Виталий Гладкий

Повелители волков

Пролог

Тьма

Едва небо на востоке окрасилось в пурпурный цвет, обширная равнина на Фракийском побережье пришла в движение — огромная армия персов начала готовиться к смотру. Везде запылали костры, и полусонные кашевары, самые негодные из воинов, большие лентяи и лежебоки, подгоняемые пинками своих командиров, начали готовить завтрак. Сменились пешие дозоры, и в лагерь начали возвращаться конные разъезды. А под стенами крепости гетов[1], которую еще вчера пришлось брать с боя, на обширном поле для конных ристалищ, суетился темник-байварапатиш Фарнабаз — сгонял десять тысяч воинов в единую, плотно сбитую массу.

Армия персов не знала строя, поэтому Фарнабазу и тысяцким-хазарапатишам пришлось здорово потрудиться, чтобы начать воплощение плана своего повелителя, царя царей Дараявауша, которого надменные эллины называли Дарием[2]. Царь Персии хотел сосчитать свое несметное войско, перед тем как обрушиться на земли заморских саев[3]. Воины многих покоренных народов и племен шли за ним, но сколько их, не знал даже главный советник царя Ксифодр, изрядно поднаторевший в подсчетах огромной ежегодной дани, которую присылали в новую столицу Парсастахру[4] правители провинций — сатрапы.

Наконец десять тысяч воинов образовали почти правильный квадрат, который тут же очертили острием копья, а затем, когда равнина опустела, вступили в дело плотники. Довольно сноровисто они соорудили по очерченному контуру прочную изгородь с широкими воротами — наподобие загона для скота, и поторопились за своей порцией просяной каши, потому что в этом деле нельзя было зевать; кто не успел, тот опоздал, а на лишнюю порцию было много охочих.

Когда бог Мифра показал над морем краешек своего сияющего лика, к смотру все было готово. Военачальники персов неотрывно следили за стенами крепости, чтобы не пропустить момент появления своего повелителя. Но вот над мрачными камнями блеснул золотым шитьем квадратный царский штандарт — золотой орел на красном поле, и сам Дарий приветственно взмахнул рукой, после чего огромная равнина взорвалась единым воплем из многих тысяч луженых глоток.

Начался смотр. Воинов сгоняли в загородку словно баранов, и после того, как царский писец делал запись на глиняной дощечке, их место занимали другие. Каждые десять тысяч получали своего командира — темника-байварапатиша, который тут же, в некотором отдалении, назначал тысяцких, а те, в свою очередь, разбивали тысячи-хазарабы на сотни — сатабы во главе с сотниками-сатапатишами. Дальнейшее деление должно было происходить в процессе движения — чтобы не мешать остальным: сотни делились на отделения-датабы (десятки) и получали своих начальников-датапатишей, у которых были заместители пасчадатапатиши; командиры отделений старались набрать в свой десяток побольше бывалых ветеранов, из-за чего нередко случались стычки с другими датапатишами… Короче говоря, в любой армии мира и в любые времена происходили и происходят подобные процессы, и огромное войско Дария не было исключением.

Царь завтракал. Он сидел за невысоким столиком на площадке для стрелков с лука, откуда хорошо были видны все манипуляции его военачальников. Слева и справа от него неподвижно застыли «бессмертные» — царская гвардия, его личные телохранители. Места на стенах было немного, поэтому царя охраняла всего одна сотня, хотя «бессмертных» насчитывалось десять тысяч, из них тысяча телохранителей, всегда находившихся рядом с Дарием, и все они шли в поход вместе с царем. Конечно, такая охрана ему не нужна была в данный момент. Но его высокий статус не позволял обойтись лишь прислугой, двумя приближенными — военачальником Мегабазом и Гобрием — и афинянином Мильтиадом[5], правителем полуострова под названием Херсонес Фракийский, не оказавшего сопротивления его армии и согласившегося стать под царские знамена, которых он пригласил разделить с ним трапезу.

В походе участвовали многие народы и прежде всего персы, которых эллины называли кефенами. На головах у них были мягкие войлочные шапки, на теле — пестрые шерстяные кафтаны с рукавами из железных чешуек, подобных рыбьей чешуе, на ногах штаны. Вооружены они были плетеными деревянными щитами, большими луками с камышовыми стрелами в колчанах, короткими копьями, а на правом бедре у пояса висел кинжал.

Точно в таком же вооружении выступили в поход гирканы и мидяне-арии. Собственно говоря, у персов было мидийское оружие, как и у киссиев; последние отличались лишь митрой — повязкой на лбу, концы которой свешивались по обеим сторонам лица, — которую они носили вместо войлочных шапок.

У ассирийцев на головах высились прочные медные шлемы, сплетенные из проволоки каким-то необычным способом. Из вооружения они имели щиты, копья и кинжалы, подобные египетским, а кроме того, еще и деревянные палицы с железной оковкой и льняные панцири.

Бактрийцы носили на головах шапки, похожие на мидийские. Луки у них были необычными — тростниковыми, а копья короткими. Вместе с ними шли и саки в островерхих прямостоящих тюрбанах из войлока. Вооружены они были луками, кинжалами и секирами. Каспии оделись в козьи шкуры и вооружились луками из тростника и персидскими мечами, саранги с мидийскими луками щеголяли пестро раскрашенными одеждами и сапогами до колен.

Арабы, одетые в длинные, высоко подобранные бурнусы, носили на правом плече длинные луки, вогнутые назад, а эфиопы облачились в барсовые и львиные шкуры. Их луки из пальмовых ветвей имели в длину не менее четырех локтей[6], стрелы были маленькими, камышовыми, а на конце, вместо железного наконечника, острый, особо прочный камень. Кроме того, у них были копья с острием из рога антилопы, а также палицы, обитые железными шипами. Идя в бой, они окрашивали половину тела мелом, а другую — суриком.

Ливийцы выступали в кожаных одеяниях с дротиками, острие которых было обожжено на огне, пафлагонцы шли в поход в плетеных шлемах, с маленькими щитами и небольшими копьями; кроме того, у них были дротики и кинжалы, а на ногах башмаки, доходившие до середины икры. Вооружение лидийцев было похожим на эллинское. Мисийцы носили на головах кожаные шлемы, их вооружение — маленькие щиты и дротики с обожженным на огне острием. Фракийцы надели на головы лисьи шкуры, а сверху длинные пестрые плащи, ноги до колен обмотали козьими шкурами, вооружились дротиками, пращами и маленькими кинжалами.

Писидийцы несли маленькие щиты из невыделанных бычьих шкур. Каждый был вооружен охотничьим копьем ликийской работы, на их головах блистали медные шлемы, к которым были приделаны медные бычьи уши и рога, а ноги они обмотали кусками ткани пурпурного цвета.

И вся эта масса народов и племен проходила перед глазами владыки половины мира, который мог одним своим словом бросить ее в огонь и воду, на верную смерть. Гобрий, сидевший слева от царя, невольно поежился, вспомнив случай перед походом. Когда один из придворных, престарелый Ойобаз, хорошо понимая все опасности предстоящей войны со скифами, попросил царя оставить с ним хотя бы одного из сыновей, Дарий милостиво сказал: «Будь по-твоему. Все твои сыновья останутся с тобой».

Ойобаза по возращении с аудиенции у царя переполняла радость, что его семья не будет вообще разлучена, но Дарий приказал убить трех молодых людей и послать трупы домой с сопроводительной запиской отцу, что сыновья навечно остаются с ним, освобожденные от воинской службы. Тем самым он предупредил остальную знать, что не потерпит ни малейшего ослушания его приказов и распоряжений, и тем более, никаких сомнений в победоносном окончании похода.

Дарий не стал дожидаться, когда закончится смотр войска. Это действо могло растянуться до самого вечера, так много было народу в войске. Его ждали другие, более неотложные дела. Ему уже доложили, что с разведочного поиска прибыл каппадокийский сатрап Ариарамн. Месяц назад царь приказал ему переправиться на другой берег Ахшайны[7] и взять в плен языка. Ариарамн, переплыв море на тридцати пентеконтерах[8], пленил нескольких скифов-саев, причем захватил и брата одного из скифских вождей, найдя его заключенным в оковы за какой-то проступок.

Спустившись во внутренний двор крепости, Дарий увидел Ариарамна, который тут же упал перед ним ниц, как предписывал придворный этикет. Царь недовольно поморщился и приказал:

— Встань! Повелеваю: отныне в походе этот пункт этикета отменяется. Лишь поклон вышестоящему, не более. Иначе мы только то и будем делать, что землю нюхать. Враг времени на это не даст.

— Будет исполнено, повелитель! — засуетились писцы со своими палочками для клинописи и глиняными табличками.

«Будет исполнено!» — зашуршали многочисленные придворные крючкотворы, которые наконец нашли достойное применение и своим талантам. Они тут же стали обсуждать в сторонке, какой глубины поклон должен полагаться царю, сатрапам, военачальникам разных рангов и прочая и как это нужно делать, чтобы немедленно составить закон и подать его на утверждение Дарию.

— Все получилось — лучше не придумаешь! — блеснул белозубой улыбкой Ариарамн. — Сцапали мы птенчиков, не успели они и запищать. Ушли без потерь.

Дарий любил его за бесшабашность и веселый, разбойничий нрав. До него доходили слухи, что пентеконтеры Ариарамна пиратствуют в Ахшайне, нападая на караваны эллинов-колонистов с вином из метрополии и скифским зерном, которое направлялось в Афины. Но он старался его об этом не спрашивать. Зачем царю царей такие мелочи? Тем более, что пиратство во все времена не считалось достойным занятием. Но за размером дани, которую присылал Ариарамн, все-таки следил. Она была явно выше положенной. Это указывало на то, что Ариарамн не скрывает своих «левых» доходов (а если и скрывает, то самую малость), хотя и не болтает о них на всех углах.

— Где они? — спросил Дарий.

— Сюда, повелитель… — Ариарамн провел царя персов к большой клетке в углу двора, в которой сидели скифы — с десяток мужчин и три женщины.

Наверное, царь гетов, которому принадлежала крепость, держал в клетке диких животных, потому что слышался тяжелый запах экскрементов, а рядом стояли двузубые вилы, чтобы держать зверей на нужном расстоянии.

— Спросите у этих… — Дарий брезгливо покрутил пальцем, — кто сейчас у них главный царь?

Ему уже докладывали, что царей у заморских саев несколько, но только один имеет право вершить судьбы остальных и всего народа.

Все беспомощно переглянулись, — никто не знал скифского языка — Дарий нахмурился и послал за переводчиком. Вскоре прибежал знатный эллин по имени Коес, родом из Митилены, что на острове Лесбос. Он не раз бывал в колониях эллинов, расположенных на северном берегу Ахшайны, и общался там со скифами.

Коес перевел вопрос царя пленным скифам. Но в ответ не услышал ни единого слова. Все скифы сидели, потупившись, с отрешенным видом, — наверное, готовились принять смерть. Уж кто-кто, а они точно знали, какая судьба уготована пленникам. Скифы — народ воинственный, поэтому с ними особо не церемонились. А уж персы, тем более — в походе… Пленники — это лишняя обуза.

— Может, поджечь им пятки? — предложил Ариарамн. — Тогда они точно станут посговорчивей.

— Вряд ли, — насмешливо улыбнулся Коес. — Ты не знаешь этого народа. Хоть на кусочки их режь, а толку не добьешься. Они могут все сделать лишь по своей доброй воле.

— О чем вы там переговариваетесь?! — раздраженно спросил Дарий.

— Эти варвары, повелитель, не снисходят до разговора с тобой, — поспешил ответить Ариарамн. — Я предлагаю их немного подогреть, чтобы у них язык развязался. А Коес возражает, говорит, что их ничем не проймешь.

— Возможно и так… — Царь какое-то время размышлял, а затем вдруг прищелкнул пальцами, вспомнив что-то важное, и обратился к сатрапу Каппадокии: — Мне доложили, что ты захватил брата царя заморских саев. Так ли это?

— Точно так, повелитель. Вон он, самый крайний… — Ариарамн указал на мужчину с седеющей бородой, руки которого были взяты в деревянные колодки. — Эй, ты, подними свою башку! С тобой хочет говорить царь царей! Переведи ему, — сказал он Коесу.

Тот перевел. Но скиф даже не шелохнулся, сидел словно каменное изваяние. Тогда Ариарамн схватил вилы и больно ткнул ими в бок пленника. Когда он вернул вилы на место, их зубцы были обагрены кровью, но скиф даже не вздрогнул. Тем не менее голову пленник поднял и посмотрел на Дария со странным прищуром, словно хотел сказать что-то язвительное, но сдерживался.

— Выпустите его из клетки и снимите колодки! — распорядился Дарий.

— Повелитель, это опасно! — подступил к нему Мегабаз, загоревший до черноты рослый муж с густой, тщательно завитой бородой.

— Не думаю, что этот варвар опаснее льва, — снисходительно улыбнулся Дарий.

Все придворные подобострастно захихикали. Уж кто-кто, а они точно знали, что царь царей — великий охотник на львов.

Когда сняли колодки, скиф долго растирал затекшие руки, бросая исподлобья волчьи взгляды на окруживших его персов, а затем стал ровно и посмотрел просто в глаза царю. Дарий, который и сам обладал магнетическим (как он считал) взглядом, невольно стушевался; царю вдруг показалось, что пленник вонзил в его глазницы два невидимых клинка.

Тем не менее перс не подал виду, что проигрывает борьбу взглядами и спросил по-прежнему ровным, звучным голосом:

— Как тебя зовут?

Коес начал было переводить, но скиф понял вопрос и без перевода. На этот раз он ответил:

— Я Марсагет.

— Кто ваш царь?

Коес перевел, и все персы подумали, что столь серьезный пленник вряд ли ответит сразу, без пыток, но они ошибались.

— Нами правит Иданфирс, — спокойно сказал скиф.

— Ты брат Иданфирса?! — приятно удивился царь.

— Нет. Я всего лишь брат вождя одного из племен сколотов[9]. Его зовут Скифарб.

— Тогда каким образом ты оказался в оковах?

Дарий вдруг подумал, что варвар мог бы пригодиться в походе. Перейти на сторону сильного не считается предательством. Тем более, что этот Марсагет конечно же сильно обижен своим братом.

— Я был чересчур неумерен в возлияниях, — хмуро ответил Марсагет и потупился.

Когда Коес перевел его ответ, придворные тихо захихикали. Этот грех водился не только за варварами, но и за некоторыми из них. Но чтобы за лишнюю чашу вина в колодки…

— У меня к тебе есть предложение, великий царь, — вдруг сказал Марсагет.

— Говори, — милостиво кивнул Дарий, — я слушаю.

— О твоих великих деяниях даже мы наслышаны, в наших далеких от Персии краях. Ты завоевал много богатых стран. Но что ты хочешь взять в наших степях? Ты готовишься, великий царь, вторгнуться туда, где не найдешь ни вспаханного поля, ни населенного города, ни каких-либо сокровищ. Единственное наше сокровище — это свобода. Но мы никогда и никому ее не отдадим. Ты потеряешь в наших степях свою славу, а твои воины — жизнь. Поэтому лучшее, что ты можешь сделать, это получить за меня богатый выкуп и уйти покорять другие страны, коих на свете еще немало осталось.

После того как Коес перевел речь Марсагета, во дворе крепости воцарилась гробовая тишина. Придворные боялись даже шелохнуться (да что шелохнуться — лишний раз вздохнуть), ожидая неминуемой грозы со стороны повелителя. Столь дерзкий ответ царю царей должен был стоить варвару не просто головы, а долгой и мучительной казни. И только Мильтиад смотрел на пленника горящими от возбуждения глазами: «Достойный муж! — думал он. — Какие слова! Афинским бы архонтам[10] их в уши. Чтобы у них поджилки не тряслись от одного упоминания имени царя Дария».

Но придворные ошиблись. Дарий хорошо владел своими чувствами. После речи пленника он лишь утвердился во мнении, что перед ним незаурядный человек, хоть и варвар, и привлечь его на свою сторону значило получить немалое преимущество в предстоящей войне с заморскими саями.

— Иди за мной! — резко приказал он пленнику.

Они поднялись на стену крепости, где все еще стоял столик с вином и фруктами, а внизу по-прежнему шло нескончаемым потоком разноплеменное войско царя персов — подсчет продолжался.

— Гляди! — величественно молвил Дарий, указав на огромную равнину, сплошь забитую воинством. — Кто и как может остановить эту силу?

Марсагет был поражен. Он даже пошатнулся от неожиданности, а может, от слабости — Ариарамн не счел нужным кормить пленников. Широко открытыми глазами Марсагет наблюдал за Тьмой (так скифы называли что-то необъятное, которое нельзя ни измерить, ни сосчитать, ни описать словами), заполонившей равнину, ограниченную с одной стороны морем, а с другой — плоскогорьем. Наблюдавший за ним Дарий снисходительно улыбнулся и приказал царскому виночерпию:

— Налей ему вина!

Виночерпий нашел чашу повместительней, плеснул туда немного вина из кувшина, и хотел было разбавить его водой (так обычно делали эллины, а персы, чтобы не казаться варварами в глазах просвещенных жителей Эллады, переняли этот обычай), но тут Марсагет, который, похоже, понял указание царя, придержал его за рукав, сам наполнил чашу до краев неразбавленным вином и выпил ее одним духом, чем поразил не только придворных, виночерпия, но и самого Дария.

— Не удивляйтесь, повелитель, — сказал Коес. — Варвары пьют вино, не разбавляя его водой.

Дарий благоразумно промолчал. Зачем этому никчемному эллину знать, что и он тоже не любит, когда доброе выдержанное вино теряет свой вкус и аромат от смешивания с водой. Его удивило лишь то, как лихо опорожнил пленник столь вместительную чашу.

— Мегабаз! — позвал царь. — Варвара переоденьте в чистые одежды и держите под стражей. Он нам еще пригодится.

— А что делать с остальными? — спросил Мегабаз.

Царь небрежно отмахнулся от этого вопроса, и Мегабаз поклонился — он все понял. Отпускать пленных нельзя, тащить с собой — зачем такая обуза? (которую, к тому же, нужно кормить, а с провиантом и так не густо), оставалось последнее, самое надежное в таких случаях средство, — отправить пленников к их богам своим ходом. Спустя какое-то время клетка опустела — воины увели пленников куда-то в камыши, чтобы не были слышны их предсмертные крики, а Марсагета закрыли в одной из комнат крепости, где он погрузился в мрачные думы.

Заметив, что царь начал нудиться от безделья, Мильтиад вкрадчиво сказал:

— Времени до вечера еще много… Но можно его использовать не только разумно, но и с пользой.

— На что ты намекаешь? — оживился царь.

— Здесь неподалеку есть река Теар с обширной долиной, в которой водятся свирепые львы. Поистине царская охота…

— Да! — воскликнул Дарий. — Это именно то, что нужно! Гобрий, ты слышал?

— Я все понял, повелитель. Сколько человек возьмем?

— Пятьсот «бессмертных» для охраны, сотню загонщиков и десяток псарей с собаками.

— Не мало ли охраны, повелитель? — обеспокоенно спросил Мегабаз. — Надо взять хотя бы тысячу. Места здесь чужие, незнакомые, вдруг где-нибудь притаился отряд гетов.

— Делай, как знаешь, — беспечно отмахнулся Дарий; мысленно он уже был на охоте…

Мегабаз был сильно обеспокоен. Временами он кидал злобные взгляды на Мильтиада — какой дэв[11] нашептал этому хитроумному эллину дать совет царю поохотиться на львов?! В том, что стрела попадет в цель, у Мильтиада конечно же не было никаких сомнений. Охота на львов — царская охота.

Царь, хоть и не хотел никому в этом признаваться (даже самому себе), старался подражать своим предшественникам — великим воителям прошлого. К примеру, на заре своего правления египетский фараон Аменхотеп III в течение десяти лет убил сотню свирепых львов. Численность убитых львов, конечно, впечатляла, но способ охоты на них, по мнению Дария, был трусливым и примитивным — льва заманивали к месту, где заранее привязывали быка-наживку. Бык жалобно мычал, тем самым привлекая голодного хищника, а в это время охотники во главе с фараоном сидели в засаде, дожидаясь голодного царя зверей.

Дарию больше импонировал ассирийский царь Ашшурбанипал. Он охотился с загонщиками, которые выгоняли на него разъяренных львов. Но особенно опасной была ночная охота с факелами (в этом Дарий уже успел убедиться). Загонщики отгоняли львов от их логовищ и жгли в плавнях костры, не подпуская зверей к местам их постоянной охоты. Изголодавшиеся львы сутками бродили в поисках добычи, готовые к смертельной схватке, но это лишь подогревало азарт охотников. Поединки со львами в таких случаях происходили с кровопролитием, без жертв не обходилось, но и славы было больше.

Рядом с резвым жеребцом царя нисейской породы бежали два огромных свирепых пса, верные спутники Дария. Он вырастил и обучил их сам, поэтому псы не признавали никаких других хозяев; они даже еду брали из чужих рук только тогда, когда это разрешал царь. Ростом с доброго теленка, с массивными челюстями и волчьими клыками, они вдвоем могли взять льва. Но Дарий берег их, не разрешал участвовать в травле зверей. А если такое и случалось, то лишь тогда, когда царь был уверен в легкой победе своих питомцев.

Несколько поодаль от царя быстрым шагом, временами переходя на бег, передвигались псари, державшие на поводках собак, не менее свирепых, нежели воспитанники повелителя персов. Собаки были пониже ростом псов царя, но их слегка кривоватые передние лапы и тугие рельефные бугры мускулов на груди подсказывали искушенному наблюдателю, что эти зверюги могут загрызть любого хищника.

Это были боевые собаки персов. Конечно, их использовали и во время охоты на крупного зверя, но главной задачей собак было находиться в боевых порядках армии, в первых рядах, и одним своим видом пугать плохо вооруженные племена варваров. Предшественник Дария, царь Камбиз, при завоевании Египта (чуть больше десяти лет назад) применял при атаках противника своры мощных боевых псов, вес которых достигал больше трех легких царских талантов[12]. Собаки были в ошейниках с острыми кривыми ножами, а перед самым боем им давали немного похлебки, обильно перемешанной с красным порошком. Пасть у собак после этого надолго становилась ярко-красной, а слюна окрашивалась в цвет крови, что производило неизгладимое впечатление на противника. Кроме того, в пищу боевым псам добавляли также настои трав и растений, значительно снижающих восприимчивость к боли и повышающих агрессивность.

Местность, где обитали львы, и впрямь оказалась не очень далеко от крепости гетов. Обширная долина, по дну которой струилась река, изобиловала камышовыми зарослями, кустарниками и невысокими деревьями. Их высота обуславливалась близостью плоскогорья и холодами в зимнее время. Тем не менее древесные кроны были пышными, зеленели ярко, а поляны сплошь покрывали яркие цветочные ковры.

Вблизи оказалось, что река гораздо шире, чем на первый взгляд. То, что царь увидел с возвышенности, оказалось всего лишь глубоким руслом. Остальное речное пространство, где было совсем мелко, заросло камышом, местами в два человеческих роста. Камыш даже на склоны долины местами забрался; там он был гораздо реже и тоньше, но ровней и стройней — как раз подходил для древков стрел.

Дарий молча указал на такие участки Мегабазу, и тот с пониманием кивнул — сделаем; завтра же, с утра пораньше, пошлю команды для рубки камыша. Время для этого было — царь решил дать пятидневный отдых своему воинству в ожидании вестей от Мандрокла и Эака, архитекторов-эллинов из острова Самос.

Они уже построили в районе Халкедона плавучий мост из финикийских и греческих галер через Боспор Фракийский[13], по которому армия персов переправилась на северный берег Ахшайны.

Теперь Мандрокл и Эак получили приказание двинуться на кораблях ионийского флота вдоль западного берега моря к устью Истра[14], чтобы, поднявшись вверх по течению, построить в самом узком месте мост для перехода войск Дария на левый берег этой реки, в степи заморских саев.

Загонщики, повинуясь советам энергичного Мильтиада, поневоле оказавшегося в роли устроителя львиной охоты, быстро рассредоточились по указанным местам, и вскоре долину огласили истошные человеческие крики, свист, звуки бубнов и рев охотничьих рогов. Для схватки со львами Мегабаз, который ставил превыше всего безопасность своего повелителя, выбрал довольно удачное место — обширное пространство на берегу реки, где не было ни камыша, ни деревьев, только чахлая трава и местами низкорослый кустарник.

Река намыла здесь песочно-глинистую косу, а остальная площадь оказалась каменистым выходом горного кряжа. Судя по многочисленным звериным следам на песке, как определил опытный царский следопыт, этот берег служил водопоем для львов и других зверей поменьше размерами. Очень уж удобным было место, особенно для живности, на которую охотились львы и другие хищники, потому что подобраться к жертве тихо и незаметно никак не получалось.

Вода в реке Теар оказалась весьма необычной. Как рассказал по дороге Мильтиад царю, ее образовывали тридцать восемь ключей, бьющих из одной скалы, причем некоторые из них давали теплую, а другие — холодную воду. Полученная от смешения этих потоков вода была чистой, прозрачной и вкусной. Она отличалась замечательными целебными свойствами. Поэтому в речной долине и водилось так много животных и птиц, которые вода защищала от разных недугов. Река так понравилась Дарию, что он тут же приказал Гобрию, чтобы воду для войска брали отсюда.

Царь, облаченный в панцирь и бронзовый шлем, уселся шагах в десяти от кромки воды на мягком дифре[15]. Он изображал приманку. Из оружия у него был короткий меч — акинак, наиболее удобный для схватки со львом, два копья с толстыми древками (чтобы не сломались в самый неподходящий момент) и широкий эллинский нож. От лука он отказался; ему хотелось посмотреть зверю в глаза, чтобы прочитать свою судьбу. Так говорили вавилонские маги: только царь зверей в свой предсмертный час способен открыть царю людей его будущее.

Рядом сидели оба пса Дария. Они явно чуяли зверя, потому что по их мускулистым телам то и дело пробегали волны большого напряжения. Они щерили клыки, но ни один из них не издал ни звука — так их приучили. Таким же образом вели себя и остальные псы, рассредоточенные вдоль берега вперемешку с «бессмертными». Царских телохранителей на берегу осталось немного, вместе с Мегабазом всего двести человек самых сильных и опытных воинов, обученных охоте на львов. Остальные охраняли место охоты, стояли на возвышенностях.

Шум и гам, поднятый загонщиками, приближался. Вот выскочила на берег перепуганная лиса со своим выводком, но люди даже не посмотрели в ее сторону. Затем побежала и другая дичь, начиная от зайцев и заканчивая барсуком. Мелкие звери словно чувствовали, что людям не до них, поэтому преспокойно просачивались сквозь заслон из «бессмертных» и исчезали в зарослях. Но когда на берег выбежали два крупных оленя, сердца заядлых охотников Мильтиада и Мегабаза не выдержали: звучно тренькнули тетивы и рогатые красавцы улеглись рядышком, даже не дернувшись — и эллин, и перс были великолепными стрелками, и стрела каждого попала точно в сердце животного.

Сделав этот непростительный, совсем не этикетный поступок, оба покаянно склонили головы перед царем. Но Дарий, которого снедал не меньший азарт, чем его подданных, лишь грозно нахмурил брови, но затем милостиво кивнул головой — мол, я не сержусь на вас, вы прощены. Царя можно было понять: олени — знатная добыча. Оба стрелка облегченно вздохнули и снова заняли свои позиции.

То, что случилось несколькими мгновениями позже, всем показалось дурным сном. Сначала послышался тихий шорох (персы подумали, что опять бегут какие-то мелкие зверушки), а затем раздался приглушенный топот копыт, и на берег выметнулась группа всадников на невысоких, широкогрудых лошадках. На какое-то время все застыли в диком удивлении. И почему-то никто даже не подумал взяться за оружие. Возможно, по той причине, что всадники держали в руках только поводья своих лошадей и выглядели удивительно спокойными и дружелюбными.

Тем не менее вооружены они были знатно. Каждый имел два длинных меча, горит[16] с луком и стрелами, у пояса нож. Не было лишь щитов, да и защитное вооружение оставляло желать лучшего: кожаная куртка, такие же штаны в обтяжку, а на голове шапка из рысьего или лисьего меха; те, у кого шапка была лисья, еще прицепили к ней и хвост рыжей плутовки.

Кто эти люди? — спросил себя сбитый с толку Дарий. И как с ними поступить? Он мигом стал суровым и неприступным. Похоже, они точно не заморские саи. Если, конечно, сравнивать их с Марсагетом. Судя по тому, как они сидели на лошадях, неизвестные воины были прекрасными наездниками. Но больше всего царя поразили длинные волосы воинов (их оказалось пятеро); они были цвета зрелой пшеницы и сплетены в косу. Правда, волосы он мог наблюдать только у одного, шапка которого была на спине, — головные уборы этой пятерки крепились к куртке с помощью тесьмы.

Первым опомнился Мегабаз — согласно своей должности.

— К оружию! — вскричал он высоким, прерывающимся голосом. — Повелитель, это вражеские лазутчики!

Дарий все еще пребывал в размышлениях, поэтому никак не отреагировал на слова своего главного телохранителя. Мегабаз принял его молчание за согласие на пленение лазутчиков и скомандовал псарям:

— Взять их! Пускайте псов!

Он знал, что боевые псы не дадут ускользнуть ни одному из этой пятерки. Собаки набрасывались на лошадь скопом и сразу же валили ее с ног. Ну а дальше все было просто…

И тут раздался волчий вой. Он был просто оглушительным. Казалось, что это воют даже не волки, а дэвы, вырвавшиеся из своих подземных темниц. Дарий машинально бросил взгляд на своих верных псов и поразился — они вдруг легли и начали мелко дрожать, словно сильно иззябли. То же случилось и с другими собаками. Растерянные псари не знали, что им делать — псы, которые не боялись никого и ничего, перестали им повиноваться.

Взбешенный Дарий вскочил на ноги. Запугать царя царей было непросто. Он уже сообразил, что вой исходит от неизвестных.

— Убить их! — взревел он тем зычным голосом, который славился и который был хорошо слышим и узнаваем на полях многочисленных битв под его руководством.

Что касается «бессмертных», то они боялись лишь царского гнева. Закаленные в боях ветераны — а именно таких взял на охоту Мегабаз, словно предчувствуя неприятные события, — бросились на наглых варваров, чтобы поднять их на копья и бросить под ноги повелителю.

Но не тут-то было. Неизвестные нимало не испугались толпы воинов, готовой их просто смять. Дарию вдруг показалось, что ситуация кажется им отнюдь не смертельно опасной, безвыходной, а забавной, потому что на лицах некоторых из них появились улыбки. Правда, они были хищными, как волчий оскал, тем не менее это было так.

Миг, когда в руках неизвестных варваров появились мечи, он не уловил. Клинки мечей были очень необычными, до сих пор царю не встречалось такое оружие. Персидский меч был коротким, широким, с обоюдоострым лезвием, и привешивался с правой стороны (ножны крепились к поясу с помощью большого кольца). А военачальники носили изогнутую мидийскую саблю, только с левой стороны. Что касается оружия неизвестных, то их мечи немного напоминали мидийские сабли-кописы[17], только были гораздо длиннее, лезвие находилось на выгнутой стороне, а в передней части клинка имелось расширение.

Дарий смотрел — и глазам своим не верил. В центре схватки творилось что-то невероятное, невообразимое. Там бушевал стальной вихрь, и слышались предсмертные стоны и крики его телохранителей. Но вот скопище человеческих тел развалилось, и оттуда выскочила пятерка варваров — все целые и невредимые; даже их кони не пострадали.

— Луки! — несколько запоздало скомандовал Мегабаз и бросился к царю, чтобы защитить его своим телом.

Но неизвестные воители и не думали нападать на Дария. Пока лучники суетливо доставали стрелы из колчанов, они пустили своих быстроногих лошадок в галоп и мигом скрылись в камышах. Лишь один из них, перед тем как исчезнуть в плавнях, обернувшись, крикнул на языке персов:

— Мы еще встретимся, царь! — И звонко расхохотался.

Наверное, разъяренный Дарий немедленно отдал бы приказ догнать этих пятерых наглецов и теперь даже не убить, а любой ценой взять их живыми, чтобы подвергнуть самым жестоким и изощренным пыткам, на которые только способны были его мастера заплечных дел, но тут из зарослей выскочил лев и две львицы, и на берегу завертелась другая схватка, не менее жестокая, чем недавняя, но уже между зверем и человеком.

Льва никто не имел права убить, кроме царя. Поэтому, разорвав по пути двух «бессмертных», которые даже не пытались с ним сразиться, рассвирепевший до безумия царь зверей бросился на Дария, будто понимал, кто здесь его главный враг. Царь недрогнувшей рукой принял его на копье, а затем схватился за прямой меч, потому что копис в схватке со львом был бесполезен — нужен был точный колющий удар в сердце зверя.

Тем временем и царские псы не дремали. Они словно пробудились от гипнотического сна. Как два исчадия ада они набросились на льва и вцепились клыками в его задние лапы, что несколько охладило пыл зверя и дало возможность царю выиграть драгоценные мгновения для подготовки решающего удара.

И он был нанесен — точно и беспощадно, вспоров грудь и сердце льва. Последний удар лапой пришелся по пластинам панциря, приклепанным к толстому кожаному кафтану, и показался Дарию не сильнее удара кошачьей лапой. На какое-то мгновение два царя — царь зверей и царь половины человеческого мира — застыли, глядя друг другу в глаза. Лев стоял на задних лапах и был несколько выше Дария, а уж по мощи их и сравнивать нельзя было, тем не менее во взгляде льва перс заметил угасающую ярость, на смену которой постепенно приходили усталость и покорность неотвратимой судьбе.

Одну из львиц принял на себя Мильтиад, который, похоже, выместил на ней всю горечь унижения, которое он испытал, став вассалом царя персов. Он вогнал в ее тело два копья, а затем добил мечом и кинжалом. Весь в крови зверя, он яростно зарычал — не хуже, чем до этого львица, — и в экстатическом порыве вскинул руки к вечернему небу. В этот момент афинян поклялся, что придет время, и он поквитается с надменными персами за все обиды, которые они причинили и ему, и его подданным, и всем эллинам.

Вторая львица, совсем юная, попала на копье сотника-сатапатиша по имени Спарамиз, который командовал телохранителями Дария. Он пригвоздил молодую самку к земле как бабочку. Старый воин не очень стремился принять участие в свалке с пятеркой варваров; наверное, он один из немногих сразу понял, что эти воины страшнее гремучей змеи в постели. И когда все закончилось, хазарапатиш мысленно поблагодарил всеблагого Ахурамазду[18], что еще один день закончился для него удачно и что этот поход не станет последним для его фраваши — ангела-хранителя.

Ветеран знал, что если он вернется домой, то его будет ждать большой — царский — земельный надел хорошей жирной земли, пусть и в приграничных землях государства, там он построит дом на накопленные за годы службы средства и приведет в него молодую жену (а может, и две-три жены), которая нарожает ему кучу детишек.

Царь даже не глядел на льва, лежавшего у его ног. Горящий взгляд царя царей беспощадно впился в лицо Мильтиада. Афинянин побледнел.

— Кто… кто эти варвары? — тихим, а потому очень страшным голосом спросил Дарий.

Он уже сосчитал в беспорядке разбросанные по берегу тела «бессмертных». Если львы убили всего лишь двух человек и покалечили четверых, то пятерка неизвестных изрубила двенадцать человек, и только трое из них могли надеяться на выздоровление. Как они смогли это сделать?! Царь совершенно не сомневался в воинской выучке своих «бессмертных». Он не раз сражался с ними бок обок, и знал, что воинов, равных им, мало найдется в других краях. Разве что среди эллинов. А тут какие-то никчемные грязные варвары избили их как новобранцев. И ушли без единой царапины!

— Кто, я спрашиваю?!

— Повелитель… — Мильтиад покаянно опустил голову. — Это люди из племени джанийя. Они неуловимы. Они ходят, где хотят, и делают, что хотят. Я несколько раз пытался взять в плен хотя бы одного из них, но мне так и не удалось. Потеряв два десятка воинов, я решил оставить их в покое. И не прогадал — больше они мои владения не беспокоили.

— Где находятся поселения это мерзкого племени?! — Гнев царя начал прорываться наружу, словно раскаленная лава вулкана.

— Как раз там, куда ты ведешь свое войско.

— Я найду их… и уничтожу всех до единого, — процедил Дарий сквозь зубы. — Вместе с заморскими саями.

Мильтиад чуток помялся, не решаясь сказать то, что вертелось у него на кончике языка, но в конце концов все-таки отважился, понимая, настолько серьезно то, о чем он собирался доложить:

— Повелитель, эти люди — оборотни. Они могут превращаться в волков. Так мне рассказывал мой ловчий. А он очень смышленый и неглупый человек. И потом, даже саи не знают, где находятся земли этого племени. Джанийя с ними почти не общаются.

— Почему?

— Точно это неизвестно. Возможно, какие-то старые счеты…

Дарий промолчал. Загонщики, получив приказ, расположились на отдых, «бессмертные» застыли, как изваяния, безмолвные и безгласные, и над речкой слышался лишь едва слышимый шелест камышовых листьев. На морское побережье Фракии опускался тихий весенний вечер.

Глава 1

Торжище Борисфенитов

Но отступим по времени немного назад от событий, которыми начался поход царя персов Дария на скифов. Обратим свой взор на одно из тех мест, куда он стремился.

Кто не побывал в Ольвии[19], тот не видел мир. Так говорили и дикие варвары-кочевники, и более просвещенные оседлые скифы, и даже надменные эллины, которые отваживались путешествовать в эти богами забытые места на самом краю Ойкумены[20]. Ольвию, или Борисфен, как называли этот город его жители, основали переселенцы из Милета и других ионийских городов в начале шестого века до нашей эры. В описываемые времена в Ольвии, название которой на древнегреческом языке означало «счастливая», насчитывалось около двадцати тысяч жителей (большинство из них были эллинами), не считая приезжих.

В хорах (сельскохозяйственных округах) ольвиополиты — граждане Ольвии — выращивали пшеницу, ячмень, просо, бахчевые, овощные и садовые культуры, виноград; разводили крупный и мелкий рогатый скот, птицу; занимались промыслами — рыболовством, и в небольшой мере охотой. В самой Ольвии процветали ремесла: металлообрабатывающее, гончарное, косторезное, деревообрабатывающее, прядильно-ткацкое и другие. Продукция ремесленников сбывалась населению города, его хорам и соседним племенам. Взамен от племен поступали хлеб, мед, воск, скот, шерсть, рыба. Все это в значительной степени вывозилось в метрополию в обмен на вино, оливковое масло, высококачественную посуду, ткани, украшения и произведения искусства.

Средоточием деловой и торговой жизни Ольвии был главный городской рынок. Как и в любом древнегреческом городе-государстве — полисе, он располагался на агоре[21]. С двух сторон агору окружали здания с разнообразными лавками, имевшими торговые помещения и подвалы для складирования товаров. В одних лавках торговали столовой привозной посудой, в других — местными сероглиняными, красноглиняными и лепными сосудами, в третьих продавали мясо, в четвертых — вино или масло.

Агораномы — служащие магистратов, следивших за порядком на рынках, — собирали налоги с торговцев и купцов, которые либо имели постоянные лавки в торговых рядах, либо раскидывали на агоре временные палатки и прилавки, либо ходили по рынку, торгуя вразнос. Звоном в колокол агораном оповещал об открытии и прекращении торговли на рынке, а также о поступлении в продажу партии только что привезенной свежей рыбы.

Второй рынок Ольвии — рыбный — располагался в Нижнем городе, в непосредственной близости от реки. Сюда на лодках и кораблях доставляли свежую речную и морскую рыбу и моллюсков. На этом рынке продавали также сухую, копченую, вяленую, соленую рыбу и рыбные соусы.

Кроме рынка на агоре и рыбного был еще третий — оптовый. Он назывался дейгма — «образец». На нем выставляли образцы товаров, продававшихся большими количествами, в первую очередь зерно, вино и оливковое масло.

Но что такое рынок на агоре по сравнению с Торжищем Борисфенитов! Иноземцы часто называли так саму Ольвию, но это было далеко от истины. Разве могла небольшая по размерам агора вместить все те товары, которые предлагали окрестным племенам заморские купцы и колонисты и которые привозили на продажу скифы, гелоны, будины, меоты, алазоны и другие племена и народности, населяющие Северное Причерноморье?

Торжище Борисфенитов (собственно говоря, тоже дейгма; здесь торговали в основном оптом), начинавшееся осенью, после сбора урожая, располагалось невдалеке от Ольвии, на обширном пространстве, которое раскинулось на берегу лимана. Бесчисленные будки, палатки, лотки рассыпались по большой площади как горох. Для каждого вида торговли агораномы отвели определенный участок. Все съестное было сосредоточено в одном месте. Особенно поражало изобилие рыб. Все они были живыми, даже огромные, дорогие белуги-антакеи, и находились в больших деревянных кадках и долбленых из толстых древесных стволов корытах, наполненных морскими водорослями и водой. Здесь же продавали и местную соль, добытую в устье Борисфена[22].

Далее простирались владения зерновых культур. Торговали разным зерном, пшеничной и ячменной мукой различного помола, имелась даже небольшая мельница, которую вращал унылый старый одр — для того, чтобы завлечь покупателей видом непрерывно льющегося белого мучного ручейка, олицетворяющего собой саму жизнь. Под пологами палаток сидели купцы. Тут решались самые разные деловые вопросы, заключались торговые сделки, купцы формировали караваны, которые уходили не только в края цивилизованные, но и в такие дали, что страшно было даже думать, наконец, к ним нередко присоединялись крупные землевладельцы, чтобы поговорить о своих проблемах и бедах. А их хватало — зимы в Скифии нередко были суровыми, и урожай зерновых погибал на корню.

За палатками благоухали свежеиспеченные лепешки и хлебцы, разложенные на столах, — длинных досках, положенных на камни. Многие варвары и жители неурожайных земель вообще впервые видели пшеничный хлеб — с темной хрустящей коркой и великолепным белым мякишем. Они долго выбирали хлебцы и булки, не решаясь отдать предпочтение какой-либо форме из большого разнообразия: одни булки были испечены в виде морские звезды, другие хлебцы походили на полумесяцы, а третьи представляли собой фигурки различных зверей. Но больше всего было лошадок-медовиков.

В овощных лавках румянились горы яблок, отсвечивали чистым золотом спелые груши, а сладковатый запах заморских фиников и вовсе кружил головы тем, кто их никогда не видел и не пробовал. Здесь же продавались орехи, и покупатели настоятельно просили дать им в придачу несколько ореховых листьев, чтобы положить в постель; многие знали, что ореховый запах отпугивает насекомых. Чуть поодаль лежали связки лука и чеснока, без которых ни один уважающий себя эллин (не говоря уже про скифов) не начинал обеденную трапезу.

Если в метрополии, где климат был гораздо мягче, нежели в Скифии, острая приправа к еде в виде чеснока и лука не являлась обязательной, здесь это было законом. Тот, кто много употреблял в пищу лук и чеснок, очень редко простужался.

Но средоточием всех соблазнов конечно же были небольшие закусочные, издали зазывающие к себе проголодавшихся торговцев и покупателей запахом подогретого оливкового масла. Под полотняными навесами виднелись врытые в землю печи с несколькими топками, над которыми на железных треногах стояли котлы и кастрюли. Любой желающий, пуская голодные слюни, мог понаблюдать за тем, как освежеванная рыба попадает на сковородку, как ее заливают маслом, вином, заправляют пряностями и, наконец, после того, как она изрядно подрумянится, водрузив на тарелку, присыпают крохотной щепоткой сильфия[23], который придает ей пикантный привкус.

Ели стоя, руками, держа под мышкой хлеб, то и дело отламывая от него кусок за куском. После сытной еды трудно отказать себе в чаше вина. Вино продается рядом, в беседках, сооруженных при помощи столбов, с крышей из веток и листьев. Возле каждой беседки — глубокая яма в земле, где охлаждается вино в глиняных кувшинах. Из трех сортов вин — темно-красного цвета, как кровь из вены; белого и светлого словно солома; и желтого, с золотистым отливом, — ольвиополиты предпочитали последнее; оно лучше всего способствовало пищеварению. В нем была соблюдена необходимая мера, ибо темное слишком тяжелое для полного желудка, а белое чересчур слабое, чтобы взбодрить дух и добавить силы для дальнейших дел и забот на Торжище.

Тесный ряд ларьков и палаток вмещал в себя всевозможные товары, за исключением оружия. Его на Торжище не нашлось бы не только у богатых купцов, известных в Ольвии своей благонадежностью, но и вообще ни у кого другого. Представители разных племен из далеких краев, чей путь пролегал по диким безлюдным местам, где не приходилось полагаться на закон о «священном мире», конечно же брали с собой оружие, но оставляли его за пределами Торжища Борисфенитов. Там, на специальных складах, хранились их мечи, луки и копья до того момента, когда они отправятся в обратную дорогу.

Так было не всегда, но после нескольких кровавых побоищ, устроенных варварами, которые упились вином до помутнения разума, городской магистрат раз и навсегда запретил появляться на Торжище вооруженным людям. Максимум, что мог иметь и купец и покупатель, так это нож, без которого невозможна трапеза. Такие же порядки существовали и в самой Ольвии — оружие могла носить только городская стража.

В разных частях Торжища сидели менялы. Палатки у них были крепче и красивее, чем у многих купцов, к тому же возле каждой прохаживались по два-три крепких раба-варвара, готовых без лишних слов свернуть шею любому, кто обидит хозяина. Непрестанно движущиеся руки менял, казалось, пряли невидимые нити металлической пряжи, отвечавшей им неумолчным мелодичным звоном. Этот звон поднимался вверх к изрядно поблекшему осеннему небу, и поющей, хитро сотканной золотой кисеей накрывал все Торжище Борисфенитов.

Перед менялами высились горки монет, уложенные согласно размерам и достоинству. Из-за монет, не имевших точного веса, часто вспыхивали ссоры, доходившие едва не до драки (вот тут-то и появлялись рабы-телохранители); монеты пробовали на зуб, бросали на чашку весов или определяли металл на пробирном лидийском камне, который считался самым лучшим для таких целей.

Испытуемым изделием (или монетой) проводили черту на пробирном камне, а рядом другую черту — эталоном. Если на камне обе черты оказывались одинаковыми, то состав металла испытуемого предмета соответствовал эталонному. Если же черты имели разные оттенки, то подбирался иной эталон, с помощью которого и определялось количество благородного металла в монете или в других изделиях — украшениях, сосудах и прочее.

Женщин на Торжище было очень мало. Продавцами и покупателями на греческих рынках были в подавляющем большинстве мужчины. Женщинам вообще считалось неприличным появляться в городской толпе, но это правило неукоснительно соблюдали лишь состоятельные граждане. В бедных семьях, где умерли взрослые мужчины, женщинам приходилось самим ходить на рынок и покупать там все необходимое или зарабатывали торговлей, продавая чаще всего пряжу собственного изготовления и сплетенные венки и гирлянды из цветов, трав и ветвей.

И уж совсем не наблюдалось их там, где продавали лошадей и скот — быков, телят, овец. Это была территория варваров, которая находилась за пределами Торжища Борисфенитов, на широком, изрядно вытоптанном лошадиными копытами лугу. Его сплошь покрывали изгороди из жердей, потому что лошади, которые пригоняли табунщики-скифы (чаще всего) и меоты были дикими, необъезженными, и в любой момент могли разбежаться. Да и бодливые быки могли наделать много бед, испуганные неумолчным шумом и гамом Торжища.

Лошади скифов были невелики, неприхотливы и очень выносливы. За эти качества их и ценили ольвиополиты. Впрочем, скифы разводили не только малорослых лошадей, но и более крупных, быстроаллюрных, не уступавших по своим качествам боевым коням Эллады. Но они были гораздо дороже и на Торжище пригонялись редко. Эти кони предназначались в основном для скифских вождей и старшин.

Но конечно же наибольший интерес представляли самые ценные лошади нисейской породы — мидийские скакуны. Их привозили на Торжище Борисфенитов в таких малых количествах, что иногда за право купить их сражались самые именитые граждане Ольвии. Сражались в прямом смысле: хватали друг друга за грудки и бороды и даже пускали в ход кулаки.

На это осеннее Торжище, к удивлению и радости местных ценителей резвых скакунов, привезли лошадей элитных пород гораздо больше, чем ранее. Поэтому цены на них не взлетели до небес, покупатели не рвали поводья друг у друга из рук, и можно было спокойно поторговаться и обсудить достоинства и недостатки изящных холеных красавцев. Чем и занимались в этот момент два ольвиополита — судья-фесмофет Мегасфен и полемарх Гелиодор, военачальник ольвийского гарнизона. И тот и другой считали себя большими знатоками лошадей, поэтому их спор был особенно жарким.

— Нет, что ни говори, — горячился Мегасфен, — а парфянские лошади менее крупные, красивые и горячие, чем мидийцы. Правда, они с удивительно хорошими ногами. Нисейская порода все-таки больших размеров. А какая стать!

— Да, это так, — не особо возражал Гелиодор. — Но мидийцы более тяжелы и неповоротливы. Я считаю, что самые лучшие — это фессалийские жеребцы. Что касается эпирских, то они тоже очень хороши, но часто с крутым норовом. А уж фракийские лошади вообще состоят из всех возможных недостатков.

— Ну, в этом отношении я бы не стал с тобой сильно спорить, — нехотя согласился Мегасфен, в нем вдруг взыграли патриотические чувства. — Но ведь есть еще ахейская, эпейская, критская, ионийская, аркадская и аргивская породы, которые имеют множество достоинств разного рода. И вообще они просто красавцы, на которых любо-дорого посмотреть.

Гелиодор скептически хмыкнул и ответил:

— Красивая голова коня и его гордая осанка еще ни о чем не говорят. У перечисленных тобой лошадей плохие крупы и они недостаточно выносливы. Это потомки пород, испорченных веками разведения лошадей для смотров и состязаний. В военном деле они не представляют собой большой ценности. Лично я предпочту низкорослого и неказистого скифского конька, чем возьму под седло какого-нибудь красавца фессалийца. По крайней мере буду точно знать, что скиф унесет меня от любой погони и будет без устали скакать целый день.

— И это говорит полемарх! — Мегасфен ехидно хихикнул. — Конечно, резвый скакун очень необходим… чтобы драпать от врага. То-то наши гоплиты боятся высунуть носа за пределы ольвийской хоры. У них, похоже, в голове только одна мысль — как бы унести ноги, когда появятся вооруженные варвары.

— Ты хочешь меня оскорбить? — с деланым спокойствием спросил полемарх.

Мегасфен понял, что немного перегнул палку, и поторопился ответить:

— Нет-нет, что ты! Клянусь Аполлоном Дельфинием, и в голове не было ничего подобного. Просто в городе судачат, что наши воины совсем обленились. Даже наемная городская стража из варваров, скифские гиппотоксоты, и те больше бражничают, чем занимаются делом.

Гиппотоксоты — конные стрелки — исполняли в Ольвии функции стражей порядка. Греки презирали эту профессию, считали ее недостойной гражданина, поэтому стражами были в основном рабы или вольнонаемные варвары. Эллинам вообще было чихать на юриспруденцию. Несмотря на демократию, они не создали ни общей конституции, ни общего свода законоположений; каждый полис имел свои собственные законы. Писаные правила дополнялись неписаными, судьи выносили решения «не по праву, а по уму», согласно внутреннему ощущению справедливости. Это ощущение базировалось на том, что раз богам угодно, чтобы в мире существовали бедные и богатые, хозяева и рабы, мужчины и женщины, то и нечего всех мерить на один аршин — всеобщее равенство перед законом есть иллюзия вредная и утопическая.

Неважным было и отношение к частникам. Работа по найму считалась унизительной — граждане охотно трудились на городских работах или в собственной мастерской, но к богатому частнику не хотели идти даже на должность управляющего. Также они считали зазорным брать в аренду у частника землю, тогда как у полиса на тех же условиях — без проблем.

— Тут ты прав, — проворчал Гелиодор. — Дисциплина у гиппотоксотов никудышная. Ужо займусь я ими…

Он хотел еще что-то сказать, но тут внимание приятелей привлекло зрелище, которое никак не могло оставить равнодушным истинных ценителей лошадей. В одном из загонов занимались объездкой только что приобретенного мидийского жеребца. Это был настоящий красавец — рыжий, как огонь, с белой звездочкой на лбу, белых чулках и с длинной темной гривой. Жеребец был не столько напуган, сколько рассержен. Он кидался на любого, кто пытался к нему приблизиться.

Скиф, которому поручили заниматься объездкой, конечно, мог применить некие «успокоительные» средства в виде веревочных растяжек на ноги, чтобы конь даже не мог двинуться и привыкал к тяжести всадника и жестких, рвущих губы удил, но он понимал, что хозяину столь ценного приобретения это не понравится. Одно дело выносливая скифская лошадка, которой все нипочем, а другое — благородное животное с более хрупкими костями. Скиф знал, что если он покалечит жеребца, ему не сносить головы. Вот он и маялся, пытаясь прикормить животное сладкими коврижками и каким-то образом войти к нему в доверие, но конь лишь свирепо скалил зубы, дико ржал и кидался на загородку, пытаясь разрушить ее ударами копыт.

Новый хозяин мидийца разозлился не на шутку.

— Я покупал у тебя верховую лошадь, — заметь, заплатив полновесными кизикинами — а ты продал мне дикаря! — налетел он на купца. — И что мне прикажешь теперь с ним делать?! Если уж этот варвар не в состоянии его оседлать, то что тогда говорить про моего конюха, тупую, грязную скотину.

— Уважаемый Алким, нужно немного потерпеть, — убеждал его купец. — Конь постепенно привыкнет к окружающей обстановке, только вам нужно побольше с ним общаться, а потом, в один прекрасный день, он преспокойно позволит себя оседлать и вы сможете в полной мере насладиться его превосходными скоростными качествами. А уж настолько он красив, даже дух захватывает. Уверен, такого красавца трудно сыскать даже в Аттике, не говоря уже про Ольвию.

— Что ты мне тут плетешь?! — взвился Алким. — У нас был уговор, что я получу объезженного коня? Был! Так о чем тогда речь? А ты привез мне кота в мешке.

— М-да… — Купец тяжело вздохнул. — Что ж, многоуважаемый Алким, придется нашу сделку расторгнуть. Я верну твои деньги, а на жеребца вскоре выстроится очередь желающих его приобрести.

— Ну уж нет! Конь мой! Но уговор есть уговор! Иначе я поведу тебя в суд, и ты не только вернешь уплаченные мною деньги за коня, но еще и штраф в двойном размере — за то, что нарушил свои обязательства.

Купец в возмущении всплеснул руками, и они снова вознамерились вступить в жаркий спор, но тут откуда-то со стороны появился плохо одетый малый и вмешался в их разговор:

— Всего один кизикийский статер, мой господин, и я объезжу твоего коня, — сказал он, обращаясь к Алкиму.

— Кизикин?! — взвился купец. — Ты хочешь за объездку кизикин?! За эти деньги я найму сотню варваров для такой услуги! Поди прочь, нахал!

— Ну, как знаешь. Нанимай… — Парень беспечно улыбнулся и уже хотел уходить, но тут за его ветхий шерстяной хитон[24] уцепился купец.

— Ты и вправду сможешь объездить этого жеребца? — спросил он недоверчиво.

— Увидишь сам, если позволишь.

— Алким! — обратился купец к покупателю. — Я предлагаю разделить расходы на объездку пополам. Это будет справедливо. Я ведь не виноват, что в Ольвии нет ни одного толкового наездника. Так я и скажу на суде, если до этого дойдет.

Какое-то время Алким обдумывал предложение купца, глядя на него как бодливый бык — исподлобья, а затем решительно махнул рукой и молвил:

— А, где наше не пропадало! По рукам!

— Что ж, давай, прояви свое искусство, — с надеждой сказал купец, обращаясь к парню.

Разбитной малый коротко улыбнулся и подошел к бедному скифу; тот по-прежнему маялся возле изгороди, внутри которой бесновался мидийский жеребец. Он наклонился к его уху и что-то тихо шепнул. Скиф отскочил от него, словно ему ткнули в бок острием меча. В его глазах появился даже не страх, а ужас. Но никто этого не заметил; в данный момент для граждан Ольвии он был пустым местом. Внимание людей возле загородки — а их уже собралось немало, в том числе и достославный фесмофет Мегасфен вместе с полемархом Гелиодором — было направлено на нового наездника.

Начал он как-то странно: сначала обошел вокруг изгороди, что-то пришептывая на ходу, затем сел и некоторое время оставался в положении бесчувственной и совершенно неподвижной статуи. Пока он проделывал все эти манипуляции, конь в загородке вдруг успокоился и начал следить за ним все еще бешеным взглядом. Но внутри его больших выпуклых глаз цвета черного агата начала разгораться оранжевая искорка — словно отражение далекого костра.

Но вот парень поднялся и совершенно безбоязненно перелез через ограду. И едва он очутился в загоне, как на Торжище послышался волчий вой. Казалось, что в Ольвию вдруг пришли зимние холода, когда волки бродили по ольвийской хоре и возле самого города большими стаями, и теперь они затеяли свой «концерт». Зрители, собравшиеся посмотреть объездку, даже отхлынули от загородки, потому как им показалось, что возле мидийца вдруг появился огромный волк. Но это наваждение так же быстро исчезло, как и возникло, и в загородке остались лишь странный юноша и жеребец, который вдруг утратил всю свою ярость и стал покорным словно ягненок.

Посмеиваясь и тихонько поглаживая жеребца по крутым бокам и по крутой шее, он сначала дал ему белый корешок какого-то растения, который конь тут же жадно сжевал, а затем набросил ему на спину потник, взнуздал и стремительным прыжком взлетел на круп. Мидиец от неожиданности вздрогнул и, вспомнив прежнюю прыть, встал на дыбы, но, укрощенный железной рукой парня, сначала припустил в галоп, а потом пошел ровной рысью, благо места для бега хватало — загон для объездки был не широким, но длинным.

Спустя какое-то время парень подъехал к изумленному до неприличия Алкиму — у того даже челюсть отвисла — и, вручая ему повод, сказал:

— Дай ему, господин, что-нибудь сладкое; лучше хлебец с медом. А после угощения немного ключевой воды с несколькими каплями хорошего вина. И тогда вернее друга у тебя не будет.

— Да-да, конечно, конечно…

Купец, продавший жеребца, быстро распорядился, и вскоре посыльный принес целую тарелку сладких коврижек, которую Алким и поднес коню, как царственной персоне, — церемонно и тожественно. А спустя какое-то время притащили и гидрию[25] воды из священного ключа, который выходил на поверхность неподалеку от Торжища. В Ольвии вода была не очень хорошая — солоноватая. В Нижнем городе существовали выходы пресных вод, которые использовались жителями и оформлялись каптажами и колодцами. В Верхнем городе вода хранилась в специальных водоемах и цистернах. Но ее качество оставляло желать лучшего. И только в этом ключе она напоминала по вкусу воду горной Эллады.

Купец расплатился с парнем чин по чину, так как Алким был занят конем. Но едва тот, беззаботно посвистывая, собрался уходить, Алким окликнул его:

— Постой! Поди сюда.

Парень подошел. Только теперь Алким наконец рассмотрел его, как следует. Он был чуть выше среднего роста, гибкий, как лоза, с очень тонкой талией. Сразу могло показаться, что силенок у него маловато, но хитон был без рукавов, и купец увидел узловатые рельефные мускулы, оплетающие предплечье юноши. Глаза у него отсвечивали весенней зеленью, а длинные светло-русые волосы были схвачены на затылке бронзовым обручем.

— Ты кто? — спросил Алким.

Он хотел спросить, не раб ли он, да постеснялся сказать это напрямую.

— Никто, твоя милость, — беззаботно ответил юноша. — Перекати-поле. Но я вольный человек.

— Миксэллин?..[26] — догадался ольвиополит.

— Что-то вроде этого. Я сирота.

— Понятно… Ко мне в услужение пойдешь? Нужен опытный конюх и наездник, а ты, я вижу, очень ловко управляешься с лошадьми.

— Не без того, — согласился парень. — Лошадей я люблю.

— Ну, так что, договорились? За оплату не беспокойся, не обижу. И угол, и еда у тебя будут.

— Насчет жилья, господин, пусть голова у тебя не болит. У меня есть, где жить.

— Вот и хорошо, вот и ладно, — обрадовался ольвиополит. — Завтра с утра подойдешь к главному агораному Ольвии, скажешь ему, что Алким, сын Ификла, нанимает тебя на службу. Пусть все оформит, как положено.

— До завтра, хозяин! — весело воскликнул юноша, и вполне довольный собой отправился восвояси.

Наблюдавший эту картину полемарх Гелиодор задумчиво сказал, обращаясь к Мегасфену:

— Вот кого бы я взял начальником конной городской стражи… Мало того, что этот молодой человек миксэллин, так он еще и наездник каких поискать. Думаю, он и скифам не уступит в искусстве владения конем. Единственное, что меня смущает: умело ли он управляется с оружием?

— Да, приятный во всех отношениях юноша, — согласился Мегасфен. — Интересно, как так случилось, что я до сих пор его нигде не встречал?

Это было и впрямь загадочно — в Ольвии многие знали друг друга в лицо, даже рабов и вольнонаемных работников. Любой приезжий сразу же становился объектом пристального внимания. В особенности те, кто попадали в город через порт. Прибытие любого корабля становилось важным событием. В порт сходилось множество жителей Ольвии. Одни встречали друзей и деловых партнеров, другие стремились заработать на погрузке и разгрузке товаров, третьи просто узнавали новости. В период навигации, которая длилась с апреля по октябрь, на берегу Гипаниса[27] собиралось немало народу послушать, что происходит в Афинах, Милете и других греческих полисах. Из Верхнего города открывался дальний обзор, поэтому ольвиополиты заранее знали, какие корабли движутся в их порт и когда прибудут.

Но парень совсем не выглядел чужаком, скорее, наоборот; казалось, он всю свою сознательную жизнь прожил в Ольвии. Миксэллины считались неполноценными гражданами и часто стыдились своего положения, однако этот удалой малый, судя по всему, не очень переживал по поводу своей ущербности.

Между тем Торжище продолжало бурлить как котел с похлебкой. Оно и пахнуть стало точно так же — солнце перевалило за полуденную черту и наступило время обеда. Теперь харчевники трудились и вовсе не покладая рук, поистине в поте лица своего. Дымились не только их очаги, но и костры за пределами Торжища Борисфентов. Это уже варвары, пригнавшие скот и лошадей на продажу, поставили свои котлы, чтобы отдать дань доброму куску вареной конины или баранины и запить еду вином.

Ведь простые табунщики обходились в основном хмельной оксюгалой[28] или просто сывороткой, а вина предназначались уважаемым воинам, вождям, жрецам и старейшинам, у которых было чем заплатить. В скифских степях вино было очень дорогими и дефицитным товаром. Но уж на Торжище скифская беднота наконец дорвалась до вина. Правда, пили скифы местное, терпкое и кислое, изготовленное ольвиополитами, но было оно в несколько раз дешевле того, что попадало в степи, и хмелели от него они не меньше, чем от привозного заморского.

Наездник, нанятый Алкимом на должность конюха, тоже полдничал. Он лежал на пригорке в высокой, уже успевшей пожелтеть траве, и, глядя с прищуром в небесную глубину, задумчиво жевал сладкий хлебец, который он ухитрился стянуть из подношения объезженному жеребцу. На его лице блуждала печальная улыбка, а в глазах притаилась тоска.

Глава 2

Оракул Зервана

За год до похода на Скифию. Начало месяца Тиштрия[29], названного по имени Небесного Всадника, отгоняющего от Земли тьму, засуху и смерть, дарующего полям живительную влагу…

И снова вместе с духотой пришел сон, который мучил Дария уже много месяцев подряд. События прошлого властно вторгались в ночной покой царя царей, и он беспокойно ворочался на своем просторном ложе, что-то бессвязно выкрикивая и взмахивая правой рукой, словно в этот момент разил кого-то мечом.

Именно такое видение и приснились Дарию в очередной раз…

Раннее утро десятого числа месяца Багаяди[30]. Заговорщики, среди которых был Дарий и еще шестеро сановников высокого ранга, в том числе Мегабаз с Гобрием, подошли к воротам царского дворца в Сузах. Стражники, напуганные столь представительной процессией, расступились без лишних слов, и дали всем пройти во внутренние апартаменты, где их встретили евнухи, охранявшие двери одного из помещений. Эти оказались несговорчивыми и приказали немедленно покинуть дворец.

— Бей! — скомандовал опытный и решительный Мегабаз, немало повоевавший под началом царя Кира, и мечи заговорщиков обагрились кровью евнухов.

Услышав предсмертные крики своих стражей у двери, маги схватились за оружие. Лжецарь Бардия, именем которого прикрывался самозванец, маг Гаумата, взял лук, а его брат Патицит — копье. Заговорщики ворвались в комнату. Лук оказался бесполезным в ближнем бою, и Гаумата, бросив его, обратился в бегство. Более храбрый и стойкий Патицит некоторое время защищался при помощи копья и даже ранил двух нападавших. Они упали, обагрив кровью дорогие персидские ковры, белоснежные, как снег на вершинах гор. Оставив трех других заговорщиков сражаться с магом, Дарий и Гобрий бросились преследовать бежавшего Гаумату.

Тот в ужасе метался из одной комнаты в другую, пока не оказался в темном помещении, где за грудой всякой рухляди намеревался укрыться от расправы. Но Гобрий оказался весьма сметливым и проворным. Он нашел это помещение и попытался вытащить Гаумату на свет ясный. Но не тут-то было. У мага, совсем потерявшего разум от страха, прибавилось сил, и они сцепились как два мартовских кота. Тогда Гобрий, чувствуя, что сам не в состоянии справиться с обезумевшим магом, позвал на помощь Дария. Но помочь ему было совсем непросто, потому как в клубке тел, который ворочался на полу, нельзя было различить, где друг, а где враг.

— Пронзи его! — вскричал в отчаянии Гобрий, потому что Гаумата уже начал его одолевать. — Почему медлишь?!

— Не могу! — отвечал Дарий. — Боюсь тебя ранить!

— Это не важно! — кричал Гобрий, продолжая бороться со своей рассвирепевшей жертвой. — Бей, даже если мы оба погибнем!

Совсем потерявший голову Дарий все-таки отважился и пустил в ход меч. Им здорово повезло — клинок сам нашел сердце негодяя…

В этот момент царь закричал… и проснулся. Он поднялся и подошел к окну, все еще во власти видений прошлого, и посмотрел на небо. Полная, а оттого огромная, луна смотрела на него холодно и безразлично. Время от времени набегавшие на луну небольшие прозрачные тучки, подгоняемые ветром, создавали эффект быстрого движения небесного светила. Дарию вдруг показалось, что это сам Тиштрия — бог-предводитель всех созвездий ночного неба, мчится сквозь мрак на своем могучем белом коне. Какую судьбу ему, царю царей, уготовил этот могущественный бог, лук которого — орудие судьбы?

Чувствуя, что уже не заснет, Дарий налил себе чашу охлажденного вина из золотого кувшина, который стоял в серебряной кадке со льдом, привезенным с гор, сел возле окна и задумался. Воспоминания нахлынули на него, как назойливые мухи в летний день…

У Кира Великого, основателя державы Ахеменидов, было два сына — Камбиз от царицы Кассанданы и Бардия. Царь оставил их в Персии, когда отправился походом за Аракс. Дарию, сыну Гистаспа одного из знатных царедворцев Кира, сатрапа Парфии и Гиркании, было тогда девятнадцать лет, и он даже не помышлял о том, что когда-нибудь может стать царем. Гистасп занимал командную должность в царской армии. Он сопровождал Кира в походе и находился вместе с царем в армейском лагере.

Вскоре Кир погиб в бою, и Камбиз взял правление империей в свои руки. Он затеял несколько безрассудных походов, из-за чего и страна, и армия пришли в упадок. Кроме того, он женился на своих сестрах, Атоссе и Аристоне. Камбиз брал в походы и брата Бардию. Тот был младше Камбиза, но превосходил его в физической силе и других достоинствах.

Камбиз относился к брату весьма ревниво. Он не осмелился оставить его править в Персии на время своего отсутствия, опасаясь, что Бардия воспользуется властью для захвата трона. Камбиз решил временное управление государством оставить двум магам, Гаумате и Патициту. Маги занимали в правящей иерархии высокое положение, но не имели наследственных прав на престол. Как полагал Камбиз, это уменьшит опасность узурпации ими власти.

Однажды ночью царю приснилось, что он видит брата сидящим на троне и разросшимся в размерах до такой степени, что его голова касалась неба. На следующий день Камбиз, посчитавший, что сон пророческий и Бардия собирается захватить царский трон, решил разом покончить со всеми тревогами и страхами. Он вызвал воина дворцовой стражи Прексаспа и велел ему убить Бардию, что тот и сделал — застрелил брата царя на охоте.

Между тем Камбиз становился с каждым днем все более деспотичным и жестоким. Однажды он велел по ничтожному поводу закопать живьем двенадцать своих царедворцев. Камбиз предавался своим жестокостям, потому что верил в определенные чары. В Мидии он советовался с оракулом относительно перспектив своей жизни, и тот предсказал, что царь умрет в Экбатане.

Теперь Экбатана стала одной из трех столиц империи наряду с Сузами и Вавилоном. Экбатана располагалась севернее двух других столиц и вдали от опасных регионов. Основные правительственные решения принимались в Вавилоне и Сузах, между тем Экбатана использовалась больше как резиденция царей. Она служила убежищем от опасности, местом уединения царей в случае болезни и старческой немощи. Словом, Сузы считались центром управления, Вавилон — торговым центром, а Экбатана — домашней резиденцией.

Поскольку оракул в ответ на просьбу Камбиза предсказать обстоятельства его смерти сказал, что царю суждено умереть в Экбатане, это означало, как полагал Камбиз, что его ожидает спокойная смерть в собственной постели в положенный час. Считая, что судьба устранила с его жизненного пути все опасности внезапной или насильственной смерти, он предавался порокам и капризам, помня лишь о сути предсказания, но забыв конкретный смысл слов оракула.

В дальнейшем Камбиз, покорив Египет, повернул со своей армией на север, двигаясь вдоль побережья Средиземного моря, пока не достиг Сирии. Частью Сирии была область Галилея. Пересекая Галилею во главе передового отряда армии, Камбиз прибыл в небольшой городок и расположился там лагерем. Городок был столь незначительным, что персидский царь даже не знал его названия. Однако привал в этом месте был отмечен весьма памятным событием. Царь встретил здесь глашатая, который, разъезжая по Сирии, говорил, что он послан из Суз объявить народу, что Бардия, сын Кира, взял в свои руки управление империей и отныне всем ее подданным следует подчиняться повелениям, исходящим только от нового царя!

Глашатая схватили и привели к царю. На вопрос о том, верно ли, что Бардия действительно узурпировал власть и послал его объявить об этом, тот ответил утвердительно. Он сказал, что сам его не видел, поскольку тот не выходил из своего дворца, но ему сообщил о смене власти один из магов, которых Камбиз оставил управлять империей. Именно этот маг и отправил глашатая оповестить о восшествии Бардии на престол. Вызванный на допрос Прекасп заявил, что он исполнил приказание в точности и что у него нет никаких сомнений в заговоре с целью захвата власти теми двумя магами, которых Камбиз оставил временно управлять империей.

Камбиз стал горько упрекать себя за то, что добивался смерти невиновного брата, но его раскаяние вскоре сменилось страшным гневом и стремлением отомстить узурпатору. Когда он в ярости и спешке садился в седло, чтобы немедленно отдать приказания о подготовке похода на Сузы, то случайно на землю упали ножны, обнажив меч, лезвие которого поранило бедро царя. Слуги подхватили Камбиза и отнесли его в шатер. Осмотр раны показал, что она весьма опасна, а состояние сильного возбуждения, раздражение, досада и бессильная ярость, будоражившие разум пациента, не способствовали его выздоровлению. В ужасе перед возможным смертным исходом Камбиз спросил, как называется город, в котором он находится. Ему ответили, что название города Экбатана…

Камбиз умер от заражения крови. А маги продолжили править Персией. Гаумата представлялся Бардией, но на публике не показывался, чтобы его не разоблачили. Это не было чем-то необычным. Члены царской семьи довольно часто уединялись подобным образом, предаваясь утонченным удовольствиям за стенами дворцов, в парках и садах. А правил от его имени брат, Патицит.

Было еще одно обстоятельство, сильно беспокоившее самозванца — он боялся, как бы кто-нибудь не выдал, что у него отрезаны уши. Это было сделано много лет назад по приказу Кира за преступление, совершенное Гауматой. Следы увечья можно было скрыть на людях тюрбаном, шлемом или другим головным убором, но сохранялась опасность, что отсутствие ушей кто-нибудь заметит в приватной обстановке. Поэтому лже-Бардия был крайне осторожен, старался избегать соглядатаев. Он заперся в апартаментах дворца в Сузах, располагавшегося внутри крепости, и воздерживался от приглашений к себе знатных персов.

Среди удовольствий и роскоши, которые Гаумата обнаружил в царских дворцах и воспользовался ими в полной мере, были также жены Камбиза. В те времена восточные цари и царевичи имели много жен, часто занимавших положение рабынь, что особенно отчетливо проявлялось после смерти повелителя, когда они, подобно другому имуществу, переходили в собственность наследника. После того как Гаумата заступил на трон и узнал о смерти Камбиза, он обратил жен бывшего царя в свою собственность. Среди жен была и Атосса — дочь Кира, сестра Камбиза и его жена. Чтобы эти придворные дамы не разоблачили его самозванство, маг держал их в заточении. Нескольким из наиболее понравившихся ему жен он позволял посещать себя поочередно, в то же время препятствуя их общению друг с другом.

Одну из жен звали Файдима. Она была дочерью знатного и влиятельного перса по имени Отан. Подобно другим представителям знати, Отан наблюдал и размышлял над поразительными обстоятельствами, сопровождавшими восшествие Бардии на престол. Отана удивлял его уединенный образ жизни, нежелание вопреки общепринятому для царя поведению общаться со знатью и народом. Он уже начал догадываться, кто истинный правитель Персии. В конечном итоге Отан, будучи человеком энергичным, умным и осторожным, решил выяснить правду.

Сначала он послал к своей дочери Файдиме гонца, чтобы узнать, действительно ли она общается теперь с Бардией, сыном Кира. Файдима ответила отцу, что не знает, поскольку до смерти Камбиза никогда не видела нынешнего царя. Тогда Отан передал через гонца, что у нее остался один способ выяснить правду. Когда в следующий раз Файдима придет к царю на свидание, пусть она ощупает уши господина, когда тот заснет. Если ушей у него не окажется, значит, это маг Гаумата. Файдима так и сделала. Осторожно засунув руку под тюрбан царя, она обнаружила, что его уши обрезаны. Рано утром дочь сообщила об этом отцу.

Отан немедленно рассказал об этом двум своим друзьям, знатным персам, которые тоже подозревали обман. Теперь вопрос заключался в том, что делать дальше. Они решили, что каждый из них должен сообщить о своем открытии одному своему другу, на чьи решимость, благоразумие и верность можно было положиться. Так все и поступили, и число посвященных в тайну увеличилось до шести человек. Как раз в это время в Сузы прибыл Дарий. Он уже был достаточно знатен и известен. Его отец занимал пост губернатора одной из провинций Персии, и Дарий находился при нем. Как только шестеро заговорщиков узнали о прибытии сына губернатора, они ввели его в свой круг, и число участников заговора увеличилось до семи…

Тут Дарий рассмеялся. То, что он потом сотворил, чтобы занять престол, было весьма забавным трюком.

После убийства магов в городе воцарились возбуждение, суматоха и смятение — не было наследника династии Кира, которому полагалось занять пустующий трон. Ведь ни Камбиз, ни Бардия сыновей не оставили. Правда, была дочь Бардии по имени Пармис и две дочери Кира. Однако ни одна из них не заявила претензии на власть. Придворные были ошеломлены произошедшим переворотом. Минуло уже пять дней, но все пребывали в растерянности.

Тогда заговорщики («Семь», как они называли свое товарищество; это же число было и их паролем) собрались вновь — чтобы найти выход из создавшегося положения. Отан выступил за установление республики, считая, что неразумно снова доверить верховную власть одному человеку. Он сказал:

— Когда один человек возносится так высоко над своими соплеменниками, он становится подозрительным, завистливым, нахальным и грубым. Он перестает думать о благополучии и счастье других и заботится только о своей власти и о достижении целей, продиктованных деспотической волей, любыми средствами. При таком правлении самые лучшие и полезные для общества граждане неизбежно становятся жертвами. Как правило, тиран выбирают себе фаворитов из числа самых недостойных мужчин и женщин своего царства, потому что они легче всего поддаются на уговоры удовлетворить его порочные увлечения и преступные намерения.

Вторым выступил на совете Мегабаз.

— Я полностью согласен со всеми обличениями Отаном зол системы угнетения и тирании, в которой живут люди, когда их свободы и жизни находятся под деспотическим контролем индивидуальной человеческой воли. Но не надо бросаться из одной крайности в другую. Недостатков и опасностей в общественном контроле над государственными делами едва ли меньше, чем в условиях деспотизма. Общественные собрания всегда отличались беспорядком, пристрастием и капризами. Их решения принимаются под контролем искусных и изобретательных демагогов. Вряд ли простые люди обладают достаточным благоразумием, чтобы следовать мудрым советам, или энергией и волей, чтобы претворять их в жизнь. Ими всегда управляют страсти, такие, как страх, мщение, экзальтация, ненависть или другие преходящие чувства.

Мегабаз порицал как монархию, так и республику; он выступал за олигархию.

— Сейчас нас уже семеро, — говорил он. — Давайте выберем из ведущих придворных сановников и военачальников небольшую группу деятелей, отличающихся талантами и добродетелями, сформируем компетентный орган, наделенный верховной властью. Такой план избежит недостатков обеих систем. Если кто-либо из представителей властного органа склонится к злоупотреблению властью, другие, число которых будет достаточно велико, поправят его.

Когда Мегабаз закончил речь, свое мнение выразил Дарий. Он сказал:

— Доводы ваши, друзья мои, вполне убедительны. Но вы не совсем объективно оценили обсуждавшиеся системы, поскольку сравнивали хорошее управление одной формы власти с плохим управлением другой. Каждый человек уязвим для злоупотреблений, но все-таки единоличное управление все-таки лучше других. Контроль, осуществляемый единым разумом и волей, отличается большей концентрацией и эффективностью, чем все возможные комбинации в других системах управления. В этом случае выработка планов останется более скрытной и продуманной, а их исполнение — более быстрым и творческим. Там, где власть рассредоточена по многим рукам, всякое энергичное осуществление планов парализуется разладом, враждой и распрями жадных и завистливых соперников. Это соперничество, как правило, ведет к преобладанию кого-то более энергичного и удачливого, чем остальные. Таким образом, и аристократия и демократия ведут в конечном итоге к деспотизму. И наконец, главное: персы привыкли к власти царей, и попытка внедрения новой системы правления может обернуться весьма опасными последствиями, чреватыми ломкой устоявшихся привычек и обычаев людей.

Дискуссия продолжалась долго. В конце концов оказалось, что четверо участников совета из семерых согласились с доводами Дария в поддержку монархии. Таким образом, в решении вопроса возобладало мнение большинства.

Недовольный Отан заявил, что не будет чинить никаких препятствий любым мерам по реализации принятого решения, но себя он не станет считать подданным царской власти, которую установят. Он заявил в резкой форме:

— Я не желаю ни управлять другими, ни подчиняться управлению кого-либо. Если хотите, создавайте империю, назначайте ее правителя любым способом, который сочтете нужным, но он не должен считать меня своим подданным. Лично я, моя семья и мои вассалы должны быть абсолютно свободными от его контроля.

Заговорщики приняли предложение Отана, и он удалился.

Оставшиеся шесть участников совещания продолжили обсуждать меры по восстановлению монархии. Сначала они договорились, что следующим царем будет один из них и на кого бы ни пал выбор, остальные пятеро признают его власть. Но они должны потом пользоваться особыми привилегиями и почетом при дворе, во все времена иметь свободный доступ к царю, а жен царь должен выбирать среди их дочерей. После того как были оговорены эти и некоторые другие вопросы, решение о том, кто из шестерых станет царем, отложили на ближайшее будущее.

План, который они спустя сутки приняли вместе с сопутствующими его выполнению обстоятельствами, представлял собой самое необычное явление из всех странных соглашений древности. Но самое интересное — его подсказал Дарий. Участники совещания договорились, что утром они встретятся верхом на конях в определенном месте за стенами города и что царем станет тот, чей конь заржет первым. Этот смехотворный ритуал должен был состояться на рассвете.

Договорившись, все разъехались по домам. Дарий приказал своему конюху Обасу приготовить ему коня до восхода солнца. Никто не знал, что именно Обас был главным советчиком будущего царя по многим вопросам. Это был очень толковый и хитрый малый. Узнав о затруднениях при выборе царя, Обас, коварно ухмыляясь, сказал: «Вам, мой господин, не следует беспокоиться на сей счет. Вы давно мой царь, а теперь станете и царем всей Персии. Я без особого труда устрою так, что выбор падет именно на вас. Ручаюсь головой». И рассказал о своем замысле.

Способ, придуманный Обасом, заключался в том, что накануне вечером он привел на место предстоящей встречи заговорщиков коня Дария, чтобы тот порезвился в компании с молоденькой кобылицей, приглянувшейся жеребцу. В этот вечер между животными возникла сильная симпатия друг к другу, и место выгула прочно запечатлелось в их памяти. Обас рассчитывал, что когда конь придет сюда утром, то обязательно вспомнит о недавнем свидании с подругой, и заржет, призывая ее. Так и случилось. Как только всадники прискакали на обусловленное место встречи, жеребец Дария заржал первым, и его хозяин был единодушно признан царем…

Дарий решительно встал и отшвырнул опустевшую чашу. Она ударилась о мраморный столик, и в опочивальне раздался малиновый звон. Оракул! Он должен испросить свою судьбу у мидийского оракула! И как раз у того, кто предсказал судьбу Камбизу. Да, именно так!

— Эй, кто там! — громко крикнул царь. — Ко мне!

Распахнулись двери, и в комнату вбежал десяток «бессмертных», а с ними и начальник дворцовой стражи хазарапатиш Артагерс.

— Слушаюсь и повинуюсь повелитель! — Он не пал ниц, как предписывал дворцовый этикет, а всего лишь низко поклонился; это была привилегия тысяцкого.

Что касается его подчиненных, то они вообще голов не склонили, а сразу же стали на страже у окон и двери с оружием наизготовку. Им было не до поклонов. Зов повелителя среди ночи не предвещал ничего хорошего.

— Артагерс! Прикажи от моего имени готовиться к поездке в Мидию. Поедем налегке, со сменными лошадьми. Возьмешь под свое командование тысячу «бессмертных» на самых быстрых конях. Поторопись! Выезжаем без длинных сборов. Из запасов только еда, питье и все, что необходимо для жертвоприношения оракулу. Иди!

— Будет исполнено, повелитель!

Артагерс убежал, ушли и телохранители, и Дарий остался наедине со своими мыслями. В этот момент ему показалось, что на него снизошло удивительное просветление, которого раньше он никогда не испытывал…

Убеленный сединами старик, погруженный в думы, сидит возле естественного водоема, напоминающего большую чашу. Родниковая вода, наполняющая водоем, вытекает прямо из-под горы. Горный воздух почти всегда стылый, но вода довольно теплая; даже в зимние холода она не теряет своих «плавающих друзей» — мелких и крупных рыб. Они считаются священными и их никто не ловит. С одной стороны водоема вырублены в скальном грунте ступеньки, которые позволяют подойти ближе, выпить горсть родниковой воды, совершить омовение и на мгновение замереть возле благословенного места, очищающего душу и мысли.

Немного поодаль возвышается небольшое строение с куполом, вытянутое вверх и квадратное в сечении, со сторонами примерно в шесть локтей. В нем нет ни окон, ни дверей, лишь четыре сквозных арочных проема, высотой в полтора человеческих роста. Четырехарочник построен из дикого камня на меловом растворе; его нижняя часть сделана из каменного щебня, а верхняя, в частности, арки, — из тесаных камней, изготовленных в виде кирпичей. Внутри строение оштукатурено и даже расписано изрядно поблекшими красками; но что нарисовано на стенах и потолке, разобрать трудно — четырехарочник построен в очень давние времена.

«Но где же Вечный огонь?» — в недоумении думал Дарий, поднимаясь по узкой извилистой тропинке к древнейшему святилищу Мидии, оракулу бога времени Зерваны[31]. Ведь в четырехарочнике, распахнутом на четыре стороны света, его не разожжешь. К тому же он стоит на совершенно открытом месте, где постоянный сквозняк, и если там развести огонь, ветер непременно погасит пламя. Не говоря уже о дождях, которые, хоть и редко, но все-таки бывают в этих местах, особенно в осенне-весенний период, и могут с легкостью залить огонь.

Но такого просто не могло быть, зороастрийцы никогда бы не допустили осквернения огня. Почитатели Заратуштры настолько благословенно относятся к нему, что даже во время молитвы закрывают лицо паданом, чтобы своим дыханием не осквернить Вечный огонь, не говоря о том, что он может когда-нибудь потухнуть. Считалось страшным грехом и дурным знаком, если огонь задувал ветер или заливала вода.

За Дарием тащился и Артагерс с «бессмертными», превратившимися в носильщиков — они несли дары оракулу и жертвенных баранов. Уже немолодой хазарапатиш, тяжело дыша и обливаясь потом, мысленно проклинал тот несчастливый день и час, когда он согласился стать начальником стражи царя царей. Должность, конечно, почетная, да и сам Мегабаз к нему благоволит, но как же хочется спать, особенно под утро! А тут еще неуемный нрав Дария, который ни свет ни заря потащился в такую даль. Они как сумасшедшие примчались в древнюю мидийскую столицу Экбатану, а затем, миновав все храмы (Артагерс очень надеялся, что в одном из них Дарий и совершит жертвоприношение), и даже не отдохнув, свернули на горную дорогу, которая уж точно была не мед.

Едва царь приблизился к водоему, старец маг встал и низко, но с достоинством, поклонился Дарию. Он был в белых одеждах, а в руках держал связку палочек из тамариска; это был знак того, что он готов к жертвоприношению.

— Я давно тебя дожидаюсь, царь царей, — сказал он низким, немного глуховатым голосом. — Хорошо бы ты приехал на рассвете… Но к сожалению, дороги в наших краях чересчур скверные. Соверши омовение, и мы поговорим.

Немного удивленный — откуда маг узнал, что именно сегодня он придет к оракулу, — Дарий умылся, испил воды из источника и сурово посмотрел на мага. Тот спокойно выдержал царственный взгляд и молвил:

— Прости, у меня нет даже плохонького дифра, так что присаживайся рядом. А твои воины пусть отдохнут вон там. — Маг указал на зеленую лужайку внизу, шагах в тридцати ниже по спуску, через которую весело бежал тонкий ручеек, вытекающий из водоема.

Дарий сел, но никаких неудобств при этом не испытал — предусмотрительный Артагерс бросил на камни шкуру горного барса.

— Я так понимаю, царь, ты пришел к оракулу не просто попытать свою судьбу… — Маг, сидевший на камне напротив Дария, казалось, вонзил свои глаза прямо в душу повелителя персов.

— Ну а если понимаешь, так почему спрашиваешь? — несколько резковато ответил Дарий.

— Я не спрашиваю. Я просто отвечаю своим мыслям.

— И что они тебе подсказывают?

— Вряд ли ты хочешь жить вечно. Об этом мечтают только глупцы. А ты, царь, умен и бесстрашен. Но ты весь в сомнениях и колебаниях, что, в общем-то, понятно — умный повелитель не может пребывать в невозмутимом спокойствии и бездеятельности. Зервана, стоящий выше добра и зла, породил царя света Хормазда и Ахримана. Божество зла Ахриман — плод сомнений Зерваны. Но он еще и любимый его сын, созданный на погибель миру — для того, чтобы испытывать человечество…

— Прости, маг, — перебил Дарий старца, — но мне такие высоты философской мысли непостижимы. Я не понимаю, о чем идет речь.

— О двойственности человеческой натуры, — объяснил старец. — Ты хочешь не просто править своей великой империей, а получить ярлык на это правление от высших сил.

Дарий был поражен. Маг словно покопался в его голове! Как такое могло случиться?! Не проще ли, вместо пророчеств оракула, сбросить старца со скалы? Глаза царя остро блеснули — он вспомнил, что произошло после того, как заговорщики убили Гаумату и Патицита. Когда народ узнал, как его обманули, то первым делом принялся добивать остальных магов, которых считали сторонниками лжецаря. Уцелели очень немногие, в отдаленных провинциях. И когда Дарий сел на трон, маги уже больше не имели на повелителя персов такого влияния, как прежде.

— Моя смерть ничего не решит, — устало улыбнулся маг, заметив опасные искорки в глазах царя. — Наша судьба покоится на коленях богов, а Зервана стоит над ними. Изменить ничего нельзя. Подправить — да, можно. Ибо дорога к цели не прямая, у нее много ответвлений.

Царь немного подумал и нехотя ответил:

— Ты прав, маг. Мне не нравятся слухи, которые бродят по стране. Самое невинное прозвище, которое мне присвоили, это Торгаш. И все потому, что я лишь упорядочил систему сбора налогов. Я догадываюсь, — даже знаю наверняка, — кто распускает мерзкие сплетни, но нельзя всех убить, потому что потом некем будет править.

«Государство мое процветает и сильно, как никогда, — думал Дарий. — Персы живут в довольстве и богатстве. Многие народы пали ниц перед моим знаменем, с корнем вырвана смута, построена новая столица. Но почему я должен постоянно доказывать всем, что достоин быть царем?! Ведь тот же Кир Великий не имел ничего общего с мидийской династией. Родом он был мард, его отец Атрадат разбойничал, а мать Аргоста пасла овец. Хорош царь! Где только он нашел подтверждение своего царского достоинства? Видимо, у евнуха Артембара, у которого работал подметальщиком и который якобы оставил ему свое состояние. Как же — оставил! Наверное, Кир воспользовался опытом отца своего, разбойника Атрабата, и бедному евнуху ничего другого не оставалось, как оформить на него дарственную. А затем влез в доверие к царю Астиагу, потом пленил его, отобрал трон и стал Киром Великим. И никто не сомневается в его божественном происхождении. Никто!»

— Ты пришел за знанием, как подтвердить свою царскую Хварну[32], — сказал маг, глядя прямо в глаза Дарию.

— Ты опять угадал, старик. Я верю в свою судьбу, не боюсь смерти, но мне хочется, чтобы построенное моими предшественниками и мною государство продолжило существовать и процветать в веках.

— Это слова истинного мудреца, великий царь… — Маг склонил голову в легком уважительном поклоне. — Но не будем больше философствовать, приступим к делу. Иди за мной…

Царь позвал Артагерса, чтобы тот привел жертвенное животное и принес прочие дары земли великому Зервану, и послушно потопал вслед магу, который на поверку оказался не таким уж и дряхлым старцем — он ступал по камням легко и быстро. Оказалось, что за скальным выступом есть вход в пещеру. Он был не очень широким, и крепко сбитому Дарию пришлось согнуться и протискиваться в пещеру бочком, но когда он оказался внутри, то невольно ахнул (правда, тихо, чтобы не уронить свое царское достоинство).

Пещера была громадной. Ее свод терялся в темноте, а остальное пространство освещали четыре священных огня, размещенных в виде креста. В центре этой крестообразной фигуры высилась чаша, сработанная искусными мастерами из цельного куска нефрита дымчато-зеленого цвета. По ее бокам резчики изобразили какие-то фигуры, но что они собой представляли, царь не понял. Чаша была заполнена до половины какой-то маслянистой жидкостью и, казалось, светилась изнутри.

Дарий посмотрел на стену пещеры позади священных огней, и почувствовал, как сильно забилось сердце. Там был изображен тот, к которому он пришел попытать свою судьбу. Рельефное изображение Зерваны вырубили прямо в скале, и явно в очень далекие времена. Его изрядно закопченный облик был лишь намечен грубым резцом; звериное лицо было плоским, невыразительным, хорошо просматривались только львиная грива, крылья и жезл. По обе стороны повелителя судьбы древний каменотес вырубил трех юношей, трех мужчин и трех старцев. Три возраста — молодость, зрелость и старость — соответствовали будущему, настоящему и прошлому времени, трем стадиям любого процесса: причине, становлению и следствию.

Маг сноровисто полоснул жертвенного барана ножом по горлу, и темно-красная струя хлынула в бронзовый сосуд. Когда он наполнился, старик брызнул несколько капель крови в каждый из четырех огней, а также в нефритовую чашу. После пришел черед и другим дарам богу Зерване: в пламя поочередно были брошены зерна пшеницы и ячменя, кусочки меда в сотах, вяленый овечий сыр и пролито немного молока молодой кобылицы. Огонь недовольно зашипел, на какое-то мгновение притух, но затем взметнулся вверх с новой силой.

Царь перевел дух — жертва принята! Магу не понадобились дополнительные усилия, чтобы поддержать огонь после жертвоприношения. Дарий смотрел на голубоватое пламя и дивился — в очагах не было дров! Там горели камни. Это было настоящее чудо. Что это за камни, царь спросить не решился. Впрочем, он и не надеялся на честный ответ — у магов, как и царей, были свои тайны, и они имели право хранить их с большим тщанием. А уж тайны оракула — тем более.

Маг бросил многозначительный взгляд на Артагерса, который неприкаянно торчал у входа в пещеру, царь понял, и жестом выпроводил хазарапатиша вон. Теперь в пещере остались только они одни. Но не успел Дарий и глазом мигнуть, как возле чаши, словно из каменного пола, выросла прорицательница. Царь не очень верил в разные чудеса, и сразу понял, что в пещере есть боковые ответвления, где и таилось женоподобное существо, представшее перед Дарием.

У прорицательницы имелась высокая женская грудь, но ее нарумяненное лицо покрывала растительность, а небольшая жидкая борода была тщательно завита. Одежда служительницы Зерваны тоже была женской — пестрой, яркой, но широкий кожаный пояс, который она носила, был воинским, с приклепанными бронзовыми пластинами. Правда, вместо оружия на поясе висели разные магические побрякушки, в том числе и небольшие косточки каких-то животных. В общем, вид прорицательницы (или прорицателя?) впечатлял.

— Я знаю, о чем ты хочешь спросить, царь царей, — высоким голосом сказала прорицательница. — Но удостоит ли тебя ответом всемилостивейший Зервана, про то мне знать не дано. Пока не дано. Для тебя, великий царь, избранник судьбы, я постараюсь…

Все дальнейшее происходило словно в каком-то тумане. Маг сыпнул в чашу жменю порошка с едким запахом, а затем начал бросать туда семена конопли (уж их-то царь хорошо знал). В какой-то момент жидкость в чаше загорелась (как у мага получилось ее поджечь, Дарий так и не понял), и запах конопли, заполнив всю пещеру, начал кружить голову.

Но если царь и маг стояли на расстоянии в три-четыре шага от чаши, то прорицательница находилась рядом. Она склонилась над чашей и жадно вдыхала едкий дым. Дарию еще не приходилось пользоваться услугами оракула, поэтому ему все было в диковинку.

— Вижу! — вдруг вскричала предсказательница. — О, великий! А-а-а!!!

Ее дикий вопль, казалось, потряс пещеру до основания. У Дария душа ушла в пятки. Предсказательница вдруг начала бесноваться, на ее полных накрашенных губах появилась пена, как у загнанной лошади, и слова, которые она выкрикивала, были малопонятны (а то и вообще непонятны; набор звуков). Единственное, что царь услышал довольно явственно, так это Йима и Альбордж. Он вопросительно посмотрел на мага, но тот лишь предостерегающе прижал палец к губам — молчи!

Постепенно дикие бессвязные крики предсказательницы перешли в бормотание, глаза, которые она подкатила под лоб, приобрели осмысленное выражение, и она вдруг ясно и отчетливо, но с запинками, словно ей было тяжело говорить, сказала:

— Иди… и найди дар Хормузда… что оставил… Йима Сияющий на Царь-горе… Альбордж. Это будет… то, что ты… ищешь.

После этих слов предсказательница потеряла сознание. Маг с поразительной для его возраста прытью бросился вперед, подхватил ее безвольное тело и уложил на лежанку — покрытый грубошерстным полосатым ковриком каменный выступ под стеной пещеры. Затем он схватил миниатюрный серебряный кувшинчик и влил в рот бесполой предсказательнице несколько капель то ли вина, то ли какого-то снадобья. После этих манипуляций ее дыхание выровнялось, и она, как показалось Дарию, уснула.

— Уходим отсюда, царь, — сказал маг. — Уходим!

— И это… все?

— Это даже больше, чем все, — сказал маг, когда они оказались возле водоема. — Боги к тебе благосклонны, царь. Присаживайся, и я растолкую тебе слова служительницы Зервана.

Дарий присел все на ту же шкуру барса, а маг расположился напротив него — без обычного стариковского кряхтения и скрипа в костях, будто и не носил на плечах тяжелый груз прожитых лет.

Какое-то время старец молчал, сосредоточенно рассматривая рыбок, хорошо заметных в прозрачной воде. А Дарий в полном недоумении размышлял над словами прорицательницы: какое отношение имеет его дело к Йиме?

Маг не задержался с ответом.

— Царь Йима Сияющий правил благословенной землей Арийана Вэджа много лет. Но однажды к нему явился Хормузд и сказал: «Первой из двух счастливых земель и стран, которые я создал, была Арийана Вэджа. Но вслед за этим Ангро-Майнью, носитель смерти, создал в противовес ей могучую змею и снег. Скоро в твоем мире наступит роковая зима, несущая с собой неистовый разрушительный мороз. Губительная зима, когда выпадает огромное количество снега. И погибнут все три вида животных: те, что живут в диких лесах, те, что живут на вершинах гор, и те, что живут в глубине долин под защитой хлевов. А посему построй себе вар — подземное убежище — размером с пастбище. И приведи туда представителей всякого рода зверей, великих и малых, и скота, и людей, и собак, и птиц, и огонь пылающий. Сделай так, чтобы там текла вода. По берегу водоема на деревья посади птиц среди вечнозеленой листвы. Посади там образцы всех растений, самых красивых и благоухающих, и плоды самые сочные. И все эти предметы и существа уцелеют, пока они находятся в варе. Но не вздумай поместить сюда существ уродливых, бессильных, безумных, безнравственных, лживых, злых, ревнивых, а равно людей с неровными зубами и прокаженных…»

— Мне это известно, маг, — раздраженно сказал царь. — С детских лет.

— Несомненно, — утвердительно закивал старец. — Но есть кое-что, о чем юный отрок, пусть и будущий царь, не задумывался. Йима сделал все так, как советовал Хормузд. Но потом, после длинной зимы, пришел всемирный потоп. И почему-то никто не задался мыслью: а где же Йима построил вар? В какой местности? Ведь у нас здесь в основном равнинные места, а горы не очень высокие.

— А как насчет упомянутой прорицательницей горы Альбордж?

— Вот в этом и заключается весь смысл ее предсказания! Есть две горы Альбордж — в твоих владениях, царь, и в горах Каф[33]. Как раз там гора — очень высокая гора! — с таким названием существует издревле, со времен сотворения мира. Разные народы называют ее по-разному: Огненная Гора, Белоснежная Гора, Гора Берс, Гора Кингу, Гора Бога. И именно там Йима Сияющий построил свой вар, а затем оставил один из двух священных предметов, которые дал ему Хормузд, тем самым подтвердив его царственную власть — плеть, украшенную золотом, и золотой рог.

— Ты хочешь сказать?..

— Да! Иди, великий царь, к Горе Бога и найди там царскую Хварну!

Дарий вдруг почувствовал необыкновенное воодушевление. Оракул никогда не ошибается! Тут он вспомнил судьбу Камбиза. Да, все верно! Нужно идти к горе Альбордж. Собрать сильную армию — на это придется потратить не меньше года — и в поход. Царь, конечно, знал, что на северном берегу Ахшайны есть племена заморских саев, но что могут дикие варвары противопоставить его огромному войску? Горы Каф не так уж и далеко, и он за пару месяцев управится.

С этими бодрящими душу и тело мыслями Дарий и покинул оракула Зервана. Богатые дары повелителю судьбы — слитки серебра, драгоценная посуда, меха и ковры — «бессмертные» сложили горкой возле водоема; там же лежали мешки с зерном и кругами вяленого сыра, а также стояла кадушка с медом. Не забыл царь и про вино. А в загородке тоскливо мыкались остальные два жертвенных барана, боязливо принюхиваясь к запаху крови третьего — его уже вытащили из пещеры и положили на камни возле разделочной доски.

— Царь очень щедр, — заметила прорицательница, жадным взглядом окинув дары.

— Да, бараны нам весьма кстати, — рассеянно ответил маг, снимая шкуру с жертвенного животного. — Мы давно не ели мяса. Народ начал забывать Зервана, а цари не каждый день приезжают сюда, чтобы узнать пророчества и пожертвовать на оракула.

— Зачем ты отправил Дария к горам Каф?

— Но ты ведь сама напророчествовала гору Альбордж… — Маг хитро улыбнулся.

— Не знаю… вырвалось как-то само собой. — И тут же прорицательница поправилась: — Так сказал Зервана. Я всего лишь передала его слова. Но мне и в голову не могло прийти, что есть еще одна гора Альбордж.

— Да, есть. А почему я отправил Дария к горам Каф… Дарий мечтает о большой славе. Но по происхождению он из параллельной ветви Ахеменидов — внук Ариарамна, брата царя Кира Великого. Но род Кира через брак с домом Киаксара приобрел значительное количество мидийской крови, а потомки Ариарамна остались чистокровными персами. Вот Дарию и захотелось, чтобы боги подтвердили его царскую сущность. Так почему бы не помочь ему в этом благородном деле? Великий Кир и Камбиз завоевали много народов и племен. Дарий присовокупил к их завоеваниям еще несколько стран и стал править половиной мира. Из просвещенных государств осталась лишь одна Эллада, но она крепкий орешек, и Дарий пока не готов его раскусить. Поэтому пусть до поры до времени оттачивает свое воинское искусство на варварах. Это полезно во всех отношениях.

— Ты хочешь сказать, что на горе Альбордж нет царской Хварны? Что ты солгал царю?

— Не смотри на меня с упреком. В моих словах не было ни капли лжи. Я рассказал ему лишь то, о чем повествуют древние предания. Йима действительно построил свой вар в горах Каф, и там же он оставил священные предметы Хормузда. Один или оба — про то история умалчивает. Если уж царю так приспичило заполучить царскую Хварну, то пусть найдет ее. Путь ему указан.

— А если не найдет? Что тогда будет с твоей головой?

— Мне ли об этом печалиться? Никто не вечен. Нам ли это не знать… — Тут старец хитро улыбнулся. — Думаю, что этот поход принесет Дарию столько разных хлопот, что ему будет не до какого-то никчемного мага. Он думает, что сможет завоевать весь мир, ему мало половины. Это заблуждение. Боги предпочитают равновесие. И когда оно нарушается, то нарушитель жестоко наказывается. Я ведь не зря ему начал говорить о том, что Зерван породил царя света Хормузда и царя тьмы Ахримана. Тем самым великий бог уравновесил человеческие страсти, которыми управляется земной мир. Но Дарий меня не понял. Да и не мог понять — каждому свое…

Прорицательница сокрушенно покачала головой, чисто мужским жестом огладила бороду и принялась помогать старику. Над скалами постепенно поднимался опушенный косматыми седыми тучами алый солнечный диск, предвещавший непогоду и сильный ветер.

Глава 3

Финикийский купец

Спустя три недели после начала осеннего Торжища Борисфенитов в гавань Ольвии вошли два больших грузовых судна в сопровождении диеры — двухпалубного боевого корабля. Сбежавшийся на причал народ рассматривал их со сдержанным гулом — грузовые посудины мало походили на суда эллинов и напоминали своими обводами круглую ореховую скорлупу.

Боевая диера была длиннее, уже и выше грузовых суден. Гребцы располагались на двух палубах для большей скорости, а над ними возвышалась узкая площадка, защищенная щитами, с которой воины во время битвы обстреливали врага из луков и забрасывали дротиками. Но главным оружием был грозный таран, обитый медью и поднятый над водой. На диере находились воины охраны каравана, не менее полусотни человек. Судя по их количеству, груз на судах был очень ценен.

Вскоре все разъяснилось — в Ольвию прибыл богатый финикийский купец. Обычно финикийцы торговали медью, серебром, оловом, слоновой костью, но главным их товаром была краска — тирский пурпур, ценившийся на вес золота, а также ювелирные и стеклянные изделия, в том числе зеркала. Прибытие купца из Ханаана (так финикийцы называли свою страну) вызвало гордость не только у горожан, но и у магистрата, — финикийские купцы всегда были желанными гостями в портах Эллады, а уж про различные города-полисы, созданные метрополией на берега Понта Эвксинского, и говорить не приходилось.

Купец оказался весьма представительным мужчиной — рослым, бородатым, с обветренным лицом, загорелым до черноты. Его одежда была смесью платья финикийского и персидского кроя. Нужно сказать, что своим восточным одеянием финикиец произвел сильное впечатление на ольвиополитов.

Оставив таможенные формальности на попечение помощника, мрачного здоровяка, очень похожего на пирата, купец попросил агоранома указать путь к дому, где проживал весьма уважаемый гражданин Ольвии землевладелец Алким, сын Ификла. Видимо, купец уже вел с ним какие-то дела. Агораном быстро нашел провожатого, и купец важно пошагал по направлению к агоре. Его охраняли два матроса такой же свирепой наружности, как и помощник купца. Оружия у них, ясное дело, не было, но увесистые дубинки в руках и большие ножи у пояса весьма убедительно подсказывали праздношатающимся портовым бездельникам, способным и кошелек срезать у зазевавшегося гостя или ольвиополита, и бока кому-нибудь намять, если доведется, что с финикийцами шутки плохи.

Финикиец шел и дивился. Чем ближе он подходил к агоре, тем больше встречалось ему каменных домов, построенный по типу греческих — внутренний двор с колоннами, украшенный мраморными статуями львов и грифов, а вокруг двора располагались жилые и хозяйственные помещения и пристройки.

Через агору проходила главная и самая широкая улица — от северных ворот к югу; параллельно и под прямым углом к ней шли другие улицы. С агоры особенно хорошо была видна нижняя часть города, примыкающая к берегу реки, и финикиец даже остановился на некоторое время, чтобы полюбоваться великолепным видом. Несмотря на суровый вид, ему, похоже, не была чужда способность восхищаться красотой окружающего мира.

Дом Алкима находился неподалеку от агоры. Он оказался большим и красивым, крытый дорогой красной черепицей. Видно было, что дела у богатого землевладельца Алкима шли хорошо. Получив пригоршню ольвийских «дельфинчиков», проводник с благодарностью удалился, а финикиец взял в руки деревянный молоток и громко постучал. Спустя какое-то время двери отворились, и на пороге встал разбитной малый, который нимало не смутился при виде внушительной комплекции и богатой одежды незваного гостя.

— Мое почтение, господин хороший! — сказал он весело. — Ты не ошибся дверью? Хозяин никого не ждет.

— Придержи свой глупый язык, раб! — надменно бросил финикиец. — Доложи своему хозяину, что его хочет видеть купец из Сидона[34] ханаанин Итобаал.

Купец довольно сносно изъяснялся на языке койне, но все равно чужеземный акцент был ясно различим. На койне говорило в основном простонародное население греческих городов-полисов. Этот язык был с варварскими примесями, но динамичный и выразительный, лишенный витиеватости эллинской речи.

— Не могу, почтеннейший, — изобразил глубокое сожаление на своем улыбчивом молодом лице дерзкий привратник. — Никак не могу.

— Почему?! — громыхнул купец.

— Хозяин почивает. Он приказал разбудить его только в том случае, если к нему явится сам Дионис со своей свитой и амфорой доброго вина. На Диониса ты не похож, да и даров я почему-то не вижу, так что придется обождать. Рекомендую отдохнуть в священной роще. Это вон там, — ткнул он пальцем куда-то в сторону. — Очень приятное место. Заодно и жертву принесешь Аполлону Дельфинию, покровителю мореплавателей. Это делают все гости Ольвии.

— Наглец! Ты смеешь меня учить?! Займитесь им! — приказал финикиец своим слугам.

Похоже, матросы, сопровождавшие Мардунни, были большие любители почесать кулаки. Они напали на привратника без предупреждения, сразу с двух сторон, благо юноша вышел на улицу.

— Э-э, мы так не договаривались! — вскричал привратник Алкима и молниеносно влепил одному из финикийцев такую увесистую затрещину, что тот упал на землю как подкошенный.

Что касается второго, тот в диком изумлении лишь хлопал ресницами, глядя на свои пустые руки. Только что он в них держал дубинку, а теперь она куда-то испарилась. Впрочем, дубинка улетела недалеко; многозначительно ухмыляясь, страж ворот Алкима демонстративно примерялся, как лучше врезать матросу по башке — сверху или сбоку по челюсти.

— Что за шум?! — вдруг послышался хрипловатый голос, и сам Алким показал народу свой пресветлый лик. — Кто мешает мне отдыхать?

На самом деле лик богатого землевладельца был вовсе не пресветлым, а помятым, как старая тряпка после стирки. Вчера он имел честь принимать у себя вождя небольшого скифского племени, которое вело оседлый образ жизни и занималось сельским хозяйство и с которым Алким договаривался о покупке тысячи медимнов[35] зерна. А разве может быть договор крепким и нерушимым, если его не утвердит сам Дионис?[36]

Увы, Алким немного не рассчитал своих сил, к тому же проклятый варвар пил неразбавленное вино как воду, да все подливал ольвиополиту в его чашу, а отказываться никак нельзя было, чтобы не обидеть торгового партнера.

Увидев финикийца, Алким уставился на него как на привидение. Если до этого хмель еще бродил по жилам землевладельца, то при взгляде на строгое, надменное лицо купца он мгновенно испарился.

— Итобаал?! — удивленно и одновременно испуганно воскликнул Алким. — Глазам своим не верю! Ты ли это? В наших краях…

— Здравствуй, Алким, — пробасил ханаанин, возмущенный до глубины души. — Ты плохо встречаешь старого приятеля. Примерно накажи этого раба, — кивком головы он указал на привратника, стоявшего с невинным видом неподалеку, — который осмелился мне дерзить.

— Наказать? — Алким смешался. — Обязательно накажу… после. Только это не раб, а свободный человек.

— Все равно он наглец, каких свет не видывал, — упрямился финикиец. — Оскорбить гостя — значит оскорбить хозяина.

Аким согласно закивал и, чтобы как-то разрядить обстановку, поторопился пригласить финикийца в дом. Бросив уничтожающий взгляд на парня, Итобаал последовал за Алкимом, но когда вслед за ним направились и телохранители финикийца, привратник заступил им дорогу и сказал:

— Брысь! Псы должны охранять, а не кости обгладывать во время пиршества. Ждите своего хозяина здесь. — С этими словами он захлопнул дверь перед самым носом опешивших матросов и отправился по своим делам.

А их у него накопилось много. Это был тот самый искусный наездник, который сумел укротить мидийского жеребца на Торжище Борисфенитов. Его звали Ивор. Имя было совершенно не характерно для миксэллина, а тем более — ольвиополита, но Алким на такую мелочь не обратил должного внимания. Главным для землевладельца было то, что едва Ивор появился в его хозяйстве, как тут же все дела пошли на лад. Парень сумел найти язык со всеми — с поваром, слугами, рабами, а нерадивого конюха, место которого он занял и который хотел учинить над ним расправу, пригласив для этого своих дружков, Ивор едва не отправил к праотцам.

После этого авторитет Ивора стал непререкаем. Но он им практически не пользовался. Работал, как все, даже больше, конюшню содержал в чистоте, хотя ради этого ему пришлось здорово потрудиться, — неубранного навозу накопились горы, — лошади хозяина были вовремя накормлены, их гривы расчесаны, а бока холеные. Кроме того, Ивор никогда не отказывался подменить кого-нибудь из слуг, если возникала такая надобность. Как раз в тот день, когда в гости к Алкиму пожаловал Итобаал, Ивор выступал в роли привратника.

В общем, Алким не мог нарадоваться столь ценным приобретением. Парень работал за троих, а получал плату совсем мизерную, — землевладелец был жаден и прижимист до неприличия — поэтому просьбу финикийца примерно наказать нахала Алким пропустил мимо ушей.

Итобаал и Алким расположились в парадном зале, украшенном фресками и мозаикой. Финикиец осматривался с невольным удивлением. Он никак не ожидал увидеть в этих варварских краях такой комфорт и такую роскошь. Низенький мраморный столик был уставлен разнообразными яствами в посуде, расписанной искусными мастерами Эллады и покрытой черным и красным лаком. А чеканные серебряные блюда, кубки и дорогой кувшин для вина — стеклянная ойнохойя — дополняли картину.

В красном углу высилась большая статуя Кибелы — Матери богов, весьма почитаемой в Ольвии. Облик ее был обычным — Кибела сидела в кресле с высокой спинкой с львенком на коленях, с тимпаном и чашей в руках. Однако манера исполнения несколько отличалась от греческих изображений. Матерь богов была сработана из мрамора, что уже необычно, притом явно местным мастером. Талантливым мастером — прожженный торговец Итобаал неплохо разбирался в художественных ценностях.

— Однако, — одобрительно сказал ханаанин, приняв из рук Алкима позолоченный ритон[37]; это был знак высочайшего почтения к гостю. — И вино у тебя превосходное! — добавил он, с удовольствием отхлебнув несколько глотков. — Хиосское?

— Не угадал… — Алким снисходительно улыбнулся. — Конечно, вина острова Хиос считаются лучшими в Элладе. И они у меня есть. Но ты пьешь критское. Оно древнее нашей истории. Лучшего вина, чем это, я, к примеру, еще не пробовал.

— Действительно, вино просто потрясающее на вкус! — Итобаал посмаковал и в восхищении закатил большие, выпуклые глаза под лоб. — Извини, устал с дороги, все чувства притупились, — пожаловался он Алкиму. — В Ахшайне, как оказалось, пиратов больше, чем в Западном море[38]. Два раза пришлось с ними сражаться.

— Ты прав, — болезненно скривившись, словно ему наступили на больную мозоль, ответил Алким. — Я имел неосторожность ссудить деньгами одного местного купца, пообещавшего мне солидную прибыль, но пираты имели на сей счет иное мнение… Где теперь этот купец, провалиться ему в Тартар[39], и где моя прибыль?! Одни убытки…

— Судя по обстановке, — финикиец широким жестом обвел парадный зал, — ты совсем не бедствуешь…

— Это видимость, Итобаал, одна видимость, — горестно вздыхал земледелец, пряча глаза от испытующего взгляда гостя. — Год назад случился неурожай, так я чуть по миру с протянутой рукой не пошел. А в этом году едва свел концы с концами.

Итобаал с сочувствием закивал, а затем осторожно молвил:

— У тебя, Алким, появилась хорошая возможность поправить свои дела…

— Ах, как бы это было здорово! — оживился Алким. — Уж не хочешь ли ты предложить мне для перепродажи свои товары… м-мм… по сходной цене? В знак нашей старой дружбы.

— Не исключено, что и товары тоже. — Выражение смуглого лицо финикийца стало хищным, отталкивающим. — Нам нужно поговорить без лишних ушей. — Он выразительно посмотрел на весьма симпатичную рабыню, которая обслуживала господ.

Она бросала томные взгляды на купца и вела себя не как служанка, а как гетера. Скорее всего, так оно и было — Алким припас для дорогого гостя очень полезную и приятную во всех отношениях забаву, благо ханаанин был мужчиной в расцвете сил, и его чресла за долгую дорогу соскучились по женской ласке.

— Поговорим на истахра, — перешел на персидский язык Алким. — Кроме меня, в доме его никто не знает.

— Еще не забыл?.. — многозначительно подмигивая, спросил финикиец; он тоже заговорил на истахра — диалекте Фарсы, одной из провинций Персии.

На истахра разговаривал простой народ. Официальным языком Ахеменидской державы был арамейский, который применялся для общения между государственными канцеляриями всего государства. На нем изъяснялись и придворные.

— Как можно! — На лице Алкима появилось мечтательное выражение. — Царь Камбиз был так милостив ко мне….

— Благодаря Камбизу ты смог высоко подняться и стать уважаемым человеком в Ольвии, — подхватил Итобаал. — Не правда ли?

— М-мм… да, в какой-то мере, — не очень охотно признался Алким.

— Я должен тебе сказать, что новый царь Персии не менее щедр, чем Камбиз. Те, кто ему верно служат, не остаются внакладе.

— Ты о чем? — остро посмотрел на ханаанина Алким.

Он вдруг почувствовал сильное волнение. Ольвиополит хорошо помнил тот день и час, когда он познакомился с Итобаалом. Тогда он еще жил в Милете, одном из самых богатых и могущественных ионийских городов-полисов. Удачное расположение Милета позволило городу получать хорошую прибыль от торговли. Его торговые суда плавали по всем известным тогда морям. В гавань Милета нередко заходили и корабли Ханаана — Финикии. Тогда еще совсем молодой, Алким лишь с завистью вздыхал, глядя, как на пристанях разгружают товары из дальних стран. Он мечтал стать богатым купцом, чтобы насладиться роскошью.

Его семья была знатной, но небогатой. Отец Алкима состоял в коллегии девяти проэдров — председателей общественного совета города, а однажды его избрали даже эпистатом — главой совета. Но все эти должности не приносили семье желанного обогащения, тем более, что у Алкима было еще четыре брата и две сестры. Так что на помощь почтенного отца рассчитывать ему особо не приходилось.

И тут появился, как змей-искуситель, Итобаал. Он не требовал многого; ему нужен был лишь верный человек в Ольвии. Вернее, даже не ему, а самому царю Камбизу. Видимо, повелитель персов имел какие-то виды на заморские колонии греков. Алким посетил все три столицы Персии и даже удостоился высочайшего приема во дворце царя, а когда корабль вез его на новое место жительства, в Ольвию, кошелек будущего землевладельца приятно отягощали золотые кизикины, подарок царя Камбиза. Денег вполне хватило на покупку большого участка земли в ольвийской хоре, хозяйского инвентаря, волов, и даже осталась малая толика на постройку дома.

Прошли годы, и Алким начал забывать, кого должен благодарить за свое благополучие. Итобаал, который долгие десять лет не подавал о себе ни единой весточки, свалился как снег на голову. Его появление сначала испугало Алкима, но затем, по здравому размышлению, богатый землевладелец решил, что никаких противоправных деяний он не совершал, тем более — против Ольвии, и успокоился. А что касается щедрот бывшего повелителя персов, так ведь у царей свои причуды; кого казнят непонятно за что, а кого милуют и награждают — тоже неизвестно за какие заслуги, повинуясь капризу.

— У тебя есть верные люди, которые хорошо знают степи саев? — спросил Итобаал.

— Если будет нужно, найдем. А зачем?

— То, что я сейчас скажу, должно остаться между нами. Ты сейчас услышишь большую тайну и сразу же забудешь ее. Иначе за твою голову я не дам и ольвийского «дельфинчика». Поклянись своими богами, что тайну сохранишь.

— Но тайны бывают разные…

— Эта пойдет тебе только на пользу. Ты получишь за свои услуги достойное вознаграждение. Клянись! — В голосе купца прозвучал металл.

Алким поклялся. Намек на вознаграждение оказался чересчур веским доводом. Тем более, он хорошо знал, что в денежных делах на Итобаала можно положиться.

— В следующем году, — сказал финикиец, понизив голос, словно его могли подслушать, — царь Дарий придет в степи саев с огромным войском. Это затронет и греческие колонии. Сопротивляться ему бесполезно, это и так понятно. Когда идет потоп, лучше держаться на гребне волны, нежели лежать, погребенным под илом. У тебя есть шанс оказаться полезным войску повелителя персов, а в его благодарности ты можешь не сомневаться. Он, кстати, не менее щедр, чем Камбиз.

— Это опасно… — почти шепотом ответил изрядно напуганный Алким. — Если уличат в пособничестве персам, мне не сносить головы. И первыми ее потребуют скифы. Они хоть и варвары, но в вопросах чести очень щепетильны. Наконец, кто даст гарантию, что меня не изрубит на куски первый попавшийся воин армии персов? Ведь на мне не написано, кто я и что. А я совершенно не сомневаюсь, что скифы окажут персам сильное сопротивление, и в этом им будут помогать и ольвиополиты. Нет-нет, я не могу!

— У тебя будет фирман самого Дария, — сказал Итобаал, доставая из сумки, висевший у пояса, табличку из обожженной глины. — На нем его личная печать — орел. Любой перс, которому ты ткнешь под нос эту охранную грамоту, склонится перед тобой в земном поклоне и сделает все, что прикажешь. Такие же фирманы получат и проводники.

Алким все еще колебался. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, какая опасность грозит жителям Ольвии в случае похода Дария на скифов. Персы их точно не пощадят. А значит, все добро, нажитое за десять лет, пойдет прахом. Оставалось лишь погрузиться на корабль и срочно отплыть в Милет. Но кто его там ждет? Кому он нужен? Без денег, без достойного положения в обществе он изгой.

Словно проникнув в мысли ольвиополита, Итобаал коварно ухмыльнулся, снова полез в сумку, достал оттуда увесистые кожаный кошелек, и бросил его на стол перед землевладельцем. Раздался мелодичный звон золотых монет, и Алким встрепенулся, как боевой конь при звуке военного рога.

— В кошельке золотые дарики[40], — сказал купец снисходительно. — Это задаток. После окончания военной кампании Дарий вознаградит тебя за помощь по-царски. Тем, кого ты наймешь в качестве проводников, плата отдельная… — Еще один кошелек вынырнул из бездонной, как показалось Алкиму, сумки Итобаала и лег рядом с первым. — Здесь двести серебряных драхм[41]. Плати им, сколько запросят, не жадничай. Я верну все убытки — дело того стоит. Ну что, согласен?

— Да-да… — выдавил из себя Алким.

Дальнейшие разговоры уже не касались предстоящего похода Дария на скифов. Оба собеседника перешли на греческий язык, — Алкиму все-таки тяжеловато было излагать свои мысли на персидском, а Итобаал хотел поупражняться в разговорной речи эллинов — и вскоре их застолье пошло гораздо веселее, в более приятном и для землевладельца, и для купца русле. Ивор, притаившийся в кладовке, через тонкую стенку которой было слышно каждое слово гостя и хозяина, тихо выскользнул на подворье и поторопился на конюшню. Ему нужно было хорошенько обдумать услышанное.

Алким сильно ошибался, когда заявил, что в доме, кроме него, никто не владеет персидским языком. Он не мог даже представить, что разбитной, но недалекий, как ему казалось, малый Ивор, лихой наездник и безотказный работник, который и на греческом изъяснялся с варварским акцентом, знает несколько языков.

В те времена это не считалось диковинкой, особенно среди людей купеческого звания. Народов и племен, по территориям которых шли купеческие караваны, было великое множество, и с каждым приходилось находить общий язык. Переводчиков, как таковых, не существовало, да и услуги знатоков чужой речи стоили дорого, поэтому купцы сами стремились овладевать иноземными языками.

Но Ивор не имел никакого отношения к купеческому сословию. И это было бы большой загадкой для самоуверенного Алкима, узнай он о своем заблуждении…

Ивор освободился к вечеру. Итобаал давно ушел, отягощенный своими купеческими заботами, а хозяин Алким снова улегся почивать — новости, привезенные финикийцем, буквально сбили его с ног. Конечно, в этом поучаствовало и доброе вино, но все-таки смятение, охватившее Алкима, оказалось гораздо сильнее божественных чар Диониса, и он принял единственно разумное в данной ситуации решения — залечь на боковую. Серьезные дела нужно решать на свежую голову, а то, что ему предстояло сделать по настоятельной просьбе Итобаала, — как оказалось, не просто купца, а шпиона персидского царя, — было куда уж серьезней.

Юноша торопливо шагал по улицам, не обращая внимания на прохожих. А нужно сказать, что к вечеру Ольвия становилась многолюдной. Начинали работать многочисленные харчевни, степенные ольвиополиты, убеленные сединами, собирались на агоре, чтобы обсудить последние новости, возле фонтана толпились девушки с гидриями — в основном невесты на выданье, которые в процессе общения не забывали оценивающе поглядывать на юношей, слетавшихся в этот вечерний час к фонтану, как пчелы на мед, а местные гетеры (большей часть вольноотпущенницы) начинали фланировать по набережной Нижнего города в ожидании клиентов. Их хватало — навигация была в самом разгаре, в ольвийской гавани грузились-разгружались десятки торговых судов, и матросы, радуясь недолгому отдыху, пускались во все тяжкие.

Ивор направился в северную часть города, где жили в основном ремесленники и городская беднота. Там тоже было шумно: хозяйки готовили ужин, при этом они трещали, как сороки, по улицам и переулкам бегала галдящая детвора, а кузнецы торопились закончить свои работы до сумерек, и над северной окраиной стоял непрерывный звон от быстрых и звонких перестуков кузнечных молотков.

Парень жил в землянке. Как она ему досталась, про то неизвестно, но в Ольвии с жильем было худо. Разрешение на строительство в основном получали переселенцы из Милета и других городов Эллады, а остальным — местным варварам и прочим — приходилось довольствоваться неказистыми жилищами на окраинах, довольно простыми по своему устройству. Это были землянки, выкопанные в материке, или полуземлянки с невысокими стенами из сырцового кирпича или камня. Пол был обмазан глиной и плотно утоптан, двускатные крыши покрывались камышом или соломой. Внутри помещений вырезались в грунте столики, лежанки, очаги, углубления для установки сосудов, небольшие ниши в стенках.

Оказалось, что он делил землянку с приятелем, которого звали Радагос. На языке скифов это значило Одноухий. Собственно говоря, так оно и было — левое ухо Радагоса какой-то вражина срезал под корень, скорее всего, ударом острого меча. Он был старше Ивора, чёрен, как галка, со слегка раскосыми глазами и явно вырос не из того корня, что юноша. Его длинные темные волосы до плеч уже слегка посеребрила седина, тем не менее он был по-юношески весел, говорлив и подвижен.

— Я так понял, тебя опять не покормили, — сказал Радагос, сноровисто ставя на стол, покрытый куском полотна, немудреный ужин. — Твой хозяин скряга и сукин сын.

— А еще он лазутчик персидского царя, — мрачно молвил Ивор.

— Да не может такого быть! — делано удивился Радагос.

— Будет тебе! Мы давно это знали, только Алким ничем себя не выдавал. А сегодня к нему в гости явился финикийский купец, шпион царя Дария, и поведал кое-что очень интересное…

И юноша передал Радагосу все, что он подслушал.

— Да-а, это новость. — Радагос помрачнел. — Очень плохая новость. На наших землях и так крови хватает, а тут еще Дарий… Что он здесь забыл? Шел бы на Элладу, там хоть есть чем поживиться.

— Что будем предпринимать?

— Думаю, первым делом нужно сообщить нашим вождям.

— Может, сразу к скифам?..

— Э-э, нет, к ним я не ходок, сам Иданфирс на меня имеет зуб, а тебе нужно быть здесь и внимательно следить за Алкимом.

— Зачем?

— Затем, что неплохо бы узнать, кого он сосватает персам на роль проводников.

— Ну, узнаем, а что дальше?

— Дальше будем исполнять приказания совета наших вождей, — отрезал Радагос. — Дело слишком серьезное, чтобы мы могли самостоятельно принимать ответственные решения. У нас есть старшие, они за все в ответе.

— Согласен, — немного подумав, ответил Ивор. — Значит, пора в путь… Завтра поедешь?

— Нет, сегодня. Прямо сейчас. Время не терпит.

— Будь осторожен.

— Обязательно буду. Теперь от меня зависит не только моя жизнь…

Пока Ивор ужинал, Радагос облачился в панцирь, состоящий из железных чешуек, рядами нашитых на кожаную основу так, что один ряд закрывал до половины другой (такой панцирь плотно прилегал к телу, не стесняя движений воина), и широкий боевой пояс с приклепанными к нему узкими металлическими пластинами. Это было несколько необычно — защитное оружие у припонтийских племен не имело широкого распространения; оно являлось принадлежностью лишь знатных воинов, и редко встречалось у рядовых. Видимо, Радагос принадлежал к знати, вот только какого племени?

Затем он прицепил к поясу два длинных меча — справа и слева, накинул на плечи серый плащ, надел на голову шлем из прочной многослойной кожи, и, прихватив горит с луком и стрелами, поспешил к коновязи, где его ждал молодой сильный конек скифской породы. Радагос с оружием не таился — уже начало темнеть, к тому же на окраине не очень праздновали порядки, установленные магистратом. Вскоре цокот копыт коня Радагоса затих вдали, и его фигуру скрыла серая пелена глубоких сумерек.

Глава 4

Большой царский прием

Основная часть войска для похода на заморских саев собиралось в Сузах, бывшей столице эламитов. Остальные должны были присоединиться по дороге. Окрестности Суз превратились в военный лагерь — шумный, дымный и суетливый, но царь Дарий не захотел перенести большой прием по случаю празднования Новруза — зороастрийского Нового года — в Парсастахру, для чего он построил там дворец. Парсастахра была скорее церемониальным святилищем, нежели престольным городом.

Столицей Ахеменидской державы царь Дарий избрал Сузы, памятуя о той славе, которой этот город пользовался в древние времена. И хотя царский двор был кочующим — осень и зиму он проводил в Вавилоне, лето — в Экбатанах, весну — в Сузах, а время больших праздников — в Пасаргадах и Парсастахре, весь центральный аппарат государственного управления находился в Сузах.

Царь встал очень рано. Предстоял тяжелый, наполненный церемониями день, и ему захотелось немного размяться на свежем воздухе. Дарию оседлали коня, и царь, в сопровождении лишь одного хазарапатиша Артагерса, поднялся на невысокую гору, откуда хорошо были видны военный лагерь и его новый дворец. Старая крепость, где был убит лжецарь Гаумата, стояла запущенной, и Дарий уже подумывал разобрать ее по камешку, чтобы на этом месте разбить рощу.

Проезжая мимо ападаны — залы для торжественных приемов, Дарий не смог, чтобы не остановиться и не полюбоваться стелой из полированного мрамора, на котором искусные мастера-ионийцы вырезали и позолотили надпись — перечень, откуда шли материалы и кто строил новый дворец в Сузах.

Дворец строили все сатрапии империи, и для казны он обошелся совсем недорого, не без некоторого самодовольства подумал Дарий. Пусть его и называют за глаза торгашом, но если ему приходится тратить на нужды государства один дарик, то потом он кладет два на его место в сокровищнице.

Просторный величественный дворец располагался на высокой террасе, имел сто десять комнат, коридоров, внутренний двор и огромный парадный зал для приемов — ападану. Все дворцовые постройки были окружены мощной крепостной стеной. Склон террасы царь велел засадить деревьями хвойных пород, и теперь они радовали глаз яркой зеленью.

Царь гордо расправил плечи и тронул повод коня — у него был повод гордиться собой. Норовистый мидийский жеребец, словно почувствовав возвышенное состояние хозяина, ступал ровно, даже торжественно, не пытаясь встать на дыбы или выкинуть какое-нибудь другое коленце…

Дарий не скупился на дорогие подарки и присвоения почетных званий верным людям. Особенно щедро он вознаграждал тех, кто приносил ему интересные сведения. Царь приучил видеть в соглядатайстве доходное дело, и многие быстро смекнули, каким образом можно хорошо заработать. Кроме того, Дарий выслушивал каждого, кто полагал, что ему есть о чем сообщить царю. Отсюда и пошла молва, что у Дария много глаз и ушей. Люди боялись сказать о царе что-нибудь нелестное, словно он сам мог слышать их речи, или сделать то, что могло причинить ему хоть какой-то вред. Подданным повелителя персов казалось, будто он вездесущ. Поэтому никто не только не осмеливался отозваться о царе без должного почтения, но каждый вел себя так, словно был окружен теми, кто являлся глазами и ушами Дария.

При дворе существовала особая служба, которая производила первичный отбор поступивших сообщений, а в особо важных случаях устраивала доносчику аудиенцию у царя. Ее возглавлял уже немолодой Тирибаз, который и к старости не утратил острого ума и проницательности. Что касается мастигофоров-кнутоносцев, которые стояли шеренгами с кнутами в руках по ходу процессии и стегали каждого, кто хотел протиснуться сквозь толпу поближе к царю, то они находились в подчинении сотника-сатапатиша, помощника Артагерса.

Глядя, как военный лагерь постепенно просыпается, Дарий вспоминал, настолько туго ему пришлось, когда он взошел на трон. Не будь с ним его верных друзей и помощников, с которыми он пошел против Гауматы, Персия уже развалилась бы на куски, а его тело склевали бы грифы-падальщики.

Сразу после захвата престола Дарием против него восстала Вавилония, потом Персия, Мидия, Элам, Маргиана, Парфия, Саттагидия, сакские племена и Египет. А все потому, что его считали узурпатором, который не имел никаких прав на царский трон. Началась долгая, жестокая и кровопролитная борьба за восстановление державы. И, видят боги, он сражался не хуже Кира Великого. Подавив все восстания и восстановив мир в государстве, Дарий подчинил своей власти Фракию, Македонию и северо-западную часть Индии. Теперь границы державы Ахеменидов простирались от реки Инд на востоке до Эгейского моря на западе, от Армении на севере до Эфиопии на юге…

Царь очень удивился бы, узнав, что не только он оказался ранней птичкой. В небольшой комнатушке дворца, неподалеку от женской его половины, происходило совещание, больше похожее на заговор. «Заговорщиков» было двое — один из руководителей тайной стражи, престарелый Тирибаз, и жена царя Атосса.

— Уважаемый Тирибаз, я не понимаю, почему Дарий идет воевать каких-то варваров? — говорила Атосса, стараясь заглянуть в глаза старику. — Я пыталась его отговорить от этого похода, убеждала прежде всего завоевать богатую Элладу. А что мы можем получить от нищих кочевников? Дикие земли? Но у нас земель и так больше, чем достаточно. Новых данников? Так у нашего повелителя казна ломится от ценностей. Почему?!

— Сие есть большая тайна, — строго сказал Тирибаз. — Скажу тебе, царица, по секрету — наш благословенный повелитель даже военачальникам не раскрывает истинную цель похода. А уж кто ему ближе, как не Гобрий и Мегабаз? Я думаю, царь просто хочет сокрушить мощь заморских саев, которые угрожают границам Персии…

— И для этого он послал к царю саев Иданфирсу посольство с предложением сочетаться браком с его дочерью, — с горькой иронией подхватила Атосса.

— Все это так, — согласно кивнул Тирибаз. — Наш царь, да будет благословенно его имя, мудрый политик и стратег. Иногда осел, нагруженный золотом, может заменить целую армию. Но ты еще не знаешь, что Иданфирс отказал нашему повелителю в его просьбе.

— Отказал?! — изумилась Атосса. — Да этот варвар просто сумасшедший!

— Возможно. Тем не менее, я думаю, что поход будет не из легких. Наши осведомители из колоний эллинов на берегах Ахшайны хорошо потрудились, и военачальникам в общих чертах известен путь, по которому будет идти армия, и сила, с которой им придется столкнуться. Она совсем не маленькая.

— Это меня как раз и пугает. Пусть простят меня боги за мрачные мысли, но что будет, если нашего пресветлого царя постигнет участь моего отца? Военный поход — это всегда большие опасности и трагические случайности. А тебе ведь известно, что Артобазан спит и видит себя на троне.

Ксеркс, сын Атоссы и Дария, не был самым старшим из всех сыновей царя; у царя были и другие сыновья — дети от жены, с которой он сочетался браком еще до восшествия на трон. Самым старшим из них был Артобазан, который по этой причине уже заявил свои права на престол — скорее всего, по подсказке матери.

— Артобазан добродетелен, простодушен и не очень честолюбив, — осторожно сказал Тирибаз. — К сожалению, это не те качества, которые нужны повелителю нашей огромной страны. Однако он старший из сыновей Дария, и по закону наследования имеет полное право претендовать на трон.

— Ксеркс — внук Кира! — резко возразила Атосса. — Я считаю, что именно он законный наследник престола.

Тирибаз невольно поежился — Атосса затронула самый болезненный вопрос, который мучил Дария с того дня, как он взял в руки царский скипетр. Атосса конечно же была права, поскольку Кир основал империю и являлся ее законным властелином, а Дарий не имел наследственных прав на престол. Он был всего лишь высокопоставленным вельможей, однако не царской крови. Это не лишало Дария права властвовать при жизни, но после его смерти трон по законам Персии должен был унаследовать Артобазан.

— Девочка моя… прости, царица, что так тебя называю. Но я имею на это право, потому что качал тебя на своих коленях, когда ты была еще совсем крохой. Так вот, мой тебе совет: обратись к Демарату. Он в чести у царя, и Дарий всегда прислушивается к его советам. Конечно, поход на заморских саев состоится, тут уж ничего не поделаешь. Царь своих решений не меняет. Но что касается прав Ксеркса на трон, то здесь без помощи Демарата тебе не обойтись.

Демарат был правителем Спарты. Дарий пригласил его в качестве почетного гостя, чтобы вместе отпраздновать Новруз. Демарат был опытным военачальником, и царь надеялся получить у него несколько дельных советов. Спартанцы и скифы (как греки именовали будущих противников Дария) давно установили дружеские связи, и Демарат знал, как воюют варвары.

— Чем может помочь Демарат? Ему вряд ли известно, как мы живем и какие у нас порядки.

— Царь ценит его за ум и знание законов. Не секрет, что у эллинов очень развито законодательство, и наш великий повелитель не гнушается почерпнуть из этой кладези древней мудрости малую толику в интересах нашего государства. Демарат как-то рассказал мне, что по принципам наследственной преемственности власти, принятым в Элладе, Ксеркс является наследником не только Кира, но и Дария, поскольку он старший сын, рожденный после его восшествия на престол. А согласно греческим законам сын имеет право наследовать то положение, которое отец имел в момент его рождения. Поэтому ни один из сыновей, рожденных до воцарения Дария, не имеет права на персидский трон. Артобазана можно рассматривать лишь как сына вельможи Дария, тогда как Ксеркс — сын Дария-царя. Но прежде я поговорю с Демаратом, а тебе нужно пригласить его на свой прием и дать ему понять, что столь ценная услуга, оказанная царевичу, в будущем может обернуться для лакедемонянина большим, благом.

Атосса схватила за руку престарелого царедворца и горячо воскликнула:

— Ты подарил мне надежду! Я последую твоему совету. И поверь, твоей доброты я никогда не забуду, и если Ксеркс станет царем, — а он им станет! — то будет к тебе более чем благосклонен.

Она радостно выпорхнула из комнаты словно птичка, оставив после себя запах дорогих индийских благовоний. Тирибаз сокрушенно вздохнул и пробормотал:

— Главная милость царей — это когда они не покушаются на твою голову. Но мне в мои годы уже бояться нечего. Собственно, как и ждать больших милостей. Обычно они достаются юным. — Тут он озабоченно нахмурился. — Однако хорошо бы позаботиться о безопасности и Ксеркса, и Артобазана. Похоже, разгорается нешуточная драка за престол, в которой они могут сильно пострадать. Чего очень не хотелось бы — мне импонируют оба. Приставлю я к ним своих людишек. Они будут понадежней «бессмертных», которые могут только щеки надувать от важности, да на парадах щеголять своими красивыми одеждами и дорогим вооружением.

Тирибаз покинул комнату в приподнятом настроении. Вчера, поздним вечером, в Сузы прибыл один из лучших его шпионов, финикийский купец Итобаал. Похоже, он, как обычно, привез важные новости, и Тирибаз уже мысленно прикидывал, какую награду получит от Дария за ценные сведения, добытые купцом из Сидона в землях заморских саев…

По случаю большого царского приема, ападана была украшена зелеными ветками и цветами, а стены и пол покрывали потрясающей красоты ковры. Посреди зала было установлено искусственное дерево с позолоченными и посеребренными листьями; на ветвях висели плоды, украшенные драгоценностями и заполненные душистыми веществами. Царь сидел на своем троне, скрытый златотканой шторой. Сатрапы, их свита, придворные, иноземные гости и слуги двора располагались с другой стороны шторы на расстоянии, предписанном правилами; протокол даже уточнял это расстояние в локтях для каждого из присутствующих.

Царская охрана, — «бессмертные» — выстроенная шеренгами, с оружием в руках и позолоченными поясами, сдерживала толпу. Над головой царя, подвешенный к потолку на золотой цепи, висел тяжелый венец весом около двух талантов, покрытый золотом и серебром и инкрустированный жемчугом, рубинами и изумрудами. Охрана шторы была поручена самому красивому придворному, сыну вельможи, звание которого звучало как «Будь радостен!». Когда он тянул штору, чтобы показать собравшимся пресветлый лик царя царей, никому не разрешалось делать даже малейший жест. Люди должны были опустить глаза к земле и низко поклониться.

Человек, допущенный Артагерсом лицезреть Дария, получив разрешение, завязывал белым платком рот, чтобы его дыхание не осквернило царское величество, а приблизившись, должен был упасть ниц и оставаться в таком положении до тех пор, пока царь не прикажет ему встать. В зависимости от своего ранга, он оставался стоять или получал разрешение сесть на пол ападаны, на мягкие дифр, обшитый золотой парчой, или даже рядом с Дарием, если имел перед ним большие заслуги. Затем, пожелав счастья и многая лета повелителю персов, он припадал к его руке, кольцу, трону или к полу перед троном и пятился назад.

Только спартанский царь Демарат, так же как и шестеро бывших заговорщиков против лжецаря Гауматы, имел право общаться с Дарием, не закрывая рот повязкой и не падая ниц. Демарат поздравил повелителя персов с Новрузом одним из первых, и теперь скромно стоял за спинами придворных, которые пытались отпихнуть друг друга и пробраться вперед, чтобы царь обратил на них внимание. Лицо спартанца было сумрачным, а думы — невеселыми, хотя радушный прием, оказанный ему Дарием, располагал совсем к другому настроению.

Демарата лишала сна и покоя вражда между ним и его соправителем Клеоменом. Царские распри не шли на пользу Спарте и оказались причиной нескольких крупных военных неудач. Чтобы досадить ненавистному соправителю, Демарат отвел войско от Элевсина, чем оказал большую услугу афинянам. А затем, воспользовавшись походом царя-соперника на Эгину, — Клеомен хотел наказать там сторонников персов — не дал ему захватить заложников. Демарат вполне здраво рассудил, что негоже ссориться с таким сильным правителем, как Дарий, и старался наладить с ним, в противовес заносчивому Клеомену, дружеские отношения.

Он и приехал-то в Сузы только потому, что его пригласил повелитель персов. К сожалению, время для поездки было крайне неудачным. Клеомен вступил в союз с Левтихидом, который был из того же рода, что и Демарат. Он пообещал, что возведет его на престол вместо Демарата. И вот Левтихид, этот сын гиены и осла, по наущению Клеомена, под клятвой обвинил Демарата, утверждая, что тот не сын царя Аристона и поэтому незаконно царствует над спартанцами. Левтихид напомнил суду слова, вырвавшиеся у Аристона, когда слуга сообщил ему весть о рождении первенца. Тогда царь, сочтя по пальцам месяцы со дня женитьбы, поклялся, что это не его сын. Свидетелями Левтихид вызвал тех эфоров[42], которые заседали тогда в совете вместе с Аристоном и слышали слова царя.

Забурлили страсти, искусно подогреваемые Клеоменом, и в конечном итоге совет принял решение вопросить оракула в Дельфах — Аристонов ли сын Демарат. Из-за приглашения царя Дария поездку делегации в Дельфы удалось отложить на неопределенный срок, но Демарат совершенно не сомневался в том, что Клеомен подкупит дельфийских жрецов и добьется своего. Он очень сожалел, что не в состоянии опередить соправителя, но ничего поделать не мог. Оставалось уповать лишь на судьбу…

— Демарат, а, Демарат! — Кто-то теребил царя Спарты за полу праздничного плаща-палудамента. — Послушай!

Рослый Демарат невольно вздрогнул и посмотрел вниз. На него смотрели большие черные глаза мальчика лет десяти в богатой парчовой одежде, затканной золотом. Это был царевич Хшаяршан; лакедемонянин переиначил его имя на свой лад и звал Ксерксом.

— Что хочет твоя милость? — вежливо спросил Демарат.

Он знал, что Ксеркс — первенец Дария от Атоссы, дочери Кира. А значит, не исключено, что именно Ксеркс после смерти своего отца займет место на престоле персидской империи. Поэтому Демарат, искусный дипломат и большой хитрец, относился к мальчику как к равному, и не только по положению, но и по годам. Ксеркс был очень любознателен, однако, как успел подметить царь Спарты, чересчур изнежен и бесхарактерен.

Конечно, когда Ксеркс станет повелителем персов, то характер ему заменит гонор, но Демарат был уверен, что большого толку с него не будет — мальчик туго соображал и не отличался живостью, столь необходимой выдающемуся военачальнику, а также был слишком самоуверен и тщеславен. Умудренный жизнью и дворцовыми интригами, Демарат играл тонкую игру на этих свойствах характера Ксеркса, поэтому мальчик проникся к спартанцу большим доверием и принимал его слова за чистую монету.

— Расскажи мне про свою армию. Правду говорят, что спартанцы непобедимы?

Вопрос неожиданно получился очень коварным. Похоже, Ксеркс не сам додумался до него, кто-то ему подсказал. Демарат поискал глазами наушника-осведомителя тайной стражи, — а он точно должен быть где-то поблизости — но разве можно его вычислить в пестрой многоликой толпе?

— Победить можно любую армию, — осторожно ответил лакедемонянин.

— Даже армию моего отца?

— Я не успел закончить фразу, — с наигранной сердечностью улыбнулся Демарат. — Победить можно любую армию, если во главе ее не стоит повелитель Персии, царь царей Дарий.

— Так ты считаешь, что наше войско сильнее спартанского?

— В какой-то мере да. К тому же оно многочисленней. Но и у нас есть определенные преимущества.

Они говорили шепотом, чтобы не нарушать церемонию, но акустика в ападане была великолепной, поэтому тот, кто хотел подслушать разговор царевича и царя Спарты, мог сделать это совершенно свободно. Но теперь разговор свернул на проторенную колею, — Демарат и Дарий не раз обсуждали достоинства и недостатки спартанского и персидского войска — поэтому лакедемонянин успокоился и стал смелее.

— Какие преимущества? — не отставал Ксеркс.

— Защитное вооружение в первую очередь. У всех наших гоплитов есть металлические панцири и шлемы. А такая защита в бою имеет немаловажное значение. Но и это еще не все. Гоплиты входят в одну фалангу, которая представляет собой линейный строй копейщиков, насчитывающий восемь шеренг в глубину. Дистанция между шеренгами на ходу четыре локтя, при атаке — два локтя, при отражении атаки — локоть. Такое построение словно железный кулак сметает все на своем пути… в особенности неорганизованные войска варваров.

Про варваров Демарат сказал без опаски. Он знал, что персы мнят себя цивилизованным народом, а варварами называют все племена, которые не входят в состав империи. За исключением эллинов. Демарат криво улыбнулся: в Лакедемоне и во всей Аттике считают варварами как раз персов, хотя они этого и не заслуживали. По крайней мере культура Персии была выше, чем в его стране. Но персы не знали демократии, а в глазах эллинов это было едва не преступлением.

Тем временем большой царский прием продолжался. Сотни лиц мелькали перед Дарием — вавилоняне, египтяне, иудеи, арамеи, эламиты, колхи, эфиопы, арабы, греки… — все народы огромной империи в лице своих самых знатных представителей спешили засвидетельствовать преданность повелителю Персии. Живой и непоседливый, царь всегда тяготился этим действом, тем более сейчас — мыслями он уже был в скифской степи, — но положение обязывало, и Дарий продолжал изображать живого бога. Впрочем, это было недалеко от истины — царь объявил себя сыном богини Нейт[43], и строил храмы ей и другим египетским божествам. И все лишь ради того, чтобы подтвердить свою царскую Хварну.

Царь вдруг почувствовал большую жажду и решил немного передохнуть, чтобы выпить чашу охлажденного вина с тонизирующими пряностями; он сделал знак юноше, приставленному к шторе, и тот поспешил скрыть пресветлый лик повелителя персов от пестрой толпы, заполнившей ападану. Здесь нужно сказать, что ни один народ не был так подвержен влиянию чужих нравов, как персы. Персидские цари не довольствовались тем, что переняли обычаи и костюм мидийцев, они многое заимствовали и у других народов. Персам нравились костюмы ассирийцев, вавилонян, фригийцев, лидийцев… Поэтому в ападане царило буйство красок и смешение различных стилей, что придавало большому приему потрясающий колорит и красоту.

Царь Кир, покорив Мидию, ввел при дворе моду на мидийский костюм, ставший официальным. Мидийская верхняя одежда изготовлялась из тонких шерстяных и шелковых тканей пурпурного и темно-красного цвета, она была широкой и длинной, состояла из кафтана-халата, накидки и шаровар. Мидийский костюм носили лишь приближенные царя и высшие придворные чины, простой народ не имел права так одеваться.

Небольшой перерыв в церемонии царского приема оказался весьма кстати. Тирибаз давно наблюдал за Демаратом, не решаясь подойти и заговорить с ним на интересующую его тему. Ведь спартанец все-таки царь, а Тирибаз всего лишь мелкая сошка, администратор, один из многих царских придворных. Впрочем, Тирибаз не сомневался, что Демарату известно, чем он занимается, а тайную стражу, «уши и глаза царя», побаивались все (в том числе и царские гости из других стран) и старались с ней не конфликтовать.

— Царевич, тебя ждет мать, — строго сказал Тирибаз, обращаясь к Ксерксу.

Мальчик послушно кивнул и поторопился исчезнуть. Он был впечатлителен, как все дети, и этот засушенный старик казался ему скорпионом, готовым нанести удар своим жалом в любой момент. Особенно пугали Ксеркса глаза Тирибаза — неподвижные и холодные, как горный лед.

При виде Тирибаза спартанский царь насторожился. Ему, как и Ксерксу, был неприятен этот старик, но положение Тирибаза при дворе Дария заставило Демарата любезно улыбнуться и изобразить легкий поклон. В ответ Тирибаз тоже поклонился, даже ниже, чем требовалось по этикету, и Демарат насторожился — такое поведение одного из всесильных начальников тайной стражи не предвещало ничего хорошего. Спартанец пытался оставаться спокойным, но ему не удалось скрыть волнение, и Тирибаз мысленно рассмеялся — даже храбрец, способный идти на смерть без сомнений и колебаний, пасует перед тайной службой. Невидимая угроза вызывает больший страх, нежели видимая опасность.

— С твоего позволения, нам нужно поговорить, царь… — Тирибаз был сама любезность.

— Я слушаю, уважаемый Тирибаз.

— Третьего дня наши люди поймали одного грека… ионийца. При нем нашли отравленный индийский кинжал и большую сумму денег. От яда, которым смазан клинок, нет противоядия. Достаточно легкой царапины, чтобы наступила неминуемая смерть.

— Какое отношение этот иониец имеет ко мне?

— Прямое. Он вез кинжал и деньги человеку из твоей свиты. Догадываешься, зачем?

— Догадываюсь… — Демарат крепко стиснул зубы; похоже, Клеомен решил подстраховаться, не очень надеясь на дельфийского оракула.

— Ты уж прости нас, что мы сделали это без твоего согласия, но человека из твоей свиты мы тоже взяли. Чтобы не успел сбежать. А уж как ты там с ним управишься, то не наше дело. Он находится под замком, и твои люди могут забрать его в любое время. Если хочешь его поспрашивать, можем посодействовать. У нас есть большие мастера заплечных дел.

По лицу Тирибаза нельзя было понять, что тот думает. А он в этот момент вспоминал, как допрашивали несостоявшегося убийцу царя Демарата — конечно же упустить столь ценную информацию о состоянии дел в Спарте и Аттике тайная стража не могла. Тем более что изменник оказался не простым человеком, а принадлежал к спартанской знати и был хорошо информирован. Тирибаз мысленно рассмеялся; оказывается, лакедемоняне не такие уж и твердокаменные, как о них говорят. При виде раскаленного прута человек из свиты Демарата заговорил взахлеб, и выложил все, что знал и что не знал.

— Прими мою благодарность, уважаемый Тирибаз, — сердечно сказал Демарат. — Я перед тобой в долгу.

— Что ж, у тебя есть возможность отдать долг… — Тирибаз посмотрел прямо в глаза царю Спарты. — Прямо сейчас.

— Если это не будет противоречить моим понятиям о чести и достоинстве, — сухо ответил Демарат.

«Ох уж эти честняги! — скептически подумал Тирибаз. — Не мешало бы тебе, царь, вспомнить, с чего начался твой конфликт с Клеоменом. Ты оклеветал его, выставил на посмешище. Где тогда была твоя честь? Наверное, спала. А теперь вдруг проснулась. Чудеса, да и только…»

— Ни в коем случае! — с горячностью сказал Тирибаз. — Просто нужен твой совет.

— Совет — это пожалуйста… — Демарат, ожидавший какого-то подвоха, расслабился и облегченно вздохнул.

— Но ты должен дать его самому царю царей…

Демарат поежился, словно ему вдруг стало зябко. Дарий редко прислушивался к советам, тем более, чужеземцев. Он был очень недоверчив и скрытен и считал, что самый лучший советчик — это собственный ум, трезвый и холодный. А уж интриги Дарий распознавал за парасанг[44]. Похоже, Тирибаз как раз и затевал какую-то интригу. Но назад ходу уже не было — долг платежом красен.

— Захочет ли он выслушать меня, — с сомнением сказал Демарат.

— Захочет, — уверенно сказал Тирибаз. — Тем более что совет твой будет касаться толкования некоторых эллинских законов, в которых ты большой дока… — И он передал Демарату пожелания царицы Атоссы. — Не сомневаюсь, что она попросит тебя об этом лично, но ты должен быть готов к разговору. Ксеркс никогда не забудет о твоей услуге, поверь. Всего несколько слов, сказанных вовремя и по делу, могут сослужить тебе большую службу в будущем.

На том они и попрощались. Демарат со сдержанной радостью, — поговорить с Дарием! всего лишь! какие пустяки… — а Тирибаз с чувством честно исполненного долга. Теперь в этой придворной интриге пусть участвуют другие (естественно, под контролем тайной службы), а его дело — сторона.

Царский прием с небольшими перерывами длился почти до самого вечера. А затем начался долгожданный пир. Сытное угощение получила и армия. Долгожданный Новруз наконец вступил в свои права.

Глава 5

Ольвийская харчевня

Кто в Нижнем городе не знает харчевню-капелею Фесариона? Расположенная в гавани, она привлекала к себе не только матросов и гетер, но и вполне приличных граждан. У Фесариона всегда можно было узнать последние новости, посудачить о делах житейских, а то и устроить политический диспут, благо хватало и оппонентов, и благодарных слушателей.

Фесарион появился в Ольвии не так, как основная масса колонистов, которые тащили с собой разное барахло, — нужное и не очень — вместе с домочадцами, рабами и даже живностью, будто плыли в совершенно дикие края, где сплошная пустыня. Фесариона доставила в ольвийский порт изрядно потрепанная галера, и он высадился на берег в рваном платье и с одной котомкой на плечах. Подтвердив в магистрате, что он вольный человек, Фесарион какое-то время перебивался случайными заработками, а затем вдруг купил у одного престарелого ольвиополита, возжелавшего умереть в родных краях и уехавшего в Милет, участок земли в Нижнем городе.

Купив землю, Фесарион размахнулся не на шутку. Он построил самую большую харчевню, и не только в масштабах Ольвии, но и других греческих колоний. Мало того, он усовершенствовал свое дело, добавив к харчевне еще и несколько жилых помещений. Две комнаты занимал он сам, а остальные служили гостиничными номерами для приезжих. Это было необычно, и харчевня-капелея Фесариона сразу же начала процветать, так как комнаты у него снимали в основном купцы, и платили они не скупясь.

Посвистывая, Ивор шел по Ольвии. Он направлялся в харчевню-капелею Фесариона с важным заданием хозяина — отыскать двух вольноотпущенников. Их звали Кимерий и Лид. Собственно говоря, настоящих имен этих двух проходимцев никто не знал; Кимерий и Лид были прозвищами. Первый был сыном киммерийца и женщины из племени скифов, а второй родился в Лидии, но вряд ли был чистокровным лидийцем. Как они попали в рабство, про то история умалчивает, так же, как и то, за какие заслуги получили вольную. Но дальнейшие «подвиги» Кимерия и Лида были хорошо известны ольвиополитам.

Обычно осень и зиму они проводили в Ольвии — отсыпались, пьянствовали и буянили. А с весны уходили на промысел — били в лесах возле Борисфена дичь и разного зверя. Мясо оленей и диких лошадей-тарпанов они солили и вялили, чтобы потом продать на Торжище Борисфенитов, а шкуры пушных зверей сдавали Алкиму, который имел от этих сделок неплохую прибыль.

Алким знал, что Кимерий и Лид возвратились в Ольвию, и не с пустыми руками — землевладелец уже успел продать пушнину заезжему купцу из метрополии. Но вот где их можно отыскать, Алким понятия не имел. Сначала он послал на поиски раба, совершенно бестолкового малого, который знал двух приятелей в лицо, но тот пришел навеселе и лишь руками разводил — не найти их, никак не найти. Ольвия была как будто и небольшой, тем не менее людей в ней хватало, и затеряться среди этого многолюдья не составляло особого труда. Особенно если залечь в какой-нибудь землянке на окраине с несколькими кувшинами доброго вина.

Тогда Алким с некоторым сомнением обратился к Ивору — тот не был знаком с Кимерием и Лидом.

— Ты не беспокойся, хозяин, — с неизменной улыбкой уверенно ответил Ивор. — Немножко серебра в мой кошелек, и я тебе доставлю их тепленькими.

Алким покривился, будто съел кислое яблоко-дичок, повздыхал, и полез в кошелек — при всех достоинствах Ивор оказался парнем не промах. Конечно, плату за основную работу он получал небольшую, но когда дело касалось каких-либо поручений на стороне, землевладелец хватался за сердце — Ивор бесцеремонно брал в три раза дороже, чем другие. Спорить с ним на эту тему было бесполезно. «Хозяин, у тебя куча слуг. Почему бы им не заняться этим делом?» — говорил, безмятежно посмеиваясь, Ивор.

«Потому!» — мысленно отвечал сердитый Алким… и отсчитывал требуемую сумму; он точно знал, что Ивор исполнит его поручение в лучшем виде.

Ивор догадывался, где можно найти двух проходимцев. Ни один из обитателей ольвийского «дна», когда у него появлялись деньги, не проходил мимо капелеи Фесариона. Знал юноша и зачем они понадобились Алкиму. Похоже, именно их его хозяин хотел сосватать на роль проводников армии царя Дария.

В харчевне Фесариона в этот утренний час было не очень людно. Полуночники все еще спали, а те, кто трудился в поте лица своего, уже работали. В порту скрипели лебедки, свистели и кричали надсмотрщики, матросы крепили груз на палубах, вспоминая на разных языках всех богов, притом не всегда в превосходной степени, а купцы препирались с таможенниками, которые не прочь были выдоить из них лишнюю монету.

Из рыбозасолочных сараев, где от зари до зари копошились худые и мрачные рабы, доносилось зловоние соленой рыбы, к этим запахам примешивался дым с коптилен и запах мочи, — неподалеку от заведения Фесариона находился общественный туалет — но это никак не сказывалось на аппетите посетителей харчевни. Их обоняние было привычным к смраду; оно закалилось на рыбном соусе, который был любимой приправой греков, и в частности ольвиополитов.

Не добавлял приятных запахов и общественный туалет. Его построили на деньги богатых граждан по римскому образцу — в Ольвии было немало тех, кому довелось побывать в Риме, особенно представителей купечества. Конечно, ольвийский туалет не шел ни в какое сравнение с римским; в нем не было мраморных сидений, украшенных резьбой, и вода для смыва не была проточной (в Ольвии ее привозили рабы-водовозы в больших бочках), но рядом с лотков продавали куски мягкой губки на палочке для нужного дела, точно как в Риме, и это обстоятельство вызывало у членов магистрата чувство гордости.

Ивор зашел в харчевню-капелею и огляделся. Подслеповатые окошки давали мало света, а два жировых светильника теплились только на раздаче, возле термополия, — Фесарион, несмотря на хороший доход, был человеком экономным. Привыкнув к полумраку, Ивор наконец различил в дальнем углу спящую гетеру (она сидела на скамье, уронив голову на стол), поближе к выходу расположились скифы-гиппотоксоты, городская стража, сменившаяся после ночного дежурства, а возле одного из окон бражничали матросы, судя по одежде, фессалийцы. Их корабль был одним из последних в этом году — вскоре должны были начаться осенние шторма, и навигация замирала до следующего лета.

Увы, Кимерия и Лида в харчевне не было. Досадно, подумал Ивор, и обратился к Фесариону, который сумрачно глядел в оконце, подперев массивный подбородок своими кулачищами:

— Мое почтение, уважаемый Фесарион!

— А, это ты… Приветствую тебя, Ивор.

Судя по всему, они были хорошо знакомы.

— Что загрустил? — спросил Ивор, усаживаясь за стол.

— Зима скоро…

— Тебе-то что? В харчевне и зимой не протолкнуться.

— Так-то оно так, да не совсем. Зимой у меня столуется одна голытьба, что с нее возьмешь? А летом и осенью в харчевню заходит народ богатый, часто — купечество, кошельки у них полны серебра и золота, заказывают мясо и рыбу, дорогие вина…

— Не нуди, за сезон ты зарабатываешь вполне достаточно, чтобы потом целый год не бедствовать.

— А ты считал мои деньги? — огрызнулся харчевник.

— Недолго и сосчитать, — ответил Ивор и, заметив, что Фесарион недовольно нахмурился, поспешил добавить: — Но я рад, что дела у тебя идут отлично. И потом, всем известно, что лучше харчевни в городе не найти. У тебя можно и сытно покушать, и время приятно провести. Слава о твоем заведении ширится, тебя уже знают не только в полисах на берегах Понта Эвксинского, но и за морем.

— Твои бы слова да в уши богов, — проворчал Фесарион, стараясь не выдать, что слова Ивора для него как елей на душу. — Будешь что-нибудь заказывать? У меня есть отличное хиосское. Берегу это винцо только для хороших людей.

— Обязательно закажу. Вино в первую очередь… — «Гулять так гулять! — подумал Ивор. — За все платит Алким». — А еще поджарь мне рыбку, да побольше. Так, как только ты один умеешь. Но не доверяй это дело Санапи! Похлебки она варит потрясающе вкусные… когда находится не в «хорошем настроении», однако рыбу жарить не умеет.

«Хорошее настроение» у помощницы Фесариона, которую прозвали Санапи, случалось тогда, когда она была на изрядном подпитии. Собственно говоря, ее прозвище говорило само за себя. Она были скифянка, из вольноотпущенниц, а Санапи в переводе со скифского языка значило «выпивоха».

— Сделаем тебе рыбу, — пообещал Фесарион и принялся священнодействовать у плиты.

Тем временем появилась Санапи и по указанию харчевника принесла Ивору кувшин хиосского вина, родниковую воду и килик[45]. Она игриво повела плечами и посмотрела на юношу такими загадочно-прозрачными глазами, что тот несколько смешался. Санапи никак нельзя было назвать дурнушкой, только раньше она, что называется, светила ребрами (жадный Алким никогда не кормил рабов досыта — в основном чечевичной похлебкой и ячменными хлебцами, а зимой даже желудями), но в харчевне округлилась и стала как наливное яблочко.

— Вино разбавить? — спросила она, будто невзначай прижавшись к нему крутым бедром.

Ее вопрос был отнюдь не праздным. Вино греки обычно смешивали с водой в отличие от варваров, которые пили дар Диониса неразбавленным. Санапи приходилось обслуживать Ивора, и она уже знала его странные привычки. Рецину[46], к примеру, он пил в чистом виде, а в вина более крепкие доливал воды, но самую малость.

— Спасибо, красотка, я как-нибудь сам, — стараясь не выдать замешательства, ответил Ивор.

Санапи снова одарила его многозначительным взглядом и исчезла во внутренних помещениях харчевни. Фесарион зло посмотрел ей вслед; от его внимания не ускользнуло, что девушка вела себя с Ивором чересчур вольно.

Почистив большую рыбину, Фесарион нафаршировал ее сыром и ароматическими травами, налил оливкового масла на сковородку, и вскоре восхитительный запах поджарки вскружил голову проголодавшегося юноши. Спустя какое-то время подрумяненная рыбина, уложенная на овальное керамическое блюдо, стояла перед Ивором, и он едва сдержался, чтобы не наброситься на нее голодным зверем; но прежде юноша хотел задать Фесариону интересующий его вопрос.

— Что-то не вижу я Кимерия и Лида, — небрежно сказал Ивор, чтобы не выдать крайнюю заинтересованность. — Обычно в это время они уже здесь.

— Мне нет до них никакого дела, — буркнул Фесарион, он все еще был под влиянием беспричинной ревности.

— Позволь не поверите тебе, уважаемый Фесарион, — не отставал юноша. — Они говорят, что для них ты просто благодетель. Не будь тебя, им пришлось бы очень туго, особенно зимой.

— Объедки, брошенные шелудивому псу, еще не значат, что человек, свершивший этот поступок, обладает состраданием к ближним и высокой нравственностью.

— Да ты, оказывается, философ, Фесарион!

— Отнюдь. Просто в моей харчевне бывают ученые люди, и часто они несут такую ахинею, что она не лезет ни в какие ворота. У простого народа от их споров голова кругом идет. А я слушаю и мотаю на ус… — Тут харчевник коротко хохотнул. — Чтобы потом разным оболтусам мозги вправлять.

— Так все-таки, где сейчас Кимерий и Лид? — напрямую спросил Ивор, пользуясь тем, что настроение у Фесариона значительно улучшилось.

— Зачем они тебе? — Харчевник глянул на Ивора с подозрением.

— Надо.

— Если надо — ищи.

— Уж не думаешь ли ты, что я записался в сикофанты[47] и хочу сдать их городской страже? Я ведь могу и обидеться, Фесарион. — Взгляд юноши потяжелел.

— Говорю же — не знаю, где они! Были третьего дня, набрали много вина, еды и испарились. И один и другой осторожничают, уж не знаю, по какой причине. Не любят они многолюдного общества, живут, как волки.

— Не обижай благородных зверей. Кимерий и Лид скорее хорьки.

— Тем не менее ты ищешь их.

— Ищу. Хозяин просил, — ответил Ивор без опаски.

Алким не дал ему указание держать язык за зубами, и юноша знал, по какой причине — чтобы не возбудить в нем лишних подозрений.

— Алким?

— Он…

Фесарион уже знал, что Ивор поступил в услужение к землевладельцу — слухи в Ольвии расходились очень быстро. Достаточно было провести вечерние часы на агоре или посидеть в харчевне, чтобы узнать не только самые свежие новости, но и то, что будет завтра-послезавтра — предсказателей разного толка было пруд пруди.

— А они зачем ему? — спросил Фесарион.

— Хочет пригласить отобедать.

— Да ну! — удивился харчевник.

— Шучу… Не знаю. Мое дело маленькое: найти Кимерия и Лида и сказать им пару слов. Все. Ну, так что, подскажешь, где они могут быть?

— Клянусь матерью Кибелой, понятия не имею!

Ивор огорченно вздохнул, махнул рукой (мол, что поделаешь, не свезло) и принялся за еду, потому как его обед уже начал остывать, что было недопустимо — фаршированную сыром рыбину нужно было есть горячей. Тем более Фесарион не пожалел для Ивора щепотки сильфия, а кто ж не знает, что эта травка наиболее ароматна, когда еда подается с пылу с жару.

Он не поверил Фесариону. Слишком много Ивор знал и о самом харчевнике, и про двух неразлучных приятелей, которым столь любезно уединение. Несмотря на свое вполне мирное занятие, Фесарион не забыл прежнее ремесло. Только сейчас он не участвовал в темных делах, а служил посредником между разбойниками и теми, кто скупал награбленное.

Под сенью дремучих лесов возле Борисфена, в степных ярах и лощинах жили не только скифские и иные племена. Там прятались и изгои, по тем или иным причинам изгнанные из своих поселений, беглые рабы и вольноотпущенники, которых привлекала полная свобода и возможность поправить свои дела разбоем. Конечно, и некоторые вполне добропорядочные скифы не брезговали потрепать караван какого-нибудь купца, но царь Иданфирс, правивший скифскими племенами, в случае поимки таких отступников карал их нещадно. Вожди скифов были заинтересованы в торговле с эллинами и другими народами, и по мере возможности охраняли пути следования караванов. Но уж больно дикими и бескрайними были скифские степи, и разбойники всегда ухитрялись найти незащищенный участок.

Грабежом караванов занимались и Кимерий с Лидом — в промежутках между охотой, которая служила прикрытием их неблаговидных делишек. Иначе магистрат уже давно заинтересовался бы деятельностью этих неразлучных бродяг, и тогда их или утопили бы в море, или им пришлось бы бежать в леса и жить дикарями, что для Кимерия и Лида, привыкшим к благам цивилизации, хоть и минимальным, было очень нежелательно.

В свое время Ивор выяснил, что время от времени в тайные бухточки неподалеку от Ольвии заходят галеры, и добро, добытое в разбойных нападениях на купеческие караваны, быстро загружается в их вместительные трюмы. Дальнейший путь галер был неизвестен, но то, что всем этим процессом руководит Фесарион, у Ивора не было сомнений. Он не осуждал харчевника, — каждый зарабатывает себе на хлеб, как может и как ему позволяет совесть, — но держал с ним ухо востро. Стоит лишь намекнуть Фесариону, что ему известны его «шалости», и можно не дожить до утра.

В харчевне вновь появилась Санапи. Она принесла Ивору еще один кувшинчик вина, хотя тот и не просил. Но возражать не стал — хиосское у Фесариона было отменным, рыбину он еще не осилил, а его кувшин уже показал дно. Похоже, Санапи подслушала разговор Ивора с Фесарионом, потому как, ставя кувшин на стол под бдительным взглядом своего мужа и хозяина, она тихо шепнула:

— Врет он… Кимерий и Лид на постое у Хромого Наваза. Знаешь где это?

Ивор на миг прикрыл глаза — конечно, знаю — а затем посмотрел на девушку тем взглядом, который говорит больше любых слов. Девушка зарделась — то ли от радости, то ли от смущения — и поторопилась спрятаться в подсобном помещении.

Хромой Наваз жил на отшибе, за чертой города. Его землянка стояла у самого берега лимана, на небольшой возвышенности. Там же Наваз устроил примитивный причал, возле которого на мелкой волне покачивалась большая лодка. Ольвиополитам она была в диковинку, так как несла косой парус, неизвестный мореплавателям Понта Эвксинского. Но ее хромой хозяин управлялся с этим парусом на удивление ловко, и ни одна рыбачья посудина ольвиополитов не могла сравниться в скорости с лодкой Наваза.

Как и у многих неполноценных граждан Ольвии не греческого происхождения, имя Наваз было прозвищем. В переводе со скифского оно значило «кормчий». Каким образом скиф, сын степей, оказался на «ты» с морем, было загадкой. Поговаривали, что в свое время Наваз имел какие-то дела с таврами, известными морскими разбойниками, но его больше знали как отменного кормчего, хорошо знакомого с течениями в Понте Эвксинском, облегчающими и ускоряющим ход корабля. Таких знатоков, как Хромой Наваз, можно было пересчитать по пальцам, и он имел высокооплачиваемую работу до самой старости.

Но годы взяли свое, и Наваз наконец нашел свою последнюю, тихую гавань в Ольвии. Землянку он соорудил в некотором отдалении от города, хотя ему предлагали землю и в самом полисе, деньги у него были, так что Наваз не бедствовал. Кроме того, он еще занимался и рыбной ловлей — больше для души, нежели для заработка. От одиночества Наваз тоже не страдал — в его просторной землянке кто-нибудь да гостил, большей частью его друзья, такие же морские волки, как и он сам.

Ивор шел к Хромому Навазу и дивился: какое отношение к этому уважаемому мореходу имеют два проходимца? Чем они взяли старика, что он согласился их приютить? И потом, с какой стати Кимерий и Лид стали такими скрытными, что даже ушли из своей землянки? О том, что она нежилая, сообщил Алкиму раб, который искал приятелей до Ивора. Похоже, Кимерий и Лид ограбили какого-то купца из Ольвии и теперь боятся разоблачения. Что ж, тем легче будет задача у Алкима — уговорить их стать проводниками армии персов…

Прежде чем войти в землянку Наваза, Ивор прокашлялся и немного потоптался у порога — чтобы предупредить хозяина о своем приходе; стучать в дверь и закрываться на замок у голытьбы было не принято. А затем решительно толкнул дверь и оказался в полумраке — под потолком было лишь крохотное оконце, практически щель. Едва Ивор хотел произнести приветствие (со света он ничего не видел, но чувствовал, что в землянке находилось по меньшей мере два человека), как тут же застыл словно вкопанный, ощутив у горла острое лезвие ножа.

— Ты кто? — раздался над ухом грубый голос.

— Ивор, — ответил юноша.

— Что тебе нужно?

— Не что, а кто. У меня есть деловой разговор к Лиду и Кимерию.

— Мы тебя не знаем.

— Спрячь нож, узнаешь.

— Говорю тебе, это сикофант, — проворчал из темноты другой голос. — Выведи его из землянки и перережь ему глотку. А то кровью здесь все забрызгает.

— Меня послал Алким, — поторопился сказать Ивор.

Он знал, что обитатели ольвийского «дна» скоры на расправу.

— Алким? — Нож дрогнул, и нажим на горло ослаб. — Что ему нужно?

— Хочет с вами встретиться. Срочно.

— Чтоб его собаки бешеные искусали! — снова раздался сердитый голос из темноты. — Зря мы связались с этим выжигой. Так и норовит обмануть.

Наконец тот, что был с ножом, принял какое-то решение и сказал:

— Лид, зажги коптилку.

Вскоре неяркий желтый свет масляной лампы осветил земляные стены, ушитые связками камыша и глинобитный пол, застеленный травой. В дальнем углу находился топчан, на котором лежал Хромой Наваз — Ивор узнал его сразу. Лицо старика было желтым и сильно исхудавшим. Он еще дышал, но болезнь неумолимо пожирала старого моряка, и жить ему, похоже, осталось недолго. Наверное, Кимерий и Лид приняли на себя роль сиделок, поэтому Наваз и пустил их в свою хибару.

Лид был невысокого роста, плотный и очень смуглый. Кимерий, столь нелюбезно встретивший Ивора, отличался высоким ростом и сильной худобой. Его лицо казалось вырубленным из серого гранита. Длинные черные волосы Кимерия блестели, словно смазанные оливковым маслом, а глубоко посаженые глаза смотрели угрюмо и недоверчиво.

— Откуда нам знать, что тебя послал Алким? — спросил Кимерий. — Может, ты лжешь.

Ивор порылся в складках одежды, достал «дельфинчика» и всучил его Кимерию. Тот посмотрел на монету и одобрительно крякнул. «Дельфинчик» был такой же, как и другие медные монеты Ольвии — на лицевой стороне изображено выпуклое тело дельфина, а обратная сторона плоская, но как раз на ней Алким выбил какую-то надпись. Наверное, это было заранее обусловленный знак.

— Где и на какое время назначена встреча? — поинтересовался Кимерий.

— Алким сказал, что там, где обычно. А время вам известно.

— Понятно. Выпьешь с нами? — Кимерий указал на низенький столик, на котором стоял кувшин с вином и чаши.

Судя по тому, что воды не было и в помине, вино два приятеля пили как скифы — неразбавленным. Ивор невольно содрогнулся, представив, какую бурду ему придется употребить после довольно неплохого хиосского вина Фесариона; он по запаху понял, что Кимерий и Лид пьют самое дешевое ольвийское вино.

«Харчевник в своей стихии, — подумал юноша. — Всучил этим двум проходимцам амфору с местной кислятиной, выдав вино за привозное, которое было в два раза дороже. Впрочем, им и второсортное вино после долгих блужданий по степям и лесам Скифии казалось медовым, привезенным из Тасоса».

— Недосуг, — ответил Ивор. — Спешу. Хозяин дал кучу поручений.

— Ну, как знаешь…

Ивор вышел. Какое-то время в землянке царила тишина, а затем подал голос Лид:

— Подозрительный тип.

— И я так думаю, — после некоторого размышления ответил Кимерий.

— Больно шустрый.

— Угу.

— А теперь еще и многое знает.

— Нужно о нем позаботиться…

— Прежде поговорим с Алкимом, — сказал Лид. — Чтобы он потом не поднял шум.

— Зачем? За свою безопасность только мы в ответе. Алким по глупости может с нами не согласиться. А так все будет шито-крыто.

— Согласен…

Ивор, который подслушивал разговор приятелей, прильнув к оконцу землянки, хищно ухмыльнулся, и неслышным кошачьим шагом пошел по берегу, направляясь к ольвийскому предместью. Осеннее солнце, цепляясь за мелкие тучки, все никак не могло вскарабкаться к вершине небесного купола. Вокруг царила удивительная тишина, которую нарушал лишь тихий шорох волн, полирующих песчаную отмель. Откуда-то прилетел желтый лист и упал на воду. Ивор зябко повел плечами — от воды потянуло холодом — и поплотнее запахнул кафтан. Скоро придет зима, и все гадатели в один голос твердили, что будет она суровой, знать, к войне.

Глава 6

Царь Иданфирс

Зима на северном побережье Понта Эвксинского, не говоря уже о верховьях Борисфена, всегда была снежной и морозной. Замерзал даже Боспор Киммерийский[48], и племена меотов с удовольствием пользовались такой оказией, перегоняя по льду со своей стороны гурты скота в Таврику[49] — на продажу, по самому короткому пути. А когда приходили большие морозы, огромная скифская равнина превращалась в снежно-ледяную пустыню. Если путник в такие дни оказывался один среди бескрайнего белого пространства, особенно когда затихал ветер и воцарялось полное безмолвие, ему могло почудиться, что он попал в преддверие Аида[50]. Фантастические фигуры, образованные снегом на кустарниках и невысоких деревьях, напоминали замерзшие души усопших, ожидающих своей очереди к Харону, который должен был перевезти их через подземную реку Стикс в Аид, и редко кто мог без внутренней дрожи безмятежно продолжать свой дальнейший путь.

Тем не менее даже в самые лютые морозы жизнь в степях и лесах Скифии все-таки продолжалась. Следы разных зверей, больших и малых, были раскиданы и по степи, и по лесным прогалинам, а если нечаянно наткнуться на стайку куропаток, прячущихся в снегу, то громкое «Фр-р! Фр-р!» их крыльев мигом будило мертвую тишину, и начиналось невидимое глазу движение — звери старались уйти с пути человека.

Четверо вооруженных всадников, по виду воинов, а не охотников, ехали лесом по звериной тропе, пробитой лесными обитателями в глубоком снегу. В этот день им повезло — мороз пошел на спад, и дышать стало легче. Да и мохнатые широкогрудые лошадки под ними оживились и шли гораздо бодрее, чем вчера, когда от мороза трещали деревья, и дыхание в разреженном воздухе вырывалось с шипением, тут же оседая льдинками на ноздрях и густой длинной гриве.

— Привал, — сказал один из всадников, наверное, старший, когда они оказались на небольшой поляне. — Надо дать отдохнуть лошадям. Впереди степь, а там всего можно ждать. Лошади должны быть готовы к длинному бегу. Да и нам не грех перекусить чем-нибудь горяченьким. Внутри все застыло.

Остальные согласились без лишних слов.

Вскоре на поляне запылал костер, лошадей укрыли попонами, и надели на морды торбы с овсом, чему они очень обрадовались, — тяжелая дорога среди сугробов отняла слишком много сил — а всадники, подстелив лапник, уселись у костра кружком и стали ждать, пока в походном котелке не сварится мясная похлебка.

— Не едем ли мы, Озар, на собственную казнь? — угрюмо спросил у старшего один из путников, мужчина с начинающей седеть рыжеватой бородой. — Царь Иданфирс злопамятный. А мы скифам немало сала за шкуру залили.

— Если твой скальп, Чаян, украсит уздечку коня Иданфирса, а череп станет кубком, из которого царь скифов будет пить вино на пиру, это для тебя будет большой честью, — смеясь, ответил Озар.

Он был едва не самым молодым из всех путников, но его лицо, на левой щеке которого виднелась белая полоска шрама, и свободная, даже царственная манера держаться, ясно говорили, что Озар немало повоевал и относится к знатным воинам, принадлежащим к близкому окружения вождя племени.

— Ты все шутишь… — недовольно бросил второй воин, который в этот момент снял меховой малахай и пытался привести в порядок с помощью деревянного гребня спутанные волосы цвета зрелой пшеницы. — Наверное, забыл, что Иданфирс поклялся снять с нашего вождя кожу живьем и сделать из нее попону.

— Когда это было, — беспечно ответил Озар. — Времена изменились, Хрват. И потом, теперь у нас новый вождь, Жавр, а прежний гуляет вместе с предками Иданфирса по зеленым заоблачным степям, где никогда не бывает зимы, и пьет с ними сладкое вино бессмертных богов.

— Жавр предупреждал нас соблюдать осторожность, — вступил в разговор и третий путник. — Иданфирс может не поверить нашему сообщению, решит, что мы лазутчики, и тогда нам не позавидуешь.

— За правое дело не грех и пострадать, Тримир, — назидательно сказал Озар. — Но мы ведь едем как посольство, а послы неприкосновенны.

Чаян скептически ухмыльнулся и ответил старшему:

— Когда скифы нашпигуют нас стрелами, поздно будет разбираться, кто мы — послы или лазутчики. Ты ведь знаешь, что скифский воин сначала стреляет, а потом думает. И винить его в этом нельзя — опоздаешь натянуть лук, и ты уже покойник. Это закон степи, где много разбойного люду ошивается.

— Насчет разбойников — да, это точно, — сказал Тримир. — Помнится, две зимы назад нас наняли за хорошие деньги, и мы сопровождали караван греческого купца, с которым Жавр ведет торговые дела. Вы не поверите, но нам пришлось участвовать в шести стычках! Чисто тебе настоящая война. Хорошо, что мы всегда высылали дозоры и летучие отряды, и разбойникам не удавалось застать нас врасплох. Иначе мои кости уже давно белели бы в степи, а моя неупокоенная душа томилась на серых равнинах…

В это время подоспела похлебка, и разговор прервался.

Насытившись, путники не стали рассиживаться. Накормленные лошадки пошли гораздо резвее, вскоре лес начал редеть, а за ним взору путников открылась великая скифская равнина…

Среди степи пасся большой лошадиный табун. Это было удивительное зрелище для непосвященных. Греки-колонисты, которым довелось впервые увидеть, как кормятся скифские лошади и скот зимой, долго не могли прийти в себя от изумления. Им казалось, что животные варваров едят снег, и только вблизи становилось понятным, что они занимаются тебеневкой — откапывают корм из-под снега передними копытами.

Табун пас подросток по имени Саураг. Он получил его по той причине, что родился ранним утром — Саураг на скифском языке значило «утренний». Подростку исполнилось шестнадцать лет, но он уже был хорошим стрелком из лука, а уж наездником прослыл даже среди взрослых одним из лучших. В этом не было ничего необычного — Саураг вырос без отца, погибшего в бою, и большую часть своей пока недлинной жизни провел в степи, помогая табунщикам.

Саураг пас один из многочисленных табунов самого царя Иданфирса. У него был напарник, престарелый Коудзай, но как раз сегодня его скрутила какая-то болезнь, и пришлось Саурагу выгонять табун в степь одному. Конечно, Коудзаю можно было найти замену, но старик слезно просил, чтобы Саураг никому не говорил о его хвори, иначе он лишится средств к существованию, — Иданфирс платил табунщикам хоть и не очень щедро, но на еду хватало.

Подросток не боялся пасти коней в одиночестве. Добрый лук, полный колчан стрел и копье с широким наконечником могли защитить его и от зверя, и от человека. Впрочем, чужие в эту пору так далеко в степь не забирались, а волков интересовала более мелкая живность — овцы и козы. Правда, отары паслись неподалеку от кошар, да и пастухов там было побольше, но серых разбойников это обстоятельство не очень пугало.

Тем не менее и табунщикам надо было опасаться, особенно сейчас, ближе к весне. Сильные морозы, ударившие едва выпал первый снег, — а его поначалу было немного, погубили многих лесных зверушек, служивших кормом для хищников, и волки потянулись к селениям и стойбищам, откуда так вкусно пахло вареной снедью и терпким духом домашних животных. Совсем изголодав, они начали нападать и на лошадей; их не пугали ни стрелы пастухов, ни лошадиные копыта, которые могли раскроить череп, ни зубы животных — скифские кони кусались не хуже диких зверей. Главным было добраться до горла коня, а когда он оказывался на земле, волчья стая сжирала животное за очень короткий промежуток времени.

Откуда взялся десяток тарпанов, Саураг заметить не успел. Дикие лошади промчались неподалеку от подростка и растворились в лошадином табуне. Подопечные Саурага сначала заволновались, а затем вдруг начали сбиваться в плотную массу — старые кобылицы и молодые лошадки внутри, а жеребцы снаружи.

Это был плохой знак. Саурагу от старых людей было известно, что тарпаны иногда просят защиты от хищников у одомашненных лошадей, в особенности, если дикарей немного. Но только в том случае, если им грозит смертельная опасность. Лук словно сам прыгнул в руки подростка, и он поскакал по кругу, мимо волнующихся лошадей, стараясь не выпускать из виду ни одно животное. Похоже, за тарпанами гнались волки, но где они? Степь была пустынна, и ничто не указывало на приближение кровожадных хищников.

Неожиданно в той стороне, откуда прискакали тарпаны, зашевелились метелки ковыля и кусты мятлика, возвышавшиеся над сугробами, и волчья стая рванулась к табуну.

— А-хей! Ай-я-я! — дико закричал Саураг, и его конек вихрем полетел к месту разворачивающейся на глазах кровавой драмы.

Волки набросились на старого одра, на котором когда-то ездил сам Иданфирс. Царь пожалел верного боевого друга и не передал жрецам на заклание, чтобы те принесли его в жертву скифским богам, а оставил дожидаться смерти в табуне. Конь выделялся из общей массы высоким ростом (он происходил от мидийского жеребца и скифской кобылицы), буйной гривой, которую уже давно не подстригали согласно обычаю (чтобы не мешала конным лучникам метко стрелять), но сила его уже была не та, что прежде, да и скорость реакции запаздывала.

Конь увидел перед собой оскаленную волчью пасть тогда, когда давать отпор уже было поздно. Огромный вожак волчьей стаи вцепился ему в горло, и на месте падения старого жеребца поднялся снежный вихрь — это остальные волки дружно набросились на желанную добычу. Волки были лесные; они отличались от степных седым, почти белым окрасом, большими размерами и свирепостью. Если вторых можно было испугать криками или оружием, то первые ничего не боялись.

Саураг на скаку выпустил стрелу, и один из хищников покатился по земле, оставляя кровавый след. Но послать вторую подросток не успел. Вожак волчьей стаи сделал громадный прыжок и сшиб Саурага с коня. Мальчик свалился на землю, но мигом встал и выхватил нож, который был лишь чуть короче акинака. Он понимал, что сейчас умрет, — вожак, уверенный в том, что жертва никуда не денется, не спешил, выбирая подходящий момент для решающего броска — но страха у парня не было. Только ледяное спокойствие и сосредоточенность, да еще где-то в глубине сознания копошилось совершенно неуместное в данный момент сожаление, что вчера он так и не успел помочь матери перемотать пряжу.

И тут раздался очень громкий волчий вой. Показалось, что табун имеет дело не с одной волчьей стаей, а их много, и они окружили лошадей со всех сторон.

«Совсем пропал…» — отстраненно подумал Саураг, но с места не сдвинулся — по-прежнему сжимал в руке нож и бесстрашно смотрел волку прямо в глаза, готовый драться до последнего.

Но что это? Едва заслышав вой, волки оставили в покое старого жеребца и отбежали в сторону. То же сделал и вожак; он словно забыл про Саурага. Вой приближался, и потрясенный подросток увидел, как из снежного марева одна за другой появляются человеческие фигуры в кафтанах с меховым подбоем и рысьих малахаях. Четверо всадников приблизились к мальчику, и один дружелюбно сказал на ломаном скифском языке:

— Попал ты, парнишка, в переплет… Чаян, посмотри, что там с нашим братом-волком.

Чаян соскочил с коня и подошел к раненому зверю. Стрела Саурага прошила его насквозь и застряла в теле. Раненый волк оскалил свои внушительные клыки, но Чаян что-то проворчал, словно рыкнул, и он успокоился.

— Ты потерпи маленько, — сказал Чаян волку и, обломав наконечник, ловко выдернул стрелу из раны.

Волк взвыл от боли, хотел укусить человека, но не дотянулся и на том успокоился. Чаян деловито достал из сумки, притороченной к поясу, какое-то снадобье, залепил рану, и сказал Озару:

— Жить будет. Рана несерьезная. Дня два-три похромает, а затем побежит наравне со стаей. Волчишка еще молодой, у него быстро все зарастет.

Озар посмотрел на волков. Стая и не думала никуда убегать; взгляды всех волков были прикованы к людям. Тем временем табун удалился на приличное расстояние, и остался лишь раненый конь, который встал на ноги, но убежать не смог.

— Ты какого племени? — спросил Озар мальчика.

— Н-наш б-басилевс Иданфирс, — слегка запинаясь, ответил Саураг, которого только сейчас начала пробирать нервная дрожь.

— Что ж, будем считать, что нам повезло. Мы посольством к царю скифов. Придется тебе стать нашим проводником. А то уже скоро вечер, и недолго заблудиться. Согласен?

— Д-да, — ответил мальчик.

Он все еще не верил в чудесное спасение.

— А как быть с ним? — спросил Саураг, кивком головы указывая на коня, израненного волчьими клыками. — Иданфирс накажет меня, если я потеряю его любимого скакуна…

— Мальчик, не смеши меня. Это уже не скакун, а мясо, притом старое и жилистое. Оставим его волкам. Они заслужили сытый ужин. А что касается гнева Иданфирса, то на этот счет не волнуйся. Я расскажу, как ты храбро защищал табун, но хищники взяли количеством. Ведь их очень много, не правда ли?

— Правда…

— Вот видишь, я не погрешу против истины. Садись на свою лошадку, и мы поможем тебе собрать табун…

Последним уезжал Чаян. Он пристально посмотрел в глаза вожаку волчьей стаи, отчего тот по-собачьи опустил глаза, а затем издал странный горловой звук — смесь рычания и тихого воя. Заслышав его, обрадованные хищники набросились на свою жертву, а конь Чаяна тихо потрусил за табуном, собирать который долго не пришлось, — напуганные лошади хотели как можно быстрее очутиться в загоне. Видимо, и они хорошо знали, какие опасные хищники лесные волки, которые были ростом с теленка…

* * *

Казалось, что вся степь упиралась в огромный холм, единственный на равнине, куда ни кинь глазом. Издали он смотрелся невысокой горушкой с ровно срезанной вершиной, но чем ближе путник подъезжал к этой странной возвышенности, тем больше она становилась в размерах, и когда человек оказывался на расстоянии в два-три стадия[51] от холма, то его размеры потрясали воображение.

Он был плоским, как лепешка, но закрывал всю степь — от края до края, сколько мог видеть человеческий глаз на снежной белизне. К холму вела дорога — скорее широкая полоса взрыхленного копытами животных снега — которая упиралась в большие дубовые ворота. Создавалось впечатление, что ворота — это вход в подземный мир. Но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что холм — это высокий земляной вал, по другую сторону которого находились стада животных.

Обычно летом, в засуху, скифы кочевники поднимались к северным окраинам степи, а зимой, наоборот, передвигались на юг, к поймам рек. У них были и свои постоянные поселения, возникавшие в местах зимних пастбищ, — как то, что было скрыто за валами, представшими перед Озаром и его товарищами. В этих поселениях находились дома скифской знати, а на лето в них оставались слуги, домочадцы и немногочисленная стража, состоящая из воинов-ветеранов. Жили в поселениях и ремесленники, снабжавшие племя всем необходимым для повседневной жизни — кузнецы, шорники, портные, мастера, которые валяли войлок, а также пастухи многочисленных стад. Там же хранились и запасы продовольствия.

Значительно повеселевший Саураг крикнул страже на валах, ворота отворились, и табун постепенно втянулся в безопасное убежище. Но когда вслед за подростком последовало и посольство во главе с Озаром, дорогу ему заступили скифские воины. Они были одеты в опушенные мехом короткие кафтаны с узкими рукавами и косыми полами из толстого — «зимнего» — войлока, и широкие штаны-анаксириды, заправленные в полусапожки, сшитые из звериных шкур мехом внутрь. Шапка-башлык воина, состоящая из нескольких кусков валяной шерсти, закрывала затылок, за пояс был заткнут скифский боевой топор-сагарис, а луки, готовые к стрельбе, они держали в руках.

— Кто такие? — строго спросил один из стражей.

— Посольство к царю Иданфирсу, — сказал Озар и поднял над головой бунчук, служивший своего рода охранной грамотой для подобных мероприятий.

Бунчук представлял собой лошадиный хвост, закрепленный на богато украшенном медными кольцами и полудрагоценными каменьями древке с золотым навершием в виде фигурки волка. Хвост был окрашен в красный цвет, чтобы его можно было различить издали.

Услышав про посольство и увидев бунчук, скифы с уважением опустили луки, и посольство въехало в ворота. Оказалось, что внутри обнесенного высокими валами пространства есть еще одно, поменьше, и тоже защищенное валом, но уже с деревянной изгородью поверху. Там тоже были массивные ворота, в которые поторопился войти начальник стражи, чтобы предупредить Иданфирса о посольстве. Отсутствовал он недолго. Вместе с ним вышли и двое старейшин — седобородые мужи в одеяниях, которые разительно отличались от одежды простых воинов.

Их длинные сакиндаки — шерстяные тулупы, подбитые мехом — украшали золотые бляшки, а на головах красовались высокие фетровые колпаки. Это значило, что старейшины принадлежат к пилофирикам — царским скифам, которые главенствовали над всеми скифскими племенами.

— Мы приветствуем послов, — сказал один из пилофириков, и оба поклонились Озару, который находился впереди. — Царь Иданфирс готов вас принять. Кто вы, какого племени будете?

— Мы джанийцы[52], и наш вождь Жавр шлет свои лучшие пожелания великому царю Иданфирсу и всем скифам.

— Джанийцы?! — Старейшины подались назад.

— Джанийцы, джанийцы… — встревоженно зашептались воины стражи и сбежавшиеся к воротам пастухи и коноводы.

Замешательство старейшин длилось недолго. Но их добродушные поначалу лица стали суровыми, даже угрюмыми, когда они пригласили Озара и других следовать за ними. Джанийцы въехали в крепость скифов. Им никогда не доводилось бывать здесь, хотя они знали, что у царя Иданфирса есть хорошо защищенное зимнее стойбище. Начиная с ранней весны и до поздней осени его племя кочует по степи, потому что огромные стада животных требуют большого количества пищи.

Озару не раз доводилось следить за перемещениями кочевых скифов Иданфирса, и он знал, как это выглядит. Жильем им служили четырех— и шестиколесные кибитки, кругом закрытые войлоком и устроенные подобно хижинам с двумя и тремя отделениями. Они были непроницаемы для воды, снега и ветров, которые дуют в степи постоянно. В повозки запрягали по две-три пары серых безрогих волов. В кибитках помещались женщины и дети, мужчины ехали верхом, а за ними следовали стада овец, коров и табуны лошадей с пастухами. На одном месте животные оставались до тех пор, пока хватало травы для стад, а после скифы кочевали дальше, в другую местность.

Нужно сказать, что скифы отнюдь не были беспечными из-за своей многочисленности; их дозоры, состоящие из лучших следопытов и стрелков, денно и нощно оберегали кочевье, и горе тому, кто попадался этим летучим отрядам. Озару и остальным джанийцам, при всей их сноровке и опытности в деятельности лазутчиков, не раз приходилось попадать в ловушки, расставленные скифами. Иногда джанийцев уносили от погони быстрые кони, а временами случались и стычки. Из-за этого скифы не любили «лесной народ», — так они называли джанийцев — потому что часто терпели от них поражения. А договориться о мире никак не получалось — слишком горды были царские скифы, слишком независимы и свободолюбивы были джанийцы, которые не праздновали никого и не признавали над собой никакой власти.

Пока их вели к жилищу Иданфирса, Озар с удивлением и любопытством осматривался по сторонам. Вдоль валов тянулись землянки и полуземлянки, крытые камышом, ближе к центру стояли юрты, — наверное, в них жили знатные воины, потому что над входом висела бахрома из вражеских скальпов — а в самом центре высились добротные строения, сложенные из бревен. Озар никогда не думал, что у кочевых царских скифов были не только землянки и юрты, но и самые настоящие дома. Конечно, в них жила знать, в этом можно было даже не сомневаться, тем не менее для Озара это явилось откровением.

Он знал, что власть вождя у скифов кочевников ограничена народным собранием, которое обладало правом смещать своих правителей и назначать новых из числа царской семьи — собственно, как и у племени джанийцев; только у них не было царей. Также ему было известно, что привилегированное положение у скифов занимали старейшины, дружинники (ближайшее окружение царя) и жрецы. А основная масса простонародья делилась на простых скифов-общинников, «восьминогих» — имевших одну повозку, запряженную парой волов, и «бесчестных» — самых бедных, которые не имели ни повозок, ни лошадей и считались людьми низкого происхождения. Кроме того, были еще и рабы — в основном пленники.

Дом Иданфирса показался Озару очень большим. Только чуть позже он понял, что к нему пристроено помещение, похожее на длинный сарай. Такое же помещение были и у джанийцев; обычно в зимнее время там обсуждало различные проблемы народное собрание или советовались приближенные вождя племени.

На подходе к дому царя джанийцы вдруг услышали яростный крик:

— Озар?! Негодяй, смерть тебе!

Озар повернул голову и увидел скифа в дорогих одеждах, который целился в него из лука. Он не успел сказать даже слова, — и никто не успел — как стрела сорвалась с тетивы и полетела в цель. Дальнейшее всем собравшимся у дома Иданфирса показалось невероятным, немыслимым. Каким-то неуловимо быстрым, молниеносным движением Озар поймал стрелу почти у самой своей груди, сломал ее и спокойно сказал, обращаясь к стрелку:

— Ты все такой же бешеный, Бастак. Сначала действуешь, а потом думаешь.

Он хотел еще что-то добавить, но тут опомнились старейшины и один из них, подняв посох, грозно крикнул:

— Бастак, именем царя, остановись! Это посольство.

Знатный скиф злобно оскалился, но старейшину ослушаться не осмелился. Поймав его бешеный взгляд, Озар весело подмигнул Бастаку и спешился. Им уже доводилось встречаться. Бастак позарился на скальп Озара, да сам оказался в плену. Ради смеха Озар связал его как свинью и в таком состоянии доставил к тому месту, куда за Бастака должны были привезти выкуп. Будь он простым скифом, его судьба была бы незавидной, но Бастак принадлежал к племенной знати и за него дали целый мешок золота.

Иданфирс уже знал, что к нему прибыло посольство джанийцев. Это ему успел сказать один из жрецов, наблюдавших за встречей старейшин и послов, который бежал с такой скоростью, что даже запыхался. Известие было столь необычным, что собравшаяся в зале приемов (то есть в сарае, где проходили народные собрания; правда, на них допускали не всех, а только дружинников, старейшин, жрецов и выборных от простого люда) знать начала встревоженно шушукаться.

Сам царь не знал, что и думать. Похоже, джанийцы привезли какую-то очень неприятную новость, серьезно затрагивающую не только их, но и все степные племена. Ведь обычно скифы с джанийцами не общались, а если такое и случалось, то в основном на поле брани.

Это было странное племя, древнее, чем сами скифы. Джанийцы жили в лесах, куда скифам ходу не было. Они не вмешивались в межплеменные распри, но когда отец Иданфирса, царь Савлий, захотел их подчинить, они устроили скифам страшную резню, притом в ночное время, каким-то образом усыпив бдительность и стражи и сторожевых псов. После этой осечки мудрый Савлий решил не искушать судьбу и предложил джанийцам мир. Но они лишь посмеялись над его предложением. Ответ джанийцев был таким: «Все ваши договоры и клятвы ничего не стоят. Но мы обещаем, что не нападем на вас, если вы не сделаете это первыми».

Джанийцы были правы — договора между племенами о мирном сосуществовании заключались быстро, с большой помпой, и так же быстро нарушались. Стоило лишь охотнику чужого племени нечаянно забрести в охотничьи угодья соседей, как тут же его скальп оказывался на уздечке какого-нибудь удальца, и начиналась война. Джанийцы не праздновали территориальных делений и охотились там, где хотели; их боялись трогать, считая оборотнями. Мало того, Иданфирс знал, что лазутчики джанийцев проникают даже в области, где жили племена диких фракийцев и совсем уж нелюдимые и опасные меланхлены[53], которые будто бы ели человечину, хотя царь в это не верил, — в основной своей массе они занимались земледелием и охотой, а в их краях земли были очень плодородными и леса полнились дичью.

Озар степенно поклонился царю и положил к его ногам богатые дары — серебряные сосуды, украшения и мешочек с золотыми кизикинами, а поистине царский меч, за одни лишь ножны которого, отделанные золотом и драгоценными каменьями, можно было купить лошадиный табун, он вручил Иданфирсу со словами:

— Прими, великий царь скифов, от нашего вождя Жавра этот ценный дар в знак того, что наши распри должны остаться в прошлом. Меня зовут Озар.

Это была обычная фраза на приемах посольств, но то, что ее произнес джаниец, — никогда ранее ничего подобного не было — казалось совершеннейшей диковинкой. Уж не думают ли гордые джанийцы наконец признать над собой власть царя скифов?!

— Поблагодари от моего имени вождя Жавра, и да будет вашему племени удача в делах, — величественно ответил Иданфирс, передавая меч стоящему рядом сыну Ариапифу. — С чем ваше посольство пожаловало в наши степи?

«Наши степи» немного резанули слух, тем более, что царь сказал эту фразу с нажимом, но Озар остался невозмутим, хотя ему хотелось рассмеяться прямо в лицо Иданфирсу. Джанийцы считали земли, где они охотились, общими, за исключением возделанных полей оседлых племен, а уж бескрайние степные равнины — тем более.

— С недоброй вестью, царь, — сказал Озар. — Уж прости… — Он виновато потупился.

Будь Озар простым гонцом, ему бы не сносить головы — вестники несчастий долго не заживались. Их сразу отправляли на плаху.

Знать и жрецы заволновались, зашептались; кто-то тут же вспомнил недавние гадания, устроенные энареями[54], которые предрекли в следующем году большие беды. Правда, они не сказали, какие именно.

— Говори, что там у вас, — нетерпеливо поторопил джанийца Иданфирс, которому передалось волнение старейшин и дружинников.

— На Скифию надвигается гроза, — мрачно молвил Озар. — Летом сюда придет царь Дарий. У него войск больше, чем саранчи. Тьма. Никто не сможет выдержать натиск армии царя Персии. Никто… поодиночке.

— Откуда вам это известно, что на нас идут хорсары? — резко спросил царь, пропустив мимо ушей слово «поодиночке».

Хорсарами скифы называли персов.

— У нас везде есть свои люди, — просто ответил Озар. — Осенью в Ольвии был финикийский купец из Сидона, вот он и принес эту весть. Этот финикиец — лазутчик царя Дария.

— Где хорсары устроят переправу через Боспор Фракийский, каким путем пойдут на Скифию, сколько в армии Дария пеших воинов и сколько конных?

— Великий царь, такие вещи могут знать только военачальники персов.

— Надо было взять это купца и поспрашивать, как следует!

— Кто бы в Ольвии позволил это сделать? Купцы для ольвиополитов лица неприкасаемые. Наших людей просто вздернули бы на первой попавшейся осине или отправили на дно морское кормить крабов.

— Что ж, будем думать… Послов накормить и устроить со всеми удобствами, — приказал он кому-то из старейшин. — Завтра продолжим разговор… — И царь жестом приказал всем удалиться.

Знать и жрецы потянулись к выходу, оживленно обсуждая новость, за ними пошли и спутники Озара, но сам он остался.

— Мне нужно поговорить с тобой наедине, царь, — сказал он в ответ на удивленный взгляд Иданфирса. — Без лишних ушей.

— Поговорим. Иди за мной.

Они прошли во внутренние комнаты царского дома. Царь хлопнул в ладони, и прибежали слуги. Один принес кувшин вина и чаши, а другой — плотные брусочки соленой иппаки, сыра из кобыльего молока. Пришел и виночерпий, но Иданфирс отослал всех прочь.

Царь и Озар сели друг против друга на коврик, скрестив ноги, молча выпили по чаше вина, а затем Иданфирс сказал:

— Мне многое рассказывали о тебе, Озар. Ты храбрый воин и твоя честь ничем не запятнана. Тебе можно верить. Поэтому я выслушаю тебя с большим вниманием.

— Великий царь, насколько нам стало известно от наших друзей в Персии, даже ближайшее окружение Дария недоумевает и пребывает в смятении. Никто не может понять, почему он решил пойти войной на Скифию?

— Ну, это не большая загадка, — Иданфирс скупо улыбнулся. — Перс присылал посольство, сватал мою дочь. Но я не дал своего согласия.

— Почему?! — удивился Ораз. — Разве не почетно быть родственником повелителя половины мира?

— Родственником — почетно, рабом — нет. Брак моей дочери с царем Персии, это первый шаг к утрате свободы. А этого мои подданные мне не простят. Народ может снять с меня царскую тиару вместе с головой.

— Что ж, разумно и достойно великого царя. Но я хочу сказать главное. Финикиец через своего осведомителя в Ольвии нашел проводников для армии персов. Они хорошо знают степи, все потайные тропинки и переправы, места водопоя и колодцы, им известно, где можно обойти лесные заросли и как выйти по оврагам и буеракам твоему войску в тыл. Это очень опасные негодяи!

— Скифы?

— Нет. Чужаки. Но местные. Разбойный люд.

— Надеюсь, хоть с ними-то ваши люди разобрались?

Озар тонко улыбнулся и ответил:

— Зачем? Пока это не стоит делать.

— У вас есть какой-то план?

— Да. Об этом я и хотел рассказать.

— А почему не при всех?

— Великий царь, прости за дерзкий вопрос, но ты можешь поручиться, что среди твоих подданных не найдется предателя?

Иданфирс насупил брови и задумался. Озар исподлобья рассматривал лицо царя, обрамленное коротко подстриженной седой бородой. Царю скифов уже было много лет, но в его все еще мощной фигуре чувствовалась большая сила, а высокий лоб предполагал наличие не только солидного житейского опыта, но и недюжинного ума. Жавр был прав, когда посылал посольство именно к Иданфирсу, подумал Озар. Другие цари-басилеи будут послабее Иданфирса, хотя ехать к ним было ближе.

— Нет, не могу, — наконец глухо ответил царь. — Человек слаб, и блеск золота способен вскружить ему голову и подвигнуть на недостойные поступки.

— К сожалению, ты прав, великий царь.

— Что ж, рассказывай… — Иданфирс тяжело вздохнул, наклонился к Озару и продолжил, но уже тише: — Здесь нас никто не подслушает.

Озар согласно кивнул и тоже понизил голос. Он понимал, что последнюю фразу мудрый царь скифов сказал для самоуспокоения.

И у стен есть уши.

Глава 7

Степные разбойники

Ужаснее бури в скифских степях зимой трудно что-либо придумать. Если ураганный ветер застигнет путника в дороге далеко от обжитых мест, по нему можно справлять тризну. Темно-серое, почти черное небо с редкими седыми тучами нависает так низко над землей, что, кажется, до него можно дотронуться рукой. Снежные заряды валят с ног, над степью стоит свист и дикий вой, словно трехглавый пес Цербер, страж преисподней, сорвался с цепи и выбрался на поверхность; от этой какофонии можно сойти с ума. Если, конечно, раньше не замерзнешь и не превратишься в один из тех обледенелых камней, которые изредка встречаются в степи.

Но буря рано или поздно заканчивается, тучи торопятся побыстрее спрятаться за горизонт, и над степью появляется солнечный диск. Он совсем не золотой, как летом, а кажется большой серебряной монетой, начищенной до блеска. Вместо благословенного тепла, от которого пробуждается природа, его лучи впиваются в человека словно ледяные иглы, и морозное дыхание светила начинает пробирать до костей. Равнина под солнечными лучами девственно-белая, а ближе к горизонту сверкает и переливается всеми цветами радуги, словно там рассыпана алмазная пыль…

Степной шторм закончился, оставив после себя застывшие волны сугробов. Буйный разгул стихии сменился звенящей тишиной. Заснеженная равнина неподвижна и мертва. Не слышно ни единого звука, ни шороха, даже ветер, который всегда гуляет над скифской равниной, устал и прилег отдохнуть.

Неожиданно один из сугробов зашевелился и из снежной глубины поднялся человек, а за ним другой. Отряхнувшись, один из них издал горловой звук «Кх-р-р!» и рядом с ними выросли две лошади.

— А что, Лид, славно мы спрятались от бури, — сказал он, посмеиваясь, и принялся сворачивать в скатку квадратный кусок кошмы, под которым люди и лошади укрылись от снежных зарядов.

Это были Лид и Кимерий. Алким все-таки соблазнил их большим кушем, и они согласились стать проводниками персидского войска. Дело было очень рискованным, но землевладелец отсыпал им столько серебра, что два проходимца начали всерьез подумывать, а не дать ли задний ход и сбежать из Ольвии, чтобы никогда больше в нее не возвращаться. Но когда хитроумный Алким, хорошо разбирающийся в слабостях человеческой натуры, сказал, что их ждет такая большая награда от царя Дария, что они больше никогда не будут перебиваться мелочевкой, а станут уважаемыми людьми, богатыми купцами, Кимерий и Лид не выдержали искуса.

Лошадей им приобрел сам Алким; в этом деле он разбирался весьма неплохо. Землевладелец подпоил двух скифов-табунщиков, и они продали ему своих четвероногих друзей за горсть серебра, что было сущим мизером — Алким хорошо знал истинную стоимость обученной скифской лошади. Правда, потом пришлось уговаривать незадачливых выпивох, чтобы они приказали своим лошадкам принять новых хозяев, ведь обученная скифская лошадь не позволяла чужаку даже приблизиться к себе без команды хозяина, не то, что оседлать. Но два кувшина неразбавленного вина заставили скифов смириться с потерей, а Кимерий с Лидом получили настоящий клад.

Два конька были не столь быстры, сколько выносливы. Они без устали бежали по степи, ни разу не споткнувшись, каким-то чудом чувствуя под ногами скрытые снегом рытвины и кочки. Не будь у Кимерия и Лида скифских лошадей, на открытом пространстве разбушевавшейся стихии они не пережили бы. Повинуясь команде, лошади легли на землю, а люди — между ними. Согреваясь телами животных, они пересидели в сугробе, пока не закончилась буря.

— И как нам теперь искать дорогу? — спросил Лид. — Все ориентиры замело.

— По запаху, — ответил, скалясь, Кимерий.

— Ты, случаем, мозги не отморозил?

— Нет, мозги на месте. А вот ты совсем нюх потерял. Здесь неподалеку пещеры. Видишь вон то одинокое дерево без верхушки? Или ты все позабыл?

— Да понял я, вспомнил, — повеселел Лид. — Еще немного, и мы будем у наших друзей. За деревом овраг, а там уже совсем рядом пещеры.

— Вот я и говорю — нюхай…

Кимерий и Лид приторочили свое «убежище», — скатанную кошму — к потнику одного из коней, и поехали, ориентируясь на дерево, верхушку которого расщепила молния. Лошадям стало трудно передвигаться по степи, потому что снежный покров доходил им до брюха, и издали казалось, что они плыли. Поэтому о любом аллюре, кроме шага, можно было забыть.

Постепенно две конные фигуры удалились и вскоре превратились в две букашки, медленно ползущие по снежной равнине к одиноко стоящему дереву. Когда-то это был великан со стволом в три обхвата. Но молния и годы сделали свое дело, и дерево засохло. Удивительно, что оно вообще выросло среди степи, где рос только кустарник. Наверное, когда-то в этих местах стояли дремучие леса, но потом или степные жители вырубили их для своих целей, или уничтожил один из степных пожаров, от которых не было спасения ни растениям, ни животным, ни людям.

Возможно, это дерево в конце концов пошло бы на дрова, очень ценные в степи, но в какой-то момент оно стало местом поклонения всех окрестных племен. Теперь он было не просто «дерево», а Дерево с большой буквы. Обычно скифы воздвигали своим божествам каменных истуканов, а тут сама природа преподнесла им в дар алтарь, где можно было совершать жертвоприношения. Они были скудными, наивными, — у корня дерева-великана проливалось несколько капель молока или вина, а к веткам привязывалась ленточка из материи — тем не менее скифы верили, что Дерево обладает чудодейственной силой (а иначе как оно могло вырасти таким большим).

Когда Кимерий и Лид почти растворились в белом мареве, в одном из неглубоких оврагов неподалеку от того места, где они пережидали бурю, повторилась картина, напоминавшая недавнюю: один из сугробов внезапно ожил и на свет ясный выбрался человек.

— Хватит ночевать! Наших подопечных уже и след простыл, — сказал он кому-то, и рядом с ним появился другой.

Вдвоем они быстро раскидали снег, и в овраге выросла юрта, — скорее просто палатка — откуда тут же показались две лошадиные головы. Их хозяева оказались куда предусмотрительней Кимерия и Лида; в юрте было и просторней, и теплей, чем под куском кошмы.

— Неплохо бы пожевать чего-нибудь, Радагос, а еще лучше сварить похлебку, чтобы хорошо согреться, — сказал первый. — Да, видно, не придется. Надо ехать, иначе можем потерять след.

— Хочешь согреться, иди пешком, — буркнул второй и начал снимать юрту. — Помоги, не стой столбом!

Это были Ивор и Одноухий. Они следили за Кимерием и Лидом. Радагос возвратился в Ольвию с наказом вождя племени Жавра вести двух негодяев на «поводке» до тех пор, пока не поступит другое распоряжение. Что там еще придумали вождь и старейшины, Радагос не смог выяснить, но Жавр был горазд на разные штуки, поэтому ни он, ни Ивор не сомневались, что Кимерию и Лиду готовится нечто особенное.

Собрались быстро. Лошади были накормлены — пока их хозяева пережидали бурю, они жевали ячмень, который был гораздо питательней овса, и для насыщения его нужно было меньше, — и следопыты отправились в путь немедля. Кимерий и Лид уже были не видны, даже востроглазый Ивор не мог различить их на фоне искрящейся белизны.

Тогда Радагос порылся в сумке, привязанной к поясу, и достал оттуда хитрое приспособление для дальновидения, придуманное одним греком, попавшим в плен к джанийцам. Оно называлось «волшебным глазом». Приспособление представляло собой несколько тонких, тщательно отполированных пластинок изумруда, заключенных в бронзовую оправу. Благодаря «волшебному глазу» далеко расположенный предмет приближался настолько, что его можно было рассмотреть во всех подробностях.

Лид приложил приспособление к правому глазу и начал всматриваться вдаль.

— Они направляются к Дереву, — сказал он спустя какое-то время, бережно завернул «волшебный глаз» в кусок замши и вернул его на место — в сумку.

— Понятно, — ответил Ивор. — Их намерения мне ясны. Где-то в этих местах скрываются разбойники под предводительством Сатрабата. Наши лазутчики давно хотели его выследить, но он хитрее старого лиса. Кажется, где на этой равнине можно спрятаться? А разбойники Сатрабата словно сквозь землю проваливаются. У Сатрабата отличные следопыты. И он всегда выставляет охранение… по крайней мере тогда, когда рыскает по степи в поисках добычи.

— Поживем — увидим… — пробурчал Радагос. — Мы тоже не лыком шиты. Кто такой Сатрабат? Это имя мне приходилось слышать, но тогда у меня были другие заботы и я пропустил его мимо ушей.

«Мимо уха», — хотел было пошутить острый на язык Ивор, да вовремя сдержался, — Радагос очень не любил, когда ему напоминали о его увечье.

— Он из племени басилея Таксакиса, — ответил Ивор. — Был жрецом, но совершил какой-то тяжкий проступок, за что его должны были прокатить на волах.

— Как это? — заинтересованно спросил Одноухий.

Сам будучи наполовину скифом по рождению, он сызмала рос в племени джанийцев, поэтому не знал некоторых скифских обычаев.

— Повозку, в которую запряжены волы, нагружают хворостом, сверху привязывают осужденного и хворост поджигают. Испуганные волы бегут что было мочи, тем самым раздувая костер на повозке.

— Да-а, мои сородичи большие мастера на такие штуки… Но как смог Сатрабат уйти от наказания?

— Друзья помогли. Он сбежал, а вместо Сатрабата на костер послали раба, похожего на жреца и в его одеянии.

— Но ведь раб мог закричать!

Ивор ухмыльнулся и ответил:

— Раб был покорным как телок. Его опоили маковым настоем, и он только мычал. Так по крайней мере рассказывали наши лазутчики. А может, ему просто заткнули рот. Хотя вряд ли — народу было в радость послушать предсмертные крики осужденного на смерть, тем более жреца-прорицателя. Знать редко попадает на костер. А Сатрабат сколотил шайку из разного отребья, и теперь разбойничает, наводя страх на купцов и табунщиков, которые гонят скот в Ольвию на продажу.

— Неужто Таксакис не пытался поймать Сатрабата?

— Его хотят поймать все степные племена. Но он, как я уже говорил, неуловим. Просто чудеса какие-то. Поговаривают, что Сатрабата охраняет злобное иноземное божество. Ведь он все-таки жрец и владеет тайнами, которые недоступны простым людям. Поэтому в последнее время мало кто осмеливается охотиться за ним. Даже сам Таксакис оставил свое намерение все-таки прокатить негодяя на волах, прежде содрав с него кожу, как он пообещал в гневе.

— Тогда и впрямь худо. Если этот Сатрабат такой неуловимый и заговоренный, то, боюсь, мы можем опростоволоситься.

— Там видно будет. А пока нужно прибавить ходу, чтобы наши приятели не провалились сквозь землю, как разбойники Сатрабата…

Тем временем Кимерий и Лид, не подозревающие, что за ними следят, продолжали свой путь. Возле дерева они на некоторое время остановились, чтобы совершить жертвоприношение и привязать к ветке по ленточке — при всей своей кровожадности и беспринципности, оба негодяя немного побаивались богов, хотя божества киммерийца умерли вместе с его народом, а лидиец если когда и молился (это было очень редко), то Аполлону Дельфинию. А затем стали искать овраг, что было совсем непростой задачей.

Но вот Кимерий, у которого был поистине собачий нюх, шумно втянул в себя воздух, с удовлетворением осклабился, и указал нагайкой:

— Туда!

— Ты уверен? — спросил Лид.

— Говорил же тебе — нюхай.

Лид некоторое время принюхивался, а затем на его смуглом лице появилась торжествующая улыбка.

— Теперь и я чую, — сказал он радостно. — Пахнет дымом.

— И не только дымом. По-моему, нас ждет сытное угощение. Пахнет подгоревшим жиром, а значит, у Сатрабата на обед жаркое.

— Лишь бы он был в хорошем настроении…

— Это верно. Иногда на него находит, и тогда спасайся, кто может. Но будем надеяться на лучшее.

— Будем… — эхом откликнулся Лид, и оба надолго умолкли.

Вскоре показался и овраг; вернее, начало оврага, изрядно засыпанного снегом. Поэтому какое-то время Кимерий и Лид ехали поверху, и только когда овраг стал глубже, они спустились вниз и оказались на льду ручья. По ручью ехать было гораздо легче, но опасней. Поначалу он был узким, но затем расширился, и Кимерий с Лидом начали опасаться прикрытых тонким льдом пустот — лошадь, провалившись в нее, могла сломать ноги.

Но все обошлось, и вскоре путники увидели легкий дымок, поднимавшийся над ущельем, которым заканчивался овраг. Видимо, когда-то в овраге текла речка, со временем высохшая и превратившаяся в ручей. Она подмыла берега, и образовались глиняные обрывы. Ущелье заросло деревьями и густым кустарником, поэтому даже вблизи трудно было заметить в обрывах пещеры, над рытьем которых потрудилось половодье. Они были разного размера, — одни мелкие, другие просторные, уходящие далеко в глубь глиняного пласта, — но в качестве тайного убежища идеально подходили разбойничьей шайке Сатрабата.

Удивительно, но Кимерия и Лида никто не встретил. Даже у входа в пещеру, откуда тянуло дымком и аппетитным запахом, не было дозорных. И то верно, решили приятели, — кто в такую погоду решится путешествовать по степи. Но зайти сразу внутрь, без представления, они не решились. У разбойников, среди которых были скифы, меоты, алазоны и даже совсем дикие невры, были скифские привычки — сначала стрелять в незваного гостя, а потом спрашивать, кто пришел.

— Эй, Сатрабат! — крикнул Кимерий. — Принимай гостей!

Крикнул и последовал примеру Лида — спрятался за коня; мало ли что придет в голову разбойникам, совсем одичавшим от вынужденного заточения.

Какое-то время в пещере молчали. Похоже, разбойники были не просто удивлены, а ошеломлены. Наконец кто-то грубым, слегка хрипловатым голосом просил:

— Кого там принесло?

И тут же из пещеры вывалился десяток лучников, готовых стрелять во все, что движется. Кимерий и Лид, благоразумно оставаясь под прикрытием лошадиных крупов, в один голос прокричали:

— Это мы! Кимерий и Лид! Вы что, своих не узнаете?!

— Все свои у нас здесь, — снова послышался грубый голос.

— Хумиуа, это же я, Кимерий! Или у тебя уши заложило?

Кимерий по голосу узнал Хумиуа, который обычно заменял Сатрабата в его отсутствие.

— Кимерий? Так бы сразу и сказал. Ну-ка, покажись.

Кимерий не без опаски высунул голову из-за лошадиного крупа, и заросшее бородищей лицо Хумиуа расплылось в улыбке.

— Опустите луки, — скомандовал он разбойникам. — Это киммериец, приятель нашего вождя Сатрабата. Одноглазый! Поставь лошадей наших друзей в стойло и накорми их.

Тщедушный разбойник, один глаз которого прикрывала кожаная повязка, судя по физиономии, меот, поторопился исполнить приказание. Лид благоразумно забрал из сакв увесистый кошель с серебряными монетами и спрятал его в поясную сумку. Он хорошо знал манеры разбойного товарищества и совершенно не сомневался, что монеты могут испариться. Глядя на его действия, одноглазый лишь облизнулся, затем покривился, словно ему стало больно, сокрушенно вздохнул, и повел лошадей в одну из пещер, где стояли кони разбойников. Она была обширна и могла вместить хоть лошадиный табун. Лид пошел ему вслед. Он хотел убедиться, что их вещи будут сложены в надежном месте и к ним никто не прикоснется.

Кимерий вошел в пещеру. Она была небольшой по размерам, и он сразу понял, почему разбойники выбрали ее для зимовки — в ней лучше сохранялось тепло. Начиная с весны, они обычно разбредались по другим пещерам; здесь их было великое множество. А некоторые вообще предпочитали спать на открытом воздухе, укрывшись кошмой.

Посреди пещеры горел костер, над которым скворчали добрые куски мяса дикой лошади. Это Кимерий определил по запаху — у тарпана мясо сильно пахло травами. Наверное, разбойникам попался молоденький жеребчик, потому что куски были сочными и капли янтарного жира, падая в костер, вспыхивали яркими огоньками.

— Это у нас отличился Тирит, — сказал Хумиуа, указывая на угрюмого, страшноватого на вид разбойника, который в это время вращал вертел с кусками мяса, чтобы оно не подгорело. — Знатный охотник… хоть и полукровка.

Кимерий криво ухмыльнулся — он и сам был не совсем полноценным киммерийцем; судя по прозвищу, «знатный охотник» принадлежал к племени тиритов-миксэллинов. Они жили близ устья Тираса[55]. Кимерию уже приходилось обделывать разные темные делишки вместе с шайкой Сатрабата, он знал многих разбойников, — они встретили его и Лида приветственными возгласами — но Тирита видел впервые. Видимо, он был новичком. Похоже, Тирит никогда не стригся и не подстригал бороду. Он так зарос волосами, что мог запросто сойти за какое-нибудь лесное страшилище.

В пещере появился Лид, который притащил бурдюк хиосского. Когда разбойники распробовали, что было в чашах, от восторженных криков едва не обрушился потолок пещеры. Вино в степи всегда было в дефиците, даже кислое ольвийское, а тут им преподнесли совершенно божественный напиток, крепкий и ароматный. Обычно все степняки — как скифы, так и разбойники, — обходились хмельной оксюгалой. Но она не шла ни в какое сравнение с заморскими винами, которые могли позволить себе только состоятельные греки колонисты.

Кимерий довольно ухмыльнулся; это он, что называется, взял за горло прижимистого Алкима, и тот, стеная и охая, выделил им от своих «щедрот» два бурдюка хиосского. Один из них Лид припрятал — для себя и Кимерия, а вторым они решили задобрить разбойников, чтобы те приняли их предложение.

— А где Сатрабат? — спросил Кимерий у Хумиуа.

Тот кисло покривился и не очень охотно ответил:

— Дела у него… Как снег посыпал, так он и уехал. Еще осенью. Но скоро появится. Хочешь ему что-то передать?

— Кроме лучших пожеланий и удачи на промысле, больше ничего.

Кимерий мысленно рассмеялся. Сатрабат большой хитрец. Шайку оставил зимовать в холодных пещерах, а сам, поди, отирается в каком-нибудь греческом полисе — их уже немало на берегах Понта Эвксинского. Денег у него полно, вот он и сибаритничает под чужим именем в тепле и довольствии — Сатрабат был великим мастером перевоплощений.

— Удача нам не помешала бы, — мрачно ответил Хумиуа. — С прошлого года все караваны идут под сильной охраной. Иданфирс — чтоб его собаки съели! — договорился с ольвийским магистратом, и теперь скифские отряды (конечно же за хорошую плату) сопровождают купцов от приграничья до самого города. Нам удается пощипать только очень жадных купцов, которые не хотят платить скифам и надеются на авось.

Тут Кимерий понял, что удача сама идет ему в руки, и вкрадчиво сказал, понизив голос:

— У тебя есть возможность хорошо заработать…

— Как? — оживился Хумиуа и тут же поторопился добавить: — Пойдем, проветримся…

Он знал, что киммериец слов на ветер нее бросает. Шайка несколько раз потрошила караваны по наводке Кимерия и Лида, и всегда добыча была знатной. А еще он сразу уловил, что киммериец сказал «у тебя» с нажимом. Это значило, что не стоит всех разбойников посвящать в то, что скажет Кимерий.

Они вышли из пещеры, и Хумиуа повел киммерийца в пещеру, где зимовали лошади. Там было тепло и уютно, а ночь, опускавшаяся на скифскую степь, обещалась быть морозной.

Убедившись, что в пещере-конюшне никого нет, Кимерий сказал:

— Мне нужно десять человек сопровождения. Лучше тех людишек, кто хорошо знает леса. Плачу сразу, серебром. Даю сто драхм. Им по две монетки, тебе — остальное.

— Куда едешь? — деловито спросил Хумиуа, у которого от жадности зачесались ладони.

— Далеко. За Истр. Но твои люди будут сопровождать меня и Лида только до Истра. Сам знаешь, за степью идут леса, и вдвоем пройти их очень нелегкая задача.

— Двести, — рубанул с плеча Хумиуа. — С тебя двести монет. И договорились.

— Хумиуа, ты в своем уме?! — возмутился Кимерий. — Где я найду тебе двести драхм? У меня есть сто и еще немножко. Но ведь и нам с Лидом надо на что-то жить, когда доберемся до места.

— Я сказал двести — и баста!

— Чтоб тебя!.. Говорю же, нет у меня таких денег!

— А что если мы потрясем ваши вещички? Проверим сумки… — Хумиуа хищно прищурился. — И тогда моим людям даже не придется ехать за тридевять земель, чтобы обогатиться на две драхмы.

— Это будет твоей самой большой ошибкой, Хумиуа, — холодно и чересчур спокойно, чтобы в это можно было поверить, ответил Кимерий. — Если о твоем своеволии узнает Сатрабат, тебе не поздоровится. А он узнает, даже если вы бросите нас волкам на съедение.

При упоминании имени вожака шайки Хумиуа даже плечи подогнул, словно ожидал, что его кто-то оглоушит. Он знал, что у Сатрабата какие-то особые отношения с киммерийцем, и совершенно не сомневался, что тот не погрешил против истины. А уж насколько жесток был беглый жрец с отступниками и теми, кто не исполнял его распоряжений, Хумиуа знал хорошо.

— Ладно, выкладывай сто пятьдесят драхм и — по рукам, — без особой надежды сказал Хумиуа.

— Только ради наших с тобой добрых отношений даю сто двадцать и на этом закончим торг, — решительно заявил Кимерий. — Ты просто меня обираешь.

— Все, все, договорились… — Хумиуа тяжело вздохнул; он понял, что больше из Кимерия не выдавишь ни одной лишней драхмы.

— Только мне нужны лучшие из лучших — следопыты и отличные стрелки. Пусть Одноглазый и другие, ему подобные, отдыхают.

— Будут тебе лучшие…

А в это время Ивор и Радагос устраивались на ночлег. Они проследили Кимерия и Лида до самых пещер и теперь радовались, как дети. Еще бы — им удалось найти тайное убежище самого Сатрабата! Лучшие следопыты джанийцев на этом деле обломали рога, а они сделали это без особых усилий.

Палатку поставили в небольшой рощице — всего несколько деревьев и низкорослый кустарник. Она находилась на возвышенности, откуда хорошо просматривались выходы из ущелья. Палатку доверху забросали снегом, чтобы она напоминала сугроб, а внутрь натаскали сухой травы, на которой приятно было почивать и которую с охотой жевали лошади. Ночь прошла без приключений, зато утро оказалось сплошным огорчением.

Джанийцы все рассчитали правильно — и время появления Кимерия с Лидом, и место, где они появятся. Вот только одного никто из них не мог ни угадать, ни предусмотреть — вместе с двумя негодяями в степь выехал еще и десяток разбойников. Ивор даже крякнул с досады.

— И как нам теперь быть? — спросил он больше самого себя, нежели Радагоса. — У Сатрабата народец опытный, настоящие степняки. Они нас на раз вычислят. Вишь, рассыпались по сторонам. Дозоры выставляют. Правильно действуют.

Радагос подумал немного и ответил:

— Выход у нас только один — опередить их. Хватит тянуться следом.

— Тогда они точно нас заметят. И потом, как ты можешь знать, где они войдут в леса?

— Чего проще… — Радагос улыбнулся. — Снега этой зимой навалило вдвое больше, чем в прошлом году. Пробираться по целине, сам знаешь, не мед. Значит, разбойники, которые хорошо знают здешние места, пойдут самым легким путем.

— И где он, этот легкий путь?

— Реки. Они пойдут по рекам. На льду нет ни ям, ни кочек, ни сугробов. Речка как скатерть.

— Рек тут много. Какую именно они выберут, ты знаешь?

— Догадываюсь, — сказал Радагос. — Она находится ближе всех к убежищу шайки Сатрабата. Вот туда мы и направимся. Только поедем по дуге и перелесками. Разбойники в леса не сунутся, они выберут открытую степь. В отличие от наших их лошади к лесам непривычны.

— Нам придется гнать во весь опор — конечно, насколько это возможно — чтобы опередить эту свору.

— Но и это еще не все. Когда доберемся до леса, мне придется, как наказал Жавр, предупредить наши дозоры. Пора уже готовить разбойникам «теплую» встречу…

Вообще-то старшим считался Радагос, но он в отличие от своего товарища не был чистокровным джанийцем (в его жилах немало текло и скифской крови), поэтому старшинство в их маленьком отряде было понятием условным. Временами Ивор брал бразды правления в свои руки, а иногда Радагос — как сейчас. И это было закономерно: Радагос хорошо ориентировался в лесах (в отличие от Ивора, которого с малых лет приучали к городской жизни), поэтому именно ему проще было найти передовые посты племени джанийцев.

Они покинули свое убежище, когда отряд, возглавляемый Кимерием и Лидом, превратился в рассыпанных по степи мелких муравьев, барахтающихся в снегу. Лошади Ивора и Радагоса, хорошо отдохнувшие за ночь, бежали довольно резво. Со стороны это выглядело забавно, — лошади скакали, как олени, — но сил такая скачка отнимала немало. Поэтому лошади часто переходили на шаг, а затем снова начинался бег наперегонки со временем — кровь из носу нужно было опередить разбойников и добраться до реки первыми…

Кимерий и Лид чувствовали воодушевление. Они не чаяли так дешево отделаться от Хумиуа. Будь на его месте Сатрабат, он вытряс бы из их кошельков все до последней драхмы. Уж он-то сразу понял бы, что только какое-то очень важное дело заставило двух приятелей отправиться в столь дальнее и небезопасное путешествие. А за важное дело и платить нужно по повышенному тарифу.

Но Хумиуа, которому, как и остальным разбойникам, попадали только крохи от добычи, совсем потерял голову от жадности. Для него сто драхм были целым состоянием. Тем более что никто из шайки о них не знал. Когда Кимерий и Лид уезжали, он настоятельно попросил их, чтобы они не проговорились сопровождавшим их разбойникам о сумме сделки. Что ему и было клятвенно обещано.

Разбойники-следопыты свое дело знали отменно. Они и впрямь были одними из лучших. Засидевшись за зиму в тесной пещере, разбойники ехали даже быстрее Кимерия и Лида, хотя те очень торопились. Им нужно было успеть к устью Истра до того, как войско персидского царя Дария начнет переправу, иначе обещанного вознаграждения они не получат; так сказал Алким.

Дальнейший путь проходил по лесным рекам. Их было много, самых разных, — шириной от десяти локтей до пяти стадий. Не будь с ними проводников из числа разбойников, Кимерий и Лид уже давно запутались бы в хитросплетении рек, речушек и ручьев. Ведь в зимнее время им не доводилось бывать в этих краях, а под снегом рельеф местности изменялся до неузнаваемости.

По льду повеселевшие лошади шли бойко и споро, нередко переходя на бег. Ветер прошелся по застывшей речной глади словно метлой, и лед был прикрыт лишь тонким слоем слежавшегося снега. Иногда им приходилось углубляться и в лесную чащу — чтобы перейти с одной реки на другую, которая вела в нужном направлении. Но идти по лесу было безопасно — он погрузился в зимнюю спячку, как и реки. Время от времени разбойники устраивали охоту, чтобы добыть пропитание, но она не всегда была удачной — дичи в лесу было мало…

Очередной переход от одной реки к другой, где Кимерий намеревался остановиться на привал, был одним из самых сложных. Видимо, осенью в этих местах случился бурелом, о котором разбойники не знали, и теперь приходилось объезжать поваленные деревья. Это удлиняло путь, и Кимерий нервничал — они могли не успеть к месту привала до темноты. Уже кончалась зима, но все равно темнело очень быстро, к тому же он почувствовал какое-то беспокойство, даже страх, чего раньше не было.

Кимерий вертел головой во все стороны, стараясь понять, откуда исходит опасность, — а она точно была, таилась в глухой чащобе — но даже инстинкты древнего племени, к которому принадлежал его отец, не спешили на выручку потомку киммерийцев. В конце концов они с большими трудами пробились на лесную поляну, от которой, как утверждали проводники, рукой подать до реки. Вечер уже полностью заявил о своих правах, и на лесные заросли начал опускаться морозный туман.

Но едва все вздохнули с облегчением, как неожиданно раздался волчий вой. Он был оглушающее сильным, от него затряслись поджилки, и казалось, что вой исходит со всех сторон.

— Мы пропали! — в отчаянии воскликнул один из разбойников. — Волки не выпустят нас живыми!

Кимерий и сам понимал, что их отряд попал в серьезный переплет. Зимой волки обычно сбивались в большие стаи, и если решались напасть на кого-нибудь, то всегда доводили дело до конца, невзирая на свои потери — голод был страшнее моментальной смерти. Зимой вся крупная живность — волчья добыча — обычно уходила в более теплые места, поближе к рекам, в плавни, где было много корма, оставалась одна мелочь, которой не насытишься, и хищникам приходилось туго. В плавнях был слышен каждый шорох, и незаметно подобраться к жертве не удавалось. Поэтому волки в основном резали скот степных племен или устраивали облавные охоты на тарпанов, оставшихся в местах их привычного обитания.

— К реке! — вскричал Кимерий. — Быстрее к реке! На открытом пространстве нам легче будет сражаться! Здесь мы не видим, сколько их!

Но едва путники немного успокоили своих коней и ринулись по хорошо заметной звериной тропе к берегу, как дорогу им заступили два огромных волка с седой, почти белой шкурой. Кимерий похолодел; он понял, что за звери их окружили. Это были лесные волки, реликт древней эпохи. Их осталось немного, но они отличались свирепостью и огромной силой. Лесной волк мог перекусить ногу лошади, как тростинку. Два волка запросто валили на землю даже самого сильного тура. От них не спасали самые быстрые лошади; лесные волки могли бежать целый день, пока жертва не упадет от усталости.

И все равно нужно было сражаться за свою жизнь; иного выхода просто не было. Кимерий, который оказался впереди отряда, молниеносно натянул лук, и стрела полетела в цель. Но что это? Ему показалось, будто он сходит с ума — фигура волка начала расплываться, терять привычные очертания, словно ее растворил туман, и на месте огромного зверя вырос человек. Он держал в руке стрелу, пущенную Кимерием, и улыбался. Это было настолько невероятно, что разбойники, приготовившиеся к бою с хищниками, попытались повернуть своих коней назад, вопя словно сумасшедшие:

— Это оборотни! Волкодлаки! А-а-а! Спаси нас, матерь Кибела!

Все дальнейшее произошло настолько быстро, что никто не успел опомниться. В воздух взвились арканы, и спустя небольшой промежуток времени всех разбойников во главе с Кимерием и Лидом спеленали как младенцев и натянули на головы торбы. Потом их небрежно бросили на лошадиные крупы, и дальнейший их путь напоминал состояние, которое испытывали те несчастные, которым угораздило попасть в плен к разбойникам.

На поляне, которую оставили люди, происходило пиршество — волкам оставили двух коней разбойников. В лесной тишине слышался хруст костей и изредка тихое рычанье. Луна наконец пробила тонкий слой перистых облаков и осветила безбрежные лесные дебри голубоватым призрачным светом. С высоты птичьего полета можно было различить тени ночных хищников, которые вышли на охоту; они бесшумно пробирались между деревьев, готовые в любой момент пустить в ход свои клыки.

Морозная лунная ночь, полная опасностей для мелкой лесной живности, вступила в свои права.

Глава 8

Нападение на караван

Весна в скифскую степь пришла ранняя. Снег сошел за считанные дни — начало первого месяца весны — элафеболиона[56] — выдалось на редкость солнечным и теплым. Животные и птицы, соскучившиеся за долгую морозную зиму по животворящим солнечным лучам, казалось, сошли с ума; вся степная живность бегала, скакала, порхала, бодалась и кусалась, выясняя отношения в брачных играх, и степь полнилась самыми разнообразными звуками — от писка полевки и птичьих трелей до мычания круторогих туров и ржания тарпанов.

В обширной низине, которые иногда случаются в степи, паслось небольшое стадо сайгаков — под сотню голов. Обычно сайгаки предпочитали совершенно ровные степные пространства с каменистыми или глинистыми почвами, где чувствовали себя более уверенно, нежели на холмистой местности с высоким разнотравьем; на твердой почве животные развивали очень большую скорость, и даже лесные волки не могли за ними угнаться. Но сайгаков соблазнила молодая изумрудно-зеленая трава, которая в низине, закрытой от холодного ветра, появилась раньше, чем на открытом пространстве.

С началом зимы сайгаки откочевали к югу, и теперь вернулись в родные места. Конечно, густой и длинный зимний мех цвета светлой глины защищал их от свирепых буранов, а волосы, покрывающие морду, предохраняли от охлаждения чуткий нос, но все равно зимой в степи с едой было туго, и тысячные стада сайгаков в поисках малоснежных участков скифской равнины уходили туда, где было теплее. Вернувшись, они снова разбились на немногочисленные гурты — так легче было спасаться от хищников. К тому же большие стада привлекали повышенное внимание не только хищников, но и охотников.

Вдруг один из вожаков стада насторожился и поднял вверх увенчанную рогами голову. Его тревога каким-то невероятным способом передалась и другим сайгакам. Все они вмиг прекратили пастись и стали принюхиваться и присушиваться. У сайгаков прекрасно развито обоняние и слух, и они услышали подозрительные шорохи. Их можно было принять за игру весеннего ветра, который то затихал, прячась в неглубоких овражках и буераках, то шаловливо пританцовывал среди высокого сухостоя с шелестом и тихим свистом.

Тем не менее сайгаки не успокаивались. Скорее наоборот — их волнение возрастало, оно выливалось в трепет сильных мышц, готовых в любой момент взорваться высоким прыжком и потрясающе быстрым бегом. Неожиданно с той стороны, откуда слышались шорохи, раздался многоголосый волчий вой. Это уже было слишком для и так напуганных животных.

Стадо развернулось, выметнулось на ровное пространство, и понеслось по степи с невероятной скоростью. Впереди были какие-то подозрительные бугорки, но зрение у сайгаков очень плохое в отличие от слуха и обоняния, поэтому вожаки не придали им значения; в степи немало и балок, и небольших возвышенностей. И только когда стадо начало обтекать их, сайгаки поняли, что совершили роковую ошибку.

Бугорки вдруг выросли в размерах и оказались людьми верхом на конях, вставших на ноги. До этого лошади и всадники лежали, притаившись в высокой траве, но весной она не такая густая, как летом, поэтому спрятаться на равнине, слиться с землей, было нелегко, если не сказать — невозможно. Но у страха глаза велики и видят они не то, что нужно, поэтому напуганные волчьим воем сайгаки угодили прямо в хитро задуманную ловушку.

Стрелы полетели дождем. И почти каждая находила цель — охотники были отменными стрелками. Пока стадо мчалось мимо них, — а свернуть в сторону у сайгаков не было никакой возможности — охотники успели выпустить минимум по пять стрел. Когда стадо наконец исчезло вдали, на траве остался по меньшей мере десяток самцов; стельных маток охотники не били.

— Славная охота! — радовался Озар.

— Я убил трех! — похвастался Тримир.

— Нашел, чем удивить… — пробурчал Хрват.

— А вот и Чаян! — воскликнул Озар. — Лучшего загонщика, чем он, поискать!

К трем товарищам приближался на своей лошадке Чаян. Это он так сильно напугал сайгаков, что животные совсем потеряли голову. Позади него ленивой трусцой бежали лесные волки. Их насчитывалось не менее полутора десятка.

Охотники, не мешкая, приступили к разделке добычи; но прежде они выпили по чаше крови сайгака, которая добавляла сил и была лекарством от семи хворей. Волки уселись полукругом и стали терпеливо ждать своей доли. Себе джанийцы взяли только самые лучшие куски мяса и удалились в сторону чахлого кустарника, где росли невысокие деревца, — чтобы не мешать братьям-волкам насыщаться. Там они развели костер, и вскоре аппетитный запах печеной дичи разнесся далеко по степи.

Пока жаркое подрумянивалось на вертеле, остальное мясо, порезав на небольшие куски, охотники натерли солью и ароматными травами. Когда обед был готов, подготовленные куски нанизали на вертел и поместили томиться над угольями. Таким образом джанийцы готовили себе запас еды, чтобы не тратить много времени на охоту.

А время и впрямь поджимало. Иданфирс, его старейшины и жрецы целых полмесяца спорили, рядили-гадали, что им делать. И все это время Озар и его товарищи томились в полной неизвестности: примет ли царь скифов предложение вождя джанийцев Жавра или им придется возвращаться несолоно хлебавши? Кормили посольство довольно скудно, в основном иппакой, медом, хлебцами и кобыльим молоком, и джанийцы, привычные к мясной пище, готовы были завыть от такого угощения. А поохотиться Озара и его товарищей скифы не выпускали; наверное, боялись, что больше их не увидят — о независимом и строптивом характере джанийцев ходили легенды.

Но в один прекрасный день Иданфирс наконец позвал Озара и объявил ему свою волю: скифы дадут персам бой. Но прежде нужно собрать воинов всех племен, которые жили возле Понта Эвксинского, на берегах Тираса, Гипаниса, Данаприса[57], Танаиса и прочих, более мелких рек. Потому что скифы чересчур малочисленные, и тьму им самим не остановить.

— А тебя я попрошу вот о чем… — Царь привычным жестом огладил бороду и остро взглянул на Озара. — Нам нужно привлечь на свою сторону войско будинов и гелонов. Несомненно, джанийцам известно, что с будинами мы общаемся очень редко, и то в основном через наших купцов. Будины народ оседлый и им не по нраву наши обычаи. У вашего племени более тесные связи с ними, нежели у нас, поэтому лучше будет, если именно ты и твои люди поедут к ним в качестве наших послов. Вам будет легче договориться, тем более, что язык ваш почти такой же, как у будинов, и переводчик не понадобится.

Озару пришлось согласиться, хотя ему очень хотелось побыстрее вернуться домой. Но что поделаешь — скоро в степи и леса Скифии придет большая война. И она затронет всех и каждого…

Подкрепившись и спрятав запас запеченного на костре мяса в саквы, джанийцы продолжили путь. Сильно изголодавшиеся волки все еще продолжали трапезу, затем они где-нибудь залягут отдохнуть, чтобы переварилась пища, но Озар и его товарищи не сомневались, что звери отыщут след посольства и вскоре они их увидят.

Это была та самая стая, которая напала на табун Иданфирса, который пас Саураг. Доев царского жеребца, вожак стаи повел волков вслед за людьми. Эта стая не была приручена джанийцами, но, видать, звери обладали не только хищническими инстинктами, но и умом. Не исключено, что весть о джанийцах, повелителях волков, каким-то образом дошла и до вожака стаи, а может, он и сам в свое время проходил обучение в местах обитания племени, но как бы там ни было, а посольство получило мощное подкрепление.

По пути в Гелон[58], центр союза будинов и гелонов, джанийцы охотились и всегда удачно. Они оставляли часть добычи волкам, которые помогали им в охоте, тем самым еще больше привязывая к себе столь внушительное и весьма необычное охранение…

Караван Стратоника, купца из Пантикапея[59], уже который день шел по степи. Он направлялся в Гелон. Стратоник хотел опередить других купцов, чтобы получить преимущество при торговле с будинами и гелонами. Несмотря на тяготы нелегкого пути, его утешала мысль, что он не зря потратил полсотни драхм на известного во многих городах на берегу Понта Эвксинского гадальщика, специализировавшегося на предсказаниях погоды. Тот недвусмысленно заявил, что весна будет ранней и теплой (точные прогнозы его собратья по ремеслу обычно старались не делать, ограничиваясь туманными намеками и общими фразами, ссылаясь при этом на непостоянный и коварный нрав божеств природы). Поэтому Стратоник вывел свой караван из Пантикапея пораньше, когда еще не сошел снег. И не прогадал — предсказатель не подвел.

Весь товар купца поместился на восьми четырехколесных повозках, очень похожих на скифские. Повозки тащили волы, и их медлительность сильно раздражала Стратоника.

По обеим сторонам каравана медленным шагом плелась наемная скифская стража, воины которой большей частью дремали на ходу, чему Стратоник сильно удивлялся: как они умудряются не свалиться с лошади? Гиппотоксоты, хорошо знакомые со степью, казались Стратонику гораздо надежней греческих конных гоплитов, да и платить им нужно было в два раза меньше. С собой Стратоник в качестве товарища — чтобы легче было коротать длинный путь — захватил логографа[60] Гекатея, который был родом из Милета. Молодой логограф был уже достаточно известным путешественником, поэтому Стратоник не мог отказать ему в просьбе взять его с собой, потому что Гекатею очень хотелось увидеть Гелон, о котором в Аттике ходили самые невероятные слухи.

— … Я бы не спешил причислять гелонов к эллинам, — продолжал развивать свою мысль Гекатей. — Варварское племя гелонов из-за созвучия в его названии с некоторыми эллинским словами и личными именами, вполне могло превратиться благодаря народной молве в потомков эллинов. Несомненно, их отождествлению изрядно поспособствовала широкая популярность имени Гелон среди греков.

— Все это так, — сопротивлялся Стратоник. — Но существует мнение, что гелоны — выходцы из города Гелы. Они основали свою колонию где-то в Таврике, но местные племена воинственных тавров пошли на них войной, и пришлось гелонам искать спасения в совершенно диких землях. Там они заключили союз с будинами и живут с ними до сих пор в полном согласии.

— Сомневаюсь, чтобы греки, о которых говорят, что они, как лягушки, обсели морские берега, оставили свои гавани и превратились в сухопутных жителей.

— Ничего подобного, они по-прежнему сидят у воды, только речной. Гелон расположен на берегу реки Пантикап[61]. Там есть даже большая укрепленная пристань, хорошо защищенная от нападения варварских племен. Пантикап впадает в Борисфен, и будинов можно часто видеть как в самой Ольвии, так и осенью, на Торжище Борисфенитов. У них есть большие лодки, похожие на торговые суда эллинов, и должен сказать, они весьма искусны в управлении ими.

— Пантикап… Рыбный путь, — перевел Гекатей название реки с древнеэллинского на язык греков колонистов, в котором было много варварских слов. — В реке и впрямь много рыбы?

— Не меньше, чем в Боспоре Киммерийском во время нереста. Притом целый год. Когда будины и гелоны появляются на Торжище, вокруг них царит настоящее столпотворение. Мало того что они привозят много рыбы, так у них она какая-то особенная — очень вкусная и долго хранится. Рыбу они в основном коптят и вялят. Должен сказать тебе, что вкус у нее действительно потрясающий. Рыба будинов считается в припонтийских полисах деликатесом и стоит дорого.

— Но возвратимся к гелонам. На каком языке они разговаривают?

— Ну, это совершенно дикая смесь… Какой язык они употребляют, общаясь между собой, про то мне неведомо — я так и не смог завести среди гелонов хотя бы приятеля. Они не очень хорошо относятся к эллинам, что самое удивительное. Поговаривают даже, что им пришлось уезжать в Таврику, а скорее бежать под давлением одного из греческих тиранов. Так что в этом вопросе не все так просто. А с другими людьми они общаются на смеси языков эллинов, будинов и скифов, вставляя туда слова, позаимствованные и у других варварских племен.

— Опять-таки это еще не факт, что они потомки эллинов, — упорствовал Гекатей. — Я заметил, что в Скифии почти все варвары хорошо знают греческий язык.

— Благодаря торговле, — отметил Стратоник. — А как насчет храмов богам эллинов, коих в Гелоне великое множество? Они украшены статуями, алтарями, в них есть наосы[62]. Каждые три года гелоны устраивают празднества в честь Диониса. Между прочим, у нас есть шанс поучаствовать в одном из них — как раз этой весной начинается следующий трехлетний цикл.

— Это будет интересно… — Гекатей мечтательно сощурился, наверное, вспомнив что-то приятное.

— Еще бы! — ухмыльнулся Стратоник. — Ты еще не видел женщин гелонов. Во многих из них течет кровь будинов (которые совсем не похоже на скифов, хотя их и причисляют к этому народу), и это такие красотки, доложу я тебе, что подобных не сыскать даже в Аттике.

Гекатей хотел что-то ответить, но не успел. Раздались дикие крики, и на караван налетели какие-то грязные оборванцы. Но скифские гиппотоксоты не растерялись и мужественно приняли бой, хотя шансов выжить при большом количественном преимуществе нападавших у них не было. Скифы опорожняли свои колчаны с потрясающей быстротой. Будь они повнимательней и выставь охранение, разбойники (а это была шайка Сатрабата) получили бы достойный отпор — гиппотоксоты перестреляли бы их, не доводя дело до рукопашной.

Но случилось, как случилось, и вскоре возле каравана зазвенели мечи, раздались крики раненых и ржание лошадей, которые кусались и лягались, стараясь таким образом и со своей стороны нанести урон противнику. Так они были приучены, особенно скифские лошадки.

Помертвевший от ужаса Стратоник даже не помышлял взяться за оружие в отличие от Гекатея, который торопливо, но сноровисто, что предполагало недюжинный опыт в военном деле, надевал доспехи.

— О боги! — стенал Стратоник. — Спасите меня и мой караван, и я устрою вам гекатомбу![63]

Наверное, олимпийские боги и впрямь услышали мольбу пантикапейского купца, потому что невдалеке от места схватки оказались джанийцы. Они давно заметили караван и поняли, что он идет в Гелон. Можно было присоединиться к каравану, но он полз по степи, как сонная муха после зимней спячки, что совершенно не устраивало Озара. Поэтому джанийцы приняли решение не показываться на глаза охране каравана, а пойти стороной.

Откуда взялись разбойники, они не поняли. Похоже, подручные Сатрабата прятались в каком-то овражке, поджидая свою добычу. Уж что-что, а устраивать засады бывший жрец умел. Разбойникам иногда казалось, что он всевидящий. Иногда Сатрабат поднимал их среди ночи (как в этот раз), и они мчались невесть куда и зачем. А потом оказывалось, что их ждет жирный «гусь», ощипать которого не составляло большого труда.

— Надо помочь, — сказал Чаян, самый старший среди джанийцев.

— Нам что, делать больше нечего? — недовольно отозвался Тримир.

— Нельзя упускать такую великолепную возможность хорошо отделать шайку Сатрабата, — возразил ему Хрват. — Мы пять лет за ним гоняемся, и все впустую. А тут он сам в руки к нам идет.

— Ты не забывай, что нас всего четверо, — строго сказал Тримир.

Хрват хохотнул.

— Будто нам не приходилось сражаться и с большим количеством врагов! — ответил он, подбоченившись. — Помнится, однажды наш отряд…

— Потом расскажешь, — оборвал его Озар, внимательно наблюдающий за схваткой. — Думаю, нам и впрямь неплохо бы слегка размяться. Чаян! Зови волков. Они еще необучены, как следует, но помочь сумеют. Только дай им понюхать одежду какого-нибудь разбойника, чтобы они скифских гиппотоксотов не порвали…

Гиппотоксоты все еще сопротивлялись, но уже как-то вяло; похоже, они начали помышлять о бегстве. И тут раздался волчий вой. Казалось, что он шел со всех сторон. Сражение остановилось, как по команде, и все его участники уставились на степь. А вой не прекращался; он все усиливался, и усиливался. А затем показались четверо всадников. Каждый из них держал в руках по два меча. Но это еще было полбеды. Самым страшным видением оказались громадные волки, которые бежали рядом с всадниками.

— Джанийцы… — сказал кто-то из разбойников громким шепотом.

— Джанийцы! — повторил другой, уже громче.

— Джанийцы!!! — завопили остальные и начали поворачивать коней, чтобы ускакать от ужасного видения куда подальше — сражаться с оборотнями-волкодлаками никто даже не помышлял.

Момент для гиппотоксотов был очень удачный, ведь разбойники подставили им незащищенные спины, но они тоже были напуганы не меньше, чем их враги. К счастью, среди них нашелся человек, не потерявший хладнокровия. Это был начальник гиппотоксотов, опытный, видавший виды воин. Он резко скомандовал:

— Всем оставаться возле каравана! Стойте, не двигайтесь и держите оружие наготове!

Джанийцы легко догнали разбойников, и началась рубка. Волки быстро сообразили, кто враг, а кого не нужно трогать, и можно представить ужас разбойника, когда огромный зверь одним прыжком сшибал его с коня на землю. На поверженных звери не обращали никакого внимания, их добивали осмелевшие гиппотоксоты, которые наконец поняли, что им пришла подмога. А вот лошадям приходилось худо: хищники, рассвирепевшие от запаха крови, резали их как баранов — рвали горло, бока, сбивали с ног. Даже Чаян, не мог остановить волков, хотя был одним из лучших дрессировщиков племени, да и некогда было ему.

Самым удачливым оказался Хумиуа. На этот раз ему выпало вести разбойников на караван. Сатрабат, как это часто бывало, сказался больным и остался в пещерах со своей охраной. Под Хумиуа был быстроногий жеребец нисейской породы, и он, изрядно напуганный волками, мчал по степи словно птица, не чувствуя под ногами земли. Что касается Хумиуа, то страх, который он испытал при виде волков, напрочь лишил его способности хоть что-то соображать. Он даже не пытался командовать своим сбродом; у него в голове билась только одна мысль — спастись! спастись любой ценой!

Когда в пещеры вернулся Сатрабат, Хумиуа пришлось выслушать немало обидных оскорблений от бывшего жреца. Ведь сопровождавшие Кимерия и Лида разбойники как в воду канули. «И все это за каких-то паршивых двадцать драхм?!» — бушевал Сатрабат. «Почему двадцать? — отбивался Хумиуа. — Каждый из тех, кто ушел сопровождать Кимерия и Лида, получил по две драхмы».

Он и под пытками не сознался бы, что припрятал для себя в укромном местечке восемьдесят серебряных монет, полученных от Кимерия и Лида. Остальные двадцать он отдал главарю шайки. Несмотря на свой статус первого помощника Сатрабата, Хумиуа получал лишь немного больше рядового разбойника. Остальные деньги, вырученные от продажи награбленного, оседали в тайниках Сатрабата. Конечно, на них предводитель разбойников покупал оружие, коней, одежду и еду для своих подручных, но Хумиуа был грамотным и умел считать — на все это уходило не больше трети того, что оказывалось в казне Сатрабата…

Хумиуа остановил коня лишь тогда, когда тот оказался в мыле — чтобы окончательно не загнать бедное животное. Этот жеребец стоил ему немалых денег, поэтому Хумиуа сжалился над ним. Он слез с коня и упал на землю совсем без сил. Откуда взялись джанийцы? Они словно упали с неба. Проклятые волкодлаки! Что он теперь скажет Сатрабату? Поверит ли ему бывший жрец? Провалить такое доходное дело!

Хумиуа встал с намерением заняться конем — и застыл как вкопанный: небольшую ложбинку, где он спрятался, окружили громадные лесные волки! Они приближались к нему молча, не спеша, тихим шагом, и в их глазах Хумиуа увидел кровожадную жестокость…

Стратоник не мог поверить, что остался жив. Поначалу ему даже показалось, что эти четыре воина — боги, сошедшие небес. Он не знал, чем их одарить в знак благодарности. Предводитель воинов, назвавшийся Озаром, сначала ничего брать не хотел, но затем сказал:

— Ну, если от чистого сердца… Нам бы хорошего вина.

— Сделаем! — с воодушевлением воскликнул Стратоник и окликнул своего помощника.

Тем временем Гекатей с интересом присматривался к странной четверке. Они явно были варварами, но что-то сдерживало его сделать окончательный вывод. Особенно Гекатея смущали светлые волосы и глаза воинов — голубые и зеленые. Племена скифской степи были в основном темноволосыми и черноглазыми, за исключением царских скифов — те чаще всего были светло— и темно-русыми.

— Кто вы, какого племени? — наконец не выдержал логограф и задал Озару вопрос, который давно вертелся на кончике языка.

Тот приветливо улыбнулся и ответил на вполне сносном языке эллинов:

— Мы дети своей матери. А племя наше небольшое, и его название тебе ничего не скажет.

— Но я видел, что с вами были огромные волки! Или это такие собаки? Куда они девались?

Озар снова улыбнулся, пожал плечами и сказал:

— Тебе почудилось, господин. Не было никаких собак, тем более — волков.

— Но я могу поклясться!..

— Можешь. Но не нужно. Просто у страха глаза велики и иногда они видят совершенно невероятные вещи.

— Но я правда видел… — пробормотал совсем сбитый с толку Гекатей.

Однако джаниец больше его не слушал. Он принял в дар от Стратоника два больших бурдюка доброго вина, попрощался с купцом (который начал просить, чтобы такие замечательные воины обязательно остались в качестве охраны каравана, суля Озару большие деньги, но его просьбы джанийцы пропустили мимо ушей), и вскоре четыре всадника, мчавшиеся во весь опор, исчезли вдали. Если бы Гекатей мог заглянуть в ложбинку, находившуюся в двадцати стадиях от каравана, то увидел бы тех самых волков, о которых шла речь, — они как раз доедали скакуна Хумиуа. А сам помощник Сатрабата брел по степи с безумным выражением на лице и бормотал что-то бессвязное. Волки его не тронули.

Глава 9

Джанийцы

Дремучий лес, покрывающий огромные пространства, стоял сплошной стеной. Казалось, что вряд ли здесь когда-нибудь ступала человеческая нога. Только звериные тропки, отчетливо видимые на снегу, оживляли мрачный пейзаж. Но звери выходили кормиться и на охоту в основном вечером и ночью, а днем в лесу стояла звенящая тишина. Лишь изредка раздавался дробный стук дятла, да и тот длился недолго.

Тем не менее люди в лесу жили. По полянам и прогалинам шла достаточно широкая тропа (скорее узкая дорога), по которой свободно могла проехать повозка и которая в конечном итоге упиралась в засеку — оборонительное сооружение из деревьев, поваленных рядами. Верхушки деревьев были направлены в сторону предполагаемого противника, а ветви засечены и стали острыми, как копья. Кроме того, лесные жители вбили в землю толстые колы, чтобы деревья нельзя было сдвинуть с места, и посадили кусты терновника, закрывшие все прорехи.

Добравшись до засеки, путник попадал в самый настоящий лабиринт. В засеке был проход, но не прямой, а с изгибами и поворотами. По сторонам его ограждали деревья, стоявшие так плотно, что между ними не смог бы протиснуться даже средних размеров зверь, не говоря уже о человеке. Эти стены из деревьев явно были творением рук человеческих, потому что по бокам ветки срезали, а вверху заплели в шатер.

Но главный сюрприз ждал путника впереди — проход упирался в массивные дубовые ворота, защищенные сторожевой башней. И она не пустовала. Над башней вился легкий дымок — это дозорные грелись у жаровни, на которой можно было приготовить и обед.

По другую сторону засеки лес неожиданно становился светлым и негустым. Из кустарников остались лишь ягодные, остальные были вырублены, а большие деревья частично пошли на засеку, а частично на строительство — с возвышенности, куда забралась тропа, открывался потрясающе красивый вид на большое поселение с рублеными домами. Оно располагалось на высоком берегу реки, где был сооружен причал и амбары для вяления и хранения засоленной рыбы. Таких поселений у джанийцев было несколько, но это считалось своего рода столицей племени.

Ивор стоял на пригорке и наслаждался видом родного поселения. Как давно он здесь не был! Людей в племени явно прибавилось, потому что небольшая рощица на противоположном конце поселения была вырублена и на ее месте выросли избы, да еще какие — двухэтажные. Это было для племени джанийцев в диковинку. Похоже, в этих избах жили купцы и знатные люди.

Юноша знал, что богатство у джанийцев не считалось большой заслугой. Все то, что наторговывали купцы, принадлежало всему племени. Но распределение благ шло по степени полезности человека обществу. А кто приносит самые большие блага племени? Конечно же защитники-вои в первую очередь, жрецы, которые общаются с божествами и просят у них для всего племени заступничества перед темными силами, затем купцы, обменивающие то, что произвели джанийцы, на нужные товары из дальних краев, потом ремесленники, охотники, земледельцы, лесорубы и прочий работный люд.

Не забывало племя и про женщин, особенно одиноких, мужья которых погибли в бою. Они были на полном обеспечении. А уж про полных сирот, таких, как Ивор, и говорить нечего — им предоставлялось все самое лучшее. За одним исключением — в большинстве своем сироты исполняли роль лазутчиков, ведь тоска по родине значительно меньше, чем по родителям. Они жили и в греческих полисах, и в Аттике, и даже в самой Персии, под бдительным присмотром тайной царской стражи, которая, как это ни удивительно, не замечала бревна в своем глазу.

Лазутчиков учили своему ремеслу с детства. Военное дело было обязательным, даже для девочек, — пока они не входили в пору зрелости, — но знание чужих языков не входило в программу обучения всех юных джанийцев. Это была прерогатива лазутчиков. Для этого приходилось привлекать иноземных учителей, а поскольку они вряд ли согласились бы надолго поселиться среди варваров, их просто умыкали. Потом, спустя годы, они возвращались домой вполне обеспеченными людьми, — джанийцы платили за обучение, не скупясь, — но никто из них даже не заикался о том, где он пропадал столько лет, и свято хранили тайну.

Об этом заботились жрецы, обладающие даром внушения и еще кое-какими средствами, от которых волосы становились дыбом. Поэтому мало кто знал о племени джанийцев, а если что и было известно местным и прочим племенам, так это разные выдуманные истории о волкодлаках и прочих ужасах.

Особенно всех поражало то, что джанийцам подчиняются лесные волки, самые страшные звери на скифской равнине. Даже пантеры и львы, иногда забредающие в места расселения скифских и иных племен, не были такими кровожадными хищниками. Можно было отбиться от самого большого льва, но если нападали лесные волки, то спасти от них могло только надежное укрытие. Вдвоем волки одолевали даже лесного хозяина, медведя, но до стычек между ними дело доходило редко — обе стороны относились друг к другу уважительно и старались не пересекаться. Мало того, медведь, менее удачливый охотник, чем лесные волки, обычно подъедал остатки их добычи. Иногда даже создавалось впечатление, что они специально оставляют ему не просто объедки и кости, а кусок туши оленя или лося.

Когда джанийцы подружились с лесными волками, не помнили даже жрецы. Так было всегда, отвечали они на вопросы детей. Но вот слиться с волком душой получалось не у всех. Конечно, многие могли на небольшой промежуток времени создавать иллюзию превращения человека в волка, практически все джанийцы — как мужчины, так и женщины — свободно и мирно общались с волками, но в племени были и настоящие мастера перевоплощений и дрессировки хищников. Этому искусству обучались и лазутчики — в первую голову. Однако лишь немногие из них в полной мере постигали сложную науку, которая была за гранью человеческого разума. Что касается Ивора, он был одним из лучших учеников мастера по имени Волх.

«Жив ли он?» — с тревогой думал Ивор, спускаясь с холма. Старик был ему за родного отца. Но Радагос, который время от времени навещал племя, чтобы доставить вождю сведения от Ивора, не мог это выведать. Все, чем занимался Волх, было большой тайной. Своих учеников он надолго уводил в леса, где они жили среди волков, чтобы привыкнуть к ним и изучить волчий «язык». Он был настолько сложным, что на его изучение уходили годы. А уж подчинить зверя своей воле (и не одного, а целую стаю) было и вовсе сверхсложной задачей. Правда, такие мастера, как Озар, побратим Ивора, мог это делать не хуже самого Волха, притом очень быстро. Иногда казалось, что он может беседовать с волками мысленно.

Вскоре Ивор оказался на улице, которая вела к родному дому. Его отец погиб в одном из походов, а мать захворала и умерла, когда ему исполнилось пять лет. После этого он и стал «скитальцем» — так называли лазутчиков, которые жили вдали от родины. Но родительский дом всегда ждал «скитальца». В нем никто не жил, однако за ним ухаживали — убирали в комнатах, ремонтировали по надобности, а зимой протапливали печь, чтобы в доме был жилой дух.

Улица была посыпана крошкой белого известкового камня, а по бокам шли бревенчатые мостки — чтобы в слякоть ходить как посуху. Заборов не ставили; их роль исполнял ровно подстриженный кустарник. Зато у каждого подворья имелись резные ворота, да все разные, одни краше других. Воротные столбы делали высокими и соединяли их толстым брусом — слегой. На каждой слеге крепились резные изображения солнца, полумесяца, волчьей или медвежьей морды, головы лошади или быка, а то и вообще какой-нибудь страхолюдины, не существующей в природе. Это были обереги каждой семьи. Они защищали джанийцев от разных темных сил.

— Ивор?! — воскликнул встретившийся по дороге старец с длинной белой бородой, заплетенной в косичку. — Ты ли это, дитя?

— Я, деда, я, — взволнованно ответил Ивор.

— А иди-ка ко мне, скиталец, почеломкаемся…

Они крепко обнялись; старик расчувствовался, и на его глазах появились слезы. Он любил Ивора отцовской любовью, потому что юноша был его лучшим учеником. Сувор — так звали старика — преподавал юным джанийцам, будущим лазутчикам, мастерство фехтования. Когда он брал в руки мечи, то, несмотря на весьма преклонные годы, двигался быстрее любого воина. Для непосвященных это было непонятно и невероятно. А те, кого он обучал, знали: чтобы достичь такого мастерства, нужно опередить противника не действием, а мыслью.

— Надолго к нам? — спросил Сувор.

— Как решит Жавр.

— Что ж, тогда приходи в нашу школу. Вспомнить прошлое не вредно.

— Обязательно приду, Учитель, — заверил Ивор старика, и пошел дальше.

В доме все было, как прежде. Проконопаченные мхом стены украшали давно засохшие венки, на столе стоял липовый туесок с закаменевшим медом, в «красном» углу, на подставке, высилось искусно вырезанное из липы изображение Адити, Матери Богов, в другом углу приютился небольшой ткацкий станок, подсмотренный кем-то из «скитальцев» в Аттике и сооруженный местными умельцами (полосатый коврик, сотканный матерью, лежал под ногами Ивора), а в печи горел огонь — будто хозяина дома кто-то ждал.

Обычно варварские племена, да и греческие тоже, отапливали свои жилища «по-черному» — в крыше прорезалась дыра, куда уходил дым от очага. Так прежде было и у джанийцев. Но опять-таки постарались «скитальцы». Они срисовали очаг в разрушенном дворце последнего лидийского царя Креза, и спустя немного времени после этого в доме каждого джанийца стояла печь с лежанкой и трубой, сложенная из дикого камня.

Ивор подошел к отцовскому ложу. Он никогда на нем не спал, потому что ему казалось, что тем самым нанесет обиду отцу. Для Ивора ложе стало чем-то вроде алтаря. Оно было прикрыто одеялом, сшитым из барсучьих шкур, а над ложем, на шкуре медведя, висели два меча и панцирь старинной работы.

Юноша осторожно снял мечи и залюбовался мастерством древнего кузнеца. Эти мечи передавались в наследство от отца к старшему сыну. Но, похоже, род закончится на Иворе — у него не было невесты, да и какая девушка будет ждать непутевого жениха, завеявшегося невесть куда и зачем, при этом не сказав ни слова, ни полслова? Ведь все, что касалось лазутчиков, держалось в строжайшем секрете.

Присев на скамью у стола, Ивор надолго погрузился в печальные размышления…

Тем временем вождь Жавр, старейшины и жрецы решали судьбу пленных разбойников. Они собрались в общинном здании — длинном сарае, где стояли скамьи и деревянный идол особо почитаемого джанийцами бога Феоста. Он научил людей ковать железо и дал им огонь. Кроме того, Феост ввел в обиход закон, что женщина должна выходить замуж только за одного мужчину и обязана вести воздержанный образ жизни.

На голову идола был надет ярко начищенный медный шлем, отчего его грубо вырезанное темное лицо казалось живым. Особенно усиливали это впечатление глаза Феоста. Искусный мастер сделал их из перламутровых раковин, а вместо зрачков вставил полированный сапфир. Дуб, из которого сделали идола, покрывала резьба, в одной руке он держал огромный, окованный серебром рог какого-то неведомого животного (его где-то добыли еще прадеды собравшихся в общинном зале), а в другой — правой — бронзовый молот. У подножия идола (он был в полтора раза выше человеческого роста) стояли керамические миски с жертвоприношением — зерном, орехами, медом, кувшин с вином и чаша.

Говорил главный жрец племени Орей:

— То, что предлагает Ивор, немыслимо! Это верная смерть.

— Ну почему же? — возражал ему военачальник племени, убеленный сединами муж по имени Кий. — Мои люди и не такие штуки отчебучивали. Навести Мару[64] не так уж сложно, и вы это знаете.

— Да, это так, но ее действие кратковременное, — не сдавался жрец. — И когда истина откроется, Ивора ждет неминуемая, страшная смерть. А он наши глаза и уши в Ольвии. Замену ему найти будет сложно.

— Ради сохранения земли нашей от вражеского нашествия никакая жертва не можем быть чрезмерной, — пробасил знатный воин, лицо которого было исполосовано шрамами; звали его Избор.

— О-хо-хо… — закряхтел старый, всеми уважаемый и почитаемый жрец по имени Глузд и громко стукнул о пол клюкой.

До этого казалось, что он дремлет. Только ему одному подложили подушку, чтобы мягче было сидеть на скамье. Глузд всегда приглашали принять участие в подобных совещаниях, но больше из уважения к его прежним заслугам. Он был вроде живого, но безгласного идола, — не вмешивался в споры, подремывал, опираясь на клюку, и иногда, меняя позу, кряхтел.

Но на этот раз стук его клюки был чересчур выразителен, чтобы оставить старца без внимания.

— Вот что я скажу вам, дети мои, — начал жрец, глядя на собравшихся удивительно ясными и вовсе не сонными глазами. — И дед, и отец Ивора были хорошими воинами и известными хитрецами. Благодаря их уловкам нам удавалось сделать все, что мы задумывали. Такой же и сам Ивор. Его план может показаться невероятным только тем, кто не обладает нашими знаниями. Я сам займусь этими двумя негодяями… как там их зовут?

— Кимерий и Лид, — подсказал кто-то.

— Можете не сомневаться — они станут послушны, как щенки.

— Что ж, будем считать, что решение принято, — наконец взял слово и вождь племени джанийцев Жавр. — Только помни, уважаемый Глузд, что времени у тебя мало. От силы десять дней. Иначе проводники не поспеют к назначенному времени. А царь Дарий скор на расправу.

— Мне хватит и недели, — заверил старец.

— Добро. Надеюсь, к тому времени вернется и Озар со своими людьми. Он должен прикрывать Ивора, когда тот окажется в лагере Дария.

— А где Озар сейчас? — поинтересовался Избор, которого больше интересовало обучение молодого пополнения, нежели различные дипломатические ухищрения вождя и старейшин племени.

— У гелонов, — коротко сказал Жавр, думая о чем-то своем.

— Что он там делает? — удивился Избор.

— Выступает в качестве посла Иданфирса, — сухо ответил за вождя Кий, досадливо поморщившись; он недолюбливал Избора за излишнюю прямолинейность и нетактичность — не было печали обсуждать сейчас дела, о которых должен был знать лишь узкий круг посвященных. — Так надо, — предупредил он следующий вопрос Избора. — Эту новость неделю назад принесли нам гонцы царя скифов.

На этом объяснения закончились. Избор в недоумении ворочал мозгами — почему это Озар выступает в качестве посла скифов, с которыми джанийцы никогда не были в дружбе? И не находил ответа. В конце концов он махнул рукой на эту новость, — вождю видней, как поступать, — потому что от усиленной мыслительной работы у него заныла старая рана на голове.

— Что будем делать с остальными плененными разбойниками? — спросил Буяк, самый молодой из собравшихся.

— Всех под нож и зароем, как нечисть, — небрежно отмахнулся Избор. — Было бы о чем заботиться. Или отдадим Волху, пусть натаскивает на них молодых волчат.

— Какой ты скорый на расправу, Избор! — едко ответил ему казначей племени Буривой, известный скопидом. — У меня предложение совсем противоположное: продадим их в рабство, в каменоломни, куда-нибудь подальше от наших мест. И племени прибыток, и они пусть в полной мере испытают на себе участь раба. Рассказывают, что в каменоломнях рабы долго не живут, так что в этом отношении, Избор, ты можешь быть спокоен — все они умрут, но позже и в муках.

— Разумно, — сказал Жавр. — Так и поступим. Только пусть они пока посидят в яме — пока не закончится поход Дария. Ведь сбежать можно из любой темницы… кроме нашей. И потом, кто может дать гарантию, что беглец не донесет персам на проводников, которые будут исполнять наши указания?

Жрецы и старейшины утвердительно закивали головами — все верно, так и поступим. Нет, они точно не ошиблись, доверив Жавру быть новым вождем племени. Конечно, вождя обычно избирало народное собрание (оно же могло и лишить его власти), но сколько людей, столько и мнений, и спорить о кандидатуре можно до бесконечности. А вот ежели народу вовремя подсказать нужное имя, да еще нашептать верным людям на ушко, за кого подать голос, вот тогда дело и пойдет на лад…

Ивор, обсудив с вождем племени детали своего плана, как и обещал, наведался в «школу» Сувора. Собственно говоря, то, что предстало перед глазами юноши, школой назвать было трудно. Место обучения будущих лазутчиков скорее напоминало греческий гимнасий, в котором подростки и юноши эллинов занимались гимнастическими упражнениями и учились владеть оружием. А настоящая школа, где детей джанийцев обучали счету, грамоте и письму, находилась в просторной длинной избе в центре поселения.

Письмо джанийцев отличалось от греческого. Это были длинные черточки и короткие резы, которые наносились на вощеные дощечки. Но старинную грамоту в полном объеме знали лишь жрецы; ученикам преподавали только то, что попроще. Кроме того, подрастающее поколение учило греческий язык, который быстро распространялся на всю скифскую равнину, и даже самый заскорузлый варвар-пастух знал несколько греческих слов, не говоря уже о знати.

Все юные джанийцы умели обращаться с оружием, притом весьма прилично. Это было у них в крови. Любой глава семейства, прежде всего заботился, чтобы его сыновья умели за себя постоять, в том числе и на поле брани. По достижении шестнадцати лет юноши попадали в жесткие руки военачальников, а уж там обучение было мало похожим на домашнее. Их заставляли терпеть различные трудности, подолгу обходиться без сна и еды или есть вообще несъедобное, для того, чтобы выжить. В конечном итоге молодой воин должен был без устали сражаться с утра до вечера. Таким был главный экзамен — посвящение юнца в мужчину.

Но то, что выпадало на долю будущих «скитальцев», не шло ни в какое сравнение с подготовкой обычных воинов. Их обучение начиналось с раннего возраста. И длилось всю жизнь — тем, кому удавалось вернуться домой на побывку, приходилось повторять все воинские премудрости лазутчиков, а затем сдавать строгий экзамен.

Ивор зашел с леса (при этом он двигался как тень, используя все свои навыки), чтобы остаться незамеченным. Ему интересно было посмотреть со стороны на себя в образе мальчишек, которые трудились в поте лица, — дабы не смущать их. Ведь любой взрослый «скиталец» был для них героем, и, понятное дело, при нем они вели себя скованно. Это Ивор знал на собственном опыте.

Школа — площадка для занятий — находилась в некотором отдалении от поселения. Никто, даже отцы тех мальчишек, которые здесь обучались, не должны были видеть, что там творится. Для этого площадку обнесли высоким плотным забором, а охрану поручили прирученным волкам, которые жили в самом поселении в отличие от их вольных собратьев. Звери не подпускали к забору никого, даже вождя и старейшин. Они могли войти на территории школы сюда лишь по команде Сувора.

Но мальчишки всегда остаются мальчишками, как их ни строж и ни воспитывай. Они всегда найдут щелку, через которую можно подсмотреть недозволенное. Такое место знал и Ивор. Он присел на корточки, вынул кусок мха, которым конопатились щели в заборе, и с огромным интересом приник к образовавшемуся отверстию.

Как раз шли занятия по фехтованию. Мальчишки из младшей группы учились отбивать мечом пущенные в них стрелы и дротики, которые бросали ученики постарше. Конечно, наконечники стрел и дротиков были тупыми и представляли собой набалдашник из мягкого гриба-трутовика, тем не менее в случае попадания били они больно, и у нерадивых учеников после таких тренировок все тело было в синяках.

Джанийцы — а в особенности лазутчики — редко когда применяли щит. Для них он был скорее помехой, нежели надежной защитой. В роли щита обычно выступал второй меч, которым отбивалось все, что летело в сторону воина-джанийца. Для этого нужно было иметь потрясающую реакцию и невероятную сноровку. Единственным защитным облачением, которое позволяли себе конники джанийцев (и то в сражении, но не в разведывательном поиске), была кожаная куртка с толстым шерстяным подбоем и такие же штаны. Для дротика и копья это не было преградой, а вот стрелы подбой не пропускал. Разве что пущенные с большой силой и с малого расстояния, что в рукопашной схватке бывает очень редко.

Другие мальчишки отрабатывали оборону против нескольких противников. Казалось, что устоять против такого напора невозможно, тем не менее методика Сувора действовала безотказно. Ивор с восхищением наблюдал за мальцом, сражавшимся против четверых подростков, уже изрядно поднаторевших в обращении с оружием. Он вертелся, как юла, отбивая все удары, при этом еще и умудрялся атаковать с нижней позиции, что для рослых юношей было очень неприятно.

Но особенно заинтересовал Ивора бой вслепую. Это был высший класс. Его осваивали лишь к концу обучения. Ученику плотно завязывали глаза, но уши оставляли открытыми. Он не знал, ни сколько противников его атакует, ни каким оружием, и полагался только на слух и «третий» глаз — потрясающую интуицию, которая нарабатывалась годами изнурительных тренировок. Со стороны могло показаться, что ученик все видит, хотя это, конечно, было не так. Но удары противников не достигали цели, мало того, за короткий временной промежуток, пока длился бой, юный выпускник школы Сувора (а это точно был выпускник, судя по кафтану с вышитой на нем волчьей мордой) сумел поразить двух противников «насмерть», а третьего «ранить».

Понятное дело, оружие было учебным — затупленные мечи с круглым острием — тем не менее противникам юноши стало обидно, и они хотели продолжить схватку, но окрик Сувора заставил их опустить мечи.

Неожиданно Ивор услышал какой-то шорох слева от себя. Он скосил глаза — и мигом подхватился на ноги. На него летел, разинув клыкастую пасть, огромный волчище! Это был один из сторожей «школы». Ивор не успел даже произнести заветное слово, — точнее, замысловатый звук — которым можно было усмирить ученых волков, как был опрокинут на землю. Но вместо того, чтобы начать трепать нарушителя запретов (зверям было запрещено убивать в поселении и возле «школы»), волк начал с огромным воодушевлением облизывать Ивору лицо и совсем по-щенячьи поскуливать.

— А чтоб тебя! — воскликнул ошарашенный юноша. — Гаар, это ты?

«Я! Это я, конечно же я!» — всем своим видом и поведением отвечал волк, не переставая ластиться к Ивору. Он был воспитанником юноши. Каждый юный джаниец к десяти годам получал волчонка, которого обязан был воспитать и приучить к жизни в поселении, что являлось делом многотрудным и не всем по плечу.

— Гаар… Как я по тебе соскучился… — Ивор обнял волка.

Тот засунул ему голову под мышку и на какое-то время застыл в полном блаженстве — так он выражал и свою любовь к Ивору, и покорность, и преданность, и счастье от встречи, и еще много разных чувств, непонятных человеку.

Когда Ивар, закончив обучение, вынужден был покинуть родное поселение, Гаар будто сошел с ума. Он никого к себе не подпускал, никого не слушал, даже Волха, а потом вообще убежал в лес. И вернулся только год спустя — сильно отощавшим и все таким же неукротимым. Правда, Сувор все же сумел привлечь волка к охране «школы», и то лишь потому, что там оставался запах Ивора, немало пролившего пота на занятиях. Только тонкое обоняние волка могло его уловить, но этого никто не понял. А Сувор гордился своим умением укрощать практически одичавшего хищника, и ходил перед Волхом козырем. Знал бы он, как все обстоит на самом деле…

Сильный запах Ивора волк почуял сразу. И поначалу не поверил своим ощущениям. Гаар находился на противоположной стороне огорожи и, наверное, перепрыгнул бы ее, будь он уверен в том, что неподалеку находится его хозяин и лучший друг, но волка сдержало именно это неверие. Какое-то время он принюхивался, затем, ни с того ни с сего сильно обозлившись, едва не распорол плечо другому волку, который удивился странному состоянию Гаара, и неторопливой трусцой побежал вдоль забора, чтобы проверить свое предположение. Он не спешил, словно боялся, что ошибся.

Но когда Гаар увидел Ивора, все шлюзы его внутренней плотины прорвало, и он понесся вперед, как вихрь.

— А я думаю, кто здесь шумит? — вдруг раздался откуда-то сверху знакомый голос.

Ивор поднял голову и увидел старого Сувора, который выглядывал из-за забора. Он добродушно улыбался, глядя на умилительную картину общения человека и волка. Наверное, ученики поставили воспитателю лесенку, иначе он не дотянулся бы и до верха изгороди, даже встав на цыпочки.

— Ты заходи, — сказал Сувор. — Но волка оставь снаружи. Иначе он порвет всех, кто на тебя косо глянет, а тем более, поднимет руку. А мне хочется проверить, не забыл ли ты мои уроки.

— С большим удовольствием сражусь с тобой, учитель, — весело ответил Ивор.

Затем он что-то пошептал на ухо Гаару, отчего волк тихо заурчал, выразив тем самым свое недовольство, и одним мощным прыжком, сделав сальто, лихо перемахнул через забор. Сообразительный волк не стал ждать, что его хозяин возвратится тем же путем, и побежал к входу — резной дубовой калитке с изображением Кем Ура, владыки загробного мира. Это должно было означать, что для всех остальных джанийцев «скитальцы» уже не существуют, и что их жизнь принадлежит Кем Уру. Резчик изобразил Кем Ура с головой быка, который держит между рогами солнце.

Когда Ивор появился на ристалище, у всех учеников Сувора глаза стали круглыми от неожиданности, а у тех, кто постарше, от восхищения, потому как им было известно, что Ивор — один из лучших лазутчиков племени. Но приученные соблюдать дисциплину и держать свои эмоции в узде, мальчики лишь поклонились Ивору и стали ждать показательной схватки на мечах.

Сувор избрал самый опасный вид поединка, когда одному из соперников завязывают глаза, и это притом, что все должно происходить вполне серьезно и оружие должно быть не учебное, а боевое — остро отточенные мечи. Понятно, что сделать временно «слепым» должны были Ивора, но оружие, которое он получил, вызвало в нем восхищение. Это были личные мечи самого Сувора — превосходно сбалансированные, с ухватистыми рукоятями и гардой, защищавшей всю кисть руки.

— До первой крови? — не без трепета спросил Ивор.

— До первой крови, — серьезно ответил старик.

Ивору завязали глаза, и схватка началась. Это было удивительное зрелище. Создавалось впечатление, что на площадке происходил не опасный поединок, а танец. Ивор и старик, который неожиданно приобрел грацию юной девушки, двигались очень медленно, по замысловатой траектории, то и дело меняя расположение мечей. Казалось, что сражаются их невидимые двойники и на каждое намерение нанести удар следует защитное действие. Восхищенные ученики, которые впервые видели поединок «до первой крови», следили за ним, затаив дыхание. Они знали, что одно неверное движение, и все может закончиться трагически. Чтобы этого не случилось, нужно быть поистине великим мастером.

Но вот Сувор неожиданно взорвался целой серией молниеносных ударов. Видно было, что он не сдерживает руку, а иначе Ивор мгновенно заподозрил бы обман. Мечи мелькали с такой скоростью, что в глазах рябило. Ивор пока не делал попыток нападать, только защищался, притом очень точно, будто был зрячим. Огромным напряжением воли он вверг себя в состояние «третьего» глаза, и перед его внутренним взором на черном фоне появилась светлая призрачная фигура Учителя. Ивор видел все его движения, но с некоторым опережением по времени. Он предвосхищал атаку и подставлял меч под удар за миг до того, как он должен был на него обрушиться.

Все закончилось очень быстро. В какой-то момент Ивор еще больше ускорил ритм движений и начал сам атаковать, а затем поймал учителя на замахе и острием клинка коснулся его предплечья. Несмотря на то, что это было лишь касание, белая рубаха Сувора в том месте мгновенно окрасилась в красный цвет. Но и сам Ивор не уберегся от ранения — точно такую же отметину сделал ему и Учитель.

— Мой мальчик, ты по-прежнему хорош, — сказал Сувор и они обнялись под громкие восхищенные крики учеников. — Вот только зачем мне поддался? — шепнул он на ухо Ивору. — Ты ведь опережал меня, я это видел.

— Тебе показалось, деда…

— Ой, врешь, негодник! Поди, специально приблизился ко мне на расстояние удара, чтобы не уронить мой авторитет в глазах учеников. Все, все, умолкаю. Будем считать, что у нас ничья. Пойдем, полечим раны…

Сувор приказал своим воспитанникам продолжать занятия, и они вдвоем с Ивором направились в святую святых старика — помещение, чем-то напоминающее веранду. Оно было очень простым по исполнению — несколько столбов, крыша из камыша, а стены представляли собой обычный тын, плетенный из ивовых прутьев; такой же была и дверь. Но внутри было очень уютно: пол из строганых и полированных досок был натерт пчелиным воском и отсвечивал янтарем, на стенах высели пучки сухих целебных трав и цветочные венки, один конец помещения занимало ложе, укрытое звериными шкурами, а в противоположном конце мрачно глядел на мир идол особо почитаемого Сувором бога Ригла, повелителя диких, необузданных сил природы и свирепых бурь.

Посредине помещения стоял низенький круглый столик для трапез. Его отличительной особенностью была вмонтированная по центру жаровня, обложенная диким камнем, в которой постоянно тлели угли. Это было очень удобно: и отвар целебных трав можно приготовить, и мясо испечь, и согреться, когда наступали холода. Возле столика лежали три подушки — чтобы удобней было сидеть.

Начиная с весны и до первых сильных морозов, Сувор дневал и ночевал в своем «летнем» домике. В нем всегда был свежий воздух, приятно пахло сеном и цветами, а поутру его будили птички, которым он сделал кормушку, прикрепив ее прямо к стене своего жилища.

Первым делом Сувор полез в сундук, где он хранил всякую всячину, и достал оттуда туесок с целебной мазью, приготовленной на основе барсучьего жира. Она была очень сложна по составу, но смазанные ею раны заживали очень быстро. Состав мази каждый «скиталец» знал наизусть и мог приготовить ее самостоятельно. Кроме того, лазутчиков учили пользоваться и разнообразными ядами, которые добавлялись в еду и питье или смазывали ими стрелы, клинки ножей и мечей.

Немного поколдовав над ранкой юноши и позволив ему проделать такие же манипуляции со своей царапиной, Сувор сказал:

— Присаживайся. Угостимся добрым вином. Возможно, в последний раз… — И, заметив протестующий жест юноши, продолжил: — Дитя мое, к нам скоро придет большая война. Ты попадешь в самое горнило — кто бы в этом сомневался. Но ты преодолеешь все опасности и вернешься домой, в этом у меня нет ни сомнений, ни плохих предчувствий, а вот я… Сон мне приснился, Ивор. Я знаю, что он вещий. Зовет меня в свои чертоги сам Кем Ур. Значит, пора…

Ивор потупился и промолчал, лишь почувствовал, как к горлу подступил тугой комок. Он любил старика, и ему казалось, что Сувор будет жить вечно. Увы, это далеко не так…

Они выпили без лишних слов. Вино было превосходным, машинально отметил Ивор, — греческий купец, доверенное лицо Жавра и ценный осведомитель, которому вождь племени разрешил вести торговлю с джанийцами беспошлинно, всегда привозил то, что ему заказывали, и без обмана. Уж ему-то было хорошо известно, что могут сделать с ним джанийцы, если он начнет лгать или попытается всучить никчемный товар…

Ивор ушел из «школы» с тяжелым сердцем. Не будь Гаара, терпеливо ожидавшего юношу возле калитки, он, наверное, пустил бы слезу, хотя это и не по-мужски. Ему было известно, что старики джанийцев всегда знали свой последний час и уходили в иной мир тихо, умиротворенно и в окружении многочисленной родни. Были среди них и тяжело больные, но они старались долго не обременять своим недугом близких и просто останавливали сердце. Умение владеть своим организмом пришло из седой древности, и жрецы обучали этому всех желающих.

Проходя мимо дома, где «скитальцы» учились грамоте и языкам, он приостановился, словно намеревался войти внутрь, но потом махнул рукой и пошел дальше. Там не было никого из знакомых или почитаемых Ивором людей. Малышня не в счет, а учителей-чужеземцев он не знал, так как они менялись каждые четыре года — джанийцы отпускали их в родные края, зная из опыта «скитальцев», что тоска по дому после этого срока становится просто невыносимой.

Правда, был один учитель-перс, с которым Ивор повстречался бы с большим удовольствием, но после слов Сувора, что того ждет Кем Ур, юноше не хотелось видеть кого-либо. С этим персом вышла удивительная история. Его, как и всех остальных учителей, умыкнули, но когда он понял, что ему предстоит, то упал на колени перед старейшинами джанийцев и начал благодарить их за чудесное спасение.

Оказалось, что он известный персидский логограф, который попал в опалу, обычно заканчивавшуюся на плахе. Этот бедолага усомнился в божественном происхождении царя Дария (имея на это все основания), но повелителю персов столь вызывающее поведение пусть и выдающегося логографа, о котором знали даже в самой Элладе, показалось оскорблением его царского достоинства, и он взъярился. От ареста логографа спасли друзья, посоветовав немедленно покинуть Экбатану, где он жил. Вечером логограф сел на своего любимого скакуна и мчался до границы Персии всю ночь. Там его и сцапал отряд джанийцев.

Логограф на удивление быстро прижился в поселении, выучил язык джанийцев и даже женился на местной девушке. Ему предлагали привезти из Персии его жену, но он в ужасе замахал руками: нет, нет, только не это! лучше уж сразу отрубите голову! Новая жена нарожала ему кучу детишек, и счастливый отец, позабыв свои страхи, жил в полном довольствии и возился со своими отпрысками, как нянька, денно и нощно.

«Интересно, как он воспринял известие, что на Скифию идет его враг, царь Дарий?» — подумал Ивор. И покачал головой — бедный логограф… Нет ему покоя даже в лесной глуши за пределами Ойкумены. Поди, сходит с ума от страха, ведь ему известно, какую силу приведет с собой повелитель персов.

Глава 10

Аккас

Владелец гончарного эргастерия[65] Гераклед пребывал в смущенном состоянии духа. К нему пришел его приятель Мегасфен, и они поправляли здоровье добрым вином. Три дня и три ночи празднования Дионисия совсем лишили их сил. Конечно, в Афинах праздник длился в два раза дольше, но где Афины, а где Гелон, в котором они жили? В городе даже нет приличного театра, да и актеры так себе. Провинция…

Хотя первый день Дионисий городской магистрат организовал на вполне достойном уровне. Гераклед считал себя главным действующим лицом в процессии, которая носила по улицам Гелона статую Диониса. Все дело в том, что статую делали и расписывали в эргастерии Геракледа, и это было великой честью для ее владельца и признанием его больших заслуг в гончарном деле.

На агору, где горел яркий огонь у алтаря Двенадцати богов, процессия прибыла ближе к вечеру. Сначала юноши, переодетые менадами, устроили танцы вокруг жертвенников, затем все начали петь священные песни, а после этого представления началась самая долгожданная и приятная часть праздника — жертвоприношение и пир, продолжавшийся трое суток, на котором съели всех жертвенных животных и выпили неисчислимое количество амфор вина.

Это Гераклед мог утверждать с полным на то основанием: он лично пытался сосчитать пустую посуду, но все время сбивался со счета и начинал сначала. И считал он не потому, что получил такое задание от магистрата, а по той причине, что искал на амфорах клейма своего эргастерия. С какой стати ему стукнула в голову эта блажь, он так до сих пор и не понял.

— Однако неплохо мы погуляли, — сказал Мегасфен, осторожно прикасаясь к ободранной скуле. — Вот убей меня, не помню, где я мог так неудачно приземлиться? А все будины. Что с них возьмешь: варвары, они и есть варвары. Какой идиот пьет вино неразбавленным?! А они пьют. И я с ними пил. Потому как не мог отказаться. Гераклед, ну почему у меня такой слабый характер? Я как воск — лепи с меня, что хочешь.

— Я тоже хорош гусь, — сумрачно ответил Гераклед. — Очнулся только утром в объятиях какой-то незнакомой женщины. Оно вроде на празднике Дионисий и невозбранны такие приключения, но что скажет моя Меланта, если узнает?

— Если узнает… А почему она должна узнать? Если ты, конечно, сам не проболтаешься.

— Да я лучше язык себе отрежу! Она у меня и так не мед, а если еще и это… О-о, боги! — простонал Гераклед, хватаясь за голову. — Такое впечатление, что мою башку использовали в качестве тимпана и били по ней колотушкой целую ночь.

— Мой тебе совет — выпей неразбавленного вина, — рассудительно сказал Мегасфен. — Уж оно-то точно тебя вылечит. Все-таки варвары кое-что смыслят в выпивке, что ни говори.

— Ты хоть замечаешь, что мы пьем?

— Какая разница? Лишь бы наступило облегчение. Но винцо приятное на вкус, только немного сладковатое.

— Это выдержанное кипрское, настоянное на вяленом винограде! Ему цены нет! Я держу его только для друзей. Оно крепче хиосского вина в два раза. Мне сейчас достаточно одной чаши неразбавленного кипрского, и я опять что-нибудь натворю.

— Тогда выпей полчаши. И потом, ведь я рядом. А после серьезного возлияния я никогда не пьянею.

— Помнится, точно так ты говорил в прошлый раз. И что из этого вышло?

— Ну, иногда и у меня бывают промашки… Но с другой стороны, имеем право мы, большие труженики, уважаемые граждане славного города Гелона, хорошо отдохнуть и повеселиться?

— Имеем, — согласно кивнул Гераклед. — Но не до такой же степени.

— Что ты распереживался? Ведь все обошлось наилучшим образом. Городская стража доставила тебя домой на руках, как младенца. О чем это говорит? Уважают тебя горожане, Гераклед, очень уважают. У тебя самый большой гончарный эргастерий! Мне до тебя как до неба, буду откровенен. А какие изделия выходят из рук твоего мастера Аккаса! Повезло тебе с мастером… Где ты его нашел?

— Сам прибился. Он миксэллин. Но руки золотые.

— Это точно. Однако каким бы он ни был великим мастером, а клейма на его изделиях стоят твои. И потом, у тебя есть еще несколько мастеров не хуже Аккаса. А кто их собрал, кто дело затеял? Ты! Гераклед, говорю тебе — ты лучший из нас! Клянусь всеми богами олимпийскими!

— Ну, это ты немного загнул… — смутился Гераклед и поторопился перевести разговор на другую тему: — Что ж, последую твоему совету — выпью неразбавленного кипрского… полчаши.

— Не обижай Диониса, выпей лучше полную чашу.

— Что ж, пожалуй, ты прав. Подскифь![66]

* * *

Вазописец Аккас заканчивал роспись амфоры. Он изобразил Диониса и двух менад в обнимку друг с дружкой. Дионис был с киликом, а одна из менад держала в руках зайца за уши. Заяц у жителей Гелона (да и у всех племен скифской равнины) считался своего рода живым талисманом, приносящим в дом благополучие, а в делах — удачу. Аккас сидел возле большого, распахнутого окна, которое выходило на одну из городских площадей. Для работы ему нужно было много света, а полутемные помещения эргастерия, где ему приходилось работать в зимнее время при свете коптилок, не способствовали творчеству.

Аккас работал, как могло показаться со стороны, не отрываясь, но его быстрые глаза смотрели не только за движением кисти, но и внимательно изучали каждого прохожего. Он словно ждал кого-то. Неожиданно кисть в его руках замерла, и он словно превратился в изваяние. Только глаза и остались живыми на его закаменевшем лице; они, не отрываясь, смотрели на воина, явно не местного жителя, который не спеша шел по площади.

Он был в коричневой кожаной куртке, из-под которой выглядывала белая рубаха с вышивкой красными и черными нитками, и в кожаных штанах, заправленных в высокие сапоги. Уже по одному этому можно было с уверенностью сказать, что воин этот — не скифского племени. Кроме того, удивление вызывали два меча, гораздо длиннее привычных для скифской равнины акинаков. Они висели у пояса, но не широкого боевого, с приклепанными к нему металлическими пластинами, которые несколько стесняли движения, а узкого, украшенного серебряными чеканными бляшками и подвесками-оберегами. А еще воин не имел горита с луком; для скифа, прирожденного стрелка, это было просто невозможным. Да и нож находился не там, где обычно, — у пояса, а торчал за правым голенищем. Из левого голенища выглядывала боевая нагайка с металлическими наконечниками. Опытная рука могла такой нагайкой сломать хребет пантере или волку и оглушить противника.

Увидев Аккаса, воин подошел к эргастерию и спросил на довольно сносном эллинском языке:

— Не подскажешь, любезнейший, где можно купить нужные предметы из керамики для жертвоприношения?

Под «нужными предметами» подразумевалась игрушечная керамическая тележка, на которую укладывали круглые глиняные хлебцы, так называемые «зерна счастья» в виде зерен злаков и семян бобовых растений, слепленных из глины, керамический черпачок, которым лили воду, чтобы вызвать дождь, модель рала и прочие принадлежности земледельца. С помощью этих предметов люди пытались выпросить у богов хороший урожай, который был основой их благополучия.

Но, скорее всего, воину нужны были несколько иные жертвенные предметы — разнообразное оружие, лошадки и доспехи. Их тоже делали из глины, но в гораздо меньших количествах, нежели орудия пахаря. Ведь жители Гелона не отличались воинственностью, и сам город не имел постоянного войска, только немногочисленную стражу. Но это не означало, что они не умели пользоваться оружием. Когда было необходимо, город выставлял многочисленное ополчение, где главную роль играла закованная в железо конница будинов.

— Чего проще, — несколько напряженно ответил Аккас. — Пройди немного дальше, и там найдешь лавку нашего господина Геракледа. Там есть все, что необходимо для жертвенного обряда, и даже больше.

— Благодарю, мастер, — ответил воин, заметив, что Аккас занимается росписью амфоры; а затем в восхищении воскликнул: — Какая красота! Такую амфору и в самой Элладе не сыщешь.

— Мне приятно слышать твою похвалу, воин, но среди мастеров-вазописцев Гелона есть немало тех, кто работает не хуже, чем я.

— Скромность украшает человека. — Воин наклонил голову, что должно было изображать поклон. — Но коль уж мы завели речь о вазописцах, ты, случаем, не знаком с мастером Деметрием? Он жил в Ольвии, но говорят, что перебрался в Гелон.

— Увы. Я был знаком с одним из ольвийских мастеров-вазописцев, но его звали Зенон.

Воин широко улыбнулся и издал тихий горловой звук, похожий на волчье рычанье. Аккас облегченно вздохнул и расслабился. Все условные слова сказаны правильно, а волчий рык, это вообще как подпись на вазе известного мастера.

— Приветствую тебя, брат, — сказал он голосом, в котором звучало волнение.

— И я тебя приветствую, — ответил воин. — Меня зовут Озар.

Аккас был одним из «скитальцев». Он покинул поселение джанийцев очень давно и не был знаком с Озаром, потому что ему пришлось обучаться вазописи в Аттике. Аккас с детства проявил склонность к рисованию, и его успехи не остались незамеченными. К сожалению, он не прошел весь курс обучения, положенный лазутчикам, но нужно было выбирать что-то одно, и старейшины решили пойти навстречу желанию мальчика. Ведь чтобы стать настоящим мастером-вазописцем, нужно учиться не менее десяти лет. К тому же отмеченных особыми талантами среди джанийцев было не так уж и много.

— Приходи сегодня вечером к семи жертвенникам над Пантикапой, — сказал Озар. — Там и поговорим. Здесь слишком людно.

Продолжив свой путь, Озар ради интереса заглянул в одну из гончарен, благо заборчик, отгораживающий ее от улицы, был низенький и хлипкий. На площадке у входа в мастерскую подмастерья готовили глиняный раствор. Они пропускали жидкую глину сквозь специальное сито и собирали в отстойник, где она загустевала. Через распахнутую дверь мастерской был виден гончарный станок, состоящий из вертикального деревянного вала, на нижнем конце которого было закреплено горизонтальное маховое колесо, а на верхнем — диск, куда и клали глину для формовки. Сидевший у станка мастер движением ноги придавал маховику, а вместе с ним и диску, вращательное движение, и под его умелыми руками глиняный ком превратился на глазах Озара в кувшин.

— У нас так не умеют… — пробормотал он не без зависти и пошел дальше. У джанийцев были свои гончары, но они лепили изделия руками, без гончарного круга. Посуда получалась прочная, но неказистая. Правда, в гидриях вода была холодной даже в самую жаркую летнюю пору, а зимой долго не замерзала. Для этого гончары джанийцев добавляли в раствор разные сухие травки и еще что-то; но это был большой секрет, который безуспешно пытались выведать те же гончары-гелоны, великие мастера.

Район, куда забрался Озар ради встречи с Аккасом, был ремесленным. Неподалеку от гончарных эргастерий располагались железоделательные, где добывали металл. Из труб плавильных печей валил густой голубоватый дым, в воздухе витал запах раскаленного металла и древесного угля. Чуть поодаль стояли кузни; их можно было узнать по звону от частых ударов молотков о наковальни.

Но особенно заинтересовала Озара оружейная мастерская. Она была просторной и светлой. На деревянном помосте лежали разной величины зубила, кузнечные клещи, пробойники, молоты и молотки, а на утрамбованном земляном полу стояли глиняные тигли. В углу валялись обломки железа, куски шлака, пережженные кости животных, рога и копыта, испорченные заготовки мечей и наконечников копий. Отдельно были уложены в ряд готовые изделия — акинаки, топоры, наконечники копий и дротиков. Похоже, оружейная мастерская была одновременно и лавкой.

Озару приходилось наблюдать процесс изготовления оружия. Джанийцы, древний народ, владели секретом изготовления великолепных мечей. У них, за редким исключением, оружие было только свое.

Святилище семи жертвенников находилось в восточной части Гелона. Город располагался на возвышенности между реками Пантикап и рекой, название которой Озар забыл. Его площадь была огромна. Он был окружен рвом глубиной около двенадцати локтей и валами высотой до шестнадцати локтей, поверх которых стоял тын из заостренных бревен. Кроме валов Гелон имел фортификационную систему, состоящую из четырех укреплений, практически крепостей.

В восточном укреплении Гелона как раз и находилось святилище с семью жертвенниками богам эллинов и будинов. Последние приносили дары Табити, царице богов, и Орею, прародителю будинов, а гелоны, хотя в большинстве своем и не были чистокровными эллинами, жертвовали Деметре, богине земледелия, Аполлону Дельфинию, Гефесту, покровителю кузнецов и ремесленников, Афине, богине мудрости, и Гермесу, который покровительствовал скотоводам и торговцам.

В святилище не хватало Зевса — главного бога эллинов, но жители Гелона относились к богам прагматически, и Громовержец имел лишь один жертвенник, в западном укреплении.

Озар принес жертву Табити, похожую на богиню джанийцев Адити, Орею и Гефесту. Джаниец счел свой долг перед богами Гелона выполненным и удалился на край возвышенности, где находились жертвенники, чтобы полюбоваться окрестными пейзажами.

Восточное укрепление соорудили на высокой — не менее двухсот локтей — круче, откуда открывался прекрасный вид на долину реки Пантикап. Людей в святилище было немного. Похоже, жители Гелона слегка притомились после Дионисий, и решили отдохнуть. Жертвователями были в основном заезжие купцы. Озар замечал заинтересованные взгляды в свою сторону, но не удивился и не обеспокоился. Купцов в первую очередь интересовало, не земляк ли он, а уж во вторую — какого роду-племени воин с двумя мечами у пояса. Это было необычно, и люди везде и всегда обращали внимание на мечи странного вида. Озар мог бы оставить один из них на постоялом дворе, но в таких случаях он чувствовал себя неуверенно.

Что касается безопасности, то Озар долго бродил по улицам Гелона, изображая из себя глупого кочевника, впервые попавшего в город, которому все было в диковинку. Но он не заметил никого, кто бы интересовался его передвижениями, и когда точно в этом уверился, лишь тогда направился к святилищу.

Озара волновала встреча с Аккасом. Он не знал, сможет ли тот ему помочь. Одно дело быть лазутчиком среди будинов и гелонов, в общем-то, дружественно настроенных по отношению к джанийцам, а другое — попытаться повлиять на решение племенных вождей. Это значило раскрыть себя, что могло обернуться большой бедой для Аккаса…

Весть о том, что на Скифию идет тьма персов и что Иданфирс призывает их совместно выступить против царя Дария, показалась знатным людям будинов и гелонов чем-то вроде дурной шутки.

— Не надо было злить царя Дария! — резко сказал архонт Гелона. — Мы всегда знали, что набеги скифов на земли персов добром не кончатся.

— Массагеты персидского царя Кира убили, а скифы им помогали! — крикнул кто-то. — Дарий идет мстить скифам, а не нам!

В конечном итоге магистрат Гелона хотел дать Озару от ворот поворот, если бы не вождь будинов Рахдай.

— Негоже выгонять за ворота послов Иданфирса словно каких-то бродяжек, — строго сказал Рахдай. — Вы, похоже, забыли, что скифы не прощают обид. И если они придут под валы нашего города с обидой в сердце, то нам останется лишь посыпать головы пеплом. Поэтому я считаю, что нужно все хорошо обдумать и не пороть горячку. Пусть послы погостят у нас с недельку, пока мы будем судить-рядить. Ответ на послание великого царя скифов должен быть достойным его сана.

На том и порешили…

— Я пришел, — раздался тихий голос за спиной, и задумавшийся Озар невольно вздрогнул от неожиданности.

Он обернулся и увидел Аккаса. И поначалу даже не узнал его. Теперь на вазописце, вместо экзомиса[67], измазанного красками фартука и фригийской шапочки, было одеяние состоятельного грека припонтийских колоний. Оно несколько отличалось от тех одежд, что носили в Аттике. Климат в скифских степях был прохладным, к тому же стояла ранняя весна, поэтому хитон у Аккаса был шерстяным, красного цвета, с вышивкой, темно-синий плащ-гиматий оторочен мехом бобра, а ноги не голые, а в плотно облегающих пестрых штанах, заправленных в невысокие скифские сапожки красной кожи. Аккас был простоволос, но его темно-русые волосы искусный брадобрей тщательно завил, и прическа «скитальца» вполне соответствовала канонам, утвердившимся среди знатных людей Гелона — знаменитые вазописцы пользовались большим влиянием и почитанием среди горожан и стояли вровень со знатью.

— Спустимся ниже, — предложил Озар.

Он уже приметил удобное местечко на косогоре, где можно было укрыться от нескромных глаз. Там, на ровной площадке, росло дерево с густой кроной и кусты. Если сесть на землю, то сверху их нельзя будет заметить.

— Я ждал тебя, — сказал Аккас, когда они уселись в тени. — Вас заметили разведчики будинов далеко от Гелона и прислали в магистрат гонца. А там есть мой человек, который и принес мне это известие.

Озар рассмеялся и ответил:

— То-то я замечал, что наши волки вели себя чересчур беспокойно. Будь мы в поиске, я бы обязательно проверил, что с ними, но посольский сан предполагает и соответствующее поведение — солидное и открытое. Однако нужно отдать должное и будинам — они сумели не обнаружить себя, хотя меня сопровождали опытные лазутчики.

— Будины — превосходные воины. Это у них не отнять. Но они очень ленивы. Им бы только бражничать, драться на кулаках, да воевать. А вот женщины у них — настоящие труженицы. Семьи будинов держатся на женщинах.

— Вот и хорошо бы пустить их энергию да в нужное нам русло.

— До меня дошли слухи, что грядет большая война. Магистрат пока молчит, но разве можно удержать воду в решете? Народ начинает волноваться. И я пока в неведении.

— На нас идет царь Дарий, — ответил Озар. — Он ведет войско, имя которому — тьма. Все народы и племена, подвластные повелителю персов, участвуют в походе. Даже страшно представить всю мощь этой армии. Но Иданфирс решил сражаться.

— Что и следовало ожидать, — вставил Аккас, у которого от возбуждения загорелись глаза. — Мысль покорить скифов могла возникнуть только у безумца. Они скорее умрут, но не сдадутся. Эх, славная может получиться потеха!

— Славная. А ты никак засиделся?

— Спрашиваешь… У меня даже мало времени, чтобы потренироваться как следует. Когда пришла пора моему хозяину появиться на свет, то сначала родилась жадность, а потом уже он. Поэтому свободное время приходится отвоевывать у него с боем. Ему хочется, чтобы я работал сутки напролет.

— Что ж, пришла и твоя пора, Аккас, послужить своему народу…

— Говори, что нужно делать!

— То, что я сейчас скажу, тебе не понравится. Потому как, по моему мнению, это просто невыполнимо. Архонт и магистрат уперлись, не хотят идти на подмогу Иданфирсу. И как их заставить это сделать, ума не приложу. Только один вождь будинов Рахдай почему-то рвется в бой.

Аккас криво улыбнулся и ответил:

— Это никакая не загадка. У будинов нет закона о наследовании. Поэтому вождя выбирают жребием. Конечно, там есть свои подводные камни и течения, и не каждый может выставить свою кандидатуру, но большей частью выбирают достойнейшего. Рахдай хороший вождь, но чего он стоит, как воин и полководец, про то никому не известно. Ведь будины долгое время не воевали. Вот Рахдаю и хочется поучаствовать в сражении, чтобы делом доказать, что племя не ошиблось в своем выборе.

— Теперь все ясно. Но я продолжу свою мысль. Как ты понимаешь, Жавр не просто так дал мне твое имя и заветное слово. О том, где находятся «скитальцы» и чем они занимаются, знает только весьма ограниченный круг посвященных. Я в это число не вхожу. Значит, положение очень серьезное и твоя помощь будет просто неоценима. Но, боюсь, что тебе это может стоить если и не головы, то изгнания из Гелона. А ты здесь уже прижился, стал своим… Кстати, ты женат?

Конечно, Жавр не знал, что Иданфирс пошлет посольство Озара в Гелон. И когда в поселение прибыли гонцы от царя скифов, он вручил им скиталу[68] с наказом обязательно догнать посольство и вручить ее Озару. В зашифрованном при помощи скиталы указании вождь джанийцев написал, чтобы в случае крайней необходимости Озар обратился за помощью к Аккасу.

— Да как-то не сложилось… — несколько смущенно ответил Аккас.

— Не страдаешь?

— Если ты имеешь в виду женскую ласку, то нет. Я ведь художник…

Озар рассмеялся.

— Ох уж эти творческие личности! — сказал он весело. — Иногда я вам завидую. Любят вас женщины. И за что, спрашивается? Впрочем, ты свободный человек…

Он знал, что и в самой Элладе, и в ее полисах на берегах Понта Эвксинского свободная женщина не имела законодательного права вступать в сексуальные отношения лишь с рабом, хотя в реальности на это закрывали глаза, потому что все знатные матроны именно так и поступали. Но чего не могли себе позволить знатные гречанки, так это рожать от раба. Не могли, но иногда рожали, хотя это и приводило к неприятностям — родившая от раба благородная матрона рисковала потерять все свои титулы, положение в обществе и богатства и стать презираемой всеми простолюдинкой.

Что касается женатого мужчины, то у него было право иметь девушек для наслаждений, гетер для развлечений и жену для продолжения своего рода. А вот его жена даже в помыслах своих не смела изменить супругу, потому что любая неверность наказывалась публично, вплоть до смертной казни. Тем не менее замужним матронам плевать было на законы, и они предавались пороку со страстью, возраставшей по мере строгости наказания. И непонятно было, это происходило от развращенности женской натуры или от желания насолить своему законному мужу, который пользовался в семейной жизни столь внушительным набором свобод.

Аккас был свободным гражданином славного города Гелона, поэтому, судя по всему, пользовался своей свободой в полной мере и имел большой успех среди слабого пола, так как, ко всем своим талантам, он был еще и весьма приятной наружности.

Вазописец проигнорировал вопрос Озара и ответил вполне серьезно:

— Я понял, что от меня требуется. Кто-то должен ударить в било, чтобы собрался народ. Но собраться мало. Нужно еще и покричать в нужном для нас русле. Для этого потребуются деньги.

— Деньги есть.

— Нужно много денег.

— Можешь не беспокоиться, Иданфирс предполагал подобное развитие событий. В моих переметных сумах есть и золото и серебро. Думаю, что на подкуп нужных людишек денег хватит.

— Отлично. Но и это еще не все. Прежде всего, хорошо бы добиться согласия архонта. А он твердый орешек…

— М-да… Это я заметил. Он не столько твердый, сколько твердолобый. Если персы победят скифов, то они придут и в Гелон. И не спасут тогда горожан ни высокие валы, ни храбрость будинов, ни ораторское искусство архонта. Война со скифами будет жестокой, а значит, персы прилетят сюда как потревоженный осиный рой. И пощады не будет никому, потому что им что скифы, что будины, что гелоны — все едино. Варвары…

— Ладно, найдем мы и на архонта управу. — Аккас чему-то затаенно улыбнулся. — Для этого нужно совсем немного денег…

Вечером того же дня Аккас ожидал известную всему городу гетеру по имени Нефела. В переводе с греческого Нефела означало «Облачная», а гетера как раз и была похожа на облачко в знойном летнем небе. Гетера и одевалась соответственно — любимым ее цветом был белый. Она была красива, как богиня, ее плавная походка подсказывала искушенному наблюдателю, что Нефела в свое время занималась вакхическими танцами. Она свела с ума всех знатных мужчин города, они осыпали ее дорогими подарками и оказывали всяческие знаки внимания. Но никто из власть имущих и знатных людей Гелона не знал, что Нефела отдавала предпочтение вазописцу Аккасу.

Встречались они тайно и никому не рассказывали о своей связи. Так захотел Аккас. Обычно взбалмошная и капризная Нефела в присутствии Аккаса робела и становилась послушной и мягкой словно воск. Трудно сказать, любила ли она вазописца, — да и вообще способна ли она была кого-нибудь полюбить, — но гетера относилась к Аккасу так, словно он был божеством. И на то была веская причина.

Однажды они встретились за пределами Гелона, в лесу. Это был восхитительный пикник; для Нефелы, которая всю свою сознательную жизнь провела в городе, дикая природа была чудом, откровением, красотой необыкновенной, тем более, что Аккас подобрал поляну для любовных игр сплошь заросшую цветами. Но райское наслаждение было разрушено самым грубым и бесцеремонным образом. Когда Нефела открыла глаза, то от ужаса потеряла дар речи — поляну окружил добрый десяток лесных волков, о которых в Гелоне ходили легенды! По рассказам бывалых людей, это были настоящие страшилища — кровожадные и беспощадные. Редко кто мог надеяться на спасение собственной жизни, повстречав лесных волков вдали от жилищ.

И тут Аккас совершил настоящее чудо! Будучи обнаженным, словно олимпийский бог, он поднялся с одной древесной веткой в руках, и смело шагнул навстречу волкам. Фигура у него и впрямь была атлетической, но Нефелу, которая знала тело вазописца во всех подробностях, его физические данные в этот момент не интересовали. Она глядела — и не верила своим глазам.

Аккас смело подошел к волкам, что-то произнес, и они улеглись у его ног словно обычные домашние собаки. Погладив вожака стаи веткой, вазописец снова произнес непонятное слово, похожее на тихое рычание зверя, и волки, поднявшись, послушно потрусили в чащу, откуда и появились.

Окончания этого эпизода Нефела уже не видела — она потеряла сознание. А когда очнулась, то обнаружила рядом приятно улыбающегося Аккаса с чашей в руках и с цветочным венком на голове, который в этот момент показался ей сияющим божественным нимбом…

С той поры обычно строптивая и своенравная Нефела начала проявлять по отношению к вазописцу священное смирение, а ее страсть в его объятиях была поистине вулканической — ей казалось, что она занимается любовью с лесным божеством. Конечно же гетера даже подумать не могла, что представление с волками придумал Аккас.

Предусмотрительный вазописец знал, что делает. Нефеле были известны многие секреты ее знатных почитателей, которыми она щедро делилась со своим возлюбленным. Поэтому Аккас был в курсе всех событий, происходящих в Гелоне и за его пределами, о чем регулярно докладывал вождю джанийцев через доверенных купцов, регулярно посещающих город.

Аккас жил в своем доме; для его тайной деятельности это был самый лучший вариант. К тому же те клетушки, которые предлагал своим мастерам и подмастерьям Гераклид, годны были разве что для содержания скота. Их обстановка была поистине спартанской, а уж про разные удобства и говорить нечего.

Дом у Аккаса был двухэтажным и очень уютным — с крохотным внутренним двориком, небольшой кухней, столовой и андроном, его личной спальней. На полу лежали пестрые коврики, медвежьи и барсучьи шкуры, а ложа для застолий — клинэ — были застелены шкурами бобра. Все это стоило немалых денег, но Нефела очень любила полностью обнаженной нежиться на мягком мехе, и Аккас не смог отказать ей в таком удовольствии.

— Мне пора, любимый… — шепнула Нефела на ухо Аккасу, прильнув к нему всем телом.

Он никогда не спрашивал ее, куда она идет и к кому; похоже, ей предстояло всю ночь развлекать какого-то богатого сибарита умными речами и легким флиртом; все состоятельные мужчины Гелона знали, что Нефела может разделить ложе только с тем, кто ей сильно понравится. А таких счастливчиков было немного и они не кричали о связи с Нефелой на всех углах. Она была хорошо образованна, знала много старинных сказаний и легенд, играла на кифаре и неплохо пела, а ее капризы были по-детски наивны, что влекло к ней мужчин еще с большей силой.

— Когда ты оставляешь меня, я чувствую себя кораблем, который буря выбросила на берег, — ответил Аккас, пытаясь потушить огонь желания, который снова — в который раз — начал разгораться в его чреслах.

— Иногда ты говоришь красиво, как поэт. Я так не умею.

— Это потому, что я сильно встревожен и обеспокоен.

— Что случилось, милый?!

— Случится. Если не удастся отвести беду от нашей земли.

— О какой беде ты говоришь?

— На Скифию идут полчища персидского царя Дария. Царь Иданфирс решил дать персам бой. Но ему нужна подмога. Он собирает под свою руку все степные племена. А наши правители решили, что беда пройдет мимо.

— Но, может, они правы…

— Ты не знаешь персов! — резко сказал Аккас и отстранился от Нефелы. — Персы считают нас варварами, но на самом деле они настоящие дикари! Персы разрушат наши дома, убьют мужчин, угонят стада, а женщин заберут в рабство. Тебя привлекает перспектива оказаться рабыней и стать портовой шлюхой?

— Нет! Никогда! Я лучше умру!

— И я предпочитаю такой выбор. Гораздо достойней умереть в бою, нежели гнить заживо в каких-нибудь копях с клеймом раба, дожидаясь права стать вольноотпущенником. А все наш знаменитый архонт… Вождь будинов Рахдай готов хоть завтра присоединиться к войску Иданфирса, но архонт встал стеной — нет, и все тут! А за ним и магистрат дует в ту же дуду.

— Ах, этот старый развратник! — негодующая Нефела соскочила с ложа на пол, словно птичка вспорхнула с насеста, легко и неслышно. — Кроме того, что он жмот, каких свет не видывал, так еще и трус! Ну, погоди у меня! Если только в нем загвоздка, можешь не беспокоиться, — архонт даст свое согласие на участие гелонов в войне с царем Дарием. Клянусь Матерью Кибелой!

— Тогда тебе нужно поторопиться. Послезавтра намечается народное собрание. Если Рахдай и архонт будут заодно, помощь Иданфирсу обеспечена. А значит, появится шанс примерно наказать гордого Перса.

— Все, я убегаю! Свидимся послезавтра, вечером… — Нефела начала торопливо одеваться.

При свете жировых светильников ее смуглое тело приобрело красноватый оттенок, и вазописцу показалось, что это одна из тех наяд и нимф, которых он рисовал на сосудах. Аккас любовался безупречными линиями прекрасного тела Нефелы и мысленно был уже в своей мастерской, где стояла готовая к росписи гидрия — заказ богатого пантикапейского купца Стратоника. Он обязательно нарисует Нефелу! Завтра же! И она будет как живая…

* * *

Спустя пять дней из главных ворот Гелона выехал небольшой отряд во главе с Рахдаем. Он направлялся в стан царя Иданфирса. Архонт по причине преклонных лет и слабого здоровья вместо себя послал полемарха гелонов. Народное собрание, архонт и магистрат были единодушны: надо собирать ополчение, чтобы сразиться с Тьмой — неисчислимым войском царя Дария.

Вместе с будинами и гелонами ехали и джанийцы во главе с Озаром. Он пребывал в состоянии эйфории — дело сделано в лучшем виде! К его дикому изумлению оказалось, что вся мужская дипломатия не стоит и женского мизинца. Нефела сумела так окоротить архонта, что он стал мягким, как воск. Архонт только согласно кивал, когда его спрашивали насчет военных действий против персов, и важно надувал щеки. Аккас лишь во время народного собрания рассказал, кто главный виновник торжества, и показал Озару гетеру, которая скромно стояла в толпе горожан.

Ничего особенного, несколько разочарованно подумал Озар, намеревавшийся узреть «божественную красоту», как обрисовал Нефелу вазописец. Многие девушки джанийцев были краше гетеры. «Тебе нужно было посмотреть на Нефелу моими глазами», — посмеиваясь, сказал Аккас, когда они прощались. Он не обиделся на Озара, лишь опечалился, что пришла пора расставания. Они быстро нашли общий язык, и будь у них больше времени, их знакомство могло перерасти в крепкую мужскую дружбу.

Глава 11

В лагере персов

Небольшое озерко в окружении пышной растительности было восхитительным. Солнце, которое только начало подниматься из-за дальних лесов, нашло прореху в окружавшей озеро стене из кустарников, и освещенная его первыми лучами песчаная коса казалась золотой. Вода в озерке была чистой и такой прозрачной, что на дне хорошо просматривались даже мельчайшие камешки. С одной стороны озера рос невысокий камыш, а с другой — целая плантация нимфей, белых водяных лилий. Весна пришла ранняя, и кувшинки зацвели раньше положенного срока, вот только радоваться их красотой было некому — на много стадий вокруг не жила ни единая человеческая душа; только дремучие леса, населенные зверьем, да заплаты ковыльных степных равнин, местами встречающихся на зеленом лиственном кафтане.

И все же иногда случались исключения — как в это утро. На небольшой поляне неподалеку от озера остановились на привал три путника. Их кони, хорошо отдохнувшие за ночь, паслись рядом, на длинных чембурах. Путники, безмятежно разметавшись, спали богатырским сном. Похоже, дорога их настолько утомила, что они не услышали топот многочисленных лошадиных копыт. Только скифские лошадки путников, насторожив уши, предупреждающе зафыркали (ржать в таких случаях их отучили давным-давно), но хозяева и ухом не повели — досматривали последние сны.

Вскоре на песчаной косе появился добрый десяток девушек в воинском облачении. Посмеиваясь и подшучивая друг над дружкой, они мигом разоблачились и бросились в озеро. Все еще прохладная вода остудила их разгоряченные скачкой тела, и воительницы, точно как обычные женщины, запищали и застрекотали, как сороки, на разные голоса. Шум, который они подняли, наконец разбудил одного из путников — с черными длинными волосами и землисто-серым лицом. Он раздвинул ветки — и тихо ахнул от приятного удивления.

— Лид, проснись! — сказал он тихо и ткнул кулаком второго путника под бок. — Проснись, говорю, иначе не узришь лесных нимф!

— Отстань, Кимерий! — пробормотал Лид и повернулся на другой бок.

Но тут, видно, до него дошел смысл сказанного, и он подхватился, как ужаленный.

— Где?! Где они?!

— Тише ты! — зашипел Кимерий, зажимая ему рот своей жесткой шершавой ладонью. — Смотри…

Лид и Кимерий, возбужденные невиданным зрелищем, таращились из кустов на голых девушек, а те, не замечая наших приятелей, продолжали увлеченно плескаться в озерке.

— На что вы смотрите? — вдруг раздался голос позади.

Это наконец проснулся и третий путник. Он зевнул, потянулся, взглянул на дурачащихся девушек — и одним сильным движением швырнул Кимерия и Лида словно нашкодивших щенков на землю.

— Вы с ума сошли! — зашипел он на сластолюбцев. — Живо собираемся и улепетываем отсюда!

— Ивор, мы уже много месяцев не знаем женщин. Дай хоть посмотреть на них, — жалобно попросил Лид.

— Это не женщины, дурень!

— А кто? — тупо уставился на него Лид.

— Эорпаты![69]

— Эорпаты?! — в один голос переспросили Кимерий и Лид. — Не может быть!

— Еще как может! Быстро на коней — и ходу! Только тихо! Иначе наши скальпы будут уже сегодня к обеду сушиться у очагов этих воительниц. Они не дают спуску ни одному мужчине.

Больше Ивору уговаривать и убеждать Кимерия и Лида не пришлось. Мигом собравшись, они уже хотели забраться на коней, как неожиданно раздался яростный крик, в котором смешался гнев и призыв к мщению. Ивор оглянулся и увидел девушку с совершенно потрясающей фигурой; раздвинув кусты, он смотрела на них широко раскрытыми глазами, в которых сверкали молнии. Видимо, она услышала их возню за завесой кустарника и, повинуясь извечному женскому любопытству, решила посмотреть, что там.

— Прости нас, мы не хотели, — примиряющее сказал Ивор на том наречии, которое бытовало на скифской равнине, — смесь языков многих племен, населяющих Великую Скифию с изрядной долей эллинских слов. — И уже уходим. Прощай, красавица. И-ех! — Он поднял коня на дыбы и рванул с места в карьер, благо дальше тянулась просека.

— Смерть им! — раздались позади многоголосые крики; похоже, воительница, увидевшая путников, сообщила эту новость своим товаркам. — Убить всех! Они подсматривали!

— Ну, все, мы влипли! — крикнул Ивор на скаку. — Теперь надежда только на резвость наших коней.

— Эти нас догонят, — мрачно ответил Кимерий, поравнявшись с Ивором. Они наконец выскочили на свободное от деревьев пространство. — Мне однажды пришлось иметь с ними дело. Эорпаты не бросают начатое на полпути.

Разговаривали они на повышенных тонах, почти кричали, потому что мчались с такой скоростью, что ветер свистел в ушах.

— И как ты спасся? — поинтересовался Ивор, с тревогой прислушиваясь, не слышно ли позади погони.

— Почти сутки просидел под водой с трубкой из камыша во рту, пока они меня искали на берегу. Все обшарили, каждый кустик! Попадись я в руки им, содрали бы кожу с живого!

Ивору был хорошо знаком этот способ, которым часто пользовались лазутчики джанийцев. Выходит, что и киммерийцам он известен. Увы, ничто в этом мире не ново…

— Похоже, ты здорово им насолил, — сказал Ивор и, оглянувшись назад, добавил ходу; над перелеском закружили стаи птиц, что могло значить только одно — за ними скачет большой отряд.

— Пришлось! — догнав его, ответил Кимерий. — Иначе попал бы к ним в рабство!

— Говорят, что оно сладкое!..

— Много чего говорят, — пробурчал Кимерий. — Я выручал из плена своего товарища! — снова повысил он голос. — Вот он и порассказал мне кое-что про этих воительниц и про «сладости» рабства.

Продолжить расспросы Кимерия на интересующую его тему Ивору не удалось. Сзади раздался дикий свист, словно на свободу вырвались все исчадия Тартара, и из леска выметнулись амазонки, которые жили в таких дебрях, что туда никто не мог добраться, а тем более — выбраться оттуда. Лошади у них были как на подбор — полукровки, смесь нисейской породы с дикими лошадьми, привычными к лесам, — а значит, куда быстрее тех, на которых ехали Ивор и компания. Оставалось уповать только на длинный бег, в котором двужильные скифские лошадки чувствовали себя прекрасно, но надежда была слабой — равнина вскоре должна закончиться, а среди перелесков их потрясающая выносливость не поможет.

Добравшись до леса, Ивор приказал:

— Езжайте вперед! Я их задержу.

— Они убьют тебя, — ответил Кимерий. — Один с ними ты не справишься.

— Что-нибудь придумаю… Уезжайте! Я вас догоню. Только направление не меняйте. Чтобы вас потом волки не искали.

Кимерий и Лид исчезли в лесной чаще. Ивор перевел дух, приложил ко рту ладони лодочкой, и тоскливый волчий вой пронесся над лесным разливом. Ответом ему была тишина, которая прерывалась лишь звуками погони. Неужели Гаара нет поблизости?

На этот раз волк не захотел оставлять своего хозяина. Пока он находился в поселении, Гаар не отставал от него ни на шаг. Он даже спал возле ложа Ивора, — вернее, сторожил его — словно боялся, что тот опять исчезнет, как прежде. Подумав, старейшины рассудили, что так оно и лучше. Ивор шел прямо в пасть персидскому льву, притом с весьма ненадежными товарищами, поэтому лишняя поддержка ему не помешает. Уходя вслед за Ивором из поселения, Гаар прихватил с собой волчицу и свое потомство — трех переярков под стать родителю. Они уже прошли обучение, поэтому Ивор не опасался, что молодые волки станут ему помехой.

Ивор снова подал голос. И снова ничего. Неужели Гаар оставил его? Нет, такого просто не может быть! Возможно, с ним случилась какая-то беда. По дороге путники видели семейство львов, а также многочисленные медвежьи следы. Не исключено, что переярки ввязались по молодости в драку с этими крупными хищниками, Гаар бросился на выручку, и погиб. Нет и еще раз нет! Ивор решительно отбросил черные мысли.

Он постоянно ощущал присутствие волков где-то неподалеку, но Гаар показался только раз, когда Кимерий и Лид сговорились убежать от джанийца. Ивор притворился спящим и с большим удовольствием наблюдал финал этой затеи. Гаар гонял беглецов полночи, а затем пригнал взмыленных лошадей двух проходимцев прямо на место привала. Совсем потерявшие голову от ужаса, Кимерий и Лид упали перед Ивором на колени и поклялись всеми богами, которых они знали, что больше такое никогда не повторится. Приласкав Гаара и поблагодарив за службу добрым куском дичины, джаниец отправил его к остальным волкам, дожидавшимся вожака неподалеку. А Кимерия и Лида, по воли судьбы ставших его напарниками, Ивор жестко предупредил, что они не очень ему нужны, и если надумают снова бежать, а тем паче — предать его, то это будет последняя пакость в их жизни.

Глузд хорошо «поработал» с Кимерием и Лидом. Они таких страхов натерпелись во время «воспитательного процесса», что готовы были по первому слову старого жреца броситься в огонь и в воду. Но хитроумный Жавр еще и закрепил его труды, показав Кимерию и Лиду два увесистых кошелька с золотыми кизикинами. Вождь джанийцев сказал, что эти деньги они получат, если станут проводниками персидского войска, как и договаривались с Алкимом, но исполнят то, что им прикажет Ивор. И дал им свое слово, что все будет именно так.

Но все равно в насквозь прогнивших душонках двух негодяев страх продолжал бороться с жадностью. Поэтому они и попытались бежать, рассудив, что жизнь дороже золота, тем более, когда с одной стороны его охраняет персидский лев, а с другой — страшные волки джанийцев. И оказаться в пасти царя зверей или волка гораздо легче, нежели получить заветные дарики или кизикины.

Тем временем погоня приближалась. Тогда Ивор спешился, порылся в переметной суме, достал оттуда плащ-гиматий алого цвета и набросил его на плечи. Пришла пора использовать искусство перевоплощения и отвода глаз, которому «скитальцы» обучались сызмала…

Амазонки, яростные, как сама богиня возмездия Немезида, мчались во весь опор. Их длинноногие кони, легко перемахнув через низкорослый кустарник, неожиданно резко остановились и испуганно заржали. А испугаться и впрямь было чего.

На небольшой полянке, ярко освещенной солнечными лучами, вскипало красное с золотом марево. Казалось, что сам златокудрый бог солнца Аполлон спустился на землю и предстал перед опешившими амазонками. Они и впрямь только опешили, потому что испугать их было очень трудно, если не сказать — невозможно. Но вот бурление красок на поляне постепенно начало затихать, слепящий свет исчез, — на солнце набежала тучка — и перед воительницами нарисовалась фигура стройного юноши с длинными волосами цвета созревшей пшеницы. На нем был красный плащ, а на груди висело золотое изображение волка.

— Остановитесь! — громыхнул голос, как показалось амазонкам, с небес. — И внемлите! На земли ваши идет большая беда! Царь персов Дарий ведет за собой тьму — войско неисчислимое! Отправляйтесь к Иданфирсу, он собирает отряды, чтобы бороться с этим страшным нашествием!

Поначалу пораженные громовым голосом и видом юноши воительницы начали постепенно приходить в себя. Присмотревшись к нему, одна из амазонок охнула и закричала:

— Это он! Тот самый, что подсматривал за нами!

«Ну, все, — несколько отрешенно подумал Ивор. — Придется сражаться. А так не хотелось их убивать… Все-таки женщины».

Он уже приготовился защищаться, как вдруг кони амазонок захрапели, встали на дыбы, и только железные руки воительниц смогли укротить испуганных животных. Недоумевающий Ивор скосил глаза вниз и облегченно вздохнул — рядом с ним, оскалив пасть с внушительными клыками, стоял Гаар со своим выводком. Огромные лесные волки были божествами амазонок. К тому же волк считался символом Аполлона.

— Бог… Это сам бог! — раздались нервные шепотки среди совсем потерявших голову воительниц; они готовы были слезть с коней и пасть ниц перед сияющим божеством, но руки и ноги отказали им повиноваться.

Пользуясь удобным моментом, Ивор торжественно сказал:

— Идите с миром, дщери мои. И помните, что я вам сказал.

С этими словами он развернулся и неторопливо пошел в лесную чащу. За ним потрусили и волки. Оказавшись возле своего коня, Ивор сначала спрятал в переметную суму бронзовое зеркало, отполированное до блеска, которым он создал себе солнечный «нимб», затем приласкал Гаара, и сначала тихим шагом (дабы не наделать много шума и чтобы амазонки не подумали, будто он спасается бегством), а потом рысью направился вдогонку Кимерию и Лиду. Но его никто даже не думал преследовать. Храбрые воительницы, ошеломленные встречей с «богом», чисто по-женски устроили длительные прения…

* * *

Потрясенный невиданным зрелищем, Ивор стоял на берегу Истра и наблюдал за переправой персидского войска. Река почернела от огромного количества людей и животных, которые двигались в его сторону. Казалось, что кто-то сбросил в воду несколько муравьиных куч, и теперь мириады муравьев пытаются выбраться на сушу.

Ивор, Кимерий и Лид прибыли к месту переправы как раз вовремя. Дозорные персидского войска, полудикие фракийцы, которым они предъявили табличку из обожженной глины с изображением орла — оттиском перстня самого царя Дария, были безграмотными и понятия не имели, что им тычут под нос и что все это значит, поэтому едва не снесли им головы. Но тут, на счастье будущих проводников, появился сатапатиш с новой сменой. Он быстро разобрался, кого поймали его подчиненные, и не без подобострастия принес им свои извинения — обидеть человека с таким фирманом, значило самому себе подписать смертный приговор; в войске царя Дария с нарушителями дисциплины и порядка не очень церемонились.

Первым делом Ивора вместе с Кимерием и Лидом доставили в палатку тысяцкого Артасира. Это был начальник тайной войсковой стражи. В его обязанности входила разведка, добыча языков, ночное охранение войска, под командованием Артасира находились дозоры и разъезды, а еще он занимался поиском вражеских лазутчиков и отловом дезертиров. Короче говоря, забот у него было — с горой.

Невысокий, щуплый Артасир всеми своими повадками напоминал хорька — быстрый, стремительный, востроглазый. Он засыпал всех троих кучей вопросов, на которые обстоятельно смог ответить лишь Ивор.

Перед тем как сдаться на милость дозорных-фракийцев, они подкрепились вином, и джаниец ухитрился подлить в чаши Кимерия и Лида немного бесцветной жидкости из небольшого стеклянного сосудика с притертой пробкой, спрятанного за пазухой. Поэтому и тот, и другой лишь что-то смущенно блеяли в ответ на вопросы Артасира; на большее они были неспособны. Ивор боялся, что наущения Глузда окажутся бессильными перед сокрушительной мощью Тьмы, надвигавшейся на скифскую равнину, и потрясенные Кимерий и Лид сдадут его персам со всеми потрохами. Пусть немного пообвыкнут, придут в себя…

— Мои товарищи напуганы мощью армии повелителя персов, — смиренно объяснил Ивор их поведение. — Просим нас извинить.

— А ты, я вижу, не подвержен страху? — спросил Артасир и уколол джанийца своим острым взглядом.

— Я просто преклоняюсь перед величием царя царей Дария, — изобразил благоговение Ивор. — И готов служить ему не на страх, а на совесть.

— Хорошие слова… — Взгляд Артасира потеплел. — Кто-нибудь из вас разумеет персидский язык?

— Прости, господин, но в языках мы не сильны… — Ивор в смущении опустил голову.

Они разговаривали на языке эллинов, причем Ивор нещадно его коверкал. Он не хотел, чтобы Артасиру и другим стало известно, что он знает не только истахра, язык простонародья, но и арамейский, на котором общались чиновники и секретари канцелярии царя персов. Что касается Кимерия и Лида, то они довольно сносно разговаривали на греческом и почти на всех языках припонтийских племен, а вот из персидского знали всего несколько слов.

— Придется искать вам переводчика, — нахмурился Артасир. — Вот незадача! Ладно, поищем. Греков у нас хватает…

На этом проверка закончилась — табличка с орлом, царский фирман, не вызвала у начальника тайной войсковой стражи никаких сомнений. Артасир позвал десятника-датапатиша из подразделения тайной стражи и приказал найти проводникам место на обширном пространстве военного лагеря, да так, чтобы они находились недалеко от шатра Мегабаза, в распоряжение которого поступали, а также снабдить их продовольствием. Вскоре Кимерий и Лид, изрядно проголодавшиеся от страха, уже суетились возле костра, готовя чечевичную похлебку, а Ивор отправился к берегу Истра, чтобы понаблюдать за переправой персидского воинства…

В тот же день, ближе к вечеру, в просторном шатре Дария с вышитыми на нем золотыми царскими орлами собрался совет. В нем участвовали лишь самые близкие царю военачальники, как персы, так и греки, которых царь ценил за независимость суждений и оригинальные замыслы.

Чтобы упрочить свою власть, Дарий провел серьезную военную реформу. Реорганизации подверглась в первую очередь армия. Ее ядро составляли тяжелая пехота и конница, набранные только из персов и частично из мидийцев и эламитов. Это было не случайно — после череды восстаний против его владычества Дарий перестал доверять войскам, состоявшим из других народностей. Они были склонны к измене, но самое главное — избегали рисковать жизнью во время военных походов и битв. Потому-то в четвертую линию войскового построения царь и ставил отборных воинов-персов, готовых убить каждого, кто попытается бежать с поля боя.

Теперь войска возглавляли военачальники-персы, которые были независимы от сатрапов и подчинялись лично Дарию I. Это позволяло ему избегать опасности возникновения крупных мятежей в стране, в которых могли бы принимать участие войска, расквартированные в сатрапиях. Военачальники имели право в критических ситуациях действовать самостоятельно, руководствуясь только интересами государства. Кроме того, высшие должности в гарнизонах, основных стратегических пунктах и крепостях тоже находились в руках персов.

Страсти на совете кипели нешуточные. Приближенные Дария, большей частью его родственники и верные друзья — родной брат Артабан, сводный брат Артаферн, наместник Сард, зять царя Мардоний, сын Гобрия, сам Гобрий, Мегабаз, Отан, военачальники Датис и Видарна — могли говорить ему прямо в глаза то, о чем другие не осмеливались даже думать, страшась тайной стражи и царского гнева.

— Зачем?! — вопрошал Артабан. — Дэв меня побери, если я что-то понимаю! Зачем мы пришли в эти дикие степи?! Где заморские саи, которые должны были встретить нас на этом берегу Истра?! Ах, да, их нужно искать… Действительно, это нам просто необходимо, ведь мы должны отобрать у саев их многочисленные стада, потому что ничего другого у этих варваров нет. Стада, которые войско съест в походе! Хорошенькая прогулка получается.

— Разведка донесла, что на расстоянии пяти парасангов нет ни единого человека, — мрачно заявил Гобрий. — Встречаются поселения, но они брошены, а запасы продовольствия вывезены. В поселениях нет даже собак.

— А я говорил, убеждал, что нужно идти на Индию! — встрял в разговор Отан. — Нам ведь покорилась только часть ее. Там цивилизованные края, богатые города, где много золота и драгоценных камней. Индийцы смелые воины; хорошее подспорье для нашей армии перед походом на Грецию, который ты, царь, почему-то отменил.

— Без Эллады в твоей царской парагнотиде[70] не хватает самого драгоценного камня, — сказал Артаферн. — Только тот может считаться повелителем мира, кто владеет греческими государствами.

Это заявление Артаферна граничило с непозволительной дерзостью, и все затихли, ожидая неминуемого гнева повелителя персов — ведь Дарий уже заявил, что он живой бог, которому подчинены все народы цивилизованного мира. В Египте он назывался Интариушом и короновался как фараон с именем Сетут-Ра — потомок бога солнца Ра, рожденный богиней Нейт, владычицей Саиса. По его указанию начали строить храмы Амону-Ра в долине Пирава[71] и в Великом оазисе, а еще он велел копать канал от реки Пирав, текущей по Египту к морю, идущему из Персии.

К тому же, при дворе были сторонники и другой точки зрения на Эллад, которые утверждали, что обладание гористой страной и островами, на которых было расселено греческое племя, не принесет Персии ни малейшей пользы. По этому поводу среди знати шли жаркие споры, и мало кто удивился, когда царь изменил свое мнение и повел войска на заморских саев; все решили, что верх взяли те, кому нравилась эллинская цивилизация и кто не хотел ее гибели. Многие думали, что этому решению Дария поспособствовал и спартанский царь Демарат, хотя это было совсем не так.

Однако Дарий промолчал. Его лицо оставалось неподвижным и бесстрастным. Царь был мудр не по годам и не сердился на своих близких друзей и смелых, испытанных в многочисленных сражениях военачальников. На их месте он говорил бы то же самое. Никто не верит, что этот поход закончится благополучно. Даже Атосса. А уж ее-то женской интуиции он доверял всецело. Дошло до того, что Атосса начала затевать интриги и стала настаивать, чтобы он сделал наследником ее сына Ксеркса.

«Боится, что не вернусь из похода живым, — с горечью думал Дарий. — Демарата подослала с толкованием закона эллинов о престолонаследии. Будто я сам не вижу, что Артобазан будет слабым правителем. Но как всем им объяснить, что мне край нужен этот поход?! Эллада подождет, никуда она не денется, а вот без царской Хварны мне никуда. Нужно добыть ее любой ценой. Любой!».

Подавив восстание вавилонян, Дарий хотел увезти из Вавилона его священный оберег — палладий, золотую статую верховного бога Мардука, но не посмел. Он даже не исполнил своего намерения покончить с Вавилоном как с царством. А все потому, что такое действо мог произвести только тот, кто владеет божественной Хварной. Иначе гнев богов, пусть и чужих, мог обрушиться на ничем не защищенную голову нечестивца.

— Наконец мы дождались обещанных ханаанским купцом Итобаалом проводников по землям заморских саев, — сказал Мегабаз, чтобы хоть как-то разрядить чересчур затянувшуюся гнетущую тишину. — Они прибыли сегодня утром.

Дарий оживился.

— Благодарю тебя за добрые вести, Мегабаз! — сказал он бодрым голосом. — Теперь дело пойдет веселей. Скоро мы настигнем этих трусливых варваров. А что касается ваших сомнений… — Дарий посуровел. — Вы мыслите чересчур узко. Даже если поход будет неудачным (что в принципе немыслимо), все равно мы остаемся в выигрыше. Все переправы через Боспор Фракийский и Истр останутся в нашем владении; ныне они укрепляются. Там будут наши форпосты. Такие важные города, как Перинф, Византий, Дориск, а также острова Лемнос и Имброс, присоединены к персидскому государству. Уже одни эти завоевания дорогого стоят. Уж вас-то не нужно учить мыслить стратегически. А что касается завоевания будто бы пустынных и никому не нужных земель, где нет ни золота, ни драгоценностей, ни даже послушных рабов, только никчемные кровожадные варвары, достойные лишь полного истребления, то и в этом вопросе вы неправы. Здесь огромные степные пространства, покрытые сочной травой. В этих местах могут пастись неисчислимые стада овец, лошадиные табуны. Мы переселим сюда наших горцев, у которых нет даже клочка земли, чтобы прокормить свою семью, потому что вокруг их поселений одни скалы, и наша армия всегда будет иметь столько лошадей и продовольствия, сколько потребуется для самых длительных походов.

Выслушав речь царя, военачальники воспрянули духом, оживились, повеселели, возбужденно заговорили, перебивая друг друга, и даже на лице всегда мрачного Отана, который пошел в поход только потому, что был родственником Дария (его дочь Файдима стала женой царя), появилось некое подобие кривой улыбки. Так, шумной толпой, они покинули шатер повелителя персов, а Дарий велел позвать греков, которые строили и охраняли переправу на Истре.

Когда все они вошли в шатер, царь приказал:

— Как только последний воин окажется на северном берегу Истра, мост разрушить. На корабли погрузить припасы, чтобы облегчить путь войскам и нашим снабженцам, и двигаться вдоль берега Ахшайны, не теряя из виду наши дозоры.

Греки в замешательстве переглянулись, помялись, не решаясь возразить царю царей, и промолчали. Все они были тиранами — правителями в основном ионийских городов-полисов — и повели в поход свои отряды не по велению долга, а по приказу Дария, хотя этого им хотелось меньше всего. Но отказаться никто из них не посмел, ведь свое высокое положение они получили благодаря царю персов и свергнуть их не могли только потому, что за спиной у каждого стояло грозное персидское войско.

Один лишь своенравный Коес, грек из Митилены, который не обладал столь значимыми титулами, как остальные, но вместе с Мандроклом проектировал и строил переправу, решительно обратился к Дарию:

— Позволь слово молвить, великий царь.

— Говори, — милостиво кивнул Дарий.

Он бы неравнодушен к людям грамотным, в особенности творческим, и к знатокам чужой речи. Писцы, которые знали два или несколько языков, ценились на вес золота. Ведь официальное делопроизводство велось и на местных наречиях. В ходу были по меньшей мере три языка — древнеперсидский, арамейский и эламский, и в моду все больше входил греческий. Дарий приглашал из других стран знаменитых зодчих, талантливых художников, ювелиров, известных строителей и платил им очень щедро.

— Ты готовишься, царь, вторгнуться в страну, где не найдешь ни вспаханного поля, ни населенного города, — начал Коес. — В блужданиях по этой стране твое войско ждут невзгоды, о которых даже помыслить пока невозможно. Я знаю, ты уверен в успехе похода. Это хорошо. А иначе и не нужно было его затевать. Но боги отличаются своенравным характером, и что им взбредет в голову, не может знать никто, даже ты, царь. Человек мыслит одно, а боги все переиначивают, да еще и посмеиваются при этом. Поэтому в походе все может случиться… — Тут Коес, заметив, что Дарий слегка поморщился и нетерпеливо взмахнул рукой, поторопился продолжить: — Это все мои домыслы, великий царь. И совет, который ты сейчас услышишь, не блещет новизной стратегического замысла и оригинальностью: подумай об обратном пути и не спеши разрушать переправу. Осторожность в любом деле не лишняя, а уж в том, что касается военных действий, тем более. Мне кажется, мой повелитель, что было бы благоразумнее сохранить мост под опекой тех, кто его строил.

Дарий какое-то время мрачно размышлял. Тираны Геллеспонта, а также Ионии, среди которых был и Мильтиад, бросали на Коеса злобные взгляды: кто тебя дернул за язык?! У царя есть свои советчики, не чета тебе, голодранцу.

Наконец Дарий шумно вздохнул и ответил:

— В твоем совете, Коес, есть рациональное зерно. По возвращении из похода ты получишь награду — за смелость суждений. Человек, приближенный к трону, должен не только упражнять свою спину в гибкости, но и мыслить по-государственному. Не исключено, что вовремя подсказанный царю умный совет поможет ему избежать большой опасности. Ведь одна голова (даже если это голова правителя) — это хорошо, а две — еще лучше. Что ж, так и решим: пусть переправа дожидается возвращения войска. Но с одним уточнением, — царь взял со стола золотой свисток, и в шатре раздалась заливистая трель. — Эй, кто там! Ко мне!

В шатер забежал сатапатиш Спарамиз, командир дежурных телохранителей, и застыл в низком поклоне.

— Принеси мне длинный ремень, — приказал царь. — Да побыстрей!

— Слушаюсь и повинуюсь! — прокаркал старый вояка и исчез.

Спустя короткое время он снова появился в шатре с чембуром в руках. Наверное, ничего более длинного поблизости не нашлось, и Спарамиз срезал ремень с уздечки лошади кого-то из «бессмертных».

— Счету обучен? — задал вопрос Дарий.

— Да, мой повелитель! — невозмутимо ответил Спарамиз.

Царь не спросил, насколько хорошо он знает счет, а ветеран и не подумал уточнить, хотя мог считать только до сотни. А больше ему и не нужно было. Пусть до тысячи считают те, кому положено по службе — тысяцкие-хазарапатиши.

— Завяжи на ремне шестьдесят узлов, — сказал царь. — Только постарайся вместить их все на этой длине!

Спарамиз исполнил приказание в точности, передал ремень с узлами царю и покинул шатер. Дарий вручил ремень с шестьюдесятью завязанными узлами правителю Милета, предводителю ионийцев Гистиею, и сказал:

— Начиная с того времени, когда я пойду на скифов, развязывай на ремне каждый день по одному узлу; если минует число дней, обозначенных узлами, и я не вернусь, плывите обратно на родину; но до той поры берегите и охраняйте мост. Как зеницу ока! Всё, вы свободны.

Греки вышли. Царь отхлебнул вина из чаши и подумал:

«Никто не должен знать, что возвращаться к Истру я даже не мыслю. После того как мне удастся заполучить Хварну, я вернусь домой кружным путем — обойду вокруг Ахшайны и подчиню все существующие там племена. А саи — или скифы, как их называет Коес и остальные греки — пусть считают, что переправа для меня — большая ценность. Неужели все мои военачальники думают, что я и впрямь из-за глупого каприза повел войско в поход, чтобы отомстить заморским саям за смерть Кира Великого и за их набеги на наши земли? Забавно…»

Дарий, запрокинув голову, громко и торжествующе рассмеялся. Пока все идет по плану. А по-иному и не должно быть.

Глава 12

Большой совет

Саураг сидел в полуземлянке пастуха-напарника Коудзая и делал лук. Старик отправился вместе с табуном на север; туда же ушли все женщины и дети. Едва степь просохла, начался большой исход скифов племени Иданфирса из поселения-зимовника. Уходили со всеми пожитками и стадами животных, оставляя лишь немного живности на прокорм воинам, а также запасных коней. Скифы могли мчаться на своих выносливых лошадках сутки напролет, ухитряясь спать на ходу. Но все равно лошади в конечном итоге уставали и сбавляли скорость, и тогда всадники пересаживались на заводных, которые несли на себе лишь запас продуктов, стрел и дротиков.

Подросток уже знал, что в степь идет беда — огромное войско персидского царя Дария. Едва уехали «повелители волков», так про себя Саураг называл своих спасителей, посольство джанийцев во главе с Озаром, воины племени стряхнули сонное состояние, навеянное зимним бездельем, и начали усиленно тренироваться, а также готовить своих боевых коней, что тоже было делом серьезным, ответственным и нелегким. Конь скифа был не только средством передвижения, но и верным боевым товарищем. Он исполнял разные команды, во время боя ему не нужен был повод, потому что конь повиновался как шенкелям, так и голосу наездника. А еще он сражался, как настоящий воин, — мог зашибить копытами пешего воина или искусать вражескую лошадь.

Юного пастуха тоже хотели отправить вместе с детьми, стариками и женщинами на север — ведь охранять стада кому-то нужно было. Но он горел страстным желанием стать полноправным дружинником царя Иданфирса. Конечно, Саураг даже мечтать не мог, чтобы его взяли в «железную» конницу, которой руководил сам царь. Он рвался в бой как никто другой. Подворачивался такой исключительный случай вырваться из унизительной бедности и бесславия, а он должен по своему малолетству нянчиться с детьми! И он рискнул.

В этот день стреляли все; Иданфирс заставил тренироваться даже знатных воинов. Стояла чудная весенняя погода, ярко сияло солнце, но все равно дул низовой ветерок, хоть и тихий, но очень коварный. Толпа скифов на стрельбище, которое организовали за валами поселения, на ровной площадке, была немаленькой. Саураг на своей лошади протиснулся в первые ряды и стал в очередь. Впрочем, и этот конек не принадлежал подростку; он был собственностью Иданфирса. Но во время войны все лошади становились общинными, и никто — даже сам царь — не имел права отказать полноправному скифу взять коня, который ему приглянулся. (Конечно, за исключением тех, что уже имели хозяев, и отборных скакунов, что паслись в царском табуне. Это были лошади, на которых могли претендовать только лучшие из лучших, в основном воины царской дружины; иногда дорогие скакуны выступали в качестве подарка особо отличившимся в боях.)

— А ты куда лезешь?! — вдруг раздался чей-то злой голос, когда распорядитель стрельбищ поднял свой бронзовый жезл, приглашая Саурага на позицию. — Убирайся отсюда, недоросль!

Мальчик оглянулся и увидел красное от гнева лицо Бастака. Он никак не мог забыть, как его обесчестил Озар, посол джанийцев, небрежно поймав стрелу, пущенную Бастаком, словно сонную муху. После этого случая он перенес ненависть, которую испытывал к джанийцам, и к Озару в частности, на Саурага, который случайно оказался проводником посольства джанийцев. Бастак никогда не упускал случай поизмываться над беззащитным подростком.

— Чья очередь? — недовольно прокричал распорядитель. — Что там за шум? Поторопитесь, скоро вечер!

— Ты что, не понял?! — снова набросился Бастак на мальчика. — Пошел вон! Не задерживай людей.

— Чего расшумелся? — раздались недовольные голоса из толпы будущих легкоконных стрелков; первые два отряда, набранные из знати и состоятельных скифов, отстрелялись два дня назад. — Он имеет право попытать удачу, как и все мы.

— Заткнитесь! Вас никто не спрашивает!

— Бастак, придержи язык, — недовольно сказал воин, который подъехал к стрельбищу на красивом мидийском скакуне. — Ты не на Торжище Борисфенитов.

У Саурага даже сердце защемило. «Эх, мне бы такого коня!» — подумал он с вожделением, на мгновение забыв про Бастака и о том, что его прогоняют прочь от стрельбища.

— Кто посмел?.. — вскинулся было Бастак, но увидев, к кому обращается, мгновенно стушевался и что-то виновато замямлил себе под нос.

Это был самый молодой сын царя скифов Ариапиф. Не слушая бормотания Бастака, он доброжелательно спросил Саурага:

— Ты хочешь записаться в отряд?

— Это моя мечта!

— Ну что же, попробуй поразить хотя бы одну мишень. Только лук у тебя… — Ариапиф покачал головой. — Им можно только диких голубей пугать. Но коль уж тебе так неможется, возьми мой. — С этими словами он достал из горита великолепный, поистине царский лук и протянул его мальчику.

Саураг взял оружие дрожащими руками — словно святыню. Лук самого Ариапифа, сына царя! Даже посмотреть на него было для пастушка значимым событием, а уж пострелять — и вовсе большим счастьем.

— Натянуть сможешь? — не без подковырки спросил Ариапиф, посмеиваясь.

Подросток быстрым движением натянул тетиву и отпустил ее; она басовито загудела, как струна греческой кифары.

— Силен… — с уважением сказал Ариапиф; уж он-то знал, что с его луком могут управляться только сильные мужчины, и предложил его мальчику скорее ради шутки, нежели для того, чтобы Саураг показал свое мастерство в качестве стрелка.

Но отступать было поздно, и Ариапиф милостиво кивнул — давай, действуй. Стоявший позади него Бастак злобно, по-волчьи, оскалил зубы. Его опять обесчестили! И кто — какой-то паршивец, голь перекатная! А вот Ариапифу он точно не простит, хоть он и сын самого Иданфирса. «Придет мое время, скоро вы все пожалеете!» — мстительно прошипел Бастак; кто такие «все» и о чем они пожалеют, он пока не успел придумать.

Едва распорядитель стрельбищ поднял свой жезл, к Саурагу пришло удивительной спокойствие. У него в руках был потрясающий лук, а в колчане лежали три специально отобранные стрелы, над которыми он трудился два дня и был уверен, что они не подведут. Казалось, что мальчик наблюдает сам за собой со стороны. Он прошептал на ухо своему коньку несколько ободряющих слов и пустил его в бешеный галоп, да такой, что все удивились; обычно при стрельбе старались, чтобы лошадь бежала ровно.

Саураг несся как на пожар, держа лук на отлете. Но вот впереди показалась черта, за которой виднелись мишени. Конечно же ветер играл с ними в салки, но подростка, который был в состоянии невероятного душевного подъема, это не волновало. Черта обозначала предел, к которому должен приблизиться скифский лучник, чтобы начать стрелять по врагу. Саураг круто, почти под прямым углом, развернул коня и помчался вдоль черты.

Дальнейшие его действия были так быстры, что их не все и заметили. Он с такой скоростью доставал стрелы из колчана и стрелял, что его движения показались расплывчатыми. Доскакав до барьера, Саураг остановил коня и уже рысью вернулся к тому месту, где стоял Ариапиф и другие соплеменники. Спустя какое-то время несколько растерянный помощник распорядителя привез мишени и показал их собравшимся. Народ сначала ахнул в удивлении, а потом разразился приветственными криками — рыбьи пузыри на всех кольцах были пробиты стрелами!

— Да-а… — сказал Ариапиф в восхищении. — Жаль, что тебе так мало лет. Такого стрелка я бы взял в свою дружину. Но отбор ты прошел, и место в отряде легкоконных стрелков завоевал.

Саураг вернул ему лук с поклоном и прерывающимся голосом поблагодарил.

— Тем не менее, — продолжал Ариапиф уже более строгим голосом, — твой лук не годится для войны. Нужен другой, настоящий. Добудешь его, милости просим в отряд гиппотоксотов. Нет — уж извини. Верно я говорю, Бастак? — вдруг обратился он к обидчику Саурага.

Похоже, Ариапиф не хотел ссориться с представителем знати. Своим милостивым разрешением Саурагу принять участие в состязании он завоевал уважение простолюдинов, а ссылкой на его негодный лук потрафил Бастаку, злобный и мстительный нрав которого был ему хорошо известен.

— Конечно! — приободрился Бастак. — Я и имел в виду лук, когда хотел не допустить этого сопляка на стрельбище.

— Ты понял? — спросил Ариапиф, обращаясь к Саурагу.

— Понял. Да будет так. Еще раз благодарю тебя, господин, — с достоинством ответил подросток, слегка кивнул, изобразив прощальный поклон, и медленным шагом поехал прочь от стрельбища.

В душе у него бурлила радость. Он был неглупым мальчиком, и сразу понял двойную игру Ариапифа. Но задание добыть настоящий боевой лук его не пугало. Знал бы царевич и Бастак, что он два года собирает и доводит до ума заготовки на лук и что уже собраны все необходимые материалы, чтобы смастерить главное оружие любого скифа. Жаль, что нет старого Коудзая, который обещал помочь; он был великим мастером по изготовлению луков, но его левая рука усохла, и старику пришлось пасти табуны. Однако свое мастерство Коудзай все-таки сумел передать Саурагу, и рано возмужавший подросток был уверен, что смастерит лук сам, и он будет не хуже, чем у самого Ариапифа, разве что не украшенный золотыми колечками…

Саураг заканчивал работу над луком. Он был таким же, как и у скифских вождей — составным. Мальчик загодя приготовил все необходимое для изготовления лука, это был нелегкий и длительный процесс, но что такое время, когда в руках у тебя оружие, которое бьет почти на восемьсот локтей!

Саураг немного повозился с рукоятью, — прошлифовал, где нужно — и вот наступил главный, волнующий момент — натяжка тетивы; ее подросток сделал из жилы тарпана, потому что такая тетива была наименее подвержена истиранию. Собравшись с духом и собрав все силы, мальчик принял необходимую позу, — поместил древко особым образом между ног — и плавно потянул на себе более длинный рог. Он тянул и со страхом прислушивался — не раздастся ли треск? Тогда вся работа пойдет насмарку — обычно трещала или плохая склейка или можжевеловая основа.

Но лук только тихо поскрипывал, и когда наконец Саураг вложил петлю тетивы в паз костяной накладки, с него пот полил градом — и от огромного усилия, и от не меньшего волнения. Мальчик подошел к окошку, которое находилось под самым потолком полуземлянки, поднял лук на уровень глаз — и тихо ахнул. В этот момент в жилище старого Коудзая ворвался солнечный луч, осветив работу Саурага, и перламутровая лакировка лука засияла, заиграла красными переливами. Юный мастер с силой натянул тетиву и отпустил; в пустом помещении ее басовитое гудение зазвучало торжественно и звонко, как небесный хорал.

Есть! Он это сделал! Радость переполняла Саурага; ему захотелось немедля сесть на коня и мчаться по степи, пока солнце не отправится на покой. Увы, это было невозможно — Иданфирс приказал вернуться даже охотникам. Никто не имел права покидать поселения без особого разрешения царя или военачальников.

Немного успокоившись, Саураг бережно положил лук на баранью шкуру и хотел было заняться изготовлением горита, как вдруг в поселении раздался сильный шум, и подросток, любопытный, как все мальчики в его возрасте, оставил свое занятие и выскочил наружу.

Народ бежал к валам. Что там такое? Неужели персы уже пришли в степь?! Но мужчины не были вооружены, и Саураг успокоился. Похоже, приехало очередное посольство, подумал он, вожди племен, населявших Великую Скифию. По зову Иданфирса они начали съезжаться два дня назад на Большой совет, и все это время в общинном здании то пировали, то спорили, да так, что было слышно даже на улице.

Саураг забрался на вал и залез на площадку для стрелков — оттуда все было видно, как на ладони. К воротам уже подъехал внушительный отряд воинов в черных плащах. Все как на подбор чернобородые, угрюмые, они передвигались не ватагой, как скифы и другие племена скифской равнины, а строем, по четверо в шеренге. Впереди ехали двое — наверное, вожди.

Саураг вспомнил рассказ Коудзая, которому довелось побывать в плену у меланхленов. Старик утверждал, что меланхлены, это потомки древних племен гимирру — киммерийцев, которые были побеждены скифами. Какая-то часть киммерийцев была рассеяна по другим землям, а одно из племен ушло на север, в леса, где киммерийцы стали вести оседлый образ жизни, и, превратившись в меланхленов, живут до сих пор, ни с кем не вступая в союзы и стараясь избегать военных стычек. Тем не менее меланхлены, по словам Коудзая, были хорошими воинами и тем, кто пытался им насолить, спуску не давали.

Послы заехали в ворота, их встретили старейшины, произошел обмен приветствиями, и двух предводителей меланхленов повели в общинную пристройку к дому Иданфирса. А воинам предоставили возможность накормить и напоить коней и пригласили к столу. Конечно, он не отличался богатством и разнообразием блюд (не то, что у царя), да и столом его нельзя было назвать — всего лишь несколько ковриков, расстеленных прямо на земле, но радушие скифов и вино ольвиополитов, настоянное на вяленом винограде, которым потчевали меланхленов, растопили ледок отчужденности, и вскоре пошли разговоры вполне дружественные.

Тем временем в общинном помещении бушевали страсти. Царь меланхленов и его главный военачальник были последними из тех правителей, кого Иданфирс пригласил на Большой совет вождей Великой Скифии. Тема была одна — отпор нашествию тьмы, неисчислимому воинству царя персов Дария. В совете приняли участие цари и вожди агафирсов, невров, андрофагов, меланхленов, гелонов, будинов, тавров и савроматов. Кроме них были и цари-басилеи Скопасис и Таксакис. Скопасис правил объединением кочевых скифских племен, которые жили на берегах Меотиды, по соседству с савроматами. Таксакис представлял многолюдное племя оседлых скифов, проживавших в средней части Данаприса и его верховьях.

— Если бы вы, не причинив персам зла и не начав войну против них первыми, стали просить нас том, о чем сейчас просите, то нам было бы ясно, что ваши речи справедливы, и мы в таком случае действовали бы с вами заодно. — Царь агафирсов, высокий старик с длинной седой бородой, смотрел на Иданфирса угрюмо и неприязненно.

Иданфирс предполагал, почему старец так непреклонен. Войскам скифов, которые шли на помощь массагетам в войне против царя персов Кира, приходилось пробиваться через земли агафирсов с боями. Что конечно же не могло не оставить в душе царя агафирсов, который хорошо помнил то время, неприятный осадок, почти вражду. Тем не менее на призыв поучаствовать в Большом совете он откликнулся, а значит, существует надежда, пусть и слабая, привлечь его на свою сторону.

К сожалению, Иданфирс не знал, что незадолго до Большого совета к царю агафирсов пожаловали послы Дария, которые посулили ему большие милости, если он не поведет свое войско на помощь скифам. Они привезли ценные дары, но с одним условием — чтобы царь съездил на совет, а затем сообщил персам о том, что там происходило. Миссия эта была неприятна старцу, но уж больно сладкоголосо пели персидские послы, да и мешок золотых дариков вместе с ценной серебряной посудой не лишним оказался в его хозяйстве…

— Тебе ли не знать, что войны были, есть и будут всегда, — с легким упреком сказал Иданфирс. — Но после них обязательно наступает мир. Будь все по-иному, всеобщая вражда уже давно уничтожила бы все племена. Однако мы живем, трудимся, торгуем… да и воюем. Иногда из-за сущего пустяка. Но сейчас не время вспоминать былые обиды. Беда, которая вскоре придет на наши земли, затронет каждого из нас.

— Вторгнувшись в Персию без нашего участия, вы господствовали там столько времени, сколько позволили вам боги, — молвил вождь племени андрофагов, худой, как щепка муж с жадными глазами; он с желчной завистью рассматривал убранство общинного зала, который по случаю Большого совета обставили с большой пышностью. — И неплохо там поживились. Теперь персы хотят отплатить вам тем же. Но мы и тогда не причинили никакого зла этим мужам, и теперь не будем пытаться первыми причинить им зло.

Андрофаги жили в верховьях Данаприса и отличались бедностью и жестокостью по отношению к пленникам. Племя было многочисленным, но крайне диким в отличие от скифов, которые постоянно контактировали с греками, обладающими высокой культурой.

Таксакис побелел от злости и хотел было резко ответить вождю андрофагов, но Скопасис, более умудренный в дипломатии, придержал его порыв, слегка ткнув кулаком под бок и шепнув пару слов; негоже было высказываться басилеям, когда говорил царь всех скифов Иданфирс.

— Зачем ворошить прошлое? — Иданфирс едва сдержал презрение; в свое время андрофагов приглашали принять участие в походе на персов, но те отказались, туманно сославшись на обстоятельства; что они собой представляли, никто до сих пор так и не выяснил. — Лучше поговорим о будущем. А оно незавидное. Персы вытопчут ваши поля, угонят наши табуны, а тех, кого не убьют, продадут в рабство. Ты хочешь такой судьбы своему народу?

— Если Дарий вторгнется в нашу страну и положит начало несправедливости, тогда мы и поднимемся, — заявил царь меланхленов. — Пока мой народ этого не увидит, наши войска не пойдут сражаться против персов.

— Боюсь, когда это случится, вам будет не до сражений! — резко ответил Иданфирс, на мгновение потеряв самообладание. — Вы будете убегать словно зайцы, и вас станут бить на выбор, как на облавной охоте.

— Это мы еще посмотрим! — огрызнулся царь меланхленов.

— Конечно, посмотрите. Но тогда будет поздно что-либо предпринимать.

— Мы думаем, что персы идут не на нас, а на тех, кто были виновниками несправедливости. Вы с ними воевали, вам и ответ держать, — дерзко заявил вождь племени тавров.

— Это слова не воина, а труса! — горячо воскликнул молодой царь савроматов. — Надеешься отсидеться в горах? Пока другие будут за вас кровь проливать, вы будете сидеть в норах. Позор!

— Ты назвал меня трусом?! — Царь тавров побледнел от ярости и схватился за меч. — Ты за это ответишь!

— Конечно, отвечу… — Царь савроматов презрительно ухмыльнулся. — В любое удобное для тебя время.

— Тихо! — возвысил голос Иданфирс. — Мы собрались здесь не ссориться, а мирно решать общее дело! Успокойтесь.

Савромат и тавр обменялись взглядами, в которых светилась ярость, и отвернулись друг от друга. Иданфирс обладал большим авторитетом среди племен Великой Скифии, его уважали и побаивались, поэтому ослушаться царя скифов не решился даже независимый и чересчур самоуверенный царь тавров.

— Мы тоже не примем участия в общем походе, — категорически заявил вождь невров. — Но не потому, что порицаем скифов за их неумные действия по отношению к грозной Персии. Просто наши боги запретили нам воевать против царя Дария.

Невров считали колдунами (собственно, как и джанийцев). Эллины утверждали, что каждый невр ежегодно на несколько дней обращается в волка, а затем снова принимает человеческий облик. Ко всему прочему невры состояли в отдаленном родстве с джанийцами, а уже одно это заставляло относиться к ним настороженно. Иданфирс пригласил невров поучаствовать в войне против царя Дария лишь по причине полной безысходности.

— Почему? — спросил Иданфирс.

— Разве мы, простые смертные, можем понять намерения богов? Так поведали наши жрецы, посредники между богами и людьми. Мое окончательное слово — нет! — отрезал вождь невров.

Иданфирс лишь тяжело вздохнул — все его надежды на союз племен Великой Скифии против персидского нашествия рушились на глазах. Он разгадал главную причину, из-за которой вожди отказались выступить сообща против персов. Их земли не лежали на пути персидской армии, поэтому они рассчитывали сохранить в войне персов со скифами нейтралитет и даже увеличить свои владения, когда Дарий, победив войско Иданфирса (а в этом они совершенно не сомневались), уберется восвояси. А что ему делать на безлюдной скифской равнине? Отомстил — и домой.

— Печально мне слушать ваши речи, — с горечью в голосе сказал вождь будинов Рахдай. — В столь тяжкую годину для всех нас вы начинаете ворошить старые, давно забытые распри и обиды, и кивать на богов, которые якобы не разрешают вам стать на защиту своей земли от жестокого и коварного врага. Большей глупости трудно придумать! Именно глупости — назвать вас трусами я не могу, потому что это не так. Умереть в бою — что может быть почетней для настоящего мужчины? Уклонившись от сражения с персами, вы добудете себе не благополучную, сытую жизнь, а вечный позор! Если это ваш выбор, что ж, так тому и быть. Но еще раз хорошо подумайте, прежде чем принять окончательное решение. Вас никто не торопит. Однако знайте, что гелоны и будины выступят совместно со скифами. Так решил совет наших вождей и старейшин. Я все сказал.

«Как хорошо, что я послал в Гелон посольство джанийцев! — подумал воспрянувший духом Иданфирс. — Озар сделал почти невозможное — привлек на нашу сторону гелонов и будинов. Как раз на них я надеялся меньше всего. Видно, у джанийцев в Гелоне есть свои люди. Верно говорят все племена равнины, что они оборотни, — куда угодно могут проникнуть. Но сейчас я готов заключить союз хоть с нечистой силой, лишь бы отразить нашествие персов. Ведь они как саранча, все вытопчут, сожрут, а что не смогут забрать с собой — сожгут…»

Утром следующего дня цари и вожди племен Великой Скифии начали разъезжаться. К большой горести Иданфирса, свое согласие на участие в боевых действиях против персов дали лишь савроматы, будины и гелоны, а также басилеи Скопасис и Таксакис.

Глава 13

В ловушке

Земельные наделы тянулись широкими и длинными полосами от берега реки до самого поселения. Хорошо поднялись пшеница и ячмень, а вот с огородиной было не все ладно — неожиданно ударили заморозки, и местами пришлось все сажать и сеять по новой. Вождь поселения агафирсов, мудрый Тириасп, стоял на главной площади, откуда открывался превосходный вид на огороды и реку. Собственно говоря, назвать площадью клочок земли, посыпанный крупнозернистым песком, по сторонам которого теснились строения поселян, было трудно. Если приходилось устраивать общий сход, то все шли на берег реки, где находился обширный плоский выход известнякового пласта.

Тириасп тяжело вздохнул. Недобрые вести привез две недели назад гонец от самого царя, ох, недобрые. Персы шли войной на скифов, и путь их лежал через земли агафирсов. Царь категорически приказал из поселений не уходить, не оказывать им никакого сопротивления, а встретить воинов царя Дария благожелательно, оказать им теплый прием и выполнять все их требования.

«Похоже, наш царь совсем из ума выжил, — зло подумал Тириасп. — Где это видано, чтобы захватчиков ублажали и умасливали, как лучших друзей? Конечно, воевать против персов может только безумец, но не лучше ли все-таки уйти в леса, чтобы там переждать лихие времена? Ведь когда идет армия, она сметает все на своем пути; любой чужой человек для воина враг, открытый или затаившийся, а с врагами известно как поступают…»

Еще раз окинув глазом зеленеющие поля и представив, во что они превратятся под копытами конницы персов, Тириасп с тяжелой душой мысленно вознес молитву Дарзаласу — великому богу агафирсов и фракийцев, и направился к зданию общинного совета. Там уже собрались старейшины и жрецы поселения, чтобы посовещаться и решить, как быть дальше.

Перед зданием стоял большой камень с рельефным изображением Дарзаласа на коне. Бог вышел как живой. Он мчался на коне с копьем в руках в сопровождении охотничьего пса. Развевающийся плащ за спиной добавлял барельефу живости, подчеркивая стремительность движения. У подножья камня лежали свежие полевые цветы и стояли небольшие плошки с жертвоприношением — зерно, лепешки, мед в сотах и небольшой кувшин вина.

Вождь поклонился изображению Дарзаласа, прикоснулся к камню рукой, и Тириаспу вдруг показалось, что в этот миг кто-то подсказал ему верное решение сложной проблемы. Приободрившись, Тириасп начал подниматься по ступенькам к входной двери общинного здания.

Когда на совете появился Тириасп, спор был в самом разгаре.

— …Как царь сказал, так и должно быть! — не по своим годам кипятился один из старейшин, совсем дряхлый старец.

— Царь далеко, ему легко издавать такие приказы! — отвечал самый молодой и горячий из всех собравшихся, который к старейшинам имел опосредованное отношение, он командовал ополченцами поселения. — Персы всегда отличались жестокостью! И я просто не понимаю наших вождей, которые не захотели принять участие в войне против Дария вместе со скифами Иданфирса.

— А тебе и не нужно понимать! — отгрызнулся старец. — Молод еще. Делай, что велят, и не размышляй слишком много.

— Нашему птенчику захотелось повоевать, — насмешливо сказал кряжистый старейшина; он, как и Тириасп, был сплошь в татуировках. — Если мы надумаем сопротивляться, персы убьют всех мужчин, женщин уведут в рабство, а наше Мидне[72] сожгут.

— Они в любом случае нас не оставят в покое, — мрачно заявил старший жрец, жилистый старик, прическа которого представляла собой множество тонких косичек, связанных на затылке в узел черной лентой. — Дарзаласа выбросят в реку, а нас заставят молиться своему Хормузду. Так они поступили с фракийцами, а жрецы гетов уже плачут по своим святыням. Персы разрушают их беспощадно.

Жрецам поселения было что терять. Им причиталась часть урожая и охотничьей добычи, поэтому новая вера, которую конечно же принесут на своих копьях персы, лишала их средств к существованию, и про безбедную жизнь можно будет забыть.

— Уходить нужно… — Это подал голос самый молчаливый из всех старейшин; он был еще не стар, но к его мудрым советам прислушивались — старейшина говорил редко, но метко. — Спасать женщин, детей. Благополучие наживное, а вот жизнь не вернуть.

— Что значит — уходить?! — взвился как ужаленный дряхлый старейшина. — Оставить наши дома, посевы… да и скот тоже, ведь весь с собой не заберешь. Как так можно?! Царь Дарий мудр, он требует лишь подчинения.

— И чтобы завоеванные персами народы платили дань, чаще всего неподъемную, — снова бросил реплику молчаливый старейшина.

— Но в лесах долго не усидишь, — возразил ему жрец.

— А персы долго здесь и не задержатся, — сказал Тириасп и поднял вверх свой жезл, призывая к тишине и спокойствию. — Я выслушал ваши доводы и принимаю решение. Женщины, дети, юноши и часть мужчин, обученных обращаться с оружием, уйдут в наше потаенное место, забрав все свои сокровища и взяв немного одежды, а также продукты. Там есть землянки, они, конечно, старые, крыши у них прохудились, но это не беда, дело поправимое. Места в землянках всем не хватит, придется строить шалаши, — я думаю, до наступления холодов персы вернутся домой. Все руководство исходом возлагается на тебя, — указал он пальцем на командира ополченцев. — Большую часть скота и лошадей тоже нужно увести подальше в леса. Этим займутся пастухи, количество которых должно быть увеличено. В поселении… — Тут голос Тириаспа стал жестче. — В поселении останемся мы, другие старики, женщины в годах, и немного мужчин, в том числе калеки. Всем нельзя уходить — приказ царя нужно исполнять. Кроме того, оставим и часть стад. Иначе персы сильно обозлятся, что им нечего есть. Встретим персидское воинство, как подобает радушным хозяевам и как наказал наш царь.

После речи Тириаспа в общинном здании воцарилась мертвая тишина. Даже мухи перестали жужжать, словно почувствовали важность момента. Собравшиеся молчали и когда собрались расходиться; свои мысли они оставили при себе — слово вождя было законом…

* * *

Сотник Арпаг, под командованием которого находилось три десятки лучших, отборных разведчиков персидской армии, уже битый час наблюдал за поселением, которое именовалось Мидне. Это он выяснил, когда его воины притащили какого-то недоумка; тот не понимал ни одного из тех языков, на которых к нему обращались. Он ответил внятно лишь на единственный вопрос, когда ему показали на поселение. «Мидне, Мидне!» — залопотал ублюдок. Арпаг зло сплюнул и с отвращением поморщился; десятник, правильно истолковав гримасу на лице командира, одним коротким и точным движением полоснул агафирса острым ножом по горлу, и пинком отправил бездыханное тело в кусты, да так удачно, что даже не замарался в крови.

Разведчики Арпага и добрых пара десятков таких же отрядов шло впереди персидского войска — царь Дарий и военачальники опасались засад, на которые варвары были великие мастаки. Сам царь Кир Великий испытал на себе, попав в ловушку, устроенную заморскими саями и массагетам, где и был убит. Дарий в потаенных мыслях считал себя умнее Кира, поэтому предпринял все необходимые меры, как ему казалось, чтобы не попасть впросак.

— В этом Мидне никого нет, — тихо сказал на ухо Арпагу его помощник, датапатиш-ветеран.

— Агафирсы не глупее нас, — строго ответил сатапатиш. — Нас всего тридцать человек, а среди домов легко обороняться. Нас расстреляют из луков прежде, чем мы опомнимся.

— Варвары боятся одного имени нашего великого повелителя, — самоуверенно заявил десятник. — Они даже не помышляют о сопротивлении.

— Ты в этом уверен? — не без иронии поинтересовался сотник.

— Абсолютно! Мы уже столько прошли, но еще ни разу не встретили мало-мальски серьезного отряда заморских саев. А они ведь знают, что наше войско пришло в их земли. Знают!

— Вот как раз это меня и настораживает.

— Да они бегут, как зайцы! Я уверен, что и агафирсы удрали из этого Мидне.

— Чтобы убедиться в этом, возьми двух человек и проверь, что там и как. Только будь предельно осторожным!

— Слушаюсь, господин!

Десятник и двое разведчиков исчезли в высокой траве. Арпаг с удовлетворением осклабился: за ними не шелохнулась ни единая веточка, не раздался даже тихий шорох. Да, воины у него и впрямь подобрались один лучше другого; этот поход у них как бы не десятый.

Потянулось томительное ожидание. Но вот на небольшой площади посреди поселения показались персы, а вместе с ними и группа белобородых стариков. Десятник изобразил руками условный знак — все чисто — и Арпаг облегченно вздохнул. Может, датапатиш и прав: имя царя царей Дария гремит не только по всему Востоку, но и в этих варварских землях. «Кто осмелится выступить против персидского войска?» — вспомнил сатапатиш огромную массу конных и пеших воинов, которая шла вслед за ними.

— За мной! — приказал он остальным разведчикам, они сели на коней и вскоре оказались на площади.

— Мы приветствуем славных воинов великого царя Дария! — Тириасп низко поклонился Арпагу, сразу определив, кто командует отрядом персов.

— Где ваши люди? — спросил Арпаг; он понял, что сказал старейшина. Тот говорил на ломанном истахра; диалект провинции Фарс обычно использовали не только персидские, но также ионийские и даже фракийские купцы.

— Все наши люди находятся в поселении, — спокойно ответил Тириасп. — Сидят по домам. — И продолжил, словно жалуясь: — Неспокойное время, господин…

— Зови всех сюда!

— А может, пусть они заодно и угощение твоим воинам принесут? У нас есть хорошая еда, доброе вино…

Арпаг оглянулся на своих воинов и по голодным волчьим взглядам понял, что их мало интересуют жители Мидне, а вот плотно поесть не мешало бы, потому что третий день они не слазят с седел, рыскают по лесам и в степи, довольствуясь черствыми лепешками, вяленой бараниной и теплой водой из небольшой фляги — засушенной тыквы с пробкой.

— Будь по-твоему, — устало махнул он рукой, и спустя немного времени поселение ожило.

По улицам забегали старушки с яствами, деды прикатили бочонок с вином, а несколько достаточно крепких мужчин притащили несколько ковров и расстелили их на ровной лужайке неподалеку от огородов, где была невысокая и мягкая трава. Чуть поодаль старейшины и жрец разожгли костер и насаженные на вертел два молодых барашка вскоре начали испускать такой умопомрачительно вкусный аромат, что у персов слюнки побежали.

— Подойди сюда! — подозвал Арпаг вождя поселения. — А еще ты, ты и ты! — указал он на двух старейшин и женщину. — Всем выпить по чаше вина и отведать яств!

Он не без основания опасался, что в вине и еде может быть отрава.

Тириасп понял, чем озабочен перс, улыбнулся и выпил полную чашу. А затем, как и остальные, съел кусочек лепешки, немного сыра, отведал меда и попробовал все, что стояло на дастархане, которым застелили ковры. Он ел и мысленно посмеивался. Перс думает, что его отряд остался незамеченным. Глупец! Ему бы следовало спросить, почему сыр совершенно свежий, а лепешки вообще горячие — с пылу, с жару.

Конечно, оставшиеся в Мидне хотели угодить персидскому воинству, но не до такой же степени. Все дело было в сороках, которые подняли гвалт задолго до прихода персов в селение. Болтливые птицы никого не пропустят незамеченным. Для этого нужно превратиться в бесплотную тень. Поэтому, едва услышав в перелеске сорочью трескотню, Тириасп приказал изъять из одной пчелиной колоды соты с весенним медом, смешать приготовленную утром сырную массу со свежими сладкими ягодами, хорошо ее отпрессовать и испечь лепешки.

— Присаживайтесь, — приветливо сказал Тириасп, и скромно отошел в сторону.

Персов долго уговаривать не пришлось. Они набросились на еду, как оголодавшие звери. Арпаг, внимательным взглядом окинув окрестности Мидне, тоже сел, но ел неторопливо, с достоинством; все-таки он принадлежал хоть и к захудалой, но знати.

Неожиданно раздался чей-то вопль и возле насыщающихся персов появился старейшина, который ратовал за то, чтобы в точности исполнить приказание царя агафирсов и встретить персидское воинство со всеми почестями. Старец с безумным видом кричал, вытаращив глаза на персов:

— Люди добрые! Это что же творится?! Ваши кони пасутся на наших посевах! Прекратите немедленно это безобразие! Рядом луг, там свежая трава уже в пояс!

Арпаг невозмутимо посмотрел на старца, возмущенного до глубины души, а затем бросил многозначительный взгляд на своего помощника, датапатиша. Тот криво ухмыльнулся, — мол, я все понял — поднялся, выхватил меч и одним ударом снес голову старейшине; она покатилась вниз, оставляя за собой красный след.

— Уберите отсюда этого старого дурака, — сказал Арпаг, остро взглянув на онемевшего Тириаспа. — Никому не позволено прерывать трапезу персидских воинов. Это не может сделать даже сам царь Дарий. Таков закон.

Агафирсы подняли обезглавленное тело старейшины и куда-то унесли. А за головой сбегал к огородам местный умалишенный. Тириасп опасался, что именно он может попасть под раздачу, но поди ж ты… Вождь сокрушенно покачал головой и приготовился к худшему. Похоже, смерть старейшины — это только начало.

Арпаг с удовольствием прихлебывал вино, которое подали к трапезе агафирсы. Оно явно было не местным и немного напоминало ароматное вино с царских виноградников Экбатаны.

«Хорошо-то как! — думал блаженствующий Арпаг, чувствуя, как хмель постепенно проникает во все клеточки его тела. — Вино даже не царское лекарство, а царь всех лекарств. Только глупые греки, считающие себя цивилизованным народом, могут разбавлять вино водой. Чем крепче вино, тем яснее мысли».

Подумав так, он повернулся и посмотрел на стоявшего несколько поодаль Тириаспа. Арпаг хотел спросить вождя, много ли у агафирсов такого вина, а если да, то приказать, чтобы он припрятал бочку-другую для его сотни, которая сейчас зачищала передний край персидского войска от вражеских лазутчиков и прочих соглядатаев. Конечно, под горячую руку персы рубили всех, кто им попадался, без разбору, — возиться с ними было недосуг. Да и что пленники могли сказать нового, существенного? Армия катилась как горный поток в весеннее время, сметая все на своем пути.

Арпаг посмотрел в сторону Тириаспа — и на какое-то время застыл, оцепенел, глупо хлопая длинными ресницами. Позади вождя поселения, из ближних зарослей, выметнулся конный отряд. Казалось, что неизвестные воины не скачут, а летят невысоко над землей, — не слышно было ни привычного звона лошадиной сбруи, ни топота копыт. Всадники преодолели половину расстояния от зарослей до места, где трапезничали персы, когда Арпага наконец прорвало:

— К оружию! Нас окружают!

Испуганный Тириасп и старейшины оглянулись — и тут же упали на землю, закрыв головы руками. Мудрые старики сразу поняли, что сейчас полетят стрелы, а они часто попадают не туда, куда целится лучник.

Действительно, едва агафирсы стали нюхать землю, как на ошарашенных персов посыпался град стрел. Всадники стреляли настолько точно, что за короткий промежуток времени около половины персидских разведчиков были убиты или ранены.

Но Арпаг не зря гордился своими подчиненными. Это были ветераны, и они быстро преодолели временное замешательство. Браться за луки было поздно, и воины выхватили свои сабли-кописы и закрылись от стрел щитами. Они были длиннее стандартных, хорошо сбалансированные, а уж орудовали им разведчики персов просто блистательно — даже лучше, чем телохранители самого Дария. Тем более что нападавших на поверку оказалось не более десятка.

Но всадники были настроены очень решительно. Их совсем не волновало численное преимущество врага. Доскакав до персов, которые мигом образовали круг, они достали свое холодное оружие — оказалось, что каждый из нападавших имел по два меча! — и над головами персидских разведчиков завертелся стальной вихрь. Клинки неизвестных воинов жалили молниеносно и беспощадно. Они образовали второй круг, уже конный, который начал вращаться словно колесо, и когда он соприкасался с кругом персов, звенела сталь, летели искры, и подчиненные сатапатиша Арпага падали раненными или убитыми.

Однако самым невероятным и страшным было то, что никто из неизвестных воинов, не имевших ни панцирей, ни щитов, — они были одеты всего лишь в кожаные куртки и узкие штаны — не получил даже ранения, хотя противниками у них были видавшие виды ветераны. Казалось, что нападавшие заговорены. Впрочем, персы понимали, в чем дело: «двурукие» бойцы были очень редкими и почти всегда одерживали верх над воинами с одним мечом. Очень трудно защититься от двух клинков, действовавших непредсказуемо, ведь фехтовальные приемы у «двуруких» и «одноруких» бойцов были разными. Персы постепенно пятились назад и вскоре оказались на косогоре, где и вовсе сражаться было сложно.

Арпаг первым понял, что схватка проиграна. Все-таки не зря его поставили командиром сотни — голову он не терял в самых сложных ситуациях. Арпаг в отчаянии оглянулся и только теперь заметил совсем рядом — буквально в двух-трех шагах — глубокую канаву, ограждавшую земельные наделы агафирсов от потоков воды во время сильного дождя, которые смывали с огородов плодоносящий слой грунта и уносили его в реку. Канавы имели отводящие отростки чуть меньшей глубины, тянувшиеся к реке вдоль пашни, на которой паслись лошади персов.

Прорваться по канаве к своему коню! Едва эта мысль мелькнула в голове сатапатиша, как над ним взлетел меч одного из нападавших, и Арпага спасло лишь то, что он, отбив первый удар, споткнулся и упал. Дальше он действовал автоматически. Покатившись, как тряпичный мяч, которым игрались дети персов, сатапатиш свалился в канаву, а там, пригнувшись, чтобы его не заметили, побежал с такой скоростью, с которой не бегал даже в юные годы.

Похоже, нападавшие не заметили эту хитрую уловку Арпага, потому что за ним никто не погнался. Спасение было уже совсем близко, и верный конь сатапатиша, словно почувствовав приближение хозяина, поднял голову и тихо заржал, как неожиданно перед Арпагом мелькнула серая тень, затем вторая — и он остановился как вкопанный. Его окружили огромные волки! Никогда прежде он не видел таких зверюг; они были крупнее даже звероподобных псов самого царя Дария, которые не боялись нападать на львов.

Арпаг стоял, боясь шевельнутся. Он прекрасно понимал, что сабля ему не поможет, ведь волки взяли его в кольцо. В лучшем случае ему удастся убить одного, может, двух, но остальные разорвут его на куски. Тем временем схватка закончилась — когда из всех персов осталось только шестеро, они сложили оружие.

— Славная работа, Озар! — крикнул кто-то из всадников.

— Хорошо повеселились, — поддержал его второй и хищно улыбнулся.

— Постерегите этих красавцев, — сказал Озар, вытирая кровь с клинка пучком травы (он достал траву, не сходя с коня). — А ты, Чаян, со мной.

И они направились к Арпагу, который по-прежнему не знал, что ему делать.

Сатапатиш попытался было выйти из круга, образованного хищниками, но обнаженные клыки и злобный рык волков мигом отбили у него желание что-либо предпринимать. Тем более что Арпаг как-то умудрился сообразить, что волки не тронут его, пока он стоит спокойно. «А может, это собаки всадников?» — подумал сотник. Но сразу же и отбросил эту нелепую мысль — и стать, и повадки у хищников были волчьи. Уж он-то не раз бывал на облавных охотах, которые устраивали вельможи царя Дария.

Озар и Чаян подъехали к волкам, и звери совершенно спокойно отошли в сторону и улеглись с безмятежным видом на травку. Наконец и лошади персов увидели хищников (до этого они только чуяли их и начали беспокоиться) и постарались ускакать от них подальше, хотя сделать это оказалось нелегко — на передних ногах у них были путы. У Арпага, совсем потерявшего голову от всех этих событий, отвисла челюсть и опустились руки. Волки служат человеку — это было немыслимо!

— Саблю брось, — молвил один из всадников на добротном истахра, судя по несколько надменному виду, старший.

Арпаг послушно повиновался.

— Вылезай из канавы и топай к своим дружкам, — приказал Озар.

Сатапатиш попытался сдвинуться с места, но это у него не получилось; на всадников он смотрел со страхом, а на волков — с ужасом. Озар понял его состояние, издал рыкающий звук и два раза прищелкнул пальцами. Волки дружно поднялись и исчезли среди деревьев.

Озар и его отряд, в состав которого входили кроме Чаяна Тримир, Хрват и еще пятеро джанийцев, уже который день следил за разведчиками Арпага. Подчиненные Арпага оказались очень опытными следопытами, мало того, двое из них хорошо знали местность, и приблизиться к ним ни днем, ни ночью не представлялось возможным. В этом вопросе даже волки не помогли бы. Персы были отменными стрелками и хорошими воинами, а губить зверей по глупости Озар не хотел. Он ждал случая устроить им ловушку.

Волки, которые сопровождали посольство джанийцев в Гелон, остались в родных местах — они выполнили свою миссию и больше не были нужны Озару. Но когда Жавр приказал ему и еще нескольким знатным следопытам возглавить отряды, которые должны были следить за передвижением персидского войска, Озар забрал с собой и своего воспитанника, матерого волка по кличке Урраг. А тот повел за хозяином и свою стаю.

Волки очень пригодились джанийцам. Они чуяли врага за много стадий и могли выйти на любой, даже чересчур хитро запутанный след. К счастью, разведчики Арпага почти не маскировали следы, уверенные в своих незаурядных возможностях и большом опыте подобных операций, поэтому наблюдать за ними было несложно. А вот взять их в плен или просто уничтожить — это уже был другой вопрос. Но, как это бывает почти всегда, настойчивому и целеустремленному приходит на помощь случай. Персы вошли в поселение, где остались лишь одни старики и женщины, и расслабились. Что отряд Арпага и сгубило — ловушка наконец сработала, даже без участия джанийцев и каких-либо чрезмерных усилий с их стороны, предполагающих потери личного состава.

— Ваша главная задача? — спросил Озар сатапатиша; он давно определил, что это командир отряда.

— Молчи! — закричал датапатиш, помощник Арпага; он уже немного оклемался и почувствовал прилив сил и отваги.

Озар сделал знак; блеснул клинок меча, и Хрват одним молниеносным движением отделил голову незадачливого десятника от шеи.

— Вопрос нужно повторять? — Озар остро взглянул на Арпага.

— Нет! — И сатапатиш обстоятельно рассказал все, что ему было известно и о своем задании, и про то, какими путями движется армия персов, и что намеревается делать Мегабаз, его непосредственный начальник.

Смерть датапатиша не напугала сотника; для Арпага она давно стала обыденным явлением. Ему что ягненка зарезать, что человека, — все было едино. Но волки, притом такие огромные и, как уверился перс, понимающие не только человеческую речь, но и мысли, показались ему лесными божествами, а сами всадники — по меньшей мере колдунами или магами высокого ранга. А страх к потустороннему миру преследовал Арпага с детства.

— Что ж, пока все идет как задумано, — про себя сказал Озар.

Он хотел отдать какое-то распоряжение, но тут к нему робко приблизились старейшины поселения во главе с Тириаспом. Вождь поселения поклонился Озару и спросил с укоризной в голосе:

— Зачем вы это сделали?

— Что именно? — не понял его Озар.

Язык агафирсов был сильно похож на фракийский, которым Озар владел в совершенстве.

— Зачем вы убили персов? Теперь они придут в Мидне и отомстят нам — всех убьют, а поселение сровняют с землей.

— И правильно сделают! — резко ответил Озар. — Ваш царь — старый трусливый шакал. Вся скифская равнина поднялась на бой с персами, только вы и еще некоторые хитрецы решили отсидеться, надеясь на милости Дария. Первую «милость» вы уже получили — отрубленную голову вашего уважаемого соплеменника. Мы все это видели. А еще потравленные лошадьми персов посевы. И это только начало. Так что хлебайте теперь полной чашей то, что заслужили.

Тириасп, потупив голову, отошел в сторону. Следом за ним потянулись и смущенные старейшины — крыть им было нечем.

Тем временем Озар отдал приказ, и все персы были убиты — как живые, так и раненые. Оставлять разведчиков в живых нельзя было, а тащить персов с собой в качестве пленников — лишняя и опасная обуза. Агафирсы наблюдали за кровавой расправой с ужасом; мирные земледельцы были непривычны к таким страшным картинам.

— Продукты и вино забрать! — приказал Озар. — Персам угощение уже не понадобится.

Этот приказ джанийцы исполнили с удовольствием — все успели изрядно проголодаться. Тем более что испеченные на костре барашки испускали умопомрачительный аромат. А вино джанийцы не пили уже очень давно.

Забрав продукты и разлив вино по флягам, джанийцы, не попрощавшись с агафирсами, не поблагодарив за еду и даже не посмотрев в их сторону, словно это были не люди, а бездушные столбы, направились к лесу. Лошади отряда бежали по-прежнему очень тихо, а уздечки и оружие не издавали ни звона, ни дребезжания. Удивленные старейшины наконец разобрались, в чем тут фокус; оказалось, что копыта лошадей и все железные вещи были обернуты тряпками.

Но Тириаспа в этот момент больше всего волновал один-единственный вопрос: почему приближение персов сороки заметили, а этих неизвестных всадников — нет?

Глава 14

Воинская удача Саурага

Саураг был счастлив. Он стал настоящим воином! Его отряд легкоконных стрелков — гиппотоксотов, набранный сплошь из бедноты, — в основном из тех, кого называли «восьминогими» и «бесчестными» — уже который день находится на самом острие военных событий. Задача отряда была простой и одновременно чрезвычайно опасной: не входя в прямое соприкосновение с противником, постоянно дразнить его при помощи мелких стычек, а то и вовсе издали — так, чтобы быстроногие мидийские скакуны конницы Дария не могли догнать скифских лошадок.

Конечно, лошади у скифов были просто великолепными для степных просторов, но не настолько, как скакуны нисейской породы, которые мчались, опережая ветер. Гиппотоксотов спасало лишь одно немаловажное обстоятельство — сама степь, изобилующая кочками и рытвинами. Там, где скифская лошадь полагалась на звериное чутье, отшлифованное веками существования на степной равнине до уровня инстинкта, скакунам-мидийцам приходилось уповать только на своего седока и остроту собственных глаз, что в сумерках, к примеру, не очень и помогало.

Поэтому все погони заканчивались максимум легким ранением кого-нибудь из скифов — персы тоже были неплохими стрелками из лука — или выбраковкой лошади, которая не могла выдерживать длительные перегоны. Лошадь меняли на заводную, из запаса, царапины лечили народными средствами с помощью разных мазей и травок, и на другой день игра в кошки-мышки начиналась сначала. Так приказал басилей Скопасис, который командовал войском, в основном состоящим из его подданных — скифов земледельцев, живущих возле Меотиды, и их соседей-савроматов, к которым был приписан и отряд под началом Ариапифа, сына царя Иданфирса.

Ариапиф был совсем молод. Он имел право, как пилофирик — отпрыск царского рода, командовать каким-нибудь небольшим подразделением «железной» конницы, но там он чувствовал бы себя не очень уютно.

Дело в том, что Ариапиф был сыном Иданфирса от наложницы, и царские регалии если и светили ему, то в весьма отдаленном будущем, хотя нынешнему повелителю скифов уже было много лет. Поэтому он решил, что отличиться в войне с персами можно будет не в общей массе войска, а командуя отдельным, достаточно большим отрядом, что значительно повысит его шансы на царствование. Ведь у скифов кроме знатности происхождения требовались и большие личные заслуги претендентов на царский жезл, который представлял собой богато украшенный золотом и драгоценными каменьями топорик с литыми фигурками двух коней на обушке и рельефными изображениями летящего оленя и пантеры на рукояти, ближе к лезвию.

Иданфирс сразу согласился с его предложением. Его мало волновали личные проблемы Ариапифа, хотя, возможно, он и догадывался о них; для царя главным было то обстоятельство, что теперь будет кому присматривать за басилеем Скопасисом. Его племена были чересчур многочисленны, хотя и не так воинственны, как кочевники Иданфирса, и престарелый царь не без оснований опасался, что Скопасис с поддержкой Таксакиса и савроматов сможет после его смерти претендовать на титул царя всех скифов.

Саураг чувствовал себя на седьмом небе. Он не пас задних, а все время старался как можно ближе подобраться к персам; его стрелы разили без промаха (он даже удостоился похвалы за меткость в стрельбе от самого Ариапифа!); а уж лук, который он изготовил сам, вызывал зависть даже у состоятельных скифов (конечно, состоятельных по сравнению с подростком), и на привалах стрелки с восхищением рассматривали его как диковинку, потому что такое оружие подобало иметь разве что богатому пилофирику. Все хорошо было у Саурага кроме одного — он никак не мог добраться до сраженных его стрелами врагов, дабы заполучить хоть один скальп на уздечку своего коня.

Впрочем, не совсем своего — конь-то был из царского табуна и принадлежал Иданфирсу. Это была еще одна проблема юного стрелка, которую он никак не мог разрешить. Саураг мечтал о личном скакуне, а где еще можно заполучить его, как не на войне? Но что поделаешь, когда скифам приходилось изображать испуганных варваров, не имевших понятия, как воевать с грозным воинством царя Дария. Поэтому они разлетались словно испуганное воронье, в которое бросили камень, когда тяжелая конница персов начинала свой разбег.

Поначалу персы относились к скифам всерьез, изрядно наслушавшись разных баек о могуществе и большой численности конных варваров; к тому же свежий пример царя Кира Великого, которого убили, как крысу в западне, настораживал персидских военачальников, и они жестко держали строй и дисциплину в своих подразделениях. Но с течением времени, видя перед собой толпы орущих дикарей, у которых даже не было панцирей и мечей и которые убегали, едва за них принимались всерьез, настроили персов на презрительный лад и они изрядно расслабились. С кем воевать?! Что могут сделать с ними эти оборванцы, у которых нет ни строя, ни порядка?

С мечами и впрямь у легкоконных стрелков было совсем худо. Акинаки стоили дорого, не все могли их приобрести, больше обходились боевыми топорами. Они и на войне необходимы, и в хозяйстве пригодятся. Что касается панцирей, то отряд Ариапифа их и вовсе не имел.

Выставив ночные дозоры, Ариапиф присел у костра и задумался. Он был изрядно раздражен. Ему не нравился приказ Скопасиса не принимать бой до особого распоряжения. Так можно всю войну пробегать по степи, изображая собой зайцев, а когда начнется серьезное сражение, пенки снимет кто-то другой, а он со своим отрядом так и останется в тени.

Конечно, Ариапиф понимал, что Скопасис такие приказы шлет отрядам, которые находятся в его подчинении, не по своей воле; это было решение совета царей и военачальников высокого ранга. И он хорошо понимал причину такой «трусости» скифов. У Ариапифа хватило ума на то, чтобы понять замысел Иданфирса и других вождей: они хотели заманить царя Дария поглубже в степи, а уж там видно будет, кто чего стоит.

Тем не менее ретивая, бурлящая молодая душа Ариапифа не давала ему покоя. Нужно что-то делать, чтобы сбить с персов спесь! А то скоро они вообще перестанут гоняться за отрядом, посчитав его воинов совсем никчемными и не стоящими особого внимания. Будто легкоконные стрелки, это как блохи в шерсти пса; покусывают иногда, беспокоят, но сильно не мешают.

— Господин… — тихий голос из темноты; Ариапиф даже вздрогнул от неожиданности.

— Кого там нелегкая носит?! — раздраженно спросил царевич. — Спать нужно, а не бродить в потемках. Завтра подъем рано.

— Это я, Саураг. — И возле костра нарисовалась фигура подростка.

Впрочем, он выглядел старше своих лет. Жизнь ему выпала нелегкая; с малых лет он заменял в семье рано погибшего отца, и этим все сказано. Ведь мужскую работу должен выполнять только мужчина, пусть и совсем юный. Поэтому Саураг был широкоплеч, жилист, и сила в нем была немалая.

— Что тебе нужно? — Ариапиф постепенно успокаивался.

— У меня есть план…

— Какой план?

— Как воевать с персами…

— Надо же! — Ариапиф неожиданно развеселился. — А ты, оказывается, стратег? Шел бы спать, малец. Стрелок из тебя получился отменный, для отряда очень полезный и нужный, поэтому полноценный отдых тебе просто необходим. А насчет плана… Ко мне со своими соображениями, как победить персов, почти каждый день приходит кто-нибудь из стрелков, да только не нам решать, как воевать. Для этого есть царь и высокий совет вождей. Поэтому иди и не мешай мне думать.

— И все-таки выслушай меня, господин. Очень прошу!

— Вот прилип! Ладно, говори, только недолго. Время-то бежит, мне тоже отдохнуть надо.

— Эту степь я знаю, как свои пять пальцев. Здесь мне пришлось год назад пасти табун. Тут есть одно местечко, очень удобное для засады. Главное, что для нас не будет никакой опасности, а вот персам придется туго…

— Ну-ка, ну-ка! — Ариапифа словно обдало жаром изнутри; неужели у него появился отличный шанс? — Присаживайся к костру, поговорим обстоятельно…

* * *

Утро выдалось свежее и очень бодрящее — ближе к предутренней заре по степи прокатился холодный северный ветер. Поэтому все поднялись быстро, даже любители подольше поспать.

После завтрака Ариапиф, Саураг и еще несколько стрелков поехали на разведку — посмотреть то место, о котором говорил юный пастух. Все было в точности, как он рассказал. Царевич ощутил необыкновенный душевный подъем; пора, пора персам показать, что у скифов есть не только мелкие зубки, но и волчьи клыки!

Персы не сильно торопились. И когда неподалеку от их порядков появился небольшой отряд скифов, который — создавалось такое впечатление — явно заблудился, на него просто махнули рукой и продолжили заниматься обычными делами и заботами. А в конных подразделениях их было немало.

Все дальнейшее случилось так быстро и так эффективно, — с точки зрения скифских стрелков — что какое-то время персы не могли прийти в себя от неожиданности, а затем их обуяла дикая ярость. «Заблудившиеся» гиппотоксоты скифов потихоньку приближались к лагерю персов, словно и не думали предпринимать враждебных действий. А затем вдруг рванули вперед с такой скоростью, что пешие воины, всегда сопровождавшие конницу персов, даже не успели поставить большие, плетенные из лозы щиты, чтобы защититься от стрел.

Скифы приблизились к персам на короткую дистанцию, и град стрел обрушился на конников, которые еще не успели надеть защитное снаряжение. Гиппотоксоты стреляли настолько быстро, слажено и точно, что пока конники опомнились, добрых три десятка персов и мидийцев уже возносили славу Хормузду лично, на небесах. А были еще и раненые.

Нужно отдать должное воинскому мастерству персидских конников. В передовом отряде и впрямь собрались лучшие. Они успели облачиться в панцири и сесть на коней за удивительно короткий промежуток времени. И началась погоня. На этот раз скифы оказались настолько близко к боевым порядкам персов, что ни один из персидских конников не сомневался — уж сегодня они отомстят варварам за все обиды. Действительно, расстояние между персами и скифами сокращалось на глазах. Как гиппотоксоты ни старались, как ни стегали и ни понукали своих лошадей, мидийские скакуны, хорошо отдохнувшие за ночь, пластались над землей изо всех сил, и со стороны казалось, будто их несет сильный ветер, который подул с восходом солнца.

Среди гиппотоксотов, которые «задирались» с персами, был и Саураг. Он играл в этом отряде главную роль. Он мчался впереди, а за ним, след в след, тянулись и остальные. Именно след в след — таков был жесткий приказ Ариапифа и просьба Саурага. Отступление от указаний могло привести к гибели. Гиппотоксоты это хорошо понимали, и исполняли приказ в точности.

Но вот в степи показалась просторная широкая низинка. По сторонам ее росли деревья и кустарники, а низ был ровным, как стол, даже без кочек. Вот только трава в этой низменности была подозрительно зеленой и даже без сухостоя. Конь Саурага перескочил через гребень возвышенности и начал спускаться вниз. За ним потянулись и остальные гиппотоксоты.

— След в след! — прокричал Саураг, еще раз напомнив разгоряченным скачкой стрелкам приказ царевича. — Берегись!

Только одно место на этой ярко-зеленой равнине было с рыжеватым оттенком. Оно напоминало широкую тропинку. По ней и поскакал подросток, увлекая за собой товарищей.

Персы не задержались. Увидев внизу гиппотоксотов, которым, как показалось конникам Дария, бежать было некуда, ведь впереди их ждала стена деревьев, они завыли словно волки, почуявшие знатную добычу. Варвары в ловушке! И помчались вслед за скифами с еще большей прытью. Какое-то время земля под копытами их коней была твердой, хоть и влажной, но вскоре пошло самое настоящее болото. Персы до поры до времени не замечали особенности почвы в низинке, но когда два десятка конников вдруг провалились в трясину, которую скрывала изумрудно-зеленая трава, в передних рядах началась паника.

Персы, мчавшиеся впереди, начали поворачивать коней, но масса конников уже спустилась в коварную низменность и надавила с такой силой, что в трясине оказалось еще не менее полусотни. А вскоре началась и вовсе вакханалия. Кусты по краям низинки вдруг ожили, оттуда появились спешенные гиппотоксоты, и стрелы, направленные с очень близкого расстояния, полетели в персов с убийственной точностью. Ржали тонувшие в трясине кони, истошно вопили раненые, которым не помогали ни щиты, ни панцири, — скифы попадали даже в крохотный незащищенный участок тела — раздавались крики десятников и сотников, которые вносили в этот бедлам еще большую сумятицу, раздавались сигналы боевых рогов, призывающих к отступлению…

Часть конницы все-таки сумела повернуть назад, но тут на них обрушился удар сзади. Персы занимали очень невыгодную позицию — на косогоре — и конные скифы смяли их в один момент. На этот раз пошли в ход уже не луки, а топоры и акинаки — у кого они были. Ариапиф поставил в конную засаду бывалых воинов и дал всем им холодное оружие, отобрав его у стрелков, которые расправлялись с персидским воинством в низинке. Постепенно бой превратился в кровавую расправу; потерявшие голову, испуганные персы просили о пощаде, но скифы словно сошли с ума — рубили всех, без разбору.

Только Саураг не принимал участия в сражении. Все, кого он вел по тропе, присоединились к стрелкам, сидевшим в засаде, а он остался в зарослях, куда привела его и других гиппотоксотов тропинка через болото. Юный хитрец был уверен, что кто-нибудь из персов обязательно найдет этот путь и попытается вырваться из низменности на простор.

Так и случилось. Опытный сотник-ветеран все-таки заметил стежку, по которому прошли через болото скифы. Повернуть назад не было никакой возможности, и он, крикнув двум своим самым близким товарищам-десятникам, поскакал вперед с отчаянием обреченного.

Наконец! Саураг унял волнение, твердой рукой достал из горита стрелу, и когда сатапатиш, нырнув в кусты, уже вздохнул с облечением и подумал, что самое худшее позади, стрела угодила ему точно в левый глаз. Датапатишей, которые следовали за ним, постигла та же участь — юный стрелок был точен, холоден и беспощаден. Когда все трое свалились с коней, Саураг мигом привязал животных к дереву, чтобы они не сбежали, а сам занялся главным для скифского воина делом — снял три скальпа.

Следующие его действия были вполне в духе любого степняка. Сначала он собрал оружие персов, затем снял панцири (один даже примерил; он был словно на него сделан, и подросток радостно рассмеялся) и обшарил переметные сумы. У десятников он не нашел ничего особенного, а вот переметная сума сотника его порадовала. В ней он нашел целый мешок золотых дариков! Уж непонятно, зачем ему нужно было в походе столько денег; возможно, это была месячная плата для его сотни, которую он не успел раздать.

Саураг едва не захлебнулся от радости — теперь он богат! Он станет уважаемым воином, потому что прицепит к уздечке три — три! — вражеских скальпа! И, наконец, его мать и сестры заживут в полном довольствии, и не будут гнуть спины на племенную знать. Он рискнул и выиграл!

Юный стрелок подошел к лошадям. Сделал это он с осторожностью. Но они доверчиво потянулись к нему своими мягкими шелковистыми губами, словно понимали, что их хозяева мертвы и просили Саурага не обижать их и взять под свою защиту. Конечно, это были не скифские кони, с некоторым пренебрежением подумал подросток. Те чужака и близко не подпустили бы. Однако спустя мгновение он уже любовался статью холеных мидийских жеребцов, — его личных коней! — которые были просто красавцы…

* * *

В тот же самый час в стане Иданфирса происходило совещание, в котором участвовали сам великий царь, басилеи Скопасис и Таксакис, царь савроматов Азарм, вождь будинов Рахдай и полемарх гелонов Геродор.

Состав высокого совета вполне удовлетворял Иданфирса. Каждый из собравшихся обладал несомненными достоинствами вождя и военачальника. Кроме того, некоторых связывали семейные узы. Если взять другие качества, то они были взаимодополняющими. Скопасис и Азарм отличались быстротой принятия решений, тактической смекалкой и постоянно рвались в бой. Таксакис был куда рассудительнее первых двух; он долго расставлял силки, но если в них попадала дичь, то вырваться оттуда у нее не было никакой возможности. Он мыслил стратегически, поэтому Иданфирс прислушивался к его мнению с большим вниманием.

Что касается Рахдая, то он был рубака: есть задача — ее нужно выполнить любой ценой. Его воины, закованные в панцири, с длинными копьями, большими бронзовыми щитами и тяжелыми мечами могли смести любое войско. Таким же был и Геродор. Правда, настоящих воинов у него было около семи сотен, ударный железный кулак, остальные представляли собой многочисленное ополчение, хорошо вооруженное и бесстрашное, правда, без надлежащего воинского опыта. Однако миксэллины были упрямы и быстро обучались. Особенно хорошо они метали дротики и орудовали копьем. Но как стрелки из лука гелоны были слабоваты в отличие от скифов-кочевников и савроматов…

— Пора персов встретить, как положено! — горячился Азарм. — Нужно дать им бой! Только не такой, как они ждут, а молниеносным набегом. Ударить лучше с рассветом, сокрушить передовые части персов, навести панику — и исчезнуть в степи. Сил у нас для этого хватает.

— Я согласен, — поддержал его Скопасис. — А еще хорошо бы зайти им с тыла и пощипать обоз, чтобы лишить персидское войско продовольствия.

— У меня уже давно руки чешутся, — включился в разговор и Рахдай. — А то скоро меч в ножнах заржавеет от росы.

— Спешите, все спешите… — Таксакис неторопливо отхлебнул несколько глотков вина и поставил чашу на низенький столик. — Я считаю, что начинать военные действия против персов рано.

— Почему?! — в один голос воскликнули Скопасис и Азарм.

— Для примера, который все вам объяснит, расскажу, как наши мальчишки ловят журавлей. Ставят кувшин с высоким узким горлом возле воды, насыпают на донышко зерно, и прокладывают к нему дорожку из пшеницы или ячменя. Журавль, конечно, ест в основном рыбу и лягушек, но никогда не откажется полакомиться своей любимой едой — зерном. Увидев дорожку, он начинает склевывать зернышки, пока не дойдет до кувшина. Рассмотрев на дне целую зерновую россыпь, он сует туда голову — и все, журавль в руках у детей, так как вытащить ее обратно он уже не в состоянии, узкое горлышко не пускает.

Иданфирс весело рассмеялся. Его поддержали Рахдай и Геродор. Они были грамотными, и история, рассказанная Таксакисом, в какой-то мере напоминала им басню известного во всей Элладе и ее колониях вольноотпущенника и баснописца Эзопа — о том, как угощали друг друга лиса и журавль. Лишь Скопасис и Азарм недоумевали: почему смеются остальные вожди, и какое отношение ловля журавля на приманку имеет к войне с персами?

— Таксакис прав — нам надо как можно дольше водить персов по степи, не вступая с ними в решающую битву, на которую они очень надеются. Но персидскую Тьму победить мы пока не в состоянии — у нас мало людей вообще и хорошо обученных воинов, в частности. У Дария особенно опасно пешее войско. Персы прячутся за высокими, почти в рост человека, щитами, и нам их оттуда не достать. Что касается конницы, то здесь мы можем с ними потягаться, расстреливая ее на расстоянии. Но опять-таки персидские войска чересчур свежи, и могут оказать сильное сопротивление, а нам лишние жертвы не нужны. Поэтому будем оттягивать сражение до последнего.

— А не пора ли начать сжигать перед персами траву и вообще уничтожать всю растительность, вплоть до кустов и деревьев, чтобы им нечем было кормить лошадей? — спросил Рахдай.

— Пожалуй, пора, — ответил Иданфирс. — Кроме того, нужно отравить все места водопоя в степи — колодцы, ручьи по балкам, небольшие водоемы… Это сделают наши жрецы и знахари. У них есть нужные снадобья.

— Но тогда они могут вернуться раньше времени, и журавль не засунет голову в кувшин, — резонно заметил Таксакис.

— Верно, — улыбнулся Иданфирс. — Но мы проложим им «зерновую» дорожку — будем оставлять небольшие участки степи с нетронутым травяным покровом и часть наших стад на прокорм. Пусть порадуются. Но только нужно сделать так, чтобы персы не почуяли западню. Они должны захватывать эти стада с боем. Одержав маленькую победу и получив вожделенную еду, персы забудут про свои опасения и еще с большей настырностью продолжат преследовать наши войска.

— Я думаю, что следует побеспокоиться и о тылах персидского войска, — сказал Скопасис. — Нужно отрезать фуражиров от основной массы вражеских войск, а также сжечь все съестное позади армии Дария. Чтобы у персов остался лишь один выход: высунув язык от жажды, упасть на землю от голода и издохнуть в наших степях.

— Умный совет, — одобрительно сказал Иданфирс. — Этим займешься ты, Азарм. У твоих воинов очень быстрые кони, они могут унести их от любой погони. Даже мидийские скакуны не могут сравниться с ними по скорости.

Кочевники-савроматы в отличие от скифов были более умелыми коннозаводчиками. Они вывели для военных нужд лошадей особой породы, сочетавших в себе такие качества, как неприхотливость, потрясающую выносливость и большую скорость в длинном беге.

— Сделаем, — приободрился Азарм. Иданфирс словно подслушал его мысли.

Если конные стрелки Скопасиса в какой-то мере отводили душу, участвуя в стычках с персами, то савроматы Азарма, почти все бывалые воины, вынужденные постоянно отступать или торчать в лагере без дела, уже начали ворчать.

— Но и это еще не все. — Взгляд Иданфирса посуровел. — Я долго думал и принял тяжелое решение. Все вы знаете, как на мой призыв начать священную войну с Дарием ответили вожди, в общем-то, дружественных нам племен. Я считаю, что это предательство. А предателей и отступников нужно наказывать. Воевать мы их не будем, это нам не под силу — у нас персы на хвосте. Но привести за собой огромное войско Дария в тучные земли меланхленов, андрофагов и невров — самое то. Пусть разозленные персы им объяснят, чем пахнет предательство и как дорого оно стоит.

Вожди ответили одобрительными возгласами.

Неожиданно возле шатра раздался какой-то шум, послышались угрожающие крики стражи, а затем все разом вдруг стихло, полог шатра приподнялся, и перед собравшимися появился высокий широкоплечий воин, явно военачальник, необычной для степняков наружности. Его круглое лицо обрамляла темно-русая, коротко подстриженная борода, длинные волосы цвета стеблей созревшей пшеницы были схвачены на затылке черной лентой, расшитой золотыми нитями, голову украшало подобие небольшой короны — золотой обруч с фигурными зубчиками, украшенный драгоценными каменьями, а на плечи был накинут длинный плащ-палудамент черного цвета с красным подбоем.

Его штаны из какой-то дивной серебристой ткани были заправлены в высокие сапоги из темно-красной кожи, а на узком боевом поясе, украшенном золотыми подвесками разных божеств, висели два длинных меча. Но больше всего удивляло защитное облачение неизвестного военачальника. Оно представляло собой нечто похожее на частую рыбацкую сеть длиной до колен, сплетенную из толстой проволоки, да так искусно, что нижняя рубаха нигде не просматривалась. Этот странный панцирь не мешал движениям, и пробить его, похоже, было очень трудно.

А еще на груди у него на прочной золотой цепи висел похожий на крупную монету золотой амулет с изображением оскаленной морды волка. Похоже, воин занимал высокое положение в своем племени.

Он слегка наклонил голову — поклонился собравшимся, поднял правую руку, сжатую в кулак, вверх, изобразив миролюбивый приветственный жест, принятый среди степных племен, и сказал густым басовитым голосом:

— Мое почтение и добрые пожелания тебе, великий царь Иданфирс, и царям скифов и иных народов!

— Кто ты?! — грозно спросил Иданфирс. — Как посмел появиться здесь без нашего соизволения?!

— Великий царь, прошу простить меня. У меня срочное, безотлагательное дело, которое касается борьбы с нашим общим врагом, царем Дарием. Я вождь племени джанийцев Жавр.

Внутри шатра словно прокатилась ледяная волна. Все напряглись, а некоторые мысленно вознесли молитвы своим богам, чтобы они защитил их от разных колдовских штучек, на которые джанийцы были мастаки. Дурные слухи о таинственном племени молва раздула до небес, и только большая всеобщая беда заставила Иданфирса принять помощь от оборотней, повелевавших волками и способных, как считали суеверные варвары, принимать облик любого животного и даже человека.

Иданфирс проглотил ком, застрявший в горле, черты его мрачного лица разгладились, и он приветливо сказал:

— Приветствуем тебя, вождь. Присоединяйся к нам. Новости потом, а пока утоли жажду.

Повелитель скифов кивнул, кто-то из присутствующих налил Жавру полный килик вина, и тот опустошил его одним духом.

— Вот за это благодарю от всей души, — сказал он, весело скалясь. — Я мчался сюда без остановок с ночи. Жажда замучила, но известие слишком важное, чтобы терять время на отдых.

— Говори, мы слушаем, — с волнением сказал Иданфирс.

Он уже сожалел, что не пригласил на совет вождя джанийцев. Конечно, племя Жавра было немногочисленным, но его лазутчики могли проникнуть в любую щель, выведать тайны любого противника. Об этом было известно всем племенам. Иданфирс знал также, что они не раз побывали в Персии и хорошо изучили, какие там порядки и как воюет армия персидского царя. А это было очень важно.

— Мои разведчики донесли, что войско Дария разделилось на два потока, — сказал Жавр. — Один — поменьше — идет, ориентируясь по берегу Понта Эвксинского, а другой углубился в степи.

Вожди возбужденно начали переговариваться.

— Персы решили завоевать колонии эллинов, — уверенно заявил Рахдай. — В той же Ольвии есть порт и причалы, куда ионийцы на своих кораблях смогут доставить продовольствие армии Дария, даже если мы сделаем так, как надумали, — сожжем степь и будем нападать на персидских фуражиров.

— Ионийцы на это неспособны, — сказал Жавр.

— Почему? — спросил Скопасис.

— Все их корабли стоят на якоре, перегородив Истр, — ответил Жавр. — Поперек кораблей были положены доски и по ним персы перешли на нашу сторону.

— Греки не допустят, чтобы персы захватили их полисы! — сказал полемарх гелонов Геродор. — Они будут сражаться!

— Ты слишком хорошего мнения об эллинах… уж извини, — насмешливо сказал царь савроматов. — Дарий не глупец, чтобы с ними задираться. Он купит их с потрохами. Эллины любят деньги.

— А ты не любишь! — огрызнулся Геродор. — Я уверен, что колонисты не позарятся на посулы персов!

— Почему ты так думаешь? — поинтересовался Таксакис.

— А потому, что тогда им здесь не жить! Персы все равно когда-нибудь уйдут, а вы и мы останемся. Где место предателей? Под землей!

— Думаю, что Геродор прав, — после некоторого раздумья сказал Иданфирс. — Колонисты, скорее всего, сядут на суда и уплывут от греха подальше. Воевать с персами им не под силу, но и признавать его своим повелителем гордые и независимые эллины не станут. Несомненно, среди них есть слабые люди, падкие на деньги. Но даже они не осмелятся пойти против всех колонистов.

Жавр одобрительно кивнул головой и сказал:

— И я так думаю. Но мы пошлем своих людей в Ольвию и другие полисы греков. Чтобы предупредить. А там пусть они сами думают, с кем им быть.

— Верное решение, — одобрил Иданфирс. — И пусть сообщат грекам от моего имени, что мы пришлем, если понадобится, свои отряды, чтобы помочь им защитить полисы.

— Но это еще не все… — Жавр теперь уже сам налил вина в килик и выпил. — Нужно организовать небольшой отряд гонцов на самых быстрых конях, которые хорошо знают все потаенные тропинки в степи и лесах. Требуется наладить связь с нашими лазутчиками в войске персов. Командовать этим отрядом будет мой человек. Он объяснит гонцам все, что они должны знать и как им действовать. Это надо сделать как можно скорей, ведь не за горами то время, когда начнутся главные события. И сведения лазутчиков могут оказаться бесценными.

— Это будет сделано в ближайшее время, — ответил Иданфирс; а затем, помедлив, спросил с интересом. — А скажи мне, Жавр, как тебя пропустила моя стража?

— А… — Жавр беспечно махнул рукой и рассмеялся. — Стоит ли об этом говорить… Если кратко, то я сумел их убедить. Но ты, великий царь, не наказывай своих воинов. Они исполняли свой долг, как подобает. Просто есть вещи, которые непосвященным удивительны и непонятны. Я всего лишь воспользовался знаниями, полученными от предков.

Вожди несколько натянуто улыбнулись и закивали головами — мол, мы поняли, это все колдовские штучки джанийцев…

В какой-то мере они были правы. В этот день стражей командовал Бастак. Он проявлял потрясающее рвение, бегая туда-сюда и покрикивая на своих подчиненных, которые не прочь были подремать на нежарком солнышке — даже стоя. А что могло случиться с военачальниками, которые находились в центре огромного лагеря, где вооруженных воинов было больше, чем рыбы в засолочном чане? Ведь кроме них существовали еще внешняя стража, охранявшая лагерь, затем передовое охранение, выдвинутое в степь, потом конные разъезды и, наконец, разведчики, которые уходили парами подальше от лагеря и, заметив что-нибудь подозрительное, мчались с докладом к своему начальнику.

Бастак сразу же заметил группу всадников, состоящую из пяти человек, которая направлялась к шатру Иданфирса. Он насторожился, а когда один из них, явно предводитель подозрительных незнакомцев, спешился и ровным шагом пошел в его сторону, ретивый Бастак схватился за меч и преградил ему путь.

— Стоять! — вскричал он. — Стой или будешь убит!

— Тихо, тихо. Я уже стою. Пойди и доложи царю Иданфирсу, что к нему прибыл вождь джанийцев Жавр с важным сообщением.

Джанийцы! Опять эти проклятые джанийцы! Слова Жавра подействовали на Бастака словно красная тряпка на быка. Он злобно оскалился и крикнул стражникам, находившимся поблизости:

— К оружию! Никто не смеет войти в шатер к царю! Даже я! Отойди назад! Иначе смерть!

— Какой ты грозный… — Жавр насмешливо ухмыльнулся; а затем вдруг стремительно приблизился к Бастаку, что тот не успел даже вытащить меч из ножен, и прикоснулся пальцами к его лбу.

Какое-то время Бастак бессмысленно хлопал веками, затем закатил глаза под лоб, и упал как подкошенный. Стражники, которым непонятны были действия начальника, мигом схватили луки и нацелились на Жавра, но он сделал замысловатое движение правой рукой, в которой что-то ярко блеснуло, на миг ослепив скифов, а затем его голос громом зазвучал в черепной коробке каждого воина:

— Всем стоять, не двигаясь! Оставайтесь в такой позе, пока я не войду в царский шатер!

Сказав так, Жавр преспокойно миновал стражников, которые напоминали статуи, и вошел в шатер Иданфирса. Его спутники, которые тоже спешились, лишь посмеивались, глядя на испуганных скифов — ведь каждый из них осознавал, что стоит, как истукан, но не может двинуть ни рукой, ни ногой.

Глава 15

Ольвия в опасности

Известие, что персы идут войной на скифов, ошеломило граждан Ольвии. Многие из них были людьми образованными, хорошо осведомленными, что творится не только в Ойкумене, но и во всем известном грекам мире, поэтому сразу поняли, что беда коснется не только степных племен, но зацепит своим черным крылом и Ольвию. Огромная империя царя Дария ненасытно поглощала народы и племена, с которыми она граничила, расползаясь во все стороны как плесень в сыром помещении. Греки-колонисты были уверены, что наступит час, когда полчища персов обрушатся и на их матерь, Элладу. Об этом толковали уже не один год на всех торжищах и агорах и даже обсуждали во время народных собраний.

Ольвию и остальные греческие полисы скифы, самая грозная сила на берегах Понта Эвксинского, старались не трогать. А иначе, откуда можно получить столь любимое и высоко ценимое всеми варварами вино эллинов, красивую посуду, драгоценные украшения, ткани, которые ремесленники племен не могли делать на своем примитивном оборудовании, наконец, превосходных заморских коней и оружие?

Тем не менее, несмотря на устрашающую силу, которая тучей надвигалась на скифскую равнину, в Ольвии начались распри. Во главу дискуссии стал главный вопрос — сражаться или сдаться на милость победителя, царя Дария?

Дело заключалось в том, что ольвийское общество было неоднородным. Спустя многие годы после основания Ольвии возникла надобность в новых колонистах из Греции — эпойках, которые должны были создать необходимый резерв для освоения обширного фонда земель. Однако новые колонисты получали участки незанятой земли меньших размеров и часто худшие по качеству. Мощная волна эпойков, — их называли «семь тысяч» — переселившихся в низовья Гипаниса и Борисфена, хотя и получила земельные участки, создав обширную ольвийскую хору, но все же была ущемлена в политических правах по сравнению с «исконной» аристократией, захватившей ключевые позиции в полисе. Дело доходило даже до вооруженных конфликтов между потомками первопоселенцев и массой добавочных колонистов.

Именно эти колонисты-эпойки и подняли бучу во время экклезии — народного собрания, когда знатные представители «первой волны» предложили не оказывать сопротивления царю Дарию и сдаться без боя.

— Царю персов не нужны наши земли и город, — убеждали они своих оппонентов. — Он воюет со скифами, а не с греками. Персидские войска пробудут здесь недолго. Зачем нам губить жизни нашей молодежи, когда можно обойтись выкупом? Ведь всем известно, что царь Дарий ограничивается наложением дани на завоеванные земли. Да, нам придется раскошелиться, но поскольку наше хозяйство останется не разрушенным, мы быстро покроем свои убытки.

— Это слова трусов и корыстолюбцев! — горячились новые колонисты. — Вы оторвались от жизненных реалий! Царь Дарий удовлетворится одной данью и отправится восвояси… Ха! Как бы не так! Вы трижды глупцы, если думаете подобным образом. У нас перед глазами свежий пример ионийцев. Они не только платят ежегодную дань, но еще и отправляют своих сынов на службу Персу. Ах, вы не хотите губить свою молодежь, вернее, часть ее… Тогда запомните: когда в Ольвию придет царь Дарий, он заставит молодых ольвиополитов служить в его армии и пошлет сражаться со скифами. Пошлет на верную смерть! Всех!

— В конце концов мы можем собрать наши пожитки и перебраться водным путем в другие колонии Эллады, — примирительно говорили третьи. — Ведь устоять против огромной армии персов мы все равно не в состоянии.

— Вы хотите превратиться в бесправных метеков[73]?! — это уже яростно кричала почти вся агора.

Грек был полноправным гражданином лишь в своем полисе. Стоило ему переехать в соседний город, и он превращался в бесправного метека. Вот почему греки дорожили именно своим полисом. Их маленький город-государство был тем миром, в котором грек в наиболее полной мере ощущал свою свободу, свое благосостояние, свою собственную личность.

Агора бурлила с раннего утра и до позднего вечера. Так было и в тот день, когда в ольвийскую бухту вошла быстроходная военная триера. На ее белом парусе был нарисован красный бык, у которого между крутых рогов ярко блестел золотой солнечный диск. Это было изображение бога финикийцев Баал-Хамона. Интересно, что корабль не вызвал повышенного интереса у ольвиополитов и обычной толпы на пристани во время швартовки триеры не наблюдалось — все свободные граждане участвовали в народном собрании. Только три грузчика из вольноотпущенников, поневоле получивших отдых от всех работ, а потому коротавших время с кувшином доброго вина, который им удалось украсть, а затем утаить от бдительного глаза портового агоранома, достаточно кратко прокомментировали появление финикийской триеры.

— Опять этот лупоглазый филин появился, — сказал один, с виду меот, черноволосый и смуглый, когда на пристань сошел купец в сопровождении богато разодетой свиты.

— Жадный, как все купцы из Ханаана, — добавил второй, явно миксэллин; как он попал в рабство и за какие заслуги получил вольную, можно было только гадать. — За лишний «дельфинчик» удавится.

— Но и мы не дураки, — молвил третий и показал в улыбке щербатый рот с желтыми кривыми зубами. — Прошлый раз нам хорошо удалось поживиться, когда пришлось разгружать его судно.

Все дружно захихикали, и на этом обсуждение личности финикийского купца прекратилось.

Это был купец из Сидона ханаанин Итобаал. Но на этот раз он прибыл в Ольвию не по коммерческим делам, а как посол самого царя царей Дария. Итобаал важно вышагивал по главной улице Ольвии, направляясь к агоре. За ним топали сопровождавшие его толмачи, шпионы в одеждах персидской знати и телохранители, которые несли штандарт посла — небольшое квадратное полотнище красного цвета, натянутое на рамку с изображением золотого царского орла и бунчуком из лошадиного хвоста, прикрепленного к навершию штандарта. Это была дань варварской традиции; так посоветовал ольвиополит Алким в прошлый приезд Итобаала; богатый землевладелец был хорошо знаком с обычаями варварских племен — мало ли с кем придется встретиться послу персов в пути.

При появлении Итобаала на агоре повсеместно воцарилась мертвая тишина. Ольвиополиты глазам своим не поверили: только что они горячо обсуждали, пришлет ли в Ольвию своих послов царь Дарий, и вот они, пожалуйста, нарисовались, — словно выскочили из самого Аида. Собравшиеся на агоре потеснились, образовав коридор, и финикиец прошел к трибуне, — небольшому помосту высотой в человеческий рост с перилами — где в это время витийствовал Алким, призывающий сограждан не поддаваться на искушение эпойков, призывающих сражаться против персов, и не губить то, что строилось годами.

Увидев возле трибуны Итобаала, бедный Алким едва язык не проглотил от дикого удивления и даже ужаса. Ему показалось, что он сходит с ума.

После того как он отправил к персам в качестве проводников Кимерия и Лида, земледелец стал, как та пуганая ворона, бояться каждого куста. Ему мнилось, что скифы уже поймали его людей, все выведали у них и скоро появятся в Ольвии, чтобы наказать Алкима за предательство. Но время шло, люди Иданфирса словно забыли дорогу в ольвийскую хору, и земледелец воспрянул духом. Мало того, он стал горячо проповедовать непротивление персам, ощущая поддержку со стороны некоторых богатых граждан.

Алкиму казалось, что Итобаала не было вовсе, что ханаанин бред его больного воображения, а то, что он ратует за мир с персами, это просто его гражданская позиция. Ведь каждый свободный гражданин имеет право высказывать свое суждение по любому поводу, пусть оно и идет вразрез с мнением большинства.

И тут появился Итобаал. Это было невозможно, невероятно! Алкима словно переклинило. Он пытался продолжить свою речь, но лишь зевал широко открытым ртом словно выброшенная на берег рыбина.

Итобаал не обратил на Алкима никакого внимания. Рядом с трибуной стояли правители Ольвии — первый архонт, полемарх с двумя стратегами, фесмофеты, главный агораном и прочие должностные лица. Финикиец с достоинством поклонился архонту и сказал:

— Царь персидский Дарий в моем лице приветствует архонта, магистрат и всех граждан славной Ольвии! И желает засвидетельствовать всем вам свое почтение!

Его зычный голос был слышен во всех уголках площади. Народ заволновался, но тихо — словно зашумел морской прибой. Посол! Самого царя Дария! Повелителя половины подлунного мира! Он не грозит Ольвии всеми карами, если она и подчинится его воле, а шлет приветствие! С почтением! Это было так удивительно и необычно, что у многих ольвиополитов почему-то мороз пошел по коже.

— Гладко стелет… — пробормотал полемарх Гелиодор.

— Да жестко спать придется, — подхватил его мысль Мегасфен.

Он, как и полемарх, принадлежал к тем, кто настаивал на сопротивлении персам.

Тем временем свита Итобаала расстелила прямо на площади коврик и начала выкладывать дары царя Дария. У всех, кому удалось рассмотреть дары, глаза полезли на лоб — за что такие милости?!

Объяснение пришло быстрее, чем ожидалось. Все-таки ханаанский купец, при всей своей пронырливости и хитрости, не владел в полной мере искусством дипломатии. На его торгашеский взгляд столь ценные подношения, которые он привез от имени персидского царя, должны были умаслить любого человека и сделать его мягким, как воск, — что хочешь, то и лепи с него. Видимо, Алким не просветил Итобаала, что золото, деньги и прочие ценности не являлись в Ольвии, как в Ханаане, мерилом добродетели и не возвышали статус богача до больших высот; при всем том, к накопительству ольвиополиты относились достаточно спокойно, а уж стяжательство и на дух не переносили. Мало того, общественное мнение в полисах осуждало граждан, занимающихся накоплением богатств или ведущих праздный образ жизни.

— Посылая дары, царь царей Дарий хочет этим сказать, что берет вас под свою опеку и защиту! — От зычного голоса Итобаала даже воздух завибрировал; ханаанин старался во всю мощь своих легких. — На вашу землю придут мир и процветание, и варварские племена будут относиться к вам с почтением и никогда не посмеют на вас напасть!

Как раз этого Итобаалу и нельзя было говорить при большом стечении народа. Возможно, архонт и магистрат в своем здании, без лишних свидетелей, отнеслись бы к требованию Дария с большим пониманием, но ханаанин обладал повышенным самомнением и, увы, чересчур хорошо поставленным голосом.

«Берет под свою опеку! Гарантирует защиту!» — Агора загудела словно потревоженная пчелиная колода. Даже тугодумы поняли, что сказал посол Дария, пусть и не напрямую: вы должны склонить головы перед персом и подчиниться его воле. На этом о гражданских свободах, которыми так гордились греки, можно будет забыть.

Шум нарастал. Вскоре начали раздаваться крики: «Долой!», «Прочь с агоры, пес!», «Убить наглеца!», «Бросить его в море на съедение рыбам!». Горящие гневом глаза, сжатые кулаки, а кое-где и замелькавшие в воздухе дубинки не предвещали послу Дария ничего хорошего. Итобаал смешался, ссутулился и бросил умоляющий взгляд на Алкима, который по-прежнему торчал на трибуне как гриб-поганка на лысом бугорке. Но земледелец лишь тупо глядел на бурлящую толпу, а в его голове билась только одна мысль: «Лишь бы никто не узнал, что я помогал персам! Лишь бы никто не узнал…»

— Тихо! — У первого архонта голос был лишь немного слабее, чем у Итобаала. — Замолчите все! Стыдитесь! Перед вами посол, особа неприкосновенная! Своей несдержанностью вы позорите Ольвию! Вы свободные граждане, а не толпа безумствующих рабов!

Поднятый вверх золотой жезл со скульптурным изображением дельфина на верхнем конце — знак власти первого архонта — и его увещевания, перемежающиеся угрозами лишения гражданства и изгнания из Ольвии тех, кто коснется посла и его свиты, возымели свое действие. Агора постепенно начала успокаиваться, но тихое, угрожающее ворчание толпы все равно не сулило Итобаалу ничего хорошего.

— Мы дадим тебе ответ, посол, но не сейчас, — сказал архонт. — А пока вас проводят в отведенное посольству здание и обеспечат всем необходимым.

Итобаал попытался сказать, что хотел бы вернуться на триеру, но архонт его даже не стал слушать, и вскоре в сопровождении двух десятков вооруженных гоплитов посольство увели с агоры словно под конвоем. Спустя какое-то время опустела и площадь — все разговоры и решения оставили до следующего раза, пока не утрясется вопрос с персидским посольством…

* * *

Тем же днем, ближе к вечеру, весь магистрат и уважаемые люди полиса собрались в пританее — общественном помещении, где обычно заседал суд и старейшины, размещался магистрат, а также получали стол люди, оказавшие важные услуги Ольвии, чтобы посовещаться в тесном кругу, как быть дальше. Конечно же мнения опять разделились: одни советовали сражаться, а другие — сесть на корабли и на время перебраться всей громадой в безопасное место, пока Дарий не уведет свое войско домой. Все были уверены, что полчища царя зимовать здесь не останутся, иначе теплолюбивым персам придет конец. Разговоры о том, что надо покориться Дарию, даже не возникали; всех сильно задел самоуверенный посол персидского царя, который решил, что ольвиополитов можно купить.

В какой-то момент в пританей вошел помощник стратега, который командовал охраной здания — на всякий случай, чтобы никто не мог подслушать, о чем идет речь на совете, в качестве стражников привлекли гоплитов — и что-то шепнул на ухо архонту. Архонт удивленно поднял брови, немного подумал, а затем кивнул в знак согласия. Когда помощник стратега вышел, архонт объявил:

— К нам прибыл полномочный посланник царя Иданфирса!

Новость была из разряда потрясающих. Все разом зашумели, загалдели, стараясь перекричать друг друга. Несмотря на то, что на Торжище собирались почти все степные племена, официальных отношений между скифами и греками-колонистами практически не существовало. Все текло как-то само собой: скифы и ольвиополиты обменивались продуктами своего труда, продавали и покупали все, что им нужно было, получая от этого немалую выгоду, старались не конфликтовать, но отношения между ними были сухими и даже несколько натянутыми. А тут — полномочный посланник!

— Чудеса, да и только, — прошептал фесмофет Мегасфен на ухо полемарху Гелиодору.

— Мы еще много увидим таких «чудес», пока Перс не уползет в свои пределы, — мрачно ответил Гелиодор. — Когда надвигается общая беда, только безумцы устраивают распри или отвергают дружескую помощь. Думаю, что Иданфирс именно для этого и направил к нам посланника — предложить Ольвии свою сильную руку.

— Скифам что — они снялись с места со своими шатрами и повозками — и были таковы, — проворчал фесмофет. — А у нас дома, склады, святилища… С собой это не заберешь.

— Не думаю, что гордый Иданфирс позволит Дарию разгуливать по скифской равнине как у себя дома. Уверен, он готовит персам достойный ответ. А если к нему присоединятся и другие племена, то Дарию несдобровать.

Мегасфен скептически фыркнул:

— У Перса хорошо обученная армия, а кто стоит за спиной Иданфирса? Варвары, которые только и умеют, что нападать толпой и при первом же достойном отпоре разбегаются кто куда.

— Один скифский стрелок стоит пяти персов, — парировал Гелиодор. — А насчет того, что разбегаются… Это всего лишь тактика, мой друг. Вспомни, как ловко заманили эти варвары персидского царя Кира в смертельную ловушку. Молчишь! Нечем крыть? То-то же…

Посланник царя Иданфирса в отличие от разодетого в пух и прах ханаанина Итобаала не впечатлял. Похоже, ему пришлось преодолеть немалый путь — его дорожная одежда была в пыли, на лбу блестели капельки пота, но держался он уверенно и по осанке все сразу определили, что перед ними бывалый воин, тем более, что посланник не имел левого уха, срезанного под корень.

— Царь Иданфирс шлет всем вам, достойные мужи Ольвии, свой привет и лучшие пожелания, — сказал посланник на добротном эллинском языке и поклонился. — Меня зовут Радагос.

Судя по всему, богатые дары не предполагались; видимо, они должны были заключаться в словах посланника. Так оно и получилось.

— Я не буду рассказывать, какая беда идет на Великую Скифию и на ваши полисы, — начал свою речь посланник. — Вы уже все знаете. Великий царь скифов собирает степные племена под свое крыло. Он будет сражаться и за свой народ, и за вас. Это решено. Перс будет повержен, хоть он и ведет за собой тьму. Царь Иданфирс наказал передать вам, что вы получите любую нужную вам помощь. А еще он просил вас не поддаваться на лживые посулы царя Дария, чтобы не омрачить наши дружественные отношения. Я все сказал. — Посланник снова поклонился.

Омрачить дружественные отношения! Это означало только одно: если колонисты пойдут под руку царя Дария, им больше не жить на берегах Понта Эвксинского. Уж чего-чего, а сил у скифов хватит, чтобы смести всех греков в море. Тем более что на забывчивость Иданфирса можно было не надеяться.

Какое-то время в пританее царила тишина. Но решение, похоже, уже вызрело в головах магистрата и старейшин, поэтому ответная речь архонта была воспринята не только спокойно, но и с подъемом:

— Мы дорожим дружбой с великим царем Иданфирсом. И мы будем сражаться с персами, защищая свою хору и полис. К сожалению, на большее у нас сил не хватит.

Собравшиеся в пританее одобрительно загудели.

— Отдохни с дороги, — тем временем продолжал архонт, обращаясь к посланнику. — Тебя и твоих людей накормят и напоят. Мы понимаем, что время дорого, но нам нужно еще немного посовещаться. А чуть позже поговорим уже более конкретно и наметим наши общие планы.

Радагос покинул пританей, а Мегасфен, склонившись к Гелиодору, тихо сказал:

— Мне кажется, я где-то уже видел этого скифа… Но где?

— Все они на одно лицо, — рассеянно заявил Гелиодор. — Возможно, на Торжище или еще где-нибудь.

Мегасфен мучительно наморщил лоб, но мысли в голове перекатывались, как галька на морском берегу во время шторма, и создавали только шум; а потом ему уже было не до воспоминаний — начали обсуждать план действий.

— Не думаю, что Дарий ударит по нам с суши, — рассудительно сказал полемарх. — Пройти через Гилею с большим войском не так просто. Там дремучие леса, болота, реки, многочисленные ручьи… нет, это вряд ли. Разве что пошлет небольшой отряд — в основном для острастки, нежели для боевых действий. Его главная задача — разбить войско скифов. Только в этом случае он сможет захватить и побережье.

— И я так считаю, — поддержал его Мегасфен. — Нам нужно опасаться нападения с моря. Для этого у Перса есть каппадокийский сатрап Ариарамн со своим флотом. Его пираты уже пробовали тревожить наши берега, но действовали они малыми силами и их всегда били. Однако это не значит, что они не придут в Ольвию снова, уже под знаменем царя Дария. Тем более что дорогу сюда пираты уже разведали.

— Если к нашим берегам подойдут все пентеконтеры Ариарамна, нашим суденышкам с ним не справиться, — заявил наварх, командующий весьма скромным военным флотом Ольвии.

— Я говорил, что нужно строить новые боевые корабли! — взвился агораном, который заведовал портовым хозяйством. — Мы почти не прикрыты со стороны моря!

— Денег едва хватает на другие городские нужды, — сурово ответил ему архонт. — У нас вполне достаточно торговых судов, а что касается военных, то они требуют очень больших затрат, которые оправданы только в случае войны. Да-да, война приближается к Ольвии! Но в большей мере с суши. Каппадокийцы вряд ли смогут захватить наши укрепления со стороны моря — у них просто не хватит сил.

— Кстати, насчет укреплений, — снова встрял в разговор Мегасфен. — Нужно нарастить защитные валы до нужной высоты и строить новые. Думаю, купечество и землевладельцы не пожалеют денег на это благое дело.

— Так и постановим, — ответил ему архонт. — Валы — главная наша забота. Не считая, естественно, ополчения, которое нужно вооружить, как следует, и подучить приемам обращения с оружием.

— Я хочу вернуться к угрозе с моря, — решительно заявил полемарх. — Ариарамн хитрый пес, он может ударить где угодно. Для того чтобы это не произошло, предлагаю привлечь для защиты наших берегов каллипидов. Они наши соседи с запада, и им грозит та же участь, что и нам. Уверен, что каллипиды согласятся поучаствовать в отражении нападения с моря.

В пританее все резко замолчали и озадаченно нахмурились. И было отчего. Племя каллипидов, или эллино-скифов, являлось наиболее близким ольвиополитам по духу и по крови. Его костяк составляли эллины-изгнанники, которые взяли себе в жены скифянок. Они появились на берегах Понта Эвксинского не раньше ольвиополитов.

Но главным было другое — ольвиополиты не знали, к кому посылать гонцов. Дело в том, что власти, как таковой, у их соседей не было. Конечно, каллипиды выбирали какого-нибудь соплеменника на роль временного вождя, но малейший промах в делах тут же оборачивался для народного избранника большими неприятностями, и он оказывался там, откуда его призвали на должность правителя — в море на своей утлой лодчонке, в огороде с мотыгой или на пастбище с длинным бичом пастуха общественного стада в руках.

Основная власть была сосредоточена в руках патриархов — старейшин семейств. Чем многочисленней была семья, тем большим авторитетом она пользовалась. А значит, и силой. Тем не менее общество каллипидов было так устроено, что ни одному из семейств не удавалось превратиться в тиранов. В случае малейшего поползновения на абсолютную верховную власть, против такого семейства поднимались все, и горе было тем глупцам, которые отваживались взяться за оружие.

Главным источником доходов каллипидов, как это ни странно для земледельцев, было пиратство. Вот в этом вопросе все было устроено и упорядочено очень жестко. Каллипиды свои суда — легкие и быстроходные миопароны, обладающие малой осадкой и потрясающей проходимостью на мелководье — строили очень быстро. Нападали миопароны каллипидов не поодиночке, а стаей, и капитаны суден слушались своего предводителя беспрекословно.

Каллипиды старались не трогать суда купцов-ольвиополитов, но остальным хорошо доставалось. Правда, с командой они поступали гуманно, не так, как многие пираты, которые не оставляли матросов в живых или брали их в плен и продавали в рабство. Обобрав судно до нитки, каллипиды исчезали в многочисленных бухточках, которыми изобиловало морское побережье, а лишенный своих товаров купец и команда судна, проклиная тот несчастливый день, когда они отправились в плавание, продолжали свой путь, — чаще всего в направлении родного дома.

Вот с таким странным, если не сказать больше, племенем и намеревался иметь дело полемарх. Присутствующие в пританее не стали его осуждать — утопающий хватается за соломинку. Но кто к ним поедет в качестве посланника и как каллипидов уговорить принять участие в защите Ольвии? Конечно, и каллипиды могут попасть под общую раздачу от персов, но у них не было городов, только поселения, и убытки от разрушений будут минимальными. Захотят ли они рисковать своими жизнями ради тех, кто когда-то отказал им в греческом гражданстве?

— Захотят, — уверенно ответил Радагос, которого вернули в пританей как раз во время дискуссии по поводу каллипидов. — У каллипидов и скифов дружеские отношения. — Он продолжал выступать как скиф, хотя на самом деле был джанийцем со скифскими корнями, что в племени Жавра случалось не часто, — жен из других племен брали в основном «скитальцы»; по понятной причине на это смотрели сквозь пальцы, но детей от таких браков воспитывали в поселении. — Если собрание позволит, то этим посланником буду я. Но мне нужно судно, потому что к каллипидам добираться берегом долго и к тому же можно нарваться на разбойников.

Ольвиополиты облегченно вздохнули. Это был лучший выход из создавшегося положения.

— Судно будет, — заверил архонт. — Самое быстроходное.

— Завтра, — сказал Радагос.

— Именно так, — подтвердил архонт. — Промедление в нашей ситуации смерти подобно.

— Я оставлю в Ольвии несколько человек, которые прибыли со мной, для связи с войском царя Иданфирса, — сказал Радагос. — Они опытные воины и помогут вам организовать оборону. Но главное — нужно постараться, чтобы к вам не проник ни один вражеский лазутчик. А еще важнее, чтобы из Ольвии к персам не вышло ни одно донесение, иначе все ваши приготовления к отражению нашествия могут пойти насмарку.

Присутствующие в пританее помрачнели; они поняли недосказанное. И архонт, и старейшины, и полемарх понимали, что среди ольвиополитов может быть паршивая овца, предатель. И были благодарны Радагосу, что он не сказал это прямо, пощадил их патриотизм.

Что касается самого посланника — это был напарник Ивора, — то он не стал оглашать имя хорошо известного ему предателя. По очень простой причине: в то, что всеми уважаемый и богатый землевладелец Алким предатель, шпион царя Дария, не поверил бы никто. Но своим людям Радагос приказал следить за ним неусыпно.

Радагос удалился, а в пританее продолжили обсуждать меры пор защите города от вражеского нашествия.

— Валы — это хорошо, — озабоченно сказал полемарх. — Но у нас при осаде будут проблемы с питьевой водой.

— Надо сооружать водосборники! — предложил член магистрата, который заведовал общественным строительством. — Много водосборников!

Это было недавнее изобретение одного из недавно прибывших эпойков. Для преодоления дефицита воды в засушливое время года он предложил строить пустотелые пирамиды вершиной вниз. Над пирамидой строили колодец высотой около двадцати локтей. Влага накапливалась на каменных стенах колодца из-за разности температур внутри и снаружи и стекала в подземную лунку. На удивление, такие водоемы наполнялись достаточно быстро, и колонисты получали отличную пресную воду.

Тем временем Радагос, покинувший помещение пританея уже в темноте, вздохнул полной грудью и, ощутив на лице дуновение свежего вечернего ветерка, распахнул на груди рубаху и с удовлетворением улыбнулся. Ему все-таки удалось переключить внимание фесмофета Мегасфена на другой объект. А ведь судья знал его, хорошо знал. В свое время Радагоса привлекали к суду за неподобающее поведение.

Так уж вышло, что в харчевне Фесариона он однажды немного перебрал и сцепился с гоплитом. Слово за слово, потом гоплит решил показать свою молодецкую удаль, и завязалась потасовка. Он выбросил гоплита на улицу, как щенка; досталось и его товарищам. И быть бы Радагосу, который считался гостем Ольвии, изгнанным из города, но судья Мегасфен проявил к нему неожиданное снисхождение. Мало того, он пристыдил гоплитов, которые втроем не смогли справиться с невзрачным на вид скифом-полукровкой. Конечно, штраф за нарушение общественного порядка ему пришлось уплатить, однако на этом все и закончилось.

Ольвия засыпала. Но сон ее был тревожным…

Глава 16

Побратимы

Ивор уже давно привык к своей роли лазутчика. И все же одно дело быть им среди, в общем-то, благодушных и мирных ольвиополитов, а другое — в лагере жестокого, коварного и хитрого врага. Нужно был следить за каждым своим шагом, каждым жестом. Но ведь и обязанности главного проводника с него никто не снимал — он так назвался, чтобы как можно больше ограничить контакты Кимерия и Лида с начальником тайной войсковой стражи Артасиром.

Поначалу Ивор не имел понятия, кто этот человек с лицом и повадками хорька, но когда узнал, стал вдвое осторожней. Если остальным в разноязыком и разноплеменном воинстве царя Дария не было до него никакого дела и никто не задавался вопросом: «А кто этот странный человек, не похожий на воина ни одного из подразделений? И почему он шатается по лагерю без дела?», то Артасир и его люди могли заметить подозрительный интерес Ивора к порядкам в войске, вооружению, количеству воинов (все-таки их можно было сосчитать — по темникам, военачальникам высшего ранга, которые время от времени собирались на совет к Дарию) и прочим вещам, на которые обычный человек даже не обратит особого внимания.

По большому счету Ивор был «скитальцем» первой — нижней — ступени, если можно было так их классифицировать. Тот же Радагос стоял выше его в иерархии лазутчиков; он был «созидателем». Ивор же считался простым «собирателем». Он по крупицам собирал информацию в указанной для его деятельности местности и передавал ее через гонцов в племя. А там уже решали, что делать со сведениями, полученными от Ивора.

Но были «скитальцы» и маститые, гораздо опытней и старше юноши. Самая высшая — четвертая — ступень предполагала вхождение в элиту какого-нибудь государства. С племенами такие номера не получались, там все знали друг друга с младых ногтей. Таких «скитальцев» за всю историю существования племени джанийцев можно было сосчитать по пальцам. У них тоже имелось название, правда, греческое — «демиурги», мастера. Но гораздо больше насчитывалось представителей второй и третьей ступени — «созидателей» и «хранителей». Это были в основном переводчики, которые знали много языков, купцы, менялы, хозяева харчевен и содержатели караван-сараев — постоялых дворов. Где много людей — там много новостей и тайн.

«Созидатели» имели право на свой страх и риск затевать различные интриги, но с обязательным условием: чтобы они были выгодны племени джанийцев. Выгоду обычно мерили в деньгах, золоте и драгоценностях, которые «скитальцы» получали за необходимые сведения и иные услуги от тех, кому все это было нужно. «Скитальцам» редко кто отказывался заплатить; «заказчики» точно знали, что с ними будет в таком случае — «созидатели» умели достаточно убедительно объяснить, что долг платежом красен.

Торговля информацией и время от времени заговоры, которые устраивали с помощью «скитальцев» властолюбивые претенденты на престол, конечно, приносили племени джанийцев определенный доход. Но главным источником поступления денежных средств были разработки латыря — удивительно красивого, прозрачного камня темно-красного и воскового цвета, похожего на окаменевшую смолу неизвестного дерева; в некоторых кусках латыря попадались даже различные букашки. Персы называли этот камень «каруба» — «золотой хищник», а греки — «электроном» и платили за него большие деньги.

Латырь добывали рабы, пленники джанийцев. Это была нелегкая работа. На берегу Данаприса копали глубокие ямы — взрыхляли слой за слоем и заливали воду. Затем взрыхленный слой взбалтывался с помощью длинных палок, спустя какое-то время вода уходила в землю, а на дне ямы оставался латырь, всплывший на поверхность жидкой смеси. После латырь вылавливали сачком, слой грязи вычерпывали до твердого грунта, и все начиналось сначала. Камни были разного размера; попадались и очень большие, весом до семи мин[74].

Обычно после нескольких лет работы по добыче латыря рабов отпускали на свободу и даже давали им денег, чтобы они первое время могли жить вполне сносно. Поскольку все они были из дальних земель, джанийцы не боялись, что кто-нибудь из них откроет тайну расположения месторождения. Рабов доставляли на место добычи латыря с завязанными глазами и увозили точно так же.

Но самой главной тайной джанийцев была их способность приручать волков. Притом не абы каких, а лесных, ведь они в стае страшнее любого зверя. Это у племени велось издревле. Даже в сказаниях ничего не говорилось о первом джанийце, которому взбрела в голову мысль приручить волка. Казалось, что они родились побратимами волков, настолько хорошо понимали друг друга. Семь веков назад отряды племени джанийя, как его именовали народы Востока, ходили на помощь троянцам, когда ахейцы осаждали Трою. И джанийцев уже тогда называли «повелителями волков»…

— Эй ты, иди за мной! — раздался грубый голос датапатиша, который был приставлен Артасиром приглядывать за проводниками.

Этот десятник немного понимал язык эллинов, но не до такой степени, чтобы с ним можно было поговорить. Ивору дали переводчика, грека-ионийца по имени Евдем. С виду простоватый, этот грек на самом деле принадлежал, как догадался спустя некоторое время Ивор, к тайной страже царя персов, при этом имея серьезный чин; с ним даже Артасир говорил вежливо и предупредительно, притом в присутствии проводников, и это не нравилось Евдему.

Грек все время подвигал Ивора на доверительный разговор, но тот больше слушал, чем говорил. С Кимерием и Лидом дружеские беседы у Евдема не очень получались; оба негодяя уже втянулись в роль недоумков и старались ей соответствовать. И тот, и другой считали, что лучше быть дураком, чем покойником. А смерть им грозила в любом случае, в этом они не сомневались. Если царь Дарий догадается, что они ведут персидское войско не туда, куда нужно, то он немедленно распнет их на первом попавшемся дереве; а если они надумают предать Ивора, то их рано или поздно разорвут волки джанийцев. Одно лишь воспоминание об этих страшных вездесущих зверюгах заставляло трепетать их сердца.

Ивор послушно вскочил и торопливо пошел вслед за десятником. Уже вечерело, и в лагере начали зажигать костры — персы готовили скудный ужин. Вскоре Ивор и датапатиш оказались у шатра Мегабаза, который был назначен спасаларом — главным военачальником всего войска. Он разрабатывал планы (и носил их на утверждение царю), рассылал гонцов с поручением военачальникам левого и правого крыла (центром командовал он сам), распекал хазарапатиша — начальника отряда фуражиров, который никак не мог обеспечить войско нужным количеством провианта… И занимался проводниками, потому что от них во многом зависела скорость продвижения персидского войска.

В конечном итоге проводники не очень были и нужны, в этом Мегабаз был убежден, — поток вешних вод, которым ему представлялась армия, всегда найдет себе наиболее удобное русло — но Дарий думал иначе. И проводники по-прежнему указывали, какое направление самое удобное для пеших воинов, какое — для конных, а где лучше проехать обозу на своих четырехколесных повозках, запряженных мулами и ослами. Правда, Мегабаз редко прислушивался к их советам, но приказ есть приказ, и он делал вид, что без проводников армия обойтись не может.

Однако события последней недели оказались настолько серьезными, что Мегабаз решил посоветоваться с Ивором. Он, как и Артасир, уже отметил, что у этого парня голова работает гораздо лучше, чем у двух других проводников, которые казались ему идиотами. Если до этого у армии не было особых проблем с продовольствием, не считая некоторых задержек, то теперь воины (и в особенности животные), начали просто голодать. Раньше скифы лишь оставляли поселения пустыми и уходили со своим скарбом в леса, а теперь на пути армии вставала черная пустыня — выжженная дотла степь, в которой не только нельзя было найти ничего живого, но даже клочка зеленой травы.

Начались проблемы и у фуражиров, которые подвозили провиант с тыла. Они старались изо всех сил, но войско шло быстро, поэтому снабжение было неважным — фуражиры просто не успевали доставлять все вовремя. Вскоре добавилась и еще одна беда: летучие отряды скифов грабили воинские обозы, а что не могли увезти с собой, сжигали или топили в реках и водоемах. Понятно, что после этого фуражиров и повозок становилось все меньше и меньше, и приходилось на охрану обозов отправлять дополнительные отряды конницы, которая нужна была на переднем крае, где вовсю резвились скифские гиппотоксоты.

— Негодный пес! — обрушился на Ивора прямо с порога Мегабаз. — Это твой самый легкий путь?! — Он ткнул пальцем в примитивную карту скифской равнины, нарисованную на пергаменте не очень умелым логографом — явно со слов персидских лазутчиков и купцов-шпионов; на ней тонким угольком был прочерчен маршрут персидского войска.

Ивор умел читать географические карты; конечно же Мегабазу об этом он не спешил докладывать. У вождя Жавра были достаточно подробные карты побережья Понта Эвксинского и вообще всех мест, куда доставали «скитальцы», и даже периэгеза[75] самого Гекатея, талантливого логографа из Милета. В ней довольно подробно рассказывалось о разных странах, и указывались удобные дороги и расположение постоялых дворов, что особенно важно для путешественников и купцов. Она была очень ценной, тем не менее Жавр отдал ее в школу, где пергаментный свиток затерли до дыр — периэгезу в обязательном порядке изучали все будущие лазутчики джанийцев. Конечно, потом оказывалось, что логографы немного грешили против истины, тем не менее изучение периэгезы было очень полезным занятием, развивающим кругозор.

Евдем перевел слова Мегабаза и с интересом воззрился на Ивора: что же он ответит, как будет оправдываться? Иониец не верил проводникам и в особенности Ивору. Если персы смотрели на варваров (а проводники в их понимании были самые настоящие тупоголовые варвары) с высоты своего положения, нимало не интересуясь, чем они живут и дышат, то Евдем, сам будучи в подчиненном положении полураба, полусвободного человека, был к низам гораздо ближе. Он сразу понял, что Ивор умнее, чем представляется. Проводник явно скрывал свои умственные способности. Зачем? Это был отнюдь не праздный вопрос.

Что касается двух других проводников, то Евдем после двух-трех посиделок с ними убедился, что легче вести беседу с бараном, чем с этими варварами. Они глядели на него с таким тупым выражением, к которому почему-то примешивался и страх, что Евдем плюнул попытку войти с ними в контакт и переключился на Ивора.

— Господин, я не понимаю, о чем идет речь, — спокойно ответил Ивор. — По-моему, особых препятствий для армии нет. Даже фуражиры на своих повозках не испытывают никаких затруднений. Степь ровная, как стол.

Снова наступил черед Евдема. Он переводил старательно, слово в слово.

— Ровная, говоришь? — Голос Мегабаза неприятно заскрежетал. — А разве ты не видишь, что вся трава сожжена? Разве ты не заметил, что армия пятый день не ест мяса, потому что нам не удалось захватить стада скифов? Ты говорил, что они неисчислимы! Но где они, я спрашиваю?!

Выждав, пока Евдем справится с переводом, Ивор ответил:

— Стада там, куда я указывал путь! Нужно было взять северней. Но ты решил пойти прямо. А я предупреждал, что скифы найдут, как насолить вашему воинству. Вот они и нашли способ.

Евдем перевел.

— Но что же делать, дэв тебя возьми?! — взревел Мегабаз и долго извергал проклятия, уж непонятно, на чью голову. — Еще два-три дня такого пути, и наши воины умрут от голода и жажды! Проклятые варвары не только угоняют скот, сжигают траву, но еще и бросают яд в колодцы и ручьи! Вода везде отравлена! Только за вчерашний день умерли в страшных муках около тысячи человек!

«А скоро они вообще будут дохнуть, как мухи», — злорадно подумал Ивор, но на его лице не дрогнул ни единый мускул, и он по-прежнему смотрел прямо в глаза Мегабаза с выражением почтения и повышенного внимания к его словам.

Евдем конечно же перевел не все; ругань он опустил.

— Свернуть на север, — ответил Ивор. — Я уверяю, что спустя сутки ваши кони будут пастись на зеленой траве, что вам удастся захватить стада скифов, и вопрос с едой будет в какой-то мере решен.

— Ты в этом уверен?

— Готов положить голову под топор палача, если это не так!

— Откуда у тебя эта уверенность?

— В той стороне, — сказал Ивор, — начинаются леса. Они не густые, поэтому травы там много. В тех местах великолепные пастбища. И пасутся там стада не только скифов, но и лесного народа. Поэтому Иданфирс никогда не отдаст приказа сжечь степь вместе с лесами. Иначе он наживет себе много врагов (ведь сгорят и лесные поселения), а в данный момент лишние враги ему как-то ни к чему.

— Что ж, ловлю тебя на слове! — жестко отчеканил Мегабаз. — Если что-то пойдет не так, как ты обещал, молись своим богам. Все, иди прочь.

— Это еще не все, господин…

— Ну! — Мегабаз нетерпеливо постукивал костяшками пальцев по раскладному походному столику, на котором лежала карта похода.

— Позволь дать совет.

— Да ты, оказывается, наглец… — Мегабаз хищно ухмыльнулся. — Надо же, варвар в советчиках у спасалара… Что ж, коли начал, говори.

— Доложи царю Дарию, господин, что нужно разделить войско на два отряда. Первый, наиболее многочисленный, будет идти по прежнему маршруту. Второй — небольшой — пойдет вдоль берега моря.

— Это почему?

— Иначе войску и впрямь не хватит провианта. Степь, даже такая просторная, как эта, не сможет накормить тьму.

— Что такое тьма?

— Так мы называем нечто, не поддающееся исчислению. В данном случае войско царя царей, великого Дария.

— Понятно. Значит, ты считаешь, что таким образом можно решить проблему фуража для нашей конницы и вообще снять все вопросы с провиантом?

— Нет, не все. С едой у вас и дальше будет туговато. Нужно послать вперед отряды конницы, чтобы они заставали скифов врасплох, и тогда появится шанс забрать у них несколько стад. Но и этого будет недостаточно. Я надеюсь, что армии с провиантом помогут прибрежные племена. Они точно не откажутся.

Мегабаз криво ухмыльнулся и ответил:

— Тут ты прав. Отказов мы не потерпим. Что ж, совет твой и впрямь мудр… на удивление. Если все получится, как ты сказал, тебя ждет большая награда и милости нашего пресветлого царя.

Все это время Евдем переводил их диалог, а сам диву давался — варвар говорил с Мегабазом словно с ровней! Мало того, его совет разделить армию на два потока и впрямь был неплох. Как и все остальные воины огромной персидской армии, Евдем терпел нужду и голод. Поэтому воспоминания о добром куске мяса, запеченном на вертеле за несколько дней перед походом, преследовали его и днем и ночью, мешая сосредоточиться.

Они вышли из шатра Мегабаза, и Евдем вдруг задумчиво сказал:

— Ивор… У тебя странное имя.

— Какое дали родители, такое и ношу, — неприязненно ответил юноша.

— Да, но среди варваров я что-то не припоминаю ни одного человека с таким именем.

— Ты так хорошо знаешь скифскую равнину? — насмешливо спросил Ивор. — Может, тебе стоит предложить повелителю персов свои услуги в качестве проводника, а заодно и переводчика? Будешь получать денег вдвое больше.

— Не обижайся, — Евдем приязненно улыбнулся. — Просто мне интересно все, что касается заморских саев.

— Тебе скоро представится возможность пообщаться с ними поближе и узнать у них все, что захочешь, — отрезал Ивор. — Извини, но я хочу отдохнуть. Завтра опять предстоит длинный путь.

С этими словами он круто развернулся и пошел в ту сторону, где находилась его постель — пучок соломы. На шатер или палатку проводникам рассчитывать не приходилось. Обычно Ивор старался устроиться поближе к оконечности лагеря, неподалеку от сторожевых постов. Что касается Кимерия и Лида, то те норовили оказаться поближе к биваку «бессмертных», что не всегда удавалось — их обычно прогоняли, чаще всего пинками.

И тот и другой прекрасно знали о меткости скифских стрелков и очень боялись ночного нападения. Боялись и недоумевали: почему Иданфирс до сих пор не использовал хорошо известный скифам прием ведения боевых действий? Уж бывшим разбойникам хорошо было известно, как действует на нервы ночные налеты и настолько они эффективны. Несколько таких нападений, лучше сразу после полуночи, и воинам про сон можно будет забыть. И какой потом днем будет из них толк?

А Ивор шел и в наступивших сумерках торжествующе улыбался. Мегабаз исполнит все, что он предложил! Ивор в этом был уверен. Свою идею он подал персам в самый подходящий момент, когда им деваться было некуда. Так наставлял его Радагос. Это все он придумал. Ивор даже не был уверен, что Радагос согласовал этот план с Иданфирсом. Впрочем, на то он и «созидатель», чтобы придумывать разные коварные штуки.

Хитроумный Радагос сказал так: «Эллины уже многие годы живут рядом со скифами. Они получили все, что нужно: хорошие земли, богатые рыбные места и охотничьи угодья. И за все это не заплатили хозяевам этих мест даже горсти “дельфинчиков”. Так не пора ли колонистам хоть как-то поучаствовать в справедливой войне против захватчиков? Конечно, сил у них немного, но выучка у гоплитов неплохая, ты сам видел, а там еще ополчение, да скифские стражники-гиппотоксоты… Все персы на них не пойдут, а с небольшим отрядом греки, надеюсь, справятся. Все легче будет Иданфирсу…»

Ивор лег и уставился в звездное небо. Пока все идет как нужно… Даже игра Кимерия и Лида, которые решили представиться совершеннейшими идиотами. Но надо бы их немного одернуть, не без тревоги подумал Ивор; он-то знал, что и один и другой совсем не глупы. Просто они действуют по ситуации. Надо их предупредить, чтобы не заигрались. А то, неровен час, решат персы, что тащить с собой ненужный балласт в виде двух варваров чересчур накладно, и отделят их головы от туловищ. Хорошо бы этот процесс произошел быстро, негодяев не жалко, но что если Кимерий и Лид перед смертью развяжут языки?

Лагерь постепенно засыпал. Конечно, сон и голодный желудок не очень сочетались, но персы так за день уставали от бесконечной ходьбы по совершенно безжизненной, сгоревшей дотла местности, что некоторые хотели не просто уснуть, а вообще умереть, поэтому персидское воинство забылось тяжелым сном, в котором не присутствовали даже сновидения — только мрак, пропахший гарью.

Лишь животные беспокойно топтались у коновязей, время от времени раздраженно пофыркивая и даже издавая рев. Лошади тоже недоедали, но их хозяева отдавали им последнюю лепешку, потому что от животных зависела их жизнь. Кроме того, по многочисленным лощинам и яркам все-таки оставалось немного травы и кустарников, и конники на ходу делали заготовки — срезали ветки с остатками листвы и торопливо набивали мешки травой, которая у животных начала считаться лакомством. Начальство на такое нарушение походной дисциплины смотрело сквозь пальцы; у них была точно такая же проблема.

Ивор дожидался полуночи. Где-то неподалеку бродил Гаар со своей стаей, и время от времени подавал знак, что готов прийти на первый зов своего хозяина — его низкий, чуть хрипловатый вой Ивор различил бы среди тысячи других. Он длился недолго, но после этого животные в лагере долго не находили себе места. Они даже на львиный рык не так бурно реагировали. Если персам волчий вой казался обыденностью, — мало ли серых разбойников шаталось в окрестностях лагеря — то лошади и мулы, а в особенности ослы, точно знали, что это не просто волк, а зверь, страшнее льва.

Уж кто-кто, а Гаар явно не голодал. А с ним и его стая. Волки так тихо и незаметно проникали в лагерь, что самые зоркие стражи не могли их заметить. К лету лесные волки сбросили свой светлый зимний окрас и стали темно-серыми, поэтому ночью они сливались с местностью. Обычно Гаар выбирал животное поменьше — чтобы оно долго не брыкалось и чтобы мяса как раз хватило всей стае. Конечно же такой жертвой мог быть только осел, в крайнем случае — мул. Гаар одним мощным прыжком сбивал несчастное животное с ног, а следующим движением перегрызал горло.

Волки съедали свою добычу прямо в лагере, практически на виду у дозорных, но ни один из них не поднял тревогу. А затем стая растворялась в степи, легко и незаметно минуя сторожевые посты персов. Гаар всегда мог найти безопасное убежище для отдыха и обычно устраивался в каком-нибудь овражке вблизи того места, где находился Ивор — волк чуял его на большом расстоянии; ему даже сильный запах гари не был помехой.

Поворот армии Дария на север не был придуман Ивором. Так задумал Иданфирс. Юноша был уверен, что персидское войско в той стороне ждет и зеленая травка для животных, и стада для прокорма войска… Ему не объяснили, зачем такие милости врагу, но когда Ивор все хорошо обдумал, на его лице появилась хищная улыбка — он понял замысел царя скифов. Заманить Тьму в бесплодные пустыни! Ведь сжечь все степи и леса невозможно, все равно хоть что-то останется, да и трава зеленая не очень-то поддается пожарам; вот осенью, когда появляется много сухостоя, — другое дело. Но пока только начало лета.

А вот в пустыне, которая начинается за Танаисом, персидскому воинству придется совсем худо. «Придется им вместо тучных быков ловить ящериц», — улыбаясь, думал Ивор. А воду возить в бурдюках за сотни парасангов. Во время летней жары таким образом много не навозишь.

Неожиданно волчий вой раздался совсем близко. Но он был совсем не похож на клич Гаара. Ивор встрепенулся и вскочил на ноги. Это был кто-то из джанийцев-связных. Он ждал, когда Ивор выйдет за пределы лагеря. Такие «прогулки» не поощрялись, но и не возбранялись. Каждый должен сам заботиться о своей безопасности. Но персов за пределы охранения нельзя было выманить и сладкой коврижкой; безлюдная, сожженная степь пугала их. Они даже отхожие места делали внутри лагеря, а не как обычно — подальше от него, поэтому дух над сонным войском Дария витал еще тот.

Ивор накинул на плечи темный плащ, который сразу сделал его фигуру бесформенной, и совершенно бесшумной походкой двинулся в черную степь. Тонкий лунный серп еле-еле пробивался сквозь тучи, поэтому Ивор особо не таился. Ведь, чтобы поставить надежное охранение, для огромного лагеря персов нужны были десятки тысяч воинов, которые и так намаялись за день. Поэтому смены постов были частыми, и каждый страж больше думал не о своих непосредственных обязанностях, а с нетерпением ждал, как скоро датапатиш приведет сменщика.

Ивор легко миновал очередного стража — перса стрелка — и вышел в степь. Впереди снова раздался негромкий вой, закончившийся хриплым волчьим рыком, в котором звучали довольно миролюбивые, почти человеческие нотки. Ивор улыбнулся — похоже, сегодня на связи с ним какой-то шутник.

Он шел и не видел, как вслед за ним крадется тень. Это был один из лучших следопытов тайной стражи. После беседы Ивора с Мегабазом, переводчик-иониец крепко задумался. Подозрения, которые и раньше бродили в его голове по поводу странных проводников в особенности Ивора, окрепли и начали приобретать зримые очертания.

Иногда ему казалось, что проводник владеет персидской речью, хотя и скрывает это. Обычно его лицо всегда оставалось бесстрастным, но глаза, которые жили своей жизнью, меняли выражение в зависимости от того, что говорил тот же Мегабаз. В особенности это было заметно, когда спасалар начал обзывать Ивора разными нехорошими словами на персидском языке. Глаза юноши вспыхнули так ярко, что Евдем даже забеспокоился: уж не кинется ли юноша на Мегабаза, чтобы придушить его голыми руками?

Правда, потом, по здравому размышлению, Евдем решил, что Ивор и впрямь мог знать несколько персидских ругательств. Персидские воины в походе не особо выбирали выражения, и проводники конечно же слышали крепкие словечки не раз. Тем не менее проницательный переводчик, который не зря много лет состоял в рядах тайной стражи царя Дария, притом не на последних ролях, все-таки решил подстраховаться и проверить свои подозрения. Он вызвал к себе одного из соглядатаев, который хорошо знал несколько варварских языков, в том числе скифский, и приказал ему следить за Ивором, особенно в ночное время.

Этого человека звали Сик, он был ликийцем. По крайней мере так было записано в архивах тайной службы персидского государства. Сик с таким же успехом мог быть карийцем, писидийцем, памфилийцем… — короче говоря, человеком, принадлежащим к любому племени или народу Малой Азии. У него не было ни национальности, ни возраста, ни семьи, ни каких-либо иных привязанностей. Он поклонялся лишь одному богу, вернее, идолу — Золотому Тельцу. Но Сика интересовал не сам бык как фигура для поклонения, а материал, из которого он сделан.

Вот и сейчас он крался за Ивором и хищно скалился: похоже, удача сама шла к нему в руки. Что забыл проводник-варвар за пределами лагеря? Ответ мог быть только один: этот проводник — шпион царя Иданфирса. Это было заметно хотя бы по тому, как он шел — словно дикая кошка, даже шороха не было слышно. Так простые воины не ходят, уж это Сик знал точно, сам учился такой походке долгие годы.

«Может, убить его сразу и дело с концом?» — думал Сик, сжимая в руках небольшой по размерам, но мощный скифский лук. Он стрелял отменно — на малейший звук, на огонь, ночью и днем. Его стрелы всегда попадали в цель. А фигура Ивора, хоть временами и растворялась в темноте, но все равно с такого небольшого расстояния по ней не смог бы промахнуться даже самый плохой стрелок персидской армии, не говоря уже про Сика.

Нет, это было бы непрофессионально… Сик поморщился, представив, что скажет ему даже не Евдем — этот иониец никто, мелкая сошка, хотя и корчит из себя большого начальника, — а сам Артасир, с которым Сик съел не один пуд соли. Они были почти друзьями, если можно представить дружбу между азатом — знатным воином и баидака — крепостным крестьянином, или свободным человеком и мириком — рабом.

Сик продолжал следовать за Ивором. В какой-то момент проводник вдруг исчез, словно провалился сквозь землю, и по спине тайного стража побежали струйки холодного пота. Неужели упустил?! Ему захотелось немедленно броситься вперед, дабы разобраться, в чем там дело, но большой опыт и присущая ему осторожность заставили его умерить пыл, и он по-прежнему осторожно, низко пригнувшись к земле, продолжал идти в том направлении, куда держал путь Ивор.

А тот тем временем нырнул в неглубокий ярок, но не успел пройти и двадцати шагов, как на пути стремительно выросла темная фигура. Рука джанийца рванулась к поясу, где висел нож, и лежать бы неизвестному полуночнику на земле с клинком в груди, потому что Ивор бросал ножи мастерски, как неожиданно раздался звук, похожий на рычания зверя, и юноша расслабился. Это был свой.

— Это кто такой шутник? — сурово спросил Ивор. — Еще миг — и ты оказался бы у престола Адити.

— Нехорошо ты встречаешь своего побратима, Ивор, нехорошо. Не ожидал…

— Озар?!

— А то кто же.

— Ты не можешь без своих дурацких шуточек! — сердито сказал Ивор, но тут же радостно улыбнулся и они сердечно обнялись.

— Давно мы не виделись, Ивор, ох, давно, — сказал Озар, усевшись на лысую кочку; от травы на ней осталась только невысокая щетина — коноводы срезали траву под самый корень.

Ивор уселся напротив и ответил:

— Ты сам виноват. Мотаешься по чужим краям. Куда на этот раз тебя занесло?

— Ездил в Гелон, поднимать тамошний народ.

— Удачно?

— А то… У меня еще не было осечек, — хвастливо ответил Озар.

— Ой, смотри! Хвалилась ворона, что высоко летает, камнем в нее не попадешь, да забыла, что есть праща.

— Ну что же, нам не привыкать к осечкам. Иногда бывает. Главное, вовремя спрыгнуть с бешеной кобылицы. Это я о тебе говорю. За тобой надзор еще не установили?

— Есть у меня одна головная боль — переводчик Евдем. Он точно состоит в тайной страже. Хитрый, собака! Его трудно провести. Боюсь, что он начал что-то подозревать. Думаю, что Евдем пока не приставил ко мне соглядатаев, но может сделать это в любой момент.

— Помни, что у персов тайная служба хорошо поставлена. Мне приходилось с ней сталкиваться. Скажу честно — еле ноги унес. Если бы не наша выучка, то по мне уже давно справили бы тризну.

— А где Радагос? Раньше он был моим напарником и доставлял полученные от меня сведения Иданфирсу.

Озар тонко улыбнулся и ответил:

— Исполняет свой план. Поехал в Ольвию.

— Ты о чем?

— А все о том же. Разве вы не обговаривали идею разделить войско персов на два потока? Чтобы один — поменьше — шел вдоль побережья Ахшайны, а второй — туда, куда ты его ведешь.

— Но ведь пока еще ничего не ясно! Я только сегодня подбросил эту мысль Мегабазу. Неизвестно, что из этого получится, а Радагос уже в Ольвии.

— Он верит в тебя. А если здраво поразмыслить, то Дарию и впрямь ничего другого не остается, как попытаться подчинить колонии греков. Тогда проблема с провиантом не будет стоять так остро. Конечно, его фуражиры обдерут колонистов, как медведь липку, но что такое стенание нескольких тысяч греков перед грядущим голодом его армии?

— Это верно.

— Вот то-то же. Не переживай, в любом случае поездка Радагоса в Ольвию будет полезной для нас. При всем том, греческие гоплиты — большая сила. Они хорошо умеют драться, лучше, чем персы. Поэтому Дарий вряд ли попрет на колонии греков со всей дури. Он попытается подкупить их. А вот здесь миссия Радагоса просто неоценима. Греки должны знать, что они не одиноки, что скифы не бросят их на произвол судьбы.

— Значит, теперь вместо Радагоса будешь ты?

— Какой ты догадливый! — Озар тихо хохотнул. — Ну конечно же я. Создана служба гонцов, которую поручено возглавить мне. Так что теперь мы будем часто встречаться. Естественно, до той поры, пока ты в лагере персов. Ладно, мне пора. У тебя есть, что передать на словах?

— Я уже передал: Мегабаз получил пищу для размышлений насчет разделения армии персов на два потока. Как там будет дальше, пока неизвестно. А остальное здесь, — Ивор отдал Озару свернутую в кольцо ленту тонкого пергамента.

На ней он написал текст, зашифрованный с помощью скиталы. Это был обычный посох, который Ивор срубил на глазах Евдема вместе с частью корневища, а затем тщательно обработал: снял кору, отшлифовал и на вершине вырезал из корня изображение персидского орла — чтобы потрафить своим «работодателям». Вот только средняя часть посоха длиною с локоть точно соответствовала размерам и диаметру другой скиталы, которая находилась в стане Иданфирса.

Что касается пергамента, то его Ивор всегда носил с собой — из тонких кожаных ленточек была сплетена дорожная сумка джанийца. По мере надобности он выдергивал кусок нужной длины, наматывал его на скиталу и писал донесение специальными чернилами, которые не смывались водой. Чернила он держал в мешочке — они представляли собой вполне безобидный порошок. Была лишь одна проблема — найти время и место для написания донесения. Но Ивор решал ее вполне успешно.

Озар положил ленту в рыбий пузырь, тщательно завязал его и… застыл, прислушиваясь. То же самое сделал и Ивор. Наверху, возле ярка, происходила какая-то возня, затем послышался тихий, сдавленный крик — и все стихло. Озадаченные побратимы осторожно вскарабкались наверх, и увидели картину, от которой у любого человека застыла бы кровь в жилах — два огромных волка стояли над трупом человека. Что это был мертвец, сомнений не возникало. Судя по неестественной позе, волки перегрызли ему горло.

Это был Сик. Он все-таки нашел Ивора — на свою голову. Тайный страж прислушивался к разговору проводника и неизвестного и все больше убеждался, что Ивор — шпион скифского царя. Правда, Сик не понял, о чем шла речь, — двое на дне яра разговаривали на незнакомом ему языке, что только подкрепило вывод тайного соглядатая.

«Что делать?!» — лихорадочно соображал Сик. Кликнуть охранение — это не лучший выход из создавшегося положения. Ивор и неизвестный могут скрыться в темноте, пока стража будет чесать бока и расспрашивать, кто он и по какому праву отдает приказы. Оставался единственный вариант: дождаться возвращения Ивора в лагерь и доложить о нем даже не Евдему, а самому Артасиру. Пусть он решает, что делать со шпионом — следить за ним или отдать заплечных дел мастерам, чтобы те узнали, кто его послал и с каким заданием.

Немного успокоившись от этой мысли, Сик стал отползать от кромки яра — делать там уже было нечего — как вдруг почувствовал рядом чье-то присутствие. Он поднял голову и обомлел. Рядом стояли два огромных волка! Именно огромных, а не просто больших, — Сик находился в лежачем положении, и звери возвышались над ним как две горы.

Он даже не пытался закричать. Ужас, который ему никогда не приходилось испытывать, лишил его дара речи. Сик лишь слабо отмахнулся рукой, — ему поначалу показалось, что это привидения, — но волки никак не отреагировали на жест. Оглядев его с интересом и принюхавшись, звери переглянулись, будто хотели спросить друг у друга, что делать, а затем один из них, наверное, более матерый, с ленцой шагнул вперед и неожиданно быстрым движением перегрыз горло Сику. Лучший из тайных стражей царя Дария лишь немного потрепыхался в конвульсиях и в конечном итоге сподобился на тихий предсмертный крик, который был слышен не дальше двадцати шагов от места происшествия.

— За тобой следили, — озабоченно сказал Озар.

— Похоже, Евдему не понравился мой разговор с Мегабазом, — догадался Ивор. — И то верно — простой проводник не может выдавать такие идеи. Я бы на его месте тоже заподозрил неладное. Но мне пришлось пойти на этот риск.

— Уходим вместе?

— Нет. Пока рано. Не думаю, что меня обвинят в смерти этого шпиона — волки поработали на славу. А там будет видно.

— Что ж, дело твое. Конечно, ты сильно рискуешь, но будем надеяться, что удача от тебя не отвернется. Да уж, братцы постарались… — И Озар любовно обнял одного из волков; а второй подошел к Ивору и начал чисто по-собачьи облизывать ему лицо.

Это были Гаар и Урраг, волк Озара. Они и впрямь были братьями — из одного помета. Похоже, встреча им доставила много радости, потому что когда их хозяева разошлись в разные стороны, волки стали тереться головами друг о друга и тихо поскуливать от блаженства. Ведь они тоже очень редко встречались.

Наконец луна прорвалась сквозь тучи и осветила степь. Она была пустынна и черна, как преддверие Аида.

Глава 17

Сражение с пиратами

На море стоял полный штиль. Солнце вскарабкалось почти в самый центр голубого небесного купола, и чайки, разомлевшие под его жаркими лучами, сели на воду, чтобы немного охладиться. Неподалеку от берега шла бирема. Судя по тому, с какой скоростью гребцы работали веслами, биремарх — капитан судна, куда-то очень торопился. Немного поодаль, мористей, резвилась стайка дельфинов; но и они словно под влиянием жары не устраивали акробатические прыжки и прочие шумные забавы. Все свои шалости дельфины перенесли под зеркальную водную поверхность, по которой время от времени пробегала мелкая рябь. В воздухе чувствовалось какое-то странное напряжение, несмотря на ясную погоду; видимо, ожидался шторм, который на Понте Эвксинском мог разыграться в любой момент, притом совершенно неожиданно.

В небольшой бухточке изнывали от жары команды трех миопаронов. Это были пираты-каллипиды. Эллино-скифы, в особенности представители «свободных» профессий, к которым относились пираты и рыбаки, вообще были не очень охочими до всякой работы, а уж при такой погоде они всегда устраивали себе отдых до наступления вечерней прохлады. Никто из пиратов не ждал, что появится добыча, — сигнальщик, сидевший на косогоре, откуда была видна морская даль, молчал. И когда в их поле зрения появилась бирема, все поначалу опешили, затем начали честить на все заставки «дальновидящего», который не предупредил о появлении судна (притом возле берега!), и только потом, спохватившись, схватились за рукояти весел и, как стая гончих псов, ринулись наперерез биреме.

Удивительно, но гребцы судна, которые должны были при виде пиратов удвоить усилия, поступили наоборот — шлепали веслами по воде лениво и не очень дружно, словно к ним в гости нежданно-негаданно заявился Гипнос, бог сна. Предводитель пиратов, которого звали Харасп, насторожился, но приказ взять бирему на абордаж не отменил.

Миопароны окружили судно, на борт которого полетели веревки с крючьями на конце, — чтобы бирема не смогла стряхнуть пиратские суда и сбежать, — но когда каллипиды уже приготовились с ревом ворваться на палубу биремы, возле бортов с обеих сторон неожиданно появились закованные в железо гоплиты Ольвии, притом их было очень много. Первая шеренга держала в руках копья, а вторая готова была метнуть дротики и взяться за мечи. А как могут драться братья по крови, эллино-скифам было хорошо известно, поэтому, несмотря на истошные вопли своих предводителей, призывающих атаковать бирему, пираты не спешили идти на верную смерть.

Но вот среди закованных в панцири гоплитов появился человек в алом плаще. Он держал в руках жезл с бунчуком; это был знак, что бирема является посольской.

— Посол Ольвии к вождям благородного племени каллипидов! — торжественно объявил человек в красном плаще сначала по-гречески, затем на скифском языке. — Мое имя Радагос. Кто ваш предводитель?

— Ну я! — раздался грубый голос, и Харасп вызывающе взмахнул мечом.

— Мы просим сопроводить наше посольство в ваш главный полис — туда, где заседает совет вождей, — сказал Радагос.

Он знал, что у каллипидов вопросы войны и мира решает не архонт единолично, а старейшины семейств, которые звучно именовали себя вождями.

— У меня есть другое предложение: вы сдаетесь нам без боя, а мы дарим вам жизнь, — нахально ухмыляясь, дерзко ответил Харасп; он говорил на смешанном скифо-эллинском наречии.

У него были причины дерзить — каллипидов насчитывалось вдвое больше, да и лучники среди пиратов были неплохие. Так что трудно было сказать, кому отдаст свой венок Ника — богиня победы.

— Не забывайся, каллипид! — резко сказал Радагос. — Перед тобой посольство, а оно неприкосновенно. Или общие для всех государств и племен законы у вас не действуют?

— В этом месте и в этот час действуют мои законы! — отрезал предводитель пиратов. — Это так же верно, как меня зовут Харасп.

— Я бы не был столь уверен в этом, — насмешливо сказал Радагос. — Опомнись, Харасп, иначе тебя ждет жестокое наказание.

— Мне еще придется ждать, а ты прямо сейчас его получишь! — проревел пират, молниеносно натянул рук, и стрела полетела прямо в незащищенную грудь Радагоса.

То, что случилось потом, ошеломило пиратов. Посол ольвиополитов неуловимо быстрым движением поймал стрелу и, смеясь, отбросил ее в сторону. А после этого невероятного трюка каллипидов ожидало потрясающее зрелище. Радагос взмахнул полой плаща, и слепящий свет, гораздо ярче солнечного, ударил в глаза пиратам. Они невольно прикрыли веки, а когда обрели способность четко различать предметы, их ужасу не было пределов.

Бирема стояла на месте, гоплиты тоже никуда не делись, смотрели сквозь прорези своих шлемов жестко и холодно, а на месте посла ольвиополитов свивал кольца огромный дракон. Он был огненно-красный, с золотой чешуей и дышал пламенем. Из его пасти, усеянной огромными желтыми клыками, исходило невероятное зловоние, глаза горели зеленым огнем, ядовитая слюна капала в воду, и море в тех местах, куда она попадала, начинало дымиться.

Не в силах выдержать это страшное зрелище, пираты завопили дурными голосами, бросились в волны и поплыли к берегу, да с такой скоростью, что их не догнали бы и дельфины.

Гоплиты были в недоумении. Они не могли понять, почему каллипиды словно с ума сошли. Эллины не могли наблюдать представление, устроенное Радагосом, лишь заметили, что он бросал в воду какие-то камешки. Но вонь гребцы и воины почуяли; они морщились и махали руками, чтобы прогнать отвратительный запах, витавший над биремой. А Радагос, посмеиваясь, складывал атрибуты фокусника-мага джанийцев в свою сумку: кожаный мешочек со зловонным порошком, хорошо отполированное бронзовое зеркало и жестяную коробочку с кусочками вещества, которое при попадании в воду дымилось и даже начинало гореть. Искусству зрительного обмана и перевоплощения «скитальцы» учились с малых лет.

— Нужно поторопиться, — сказал Радагос биремарху. — Надвигается шторм, а нам еще плыть и плыть.

— Укроемся в бухте, если понадобится, — ответил тот. — Но мы должны успеть. Рассказывают, что здесь неподалеку есть удобная гавань и прибрежное поселение каллипидов. Уж не знаю, главное оно у них или просто рыбацкий стан.

— Прежде твои люди пусть поставят миопароны на якоря. Иначе их унесет в море. Эти посудины могут пригодиться для нашего общего дела. И стоит поднять парус — ветер крепчает и дует нам в корму.

Парус у биремы был всего один, притом небольшой и примитивный, но и этот жалкий квадратный лоскут прочной ткани изрядно помогал гребцам, когда дул попутный ветер.

* * *

Иногда бывает так, что удача приходит неожиданно, когда ее не ждешь. Так вышло и с посольством Радагоса. Пристань, к которой они причалили, находилась в довольно обширной бухте, полнившейся судами разных размеров и предназначений. Поселение вовсе не походило на примитивную рыбачью деревушку, а больше напоминало греческий полис со всеми его принадлежностями: скромной агорой с водоемом, небольшим храмом, домиками, сложенными из камня и оштукатуренными (правда, больше наблюдалось мазанок и полуземлянок). Центральную улицу жители поселения вымостили каменными плитами разных размеров и толщины, поэтому нужно было внимательно смотреть под ноги, чтобы не споткнуться.

Посольство никто не встретил. Мало того, на него обращали внимание в основном мальчишки — из обычного детского любопытства. Невнимание к судну, набитому под завязку гоплитами, которые так и не сняли панцирей, было по меньшей мере странным. Похоже, каллипиды привыкли к подобным визитам или отличались удивительным безразличием к окружающему миру.

На пристани шла обычная для порта суета, туда-сюда бегал портовый агораном и что-то кричал охрипшим голосом, стараясь навести маломальский порядок. Самое интересное, заметил Радагос, что в качестве грузчиков выступали рабы, притом… клейменые! И это у народа, почти сплошь состоявшего из беглых граждан Аттики, не поладивших с правительством, и преступников — тех, у кого стигмы нельзя было закрыть даже маскирующей татуировкой! Где же каллипиды берут рабов, если они не воюют и не присутствуют на невольничьих рынках?

Это была загадка. Но Радагос не стал заниматься гаданием по полету птиц, как римские авгуры[76], — рабы заинтересовали его постольку-поскольку, — а обратился к осанистому чернокудрому каллипиду, скорее всего, купцу. Он наблюдал за погрузкой амфор и кувшинов с вином и был одет в скифское платье, но его греческая родословная была написана на лице крупными буквами.

— Гражданин! — окликнул Радагос купца на греческом языке. — Хайре! Я приветствую тебя. — Он изобразил легкий поклон, прижав правую руку к груди. — Где находится ваш вождь?

— Обычно в пританее, где же еще? — ответил каллипид, кивком головы изобразив ответный поклон, что не очень ему удалось — толстая шея помешала; и тут же заявил: — Только в данный момент там его нет.

— А куда он подевался?

— Трудится, — коротко ответил купец и вдруг закричал на одного из грузчиков-рабов: — Осторожней, сын блудливой овцы! Уронишь и разобьешь кувшин, я тебя в порошок сотру!

— Где трудится? — не отставал Радагос.

— Там… — куда-то махнул рукой купец. — Он земледелец, и днем обычно объезжает свои наделы.

— Понятно… Тогда скажи, любезный, как пройти к пританею?

— Как пройти… — Каллипид коротко хохотнул. — Ты будто сегодня родился. Вон главная улица, иди по ней, она приведет тебя к агоре. А там и пританей стоит.

— Благодарю, — ответил Радагос, любезно улыбаясь. — Гелиайне! Будь здоров и весел!

— Будешь тут веселым с этими тупыми обормотами… — проворчал купец, снова обратив свой страдальческий взор на грузчиков, которые ползали по трапу, как сонные осенние мухи. — Надзиратель! Добавь им прыти! А то я буду грузиться до темноты.

Раздался хлесткий удар бича, кто-то из грузчиков вскрикнул, и движение по трапу ускорилось. Купец с удовлетворением осклабился, огладил бороду и бросил взгляд в сторону удаляющегося посольства ольвиополитов. В его взгляде не было ничего, кроме скуки…

Радагос взял с собой кибернета — кормчего биремы — для солидности и потому, что тот слыл грамотеем, и десяток гоплитов, которые выстроились в колонну по двое и громыхали доспехами позади. Так они прошагали недлинный отрезок главной улицы и оказались на агоре. Здесь любопытствующих прибавилось: девушки с гидриями у водоема, несколько убеленных сединами старцев, отдыхавших в тени портика, рабы, которые ремонтировали мостовую, и несколько вооруженных луками стражников. Как раз они смотрели на посольство не просто с интересом, а настороженно, и, судя по их позам, готовы были при необходимости применить оружие.

Конечно же пританей в поселении существовал и находился на агоре. Но он больше напоминал примитивный сарай — без колонн, пилястров, и даже без обязательных для таких зданий статуй богов и героев. Видимо, каллипиды не очень соблюдали устои эллинского общества, и в отношении культуры все больше склонялись к скифской простоте. А может, просто жалели средств на разные дорогие излишества.

— Вы кто? — строго спросил один из стражников, судя по богатой одежде, старший.

— Мы посольство Ольвии, — важно ответил Радагос и для большей убедительности тряхнул своим посольским жезлом. — Нам нужен ваш вождь.

Старший стражник явно обладал прагматическим складом ума, потому что не стал больше тратить время на пустые разговоры, а подозвал одного из воинов и приказал ему разыскать архонта. «Во как!» — удивился Радагос; каллипиды все-таки сподобились избранного вождя назвать архонтом. Скорее всего, это произошло под влиянием недавно принятых в племя эллинов. В последнее время приток переселенцев из Аттики увеличился из-за разного рода волнений в метрополии, которая бурлила в ожидании войны с персами. А что она грядет, уже не сомневался никто.

Ждать пришлось долго. Гоплиты, изнывающие от жары, нашли себе тень под стенами пританея, а Радагос и кибернет стойко торчали на солнцепеке — положение обязывало. Наконец послышался топот копыт, и к приятному изумлению Радагоса на агору вывалила целая толпа конных мужей, убеленных сединами. Похоже, гонец оповестил о прибытии посольства ольвиополитов не только архонта. Для старейшин каллипидов явление послов Ольвии, с которой они, несмотря на близкое соседство, практически не поддерживали официальных связей, было сродни падению небесного камня посреди площади поселения.

Архонтом оказался тучный каллипид с бегающими глазками. Он сразу не понравился Радагосу. Наверное, старейшины выбрали со своей среды самого никчемного — по принципу камня: пусть лучше посреди дороги лежит маленький камешек, на него наступать не так больно, а место большого где-нибудь в сторонке, чтобы глаза не мозолил и чтобы он никого не покалечил.

— Нет, нет и нет! — заявил он сразу, едва старейшины и посольство оказались в пританее, и Радагос объяснил суть дела.

— Мне бы хотелось услышать мнение глубокоуважаемых старейшин, — сказал Радагос и поклонился синклиту, который расположился на грубо сработанных деревянных скамьях.

Седобородые старцы с одобрением переглянулись — уважительность и такт Радагоса понравились. Он совсем не был похож на заносчивых ольвиополитов, с которыми им приходилось иметь дело.

— Разве Ольвия когда-нибудь интересовалась нашим мнением? — начал один из старейшин, бывалый воин, судя по шрамам на руках, и настоящий глава каллипидов, судя по тому, как все присутствующие в пританее (в том числе и архонт) внимательно вслушивались в его речь. — Или мы когда-нибудь получали от нее помощь? Даже в голодный год нам помогли не ольвиополиты, а скифы. А когда нашему народу пришлось воевать с алазонами, ольвийские гоплиты, несмотря на неоднократные просьбы о помощи, и шагу не сделали за пределы своих укреплений. Поэтому мы не видим необходимости сражаться за благополучие ольвиополитов. У вас у самих достаточно сил, чтобы противостоять персам. Нас персы не тронут.

— Вы не представляете, какая сила надвигается на всех нас, — сурово сказал Радагос. — Многие степные племена уже объединились для отпора царю Дарию. А уж они-то чаще дерутся между собой, нежели живут в мире и согласии. О чем это говорит? О том, что беда идет общая, от нее не спрячешься, не убежишь. Вы считаете, что бедны, поэтому персы вас не тронут. Но должен сказать, что персидское воинство любит не только девушек, но и мальчиков. Кроме того, империи Дария очень нужны рабы; они всегда в цене. Когда Перс пройдет по вашим землям, здесь останется пустыня, старики и рыдающие старухи. Всех остальных здоровых мужчин и женщин персы заберут с собой.

— Все, что ты говоришь, неправда! — горячо воскликнул один из старейшин с задорным седым хохолком на голове. — Мы общаемся с Аттикой и другими странами и знаем, что Дарий милостив к покоренным племенам и народам!

«Общение заключается в пиратских захватах купеческих судов, — с насмешкой подумал Радагос. — А, чтоб вас всех!.. Ольвиополитов я запугал местью Иданфирса, но на этих такой мотив может не подействовать. Со скифами они дружат. По большому счету Иданфирсу помощь каллипидов не нужна — сколько силы у блохи? — а вот ольвиополитам их пиратские флотилии самое то. Уверен, что Ариарамн предпримет попытку взять Ольвию. И даже не потому, что так решил Дарий. Просто у богатых ольвиополитов есть что пограбить. Нужно дать ему достойный отпор, чтобы впредь было неповадно соваться к берегам Великой Скифии».

— Милостив, но не ко всем, — ответил он вслух. — Большие народы и племена он не режет, как баранов, только дань берет неподъемную и юношей на войну забирает. Ну и кое-что по мелочам: дороги прокладывает руками покоренных народов, корабли себе строит за счет тех, кто покорно склонил перед ним голову, и много чего другого. Но вы как-то забыли, что царь Дарий ведет свое войско против ваших друзей, скифов.

— Когда они пришлют к нам свое посольство и попросят о помощи, вот тогда мы и подумаем, как нам быть, — несколько напыщенно ответил архонт.

— Потом будет поздно что-либо предпринимать. Перс не станет ждать, пока вы со скифами обменяетесь любезностями на уровне посольств и начнете «думать». Но про скифов ладно. Я хочу сказать о другом. Ваш народ в какой-то мере (я бы даже сказал — в большой) принадлежит к эллинам. Почти весь ваш жизненный уклад греческий. Поселения вашего племени — это по большому счету часть колоний Эллады. Они укрепились на этих берегах Понта Эвсксинского и стоят на ногах крепко и уверенно. Если одну ногу укоротить, то человек уже калека, и его устойчивость оставляет желать лучшего. Это я про вас. Сдадитесь персам, и титан, в виде которого предстают ныне греческие полисы, станет хромым. А там недолго и упасть — стоит только кому-нибудь легонько его толкнуть. И тогда каллипиды будут погребены под обломками. Вас просто раздавят, и даже не Перс, рабами которого вы станете, а дикие племена, большие любители пограбить слабых. И если до сих пор вас никто не трогает, то лишь потому, что за вашими спинами маячат грозные гоплиты греческих полисов.

После этих слов Радагоса в пританее повисла густая тишина. Архонт хотел было что-то ответить, но выразительный взгляд старейшины, которого Радагос счел истинным главой каллипидов, заставил тучного землевладельца захлопнуть рот. Наконец старейшина-воин сказал:

— Приглашаем посольство к трапезе. Пока мы будем обсуждать послание граждан Ольвии, вы отдохнете.

Радагос и кибернет, который неприкаянно маялся позади джанийца, поклонились и покинули пританей в сопровождении служки, под руководством которого им и гоплитам подали не очень богатый обед — вино, сухие фрукты, козий сыр и вчерашние лепешки…

Ответ посольство получило к вечеру: каллипиды согласны воевать против Дария, но только на море. Радагос был рад без памяти — на большее он и не рассчитывал, потому что сухопутная дружина каллипидов была откровенно слабой.

Бирема ушла в Ольвию пустой, если не считать биремарха, кибернета и гоплитов. Биремарх вез ольвиополитам радостное известие и должен был присоединиться к небольшому флоту, который ждал Ариарамна. Гоплиты остались в поселении каллипидов (как оказалось, оно было их столицей) — Радагос рассчитывал укрепить опытными бойцами команды пиратских судов.

Следующая неделя была суматошной и прошла в делах и заботах. Были оповещены все пиратские флотилии, и вскоре в гавани Каллиполиды (так называлось главное поселение каллипидов) стало тесно от судов и суденышек самых разных размеров и пригодности к боевым действиям на море. Радагос, кстати, очень удивился, познакомившись с Каллиполидой поближе. Оказалось, что поселение было достаточно крупным, имело систему оборонительных валов и глубокий ров, заполненный водой. А когда старейшина-воин (его избрали полемархом), который понравился Радагосу с первого взгляда и которого звали Ориген, показал одну из хитрых ловушек на подходе к Каллиполиде, джаниец сильно зауважал каллипидов.

— Что касается кандидатуры на должность наварха для общего руководства нашим флотом, то я предложил бы Хараспа, — сказал Ориген, когда они закончили осмотр защитных сооружений Каллиполиды. — Он бесстрашен и напорист — сметает все со своего пути, как бык, которого покусали шершни. Его уважают и побаиваются, что дорогого стоит, когда ты находишься в окружении таких вольнолюбивых и независимых натур, как моряки.

Радагос едва не расхохотался. Харасп! Этот «бесстрашный» бык уже доказал свою напористость и прыть, когда несся по волнам к берегу, как большая лягушка. Конечно, не каждый может противостоять чарам, навеянным Радагосом, но смелый человек хотя бы дротик метнул в невиданное чудище.

— Я познакомлюсь с Хараспом, — ответил Радагос. — Верю, что он храбр и напорист, но место наварха должен занимать рассудительный человек, не теряющий головы в самых сложных ситуациях. Я не прав?

— Прав, — вынужден был согласиться Ориген. — Такой человек тоже есть. Ему немало пришлось повоевать в Эгейском и Критском морях, а также море Ио сначала кибернетом, а потом и триремархом. Он уже преклонных лет, но в море ходит, и его миопароны одни из самых быстроходных. Этого человека зовут Никодем.

— Мне нужно познакомиться с Хараспом и Никодемом, а также с капитанами миопаронов и других судов, чтобы посоветоваться с ними, где лучше всего встретить пентеконтеры Ариарамна. Уверен, что они подскажут хорошее местечко.

— Я соберу всех на агоре.

— Нет! — Радагос поморщился, удивляясь наивности Оригена; то, что сказано на агоре, имело свойство обретать крылья, а новости слушают не только добрые люди, но и лазутчики. — Лучше в порту. И так, чтобы там не было никого лишнего. Даже поблизости.

— Понял, — посуровел Ориген. — Будет сделано. Я выставлю охрану.

Возможно, Ориген и был наивным, но совсем не глупым; он сразу понял, что имел в виду Радагос.

Когда джаниец в сопровождении недавно избранного полемарха появился на пристани, у Хараспа глаза полезли на лоб. Он сильно побледнел и разом умолк, словно ему в горло забили кляп, хотя до этого его голос гремел подобно грому. Ориген представил собравшимся Радагоса, и план действий против флотилии Ариарамна спустя небольшой промежуток времени был готов. Джаниец невольно восхитился: каллипиды, в особенности Никодем, хорошо знали свое дело и мигом сообразили, как с небольшими силами нанести максимальный урон врагу.

— Осталось лишь наладить наблюдение за морем, чтобы корабли Ариарамна не проскочили мимо нас ни днем ни ночью, — сказал Радагос.

— Этим займется Харасп, — сказал Никодем. — У него сигнальное дело поставлено лучше, чем у других.

— Харасп? — Радагос пристально взглянул на пирата, и он затрясся словно в лихоманке. — Что ж, думаю, это хороший выбор. Полемарх характеризовал тебя, Харасп, как опытного предводителя, бесстрашного, но слегка безрассудного. Смотри, чтобы по твоей милости мы не проморгали вражеские пентеконтеры.

Только ухо Хараспа уловило угрожающие нотки в голосе джанийца. И от этого морской волк едва не заблеял ягненком; он хорошо понимал, что грозит ему, если сигнальщики проспят вражескую флотилию. И тут же решил поставить не по два человека на точку, как обычно, а по четыре, и разместить их на всех возвышенностях — не только там, где обычно…

* * *

Хитроумный Ариарамн был в своей стихии — он решил напасть ранним утром. Конечно, взять на меч всю Ольвию было невозможно; у него мало людей для такой задачи, да и ольвиополиты не стадо баранов, и когда пройдет первый испуг, будут драться не на жизнь, а на смерть, что очень не нравилось разбойникам-каппадокийцам. Ариарамн должен был лишь хорошо припугнуть несговорчивых греков-колонистов, которые вышвырнули вон посольство Итобаала и наказали ему больше никогда не показываться в Ольвии. А еще его люди хотели маленько пограбить портовые склады ольвиополитов, против чего Ариарамн не имел никаких возражений.

Суда каппадокийцев заметил совсем молодой сигнальщик, практически мальчишка. Харасп пообещал тому, кто сделает это первым, пять золотых кизикинов, что было просто невероятной суммой для бедного паренька. Поэтому он почти не спал, а все вглядывался в морскую даль днем, и в темноту — ночью. Сигнальщик напряг зрение и совершенно отчетливо увидел вражеские суда, идущие одно за другим. Несмотря на то, что дул попутный ветер, пентеконтеры не поднимали паруса — так приказал Ариарамн. Во-первых, для того, чтобы его флот никто не заметил раньше времени, а во-вторых, спешить ему было некуда — он точно рассчитал, что суда причалят в гавани на рассвете, когда сон жителей Ольвии особенно крепок и когда можно хорошо различать противника.

— Эй, эй, вставайте! — Мальчик принялся будить своих напарников пинками. Хараспа они, конечно, уважали, но не очень боялись, поэтому, решив, что ночью Ариарамн не осмелится вести свой флот мимо их берегов, изобилующих подводными камнями и коварными течениями, преспокойно задрыхли. — Вставайте — персы!

Всем сигнальщикам объявили, что должны прийти персы, поэтому мальчик так и назвал каппадокийцев Ариарамна.

Сонные сигнальщики сначала начали ругаться, затем чесать бока, а когда один из них, наконец, узрел вражеские корабли, моментально развили бурную деятельность. Они зажгли большой факел, но установили его так, что с моря огонь не был виден. Для этого у них был специальный зеркальный щит, представлявший собой полусферу. Он был повернут не к морю, а к следующему сигнальному посту. Примерно таким же образом передавались сообщения и днем, только вместо факела были отраженные от зеркальной полусферы солнечные лучи.

Минуло очень короткое время, и гавань Каллиполиды забурлила. Многочисленные весла вспенили воду, и хищные миопароны вырвались на морской простор. Уже давно были обговорены позиции, поэтому каждая небольшая флотилия то ли уходила мористей, то ли пряталась на пути следования кораблей Ариарамна в небольших гаванях, в тени высоких берегов…

Ариарамна сжигало нетерпение. Скорее бы! Добраться до Ольвии и вступить в бой. Наказать Ольвию — его идея. Он не стал согласовывать ее с Дарием — царь далеко, гонцов туда если и пошлешь, то вернутся очень нескоро (если вообще вернутся), а значит, нужно принимать решение самостоятельно. И Ариарамн принял. Эти никчемные греки должны на своей шкуре почувствовать, что сопротивление царю Дарию бесполезно, а скверно обращаться с послами повелителя половины мира непозволительно.

Впрочем, эти мысли Ариарамн высказывал лишь в присутствии персидских военачальников и своих лизоблюдов. Лишь очень немногие капитаны его пентеконтер знали, что Ариарамну глубоко плевать на персов и что для него главное — свобода действий и нажива. Поэтому Ариарамн и создал флот, чтобы быть подальше от царя царей и уж тем более — от его сухопутной армии, где воины гибли как мухи.

Он регулярно платил дань, исполнял все повинности перед империей, но ни один каппадокиец принудительно не пополнил ряды персидского войска. Ариарамн потихоньку грабил купеческие суда в Ахшайне, иногда даже разбойничал в Западном море, трепал прибрежные племена, торговал рабами, захваченными в плен… в общем, жил, веселился, как мог и не тужил. Награбленных денег и ценностей вполне хватало и на выплаты персидской казне, и на строительство новых кораблей, и на то, чтобы его народ жил в довольствии и не умирал с голода, как при прежнем правителе.

Но нападение на ольвиополитов было авантюрой. Ариарамн стал это чувствовать особенно остро по мере приближения к Ольвии. Поначалу он почему-то уверился, что греки вряд ли ждут его, тем более что они готовы к немедленному отпору. Однако тревога черной змеей уже заползла Ариарамну в грудь и шевелилась там, готовая в любой момент нанести смертельный укус. Он пристально вглядывался в мрачные неприветливые берега, где жило племя каллипидов, соперников каппадокийцев на ниве морского разбоя, но там все было тихо и спокойно. И то верно — что делать пиратам ночью? Да и ольвиополиты конечно же спят мертвым сном. Прочь дурные мысли!

Немного успокоенный этими умозаключениями, Ариарамн прошел в свою каюту, на ощупь нашел кувшин с вином и чашу, наполнил ее и выпил, не разбавляя водой — по-скифски. Время сибаритствовать придет позже, когда закончится его авантюра, а сейчас ему нужны ясная голова и бодрость духа, которые дает только выдержанное и очень крепкое критское вино без единой капли воды.

Ариарамн прилег на ложе, чтобы немного отдохнуть перед боем, но тут же вскочил как ошпаренный. Ночную тишину потряс дикий многоголосый вопль, а затем раздался звон оружия, крики и стоны раненых и умирающих, засвистели рожки келевстов, которые командовали матросами и гребцами, на одной из пентеконтер вспыхнул огонь — наверное, нерадивый повар не потушил жаровню и оставил в ней тлеющие уголья, чтобы после набега на Ольвию быстро приготовить команде жаркое.

Сатрап облачился в латы, схватил меч и выскочил из своего шатра. При свете пылающей пентеконтеры — она загорелась, как промасленный факел, — он увидел невероятную, устрашающую картину: пентеконтеры окружили со всех сторон хищные миопароны каллипидов и пытались взять их на абордаж. Палубы нескольких каппадокийских кораблей уже представляли собой поле битвы, но остальным пока удавалось отмахиваться от своры суденышек собратьев по морскому разбою.

«Что случилось, почему они на нас напали?!» — недоумевал Ариарамн. Ведь это безумие — пытаться взять на абордаж боевые суда, на которых находились не только команды, но и воины, по тридцать-сорок человек на каждом корабле. Их нельзя было не заметить, тем более при свете такого «факела», как догорающая пентеконтера. Каппадокийские копьеносцы, закованные в железо, уже успели выстроиться вдоль бортов, да и лучники не дремали.

Тем не менее в каллипидов словно вселился злой дух. Они дрались как сумасшедшие. Мало того, местами они даже начали побеждать. Причину их неожиданной отваги Ариарамн разглядел быстро. Оказалось, что на нескольких, самых больших миопаронах, присутствуют… греческие гоплиты! Это была очень неприятная неожиданность. Значит, ольвиополиты знали, что Ариарамн собирается на них напасть. Но откуда?!

Ариарамн обратил внимание на пентеконтеру, которая следовала сразу за флагманским кораблем. Там уже сражение шло вовсю. Однако не это удивило бывалого предводителя морских разбойников. Сильно озадачил его и устрашил воин с двумя мечами, который сражался практически в одиночку со всей командой. Почти каждый удар его меча находил цель. Текли потоки крови, летели отрубленные головы и руки, а ужасный боец, на котором не было даже широкого боевого пояса, прикрывающего живот, лишь громко хохотал и орудовал своими длинными мечами с невероятной быстротой. Казалось, что он построил вокруг себя стальной частокол, который к тому же с огромной скоростью вращался, отражая удары вражеских мечей, и жаля, как змея, — молниеносно, неожиданно и безжалостно.

Однако доконало сатрапа совсем другое. Пока длилось сражение, на море упал ранний рассвет. Как это обычно бывает летом, он оказался неожиданным и стремительным. Еще совсем недавно небо освещали лишь звезды и старая ущербная луна, которая из последних сил цеплялась за темные тучки, чтобы окончательно не свалиться за горизонт. А затем вдруг небо на востоке посветлело, позеленело, затем пошло блеклыми оранжевыми полосами, и морская гладь высветилась во всех подробностях. Правда, она еще была темно-синей и мрачной, но Ариарамн сразу разглядел на горизонте триеры, которые шли полным ходом к месту сражения.

Сомнений не оставалось — это были корабли ольвиополитов. Ариарамн от ярости зарычал: его, грозу Ахшайны, провели, как сопливого мальчишку! Если еще совсем недавно он надеялся выиграть бой с флотилией каллипидов, — все-таки каппадокийцев хоть и насчитывалось меньше, чем эллино-скифов, но их вооружение давало большое преимущество — то теперь у него не оставалось иного выхода, как поджать по-собачьи хвост и бежать от этих берегов без оглядки. Флот Ольвии был небольшим, но хорошо оснащенным, и с такой солидной поддержкой пираты-каллипиды вскоре распнут его кожу на столбе у входа в гавань.

— Сигналь «выходим из боя»! — прокричал он своему келевсту, и тот поторопился исполнить приказание сатрапа.

Звучный и сильный голос флагманского рожка разнесся далеко над морем, и «собачья свалка», как обычно называли моряки абордажные бои, стала распадаться на фрагменты — корабли начали выходить из боя. Вскоре изрядно потрепанная флотилия Ариарамна взяла курс на открытое море, а четырем его пентеконтерам пришлось сдаться на милость победителей — помочь им не было никакой возможности.

Ариарамн страдал; ему было больно и стыдно. Но не потому, что каллипиды из тридцати его пентеконтер захватили четыре и пятую потопили. Корабли он построит. А из-за того, что ему нанесли поражение плохо вооруженные, слабо смыслящие в морской стратегии варвары на утлых суденышках, в которые плюнь — и они развалятся на части. Как теперь держать отчет перед Дарием?! От этого вопроса у Ариарамна побежали мурашки по коже, и он удалился в шатер на носу корабля, чтобы исцелить свои душевные раны доброй порцией крепкого критского вина…

Каллипиды орали дурными голосами от хмельной радости, навеянной победой в сражении, добивали раненых каппадокийцев и выбрасывали их за борт, а Радагос, довольно ухмыляясь, тщательно протирал свои мечи ветошью. «Мне такая “дипломатия” нравится, — думал он, тщательно полируя клинок больше ради успокоения, нежели по необходимости; все-таки наводить ману, сражаясь двумя мечами, работенка не из легких, требует много душевных сил. — Надо будет попросить Жавра, чтобы исполнять подобные “дипломатические” поручения доверяли мне… и Ивору. Он тоже соскучился по хорошей драчке. Вот только где сейчас Ивор?..»

Глава 18

Лук царя Иданфирса

А Ивор в этот час стоял перед Артасиром, начальником войсковой тайной стражи, и оправдывался. Смахивающий своими повадками на хорька, Артасир метался по шатру и впрямь как этот зверек, попавший западню. То, что случилось этой ночью, бросало тень на его безупречную репутацию — воспользовавшись обычной походной неразберихой, бежали Кимерий и Лид. И не просто бежали, а увели двух лучших жеребцов нисейской породы, один из которых принадлежал казначею «бессмертных». А в переметных сумах этого коня лежала месячная плата царских телохранителей. Но и это еще не все: два мерзавца убили трех ночных стражей уже вне лагеря и завладели их оружием. Как они умудрились это сделать?!

Этот вопрос Артасир и задавал Ивору уже в пятый раз, брызжа слюной:

— Как?!

— Господин, мне ничего не ведомо, — смиренно отвечал Ивор. — Вы же знаете, что я сплю… спал отдельно от этих двух. И потом, мы не друзья и даже не товарищи. Мне навязал их известный тебе Алким.

— Ты должен был за ними следить!

— Слежка не входит в мои обязанности, да это и невозможно. Я ведь большую часть времени еду впереди, показываю дорогу, а они в основном находились в обозе. К ночи я так намаюсь, что сплю как убитый.

Артасир и сам понимал, что его упреки не по адресу, ведь проморгал исчезновение Кимерия и Лида не Ивор. Это вина его подчиненных, которые должны были следить за проводниками в ночное время. Однако чутье опытной ищейки подсказывало Артасиру, что с этими проводниками не все так просто. Оказалось, что тот, который стоял перед ним, способен мыслить как военачальник, а двое остальных только прикидывались дурачками и полными ничтожествами. Увести жеребцов может каждый, кто сидит на коне с детства, но справиться вдвоем с тремя бывалыми воинами, да так лихо, что они даже не успели поднять тревогу, могут только лазутчики из особого подразделения, созданного и обученного самим Артасиром.

Но и это еще не все. За пять дней до этого случая погиб Сик, его лучший тайный страж, практически друг, с которым они многое повидали. Притом убит страшно — какой-то неведомый зверь едва не откусил ему голову. «Может, лев?» — думал Артасир. Но тогда хоть кто-нибудь, да услышал бы львиный рык. Ведь царь зверей не убивает свои жертвы бесшумно, как, к примеру, тигр.

А ведь Евдем послал Сика следить за Ивором… «Как он посмел это сделать без моего разрешения?! — бушевал Артасир. — Этот грек всегда сует свой длинный нос туда, куда не следует». Но каким образом Сик оказался за пределами лагеря? Почему его не заметила стража? Впрочем, Сик был достаточно хитер и ловок, чтобы обмануть стражников. Обычно в ночные караулы персов и мидийцев не посылали, сторожили лагерь в основном представители разных племен и народов, которые пошли в поход вместе с Дарием. И среди них добросовестным исполнением служебных обязанностей отличались только ассирийцы и бактрийцы.

Будь воля Артасира, он немедля взял бы этого странного проводника в оборот. Увы и ах — с некоторых пор Ивор оказался в фаворе у самого Мегабаза, а значит, и у царя царей. Проводник не погрешил против истины, посоветовав изменить маршрут движения армии и взять северней. Там персов и впрямь ждали заливные луга с травой в пояс, а конные разъезды захватили стадо быков. Правда, скифам-пастухам удалось ускользнуть, но они никого не интересовали. У армии была еда! Много еды!

Отощавшее разноплеменное воинство набросилось на стадо словно стая голодных волков. Быки были съедены за два дня, хотя кашевары по приказу командиров и пытались растянуть паек подольше. Но это не было бедой: теперь небольшие стада стали встречаться часто, и редко когда конный разъезд возвращался из разведывательного поиска без двух-трех десятков серых, хорошо упитанных животных. И самое главное — наконец войсковые лошади, мулы и ослы смогли набить свои желудки до отвала. Теперь проблемы корма для животных не существовало.

И все это благодаря совету Ивора. Мегабаз стал с ним обходительным и мягким, как шкура новорожденного ягненка, военачальники рангом пониже, которым была известна роль Ивора в наступившем благоденствии, приветствовали его почти как равного, а кормить проводника стали не хуже, чем тысяцких. Поэтому Артасир понимал, что у него руки коротки заняться Ивором вплотную. Поскрипев зубами в ярости, он лишь усилил за ним надзор. Теперь проводника охраняли в любое время дня и ночи четверо тайных стражей.

Но с фуражирами, которые находились в тылу, по-прежнему было плохо. Скифы, как и прежде, перехватывали обозы, а конвой убивали с варварской жестокостью. Персам не был знаком обычай скифов снимать скальпы, и они ужасались, когда видели тела убитых товарищей. Мегабазу приходилось отправлять на охрану караванов большое число конников, но и это мало помогало — прорывались к своим немногие.

Скифы налетали на обоз неожиданно, многочисленные, как саранча, выпускали тучу стрел и так же внезапно исчезали. После каждого подобного набега конное охранение недосчитывалось двух-трех десятков воинов. А были еще и раненые. И так продолжалось все время, пока обоз двигался к лагерю персов. В конечном итоге если повозки с харчем для воинства и достигали намеченной цели, конвой представлял собой жалкое зрелище. Но даже такие радости были нечастыми. Военачальники знали, что это действуют отряды Скопасиса, и проклинали его на всех языках, которые были в ходу среди разных племен, составлявших войско царя Дария…

— Пошел прочь! — вызверился на проводника начальник тайной войсковой стражи, и юноша, почтительно поклонившись, покинул шатер Артасира; Ивор по-прежнему был бесстрастен и невозмутим, только в его глазах, когда он вышел наружу, загорелись опасные огоньки.

«Артасир слишком опасен, — думал Ивор, шагая к коновязи. — Он догадывается, что с побегом Кимерия и Лида не все чисто. И никак не может понять, кто я и что собой представляю. А это для него, как шип акации в заднее место. Теперь он будет землю рыть, чтобы докопаться до истины. Чисто из принципа. Я уязвил его служебное честолюбие. Да, он очень опасен. Надо бы с ним разобраться… но рано, еще слишком рано. Пусть его ищейки следят, нюхают, а мы их поводим за нос…»

* * *

Царь Дарий был раздражен. Все шло не так, как он задумал. Правда, после того, как армия повернула на север, со снабжением стало гораздо легче. Кроме того, темник Фарнабаз, десятитысячный корпус которого шел вдоль берега Ахшайны, сообщал через гонцов, что у него все в порядке: немногочисленные варвары, попадавшиеся на пути, не оказывают сопротивления и беспрекословно предоставляют его воинам еду и корм для лошадей.

И все равно Дарий чувствовал какой-то подвох. Иногда ему казалось, что это не он ведет свои войска, а его ведут неведомо куда, как козла на веревочке. До сих пор не было никаких серьезных сражений; мелкие дневные стычки не в счет, а редкие ночные вылазки заморских саев не представляли большой опасности. Правда, воинам приходилось всегда быть настороже, потому что скифы, как называли заморских саев его военачальники-греки, могли появиться неожиданно, в любое время дня и ночи, и бесследно исчезнуть, словно их проглатывала земля.

Это обстоятельство вносило нервозность; персидское воинство забыло, когда их сон не омрачался переполохом, который устраивали варвары. А если учесть, что после каждого ночного налета всегда оставалось около сотни раненых и убитых, то и вовсе можно было понять тревогу, снедающую не только племена, которых Дарий позвал в поход, но даже его «бессмертных».

«Надо что-то делать! Надо!» — Дарий сжал кулаки до хруста. Немного поразмыслив, он решительно взял колокольчик и позвонил. Мелодичный звон царского «зазывалы» подействовал на юношей-вестовых, набранных из знатных семейств Экбатаны и Суз, как гром с ясного неба. До этого юнцы подремывали на солнышке в сидячем положении, опершись о царскую колесницу. Она всегда стояла возле шатра — запряженная не мулами, а жеребцами, и с возницей — воином в латах и с большим щитом.

Когда решался вопрос с походом на заморских саев, военачальники спорили, брать в состав войска боевые колесницы или нет. Перевесило мнение Мегабаза (который до этого посоветовался с греком Коесом); он доказал, что в дальнем походе по пересеченной местности колесницы будут только обузой. Варвары не знали плотного строя, против которого действовали колесницы, вламываясь во вражеские боевые порядки. К тому же они отменно стреляли из луков, поэтому столь эффективное оружие в сражениях с цивилизованными народами, как передвижная башенка на колесах, в боях с заморскими саями превратится в великолепную мишень.

Взяли с собой лишь несколько колесниц — для престижа. На них должны были передвигаться крупные военачальники перед построенной для боя армией. Конечно, колесницы могли произвести впечатление на варваров. Дарий усовершенствовал их, приказав прикрепить к ступицам колес большие серповидные ножи, а на дышло, выдающееся далеко вперед, установили несколько наконечников копий. Но боевая ценность колесниц во время похода в земли заморских саев была сомнительной.

Вестовые засуетились, и начали спорить, кто должен войти в шатер повелителя персов первым, ведь не было названо имени, но тут раздался голос царя:

— Зайти всем!

Когда юноши оказались в шатре, Дарий приказал собрать видных военачальников-персов и перечислил их поименно. А затем, немного поколебавшись, добавил к этому перечню и Коеса. Знатный эллин командовал небольшим отрядом, составленным из греческих механиков и строителей, который вступал в дело, когда требовалась техническая смекалка и специальные знания.

После того как совет собрался, Дарий безо всяких предисловий гневно спросил:

— Доколе?!

Все военачальники обескураженно молчали, потупив головы. Вопрос царя был понятен без разъяснений. Наконец заговорил Отан. Из-за своего строптивого характера Отан не пошел на плаху лишь по одной причине — он был один из «семи», которые подняли восстание против Гауматы. Его суждения всегда были резки и нелицеприятны, но Дарий знал, что Отан никогда его не подведет, и уж тем более — не изменит ему. Отан даже в мыслях не претендовал на престол (хотя мог бы), его редко можно было увидеть в царском дворце; он занимался или семейными делами, или воевал.

— Осталось всего пятнадцать дней пути, и нам придется возвращаться, — сказал Отан. — А мы даже близко не видели войско царя Иданфирса.

— Почему пятнадцать? — спросил в напряженной тишине Видарна, славный рубака, но с памятью ребенка на разные события, не касающиеся отряда, которым он командовал; наверное, память ему отшиб сильный удар булавой по голове, полученный им в одном из сражений.

— А потому, что наш повелитель завязал на ремне шестьдесят узлов. Войско в походе уже полмесяца. Один день пути — один развязанный узел. Планировалось разбить войско Иданфирса за месяц. А потом мы должны повернуть вспять. Ведь после истечения шестидесяти дней согласно наказу, даже если войско не вернется, ионийцы разрушат переправу через Истр. Вот я и хочу спросить тебя, царь царей Дараявауш, может, твои греки уже придумали крылья, чтобы перелетать через реки? Или мы останемся зимовать в этих диких, негостеприимных степях? Здесь собрались опытные военачальники, очень неглупые люди, и им не нравится, что их водят за нос. Нам хочется услышать, что замыслил на самом деле предводитель нашего войска. Ибо даже десятникам понятно, что с походом получается что-то не то. А теперь ты спрашиваешь нас — «доколе?».

— Я спрашиваю так, потому что Иданфирс трус! — выкрикнул Дарий. — Где его хваленое войско?! Почему он не хочет сойтись со мной в открытом бою и в нем решить вопрос, кому владеть этими землями?! Как его заставить это сделать?!

Наступила мертвая тишина. Таким разгневанным Дария еще никто не видел. Наконец он сбросил свою личину добронравного правителя, милостивого по отношению к своим друзьям и военачальникам, и предстал перед всеми в виде разъяренного рыкающего льва. Все понимали: одно неосторожное слово — и полетит голова с плеч. Даже Отан угрюмо молчал, хотя ему еще было что сказать.

Разрядка ситуации пришла с той стороны, откуда ее никто не ждал.

— Позволь слово молвить, повелитель… — Грек Коес смиренно поклонился.

— Говори, — буркнул царь, глядя на него враждебным взглядом.

Никто, никто в этом шатре не может понять его замыслы! Допустим, насчет царской Хварны на горе Альбордж не догадался бы и самый искушенный прорицатель. Только маг Зерваны смог проникнуть в глубины его души. Но разве все те, на кого он возложил ответственейшее дело — руководить его войсками, неспособны понять, что возвращаться тем же путем я не намерен! Что я хочу обойти Ахшайну кругом, чтобы сделать ее Персидским морем. Все гавани, бухты и порты Ахшайны будут в моих владениях, и процент от торговли будет оседать в моей казне, что сделает Персию еще богаче и могущественней. И тогда она станет настоящей владетельницей мира. Эллада… Что такое кучка греков на своих островах? Завоевание Греции лишь дело времени.

— Скифы весьма чувствительны к различным подношениям. Они всегда ищут и находят в них тайный смысл. И очень ревниво относятся к тем подаркам, которые затрагивают их честь.

— Может, послать им повозку, доверху нагруженную дариками? — иронично поинтересовался Дарий. — Вот мы их удивим и обеспокоим. Они будут до зимы гадать, что бы это могло значить. И по-прежнему играть с нами в прятки.

— Не совсем так, повелитель. Повозка не нужна. А вот добрый лук со стрелами и письмо с вызовом, думаю, на них подействует.

— Каким образом?

— Это будет оскорблением для скифов. Получается так, что вы посылаете трусам оружие, коль у них нет своего, чтобы сразиться в открытом бою. А если еще в послании добавить и несколько обидных фраз, то я сомневаюсь, что скифы отмолчатся и по-прежнему будут от нас убегать.

— А что, хороший замысел! — Дарий посветлел лицом; приободрились и военачальники. — Только вот беда — кто же прочитает варварам наше письмо? И как наш дар попадет к Иданфирсу? Ведь мы не можем оставить лук и наше послание в где-нибудь в степи с надеждой, что все это не присвоит какой-нибудь безграмотный кочевник.

— Придется направить к ним посольство, — ответил Коес. — Хотя, по моим сведениям, среди скифов есть и грамотные эллины. Но лучше будет, если письмо прочтет наш переводчик.

— Что ж, тогда за дело! — решительно сказал Дарий. — Все свободны. Мегабаз, подготовь нескольких человек с переводчиком. Лук я выберу сам. И пришлите ко мне писца!

Военачальники заторопились к выходу.

Письмо было написано спустя два часа. Царь мучительно искал нужные формулировки и находил их с трудом. Психология варваров была ему непонятна. Одно то, что они снимают скальп с поверженного врага, а с его черепа делают чашу для вина (если, конечно, враг не простого звания), сбивало с толку повелителя персов. Какими словами разговаривать с этим непонятным народом, какие доводы привести, чтобы заморские саи наконец решились на битву? В победе своей армии Дарий не сомневался, но ведь ее силу видят и враги. И их тактика очень неглупа, должен был признаться царь самому себе.

«Я, Дараявауш, царь великий, царь царей, царь Персии, царь многих стран, сын Виштаспы, внук Аршамы, Ахеменид, пишу тебе, царь Иданфирс.

Странный ты человек, почему все время убегаешь? Ведь у тебя есть возможность сделать одно из двух. Если ты считаешь, что способен противостоять моему могуществу, тебе следует прекратить блуждания, остановиться и сражаться. А если ты сознаешь, что твоя армия слабее моей, тогда прекрати бегство и, неся своему владыке в дар землю и воду, приди ко мне для переговоров».

Письмо получилось кратким, совсем не в стиле витиеватых царских посланий, но Дарий счел, что и этого достаточно. Он и так сделал то, чего не делал никогда — опустился до переписки с вождем племени варваров, земли которого собирался завоевать.

После этого Дарий приказал принести ему из запасов царского оружейника несколько хороших луков и стрелы, чтобы выбрать Иданфирсу подарок «со смыслом». Царь остановил свой выбор на великолепном большом луке (его размер превышал три локтя), древко которого было свито из жил индийского буйвола. Оружие было очень мощным и красивым — отделанное золотыми колечками, с накладками на концах лука, вырезанными искусными мастерами из слоновых бивней; такой же была и рукоять. Стрелы царь тоже отобрал церемониальные — пять штук и все с золотыми наконечниками. Что касается тетивы, то ее свили из тонких, специально обработанных кишок антилопы. Она была упруга и долговечна. Все это великолепие положили в недорогой футляр — лучшего, отделанного золотыми пластинами и драгоценными каменьями, не нашлось, да и не требовалось; для царя-варвара и так много чести.

Персидские лучники считались лучшими в мире. Обучение их начиналось с пяти лет и продолжалось всю взрослую жизнь. Подразделения лучников и пращников всегда были в персидской армии. Поэтому любой перс мог одним взглядом оценить достоинства лука. Царь Дарий отдавал врагу большое сокровище — один из луков самого Кира Великого. Он знал, что заморские саи тоже великолепные лучники, и надеялся таким ценным подарком улестить Иданфирса, если он воин, а не дряхлый заскорузлый дед. За судьбу лука царь не беспокоился; он самоуверенно считал, что вернет это оружие обратно.

Посольство уехало на следующий день. Оно было немногочисленным — десять человек конной гвардии из «бессмертных», сатапатиш Спарамиз, который очень неуютно чувствовал себя в роли посла, и пронырливый грек переводчик Евдем. Он не хотел ехать, потому что знал, как скифы обходятся с предателями. Евдему приходилось бывать у скифов в качестве разведчика, и он боялся, что его могут узнать. Ведь тогда Евдем представлялся лучшим другом Марсагета, брата вождя одного из скифских племен, которого звали Скифарб. Они днями пьянствовали (Евдем привез скифам много хорошего вина), и тайный страж царя Персии все выспрашивал у мало что соображающего Марсагета о путях в Великую Скифию, о количестве воинов в армии Иданфирса и еще о многом другом.

Скифарб, увидев брата в непотребном состоянии и узнав, что он не просыхает уже две недели, посадил его под замок, а греческому купцу строго-настрого приказал убираться, пока цел. Это должно было случиться на следующий день, — купец ведь не щенок, за ворота не выбросишь — но ночью на поселение скифов напал Ариарамн со своими пиратами. Нужно сказать, в этом деле ему здорово посодействовал Евдем и его люди; они в определенный, заранее оговоренный час прикончили ночную стражу на мысу, откуда хорошо просматривалось море. Поэтому каппадокийцы взяли скифов, что называется, тепленькими…

Посольство вернулось спустя трое суток — целым и невредимым. Военачальники Дария побаивались, что отправили хороших воинов на верную смерть, но царь был безмятежен; он сказал, как отрезал — Иданфирс не посмеет поднять руку на послов. Так оно и вышло. Все это время армия двигалась вперед прежним темпом, и по-прежнему впереди маячили лишь легкоконные отряды скифов, которые при попытке взять их в клещи и захватить в плен буквально растворялись в высокой траве.

За эти дни пришла еще одна, тревожная новость: скифы почему-то начали жечь степь позади персидского войска. Зачем? На этот вопрос не мог ответить никто.

— Как вас приняли? — спросил Иданфирс у Спарамиза; на Евдема он и не глянул, хотя тот мог многое рассказать.

— Хорошо, — коротко ответил старый вояка. — Напоили, накормили и в дорогу харч дали.

— Говори, — обернулся царь к Евдему; он думал, что свое послание Иданфирс передал на словах.

Но грек, низко поклонившись, передал ему свиток пергамента, на котором была даже восковая печать!

— Ты писал? — спросил Дарий.

— У них там своих грамотеев хватает, — ответил Евдем.

— Тогда читай! — Царь прищелкнул пальцами от нетерпения.

Евдем развернул свиток и прочитал:

«Я, царь всей Скифии Иданфирс, сын Савлия, внук Гнура, отвечаю царю Персии Дараяваушу.

Я и прежде не бегал ни от кого из людей и теперь от тебя не бегу. Я не делаю ничего нового сравнительно с тем, что привык делать в мирное время. Объясню и то, почему я не вступаю с тобой немедленно в сражение. У нас нет ни городов, ни возделанной земли, и боязнь, что они будут захвачены и разорены, не заставляет нас скорее вступать с вами в сражение. Если же тебе нужно во что бы то ни стало спешно вступить в битву, то у нас есть отчие могилы. Попробуйте найти их и разрушить, и тогда вы узнаете, будем ли мы сражаться из-за могил или не будем. Но прежде, если у нас к тому не будет основания, мы с тобой в сражение не вступим. Относительно битвы сказано достаточно. Владыками же своими я считаю только Папая, моего предка, и Табити, царицу скифов. Вместо даров земли и воды я вскоре пошлю тебе такие дары, которые тебе подобает получить; а за то, что ты объявил себя моим владыкой, тебе придется плакать».

— И это все? — с огромным усилием сдерживая неистовый гнев, спросил Дарий.

Военачальники, собравшиеся в царском шатре, даже плечи подогнули, ожидая неминуемой грозы.

— Нет, не все. Спарамиз!

Старый сотник вышел наперед и вручил Дарию сверток. Когда его развернули, все ахнули — перед ними был составной лук невиданной красоты; тетива для него лежала отдельно. В свертке находились и стрелы — ровно пять штук. С первого взгляда можно было понять, что они идеальны. Только наконечники у них оказались не золотыми, а бронзовыми.

— На словах Иданфирс велел передать следующее… — тихо молвил Евдем и умолк; в этот момент ему вдруг захотелось превратиться в крохотную серую мышь и забиться в какую-нибудь норку — подальше от гнева царя царей.

— Говори, не мямли! — громыхнул голос Дария.

— «Прежде, чем мы сразимся, попробуй на этот лук поставить тетиву и поразить цель». — С Евдема градом полил пот от огромного напряжения. — Так он сказал. Я передал все — слово в слово.

— Подите прочь! — Дарий нетерпеливым жестом руки выпроводил Евдема и сатапатиша Спарамиза из шатра.

Лук положили на невысокий столик, и все столпились вокруг него, чтобы рассмотреть получше. Персы, все бывалые воины, не могли понять, из чего он сделан. Лук сверкал на столе как драгоценность, хотя был покрыт лишь каким-то лаком, да два кольца, ограничивающие рукоятку, были золотыми. Царь нервно покусывал губу — что-то с этим луком не так… Дарий чувствовал подвох, но не мог понять, в чем он состоит.

— Уж не отравлен ли он? — высказался осторожный Гобрий.

— А что, вполне возможно, — согласился с ним Артабан, который не верил даже своему отражению в зеркале. — Нужно позвать царского лекаря, пусть протрет древко каким-нибудь противоядием.

— Большей глупости вы придумать не могли! — резко сказал Отан. — Нужно знать варваров. Это в «цивилизованной» Элладе да и у нас могут отправить на тот свет любого, невзирая на титулы и общественное положение с помощью яда. Для варваров победить своего врага таким образом позорно. А уж царь Иданфирс тем более не опуститься столь низко.

— Тогда возьми и поставь тетиву, коль ты такой смелый, — проворчал Мегабаз.

Отан вопросительно посмотрел на Дария; тот, немного поразмыслив, милостиво кивнул головой. Отан привычным движением, многократно отработанным до автоматизма, принял необходимую позу, зафиксировав древко лука под левой ногой, закрепил один конец тетивы в наконечнике, и мощным рывком (хоть так и нельзя было делать; обычно древко сгибали постепенно, но Отан решил перестраховаться) попытался согнуть подарок Иданфирса.

Попыхтев некоторое время и сделавшись красным, как вареный рак, Отан с раздражением сказал:

— Лук как лук. Вот только годы мои уже не те и сила ушла.

— Ну-ка, дай я попробую! — раззадорился Мегабаз, отбросив все сомнения и колебания.

Все знали, что у него сила медвежья. Он легко мог одним движением сломать древко копья или свалить быка на землю, схватив его за рога. Кряжистый Мегабаз взял лук и пыхтел над ним несколько дольше, чем Отан. Увы, даже его сила ничего не смогла поделать со скифским луком. Видимо, чтобы поставить на место тетиву, нужна была не только сила, но и соответствующая сноровка. Скифские луки отличались от персидских, поэтому приготовить подарок Иданфирса к стрельбе мог только опытный стрелок-скиф; судя по всему, и скифы не все могли справиться с этим «подарком», коль уж Иданфирс выбрал его для передачи врагу.

Неожиданно Дарию вспомнился похожий эпизод, в котором присутствовал лук. Когда Камбиз отправил к эфиопам посольство с предложением сдаться на его милость, царь Эфиопии вручил им свой лук и ответил послам: «Передайте его вашему царю и скажите, что если персы так же легко сумеют натянуть столь большой лук, как это делаю я, то пусть они идут войной на эфиопов. Если же нет, пусть тогда персидский царь возблагодарит богов, что они не внушили сынам Эфиопии мысль присоединить к своей земле еще и чужую».

Камбиз не смог справиться с эфиопским луком и, кипя от злости и раздражения, предложил попробовать натянуть тетиву любому желающему из самых знатных военачальников. Дарий тогда был совсем молодым воином, поэтому в некотором отдалении он скромно наблюдал за их тщетными усилиями. Неожиданно появился Бардия, младший брат Камбиза, легко натянул лук, и запустил стрелу просто в небо, далеко за пределы лагеря.

Такого позора Кабмиз вынести не смог. Бардию и до этого любили простые воины и военачальники, потому что он отличался храбростью и добрым нравом. А после случая с луком его вообще начали считать едва не богоравным героем. Камбиз не стал долго думать, как поступить, и спустя неделю отправил Бардию в Сузы. Где его через некоторое время и убил Прекасп по приказу царя.

— Достаточно! — резко сказал Дарий. — Стоит ли нам поддаваться на уловки варвара? У нас полно других забот. А для этого лука поставьте палатку с навесом, и пусть каждый желающий попробует свои силы. Тот, кто это сделает, будет повышен в звании и получит награду.

Так и сделали. Вскоре возле палатки образовалась очередь. Однако никто из самых знаменитых стрелков так и не смог поставить тетиву на место. Наступившая ночь охладила страсти, которые продолжились на следующем привале. Но и на второй день все усилия самых сильных персидских мужей оказались тщетными — лук был словно заколдован. Некоторые даже в этом уверились, и нехорошая молва пошла гулять по лагерю.

Третьего дня возле палатки было пустовато. Никто из воинов не хотел выставлять себя на позор. У Ивора давно чесались руки изведать свою силушку и ловкость. Ему хорошо были известны хитрости скифских луков, но тот, который лежал в палатке на куске затканной золотом ткани, судя по всему, был похитрее других. И юноша не выдержал.

Его пропустили без очереди, потому что в ней стояли одни «колеблющиеся» — те, что никак не решались взяться за дело. Ивор взял в руки древко лука, и ему вдруг показалось, что во всем его теле раздался мелодичный звон. Так обычно звонил старый Сувор, собирая своих сорванцов на занятия. У него был собственноручно отлитый бронзовый колокольчик, который висел под крышей его веранды. Когда дул сильный ветер, било начинало качаться само, и звук колокольчика, особенно в ночное время, казался звоном наковальни самого бога-кузнеца Феоста, покровителя племени джанийцев.

Дальнейшие его движения, наполненные невероятной мощью и грацией, показались со стороны немногочисленным наблюдателям легкими и непринужденными. Согнув лук, он зацепил второй конец тетивы за вырез в накладке и попробовал ее на упругость. Тетива ответила ему неожиданно звонким и чистым гулом. Непонятно было, из чего она сделана; то, что не из жил животных или конского волоса, в этом Ивор не усомнился ни на миг. Но он не стал разбираться в этом вопросе. Взяв стрелу и наложив ее на тетиву, Ивор поискал цель в вечернем небе и нашел — высоко над лагерем летал орел. Нимало не задумываясь, Ивор натянул тетиву по-скифски — до уха, и стрела унеслась в небесную голубизну, уже затуманенную вечерними испарениями.

Персы, раскрыв рты от дикого изумления, смотрели вверх. Среди них были искусные стрелки, но ни один из них не отважился бы выбрать себе такую цель. И когда пронзенный стрелой орел упал в двадцати шагах от палатки, все невольно ахнули и бросились к месту его падения. Это был орел-могильник.

Когда персидские воины обсудили потрясающий воображение выстрел и обернулись, чтобы поздравить удивительного стрелка с предстоящим повышением по службе и царской наградой, его и след простыл. Только лук-красавец висел под крышей палатки на колышке, являя миру свои совершенные формы.

Глава 19

Первое сражение

Вахаука ухаживал за свои псом. Он был одним из многих проводников собак, которые были приданы вместе со своими питомцами десятитысячному корпусу байварапатиша Фарнабаза, который шел по побережью Ахшайны, параллельно основным силам. Это был третий пес Вахауки и, пожалуй, самый любимый. Первые два погибли, как и положено боевым псам, в сражении; правда, второго загрызли львы на царской охоте, тем не менее никак нельзя было сказать, что пес умер от несчастного случая. Он доблестно сражался, и спас жизнь какому-то царскому сановнику, за что Вахаука получил от него несколько серебряных сиклей[77].

Но этот пес был помощнее первых двух и посвирепее. Вахауке повезло — он сам его отбирал, пользуясь отсутствием главного псаря. Обычно отбор собак, которым предстояло стать боевыми, начинался на второй или третьей неделе после рождения щенков. Для этого выкапывали яму глубиной до полуметра, с пологими краями и, выбрав дождливую погоду или просто налив в нее воды, чтобы земля была скользкой, кидали туда весь помет. Кормящую суку при этом привязывали неподалеку. Тех щенков, кто смог выбраться, ждали новые испытания, а не сумевших справиться с этой задачей закапывали в той же яме.

Он назвал щенка Гурджи — Волк. Он и был похож на волка сначала мастью, а затем и повадками. Остальные его братья и сестры были корчиневатые с подпалинами, а шерстка Гурджи была темно-серой с черным чепраком. Он вылез из ямы с грязью первым, притом с такой прытью, что пока остальные добрались до сосцов матери, Гурджи уже успел насосаться и стал похожим на высушенный и надутый бычий пузырь-тарахтелку с камешками внутри, которым игрались дети.

Когда псы подрастали, их проводники спали и ели вместе со своими питомцами; конечно же каждый из своей миски. Место для содержания боевых псов выбирали рядом с казармами, где воины оттачивали свое мастерство, сражаясь на мечах, копьях и топорах. Поэтому собаки с малых лет были приучены безразлично относиться к шуму боя. Время, когда Гурджи должен был перестать сосать суку, Вахаука старался оттянуть до последнего, чтобы у его питомца было побольше сил.

В последующем кормление напоминало соревнование. Бадья с похлебкой находилась на возвышенности, а навесы и клетки со щенками — внизу, и на всем протяжении склон был усеян различными препятствиями, имитирующими поле боя: бревнами, камнями, разбитыми повозками, старыми щитами и копьями, воткнутыми в землю. Для того чтобы добраться до пищи, щенкам приходилось всякий раз пробираться через такую полосу препятствий, причем делать это нужно было как можно быстрее, ведь последнему не достанется ничего. Раз в неделю бревна и все остальные препятствия перекладывали на другие места, потому что собаки быстро находили самую легкую тропинку и бегали только по ней. Гурджи и здесь отличался; редко когда он добирался до бадьи не первым.

Спустя полгода собак начали кормить отдельно друг от друга, и теперь по полосе препятствий они продолжали бегать вместе со своими хозяевами. В это же время начинались занятия по развитию хватки. Для этого в клетках у собак подвешивали на цепях и обмотанные многими слоями тряпья и старой кожи тазобедренные кости быков или лошадей. Псам приходилось изрядно попотеть, чтобы достать кость. Собак приучали играть с тяжелыми деревянными чурбаками — бегая и перетаскивая их с места на место, псы развивали мышцы шеи и челюсти. С года псов приучали носить и их нелегкую амуницию. Но даже когда собака начинала бегать, не замечая тяжести защитного снаряжения, тренировки на развитие силы и выносливости продолжались.

Но самым главным в обучении собак было развитие у них недоверчивого отношения к посторонним людям и агрессивности. Однако воспитатели строго следили за тем, чтобы щенки не проявляли агрессивность по отношению друг к другу, и наказывали их за это. Тех, кто проявлял упорство — убивали. Один пес, затеявший драку, мог смешать боевой порядок и нанести вред всему войску.

Занятия по притравке всегда проходили на виду у молодых и неопытных собак, поэтому к своему первому занятию они были переполнены непреодолимым желанием порвать противника. Оставалось лишь научить их, как это сделать наиболее эффективно.

Первое занятие проводил наиболее опытный раб. Он надевал защиту из толстой, но мягкой кожи, приятной для укуса собаки. Псов среднего размера учили рвать ахиллесово сухожилие или кусать в область паха, более рослых — хватать за руки и горло. На занятиях стремились, по возможности, использовать амуницию вероятного врага. Нередко на последних стадиях дрессировки использовали и противников, попавших в плен.

Вахаука был в мрачном настроении. Как воевать его псу, если воины Фарнабаза не сумели взять ни одного скифа?! Гурджи должен был почуять запах врага, его одежды, оружия. А еще лучше — почувствовать вкус его крови. Но войско шло по совершенно пустынной местности, все поселения оказались брошенными, и боевые псы развлекались тем, что загрызли всех местных собак, даже диких, которые обычно приходили к обжитым местам кормиться на помойках…

Пока Вахаука пребывал в горестном унынии из-за столь мелкой проблемы, Фарнабаз рвал и метал, хотя на ночь лекарь советовал при его солидной комплекции пить теплое молоко, заедая медом, и выбросить из головы все дурные мысли ради здорового, освежающего сна. Как бы не так! Никакое молоко не избавит от мрачных мыслей. Эти негодные эллины колонисты отказались признавать над собой власть царя царей Дария! Мало того, сельскохозяйственные хоры греков убрали хлеба, куда-то увезли все зерно, и его воины должны были днями созерцать лишь стерню, местами уже сожженную. Небольшие поселения колонистов в полном составе, как донесла разведка персов, погрузились на суда и отплыли в Ольвию. А некоторые, в основном богатые земледельцы, — даже в Аттику. Тем более что Ариарамн, потерпев позорное поражение от каллипидов, теперь зализывает раны в своих тайных пиратских гаванях, поэтому Ахшайна стала безопасной для плавания.

Жаль, что маршрут, проложенный под руководством проводника-варвара, шел мимо земель каллипидов. Иначе Фарнабаз не преминул бы выставить вдоль моря длинный частокол с отрубленными головами эллино-скифов. А отправить на них конницу, чтобы она отомстила за позор Ариарамна, байварапатиш не рискнул — гиппотоксоты скифов не давали покоя тьме Фарнабаза ни днем ни ночью.

Еще два перехода, и он будет в Ольвии… Фарнабаз мечтательно вздохнул. Интересно, куда теперь побегут колонисты? До Ольвии его Тьма дойдет быстро. Последняя часть маршрута пролегла над самим морем. Это была длинная лента каменистого плато, по которому идти одно удовольствие. С одной стороны плескалось ласковое летнее море, и золотом отсвечивала узкая полоска песчаного пляжа, а с другой — высились крутые обрывы песчаника. На всякий случай Фарнабаз отправил часть конницы охранять войско сверху, но там были такие густые заросли, что кони не могли пройти, поэтому можно было не опасаться нападения скифских гиппотоксотов.

Немного поворочавшись, Фарнабаз постарался успокоиться и уснул…

После победы над Ариарамном ольвиополиты воспрянули духом. В знак дружбы каллипиды подарили им все четыре пентеконтеры (по крайней мере так сказал Радагос, когда привел суда в бухту Ольвии), захваченные у каппадокийцев, и жители Ольвии всегда находили свободный час, чтобы сходить в порт, полюбоваться кораблями-красавцами, и с небрежной снисходительностью гордо похлопать пентеконтеру по крутому боку — мол, и мы кое-чего стоим.

На самом деле, каллипидам такие большие пятидесятивесельные корабли были ни к чему. Им хватало своих маленьких миопаронов. Но попроси их Радагос, чтобы они добавили к этому подарку еще десяток судов, скифо-эллины отдали бы их с радостью. Многие видели его в бою, и то, как он сражался, привело пиратов-каллипидов в восхищение. В принципе Радагос единолично захватил две пентеконтеры: сначала на одной выкосил половину команды, а затем перебрался на другую, где каппадокийцы, едва завидев его, начали бросаться в воду, потому что Радагос в этот момент показался им божеством смерти.

Поэтому джаниец привел в Ольвию не только захваченные корабли, но и команды на них из каллипидов, а также четыре сотни хорошо вооруженных воинов. Все уже знали благодаря Радагосу, что на Ольвию идет десятитысячный отряд персов, и подготовка к их встрече шла полным ходом. На подсыпке валов работали все, даже Алким, который терпеть не мог никакой физической работы. Но если до этого он имел возможность вместо себя поставить слугу или раба, то теперь такой номер никак не мог пройти, потому что все вольноотпущенники, рабы и беженцы с других, более мелких, полисов трудились от зари до зари.

Во всю шли и тренировки гоплитов. Многие из них нагуляли лишний жирок, и теперь полемарх Гелиодор вместе со стратегами гонял их до седьмого пота. Собственно, профессиональных воинов в Ольвии не было, только ополчение, и лишь сотня имела полное вооружение гоплита: копье, большой овальный щит, меч, панцирь, набедренники и шлем. Остальных собирали, что называется, «с миру по нитке». Оружие гоплитов было дорогим, и не каждый ольвиополит мог себе позволить его приобрести, поэтому многие имели только копье с прочным кизиловым древком и щит. Этого вполне хватало, чтобы молодого человека зачислили в отряд тяжеловооруженных гоплитов.

На поле за Ольвией тренировались лучники и пращники; с этим, в принципе недорогим оружием могли управляться практически все ольвиополиты. Было много забот и у наварха. Триеры, пенконтеры и прочие суда, гораздо меньших размеров, тоже оснащались для сражений. Тренировались команды, гребцы и воины, в основном лучники, которым предстояло сражаться на воде. Попробуй попади в цель, когда корабль постоянно покачивает на волне…

Хозяин харчевни-капелеи Фесарион страдал. Это же какие убытки?! Харчевня почти все время пустовала, потому что люди были заняты работой, а если кто и забегал выпить винца, то делал это торопливо и сразу же убегал. Что за жизнь пошла, поговорить не с кем! Фесарион грохнул со зла своим кулачищем по столу, и на шум прибежала Санапи.

— Опять колобродишь? — спросила она недовольно.

— Я тебя звал?

— Нет.

— Так чего же ты приперлась?!

— Ой-ой, какие мы грозные… — Санапи независимо уперла кулачки в бока. — Пойди лучше дров наколи, а то печь топить нечем. Слуги и рабы землю таскают в корзинах, валы подсыпают, а ты мух на потолке считаешь. Одни дармоеды остались на хозяйстве.

— Ах ты!.. — Фесарион не нашел нужных слов, поэтому схватил первое, что попалось ему под руку, — это был пустой кувшин — и бросил в Санапи.

С таким же результатом он мог бы ловить ветер рыбацкой сетью. Санапи юркнула в подсобное помещение со скоростью потревоженной белки, а кувшин разбился о стену на мелкие осколки. Фесарион тут же начал корить себя за невоздержанность — кувшин ведь денег стоил.

Санапи затронула больную тему. Практически все физически здоровые жители Ольвии работали на строительстве защитных сооружений, только харчевники прохлаждались. В этом был свой смысл. Магистрат решил, что трудовому люду нужно где-то поесть и выпить чашу вина для поднятия духа, поэтому все харчевни работали. У них забрали только рабов и слуг, оставив на хозяйстве одного-двух человек. Но Фесариону не повезло. Его заведение находилось слишком далеко от фронта работ, поэтому народ обедал у других харчевников, в Верхнем городе. Он надеялся хотя бы на команды суден, но наварх — чисто тебе зверь! — вообще никого на берег не отпускал, все проводил разные занятия и тренировки. В общем, куда ни кинь, в какую сторону не глянь, а этот год для Фесариона сулил одни убытки.

«Проклятый Перс! — ярился харчевник. — Мало ему своих земель, так он на наши позарился. Вот гад!». Фесарион готов был съесть Дария живьем и без соли.

— Эй, хозяин! Кто-нибудь тут есть? — сильный мужской голос заставил Фесариона вздрогнуть.

Он как раз ползал по полу, собирая черепки от кувшина, так как точно знал, что Санапи и пальцем не шевельнет, чтобы навести порядок. Уж очень он ее разозлил. Теперь придется ублажать Санапи подарками и разными любезностями, чтобы она этой ночью оказалась на его ложе…

— Есть… — прокряхтел Фесарион, поднимаясь во весь рост. — Выпить или покушать? — спросил он, приятно улыбаясь.

Перед ним стоял статный воин с двумя мечами у пояса. Вряд ли кто в Ольвии мог узнать Радагоса-Одноухого, который обычно подряжался на разные работы в порту и других местах. Тогда на нем была ветхий хитон, голову обычно он держал опущенной, изображая покорность, за что его наниматели и ценили, — любую работу он делал быстро, толково, в срок, и никогда не спорил о размере оплаты.

Теперь Одноухий носил красивый кафтан темно-красного цвета, и не абы какой, а из кожи буйвола, выделанной лучшими мастерами Египта. Она была очень мягкой, эластичной, не стесняла в движениях, и одновременно служила панцирем — редко какая стрела могла пробить такой кафтан. Он был подпоясан нешироким ремешком, на котором висели какие-то амулеты (серебряные! — отметил про себя Фесарион), брюки его были пошиты из тонкой красноватой замши, а сапоги вовсе не похожи на скифские — с высокими голенищами из толстой кожи; они вполне могли сойти за поножи.

Но главной ценностью у посетителя харчевни были его мечи. Это Фесарион сразу оценил. Он видел много разного оружия за свою жизнь, но таких великолепных мечей ему встречать не доводилось. Оружейник, который их делал, изготовил специальные ножны — с длинным овальным окошком вверху, через которое хорошо просматривалась сталь клинка. А она была особенной — узорчатой. Фесарион слышал о таких чудо-мечах, но никогда их не встречал. Они были такой же редкостью, как жеребцы нисейской породы белого цвета. Если кто их и мог узреть, так это только боги.

Такие мечи ковались из стали «вуц», которую варили в далекой и таинственной Индии. Кузнецы Эллады не знали, как с ней работать, даже если им и попадалась заготовка, — серебристый диск размером с небольшой хлебец. Сталь «вуц» ценились на вес золота, она казалась пришедшей из мифов, тем не менее оружие из нее Фесарион мог наблюдать собственными глазами. Мечи из стали «вуц» были потрясающе остры, удивительно прочны, упруги и долго (поговаривали, что никогда) не тупились.

— И вина, и поесть плотно. Я слышал, ты умеешь делать потрясающую фаршированную рыбу. Соврали люди или правду сказали?

— Правду, господин, чистую правду!

— Только будь добр, вино подай мне лучшее и никакой воды. Я, знаешь ли, долго общался с варварами, поэтому пью вино неразбавленным.

«А сам ты кто? — мысленно спросил Фесарион. — Не очень ты, братец, похож на эллина… Впрочем, мне-то какая разница. Плати денежку, а я уж расстараюсь».

— Будет сделано! — бодро ответил харчевник и крикнул: — Санапи! Санапи, где ты запропастилась?!

Санапи осторожно выглянула из-за простенка и спросила:

— Чего тебе?

— Не видишь, у нас клиент! Неси ему вино… только не то, что ты подаешь морякам.

— Принести хиосское?

Заметив гримасу на лице клиента, Фесарион ответил:

— Ни в коем случае! У нас там осталось немного критского. Давай его. Только кратер не нужен. Принеси лишь кувшин и килик.

— Понятно… — проворчала Санапи, оценивающим взглядом окинув Одноухого Радагоса.

Она сразу поняла, что это не эллин, но, судя по одежде, денежки у него водились. Однако девушке очень не понравился взгляд клиента. Когда он на нее посмотрел, ее словно морозными иглами обсыпало. Поэтому она шустро побежала в винный погребок, выкинув из головы намерение разбавить критское вино тем же хиосским, которое было значительно дешевле. Клиент словно знал, что она решила его обмануть, и предупредил взглядом, чтобы она этого не делала.

Санапи поставила на стол вино и чашу, а также миску с соленым козьим сыром и вторую, поменьше, с вяленым виноградом. У Фесариона был свой способ вяления, и ягодки не рассыпались, а держались на кисти, при этом они были только слегка сморщенными. Виноград Фесариона был сладким и очень вкусным.

Пока харчевник готовил рыбу, Радагос не очень внимательно прислушивался к его болтовне, время от времени добавляя и несколько своих словечек типа «Конечно!», «А как же…», «Ну да…», «Согласен». Обрадованный, что нашел благодарного слушателя, Фесарион заливался соловьем, что, в общем-то, не входило в его привычки.

— …Все сыплют и сыплют землю на валы, — разглагольствовал харчевник. — Новый тын поставили на северной стороне. Будто все это может остановить войско персов. Драться, конечно, придется — так решил народ, но я бы лучше погрузился в суда и отплыл к меотам. Туда Дарий не дойдет.

— А если дойдет? Так и будешь бегать по миру в поисках безопасного местечка?

— Вам, молодым, нужна слава, почести, а старику хочется спокойно дожить до того времени, когда нить его жизни оборвется.

— Ну, на старика ты не очень похож… — Радагос улыбнулся. — Ты и молодому фору дашь. Вон у тебя какая красотка. Половина Ольвии завидует.

— Грешно так шутить над почтенным человеком… — сделав постную физиономию, ответил Фесарион; а сам в душе взбодрился.

«Какой приятный человек!» — подумал он, орудуя у плиты.

Вскоре запеченная рыбина лежала перед Радагосом, и он, не мешкая, приступил к трапезе. Судя по его аппетиту, он, похоже, неделю постился, подумал удивленный харчевник. Больше развлекать клиента своими речами он не стал; когда человек вкушает пищу, праздные разговоры мешают процессу переваривания и живот начинает пучить. Но Радагос, видимо, так не считал. Он сказал:

— Мням-мням… потрясающая рыба, Фесарион. Тебе нужно поставить памятник на агоре еще при жизни. Твои кулинарные способности просто невероятны. Однако у меня есть к тебе одно дельце…

Вкрадчивый тон, которым была произнесена последняя фраза, насторожил Фесариона. Он мигом сбросил с себя маску сибаритствующего толстяка и превратился в узел мышц, готовых в любой момент к действию. Фесарион уже когда-то слышал похожий голос и тон, но это было так давно, что казалось неправдой. Он присмотрелся к своему клиенту повнимательней — и резко отпрянул назад. Наверное, его так не напугала бы Лернейская гидра, как добродушно ухмыляющийся Радагос.

— Это… ты?! — просипел побелевший от страха Фесарион.

— В данный момент я — это не я. Перед тобой сидит полномочный посланник царя Иданфирса. — Радагос церемонно склонил голову. — Который вместе с полемархом, навархом и стратегами занимается подготовкой Ольвии к отражению персидского нашествия. Прошу любить меня и жаловать.

— Я сразу не узнал тебя, Одноухий…

— Это немудрено. — Радагос рассмеялся. — Я сам себя не узнаю. Вишь, какой красавчик.

Светло-русые волосы Радагоса сильно отросли и закрыли отсеченное ухо. Раньше он был чисто выбрит, а теперь носил длинные усы и небольшую бородку.

— О каком деле ты говоришь? — тихо спросил Фесарион и метнул опасливый взгляд на подсобное помещение, где Санапи подслушивала их разговор.

— Санапи, поди сюда! — резко приказал Радагос.

Он точно знал, что девушка не покорится Фесариону, и останется в своей каморке, а лишние уши в его деле не были нужны.

Подружка Фесариона вышла с независимым видом, готовая дать отпор кому угодно, но встретив взгляд Радагоса, в котором много чего можно было прочесть при хорошей фантазии — а она у Санапи была — девушка стушевалась и робко спросила:

— Чего надобно?

— Выйди на улицу и постой у входной двери. Сюда никого не впускать! Тебе понятно?

— Я все поняла, — ответила девушка и выскочила за дверь харчевни, как ошпаренная.

— Мне нужно земляное масло, — заявил Радагос.

Фесарион облегченно вздохнул — масло! Всего лишь. А он думал, что Радагос опять втравит его в какую-нибудь смертельно опасную авантюру, как это было пять лет назад.

— Сколько тебе — кувшин, два? — деловито спросил харчевник.

Радагос довольно ухмыльнулся, предвкушая реакцию прижимистого Фесариона на его ответ, и сказал:

— Мне нужно минимум двадцать амфор, — молвил Радагос.

— Ты сказал… двадцать амфор?! — Фесарион не мог поверить своим ушам; это же сколько денег он получит!

Харчевник начал лихорадочно считать в уме предполагаемую прибыль.

— Но должен тебя огорчить, дорогой Фесарион, — тем временем продолжал Радагос. — Все это масло ты подаришь Ольвии. Это будет твой вклад в ее защиту от вражеского нашествия.

Фесарион даже икнул от неожиданности: отдать двадцать амфор земляного масла даром?! Никогда!

В истории с этим маслом было много темных мест. Харчевник торговал им на вполне законном основании, уплатив соответствующую таможенную пошлину. А она была немаленькой. Дело в том, что земляное масло было очень дефицитным и дорогим продуктом. Оно горело ярко и практически без дыма в отличие от жировых или заправленных оливковым маслом светильников, покрывавших копотью дорогую расписную штукатурку в домах состоятельных ольвиополитов.

Но в торговле Фесариона был один маленький нюанс: количество поставленного масла ну никак не совпадало с количеством проданного. Покупателям казалось, что его большая амфора, откуда он черпал столь ценный продукт, бездонная. Кроме того, он был монополистом в торговле земляным маслом. Купцы, которые пытались составить ему конкуренцию, не находили понимания в тех краях, где добывалось земляное масло, и возвращались ни с чем. А вот Фесариону каждый год какой-то доброжелатель передавал по оказии несколько амфор драгоценного источника света. И ольвиополиты точно знали, что земляное масло можно купить только у хозяина харчевни «Зайди сюда».

Что касается оливкового масла, то оно было еще дороже земляного и использовалось в основном для приготовления пищи, поэтому его берегли.

Понятное дело, что ни жители Ольвии, ни магистрат не могли знать, что за период летней навигации в условленном месте побережья в ночное время несколько раз появлялось юркое грузовое суденышко, загруженное доверху амфорами с земляным маслом. Матросы быстро разгружали его и относили сосуды в пещеру, вход в которую знал только Фесарион. Там они сливали масло во врытые в землю пифосы[78]. Харчевник расплачивался с владельцем судна, и оно исчезало в морской дали, а Фесарион на своей лодчонке возвращался в Ольвию.

Время от времени он плавал к своему тайнику, чтобы наполнить несколько амфор, поэтому земляное масло всегда присутствовало на рынке Ольвии.

— Но у меня нет такого количества масла! — вскричал Фесарион. — И потом, что значит — бесплатно? Я бедный харчевник и для меня каждый «дельфинчик» дорог!

— Что ты так разнервничался? Не забывай, что если сделаешь такой ценный дар Ольвии, в театре во время Великих Дионисий зачитают декрет, в котором будет отмечена большая твоя заслуга, оказанная защитникам города. А что она будет большой, в том я тебе могу поклясться. Может, на агоре поставят и стелу в твою честь.

— Где я достану столько масла?! Нет у меня, и все тут!

— Жадность, Фесарион, не лучшее качество человеческого характера… — Радагос допил вино и поднялся. — Завтра, к утру масло должно быть в Ольвии. Если ты забыл, где находится твой тайник на побережье — очень уютная пещерка с десятком пифосов — то я могу напомнить.

Фесарион побледнел и грузно плюхнулся на скамью.

— Ты ведь не выдашь меня? — заблеял он жалобно.

— Ни в коем случае. У каждого человека есть свои тайны. Ты не исключение. Сколько я должен? — Радагос достал кошелек.

— Нет-нет, что ты! Я угощаю.

— Что ж, тогда благодарствую. И повторю еще раз — завтра утром двадцать амфор земляного масла должны находиться на причале. Гелиайне!

И Радагос вышел.

Когда в харчевне появилась Санапи, Фесарион напоминал расплывшуюся на скамье квашню. Он тупо смотрел прямо перед собой и что-то тихо бормотал; наверное, вместо прибылей подсчитывал убытки.

— Кто это был? — спросила Санапи.

— Тебе лучше не знать, — ответил Фесарион. — Забудь о нем. Слышишь — забудь!

— Вечно ты путаешься с разными подозрительными типами! Ох, смотри, выгонят тебя из Ольвии… — Санапи вдруг всхлипнула. — Куда я потом пойду? Кому я буду нужна?

— Не выгонят… — буркнул Фесарион; его растрогало такое проявление чувств у обычно бесшабашной сожительницы. — Иди ко мне…

Он сгреб ее в объятия, посадил на колени, она положила ему голову на грудь, и они просидели так в тихой задумчивости долгое время, пока их покой не потревожила неразлучная троица забулдыг — меот, миксэллин и еще один «прожигатель жизни», непонятно к какому племени принадлежащий. Их, как и всех рабов, вольноотпущенников и вообще праздношатающихся загребли на земляные работы, но эти трое поначалу умудрились пристроиться к тем, кто плел корзины для переноски земли, затем они отправились вместе с небольшим отрядом заготавливать ивовые прутья, из которых изготавливали корзины, и в конечном итоге они просто растворились среди зарослей. Искать их никто не стал — не до того было — и приятели преспокойно вернулись в свою землянку, где у них был небольшой запас денег, который они решили потратить с толком в харчевне Фесариона.

— Платить у вас есть чем? — первым делом грубо спросил Фесарион; он хорошо знал этих проходимцев и даже иногда пользовался их услугами.

— А то как же… гы-гы… — Меот показал свой щербатый рот и достал из-за пазухи полный кошелек.

— Ограбили, поди, кого-нибудь…

— Что ты, Фесарион! Мы люди законопослушные, — ответил меот, и вся троица дружно загоготала.

— Ну да, ну да… Санапи, неси вино!

На Ольвию опускался тихий летний вечер…

День не задался с раннего утра. Хорошо отдохнув под убаюкивающий шум морских волн, Фарнабаз решил проявить молодецкую удаль и вскочил на коня без помощи слуги. Горячий жеребец от неожиданности всхрапнул — он привык, что его грузный хозяин садится не спеша, обстоятельно, а тут ему на спину резко плюхнулся тяжеленный груз, от которого все мышцы затрещали, — и встал на дыбы. И конечно же байварапатиш оказался на земле; хорошо хоть это случилось на песчаной отмели, иначе дело одними ушибами не обошлось бы.

Тихо покряхтывая от боли в спине — она была не сильной, но противной, ноющей, — Фарнабаз ехал впереди своего войска вместе с одним из тысяцких и знаменосцем, державшим в руках флаг его Тьмы — узкий кусок красной материи с золотой бахромой по краям, на котором было вышито его имя. Флаг венчало бронзовое изображение морды вепря с большими клыками.

Дикий кабан был своего рода гербом знатного рода Фарнабаза. Уж его-то род был куда древней рода самого Дария, да вот незадача — байварапатиш не сумел вовремя принять сторону «семи», которые свергли Гаумату. Теперь все они при дворе, на первых ролях, друзья царя, а ему доверили всего лишь тьму. Это, конечно, почетно, но одно дело набивать шишки в бесконечных походах (это в его-то годы!), а другое — возлежать во дворце в Сузах или Парсастахре на мягком ложе с чашей вина в руках и глубокомысленно рассуждать о государственных делах…

Фарнабаз вдруг резко потянул повод, и конь остановился. Он протер глаза — уж не мираж ли ему почудился?

— Ты видишь то же, что и я? — спросил он на всякий случай тысяцкого-хазарапатиша.

— Да, господин. Дорогу нам перегородил отряд варваров.

Ну, наконец-то! Фарнабаз долго ждал этой встречи. Трусливые варвары решили дать бой! Чудесно! Первая большая победа в этом походе будет принадлежать его Тьме. За это стоило столько страдать — недоедать, страдать от жажды и терпеть каждодневные наскоки конных варваров, которые налетали с дикими криками, беспорядочно обстреливали колонну и успевали скрыться прежде, чем в дело вступала персидская конница.

Скифы стояли на месте, не шевелясь, а персы неторопливо приближались. Помощники Фарнабаза хорошо знали свое дело: вперед быстро выдвинули проводников с их боевыми псами (все скифы были на конях, против которых собак и натаскивали), за ними шли пешие войска, и замыкала боевой строй тяжело вооруженная панцирная конница. Она должна была «зачистить» поле боя. Был еще и обоз, но его роль в основном заключалась в приемке раненых.

— Пускайте собак! — приказал Фарнабаз, и над морем раздался даже не лай, а рев разъяренных псов.

Они помчались вперед, как злобные фурии, и быстроногие проводники собак не могли за ними успеть. Завидев, какие бегут на них страшилища, скифская конница заволновалась — кони заржали, а седоки начали вспоминать всех своих богов.

Но вот прозвучала команда и со стороны противника. Что она значила, персы выяснили быстро: неожиданно скифские конники сдали назад и в первой линии оказались греческие гоплиты. Построившись монолитной массой от кромки прибоя до скал, они молча ждали приближения боевых псов. А затем началось самое страшное, кошмар, который никогда прежде не доводилось видеть Фарнабазу.

Псы не успевали добежать до гоплитов; греки разили их длинными массивными копьями на расстоянии с невероятной скоростью и сноровкой. А тех собак, которые все-таки прорвались сквозь строй, ждала и вовсе не завидная участь. Они были в попонках, которые выдерживали даже удар меча, но их убивали боевыми молотами. Закованные в железо гоплиты были просто не по зубам этим страшным на вид могучим псам. Конечно, нескольких человек они все же ранили и загрызли, но не более того.

Что касается проводников собак, то их просто расстреляли из луков скифские гиппотоксоты. Проводников потрясла участь питомцев; они даже не пытались сражаться, хотя их насчитывалось много, и все были вооружены дротиками и акинаками.

Ошеломленный Фарнабаз, на глазах которого погибли столь ценимые самим Дарием боевые псы, даже не нашел слов, чтобы хоть немного избавиться от своих переживаний. Он лишь взмахнул рукой, и запели-загудели мощные рога, призывающие пеших воинов к бою. В воздух взмыла туча стрел — это вступили в бой персидские стрелки. Но ольвийский гоплиты мигом устроили навес из щитов и цели, за редким исключением, не были поражены. В ответ навстречу персам понеслись скифские стрелы, и ничем не защищенные стрелки персов понесли первые потери.

Тогда нетерпеливый Фарнабаз второй раз взмахнул рукой, и боевой рог пропел атаку. Темник уже на собственном опыте убедился, что скифские гиппотоксоты стреляют лучше, чем персы, поэтому решил не испытывать судьбу и поберечь своих воинов. Он освободил дорогу, отъехав под скальный козырек, и толпа персидских копьеносцев, убыстряя шаг, начала надвигаться на немногочисленный отряд греков и скифов. Гибель псов была лишь досадным эпизодом, — все так считали — а в том, что они победят врага, задавят его своим количеством, никто не сомневался. Строя у персов практически не было никакого, десятки и сотни перемешались, но тысячи копий готовы были смести все со своего пути.

Но что это?! Объятый ужасом Фарнабаз увидел, как с обрывов начали катиться на его воинов огромные пылающие шары. Она падали почти в средину колонны, где взрывались и расплескивали вокруг себя горючую жидкость. Она попадала на одежду воинов, которая тут же загоралась, обжигала открытые участки тела, ее трудно, практически невозможно было потушить. Персы орали благим матом, катались по земле, чтобы сбить пламя с одежды, бросались в море…

В общем, вместо порядка и боевого настроя в рядах наступающих воцарился ужас и бедлам. А тут еще и гиппотоксоты занялись своим любимым делом — туча скифских стрел накрыла колонну персидских войск.

Фарнабаз наконец совладал с эмоциями и закричал:

— Вперед! Мы победим!

Снова заревели рога, десятники кое-как находили своих подчиненных, сатапатиши выстраивали изрядно поредевшие сотни, и опять огромная масса людей двинулась вперед, туда, где стояло смешанное скифско-греческое войско. Но эпизод с огненными шарами отвлек внимание Фарнабаза и тысяцких от моря, а там творилось нечто интересное. Из-за небольшого островка появилась притаившаяся там целая флотилия военных кораблей Ольвии, среди которых были и трофейные пентеконтеры. Они быстро подошли к месту сражения, и в персов полетели булыжники и большие дротики. Это стреляли установленные на судах баллисты и катапульты, в кратчайшие сроки изготовленные ремесленниками Ольвии.

Особенно доставалось коннице, на которую и был нацелен главный удар метательных средств. Кроме того, команды кораблей еще и обстреливали колонну из луков. Персы уже не помышляли об атаке; им хотелось побыстрее отступить, но как это сделать под проливным дождем из стрел?

— Наступать! Вперед! — орал Фарнабаз, но его уже мало кто слушал.

А тем временем стройная фаланга гоплитов, доселе неподвижно наблюдавшая за фантасмагорическим действом, пришла в движение. Чеканя шаг, ощетинившись длинными копьями и закрывшись большими щитами, греки наступали на персов. Вот две волны столкнулись, и первый же страшный удар фаланги опрокинул расстроенные порядки персидского воинства. Железный кулак вошел в рыхлое тело колонны, как в свежий сыр, и персы не выдержали столь сильного натиска и побежали.

Греки догонять их не стали. Они расступились, и на простор наконец вырвались скифские гиппотоксоты. Над прибрежной полосой раздался пронзительный свист. Это скифы стреляли на скаку специальными стрелами, к которым были приделаны свистульки — для пущего устрашения потерявшего голову врага. А потом началась лихая рубка. Среди скифских конников был и Саураг — отряд Ариапифа послали в помощь ольвийскому гарнизону.

Теперь бывшего пастушка было не узнать. Закованный в панцирь, в железном шлеме, в бронзовых поножах, с длинным мечом у пояса и на великолепном мидийском скакуне нисейской породы он вполне мог сойти за какого-нибудь военачальника. Это не говоря уже о его знаменитом луке и длинном копье, которое он тоже позаимствовал у персидского конника. Но самое главное — к уздечке его боевого коня были прикреплены восемь вражеских скальпов. Саураг обладал уникальной способностью предугадывать действия врага и всегда его опережал.

Вот и сейчас он заметил, что блистательный господин, скорее всего, какой-то большой военачальник, пытается удрать, поднявшись по склону. Там было некое подобие крутой тропинки. Возможно, этот номер у Фарнабаза и получился бы, но Саураг, срубив на ходу несколько голов (тут уж было не до скальпов), заставил своего коня карабкаться вслед за жеребцом темника.

Когда Саураг взобрался на обрыв, Фарнабаз уже мчался по степи. Недолго думая, подросток припустил следом. Его жеребец летел, как вихрь, и вскоре стало ясно, что Фарнабазу не уйти — все-таки вес седока много значил для лошади. Приблизившись на нужное расстояние, Саураг достал аркан, сплетенный из конского волоса, раскрутил его над головой и бросил. Петля упала точно на плечи Фарнабазу, мальчик с силой дернул за конец, который держал в руках, и знатный перс, темник царя царей Дария, упал на землю с грохотом, как железный куль…

Приключение случилось и у Радагоса. Его главной задачей было поджечь и скатить вниз шары, сплетенные из сухого хвороста. Главной изюминкой в них являлась его придумка. Он изготовил специальный горючий состав на основе земляного масла (это была одна из тайн жрецов-джанийцев, которую они открыли лишь «скитальцам») наполнил им под завязку хорошо вычиненные бычьи желудки и подвесил их на трех растяжках в центре шара. Когда горящие шары оказывались внизу, огонь сильно разогревал вещество в импровизированных тонкостенных сосудах, и оно взрывалось.

Выполнив задание, Радагос уселся и стал с интересом наблюдать за захватывающей картиной сражения. Он знал, что Ариапиф и полемарх Гелиодор справятся и без него. Его помощники из вольноотпущенников, немного постреляв сверху в персов и опустошив свои колчаны, куда-то исчезли; наверное, им не терпелось слегка пограбить обоз персидского воинства. Должен же человек за хорошо выполненную работу получить достойное вознаграждение?

Неожиданно Радагос почувствовал чье-то присутствие — совсем рядом, в кустарнике. Сначала он насторожился, а затем рассмеялся и сказал:

— Покажись, Фагр! Я знаю, что ты здесь.

Волк появился бесшумно как привидение. Мягко ступая своими немалыми лапищами, он подошел к Радагосу, и тот нежно его обнял.

— Соскучился… — Радагос несильно потрепал волка по загривку. — И я тоже… Как ты нашел меня?

Вопрос, конечно, был глупым. Во-первых, Фагр не мог ответить, так как не владел человеческой речью, а во-вторых, джанийцы и сами не знали, каким образом волки находят своих хозяев. Непосвященному человеку это казалось чудом, но, постоянно общаясь с лесными волками, джанийцы и не таких чудес навидались. Радагос, как и остальные «скитальцы», растил себе волка, едва тот оторвался от материнских сосцов. Это было обучение на взаимопонимание без слов, чтобы потом, если придется, отдать, не колеблясь, свою жизнь за друга. Такие случаи иногда бывали, и не только со стороны волков.

Наверное, волки понимали это, потому что доверяли своим хозяевам безгранично…

«Ах, как повезло мне! — радостно думал Вахаука, пробираясь со своим псом Гурджи через заросли, которые росли над обрывом. — Хоть раз в жизни, да повезло!»

День начался с неприятностей. Во время кормления псов десятник обычно проверял амуницию собак. И надо же было такому случиться, что именно у Гурджи попонка-кольчуга прохудилась — сломалось несколько основных звеньев, что делало ее непригодной для использования, а Вахаука вечером по запарке и не заметил этого. По правде сказать, попонке было уже много лет, она вся поизносилась, но для приобретения новой у начальства не было средств, и Вахауке приходилось время от времени заниматься ее ремонтом. Но что он мог поделать, если все кольца проржавели, и попонка держалась на честном слове!

Конечно, влепить затрещину Вахауке десятник не решился, как это обычно делали датапатиши других родов войск, иначе лежать бы ему на земле с перегрызенным горлом. Ни один боевой пес не позволил бы кому-либо обидеть своего хозяина, будь это десятник, сотник или даже сам царь Дарий. Но высказать все, что он думает о Вахауке, датапатиш не поленился. Монолог длился очень долго — до тех пор, пока злобно не зарычал Гурджи, который наконец понял, что все эти нехорошие слова десятник говорит в адрес его хозяина и друга. Тогда датапатиш сказал Вахауке: «Катись, недотепа, в обоз! Пусть кузнец починит попонку. Глаза бы мои тебя не видели…»

Вахаука не стал препираться и отправился в обоз. Естественно, к кузнецам всегда была очередь. Тем более что колонна уже начала движение, и кузнецы-оружейники вынуждены были заниматься своим делом на ходу, что не очень удобно, ведь походный горн не разожжешь, его нужно ставить на землю. Поэтому большую работу они оставляли на вечер, а сами занимались мелким ремонтом, не требующим нагрева металла. Вахауке это было на руку, — подумаешь, заменить несколько колец; для кузнеца это мелочь — но все равно очередь на мелкий ремонт растянулась на полдня по подсчетам Вахауки.

А он особо и не торопился. Тем более что дымилась походная печка, в которой пекли удивительно вкусные пресные лепешки. Быстро накормить десять тысяч воинов в час вечернего привала было нелегкой задачей, поэтому многое делалось на ходу. Вахаука подошел к знакомому пекарю, и тот всучил ему две восхитительные лепешки — с пылу с жару. Честно поделившись едой с Гурджи, он начал есть свою лепешку и ждать, пока поест пес. Конечно, потом придется догонять колонну бегом, но для Вахауки и пса это не проблема.

Когда на войско покатились сверху огненные шары, Вахаука сразу понял, что дело обстоит худо. Ему не было видно, что творится впереди, но по предсмертным крикам на персидском языке и рычанию боевых псов, которое часто прерывалось визгом животных от боли, он понял, что его подразделение приняло бой первым, и, похоже, вышел он не очень удачным. А когда к берегу подошли вражеские триеры и стали обстреливать колонну из баллист и катапульт, Вахаука принял «гениальное» решение — вскарабкаться на кручу и посмотреть сверху, чтобы определить, кто побеждает. Если свои, то к ним присоединиться никогда не поздно.

Наверное, таким же «стратегическим» мышлением были не обделены и еще несколько десятков человек из обоза. Они нашли крутую тропинку наверх и карабкались по ней с завидной прытью. Их примеру последовал и Вахаука вместе со своим псом…

Фагр неожиданно резко отпрянул от Радагоса и безмолвно обнажил свои устрашающие клыки. В этот миг его вид был ужасен. Джаниец понял, что где-то рядом враг, притом не человека, а волка. Кто бы это мог быть? Радагос притаился.

Вахаука выскочил на небольшую полянку, где находились Радагос и волк, и облегченно перевел дух. Он не видел ни джанийца, ни зверя; его взгляд был прикован к степи, до которой оставалось рукой подать — там, где находился Радагос, заросли над кручей были пожиже и значительно уже, чем в других местах. Джаниец не случайно облюбовал это место — чтобы не продираться с шарами через кустарники. Вольноотпущенники вырубили в зарослях лишь недлинный коридор, по которому и доставили шары к месту событий. Распределяли их по предполагаемой длине колонны персидских войск с помощью талей и веревок, протянутых над обрывом.

Однако если Вахаука не обратил внимания, что на полянке кроме его и пса находится еще кто-то, то Гурджи мгновенно ощетинился и угрожающе зарычал. Обеспокоенный Вахаука обернулся — и едва не сел на заднее место. В дальнем конце поляны стоял воин, вооруженный двумя мечами, а рядом с ним — огромных размеров волк. Если бы Вахауке кто-то сказал, что существуют такие большие звери, он никогда бы не поверил. А волк был крупнее даже его Гурджи. Мало того — он был прирученным!

Радагос был сам поражен. Но не появлением персидского дезертира, а мощью и статью его пса. Ему доводилось слышать о боевых псах персов, но видеть не приходилось. И это страшилище к тому же носило ошейник, усеянный шипами. «Нельзя на него пускать Фагра! — подумал Одноухий. — Никак нельзя!» Ведь волки обычно рвали своим противникам горло, а к этому зверюге не подступиться из-за ошейника.

Но он не успел сказать ни слова — пес и волк решили вопрос «сражаться или нет» без разрешения хозяев. Гурджи и Фагр неторопливо двинулись навстречу друг другу. Теперь уже поздно было отдавать какие-либо команды; звери их просто проигнорировали бы (а боевой пес был самым настоящим зверем, лишь немного облагороженным человеком).

Волк и пес остановились посреди поляны, и какое-то время присматривались друг к другу. Радагос понимал, что страха перед противником нет ни у того, ни у другого. Мало того, и он не мог помочь своими штучками, изобразив вой многочисленной волчьей стаи, после которого у любого пса поджилки начинали трястись, — поздно было. Оставалось уповать на выучку Фагра. Но этим делом занимался Волх, и Радагос не был посвящен во все тонкости натаскивания волков.

Дальнейшее заняло не очень много времени. Все-таки Фагр, реликт давно ушедшей эпохи, был крупнее и сильнее Гурджа. Он не стал хватать его за горло, а молниеносным ударом сбил с ног и располосовал живот. Но даже в таком состоянии Гурдж хотел продолжить сражение. Он встал, но вывалившиеся кишки помешали ему броситься на исконного врага. Пошатнувшись, Гурдж упал и жалобно заскулил. Волк немного постоял над ним, а затем, презрительно фыркнув, вернулся к Радагосу.

— Ах, молодчина! — Одноухий ласкал Фагра, но делал это осторожно, потому что тот все еще переживал перипетии схватки и мог укусить (правда, слегка) даже хозяина.

Неожиданно к скулежу раненого пса добавился плач. Радагос посмотрел и увидел перса, который припал к издыхающему псу и плакал, как женщина. Одноухий лишь вздохнул; ему были понятны переживания проводника собаки. Заметив, что скиф смотрит на него, Вахаука вскочил, разорвал на груди рубаху и возопил в полной невменяемости:

— Убей и меня, убей! Что же ты медлишь?! Убей!

Радагос молча посмотрел в его обезумевшие глаза, полные слез, еще раз вздохнул и пошел к своему коню, привязанному среди высоких деревьев. За ним тенью скользнул и волк, одарив Вахауку на прощание взглядом, в котором светилось едва не человеческое сожаление, что Радагос не приказал ему разделаться и с хозяином пса. А что это было так, Фагр определил по запаху.

Глава 20

Нефела

По степи ехал всадник. Конек у него был так себе — ни стати, ни прыти. Обычная скифская лошадка, к тому же преклонных лет, но еще вполне крепкая и выносливая. Судя по тому, что и всадник, и его средство передвижения не очень хорошо понимали друг друга, конь был у кого-то позаимствован. Мало того, и всадник сидел на своем четвероногом транспортном средстве не очень уверенно, несмотря на то, что был одет и вооружен как охотник-скиф. Не было в его посадке той непринужденной грации, которая нарабатывается годами общения с лошадью.

Тем не менее всадник уверенно продвигался к какой-то цели, особо не присматриваясь к местности. Наверное, эти края были ему хорошо знакомы. Но вот впереди показались длинные валы, закрывавшие полгоризонта. Это были укрепления Гелона. Лошадка пошла бодрее, потому что всадник «подогрел» ее стылую кровь добрым ударом нагайки. Но даже после этого она не посчитала нужным перейти на рысь, не говоря уже о галопе.

Чем ближе всадник подъезжал к валам, тем сильнее слышался неприятный запах сгоревшей древесины. Он ни в коей мере не напоминал тот, что исходит от горна кузнеца, где тлеют древесные угли, или от печи горшечника, который обжигает очередную партию керамических изделий. Это был запах сгоревших построек и тряпья, очень быстро превращающийся в вонь. Казалось, что не только человек может умирать, но и его жилье. Судя по всему, город, к которому приближался всадник, умер. Подтверждением этому служили и птицы-падальщики, которые кружили над валами, высматривая поживу.

Всадник смело въехал в центральные ворота, от которых остались лишь обугленные стояки. Еще немного времени, и он оказался на агоре Гелона. Вернее, на том месте, что осталось от некогда красиво убранной центральной площади города. Персы, захватив Гелон, сожгли все, что только можно, — городские ворота, тыновые укрепления, деревянные храмы, дома и даже невзрачные ремесленные мастерские — а кое-где и разрушили кирпичную кладку (правда, ее было не так и много).

Покачав головой, всадник печально вздохнул, и среди пепелища с трудом отыскал дорогу, которая вела в ремесленный квартал. По пути ему попадались отощавшие и одичавшие собаки, сбитые в стаи. И человек, а в особенности его конь были для них лакомым куском, но едва вожак приблизился к всаднику и принюхался, его голодный пыл мигом угас; пес опустил голову, выражая покорность, затем развернулся и присоединился к стае, которая разочарованно заурчала и затявкала. Что-то сдержало псов наброситься на всадника, хотя голод довел их до предела, за которым начинается полное одичание, и он беспрепятственно продолжил свой путь.

К удивлению и радости всадника, у эргастерия Геракледа лишь сгорела крыша. Гераклед не пожалел средств и выстроил почти все свои мастерские из камня, только стропила и перекрытия были деревянными. Правда, все строения были неказистыми, наверное, по этой причине персы не стали марать руки, разваливая тесные клетушки.

Вторгшись в землю будинов и гелонов, персы натолкнулись на хорошо укрепленный город, брошенный жителями. Радости персидского воинства не было предела — хоть как-то можно отомстить ненавистному врагу, которые уже месяц водит царя Дария за нос. Персы с огромным удовольствием сожгли город и, ориентируясь по следам, оставленным скифами, двинулись дальше за отступающим противником, пока не достигли реки Оар. Дальше на север шли земли вообще дикие, пустынные, которые не были населены людьми, — песчаные барханы со скудной растительностью тянулись до самого горизонта.

Здесь следы скифов терялись, и Дарию пришлось остановить войско. Он приказал построить возле реки Оар, на берегу Меотиды, восемь больших крепостей. Они располагались друг от друга на равном расстоянии примерно в шестидесяти стадиях. Крепости нужны были для того, что за их стенами армия чувствовала себя в безопасности. В дальнейшем Дарий собирался соединить их общей линией укреплений. Но это должно было случиться только после победы над главными силами скифов.

Стены возводились лишь с напольной стороны, с остальных сторон крепость защищали крутые склоны балок или оврагов. Дарий расположил крепости на берегу Меотиды не без задней мысли — в случае необходимости сюда мог подойти флот ионийцев. Дарий рассчитывал, что здесь, в случае продвижения армии дальше на восток, он мог оставить часть войск, обезопасив свои тылы — как это было сделано во Фракии, когда за считанные дни на побережье Ахшайны выросло «царское укрепление» Дориск…

Внимательно осмотревшись по сторонам, всадник спешился, завел коня в каменный сарайчик без крыши, где прежде находился хозяйский мул, — от греха подальше — и нырнул в лабиринт мастерской. Он провозился там не очень долго, а когда возвратился, его лицо сияло, как полная луна. В руках у него был увесистый кошелек с деньгами и длинный пакет, оберткой которого служили промасленное тряпье. Когда он развернул сверток, миру явились два великолепных меча, которые тут же нашли свои места у пояса. Облегченно вздохнув, странный путешественник вывел свою лошадку на улицу и едва вознамерился сесть на потник, представлявший собой импровизированное седло, как сзади раздался слабый вскрик, а затем послышался голос:

— Аккас?! Не может быть! Глазам своим не верю…

Аккас (а это и впрямь был вазописец) резко обернулся и увидел потрясающего замарашку. Перед ним стоял грязный до невозможности, изможденный мальчишка в лохмотьях, лицо которого было испачкано сажей.

— Да, я Аккас. А ты кто?

Мальчишка вдруг зашатался (наверное, от слабости), сел на землю — почти упал — и заплакал.

— Ты… не узнаешь… свою Нефелу? О, горе мне!

— Нефела?! — Аккас был потрясен. — Как ты здесь оказалась? Почему не ушла со всеми?

Он взял ее на руки и поднял легко, как пушинку, — Нефела была сильно истощена. Она прильнула к его груди и заплакала, зарыдала пуще прежнего. Аккас не знал, как ее успокоить, а потом все-таки придумал.

— Есть хочешь? — спросил он, выбрав промежуток между причитаниями Нефелы.

— Да! Очень… — Слезы на ее лице высохли вмиг.

Аккас достал из переметной сумы небольшой хлебец и налил ей в чашу вина, предварительно разбавив его водой. Хлебец исчез так быстро, что вазописец и глазом не успел моргнуть. Запив свой скудный обед вином, Нефела блаженно вздохнула, а затем жалобно спросила:

— А у тебя еще есть хлебцы?

— Есть. Много. Но я сейчас тебе их не дам.

— Почему?!

— Сколько дней ты голодала?

— Много… И не сосчитать. Я ела зерна пшеницы и ячменя, когда удавалось найти — желуди… Хотя персы и сожгли наш священный дуб, на земле осталось немного желудей.

— Вот поэтому ты получишь еду спустя какое-то время. Иначе, если переешь, с тобой случится беда. А лекарей поблизости нет.

— Ты… заберешь меня с собой?

— Что за глупый вопрос?! — рассердился Аккас. — Конечно.

— Аккас, миленький… — Нефела склонила голову ему на грудь и опять заплакала. — Как я тебя ждала… Я верила, верила, что именно ты спасешь меня.

— Ну будет, будет… Успокойся. Все уже хорошо. Ты жива и скоро окажешься в привычной обстановке. Ольвия тебя устраивает?

— О боги, конечно!

— Как так случилось, что тебя оставили в Гелоне?

— Все из-за моей доверчивости… — Нефела тяжело вздохнула. — Эргастериах Гераклед пообещал взять меня в свою повозку. Я собрала вещи и украшения и как последняя дура прождала его до самого вечера. Но он так и не появился. Мне бы уйти с последними повозками, хоть пешком, но я решила дожидаться Геракледа до последнего. И дождалась — на следующее утро в город ворвались конники персов. Хорошо, у меня хватило ума не идти домой, а спрятаться в твоей мастерской, в яме для глины. Она была влажной, и когда персы зажгли крышу эргастерия, я вымазалась глиной с ног до головы, поэтому и не получила ожогов. Потом персы ушли, а я стала дожидаться… неизвестно чего. Я боялась, Аккас! Я не знала, куда мне идти. Потом у меня начала появляться навязчивая мысль, что ты приедешь в Гелон и спасешь меня. Я понимала, что это невозможно, тем не менее все думала, думала… и ты появился!

— Не осуждай так сильно Геракледа. По натуре он неплохой человек. И конечно же взял бы тебя на свою повозку. Но вот жена его, Меланта, сущая мегера. Уверен, что это ее козни.

Нефела задумчиво кивнула, бросила взгляд на свое грязное платье — и зарделась от стыда, насколько это было возможно определить под слоем сажи на ее некогда круглых щечках.

— О боги, на кого я похожа?! Мне срочно необходимо помыться и переодеться!

— По дороге найдем ручей, там и приведешь себя в порядок.

— Нет! — отрезала Нефела. — Я лучше умру, но в таком виде больше не покажусь ни тебе, ни людям.

— Ну что же, коли так — действуй. В мастерской есть большой чан с водой, надеюсь, он не пуст. Правда, вода в нем застоялась…

— Вода есть вода! — ответила Нефела и исчезла в лабиринте развалин.

Похоже, она стала ориентироваться в строениях эргастерия Геракледа не хуже, чем Аккас…

Ждать пришлось долго. Аккас совсем измаялся, с тревогой прислушиваясь и оглядываясь по сторонам. Неровен час, нагрянут какие-нибудь нехорошие людишки, а он здесь один, даже его волк неизвестно где; они уже давно не виделись.

Свое появление Нефела обставила с театральным эффектом. Едва из-за туч показался краешек солнца, в черном дверном проеме, на фоне сгоревших построек, возникло разноцветное сияние; Аккас даже зажмурился. Изрядно исхудавшее личико Нефелы с помощью различных мазей, красок и притираний стало свежим и почти обычных размеров, а ее одежда знатной скифянки, очень удобная в путешествиях, была вообще выше всяких похвал.

На Нефеле была надета курточка из темно-красной шерсти, расшитая серебряной нитью, и длинная юбка из зеленой материи, под которой угадывались узкие шаровары, удобные для верховой езды. По низу юбки шел узор, напоминающий гребни волн, она была подпоясана узким кожаным ремешком с серебряным набором, на котором с одной стороны висела фляга для воды, а с другой — нож. Сапожки Нефелы были с низкими голенищами — чисто скифские, так же, как и накидка, крепившаяся на высоком головном уборе цилиндрической формы.

— Как ты сумела все это сберечь?! — удивленно спросил Аккас. — Ты стала еще краше!

— Ну уж… краше. Льстец. А у тебя есть вторая лошадь?

— Увы… — ответил Аккас. — Доберемся как-нибудь на одной. Это все твои вещи? — спросил он, указывая на шкатулку, которая Нефела держала в руках.

— Что ты, конечно, нет! — ответила гетера; но тут в ее кудрявую головку заглянула здравая мысль, и она с тяжким вздохом сказала: — Я заберу с собой только украшения. Иначе твой конь просто не потянет мой багаж, не говоря уже о нас двоих.

Аккас улыбнулся, подсадил ее на лошадь, и они поехали по направлению к главным воротам. Он был вдвойне рад — что осталось в целости и сохранности его оружие, а также деньги, спрятанные в надежном тайнике, и что он нашел Нефелу; вернее — спас ее от верной смерти.

Когда гелоны и будины уходили из города, Аккас не мог взять с собой свои очень ценные мечи, иначе это открыло бы всем, что он не тот человек, за кого себя выдает. Вазописец прихватил с собой лишь небольшой кошелек с деньгами (хотя зачем они ему в дикой степи, Аккас и сам объяснить не мог), немного одежды и добрый лук — уж он-то ни у кого не мог вызвать подозрений; все мужчины Гелона были охотниками.

Выехав за ворота, Аккас остановил лошадь и обернулся. При всем том, в Гелоне прошли его лучшие годы, и легкая печаль охватила душу вазописца. Наверное, такие же чувства испытывала и Нефела. Она смотрела на разоренный город, и в ее больших красивых глазах блестели слезы. Тяжело вздохнув, Аккас тронул поводья, и лошадка тихо поплелась по изрядно заросшей травой дороге. Гелон был мертв, наверное, больше он никогда не возродится, и в нем нечего было делать…

Однако не все так думали, как Аккас и Нефела. В этот же час, по той же дороге, к Гелону приближалась шайка степных разбойников. Ее вел сам Сатрабат. Хумиуа после встречи с джанийцами и их волками немного повредился в уме, но предводитель шайки не выгонял старого товарища; иногда он бывал очень полезен. У него был нюх на припрятанные деньги и сокровища, а покинутый жителями город как раз и предполагал наличие разных тайников, в которых гелоны и будины, надеясь на возвращение, оставили свои сбережения и разные ценные вещи, которые были чересчур громоздкими и неподъемными, чтобы тащить их с собой.

Шайка изрядно поредела, чему немало поспособствовал Озар со своим небольшим отрядом, однако по-прежнему была вполне боеспособной. Но времена настали чересчур тяжелые. Купеческие караваны больше не ходили, а в степи было столько разного войска, что разбойники поначалу боялись и нос высунуть из своих пещер. Но что-то же нужно было делать, чтобы хоть немного поправить свои дела, и Сатрабат предложил грабить древние киммерийские могилы. То, что там находили, было сущим мизером, едва на еду хватало, потому что перекупщики по причине военного времени скупали все за бесценок. К тому же физический труд был совсем не по нутру шайке проходимцев.

И тут подвернулся Гелон. Все знали, что это город богатый, а поскольку жители уходили впопыхах, значит, там кое-что осталось и для разбойников. Даже несмотря не то, что персы его сожгли.

Аккас и разбойники столкнулись почти лицом к лицу. В этом была большая доля вины Нефелы, которая съела еще один хлебец, и теперь щебетала, как птичка, отвлекая Аккаса от наблюдения за дорогой. Поэтому он не заметил, что над дорогой, несколько поодаль, парит сарыч. В лесостепных районах Скифии сарыч служил для одинокого путника своего рода передовым охранением. Птица была чересчур любопытной, и скопление людей всегда привлекало ее внимание. Возможно, потому, что во время движения конников с их пути начинала убегать служившая пищей сарычу мелкая степная живность, — суслики, мыши-полевки, зайцы, — до этого таившаяся в своих укрытиях, и крылатому хищнику лишь оставалось без особой спешки выбрать какую-нибудь зверушку по вкусу.

О своем существовании разбойники сообщили пронзительным свистом. Они ликовали — добыча сама шла к ним в руки! Востроглазый Хумиуа сразу определил, что на одной лошадке едут двое, а значит, уйти от погони им не удастся. Мало того, он разглядел, что второй седок — женщина. А что может быть желанней для изгоев, долгое время не знавших женской ласки.

— Держись крепче! — крикнул вазописец Нефеле и повернул лошадку к лесному массиву.

Он не знал, настолько этот лес большой, потому что в лесостепи чаще всего встречались лишь крохотные рощицы да яры, поросшие кустарниками, но лесные заросли были для него и Нефелы единственным спасением.

Лошадка Аккаса словно поняла, что ее седокам грозит большая опасность, и неожиданно развила вполне приличную скорость. Не будь дополнительного груза в лице Нефелы, вазописец спокойно мог бы оторваться от разбойников, тем более, что для них одинокий путник не представлял большой ценности. Но гетера, при всей своей воздушности, все-таки весила гораздо больше, нежели переметная сума с продуктами, и скифская лошадка держалась лишь благодаря выработанной годами привычке спасать хозяина. И хотя Аккас таковым не являлся, проснувшийся инстинкт заставлял лошадь мчаться вперед из последних сил.

Разбойники догоняли. Они были уже совсем близко, когда Аккас наконец добрался до лесной опушки. Там он соскочил на землю и сказал Нефеле:

— Дальше поедешь сама!

— Я не брошу тебя! — мужественно заявила гетера. — Умрем, так вместе!

— Не спеши себя хоронить. Не волнуйся, милая, все будет хорошо. Я догоню тебя. Пошла! — Аккас хлестнул лошадку хворостиной, и она, обиженно всхрапнув, исчезла за деревьями, оставив после себя эхо — протестующий крик Нефелы.

Увидев Аккаса, разбойники невольно придержали коней. Они привыкли, что их жертвы дрожали от страха, падали на колени и умоляли пощадить их, но воин с двумя мечами, который стоял на лесной опушке, смотрел на них таким ледяным взглядом, что даже видавший виды вожак шайки Сатрабат несколько смутился. И тут раздался волчий вой. Он был настолько сильным и близким, что лошади некоторых разбойников встали от испуга на дыбы. Озадаченный Сатрабат быстро определил источник воя — его исторгнул из своего горла воин с двумя мечами. Чтобы это могло значить?

Но если для вожака шайки и разбойников это было загадкой, то Хумиуа, услышав волчий вой, помертвел; он был слишком хорошо ему знаком.

— Сатрабат, оставь его в покое! — взмолился Хумиуа. — Уйдем отсюда!

— Почему?

— Это джаниец!

Сатрабат был наслышан о джанийцах, прослывших оборотнями. И он знал, кто уничтожил отряд Хумиуа. Возможно, в другое время и при других обстоятельствах он и прислушался бы к совету своего помощника, но джаниец был всего один, к тому же Сатрабат, сам представлявшийся колдуном, просто не имел права ударить в грязь лицом перед своими подручными. Разбойников в шайке и так осталось немного, а если вожак еще и уронит свой авторитет, то они все разбегутся кто куда.

— Тем лучше, — небрежно бросил Сатрабат. — У тебя, Хумиуа, есть хороший шанс отдать джанийцам должок. Возьми лук и убей его. — Ему почему-то расхотелось брать джанийца в плен, чтобы потом продать его на невольничьем рынке.

— Нет… Нет! — Хумиуа неожиданно развернул коня, хлестнул его плетью, и вихрем умчался куда-то в степь.

— Трусливая собака… — Сатрабат с отвращением сплюнул. — Ладно, потом разберемся… Тирит! — обратился вожак шайки к миксэллину, который был не только хорошим охотником, но еще и потрясающе хладнокровным и бесстрашным негодяем; он поклонялся каким-то странным лесным богам, принимавшим только человеческие жертвы, из-за чего Тирита побаивались не только разбойники, но и сам Сатрабат. — Ты у нас лучший стрелок…

Договорить Сатрабат не успел. Лук, казалось, сам прыгнул в руки Тирита, и мгновение спустя стрела полетела в цель. Тирит стрелял, почти не целясь, потому что Аккас находился совсем близко от него.

То, что случилось еще одним мгновением позже, ошеломило разбойников: сверкнул клинок джанийца, и стрела упала возле его ног, разрубленная пополам. Тирит, доселе не допускавший промахов во время охоты ни на зверя, ни на человека, был потрясен. Ему вдруг показалось, что он поднял руку на одного из своих лесных божков. Тирит бросил лук, сполз с коня и встал на колени, с мольбой протягивая руки к Аккасу.

Однако смутить Сатрабата было нелегко.

— Вперед! — взревел он, доставая меч из ножен. — Вперед, трусы, иначе я превращу вас в гадюк!

Последняя фраза подействовала на разбойников отрезвляюще. Обладая, как бывший жрец, познаниями, которые недоступны пониманию простолюдинов, Сатрабат время от времени устраивал своим подручным «выступления», демонстрируя различные фокусы и трюки. Перед этим он опаивал их маковым настоем, и разбойникам виделось такое, что у них волосы становились дыбом. Поэтому угрозу вожака превратить их в ползучих гадов они восприняли вполне серьезно.

Но Аккас не стал дожидаться нападения. Он бросился вперед и в воздухе засвистели-запели его мечи, начав свою кровавую жатву. Разбойники пытались достать его копьями и мечами, но, казалось, что джаниец раздвоился, так быстро он перемещался среди сбившихся в гурт коней. А когда Аккас исторг еще один леденящий душу волчий вой, лошади разбойников, преимущественно жеребцы, словно с ума сошли; они перестали слушаться поводьев, становились на дыбы, и ржали так, будто сражались за право первенства в табуне, хотя на самом деле им хотелось умчаться подальше от этого места — их охватил инстинктивный ужас.

Инстинкт и впрямь не подвел благородных животных. Среди деревьев замелькали серые тени, и стая лесных волков набросилась на разбойников. Они появились так внезапно, что Сатрабат не успел подать никакой команды. Впрочем, ему уже было не до того — огромный волчище мощным прыжком сбил его на землю, и страшные клыки вмиг раздробили шейные позвонки предводителя шайки степных разбойников.

Вскоре все было кончено. Немногим разбойникам удалось спастись и только потому, что волки не стали их преследовать. Хищникам досталась великолепная добыча — несколько лошадей. Но приступать к трапезе они не спешили. Взгляды волков были прикованы к Аккасу, который ласкал вожака стаи и что-то тихо шептал ему на ухо. Но вот джаниец выпрямился, издал горловой звук, похожий на рычание, — прощался со стаей — и пошагал в лес, по следам своей лошадки; ему нужно было найти Нефелу.

Волки какое-то время смотрели ему вслед, а затем начали жадно набивать желудки. В лесу было так тихо, что треск костей, перемалываемых мощными челюстями хищников, был слышен очень далеко. Вся лесная живность попряталась, затаилась, притихла, даже сороки умолкли, чтобы не мешать пиршеству повелителей леса…

В стане Иданфирса царило веселье. Радоваться было чему. От Радагоса прибыл гонец, который привез весть, что десятитысячный отряд царя Дария, который шел на Ольвию, разбит, а убитых персов бросили в пучину Ахшайны. «Перс пришел к нам отобрать нашу землю и воду. Что ж, воду он уже получил. Дело осталось за малым — кормить его землей до тех пор, пока он не лопнет», — мстительно говорили вожди и старейшины.

В отряде, который охранял гонца, находился и Саураг. Он привез царю скифов свою воинскую добычу — плененного темника Фарнабаза. Когда Иданфирсу сказали об этом, он вышел из шатра и увидел зрелище, которое пролилось на его старое сердце медовым молоком.

Возле входа в шатер гарцевал на великолепном нисейском жеребце молодой воин в очень дорогом доспехе, который могли позволить себе только знатные скифы. Начищенная сталь и бронза так блистала под солнечными лучами, что на Саурага нельзя было смотреть не щурясь. Когда появился Иданфирс, он и не подумал слезть с коня, лишь поклонился царю. Чинопочитание у скифов наподобие принятого при дворе царя Дария было не в чести, тем более — в походе. Воин не обязан был спешиваться ни перед военачальниками, ни перед вождями; скиф и его конь считались одним целым.

— Великий царь! — Саураг от волнения даже немного охрип, но прокашляться не решался. — Я привез своего пленника. Это темник персов Фарнабаз.

Знатные воины и старейшины, окружавшие царя, взволнованно загудели. Фарнабаз! Он был одним из лучших военачальников царя Дария. Именно Фарнабаз командовал воинами, которые несколько лет назад разбили большой отряд скифов, совершавших очередной набег на земли персидской империи.

Такие набеги случались регулярно. Обычно их затевали на свой страх и риск вожди мелких скифских племен, которые в мирное время лишь номинально подчинялись царю всей Скифии Иданфирсу. Иногда они объединялись, и тогда отряды скифских гиппотоксотов представляли собой силу, с которой не могли справиться даже большие воинские гарнизоны царя Дария. Причиной этих набегов чаще всего служили голодные годы. Обнищавшие и оголодавшие скифы готовы были умереть, но накормить свои семьи.

Но нередко бывали случаи, когда в поход на чужие земли шла скифская молодежь — не столько за добычей, сколько за воинской славой. Ведь кочуя со стадами, не добудешь воинской славы, а что за воин без скальпа на уздечке коня?

Иданфирс бросил взгляд на коня Саурага и довольно улыбнулся — скальпов было столько, что и не сосчитать. Бахрома из человеческих волос обрамляла не только уздечку, но и нагрудный ремень жеребца, который применялся лишь в том случае, когда некуда было цеплять воинские трофеи.

— Я хочу выкупить у тебя твою воинскую добычу, — сказал Иданфирс.

— Этот пленник не продается, — гордо ответил Саураг.

В толпе знати послышались недоуменные и негодующие возгласы — как посмел?! Не обращая на это внимания, Саураг продолжил свою речь:

— Это мой подарок тебе, великий царь.

Послышался единодушный вздох облегчения, и все заулыбались. Юный воин оказался не только отменным храбрецом, но еще обладал и дипломатическим талантом. Кто он? Какого племени? Из какого отряда? — загомонили между собой старейшины и знать. Видимо, эти вопросы держал в уме и царь, когда ответил:

— Поистине царский подарок… Принимаю и благодарю. Но кто ты?

Подросток несколько смешался, однако сумел взять себя в руки и ответил, опустив голову:

— Я Саураг, пастух… А ныне гиппотоксот из отряда Ариапифа.

Бастак, который стоял вместе со знатью и все пытался вспомнить, кого напоминает ему лицо блистательного воина, от неожиданности икнул. Саураг! Негодный мальчишка, выставивший его, знатного воина, на всеобщее посмешище! Бастак скрипнул зубами и, наверное, в сотый раз поклялся отомстить Саурагу и всем своим врагам и недоброжелателям. А их у Бастака было немало — несмотря на знатное происхождение, его сторонились и уважаемые воины, и старейшины. Все давно утвердились во мнении, что он трус и неудачник.

— Нет, ты уже не гиппотоксот, — сказал царь. — Отныне ты воин царской дружины. Честь тебе и слава! Вайу![79]

Воинский клич скифов, подхваченный многими голосами, пронесся над станом словно буря. Саураг едва не свалился с коня от счастья. Обычно так приветствовали только самых выдающихся воинов, которые совершили не один подвиг. Подросток, уже освоившийся в роли гиппотоксота, не считал пленение Фарнабаза чем-то из ряда вон выходящим. Но то, что отныне он, простой, бедный пастушок, — воин царской дружины, куда принимали в основном представителей знати, и то не всех, а лишь тех, кто отличился на поле брани, было и впрямь его победой. Мог ли он об этом мечтать еще месяц назад?

Впрочем, теперь Саураг не был бедным. Он продал нисейских жеребцов, которые достались ему после боев с персами, за большие деньги, и отправил увесистый кошелек с золотом старому Коудзаю с оказией — обозом, который вез на излечение раненных гиппотоксотов; у старика золотые кизикины и дарики будут в большей сохранности. Себе он оставил трех коней: того, что под седлом (мидийского жеребца), и двух заводных — крепкую и выносливую скифскую лошадку и трофейного парфянского жеребца. Они несли на себе воинскую добычу Саурага, в том числе доспехи и оружие — уж чего-чего, а этого добра у подростка хватало.

Пообщавшись с юным храбрецом, Иданфирс вернулся в шатер. За ним последовали и военачальники — собирался большой совет. Нужно было обсудить главный вопрос: как дальше вести боевые действия против персов?

— …Перс до сих пор думает, что мы ушли в бесплодные пустыни. — Таксакис громко хохотнул; за ним засмеялись и остальные вождя скифов. — Крепости строит, валы насыпает… Думает, что ловушка захлопнулась. И даже не подозревает, что мы уже давно находимся не там, где он предполагает.

Отличное знание местности позволило основной массе скифского воинства оторваться от преследователей и зайти армии Дария в тыл. За рекой Оар, вдоль правого берега которой строил свои крепости персидский царь, остались лишь несколько отрядов гиппотоксотов. Их главной задачей были регулярные нападения на передовые охранения персов для демонстрации «отчаяния» загнанного в «ловушку» войска царя Иданфирса. Скифы могли напасть в любое время дня и ночи, что совсем вымотало персидское воинство, для которого опять наступили голодные дни. Скудная растительность окрест и вдруг исчезнувшие стада скифов, прежде регулярно попадавшиеся на пути армии Дария, заставляли затянуть пояса потуже, а продукты и корм для лошадей, что с горем пополам умудрялись добывать фуражиры, были каплей в море.

Раненые и просто больные, не имея нормального питания, ежедневно умирали сотнями, а те воины, что были здоровы, бродили по лагерю словно живые скелеты, — все искали пищу. Съедено было все, что можно и что нельзя. В ход пошли и змеи, и ящерицы, и лягушки, и даже кузнечики. А уж крысы и вовсе считались деликатесом. Дошло до того, что у обозников начали воровать лошадей. Воры успевали съедать их за ночь, да так, что и костей не оставалась, поэтому найти преступников не было никакой возможности. Начальник тайной войсковой стражи Артасир рвал и метал, но ничего поделать не мог — его подчиненные тоже были не прочь поживиться хоть чем-нибудь, и если им перепадал лакомый кусочек, к примеру, конины, никто не спешил донести на того, кто угощал, потому как в следующий раз царского наушника и соглядатая могли «угостить» ударом кинжала в живот.

— Пора наконец показать Дарию, как мы умеем воевать, — сказал Скопасис. — Перс в западне, хотя ему кажется, что он уже победитель.

— Да, время пришло… — Иданфирс о чем-то сосредоточенно размышлял, но при последней фразе Скопасиса встрепенулся и выпрямил спину. — Пора этому персидскому псу перебить хребет, чтобы ему и другим было неповадно идти войной на наши земли. — Царь был в ярости, когда ему привезли послание Дария, в котором тот фактически назвал его трусом, и поклялся жестоко отомстить надменному Персу. — Он пока не знает, что мы у него в тылу, и это к лучшему. Нужно нанести ему несколько мощных внезапных ударов, и на этот раз не только одними гиппотоксотами, но и задействовать отряды «железной» конницы. Дарию не останется ничего другого, как оставить свои крепости и вновь броситься за нами в погоню. Однако теперь мы снова перейдем к тактике выжженной земли. Все, что может служить кормом для животных, сжечь, а также нужно засыпать или отравить все колодцы и водоемы. Наши стада отогнать подальше, в северные леса, чтобы фуражирам персов достался лишь помет.

Военачальники одобрительно загудели. Они уже давно рвались в бой, но железная воля Иданфирса заставляла их продолжать игру в кошки-мышки.

— Я думаю, что нам стоит преподнести маленький «подарок» нашим соседям — андрофагам, меланхленам и неврам, — с коварной ухмылкой сказал Аргот, военачальник одного из отрядов тяжелой конницы. — Предатели общего дела должны быть наказаны.

Он принадлежал к очень знатному роду — был родственником Иданфирса — и слыл известным хитрецом. Его поддерживали многие старейшины и знатные воины, и до царя доходили слухи, что Аргот метит на его место. Но он не подавал ни малейшего повода усомниться в его преданности Иданфирсу, и все приказы исполнял точно и в срок. Годы уже посеребрили ему голову, тем не менее Аргот сражался наравне с молодыми воинами и был храбр до безумия, поэтому Иданфирс, намеревавшийся передать свои царские регалии сыну Ариапифу, считал слухи о его притязаниях наветами — человек, который мыслит стать царем всей Скифии, не может вести себя столь безрассудно.

— Каким образом? — спросил Таксакис.

— Когда Перс опять погонится за нами, мы поведем его в земли отступников, — ответил Аргот. — Пусть они на собственной шкуре ощутят «милости» царя Дария.

— Хороший совет, — молвил Иданфирс. — Так мы и поступим. Но прежде нужно закрыть ловушку. Скопасис! Ты поведешь свой отряд к Истру и разрушишь переправу. Ее охраняют греки, воевать с ними мы не хотим, — они не по доброй воле подчинились Дарию — но если придется, если греки окажут сопротивление, можешь снять с них скальпы.

— Слушаюсь и повинуюсь! — оживился Скопасис; Иданфирс будто подслушал его мысли.

— Что ж, тогда обсудим детали нашего плана… — сказал Иданфирс.

— Великий царь, позволь слово молвить! — неожиданно возвысил голос Скифарб, вождь одного из племен сколотов.

В шатре Иданфирса кроме главных действующих лиц присутствовали и военачальники более низкого ранга — в основном вожди мелких скифских племен. Они имели право голоса, но больше помалкивали из уважения к царю и басилеям.

— Я слушаю тебя, — сказал Иданфирс.

— В плену у Дария находится мой брат Марсагет. Насколько мне известно, он жив. Я прошу твоей царской милости — обменять плененного темника Фарнабаза на Марсагета.

Иданфирс немного подумал, а затем неожиданно улыбнулся и ответил:

— Будь по-твоему. Я думаю, что Дарий не посмеет отвергнуть наше предложение. Фарнабаз знатного рода, он имеет большие заслуги, у него много сторонников и друзей среди придворных, и то, что он потерял свой отряд, ни в коей мере не может повлиять на обмен. Дарий может наказать его опалой, но не вызволить из плена не осмелится… — Царь снова улыбнулся, на этот раз загадочно, и продолжил свою речь: — Мы пошлем к Персу новое посольство. С дарами. Сделаем ему сюрприз.

В чем именно этот сюрприз будет заключаться, царь не сказал, а военачальники не осмелились спросить…

Утро выдалось на удивление тихим и прозрачным. Штормовой ветер, который трое суток трепал суда, поставленные на якорь борт к борту, после полуночи утих, Истр успокоился, и явил к восходу зеркальную гладь, в которой отразились позолоченные первыми солнечными лучами тучки, все еще толпящиеся у горизонта.

Мильтиад проснулся рано. Сегодня была очередь его отряда охранять укрепления, построенные персами для защиты переправы. Он вышел на валы, сладко потянулся и уже вознамерился позвать своего оруженосца, чтобы тот принес ему кувшин вина (тиран Херсонеса Фракийского испытывал эстетическое наслаждение от солнечного восхода и любил наблюдать этот вечный процесс с чашей доброго критского в руках, сочетая приятное с полезным), но тут его внимание привлекло облачко на северо-востоке. Оно быстро росло, ширилось, и вскоре стало понятно, что это отнюдь не небесное явление, а клубы пыли, поднятые лошадиными копытами. Скифы!

— К оружию! — вскричал Мильтиад. — Все на валы! Сигнальщики, трубить тревогу!

Взревели сигнальные рога, и лагерь греков превратился в разворошенный муравейник. Скифы идут! Защитники переправы давно ждали, что в любой момент к ним могут нагрянуть скифские гиппотоксоты, о меткости которых слагались легенды, но, как это обычно бывает на войне, их появление оказалось неприятной, пугающей неожиданностью, вызвавшей настоящий переполох.

Вскоре скифский отряд приблизился на расстояние выстрела из лука, и греки сдвинули щиты, опасаясь смертоносных стрел. Но скифы, похоже, и не собирались атаковать укрепления. Они остановились, и спустя какое-то время от общей массы гиппотоксотов отделились четыре конных воина, которые медленной поступью направились к воротам, ведущим внутрь укреплений. Судя по дорогим доспехам, это были военачальники, за исключением скифа, ехавшего впереди. Он держал в руках бунчук, выкрашенный в красный цвет.

— Это парламентеры, — сказал Мильтиад военачальникам греков, которые стояли на валах.

— Что им нужно? — то ли спросил, то ли подумал вслух Гистией, тиран Милета.

— Сейчас узнаем, — ответил Мильтиад. — Кто пойдет со мной?

Желающих рисковать жизнью среди тиранов не нашлось. Все хмуро отмолчались. Презрительно улыбнувшись, Мильтиад подозвал своего оруженосца и двух гоплитов и безбоязненно вышел с ними за ворота. В отличие от остальных тиранов он знал, что варвары не проявляют хитрость и коварство в посольских делах. Скифы обычно честно выполняли условия договоров, а тех, кто даже не обидел, а лишь пытался обидеть или оскорбить послов, предавали жестокой казни.

— Приветствую тебя, Мильтиад! — сказал возглавлявший парламентариев скифский военачальник на вполне сносном греческом языке.

Он был широкоплечий, русоволосый, зеленоглазый, и в его коротко подстриженной бороде не было ни единого седого волоска.

— Ты знаешь мое имя? — удивился Мильтиад.

— А кто не знает мудрого правителя Херсонеса Фракийского, славного военачальника, с которым скифы много лет состоят в дружеских отношениях?

Лесть парламентария была грубой, но он сказал почти правду — в своих набегах на чужие земли скифы старались не трогать владения Мильтиада, который закрывал глаза на «шалости» варваров и не препятствовал скифским отрядам проходить по его территории. Он был уверен, что рано или поздно Дарий дотянется и до Херсонеса Фракийского, поэтому урон, который наносили скифы персидской империи, был ему только на пользу. Мильтиад был умен и проницателен; он знал, что придет время и Перс двинет свою многочисленную армию на Элладу, и тогда грекам понадобится не только воля к борьбе и стойкость, но и надежные союзники. А о таких союзниках, как скифы, можно было только мечтать. Благодаря скифским гиппотоксотам саки смогли победить самого Кира Великого.

— Кто ты? — спросил Мильтиад.

— Прости, я не представился… — Скиф приязненно улыбнулся. — Басилей Скопасис. — Он кивнул головой, изображая поклон.

Скопасис! Мильтиад глянул на его отряд, который темной стеной стоял неподалеку, и неприятный холодок побежал по его спине. Если к Истру пожаловал сам Скопасис, значит, он привел с собой не сотню и не две сотни воинов, а тысячи. И никакая сила не сможет удержать укрепления, если скифы решатся пойти на штурм.

— Для меня встреча с тобой, басилей, это честь, — ответил Мильтиад и тоже кивнул — поклонился. — Что привело тебя в эти края?

— Добрые чувства к эллинам, порабощенным царем Дарием.

— Прости, но я не понимаю…

— Зверь в западне, еще немного — и персы в панике побегут обратно. Мы хотим похоронить армию Дария и его самого в наших землях. Для этого у нас есть все возможности. Осталась только одна проблема — захлопнуть ловушку. А для этого нужно разрушить переправу. Я выступаю от имени царя всей Скифии Иданфирса и прошу пойти навстречу нашей просьбе.

Дарий в западне! О боги, если это правда, я устрою вам гекатомбу, которую свет не видывал! — мысленно возликовал Мильтиад. Но осторожность и опасения за свою судьбу взяли верх, и он ответил:

— Такие вопросы я не могу решать единолично. Поэтому мне необходимо посоветоваться с остальными военачальниками. Это будет недолго.

— Что ж, иди, советуйся. Только помни, Мильтиад: сейчас решается судьба не только царя Дария и его армии, но и судьбы порабощенных персами народов, в том числе и греков-ионийцев.

Мильтиад мрачно кивнул, соглашаясь, и вернулся к остальным тиранам, которые места себе не находили. Пыль, поднятая конницей скифов, рассеялась, и они увидели несметное количество варваров, охвативших полукругом укрепления, за которыми стояли готовые к бою немногочисленные греческие гоплиты. Их храбрость и стойкость не вызывали сомнений, но все хорошо знали силу и воинскую выучку скифских гиппотоксотов, поэтому исход предстоящего сражения можно было предугадать заранее.

Рассказав о предложении Скопасиса, Мильтиад сказал:

— Нужно что-то решать. Дарий далеко и помочь нам не сможет, а скифы — вон они. Их чересчур много. Мы все умрем. Притом наша смерть будет бесславной и бессмысленной.

— Мы должны удержать переправу любой ценой! — вскричал Гистией. — Мы дали царю Дарию слово!

— Верно — слово мы дали, — ответил Мильтиад. — И его нужно держать…

При этих словах тираны потупились. У некоторых из них душа ушла в пятки. Они не были глупцами и хорошо понимали, что отказать Скопасису, значит, подписать себе смертный приговор. Но если они нарушат уговор с Дарием, то и в этом случае смерти им не миновать; кто может проверить, правду говорит варвар или нет?

— Но царь Дарий сказал, что мы должны ждать его шестьдесят дней, дав нам ремень с узлами, а после разобрать переправу, — после небольшой паузы продолжил Мильтиад и коварно ухмыльнулся. — Сколько там осталось узлов?

— Десять, — ответил кто-то из тиранов.

— Что ж, десять дней, я думаю, скифы подождут.

Тираны оживились и облегченно вздохнули. Хитрец Мильтиад предлагал решение непростой задачи, которое могло сделать честь любому мудрецу. В этом случае и волки будут сыты, и овцы целы.

На том и порешили. Снова оказавшись за воротами, Мильтиад сказал:

— Мы дали царю Дарию слово, что будем охранять переправу шестьдесят дней. После этого срока нам предписано разобрать ее и покинуть берега Истра. Как честные люди, мы обязаны исполнять уговор. Не так ли?

Легкая тень неудовольствия пробежала по лицу Скопасиса, но он сдержал свои эмоции и ответил:

— Все верно: дал слово — держи. Так сколько там дней осталось?

— Десять.

— И после этого вы уйдете?

— Да! — твердо ответил Мильтиад.

При этом его сердце сжалось от нехорошего предчувствия, но он не подал виду, что не совсем уверен в своем обещании. Гистией… Этот верный пес царя Дария способен разрушить все его планы. Но об этом Скопасису знать не следует.

— Что ж, — ответил басилей, — десять дней — это не срок. Дарий будет ползти к Истру как пес с перебитыми ногами. Уж мы постараемся придержать его в наших степях подольше. Надеюсь, Мильтиад, мы еще встретимся и выпьем по чаше доброго вина. Гелиайне!

Скифы развернули коней, и вскоре об их присутствии у валов укрепления напоминали лишь кружившие над головами греческих гоплитов редкие песчинки, остатки пыльной взвеси, поднятой лошадиными копытами.

Глава 21

Бегство

Царь Дарий был в бешенстве. Когда Мегабаз доложил ему, что скифы зашли персидской армии в тыл, а отряды гиппотоксотов, тревожившие каждую ночь передовые охранения, всего лишь обманный ход Иданфирса, повелитель персов лишь крепко стиснул зубы и, стараясь сохранить спокойствие, сказал: «Возможно, это к лучшему. Мы достанем трусливых варваров на обратном пути. Никуда они не денутся». Но когда в лагере появилось около сотни оборванцев — все, что осталось от «тьмы» Фарнабаза — выдержка и хладнокровие изменили Дарию. Выслушав сбивчивый рассказ воинов о своих злоключениях, царь хриплым от ярости голосом спросил:

— Почему вы не сражались и не погибли, как ваши товарищи?! — И, не дожидаясь ответа, приказал: — Этих трусов удавить перед строем, как дезертиров! Всех! — Обычно дезертиров вешали, но в лагере и ближайших его окрестностях нельзя было найти не то что столб, но даже хилый кустик — все пошло в костры.

Затем царь уединился в своем шатре и приказал «бессмертным» не пускать к себе никого, даже самых близких соратников. Ему нужно было поразмыслить, что делать дальше.

А задуматься было над чем. Тактика выжженной земли, которую применил Иданфирс, сработала как нельзя лучше. Армия голодала и теряла боевой дух с поразительной быстротой. Наплевав на приказы своих военачальников, разношерстные представители многочисленных племен, которые пошли в поход вместе с персами, самовольно оставляли лагерь и рыскали возле Меотиды в поисках снулой рыбы, выброшенной волнами на берег, ракушек, рачков и прочей морской живности, нередко несъедобной. Некоторые ели даже медуз. Многие от такой еды маялись животом, а некоторые умирали в страшных конвульсиях, съев что-нибудь ядовитое.

Нередко на таких «добытчиков» нападали летучие отряды скифских гиппотоксотов, и после короткого боя исчезали, растворялись среди барханов словно призраки, унося с собой десятки скальпов.

Гиппотоксоты… Для Дария они стали злыми духами, которые воспрепятствовали его намерению достичь горы Альбордж. Оставив большую часть войска достраивать укрепления на реке Оар, царь отправился к горам Каф во главе всей «железной» конницы персов. Вместе с ним шли и его «непобедимые» — тысяча конников из отряда «бессмертных». Гвардия царя — «бессмертные» — насчитывала десять тысяч лучших воинов, в том числе тысячу алебардистов и боевые колесницы. Гвардейцы-телохранители формировались только из персов, мидийцев и эламитов. Но «непобедимым» мог стать лишь представитель персидской знати.

Они носили пурпурные одежды, бронзовые доспехи и шлемы с белыми плюмажами. «Непобедимые» были вооружены короткими мечами-акинаками и дротиками, а на их лошадях — великолепных нисейских жеребцах — блистали бронзовые нагрудники и наголовники.

Скифы позволили отряду Дария зайти глубоко в бесплодную равнину за рекой Оар, где были преимущественно пустыни и солончаки. А затем устроили смертоносную карусель. И ночью и днем отряды гиппотоксотов вихрем налетали на «железную» конницу, и, опустошив колчаны, уносились вдаль. Персы и не пытались их преследовать; даже видавших виды ветеранов страшили неведомые земли, над которыми постоянно стояло марево.

Гиппотоксотов было немного, но урон от их стрел оказался очень существенным. «Непобедимые» с их пурпурными одеждами были слишком заметной целью, и после каждого нападения скифов конная гвардия царя недосчитывалась десятка, а то и двух десятков молодых отпрысков самых знатных семейств Персии. В конце концов Дарий отчаялся достичь задуманной цели — горы Альбордж, где находилась царская Хварна, как вещал оракул бога Зерваны, — и повернул конницу назад.

А затем пришли черные вести — что скифское войско уже в тылу персидской армии, а от Тьмы Фарнабаза остались лишь одни ошметки…

Мрачные мысли царя прервал шум возле шатра. Было такое впечатление, что там вот-вот начнется рубка — звук извлекаемого из ножен меча нельзя перепутать ни с каким другим. Дарий прислушался. Вскоре он понял, что начальник дежурной смены телохранителей сатапатиш Спарамиз пытается не пустить к царю кого-то из военачальников. Трубный глас ветерана рокотал как весенний гром. Дарий ценил Спарамиза за прямоту суждений и неуступчивость. Наверное, явись сейчас в гости к Дарию сам Зервана, сотник и его не пустил бы в шатер.

— Спарамиз! — окликнул Дарий. — Пропусти.

Ветеран что-то буркнул в ответ, и в шатер вошли четверо — Мегабаз, Отан, Гобрий и брат царя Артабан.

— Что вам нужно? — неприветливо спросил Дарий.

— Мы пришли посоветоваться, — несколько уклончиво сказал Отан.

Дарий относился к Отану сдержанно; не будь тот одним из «семи» заговорщиков, которые убили мага Гаумату, царь уже давно удалил бы Отана от двора. Отан был несдержан на язык, резок в суждениях и не очень признавал царскую власть. Но его поместья были образцом рачительного хозяйствования для других представителей знати и даже в самые худые годы приносили прибыль. Отан дал всем своим рабам вольную, они получили земельные наделы, и прежде скудные земли стали давать богатые урожаи. Отан, как оказавший особую услугу царю царей, был освобожден от уплаты государственных податей, что вызывало зависть у многих крупных землевладельцев. Благодаря этому он завел себе сильное войско, свой суд, у него был целый штат управляющих, казначеев, писцов, счетоводов и слуг.

— Что ж, коль пришли, присаживайтесь…

Какое-то время в шатре царило молчание; царь не спешил задавать вопросы, а военачальники, похоже, не знали, с чего начать. Наконец взял слово Гобрий. Он был самым пожилым и уважаемым среди приближенных царя, и к его суждениям Дарий обычно прислушивался — Гобрий часто давал дельные советы.

— Пора возвращаться домой, — сказал Гобрий. — Можно гоняться за трусливыми варварами хоть год, и все будет без толку. Это уже понятно. Мы и так здесь задержались больше, чем намеревались. Количество узлов на том ремне, который ты вручил греческим тиранам, неумолимо уменьшается. Ионийцы могут разобрать переправу раньше, чем мы окажемся на берегах Истра.

— Шестьдесят дней для преодоления таких обширных пространств — это авантюра! — резко сказал Артабан. — Мы повиновались твоей воле только потому, что надеялись на скорую встречу с основными силами Иданфирса. Но этого не случилось. Ты привел нас сюда, на край безводной пустыни, а что дальше? Я уже потерял половину своих воинов и, заметь, не от ран, а из-за болезней и недоедания. Нужно возвращаться!

— Мы не так глупы, как ты думаешь, — подключился к разговору мрачный Мегабаз. — Нам понятны твои намерения вернуться домой кружным путем, чтобы сделать Ахшайну Персидским морем. Но тебе ли не знать, что любой план никогда не бывает совершенным, и чаще всего дела идут не так, как мыслилось. Теперь мы поставлены перед выбором: продолжать преследовать саев и потерять армию, а может, и свои жизни, или возвратиться домой, чтобы в будущем не повторять тех ошибок, которые мы сделали.

— Для войны с варварами нужно больше легкой конницы и никаких обозов, — заметил Отан. — Натиск, только быстрота и натиск!

— Но это будет потом, — сказал Гобрий. — А пока нам нужно решить, как будем отсюда выбираться. Морским путем исключено, потому что у ионийцев не хватит кораблей, чтобы до холодов переправить все войско к Боспору Фракийскому. А промедление смерти подобно, потому что у нас почти не осталось съестных припасов.

Военачальники умолкли и воззрились на задумчивого Дария. Казалось, что он совсем не слушал, что ему говорили приближенные и витал мыслями в облаках. Но вот царь шевельнулся, тяжело вздохнул и молвил:

— Все верно, друзья мои… Спасибо вам за прямоту. Увы, не все задуманное сбывается. На то воля богов. Слушайте мой приказ: мы немедленно прекращаем строительство укреплений, сворачиваем лагерь и возвращаемся. Часть обоза нужно оставить. Отан прав — обоз, это как гири на ногах. Заморские саи думают, что обхитрили нас, но мы все равно их настигнем. Они придумали нам хорошую ловушку, ответим им тем же. Уверен, что они не пойдут по выжженной земле, а значит, скоро у нас будет и провиант для воинов, и корм для животных…

Ивор откровенно бездельничал. О нем словно забыли. И то верно: зачем персам проводник, если они шли по свежим следами скифских отрядов? Если раньше основные силы скифов старались держаться впереди армии Дария на расстоянии дневного перехода, то теперь персы шли буквально по пятам гиппотоксотов Иданфирса, которые следовали в арьергарде. Но догнать их персы все равно не могли — не хватало сил.

Правда, когда скифы привели армию Дария сначала в земли андрофагов, затем меланхленов и невров, на персов снизошла благодать в виде тучных пастбищ, огородов, брошенных стад и поселений. Персидское воинство отъедалось до такой степени, что начались болезни другого рода — многие умирали от обжорства. Тем не менее вид у воинов стал вполне приличный и о хромавшей прежде дисциплине быстро забыли. Армия шла ходко, привалы были короткими, а в ночное время даже не ставили укрепления, — набитые землей фашины, исполнявшие роль валов, — чтобы не перегружать работой и так изрядно ослабевшее и отощавшее персидское воинство.

Увы, замысел Иданфирса удался только наполовину. Он рассчитывал, что племена, по землям которых проходили войска Дария, в конце концов присоединятся к его отрядам, но андрофаги, меланхлены и невры предпочли позорное бегство в северные леса. Поэтому скифов тешил лишь урон, нанесенный хозяйству отступников персидским войском.

Несмотря на то, что Ивор держался тише воды, ниже травы, подручные начальника тайной войсковой стражи Артасира все равно не спускали с него глаз. Теперь за джанийцем везде ходили четыре тени, и он не мог дать гарантий, что где-нибудь поодаль не маскируются и другие соглядатаи. Поэтому встречаться ни с Озаром, ни с другими гонцами Иданфирса он уже не мог, и сведения, которыми Ивор располагал, пропадали втуне. К нему не мог проникнуть даже верный Гаар; его тоскливый вой Ивор слышал очень часто. Волк словно извинялся перед своим хозяином, что не в состоянии преодолеть плотные заградительные кордоны персов — после того, как армия Дария избавилась от части обоза, она стала более монолитной, и ночная стража теперь была в состоянии закрыть даже малейшие щелки в периметре лагеря…

В этот день, как и во все предыдущие, Ивор топал вместе с персидским войском ускоренным маршем. На привалах он старался держаться поближе к шатру Дария, окруженном палатками «бессмертных», которые не сдерживали язык и выбалтывали известные им секреты. А кого бояться? Вокруг были только свои. Что касается Ивора, то все уже знали, что проводник в особой чести у Мегабаза, значит, достоин доверия. Тем более что он не знал персидского языка. А в походе Ивор обычно пас задних — шел вместе с обозом. Вернее, не шел, а чаще всего ехал.

Он быстро перезнакомился со всеми возничими и нашел родственную душу — фракийца, подданного Мильтиада, который хорошо знал скифский язык. Фракийца оторвали от семьи вместе с конем и повозкой, и он находился в постоянной тревоге за своих родных и за свое движимое имущество, особенно после того, как по приказу Дария часть повозок бросили возле недостроенных укреплений. Ивор стал для него своего рода отдушиной — фракиец нашел в нем благодарного слушателя. Он мог болтать целый день, рассказывая о своей прежней жизни, при этом смакуя мельчайшие подробности, а Ивор сидел на повозке и лишь поддакивал, согласно кивал и радовался, что ему не нужно бить ноги по бездорожью.

Поэтому к вечеру он был таким же свежим, как и утром, и всегда ухитрялся стащить у кашеваров лишнюю лепешку или кусок мяса. С ними у Ивора тоже завязались почти дружественные отношения, потому что он на добровольных началах и воду носил, и дрова рубил, и котлы чистил, тем самым освобождая лентяев кашеваров от этой нудной повседневной работы.

Вечером Ивора неожиданно вызвал к себе Артасир. Это было несколько неожиданно — раньше такой «чести» он не удостаивался. Обычно начальник тайной войсковой стражи сам находил Ивора, стараясь застать его врасплох. Джаниец догадывался, почему Артасир это делает. Невзрачный с виду перс был весьма проницателен и обладал способностью «читать» по глазам — собственно, как и джаниец, которого учили этому искусству с детства.

Ивор хоть и старался скрыть тот факт, что владеет персидским языком, но, видимо, это ему не очень удавалось, ведь за ним следили днем и ночью, и он вполне мог где-нибудь проколоться. Артасир давно подозревал Ивора, что тот не так прост, как кажется с виду, а уж то, что проводник не сказал, что понимает язык персов, и вовсе насторожило начальника тайной войсковой стражи.

«Что ему от меня нужно?» — встревоженно думал Ивор, направляясь к шатру Артасира. Ему особенно не понравилось, что все четверо соглядатаев уже не скрывались, как ранее, а образовали едва не конвой — шли сзади и по бокам.

А в этот час Артасир беседовал со скифским перебежчиком. Начальник тайной войсковой стражи был от радости на седьмом небе — Бастак (так звали перебежчика) принадлежал к скифской знати, хорошо знал местность, по которой шло войско Дария, и ему были известны многие тайны Иданфирса. Это была несомненная удача. Хотя Бастак явился в лагерь персов добровольно, Артасир, нимало не стесняясь, приписал перебежчика-скифа к заслугам своей службы.

Бастак перебежал к персам не по доброй воле. Хоть он и злобился на всех и вся и мечтал отомстить своим недоброжелателям, но мысль о предательстве его не посещала. Все рухнуло в одночасье, когда ему поручили возглавить передовой отряд гиппотоксотов. В первом же бою вместо того, чтобы командовать своими подчиненными, Бастак струсил и пас задних. Он хорошо знал, что персы тоже великолепные стрелки, и от их стрел уже погибло немало скифов, поэтому постарался спрятаться за спины простолюдинов, что не осталось незамеченным.

Не будь Бастак пилофириком, — царским скифом, имеющим право властвовать над представителями других племен сколотов, — избежать казни ему не удалось бы ни под каким видом. Но он отделался лишь изгнанием из войска. Над его головой сломали три стрелы и отправили на север, к женщинам и детям. Большего позора для скифа нельзя было придумать. Теперь над ним могли насмехаться все кому не лень, а ответить на обиду он не мог, потому что у него забрали все оружие, оставив лишь тупой нож. И по пути на север Бастак бежал, что было совсем не трудно, потому что обоз с ранеными охраняли лишь престарелые ветераны…

Когда Ивор вошел в шатер, Бастак блаженствовал. Артасир предложил ему доброго вина и кусок испеченного на угольях мяса. Голодный Бастак глотал мясо кусками, почти не пережевывая. Он так боялся погони, что мчался почти сутки, не слезая с коня, поэтому охотиться было недосуг, а захватить с собой харчей Бастак не догадался, да, в общем-то, и не мог, чтобы не вызвать подозрений. Хорошо, ему попалась отбившаяся от табуна лошадь, иначе его жеребец не выдержал бы такой скачки.

— Вот наш проводник, — сказал Артасир. — Скоро нам понадобятся ваши услуги, так что познакомьтесь.

Увидев Бастака, Ивор заледенел. Он узнал его. В свое время, лет эдак десять назад, покидавшие школу «скитальцы» должны были сдать своего рода выпускные экзамены. Они могли быть самыми разными. Ивору, Озару и еще пятерым выпускникам приказали найти отряд скифских лазутчиков, который был неуловим. На тот момент отношения между джанийцами и подданными царя Иданфирса были на грани войны, и скифы не побоялись явиться на территорию лесного племени за скальпами.

Большей частью от скифских набегов страдали охотники джанийцев и молодежь — собиратели грибов и ягод. В конечном итоге это вывело из себя вождя и старейшин племени, и они отправили на поиск разбойничающих скифов свои лучшие силы — «скитальцев», выучка которых не шла ни в какое сравнение с выучкой простых воинов.

Отрядом поручили командовать Озару. «Скитальцы» нашли скифов на третий день — не без помощи своих волков. В прямое столкновение с ними «скитальцы» не стали вступать — скифов было слишком много, около двадцати человек. Джанийцы дождались ночи, сняли охранение и вырезали всех до одного. Впрочем, не всех — одному, самому хитрому или трусливому, удалось ускользнуть. Но бегал он недолго — утром волки отыскали его. Этим «счастливчиком» оказался Бастак — скиф знатного рода.

Его привели на суд, и старейшины, узнав, что Бастак — пилофирик, решили взять за него большой выкуп — чтобы возместить убытки, понесенные по вине охотников за скальпами. Это сделал Озар. Бастака связали по рукам и ногам и бросили на круп лошади. Так обычно возили охотничью добычу. Для плененного воина такое положение было унизительным.

«Помнит он меня или нет?» — билась в голове Ивора единственная мысль.

Бастак оторвался от еды, поднял голову и заискивающе улыбнулся. Но спустя мгновение его глаза стали круглыми, как у совы, и он крикнул — скорее прокаркал:

— Это джанийя! Лазутчик! — Уж он-то точно знал, чем занималось племя джанийцев.

«Вот сволочь, все-таки узнал…» — подумал Ивор и ударом своего посоха, с которым никогда не расставался, оглушил Артасира, схватившегося за меч. На Бастака, который вопил как резаный, у него времени не хватило, потому что, заслышав шум, в шатер вбежали двое подчиненных начальника тайной войсковой стражи. Мысленно отдав должное предусмотрительности Артасира, Ивор молниеносно выхватил нож и два тела легли рядом с Артасиром.

Затем он выскочил из шатра и припустил, что было мочи, к реке, возле которой персы разбили лагерь. Ивор знал, что речной берег охраняется слабо и надеялся этим воспользоваться. Он страстно желал, чтобы его бегство оставалось незамеченным как можно дольше, но не тут-то было. Из шатра вывалился Артасир, зажимая рассеченный лоб, — видимо, он был у него дубовым, потому что Ивор приложился от души — и крикнул слонявшимся поблизости воинам, которые решили, что проводника послали с каким-то срочным поручением:

— Догнать!!! Это лазутчик! Стрелять только по ногам!

Персы бросились вслед за джанийцем, на бегу доставая луки (с которыми никогда не расставались), но стрелять по Ивору не было никакой возможности — наступило время ужина, поэтому слишком много народу сновало туда-сюда. А джаниец старался держаться так, чтобы между ним и погоней всегда находился живой щит. Наконец он добежал к реке и бросился в воду. Берег был обрывистым, глубина реки в этом месте была вполне приличной, и прыжок обошелся без неприятных происшествий.

Ивор знал, что переплыть реку на виду у персов ему не удастся — они были великолепными стрелками, не хуже, чем скифы. Поэтому он сделал то, к чему предусмотрительно приготовился: отсоединил нижний конец посоха, достал оттуда длинную трубочку, и присосался к ней как телок к вымени.

Нижний конец посоха был полым. Для этого Ивору пришлось изрядно потрудиться, чтобы прожечь в нем отверстие нужного диаметра почти по всей длине. В нем он и спрятал дыхательную трубку, пользоваться которой Ивора научили в школе «скитальцев». Он не стал плыть и по течению, потому что с крутого берега его точно заметили бы. Ивор поднялся немного вверх по реке и забрался под корягу, которая застряла под кручей в небольшой подводной пещерке…

Он просидел под водой до темноты. Его усердно искали, но река была на удивление быстрой, изобиловала водоворотами, и, когда стемнело, все персы сошлись во мнении, что лазутчика утащило на дно, где ему и пришел конец. Артасир не очень верил, что это именно так, но за время похода разноплеменное персидское воинство совсем разболталось, и никакие приказы и призывы не могли заставить их продолжать поиски в темноте, ведь все знали, что завтра их поднимут ни свет ни заря, и опять придется мерить ногами бескрайнюю скифскую равнину.

Когда лагерь погрузился в сон, Ивор всплыл на поверхность, лег на спину, и река понесла его вниз по течению как бревно. Когда огни лагерных костров исчезли за поворотом речной излучины, он выбрался на пологий берег и упал на песок, который все еще хранил солнечное тепло. Его вдруг начала бить дрожь, которую невозможно было унять. Только теперь он признался сам себе, что сильно испугался. И не персов с их разящими стрелами, а соседней промоины, в которой шевелилось НЕЧТО.

«Скитальцев» учили не бояться ни темноты, ни ползучих гадов, ни зверей, ни различных лесных божеств. В отличие от основной массы джанийцев наставники будущих разведчиков не очень верили в сверхъестественные силы. Впрямую они об этом не говорили, но к концу обучения «скитальцы» и так начинали понимать, что в лесу и на равнине, кроме зверей, птиц, ящериц, гадюк и разных букашек, нет никаких других существ.

Но что касается воды, то здесь все обстояло иначе. Нередко какие-то чудища утаскивали в речные глубины купающихся детей, и потом никто не мог найти даже их костей. Не исключено, что это были сомы, — рыбаки часто вытаскивали на берег в своих сетях огромных рыбин — а может быть, и что-то другое. Поэтому к реке джанийцы относились с опаской и не забывали приносить жертвы речным божествам.

Когда Ивор заметил опасное соседство, у него душа ушла в пятки. Вздумай неизвестное существо напасть на него, он готов был немедленно всплыть на поверхность. Пусть уж лучше персы убьют его своими стрелами, чем попасть живым в утробу водяного страшилища. А оно, судя по размерам промоины, было огромным. Возможно, это был старый сом, но рассмотреть его Ивору не удалось, потому что вход в промоину закрывали водоросли.

Теперь все осталось позади, и Ивор мысленно поблагодарил Адити за свое чудесное спасение. Он перевернулся на спину и посмотрел на небо. На нем не было ни единой тучки, и яркие звезды опустились так низко, что, казалось, до них можно было дотронуться рукой.

Неожиданно темная тень закрыла звезды, Ивор рванулся в сторону и схватился за нож, но тихое урчание, которое выдал зверь, вмиг успокоило джанийца.

— Гаар… — Он любовно обнял огромного волка за шею. — Нашел все-таки… Как я по тебе соскучился…

Волк не умел говорить, но его теплый язык, которым он начал облизывать лицо Ивора, был понятнее любых слов…

На очередном привале в шатер Дария вошел Мегабаз. Судя по его озадаченному лицу, случилось что-то из ряда вон выходящее.

— Что за новость на этот раз ты принес? — мрачно поинтересовался царь. — Если она совсем плохая, то приходи завтра. Я устал.

После того как его замысел добыть царскую Хварну и вернуться домой кружным путем потерпел крушение, Дарий заметно поостыл в своем намерении нанести поражение скифам. Теперь он действовал больше по инерции, предоставив решать почти все вопросы своим военачальникам. На него напала апатия, которую он пытался утопить в вине, но это не очень получалось.

— К нам пожаловало посольство саев, — сказал Мегабаз.

Царь оживился — неужели Иданфирс решил сдаться?!

— Где они? — спросил он с нетерпением и надеждой.

— Ждут возле шатра. Позвать?

— Не нужно, — поморщился Дарий. — Я не хочу, чтобы в шатре остался их запах. Иди, я сейчас выйду.

Дарий появился перед скифами во всем великолепии своей царской персоны. Слуги облачили его в пурпурный златотканый кафтан с длинными полами, подпоясанный золотым поясом, украшенным драгоценными каменьями, на поясе висел меч в дорогих ножнах, над которыми изрядно потрудились великие мастера, ювелиры Египта, а на голове, вместо царской парагнотиды, красовалась невысокая — походная — шапочка с золотым персидским орлом. И кафтан, и все остальное соответствовало последним веяниям мидийской моды.

Скифов было четверо — все убеленные сединами воины, лица которых испещрили шрамы. Когда появился царь, они вежливо поклонились, — не слишком низко — но в их глазах он прочитал не покорность, а дерзкий вызов. Стараясь не выдать гнева, который мутной волной ударил в голову, Дарий сказал переводчику:

— Пусть говорят!

— Если будет на то твоя милость, то мы можем обойтись без его услуг, — сказал один из скифов на достаточно чистом персидском языке и кивком головы указал на переводчика-грека.

При этом он одарил переводчика таким презрительным взглядом, что тот невольно отступил назад.

— Да будет так, — ответил царь.

— Наш царь Иданфирс шлет тебе дары… — И скиф передал придворным три искусно сделанные из дерева клетки, украшенные резьбой, и пять стрел с бронзовыми наконечниками.

В первой клетке бился жаворонок, во второй беспокойно металась туда-сюда мышь-полевка, а в третьей совершенно спокойно сидела зеленая лягушка, глупо вытаращившись на Дария.

— Что означают эти дары? — удивленно спросил царя.

— Про то нам неведомо, — ответил скиф. — Мы простые воины. Нам приказали вручить их повелителю Персии, и мы это сделали. Но царь Иданфирс сказал, что если вы достаточно умны, то сами поймете смысл этих даров.

— Это все?

— Нет, царь, не все. У вас в плену находится Марсагет. Царь Иданфирс предлагает поменять его на вашего военачальника Фарнабаза.

Фарнабаз жив! Это была новость, которую никто не ждал, ведь о его пленении скифы не заявляли. Все думали, что с Фарнабаза сняли скальп, а его кости растащили дикие звери. Услышав имя темника, Дарий налился злобой. Никаких обменов! Пусть Фарнабаза хоть в клетку со львами бросят, но он даже пальцем не пошевелит, чтобы освободить военачальника, потерявшего не только лучшую «тьму», но и всех боевых псов, каждый из которых стоит гораздо дороже десятка воинов. Чем Фарнабаз лучше удавленных перед строем дезертиров?

Но шум и оживление среди придворных и военачальников быстро отрезвили Дария. Фарнабаз принадлежал к высшей персидской знати, у него большая родня, много друзей и почитателей, и если царь не согласится произвести обмен, то заработает себе кучу врагов. А там и до заговора недалеко…

— Мы принимаем это предложение, — надменно ответил Дарий с таким видом, словно делал скифам большое одолжение. — Где он?

— Неподалеку, — ответил все тот же скиф; видимо, он принадлежал к знатному роду и возглавлял посольство. — Выделите в сопровождение Марсагета десять человек, и мы произведем обмен. Не волнуйся, царь, — все будет без обмана, — упредил он следующий вопрос царя. — Нам известно, что такое честь. Мы всегда держим слово.

— Артасир! — позвал царь начальника тайной войсковой стражи. — Ты все слышал?

— Да, великий царь, — поклонился Артасир.

— Тогда займись этим вопросом.

— Слушаюсь и повинуюсь!

Скифы и Артасир ушли, а Дарий озадаченно уставился на странные дары Иданфирса. Военачальники и придворные были в таком же состоянии. Наконец царь спросил:

— Кто-нибудь может объяснить, что придумали варвары?

Все молчали. Загадка Иданфирса казалась неразрешимой. Но, как обычно, при любом правителе находятся льстецы, которых хлебом не корми, а дай возможность высказать свою преданность повелителю и заняться славословием. Высшие военачальники были неглупыми людьми, им не нужно было что-то доказывать Дарию с помощью лести, поэтому они помалкивали, а вот тысяцкий-хазарапатиш Оронтопаг, который командовал одним из отрядов «бессмертных», не упустил момент блеснуть если не умом, то преданностью.

— Позволь мне слово молвить, о великий! — сказал Оронтопаг и низко поклонился.

— Говори, — милостиво бросил царь.

— По моему уразумению, царь заморских саев Иданфирс запросил пощады. Он готов подчиниться тебе, всемогущий повелитель.

— Пусть так, — нетерпеливо сказал Дарий. — Но все-таки, что означают эти дары?

— Мышь живет в земле и питается, как человек, ее плодами; лягушка живет в воде, а птица больше всего похожа по быстроте на коня. Это значит, что Иданфирс готов отдать тебе свои земли, воды и табуны коней. А стрелы означают, что варвары отказываются от сопротивления.

— Что ж, возможно, возможно… — Видно было, что Дарию объяснение Оронтопага понравилось.

Тысяцкий просиял, снова поклонился и отступил за спины высших военачальников.

— Глупости! — сердито сказал Гобрий. — Что-то совсем не похоже на то, что Иданфирс готов сдаться.

Дарий нахмурился. У Гобрия, как всегда, на все есть свое мнение, которое редко совпадает с мнением остальных. Не пора ли ему вернуться в свое поместье и воспитывать внуков? — с неприязнью подумал царь. Человеку преклонных лет негоже испытывать тяготы походов и сражений…

— Тогда ты расскажи нам, неразумным, что сие значит, — сердито сказал царь.

— А здесь долго гадать не приходится, судя по тому, что сопротивление варваров усилилось. Теперь на нас нападают уже не мелкие отряды гиппотоксотов, а крупные соединения. Мелкие стычки постепенно перерастают в настоящие бои. Думаю, что скоро мы увидим главные силы Иданфирса и кровопролитного сражения нам не миновать. Касаемо даров мне представляется, что Иданфирс хотел сказать следующее: «Если вы, персы, как птицы, не улетите на небо, или как мыши, не зароетесь в землю, или как лягушки, не поскачете в болото, то не вернетесь назад, пораженные нашими стрелами».

Военачальники зашумели, раздались негодующие возгласы.

— Эк ты хватил… — негромко сказал Мегабаз.

— Я всего лишь высказал свои предположения, — резко ответил Гобрий. — Возможно, я неправ. И я готов посыпать голову пеплом, если Оронтопаг попал точно в цель и его объяснение соответствует действительности.

Придворные и военачальники начали спорить, что-то доказывать друг другу, но Дарий не стал их слушать. Круто развернувшись, он скрылся в своем шатре, где дал волю долго сдерживаемому бешенству. Царь выхватил меч и изрубил на куски невысокий походный столик, кувшин с вином и кубок. Собравшиеся возле шатра, услышав яростный рык своего повелителя, поторопились разойтись кто куда; они знали, что в бешенстве Дарий мог снести голову кому угодно…

Гобрий оказался прав. Спустя сутки, когда армия персов вышла на равнину, их уже поджидало там войско Иданфирса. Пока персидские военачальники строили отряды для битвы, Дарий в своей боевой колеснице выехал на невысокий пригорок, чтобы отсюда руководить сражением. Его сопровождали, как обычно, любимые псы. При взгляде на них у царя сердце обливалось кровью — он вспоминал сотни боевых собак, которые пали в бою из-за глупости и самоуверенности Фарнабаза.

При виде скифского войска Дарий был поражен. Он обладал острым зрением и мог различать даже лица варваров, а уж их воинское облачение — тем более. Оказалось, что у Иданфирса есть не только гиппотоксоты, но и конники, закованные в панцири. И их было много. Даже слишком много.

«Железные» всадники скифов располагались в центре боевых порядков. Это был кулак, способный наделать много бед персидскому воинству, тем более, что тяжелая конница Иданфирса была вооружена длинными копьями. На удивление Дария, перед ними стоял крупный отряд пеших воинов-пращников. Их прикрывали щитоносцы. Конечно, щиты оставляли желать лучшего, — они были сплетены из лозы — но стрелы персидских лучников вполне могли остановить.

На левом фланге находились гиппотоксоты. Царь уже знал по прежним стычкам, какую роль отвел им Иданфирс. Они должны были вихрем промчаться вдоль строя персидских войск и за это время опустошить свои колчаны. Конечно, его стрелки нанесут гиппотоксотам определенный урон, но стрелять по движущейся цели непросто, а скифы большие мастера на полном скаку попадать точно в цель.

На правом фланге располагались конники, у которых защитное облачение было победнее. Там же находились два небольших отряда, которые привлекли особое внимание Дария. Воины первого отряда почему-то не имели ни щитов, ни железных или бронзовых шлемов, лишь кожаные шапочки, — защита от палящих солнечных лучей — зато у каждого их них было по два меча. Однако царь Дарий глянул на них лишь мельком; в его голове зашевелились какие-то воспоминания, связанные с «двурукими» меченосцами, но тут же и растаяли — как мираж в пустыне. Его заинтересовал второй отряд.

Присмотревшись, он от изумления крякнул — воины оказались женщинами! И они были вооружены не хуже скифской знати из отряда «железной» конницы царя Иданфирса. Кто эти воительницы?

Вопрос еще не сорвался с уст царя, а сотник Спарамиз, командовавший телохранителями, у которого, несмотря на годы, зрение было не хуже, чем у царя, уже ответил:

— Это амазонки, повелитель. Заморские саи называют их эорпата — мужеубийцы.

Амазонки все-таки присоединились к войску царя Иданфирса. Это было нелегкое решение, но явившийся амазонкам солнечный бог с наказом сражаться против персов не оставил им места для сомнений. Знали бы они, что подверглись мистификации…

— Но про них ладно, хотя, говорят, в бою одна амазонка стоит двух-трех мужчин, — между тем продолжал Спарамиз. — А вот те воины, что стоят с ними рядом, — это уже очень серьезно.

— Ты о ком?

— Я о тех, кто носит у пояса два меча. Это джанийя — волкодлаки, оборотни. В бою им нет равных. Рассказывали, что их не берет ни меч, ни копье, ни стрелы. Они неуязвимы, несмотря на то, что не носят железные панцири, а всего лишь кожаные кафтаны. А еще джанийя умеют отводить глаза, заставляя воинов противника сражаться друг с другом.

— Откуда тебе это известно? — удивился Дарий.

— Мы уже встречались с ними. Вспомни, повелитель, охоту на львов у реки Теар на Фракийской равнине.

И царь наконец вспомнил. Припомнилось ему и свое обещание вырезать всех джанийя под корень. Что ж, похоже, такой момент настал… Дарий с мстительным чувством еще раз посмотрел в сторону «двуруких» джанийцев, и спросил Спарамиза:

— А кто тебе рассказал, что джанийя умеют отводить глаза и что они неуязвимы? Такого просто не может быть!

— Я расспросил Мильтиада, и он поведал мне много интересного про это племя. Мне тоже кажется, что все это сказки, тем не менее поберечься нужно.

Дарий мрачно кивнул и послал одного из своих оруженосцев предупредить военачальников о джанийя. Теперь он в деталях вспомнил ту злосчастную охоту и то, как пятеро джанийцев изрубили двенадцать его телохранителей, которые были хорошими воинами…

Вождь джанийцев Жавр немного волновался. Это он выбирал место для решающего сражения. И на то были свои причины. Персы даже не подозревали, какой их ждет сюрприз.

Блистательная «железная» конница царя Дария в отличие от основной массы войска выстроилась в строгие шеренги на флангах. Это была обычная тактика персов: сражение начинали пешие стрелки из лука в центре боевых порядков, пуская на врага тучи стрел, затем они уступали место пращникам, и, наконец, в бой вступала тяжелая пехота, вооруженная длинными копьями. Она пробивала бреши в оборонительных порядках неприятеля, куда тут же устремлялись боевые колесницы, на ступицах которых были прикреплены острые ножи-серпы.

Но поскольку в данный момент колесниц насчитывалось немного, и они предназначались лишь для крупных военачальников и самого Дария, в прорыв должны были ворваться ассирийцы, лидийцы, гирканы и прочие — у кого было серьезное оружие. А затем, пользуясь неразберихой во вражеских порядках, в бой вступала «железная» конница. Она сминала фланги неприятеля, окончательно разрушая его боевое построение, и тогда наступал черед «шакалам» — остальным племенам, которые пошли в поход под знаменем царя царей.

Слабо вооруженные каспии, ливийцы, пафлагоны, тибарены, макроны и прочие исполняли роль чистильщиков. Они добивали раненых или, пользуясь своей многочисленностью, подавляли сопротивление мелких групп неприятеля, вязали пленников и подбирали все, что плохо лежало: оружие врага, доспехи, добротную одежду, кошельки с деньгами, если они были, и прочее. Таким образом Дарий рассчитывался с ними за их пролитую кровь, потому что плату все воины, кроме персов, мидийцев и эламитов, получали совсем мизерную.

Жавр немного успокоился лишь тогда, когда «железная» конница персов заняла свои позиции — именно там, где он и предполагал. И на то были серьезные причины. Он хорошо знал, как строятся персы перед боем, поэтому его главной заботой были фланги. Там еще с ночи были выкопаны окопы, прикрытые древесными щитами и тщательно замаскированные дерном, в которых спрятались специально обученные джанийцы. Все они были низкорослыми крепышами. Как и их соплеменники, они имели по два меча, но клинки мечей были гораздо шире, имели заточку только с одной стороны, и их наточили до такой остроты, что ими можно было бриться.

Вождь джанийцев внимательно следил за Таксакисом. Он был ближе всех к его воинам и должен был подать знак к началу действия. Но вот басилей поднял над головой кусок красной материи, и Жавр взмахом руки приказал подать сигнал Озару, притаившемуся в кустах на левом фланге, где стояли гиппотоксоты. Раздался голос сигнального рожка, Озар открыл клетку, в которой находился заяц, хлопнул в ладони, крикнул, и испуганная зверушка побежала туда, куда нужно, — по нейтральной полосе между персидским и скифским воинством, в направлении правого фланга войск Иданфирса. Возможно, заяц дал бы деру совсем в другую сторону, но сбоку от Озара стоял его волк Урраг, а он был для косого страшнее верной смерти.

Дальнейшее представление разворачивалось как по писаному. Около двух десятков гиппотоксотов припустили вслед за зайцем, началась неимоверная суета, скифы стреляли по зверьку из луков, но почему-то совсем не метко. Заяц затравленно метался между войсками, меняя направление, и каким-то чудом ускользал и от копыт скифских лошадей, и от смертоносных стрел.

Дарий и все персы, открыв рот, наблюдали за этой «охотой». Такого бесшабашного представления перед кровопролитным сражением видеть им еще не доводилось. Наконец изрядно помрачневший царь сказал, вернее, выдавил из себя признание:

— Гобрий был прав. Он верно истолковал смысл даров Иданфирса. Как ни горько это сознавать, но варвары презирают нас и совсем не боятся…

Но вот еще раз пропел рожок со стороны джанийцев, и тут же раздался торжествующий крик скифов — чья-то стрела наконец настигла длинноногого бегуна. Один из гиппотоксотов на скаку подхватил заячью тушку, поднял ее над головой, и над воинством царя Иданфирса раздался боевой клич скифов — «Вайу! Вайу!». В нем звучало ликование — если для персов заяц был вестником неудачи, то для скифов он олицетворял победу.

Увлеченные невиданным и даже немыслимым перед сражением зрелищем, персы не заметили, как под копытами «железной» конницы зашевелился дерн, затем сдвинулись щиты, прикрывавшие окопы, и наружу вылезли джанийцы. Едва растаяли сигнальные звуки рожка, сидевшие в засаде джанийцы, рассредоточившись по шеренгам, дружно встали, положили мечи на спину острием вверх, и, пригнувшись, побежали под брюхами лошадей, стараясь как можно скорее достичь последнего конника в ряду.

Бег их был стремительным и страшным по своим последствиям. Мечи вспарывали брюха мидийских жеребцов, и они с диким ржанием валились на землю, увлекая за собой седоков. Дарий, которому хорошо были видны порядки «железной» конницы, ничего не мог понять; собственно, как и другие военачальники. Творилось что-то невероятное, неподвластное человеческому уму. Шеренги «железной» конницы будто косили невидимым серпом. Видя такую картину, и пешее воинство персов заволновалось, зашумело, как лес во время бури; многих охватил страх, кто-то начал молиться своим богам, оставляя в недоумении те отряды, что стояли позади, потому что они не могли наблюдать истребление «железной» конницы.

Воспользовавшись замешательством врага, в бой вступили гиппотоксоты. Они вихрем промчались вдоль длинного строя персидских войск, и почти каждая стрела скифского воина нашла свою цель. Особенно досталось и так изрядно пострадавшей «железной» коннице персов и пращникам. И мало кто мог видеть, как восьмеро джанийцев, завершив свой смертоносный бег на флангах, нырнули в высокую траву и растворились в ней словно соль в речной воде.

Пока гиппотоксоты исполняли свой коронный номер, пращники скифов быстро приблизились к боевым порядкам персидского воинства и обрушили на него град камней. Это стало неприятной неожиданностью для персидских лучников, которых не сильно смутило появление легкоконных скифских стрелков. Тучи стрел полетели в сторону гиппотоксотов, и не один скиф отправился в заоблачные выси к прародителю Таргитаю[80]. Но пращники сбили прицел персидских лучников, и благодаря этому гиппотоксоты понесли не очень ощутимые потери. Опустошив сумки с запасами камней, пращником бегом возвратились назад и вооружились дротиками.

А затем последовал удар по флангам армии Дария. Деморализованная конница персов оказала слабое сопротивление, и скифы с упоением собирали кровавую жатву. Пошло в бой и племя Жавра вместе с амазонками. Воительницы сражались не хуже мужчин, а временами и превосходили их. Возможно, на их подвиги влияло неприятие мужского пола. Что касается джанийцев, то за ними невозможно было уследить. Казалось, что у любого из них не две руки, а четыре, и в каждой меч. Они прошли насквозь «железную» конницу Дария, оставляя после себя кровавые просеки, усеянные мертвыми телами знатных персов. Точно так же они вернулись и назад.

Тем временем персидская пехота, оправившись от потрясения и повинуясь командам военачальников, двинулась на скифов. Яростный Дарий, прокусивший нижнюю губу до крови, приказал ударить по панцирной коннице заморских саев, над которой на длинных шестах развевались военные значки в виде змееподобных драконов. Эти своего рода знамена в виде змея сшивались из разноцветных лоскутков и по ним различались боевые отряды скифов. Благодаря перебежчику Бастаку, указавшему значок царской дружины Иданфирса, персы узнали, что повелитель всей Скифии находится в боевых порядках своего войска.

Дарий знал, что конные скифы не сумеют выдержать удар персидской пехоты. Длинные копья эламитов и мидийцев, идущих в первых рядах, для конников были непреодолимы и очень опасны. К тому же персидское воинство в количественном отношении в несколько раз превышало число воинов Иданфирса. Впавший в неистовство Дарий решил бросить на центр боевых порядков заморских саев лучшие свои силы, чтобы наконец сломить упрямца Иданфирса. «Он должен лежать у моих ног! Должен лежать!..» — повторял царь как заклинание.

Но что это? Скифы неожиданно начали отступать! Пешим воинам подвели запасных коней, и отряды Иданфирса один за другим галопом устремились в степь.

— Догнать! — взревел Дарий, но тут же сник и отменил свой приказ — догонять скифов было некому.

Изрядно прореженная «железная» конница персов никак не могла опомниться после разгрома, учиненного джанийцами. Почти все высшие военачальники были убиты или ранены, и гордость повелителя Персии теперь напоминала стадо баранов без вожака…

К вечеру Дарий собрал большой совет. До этого все занимались обустройством лагеря — насыпали валы и ставили частокол. Военачальники опасались, что скифы предпримут ночной штурм. Лагерь полнился стонами и криками раненых, которых пользовали лекари и костоправы, ржанием увечных лошадей и ревом ослов, которые словно предчувствовали беду.

Первое время значительную помощь в отражении скифских атак персам оказывали находившиеся в обозе ослы и мулы. Крики ослов, которые не водились в Скифии, приводили в смятение конницу Иданфирса. При нападении на персов скифские лошади, заслышав ослиный рев, пугались, становились на дыбы и поворачивали назад, что не могло не сказаться на точности стрельбы гиппотоксотов.

— Положение дел хуже некуда, — мрачно заявил Дарий, не глядя на собравшихся. — Войну мы не проиграли, но и не победили. Дальше гоняться за варварами нет смысла. Пора идти домой. Тем более что срок нашего возвращения к Истру скоро истечет. Нам нужно спешить.

— Кто бы еще нам подсказал, как добраться до Истра целыми и невредимыми… — сказал Гобрий.

В его голосе звучала горькая ирония.

Дарий лишь крепко стиснул зубы и промолчал. А что скажешь? Гобрий оказался прав.

— Я думаю, что нам нужно уходить прямо сейчас, — молвил Мегабаз. — Это будет сюрприз для саев. Только нужно сделать это тихо, без лишнего шума.

— И как это возможно, когда у нас сотни раненых и обоз? — спросил Артабан.

— Всех раненых и слабосильных придется оставить в лагере, — ответил Дарий; он уже принял решение, и Артабан лишь озвучил его мысли. — И обоз нам без надобности. Кроме того, нужно разжечь много костров, а мулов и ослов привязать поближе к валам, чтобы они вели себя беспокойно и ревели всю ночь. Саи должны думать, что мы по-прежнему будем идти по их следам.

Какое-то время в шатре царило молчание. Военачальники хмурились и не поднимали глаз. То, что предложил Дарий, было неизбежно, но как воспримут это тысячи раненых, которых оставляли на милость врага?

— Я не думаю, что раненые будут молчать, когда поймут, что их бросают, — наконец высказал общую мысль Отан. — Они поднимут такой крик, что его будет слышно и на небесах.

— Нужно объявить им, что мы выступаем из лагеря в такое неурочное время для того, чтобы неожиданно напасть на войско Иданфирса, — сказал, коварно ухмыльнувшись, сводный брат царя Артаферн.

Он слыл большим хитрецом, и Дарий даже начал опасаться, что после его смерти Артаферн будет претендовать на царский престол.

— А чтобы и вовсе усыпить их бдительность, — продолжал Артаферн, — нужно поручить всем, кто в состоянии держать в руках оружие, охранять лагерь.

— Дельная мысль, — одобрительно сказал Дарий. — Осталось лишь определиться с маршрутом.

— А тут и думать нечего — пойдем кратчайшим путем, — уверенно заявил Мардоний, зять царя, не блещущий большими умственными способностями.

— Который приведет нас прямо к могиле, — буркнул темник Видарна. — Этот путь заморские саи знают лучше нас, и я не сомневаюсь, что они обязательно устроят нам несколько засад.

— Я тоже так считаю, — поддержал его Датис.

— Как вам всем известно, к нам переметнулся один из представителей вражеской знати, — сказал Артасир. — Я поинтересовался у него, какой маршрут нам лучше выбрать, если придется отступать. Мой вопрос ему не очень понравился по вполне понятной причине, но, немного подумав, он все-таки ответил, что лучше возвращаться тем же путем, которым мы пришли сюда.

— Но там сплошь выжженная земля! — вскинулся Мегабаз. — Чем будем кормить воинов и лошадей?

— На месте сожженной растительности уже выросла новая, — ответил Артасир. — А что касается провианта… Лошадиное мясо не хуже любого другого.

В другое время и при иных обстоятельствах заявление Артасира было бы кощунством, — пустить на убой ценнейших мидийских жеребцов! Это хуже любого преступления — но сейчас все промолчали, даже царь. Он лишь молча кивнул, соглашаясь с доводами Артасира…

Скифы обнаружили, что лагерь персов пуст, лишь к обеду следующего дня. Раненые персы, которых бросили на произвол судьбы, рассказали, что войско ушло из лагеря еще до полуночи. Разъяренный Иданфирс, неожиданно превратившийся из дичи в охотника, приказал немедленно броситься в погоню за персами.

— Дарий не должен уйти живым из нашей земли! — сказал он на совете, который длился совсем недолго. — Скопасис! Мчись со своим отрядом к переправе через Истр. Проверь, как держат слово ионяне. Уже минул отведенный им срок. И помни, что они отъявленные лжецы. Убедись воочию, что переправа разобрана.

Отряд Скопасиса отправился к Истру, не жалея коней, а скифы, которые не знали, что посоветовал персам предатель Бастак, двинулись по кратчайшей дороге к переправе. Они были уверены, что Дарий выберет именно этот путь. Кроме того, следы большой массы войск ведь не спрячешь. Но персы и здесь обманули скифов. Большой отряд персидской конницы, развернувшись лавой, оставлял следы лошадиных копыт где только можно. Кроме того, персы бросали на землю старые кафтаны, сломанное оружие и разные другие вещи, чтобы у скифов не возникло ни малейшего сомнения в том, что армия Дария отступает именно по этому пути. Потом отряд должен был присоединиться к основной массе войск.

Скопасис был в ярости — переправа, состоящая из судов, была на месте и в полной целости. Он уже хотел атаковать укрепления греков, как отворились ворота и из них вышел Мильтиад.

— Ты подлый лжец! — обрушился на него Скопасис. — Почему вы до сих пор не уплыли в свои края?!

— Прости, басилей, но на то были свои причины, — смиренно ответил Мильтиад.

— Какие причины?!

— Здесь принимаю решения не я один. В нашем лагере войска и других правителей — из Абидоса, Проконесса, Кизика, Византия, из Хиоса, Самоса, Фокеи, Милета… Они решили немного подождать. Пойми нас, басилей, — мы в полной зависимости от Дария. Если мы уйдем отсюда, не дождавшись его возвращения, нас будет ждать страшная смерть.

— Скажи всем правителям, что армии Дария пришел конец, и он спасается бегством! И если вы прямо сейчас не начнете разбирать переправу, то мы снимем ваши скальпы, а из черепов сделаем себе чаши. Иди! — Скопасису не хотелось портить отношения с греками, хотя его так и подмывало примерно наказать лжецов.

Совещание тиранов вышло бурным. Они не поверили, что огромное войско Дария разбили какие-то варвары. Мильтиад попытался убедить их, что это чистая правда, что переправу нужно разобрать, — он и впрямь, зная скифов, был уверен, что Скопасис не соврал — и что в этом случае греки могли бы освободить находившиеся под персидской властью свои города, расположенные на побережье Малой Азии. Ведь после гибели армии Дария и самого персидского царя его империя неизбежно бы распалась.

Но против предложения Мильтиада выступил Гистией, тиран Милета. Он напомнил собравшимся, что их власть держится во многом благодаря поддержке персидского царя. Ведь каждый греческий город всегда предпочитает демократическое правление тираническому. Гистией предложил разобрать часть моста для того, чтобы скифы не смогли напасть на переправу и не попытались силой перейти на южный берег Истра.

— Мы начнем разбирать переправу прямо сейчас, на глазах скифов, — сказал Гистией. — Они поверят, что мы согласились с их требованиями, и уйдут на помощь своим основным силам, а мы останемся на месте, и будем ждать возвращения персидского войска. Даже если армия Дария и разбита, я уверен, что сам он останется жив и вскоре будет здесь.

Тираны, большинство из которых вначале были готовы поддержать Мильтиада, согласились с планом Гистиея. Греки разобрали со стороны скифов переправу на расстоянии полета стрелы и сделали вид, что собираются ее разрушить до конца. Мильтиад, исполняя решение совещания, предложил Скопасису не дожидаться, пока все будет разобрано, а отправиться на поиски персов. Он призвал басилея отомстить им и за всех греков. Поверив красноречивому Мильтиаду, басилей отправился восвояси, а ионяне на радостях устроили пир…

Выйдя к месту переправы через Истр ночью, персы не обнаружили моста и решили, что он разрушен. Известие об этом посеяло в их рядах панику. Однако вскоре ошибка обнаружилась. В предрассветных сумерках стало видно, что переправа разрушена лишь на небольшом расстоянии от берега, и на реке по-прежнему стоят греческие корабли. Но тут же выяснилось, что переправиться на спасительный южный берег воины Дария все равно не смогут. Охрана переправы спала, и бывшие на судах греческие тираны не заметили приближения персидского войска.

В этот решающий момент спас положение сам Дарий. В войске царя был один египтянин, который имел зычный голос. Дарий приказал ему крикнуть имя милетского тирана Гистиея. Разбуженный громкими воплями египтянина, Гистией увидел стоявшее на берегу Истра персидское войско. По его приказу греки быстро подогнали свои корабли к берегу и восстановили недостающую часть наплавного моста, по которому на противоположный берег немедленно стала переходить персидская армия.

Но скифы все-таки догнали персов и обрушились на них, как ураган. Дарий был настолько напуган этим, что приказал разрушить мост сразу же, как только оказался на противоположном берегу Истра. Большая часть персидского воинства была уничтожена, но повелителя Персии такие мелочи уже не волновали. Даже потерпев сокрушительное поражение, Дарий не считал свое дело проигранным. Отдыхая в шатре после изнурительного марша, он уже строил планы покорения Эллады…

Над Истром горел закат. Обрамленные золотой бахромой тучки отражались в воде, и оранжевые отсветы ложились на прибрежную растительность. На небольшой возвышенности сидели Ивор, Радагос и Озар. Рядом с ними лежали и их волки. Неподалеку от джанийцев расположилось на отдых скифское войско. Но глаза друзей были прикованы к противоположному берегу, где стали лагерем персы.

— Жаль, что этот пес ускользнул от нас, — с ненавистью сказал Радагос.

— Ничего, другие придут, — ответил Озар.

— Кто бы в этом сомневался… — меланхолично откликнулся Ивор.

— Пусть приходят, — молвил Радагос. — Могил на наших просторах для всех хватит. Главное, чтобы мечи наши были востры, да боевой дух не иссяк.

Все умолкли. Надвигалась чарующая летняя ночь. Стояла поразительная тишина. Мирная тишина. И только редкие костры на противоположном берегу Истра казались глазами хищников, которые зализывали свои раны и готовились к новому нападению на Великую Скифию.

Сноски

1

Геты — древний воинственный фракийский народ, родственный дакам, с которыми его смешивали римляне; жил во времена Геродота между Балканами и Дунаем.

2

Дарий I (Дараявауш) — персидский царь, правил в 522–486 гг. до н. э. Представитель младшей линии Ахеменидов, сын Виштаспы (греч. — Гистаспа).

3

Заморские саи — так персы называли скифов; саи — это самоназвание «царских» скифов.

4

Парсастахра (перс.) — Персеполис (греч.) — древнеперсидский город, возникший в VI–V вв. до н. э., одна из столиц огромной империи Ахеменидов.

5

Мильтиад — будущий афинский полководец, который разбил персов в 490 г. до н. э. при Марафоне.

6

Локоть — персидский локоть равен 53,3 см.

7

Ахшайна — Темно-синее море — персидское название Черного моря.

8

Пентеконтера — древнегреческая галера, тип разбойничьего корабля, без палубы (катастромы), водоизмещением около 10 тонн. Количество гребцов — 50 (24 весла по 2 человека и 2 весла по 1 гребцу); существовала уже в Троянскую войну.

9

Сколоты — самоназвание скифов; буквально — «царские» скифы, потомки мифического царя племени паралатов Колаксая.

10

Архонт — высшее должностное лицо в древнегреческих полисах (городах-государствах).

11

Дэв — в персидской мифологии — злой дух.

12

Талант — единица массы и счетно-денежная единица, использовавшаяся в античные времена в Европе, Передней Азии и Северной Африке.

13

Боспор Фракийский — пролив Босфор — древнегреческое название пролива, соединяющего Черное море (Понт Эвксинский) с Мраморным морем (Пропонтидой).

14

Истр — река Дунай.

15

Дифр — низкий табурет без спинки.

16

Горит — деревянный футляр для лука и стрел, использовавшийся в основном скифами в конце VI — начале II в. до н. э.

17

Копис — изогнутый вперед меч с односторонней заточкой по внутренней грани лезвия, предназначенный в первую очередь для рубящих ударов. Греки называли такие мечи махайрами.

18

Ахурамазда (Хормазд, Ормузд) — авестийское имя божества, провозглашенного пророком Заратуштрой, основателем зороастризма, единым Богом.

19

Ольвия — античный рабовладельческий город-государство, находившийся на правом берегу Бугского лимана.

20

Ойкумена (др. греч. «населяю, обитаю») — освоенная человечеством часть мира.

21

Агора — рыночная площадь в древнегреческих полисах (т. е., городах-государствах), являвшаяся местом общегражданских собраний. На площади, обычно располагавшейся в центре города, находились главный городской рынок и нередко правительственные учреждения.

22

Борисфен — река Днепр.

23

Сильфий — растение из семейства зонтичных, похожее на укроп; широко использовался в Древней Греции и Древнем Риме как приправа и как лекарственное средство. Представлял для греков и римлян большую ценность. Он считался даром Аполлона и продавался на вес монет — серебряных денариев.

24

Хитон — мужская и женская (нижняя) одежда у древних греков; подобие рубашки (льняной или шерстяной), чаще без рукавов.

25

Гидрия — древнегреческий керамический кувшин для воды. У гидрии три ручки: две маленькие горизонтальные по бокам сосуда для того, чтобы поднимать его, и одна вертикальная посередине для удобства разливания воды. Гидрии носили на голове или на плече.

26

Миксэллин — ребенок от межэтнических браков между скифами и греками; обычно миксэллины относили себя к греческой цивилизации.

27

Гипанис — река Буг.

28

Оксюгала — хмельное питье из перебродившего кобыльего молока.

29

Тиштрия — четвертый месяц зороастрийского календаря (22 июня–22 июля).

30

Десятый день месяца Багаяди — 29 сентября.

31

Зервана — бог времени и повелитель судьбы — изображался в виде стоящего на шаре человека со звериной головой, двумя крыльями и с жезлом в руках. Жезл Зерваны — символ высшей власти; ничто не в состоянии сопротивляться времени, никто не может противостоять ему.

32

Верования персов предполагали существование триединой божественной энергии, которая называлась Хварна. Она обладала безграничными творческими возможностями. Эта энергия проявлялась через три вида Хварны — царей, жрецов и воинов. Хварна воинов связана с настоящим — с тем, что человек может конкретно сделать в данный момент своей жизни. Хварна жрецов связана с прошлым, потому что жрец является хранителем ритуала, хранителем традиций и проводит эти традиции или учения через слово, через убеждение. Хварна царей связана с будущим, с мыслью; царь обдумывает планы, как будет жить его народ. Хварна царей — его мысли; она обладает наибольшей энергией, наибольшей свободой. Правитель, вступивший на престол без царской Хварны, обречен так же, как и все его начинания. Дарий очень сомневался, что у него есть царская Хварна, потому что прав на трон, как не крути, он не имел. И это обстоятельство мучило его, не давало покоя.

33

Каф — Кавказский хребет; Альбордж — гора Эльбрус.

34

Сидон — соврем. Сайда — третий по величине город Ливана. Один из древнейших городов Финикии, крупнейший торговый центр Древнего мира в X–VIII вв. до н. э.

35

Медимн — мера сыпучих тел, равен 52,53 л.

36

Дионис — в древнегреческой мифологии бог виноделия; ему было посвящено одно из основных празднеств в Древней Греции — Дионисии. Сельские Дионисии отмечались в ноябре — декабре, городские Дионисии праздновались пять дней — в марте — апреле.

37

Ритон — сосуд для питья в виде рога животного с отверстием в нижнем конце; обычно использовался в священных обрядах. Ритон часто завершался скульптурой в нижней части и украшался рельефами и гравировкой, изготовлялся из металла (золота, серебра и др.), глины, кости, рога.

38

Западное море — так финикийцы называли Средиземное море. Древние греки не имели обобщающего названия для всего Средиземного моря, а использовали лишь наименования его отдельных частей: Эгейское море, Критское море, море Ио (ныне Ионическое), Египетское море, Ливийское море и т. д.

39

Тартар — в древнегреческой мифологии глубочайшая бездна, нижние пространства в царстве грешников.

40

Дарик — персидская высокопробная золотая монета, основа денежной системы державы Ахеменидов.

41

Драхма — серебряная монета Древней Греции, составлявшая 1/100 мины. Равнялась 6 оболам. 6000 драхм = 1 таланту. Вес драхмы в разных весовых системах был разный. Аттическая драхма весила 4,32 г.

42

Эфоры — в Древней Спарте, а позже и в Афинах выборные должностные лица (всего было 5 эфоров), обладавшие широким и не всегда четко зафиксированным кругом полномочий.

43

Нейт — в египетской мифологии первоначально богиня неба, сотворившая мир и родившая солнце. Считалась также покровительницей цариц, богиней войны и охоты.

44

Парасанг — древняя мера длины у персов, египтян и других восточных народов, различных размеров. Обычно это расстояние, которое проходит караван до очередного привала; иначе — расстояние, которое можно пройти пешком за час. Один персидский парсанг = 5549 м.

45

Килик — древнегреческий сосуд для напитков плоской формы на короткой ножке с двумя ручками.

46

Рецина — «смола» (греч.) — самое известное и древнее греческое вино. Обладало сильным ароматом и привкусом смолы. Название связано с древней традицией герметически закупоривать амфоры с вином смесью гипса и смолы. Так вино дольше хранилось и при этом впитывало запах смолы.

47

Сикофант — доносчик, клеветник.

48

Керченский пролив.

49

Крым.

50

Аид — в древнегреческой мифологии царство мертвых.

51

Стадий — единица измерения расстояний в древних системах мер многих народов, введенная впервые в Вавилоне, а затем перешедшая к грекам и получившая свое греческое название. Его значения различные; греческий стадий = 178 м.

52

Джанийцы — легендарные пращуры казаков, которые жили в устьях Дона, Кубани, Днепра и Днестра еще в двенадцатом веке до нашей эры; представляли собой оригинальную славянскую ветвь, субэтнос, разговаривавший на одном из южных диалектов русского языка.

53

Меланхлены — племя, жившее в азиатской Сарматии. Геродот писал, что они были до такой степени дики, что даже ели человеческое мясо. Не принадлежа к скифскому этносу, меланхлены были очень похожи на скифов по образу жизни и характеру. Кроме Азии меланхлены встречались в Скифии на реке Гиргис (нынешний Дон) и других местах около Понта Эвксинского.

54

Энареи — род гадателей и прорицателей у скифов; женоподобные мужчины, гадающие при помощи ивовых прутиков и липового мочала. Женоподобие энареев, связанное с требованиями религиозного культа, было закреплено на генетическом уровне и передавалось по наследству.

55

Тирас — река Днестр.

56

Элафеболион — март по греческому календарю.

57

Данаприс — так скифы и сарматы называли р. Днепр; Борисфен — греческое название.

58

Гелон — согласно Геродоту, столица племени гелонов, которое происходило от греческих колонистов, изгнанных из приморских поселений и осевших среди будинов. Геродот описывает Гелон как деревянный город, обнесенный высокой стеной, каждая сторона которой занимает 5,5 км, с деревянными домами и святилищами, в том числе эллинских богов. Ученые отождествляют Гелон с Бельским городищем возле села Бельск Котелевского района Полтавской области.

59

Пантикапей — античный город в Крыму (соврем. Керчь). Основан в 1-й половине VI в. до н. э. выходцами из Милета. Возможно, ранее на месте Пантикапея находилась ионийская торговая станция (эмпорий).

60

Логограф — традиционное название первых греческих историков, живших и работавших в VI–I вв. до н. э.

61

Пантикап — река Ворскла.

62

Наос — вначале, в архаической Элладе, святилище в виде деревянного ящика, в котором хранили статуэтку божества. Позднее наосом называли нишу для культовой статуи. В наосе могли храниться и иные реликвии. В классическую эпоху в связи с формированием композиции древнегреческого храма — периптера — наосом стали называть центральную часть интерьера храма, где находилась статуя божества.

63

Гекатомба — в Древней Греции жертвоприношение из 100 быков; впоследствии гекатомбой называлось всякое значительное жертвоприношение, в основном общественное.

64

Мара — древняя богиня праславян; богиня-оборотень, хозяйка лесов и ночи.

65

Эргастерий — ремесленная мастерская в полисах Греции, на эллинистическом Востоке, в восточных провинциях Римской империи, а также в Византии, основанная преимущественно на эксплуатации рабского труда. Число рабов в эргастерии было небольшим — от 3 до 10 человек. Эргастерий с 30 рабами считался уже значительным производством.

66

Подскифь — то есть, налей неразбавленного вина.

67

Экзомис — короткий хитон из грубой ткани, заложенный складками на левом плече, который носили рабы, ремесленники и крестьяне.

68

Скитала — одно из первых шифровальных приспособлений древности; это цилиндр, на который виток к витку наматывалась узкая папирусная лента. Затем на ней вдоль оси цилиндра (столбцами) записывался необходимый для передачи текст. Получив ленту, ее наматывали на цилиндр такого же диаметра, как и диаметр скиталы отправителя. В результате можно было прочитать зашифрованное сообщение.

69

Эорпаты — так скифы называли амазонок; на языке эллинов это «мужеубийцы».

70

Парагнотида — высокий головной убор персидских царей типа тиары с длинными, ниспадающими лентами-кроссоями.

71

Пирав — река Нил.

72

Мидне — поселение, деревня; здесь наименование.

73

Метеки (метойки) — класс неполноправных жителей Аттики. Метеками являлись иностранцы, поселившиеся в полисе на продолжительное время или навсегда. Каждый иностранец по истечении известного срока обязан был вписаться в число метеков. Кроме того, в класс метеков поступали отпущенные на волю рабы. Метеки были лично свободны, но их не считали полноправными гражданами.

74

Мина — мера веса в Древней Греции и на Ближнем Востоке. В архаический период 1 мина равнялась 600 граммам; в классический период афинская мина составляла 436,6 грамма; у Геродота мина упоминается в размере 341,2 грамма. Именно она имеется в виду в романе.

75

Периэгеза — возникший в эпоху раннего эллинизма прозаический или стихотворный литературный жанр, в произведениях которого в форме «обведения вокруг» (periegesis), т. е. прогулки под руководством гида (periegetes), сообщались знания о той или иной стране или достопримечательном месте посредством географических, топографических, исторических, мифологических и историко-искусствоведческих экскурсов.

76

В Древнем Риме было две коллегии гадателей — авгуры и гаруспики. Авгуры гадали по птицам. Когда назначались гадания, они ставили на освященном месте палатку с одним отверстием, садились там лицом к югу и наблюдали видный им кусок неба. Если птицы появлялись слева, с востока, это считалось хорошо, если с запада — плохо. Если это был орел или коршун, следили, как они летят, если сова или ворон, важно было, как они кричат. Сославшись на дурное знамение, можно было отменить закон и распустить народное собрание. Плутовство здесь было делом обычным. Даже римляне посмеивались над авгурами, не говоря уже о других народах. Гаруспики гадали по внутренностям животных.

77

Сикль — серебряная монета в Древней Персии и Иудее, введена в оборот царем Дарием I. В отличие от золотого дарика серебряные и более мелкие медные монеты чеканили персидские сатрапы, а также автономные города и зависимые цари.

78

Пифос — большой древнегреческий кувшин (мог быть размером с человека и более), сосуд для хранения продуктов — зерна, вина, оливкового масла, соленой рыбы.

79

Вайу — бог войны у скифов и их воинский клич; жертвенником Вайу служил меч, воткнутый в кучу хвороста; ему приносились человеческие жертвы — захваченных в плен врагов.

80

Таргитай — в скифской мифологии первочеловек, прародитель скифов, сын Зевса и дочери реки Борисфен. Персонаж, аналогичный Таргитаю, у греков именуется Гераклом.

Content

Виталий Гладкий
Повелители волков

Пролог Тьма

Глава 1 Торжище Борисфенитов

Глава 2 Оракул Зервана

Глава 3 Финикийский купец

Глава 4 Большой царский прием

Глава 5 Ольвийская харчевня

Глава 6 Царь Иданфирс

Глава 7 Степные разбойники

Глава 8 Нападение на караван

Глава 9 Джанийцы

Глава 10 Аккас

Глава 11 В лагере персов

Глава 12 Большой совет

Глава 13 В ловушке

Глава 14 Воинская удача Саурага

Глава 15 Ольвия в опасности

Глава 16 Побратимы

Глава 17 Сражение с пиратами

Глава 18 Лук царя Иданфирса

Глава 19 Первое сражение

Глава 20 Нефела

Глава 21 Бегство

Сноски