крымского конного полка.

Шура с облегчением увидела, что Сеит слегка улыбнулся. И хотя улыбка его тут же вновь сменилась серьезностью, стало ясно, что ничего подозрительного он в их спутнике не увидел.

– Мы выполняем поручение Великого князя Дмитрия Павловича. Вам должно быть известно, что после октябрьских стачек он начал оказывать помощь петроградскому градоначальнику в поддержании порядка.

– А кого вы ищете? – без малейшего смущения поинтересовался «барон Крофт».

– Банду грабителей.

– О, так мы в опасности!

– Маловероятно, – качнул головой Сеит. Его взгляд то и дело останавливался на Шуре, что, кажется, смущало не только ее, но и его самого. – Они должны были поджидать карету одного банкира, перевозящую крупную сумму денег. Нам удалось перехватить их информатора и…

Шура поспешно прервала его:

– Простите, поручик, но я так устала и замерзла. Если мы не угрожаем правопорядку, возможно, вы позволите нам продолжить путь?

Она сама удивлялась своей смелости и тому, что ее голос даже ни разу не дрогнул. Но нельзя же было позволить ему рассказать грабителю все секреты.

– Прошу прощения, вы, конечно, правы. – Ей показалось, что Сеит даже чуть смутился. – Впрочем, ездить без охраны по ночам сейчас и правда рискованно. Я дам вам сопровождающего. Доброго пути.

Он поклонился, закрыл дверцу, и экипаж тронулся. На сей раз они без дополнительных приключений добрались до дома, где поблагодарили и отпустили отправленного их сопровождать конного унтера. Когда перестук копыт затих, молчавший остаток пути грабитель весело сказал:

– Что ж, позвольте и мне откланяться. Александра Юлиановна, надеюсь, вы извините меня за причиненные неудобства. – Он многозначительно поднял револьвер и неожиданно улыбнулся. – Но поверьте, я никогда бы не убил такую прекрасную девушку.

Он так быстро растворился в ночном тумане, окутывающем Петроград, что ни Шура, ни ее отец не успели ничего сказать в ответ. Вот только что стоял человек, и его уже нету. И лишь зайдя домой и сняв пальто, Юлиан Матвеевич сообразил:

– Этот мерзавец унес все мои бумаги! Те, что вытащил, когда меня обыскивал!

– Там было что-то важное?

– Кажется, нет… – Юлиан Матвеевич устало опустился в кресло. – Всего пара деловых писем и одно мое, довольно личное. Забыл отправить, сунул в карман по привычке и заметил уже, только когда надевал пальто у Бобринских. Ну да ладно, это дело поправимое, завтра перепишу его заново. И надо будет пригласить к нам поручика Эминова – мы обязаны рассказать ему правду об этом лже-бароне.

Шура поспешно кивнула.

– Да, папа, ты совершенно прав.

Кажется, ей даже удалось не покраснеть при упоминании имени Сеита. Но усталость и тревогу сразу как рукой сняло. Завтра она его снова увидит! Ради этого стоило прокатиться в карете с грабителем. Тем более это ведь не нанесло им никакого ущерба.

По крайней мере, тогда она так думала.

Глава 3

Приглашение примы

– Тина, послушай. – Шура заглянула в комнату старшей сестры. – Фрейлина Тютчева, сравнивая Москву с Петроградом, писала: «В Петербурге (это было еще до переименования, конечно) все либо военные, либо чиновники… все носят мундир, все куда-то спешат, кому-то хотят услужить, кому-то подчинены. Москва, наоборот, город величайшей свободы, безалаберности; здесь не любят стесняться, любят свои удобства. Это проявляется во всем: в пестроте толпы, в костюмах самых разнообразных фасонов и цветов, в устарелых дамских модах, в причудливой и своеобразной упряжке экипажей, в уличном шуме и движении… Москва – город полнейшего досуга. Здесь каждый живет для себя, согласно своему удобству».

– Очень полезная информация с утра пораньше. – Валентина сладко зевнула. Она еще не поднималась с постели, что было неудивительно – они с Клодтами уехали с бала в числе последних, и спать она легла уже под утро. – Но что касается безалаберности, я согласна. В Петрограде даже сейчас куда больше порядка, чем в Москве было до войны. А что это ты такое читаешь?

– Воспоминания фрейлины Тютчевой «При дворе двух императоров». Папа посоветовал.

– Странный выбор. – Валентина окончательно проснулась и, взяв гребень, принялась осторожно расчесывать спутанные медные кудри. – Тютчева вроде бы славя-нофилка, а папа их не очень жалует.

– Он сказал, что разумный человек должен ознакомиться со всеми точками зрения и обо всем составить свое собственное представление, – рассеянно пояснила Шура, поскольку ее внимание отвлек шум на улице. Неужели это уже Сеит? Она выглянула в окно, но это оказался всего лишь экипаж, остановившийся у соседнего дома.

Валентина опустила гребень и с интересом посмотрела на младшую сестру.

– Ты кого-то ждешь?

– А? Что? – Шура смутилась. – Да, папа отправил записку к одному знакомому, чтобы тот заехал к нам, как только сможет. Ты не представляешь, что вчера произошло…

Но Валентина ее уже не слушала:

– Мы ждем гостей, а я не одета! Что же ты раньше не сказала? – Она торопливо позвонила, и Шура предпочла побыстрее ретироваться, уступая место прибежавшей горничной.

Так даже лучше, пусть Валентина узнает все от отца, а не от нее. Ей почему-то всегда казалось, что стоит заговорить с сестрой о Сеите, как та сразу догадается о ее чувствах.

Она вернулась в свою комнату и следующие полчаса рассеянно листала мемуары Тютчевой, прислушиваясь к каждому звуку. Мысли ее уносились то на два года назад, в Москву, то возвращались ко вчерашнему приключению. А ведь кто бы мог подумать, что наутро после своего первого бала она будет думать не о нем, а о каких-то других событиях.

Внизу резко затрещал дверной звонок. Задумавшаяся Шура подскочила от неожиданности и подбежала к окну. Мелькнувший у парадной двери мундир заставил ее сердце забиться быстрее. Сеит!

Она поспешно глянула в зеркало, убрала выбившийся локон, расправила складки на очень идущем ей голубом платье и чинно вышла из комнаты, хотя ей стоило большого труда спуститься на первый этаж спокойным шагом, а не бежать, перепрыгивая через две ступеньки. Она подготовила все – выражение лица, улыбку, приветственные слова, но…

В гостиной ее ждало страшное разочарование. Офицер, стоявший у камина, повернулся, и она узнала поручика Ивашкова.

Шура огорчилась почти до слез. Конечно, это было глупо, ведь Сеит все равно должен прийти, просто, наверное, он появится немного позже. Но она так настроилась, так ждала, так хотела провести хотя бы пять минут с ним наедине, прежде чем спустятся отец и Валентина…

Умом она понимала, что это не повод расстраиваться и уж тем более Ивашков ни в чем не виноват, но все же ей едва хватило сил, чтобы не расплакаться.

Она вежливо ответила на приветствие и предложила ему сесть, мысленно ругая себя за поспешность. Теперь ведь и не уйдешь, это невежливо, надо развлекать гостя до прихода отца. Только она не знала, о чем с ним говорить, ведь они только вчера познакомились, и это знакомство ограничилось одним-единственным танцем.

Воспоминание о танце улучшило ее настроение. Все-таки это был ее первый танец на первом балу, а Ивашков – ее первым кавалером. Шура улыбнулась уже с большей искренностью и спросила:

– Как вам понравился вчерашний бал?

– Это был самый прекрасный бал в моей жизни.

Ивашков говорил, а главное – смотрел так серьезно, что Шура смутилась. Обычный светский разговор приобретал какой-то чересчур личный оттенок, которого она вовсе не желала. К счастью, в этот момент в гостиную вошли отец с Валентиной, и конфузящей ситуации удалось избежать.

Оказалось, поручик приехал передать им приглашение в театр, на премьеру новой версии балета «Жизель».

– Это, несомненно, приятная неожиданность, – Юлиан Матвеевич растерянно повертел в руках пропуск в ложу бельэтажа, – но…

– Это подарок не от меня, – поспешил пояснить Ивашков. – Я выполняю лишь роль посланника. А приглашает вас госпожа Чупилкина, новая любимица Дягилева и, надеюсь, новая прима Мариинского театра. Если не ошибаюсь, она ваша дальняя родственница?

– Таня?! – ахнула Шура.

– Не такая уж и дальняя, – проворчал Юлиан Матвеевич. – Я и не знал, что она уже вернулась из Соединенных Штатов.

На лице его явственно отразилось сомнение, как, впрочем, и на лице Валентины. Шура, заметив это, сильно расстроилась, но почти не удивилась. Татьяна Чупилкина, в недавнем прошлом воспитанница Петроградской балетной школы, действительно была им родней. Точнее, родней Екатерине Васильевне Верженской.

Но во-первых, она являлась незаконнорожденной (почему и оказалась в балетной школе), а во-вторых, с тех пор как она пошла на сцену, Екатерина Васильевна решительно отказалась поддерживать с ней знакомство.

Шура тогда наивно спросила мать, почему это ее так рассердило, ведь она сама согласилась отдать Татьяну в танцевальную школу и принимала ее у себя на каникулах. В ответ услышала длинную лекцию о том, что учиться танцевать – вполне прилично, а выступать на сцене – позор, что все артистки, а тем более балерины – падшие женщины и что порядочным барышням вообще не положено задавать такие вопросы. Родители лучше знают, что хорошо, а что плохо.

Потом до них доходили слухи об успехах Тани Чупилкиной, о том, что ее заметил сам Дягилев и взял в труппу для участия в «Русских сезонах», о ее триумфе за океаном в далекой Америке, и, наконец, об интересе, который к ней проявляет Великий князь Дмитрий Павлович.

Шура жадно ловила все обрывки информации о лучшей подруге своего детства, но надежд снова с ней встретиться почти не питала. Екатерина Васильевна была непреклонна, ее не поколебало даже упоминание имени Великого князя, хотя обычно авторитет членов Царской семьи был для нее превыше всего на свете.

Юлиан Матвеевич не всегда разделял взгляды жены, можно даже сказать, что в их семье он представлял либеральное крыло, а она – консервативное. Но и спорить с ней он не любил. Поэтому, к великому сожалению Шуры, знакомство с Таней их семейство не возобновляло.

Однако сейчас, к ее удивлению и радости, он вдруг заявил:

– Передайте госпоже Чупилкиной нашу искреннюю благодарность. Я, к сожалению, по состоянию здоровья не смогу принять ее приглашение. Но не сомневаюсь, что Валентина и Александра будут счастливы посетить премьеру в сопровождении барона Клодта. Не так ли? – Он вопросительно посмотрел на дочерей.

Шура, конечно, была в восторге, о чем тут же и сообщила. Валентина, может быть, и возразила бы, она всегда старалась придерживаться тех же взглядов, что и мать, но упоминание Константина ее обезоружило. Отказаться от возможности съездить в театр с любимым женихом? Да ни за что на свете! Поэтому она поспешила согласиться с отцом, пусть и довольно сдержанно.

Поручик Ивашков, довольный результатами данного ему поручения, заговорил о балете, в котором, похоже, хорошо разбирался, упомянул, какой успех у американцев Татьяна Чупилкина имела в «Весне священной» Стравинского, но тут как раз снова зазвонил дверной звонок, и горничная доложила о новом госте:

– Поручик Эминов.

Сердце Шуры радостно забилось, и она лишь усилием воли заставила себя сохранить спокойно-доброжелательное выражение лица и встретить Септа холодным вежливым взглядом. Кажется, она даже перестаралась – пока он после обязательных вежливых приветствий объяснял Юлиану Матвеевичу причину своего опоздания, Валентина успела сердито прошипеть ей на ухо, что негоже так демонстрировать человеку свою неприязнь, особенно если он пришел по приглашению отца.

Сеит тем временем рассказал об очередных волнениях в Петрограде, к счастью, не слишком серьезных, и сказал, что по мнению Великого князя Дмитрия Павловича они напрямую связаны с серией недавних крупных ограблений.

– Кстати, вчера вы кого-нибудь поймали? – поинтересовался Юлиан Матвеевич.

– Только мелкую сошку, – с сожалением признал Сеит. – Вряд ли мы от них хоть что-нибудь узнаем, это всего лишь наемные исполнители, обыкновенные бандиты. Всем командовал некий «Учитель».

– Своеобразное прозвище, – пробормотал Юлиан Матвеевич.

Шура мысленно с ним согласилась. Хотя странному вчерашнему грабителю, о котором, видимо, и шла речь, оно, пожалуй, подходило. Было в нем некоторое менторство, снисходительный взгляд, каким учителя часто смотрят на неразумных учеников.

– Полагаю, это партийный псевдоним, – вдруг подал голос до сих пор помалкивающий Ивашков.

После прихода Сеита, с которым они оказались хорошо знакомы, он несколько замкнулся, а сейчас заговорил как будто слегка с вызовом. Шура сначала не поняла причины такой перемены тона, тем более что поручик был даже не в курсе вчерашнего происшествия. Но когда Септ ответил ему таким же вызывающим взглядом, стало ясно – между ними какие-то свои счеты и их знакомство вовсе не безоблачное.

– А тебе опять всюду революционеры чудятся?

Ивашков вспыхнул от такого снисходительного тона, но сдержался и сухо ответил:

– Хоть я в отличие от тебя и не вхож в полицейские круги, но даже мне известно, что ограбленные в один голос утверждают: грабители говорили об «экспроприации».

Было заметно, что Сеиту не слишком понравились выделенные им слова о «полицейских кругах», и, видимо, в отместку его тон стал еще снисходительнее:

– Все левые партии еще до войны официально заявили, что осуждают так называемые «экспроприации». Это термин периода разгула эсеровского террора. Сейчас другие времена.

– И чем же они другие? – не уступал Ивашков. – Партии остались те же, даже руководители у многих не сменились. Ты действительно веришь, что они изменили свои взгляды?

Сеит покачал головой:

– Я верю, что они не посмеют пойти против мнения своих же сторонников.

– Большевики посмеют.

– Эта кучка сумасшедших клоунов, мечтающих о мировой революции? – Сеит со смешком пожал плечами, хотя Шуре показалось, что он на самом деле сильно обеспокоен.

– Такие же сумасшедшие клоуны, как ты их называешь, в Французскую революцию отрубили голову королю, – жестко сказал Ивашков. – И чем размахивать лозунгами о вере, Царе и Отечестве, Великим князьям и прочим приближенным к трону стоило бы вспомнить уроки истории и заняться реформами.

– Господа, господа, – торопливо вмешался Юлиан Матвеевич, – оставим политические споры до более подходящего места и времени. – Он выразительно посмотрел на дочерей, словно говоря: «не при дамах».

Оба офицера опомнились и разом начали извиняться. Разговор на этом так и закончился, поручик Ивашков предпочел откланяться, но у Шуры осталось ощущение, что они готовы были рассориться не на шутку.

Она поделилась этим наблюдением с Валентиной днем, когда они обе собирались на прогулку. Но та лишь отмахнулась:

– Бога ради, Шура, не говори глупостей! Они дворяне и офицеры, разве они будут ссориться из-за такой ерунды, как политические партии? Разумеется, они оба преданы Государю и Отечеству.

– Но поручик Ивашков… – начала было Шура.

– Он просто увлечен современными конституционными идеями. Между прочим, это очень модно. Не всем же быть такими консерваторами, как поручик Эминов.

Шура смутилась. Валентина говорила так уверенно и к тому же всегда была куда более практичной, чем она, и не позволяла себе увлекаться разнообразными фантазиями и предположениями. Но на всякий случай она все же уточнила:

– Так ты считаешь, что эти споры ничего серьезного не значат?

Сестра снисходительно потрепала ее по руке.

– Разумеется ничего серьезного! Ты же наверняка помнишь, как папа спорил с графом Бобринским касательно результатов земельной реформы покойного господина Столыпина? Они год переписывались, и после каждого письма папа буквально рвал и метал. И ничего, они по-прежнему друзья. Так что не забивай голову подобной ерундой, политика – это всего лишь увлекательная мужская игра, ничего более.

Нельзя сказать, чтобы слова Валентины полностью ее успокоили, но все же Шура решила последовать ее совету и не забивать голову лишними размышлениями. Тем более ее куда больше любых политических споров интересовал разговор, который был у них с Сеитом после ухода поручика Ивашкова.

Отец в подробностях рассказал о том, что на самом деле произошло прошлой ночью и кто сидел с ними в карете. И Шуру очень обрадовало негодование Сеита, когда он услышал, что грабитель держал ее под прицелом револьвера и угрожал застрелить, если они с отцом его выдадут.

– Мерзавец! – Его голос даже задрожал от сдерживаемой ярости. – Когда я до него доберусь, он пожалеет, что на свет родился! – Он помолчал, видимо стараясь взять себя в руки. – Благодарю вас за то, что все мне рассказали, я передам эти сведения кому следует, это очень поможет в поисках преступника. И позвольте поблагодарить Александру Юлиановну: вы держались превосходно и не позволили мне сказать лишнее при этом негодяе.

Шура покраснела до самых ушей, когда он склонился над ее рукой, и она почувствовала обжигающее прикосновение его губ. Но при отце и ошарашенной всем услышанным Валентине слишком показывать свои чувства было нельзя, поэтому она очень надеялась, что они припишут ее волнение и румянец воспоминаниям о пережитых страхах.

Впрочем, сестра ее все равно потом отчитала, заявив, что надо быть спокойнее, выдержаннее и не показывать свои эмоции слишком явно. Знала бы она, какие это были эмоции на самом деле!

* * *

Жизель в исполнении Татьяны Чупил-киной была восхитительна и обворожительна. Шура смотрела на порхающую по сцене тоненькую балерину, гибкую, грациозную, похожую на экзотический цветок, и не могла поверить, что это ее подруга детства, та самая Таня, которая все время подбивала их с Валентиной на какие-нибудь авантюры.

В ее памяти Таня так и осталась веселой шустрой девчонкой, никогда не сидящей на месте. А сейчас она настоящая богиня, на которую устремлены сотни восхищенных глаз. «Блистательна, полувоздушна, смычку волшебному послушна…»

Во втором действии, где призрак несчастной Жизели спасает Альберта от гнева вилис, Таня была так прекрасна, искренна и выразительна, что Шура не смогла сдержать слез и потом долго аплодировала вместе со всем залом, едва не отбив себе ладони.

Валентине пришлось дважды окликнуть ее, когда закрылся занавес, прежде чем она очнулась от восхищения и прислушалась к тому, что ей говорят.

– Костя сказал, что нам передали приглашение от госпожи Чупилкиной прийти к ней завтра на ужин. Думаю, неприлично будет отказываться, после того как мы приняли от нее пропуск в ложу.

– О, я буду очень рада! – Шура не могла скрыть радости. – Как ты думаешь, нам, наверное, надо подарить ей букет?

– Дарить цветы – мужское дело, – улыбнулся Константин. – Не беспокойтесь, я позаботился об этом заранее, и госпоже Чупилкиной сегодня доставят корзину роз с благодарностью за приглашение и приличествующими словами восхищения.

– Чтобы выразить мое восхищение, и слов не найдется, – вздохнула Шура.

Как жаль, что приличия не позволяют сразу же пойти за сцену и сказать Тане, что ее танец поражает в самое сердце. Да что там, сейчас Шура сказала бы это даже маме. Прежде чем осуждать Таню за то, что та стала балериной, надо посмотреть, как она танцует! Это же Божий дар, чудо, которое она обязана нести людям!

Когда они вернулись домой, в кабинете Юлиана Матвеевича еще горел свет, и Шура сразу побежала к отцу, чтобы пересказать ему свои впечатления от балета.

– О, папочка, – закончила она, – как жаль, что ты не смог пойти! Это был самый прекрасный балет в моей жизни!

– Дорогая, не надо так кричать. – Валентина, поднявшаяся в кабинет вслед за ней, подошла поцеловать отца перед сном и заботливо спросила: – Папа, что сказал профессор Егоров?

Шура чуть сквозь землю от стыда не провалилась. Ну конечно, папа же сегодня ездил к доктору, именно поэтому он и не мог пойти с ними в театр. Валентина об этом помнила, а она забыла. Стыд и позор ей!

– Ничего важного, – после некоторой заминки сообщил Юлиан Матвеевич. – Это была лишь первая встреча, профессор произвел небольшой личный осмотр и назначил время, когда я должен лечь в его клинику для полного обследования.

– И когда же? – заботливо спросила Валентина.

– Через пять дней. Мы оба решили, что это самое удобное время. Я успею управиться со всеми запланированными делами, да и ваша тетушка, Надежда Васильевна должна будет как раз вернуться из Москвы. Если же нет, погостите несколько дней у Бобринских, Елена Петровна обещала взять вас под свое покровительство.

– Обследование займет несколько дней?

Юлиан Матвеевич заметил испуг Шуры и успокоительно улыбнулся.

– Профессор Егоров – весьма требовательный и педантичный господин. Если уж он взялся обследовать, то сделает это как можно тщательнее. Не беспокойся, моя радость, это обычная процедура. Ну а теперь, – он взглянул на часы, – «я сон пою, бесценный дар Морфея, и научу, как должно в тишине…»

– «…покоиться в приятном, крепком сне», – послушно продолжила Шура, подставляя отцу щеку.

Юлиан Матвеевич улыбнулся с заметным удовольствием, поцеловал обеих дочерей, пожелал им спокойных снов и вернулся к деловым бумагам. Шура отправилась спать вслед за Валентиной, но почему-то прежнего радужного настроения уже не было. Вновь вспыхнувшее чувство тревоги за отца отодвинуло прекрасную Жизель на второй план.

Она ощущала сердцем, что все вовсе не так просто, как он говорит, но понимала, что спрашивать бесполезно. Хотя, может, это и к лучшему – когда мало знаешь, легче надеяться на лучшее.

Глава 4

Почти пара

Квартира Татьяны Чупилкиной располагалась в новом современном доме на Фонтанке, с лифтами на парадных и черных лестницах, центральным водяным отоплением, вентиляцией, горячим водопроводом, современными прачечными, холодными кладовыми для продуктов и гаражами на первом этаже.

Отделана квартира была с большим вкусом, а на большом застекленном балконе был устроен изящный садик с цветущими кустами в больших кадках, отчего казалось, что за окнами гостиной не зимний Петроград, а весенний сад.

Сама Татьяна в элегантном модном туалете встречала гостей на пороге гостиной и тут же представляла всем собравшимся. Впрочем, большинство и так были знакомы между собой. Когда Шура и Валентина в сопровождении Константина Клодта вошли в гостиную, они увидели Сеита, вновь о чем-то спорящего с Ивашковым, Петра Бобринского, музицирующего на пару с невысокой молодой брюнеткой, и красивого черноволосого офицера.

– Госпожа Чупилкина, примите наше восхищение! – Константин поднес к губам протянутую ему руку. – На что уж в Петрограде публика избалована прекрасным балетом, но вы сумели потрясти зрителей до глубины души. Я никогда не видел такого искреннего и душевного исполнения роли Жизели.

– О, не преувеличивайте. – Татьяна бросила из-под полуопущенных ресниц кокетливый взгляд.

– Ни в коем случае, – подошедший Сеит в свою очередь поцеловал ей руку. – Позволь и мне присоединиться к словам барона Клодта. Мариинская сцена видела много прекрасных балерин, талантливых, техничных, очаровательных, но вряд ли хоть одна из них настолько вкладывала душу в свой танец. Вчера мне показалось, что ты не играла роль Жизели, а жила ею.

– Спасибо, Курт Сеит. – Татьяна на мгновение задержала его пальцы в своих и благодарно пожала.

Сердце Шуры уколола ревность, но это продлилось только секунду. Каким-то шестым чувством она ощутила, что в этом жесте нет флирта, между Таней и Сеитом отношения особые, но не любовные. Но что за именем она его назвала? Курт? Что это значит?

Тем временем Татьяна обернулась к черноволосому офицеру и представила его Шуре, Валентине и Константину как своего жениха, поручика Джелиля Камилева. Вот тут уже никаких сомнений не было – влюбленные взгляды, которыми они обменялись, говорили лучше всяких слов.

Что касается брюнетки за роялем, то она оказалась княжной Мэри Трубецкой. Причем, к удивлению Шуры, она поздоровалась с ними без малейшего снобизма, скорее даже наоборот, ей показалось, что княжна ведет себя слишком просто, словно не аристократка вовсе.

Шура даже не сдержалась и поделилась этим наблюдением с Сеитом. Хотя сказать по правде, ей просто очень хотелось о чем-нибудь с ним поговорить, а этот повод был не хуже любого другого. Благо за последние два дня она уже научилась держаться в его присутствии спокойно и не выдавать своего волнения.

К ее радости он охотно вступил в разговор и со сдержанной усмешкой пояснил:

– Видите ли, для Мэри мы все, от лакеев до дворян, одинаково мелкие сошки в сравнении с Трубецкими. Более-менее ровня ей только Бобринский, он все же свой род от Екатерины II ведет. Да и то, ну кто такие мелкие князья Ангальт-Цербстские в сравнении с Гедиминовичами? Для них даже Романовы – обычные выскочки, случайно оказавшиеся на престоле. Поэтому она одинаково любезна со всеми. Это и есть признак настоящего аристократизма – свое превосходство демонстрируют только выскочки, а высокородных Трубецких никакое знакомство не унизит.

Шура не успела обдумать, обидным ей кажется такое отношение или, наоборот, по-своему восхищает, как вновь зазвенел дверной звонок, и Татьяна вышла встречать последнюю гостью. Вернулась она уже через минуту, ведя под руку высокую девушку с каштановыми волосами.

– Знакомьтесь, господа, будущая звезда драматической сцены, Фанни Фельдман. Лучшая подруга моей наставницы, несравненной примы Большого театра Екатерины Гельцер.

Шура с любопытством посмотрела на новую гостью. Мама бы, конечно, не одобрила такого знакомства. В этот момент Фанни обратила на нее свои огромные глаза, в которых блеснула искра понимания и насмешки.

– Рада знакомству, господа. – Ее низкий, удивительно выразительный и глубокий голос словно заполнил всю комнату. – Надеюсь, вас не смущает общество еще одной актрисы? Моего отца оно, несомненно, смутило бы.

– А кто ваш отец? – без обиняков поинтересовалась Мэри Трубецкая, оправдывая недавние слова Сеита о том, что для такой аристократки, как она, ни с кем не зазорно говорить.

– Всего лишь небогатый нефтепромышленник, – небрежно ответила Фанни и, нисколько не тушуясь, протянула руку Джелилю.

Тот послушно поцеловал ее и вежливо поинтересовался:

– В каком театре вы сейчас служите?

Фанни только усмехнулась.

– Два месяца я обивала пороги театрального бюро, и вот наконец звезда моя взошла – мне предложили попробовать себя в амплуа героини-кокет в Керчи в антрепризе Лавровской. Как вы считаете, – обратилась она с томным видом к Ивашкову, – подхожу я на роли обольстительницы с умением петь и танцевать?

– Вы… да, несомненно. – Тот смешался, но Фанни ловко подхватила его под руку и завела речь о Летнем театре в Малаховке, куда в сезон съезжались лучшие театральные силы Москвы и Петрограда. Тема оказалась ему близка, и уже через пару минут они увлеченно говорили об игре Певцова в пьесе «Вера Мирцева».

– Ивашков у нас большой театрал.

Сеит! Шура чуть помедлила, чтобы не выдать свою радость от того, что он теперь уже сам заговорил с ней, и обернулась.

– Вы говорите таким тоном, словно это недостаток.

– Все, что можно использовать в свою пользу, является недостатком.

– Я вас не понимаю. – Шура удивленно подняла глаза и тут же снова их опустила, смущенная его выразительным взглядом и улыбкой.

– Иногда, чтобы отвлечь мужчину от одной дамы, надо пригласить другую, которая точно сумеет завладеть его вниманием. Хотя бы на один вечер.

Шура почувствовала, что, несмотря на все усилия оставаться спокойной и сдержанной, заливается краской. Сеит с ней флиртует! Этого просто не может быть!

В это время в дверь опять позвонили, что вызвало некоторое удивление гостей, ведь все уже собрались, больше никого не ждали. Но оказалось, что это всего лишь рассыльный с огромным букетом для Татьяны.

– От Великого князя Дмитрия Павловича! – весело объявила та, прочитав карточку. – Не забывает Его высочество свою фаворитку.

Ее слова смутили Шуру, а Валентину, судя по выражению лица, вообще возмутили до глубины души, но остальные гости почему-то встретили их громким смехом.

Но от Татьяны ничего не укрылось, поэтому она тут же подхватила Шуру под руку и громко сказала:

– Ах, дусечка моя, не суди и не судима будешь. Знала бы ты, что такое большой балет! В нем все время идет война за интересные выигрышные партии. Сначала мы воюем друг с другом, потом привлекаются балетмейстеры, критики, покровители и наконец высокопоставленные особы, вплоть до Великих князей, а иногда и самого Государя. Надеюсь, ты слышала о том покровительстве, которое он оказывал Матильде Кшесинской?

– Слышала, – тихо подтвердила Шура, с беспокойством поглядывая на Валентину.

– О, да, – продолжала Татьяна, – Кшесинская была не только великой балериной, но и великой умелицей распускать о себе нужные слухи.

– Как это?

Татьяна изящно взмахнула рукой:

– Не так важно, кто ты и кто твой покровитель, куда важнее, какие слухи о тебе ходят.

Подошедший поручик Камилев явно не был настроен поддерживать ее шутки и просто коротко пояснил, в основном адресуясь к Валентине и Константину:

– Дмитрий Павлович – мой покровитель с тех пор, как я имел честь оказать ему одну важную услугу. И с Таней его связывают лишь дружеские отношения. Все остальное – только злословие.

Татьяна продолжала улыбаться, но голос ее вдруг зазвучал резко и даже зло:

– Вы знаете, что во время волнений в 1905 году вслед ученицам балетного училища на улице кричали: «Эй, смотрите, царских наложниц везут!» И ведь не зря кричали, что противнее всего. Некоторых воспитанниц учителя и надзирательницы приглашали в кабинет и прямо спрашивали: «Вот ты такая хорошенькая, что, если приедет Великий князь и ты ему понравишься, рада ты будешь?» А директор однажды заявил: «Вот наш балет – на казенные деньги им, как гаремом в Турции, мы хвастаем, и хвастаем даже лучше, открыто». Балерине нельзя сделать карьеру, если у нее нет высокопоставленного покровителя, иначе любой престарелый вельможа будет считать возможным делать ей непристойные предложения. Поэтому я не стала пресекать слухи о моем романе с Дмитрием Павловичем, это моя защита.

– А как к этому относится сам Великий князь? – растерянно спросил Константин.

– Благожелательно. – На губы Татьяны вернулась прежняя лукавая улыбка. – После того как ему отказали в руке Великой княжны Ольги, он несколько пал духом и на время потерял интерес к дамам. А якобы роман со знаменитой балериной помогает ему поддерживать репутацию любимца женщин.

Однако Валентину они еще не убедили. Она обратила взор на поручика Камилева и возмущенно спросила:

– Но как же вы можете позволять так марать репутацию вашей невесты?! Что подумает ваша семья?!

– Я – паршивая овца в семье, – сухо сообщил ей Камилев. – Вместо того чтобы как положено «настоящему мужчине» стать кавалеристом, стал инженером, пусть и военным. А теперь еще и жениться собираюсь на русской, да к тому же балерине, а не на тихой девушке одной со мной веры.

Тонкие брови Валентины взлетели вверх.

– А вы…

– Я мусульманин.

– Джелиль – татарин из Крыма, – легким тоном пояснила Татьяна, вновь обретая прежнюю невозмутимость. – Потомок монгольских завоевателей.

– Может, самого хана Батыя? – рассмеялся Камилев.

Обстановка разрядилась, все вернулись к прежним разговорам, и даже Валентина почти перестала хмуриться. Казалось, гроза прошла, но Шура на всякий случай решила по дороге домой намекнуть сестре, что не стоит писать маме об этом разговоре, наверняка та не оценит Танину изобретательность и все равно будет против их знакомства.

Ужин начался с обильных закусок – икры, семги, копченого сига и прочих деликатесов. После закуски подали, как положено в хороших домах, два горячих блюда – марешаль из рябчиков и тушеную индейку, фаршированную грецкими орехами. Завершился ужин десертами – пломбиром и фруктами. Все было самого лучшего качества, включая, разумеется, и поданные к ужину вина. На фоне такого изобилия недавние разговоры о перебоях с продуктами в Петрограде стали казаться Шуре не более чем шуткой.

После ужина дамам было положено удалиться, оставив мужчин курить, но, видимо, собравшаяся компания не считала нужным поддерживать старые традиции, поэтому все перешли в гостиную, где мужчины собрались у декоративного камина, а дамы сели около рояля, подальше от дыма.

Разговор вновь, уже который раз за эти дни, зашел о политике. И вновь прежде всего столкнулись Сеит и Ивашков. Поручик Камилев тоже принимал участие в споре, но вел себя намного сдержаннее, причем его сдержанность показалась Шуре немного искусственной, как будто он боялся сказать лишнего. А когда Сеит с горячностью стал доказывать, что в ошибках Государя виновато прежде всего дурное влияние Распутина, он вообще ловко перевел разговор на другую тему.

Зачем он это сделал? Почему-то этот вопрос не на шутку заинтересовал Шуру. Она была далека от политики, но знала, что уж Распутина ругают все кому не лень. Обвинять его во всех ошибках и неудачах было в некотором роде даже хорошим тоном. Почему Камилев так не хотел, чтобы об этом говорил Сеит?

Отвлекшись на эти размышления, она упустила нить разговора и не поняла, из-за чего вдруг повисло напряженное молчание. Но по лицам мужчин было понятно, что спор зашел дальше обычного и они могут вот-вот серьезно рассориться.

– Сеит у нас консерватор, – возникшее напряжение развеял звонкий голос Татьяны и ее серебристый смех. – Не обращайте внимания, дамы, они все время спорят, что не мешает им оставаться друзьями. И с Джелилем тоже, хотя он в нашей маленькой Думе скорее центрист. Такие уж сейчас времена – даже среди представителей одного возраста и одного класса согласья нет.

– Было бы чересчур смело говорить, что это особенность лишь наших времен. – Фанни, не давая мужчинам возможности возобновить спор, отделилась от дамской компании и подошла к ним.

Небрежным жестом фокусника достала откуда-то сигарету в длинном мундштуке, подождала, пока стоявший ближе всех Джелиль поднесет ей спичку, выпустила колечко дыма и продолжила:

– Между представителями передовых и не очень групп аристократии давно заметен некий, прошу прощения за выражение, антагонизм. Помню, наблюдала я такой эпизод: молодые поехали с послесвадебными визитами к своей родне. Он только что окончил Александровский лицей, она – Смольный институт, оба – представители старинных аристократических фамилий, но он почти революционных убеждений, а она из консервативной семьи, чтящей традиции. Приехали к двоюродной тетке, старухе кичливой и старомодной, ранее у которой почти не бывали. Разговор как-то не клеился. Тетка, гордившаяся своим происхождением и тем, что она старшая в роду, откинувшись в кресле, подчеркнуто важно спрашивает молодого: «Что-то я запамятовала, какой у вас герб, напомните!»

Фанни так выразительно изобразила престарелую кичливую тетку, что, кажется, даже ее внешность изменилась – она скрючилась, презрительно выпятила подбородок, сложила губы в брюзгливой усмешке и превратилась в настоящую пушкинскую Пиковую даму. Под стать виду сделался и ее голос – скрипучий, слегка дрожащий от старости и переполненный глубочайшим презрением ко всему миру.

Все восхищенно замерли, увлеченные, наверное, больше даже не самой историей, а тем, как та оживала перед ними в лицах. А Фанни уже выпрямилась, приняла небрежную позу и продолжила насмешливым тоном:

– Тот и ответил: «Как же можно не помнить, та tante, на зеленом поле овечий хвост!» Ответного визита из этого дома не последовало.

Общий громовой хохот окончательно разрядил атмосферу. С политикой на сегодня было покончено.

Служанка, повинуясь знаку Татьяны, ловко сервировала стол, на котором можно было взять коньяк, пирожные, шоколадные конфеты, налить себе чай или кофе с ликером. Мэри Трубецкая села за рояль и предложила всем желающим потанцевать. Желающих, конечно, нашлось много, и вскоре вечер стал именно таким, какого и можно было ожидать от собравшейся компании веселых, красивых молодых людей.

Шура неожиданно для себя протанцевала с Сеитом аж два танца, потом один с Бобринским, один с Ивашковым, а потом снова с Сеитом. Хотя чему удивляться – Татьяна все время танцевала со своим женихом, Валентина с Константином, Ивашкова почти все время ловко удерживала при себе Фанни (и судя по взглядам, какими она обменялась с Сеитом, было ясно, что это действительно его рук дело), ну а Бобринский и Мэри сменяли друг друга у рояля, а что-то и вовсе играли в четыре руки.

Это немного смущало, но с другой стороны, Шуре необычайно приятно было ощущать, что они с Сеитом сегодня как бы пара. Не такая, как Татьяна с Джелилем или Валентина с Константином, но все-таки и не двое ничем не связанных людей.

В то же время ее удивляло, что Сеит, приложив такие усилия, чтобы отдалить от нее Ивашкова, сам не пытается хотя бы поговорить с ней о чем-нибудь выходящем за пределы допустимой светской беседы. Даже когда они вышли на балкон подышать свежим воздухом. А ведь Шура была не настолько наивна, чтобы не заметить, что ее сестра с женихом выходили туда вовсе не воздухом дышать, от свежего воздуха помада не размазывается и прическа растрепанной не становится.

Может быть, зря она делала вид, будто в прошлом у них только самое обычное знакомство, при котором вежливо раскланиваются и расходятся, даже не запомнив лица собеседника? Сеит поддерживал ее игру и ни намеком не обмолвился о случае двухлетней давности. Но вдруг он трактовал ее «забывчивость» как обиду или скрытую неприязнь? Или того хуже – ухаживаниями старается загладить свою вину, а потом посчитает свой долг выполненным и больше не захочет ее видеть?

И только когда она совсем уже потеряла надежду, буквально перед самым уходом, Сеит вдруг предложил всем присутствующим вновь собраться такой же приятной компанией перед окончанием его отпуска. Причем Шура готова была поклясться, что, сказав это, он бросил на нее выразительный взгляд, словно намекая, что прежде всего он желает видеть именно ее.

Будучи холостяком, он, разумеется, не мог позвать незамужних дам к себе, поэтому представил на рассмотрение дам программу, соответствующую правилам приличия: прогулку по городу, каток, а после этого на обед в «Restaurant de Paris».

Такое предложение, конечно, было принято со всеобщим одобрением, тем более что Сеит не мелочился и пригласил в лучший ресторан Петрограда, который посещали самые сливки общества, включая великих князей.

Шура тоже вслед за Константином и Валентиной сказала, что будет рада прийти. Но на душе у нее было невесело.

– Вы скоро уже уезжаете? – тихо спросила она, пока остальные, весело переговариваясь и смеясь, надевали шубы, пальто и шинели. – На войну?

– Как того требует долг офицера. – Сеит поддержал ее шубу и, когда она сунула руки в рукава, на несколько мгновений задержал руки на ее плечах. – Пока война не закончится, я буду верен присяге.

– Вы так странно это говорите. – Шура обеспокоенно взглянула на него, но если он и собирался что-либо ответить, времени на это уже не было – остальные гости были готовы выходить. Поэтому Сеит только улыбнулся в ответ, но как-то невесело. И ей даже показалось, что во взгляде его мелькнула печаль.

* * *

Дома Шура собиралась сразу отправиться спать – отец уже лег, поэтому рассказ о том, как они весело провели вечер, все равно пришлось отложить до завтра. Но ее неожиданно задержала Валентина.

– Шура, нам надо серьезно поговорить.

Тон ее был таков, что становилось несколько страшно. К тому же подобное начало разговора всегда вызывает тревогу (а если к нему добавляется еще и «ты только не беспокойся», то и настоящую панику). Поэтому с Шуры тут же слетела сонливость.

– Что случилось? – испуганно спросила она.

Валентина села в кресло, показала ей на соседнее и, дождавшись, пока она тоже сядет, твердо заявила:

– Ты не должна чересчур поощрять этого Ивашкова.

От неожиданности Шура даже дар речи потеряла. Многого она могла бы ожидать, но никак не этого.

– Я его поощряю?! – наконец изумленно выдавила она.

– А разве нет? – Валентина приподняла тонкие брови и холодно посмотрела на нее. – Учти, он тебе не пара. Ни титула, ни состояния.

– Но если он такой со всех сторон неподходящий, почему мы его принимаем? И папа с ним охотно беседует.

– Я не говорила, что он плохой человек или неподходящее знакомство, – немного сбавила тон Валентина. – Конечно, он из приличной семьи и учился вместе с нашим любимым братом, но одно дело – дружески общаться, а другое – принять в семью.

Так вот откуда он взялся! Шура мысленно обрадовалась разрешению этой маленькой головоломки – где она раньше видела Ивашкова и откуда его так хорошо знает отец. Ну конечно, она встречала его в Москве, среди друзей старшего брата, как и Сента. Но если с Сеитом их тогда познакомили, то Ивашкова она, наверное, видела мельком, вот и не запомнила.

Валентине она, конечно, всего этого говорить не стала, а просто ответила:

– Я его вовсе не поощряю!

– А со стороны кажется иначе, – строго сказала Валентина. – Допустим, я понимаю, что ты просто чересчур стараешься быть со всеми вежливой, но у посторонних людей может сложиться превратное впечатление о твоих чувствах. Учись быть вежливо-отстраненной. А если тебе так хочется с кем-нибудь пококетничать, лучше обрати внимание на Петра Бобринского.

– У него тоже нет состояния, – ехидно напомнила Шура, ощутив небывалый прилив самоуверенности. Она вдруг осознала, что если ее обвиняют во внимании к Ивашкову, значит, ее чувства к Сеиту остались незамеченными!

– Зато он граф и с большими родственными связями.

– Тина! – Шура внимательно посмотрела на старшую сестру, обдумывая пришедшую в голову неожиданную мысль. – Скажи, пожалуйста, это твоя собственная мысль, что мне стоит обратить внимание на графа Бобринского, или я чего-то не знаю?

Судя по тому, как Валентина покраснела, она угадала правильно. И хотя та, конечно же, не ответила на ее вопрос, а заявила «я не понимаю, о чем ты», теперь она была почти уверена, что это мамина идея.

Шура пообещала подумать о Петре Бобринском и поспешила сбежать в свою комнату от дальнейших нотаций. Какое счастье, что она не поддалась искушению и не рассказала Валентине о своих чувствах к Сеиту, а главное – о том, что между ними произошло в Москве! Если такая буря поднялась из-за того, что она всего лишь пару раз потанцевала с Ивашковым, страшно представить, что было бы, знай Валентина об ее истинных чувствах. Тем более, если мама уже нашла ей жениха.

Успокаивало, впрочем, то, что Петр не проявляет к ней особого интереса. И папа никаких намеков не делал. Да, точно, надо будет с отцом поговорить! Спросить его, правильно ли она догадалась. Он не станет скрывать от нее правду и – Шура была в этом уверена – не станет ее неволить.

Глава 5

Русский Робин Гуд

На небольшом возвышении стояла молодая женщина в строгом черном платье и кружевной шали на плечах. Испанский гребень в черных волосах придавал ее внешности что-то нерусское, экзотическое.

Тонкая, высокая, стройная, с гордым поворотом головы, она стояла, словно королева, с сознанием своего женского обаяния и с величавой уверенностью художницы, знающей себе цену. Ее звучный голос разносился над зрителями, а глаза были устремлены куда-то вдаль, словно она видела нечто, недоступное взорам простых смертных.

Я чувствовала смутный страх

Пред этой девушкой воспетой.

Играли на ее плечах

Лучи скудеющего света.

И как могла я ей простить

Восторг твоей хвалы влюбленной…

Смотри, ей весело грустить,

Такой нарядно обнаженной.

Слушатели восторженно зааплодировали. Шура присоединилась к ним и с искренним восхищением спросила Таню:

– Кто это?

Та лукаво посмотрела на нее.

– Неужели ты не знаешь русскую Сафо? Это Анна Ахматова.

Об Ахматовой Шура, конечно, слышала, и немало, а главное – и сама читала ее сборник «Четки». Втайне от мамы, разумеется, – та не одобряла современную поэзию и тем более поэтесс.

– Какая она молодая! – Шура понимала, что ее восклицание звучит глупо, но ей и правда всегда казалось, что все настоящие серьезные поэты либо уже умерли, либо старые-престарые. А тут женщина лишь немного старше нее.

Она восхищенно взглянула на уже сошедшую с возвышения Ахматову, которую сразу окружили многочисленные поклонники ее таланта, среди которых узнала и Фанни Фельдман. На сей раз в выразительном лице Фанни не было ни насмешливости, ни нахальности, она смотрела на поэтессу как на богиню и, кажется, внимала каждому ее слову.

Шура приветливо улыбнулась, но Фанни, похоже, ее даже не заметила, настолько была поглощена Ахматовой, все с той же царственной снисходительностью говорившей кому-то из окруживших ее молодых людей:

– Онегинская строфа перекрыла развитие русской поэмы на многие десятилетия. В художественном пространстве от Пушкина до нынешнего времени на его уровень поднялась лишь поэма Некрасова «Мороз Красный Нос», с тем чтобы вновь отпустить жанр в безвременье. Интонация «Онегина» была смертельна для русской поэмы. Начиная с «Бала» Баратынского до «Возмездия» Блока, «Онегин» систематически губил русскую поэму (хороша только доонегинская). Потому и прекрасен «Мороз Красный Нос», что там «Онегин» и не ночевал…

Шура замерла, пытаясь дослушать речь Ахматовой о поэмах, заглушаемую общим гомоном. Ах, сюда бы папу! Разве сравнятся их простенькие беседы в Кисловодском литературном кружке со здешними интеллектуальными разговорами?..

Как жаль, что он не смог пойти! Последние дни он несколько нехорошо себя чувствовал – вроде бы ничего особенного, но врач решительно рекомендовал постельный режим. Пришлось даже отменить несколько визитов, ведь девушки не могут ездить одни, а их тетя, Надежда Васильевна, еще не вернулась из Москвы.

По правде говоря, Шура и сегодня никуда бы не поехала – ей казалось некрасивым развлекаться, когда отец болеет. Но он сам настоял, заявив, что его мучает совесть, ведь он привез дочерей в Петроград, чтобы они развлекались, а в итоге сделал их почти своими сиделками.

Поэтому, когда Татьяна Чупилкина заглянула с визитом и предложила составить ей компанию на литературном вечере, посвященном Пушкину, Юлиан Матвеевич твердо сказал, что Шура должна поехать. Тем более он работал над бумагами, а Валентина как раз отправилась в Царское Село, навестить престарелую родственницу Константина, и Шура скучала в одиночестве.

– Езжай, развлекайся, моя радость. – Он поцеловал младшую дочь и крепко сжал ее руку. – Запоминай все тщательно, потом расскажешь мне, что интересного говорят о Пушкине столичные любители литературы.

Она все же попыталась возразить:

– Но папа, я не могу оставить тебя одного.

– Не беспокойся, я все равно буду целый день работать.

– И забудешь поужинать!

– Не забуду, я уже сказал Авдотье, чтобы она мне напомнила. Все-все, не спорь! Ты едешь, это вопрос решенный. Я и сам обязательно побываю на таком вечере, когда выздоровею. «В день уныния смирись…»

Шура вздохнула.

– «День веселья, верь, настанет…»

Упоминание о кухарке и правда немного успокоило. Действительно, что это она запаниковала – в доме трое слуг, без присмотра отец не останется, а если он собирается весь день писать, то она ему будет только мешаться. Так что она постаралась успокоить свою совесть обещанием непременно провести с папой весь завтрашний день и с благодарностью приняла Танино приглашение.

К тому же хоть ей, без сомнения, и хотелось побывать на литературном вечере, но еще больше хотелось пообщаться с Таней. Они столько времени не виделись и даже не имели возможности переписываться. А на недавнем ужине было слишком много народу, им почти ни о чем не удалось поговорить.

Она подозревала, что и Таня не просто так ее пригласила, а тоже хочет пообщаться tete-a-tete. Не зря же она выбрала день, когда Валентина и Костя уехали (о чем она несомненно знала – в разговоре мелькнула фраза, что ей об этом сказал Джелиль, встретивший их в кондитерской, куда они зашли выпить шоколада перед поездкой).

К сожалению, в дороге разговор не клеился. Нет, они, естественно, беседовали, но о таких банальных вещах, о которых говорят все – о переменчивой петроградской погоде, о надеждах на скорое окончание войны, о Пушкине, в конце концов, все-таки они ехали на посвященный ему вечер.

Правда, и на эту тему ничего особо интересного сказано не было. Разве что вскользь брошенное Таней замечание, когда она рассказывала, как танцевала на концерте в госпитале, где присутствовала Царская семья, фрагмент из балета «Золотая рыбка»:

– Государь – большой знаток русской литературы и горячо любит Пушкина. Между прочим, Великие княжны Ольга и Татьяна получили свои имена в честь сестер Лариных, героинь «Евгения Онегина».

Шура признала, что ей это никогда не приходило в голову, а ведь должно было – подобное сочетание имен бросается в глаза и должно сразу вызывать ассоциацию с «Евгением Онегиным». Тем более у настоящего знатока и любителя Пушкина! Надо будет у отца спросить, обращал ли он внимание на этот любопытный факт.

На этом разговор завершился, потому что они прибыли на место. Ну а поднявшись на второй этаж, Шура сразу же стала свидетельницей чтения Ахматовой ее «Царскосельской статуи», и теперь ей было не до разговоров, она только слушала и во все глаза смотрела на совершенно непривычное для нее сборище.

За знаменитой поэтессой она пойти не решилась, как бы ей этого ни хотелось, да и вообще пока старалась держаться рядом с Таней. Ей было немного не по себе в этом обществе странных речей и не менее странных нарядов. Роскошные, хоть и немного экстравагантные туалеты тут соседствовали со скромными платьями курсисток, а мундиры и фраки – с подчеркнуто простонародными костюмами. Ее собственное скромное платье для выездов казалось ей тут немного неуместным.

Дамы с короткими стрижками, густо подведенными глазами и сигаретами в длинных мундштуках разговаривали наравне с мужчинами и громко смеялись над шутками. Кавалеры говорили о политике и поэзии, театрально ерошили волосы и повышали голос, перебивая собеседников. Один молодой человек в вышитой косоворотке громко вещал:

– Россия не есть лишь бесформенная и инертная масса, пригодная исключительно к тому, чтобы быть вылитой в любую форму европейской цивилизации и покрытой, по желанию, лоском английским, немецким или французским… Россия есть живой организм, она таит в глубине своего существа свой собственный нравственный закон, свой собственный умственный и духовный уклад…

Это было бы очень интересно, если бы Шура только вчера не прочитала эти строки в мемуарах фрейлины Тютчевой. Она хотела было сказать об этом Тане, но, обернувшись, поняла, что слишком увлеклась наблюдениями и упустила момент, когда та куда-то отошла.

Боже правый! Шура слегка запаниковала, чувствуя себя как потерявшийся посреди людной улицы ребенок. Кругом все незнакомые и странные, если с ней заговорят, она, может быть, и не найдет что ответить!

Она протиснулась вдоль стенки мимо группы элегантных дам, одна из которых горячо говорила:

– Господи, да хватит о Наташе Ростовой! Импровизация, русская душа – как же! Только мужчина мог придумать такую глупость. Во времена войны с Наполеоном все барышни стояли в очередь к великой Колосовой, обучавшей молодых дворянок народным русским танцам. Несомненно, Наташа тоже у нее училась.

В следующей комнате обсуждали уже не литературу, а политику.

– Такова российская традиция – давать государям прозвища, – говорил серьезный молодой офицер. – Александр I звался Победителем, спорный вопрос – заслуженно или нет, но по крайней мере понятно, за что. Все-таки Наполеон был побежден в его царствование.

Шура собиралась пройти мимо, но ее остановил смутно знакомый насмешливый мужской голос:

– А вот Николая I прозвали Палкиным, и почему-то я не сомневаюсь, что это прозвище было дадено более искренно.

Она попыталась разглядеть человека, который это сказал, но не увидела даже его затылка – он стоял к ней спиной и к тому же был заслонен другими людьми. Тем временем многие рассмеялись, серьезный офицер натянуто улыбнулся, но тут же продолжил:

– Александр II, как все знают, получил прозвание Освободитель.

Стоявшая рядом с ним немолодая, но очень представительная дама с коротко постриженными темными волосами, величественно кивнула.

– Кажется, он единственный из российских императоров, чье прозвище не вызывает ни вопросов, ни споров. Я продолжу ваш список. Александр III звался Миротворцем, и прошу прощения, если обижу чьи-то верноподданнические чувства, – она бросила насмешливый взгляд на офицера, – но я вовсе не уверена, что это заслуженно.

– А есть ли прозвище у царствующего Государя? – вмешалась какая-то девушка и тут же стушевалась под взглядами остальных и неловко пролепетала: – Или их дают только после… то есть потом, при его наследниках?

– Льстивые официальные прозвания дают при жизни – придворные льстецы, – снисходительно дама с короткой стрижкой. – Должна вас разочаровать, у Николая II до сих пор так и не появилось подобного лестного прозвания, но зато в изобилии есть некомплиментарные прозвища. Самое известное из них – Кровавый. Память о погибших на Ходынском поле во время коронационных торжеств 1896 года по-прежнему не забыта. А после проигранной Русско-японской войны, Кровавого воскресенья и бессмысленных многомиллионных жертв мировой войны оно стало еще популярнее.

– До чего же вы любите говорить о войнах и крови, – раздался все тот же насмешливый голос. – Лично мне милее другое прозвище государя – Ананас.

– Как? – изумилась девушка, а вслед за ней это же мысленно повторила и Шура, осторожно пробирающаяся через спорящих, чтобы разглядеть господина с насмешливым голосом.

– Ананас, – повторил тот. – Государь славится своим неумением произносить речи и еще большим неумением выбирать людей, которые ему эти речи пишут. В одном из его манифестов в тексте неудачно и неоднократно использовалась фраза «А на нас легла тяжкая ответственность…», «А на нас легло бремя…», «А на нас…». Так и появилось прозвище Ананас.

Хохот на этот раз был практически всеобщий, хотя видно было, что офицеру, рассказывавшему о прозвищах, это не по нраву. Впрочем, Шуре было не до него. Она наконец-то сумела подняться на цыпочки и увидеть насмешливого господина.

Она не ошиблась – его голос действительно был ей знаком.

Это был главарь грабителей.

И что ужаснее всего – он словно почувствовал ее взгляд, поднял голову, и их глаза встретились.

Шура задохнулась от испуга, а он словно бы даже обрадовался. Усмехнулся и подмигнул ей, как будто они старые знакомые, связанные каким-то им одним известным секретом!

Она отпрянула и испуганно огляделась в поисках кого-нибудь знакомого.

Таня! Слава Богу! Она, уже почти не стесняясь, протиснулась к двери и схватила подругу за руку.

– Ну куда ты пропала? – обрадовалась та. – Пойдем, я еще успею познакомить тебя с Ахматовой.

– Погоди. – Шура сжала ее руку. – Знаешь вон того человека?

– Какого? – Таня заглянула ей в лицо и посерьезнела. – Что-то произошло?

– Вон того, рядом с дамой… – Шура повернулась в сторону людей, беседовавших о прозвищах, но грабителя среди них уже не было. Действительно, а она чего ожидала? Что он, такой глупец, останется и дождется, пока она полицию приведет?

Таня проследила за ее взглядом.

– Ты об офицере? Не знаю, но могу узнать, если хочешь.

Шура покачала головой.

– Нет, не надо…

– Да что произошло?

В конце концов они отошли в угол, и Шура коротко рассказала о неудачном ограблении и о том, что она узнала главаря грабителей среди гостей литературного салона.

К ее удивлению Таня вовсе не испугалась и не ужаснулась, наоборот, глаза ее заблестели.

– Боже, какое приключение! Какой romantic! Значит, во главе банды стоит человек из общества?

– Да. А поручик Ивашков говорит, что это не просто воры, а революционеры.

– Восхитительно! – Таня возвела глаза к небу. – Русский Робин Гуд! Грабит богатых, чтобы совершить революцию для бедных! Я хочу с ним познакомиться! Как он выглядит?

Вопрос поставил Шуру в тупик – умение описывать внешность никогда не было ее сильной стороной. К тому же ее смущала реакция подруги.

– Он… довольно обычный. Кажется, среднего роста. Вроде бы шатен. Лицо такое… обыкновенное, но довольно приятное.

– Молодой?

– Да… или нет… Он моложе папы, но старше Се… поручика Эминова. – Шура кашлянула и поспешно добавила: – А также Ивашкова или твоего Камилева.

Таня хмыкнула, бросила на нее пронизывающий взгляд, но не стала заострять внимание на оговорке.

– Разброс широкий. Тридцать-сорок, значит. Глаза какие?

– Я не разглядела, было темно.

– Усы-борода были?

Тут Шура сообразила, что же изменилось во внешности грабителя.

– Были! А сегодня не было!

Таня заинтересованно взглянула на нее.

– А ты уверена, что это он?

– Уверена.

– Ладно. – Таня задумчиво кивнула. – Этого мало, но уже кое-что. Я попробую разузнать. А ты будь осторожна. – Она взяла ее за руки и внимательно посмотрела ей в глаза. – Очень осторожна. Пойми, наши Робин Гуды – все-таки не герои сказок. Ради своих идей, ради своей мифической революции они убивают, не задумываясь. Ты меня поняла?

– Поняла, – прошептала Шура, чувствуя бегущий по спине холодок.

– Так, – Таня взглянула на свои изящные часики, – пожалуй, у меня пропало настроение слушать литературные дискуссии. Как ты смотришь на то, чтобы пойти перекусить? Здесь рядом «Контан», сегодня там будут петь русские и цыганские романсы. Не Морфесси[1], конечно, но послушать можно.

Шура слегка покраснела и замялась, не зная, как признаться, что у нее нет с собой денег на ресторан. Родители давали им с Валентиной «на булавки», и, допустим, в кондитерской они вполне могли посидеть, выпить чаю с пирожными и даже много чего накупить с собой. Но ужин в дорогом ресторане стоил больше, чем им выдавали на неделю.

Валентина как-то раз пыталась уговорить маму увеличить сумму «на булавки», но та ответила, что порядочные девушки не нуждаются в наличных: наряды им заказывают, кормят, уроки музыки и языков оплачивают, в театр возят, зачем им еще деньги? Покупать неприличные романы? Ходить в этот ужасный синематограф? Кутить в ресторанах?

– Не беспокойся, – поняла ее смущение Таня, – я угощаю. Знаю, что девицам не положено давать денег, и, конечно, твоя маменька соблюдает это правило неукоснительно. А я – сама себе хозяйка, сама зарабатываю, сама и трачу куда захочу.

В конце концов Шура согласилась, рассудив, что потом найдет способ поблагодарить подругу. К тому же ей еще ни разу не доводилось бывать в таком роскошном ресторане, как «Контан», поэтому, конечно, ей было очень любопытно.

У самого выхода они вновь увидели Ахматову. Та стояла возле гардероба и с задумчивым видом слушала Петра Бобринского.

– Гневные стихи Мицкевича против Пушкина, в сущности, справедливы, – горячо говорил Бобринский, – и Пушкину, чтобы ответить с достоинством, только и оставалось, что отвечать с надзвездной высоты.

– Вы не правы. – Ахматова царственно позволила накинуть себе на плечи шубку и окатила оппонента надменным взглядом. – Пушкин вел себя гораздо лучше, чем Мицкевич. Пушкин писал, как русский, а Мицкевич звал поляков на бой, а сам сидел в Германии и разводил романы с немочками. Это во время восстания!

– Но передовые русские люди не сочувствовали все-таки стихам Пушкина о Варшаве, – не уступал ей Бобринский, – например Вяземский.

Поэтесса снисходительно улыбнулась.

– Я и сама в этом деле скорее на стороне поляков, чем Пушкина, – признала она, – но Пушкин со своей точки зрения был прав. А Вяземский не пример, Вяземский вообще втайне не любил Пушкина. Вот и записал потихоньку в старую записную книжку – для потомков.

Один из сопровождающих ее поклонников отворил перед ней дверь, но она остановилась на пороге и вновь обратилась к Бобринскому.

– Я собираюсь написать целое исследование о Мицкевиче, о том, что Пушкин изобразил в «Египетских ночах», в импровизаторе – его. Это, безусловно, так. Пушкин ведь никогда не описывал внешности своих героев. «Офицер с черными усами» – и все. Только Пугачеву и Хлопуше он дал внешность – подлинную, историческую. И вот импровизатору – внешность Мицкевича. И третья тема на вечере, малопонятная, предложена им самим – импровизатором, Мицкевичем.

Она подала ему руку, кивнула на прощание, благосклонно улыбнулась Фанни Фельдман и вышла, не удостоив остальных провожавших даже взглядом.

– Петя! – Таня, не выпуская руку Шуры, подошла к Бобринскому и фамильярно похлопала его по плечу. – Смотрю, наша «Анна всея Руси» посвятила тебя в рыцари? Поздравляю!

Тот немного принужденно рассмеялся и вежливо поклонился Шуре.

– Александра Юлиановна, мое почтение.

Шура присела и тоже поздоровалась с ним, а потом и с подошедшей Мэри Трубецкой, которая тоже была среди поклонников, провожавших Ахматову.

– Мэри, дорогая, – улыбнулась Таня, – надеюсь, ты не против, что мы навязываемся в вашу компанию.

Княжна безмятежно вернула ей такую же лучезарную улыбку:

– Что ты, я только рада. К тому же мы тоже встретились случайно. Я только приехала, а граф, к сожалению, уже уезжает.

Петр Бобринский вновь издал натянутый смешок.

– Да, уезжаю… Я хотел почитать свои стихи, но сегодня неподходящий день. После Ахматовой читать бессмысленно.

– Стихи, о как интересно! – Таня раскланялась с Мэри, которая тут же растворилась в толпе, и подхватила Петра под руку. – Ну на этот раз ты не отвертишься! Проводишь нас до «Контана», а по пути прочитаешь свои стихи.

Они втроем стали спускаться по лестнице, и Бобринский, выполняя Танину настойчивую просьбу (хотя было видно, что он отказывается только ради приличия), начал читать:

Как с озаренных островов,

Под стук расшатанных торцов

Летишь с подругой полусонной…

Это был, конечно, не Пушкин и даже не Ахматова, но Шуру заворожили сдержанный ритм его стихов и живой язык, легкими мазками создающий перед мысленным взором образ утреннего Петрограда.

Пожалуй, только теперь она впервые посмотрела на Петра Бобринского серьезно, как на человека, личность, а не просто как на приятеля ее друзей или сына отцовских знакомых. Она припомнила, что о нем говорил отец. Кажется, он был ранен, поэтому покинул воинскую службу. Странно – поэт и война. Разве война – место для поэта? Что за время у них такое?.. «Ужасный век, ужасные сердца…»

Ее размышления прервала Фанни Фельдман, которая нагнала их внизу и спросила, не могут ли они подвезти ее до дома. Бобринский галантно согласился, а Таня весело спросила:

– Фанни, вы пообщались с нашими знатоками литературы? Что вы о них думаете?

Та усмехнулась и с неподражаемой гримасой ответила:

– Они мне напоминают торговку «счастьем», которую я видела в Петрограде. Толстая баба стояла с попугаем, восседающим на жердочке над квадратиками бумажного счастья. Баба кричала: «На любой интересующий вопрос моя попка вам быстро дает желающий ответ!»

Глава 6

Тайна Шуры

Рослый швейцар распахнул перед ними тяжелую дубовую дверь ресторана и почтительно поклонился, всем своим видом показывая, что безмерно счастлив их видеть. А сразу за дверью, в выстланном богатым ковром холле склонились в поклоне два лакея и вежливо предложили следовать за ними в гардероб.

Оставив там шубы, Шура с Таней прошли в зал, на пороге которого их встретил величественный метрдотель в смокинге, похожий на пожилого царедворца.

– Для нас большая честь снова видеть вас, госпожа Чупилкина. Где вам будет угодно сесть? – осведомился он с безукоризненным произношением, сделавшим бы честь даже адвокату. – Желаете ближе к сцене или шум будет вам мешать?

– У нас с Александрой Юлиановной доверительный разговор, – сообщила Таня. – Однако и романсы мы хотели бы послушать.

– В таком случае позвольте предложить вам вот этот столик. – Метрдотель остановился. – Сцена видна прекрасно, но оркестр немного в стороне и не будет заглушать ваш разговор.

Шура едва успела сесть, как словно из-под земли выросли два официанта во фраках и белых перчатках, один из которых поставил на столик вазу с белыми розами. Но к удивлению Шуры, с ними они не заговорили – меню Таня со знанием дела обсуждала все с тем же метрдотелем, а официанты только записывали. Потом все трое исчезли, и буквально через минуту были поданы дополнительная сервировка и закуски.

Метрдотель появился снова минут через пять, оглядел стол, вопросительно посмотрел на Таню и Шуру, видимо молчаливо спрашивая, всем ли они довольны, и вновь исчез, оставляя их на попечение официантов. Впрочем, потом Шура заметила, что он продолжает следить за всеми столиками, и их в том числе.

– Нравится тебе здесь? – лукаво спросила Таня, перехватив один из ее любопытствующих взглядов по сторонам.

– Очень. Ты не поверишь, но я никогда не была в настоящем ресторане. Только в кондитерских и закусочных. Мама считала, что по ресторанам можно начинать ходить лишь после официального выхода в свет.

Таня сделала знак, чтобы им налили шампанского.

– Тогда это тем более надо отпраздновать. – Она подняла бокал. – За начало твоей взрослой жизни!

Шура отпила немного и вздохнула.

– Она как началась, так и закончится. Я ведь полностью завишу от родителей. Хорошо еще, что мы приехали в Петроград с папой, а не с мамой, иначе меня бы и с тобой никуда не отпустили.

– Да, – усмехнулась Таня, – Екатерина Васильевна, наверное, спит и видит, как бы быстрее найти тебе жениха и передать с рук на руки уже под его опеку.

Шуре не оставалось ничего иного, как кивнуть. Она и сама так думала.

– Вероятно, да. – Она вновь оглядела сияющий огнями ресторан. – Иногда я тебе очень завидую.

Но Таня, к ее удивлению, вдруг откинулась на стуле и рассмеялась. Причем как-то сухо и вовсе не весело.

– Бог с тобой, Шура! Неужели ты и вправду думаешь, что жизнь балерины – это такое уж счастье? Ты на самом деле считаешь, что моя жизнь – это только выступления, где меня забрасывают цветами, светские рауты, где я принимаю восторги поклонников, и рестораны вроде этого? А знаешь, каково это – репетировать, пока у тебя ноги в кровь не сотрутся? А что такое закулисные интриги – грязные слухи, порезанные костюмы, стекло в пуантах?

– Какой ужас! – ахнула шокированная Шура. – Ты серьезно? Неужели балерины опускаются до таких гадостей?

– Опускаются, и хуже опускаются. – В голосе Тани звучала горечь. – Но поверь мне, не от хорошей жизни. Нет такой танцовщицы, которая была бы довольна своим положением. Все, от примы до кордебалетной, недовольны, потому что мы всегда измученные, уставшие, с больными нервами. Оперные и драматические актрисы могут отдыхать, а мы каждое утро обязаны ломаться на экзерсисе до конца карьеры. Потому и дружба связывает нас лишь на короткое время, а тайная ненависть – на всю жизнь. Мы делаем иногда сознательно друг другу гадости, но не по злобе: таковы правила борьбы за место, за положение, за свой талант!

Таня быстро выпила бокал шампанского и тут же сделала знак его снова наполнить.

– Ты обратила внимание, сколько я ем? – продолжила она, показав на свою порцию в два раза меньше обычной, и Шура вспомнила, что действительно, и на ужине в своем доме она тоже почти не притронулась к поданным изысканным блюдам. – Это у меня сегодня кутеж, день чревоугодия. Я еще третий бокал шампанского выпью в честь такого случая. Но только сегодня. Балерине нельзя толстеть, иначе партнер не сможет ее поднимать, а значит – прощайте главные роли. Оперные певицы могут быть сколь угодно полными, а мы все время голодаем.

– Прости, пожалуйста, – прошептала Шура. – Я и не представляла…

– А знаешь, что такое балетное училище? – Похоже, Тане так редко удавалось об этом поговорить, что она все никак не могла остановиться. – Это обливание холодной водой каждое утро, безвкусная однообразная еда и розги за любую провинность. Это спальня на двадцать кроватей, и у тебя нет даже своего уголка, вся твоя жизнь на виду у одноклассниц – а они тебе не такие уж подруги, потому что все вы уже в школе – соперницы за место под солнцем. Но в то же время попробуй выделись. Тебя когда-нибудь окунали головой в холодную воду, чтобы распрямить твои кудри и сделать голову такой же прилизанной, как у остальных учениц? А представь себе колокол ежедневно в восемь утра, и хотя ты вернулась из театра в час ночи, все равно надо вскакивать, потому что у тебя всего несколько минут, чтобы одеться, выпить чашку чая и прибежать на первый урок.

Она перевела дух и словно собиралась еще что-то сказать, но передумала, плотно сжала губы и опустила голову на руки. Шура не решалась ее потревожить, но, впрочем, Таня и сама скоро вновь посмотрела ей в лицо и почти спокойно улыбнулась.

– А ведь я была еще в лучшем положении, чем другие, спасибо Евгению Васильевичу.

– Моему дяде? – удивилась Шура.

– Да, ему. – Таня сделала знак, чтобы им переменили блюда, и с деланым спокойствием приступила к еде. – Это он настоял, чтобы семья не бросила меня, никому не нужную незаконнорожденную девчонку. Он платил за мое обучение, и у меня условия были получше, чем у учениц на казенном содержании. А потом по его просьбе и твоя матушка согласилась брать меня на летние каникулы. Знаешь, как унизительно оставаться в училище летом? Это как клеймо – вроде как ты никому не нужна.

– Прости меня, пожалуйста, – виновато повторила Шура. – Я действительно ничего такого даже не представляла. Мне казалось, что у тебя все прекрасно – ты такая красивая, знаменитая, свободная, сама зарабатываешь деньги, сама себе хозяйка.

– И это все верно, – подтвердила Таня. – А еще у меня есть Джелиль – как закончится война, мы поедем в Париж и поженимся. У меня все прекрасно!

Шура хотела спросить, почему после войны, зачем тянуть? Но это был бы уж слишком личный вопрос, поэтому она просто сказала:

– Я никогда не задумывалась, чего тебе все это стоило.

– Не расстраивайся. – Танина улыбка вновь стала привычно ласковой. – Конечно, ты не задумывалась. Это естественно. Никто над этим не задумывается. Люди любят по любому поводу говорить: «Ах, как тебе повезло». А на самом деле за почти любым «везением» скрываются пот, кровь и труд-труд-труд. Или вовсе драма. Тебе ведь тоже, наверное, часто завидуют?

Шура кивнула.

– Неудивительно. – Оркестр заиграл вступление, и Таня чуть повысила голос. – Ты красавица, из хорошей семьи, у тебя большое приданое. На тебе ведь не написано, что у тебя деспотичная мать и тяжело больной отец.

– Ты знаешь про папу? – Шура почувствовала, как глаза наполняются слезами.

– Я много чего знаю, – легкомысленным тоном ответила Таня и, прежде чем она расплакалась, ловко перевела разговор на другую, не менее животрепещущую тему: – Не знаю только, что у тебя было с поручиком Эминовым.

Слезы тут же высохли, а сама Шура резко выпрямилась и выпалила дежурное:

– Не понимаю, о чем ты!

– Так уж и не понимаешь? – Таня лукаво прищурилась. – Верю, что тебе удается обманывать Валентину, она никогда не отличалась наблюдательностью и вообще сейчас видит только своего жениха. Но я-то еще на балу у Бобринских разглядела, как вы друг на друга смотрели. Казалось, от таких взглядов сейчас зала вспыхнет.

Шуре стало жарко, и она буквально ощутила, как заливается краской.

– Ты все шутишь…

– Я не шучу, – категорически отрезала Таня. – Рассказывай! Ну же! Ты меня знаешь, я теперь от тебя не отстану.

Наверное, надо было возразить, сказать, что ей почудилось, и твердо стоять на своем. Но Шуре вдруг так захотелось обо всем рассказать. Должен же быть хоть один человек на свете, с которым она может поделиться своими переживаниями! И кто это может быть, если не Таня?

– Хорошо. – Она глубоко вздохнула, набираясь храбрости. – Это было два года назад, в Москве…

* * *

Это действительно было два года назад в Москве, куда она приехала навестить маму, брата и начавшую выезжать в свет Валентину.

Самой ей тогда было только пятнадцать лет, поэтому вопрос о том, чтобы и ей дебютировать в обществе, даже не ставился. Рано. Да она и не стремилась. Почти…

Тот день был очень ясным и морозным – зимой бывают такие дни, когда воздух словно хрустальный, разве что не звенит, небо – синее-синее, а снег в лучах яркого солнца кажется еще белее обычного, похожим на рассыпанный сахар.

Москва готовилась к празднованию Рождества Христова. Со всех концов города доносился колокольный перезвон, на каждом углу продавали игрушки и сладости, а детишки сбивались в стайки, обсуждая, какие костюмы наденут и к кому пойдут колядовать в Сочельник.

Шура тогда возвращалась с ярмарки. Удивительно, но пока она считалась ребенком, ее всюду отпускали всего лишь в сопровождении служанки, а стоило повзрослеть и официально превратиться из девочки в девушку, как сразу стало неприлично куда-либо ходить без родственника, компаньонки или равной по статусу дамы.

Но в пятнадцать лет, будучи гимназисткой, она этого еще не знала, хотя вообще-то считала себя вполне взрослой и досадовала на то, что приходится носить косу вместо модной сложной прически, как у Валентины.

Да, если бы она была на самом деле взрослой, ничего бы, наверное, и не произошло. Ведь тогда она бы не прибежала с ярмарки, весело болтая с горничной, не вошла бы вместе с ней через черный ход, а приехала бы в экипаже к парадному крыльцу. А значит, была бы в курсе того, что у них гости.

Но она ничего не подозревала, суету на кухне и в людской отнесла к подготовке завтрашнего праздничного обеда и сразу побежала в гостиную, где ее старший брат Миша (единоутробный – сын ее матери, Екатерины Васильевны, от первого брака) должен был как раз руководить установкой рождественской елки. В Петрограде елки уже перестали ставить по причине войны, но Москва не собиралась отказываться от старых традиций из-за какого-то немецкого кайзера.

Шура влетела в комнату, не снимая шубки. Румяная с мороза, немного запыхавшаяся, она была настолько поглощена своими впечатлениями от ярмарки, о которых хотела рассказать брату, что не сразу поняла, что в гостиной кто-то посторонний.

Да и не было у нее на это времени. Едва она распахнула дверь и переступила порог, как ее подхватили чьи-то сильные руки, а губ коснулись теплые губы.

Поцелуй был легким, нежным и ненавязчивым. И тем удивительнее был вихрь охвативших ее эмоций. По ее жилам словно огонь пробежал, заставив затрепетать от неизведанных прежде чувств и ощущений…

Рассудок и воспитание должны были подсказать ей, что делать. Надо было оттолкнуть наглеца, дать пощечину, возмутиться. Но разум молчал, а сердце пело. Она бы не променяла этот поцелуй ни на что другое на свете!

Но действительность тут же грубо вторглась в окруживший Шуру романтический флер. Как оказалось, их в гостиной было все-таки трое. И третьим был ее брат, о котором она уже умудрилась совсем забыть.

– Убери от нее руки! – Он так решительно оттолкнул поцеловавшего ее офицера, что Шура даже испугалась. Подобные столкновения иногда и поединками заканчиваются, а ей вовсе не хотелось быть причиной смерти ни брата, ни его приятеля поручика Септа Эминова, которого она, придя в себя, наконец-то узнала.

Господи! Вот теперь, когда в голове больше не стоял туман, ей стало ужасно стыдно. Но все же… губы продолжали гореть от поцелуя, а сердце петь вопреки всему.

– Мишель, будь благоразумен. – К счастью, Сеит и не думал возмущаться таким поведением ее брата. – Ты же сам меня сюда привел и поклялся остальным, что проследишь, чтобы я выполнил условия фанта.

– Но я не имел в виду, что ты должен целовать мою сестру!

– Откуда я мог знать, что это твоя сестра? Ты знакомил меня только с Валентиной. – Сент внимательно посмотрел на Шуру, у которой после слова «фант» заблестели слезы в глазах. Вся романтика развеялась как дым – это был всего лишь фант!

– Это моя младшая сестра Александра! – сердито ответил Михаил, но уже не таким обвиняющим тоном. Видимо, понял, что он и правда сам виноват. – И ей всего пятнадцать лет, она совсем ребенок! Когда тебе дали задание поцеловать первую девушку, которая войдет в гостиную, речь шла о девушках, а не о детях.

– Я не ребенок! – возмутилась Шура, еле сдерживаясь, чтобы не расплакаться. Какое унижение! Мало того, что ее поцеловали лишь потому, что такой был фант, так теперь еще и ребенком называют.

Сеит, впрочем, постарался выйти из неловкого положения с честью. Он всегда умел обращаться с дамами – это она уже потом поняла.

– Александра Юлиановна, – он поцеловал ее руку и покаянно покачал головой, – прошу просить меня за эту глупую шутку. Надеюсь, мы сможем остаться друзьями?

Шура изо всех сил пыталась изобразить из себя взрослую, выпрямилась, выдавила улыбку и пробормотала:

– Если вы сожалеете, то я, конечно, вас прощаю…

– Я сожалею? – удивился Сеит. – Ни в коем случае! – Он обезоруживающе улыбнулся. – Я всегда буду вспоминать этот счастливый фант, позволивший мне поцеловать столь прекрасную девушку.

Миша, конечно, снова возмутился, но Шура его не слушала. Романтический флер вернулся и на этот раз окутал ее так плотно, что она стала весь мир видеть в розовом свете.

Все-таки пятнадцать лет – это так много и так мало. В этом возрасте мечты уже становятся вполне взрослыми, а вера в них еще остается детской. Как знать, может, будь Шура постарше, она бы восприняла все по-другому, гораздо легче. А будь она помладше, этого и вовсе не произошло бы, ведь Септ не стал бы целовать маленькую девочку.

* * *

Конечно, всего этого Шура рассказывать не стала и уж тем более предпочла не распространяться о своих ощущениях и впечатлениях. Она постаралась описать произошедшее как можно короче и без подробностей. Но Таня, судя по ее задумчивому и словно бы пронизывающему насквозь взгляду, поняла не только то, что она рассказала, но и то, о чем она умолчала.

Когда же она замолкла, Таня после короткого раздумья пробормотала:

– Кажется, сейчас мне самое время сделать то, что принято делать в вашей семье во всех нерядовых ситуациях.

– Что? – удивилась Шура. Такого ответа на свою исповедь она никак не ожидала.

– Процитировать Пушкина.

Таня откинулась на стуле и нараспев начала читать:

И в сердце дума заронилась;

Пора пришла, она влюбилась.

Так в землю падшее зерно

Весны огнем оживлено.

Давно ее воображенье,

Сгорая негой и тоской,

Алкало пищи роковой;

Давно сердечное томленье

Теснило ей младую грудь;

Душа ждала… кого-нибудь,

И дождалась… Открылись очи;

Она сказала: это он!

Она замолчала, внимательно посмотрела на Шуру и спросила:

– Или скажешь, я неправа?

Шура молча опустила глаза. Отрицать было бы глупо да и нечестно – если уж начала рассказывать, надо говорить правду. Но что тут говорить? Пушкин, как всегда, сформулировал все настолько точно, что к этому просто нечего было прибавить.

Глава 7

Волк

Утром, едва Шура успела одеться и позавтракать, как ей доложили о приходе поручика Ивашкова.

Валентина еще не вернулась из Царского Села, а Юлиан Матвеевич уехал по делам, поэтому Шура хотела сказать, что они не принимают – все-таки встречать его одной было не совсем прилично. Но потом подумала, что, во-первых, ей это казалось не слишком вежливым, а во-вторых, вдруг у него какое-то важное дело, не зря же он явился в такую рань.

Поэтому она все же вышла в гостиную и после обмена положенными приветствиями и приглашения сесть вежливо сказала:

– Вы приехали к отцу? К сожалению, его нет дома.

– Нет, к вам.

Шуру бросило в краску, и она тут же пожалела, что все-таки решила его принять. Обострившимся женским чутьем она поняла, что за этим последует. Поручик Иваш-ков приехал объясняться ей в любви. Или того хуже – сразу руки просить.

О боже! Ей было бы куда легче, будь он ей неприятен, тогда бы она ни о чем не беспокоилась – просто отказала бы ему, и все. Но он вызывал у нее симпатию, и ей совершенно не хотелось его расстраивать. А ведь понятно, что отказ – он и есть отказ, как его ни приукрашивай.

– Боюсь, я очень спешу… – попыталась она уклониться от разговора. – Может быть в следующий раз…

– Следующего раза может и не быть. – Поручик Ивашков встал с кресла. На его лице отражалось сильное душевное волнение. – Ввиду чрезвычайных обстоятельств мой отпуск сократили, и сегодня я уезжаю на фронт.

– О… – Шура тоже поднялась. – Я очень сожалею и желаю вам всяческой удачи. Надеюсь, вы скоро вернетесь, а главное – целым и невредимым.

– Благодарю вас. – Ивашков поцеловал ее руку, но не выпустил, а продолжал удерживать в своей. – Александра Юлиановна… Я понимаю, что мы совсем мало знакомы, но когда идет война, дорога каждая минута, ведь она может стать последней.

– Я вас не понимаю, – пролепетала Шура, не зная, куда глаза девать и уж тем более не зная, как бы отобрать руку так, чтобы его не обидеть.

Ивашков, видимо, заметил ее замешательство, мягко выпустил ее ладонь и отступил на шаг.

– Могу ли я попросить вас об одном одолжении?

– О каком?

– Подарите мне талисман.

– Что? – Шура в изумлении вскинула на него глаза и вновь покраснела под его преданным взглядом.

– Талисман. Какую-нибудь вещицу на память, которая оберегала бы меня в бою. Я не смею просить вашу фотографическую карточку, понимаю, вы не можете так рисковать своей репутацией. Но просто вещицу, о которой будем знать только мы с вами…

– Да-да, подождите! – Шура закивала и торопливо выбежала из гостиной. Подобрала юбки и вихрем взлетела на второй этаж.

Что же ему подарить? Боже правый! Ничего не приходило в голову! Но нельзя же отказать в такой просьбе офицеру, отправляющемуся на войну! Тем более высказанной так деликатно.

Она лихорадочно оглядывала свою комнату и наконец остановила взгляд на висящей у изголовья ладанке. Схватила ее и поспешила обратно в гостиную.

– Благодарю вас. – Ивашков осторожно принял из ее рук ладанку и надел на шею. – Теперь я уверен, что вернусь.

Шура смущенно улыбнулась и уже по собственному почину протянула ему руку.

– Я буду молиться за вас.

Он коснулся губами ее пальцев, поклонился и, видимо, хотел уже откланяться, но вдруг остановился.

– Александра Юлиановна, простите мою дерзость, но я обязан вас предупредить.

– О чем? – изумилась Шура, никак не ожидавшая такого поворота.

Ивашков чуть поколебался.

– Поручик Эминов – прекрасный офицер, храбрый человек, я не колеблясь доверил бы ему в бою свою жизнь, но что касается дам… у него не лучшая репутация.

Шура вспыхнула, причем больше даже не из-за слов Ивашкова о Сеите – какая ей разница, что кто-то о нем думает! То, что он узнал ее сердечную тайну – вот что ее испугало и возмутило. Она так строго себя держала, так контролировала свои жесты и выражение лица! Никто кроме Тани ничего не заметил, даже Валентина.

Как же ему удалось догадаться? И как он посмел с ней об этом заговорить?! А она еще так расчувствовалась, ладанку ему подарила!

– Не понимаю, о чем вы, – ледяным тоном сказала она и выразительно посмотрела на дверь. – Прошу прощения, но я уже говорила, что спешу.

Ивашков молча поклонился и вышел. Через минуту послышался шум отъезжающего экипажа.

Шура выглянула в окно, провожая его взглядом. Она ощущала странную смесь вины и раздражения. Ладно, уехал, и бог с ним, она ему на самом деле желала лишь хорошего. Но все же радовалась, что его не будет поблизости.

* * *

Отец вернулся через пару часов чрезвычайно довольный. Надежда Васильевна Богаевская наконец-то вернулась в Петроград и подтвердила данное в письмах обещание принять у себя племянниц на то время, пока Юлиан Матвеевич будет в клинике.

После обеда приехала и Валентина. Услышав новость, она тут же помчалась переодеваться в самый элегантный из своих туалетов, предназначенных для визитов, и вечером они все трое уже сидели в гостиной Надежды Васильевны. Та встретила их весьма любезно и пожелала, чтобы они все называли ее Надин – так звали ее не только лучшие друзья, но и все светские люди Петрограда.

Дом Богаевских произвел на Шуру сильное впечатление. Она вроде бы привыкла и к большим домам, и к дорогим вещам, и к самой различной обстановке – богатой, модной, подобранной с большим вкусом. Но так случилось, что она никогда прежде не видела по-настоящему аристократических домов и не знала, что такое подлинный аристократизм.

У тетушки Надин было так невероятно уютно, как, казалось бы, просто не могло быть в доме, полном дорогих вещей. Но эти роскошные вещи были так приспособлены для служения людям, так все стояло и лежало на своих местах, что Шура впервые поняла – вот таким и должно быть богатство, идеально удобным и незаметным.

Аристократическая роскошь – это когда все искусно устроено для удобства, уюта, а не напоказ. Кресла словно сами протягивают вам подлокотники, приглашая в свои уютные объятия, мягкие ковры приглушают лишние шумы, столовое серебро не сверкает, как на купеческих столах, а наоборот, выглядит потемневшим от времени, чтобы не смущать гостей, и только белоснежные скатерти и салфетки демонстративно подчеркивают, какая здесь чистота и порядок.

Сама Надин Богаевская была такой же, как ее дом, – изящной, роскошной и невероятно обаятельной. При встрече она протянула Юлиану Матвеевичу руку с такой приветливой улыбкой, окинула племянниц таким нежным взглядом, что даже вечно смущающаяся Шура почувствовала себя желанной гостьей.

Да, тетушка Надин сразу же произвела на нее неизгладимое впечатление. Да и на Валентину тоже, как бы та ни изображала светскую бесстрастность. И дальнейшее знакомство это впечатление только усилило.

– Увы, сейчас не лучшее время, – щебетала Надин, поправляя перед зеркалом изящную розовую шляпку. – Придворные балы не проводятся, да и обычных балов и праздников стало совсем мало. Что поделать, война, приходится терпеть лишения. Государь в целях экономии отменил даже рождественскую елку, и нам пришлось верноподданнически следовать его примеру. Так скучно стало в Петрограде. Одна радость осталась – концерты в госпиталях. На них собирается самая изысканная публика, нередко приезжают даже Государь с Государыней и Великие княжны.

Валентина и Шура только кивали, глядя на тетушку во все глаза. Надежда Васильевна была совсем не похожа на их мать – свою сестру – вполне обычную, приятную женщину, еще сохранившую определенную привлекательность и моложавость, но в общем-то выглядевшую на свои сорок лет.

Екатерина Васильевна Верженская всегда тщательно одевалась, стягивала корсетом погрузневшую, но все еще статную фигуру и на фоне своих ровесниц смотрелась хоть куда, получше многих. Но рядом с Надин она бы выглядела в лучшем случае как тетушка рядом с молодой племянницей. Шура даже мысленно порадовалась, что мама не смогла приехать – вряд ли ее бы порадовала встреча со старшей сестрой.

Сколько лет было Надин Богаевской? В Петрограде об этом не знал никто, включая ее мужа. Высокая, стройная, легкая, без единой морщинки на бело-розовом лице, с тонкой девичьей талией, облаченная в разлетающиеся розовые шелка, она казалась такой непостижимо молодой, что злые языки прозвали ее «графиней Батори» и почти на полном серьезе распространяли слухи, что она принимает ванны из крови.

Но слухи слухами, а что Надин действительно не меняется, можно было увидеть невооруженным глазом. Шура помнила тетушку только по фотографиям десятилетней давности, но узнала сразу же. Тот же нежный овал лица, те же темные волосы, ровные белоснежные зубы, изогнутые в кокетливо-благосклонной улыбке красивые губы. Не зря знакомые утверждали, что ее дочь от первого брака с графом Келлером выглядит рядом с ней как старшая сестра.

Впрочем, Надежда Васильевна уже давно позаботилась о том, чтобы такое сравнение можно было провести как можно реже. Она выдала дочь замуж за дипломата и с облегчением вздохнула, когда главное свидетельство ее возраста уехало за границу. Обществу она предпочитала демонстрировать своих сыновей от второго брака с начальником штаба походного атамана всех казачьих войск Великого князя Бориса Владимировича, генералом Богаевским, поскольку они были еще маленькими, а следовательно, вполне приличествующими такой молодой даме.

* * *

– Надин Богаевская – это образец, на который надо ориентироваться, – Таня сказала это таким серьезным тоном, что Шура не сразу заметила, что она насмешливо улыбается. – Хотя, боюсь, у меня не хватит сил, здоровья, а главное – актерского таланта, чтобы выглядеть как она.

– Я не совсем тебя понимаю…

Таня изящно пожала плечами.

– Шурочка, ты слишком добрая и, к сожалению, слишком ненаблюдательная. Присматривайся к людям повнимательнее. Неужели ты не замечаешь, какие у Надин искусственные движения? Уверена, она походку, жесты, улыбку, смех и все остальное годами репетировала, да и сейчас каждый день повторяет перед зеркалом.

– Но лицо ведь у нее от этого моложе не сделается.

– Да, лицо она сохраняет при помощи специальных массажей, притираний и особых лекарств, не всегда законных. Не удивлюсь, если она и мышьяк понемногу принимает – для сохранения белизны кожи.

Таня улыбнулась ее испуганному взгляду и снисходительно пояснила:

– За кулисами и не такое узнаешь. Актрисы, Шурочка, своей красотой на жизнь зарабатывают. Одного таланта мало, публика любит молодых и красивых. Ушла молодость – приходится прощаться со сценой. Кстати, обрати внимание на наряды Надин. Розовый – самый выигрышный цвет для увядающей женщины. Он добавляет свежести. Когда я начну стареть, я тоже буду носить только розовое.

– Поняла. Как только увижу тебя в розовом, буду знать, что ты начала стареть, – в тон ей ответила Шура, тоже с самым серьезным выражением лица.

Таня прыснула в пушистую муфточку и махнула рукой.

– Оставим ее! Скажи лучше, как здоровье Юлиана Матвеевича.

– По-прежнему, – вздохнула Шура. – Завтра он ложится в клинику профессора Егорова, надеюсь, тот сумеет ему помочь.

– Дай-то Бог, – серьезно сказала Таня. – Держись, душа моя.

Шура благодарно улыбнулась ей, но предпочла перевести разговор на другую, более легкую тему. Благо в экипаже они были одни – ехали к Сеиту, отмечать скорое окончание его отпуска, как договаривались несколько дней назад. Таня заглянула к ним по дороге и предложила подвезти Шуру. Валентина спорить не стала, сообразив, что тогда они с Константином поедут вдвоем.

Тетя Надин, кстати, услышав о том, куда они собираются, сначала нахмурилась, но когда ей перечислили всех, кто там будет, благосклонно согласилась, что молодежи надо развлекаться. Шуре показалось, что ее мнение переменилось, когда она услышала имя Петра Бобринского, но она не была в этом стопроцентно уверена. Да и значения не придала.

* * *

Сеит их уже ждал. Бобринский, Мэри Трубецкая и Фанни Фельдман приехали раньше них, а Ивашков, как все уже слышали, в срочном порядке отбыл на фронт еще вчера, но причины такой спешки никто не знал. Вскоре явился поручик Камилев, а за ним и Валентина с Костей.

Решено было сначала прогуляться по набережной, а потом встретиться у катка. Предложение всеми было принято с воодушевлением, и Шуре скоро стало ясно, почему. Буквально через несколько минут их компания вновь разбилась на парочки. Только Фанни на этот раз была лишней, но она тактично ушла немного вперед и держалась неподалеку от Тани с Камилевым.

Шура с Сеитом шли последними и первое время почему-то молчали.

– У вас такая странная компания, – наконец сказала Шура, больше в ответ на собственные мысли, чем для того, чтобы что-то сказать.

– Вы о ком? – словно очнулся Сеит. Кажется, он тоже был погружен в какие-то свои мысли.

– Обо всех вас. Вы, Ивашков, Камилев, Бобринский. У вас же у всех совершенно разные взгляды, вы постоянно спорите. И все равно дружите?

На губах Сеита мелькнула улыбка, от которой сердце Шуры забилось чаще.

– Вам это кажется невозможным?

– Не то чтобы… – Шура попыталась успокоиться и припомнила слова Валентины. – Но неужели и правда политика – это не что-то серьезное, а всего лишь увлекательная мужская игра?

Сеит задумался.

– Вы правы и неправы одновременно. Политика – это действительно мужская игра, но она вполне серьезна. И я с тревогой вижу, как из-за нее все чаще вчерашние друзья становятся врагами. Нас это еще не слишком коснулось, наверное, потому что мы вовсе не так серьезно спорим, как может показаться. И я не такой уж консерватор и согласен, что нам нужны реформы. И Ивашков, несмотря на все свои либеральные идеи, прекрасный офицер, не раз рисковавший жизнью во имя Царя и Отечества. Мы все хотим победы в войне, освобождения Государя от влияния Распутина, разумных реформ.

– Простите, – Шура чуть ли не перебила его, боясь потерять мысль, которая тревожила ее все это время, – можно задать вам немного личный вопрос?

– Вам – можно.

Она смутилась, уж очень серьезно звучал его голос, но собралась с мыслями и напрямик спросила:

– На ужине у Тани вы так странно сказали, что будете верны присяге, пока длится война. Что вы имели в виду?

На этот раз Септ долго молчал, прежде чем ответить. И наконец сказал:

– Все очень непросто, Шура, – он называл ее так еще с ужина у Тани, где как-то она разрешила обращаться к ней просто по имени, как все старые друзья. – Всегда было непросто, но год назад стало еще сложнее, чем обычно. Меня отправили на Кавказский фронт, где нашими врагами были турки. Вы ведь знаете, что я мусульманин? Я из Крыма, когда-то это были турецкие владения. И вот когда я встал с оружием против моих единоверцев и людей одной со мной крови… что-то во мне переломилось. Я не нарушил присягу, но впервые это далось мне так тяжело. Нет ничего тяжелее морального выбора. Легко стрелять в немца или австрийца. Но поднимая оружие против людей моей веры, я каждый раз чувствовал себя… словно убиваю брата.

– Я понимаю, – прошептала Шура. – Правда понимаю.

Она действительно понимала его – не умом, но сердцем. Все-таки Валентина была не совсем права. Политика может встать между людьми, даже если они дворяне и офицеры. Просто это должна быть не обычная политика, а что-то вот такое, особенно важное.

Словно отвечая на ее мысли, Сеит горячо продолжил:

– Я впервые почувствовал, что это очень важно, еще в начале войны. Когда мы стали проигрывать, началась настоящая шпиономания. Всюду искали врагов, предателей, шпионов, виновных в поражении нашей армии. Не может же быть виновато бездарное командование! Сначала появились приказы о выселении евреев и о взятии среди них заложников. Представьте себе, Шура, заложников среди мирных жителей, подданных Российской империи!

– Господи! – ахнула Шура. – И что с ними угрожали сделать?

– Расстрелять, если кто-то из их родных окажется предателем, – мрачно пояснил Сеит. – И поиски шпионов на этом не закончились. Потом стали выселять немцев, живших в России еще со времен Екатерины II. Но конечно, тогда я, как и все, смотрел на это с осуждением и одобрением одновременно. Безопасность державы превыше всего. А потом настала очередь крымских татар. К счастью, нас не выселяли и заложников не брали, до этого не дошло, но разговоры ходили, предлагали даже уволить из армии всех татар, чтобы они не перебежали к туркам. – Его передернуло. – Как вспомню эти косые взгляды, шепот – мерзко становится.

– И вот тогда вы по-настоящему осознали себя татарином? – мягко спросила Шура.

Сеит искоса взглянул на нее, и на его губах мелькнула улыбка.

– С вами страшно разговаривать, вы слишком хорошо все понимаете. Да, вы правы. Я всегда ощущал себя больше русским, чем татарином. Я окончил русскую гимназию, потом русское военное училище, то же, что и ваш брат, как вы знаете. Стал русским офицером. Разумеется, оставалась семья, традиции, я их соблюдал, когда приезжал в Крым. Но душой я был русский. А сейчас… не знаю, кто. То ли русский, то ли татарин, то ли ни то, ни другое.

– А почему нельзя быть и тем и другим одновременно?

– Этому еще надо научиться…

Шура слегка сжала его руку в знак поддержки и мягко спросила:

– Поэтому вы хотите уйти из армии? Чтобы не приходилось выбирать?

Сеит медленно кивнул.

– Да. Конечно, я не могу подать в отставку сейчас, когда моя родина воюет. Я пройду это испытание с ней до конца. Но потом, если останусь жив, – на этих словах Шура вздрогнула и вновь сжала его руку, – я сниму погоны и буду искать себе мирное занятие. Может быть, стану инженером, как Джелиль, у меня всегда были способности к математике.

Некоторое время они снова шли молча. Наконец Сеит опять заговорил:

– Есть и еще одна причина… Поймите меня правильно, Шура. Я не боюсь смерти. И я умею убивать. Но там, на войне, я начал терять человеческий облик. Есть люди, которые могут пройти через кровь, грязь и боль, но остаться самими собой. Они как стекло – грязь не въедается в них, отряхнулись, и вот они снова чистые и звонкие, как прежде. А есть такие, как я, кто не может существовать вне того ужаса, через который им приходится пройти.

Кто помнит каждый крик, каждую рану, каждого погибшего на его глазах друга или врага… Недавно мне стало казаться, что я начинаю сходить с ума. Война съедала меня изнутри. Если некоторые люди похожи на стекло, то я скорее напоминаю подошву – грязь въедается в меня, и как ни старайся, полностью отчистить ее уже невозможно.

Он резко замолк, кажется, сожалея, что сказал слишком много. Шура тоже не решалась заговорить, потому что понимала – он на самом деле открыл перед ней душу. Рассказал то, о чем люди обычно и думать боятся, не то что произносить вслух. Здесь не отделаешься пустыми словами утешения, но где взять другие, мудрые и уместные, которые могут принести покой его мятущейся душе?

На сей раз молчание затянулось настолько, что с каждой минутой нарушить его становилось все сложнее. Чем дальше, тем сильнее Шуре казалось, что заговорив, она может разрушить ту ниточку искренности, которая протянулась между ними. Поэтому она вздохнула с облегчением, когда Сент снова сам прервал молчание и сам сменил тему. Когда они вышли к Медному всаднику, он неожиданно улыбнулся и спросил:

– Что бы сейчас сказал ваш отец, Шура? Наверное:

Какая сила в нем сокрыта!

А в сем коне какой огонь!

Куда ты скачешь, гордый конь,

И где опустишь ты копыта?

О мощный властелин судьбы!

Не так ли ты над самой бездной

На высоте, уздой железной

Россию поднял на дыбы?

Шура даже рассмеялась от неожиданности. Ей было необыкновенно приятно, что Сеит знает о той любви, которую питают к Пушкину члены ее семьи, и что сам он тоже не прочь почитать стихи по подходящему поводу.

– Думаю, вы правы, – весело согласилась она. – Хотя, я думаю, учитывая время года, он выбрал бы другой отрывок:

Люблю зимы твоей жестокой

Недвижный воздух и мороз,

Бег санок вдоль Невы широкой,

Девичьи лица ярче роз…

– А может быть, тогда и другое стихотворение? – улыбнулся в ответ Сеит и начал читать отрывок из «Евгения Онегина»: «Вот север, тучи нагоняя…»

Шура парировала строками из той же поэмы: «Зима!.. Крестьянин, торжествуя…» Так они еще несколько минут соревновались в знании поэзии Пушкина, посвященной зимним темам, пока наконец Сеит со смехом не поднял руки:

– Сдаюсь! Говорил мне Мишель, что состязаться с Верженскими в знании Пушкина бесполезно, признаю его правоту и свою самоуверенность.

– Поверьте, – весело ответила Шура, – вы продержались дольше, чем кто бы то ни было.

Она остановилась около перил и посмотрела ему в лицо, прислушиваясь к теплому чувству, прежде возникавшему у нее только при общении с отцом и иногда еще с Валентиной или Мишей. Это так чудесно, когда разговариваешь с человеком, который тебя понимает. Все-таки Сеит необыкновенный. Кажется, она могла бы проговорить с ним не только вечер, но и всю жизнь.

Шура покраснела при этой мысли, поспешно отвернулась и сделала вид, что внимательно разглядывает вмерзшую в невский лед прямо напротив Сената деревянную баржу. Из нее торчала большая кирпичная труба, откуда валил густой дым и стелился вдоль набережной.

– Это «садок». – Сент несомненно заметил ее смущение и вновь переменил тему, за что Шура была ему очень благодарна. – Там продают рыбу. Видите, вон в тех кучах прямо на льду – мороженая рыба, в бочках – соленая. А в деревянной надстройке на барже должны быть чаны с живой рыбой. К «садкам» весь Петроград за покупками ходит, особенно в пост.

– Рыбу прямо в Неве ловят? – удивилась Шура.

– Нет, в основном в заливе, подледным ловом. И сразу грузят на сани и привозят сюда.

Шура улыбнулась. Неромантичный у них какой-то разговор – то о войне, то о рыбе. И даже стихи они читали не о любви, а о зиме. Но отчего-то ей это нравилось. Может быть, потому, что Сеит говорил с ней не как с барышней, а как… с человеком. Она наизусть знала все темы, на которые кавалеры беседуют с дамами, и была уверена, что он тем более их знает, причем куда лучше нее.

– Вы так загадочно улыбаетесь, – прервал затянувшуюся паузу Сеит. – Словно мадонна Рафаэля. Я никогда не могу догадаться, о чем вы думаете. Вы загадка, Шура, всегда загадка.

В его голосе и устремленном на нее взгляде мелькнуло что-то такое, отчего Шура смутилась и поспешила вновь отвернуться к реке.

– Я думаю всего лишь о том, как здесь все не похоже на Кисловодск или даже Москву. Ну как можно ездить на санях по льду? Неужели не страшно? Или вон, смотрите, человек на коньках толкает перед собой кресло с пассажиром. Я такого и представить себе не могла.

Сеит рассмеялся.

– Подождите, пока кончится война, и вы не такое увидите. В прежние годы от набережной Зимнего дворца до Зоологического сада ходил даже электрический трамвай. А бывало, с севера приходили самоеды, ставили чумы – это такие жилища из шкур – и катали желающих на оленях.

– Вы катались на оленях?! – восхитилась Шура.

– На оленьей упряжке. Но сказать по правде, это, конечно, любопытно, но на деле мало отличается от катания на тройке.

Шура рассмеялась.

– Наверное, только тем, что на тройке катаются по твердой земле, а не по льду?

Но Сеит к ее удивлению тут же возразил:

– О, нет! Видели бы вы, какие лихие тройки носятся по льду залива от Васильевского острова до Кронштадта! Зимой ни один уважающий себя офицер не поедет длинной скучной дорогой через Ораниенбаум.

– Но можно же провалиться под лед!

– Бывает, проваливаются.

– Это ужасно!

– Не ужаснее, чем получить австрийскую пулю. Поймите, Шура, для мужчины, тем более офицера, жизнь без риска кажется слишком пресной. А тем более в войну, когда привыкаешь к тому, что смерть постоянно заглядывает тебе через плечо… – Он замолчал, хмурясь и, видимо, сожалея о своей недавней откровенности, а потом быстро сказал: – Пойдемте лучше на каток. Надеюсь, вы не откажете мне в туре вальса на коньках? – Он улыбнулся, показывая, что шутит. – Ну или просто в нескольких кругах по льду.

Шура смущенно замялась. В Петрограде, кажется, все умели передвигаться по льду не хуже, чем по мостовой, и ей было немного стыдно признаться, что она никогда в жизни не стояла на коньках. Когда Сеит приглашал всех на каток, она согласилась, думая, что посидит на скамеечке, пока другие катаются. Но придумывать какие-то причины для отказа теперь уже было бы слишком глупо, поэтому в конце концов она все же честно ответила:

– Я не умею.

– Вы не умеете кататься на коньках? – изумился Сеит. – Да вы даже не представляете, как многого в жизни вы лишены! Тогда тем более идемте на каток, я вас научу!

Он подхватил ее под руку и, не слушая возражений, повлек за собой. Шура не то чтобы сопротивлялась, но в отличие от него не испытывала особого воодушевления. Особенно после того, как мимо них по льду на огромной скорости промчался молодой человек на коньках, ловко лавируя чем-то вроде паруса, который он крепко сжимал в руках.

– Не беспокойтесь. – Сеит, похоже, перехватил ее испуганный взгляд и все понял. Он остановился, взял ее руки в свои и мягко сказал: – Шура, я обещаю, что буду крепко держать вас и не позволю вам упасть. Вы доверяете мне?

Она подняла на него глаза, и на несколько мгновений мир словно замер. Сеит смотрел на нее, она смотрела на него, и ни один из них был не в силах не то что отвести взгляд, но даже вздохнуть.

Резкий порыв ветра бросил им в лица пригоршню острых, словно мелкие иголочки, снежинок, заставив вернуться в реальный мир. Шура проглотила комок, застывший в горле, и прошептала одними губами:

– Да.

Она понимала, что говорит не только о катании на коньках. И Сеит понимал, она видела это по его взгляду. Но он ничего больше не сказал. Опять не сказал, хотя она ждала, чувствовала, что сейчас тот самый момент, когда можно и нужно заговорить о чем-то более важном, чем погода, музыка или петроградские традиции.

Но Сент отвернулся, вновь крепко взял ее под руку и повел к катку, окруженному забором из парусины. О том, о чем они оба думали, он вновь не сказал ни слова. А если и хотел, уже не было времени – на катке их ждали хохочущие друзья.

– Шурочка, ты даже не представляешь, что сейчас было! – возбужденно заговорила Таня, сверкая глазами. Она разрумянилась на морозе и стала еще красивее, чем обычно. – Представь себе, идем мы и вдруг встречаем Фелисити Дубровскую, ты ее, возможно, видела в театре, это моя главная конкурентка. Они с Фанни давние знакомые еще с Москвы и терпеть друг друга не могут. Меня она тоже не любит, но скрывает. Так вот, идем мы, сталкиваемся почти лоб в лоб, и Фанни ей говорит: «Дорогая, вы прекрасно выглядите!» А Дубровская, представь себе, отвечает: «Не могу ответить вам таким же комплиментом».

– Возмутительно, – честно сказала Шура.

Но Таня рассмеялась еще веселее.

– Ни за что не догадаешься, что ей ответила Фанни!

– И что же?

Таня выдержала паузу для большего эффекта и, давясь от смеха, сообщила:

– А вы бы, как и я, соврали!

Они с Фанни и Мэри Трубецкой дружно рассмеялись – похоже, у них у всех имелся зуб на Фелисити Дубровскую, – и упорхнули обратно на каток, с легкостью скользя по льду.

Шура посмотрела им вслед с некоторой завистью, уныло представляя, как она сама будет неуклюже смотреться на их фоне. Но Сеит протянул ей руку, и ей оставалось только протянуть свою в ответ.

Несмотря на собственное неумение и смущение по этому поводу, кататься на коньках Шуре понравилось. Конечно, это было нелегко, но врожденное чувство баланса, благодаря которому она так хорошо танцевала, помогало ей держать равновесие. Правильному скольжению она тоже легко научилась.

А большего пока и не требовалось – Сеит хорошо катался, с легкостью вел ее за собой, и уже через несколько минут они влились в толпу веселых парочек, скользящих по кругу под наигрываемые оркестром веселые мелодии.

Пожалуй, прогулка по городу, во время которой они сказали друг другу так много и в то же время так мало, а потом это катание на катке рука об руку сделали этот день одним из самых важных в жизни Шуры. Даже спустя много лет она могла подробно пересказать все, о чем они тогда говорили, о чем она думала и что чувствовала.

Удивительно, но вечер в роскошном ресторане на фоне этого как-то поблек и почти не запомнился. Возможно, будь это ее первый ресторан, он пополнил бы копилку впечатлений, но после ужина с Таней ощущения от «Restaurant de Paris» были уже не особо яркими.

Вечером, когда Сеит провожал друзей к ждущим их экипажам, они с Шурой вновь шли рядом, и более того, рука об руку, благо в ночном полумраке это вряд ли кто-нибудь заметил.

Когда пришла пора прощаться, Шура все никак не могла подобрать слов, хотя и расставались-то они всего до следующего дня – они еще раньше выяснили, что оба обязательно будут на приеме у Паниных. А потом она вдруг вспомнила, какой вопрос то и дело вертелся у нее на языке, да все неудобно было спрашивать:

– Почему вас называют то Сеит, то Курт Сеит?

– Стыдно признаться, – улыбнулся тот, – но видимо все дело в том, что я слишком много плакал. У меня есть только одно оправдание – мне тогда было всего несколько дней от роду.

Шура тоже улыбнулась.

– Вы шутите?

– Нет, как ни странно, но именно сейчас я абсолютно серьезен. Это древняя крымская традиция, пришедшая из глубины веков. Когда-то люди считали, что новорожденные дети плачут потому, что слышат вдалеке вой волков и боятся их. И справиться с этим, если следовать поверью, можно только одним способом – добавить к имени ребенка прозвище Курт, что по-нашему означает «волк». Тогда ребенок перестает бояться и успокаивается. Вот так я и стал не просто Сеитом, а Куртом Сентом.

– Волк… – прошептала Шура.

Она невидящим взглядом смотрела на освещающие набережную электрические фонари, а видела заснеженный лес, след от падающей звезды на черном бархатном небе и пронизывающий взгляд желтых глаз.

Волк. Не она ли тогда сказала Тане, что ее суженый – волк. Нет, как можно верить в такие глупости? Она уже не ребенок.

Но разве в жизни бывают такие совпадения?

* * *

Если бы Шуру спросили, чего она еще ждет от этого дня, она бы уверенно сказала, что ничего. Для одного дня откровений и потрясений уже было более чем достаточно. Да и казалось бы, ну что может произойти дома, какие там могут ждать сюрпризы? Никаких!

Поэтому домой она сегодня ехала с особым чувством – как в тихую гавань, где можно отдохнуть и все обдумать.

Но к счастью или к несчастью, она не пошла сразу к себе в комнату, как это сделала Валентина, а решила сначала заглянуть к отцу в кабинет. И выходя из гостиной, она столкнулась с горничной, которая несла на подносе почту.

– Я сама отнесу их в папин кабинет. – Шура взяла у нее письма. – А ты подшей кружева к платью Валентины, она скоро вернется, будет сердиться, если не сделано.

– Слушаю-с. – Горничная присела и убежала вверх по лестнице.

Шура, разумеется, просто собиралась отнести отцу письма, никаких других планов у нее не было. И она бы так и сделала, если бы не увидела имя отправителя на верхнем конверте.

Барон Крофт.

Так представился главарь грабителей!

Зачем он пишет отцу? Такой ловкий и опасный человек не может просто так прислать письмо, просто чтобы передать привет. Он наверняка что-то задумал, и скорее всего опасное.

Она даже почти забыла о своих собственных переживаниях. Воровато оглянулась, взяла конверт и после небольшого колебания вскрыла его. Если все будет в порядке, то придумает что-нибудь. Скажет, что спутала вон с тем письмом, где, похоже, счета от модистки.

Но увы, самые худшие ее опасения подтвердились. Напечатанное на машинке письмо гласило:

«Если г-н Верженский не желает, чтобы письмо, в котором он высказывает опасные политические взгляды, было передано г-ну Протопопову, пусть он приготовит десять тысяч рублей наличными. Инструкции будут переданы ему дополнительно».

Это… шантаж?

Грязный, подлый шантаж!

У Шуры от возмущения даже щеки запылали. Как смеет этот негодяй их шантажировать?! Да что он себе позволяет?! Отец никогда не написал бы ничего опасного, и взгляды у него вполне умеренные!

Она решительно зашагала к кабинету. Надо показать папе это ужасное письмо, и пусть он сам передаст его в полицию, может быть, это поможет найти грабителей.

Но у самых дверей она услышала, как отец диктует секретарю письмо (сам он не любил лишний раз писать, пальцы болели из-за артрита):

«С продовольствием стало совсем плохо, города голодают, в деревнях сидят без сапог, и при этом все чувствуют, что в России всего вдоволь, но что нельзя ничего достать из-за полного развала тыла. Москва и Петроград сидят без мяса, а в то же время в газетах пишут, что в Сибири на станциях лежат битые туши и что весь этот запас в полмиллиона пудов сгниет при первой же оттепели. Все попытки земских организаций и отдельных лиц разбиваются о преступное равнодушие или полное неумение что-нибудь сделать со стороны властей. Каждый министр и каждый начальник сваливает на кого-нибудь другого, и виноватых никогда нельзя найти. Ничего, кроме временной остановки пассажирского движения для улучшения продовольствия, правительство не могло придумать. Но и тут получился скандал. Во время одной из таких остановок паровозы оказались испорченными: из них забыли выпустить воду, ударили морозы, трубы полопались, и вместо улучшения только ухудшили движение. На попытки земских и торговых организаций устроить съезды для обсуждения продовольственных вопросов правительство отвечает отказом, и съезды не разрешаются. Приезжавшие с мест заведовавшие продовольствием толкаются без результата из министерства в министерство, несут свое горе председателю Государственной думы, который в отсутствие Думы изображает своей персоной народное представительство».

Шура в нерешительности остановилась. Пожалуй, не стоит спешить. Письмо можно отдать отцу и завтра, перед его отъездом в клинику профессора Егорова.

Если вообще стоит его отдавать. Надо подумать.

Глава 8

Барон Крофт

Ничего Шура в итоге отцу не сказала.

Всю ночь проворочалась, раздумывая, как ей лучше поступить, но так ничего и не решила. С одной стороны, разумно было бы предупредить его, вдруг в письме на самом деле было что-то опасное.

Она еще ни разу не слышала, чтобы отец высказывался о политике и действиях властей так резко, как вчера, диктуя письмо секретарю. Но она ведь никогда и не читала его переписку с друзьями и деловыми партнерами. А вдруг его взгляды гораздо радикальнее, чем она думала, и он просто скрывал их, чтобы не раздражать консервативно настроенную жену? И кто знает, насколько радикальнее и в какой форме он их выражал.

С другой стороны, Шура совсем не хотела обременять отца такой заботой прямо перед тем, как ему ложиться в клинику. Зная его, она вообще опасалась, что он отложит осмотр. А ведь здоровье его ухудшается день ото дня, они и так слишком много времени потеряли. Нет, так рисковать нельзя ни в коем случае.

В итоге она задремала лишь под утро, а к приезду профессора Егорова встала с головной болью, невыспавшаяся и, что хуже всего, так ничего и не решившая.

Впрочем, это в какой-то степени оказалось к лучшему. Пока они ждали отца, профессор заговорил о важности обследования, серьезности ситуации, необходимости соблюдать режим, диету и психологическое равновесие. И в частности сказал им с Валентиной:

– Надеюсь, вы понимаете, что любое волнение пагубно сказывается на состоянии больного человека? Наше здоровье во многом зависит от нашего внутреннего самочувствия. Поэтому я настоятельно рекомендую вам по возможности ограждать Юлиана Матвеевича от любой негативной информации.

– То есть скрывать от него все плохое? – уточнила Валентина, сейчас, видимо, не намеренная терять время на светские недомолвки.

– По возможности, – повторил профессор Егоров. – Все, что не является жизненно важным и требующим его немедленного вмешательства, может подождать. Учтите, серьезное потрясение может окончательно подорвать его здоровье.

Он резко замолчал и поднялся навстречу вошедшему Юлиану Матвеевичу. Они обменялись рукопожатиями.

– Мой экипаж ждет вас, – сообщил профессор.

– Благодарю. – Юлиан Матвеевич повернулся к дочерям. – Не скучайте, мои милые. – Он поцеловал в лоб Валентину, потом Шуру и нарочито бодрым голосом сказал: – Оставляю вас на попечение Надежды Васильевны. Не вздумайте сидеть дома и переживать. Развлекайтесь, ходите на концерты, в театр, на приемы; вернусь – обязательно проверю, где вы бывали. Ну-ну, не шмыгать носами! Меня не будет всего неделю.

После его отъезда Шура с Валентиной, обе с красными глазами, разошлись по своим комнатам, собирать вещи для переезда к тете Надин, а на самом деле, конечно, чтобы спокойно поплакать.

Шура подозревала, что болезнь отца куда серьезнее, чем он говорит. И еще она подозревала, что Валентина думает то же самое. Но обсуждать этот вопрос с сестрой она не решалась. А вдруг та знает больше нее? Вдруг состояние отца еще тяжелее, чем ей кажется? Об этом даже думать страшно. Нет-нет, не надо это обсуждать. Лучше уж делать вид, что все хорошо.

Но в одном она теперь была уверена – хорошо, что она не сообщила отцу о письме. Его бы это в любом случае расстроило, а если письмо и в самом деле опасное – это была бы та самая негативная информация, от которой профессор Егоров велел его беречь.

Она сама как-нибудь со всем этим разберется. Как, Шура еще не особо представляла. Но как-нибудь точно. А пока следовало перестать плакать и все-таки собрать вещи. Тетя Надин будет рассержена, если они с Валентиной задержатся и ей придется корректировать из-за них свои планы.

Занятая сборами, она не сразу обратила внимание на звонок в дверь. И сообразила, что они вроде бы никого не ждут, только через несколько минут.

– Кто приходил? – спросила она, спускаясь на первый этаж.

Горничная протянула ей письмо.

– Какой-то незнакомый господин, он не представился. Просил передать Юлиану Матвеевичу. Сказал, это очень важно.

Шуре хватило одного взгляда на конверт, чтобы узнать знакомый почерк. «Барон Крофт»! Грабитель! Ну почему она была так невнимательна и не спустилась сразу после звонка!?

Она распахнула дверь и выбежала на улицу, не обращая внимания на испуганные вопросы горничной. Может быть, он еще не успел далеко уйти?

Ну слава Богу! Господин в элегантном пальто неторопливо шел к экипажу, ожидающему его на другой стороне улицы. Это точно он!

– Постойте! – Шура подхватила юбки и побежала за ним, не думая о холоде.

Грабитель обернулся и остановился. При виде нее на его лице отразилось заметное удивление, тут же сменившееся насмешливой улыбкой.

– Александра Юлиановна, мое почтение. – Он поклонился с самым светским видом. – К сожалению, на литературном вечере нам не довелось поговорить, но поверьте, я был счастлив вас снова видеть.

– Зачем вы приходили? – отдышавшись, спросила Шура. На его «светскую беседу» она предпочла не обращать внимания. – Принесли свои инструкции?

Грабитель удивленно приподнял брови.

– Ваш отец обсуждает с вами такие конфиденциальные темы?

– Нет, – отрезала Шура. – Отец вообще не знает о вашем письме! Его получила я и спрятала.

Он сразу посерьезнел и осуждающе покачал головой.

– Это крайне неблагоразумно с вашей стороны.

– А я вижу, «благоразумие» – ваше любимое слово, – вспыхнула Шура.

– Вы совершенно правы, – холодно отозвался грабитель. – Оно позволяет всем остаться в живых и с наименьшими потерями.

– Послушайте, – Шура постаралась говорить как можно спокойнее, – отца нет дома. Он в клинике. Он очень тяжело болен.

«Барон Крофт» серьезно посмотрел на нее и с задумчивым видом потер подбородок.

– Не похоже, чтобы вы лгали… К тому же это легко проверить. Что ж, я буду с вами откровенен. Лично мне взгляды вашего отца глубоко симпатичны, как и он сам. Я ни в коем случае не желаю ему зла. Но я обязан в первую очередь думать об интересах партии. Мы крайне нуждаемся в деньгах. А поскольку, как вам известно, наша тщательно спланированная экспроприация была сорвана вашими друзьями, приходится изыскивать эти деньги в другом месте. И поверьте, я очень скромен. Что такое для вашего отца десять тысяч? Это письмо стоит гораздо дороже.

– Но шантаж может его просто убить! – взмолилась Шура.

– Не преувеличивайте.

– Я прошу вас…

– Александра Юлиановна, – жестко прервал ее грабитель. – Вижу, я зря говорил с вами как со взрослой, на самом деле вы еще всего лишь ребенок и живете не разумом, а эмоциями. Но ради вас я даю вашему отцу отсрочку. Когда он выйдет из клиники?

– Через неделю.

– Передайте ему оба письма и скажите, что срок расплаты – через десять дней. Трех дней ему хватит, чтобы собрать необходимую сумму. И ступайте скорее домой, иначе подхватите воспаление легких. А мне будет очень жаль вас хоронить.

Он отвернулся и, больше не слушая ее, сел в экипаж.

Шура в отчаянии посмотрела вслед удаляющейся карете, но ей ничего не оставалось делать, как последовать совету грабителя и вернуться домой, тем более у нее и правда зуб на зуб не попадал. Однако мнения своего она не изменила – отцу говорить ничего нельзя. Надо как-то выкрутиться из этой ситуации самой.

Ах, если бы родители давали ей деньги! Она бы сама заплатила шантажисту, и отец просто ничего бы не узнал, а следовательно и не волновался бы. Грабитель прав в одном – десять тысяч для их семьи действительно не такая уж невозможная сумма. Но для семьи – не значит для нее самой, увы. У нее есть приданое, но его она получит только после замужества, а даже если бы она как героиня романов и собралась замуж ради спасения отца, десяти дней ей все равно бы не хватило. Не говоря уж о том, что для отца это был бы еще более серьезный удар.

Так, хватит думать о глупостях. Где можно взять деньги?

Может быть, заложить драгоценности? Шура мысленно перебрала все, что было в ее шкатулке, и с сожалением отказалась от этой мысли. Она не слишком разбиралась в стоимости украшений, но и так было ясно – даже если она все их продаст, денег все равно не хватит. А бриллианты лежат у отца в сейфе, до них не добраться.

Занять тоже не получится, ну кто даст в долг женщине, да еще и такую сумму? Ну почему она не родилась мальчиком?! Ведь сыновьям выделяют содержание, а иногда и сразу отдают часть капитала. И даже если ничего не дают, мужчина всегда может взять в долг под гарантию будущего наследства.

Когда стало окончательно понятно, что денег ей взять неоткуда, Шура задумалась о том, кто может ей чем-нибудь помочь. Вариантов в принципе было не так много: Сеит и Таня. Больше она никому не доверяла. Ну разве что еще Валентине, но с оговоркой, и к тому же она все равно ничем не сможет помочь, только разволнуется, да еще не дай бог проговорится Косте или тете Надин. Костя? Нет, таких денег у него нет, а значит, нет и смысла к нему обращаться.

А вот умница-Таня может что-нибудь и придумать. К тому же она обещала навести справки о грабителе по своим каналам. Вдруг ей удалось что-то узнать.

Ну и конечно Сеит. Он такой умный и смелый, охотится на грабителей, знаком с Великим князем Дмитрием Павловичем. И он наверняка знает, что делать при шантаже. Он точно ей поможет!

* * *

Но надежды Шуры на то, что ей уже сегодня удастся поговорить с Септом, не оправдались. Тетушка Надин решила, что этот день им с Валентиной стоит отдохнуть и никуда не ездить.

– Это будет достойнее благородным барышням, – заявила она. – Мы и так нарушаем приличия, вывозя вас в свет, когда ваш отец лежит в больнице. Но сестра права, сейчас важнее всего найти Александре подходящего жениха. Никто не знает, сколько Господь еще отмерил Юлиану Матвеевичу, но вы к тому времени должны быть пристроены.

Шура вновь чуть не разрыдалась, да и у Валентины, как она заметила, глаза снова покраснели.

– Ну-ну, – Надежда Васильевна небрежно потрепала их по щекам, – я же говорила, вам стоит отдохнуть. Дочерняя любовь – благородное чувство, но во всем надо знать меру. Идите в свои комнаты и приведите себя в порядок. Ужин в восемь.

Ослушаться тетушку Надин было нельзя, да и как бы Шура ей объяснила, зачем ей так срочно понадобилось куда-то ехать. Пришлось подчиниться и отложить поиски решения вопроса о шантаже еще на один день.

А назавтра, когда они все же отправились на музыкальный вечер, где должен был быть и Сеит, ее ждал неприятный сюрприз: подошел Петр Бобринский, сделал несколько комплиментов, пожаловался на то, что никто из здешних музыкантов не умеет правильно играть Чайковского, а потом между делом упомянул, что поручик Эминов уехал в Кронштадт.

– Так неожиданно… – Шура от расстройства не сумела сдержать эмоции. – Но что случилось? Еще позавчера он никуда не собирался, даже его отъезд в армию почему-то отложили.

– Приказ Дмитрия Павловича, – развел руками Бобринский. – К сожалению, я не вхожу в число приближенных Его высочества, поэтому не могу знать о цели поездки.

– Как жаль. – Шура все же овладела собой и приятно улыбнулась ему, в надежде, что это успокоит нахмурившуюся тетку. – Так что вы говорили об особенностях музыки Чайковского, граф?

Бобринский вернулся к обсуждению выступавших сегодня музыкантов, и казалось, этот разговор был всеми забыт. Шура успокоилась и стала ждать приезда Тани. Может, хоть с ней удастся поговорить.

Но стоило Петру отойти, как брови тети Надин снова сдвинулись:

– Александра, мне кажется, ты слишком сдружилась с поручиком Эминовым.

– Слишком? – Шура постаралась удивиться как можно естественнее, хотя сама с трудом сдерживала дрожь в коленях. – О чем вы, тетя?

Но Надежда Васильевна была настроена серьезно и веско заявила:

– Это неподходящее знакомство.

Тут Шура уже удивилась по-настоящему.

– Тетя, но он же друг моего брата! И графа Бобринского тоже. Почему для них он – подходящее знакомство, а для меня – нет?

Тетя Надин некоторое время пронизывающе сверлила ее взглядом. Шура ожидала услышать много всего – что он неподходящий жених, потому что недостаточно богат, имеет плохую репутацию или много пьет – что еще говорят тетушки, пытаясь убедить девушек в том, что их избранник не годится в мужья. Ясно же, что тетя именно этого боится.

Но следующая фраза Надин Богаевской прозвучала для нее совершенно неожиданно и даже показалась возмутительной:

– Разве ты не знаешь, что он мусульманин?

– И что же? – Шура упрямо вздернула подбородок. – Разве мы в Средневековье живем? Разве Государь еще одиннадцать лет назад не издал указ «Об укреплении начал веротерпимости»?

– Александра, – сурово и многозначительно процедила Надежда Васильевна, – не забывайся. Ты же понимаешь, что ты не какая-то балерина, – она бросила выразительный взгляд на только что вошедшую в залу Татьяну Чупилкину, – и у тебя не может быть ничего общего с мусульманином!

– Но тетя! – Шура от возмущения не находила слов.

– И не смей со мной пререкаться! – Надин неожиданно рявкнула так, словно отдавала приказ на плацу. Не зря ходили разговоры, что она командует всеми окружающими и даже муж-генерал боится ее ослушаться.

Похоже, ее голос долетел и до Валентины, о чем-то шептавшейся с Константином в нескольких шагах от них. Во всяком случае, она вздрогнула и поспешно подошла к ним.

– Что-то случилось? – Ее глаза испуганно перебегали с сестры на тетку.

– Ничего такого, что стоило бы дальнейшего обсуждения. – Надежда Васильевна многозначительно посмотрела на Шуру, а потом вновь обратила взор на Валентину, к которой, несомненно, испытывала большее благоволение за ее выдержку, светские манеры и удачный выбор жениха. – Мы говорили с Александрой о том, как мило, что граф Бобринский оказывает ей знаки внимания.

Шура относилась к этим знакам внимания весьма скептически, но уже зная, что родственники рассматривают Петра в качестве подходящей партии, предпочитала помалкивать. Однако сейчас Надин так ее разозлила, что она не сдержалась.

– Боюсь, тетя, эти знаки не стоит рассматривать серьезно. Я встречала Бобринского несколько раз – на балу, в гостях, на литературном вечере – и всегда он куда большее внимание оказывал княжне Мэри Трубецкой. Да посмотрите, он и сейчас возле нее, – она кивнула в сторону рояля, за который как раз садилась Мэри.

Но как оказалось, Надежду Васильевну этим не пронять.

– Не думай, что сообщила мне что-либо новое. – Ее розовые губы изогнулись в презрительной усмешке. – Я куда лучше тебя знаю, что происходит в светских салонах Петрограда. Бобринский давно дружен с княжной Мэри, но у него нет никаких шансов на ней жениться. Он нуждается в богатой невесте, а она – в богатом женихе. И они оба это прекрасно знают. Поэтому можешь не сомневаться, тебе он знаки внимания оказывает со вполне конкретными намерениями. Его родители об этом позаботились.

* * *

Пожалуй, все, что произошло после этого, было во многом результатом слов Надин Богаевской, когда она дала понять, что пора оставить мысли о чувствах и сделать выгодную партию, то есть выйти замуж за Петра Бобринского, который в свою очередь женится ради денег.

Шура пришла в такое негодование, что решилась на почти открытый бунт. Пусть и небольшой.

Она не стала дослушивать тетины рассуждения, повернулась к ней спиной и гордо ушла в другую комнату. Там, по счастью, нашлась Таня, которая почти без лишних вопросов согласилась одолжить ей свой экипаж.

– Можешь взять его до завтра, я уеду с Джелилем. – Она ласково потрепала Шуру по руке. – И не обращай внимания на тетку, она тебе не мать и принудить не имеет права. Да и не верю я, что Петя такой корыстный. Либо ты ему нравишься, либо он и не собирается делать тебе предложение, а Надин выдает желаемое за действительное.

Шура хотела сказать, что ей безразлично, что там думает Бобринский и как к ней относится, она все равно любит только Сеита и ни за кого другого замуж не пойдет. Но сказать такое вслух, открыто признаться в любви, пусть даже и на ухо, причем человеку, который и так все знает, – нет, это пока было выше ее сил. Поэтому она просто поблагодарила Таню и сразу уехала бы, если бы та ее не задержала.

– Подожди! – Таня утянула ее в угол, подальше от посторонних ушей, и, понизив голос, сказала: – Помнишь, ты просила выяснить что-нибудь насчет того человека?

– Какого? – не поняла Шура. Занятая своими переживаниями, она не сразу сумела направить размышления в другое русло. Но когда сообразила, тихо ахнула: – Грабителя?

– Да. – Таня быстро огляделась. – Джелиль поделился со мной некоторыми знаниями. Они ведь уже дважды пытались поймать этих грабителей, но те от них все время ускользают. Он говорит, это не обычные бандиты, а члены какой-то ультралевой партии. И там есть человек, который планирует все операции, так вот он по описанию похож на твоего грабителя.

– Но хоть что-нибудь такое, что бы помогло его найти, он сказал?

Таня с сомнением пожала плечами.

– Боюсь, что очень мало. Подозревают, что где-то здесь, на Петербургской стороне, а может на Крестовском, у них есть типография, где они печатают нелегальную литературу и листовки. И вероятно, это не только типография, а вообще их логово – Джелиль считает, что все нападения были совершены в таких местах, откуда удобнее было отступать именно в эту сторону.

Нельзя сказать, чтобы Шуре это что-нибудь давало, но она, конечно, сказала Тане спасибо, заручилась ее обещанием держать ее в курсе, если станет известно что-нибудь еще, после чего все-таки отправилась домой.

И пусть говорят, что случайных совпадений не бывает – бывает! Иначе как объяснить то, что им пришлось делать крюк из-за перегороженной улицы, где перевернулась телега, ехать через Крестовский остров, и там, недалеко от Большого Петровского моста, на незнакомой улице Шура увидела «барона Крофта» – грабителя и шантажиста, о котором думала последнее время почти столько же, сколько об отце или Сеит, и о котором ей только сегодня говорила Таня.

Сколько она пыталась придумать, как его найти, а он нашелся сам! На ее глазах он спокойно свернул к невысокому зданию в глубине улицы и вошел в книжный магазинчик, располагавшийся в цокольном этаже.

Ну конечно! Книжный магазин – разве это не идеальное прикрытие для нелегальной типографии? Похоже, поручик Камилев прав и удача привела ее прямо к самому логову грабителей!

Наверное, это было не очень благоразумно, но Шура слишком боялась упустить «барона Крофта». Поэтому она приказала кучеру ждать ее, а сама выпрыгнула из экипажа и побежала к магазинчику.

Дверь оказалась открыта, но внутри, в полуподвальном помещении, ее ждал сюрприз – это был и в самом деле самый обыкновенный книжный магазин, с рядами полок, заваленных толстыми и тонкими томиками, и бесцветным продавцом за прилавком. Он был так поглощен чтением какой-то книги, что заметил ее появление только благодаря тому, что звякнул на редкость громкий дверной колокольчик.

Шура в замешательстве остановилась на пороге, только сейчас осознав, что у нее же нет никакого плана! Что сказать? О чем спросить? И не лучше ли ей повернуться и убежать, пока «барон Крофт» ее не заметил?

Но было уже поздно.

– Чем могу служить, барышня? – осведомился продавец, по-своему истолковав ее растерянность. Он отложил книгу и чуть понизил голос: – Ежели вы за сочинениями госпожи Мар, то извольте зайти послезавтра, их еще не подвезли.

Названного им имени Шура не знала, но на всякий случай кивнула с глубокомысленным видом. Любая причина хороша. Куда важнее для нее было то, что грабителя в магазине не было. Вряд ли он при ее появлении спрятался под прилавок или за полку с книгами. Значит, он вышел через черный ход! А продавец просто делает вид, что тут тишь да гладь и никого не было.

Она со скучающим видом спустилась в магазин и стала небрежно перебирать книги, словно присматривая что-нибудь, раз уж ее заказ не готов.

– Желаете чего-то особенного, барышня? – многозначительным тоном спросил продавец.

Но его голос и ухмылка были какими-то чересчур странными, поэтому Шура слегка забеспокоилась и поспешила уверить, что ничего не нужно, она сама пока не знает, чего хочет почитать, но если выберет, позовет его.

Продавец с явным разочарованием поклонился и вернулся на свое место. Теперь уже разочаровалась Шура – не стоять же ей тут целый день, поджидая, когда грабитель пойдет назад или произойдет еще что-нибудь интересное.

Однако стоило ей решить уйти, как раздался тихий стук, и продавец вдруг забеспокоился, оглянулся на нее (она тут же изобразила, что очень внимательно разглядывает томик Блока) и исчез за дверью черного хода.

Неужели это был условный сигнал?! А она даже не запомнила, сколько раз постучали! Ну как можно быть такой глупой и невнимательной? Ругая себя, Шура прокралась к задней двери и попыталась чуть-чуть ее приоткрыть. Увы, та была заперта с другой стороны. Сплошные разочарования!

Но тут взгляд Шуры упал на дверной колокольчик. А он ведь очень пронзительный, звенит куда громче, чем обычные колокольчики, которые вешают у входа. Может быть, это для того, чтобы его было слышно и там, куда ведет черный ход?

Она сунула в сумочку томик Блока, положила на прилавок деньги, поднялась по лестнице, толкнула дверь, чтобы колокольчик зазвенел, после чего быстро сбежала вниз и спряталась в углублении под лестницей, рядом с ведром и веником. Ни от черного хода, ни от прилавка ее не должно быть видно.

Ее расчет оказался правильным – через несколько секунд скрипнула задняя дверь, а потом голос продавца сказал:

– Никого нет. Это барышня ушла, вон и деньги оставила за книжку.

Ему ответил уже хорошо знакомый Шуре голос грабителя:

– Ты уверен, что это просто покупательница?

– А как же, – ухмыльнулся продавец. – Она ж за книжонками этой, прости господи, распутницы Мар приходила. Это, скажу я тебе, такие барышни, я их сразу узнаю. С виду уж такие тихие-скромные, глаз не поднимут, говорят нежным голоском, а сами такие развратные романы читают, которые даже меня в краску вгоняют.

– Ладно, хватит о ней, – оборвал его грабитель. – Смотри только, чтобы тебя на сбыте запрещенных романов не повязали. Если на нас из-за тебя выйдут – лично пристрелю.

– Да бог с тобой, Максимыч, все законно. Это политические книги печатать нельзя, а развратные очень даже можно. Нынче издают такое, что волосы дыбом встают. Нет, поверь мне, власть, которая позволяет печатать подобные романчики, долго не продержится…

Шура услышала, как раздался четкий стук. Раз-два, раз-два-три и снова раз-два. Задняя дверь скрипнула, и прежде чем она закрылась, можно было еще расслышать слова грабителя:

– Поторопись, посыльный придет в шесть, как обычно…

* * *

Более-менее пришла в себя и успокоилась Шура только в экипаже, когда книжный магазинчик остался далеко позади. Сейчас, оглядываясь назад, она приходила в ужас от собственного безрассудства. И как ей только в голову пришло спрятаться и подслушивать?! А если бы продавец остался в магазине? А если бы он решил прибраться и пошел за веником?

Господь ее спас, не иначе.

И вот еще вопрос: а зачем она так рисковала? Что ей удалось узнать? Кодовый стук, по которому открывают дверь? Это, конечно, хорошо, но что ей это дает? Полицию она туда привести не может, если они и схватят грабителя, это не решит проблемы с письмами отца. Не приведи бог в них заглянут, а если там что-то серьезное, то получится, что она фактически сама передала письма в полицию.

Нет, надо действовать без привлечения посторонних и тем более официальных властей. Но как? Ах, были бы у нее деньги, она бы кого-нибудь наняла и… Но денег у нее нет. Да и кого нанять, она тоже не знает. И даже в Кисловодске не знала бы.

Остается только она сама. Допустим, она пойдет туда, постучится, ей откроют… и что она дальше скажет?

Впрочем – она повеселела – зачем ей идти самой? Есть еще один вариант! Она расскажет обо всем Сенту! Надо спросить Таню, наверняка та знает, когда он из Кронштадта приедет, а если не знает – у поручика Камилева спросит.

Сеит обязательно придумает, что делать! Может быть, облаву устроит – приведет своих людей и они схватят подлого шантажиста вместе со всеми его помощниками!

Хотя, по правде говоря, ей было немного жаль этого «Максимыча» или «Крофта», Бог знает, как его настоящее имя. Несмотря ни на что, этот русский Робин Гуд, как назвала его Таня, вызывал у нее какую-то неосознанную симпатию. Если бы он не шантажировал ее отца, она не стала бы его выдавать. Но что поделать, он сам виноват!

* * *

Приехав домой, точнее, в дом Богаевских, они ведь с Валентиной на время болезни отца поселились там, а она пока не собиралась превращать свой маленький бунт в скандал и покидать тетушкин дом. Так вот, приехав домой, Шура первым делом послала записку Тане, а сама занялась обдумыванием плана.

Конечно, она собиралась полностью довериться Сеиту, но это еще не означало, что сама она не должна ничего придумывать. А вдруг ей в голову придет отличная идея, она поделится ею с Сеитом, тот одобрит и заметит, какая она умная…

Шура сообразила, что размечталась, и вернулась к обдумыванию плана. Даже без романтических фантазий все равно следует иметь в голове разные запасные варианты, мало ли как все обернется и что в жизни пригодится.

К тому времени как вернулись Надежда Васильевна с Валентиной, план уже сложился, и причем самой Шуре он так нравился, что она даже почти не обратила внимания на полученный от тети и сестры нагоняй. Пусть ругаются.

Делая вид, что слушает их, и время от времени кивая, она продолжала обдумывать план и выискивать в нем слабые места. А ведь хорошо получилось. Просто и четко. Шуре даже стало казаться, что она могла бы обойтись и без посторонней помощи. Будь она немного авантюрнее, непременно пошла бы сама в логово грабителей и заставила бы их вернуть письма!

Но это опять были только мечты. На самом деле она была достаточно благоразумна, чтобы не претворять подобные планы в жизнь. У нее есть Сеит, а у него – сила, ум, опыт, и вообще такие дела должны решать мужчины.

С такой мыслью она и ушла спать, перед этим покладисто согласившись с тетушкой Надин, что вела себя вызывающе, глупо и неразумно, а следовательно глубоко раскаивается.

На деле она совсем не раскаивалась. Но только засыпая, вдруг поняла, что впервые в жизни так прямо и без смущения солгала.

Глава 9

Тайна Сеита

Татьяна Чупилкина заехала на следующее же утро, но не стала пытаться зайти к Богаевским и вновь злить Надежду Васильевну, а отправила подруге записку через горничную. Получив ее, Шура немедленно накинула шубку и вышла через черный ход, чтобы никому не попасться на глаза.

По пути она раздумывала, сказать Тане о книжном магазинчике или не надо. С одной стороны, нечестно утаивать от нее такую важную информацию, ведь та с ней всем делится. А с другой – скажешь ей, она сообщит поручику Камилеву, и плакали все надежды на конфиденциальность и безопасное возвращение писем.

– Дусечка моя, – Таня встретила ее улыбкой и усадила в свой экипаж, – ну как, большая вчера разразилась гроза? Надин Богаевская метала много молний?

– Вроде бы да, – Шура равнодушно пожала плечами, – но мне было все равно, поэтому ни одна в меня не попала. Сейчас меня волнует другой вопрос.

– Знаю, читала твою записку, – хихикнула Таня. – Когда приедет Септ. Так вот, могу тебя обрадовать, он уже приехал и будет сегодня на приеме у Бобринских.

Шура усмехнулась.

– Вот и отлично, тетя будет очень рада моему желанию поехать к Бобринским. Спасибо, Танечка. – Она поцеловала подругу и собиралась уже выйти из экипажа, но кое-что вспомнила, и в итоге любопытство пересилило осторожность. – Таня, а кто такая госпожа Мар?

Реакция ее подруги на это имя была довольно неожиданной – Таня вздрогнула, выронила перчатки и уставилась на нее во все глаза.

– Откуда ты знаешь это имя?! Шура! – Она как-то нервно хихикнула. – Да порядочной девушке неприлично даже слышать о госпоже Мар, не то что говорить о ней! Упаси тебя бог упомянуть ее при твоей матушке или тетушке Надин, их удар хватит.

– Но почему? – недоверчиво спросила Шура.

– Да потому что она такое пишет!.. – Таня закатила глаза. – Даже не знаю, как тебе рассказывать. Я один ее роман читала – «Женщина на кресте» – чуть со стыда не сгорела. Это я-то! Мне казалось, что в театре я всего насмотрелась, но госпожа Мар сумела меня поразить.

– Да что там такое?

Таня наклонилась к ней и почти шепотом, словно их кто-нибудь мог услышать, пояснила, сдерживая смех:

– Там один богатый господин сечет юную девицу розгами, и они оба получают от этого сладострастное удовольствие.

Шура сдавленно ахнула и покраснела, а Таня многозначительно кивнула.

– По этому роману сделано кино, но я не решилась пойти в синематограф – испугалась, что меня кто-нибудь узнает.

Она хотела добавить еще что-то, но на соседней церкви зазвонили колокола, сообщая о конце обедни, и Шура, попрощавшись, поспешила убежать, прежде чем кто-нибудь заметит ее отсутствие.

* * *

Сеита вопреки Шуриным надеждам на приеме не оказалось. Зря только торопилась и нервничала, что тетя Надин и Валентина слишком медленно собираются. Оставалось изо всех сил изображать для них интерес к Петру Бобринскому и дожидаться прихода Сеита.

Но прошло не меньше двух часов, а он так и не появился. Шура уже устала караулить входную дверь и улыбаться, чтобы ее ни в чем не заподозрили. В конце концов она решила, что глупо все время крутиться в танцевальной зале. Сеит же не на пять минут заглянет. Она вполне может подождать его и в гостиной или в каком-нибудь из кабинетов, где можно вновь подумать над своим планом возвращения писем.

Так что она после очередного танца сказала кавалеру, что у нее разболелась голова, и ускользнула в одну из дверей. Там, насколько она поняла, были комнаты, где гостям можно было отдохнуть от толпы. Оставалось только надеяться, что других отдыхающих не окажется.

Однако две первые комнаты, в которые она заглянула, ее надежд не оправдали – в одной сидела веселая компания и о чем-то болтала, а в другой молодой человек и девушка стояли в разных углах и преувеличенно внимательно разглядывали картины на стенах. Шура поняла, что помешала, и поспешно ретировалась.

Следующим оказался чайный кабинет, где была всего одна-единственная дама, которая, правда, оглядела ее неприязненным взглядом и, ничего не сказав, быстро ушла обратно в зал. Шура же села на диван, мысленно пытаясь понять, чем вызвана такая неприязнь, они ведь даже не знакомы. Она смутно припоминала только, что это какая-то баронесса, которую ей показали на одном из приемов и сказали, что это весьма известная светская львица. И что эта львица против нее имеет?

Шура оперлась локтем на одну из диванных подушечек и вдруг ощутила там что-то твердое.

Под подушкой нашлась забытая кем-то книга со странным названием «Марево». Хотя и по обложке можно было догадаться, что это один из модных современных романчиков, которые Шуре запрещала читать мама, утверждая, что они «совершенно безнравственны». И естественно, из-за этого ей еще больше хотелось прочитать хотя бы один – чтобы самой убедиться в их безнравственности. А уж после утреннего рассказа Тани – тем более.

Она раскрыла книгу на том месте, где между страниц была вложена бумажка. Заметила мельком, что на той было написано: «За час до полуночи, там же, где и всегда». Кто-то заложил книгу запиской и забыл. Впрочем, Шуру куда больше интересовал роман, а не чужие закладки.

«На лугу пахло сеном и летали над скирдами тонкие белые паутинки. Они молча, точно движимые одним общим желанием, свернули с дороги и, мягко ступая по зеленому ковру еще живущей травы, опустились на откос одной из скирд… Она полулежала тут, около, слегка вдавленная в сено, в летнем светлом платье с длинной косой, перекинутой на круглую девичью грудь, вся под блестками горячего солнца, горячая сама от бьющей под тонкой, слегка посмуглевшей кожей горячей крови. Полные полуоткрытые губы улыбались чему-то, едва заметно, одними уголками, и вздрагивали над большими глазами темные ресницы…

Он потянулся к ней, тоже весь молодой и горячий, и беззвучным долгим поцелуем приник к ее губам.

Она не шевельнулась, только сильнее вздрогнули ресницы, а зрачки расширились и стали темными и глубокими. Под тонкой кофточкой он почувствовал ее грудь впервые такой близкой, доступной. «Любочка, моя детка», – кидал он короткие слова, идущие помимо воли и наполняющие собой все его тело торжествующевосторженной музыкой… От его резких, порывистых движений они сползли чуть-чуть ниже с душистого сена, и стройные, гибкие, в черных чулках ноги Любы обнажились из-под целомудренно скрывавших их юбок… Тогда охваченная общим порывом солнечной радости, Люба приподнялась и вздрагивающими, плохо слушающимися руками стала расстегивать на груди белую кофточку… Илью захватил этот восторг золотого солнца, поднял и понес его мысли в радужной огненной пляске. И он прижался губами к белеющей коже, между скрытыми, еще вздрагивающими грудями.

Тогда она вскрикнула коротким, захлебнувшимся криком, упала навзничь и замерла – вся знойная и пахнущая сеном и солнцем, покорная в его цепких объятиях, рвущих ее платье и слепо ищущих… Ей было больно, но не было жаль этой боли. Она горячими волнами разливалась по телу и говорила о нем…»

Послышались чьи-то шаги, и Шура поспешно захлопнула книгу и сунула ее обратно под подушку. Щеки ее горели, да и уши, похоже, тоже. Понятно, почему мама запрещала такое читать. Как вообще можно позволять такое печатать?! Это ужасно… и ужасно завлекательно. У нее до сих пор подрагивали руки и слегка ныло в животе.

Шаги, к счастью, затихли, кто-то просто прошел мимо. Но Шура все же встала, решив побыстрее уйти. Ей казалось, что кто бы сейчас ни вошел, он по одному ее взволнованному виду догадается, что она читала, и тогда ей останется только со стыда сгореть. А еще надо уйти подальше от этой книги, потому что руки так и тянутся снова достать ее из-под подушки и прочитать еще что-нибудь такое же неприличное, но притягательное.

Но стоило ей подойти к выходу, как снова послышались шаги, и на этот раз они точно направлялись к этой комнате. Дверь распахнулась, и Шура столкнулась… с Сентом.

Он явно не ожидал ее здесь увидеть.

Они оба на несколько мгновений замерли, не зная, что сказать. Взгляд Сеита растерянно и как-то непривычно виновато метнулся от нее к дивану. Такой взгляд она видела у него только один раз – в Москве, когда он понял, что поцеловал школьницу, да еще и сестру своего друга. Взгляд человека, который сделал что-то не то и был пойман на месте «преступления».

Шура оглянулась на диван – под подушкой была хорошо видна книга. Теперь она поняла – ну конечно, книга была той баронессы, с которой они столкнулись на входе в чайный кабинет. Та приходила оставить роман под подушкой. А предназначался он Сеиту. Как и записка «За час до полуночи, там же, где и всегда». За ними он и пришел.

– Позвольте мне пройти, – ледяным тоном сказала Шура, потому что застывший на пороге Сент продолжал загораживать ей дорогу. В лицо ему она больше не смотрела. Сейчас ей больше всего хотелось оказаться как можно дальше отсюда и в полном одиночестве.

– Шура…

Даже если бы у нее и оставались хоть какие-то сомнения, его виноватый голос их полностью бы развеял. Она скрипнула зубами и, забыв про все хорошие манеры, оттолкнула его с дороги.

– Подите прочь! Я не желаю вас больше видеть! Никогда!

Он сделал попытку ее задержать, но Шура выдернула руку из его ладоней и с размаху залепила ему пощечину. А потом бросилась бежать и остановилась, лишь оказавшись в танцевальной зале, где он уже не смог бы ее преследовать, не рискуя вызвать пересуды.

Там она подняла голову повыше и с гордым видом прошествовала к дверям, где приказала подать ее экипаж. Валентина, конечно, будет злиться, а тетя после повторного побега вообще будет вне себя от негодования, но сейчас Шуре было все равно. Она была не в том состоянии, чтобы объяснять что-то сестре или кому бы то ни было другому. Ей надо уехать домой, и точка. Тетю и Валентину может привезти Константин. Пусть сестра еще и спасибо скажет за такую возможность подольше побыть с женихом.

Шура с трудом растянула губы в улыбке и, попрощавшись с хозяевами, быстро сбежала вниз по лестнице, где ее уже ждал экипаж.

Ладонь все еще горела огнем, но это было такой мелочью по сравнению с болью в сердце…

Ах, если бы она еще не прочитала отрывок из этой ужасной книги! Может быть, тогда она и не поняла бы, что связывает Сеита с баронессой. Просто не подумала бы о таких отвратительных вещах. Но книга внезапно и жестоко открыла ей глаза на ту часть жизни, о которой она вроде бы и знала, но о которой никогда особо не задумывалась.

Конечно, она не в монастыре росла, конечно, она примерно представляла, что происходит между мужчиной и женщиной. Но одно дело, когда это знаешь теоретически, а другое – когда ярко представляешь это между совершенно конкретными людьми.

Проклятая книга! Перед глазами так и стояли Сеит и баронесса, занимающиеся тем, что там написано! Какая гадость, гадость! Как он может, она ведь замужем!

Уже в экипаже Шура вспомнила, что хотела рассказать Сеиту о странном книжном магазине, с которым связан давешний грабитель, и о том, как он шантажирует ее отца. Но теперь… Чтобы она поверяла этому негодяю семейные тайны? Да разве он стоит доверия?!

В дороге Шура еще держалась, чтобы не показаться заплаканной при слугах, но приехав домой, убежала в свою комнату, рухнула там на кровать и бурно разрыдалась. О, кажется, окажись там сейчас Сеит, она задушила бы его собственными руками! И сил бы хватило – оскорбленная любовь затмевает рассудок, но удесятеряет силы.

Она вскочила и начала мерить шагами комнату. Негодяй, мерзавец, распутник! А она-то расчувствовалась, поверила его печальным рассказам. Да он наверняка всем это говорит!

Вскоре хлопнула парадная дверь, и Шура приготовилась к нагоняю. Но как оказалось, это приехала не рассерженная тетушка Надин, а записка от нее.

Надежда Васильевна сухо сообщала, что они с Валентиной уезжают в Царское Село на концерт для раненых, где будут присутствовать Великие княжны. Вернутся на следующий день. Между строк можно было угадать невысказанную тираду о том, что она могла бы поехать с ними, если бы вела себя прилично, а раз ей вздумалось то и дело убегать домой без разрешения, пусть там и сидит, пока другие развлекаются.

Шура положила письмо на стол и подошла к зеркалу. Там отразились заплаканные глаза, покрасневший нос, но удивительно решительный взгляд. Да, действительно, она ведь решилась. Тетя очень вовремя уехала, оставив ее одну, теперь у нее есть возможность взять ночью экипаж и уехать, ни перед кем не отчитываясь. Это письмо – знак судьбы. Она сама приведет свой план в исполнение.

* * *

Конечно, все оказалось не так просто, как выглядело в теории. Пришлось даже поехать из дома Богаевских в тот дом, где они жили до того, как отец лег в клинику, а то тетины слуги стали бы задавать слишком много вопросов по поводу того, зачем ей понадобился экипаж в пять утра. И еще неизвестно, стали бы ее слушаться или нет.

Отцовский кучер тоже удивился, но по крайней мере он не решился возражать и послушно отправился по указанному адресу, тихо ворча, что порядочные люди в такую рань из дома не выезжают.

Шура и сама бы никуда в такое время не поехала, но она опасалась, что просто не застанет грабителя на месте. А из подслушанного разговора помнила, что в шесть утра к ним в магазин приходит какой-то посыльный. Значит, «барон Крофт», он же Максимыч, должен тоже быть там.

Время не самое приятное, но в конце концов, какая разница? Дело, по которому она туда собирается, в любом случае опасное, не важно, днем или ночью.

Недалеко от нужного дома она вышла из экипажа, велела кучеру завернуть в переулок и ждать ее там, а сама, держась около домов, поспешила по темной улице к магазинчику.

Неожиданно послышалось рычание мотора, из-за поворота ударил яркий сноп света, и на Петровский мост выехал большой автомобиль. Его фонари выхватили из темноты сторожевую будку, но сторож, видимо, крепко спал, потому что из будки никто не вышел.

Шура вжалась в стену, испугавшись, что автомобиль, проезжая мимо, осветит ее, может остановиться, и тогда вообще неизвестно что будет. Но тот остановился на мосту, и его фонари тут же погасли, хотя шум мотора продолжал слышаться.

Когда ослепленные мгновенным ярким светом глаза вновь привыкли к темноте, Шура разглядела, что из автомобиля вышли четверо: видимо, три офицера и господин в штатском – в бледном свете звезд были четко видны их силуэты, и ей показалось, что на троих шинели и фуражки, а на третьем пальто и шапка.

Один офицер вышел на середину моста и, оглядевшись, что-то сказал, но совсем тихо, Шура ничего не расслышала, хотя ветер дул в ее сторону, а звук над водой разносится хорошо.

Трое остальных выволокли из автомобиля объемный сверток, длиной не менее чем в человеческий рост, протащили его к тому месту, где под мостом была полынья, с усилием перевалили через перила и сбросили в воду. Потом побросали туда еще какие-то мелкие вещи, сели обратно в автомобиль, тот взревел, вновь ослепил фонарями, развернулся и исчез в том же направлении, откуда появился.

Шура осталась стоять на месте, ни жива ни мертва. До нее медленно доходил ужас увиденного. Она почти не сомневалась, что стала свидетельницей убийства. Сверток, выброшенный в реку, – это мертвый человек.

Боже, спаси и помилуй! Что же ей теперь делать?

Но не успела она оправиться от испуга, как сильная рука зажала ей рот, другая обхватила ее и куда-то потащила. Шура изо всех сил извивалась и пыталась позвать на помощь, но ей удалось только что-то промычать. Схвативший ее человек держал ее хоть и крепко, но достаточно аккуратно, а когда ему удалось внести ее в какое-то помещение и захлопнуть дверь, прошептал на ухо:

– Если будете вести себя тихо, я вас отпущу.

Вот тут Шура даже дар речи потеряла.

Она молча кивнула, но стоило похитителю только убрать руку, сразу обернулась и возмущенно выдохнула:

– Септ?!

Это уже слишком!

Справедливости ради надо сказать, что он, судя по всему, был изумлен и возмущен не меньше, чем она.

– Шура? – Он зажег керосиновую лампу и с негодованием обернулся. – Что вы здесь делаете?

– У меня здесь важное дело!

– В шесть утра?

– Да! А вот вы что здесь делаете? – Она решила перейти в наступление. – Похищаете случайных прохожих?

– Это случайность. – Ее маневр удался – Сент начал защищаться. – Нельзя было допустить, чтобы вы подняли шум.

Шура похолодела. Она внимательно вгляделась ему в лицо, пытаясь в свете керосиновой лампы разглядеть выражение глаз.

– Сеит… неужели вы связаны с убийством?

Он некоторое время молчал, после чего неохотно ответил:

– Нет. Но я знаю, что произошло и кто это был.

Перед мысленным взором Шуры вновь промелькнула увиденная на мосту картина, и ей показалось, что она начинает что-то понимать.

– Тот офицер, что стоял около машины. Это ведь был Великий князь Дмитрий Павлович? Мне показалось, что в нем что-то знакомое – он точно так же стоял, когда Таня показывала мне его около ресторана.

Сеит молча кивнул.

– И вы покрываете совершенное им убийство? – ужаснулась Шура. – Как это возможно?!

После короткого молчания Сеит решительно взял ее за руку.

– Шура, вы все равно об этом узнаете, поэтому я скажу. Но только умоляю, дайте клятву, что будете молчать обо всем, что увидели, и вообще о том, что были здесь. Человек, тело которого бросили в воду, – Григорий Распутин.

Если бы гром ударил прямо с потолка, Шура и то меньше бы изумилась. Распутин, «святой старец», обожаемый Царской семьей и ненавидимый всеми остальными, от князей до рабочих.

– Он убил его? – прошептала она онемевшими губами.

– Не только он. – Сеит был мрачен и серьезен. – Миссию избавить Россию от этого чудовища взяли на себя сразу несколько человек.

– И вы тоже?

Шура замерла, в страхе ожидая ответа. Но к ее облегчению Сеит покачал головой.

– Нет. Мы с Джелилем знали, как и многие другие приближенные Великого князя, но не участвовали. Вы же знаете, что я мусульманин. А среди тех, кто участвовал в избавлении России от губящего ее злодея, не должно было быть людей иной национальности и веры, кроме истинно русских и православных. Иначе смерть его привела бы лишь к большей беде – ею непременно воспользовались бы те, кому выгоден бунт, объявили бы случившееся кознями иноверцев, натравили один народ на другой и в конце концов погубили бы Российскую империю. Нет, взять на себя эту страшную задачу могли только русские люди, русские дворяне.

– Вы так говорите, словно это…

– …подвиг? – продолжил ее мысль Сеит. – Да. Знаете, что сказал князь Юсупов – он взял эту миссию на себя, Дмитрий Павлович лишь помогал ему. Так вот он сказал: «Каждый дворянин должен быть готов отдать свою жизнь ради Родины и Государя. Для нас этот миг настал. Мы спасем Россию и спасем Государя даже против его воли».

Он помолчал, давая ей осознать услышанное, а потом заговорил уже более будничным тоном:

– А теперь все-таки скажите, что вы делаете на окраине Петрограда в пять утра.

После такого глупо было что-то скрывать, поэтому Шура не стала увиливать и честно рассказала ему все, что знала и что задумала – про историю с шантажом, про книжный магазин, про свой план прийти сюда утром, найти грабителя и потребовать у него отцовские письма.

Сеит пришел в ужас, но не успел он закончить тираду о глупости и о том, какому риску она себя подвергает, как Шура обиженно прервала его.

– Я знаю условный стук и знаю, что человека, который мне нужен, называют Максимычем, – пояснила она. – Если я постучу и скажу, что пришла к нему, уверена, они мне поверят и примут за свою.

– Допустим, вы правы. Вас проведут к нему, и что дальше?

– Я скажу, что знаю об их типографии, и если они не отдадут мне отцовские бумаги, сообщу в полицию, – ответила Шура, уязвленная его насмешливым тоном.

Сеит пожал плечами.

– Они просто не выпустят вас живой, вот и все.

Но на это у Шуры был готов ответ:

– Это я тоже продумала! Я ему сразу скажу, что мои друзья тоже все знают, но если я не вернусь к утру, тогда в полицию сообщат они!

– Да, это довольно неглупо задумано, – неохотно признал Сеит. – Может сработать. Но может и не сработать – эти люди куда умнее и опаснее, чем вам кажется. С вашей стороны крайне неразумно влезать в такое опасное дело. Оно не для барышни.

– Но не могла же я позволить шантажировать отца! Это может его убить!

– Вы могли сказать мне! Если в типографию пойду я, да снаружи меня будут ждать еще хотя бы пара офицеров, расклад будет совсем другой!

– Я хотела вам сказать! – вспыхнула Шура. – Но вы… вы… – Она не выдержала и всхлипнула.

Сеит как-то сразу сник – было ясно, что он тоже все вспомнил и понял. Но им обоим было ясно, что сейчас не время для выяснения сердечных дел. Поэтому он не стал ничего говорить, а выглянул из-за двери и вышел, ведя за собой Шуру.

– Значит так, вы садитесь в свой экипаж и ждете там меня, – скомандовал он. – А я воспользуюсь вашим отличным планом и случившимся событием, чтобы забрать у вашего грабителя бумаги.

Шура попыталась было возразить, но поняла, что спор только отнимает время. Поэтому она согласилась, но едва он скрылся в магазинчике, как ее начали терзать сомнения – правильно ли она поступила. Пусть он мужчина и офицер, но все равно нельзя было отпускать его одного, она могла бы ему чем-нибудь помочь.

Тут дверь магазинчика снова распахнулась, и оттуда начали поспешно выходить люди с какими-то свертками. И сразу разбегаться в разные стороны. Наконец последний из них растворился в темноте улиц, но ни грабитель, ни Сеит так и не показались.

Шура не выдержала. А вдруг с ним что-нибудь случилось? Она вновь велела кучеру ждать ее и побежала к магазину. Дверь была уже не заперта, и она легко прошла внутрь, а потом и через заднюю дверь в какое-то темное помещение, заставленное непонятными станками.

Видимо, это и была подпольная типография, во всяком случае, газетной краской пахло просто ужасно. А вот людей опять-таки не было.

Но вот из-за станка метнулась тень, и ее опять кто-то едва не схватил, но на сей раз с куда более опасными намерениями – знакомый голос насмешливо произнес:

– Вы очень вовремя, Александра Юлиановна!

Шура сглотнула, со страхом ощущая холодное лезвие, приставленное к горлу. Однако как ни странно, она не чувствовала паники. Наоборот, все вокруг словно обрело дополнительную четкость. Колени не подгибались, пальцы не дрожали, она была внимательна и напряжена как струна.

Зажегся свет – в дверях стоял Септ, направив в их сторону револьвер.

– Еще шаг, и я убью эту прелестную особу! – Голос «барона Крофта» прозвучал для нее словно откуда-то издалека. – Вы готовы взять такой грех на душу?

– Если с ее головы упадет хоть один волос… – начал Сеит.

Но грабитель насмешливо прервал его:

– Тогда что? Поверьте, я и так приговорен к двум пожизненным заключениям и одной смертной казни. Чего мне еще бояться?

Револьвер в руке Сента не дрогнул, но Шура заметила, что в его глазах мелькнул страх. Однако голос его звучал так ровно, что она могла лишь восхищаться его выдержкой:

– Чего вы хотите?

Грабитель удовлетворенно кивнул, но, к счастью, на этот раз обошелся без своего любимого словечка «благоразумно», которое уже выводило ее из себя.

– Положите оружие, дайте мне спокойно уйти, и я обещаю отпустить вашу очаровательную барышню.

Сеит молча смотрел на них, не отводя револьвера. Шура поняла, что он колеблется и мысленно пытается найти какой-нибудь другой выход. Конечно, он не верит, что преступник ее отпустит, и понимает – пока у него в руках оружие, они имеют более-менее равные шансы, но как только он положит револьвер, у грабителя окажутся все преимущества.

– Сеит, не бойся, он меня не убьет. – Она сама удивилась, насколько уверенно ей удалось это сказать. – Оружие не клади, но дай нам уйти. Он меня отпустит.

Кажется, ее слова удивили даже самого «Максимыча». Во всяком случае, он с явным интересом в голосе заметил:

– Как вы самоуверенны, Александра Юлиановна.

Но она почувствовала, что лезвие немного отодвинулось от горла, и сказала уже совсем твердо:

– Я просто уверена, что вы человек слова.

– Вот видите, Александра Юлиановна мне верит. – Грабитель усмехнулся, но кажется, когда он произносил ее имя, в его голосе на этот раз звучало что-то мягкое, человеческое, даже личное. – Советую вам поступить так же.

Сеита, однако, убедить было нелегко, у него был свой опыт общения с преступниками.

– Она просто не знает, с кем имеет дело. Большевики ни во что не ставят слово, данное представителям власти.

Грабитель не стал отрицать свою принадлежность к большевикам, но и подтверждать или защищать их моральные устои тоже. Вместо него вновь ответила Шура:

– Я верю слову, которое он дал мне.

Она сказала это с твердой уверенностью, которую на самом деле не испытывала. Но, кажется, это было правильным решением – по крайней мере на «барона Крофта» ее слова произвели впечатление.

– А я вам что-то обещал? – Нож снова отодвинулся.

– Да, – Шура даже нашла в себе силы немного улыбнуться, – еще тогда, в ночь знакомства. Вы сказали, что никогда не убьете такую девушку, как я.

Грабитель усмехнулся.

– А вы правы!

Он резким движением оттолкнул ее прямо в объятия Сеита, прыгнул в сторону и исчез за дверью, ведущей в книжный магазин. Шура услышала звук задвигаемого засова, а потом знакомое звяканье колокольчика.

– Он выбежал на улицу, – прошептала она, уткнувшись в плечо Сеита.

– Бог с ним, пусть бежит, – охрипшим голосом ответил он. – Главное, ты цела и невредима. Шура…

Он чуть отстранил ее, заглянул в лицо и вдруг, порывисто обхватив ее голову руками, страстно поцеловал.

Глава 10

Убийство Распутина

– Неужели ты не слышала?! – Глаза Тани горели непривычным темным огнем. Не сверкали, как бывало, когда она радовалась или смеялась, а именно горели какой-то особенной, злой радостью. – Распутин мертв!

– Неужели?! – Шура постаралась ахнуть как можно искреннее, чтобы наблюдательная подруга ни о чем не догадалась.

Но кажется, она могла бы особо и не стараться – сейчас Тане было не до того, чтобы приглядываться и что-то замечать. Она была возбуждена так, что у нее даже руки дрожали. К тому же она впервые явилась прямо в дом Богаевских – видимо, возможный конфликт с Надин сейчас для нее не играл особой роли. Новость, которую она принесла, была важнее.

– Это совершенно точно! Джелиль даже привез мне заключение судмедэксперта, профессора Косоротова. Вот, слушай. – Она достала из сумочки лист бумаги, развернула и начала читать: «При вскрытии найдены весьма многочисленные повреждения, из которых многие были причинены уже посмертно. Вся правая сторона головы была раздроблена, сплющена вследствие ушиба трупа при падении с моста. Смерть последовала от обильного кровотечения вследствие огнестрельной раны в живот. Выстрел произведен был, по моему заключению, почти в упор, слева направо, через желудок и печень с раздроблением этой последней в правой половине. Кровотечение было весьма обильное. На трупе имелась также огнестрельная рана в спину, в области позвоночника, с раздроблением правой почки, и еще рана в упор, в лоб, вероятно, уже умиравшему или умершему. Грудные органы были целы и исследовались поверхностно, но никаких следов смерти от утопления не было. Легкие не были вздуты, и в дыхательных путях не было ни воды, ни пенистой жидкости. В воду Распутин был брошен уже мертвым».

Шуру от таких неаппетитных подробностей слегка замутило, но не настолько, чтобы она не заметила, с каким удовольствием Таня их зачитывает.

– Ты была с ним знакома? – осторожно поинтересовалась она. – С Распутиным.

Таня аккуратно сложила листок с заключением судмедэксперта, спрятала его обратно в сумочку и только тогда ответила:

– Да. Однажды одна из наших балерин, состоящих в приятельских отношениях с фрейлиной императрицы Анной Вырубовой, спросила меня – не хочу ли я увидеть Распутина поближе. А я была так молода и глупа, что захотела.

– И? – Шура взяла ее за локоть и усадила на диван, а сама села рядом. – Не пугай меня.

Таня скривила губы в подобии улыбки.

– Ничего страшного не произошло, слава Богу. Просто это было очень противно. Мне назначили день и час, и в указанное время я приехала в квартиру Марии Александровны Никитиной, на Пушкинской улице. Войдя в маленькую столовую, я застала уже всех в сборе. За овальным столом, сервированным для чая, сидели шесть-семь молодых интересных дам. Двух из них я знала в лицо – встречала на приемах и в театре, но близко ни с кем не была знакома. Понятно было только, что все они одного круга – гораздо выше меня по положению, я бы даже сказала, что скорее всего из самых аристократических семей. Они пили чай, вполголоса оживленно беседовали между собой, все казалось таким мирным и приличным…

Таня поморщилась и на минуту замолкла, теребя перчатки. Видно было, что вспоминать все это ей очень неприятно.

– Я поклонилась, – продолжила она наконец, – села рядом с хозяйкой у самовара и беседовала с ней, пока не услышала как бы общий вздох – Ах! – пронесшийся над комнатой. Я подняла глаза и увидела в дверях, расположенных в противоположной стороне, откуда я входила, могучую фигуру – первое впечатление – цыгана. Высокую мощную фигуру этого человека облегала белая русская рубашка с вышивкой по вороту и застежке, на талии был крученый пояс с кистями, черные брюки навыпуск и русские сапоги. Но ничего русского в нем самом не было. Черные густые волосы, большая черная борода, смуглое лицо с хищными ноздрями носа и какой-то иронически-издевательской улыбкой на губах – лицо, безусловно, эффектное, но чем-то неприятное. Первое, что привлекало внимание, – глаза: черные, раскаленные, они жгли, пронизывая насквозь, и его взгляд на тебя ощущался просто физически, нельзя было оставаться спокойной. Мне кажется, он действительно обладал гипнотической силой, подчиняющей себе, когда он этого хотел… – Она прерывисто вздохнула и пробормотала: – Шура, позвони, чтобы мне подали воды, пожалуйста.

Шура торопливо звякнула в колокольчик, отдала распоряжение горничной и взяла Таню за руку.

– С тобой все хорошо? Можешь не рассказывать дальше, если тебе это неприятно.

Но та покачала головой.

– Нет, я слишком долго держала это в себе. Джелилю некоторых унизительных для женщин подробностей не расскажешь, а больше мне не с кем было поговорить.

Она выпила воды и продолжила:

– Кроме меня там все были ему знакомы. И видела бы ты, как они наперебой старались ему угодить, привлечь его внимание.

А он развязно сел за стол, обращался к каждой по имени и на «ты», говорил броско, иногда пошло и грубо, подзывал к себе, сажал на колени, ощупывал, поглаживал, похлопывал по мягким местам, и все «осчастливленные» – млели от удовольствия! – Она содрогнулась от отвращения. – Смотреть на это было противно и обидно за женщин, унижающихся, потерявших и свое женское достоинство, и фамильную честь. Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, мне хотелось закричать, стукнуть кулаком, что-то сделать. Сидела я почти напротив «высокого гостя», и я уверена – он прекрасно чувствовал мое состояние и, издевательски посмеиваясь, каждый раз после очередного выпада упорно вонзал в меня глаза. Я была новым, неизвестным ему объектом…

– Я бы убежала, – пробормотала Шура, разделяя ее отвращение. Господи, какая мерзость! До нее доходили сплетни о распутстве царского любимца, но она думала, что речь идет об уличных женщинах, а никак не о благородных дамах.

– Надо было так сделать, – согласилась Таня, – но меня словно пригвоздили к месту его демонические глаза. Я сидела, дрожала от гадливости, но не могла сделать ни шага. А он еще, нахально обращаясь к кому-то из присутствующих, произнес: «Ты видишь? Кто рубашку-то вышивал? Сашка!»

– Кто? – удивилась Шура.

На губах Тани скользнула неприязненная усмешка.

– Государыня Александра Федоровна. Ты представляешь, какая гадость! И больше даже не в том, что это правда, а в том, что он это сказал! Ни один порядочный мужчина никогда не выдал бы тайны женского чувства. У меня от напряжения в глазах темнело, а распутинский взгляд нестерпимо сверлил и сверлил. Я отодвинулась ближе к хозяйке, стараясь укрыться за самоваром. Мария Александровна уже заметила, что я как-то странно себя веду, и с тревогой посмотрела на меня. Но тут Распутин сказал: «Машенька, хочешь вареньица? Поди ко мне».

– И она пошла? – Шура поверить не могла, что светские дамы безропотно сносили такое обращение.

– Не просто пошла, – с брезгливостью ответила Таня. – Эта «Машенька» торопливо вскочила и с восторгом побежала к нему. И тут Распутин, представь себе, закидывает ногу за ногу, берет ложку варенья и опрокидывает ее на носок сапога. «Лижи!» – повелительно говорит он.

Шуре казалось, что она слушает какую-то невероятную сказку.

– А она?

– Стала на колени и, наклонив голову, слизала варенье… – Таня вновь скривилась от отвращения. – Больше я не выдержала. Вскочила, выбежала в прихожую, не прощаясь, не помню, как надела шляпу, как бежала по Невскому. Пришла в себя только у Адмиралтейства, домой мне надо было на Каменноостровский, я в то время там жила, а ноги уже не держали, пришлось брать извозчика. Полночи я проревела и просила никогда не расспрашивать меня, что я видела, и сама ни с подругами, ни с Джелилем об этом не говорила и с Марией Александровной Никитиной тоже больше не виделась. С тех пор я не могла спокойно слышать имени Распутина и потеряла всякое уважение к нашим «светским» дамам, а главное – к царской чете.

– Это ужасно! – Шура обняла ее. – Не представляю, что бы я чувствовала на твоем месте.

Таня неожиданно всхлипнула и прошептала:

– Это еще не все! – Она подняла лицо с Шуриного плеча и посмотрела ей в глаза.

– Как-то горничная позвала меня к телефону, я подошла и услышала в трубке голос этого негодяя.

– Боже мой! – ахнула Шура. – Чего он хотел?

– Не знаю точно. Я сразу же сказала, что знаю, кто говорит, а потому разговаривать не желаю. Бросила трубку и велела горничной не отвечать. Но меня так напугало, что он знает, где я живу! Со страху я сделала глупость – рассказала об этом звонке Джелилю.

– Но почему же глупость?

– А ты представляешь, в какую он пришел ярость? Я испугалась еще больше – ведь он мог наделать глупостей, пойти бить «святого старца» или что похуже. Это могло навсегда погубить его. Ты знаешь, какое влияние Распутин имел на Александру Федоровну? Она отказала Великому князю Дмитрию Павловичу в руке цесаревны Ольги только потому, что он не любит Распутина! Представляешь, что было бы с простым офицером, осмелившимся конфликтовать с этим демоном?

Шура молча кивнула, вспоминая вчерашнюю ночь и всплеск темной воды в проруби, когда туда бросали недвижное тело. Кто это сделал? Неужели поручик Камилев имеет к этому отношение? Нет, не может быть, Сеит с грабителем ясно говорили, что это сделал человек православного вероисповедания и близкий к престолу. Тогда значит… Дмитрий Павлович? Ну конечно, как она сразу не догадалась, зачем там находился Сеит. Он не мог участвовать в таком деле, ведь он тоже мусульманин, как Камилев, но подстраховывать своего покровителя вместе с другими офицерами вполне мог.

– Но после этого он оставил тебя в покое? – с надеждой спросила она.

Таня покачала головой.

– Через два дня я увидела его на репетиции в театре. Не знаю, по какому якобы поводу он пришел, но едва его взгляд упал на меня, как на его губах заиграла такая гадкая усмешка, что мне стало страшно.

Я хотела сразу же убежать, но его глаза оказывали словно магнетическое действие – я буквально приросла к полу, тело мое словно онемело. Я попыталась крикнуть, но язык мне не повиновался, и я стала медленно погружаться в сон, как будто под влиянием сильного наркотического средства. Лишь одни глаза Распутина светились передо мной каким-то фосфорическим светом, увеличиваясь и сливаясь в один яркий круг. А он, словно издеваясь, еще и поманил меня пальцем, и я ощутила, как ноги сами делают шаг вперед.

Шура с ужасом смотрела на нее, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Таня выпила еще воды и сдавленным голосом произнесла:

– Не знаю, как у меня все-таки хватило сил прийти в себя, но я сумела наконец отвести глаза, после чего стало немного полегче, и я наконец сбежала. Но не домой, туда я идти боялась, а к Джелилю.

– Ты сказала ему, что случилось?

– Нет! Хватило и одного раза. Хотя, по-моему, он и сам догадался. Тем более после того, как ночью кто-то взломал замок моей квартиры.

– Боже мой! – ахнула Шура.

– К счастью, меня там не было, я осталась у Джелиля. Горничная ничего не видела, она воспользовалась моим отсутствием и пошла гулять. Видимо, на свое счастье.

– И что ты после этого сделала? – Шура вспомнила, что теперь Таня живет не на Каменноостровском, а на Фонтанке. – Поменяла квартиру?

Таня улыбнулась, и лицо ее немного оживилось.

– Нет, я поступила куда радикальнее. Побежала к Дягилеву – он предлагал мне присоединиться к его труппе на гастролях в Соединенных Штатах, но я отказывалась, не хотела уезжать далеко от Джелиля, да и кто знает, сколько эти гастроли могли продлиться. Но теперь все недостатки этой поездки превратились в достоинства. Я отправилась в Америку, Джелиль уехал на фронт, а когда я вернулась, меня уже никто не тревожил. Как я и надеялась, «святой старец» и думать обо мне забыл, у него и других игрушек хватало.

Шура вновь обняла ее.

– Бедная моя, какой страх ты пережила! Я бы на твоем месте просто умерла бы от ужаса.

Таня вновь помрачнела и призналась:

– От ужаса я умираю сейчас. Распутин мертв, и я ощутила большое облегчение – кто знает, может быть, это просто паранойя, но пока он был жив, я боялась, что он вновь обо мне вспомнит. Однако теперь меня преследует новый страх – а если к его смерти причастен Джелиль?

– Ну что ты! – не совсем искренне запротестовала Шура.

Но Таня упрямо мотнула головой.

– Джелиль во что-то впутался! Я чувствую, я знаю!

– Это может быть что угодно другое!

Собственный голос прозвучал как-то фальшиво, и Шура умолкла, понимая, что лгунья из нее никакая. Она-то знала, что порутчик Камилев пусть и совсем косвенно, но причастен, так же как и Сент.

Правда, там таких причастных не меньше десятка, а может и больше – у нее сложилось впечатление, что Дмитрий Павлович не очень скрывал от приближенных своего желания уничтожить Распутина.

Но в любом случае, кто сейчас мог понять Танино волнение лучше, чем она? Они были в похожем положении – обе боялись за своих возлюбленных. Правда, ей было хуже: если Таня только подозревала, что Джелиль имеет отношение к убийству и у нее еще оставалась надежда ошибиться, то Шура знала точно.

Тем не менее она попыталась как могла успокоить подругу, одновременно успокаивая и себя саму. Намекнула на слухи о заговоре в самых высших кругах, после чего Таня оживилась и сказала, что обратится к Дмитрию Павловичу, он наверняка что-нибудь знает.

Шуре так и хотелось сказать, что уж онто и правда знает, причем лучше всех, но вместо этого она, конечно, поддержала Танину идею и попросила обязательно сообщить ей все, что удастся выяснить.

* * *

После ухода Тани не успела Шура перевести дух, как приехал человек к Надежде Васильевне и привез, судя по всему, те же самые вести. По крайней мере, прочитав письмо, Надин, только успевшая вернуться из Царского Села, страшно побледнела, и впервые на ее лице стала заметна сеть морщинок, указывающих на прожитые годы.

Она сама расспросила посланника, после чего без сил рухнула в кресло.

– Я ведь предупреждала! – патетически воскликнула она и закрыла лицо руками.

Шуре, правда, показалось, что ее горе несколько наиграно, но потом ей стало понятно, что это представление предназначалось для человека, принесшего письмо, как оказалось, от самой Анны Вырубовой, фрейлины императрицы.

Когда он ушел, Надин словно прорвало. Обычно она не слишком любила рассказывать племянницам о чем-то важном, но сейчас ей, видимо, очень хотелось выговориться. Поэтому она поведала Шуре и Валентине (которой сообщила о переполохе горничная), что еще несколько дней назад к ней пришел один молодой офицер, лейб-гусар, служивший некогда под началом ее мужа, генерала Богаевского, и сказал ей: «Я знаю наверное, что если старика не уберут, он будет убит».

Нельзя сказать, чтобы она полностью поверила в правдивость сказанного, да и к Распутину добрых чувств не питала, но чтобы не рисковать, предпочла немедленно передать это Вырубовой, с которой была хорошо знакома. Но та отнеслась к ее письму с недоверием и в ответ написала: «Не так-то легко убивать людей».

– Посмотрим, как она теперь будет оправдываться. – Надин наконец успокоилась и поспешила к себе, переодеваться для визитов – и то верно, ей ведь было о чем рассказать своим светским друзьям. О вчерашнем повторном побеге Шуры было забыто – после таких новостей подобные мелочи уже не представляли для Надин никакого интереса.

Следующие несколько дней Шура провела как в страшном сне. Кругом все только и говорили об убийстве Распутина, пересказывали слухи, строили предположения. Рассказывали, что заговорщики планировали после убийства свергнуть Государя, а царицу заточить в монастырь. Другие говорили, что наоборот, это не преступники, а спасители Отечества и самые близкие родственники Царской семьи, которые решили спасти их от страшного влияния дьявольского старца даже против их воли.

Из уст в уста передавались слова князя Юсупова, которого молва уверенно считала главным виновником (или героем), что «он не убийца, а был только орудием провидения, которое дало ему ту непонятную, нечеловеческую силу и спокойствие духа, которые помогли ему исполнить свой долг перед Родиной и царем, уничтожив ту злую дьявольскую силу, бывшую позором для России и всего мира и перед которой до сих пор все были бессильны».

Болтали также, что для того чтобы сбить со следа гипотезы и всеобщее любопытство, охранка распускает слух, будто гроб Распутина был перевезен в село Покровское возле Тобольска, в какой-то монастырь на Урале, а в действительности погребение происходило очень секретно, ночью в Царском Селе.

Гроб был погребен под иконостасом строящейся часовни на опушке императорского парка возле Александрии – часовни Святого Серафима. Присутствовали только император, императрица, четыре молодые княжны, Протопопов, фрейлина Вырубова, полковники Ломан и Мальцев и, наконец, совершавший отпевание придворный протоиерей отец Васильев.

Некоторые также шепотом добавляли, что императрица потребовала себе окровавленную рубашку «мученика Григория» и благоговейно хранит ее как реликвию, как палладиум, от которого зависит участь династии.

Один из гостей Надин Богаевской рассказал, что, по слухам, несколько Великих князей хотели после произошедшего совершить дворцовый переворот, как это бывало во времена Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны.

По его словам, с помощью четырех гвардейских полков, преданность которых уже поколеблена, они собирались двинуться ночью на Царское Село, захватить царя и царицу, после чего императору доказать необходимость отречься от престола, императрицу заточить в монастырь, а затем объявят царем наследника Алексея под регентством Великого князя Николая Николаевича. Однако Великий князь Дмитрий Павлович, который единственный после своего участия в убийстве Распутина мог своим авторитетом увлечь войска на переворот, отказался поднять руку на императора, и план провалился.

Масла в огонь Шуриных страхов подлила Фанни Фельдман. К Богаевским она приезжать не пыталась, прекрасно зная, что Надин не одобрит дружбы своей племянницы с актрисой, но увидев Шуру на одном из званых вечеров, решила попрощаться – она уезжала в Крым, где ее ждал ангажемент в антрепризе Лавровской.

Они тепло попрощались, и Фанни уже собиралась уходить, когда подошел Бобринский и завел разговор о том, что сейчас волновало весь Петроград.

– Надвигается катастрофа, – он говорил непривычно серьезно, – а Государь, видимо, не понимает обстановки и должные меры не принимаются. Будет беда. Убийство Распутина положило начало хаосу, анархии. Все ждут переворота. Кто его сделает, где, как, когда – никто ничего не знает. А все говорят и все ждут.

Фанни тоже посерьезнела и вдруг посоветовала уезжать из Петрограда.

– Я чувствую, надвигается что-то страшное, – пояснила она.

Оказалось, недавно ей довелось быть в гостях у одного приятеля, серьезного информатора, знающего все и вся, соприкасающегося и с политическими общественными кругами, и с прессой, и миром охраны. И то, что она там услышала, заставило ее порадоваться отъезду далеко в провинцию.

– Царицу ненавидят, – без своей обычной улыбки сказала она. – Государя больше не хотят. За последние полгода как бы все переродилось. Об уходе Николая II говорили как о смене неугодного министра. О том, что скоро убьют царицу и Вырубову, говорили так же просто, как о какой-то госпитальной операции. Называли офицеров, которые якобы готовы на выступление, называли некоторые полки, говорили о заговоре Великих князей, чуть не все называли Михаила Александровича будущим регентом. Нас ждет что-то страшное, поверьте мне.

Похоже, ее серьезность сильно проняла Бобринского, поскольку несмотря на то, что он сам недавно говорил о надвигающейся катастрофе, услышав ее, попытался перевести разговор в шутку:

– Фанни, вы безнадежная пессимистка!

Но та лишь головой покачала, прежде чем уйти.

– Оптимизм, Петр Андреевич, – это недостаток информации.

Шуре от происходящего становилось все страшнее. Она не могла сочувствовать убитому – слишком он был ужасным негодяем, и благодаря рассказу Тани она знала об этом наверняка. Но все же с болью в сердце думала о том, что человек, которого она любит, причастен к подобному страшному злодеянию. Возможно, князь Юсупов и мог успокоить свою совесть рассуждениями о том, что был лишь орудием провидения, но для Шуры убийство оставалось убийством.

Слава Богу, ей было доподлинно известно, что сам Сеит не принимал в этом непосредственного участия, но все же он об этом знал, помогал готовить и готов был прийти на помощь Дмитрию Павловичу и князю Юсупову в случае необходимости.

Она вспоминала собственные слова Сеита, сказанные им в минуту откровенности: «Есть люди, которые могут пройти через кровь, грязь и боль, но остаться самими собой. Они как стекло – грязь не въедается в них, отряхнулись, и вот они снова чистые и звонкие, как прежде. А есть такие, как я, кто не может существовать вне того ужаса, через который им приходится пройти… Я скорее напоминаю подошву – грязь въедается в меня, и как ни старайся, полностью отчистить ее уже невозможно».

Господи, прости его, спаси и помилуй!

Была и вторая причина ее страхов, более материальная. Никому не было ведомо, как поведет себя Государь и что он сделает с преступниками. А если он вопреки своей обычной мягкости и нерешительности вдруг решит безжалостно наказать всех, кто был замешан в убийстве его любимца?

Шура мыслила достаточно трезво, чтобы понимать – Дмитрий Павлович и князь Юсупов слишком важные персоны, близкие родственники Царской семьи, их, возможно, накажут, но все равно ничего серьезного им не грозит. А вот те их приближенные, которые знали об этих планах и поддерживали их осуществление, вполне могут выступить в роли «козлов отпущения».

К счастью, всего через несколько дней она смогла немного успокоиться – тетушка Надин с удовольствием делилась с племянницами не только слухами, но и вполне достоверной информацией. От нее она узнала, что князю Юсупову и Дмитрию Павловичу, которые были посажены под домашний арест, приходит множество телеграмм и телефонных звонков, в том числе от самых близких родственников Государя (говорили даже, что и от вдовствующей императрицы Марии Федоровны тоже). В этих звонках и телеграммах им выражается всяческая поддержка и благодарность за совершенное.

Как и следовало ожидать, император отступил перед таким открытым противодействием собственной семьи – скоро стало известно, что Великий князь Дмитрий Павлович отправлен на фронт в Персию в сопровождении двух генералов и без права заезда куда бы то ни было, а князь Юсупов выслан на жительство в свое имение.

Вслед за Дмитрием Павловичем на фронт срочно отправили и всех офицеров, которые последнее время составляли его свиту и помогали ему ловить грабителей в Петрограде. Официально было объявлено, что подпольная типография найдена, банда разбежалась, значит, их услуги больше не нужны. Неофициально же рассказывали, что господин Протопопов подозревал, что все они знали о замыслах Великого князя, и решил убрать их с глаз долой, чтобы они не болтали лишнего.

Расследование было негласно прекращено. Все, кто имел отношение к смерти Распутина, могли вздохнуть свободнее – вряд ли теперь их кто-нибудь решится беспокоить, ведь новая попытка расследования вновь неизбежно приведет к именам все тех же двух главных виновников.

Глава 11

Гроза надвигается

Встречать отца из клиники профессора Егорова Шура с Валентиной поехали вдвоем – у Надежды Васильевны, к их радости, были запланированы какие-то более важные дела.

Он вышел им навстречу, уже одетый в теплое пальто и шапку, но все равно было видно, что выглядит он куда здоровее, чем прежде. Кажется, профессор Егоров и вправду оказался настоящим чудотворцем, если всего лишь недельное пребывание в его клинике дало такой эффект.

Шура и Валентина наперегонки бросились обнимать отца, и тот расцеловал их со слезами на глазах:

– Как же я счастлив вас видеть, мои милые! Рассказывайте, что делали, где бывали? С Надеждой Васильевной не ссорились?

Они сели в экипаж и, помня наказ профессора, начали наперебой вспоминать все интересное и позитивное, что было за время его отсутствия. Однако оказалось, что хотя в клинике Юлиану Матвеевичу не давали газет, о смерти Распутина он все же знал и очень интересовался подробностями. Но сестры дружно заявили, что в этом вопросе его никто не просветит лучше, чем Надин Богаевская, пусть лучше говорит с ней. А их в свою очередь куда больше интересует состояние его здоровья и вердикт профессора Егорова после обследования.

Юлиан Матвеевич уверил их, что здоровье улучшается, но от подробных объяснений уклонился, отговорившись тем, что это сложный медицинский вопрос. А приехав к Богаевским, сразу отправился к Надежде Васильевне, расспрашивать об убийстве Распутина.

В ожидании его Шура с Валентиной собирали вещи, чтобы вернуться домой. Точнее, Валентина собирала, а Шура раздумывала над важным вопросом: отдать отцу полученные от грабителя письма или не стоит.

В конце концов она все-таки решила, что это нужно сделать. Конечно, можно было бы сжечь их и ничего отцу не говорить, но если они действительно важные и опасные, лучше чтобы он знал, что они точно возвращены. Поэтому сразу по возвращении домой она отправилась вслед за отцом в его кабинет и молча положила бумаги на стол.

– Что это? – удивился Юлиан Матвеевич. Он проглядел письма и изумленно посмотрел на Шуру. – Это ведь те бумаги, что у меня украли! Откуда ты их взяла?

– Поручик Эминов нашел, где прятались грабители, – сообщила Шура, стараясь придерживаться правды, насколько это возможно. – Я ему говорила об украденных у тебя письмах, поэтому он нашел их там и отдал мне.

– Это большая удача. – Юлиан Матвеевич разорвал один из листков, открыл дверцу голландской печки и бросил его в огонь. – Боюсь, я писал не очень осторожно и к тому же высказывал мысли о том, что смерть Распутина стала бы благом для России. В нынешних обстоятельствах такое письмо могло бы мне очень повредить.

Его слова стали для Шуры единственной по-настоящему хорошей новостью за последнее время. Теперь она хотя бы знала, что рисковала собой и Сеитом не зря, дело и правда того стоило. По крайней мере, совесть ее теперь была спокойна.

* * *

К Новому году страсти словно бы улеглись. Во всяком случае, император и его окружение изо всех сил демонстрировали спокойствие и единодушие. Словно бы и не было никакого убийства, расколовшего дворянство на две части – на тех, кто безусловно поддерживал царя во всем, и на тех, кто радовался такому открытому противодействию его воле.

28 декабря в Трапезной палате Федоровского городка в Царском Селе состоялся концерт для раненых, названный «Вечер народного искусства». На нем, как и на других подобных концертах, присутствовали не только раненые, но и множество гостей, однако на сей раз отобранных по приглашениям, поскольку госпиталь в Федоровском городке был под личным покровительством императрицы Александры Федоровны и на концерте присутствовала вся Царская семья.

Шуре с Валентиной приглашения достались благодаря протекции тетушки Надин, считавшей, что хоть они и не представлены ко двору официально, надо показать их государыне хотя бы исподволь. Нетрудно догадаться, что в результате они сидели ни живы ни мертвы и концерт запомнили довольно плохо.

А там было что посмотреть и послушать. Концерт был, как можно было догадаться из названия, тематический, на нем выступали певцы, артисты и музыканты, тяготеющие к народному искусству, что было как раз во вкусе Государя.

Проводился концерт в самом большом помещении Трапезной – Столбовой палате, интерьеры которой как нельзя лучше соответствовали его народному духу. Вдоль стен была размещена экспозиция русского декоративно-прикладного искусства: бытовая утварь из дерева, керамики и металла, резные расписные прялки, старинная русская женская одежда и многое другое.

Первой выступила известная балерина Агриппина Ваганова. Она была одета в расшитый русский кафтан и в кокошник и танцевала фрагмент из балета «Конек-Горбунок», где изображала Царь-девицу. После нее на сцене появилась знаменитая певица Надежда Плевицкая. А затем, к восторгу Шуры, выступила Татьяна Чупилкина в сцене из балета «Золотая рыбка».

После нее ведущий актер Александрийского театра Николай Ходотов исполнил русские народные песни и частушки. Затем на сцену вышла знаменитая артистка Императорских театров, сказительница Варвара Карловна Устругова. В русском сарафане и кокошнике, она, сидя за старинной прялкой, читала нараспев русские народные сказки и сказки собственного сочинения.

Еще один актер Александрийского театра, руководитель театральной студии Владимир Давыдов под аккомпанемент гитары спел несколько русских народных романсов. После него выступил тот самый Юрий Морфесси, о котором Шура уже слышала от Тани – «король русского и цыганского романса», «кумир оперетты», «баян русской песни».

Кроме них Шуре запомнились только двое – музыкант-балалаечник Василий Андреев, который выступил с исполнением русских народных мелодий, и молодой поэт Сергей Есенин – белокурый красавец в народном костюме. Он прочитал поэму «Микола» и несколько стихотворений из цикла «Маковые побасенки», а в заключение – стихотворение «Царевнам»:

В багровом зареве закат шипуч и пенен,

Березки белые стоят в своих венцах.

Приветствует мой стих младых царевен

И кротость юную в их ласковых сердцах.

Где тени бледные и горестные муки,

Они тому, кто шел страдать за нас,

Протягивают царственные руки,

Благословляя их к грядущей жизни час.

На ложе белом, в ярком блеске света,

Рыдает тот, чью жизнь хотят вернуть…

И вздрагивают стены лазарета

От жалости, что им сжимает грудь.

Все ближе тянет их рукой неодолимой

Туда, где скорбь кладет печаль на лбу.

О, помолись, святая Магдалина,

За их судьбу.

Почему-то Шуре показалось, что от этого стихотворения веет могильным холодом.

Да и вообще, в Петрограде отовсюду веяло этим холодом. Он словно затаился, спрятался и поджидал своих жертв. Холод был в глазах людей, в разговорах, в переписке. Шура старалась не замечать его и радоваться очередному Рождеству, но у нее плохо получалось.

Смерть Распутина не успокоила Петроград, а как будто наоборот – заставила его гудеть, как потревоженный улей. Все чего-то ждали, и это что-то должно было скоро произойти. Что-то страшное.

* * *

Ну а Сеита Шура с той памятной ночи больше не видела. Он уехал, не успев с нею проститься, и только передал записку через Таню, где писал, что любит ее больше жизни и что просит только об одном – чтобы она позволила писать ей.

Конечно, она позволила. Теперь, после их страстных поцелуев в подпольной типографии, от которых у нее и сейчас голова кружилась при одном воспоминании, она готова была открыто признать свою любовь перед всем миром. Когда тетя Надин вновь мельком заговорила о Петре Бобринском, Шуре так и хотелось крикнуть ей о своей любви. Но она сдержалась и только потом, вернувшись к себе, тихо прочитала:

Другой!.. Нет, никому на свете

Не отдала бы сердца я!

То в Вышнем суждено совете…

То воля Неба: я твоя;

Вся жизнь моя была залогом

Свиданья верного с тобой;

Я знаю, ты мне послан Богом,

До гроба ты хранитель мой…

Она простила Сеиту все – прошлое, настоящее, баронессу, его молчание. Теперь она точно знала, что он ее любит – она видела, чувствовала эту любовь. Да и он больше не скрывал своих чувств. Пережитая опасность, страх ее потерять словно развязали ему язык.

– Шура, умоляю, выслушайте меня! – торопливо говорил он, целуя ее щеки и глаза. – Я знаю, вы нашли письмо баронессы и теперь считаете меня негодяем. Я и есть негодяй, я и мизинца вашего не стою. Но клянусь вам, это письмо и эта женщина для меня ничего не значат. Когда-то, в прошлом – да, у меня была с ней связь, но все уже кончено. Та записка в чайном кабинете была последней, я намеревался явиться на встречу и сказать баронессе, что между нами больше не может быть ничего общего.

Он чуть отодвинулся и заглянул ей в глаза. Его взгляд умолял и приказывал одновременно, и Шура понимала, что она не устоит против его огня.

– Знаю, вам это кажется порочным, – продолжал Сеит, – но такова уж мужская натура. Женщины хранят чистоту в ожидании своего суженого, а мужчины пользуются всеми радостями жизни, в том числе и теми, которые можно получить от порочных женщин. Но поверьте, это не имеет никакого значения, не оставляет ни малейшего следа в сердце, и когда приходит любовь, все прежние увлечения превращаются в пыль. Вспомните, даже Государь Николай Александрович, образец любящего супруга, в прежние годы, будучи холостым наследником престола, не избежал связей с не слишком добродетельными женщинами, в том числе с госпожой Кшесинской.

Он говорил что-то еще, оправдывался, вновь повторял уже сказанное, а потом замолкал и опять начинал ее целовать. И даже когда он уже довез ее до дома, ему все никак не удавалось справиться с собой и отпустить ее, как будто он боялся сразу ее потерять. А Шура вспоминала тот день, когда они встретились в Петрограде, и слова Валентины о том, что жаль, нельзя просто зайти в первую попавшуюся церковь и обвенчаться.

Глава 12

Пощечина

Пусть счастье Шуры сейчас и состояло лишь в ожидании письма от любимого, но, видимо, она все-таки была слишком счастлива, а потому слишком рассеяна. Иначе она вряд ли забыла бы сжечь черновик собственного письма Сеиту и позволить ему попасть в руки тети Надин.

Кто его нашел и украл? Она не знала, но подозревала, что это может быть кто угодно – горничная, лакей и даже Валентина. Ей, конечно, не хотелось так думать о родной сестре, но она допускала такую возможность и даже не злилась – если это была Валентина, то она действовала из благих побуждений. Что поделать, сестра просто ее не понимает, вот и все. Нельзя ее за это винить.

Но Надежде Васильевне она твердо сказала, что читать чужие письма недостойно, и поэтому она требует, чтобы такого больше не повторилось. А заодно добавила:

– Тетя, я хочу внести ясность. Я не собираюсь замуж за Петра Бобринского. И ни за кого другого, кроме Сента Эминова, тоже.

Надин посмотрела на нее своим коронным надменным взглядом и презрительно усмехнулась.

– Маленькая дурочка. Неужели ты и правда считаешь, что он собирается на тебе жениться?

Шуру ее тон вывел из себя, но она продолжала крепиться и сухо сообщила:

– Мы любим друг друга.

Надин зло усмехнулась в ответ.

– В Петрограде немало дам, которые могли бы тебе рассказать, как они с ним тоже «любили» друг друга.

– Это в прошлом, – отрезала Шура.

Теперь Надин уже откровенно издевательски расхохоталась.

– Это он тебе сказал? Боже, как у моей сестры могла родиться такая глупая дочь? Пойми, дурочка, он это всем говорит. За то время, что ты в Петрограде, он уже успел сменить двух любовниц!

– Нет! Нет! Это неправда! – уже не помня себя, закричала Шура. – Вы лжете! – Она задохнулась от переполнявших ее противоречивых чувств и тут же ахнула, потому что тетка с размаху залепила ей пощечину.

Бело-розовое лицо Надин Богаевской пошло пятнами, глаза метали настоящие молнии.

– Да как ты смеешь?! Девчонка! Дрянь!

Шура всхлипнула, держась за щеку.

Обида, злость и оскорбленная гордость смешивались в ее душе с чувством вины – и правда, как она могла вот так открыто обвинить во лжи такую даму, как Надежда Васильевна, настоящую дворянку, светскую львицу и к тому же ее собственную родную тетку.

Надин тем временем прошлась по комнате широким решительным шагом, так непохожим на ее обычную легкую семенящую походку юной прелестницы, и резко развернулась к ней.

– Я не хотела тебе говорить, но раз ты сама напрашиваешься – слушай. Думаешь, я просто так невзлюбила поручика Эминова? О, нет! Просто я знаю его намного дольше и намного лучше, чем ты думаешь. Ты знаешь, в каком полку он служит? – Она сделала многозначительную паузу и уставилась на племянницу пронизывающим взглядом.

– В Крымском? – растерянно пробормотала Шура.

– Вот именно. – Ее тетка удовлетворенно кивнула и продолжила, даже не пытаясь скрыть издевательскую насмешку: – Возможно, ты не знаешь, но командует им брат моего первого мужа, граф Келлер. Милое совпадение, не так ли? – Она перестала улыбаться и холодно, жестко сказала: – Поручик Эминов уже не первый раз пытается подобраться к нашей семье. До тебя он ухаживал за моей дочерью, но она была умнее, чем ты, и быстро поняла, что его интересует не она сама, а возможность сделать карьеру при помощи ее родственных связей.

Воздух вдруг стал каким-то тяжелым, густым, комом застрял в горле – и не вдохнешь, и не выдохнешь. Шура хотела что-то возразить, снова сказать тете, что это неправда, но ей удалось издать только слабое:

– Нет…

– Да, моя дорогая, – усмехнулась Надин. – Жаль, что пришлось разбить твои розовые мечты. А теперь иди к себе. И приложи к щеке мокрое полотенце, чтобы синяка не было.

Шура вглядывалась в ее лицо, вслушивалась в голос, пытаясь вновь найти в них фальшь, но это ей не удавалось. Тетка говорила искренне. Кажется, впервые с того дня, как Верженские приехали в Петроград. Значит, это правда? Сент…

Она вновь попыталась сделать вдох и потеряла сознание. Последним ее чувством была радость наступающей темноте и беспамятству.

* * *

– А что у меня есть! – Таня с лукавой улыбкой помахала небольшим конвертом. – Заставить тебя танцевать или пожалеть и отдать просто так?

Еще вчера сердце Шуры бы сладко замерло, кровь прилила бы к щекам, а ноги бы сами пустились в пляс. Но сегодня – это не вчера.

– Дай, пожалуйста, – она протянула руку и заметила, что пальцы слегка дрожат.

Таня, удивленная ее странным голосом и выражением лица, без споров отдала конверт и с беспокойством спросила:

– Что-то случилось?

Шура молча взяла письмо. Но стоило бросить взгляд на знакомый четкий почерк, как сердце предательски дрогнуло. Она помедлила несколько секунд, а потом, ругая себя за малодушие и за желание распечатать и прочитать, в последний раз насладиться сладкой ложью, все-таки швырнула его в камин.

– Шурка! – Таня ахнула и подбежала к камину. – Оно же сгорит!

– Пусть горит!

Но Таня уже схватила кочергу и, подцепив тлеющий конверт, выгребла его на чугунный лоток для золы. Затоптала, не жалея туфелек, и только потом бросила на Шуру возмущенный взгляд.

– А теперь рассказывай, что произошло?! Джелиль, может быть, жизнью рисковал, чтобы привезти это письмо, а ты!..

– На самом деле рисковал жизнью? – Шура удержала готовые пролиться слезы и виновато посмотрела на подругу.

– Может, и не рисковал, – неохотно призналась та, – я точно не знаю. Но мог. На войне, знаешь ли, всегда риск. И даже проехать из расположения одной части в другую не так-то просто. Везде могут попасться разъезды противника. И вообще, не переводи разговор! Рассказывай, что случилось!

Шура немного поколебалась, уж слишком унизительно было вспоминать разговор с теткой, но все же постаралась пересказать все, что та говорила. К ее удивлению, Таня слушала очень внимательно, а после села рядом и печально сказала:

– Конечно, она лжет. Сеит любит тебя до безумия, я никогда его таким не видела. Но все равно, – в ее глазах блеснула слеза, – она тебе лучшая родственница, чем я подруга.

– Но почему?! – растерялась Шура. Первая половина фразы ее обнадежила, сердце вновь радостно встрепенулось, и тем непонятнее была вторая половина.

– Я знаю, что, помогая вам с Сеитом, оказываю тебе дурную услугу, – вздохнула Таня. – Ничего хорошего это тебе не принесет. Меня оправдывает только то, что сейчас война, вы далеко друг от друга, и может быть, любовь поможет вам пережить эти тяжелые годы…

– Но почему это дурная услуга?! – вновь растерянно воскликнула Шура. – Я не понимаю! Ты же сама говоришь, что Сеит меня любит, а тетя или все придумала, или просто ошибается. Значит, все будет хорошо! Война закончится, Сеит вернется, и мы поженимся. Главное – мне быть стойкой, не сдаваться и ждать его.

Таня с печальной улыбкой посмотрела на нее, как взрослые смотрят на детей, слушая их глупые, но счастливые фантазии, которые придется разрушить.

– Господи, Шура, я и не думала, что ты так наивна. Неужели ты на самом деле не знаешь?

– Не знаю чего?

Таня перестала улыбаться и опустила глаза.

– Что вы никогда не сможете пожениться.

Она не шутила, в этом не было никаких сомнений. Шура почувствовала холодок в груди.

– Почему? – У нее в голове промелькнул десяток самых диких предположений.

Но того, что ответит Таня, она все равно и близко не ожидала.

– Потому что по закону Российской империи христианка не может выйти замуж за мусульманина. Не найдется такого священника или муллы, который согласится вас поженить. А если и найдется – его посадят в тюрьму, а ваш брак все равно признают незаконным.

– А как же вы с Джелилем? – побелевшими губами прошептала Шура.

Таня виновато опустила глаза, видимо, только сейчас осознав, что ее помолвка с Джелилем Камилевым создала у Шуры ложные иллюзии.

– Мы собираемся после войны уехать в Париж, пожениться и навсегда остаться там. Во Франции республика, браки там заключают гражданские чиновники, и религия жениха и невесты не имеет значения. К тому же я – балерина, Джелиль – инженер. У нас нет поместий и знатной родни, мои ноги и его голова – вот и вся наша собственность. Здесь нас ничего не держит, мы можем жить где угодно.

«А вы – нет». Таня этого не сказала, но Шура поняла и без слов.

Словно яркий свет озарил все уголки ее разума, высветив то, что до этого крылось в тени. И сразу стали ясны все недомолвки и недосказанности, а молчание Сеита в те моменты, когда она пыталась подтолкнуть его к решающему объяснению, заговорило красноречивее любых слов.

Тетя Надин все-таки солгала ей. Сеит не попросил ее руки не из-за своей испорченности или ветрености. Просто он знал, что они не могут пожениться. Все знали.

Теперь знает и она.

Шура взяла обгоревшее по краям письмо Сеита и молча развернула его. Таня виновато наблюдала за ней.

– Что ты ему напишешь?

Шура остановилась, глядя на письмо.

– Что подскажет сердце.

Эпилог

Хорасан, декабрь 1916

Шура! Родная моя, любимая моя!

Я безумно благодарен тебе за то, что ты простила мои заблуждения и позволила писать тебе. Здесь, среди крови и выстрелов для меня нет большей поддержки, чем мысль о том, что ты ждешь моего письма, а может быть, и меня самого.

Ты – мой самый главный подарок в жизни. Перед встречей с тобой я почти похоронил свою душу, но ты заставила ее ожить вновь. Я вспоминаю твои слова, твои глаза, твою безмерную доброту и начинаю верить, что мне удастся пройти через грязь этой войны и вернуться живым и не сошедшим с ума.

Каждый раз, закрывая глаза, я мечтаю увидеть твое прекрасное лицо. Я вдыхаю зимний воздух и чувствую аромат твоих волос. Засыпая, я слышу твой чудесный звонкий смех.

Я все на свете отдал бы, чтобы быть сейчас рядом с тобой. Не так страшна война, как разлука с тобой и мысль о том, что мне никогда больше не удастся тебя увидеть.

Моя Шура… Я повторяю твое имя как молитву и верю, что оно защищает меня в самом страшном бою.

Я люблю тебя. И если ты будешь ждать меня, то я обязательно вернусь.

Сеит.

* * *

Петроград, январь 1917

Сеит, любовь моя.

Я впервые пишу эти слова, и мне кажется, что они вспыхивают огнем и прожигают бумагу. Но даже если бы этот огонь выжигал каждую букву на моей собственной коже, я бы все равно их написала.

Я люблю тебя.

Что бы ни случилось. Где бы ты ни был. Как бы долго ни пришлось тебя ждать.

Я все преодолею, все перетерплю, если буду знать, что ты любишь меня и вернешься ко мне.

Мои молитвы защитят тебя от пули и штыка – верь мне, как я верю тебе. Никто и ничто не разлучит нас.

Береги себя, моя любовь. Всегда помни: у нас на двоих одна жизнь. Каждый твой вздох – это и мой вздох.

Навеки твоя,

Шура.

Приложение

Исторические личности, упоминающиеся в романе

Богаевская Надежда Васильевна, урожденная Перрет (погибла 13.7.1941 в Белграде). Дочь доктора Перрета, сестра генерала Е.В. Перрета.

Первый муж: граф Артур Артурович Келлер, генерал-майор, брат Федора Артуровича Келлера, одного из руководителей Белого движения на Юге России в 1918 году. После революции эмигрировал в Шанхай.

Дочь: Татьяна (1898 -17.11.1953), в замужестве Хомутова.

Второй муж: Богаевский, Африкан Петрович, генерал-лейтенант, один из командиров Добровольческой армии и руководителей Белого движения на Юге России. Атаман Всевеликого Войска Донского. Эмигрировал в Париж.

Дети:

Евгений Африканович Богаевский (23.6.1905-28.5.1977), служил в Югославской армии, после Второй мировой войны переселился в США.

Борис Африканович Богаевский (19.9.1908-1.1.1975), почетный председатель Казачьего союза и редактор парижского журнала «Родимый край», после эмиграции всю жизнь прожил в Париже.

Бобринский, Петр Андреевич (6/18.12.1893 – 24.08.1962), граф.

Родители: граф Андрей Александрович Бобринский и Елена Петровна, дочь графа Шувалова.

Учился в Петроградском политехническом институте, окончил Пажеский корпус. В 1918 году женился на княжне Марии Юрьевне Трубецкой. В чине поручика Л.-Гв. Конной артиллерии Петр Андреевич участвовал в Белом движении во ВСЮР, в 1919 году служил в Отряде особого назначения по охране лиц Императорской семьи. В 1920 году эвакуировался в Константинополь, затем переехал в Париж, где работал техническим директором радиогенетической лаборатории.

Поэт, автор книги «Старчик Григорий Сковорода» (Париж, 1929), посвященной видному малороссийскому философу Григорию Саввичу Сковороде, и составитель сборника «Памяти русского студенчества: сборник воспоминаний конца XIX – начала XX веков» (Париж, 1934).

Верженская, Александра Юлиановна (1900–1966), во втором браке – Нэш.

Участвовала в Белом движении на юге России в качестве медсестры. Эвакуирована в 1920 году из Новороссийска в Антигону и в Константинополь на транспорте «Бриенн». В 1923 году переехала в Париж, далее в Нью-Йорк.

Дочь: Александра Уэллс, урожденная Нэш, 1938 года рождения.

Отец: Верженский Юлиан Матвеевич, дворянин Варшавской губернии, смотритель станции Кисловодск.

Мать: Верженская Екатерина Васильевна, урожденная Перрет.

Сестры:

Валентина Юлиановна, в первом браке Клодт фон Югенсбург. Овдовела в 1920 году, эмигрировала в Стамбул. 1923 году вышла вторым браком за Александра Александровича Таскина, крестника императора Александра III.

Нина Юлиановна – погибла во время революции.

Дмитрий Павлович (6 (18) сентября 1891, имение Ильинское, Звенигородский уезд, Московская губерния – 5 марта 1942, Давос, Швейцария).

Великий князь, в эмиграции использовавший фамилию Романов, единственный сын Великого князя Павла Александровича от брака с греческой принцессой Великой княгиней Александрой Георгиевной, внук Александра II, двоюродный брат императора Николая II, праправнук Николая I по материнской линии (через свою бабку Королеву Ольгу Константиновну Греческую). Участник убийства Г.Е. Распутина, после революции 1917 г. – в эмиграции.

Дмитрий и его старшая сестра Мария Павловна воспитывались в семье своего дяди, Великого князя Сергея Александровича и его супруги Елизаветы Федоровны, не имевших собственных детей. После убийства эсерами Сергея Александровича Дмитрия забрал к себе в Александровский дворец Царского Села император Николай II, где он и воспитывался в Царской семье до 1913 года.

Получил блестящее военное образование. Окончил Офицерскую кавалерийскую школу, службу начал в лейб-гвардии Конном Его Величества полку. В 1912 году участвовал в летних Олимпийских играх в Стокгольме в соревнованиях по конному спорту, где занял 9 место в индивидуальном конкуре и 5 место в составе сборной России в командном конкуре.

6 июня 1912 года должна была состояться помолвка Великого князя Дмитрия со старшей дочерью императора Ольгой, однако императрица Александра Федоровна была против этого из-за нескрываемой антипатии Дмитрия к Григорию Распутину.

В Первую мировую войну Дмитрий Павлович участвовал в походе в Восточную Пруссию и был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. После убийства Распутина был выслан в Персию, что спасло ему жизнь после начала революции.

Распутин, Григорий Ефимович (9 (21) января 1869 – 17 (30) декабря 1916).

Крестьянин села Покровское Тобольской губернии. Приобрел всемирную известность благодаря тому, что был другом семьи последнего российского императора Николая II. В 1900-е годы среди определенных кругов петербургского общества считался «царским другом», «святым старцем», пророком и целителем.

Имел крайне скандальную репутацию, ходило множество слухов о его колдовстве, распутстве и сильном влиянии на власть. Считалось, что он абсолютно подчинил себе царя и царицу и сам правит страной.

Распутин был убит в ночь на 17 декабря 1916 года (30 декабря по новому стилю) во дворце Юсуповых на Мойке. Заговорщики: Ф.Ф. Юсупов, В.М. Пуришкевич, Великий князь Дмитрий Павлович.

«После многих безуспешных попыток освободить Россию от человека, которого все считали ее злым гением, положение Распутина казалось непоколебимым. Освобождение пришло случайно с совершенно неожиданной стороны. Утром 30 декабря (по новому стилю. – Прим. В.Х.) по Петрограду разнеслась весть о его убийстве. Тремя главными действующими лицами этой исторической драмы были князь Феликс Юсупов, Пуришкевич (бывший реакционер, который вел кампанию против Распутина при открытии Думы) и Великий князь Дмитрий Павлович. Роль последнего была чисто пассивной; его присутствие означало, по-видимому, лишь согласие на поступок, в котором они все трое видели исполнение судебного приговора. Говорят, что Распутин, находившийся под особой охраной полиции, будто бы предчувствовал опасность, и князю Феликсу, приехавшему за ним в своем автомобиле, с большим трудом удалось убедить его поехать к нему в Юсуповский дворец. Там его ожидал ужин в стиле Борджиа, с отравленными пирожными и вином. Распутин отведал того и другого, но ничто на него не подействовало. Тщетно прождав действия яда, князь встал и под каким-то предлогом поднялся по маленькой винтовой лестнице в комнату верхнего этажа, где его ожидали Великий князь, Пуришкевич и врач. Взяв у Великого князя револьвер, он вернулся к Распутину, и в то время как тот рассматривал старинное хрустальное распятие, висевшее на одной из стен, выстрелил ему в левое плечо. Услышав выстрел, трое других сошли вниз, и доктор констатировал начало предсмертной агонии. Тогда они вышли, чтобы распорядиться о перенесении тела. Но Распутин не умер. Он встал, бросился на князя Феликса в ту минуту, когда тот, вернувшись в столовую, наклонился над ним, и выбежал через коридор во двор. Здесь его пристрелил Пуришкевич. Тело было затем отвезено в автомобиле на Крестовский остров и брошено в прорубь в Неву. По кровавым следам на снегу оно было обнаружено на следующий день. Несколько дней спустя Распутина ночью похоронили в Царском Селе в присутствии императора, императрицы, митрополита Питирима и Протопопова».

Из книги Феликса Юсупова «Загадка убийства Распутина».

Фельдман, Фанни Гиршевна (15 (27) августа 1896, Таганрог – 19 июля 1984, Москва).

Фаина Георгиевна Раневская. Советская актриса театра и кино. Часто именуется одной из величайших русских актрис XX века. Народная артистка СССР, лауреат трех Сталинских премий.

Родилась в Таганроге, в состоятельной еврейской семье. В 1915 году уехала в Москву, чтобы стать актрисой. В 1917 году уехала в Крым, где играла в антрепризе Лавровской. Вернулась в Москву в 1931 году. Близкая подруга и поклонница Анны Ахматовой.

Широко известна благодаря множеству остроумных афоризмов, большинство из которых стали крылатыми.

Снималась в фильмах «Подкидыш», «Мечта», «Весна», «Свадьба», «Золушка» и т. д.

Чупилкина Татьяна (годы жизни неизвестны).

Русская и советская балерина, участница «Русских сезонов» Дягилева, примадонна Мариинского театра, подруга и ученица балерины Агриппины Вагановой, автора книги «Основы классического танца».

Эминов, Сент (1892–1945). Служил в Крымском конном Ее Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны полку. В 1920 году эмигрировал в Турцию в Стамбул. В 1923 году женился на Мюрвет Эминовой. В 1945 году покончил с собой.

Примечания

1

Популярный певец, называемый «королем русского и цыганского романса».

Content

Мария Вильчинская
Александра и Курт Сеит

Пролог Предсказание

Глава 1 Офицер

Глава 2 Экспроприация

Глава 3 Приглашение примы

Глава 4 Почти пара

Глава 5 Русский Робин Гуд

Глава 6 Тайна Шуры

Глава 7 Волк

Глава 8 Барон Крофт

Глава 9 Тайна Сеита

Глава 10 Убийство Распутина

Глава 11 Гроза надвигается

Глава 12 Пощечина

Эпилог

Приложение Исторические личности, упоминающиеся в романе

Примечания