Евгений Немец

Медный гусь

Всевидящий Бог наш христианский, Творец всего сущего, Зодчий храма Своего и оберегатель сада и мыслящих овец, издавна Своею волею предначертал возгласить евангельское учение из Тобольска, града знаменитого, во все концы Сибири до края вселенной.

С. У. Ремезов. «История Сибирская»

Государева грамота

Тобольский воевода князь Михаил Яковлевич Черкасских озадаченно смотрел в государеву грамоту и чесал затылок. Государева гонца он час назад определил на постой, дав ему три дня на отдых от долгой дороги, а себе — время сочинить ответ. Но ответ государю всея Руси требовалось давать после того, как сообразишь, чего делать, а вот это воеводе виделось затруднительным, потому как смысл грамоты был неясен.

Михаил Яковлевич подошел к окну. С высоты Алферовского холма, на котором покоилось Вознесенское городище и его, князя тобольского, Архиерейский дворец, открывался бескрайний простор. Взгляд легко сбегал по склону Алферовской горы, вдоль аллеи Пермского взвоза, вымощенного сосновым кругляком, прямо к крышам домов, усадьб и амбаров нижнего посада. Но на разлившемся Иртыше взгляд замирал, терялся. Иртыш кипел бронзой — это вечернее солнце насыщало светом реку, играло в ее ряби густыми и жирными, как масло, бликами. Вверх по реке у дальнего берега по мелководью шла на шестах вереница плотов — сплавщики гнали в Тюмень кедр и сосну. Со двора гарнизона доносился гам стрелецкой муштры. В казачьих конюшнях ржали и фыркали лошади, распряженные, но еще не охолонувшие от дневной дозорной службы. По Пермскому взвозу торопились на вечерний молебен монахи. В гостином дворе купцы сворачивали свои палатки. Где-то у восточной окраины, видно почуяв дикого зверя, брехали-заливались псы. На улицах посада суетился в своих насущных заботах городской люд. Тобольск был русским городом, православным до последнего гвоздя, но на нем Русь и заканчивалась. Там, на севере, куда гнал свои мутные воды Иртыш, в весенней дымке притаилась тайга — вотчина бескрайней дремучей Югры, давшей приют татарам, вогулам, остякам, ненцам, селькупам и прочей языческой самояди. Сколько православных епископов головы свои сложили, пытаясь окрестить непокорный Урал, а затем и Югру, сколько русских воинов желали мечом крест донести, да порубленные в той земле и остались. Без толку все: как кланялись некрести болванам своим, так и кланяются. Не принимала древняя тайга православной веры, хранила преданность своим духам и демонам.

Князь отвернулся от окна, тряхнул головой, прогоняя смутную тревогу, и еще раз внимательно перечитал грамоту. Вкратце суть ее была такова: князю-воеводе Черкасских надлежало организовать поход малым отрядом в Белогорскую волость с целью отыскать шайтанщиков, поклоняющихся идолу Медный гусь, по сказаниям способного предвещать грядущее, и доставить на глаза государя того болвана и шайтанщиков, ему поклонявшихся. В приписке говорилось, что за средствами на организацию похода следовало обратиться к дьяку Сибирского приказа Обрютину Ивану Васильевичу.

«Что же задумал государь? Какая вошь его укусила?..» — удивлялся князь Черкасских.

Михаил Яковлевич испытывал досаду и раздражение, ибо подтекст грамоты оставался для него загадкой. Решив, что одна голова — хороша, а две — лучше, он призвал посыльного и велел бежать в приказную избу за дьяком Обрютиным.

Сибирский день недолог; когда дьяк явился, солнце уже пряталось за далекий Урал, и над городом поднимался сумрак, напитанный сырой прохладой Иртыша. Воевода кликнул прислужника и распорядился насчет закуски. Пару минут спустя на столе уже стояла горящая лучина, водка, копченая осетрина, соленые грузди и моченая клюква.

— Почто сумятица, князь? — откинувшись на лавке, спросил дьяк Обрютин, когда за прислужником прикрывалась дверь.

— На вот, почитай! — Михаил Яковлевич швырнул ему грамоту.

Обрютин склонился над лучиной, внимательно изучил грамоту и, нисколько не удивленный, аккуратно положил ее на стол. Затем плеснул по чаркам водку, жестом пригласил воеводу угоститься.

Князю на то время было сорок шесть лет, а дьяку всего тридцать четыре. Но, невзирая на молодость, дьяк отличался умом, хотя и горячим нравом. Он и сюда-то угодил по характеру своему непутевому. Перехватил кнутом поперек спины княжича Лешку Мускутина, сына князя Всеволода Мускутина, так что и кафтан, и рубаха, и кожа на спине лопнули, как перезрелый арбуз. Наказал-то нахального княжича Иван Васильевич за дело, да только не в его власти князей наказывать. Вот и попал в опалу, как стрекоза в навоз. Отправил его государь Петр Алексеевич от греха подальше, службу государственную в Тобольске нести. Третий год уже шел, как дьяк Обрютин за Югрой присматривал, и начало уже надоедать Ивану Васильевичу это занятие, все чаще подумывал он о том, как бы в Москву насовсем вернуться. Но оказии пока не случалось.

— Принимай чарку, князь, и послушай, чего я тебе скажу, — продолжил дьяк. — Ты, наверное, решил, что государь умом тронулся?

Михаил Яковлевич даже отшатнулся от такого наговора, густой бородой затряс и уже хотел было разразиться праведным гневом, но дьяк вдруг расхохотался.

— Да будет тебе, — отсмеявшись, продолжил примирительно Обрютин, — на измену я тебя не толкаю.

— Ты, Иван, все зубы скалишь, а у нас тем временем дело важное киснет, — насупившись, пробурчал воевода.

— А иначе не понять тебе всего предприятия вкупе, — уже серьезно пояснил дьяк и поднял чарку. — Давай, за государя-батюшку и за Россию нашу великую.

Выпили, воевода сел напротив дьяка, деревянной ложкой зачерпнул и отправил в рот груздь. Дьяк закусил осетриной, встал, заложил руки за спину и принялся мерить шагами горницу. Еловый настил пола звонко отзывался на каблуки его парчовых сапог.

— Сдается тебе, Михаил Яковлевич, что затеял государь глупое дело, — вслух размышлял дьяк.

— Да нет же! — рявкнул воевода. Но дьяк гнул свое:

— Оно и верно, на кой черт православному государю вогульский идол? Но это только на твое первое недалекое разумение. Как ты знаешь, прошлым летом я в Москву обоз возил, и пелымский князек Кынча навязался со мной, говорил, что желает великому государю самолично ясак отдать. Ясак он тогда в недостаче привез и в грудь себя бил, что сам перед государем ответ держать будет.

Воевода кивнул, он помнил.

— Я и не думал, что государь на вогула время сыщет, ан нет! На третий день Петр Алексеевич меня с Кынчей призвал и уделил вогулу больше часу времени. Про нравы вогульские государь выспрашивал, про промысел пушной да рыбный, а дьяк при государе все записывал тщательно. Хитрый вогул, как оказалось, в Москву подался не лицом торговать, а испросить на три года ясак сократить, чтобы соболь успел приплод принести, и то, что ясак он бедный дал, тем и объяснил. Государь разрешил и мне наказал, чтобы я с пелымских вогулов на три года ясак вдвое срезал. Так что Кынча, лиса прокудливая, полтора сорока соболей отдал, а на три года вперед три сорока оставил. Ну да это ладно… После того разговора государь распорядился выдавать вогулу на все время его пребывания по четыре чарки вина из своих запасов, по четыре чарки меду да по ведру пива на день, а как соберется вогулич восвояси, выдать ему сукна доброго десять аршин да припасов съестных на всю дорогу. И спросил я себя, а с чего такое уважение государя к темному иноверцу?

Обрютин замер перед князем, давая понять, что ждет от него соображение. Михаил Яковлевич неспешно, по-хозяйски наполнил чарки, протянул одну дьяку, сам взял другую, ответил рассудительно:

— А с чего государю лютовать? Ясак с Югры идет исправно, вогулы на русские обозы и поселения не покушаются, да и на Урале солепромышленников да рудокопов не тревожат.

— На Урале вогулов и не осталось уже, они все у нас тут, в Югре, но говоришь ты верно, — согласился дьяк, принимая чарку. — Соболь и чернобурка подороже золота будут, на них русские купцы в Дамаске палаши и сабли закупают, а у голландцев — корабельные приборы. Петр Алексеевич Россию на шведов поднял, ему надобно, чтобы на Урале и за Уралом спокойно было, а потому он не прочь великодушие проявить. Но сдается мне, не все это…

Дьяк глотнул водки, бросил в рот кусок осетрины, принялся задумчиво жевать.

— Не томи! — князь бахнул по столу кулаком.

— Сто пятьдесят лет прошло, как Ермак своих казаков на Каму привел, — продолжил дьяк, возобновив путешествие по горнице. — Шесть сотен с ним отчаянных голов пришло, завоевал Сибирь Ермак для государства Российского, но за три года и его самого и всех его ратников Сибирь сгубила. Единицы уцелели.

— Так уж и Сибирь! — фыркнул князь. — Ты кривые сабли хана Кучума в уральских духов не ряди!

— И копья татарские, и стрелы вогульские — это да, — легко согласился Обрютин, — но еще и зимы лютые, голодные, когда трупы товарищей жрали, а от скорбута десны лопались, и страх непроглядный, когда понимаешь, что на родину уже не воротишься, а может, и еще чего… Такого, что истому христианину и не снилось… Все Ермак осилил, через ад своих людей провел, да все равно сгинул.

Михаил Яковлевич и сам все это крепко знал, только никак взять в толк не мог, к чему Обрютин клонит.

— Да при чем тут Ермак?! — выпалил он.

— Да при том, что ни он, ни следом шедшие князья-воеводы да епископы — ни Стефан, ни Питирим — никто крест православный до сих земель не донес. Мне вон мастеровой Андрей Кривозуб давеча рассказывал про вогула-охотника. Неделю не шел ему зверь, решил вогул, что боги прогневались, зашел в первую на пути церковь, притащив за собой оленя, и на паперти перед иконостасом животину и заколол, полную чашу крови горячей набрал и выпил, а потом лик Николая Чудотворца кровью помазал!

Князь спешно перекрестился, хотя удивлен не был, наслышан был Михаил Яковлевич про дремучесть вогуличей.

— Некрести проклятые, — тихо произнес он, добавил громче: — И что? Зверь-то ему пошел?

— Да какая разница! — раздраженно отмахнулся дьяк, глубоко вздохнул, успокаиваясь, продолжил: — Не разумеют они Христа, принимают Его, как очередного божка. Им-то что, одним больше, одним меньше, их все равно у них тьма. Еще одного болвана из чурки вырежут да в ряд таких же на капище вроют: вот полюбуйтесь, чтим Христа вашего! А епископы наши на пену исходят — как так, Господь православный не может идолов диавольских одолеть!.. Государь наш муж рассудительный, ему надобно, чтобы соболя, осетрина да икра в Москву ровно шли, чтобы промышленники чугун лили да соль варили, от этого благополучие государства зависит, а для этого за вогулами присматривать следует, а не мечом рубить их за ересь балвохвальскую. Да вот только митрополитам и патриархам нашим нужно как раз обратное, для них иноверец — хуже шведа, хуже тевтонского узурпатора, и на Югру они смотрят, как на вотчину бесовскую. Для них земля эта — поле для христианского подвига, спят и видят, как на иноверцев крестовым походом идут! Вон, патриарх Адриан как на государя окрысился, попрекает его потаканием иноверцам, а на деле вся брань из-за того, что Петр Алексеевич запретил церкви собственность скупать. А тут со шведом война, и как воевать, ежели тебя твоя же церковь родная не поддерживает, тылы не прикрывает? Как люд без церкви на ратные дела вести?

Михаил Яковлевич уже понял, что ему пытался втолковать Обрютин. У вогулов было много идолов, но два выделялись особо — Золотая баба, след которой исчез сто лет назад, и Медный гусь, притаившийся где-то в Белогорской волости, среди черной топи таежных болот на древнем вогульском капище. Но даже одного идола добыть — удача и козырь государя супротив строптивых попов. Они его попрекают, что он с некрестями нянчится, а он им болвана — нате-ка, полюбуйтесь, нет больше у вогуличей второго по главенству шайтана!.. И еще воевода подумал: уж не собрался ли часом государь у Медного гуся будущее выведать?.. Но тут же эту мысль отогнал, потому как она своей сутью обвиняла великого государя всея Руси в ереси балвохвальской.

— Что ж, дело и в самом деле важное, — задумчиво согласился с дьяком Михаил Яковлевич.

Он снова развернул грамоту и отмотал ее до второй части, углубился в чтение. Денег государь распоряжался выделить на десять служивых, включая сотника, и на одиннадцатого — толмача.

— Из казаков и стрельцов я отряд соберу, главным поставлю сотника Степана Мурзинцева, он человек бывалый, — продолжил Михаил Яковлевич. — Толмачом пойдет Рожин, лучше него никого не сыскать. Завтра к полудню приходи, будем совет держать. Что ж, Иван, вроде все…

Михаил Яковлевич поднялся, собираясь прощаться с дьяком.

— Не все, князь, — возразил Обрютин. — Есть еще одна мысль у меня. Предприятие намечается сложное, рискованное и, очень может случиться, проигрышное. Не простое это дело, вогульского идола добыть. Нам подстраховаться надобно.

— Ты об чем это? — насторожился воевода.

— Ежели экспедиция наша с пустыми руками вернется, ждет нас не пряник, а кнут.

Черкасских бухнул назад на лавку.

— Это точно, — согласился воевода и запустил пятерню в кудлатый затылок.

— А вот если мы в поход еще, скажем, ученого мужа отправим, чтобы он карты рисовал или там перепись народа по Оби вел, тогда и без болвана хоть какое походу оправдание будет.

— Ну, голова! — обрадовался князь.

— Я с Семеном Ремезовым потолкую, сам он уже не в летах по тайге шастать, так у него сыновей трое, и все в отца. Денег на лишний рот от себя добавлю.

Обрютин старался, конечно, не столько для государства, сколько для себя. Если предприятие удастся, он с Медным гусем в руках въедет в Белокаменную на коне, и пусть Мускутины зубы от злости в порошок сотрут, заслуги его, Обрютина, перед государем все равно будут выше. Медный гусь казался ему той самой оказией, которую он так давно ждал.

— Так тому и быть! — постановил князь и хлопнул в ладоши. — Дюжина — божье число.

Совет

На следующий день к полудню у князя собралось пять человек. Помимо дьяка Обрютина пришли казачий сотник Степан Анисимович Мурзинцев, толмач-следопыт Алексей Никодимович Рожин, зодчий-картограф Семен Ульянович Ремезов и его сын, тоже Семен. Ремезовы появились последними.

Войдя в горницу, старший Ремезов толмачу и сотнику кивок кинул, как кость собаке, но перед дьяком и воеводой голову два раза склонил. Одет он был в опашень цвета меди поверх старого кафтана, на ногах носил хоть и сафьяновые сапоги, да стоптанные вконец, — имел Ремезов достаток, но к ладной одеже так и не приучился. Держался Семен Ульянович с достоинством, даже с вызовом, хоть и росту был среднего, и руку левую правой придерживал — дрожала, и бороденка жидкая почти вся высыпалась, а знал себе цену, на старость и немощность не оглядывался. Говорил ученый дед размеренно, в глаза князю смотрел упрямо.

Сын зодчего Семен, худощавый паренек лет двадцати, над отцом торчал на полголовы, бородой еще не обзавелся, но рыжая щетина на верхней губе уже обозначилась. Одет он был в кафтан коричневого сукна, на голове носил стожок русых волос, а в глазах — голодный взор жадного до открытий исследователя. Младший Ремезов отцовской спесью не страдал, всем поклонился в пояс. Толмач Рожин, увидав, кого ему обузой подсунули, с досады отвернулся, да и сотник Мурзинцев недовольно крякнул, парень смутился, опустил очи долу.

— Задумал я, князь, карту поселений инородческих племен составить, — ничего не замечая, пояснял цель своих изысканий старший Ремезов. Он согнулся над столом и тыкал костлявым пальцем в карту. — А для этого надобно тут, за Тулиным, на восток свернуть…

— Не пройти там, — заметил толмач. Семен Ульянович запнулся и уставился на Рожина, как на привидение. Взгляд у Рожина был не злой, но холодный, без жизни и милосердия. Такой взгляд бывает у душегубов или у тех, кто сатане в глаза заглянул.

Алексей Рожин был родом с Урала, с какого-то крошечного русского поселения на Сосьве. Изба их на отшибе стояла, за версту от прочих дворов. Мать померла при родах Ульяны (второй дочери), а семь лет спустя отца в тайге медведь задрал. Так что парнишка еще отроком главой семьи сделался. Две сестры младшие у него оставались: Софья, двенадцати лет, и Ульяна — семи. Два года худо-бедно жили, охотой да рыбалкой кормились, корову и курей держали, а потом беда нагрянула.

Урал огромный, в нем затеряться легко, вот и прут туда потерянные души, ушкуйники бывшие, беглые каторжники, душегубы да насильники, коим человека убить, что таракана прихлопнуть. Алексей в таежную заимку ушел, силки проверять. А вернувшись, застал Софью посреди горницы нагой в луже запекшейся крови. Снасильничали ее, а потом горло, как барану, перерезали. Ульяну Алексей обнаружил в подполе связанную, с кляпом во рту, едва живую. Курей грабители забрали, корову увести не могли, хлопотно с ней в пути, — закололи, не разделывая, куски мяса срезали. Все, что ценность имело, кубок серебряный да пару бобровых шкурок, забрали, амбар дочиста, до последнего зернышка, выгребли.

Алексей Софью схоронил, Ульяну оставил людям в селении, последними деньгами с ними расплатился, чтоб выходили, а сам в погоню ударился. Он шел за ворами, как волк за овечьим стадом, чуть кто поотстал или в сторону отшатнулся — тихо и быстро резал. Под конец довел душегубов до ужаса, думали они, что вогульские духи на них ополчились. Месяц Алексей преследовал разбойников, шестеро их было, и всех одного за другим выбил, и трупы не хоронил, бросал волкам на съедение, чтобы души их черные вечность мучились.

Домой Алексей вернулся к осени. Ульяна от пережитого так и не оклемалась, Рожин застал ее живой, но с каждым днем девчушка угасала и к первым дождям тихо померла. Алексей похоронил сестренку рядом с Софьей, там же и матушка с отцом лежали, четыре креста на холме, под которым Сосьва серебряным калачом изгибалась… Смотрел на них Алексей и понимал, что хоть красивы эти места, глаз не оторвать, а не принимают они Рожиных, изгоняют, отторгают… А потому собрался в дорогу и навеки покинул отчий дом.

С тех пор кем он только не был. На Чусовой к сплавщикам бурлаком нанимался, с артельщиками руду добывал, со скудельниками курганы рыл, со старателями самоцветы искал, проводником с горными дозорами, коих на поимку воров отправляли, ходил. В Чердыни плотничал, в Соликамске на шахтах соляной рассол качал. По Северной Сосьве вместе с вогулами до Оби спустился, у кондинских остяков жил. Но так толком нигде и не прижился; шел все дальше, гонимый своим проклятьем, сначала вверх по Оби, а потом и по Иртышу, пока не добрался до Тобольска, и дорога эта была длиною в пять тысяч верст и пятнадцать лет жизни.

В Тобольске Рожин целовал крест князю Черкасских. Михаил Яковлевич оценил опыт и сноровку немногословного и слегка диковатого человека, на службу принял, — таких людей завсегда полезно при себе держать. С тех пор два лета минуло, и бродяга Рожин уже начинал тосковать по далеким дремучим землям, так что указ князя собираться в дорогу принял сразу, но без радости, потому как суть предприятия казалась ему безрассудной и губительной.

— Вогулы не отдадут идола даром, — сказал Рожин князю. — Как бы кровью не пришлось заплатить.

— На то и отправляю с тобой дозор! — рявкнул воевода.

— Но вогулы — это не самое страшное. Бесы их куда хуже.

— Так ты что, испужался? — князь изобразил лицом презрение, но слова толмача его насторожили.

— Такого испужаться не зазорно, Михаил Яковлевич. Я-то уже пуганый, на меня положиться можно. А вот остальные… Я пойду, конечно, без меня они точно сгинут.

Тот разговор состоялся намедни, а на сегодня был совет.

— Топь там на десять верст, — пояснил Рожин Ремезову. — Да и нету там никого.

Семен Ульянович в негодовании воззрился на князя, взглядом требуя вмешаться и приструнить наглого простолюдина, но Черкасских тоже с сомнением смотрел на младшего Ремезова и уже начинал склоняться к мысли, что затея с ученым мужем может сорвать все предприятие в целом, да и слову толмача доверял. А вот сотник Мурзинцев с любопытством косился на Рожина, приглядывался. Наслышан он был о толмаче разных баек, порою до смешного нелепых, но пересечься с ним лично раньше Мурзинцеву не доводилось.

— Ты, Алексей Никодимович, думаешь, что я вам в тягость буду? — неожиданно подал голос младший Ремезов. Голос у парня был низкий, уверенный, и в глаза толмачу он теперь смотрел прямо, открыто. — Зря ты это. Мне не впервой.

Семен Ульянович оглянулся на сына, враз сообразил, в чем разлад, вернул взгляд на князя и неожиданно тепло, по-человечески улыбнулся.

— Ты, князь, в Семенке не сомневайся, — сказал он, все еще улыбаясь. — Он выносливый, как сохатый, жилы у него железные, сутки без сна и харчей идти может. А ежели ему дорогу один раз показать, так на всю жизнь запомнит, да и в травах-кореньях лечебных разумеет. Вот если хворь какая в пути с кем случится, что делать будете? То-то! Еще спасибо скажете, что Семенку моего взяли!..

Воевода выслушал Ремезова внимательно, перевел взгляд сначала на сотника, тот пожал плечами, мол, я не против, потом на Рожина.

— Поглядим, — ровно отозвался толмач.

— Погляди, погляди… — пробурчал Ремезов, снова возвращаясь к карте.

Маршрут обсуждали два часа. Вернее, сам маршрут был ясен как божий день — вниз по Иртышу до Самарского яма, оттуда до Белогорья полдня пути. Без малого шесть сотен верст. Дней двенадцать туда и шестнадцать, против течения, обратно. Но старший Ремезов норовил маршрут этот как можно сильнее запутать, и здесь ему надо было обследовать, и туда заглянуть. В конце концов воевода не выдержал.

— Уймись, Семен Ульянович! — гаркнул он. — Я людей не на прогулку, а на государево дело снаряжаю! Ты, видно, попутал, кто кому пособлять должен!

— Ты, князь, изучение земель сибирских прогулкой не обзывай! — взвился дед, тыкая воеводе в грудь сухим, как деревяшка, пальцем. — Идола вогульского они могут и не сыскать, а знания добытые завсегда во стократ пользой воротятся!

— Тьфу! — в сердцах плюнул князь.

Сотник Мурзинцев отвернулся, пряча в усах усмешку, Рожин за перепалкой наблюдал серьезно, не улыбался, дьяк рассмеялся в голос.

— Дегтя ведро тебе в бороду, Иван Васильевич! — бросил ему воевода рассерженно.

— Я знаю те места, — вклинился Рожин. — Разделимся, я с Семеном на берег сойду. Там Иртыш петляет шибко, пока обоз эти петли обогнет, мы с Семеном тайгой пройдем, чего там ему надо будет, посмотрит, и с другой стороны петли на берег выйдем. Здесь, здесь и вот здесь, — он три раза ткнул пальцем в карту. — Так мы в днях не проиграем.

Степан Мурзинцев кивнул, соглашаясь со здравомыслием проводника, а старший Ремезов впервые посмотрел на Рожина с уважением.

— Ну, так тому и быть, — князь облегченно вздохнул.

Дальше обсудили, какие и сколько припасов брать. Под конец воевода велел сотнику собрать людей на свое усмотрение, чтобы выносливые были и неприхотливые. Мурзинцев, задумчиво потирая пальцами лоб, кивнул.

— Ну что, Алексей, — обратился князь к толмачу, — ничего мы не забыли?

— Попроси, князь, митрополита молебен нам в дорогу справить, — тихо ответил Рожин.

И после этих слов, спокойных, даже отрешенных, в наступившей тишине, густой, как кисель, каждый из собравшихся вдруг очнулся, вспомнил, что за суетой сборов и пересудов успел позабыть главное — из похода можно и не воротиться. Старший Ремезов крякнул, князь тяжело вздохнул, а сотнику в голову пришла мысль, что за время совета на поджатых губах толмача ни разу не заиграла улыбка.

«Что же такое ты видел там, в далекой вогульской тайге, Рожин?» — задался вопросом Мурзинцев, но озвучивать его не стал.

— Добро, — наконец произнес воевода, чувствуя, как вернулась и нарастает вчерашняя тревога. — Митрополит не откажет.

Аврора

Сборы заняли два дня. Митрополит Филофей службу справить не отказал, напротив, как узнал о предстоящем походе, разволновался, глазами заблестел.

— Божье дело ты, князь, затеял, Господь путникам благоволить будет, — изрек митрополит, задрав горе перст. — Мало того, чтобы души путников в балвохвальской тьме не померкли, дам я вам в помощь пресвитера Никона!

Князь хорошо помнил беседу с Обрютиным о том, что епископы спят и видят, как крестовым походом на Югру идут, так что предложение митрополита воеводу не обрадовало, но стоило князю возразить, как Филофей обрушил на его голову такой шквал праведного возмущения и упреков, что Михаил Яковлевич сию минуту примолк и смирился. Спорить с церковью было бесполезно, да и опасно.

Ранним утром восемнадцатого мая путники собрались в нижнем городе у пристани. Иртыш был темен и тих. Река дремала, укрывшись густой ночной прохладой, и во сне была к людям безучастна.

Сотник Мурзинцев взял из казаков только одного человека, Демьяна Ермолаевича Перегоду, остальных отобрал из стрельцов пехотного полка.

— Казаки — народ больно горячий, — ответил сотник Рожину на немой вопрос, — им в лодке месяц не высидеть. Вот Демьян один только сдюжит.

Мурзинцев и Перегода одеты были в красные полукафтаны и темно-синие шаровары, на головах носили черные лохматые шапки, на ногах — короткие сапоги. Слева на поясе у казаков висели ножны с саблями, справа — по длинному кинжалу и свернутой кольцом нагайке, на животе примостились натруски-пороховницы и сумки с пыжами и пулями, из-за спины торчали стволы коротких мушкетов — гренадерских фузей.

Обмундирование стрельцов составлял кафтан зеленого сукна до колен с красным обшлагом, поверху накидка-епанча, на ногах зеленые чулки и тупоносые смазные башмаки с медными пряжками, на головах — шапки с меховым отворотом. Вооружены стрельцы были обычными длинными мушкетами, у половины из-за спины тускло поблескивали наточенные лезвия бердышей, остальные были при саблях. На портупеях-берендейках болтались роговые пороховницы и сумки с пулями.

Служивые выглядели бодро, перешучивались, глупые смешки отпускали.

— А что, Степан Анисимович, Медный гусь и вправду так свиреп? Боюсь, вдесятером не одолеем — мож, поболе народу надо?

— А бабы у вогулов красивые? Ласковые?

— Да тебе, Вася, и овца — баба!

— Ох, доболтаешься, укорочу язык твой змеиный!..

Стрельцы заржали.

Со стороны могло показаться, что отряд собирается в речной дозор, но в эту картину не вписывались три человека — толмач Рожин, младший Ремезов и пресвитер Никон.

На Рожине был плотный серый зипун, старенький, но все еще крепкий, на ногах сапоги мягкой кожи на толстой подошве. Длинный кушак несколько раз опоясывал талию и держал на себе деревянную флягу, ножны с тесаком, рог с порохом и сумку с пулями. На плече толмача висел штуцер.

— Доброе у тебя ружье, — кивнул на штуцер Перегода. — Только пока ты один раз пульнешь, я своей гладкостволкой пять успею.

— Лучше один раз, да в цель, чем пять, да в небо, — отозвался толмач, недовольно косясь на стрельцов-пустозвонов.

— Тоже верно, — согласился казак, с прищуром рассматривая толмача.

Семен Ремезов стоял чуть поодаль, в разговоры не лез. Одет он был в шерстяной стеганый опашень, вроде халата, что носят татары, а под ним все тот же коричневый камзол. На голове криво сидела шапка, подбитая бобром. К груди парнишка прижимал полотняную торбу, в которой, судя по выпирающим углам, хранился ларец с писчим набором. За поясом у парня торчал небольшой топор, и, судя по всему, это было единственное оружие, которое он взял в дорогу.

— Слышь, Лексей, — обратился к Рожину стрелец Василий Прохоров, тот, что спрашивал про вогулок. — А правду говорят, что все вогульские бабы ведьмы?

Рожин отвернулся к реке, всматриваясь куда-то вдаль, туда, где противоположный берег терялся в предутреннем сумраке, словно искал там ответ, помолчал, ответил не оборачиваясь:

— Каждая третья.

— Ого! А как отличить ведьму от нормальной? — настаивал Васька вроде в шутку, но в глазах горело любопытство.

— Поцелуем.

— Как-как?

Толмач обернулся и, заглянув стрельцу в глаза, серьезно сказал:

— Если тебя ведьма поцелует, то десять лет для тебя как миг пролетят. Десять лет будешь при ней в холопах ходить и не заметишь того.

— Да ну! — не поверил Васька, — впрочем, в тоне появилась опаска, — следом заявил с деланой бравадой: — Да и на кой их целовать! Рубаху на голову — и все дела!..

— Побойся Бога, ирод! В блуд с иноверками пускаться?! — вдруг загремел пресвитер, и стрельцы приуныли, осознав, что пока с ними отец Никон, о греховных утехах стоит забыть.

Выглядел пресвитер внушительно. Росту под два метра да метр в плечах, четки в огромной ладони, что ягоды рябины в лапе медведя. Взгляд у отца Никона был тяжелый — как придавит им, сразу в грехах покаяться тянет. Черная ряса до пят, на груди серебряный крест в пол-локтя, борода густая покладистая по ветру, как еловая лапа стелется. В руке массивный дубовый посох, в глазах — холодный блеск православной истины.

— Прости, владыка… — потупился Васька.

Показались дьяк Обрютин и князь Черкасских. Сотник цыкнул на стрельцов, чтоб стерли с морд ухмылки, князю доложился о готовности. Присутствие князя и дьяка не требовалось, но им обоим хотелось убедиться, что экспедиция благополучно отчалит. К тому же намедни к вечеру случилось князю наблюдать такую картину: огромная гусыня гнала по подворотне бродячего пса, шипела, как десяток гадюк разом, за хвост и уши собаку норовила тяпнуть. А пес скулил и тявкал и, поджав хвост, на трех лапах от нее убегал, четвертую, покалеченную, по земле волок.

«Знамение это мне? — с тревогой спрашивал себя князь. — Уж больно совпадение сильное. Не погонит ли Медная гусыня от себя русского человека, как квелого пса?..»

Ответ князь так и не придумал, а потому всю ночь толком не спал, ворочался и наутро решил самолично убедиться, что дела не так плохи, как ему мерещится.

Переживал за предприятие и Обрютин, в нем опасение возникло, когда митрополит экспедиции пресвитера навязал. Желал и для себя отец Филофей славы в борьбе с иноверцами — видел это дьяк. Только вот излишнее рвение митрополита могло поперек всего дела встать.

«Теперь их тринадцать, чертова дюжина, плохое число, — с досадой думал дьяк, но понимал, что один пресвитер и десять ратников — это еще не епископ с пехотным полком, на крестовый ход не тянет. — Так что задумал митрополит, скорее всего, простую разведку, а как выведает отец Никон, где да сколько остяков да вогулов живут, вот тогда митрополит в князя мертвой хваткой вцепится, чтоб отпустил с ним пехоту да казаков идолов рубить».

Светало, предутренний сумрак таял. Пора было выступать.

— Ну, с Богом, — напутствовал князь, немного успокоенный ладностью утра и сборов.

На воде, дожидаясь путников, покачивались два шестивесельных струга. Эти суденышки тобольские корабельщики специально мастерили для речных дозоров. Небольшие, в длину восемь-десять метров, а в ширину всего метра три, легкие и юркие, со съемной мачтой для прямого паруса, они вмещали десяток человек и для похода оказались в самый раз. У каждого судна мачту венчал синий стяг с золотыми алебардами, пирамидой и алыми знаменами — герб Тобольского гарнизона.

Погрузились, отчалили. Рожин, отдавший рекам полжизни, был за кормчего, он вел головное судно. Вторым стругом заправлял Мурзинцев, не единожды ходивший в речные дозоры.

На востоке небо порвалось малиновыми лоскутами, враз посветлело. В стеклянном, студеном с зимы небе белоснежно высветились громады облаков, которые бесконечным караваном неторопливо дрейфовали на запад. Дымка над рекой таяла на глазах, по воде побежала искристая рябь, словно река ото сна стряхивалась. У дальнего берега теперь были заметны лодки рыбаков, ставивших в поймах неводы на стерлядь. Обрадованно закричала чайка, углядев на мелководье стайку мальков. Поднялся попутный ветерок, погнал по течению мелкие волны, зашумел-отозвался лес по правому берегу. Поставили парус, и струги, плавно набирая ход, устремились вперед, на северо-восток, вслед за рекой… А малиновые росчерки в небе уже распались, расплавились в огненно-желтом, горизонт на востоке разгорался восходом — над Иртышом вставало горячее майское солнце.

Путники зачарованно следили за великолепием сибирской авроры, такой знакомой, но всегда новой, только Алексей Рожин смотрел назад, на оставшийся позади Тобольск. Нижний город, спрятанный в тени Алферовского холма, млел в сонной дреме, но Софийский собор венчал Вознесенское городище, и к его золотым крестам на куполах уже дотянулась лапа солнечного пожара. И эти кресты полыхали факелами.

Обский старик

Первые три дня пути прошли размеренно, неторопливо. Иртыш был спокоен, струги нес равнодушно, как случайные бревна. Попутный ветер поднимался не часто, так что в основном шли на веслах. Весенние ночи холодны, к вечеру приходилось причаливать к берегу и разбивать лагерь, разводить костры.

К вечеру третьего дня, миновав без остановки вогульскую волость Ясколба, добрались до Фролово — русского поселения на два десятка изб с часовенкой. Имелся там и постоялый двор, правда срублен он был на скорую руку и выглядел ветхо, потому как, кроме ямщицких обозов да речных дозоров, никто в нем нужды не испытывал. Отцу Никону местные обрадовались, просили службу справить. Пресвитер противиться не стал, тут же епитрахиль на шею повесил и велел созвать всех на молебен к часовне. Мурзинцев оставил у стругов караульного, остальных отправил на постоялый двор устраиваться на ночлег.

Когда отец Никон закончил службу, ночь уже наползала с востока. Она двигалась медленно, но настырно, гася в Иртыше отблески, а в лесах голоса дневных птиц. Где-то утробно заохала сова. Откуда-то издалека ветер принес отголосок медвежьего рыка, злого по весеннему голоду.

Рожин спустился к стругам, перекинулся парой слов с караульным, вдруг замер, настороженно всматриваясь в темный Иртыш. Там тихо плыла по течению лодка, почти неразличимая в сумраке позднего вечера.

— Слышь, Лексей, — обратился к толмачу караульный. — Мерещится мне или вправду лодка там?

— Не мерещится, — заверил Рожин.

— Остяк?

— Вогул.

— Ну и глаз! — удивился караульный. — Как ты их различаешь?

— По запаху, — отмахнулся толмач и, озадаченный увиденным, заторопился на постоялый двор.

Крик Мурзинцева Рожин услыхал еще у ворот, шагу прибавил, снимая с плеча штуцер. Мало ли что — на Иртыше лодка с вогулом, тут Мурзинцев орет — может, местные какую диверсию устроили?.. Толмач двери распахнул, в горницу ворвался и замер.

— Тьфу ты, напасть, — облегченно выдохнул он.

Васька Прохоров валялся под столом, Игнат Доля пока что сидел на лавке, вцепившись в нее огромными своими ручищами и, судя по тому, как его качало, отчаянно пытался не упасть. По полу, громыхая, катилась пустая ведерная ендова, источая кислый запах браги. Мурзинцев остервенело жевал левый ус и сверкал глазами. Над стрельцами он нависал грозовой тучей.

Выяснилось, что еще до того как народ собрался у часовни на вечернюю службу, Васька Прохоров по прозвищу Лис и его лепший друг Игнат Доля по прозвищу Недоля выменяли у местных на порох ведро браги и за час нарезались до бровей.

Прохоров и Доля друг друга стоили.

— Просватали миряка за кликушу, — так описал эту парочку как-то казак Демьян Перегода.

Васька был невысок и жилист, Игнат же перерос его на полторы головы; Прохоров сложен был крепко, сбито, как волк, Доля кость имел худую, зато ладони огромные, как весла. Оба были острые на язык, но Васька жил хитростью, изворотливостью, хотя, как и подобает лисе, загнанной в угол, дрался отчаянно и беспощадно; Игнат же был прямодушен и простоват, так что случись опасность, первым лез в драку. Он и теперь по пьяному своему простодушию хотел что-то возразить сотнику, за что сию минуту и отгреб от командира кулаком по морде. От удара Игнат потерял опору и гулко бухнул рядом с товарищем. Хотя Мурзинцев знал точно, что затею с пьянкой обстроил Васька, который теперь забился под стол и делал вид, будто впал в хмельное беспамятство.

— Вы у меня до кровавых соплей вкалывать будете! Ижицу пропишу! — бранился раскрасневшийся лицом сотник. — Без смены на веслах до Белогорья!..

— Молчи! — дернул его за рукав Рожин.

— С завтрашнего все ночные караулы ваши! — не обращая внимания на толмача, отчитывал подопечных Мурзинцев.

— Да не лютуй ты так, Степан Анисимович, — подал голос из-под лавки Недоля, — добудем ты тебе Медного гуся…

— Да заткни ты его! — взревел Рожин, и сотник в недоумении на него воззрился, обратив, наконец, внимание на присутствие толмача.

— Ты-то чего буянишь?! — недовольно бросил он.

— Ты, Степан Анисимович, распорядись, чтоб твои служивые про цель нашего похода помалкивали, да и сам лишнего посторонним не рассказывай. Ты что ж думаешь, если остяки да вогулы дознаются, зачем мы в дорогу отправились, останутся дожидаться нас да радушный прием готовить?

Мгновение сотник обмозговывал довод Рожина, затем с новой злостью на стрельцов накинулся:

— Ну что, сукины дети, сболтнули кому из местных чего не следует?!

— Вот те крест, Степан Анисимович! — тут же открестился Васька Лис, враз позабыв про свой пьяный обморок.

— Боже упаси! — отрекся следом и Недоля.

Демьян Перегода стоял поодаль и, сдвинув на брови лохматую шапку, почесывал голый затылок. На пьяных стрельцов он смотрел с укоризной. Рожин оглянулся на казака, в лице изменился, про Лиса с Недолей забыл, порывисто к нему подошел.

— Ну-ка, Демьян Ермолаевич, шапку сними, — спокойно, но требовательно произнес он.

— Зачем это? — насторожился Перегода.

— На лысину твою глядеть буду.

Казак склонил голову набок, настороженно рассматривая толмача, но потом все же шапку с головы спустил. При густой бороде и усах цвета ржи Перегода был лыс как яйцо.

— Та-а-а-а-к… — протянул Рожин. — Вот что, Демьян, если придется с вогулами или остяками беседу держать, ты шапку не дай бог не снимай.

— Да я и кланяться им не собираюсь!

— Кланяться — это как сам пожелаешь, а шапку при них ни в коем разе не снимай, — повторил Рожин и отвернулся уходить, но Перегоду одолело любопытство:

— Да что с шапкой моей не так?!

— С шапкой у тебя все путем, Демьян. Только лысый ты как колено, а для вогулов с остяками значит сие, что не человек ты — куль. Демон то бишь.

— Ну-ка, Лексей, договаривай! С чего это я вдруг демон? — удивился Перегода.

— Ты, Демьян, знаешь, что вогулы поверженным врагам кожу с головы вместе с волосами снимают? — согласился на пояснения Рожин.

— Слыхал, — недовольно отозвался казак.

— А зачем? — Демьян не знал, пожал плечами, дескать, некрести темные, что с них взять; Рожин разъяснил: — По их поверью, у каждого человека пять душ. Одна душа именно в волосах обитает. У убитого врага вогулы волосы забирают, чтобы помимо жизни одну душу отнять. Ежели они тебя без волос увидят, то за куля примут, ибо только демоны без пятой души жить способны.

Казак опешил, челюсть у него отвисла, в глазах стояло изумление. Рожин снова отвернулся уходить, но тут казак нашелся:

— Да что мне их суеверия! Православный я, у меня одна душа!

— Ну да, — устало согласился толмач и побрел из горницы, тем разговор окончив.

Перегода в сердцах плюнул, коротко выругался, грузно шлепнулся на лавку, бормоча:

— Что мне теперь, из-за вогульской ереси парик из Парижу выписывать?..

На этот диалог Мурзинцев не обратил внимания, все еще занятый Лисом с Недолей. Затем, немного охолонув, окликнул Перегоду и распорядился стрельцов утащить с глаз долой, среди трезвых служивых распределить время караула, а сам пошел искать Рожина и вскоре отыскал его на лавке в опочивальне, уже засыпающего, осторожно потрепал за плечо:

— Лексей, ты видел кого? С чего осторожничаешь?

— Вогула на реке видал, — открыв глаза, отозвался толмач.

— И что?

— Подозрительно мне это.

— Надо было местных порасспрашивать, не встречали ли посторонних, — с досадой произнес сотник. — Я и собирался, а взамен на этих… время убил!

— Я порасспрашивал, не видели никого, — отозвался толмач. Сотник облегченно вздохнул. — Скажи, Анисимович, ты почто такое дурачье в поход взял?

— Да они все такие. Балда на балде сидит и балдой погоняет. Эти хоть к ратному делу ладные, стрелять и саблей махать умеют, в переходах проверенные, не падают. Ну а то, что и им бог ума не дал, с этим ничего не поделаешь. Да и откуда в их братии стрелецкой взяться умному? За семь рублей-то в год да пару пудов ржи только дурак терпеть и будет…

Рожин ничего на это не ответил. Он думал о том, что ежели никто, кроме него да караульного, вогула не видел, то значить это может только одно: никто, кроме них, и не должен был его увидеть. А стало быть, явление вогула — знак. Но какой?

Утро вечера мудренее, устало заключил Рожин, закрыл глаза и через минуту уже крепко спал.

С зорькой тронулись в путь и к обеду добрались до вогульского селения Лойтмытмак, но не тормозились. Памятуя опасения толмача, Мурзинцев старался держаться от вогулов подальше. В Лойтмытмаке жило не больше дюжины семей. Завидев струги, вогулы — и мужчины, и женщины, и дети — поднимались и, обратив смуглые скуластые лица к реке, замирали, будто каменели. Рожин рассказывал сотнику, что в каждом вогульском и остяцком селении своя святыня имеется, к которой местные чужих не подпускают. Теперь же Мурзинцев смотрел на вогулов, и казалось ему, что среди приземистых срубов и остроносых юрт местные и сами превратились в деревянных идолов, призванных защитить свои святыни от пришлых. И это сравнение отчего-то вызвало в душе Мурзинцева тревогу.

К обеду следующего дня, в праздник Святой Троицы, дошли до русского поселения Тулин, брата-близнеца Фролово. Сделали большой привал, и толмач с Семеном Ремезовым и Васькой Лисом, который сам напросился, ушли на весь день проверять ученые соображения старшего Ремезова. Шли без малого двадцать верст, но никаких признаков обитания, как и предрекал Рожин, не обнаружили, потом повернули назад. Да и в Тулине ни о каких остяцких или вогульских селениях в округе не слыхивали. Младшего Ремезова неудача нисколько не удручала. Из экспедиции он вернулся бодрый, словно и не ходил никуда, и приволок с собой полную торбу кореньев и трав. Позже, когда вымотанные переходом толмач и стрелец завалились спать, парень достал свой писчий ларец и долго сидел подле костра, старательно чего-то записывал и рисовал на грубых желтых листах. Рожин же устал не столько от перехода, сколько от Васькиной болтовни. Всю дорогу Лис приставал к нему, просил рассказать про вогулов и остяков и что их впереди ожидает. Но все вопросы его сводились либо к женской половине иноверцев, либо к серебру да золоту, которые у вогулов и остяков в достатке должны были водиться. В конце концов Рожин не выдержал:

— В дырявое ведро воду не наливают, Вася! Так и твоя голова, умного не удерживает!

— Вот ты как, Рожин! — вскинулся Лис. — За людей нас не держишь?!

— А кто тебя знает?! Лицом — человек, а душой — это еще разобраться надо!

— Не наговаривай, я Христа чту!..

— А там, куда мы идем, Христа нету! И когда, Вася, ты это поймешь, когда страх костлявой лапой сердце твое схватит, вот тогда приходи — расскажу, чего знаю!

Стрелец насупился, затаил на Рожина обиду и оставшуюся дорогу толмача не тревожил. А Рожин раздосадовался не столько из-за непутевого стрельца, сколько из-за своей вспыльчивости, и это раздражение выматывало его сильнее перехода. А молодой ученый глаз проводнику радовал. И вправду, выносливый парнишка оказался, и тяга его к природе Рожину по душе пришлась. Так что перед тем как спать лечь, он подле Ремезова-младшего на минуту присел.

— Не соврал про тебя отец твой, — похвалил он парня.

— Ну так!.. — Семен смутился. — Тятька — человек не сахар, но лжи потворствовать не приучен.

— Да я не про то, что жилы у тебя железные, а про тягу твою к земле этой.

Рожин похлопал парня по плечу и отправился спать, а Семен остался у костра, записывал свои наблюдения, но затем отложил писанину и долго сидел, всматриваясь в тлеющие угли и вслушиваясь в бормочущую тайгу.

На следующее утро погода опаршивела, солнце размазалось по небу бледно-серой кляксой, окоем затянуло мутной моросью. Это и не дождь был вовсе, а едва ощутимая водяная взвесь, мелкая как пыль, сырая и студеная. Зато поднялся крепкий попутный ветер; поставили паруса и до Демьяновского яма дошли с одной ночевкой всего за два дня.

Демьяновский ям, не в пример пройденным деревушкам, был люден и суетлив. Населяли его две дюжины ямщицких семей и еще дюжина семей промыслового люда. Летом захаживали сюда остяки, сдавали прасолам-промысловикам рыбу, у заезжих купцов меняли на пушнину хлеб, соль, снасти, ножи, хозяйскую утварь. Имелась и приказная изба, в которой нес службу поддьяк Тобольского приказа. К нему и направился Мурзинцев, как посланец тобольского воеводы, и провел с поддьяком весь день, проверяя, насколько Демьяновский готов для водной ямщицкой гоньбы, вдоволь ли запасли овса для бесполезных летом лошадей, в каком состоянии посевные поля и требуется ли зерно на посев, сколько для казны заготовили мягкой рухляди, да на что потрачены государственные кошты.

Отправился с инспекцией православной вотчины и отец Никон. В Демьяновском под присмотром протопопа правил службу клетский храм, небольшой, но ухоженный и ладный. Его маковка с крестом на высокой двускатной крыше была видна из любой точки деревни.

Стрельцы же бездельничали, одежду сушили, за два дня дождем напитавшуюся, в зернь играли да водку пили — Мурзинцев сам позволил и из своих запасов выдал, потому как люд по промозглой погоде да в промокшей одежде до костей промерз, — сибирская весна капризна, то солнце теплое, то лютый холод, недолго и захворать.

Рожин и Ремезов в горячительных возлияниях не участвовали, оба ходили по дворам и вызнавали каждый свое: толмач про вогулов и остяков спрашивал, когда те были в последний раз, откуда пришли да куда подались, а Семен Ремезов — про здешние места: не выходит ли где руда на поверхность, и нет ли ручьев, в коих вода железом отдает.

К вечеру поддьяк организовал путникам баньку. Местный священник суетился, гостям угодить пытался. Отец Никон косился на него недоверчиво, но инспекция храма нарушений не выявила, да и некогда было пресвитеру мелочовкой заниматься.

Игнат Недоля, даром что пьяный, прежде чем в баню идти, вызнал у хозяев, оставляют ли они для Банного деда снедь, и только получив утвердительный ответ, переступил порог в парилку. Но крестик перед тем все равно снял, чтобы жихарь-банник не задушил. Стрельцы над Игнатом потешались, Васька Лис строил кислую мину, мол, что с вологодского простачка взять, но Игнат на товарищей внимания не обращал. А когда все попарились и, разомлевшие, ушли на ночлег устраиваться, Недоля баню хорошенько вымыл и распаренный веник в кадушке с кипятком оставил, чтоб и Банный дед попариться мог, иначе хворь нашлет.

На следующий день светлым тихим утром, когда Иртыш прятался под туманом, как чадо под одеялом, Рожин, встававший засветло, снова заметил контур одинокой лодки и в ней неподвижную фигуру. И хотя у Фролово толмач едва различил абрис вогульской долбленки, он не сомневался, что и теперь на воде видит ее же и в ней — того же самого человека. Сейчас лодка проходила намного ближе, и Рожин отчетливо разглядел изъеденное морщинами лицо — скуластое безбородое лицо древнего старика, с белесыми глазами, как у слепого. Грязно-серые волосы вогула были заплетены в две жидкие косы и лежали на плечах, словно хвосты выдры. Лоб обрамляло очелье, увешенное медными бубенцами, монетами, стеклянными каплями и оловянными зверушками. Минуту Рожин и старик неподвижно рассматривали друг друга, затем толмач скосил глаза чуть в сторону и не узнал реку. Водный простор тянулся до самого горизонта, дальний берег разглядеть не удавалось. Это был не Иртыш — Рожин понял, что видит Обь.

Толмач вернул взгляд на старика. Дед, словно только этого и ждал, зашевелился, левой рукой выудил из-под ног и поднял за лапы над головой петуха. Рожин затаил дыхание. Тонкие губы старика что-то забормотали, глаза вконец помутнели, обесцветились. Петух, опьяненный камланием, не трепыхался, не кукарекал, только шею вывернул и в один глаз на толмача уставился. Рожин смотрел в этот глаз и не мог оторвать от него взгляд, чувствуя, как заклинания шамана холодными струями оплетают сердце и мутят разум.

В другой руке вогула тускло блеснуло лезвие щохри. Отточенным движением старик вскрыл птахе горло и, все еще бормоча Иртышу заговоры, оросил реку жертвенной кровью. Петух так и не дернулся, только бубенцы на голове шамана осторожно звякнули. И тут же солнце, словно с него шоры сорвали, вспыхнуло над лесом, с Иртыша вмиг сбежала тень, туман над рекой растаял, и загадочным образом вместе с туманом исчезла и лодка. Толмач стоял на берегу еще долго, но очнувшийся от заклятья Иртыш был угрюм и молчалив, только единожды неподалеку река вдруг чавкнула нервным всплеском, наверное, огромная щука в погоне за добычей вскинулась над поверхностью и со всей мочи приложилась к воде хвостом. Лес за спиной Рожина отозвался на это низким глухим стоном, должно быть порыв ветра натянул паруса осиновых крон, заставив остовы деревьев стонать.

— Иди себе с миром, Обский старик, — тихо сказал Рожин реке, — не тронь нас.

И перекрестился.

Шаман Агираш

До Самаровского яма, от которого до Белогорья рукой подать, оставалось четверть пути. Шли споро, даже быстрее, чем планировали. По вечерам стреляли дикую птицу, ставили сети на пелядь и налима, варили уху, пекли на углях дичь, заправляли самовар. За трапезами слушали длинные повести отца Никона о житии святых или баечки-баладушки Игната Недоли, который знал их столько, что казалось, будто сам их на ходу сочиняет.

Миновали несколько русских поселений, но Мурзинцев Лиса с Недолей в деревни не пускал, так что напиться стрельцам больше не удавалось. Цель похода приближалась, и это будоражило путников, так что и без водки стрельцы горлопанили и гребли ретиво. Да и ладная погода настроения добавляла, только толмач по судну бродил неразговорчивый и понурый, и чем ближе становилось Белогорье, тем сильнее Рожин мрачнел.

— Лексей, ты чего киснешь? — как-то обратил внимание на настроение толмача Мурзинцев.

— Предчувствие у меня дурное, — честно сознался Рожин.

Васька Лис, предусмотрительно разделенный сотником с Недолей, оставался на ведомом струге, но Игнат был на этом, правил средним веслом, а последним за ним сидел стрелец Егор Хочубей, который умом не славился, а за отвагу принимал все, что шло в разрез с дозволенным. Он и к парочке Лис — Недоля уважением проникся только после того, как они во Фролово браги нажрались. Теперь же Хочубей весло бросил и на разговор сотника с толмачом уши навострил.

— И что за предчувствие? — допытывался Мурзинцев.

— Утром было мне видение, — начал Рожин, не видя причины скрывать. — Вогульский шаман камлал на реке, принес жертву Аутья-отыру — Обскому старику.

— И… что? — из сказанного толмачом Мурзинцев не понял ни слова.

— А то, что это четвертый сын Торума, главного бога остяков и вогулов. Остяки Аутью тоже чтут, только зовут иначе: Ас-ики — Обский старик. Аутья Обью правит, и людям то ойкой, дедом то бишь, то огромной щукой является.

— Так мы ж до Оби еще не добрались, — справедливо заметил сотник.

— Ты, Степан Анисимович, главного не разумеешь. Боги вогулов живут вместе с вогулами. А Иртыш в Обь через сотню верст впадает…

— Слушай, Лексей, я твои осторожности ценю, но тут ты лишку хватил, — усомнился Мурзинцев. — Все это вогульские байки, к тому же ты сам сказал, что тебе шаман примерещился.

— Кабы я так думал, то и заикаться не стал бы. Шаман в самом деле йир сотворил, напоил реку кровью во славу Аутьи, только был он не у Демьяновского яма, а верст за полтораста. Вода вокруг шамана была безмерна, другой берег разглядеть не удавалось. А стало быть, то уже не Иртыш, а Обь была. Чует мое сердце, у самого Белогорья он и околачивается, а видение свое по реке прислал, как предупреждение, чтоб не лезли куда не положено. Я такое видал уже.

На такой довод Мурзинцев, с годами привыкший к человеческому чутью с уважением относиться, задумался. Но долго раздумывать ему не пришлось; стрелец Егор Хочубей, тихо следивший за разговором и влекомый силою собственной веры и еще более могучей силой глупости, вдруг вскинулся и заорал:

— Так вот кто нами заправляет! Толмач-то — еретик! Вогульским байкам, аки Писанию, верит! Да чтоб вы знали, крест мой посильнее будет! А на языческую ересь я клал!..

И с этими словами Хочубей ступил к борту, кафтан задрал, штаны приспустил и брызнул в реку непотребной струей. Да ладно бы просто мочился, в пути все так и делают, только язык свой похабный приструнить не мог:

— Ну что?.. как там тебя… Аутья-богу-душу-мать-батыр! Любо тебе мое воздаяние? Пей-напивайся, не жалко!..

Рожин побледнел и сделал шаг в сторону расхорохорившегося стрельца, даже руку вытянул одернуть, но не успел. Из воды снарядом вылетело серебряное бревно и врезалось стрельцу в пах. Хочубея смело с палубы и бултыхнуло в воду по другой борт. А царь-щука кувыркнулась над стругом, веером рассыпая брызги, словно китайское колесо искры, и с такой мощью грохнулась в реку, что по палубе волна побежала, а сам струг присел, словно в испуге. В весенней воде Иртыша кульбит Хочубея, да при таком-то ударе, значил для него верную смерть, так что Мурзинцев, не мешкая, схватил багор и погрузил его в мутную воду, к счастью, с первого разу зацепил утопавшего, подтащил к поверхности. Рожин принял тело. Багор, зацепивший Хочубея за берендейку, распорол ему кожу на ребрах под левой рукой. От боли стрелец и очнулся, тут же заорал, задергался. Рожин навалился на Хочубея, чтоб тот в горячке не кинулся снова за борт, а Мурзинцев уже кричал на корме дальнему стругу поторапливаться, поскольку лекарь Семен Ремезов был именно там.

Пришлось сделать привал. Хочубей угомонился, негромко скулил, иногда заходился сиплым кашлем, отхаркивая заколдованную вогульским шаманом воду, и со стоном ощупывал дрожащими пальцами пах. Стрельцы притихли, пристыженные и испуганные. Один только Семен Ремезов суетился, не выказывая ни опасения, ни тревоги. Первым делом он распорядился развести костер и надрать бересты и, пока это исполняли, сбрызнул рану на ребрах стрельцу водкой, перевязал. Когда принесли бересту, туго набил ею медный котелок с плотной крышкой, который водрузил на угли. Затем оголил Хочубею срамное место, долго рассматривал разбухший посиневший уд, ощупал кости вокруг, заставив стрельца заскрипеть от боли зубами.

— Кость целая, — постановил лекарь, возвращая портки на место. — Но мочиться тебе, друже, неделю через ой-ой-ой придется.

Далее Ремезов отправился в лес искать какой-то особенный мох. Пару часов спустя он его отыскал и, воротившись, напихал зеленую мякоть пострадальцу в пах. Выудил из-за пазухи склянку с жижей цвета сепии, разболтал несколько капель в чарке с водой (снадобье воняло ужасно), влил стрельцу в рот. Хочубея к тому времени лихорадило, так что отец Никон бдил подле хворого, молился и ждал, когда тот просветлеет сознанием для причастия, может быть, последнего.

За это время успел отличиться Игнат Недоля. Он взялся рубить дрова, да так увлекся, что зарядил себе обухом топора по лбу. Пришлось Семену и его в чувства приводить.

К вечеру Егор Хочубей притих, забылся сном, а путники собрались за трапезой у костра. Жевали полву с сухарями, но без аппетита, мысли всех крутились вокруг случившегося.

— Щука, говоришь? Да в ней полторы сажени! Я о таких щуках слыхом не слыхивал. Она же башку человеку откусит и не подавится! — разгорячился стрелец Ерофей Брюква, человек замкнутый и угрюмый, недоверием под самую макушку набитый; ну да теперь несуразица с Хочубеем подвигла и его свое слово сказать.

Перегода по своему обыкновению в задумчивости шапку на лоб сдвинул и чесал голый затылок, слушал молча.

— Иртыш безмерный, а по реке и щука, — рассудительно молвил сотник, потирая пальцами лоб. — Чего без толку рыбину в демона рядить?

— Что-то мы ни налима, ни осетра таких размеров не брали! — съязвил Васька Лис, изначально на язвительность настроенный. — Чего ж они не по реке-то?

— А крест на голове у щуки был? — вклинился Игнат Недоля, сияя гулей на пол-лба.

— Чего? — не понял Васька Лис.

— А того. Щука щуке рознь. Господь щуку сотворил, чтобы она в реках да озерах княжила, а черт, на то глядя, и себе решил водяного волка вылепить. Господь, об том узнав, всех своих щук пометил, с того дня все его щуки на голове крест носят. А у чертовой щуки креста на голове не бывает.

— Понеслась! — с досадой произнес Лис.

— Стрелецкое горло — суконное бердо: все перемелет, — вставил Демьян Перегода, с улыбкой глядя на Игната.

— То правда! — упрямо гнул свое Недоля. — Вот что мне дед рассказывал. Случилось ему щуку поймать на три пуда весом. Невод окаянная в лопать изорвала, но дед тогда молодой был, осилил, выволок проклятую на берег. Да так улову обрадовался, что тут же поволок ее домой. А щука и не трепыхалась, прикинулась, будто издыхает. Дед рыбину во дворе в бочку сунул, сам в избу пошел домашним хвастаться да казан для ухи готовить, а собака вокруг бочки прыгает, лает-заливается, пеной исходит. Почуял пес недоброе, ну да хозяин его без внимания оставил. А собака допрыгалась до того, что бочку перевернула, тут щука притворство свое и сбросила, в глотку ей вцепилась и горло вмиг перегрызла. Когда дед во двор вышел, пес по земле гончарным колесом крутился, лапами сучил, кровушкой двор поливал. Бочка перевернута, а щуки нигде не видно, только след за околицу тянется, словно громадный полоз прополз. Побежал дед по следу, до озера-то недалече было, да все равно не нагнал. Услыхал только, как бултыхнуло в воду тяжелое. Подошел к берегу, а из воды морда щучья поднялась и на деда уставилась, будто ухмылялась. Дед смотрит, а на голове-то креста и нету. Не Божья то щука оказалась, а водяная анчутка.

— Мели Емеля, твоя неделя, — махнул рукой на Игната Ерофей Брюква.

Недоля недовольно хмыкнул.

— А что, славная сказка, — похвалил Васька Лис. — Надобно Хочубея спросить, не видал ли он крест на щучьей башке?

— Исчадия сатанинские на каждом шагу праведника подстерегают, и в том, что диавол в рыбину вселился, несуразного нету! — прогремел авторитетный бас пресвитера, который к тому моменту оставил спящего Хочубея и присоединился к трапезникам. — В земли иноверцев мы крест несем, на каждом шагу нас бесы стерегут, понеже верою своею нам дух крепить надобно!

— Вот и Рожин про бесовское отродье толкует, — заметил Недоля, который толком-то разговор толмача и сотника на струге не слышал, но пару слов ухватил.

— Ну-ка, Лексей, просвети нас, аки Кирилл с Мефодием! — тут же встрепенулся Васька Лис, глядя на толмача с издевкой. — Какие такие демоны?

Рожин оглянулся на Мурзинцева, тот кивнул, мол, чего таить, время всем знать. Толмач вздохнул и рассказал товарищам о явлении вогульского шамана. Слушали его внимательно, но когда он упомянул Обского старика, Мурзинцев вмешался:

— Вспомнил я! Ермак же с казаками своими в щепы разнес болвана того. Больше века назад еще.

— Ты спутал малость, — не согласился Рожин. — Дело так было. Ермаковский пятидесятник Богдан Брязга с дружиной вышел из отвоеванного у татар Искера и отправился к устью Иртыша, прям как мы сейчас. Остяцкий князек Самар в те времена тут вес имел, на Самаровском чугасе острог свой держал, Тонх-пох-вош назывался. Самар ждал казаков, восемь князьков остяцких да вогульских вокруг себя сдружил, дабы отпор непрошеным гостям дать. Да только куда им с пиками да луками супротив мушкетов и пушек. Тонх-пох казаки взяли быстро, но остяки не ушли, укрепились в полуверсте от острожных стен и решили богов своих на помощь призвать — Орт-ики жертву принести, а потому в Белогорье за болваном Князя-духа, а не Обского старика, посыльных отправили.

— В этих их ойках да отырах сам черт ногу сломит. Поди разберись в них, — пробурчал сотник.

— Отыр по-вогульски витязь, богатырь. Ойка — старик. А остяки богатыря урт зовут, деда — ики, — пояснил Рожин, продолжил рассказ: — В Белогорье тогда четыре капища было, в одном Калтащ-ини кланялись, а Калтащ у остяков и вогулов все равно что у нас Пресвятая Дева Мария, то бишь обережница и заступница. Другое капище для Медного гуся обустроили. В третьем Обский старик обитал. А в последнем Орт-ики — Князь-дух. Ну так вот, шайтана Князя-духа посыльные притащили, коня для заклания к столбу привязали, и шаман уже собрался йир творить, но казаки, глядя на это безбожие, из пушки по иродам шарахнули. Тот залп князя Самару и порешил, а остяки с вогулами, без воеводы и болвана Ас-ики оставшись, разбежались. На месте же Тонх-пох-воша позже Ермацкий сотник Иван Монсуров обустроил острог по христианскому разумению, куда опосля ямщиков с семьями и поселили, и острог стал Самаровским ямом. Так мы знаем. Но слыхал я от вогулов и еще кое-что. С болваном Князя-духа ничего не случилось, и шаман, который тогда коня собирался заклать, тоже уцелел. Болвана он забрал и ушел на север, и где шайтана схоронил, одному ему известно. Звали того шамана Агираш, и он из вогулов, а не из остяков. Богдану Брязге дальше на север идти несподручно было, ни людей, ни снеди не хватало, так что в Самарском остроге он караул оставил, а сам в Искер воротился, сговорившись с Алагеем о мире. Остяцкий князек Алагей в то время Кодским княжеством заправлял, что от Самаровского ниже по Оби. Но Алагей хоть и дал слово Ермаку служить, сам с его ворогами переведы держал. Когда Ермак, татарской стрелой раненный, утоп, а случилось то на реке Вагай, тело его неделю спустя татары-рыбаки уже в Иртыше сетями выловили. Все татарские мурзы и сам хан Кучум на убиенного Ермака посмотреть съехались. Месяц пировали, и все то время тело казацкого воеводы на воздухе лежало, и гниль его не брала. А когда супостаты в него пику воткнули, из тела кровь потекла, как из живого. Глядя на такое чудо, татары и к мертвому Ермаку страхом и уважением прониклись. Похоронили его с почестями, коих великий полководец заслуживает, а доспех Ермака хан Кучум в Белогорье свез и на капище Калтащ-ини Алагею для сбережения передал, потому как и татары, и остяки, и вогулы уверовали, что доспех тот заговоренный.

— Поди, так оно и было, раз Ермака столько лет некрести извести не могли, — вставил Недоля.

— Никакой заговоренный доспех Ермаку Тимофеевичу потребен не был, поелику он крест на груди нес! — гневно оборвал стрельца пресвитер.

— Как скажешь, отче, — легко согласился Недоля.

— Доспех самого Ермака! — поразился Васька Лис.

— Да не может того быть! — не поверил Ерофей Брюква.

— Отчего же не может? — рассудительно заметил сотник. — Могилу Ермака ж не нашли, где татары его схоронили, никому не ведомо, проверить неможно. А доспех на воеводе добрый был, поди, золотом расписанный, к чему его в землю?

— Что от вогулов слыхал, тем и с вами делюсь, — продолжил Рожин, дождавшись, когда все утихнут. — Откуда б иначе они про доспех дознались? Еще и в подробностях, о том, что, окромя шелома, доспех полный был. Броня-куяк, поножи, наручи, даже зерцало.

— Ох, отыскать бы доспех тот!.. — размечтался Васька Лис.

— Почто он тебе, дубина? — со смехом спросил Мурзинцев. — Перед бабами красоваться?

Васька отмахнулся, мол, что б ты понимал в великих реликвиях, а сам глазами разгорелся, почуяв возможную добычу.

— Ладно, Лексей, сказывай дальше, — попросил Лис, весь во внимание обратившись и про издевки забыв.

— А дальше доспех тот, а с ним и все святыни, что на капище Калтащ-ини хранились, Алагей увез и где-то на реке Калтысянка упрятал.

— Калтысянка… — эхом отозвался Васька Прохоров, видно запомнить хотел.

— Чего ж Алагей прочие капища оставил? — спросил Мурзинцев.

— О том не знаю наверно, может не успел. Кодский народец не шибко своего князя любил, да и князек вогульский Казыка, что с Конды, все норовил Алагею горло перерезать, за то, что тот на волю пришлых сдался. В общем, вскорости кодского князька порешили, а с ним и к доспеху Ермака ниточка оборвалась. А на Белогорье с того времени только два капища остались. Одно с Медным гусем, другое с Обским дедом.

— Ну а Медный гусь — что за важная птица? С чего вогулы так его чтут? — решил поучаствовать в разговоре Перегода.

— Чтут и вогулы, и остяки, — ответил Рожин. — Медный гусь — шайтан на два бога, один его лик — лик Калтащ-эквы, второй — Мир-сусне-хума. Про Калтащ я рассказывал, она Великая мать всех остяков и вогулов, а Мир-сусне сын ей, самый младший сын Торума. Главный их бог Торум делами земными не ведает, скучны они ему, за него те дела его жена Калтащ и сын Мир-сусне решают.

— Ну ладно Калтащ-баба — гусыня, но мужик-то с какого перепугу гусем оборачивается? — допытывался Демьян Перегода.

— Вот и я так когда-то у вогулов спросил, — отозвался толмач. — И отвечали мне, что гусь — птица сильная и мудрая и по мудрости своей будущее зрит. А еще гусю все стихии доступны. Он в небе летает, по земле ходит и по воде плавает. Так и Мир-сусне-хум на небо к Торум-отцу воспаряет с докладами, что внизу творится, по земле ходит, за людьми и зверьем приглядывает, по воде плавает, следит, чтобы у всякой речной твари и рыбы все в ладности шло. Медный гусь для них главный заступник, и ежели в каждом пауле иле воше свой местный божок водится, о котором в соседнем селении люд ни сном ни духом, то к Медному гусю на поклон и с Сосьвы, и с Конды, и с Казыма приходят и дары богатые приносят.

— Так что ж выходит, ежели мы шайтана того медного изымем, то целый народ без оберега-заступника оставим? — задал вопрос Перегода, но ни к кому не обращался, сам с собою размышлял.

— Ты памятуй, что заступник тот — идол диавольский! — взъярился пресвитер, очами сверкая. — Нет никаких заступников, опричь Иисуса Христа, Пресвятой Девы Марии и святых праведников! Пущай идут с покаянием в церковь и примут крещение, иначе гореть им в аду и никакой шайтан им не допоможет!

Перегода потупился, толмач голову опустил. Минуту молча жевали кашу, давно остывшую.

— Алексей, так что там Аутья этот, Обский старик? — нарушил молчание сотник. — Ты вот говоришь, что он на нас взъелся, но мы ж на шайтана Обского старика не заримся.

— Четыре лета назад был я в Лонг-пугле, это там же, в Белогорье. И слыхал от местных остяков, что у капища Обского старика обосновался могучий шаман, и звать его… Агираш, — толмач замолк, внимательно глядя сотнику в глаза.

— Как Агираш? — поразился Мурзинцев. — Тот самый Агираш, который с Самаром супротив ермаковских казаков воевал?

— Он самый, — заверил Рожин.

Стрельцы зашумели, загомонили, удивленные, вперебой стали спрашивать, сколько ж шаману лет.

— Полтораста, я думаю, — ответил на то толмач. — А может, и боле.

— Да не может того быть! — отрезал Ерофей Брюква.

— Ты, Ерофеюшка, как Фома неверующий, ей-богу, — вмешался казак Перегода. — Чуть что, сразу не может того быть. У меня прадед сто десять лет прожил и еще бы жил, да пьяный полез коня распрягать и получил копытом в башку, оттого и закончился.

— В Писании сказано, что дети Адамовы девять веков жили, ибо житие их в праведности велось, — молвил отец Никон и для пущей важности перст горе задрал.

— Так что ж выходит, вогульский шаман дите Адамово?! — никак не мог угомониться Васька Лис, да еще и губы скривил в ухмылке.

— Чего мелешь, дурень! — гаркнул на него пресвитер. — Шайтанщик душу сатане продал за долголетие да способности к ведовству! А как закончится срок его договора, так гореть ему на вечном костре!

— Вася, чем пустозвонить, лучше самовар раскочегарь, — остудил стрельца сотник, тяжелым взором придавил, так что Лис сию минуту поднялся выполнять поручение, а Мурзинцев опять к толмачу обратился: — Что слышно про шамана того?

— Сам я его не видал. Откуда он родом, толком никто не знает. Одни говорят, что он с Пелыма, другие — что он таболдинский, а третьи настаивают, что род его от уральских вогулов. Долго на одном месте Агираш не сидит, шастает по Югре, аки медведь-шатун. Еще говорили, что при нем живет зверек-горностай и что когда шаман к духам в камлании за советом уходит, тот зверек ему навместо проводника. И еще сказывают, что глазами гагары он зреть способен. Где б та птица ни оказалась, через ее глаза и он ту землю зрит. А больше ничего и не знаю.

— Не густо… — заметил Мурзинцев.

— Но и не пусто, — упорствовал толмач. — Вогулы с остяками народ недоверчивый, лишнего из них клещами не вытащишь. То, что мне ведомо, я по крохам годами собирал. Ты пойми, Степан Анисимович, каждый вогул от Конды до Сосьвы, каждый остяк от Сургута до Карымкара, да и вся северная самоядь Агираша знают, за отыра его почитают, заступника в нем находят. А такое на ровном месте не родится. Посему он и вправду могучий шаман, ибо силою трех народов питается, может и Ас-ики с обских глубин вызвать.

— Да на что ему сие?! — удивился сотник.

Рожин помолчал, обмозговывая ответ, Мурзинцев не сводил с него глаз.

— Думаю, чтобы нас задержать, — ответил толмач. — А вогулы тем временем святыни на Белогорье свернут и увезут подальше. Так что Обский старик еще много нам напакостить может.

— Бога душу мать! — не сдержался Мурзинцев и метнул гневный взор на Хочубея, который теперь являлся причиной их заминки.

— Не поминай имя Господне всуе! — гаркнул на него пресвитер. — Вы, маловерные, то ли забыли, что Господь с нами! Богу угодное дело в любом раскладе свершится, и то, что напокамест вазнь шайтанщику улыбается, ничего не значит! Сатана в мелочи побеждает, да в крупном завсегда проигрывает!

После этого заявления все притихли, да и разговор себя исчерпал. Самовар закипел, и Лис всем наполнил кружки. Долго сидели молча, сербали горячий чай, но потом вдруг взял слово Семен Ремезов, до этого не проронивший ни слова, хотя толмача слушал с интересом и даже временами что-то записывал.

— У батьки есть память дьяка Переяслова, в ней говорится о рыбном промысле на Иртыше и Оби. Так вот имеется там упоминание о рыбинах непомерной величины. В 1678 году прасол (имя запамятовал) привез в Тобольск щуку длиною в сажень и два аршина, сторговал ее у остяков. Год спустя в той же памяти упоминается налим длиною в полторы сажени и весом в пять пудов. Также память указывает на 1682 год, когда нанятые рыбопромышленником Заславским остяки выудили щуку длиною в полторы сажени. Важила она под семь пудов. Сдается мне, Степан Анисимович прав: по реке и рыба.

На такое научное обоснование случившемуся с Хочубеем стрельцы снова загомонили, но теперь с облегчением.

— Байки твои интересные, Рожин, да ученость нам истину глаголет! — постановил Васька Лис и тем на разговоре крест поставил.

Но Рожин даже не улыбнулся. Он смотрел поверх стрелецких голов на близстоящую сосну. Там, притаившись на самой низкой ветке, высунув из-за ствола коричневую мордочку, следил за путниками пушистый зверек, с глазками, похожими на смоляные капли, малюсенькими круглыми ушками и пятнышком белого меха на грудке. Встретившись с Рожиным взглядом, горностай юркнул за ствол и был таков.

Самаровский чугас

Проснувшись поутру, путники первым делом шли взглянуть, как там их раненый товарищ поживает. Чувствовал себя Хочубей неважно. Жар немного спал, но слабость стрельца одолевала, а попытка помочиться причинила такую боль, что стрелец и пять минут спустя скулил и обильно потел.

— Ты воды много не пей, терпи, потому как каждое испускание мочи заживлению не способствует, а тебе муку приносит, — наставлял Семен Ремезов, засветло уже хлопотавший подле больного.

За ночь натопился деготь, и лекарь, смешав его с медвежьим жиром, залепил той няшой Хочубею рану на ребрах, в паху сменил мох, разболтал очередную порцию коричневой жижи, заставил стрельца глотнуть.

— Смотри-ка, оклемался вроде, — у Мурзинцева от сердца отлегло. — А Семен-то не зря голову на плечах носит!

— Ум бороды не ждет, — присоединился к похвалам лекарю Демьян Перегода.

Семен смутился, потому как и в самом деле единственный из путников бороды не имел.

— Чем ты его отпаиваешь? — поинтересовался Демьян.

— Бобровой струей.

— О как! Так что, Егор, за выздоровление будешь благодарить Ремезова и бобров.

Подошли Лис с Недолей, присели подле пострадальца. Хочубей крутил головой, таращился на товарищей и спрашивал, что такое с ним приключилось.

— Глупость с тобой приключилась, Егорушка, — ласково, как чаду, ответил на то Васька Лис. — И случилась она с тобой еще при рождении.

— Ты, Егор, знатный рыболов оказался, — вторил Лису Недоля. — На твой уд такая щукенция клюнула! Эко, как ей твой червь приглянулся! Ты давай поправляйся, мы и дальше на него рыбу брать будем!

— И почто нам неводы о коряги рвать, коли одной такой рыбиной мы на три дня себе харч обеспечим! — сыпал остроты Васька.

Мурзинцев с Семеном засмеялись. Рожин стоял поодаль, вглядываясь в Иртыш, на смех обернулся, но не проронил ни слова.

— А еще скажи нам, Егор, ты рыбину рассмотрел? Крест у нее на голове был? — уже серьезно спросил Недоля.

Но Хочубей щуку видел всего мгновение. Улетая с палубы, рассматривать ее стрельцу было некогда, да и не понимал Хочубей, о чем Игнат спрашивает.

— Ладно, хватит мужика изводить, — сказал Перегода. — Ему-то теперь не до смеху. Что с ним делать-то, Анисимович?

— Что скажешь, Семен? — обратился сотник к Ремезову. — Долго ему бревном валяться?

— Неделю, а может, и дней десяток.

— Мда-а-а… Что ж, в Самаровском его оставим, на обратном пути подберем.

Затем сотник велел греть недоеденную вчерашнюю кашу и будить остальных. Час спустя, потрапезничав, перенесли Хочубея на судно, уложили под навес, расселись на веслах. Струги отошли от берега и под слепящей ярью утреннего солнца, которое, казалось, надувало паруса не хуже ветра, побежали по густо-коричневой воде, на север, к Белогорью, к такому близкому Медному гусю.

К вечеру добрались до Реполовского погоста, русской деревушки на дюжину изб, заночевали, с зорькой двинули дальше.

До Реполовского Иртыш петлял и извивался как уж, то сужаясь, уходя в глубину, то разливаясь версты на три. Но за деревней в него впадала Конда, потому Иртыш, и так напитанный талыми весенними водами, тут разошелся, левый берег могучим плечом отодвинул и до самой Оби все ширился, так что на подходе к Самаровскому яму заливом разлился.

Самаровскую гору путники приметили верст за двадцать. День шел к завершению, и вечернее солнце красило небо густо-оранжевым, посыпая темную воду Иртыша золотой рябью. Тайга по далекому берегу казалась щетиной скошенной травы, и гора возвышалась над нею, словно круп лося-великана, прикорнувшего на поляне отдохнуть. В лучах заходящего солнца Самаровский чугас лоснился сине-зеленой шерстью, правда, в нескольких местах виднелись светло-песочные проплешины, словно по линьке мех лоскутами отвалился.

— Ух!.. — выдохнул Семен Ремезов в восхищении.

На этот раз он был на ведомом струге, потому как раненого Хочубея поместили сюда же.

— Величава, зараза! — согласился с ним Перегода.

— Алексей Никодимович, а что вогулы про ту гору сказывают? — спросил Ремезов толмача.

— Сказывают, что место это святое, — охотно отозвался Рожин. — В горе обитают огромные звери, у которых рога в сажень длиной. Эти рога остяки и вогулы по берегам Иртыша и Оби находят, иногда и в горе той, ежели копать приходится, и называют манг-онт — земляной рог.

— Так то ж не рога, то бивни, — возразил Ремезов. — Купцы их у местных скупают охотно, в Москве и Новгороде мастеровым резьбы по кости сдают. Я в Тобольске не раз их видал.

— Угу, — согласился Рожин. — Только вот к голове какой зверюги те бивни прилагаются, непонятно.

Семен некоторое время размышлял над чем-то, затем сказал:

— Как-то гостил у нас ученый муж из Персии, он сказывал, что манг-онты схожи с бивнями слонов, но все же не слоновьи. У того перса была рукописная книга о слонах, он и в наши края подался выведать, не родичи ли те животины индийскому слону. Книга была писана арабским, но отдельные главы он нам перевел, да и на рисунки книга была богата: слоны, слонята, слонихи, скелеты, черепа, кости… Вот ежели б сыскать бивень вместе с частью черепа, а лучше с целым, можно было бы сравнить с тем, что в книге перса писалось!..

— В Самаровском поспрашивай на сей счет местных, может чего и подскажут, — посоветовал Рожин. — От остяков я слыхивал, что манг-онты с черепами находили да по неразумению своему от черепа бивни отламывали, потому как купцам черепа без надобности.

— А какие они — слоны? — заинтересовался казак Перегода.

— Демьян Ермолаевич, я такую животину и представить себе не мог! — Ремезов пустился в объяснения пылко — видно, слоны ему крепко в душу запали. — Ростом под полторы сажени, а важат две сотни пудов, как пять быков то бишь! Ноги толстые и тупоконечные, как та опора, что в Тобольске под гипсовым Ермаком на Софийском взвозе стоит. Задние ноги короче, потому мощная голова сидит возвышенно, величаво. Уши огромные, такие, что из их пары человеку епанчу скроить можно. Носа нет, взамен него хобот огромный, до самой земли достает, и слонам навместо руки служит. Слон хоботом листья рвет и в рот запихивает, воду им набирает, а потом над собой фонтаном разбрызгивает, притом сила в хоботе непомерна, животина легко им бревно весом в десять пудов поднимает и несет версту, не выказывая усталости. Еще трубить умеют, и звук тот за десять верст слышно. У самцов изо рта торчат бивни, но они покороче манг-онтов будут. Живут стадами и нрав имеют кроткий, без причины ни на кого не нападают, но, чуя угрозу, всем стадом защищают свой выводок, так что и льва затоптать могут.

Рожин слушал Семена с нарастающим удивлением и, когда Ремезов замолчал, спросил:

— А шкура? Шкура у них какая?

— Серая, грубая и морщинистая. Голая, без шерсти.

Толмач замолчал, погруженный в размышления.

— Это ж какое разнообразие живности господь придумал! — удивился Перегода. — Такое и вправду, захочешь — не придумаешь. Разве только вон Недоле по пьяни примерещится.

Игнат недовольно хмыкнул, но промолчал, рассказ о слонах и в нем интерес раззадорил.

— А что тот перс? — спросил толмач. — Сыскал он, чего хотел?

— О том не знаю, — отозвался Ремезов. — Он с купеческим караваном в Березов ушел три лета тому назад, и больше о нем ни слуху ни духу.

— Побрали басурманина манг… мамон… оты, — вставил Ерофей Брюква, путаясь в незнакомом слове.

— Ну что за язык у тебя такой, Ерофей? — с укоризной сказал стрельцу Перегода. — Ежели беду постоянно кликать, то она тебя когда-то услышит, попомни мои слова. Да и перс тебе чем не угодил? Он нам знание про слонов принес, ему поклониться в пояс надобно, а ты на него — басурманин.

— Потому как он басурманин и есть, — огрызнулся стрелец. — А про слонов — это еще проверить надо, может, и нет такой скотины на свете.

— Есть, — заверил Ремезов. — Я про них не только от перса слыхивал. Даже сказывают, что в зверинце при государевом дворе слона держат.

Брюква хотел было что-то возразить, но толмач его перебил:

— Есть слоны, нет слонов, не об том печься нужно. Бивни находят, стало быть, есть и те, кто их на голове носит. И тут, Ерофей, уже не об домыслах речь. Да вот беда, не видно что-то тех животин. А потому выводов может быть два. Либо они под землей обитают и на глаза людей не являются, как остяки полагают, либо жили, как прочее зверье, обычной земной жизнью, только было то в незапамятные времена, а потом ушли из этих мест навсегда…

— Или вымерли!.. — выдохнул Семен, пораженный догадкой. — Потопом их смыло, не успели на Ноев ковчег!

— И усилилась вода на земле чрезвычайно, так что покрылись все высокие горы, какие есть под всем небом. Так «Бытие» глаголет, — прогремел пресвитер Никон, который до того сидел на носу, но, обратив внимание на горячие прения, решил послушать, об чем идет речь, а потому перешел на корму и слова Семена услыхал. — Про что спор, чада?

— Да Ерофей вон не верит, что слоны на свете водятся, — ответил Игнат Недоля.

— А может, Ной и не звал тех, что с бивнями на головах, потому как они бесовские создания, — заявил стрелец Брюква. — Я б тоже не взял тварей, у которых рука ко лбу приделана. От диавола те создания, не от Бога. То-то некрести их и чтут.

Ерофей Брюква и сам удивился тому, что сказал, потому как к глубоким размышлениям способности не имел и не стремился. Перегода посмотрел на стрельца с любопытством, толмач с сожалением, Семен Ремезов несогласно покачал головой, а пресвитер нравоучительно молвил:

— Комар на голове жало носит, а пчела на гузне, всяко на человека не похоже. Но мотыль рыбу кормит, а пчелы сладко-лечебный мед добывают. Поелику Господь их не зря к миру пристроил. И про слонов я слыхал, и говорили, что нрав они имеют добрый и людям служат с радостью. Какое ж бесовское отродье будет человеку служить с охотой? Господь в разнообразии свое величие проявляет. Двух зорек одинаковых не случается, завсегда небо в разные краски рядится, так и живность всякая по разному месту разный лик иметь потребна. Господь чад своих расселил там, где им жить сподручнее, потому мы тут слонов и не зрим, ибо для жарких земель они созданы.

— Так толмач же говорит, что слоны и у нас тут были! — вскричал Ерофей.

Отец Никон с удивлением на Рожина уставился, Перегода, видя заминку, кратко пресвитеру суть разговора пересказал. Отец Никон задумался, но тут осторожно вмешался Семен Ремезов:

— Святой Серафим пытался высчитать размеры Ноевого ковчега, который вместил бы Ноя с женой, тремя его сыновьями с семьями и всей живностью от каждого рода по паре, да и припасов на полгода…

— Припасов требовалось больше, — оборвал его пресвитер, продекламировал: — И остановился ковчег в седьмом месяце, в семнадцатый день месяца, на горах Араратских. Вода постоянно убывала до десятого месяца; в первый день десятого месяца показались верхи гор. Так что припасов на год требовалось, — помолчал, добавил, недовольно поморщившись: — Про Серофима я слыхал и с ересью его знаком. Опираться на нее не следует!

— Владыка, но ведь его расчеты верны! Ежели строить судно, чтоб всех тварей по паре уместить, то судно размерами с пол-Югры получится! Как столько живности разместить на ладье в триста локтей длиной и пятьдесят шириной, как о том в Писании сказано?! Вот и выходит, что Ной не всех тварей взял, и всех взять не мог! Да и потом, он же не плавал по свету, собирая живность, они сами к нему приходили, так, может, не все и дошли, дорога-то для некоторых дальняя, и за год не осилить, к тому же через море. А для наших манг-онтов и вовсе недостижимая…

— У них сто лет на то было, недоросль! — рявкнул пресвитер. — Кого наставлять взялся?!

Семен вспыхнул и задохнулся, но Рожин ему на плечо ладонь положил и придавил, дескать, тихо, не ерепенься. Тут к месту Хочубей заворочался, застонал, и Ремезов, ни слова не говоря, из-под руки толмача вывернулся и к хворому поспешил. Ерофей Брюква снова взялся за весло, словно ничего и не случилось, толмач отвернулся, Перегода на лоб шапку сдвинул и, пряча усмешку, чесал затылок, а пресвитер, недовольно всех обозревши, порывисто поднялся и побрел назад на нос, бормоча раздраженно, что молодежь совсем уважение к отцам потеряла, а потому грядущее в их руках крахом для всего люда обернется.

Рожин выждал минуту, затем вслед за Ремезовым под навес залез, тронул парня за плечо.

— Слушай, Семен, — тихо сказал Рожин. — Как-то давно один казымский остяк рассказывал мне про животное невиданное. Ни до, ни после того описанного им зверя я не встречал, а потому решил, что остяк фантазиями грешит. Но теперь, когда ты про слонов рассказал, сразу вспомнил. Выходит так, что остяк тот свою животину описал слово в слово, как ты слона. Но есть и различие. Твои слоны голые, без шерсти, а та зверюга в густом меху, как медведь.

Ремезов слушал толмача с открытым ртом. Рожин, закончив рассказ, похлопал парня по плечу, мол, сам думай, чего это значить может, и вернулся к румпелю. А Семен поспешно достал писчий набор, раскрыл на чистой странице и написал:

«Вполне может статься, что животные, носители бивней, манг-онтов, все еще водятся в лесах Сибири. Со слов Алексея Никодимовича Рожина мне стало ведомо, что некий казымский остяк встречал животное, строением напоминающее слона, но в отличие от оного облаченного в густой мех навроде медведя».

Написав это, Семен подумал, что животному требуется дать какое-то имя, но какое?.. Такое, чтоб и запоминалось легко, и на свое происхождение намекало, на манг-онт то бишь… А как там Брюква бивень обозвал?.. Мамон-от… Да к лешему эти двоесловия — мамонт!

К Самаровскому яму подошли к полуночи, но, поскольку весна была на излете, вечер затягивался, и небо светилось мягким приглушенным светом, так что и за полсотни метров можно было разглядеть, что у пристани толпится народ.

— Кто такие? — донеслось от причала.

— Иисус Христос — Бог ваш, еретики! — возопил Игнат Недоля, за что сию минуту получил подзатыльник от пресвитера, стрельцы заржали.

Струги подошли ближе, и теперь тобольчане увидели, что мужики на пристани держат наизготовку мушкеты.

— Кажись, наши, православные…

— Очи разуй да на стяг погляди! — не смолчал и Васька Лис.

— Точно, флаги Тобольского гарнизона. Дозор, что ли?

— Петр Васильевич, дурно гостей встречаешь! — крикнул сотник, узнав голос старого знакомого. — К тебе посланник Тобольского воеводы Черкасских с дружиной!

— Мурзинцев, ты что ли, вшивая борода?! Я ж чуть было не распорядился по вам пальбу открыть! Чего на ночь глядя приперлись?

— Как Бог положил, так и дошли. Ты, Петро, мушкеты убирай, мы с делом важным, стрелять по вам у нас интереса нету.

Дьяк Тобольского приказа Петр Васильевич Полежалый, давний знакомый Мурзинцева, сотника встретил объятиями, пресвитеру поклонился, благословение испросил, отец Никон дьяка перекрестил.

— Какая ж это дружина, Степан? — разглядывая стрельцов, со смехом спросил Полежалый. — Это ж сброд шелудивый!

— Уж какая есть, — отозвался Мурзинцев, но тут дьяк толмача разглядел.

— Ба! А вот это уже гвардия! — воскликнул он. — Это ж Рожин!

— Здрав будь, Петр Васильевич, — подойдя, приветствовал дьяка толмач с улыбкой.

— И тебе не хворать! — Полежалый Рожина обнял, но тут заметил Семена, воскликнул: — Матерь Божья, а это еще что за хлыщ?! Степан, ты почто отрока в дозор захомутал?!

— Семен, подойди, — окликнул парня сотник, а дьяку ответил: — Это, Петр Васильевич, наш ученый муж, Семен Ремезов, и то, что он ученый, мы убедиться успели.

— Знал я Семена Ремезова, ему теперь годов пятьдесят, а у этого и бороды еще нету, — сказал Полежалый, с недоверием рассматривая парня.

— То тятька мой, — отозвался Семен, приблизившись.

— Вон, значит, как… Что ж, Семен Семеныч, отец твой человек уважаемый, и ежели ты в него пошел, то и тебе мое добро пожаловать.

Дьяк обвел гостей взглядом — отца Никона, Рожина, Семена Ремезова, остановился на сотнике, произнес задумчиво:

— Что ж у вас за дело такое важное, ежели вы помимо ружей церковь с собой прихватили, науку, да еще и лучшего на всю Югру следопыта?

— Об том позже, Петр Васильевич, — ответил Мурзинцев. — У нас хворый в струге, надобно ему уход обеспечить.

— Сейчас все будет, — дьяк засуетился, раздавая ямщикам указания, и уже через полчаса струги были надежно пришвартованы, припасы перенесены в амбары и заперты, караул у причала выставлен, хворый стрелец Егор Хочубей определен в избу одного из местных до выздоровления, а тобольчане устроены на ночлег. Только Рожин с Мурзинцевым спать не легли, а отправились по приглашению Петра Васильевича в приказную избу, на беседу с дьяком.

Полежалый рассказал гостям, что недавно рыбаки принесли весть, будто по Конде вниз к Иртышу идет ватага лиходеев, и за атамана у них Яшка Висельник, матерый вор и убивец, прозванный так, потому что его подельники удавить пытались, да так до конца и не удавили. Зато он их потом всех перерезал. Потому на причале ямщики круглосуточно с ружьями дежурят. Сотник сказал, что об этом требуется известить Тобольск, Сургут и Березов. Полежалый ответил, что гонцов уже разослал.

— Слыхал я про этого Яшку, — сказал Рожин. — На руках его крови больше, чем воды в Иртыше. Ежели он по Конде идет, стало быть, от Уральских дозоров тикает. В Тобольск им идти резона нет, там казаки их и на берег не пустят, прямо на воде постреляют. В Сургуте тоже гарнизон добрый стоит, так что Яшка, думаю, к Северной Сосьве рвется, там у него шансов мимо Березовских дозоров проскочить поболе.

— Нам тут только воров не хватало! — с досадой выпалил Мурзинцев.

— Не переживай, Степан, я с этим управлюсь, — заверил дьяк. — Мы тут хоть и без гарнизона, да три десятка мужиков имеем, и все при ружьях. К нам они не сунутся.

— Зато мелкие деревеньки вырежут, с них станется.

— Дальше Самаровского не пустим. С утра речные дозоры организую, перехватим.

Затем Мурзинцев поведал дьяку, что цель их похода — Белогорские кумирни и идолы, которые на них хранятся. Полежалому сотник доверял, потому как знал его давно, да и помощь дьяка путникам требовалась. Петр Васильевич удивился, на что государю вогульский идол, но с расспросами не приставал, понимая, что Мурзинцев и сам до конца мысль государеву не разумеет.

— Остяки-вогулы в Самаровском есть? — спросил Рожин.

— Околачивались, было их шесть душ, все вогулы, но три дня, как ушли.

— Ушли куда?

— Да бог их знает, вниз по Иртышу, к Оби. У них небольшой дощаник со съемным парусом.

— Что ж ты не дознался, чьи они, к какой волости приписаны? — спросил сотник в недоумении.

— У меня указа бдеть за иноверцами нету. До осеннего ясака они вольны гулять, кому куда хочется.

— А дед промеж них был? — допытывался Рожин.

— Кажись, был, а что?

— А выглядел как? Волосы в косы собраны, на голове очелье с бубенцами?

— Ну да, и что с того? Они все волосы в косы собирают, а к одеже пришивают кто что придумает.

— А то. Думаю я, что дед тот — шаман Агираш.

Дьяк в изумлении на толмача уставился, потом рассмеялся.

— Да ты, Алексей, никак мухоморов объелся! — сказал он сквозь смех. — Агираш — то сказка вогульская. Она меж них уже второй век ходит. А спроси любого вогула или остяка, видал ли он того шамана, так сразу в отказ.

— Может, потому и в отказ, что видали, — не согласился Рожин.

— Ладно, с шаманом разберемся после, — прервал спор Мурзинцев. — Что вогулы тут делали? К кому ходили? Об чем выведывали?

— У нас тут купец Сахаров свою лавку держит, вот к нему и ходили. Торговали, наверно. Что им тут еще делать. Выведывать — ничего не выведывали, иначе я б знал. Вогулы народ молчаливый, недоверчивый, ежели с расспросами к кому пристают, такое сразу подозрение вызывает.

— С утра навестим купца, узнаем, чего он вогулам продал, — сказал Мурзинцев толмачу, тот кивнул.

Дальше перешли к хозяйским делам. Рожину при этом присутствовать надобности не было, он спать отправился, а сотник с дьяком сидели до самого утра. Хоть Полежалый и добрым товарищем Мурзинцеву был, но служба есть служба, так что сотник грамоты проверял тщательно и на жалобы дьяка о том, что посевное поле всего одно и родит через год и мало, особо внимания не обращал.

Самаровский ям стоял на перекрестии трех путей, между Тобольском, Сургутом и Березовом; откуда бы ни шли купеческие караваны, Самаровский миновать им было никак нельзя, и это приносило селению добрую и стабильную прибыль. А помимо купцов, посельные ямщицкой гоньбой себе казенный рубль зарабатывали, по весне и осени много рыбы ловили, в тайге птицу и зверя брали, кедровый орех и ягоды собирали. Да и вогулы с остяками на гостиный двор часто захаживали, рыбу, икру и пушнину на продажу приносили. Хлеба в самом деле не хватало, потому как земли сибирские на хлеб не плодовитые, зато прочей провизии было в избытке. Даже чай и табак тут не переводились, хотя если русские чай у купцов покупали охотно, то почти весь табак скупали остяки.

Дьяк, человек хозяйской хватки и крестьянской хитрости, настаивал на том, чтобы хлебную дотацию из Тобольска увеличили, а князь Черкасских, напротив, поручил Мурзинцеву выяснить, можно ли перевести Самаровский ям на своекоштное довольствование. В общем, дьяк и сотник спорили, пили чай, снова спорили, и так пока ночь не закончилась.

Утро выдалось промозглым, негостеприимным. Небо помутнело пятнами, словно плесенью схватилось. Над Самаровским гулял сырой ветер, поднимая на Иртыше волны размером в полметра, а меж домов — столбы пыли. По склонам горы прокатывался низкий гул, — тайга на ветер отзывалась. Пускался ленивый, но холодный и колючий дождь.

Приказная изба стояла в стороне от селения, у верфи. Направляясь на постоялый двор, Мурзинцев миновал два остова будущих судов, торчащие, как обглоданные ребра коровы, и почти готовый струг, уже обшитый, законопаченный и просмоленный, только мачты и такелажа не хватало. По случаю скорого завершения, возле судна корабельщики приготовили бревна-скатни, по которым струг спустят на воду.

Рожин ждал Мурзинцева на постоялом дворе, вместе они отправились в лавку купца Сахарова.

Самаровский ям располагался у подошвы горы, у самой реки, а поскольку весенний Иртыш разливался широко, то ближайшие к реке дома ямщики ставили на деревянные сваи, так что теперь вода плюхалась под строениями, не причиняя им разрушения. У каждой такой избы на привязи прыгала на волнах лодка, а то и две сразу. Причал тремя широкими рукавами-настилами уходил еще дальше в реку, образуя огромный трезубец. Помимо тобольских стругов у пристани стояло крупное торговое судно — парусный паузок. На его флаге красовались черная лиса и осетр — знак Тобольской купеческой гильдии (владельцем судна, должно быть, являлся тот самый купец Сахаров). За паузком тянулся ряд легких ямщицких стругов. У этих на мачтах трепыхались белые знамена с соболями, луком и стрелами — герб Сибирского приказа. Два судна как раз отчаливали на речной дозор, и по такому случаю несли на носах по пушке-фальконету, а на кормах по пищали.

Мурзинцев с Рожиным миновали причал и, свернув на восток, направились в глубь селения. Дворы располагались группами по кольцу, оставив в центре место под гостиный двор. Каждый двор, огражденный забором или заплотом, имел при себе крепкую избу, амбары, клети для кур, а многие и флигели. Под навесами в ожидании гоньбы стояли сани, телеги и подводы. Вдоль улочек росли юные березки, по весне уже расцветшие липкими изумрудными листочками. Почти у каждых ворот стояли скамейки, а кое-где и столы с навесами-козырьками. Хлевов и конюшен во дворах не было, их местные ставили за селением, на скатах Самаровского чугаса, а то и на самой вершине, ближе к полянам с сочной травой.

Толмач с сотником ступили на гостиный двор. Лавка кожевников еще не открылась, и следующая за ней скобяная — тоже, но кузня при скобяной лавке уже коптила, и под навесом кузнец месил молотом лепешку бардовой крицы — по коротким ночам можно и с раннего утра за работу браться. Через двор напротив от кузни расположилась харчевня с пристроем для винного склада, за ней теснились зерновой и соляной амбары, а еще дальше изба и флигель купеческой гильдии. По эту сторону двора тянулись торговые палаты и лавки. Венчал гостиный двор деревянный храм Николая Чудотворца, о трех крытых лемехом главках с крестами, с образом Спасителя над центральным входом и небольшой, на один колокол, звонницей. За храмом виднелись кладбищенские голбцы.

Селение помаленьку оживало. Торговые люди, зевая, выходили во двор, снимали щеколды со ставен своих лавок, ругали нерадивую погоду, похохатывая, приветствовали друг друга, зазывали в свои пенаты толмача с сотником, суля хорошую цену, как первым посетителям. Где-то затюкал топор, плюхнулось в колодец ведро, закудахтали куры, заскулила на ветер собака. А дальше, за межой селения, бабы и детвора уже карабкались по склону чугаса к хлевам и конюшням, кормить и доить скотину да гнать на выпас — на самую гору, где по полянам рассыпался сочный весенний клевер.

Вскоре открылась и лавка купца Сахарова. На расспросы толмача и сотника купец отвечал уклончиво, неохотно, смотрел на гостей настороженно, даже враждебно. Но когда Мурзинцев предъявил грамоту с печатью Тобольского приказа, которая ему давала право вести и сыск, и дознание, а вместе с дьяком и суд, сознался, что три шкуры красной лисы выторговал у вогулов за медный казан, полпуда табаку, десяток самоловов на рыбу и два ножа дамасской стали. То бишь прибыль поимел хорошую, потому и не торопился хвастаться. Своим словам в подтверждение показал бумагу учета.

Толком ничего не выяснив, Мурзинцев с Рожиным покинули лавку Сахарова. Но когда они вышли за гостиный двор, их нагнал мальчонка лет десяти и вцепился Мурзинцеву в подол кафтана.

— Чего тебе, отрок? — спросил сотник. — Кто таков?

— Матвей я, Залепин, — тяжело дыша от бега, ответил парнишка. — У купца Сахарова в посыльных числюсь. Наврал он вам, слышал я, как он с вогулами торговался. Дядя, ты ж от тобольского воеводы? Накажи его, а?

— Вот те на! — удивился Рожин. — Что ж ты своего благодетеля под суму подводишь?

— Благодетель, как же! Он не только ясачный люд обирает, но и православного в голь пустит, только б себе мошну набить. Да и дерется по любому пустяку! — парнишка засопел, вспомнив пережитые обиды.

— Я этим купчишкой на обратном пути займусь плотно, — сказал Мурзинцев толмачу, а у парнишки спросил: — Так что он вогулам продал?

— Медный казан, самоловы, два ножа добрых — то правда, но остальное соврал. Табак он им не торговал, зато продал полпуда свинца и порох. Полный казан пороху.

Мурзинцев в сердцах плюнул, порывисто развернулся сию минуту к Сахарову идти, но Рожин его за плечо ухватил.

— Никуда он не денется, а нам теперь об другом печься надобно. Вогулы-то у нас при ружьях получаются.

Сотник глубоко вздохнул, успокаиваясь, Рожину кивнул, дескать, прав ты, повернулся к пареньку.

— Молодец, Залепин Матвей. От Тобольского приказа тебе благодарность и награда, — с этими словами Мурзинцев пошарил по карманам, из одного выудил копейку, а из другого узелок с кусочком сахара, вручил обрадованному парнишке. — На пост воротись и внимательно слушай, как твой хозяин дела ведет, все запоминай, мы через день-другой воротимся, тогда твоего купчишку и прищучим.

Матвей убежал. Сотник проводил его взглядом, сказал мрачно:

— Знает же, гнида, что ружья и порох продавать иноверцам неможно. Кабы не Медный гусь!.. Ну да ладно, опосля разберемся. А теперь нам, Алексей, выступать без промедления надобно.

Рожин не возражал, хотя погода портилась на глазах. Решили только в храме утреннюю службу отстоять. Что и сделали, после чего навестили стрельца Хочубея попрощаться, наскоро перекусили, споро собрались и отчалили.

Отдав концы, струги медленно, неохотно отвернулись от берега, двинулись неуверенно, на волнах качаясь, поскрипывая, постанывая. Порывы ветра врезались в паруса, словно кувалда в стену, да с разных сторон, так что судна дергались, рыскали. От парусов толку не было, убрали, пошли на веслах.

Самаровский чугас теперь не был похож на уставшего лося, сейчас он казался тяжелой опрокинутой баржей, чьи борта давно прогнили, посерели, речной травой поросли. По верхушкам деревьев у подножия горы, как по воде, бежали волны, и казалось, что баржа-чугас медленно дрейфует по таежному морю на юг, в теплые ласковые края, прочь от лютой непогоды.

А небо все мрачнело, наливалось сизым. Дождь, как и ветер, налетал внезапно и так же внезапно прекращался, словно кто-то, может сам вогульский бог Торум, бросал с неба в Иртыш горстями воду. Рожин и Мурзинцев, каждый на корме своего струга, упрямо всматривались вдаль, туда, где за стеной дождя и ветра притаилось Белогорье, идольское капище, ходу до которого оставалось каких-то три десятка верст.

Поступь Куль-отыра

Часов шесть гребли без перерыва, но едва ли одолели десяток верст. Ветер больше не метался, определился с направлением и тугим напором гнал холодные воздушные массы на юг, противясь продвижению судов. Стрельцы, вымотанные, промокшие насквозь, роптали.

— Куда бы то капище делось, — ворчал Васька Лис, сопя от натуги. — Чего в непогоду-то поперлись?

Мурзинцев был непреклонен, он и сам за весло садился, подменяя то одного, то другого, чтоб передохнули, хотя не спал вторые сутки.

Наконец вошли в устье Иртыша. Обь здесь текла по ходу солнца, строго на запад, и только за Белогорьем плавно изгибалась на север. Если после Реполово Иртыш походил на залив, то Обь-царица распласталась морем. Левый берег разглядеть не удавалось, в хляби дождя он таял, с окоемом сливался. Холмы Белогорья покоились на южном берегу, но по такой погоде никакие ориентиры разглядеть не удавалось, и вполне могло статься, что тобольчане проскочат Белогорье. Поэтому сотник решил идти вдоль левого берега, насколько это возможно, и просигналил Рожину вести судно на юг, как можно ближе к пойме. Струги, кренясь на левый борт, повернули и поползли к далекому берегу.

Но затем ситуация загадочным образом переменилась. Началось с того, что Рожин услыхал глухие тяжелые звуки, словно где-то далеко отыр-великан бухал о землю булавой в сотню пудов весом. Звук был едва различим, и толмач его слышал не столько ушами, сколько грудью и животом, где эти удары вибрацией во внутренностях отдавались. Удары следовали друг за другом мерно и монотонно, и казалось толмачу, что это сам Куль-отыр, владыка вогульского подземного мира, идет под землей, сотрясая ее глубины тяжелой поступью. Рожин, чуя беду, но не понимая, откуда она явится и в какие одежды нарядится, вцепился в рукоять румпеля так, что костяшки пальцев побелели, и до рези в глазах всматривался в горизонт. Толмач насчитал семь ударов, и на последнем ветер и дождь оборвались. Пространство словно саблей отсекло, и струги, лишившись сопротивления стихии, прыгнули вперед, так что носы судов над водой задрались. Стрельцы весла подняли, вокруг удивленно озирались, и удивляться было чему. Обь была темна и густа, как деготь, небо — синее до черноты, зато воздух светился, и теперь левый берег был виден четко, и на нем, правее хода судов, величественно белели, словно девичьи груди, два первых холма Белогорья. Никаких звуков больше не было, и на реку обрушилась тишина, плотная, как медвежье сало. И среди этой тишины, меж двух черных бездонных пропастей воды и неба, в замершем воздухе, казалось, что остановилось и время, а струги, против всех мирских законов, проскочили пределы жизни и очутились во владениях вчерашнего дня, где нет ни людей, ни богов, ни смыслов.

Но тишина длилась недолго, с полминуты, а потом с юго-востока, от Самаровского яма, донесся пушечный залп, и следом свистящий плевок пищали и тут же — сиплый кашель мушкетов. Звуки пальбы были едва различимы, и, если бы не гробовая тишина, услышать их было бы невозможно. Толмач оглянулся всего на мгновение, Самаровский далеко, пули сюда не достанут, и снова вернул взгляд туда, где совсем недавно мерно бухало пугающее нечто. Но на ведомом струге Мурзинцев, бывалый вояка, каждой жилкой реагировавший на выстрел, теперь смотрел не в сторону Белогорья, а туда, где раздавалась стрельба, пытаясь угадать ход сражения. Да и стрельцы бросили весла, с банок поднялись, фузеи с плеч сняли, готовясь встретить неприятеля огнем. Все понимали, что речной дозор перехватил судна Яшки Висельника и меж ними завязалась баталия, и ни до кого, кроме Рожина, не доходило, что удайся Яшке проскочить Самаровский ям, до Оби ему останется идти еще часов пять-шесть. Пальба скоро стихла, но стрельцы продолжали смотреть назад, на юго-восток, ничего там не видя, в то время как беда шла с другой стороны.

— Левый борт на весло! Правый табань! — заорал вдруг Рожин, и в крике его было столько мрачной решимости, что стрельцы, не раздумывая, ружья за спины закинули, на банки попадали и схватились за весла.

С северо-запада тихо и неизбежно надвигался вал черной воды высотою в добрую избу.

— Оба борта на весло! Навались, навались!..

Головное судно, управляемое Рожиным, успело повернуться носом к волне и набрать скорость.

— Держитесь, братцы! — успел крикнуть толмач, вцепившись в рукоять румпеля обеими руками.

Струг врезался в водяной вал, как в тесто, завяз, пополз носом по фронту волны, задираясь, грозя опрокинуться. Тишина треснула, порвалась в клочья, стаей перепуганных ворон разметалась над водным простором. Обезумевшая Обь с грохотом камнепада обрушила на палубу водяной шквал. Река ревела, изрыгала проклятия, бесновалась. Пласт воды прихлопнул палубу, как ладонь муху, ударил, покатился, вышиб с судна все, что было худо закреплено, врезался с разгона в мостик румпеля и, не способный остановиться, накрыл корму вместе с толмачом серебряным куполом, обрушился в реку позади судна, превратив воды за кормой в шипящую пену.

Стрельцам со страху сил добавилось, так что гребли они втрое ретивее. Судно грузно переползло гребень волны и ухнуло вниз, набирая скорость, а следом уже шла следующая волна, и Рожин знал, что число им — семь и каждая будет больше и злее предыдущей.

Когда волны все же прошли и струг, покачавшись в штиле, застыл, борта его дрожали, вибрировали, словно это не судно, а загнанная лошадь замерла посреди дороги, дрожа всем телом и силясь не рухнуть замертво. От напряжения у Рожина перед глазами плыли алые пятна, и все, что он мог разглядеть, это фигуру пресвитера Никона. На фоне слепяще-белых холмов Белогорья пресвитер в черной рясе стоял во весь рост, разведя в стороны руки, превратив себя в крест, и, еще не осознав, что беда миновала, продолжал вещать молитву:

— …Распятого Господа нашего Иисуса Христа, во ад сошедшего, и поправшего силу диавольскую, и даровавшего нам Крест Свой Честный на прогнание всякого супостата! Да укрепит нас во вере и во силе Животворящий Крест Господень! Аминь!

Крест православия шел в земли иноверцев, и ничто не могло остановить это движение. В ту секунду Рожин вдруг понял, что отец Никон весь шторм вот так простоял крестом на палубе, и река его тронуть не посмела, а потому слушал пресвитера с благоговейным трепетом и даже подумал: уж не молитва ли священника их уберегла?.. Но следом толмач разглядел, что отец Никон привязан к мачте канатом, и испытал разочарование.

Ведомому судну повезло меньше. Мурзинцев поздно осознал угрозу, и его струг не успел развернуться носом к волне. Вал врезался в борт под углом. Судно резко накренилось, выкинув за борт двух гребцов. Волной смыло шлюпку; по левому борту у Васьки Лиса сломалось весло; засвистели лопнувшие канаты такелажа. Но струг устоял, не опрокинулся, хотя волна развернула его почти поперек удара. Следующие две волны гребцы пытались развернуть судно носом к валу, но они лишились двух гребцов по правому борту, а на левом Васька Лис все никак не мог вставить в весельный порт запасное весло. Стихия швыряла судно, как берестяной завиток, и на шестой волне, когда струг вскарабкался на гребень, оборвались последние ванты, рей крутнулся вокруг мачты и раскрученным гасилом отлетел в сторону, а сама мачта, потеряв опоры, качнулась туда-сюда и вдруг лопнула. Перевалив гребень, струг полетел вниз, и вслед за ним, как копье катапульты, летела мачта. Она пробила и палубу, и корпус, завалилась, с треском ломая настил палубы и планширь, и в завершение разрушений раскроила череп стрельцу Ивану Никитину. Последняя волна не смогла опрокинуть судно, с пробитым бортом струг быстро набрал воду и от того отяжелел, осел. Когда судно Рожина пришло на помощь, струг Мурзинцева сидел в воде почти по планширь. Стрельцов, выкинутых за борт, нигде не было видно, зато вокруг, куда хватало глаз, река пестрела обломками обшивки, щепами, обрывками канатов. Плавали там и бочонки с водкой, кубышки с жиром и маслом, кузова с сухарями. Мешки с зерном, плавучестью не обладая, ушли на дно рыбе на корм.

Уцелевшие перебрались на струг Рожина. Перенесли тело стрельца Никитина, к тому моменту испустившего дух, и те немногие запасы, которые не расшвыряло волнами. Отошли от покалеченного судна. Около часа сновали меж обломков, вылавливая провизию. Подобрали рей и шлюпку. С отчаянием всматривались в темную воду, надеясь разглядеть тела товарищей, но так никого и не нашли — Обь забрала их безвозвратно.

Мурзинцев был настолько мрачен, что стрельцы опасались на него глаза поднять, сопели, молчали, только отца Никона было слышно — стоя на носу, он молился о душах утопших.

Струг Мурзинцева, лишившись балласта, ко дну не пошел. Бросать его не стали, зацепили за бушприт канатом и потащили к берегу. Из-за обузы гребли еще часа два; пошло мелководье. Рожин теперь был на носу. С лотом в руках он мерил глубину, отдавал маневровые команды. К самому берегу подойти все равно не удалось, метров за двадцать бросили якорь, добрались на шлюпках.

Покалеченный струг решили оставить здесь. Чтобы выволочь его на берег и залатать пробоину, требовалась помощь, которую, кроме как в Самаровском яме, взять было негде. Так что судно затащили на мель и закрепили, привязав канаты к близстоящим деревцам. Мурзинцев дал стрельцам час на отдых. Путники повалились в траву, помалкивали; никто не решался заговорить первым.

— Мы что, Обь пулей пролетели? Прозевали, как в море вышли? — наконец не выдержал Васька Лис. — Откуда такие штормы на реке?

— То не шторм, ветра ж не было, — заметил Демьян Перегода.

— В полный штиль река волны подняла, — закивал Недоля, соглашаясь с казаком. — Нечистая сила, не иначе. Водяного козни.

Сотник поднял на толмача тяжелый взгляд.

— Что скажешь, Рожин? Что это было-то? — тяжело спросил он, неторопливо жуя левый ус.

Толмач оглянулся на Мурзинцева, ответил:

— Поступь Куль-отыра, должно быть. Агираш на капище в бубен бьет, а Куль-отыр под землей отзывается, шаг сделает — Обь стеной встает.

— Должно быть? — переспросил сотник.

— Откуда ж мне знать, я к Куль-отыру в вогульскую преисподнюю не спускался, — Рожин пожал плечами.

— А это еще кто такой, Куль-отыр? — спросил Игнат Недоля.

— Сатана вогульский, разве не понятно?! — отчего-то разозлился Васька Лис. — Ты, Игнат, порою тупее полена!..

— Отставить! — устало, но веско скомандовал сотник, увидев, что Недоля уже поднялся Лису затрещину отпустить. — Беречь силы, отдыхать.

Недоля коротко на товарища ругнулся, плюхнулся на место, спросил задумчиво:

— А может, и вправду живет под землей великан?

— Чего?! — Лис поморщился, скосил на товарища глаза.

— Мне дед так сказывал: встарь люди были божики, а мы люди тужики, а позднее еще будут люди пыжики: двенадцать человек соломинку будут поднимать так, как прежние люди поднимали такие деревья, что нынешним и ста человекам не поднять.

— Ты об чем это? — не понял Ерофей Брюква.

— О том, что народишко мельчает, что не ясно-то? — ответил за Недолю Васька Лис, Игнат кивнул, продолжил:

— Богатыри-великаны раньше везде жили, так, может, тут остались?..

— Великанов за версту видать, — отрезал Ерофей Брюква. — Байки о них давно бы до Тобольска дошли. Что ж не слышно про них?

— Богатырь на то и богатырь, чтоб по земле открыто ходить да бесов в честном бою побеждать, — пробасил отец Никон. — А ежели он под землей прячется, какой же из него витязь! Это сатана нам козни чинит. Ну да сила молитвы любую преграду сломит!

— Кости Митьки да Андрюшки Обский старик уже обглодал, наверно, а Никитин вон, бедолага, перед Богом без башки предстанет, — мрачно, с затаенной злобой произнес Васька Лис. — Что ж, владыка, твоя молитва их не уберегла?

— А потому и не уберегла, что мало в них веры было! — гаркнул пресвитер, распаляясь. — Ты, небось, дурачина, придумал себе, что коли крестик нательный тебе на шею надели, то того и достаточно?! Крещение — то только врата, а за ними до спасения еще длинный-предлинный путь. И путь тот тернист и ухабист, понеже без веры твердой, как железо-булат, в пути том обязательно сгинешь!

— Булат твердый, кто ж спорит, токмо хрупкий, в морозы ломается, — пробурчал себе в бороду Васька Лис.

— Вот мы путь наш молитвой и укрепим, — постановил пресвитер, пропустив замечания стрельца мимо ушей.

Пресвитер повесил на шею белоснежную епитрахиль с золотыми крестами, потом достал из своей торбы деревянный складень, завернутый в полотняный платок, бережно из тряпицы его извлек, к груди прижал и раскрыл створки, словно ставни в избе. И теперь на путников в ауре золотого сияния и искрах серебряной басмы грустно и ласково смотрел Иисус, все понимая и все прощая, а по бокам на створках к Нему обернули лица Божья Матерь и Иоанн Предтеча, мудрые и печальные в своей святости. И путникам тоже как-то сразу захотелось приобщиться, прикоснуться к той святости, чтобы успокоиться, умиротвориться и почувствовать, что Господь их не оставил.

— Ставайте на колени, чада, помолимся…

Белогорье

Созерцание лика Иисуса и молитва приободрили путников, Мурзинцев даже ус перестал жевать.

— Передохнули, и будет, — постановил он, поднимаясь. — Лексей, куда нам теперь?

— Наполдень, через болота. Пару верст, и выйдем к холмам.

— Болота обойти никак нельзя?

— Можно, но далеко. Чтоб обойти, надо по Оби еще верст на десять спуститься, до Лонг-пугля, а то — вогульская вотчина. Нам туда лучше теперь не соваться, они за Агираша нам или топор в спину, или рыбой с челибухой накормят, с них станется.

— Значит, через болота…

— Слышь, Анисимович, — позвал сотника Перегода, — как думаешь, Яшка Висельник проскочил Самаровский?

Сотник задумался на мгновение, пальцем лоб потирая, ответил с расстановкой:

— Яшка — вор матерый, а ямщики самаровские хоть и отчаянные головы, да все одно не служивые, ратного опыта нету, так что волчара мог и уйти. Ежели проскочил, то тут он будет часов через пять. Но на струги наши он не покусится, его Полежалый гнать будет, сколько сил хватит, дьяк — мужик упрямый.

Перегода кивнул, да и Рожин с сотником был согласен — ворам теперь не до случайного судна, им свои шкуры спасать следует.

Мурзинцев оставил у стругов Демьяна Перегоду и стрельца Ерофея Брюкву, поскольку все же опасался появления Яшки, а на своего казака мог положиться; остальным велел собираться в дорогу.

— Маленько осталось, братцы, — сказал он подопечным. — Кумирня где-то за болотом, а там и Медный гусь. Возьмем его, и домой, в Тобольск, вдовушкам под теплый бочок.

Пресвитер Никон недовольно крякнул, но промолчал, Лис с Недолей оскалились, Семен Ремезов щеками зарделся, а Рожин хмыкнул, мол, еще неизвестно, как там, на капище, сложится.

Убитого мачтой Ивана Никитина решено было похоронить позже. Сотник надеялся, что пресвитер останется подле него, но отец Никон и слышать этого не желал.

— Прежде надобно землю от иноверческой скверны очистить, опосля только можно ей тело христианина предавать! — заявил он, роясь в своей торбе.

Секунду спустя пресвитер, к удивлению товарищей, извлек на свет божий кожаную броню-кирасу, деловито надел ее поверх рясы.

— На Господа надейся, а сам не плошай, — нравоучительно заключил он.

— Владыка, тебе бы не посох, а меч — и в Палестину сарацин воевать! — заметил Васька Лис, улыбаясь во все зубы.

— Мне и тут некрестей хватит, — твердо ответил отец Никон. — Ну чего встали? Вперед!

Местность была невзрачной. Сухая полоска берега, на которую высадились путники, дала приют десятку хиленьких сосен да жидкому кустарнику, но дальше земля понижалась, снова отдавшись на волю влаги. Куда ни глянь, повсюду серели болотные проплешины. Топь, как лишай, расползлась по тайге, убив попавшиеся на пути деревья и кустарник. Кочки, покрытые мхом, как струпьями, нарывами облепили болото. Черные мертвые стволы торчали из воды, словно скрюченные болезнью руки, на голых ветвях расселось воронье. Вороны каркали, ругались, крутили головами, то одним, то другим глазом рассматривая пришлых, потом вдруг снимались все разом, но через мгновение снова оседали на гнилые стволы, и тогда на землю медленно, словно грязный ленивый снег, опадали перья. Болото стонало и чавкало, где-то тяжело и утробно ухала неясыть.

— Нам тут не рады, — сказал Васька Лис, поежившись.

Рожин молча указал рукой на юг-запад, туда, где за редким частоколом сожженных болотом деревьев просматривались песочные холмы Белогорья, такие близкие, но все еще недоступные, — мол, не много осталось, дойдем.

Толмач подобрал длинную крепкую ветку и осторожно повел товарищей через топь, по одному ему известным приметам выбирая надежные кочки. Шли долго, часа четыре, петляя, а иногда и возвращаясь назад.

Зеленоватый туман стелился над поверхностью, тек, закручивался водоворотами, и казалось путникам, что вокруг бродят кругами невидимые духи и предостерегают, грозят незваным гостям, вторгшимся в недозволенные им угодья. Дождя не было, но небо все равно красилось в цвет болота, и солнце, погрузившись в небесную топь, давало такой же блеклый грязный свет — настолько мутный, что в нем, словно капля масла в бочке браги, терялся, растворялся блистающий лик Христа, еще совсем недавно такой яркий и чистый, так по-доброму взиравший с дощечки пресвитерского складня.

— Только подумать: я, трезвый, по своей воле лезу прямо в зев сатане! — бормотал Васька Лис, но так, чтобы идущий следом Игнат его слышал. — Кто этого Рожина знает — может, он чертознай? Заведет нас вогульской нежити на съеденье, а сам — скок бесу на спину, и поминай как звали.

— Вот-вот, — поддакивал Лису Недоля, — чего это, спрашивается, река на нас взъелась, волнищами взъерошилась, струг на щепы разметала, мужиков потопила. Гонят нас бесы прочь, а мы, как бараны, все равно башкой вперед ломимся… Точно тебе говорю, без креста та щука была.

— Чует мое сердце, что прав ты, Игнат. Без нечистой силы тут не обошлось.

— Ты ж не верил в чертову щуку! — удивился Недоля.

— Три дня назад не верил, — охотно согласился Лис. — Теперь своими глазами убедился. Обский дед один раз нас предупредил, так что Хочубей-дурило на неделю слег, второй раз от обоза сразу троих откусил. А мы уши развесили: по реке и рыба!.. Чего ж дальше-то ждать? На капище вместо Медного гуся сам сатана нам свое рыло явит?

Игнат перекрестился и огляделся: не мелькнет ли где поросячье рыльце нетопыря-кровососа, летучего диавольского посыльного. Васька Лис поежился, тоже по сторонам зыркнул, добавил:

— Вон и воронье расселось, дожидается, когда загнемся, чтоб глаза выклевать.

— Я слыхал, что в вогульских болотах лешие живут и вогулы с ними, как с равными, знаются, — добавил жути Недоля. — Вогулы лешим души убиенных приносят, а лешие за то их земли стерегут.

— Ежели лешие тут в тумане бродят — конец нам. Пока он тебя за шею не схватит, как его разглядишь?

— Есть средство, — важно молвил на то Игнат. — Надо на Иванов день выкопать корень цветка Адамова голова, святой водой окропить и на престоле в церкви оставить на сорок дней. После того корень силу дарует бесов зреть, как смертных. Только с собой его нужно в ладанке носить.

— Вот же свалилась мне на голову недоля!.. — Васька оглянулся на товарища, плюнул в сердцах. — Игнат, у тебя дупло на всю башку! До Иванова дня, как до Тобольска на четвереньках, и потом еще сорок дней! Да нас за это время черти тридцать раз в порошок сотрут и по ветру развеют!

— Как воротимся, первым делом пойду Адамову голову искать, чтоб на Иванов день корень добыть, — невозмутимо отозвался Недоля. — Раньше думал: на что он мне, я ж шнуром-оберегом опоясанный, а теперь бы ой как пригодился.

— Ты еще огнецвет поищи, — Васька махнул на товарища рукой.

— И поищу. Огнецвет — то не сказка. Мне батькин свояк рассказывал про одного мужика, который огнецвет на Иванов день нашел. Горел цвет папоротника белым пламенем, луч испускал, и луч тот в сторону под ель указывал. Мужик в том месте копать начал и откопал кужель, полную монет червонного золота.

— Да ну! — заинтересовался Лис.

— Точно тебе говорю. Только сгинул мужик тот. Может, заговоров от нежити не знал, что клад сторожила, а может, знал, да говорил неверно. В общем, вскоре захворал и помер. А в кужель потом родня заглянула, а там золота нет — осиновые листья, красные, осенние. Это посреди-то лета.

— Ну и на кой черт такой клад!

— Не поминай черта, а то явится! — гаркнул Недоля, но дальше продолжил спокойно, степенно: — Дурень ты, и мужик тот дурнем был. На Ивана Купалу ведьмы шабаш правят, демоны хороводы водят, нечисть свадьбы играет — адская баня по лесам топится. И топят ее православными душами. Так что огнецвет искать осторожно надобно, молитвы читать и заговоры, чтоб от нежити укрыться. Мужику тому клад голову вскружил, вот он себя и выдал. А сделал бы все по уму, теперь бы в боярах ходил.

— Да Бог с ним, с огнецветом, — сменил тему Васька Лис. — Погоди… Что ты там про шнур-оберег сказал?

— Он от порчи, испуга, сглаза и прочего озевища надобен. Этот шнур прядут в ночь на Великий четверг. Берут для того две нити шерстяные и одну конопляную, но такие, которые в обратную сторону, в левую, прялись. Так же и сплести их надобно. Вот на Великий четверг матушка такой шнур связала и меня опоясала, я еще отроком был.

— И что, ты никогда его не снимал?

— Никогда. Годов пятнадцать ношу.

— Да ладно! — не поверил Васька. — За пятнадцать годов он сто раз порваться мог.

— Мог, да не порвался. На то он и оберег.

— А помогает-то хоть?

— А то как же! Ни сглаз, ни испуг ко мне не пристают.

— А от чертей он тоже убережет? — спросил Лис, Недоля грустно вздохнул. — То-то. Вот что меня, Игнатушка, теперь заботит. Мы с тобой, брат, навместо разменной монеты. Что мы? Грязь. Няша. Нами дырки замазывают. Мы князю в верности присягали, землю Русскую от ворога защищать клялись, а он нас к самому Анафиду отправил. Мы на такое не договаривались!

— Не договаривались, — согласился Недоля.

— А раз он нас на недоговоренное толкает, то и на клятве нашей печать треснула. Вольны мы, брат, своей дорогой идти.

— Чего это ты смутьянишь! — очнулся Недоля. — На каторгу захотел?!

— Да лучше на каторгу, чем к сатане с челобитной, — огрызнулся Васька. — Но ты не дрейфь, есть у меня мысль. На Калтысянку нам надо. Разыщем доспех Ермака, продадим, а потом на Дон в вольницу или на Енисей, там русских застав нету…

— Да ты совсем спятил, что ли?! — поразился Недоля.

— Тихо ты! — зашипел Васька. — Чего орешь? Неужто не понятно — конец тут нам! Может, и бежать уже поздно. Ежели вогульский шаман реку сплющил, что ему стоит морок на болота навести, а? Так и будем по топи кругами ходить, пока не кончимся.

— Ты меня на суму не подбивай, — упрямо произнес Недоля и хотел еще что-то добавить, но идущий следом стрелец Прохор Пономарев вдруг заорал:

— Леший!!!

Прохор от видения отшатнулся, нога с кочки съехала, и стрелец бултыхнулся в воду.

— Топят! Топят твари! — завопил он так, что воронье к небу взметнулось, словно морок над болотом поднялся, закаркало зло и ехидно, будто только и ждало, что кто-то утопнет.

Когда Недоля с Лисом вытащили товарища, у Прохора дрожала челюсть, а взгляд был дикий, затравленный.

— Ты чего? — опешил Недоля.

— Я… я лешего видел… Рыло зеленое, как у жабы, а глаза желтые, змеиные… — задыхаясь, залепетал Пономарев. — А там, — он оглянулся на пятно взбаламученной жижи, — как только шлепнулся, что-то меня за ноги схватило, так что и пошевелиться не мог…

— То тебе примерещилось, — сказал Васька Лис, но уверенности в его словах не было.

— Чего там у вас? — крикнул сотник.

— Прошке водяной пятки пощекотал, — крикнул в ответ Лис, но без задора, со злостью, потом нагнулся к Игнату, сказал тихо: — Вот об том и говорю. Тут тыщу лет некрести жили, расплодили чертей да бесов, кому как не тебе знать. Сгинем, тикать надо!

Игнат недовольно засопел.

— Баста, дошли! — послышался окрик Рожина, и у всех от сердца отлегло.

Усталость притупляет чувства, даже страху углы обтесывает, так что когда подошвы стрелецких башмаков наконец ступили на твердую почву, путники повалились в траву, не очень-то беспокоясь о близком соседстве с вогульским капищем. Сделали привал, но стрельцы, насквозь промокшие, с башмаками, полными липкой холодной грязи, только полчаса спустя начали помаленьку шевелиться и приводить себя в порядок. Достали раскисшие сухари и вяленую рыбу, жевали в угрюмом молчании. Даже отец Никон выглядел осевшим, к земле придавленным и молитву перед трапезой прочитал коротко и еле слышно, а Семен Ремезов, едва выбравшись на сухое, уселся под сосенкой, облокотившись о ствол спиной, и, обняв торбу с писчим набором, в тот же миг уснул.

Рожин отдыхал минут десять, затем поднялся и ушел вдоль границы болота. Вернулся он через полчаса, застав путников за трапезой, зачерпнул и отправил в рот пригоршню квашни из раскисших сухарей, прожевал, настороженно оглядываясь по сторонам, сказал:

— Уходить надо.

— Да чтоб у тебя ноги отнялись! — возмутился Васька Лис.

— Вот же изверг! Хуже заплечного мастера! — присоединился к товарищу Игнат Недоля.

Стрельцы недовольно засопели, никому не хотелось сию минуту подниматься и продолжать путь, легкая передышка облегчения не принесла.

— Не орите, — спокойно сказал Рожин, нисколько не удрученный возмущением стрельцов. — Я следы видел.

— Чьи? — устало спросил сотник.

— Скажу, не поверишь. Пойдем, сам глянешь.

Рожин отвернулся и снова направился вдоль границы болота. Мурзинцев вздохнул, грузно поднялся и поплелся вслед за толмачом. Семен Ремезов, проснувшийся, как только Рожин заговорил, вскочил, торбу за спину закинул и побежал следом, да так ретиво, словно он не полчаса спал, а целый день.

— Да ну вас! — Васька Лис в сердцах плюнул, бросил в рот кусок вяленой рыбы и откинулся на траву, с наслаждением растянулся.

— Дурная голова ногам покоя не дает, — согласился с ним Недоля и, умостившись рядом с товарищем, мечтательно добавил: — Водки бы глотнуть…

Десять минут спустя Рожин вывел товарищей к небольшой песчаной проплешине, шириной метров шесть. Вокруг рос шиповник, торчали юные побеги берез, но в середине песок не тронула ни одна травинка. Ближе к болоту песок переходил в торф и дальше затягивался желто-зеленым мхом — там начиналась топь. Рожин, держа наизготовку штуцер, указал в центр песочной полянки. Мурзинцев не сразу понял, куда, на что нужно смотреть. Среди следов от сапог Рожина сотник, уставший и задерганный, некоторое время не мог различить ничего необычного, но затем понял и изумился. Песочная опушка несла на себе два следа босых ног, а удивление вызывали размер следов и расстояние между ними. Оттиски ступней формой напоминали человеческие, только были в три раза больше, и отстояли друг от друга на пару метров.

Мурзинцев и Семен Ремезов осторожно приблизились к первому следу, присели, долго рассматривали.

— Это ж какого роста должен быть человек? — наконец спросил Семен Ремезов.

— То не человек, то менкв, — ответил Рожин. — И ростом он под две сажени.

— Кто-кто? — не понял Мурзинцев.

— Менкв — так их вогулы зовут, — пояснил толмач. — Леший, по-нашему.

— Опять вогульские байки! — вспылил Мурзинцев.

Сотник поймал языком левый ус и принялся яростно его жевать, словно откусить хотел. Семен Ремезов торопливо развязал свою торбу, извлек шнур с узелками, книгу и перо с чернильницей, принялся измерять и зарисовывать следы.

— Там во мху третий след, едва различимый, — не обращая внимания на настроение Мурзинцева, продолжил Рожин. — В болото он ушел.

— Что ж его не видно теперь? — мрачно спросил Мурзинцев, пристально глядя толмачу в глаза.

Семен очнулся, от писанины отвлекся, с тревогой посмотрел на сотника. За всю дорогу из Тобольска он ни разу не видел Мурзинцева в таком настроении. Но толмач невозмутимо выдержал взгляд сотника и так же спокойно ответил:

— Ты, Степан Анисимович, на мне злость не срывай. В том, что твои стрельцы погибли, моей вины нету.

— Может, и так, — мрачно отозвался сотник. — А может, ты с нами затеял игру какую? Следы лешего нам подсунул, кои в песке как раз за десять минут выдавить можно. Что ж ты про менквов нам раньше не рассказывал? Да и про Ас-ики смолчал. Погибели нашей ждешь?!

— А кто б мне поверил?! — вспылил в свою очередь Рожин. — Расскажи я все, что мне ведомо, меня б за юродивого приняли! Остался бы я в Тобольске милостыней побираться, а вы бы сгинули, до Самаровского яма не добравшись! На, полюбуйся!

С этими словами Рожин порывисто развязал кушак, скинул зипун и поднял до шеи подол рубахи. Грудь и живот бороздили четыре грубых рубца, а расстояние между ними было в полвершка, стало быть лапа, продравшая на его теле раны, размер имела в три человеческие ладони.

— О Господи… — выдохнул пораженный Семен.

— Кто это тебя так? — тихо спросил Мурзинцев, начиная понимать, что байки о толмаче, в которых говорилось, что Рожин с самим диаволом в рукопашной схлестнулся, могут оказаться правдой.

— Менкв, — ответил толмач. — Довелось мне по глупости забрести на вогульское капище на Сосьве, вот куль меня и порвал.

Мурзинцев перекрестился.

— С нами Господь, не даст Он нас в обиду, — тихо, в бороду, произнес он, но Рожин его услышал.

— Господь, говоришь? — спросил толмач то ли сотника, то ли сам себя. — А Господь эти земли не видит, они под тысячелетним шаманским камланием сокрыты. Так что мы тут с местными бесами один на один. Мы с тобой, Степан Анисимович, одному князю крест целовали и теперь одно дело на двоих делаем. Нам друг за друга держаться надо, иначе не выжить.

Мурзинцеву стало совестно от своего недоверия к толмачу и оттого, что в этом недоверии хотел на нем злость выместить. Рожин опустил рубаху, неторопливо надел зипун, опоясался, сказал примирительно:

— Ну что, Анисимович, идем Медного гуся брать или будем друг друга недоверием изводить?

Мурзинцев, понурый, но умеющий признавать свою неправду, протянул Рожину руку, ответил:

— Извиняй, Алексей, стар я уже для таких переделок.

— Забудь, — отозвался толмач, отвечая на рукопожатие.

И тут воздух, словно залп пищалей, прорезал дикий вопль, и следом посыпались вразнобой ружейные выстрелы. От усталости и следа не осталось, Рожин, Мурзинцев и Ремезов бросились назад, к товарищам, и впереди всех бежал сотник, в ужасе от мысли, что кто-то еще из его подопечных погиб.

Сотник выскочил на опушку соснового молодняка грудью прямо на ружье. Поверх кремневого замка на сотника смотрели бешеные от страха глаза Прохора Пономарева. Мурзинцев едва успел схватить горячий ствол и задрать его вверх, как бабахнул выстрел. Приклад отдачей врезал стрельцу в плечо сверху, так что он, словно гвоздь от косого удара молотка, сломался в поясе и бухнул на зад. Прошка сидел, широко раскинув ноги, и с ужасом таращился на сотника.

— Отставить пальбу! — заорал Мурзинцев. — Совсем ополоумели?!

Сотник выдернул у Прохора фузею, бросил на землю, схватил Пономарева за шиворот, рывком поставил на ноги и без промедления съездил ему кулаком по роже. Стрелец во второй раз бухнул в траву, но в глазах появилось осознание.

— О Господи!.. Господи!.. — залепетал он. — Повинен, повинен, Степан Анисимович, думал, леший скачет…

Прохор извернулся на четвереньки и пополз к сотнику, хватая его за подол кафтана.

— Да будет тебе! — бросил Мурзинцев, тяжело дыша. — Чего стряслось-то, по ком палили?

Васька Лис и Игнат Недоля ружья уже опустили, но были стрельцы взъерошены, дышали сипло, будто воздуха им не хватало, а глаза у служивых горели диким огнем. Отец Никон левой рукой крест в сторону болота выставил, а правой посох за тонкий край ухватил, как дубину. Пресвитер дрожал, но не от страха, от возбуждения, словно схватился он один на один с бесом и победил, обратил проклятого в бегство.

— Узрел сатана Крест Животворящий и хвост поджал! — веско, победоносно произнес он. — Уразумели теперь, маловерные, могучую силу веры?!

— Прошке леший не примерещился на болоте, — глухо сказал Васька Лис. — Как он говорил, так и есть. Огромный, мохнатый, харя зеленая, цвета речной тины, глаза змеиные, желтым пламенем пылают…

— По топи, как по сухому, бежит, и плеска нету, — добавил Недоля.

— А лапища, лапища-то, Господи! И когти, что твои ножи, косолапый позавидует!..

— Попали хоть? — спросил Мурзинцев, с тревогой вглядываясь в туман над болотом.

— Может, и попали, да все равно ушел, — отозвался Лис. — Он как чертенок из табакерки выскочил, саженях в пяти всего, и так же скрылся, будто и не было.

— Душа в пятки провалилась, — сознался Недоля. — Не приведи Господи еще раз увидеть…

— Стало быть, капище рядом, — спокойно сказал Рожин сотнику. — Шаманы менквов приручают, чтобы те, как псы сторожевые, кумирни стерегли, чужих не пускали. Теперь надо вместе держаться, менкв на отряд нападать не станет.

— Может, воротимся?.. — осторожно подал голос Прохор Пономарев.

— Не раскисай! — рявкнул на него сотник. — Проверить ружья, перезарядить, и выступаем. Вернемся к стругам, всем водки налью.

— Анисимович, вечереет же, — угрюмо заметил Васька Лис, который и обещанной выпивке уже был не рад. — Ночью в болоте застрянем, а там леший…

— Успеем, — заверил Рожин. — Я тропу через болота запомнил, назад за час доведу.

Путь лежал на вершину холма. Пока взбирались, Семен Ремезов нагнал толмача и попросил рассказать про менквов. Мурзинцев, услыхав вопрос парня, тоже шагу прибавил, послушать, что Рожин про местных бесов расскажет.

— Вогулы так про то сказывают, — начал Рожин. — Главный бог Торум человека сотворил не сразу. Не вышел у него с первого раза человек. Торум взял два бревна лиственницы, вырезал из них тулово с руками и ногами и голову, скрепил, повернул к себе спиной и дунул. Болван ожил, но оказался он не человеком — менквом. Так, недоделанный, в леса жить и убежал. Посмотрел на то Торум, головой покачал и взял еще два лиственничных полена. Но прежде чем человека стругать, обтесал бревна до сердцевины — до мудрого древа. И творил во второй раз Торум собранно, тщательно, а когда закончил, куклу к себе лицом повернул, и жизнь ей в лоб, а не в затылок вдохнул. Так появились ханты и манси…

— Ты лучше про повадки твари этой поведай, — перебил толмача сотник. — Откуда они взялись, не интересно, а вот как воевать их — знать пригодится.

— Самок менквов я не видал, но слыхал, что детеныши у них бывают, — подумав, ответил Рожин. — Вогулы их менква-пырищ называют. Стало быть, как-то плодятся… Менкв осторожен, как волк-одиночка, но ежели убедится, что дело верное, нападает стремительно и рвет добычу в клочья. Силой обладает недюжинной, может и медведя одолеть.

— Как же ты от менква увернулся? — Мурзинцев вспомнил шрамы на теле толмача.

— Господь предостерег, не иначе. Я за час до этого беду почуял, как толчок в сердце. Штуцер перезарядил, пороху досыпал и две пули сразу закатал. Но менква проглядел, вынырнул он у меня из-под ног и когтями по животу полоснул. Я и боли не почуял сперва, на спину опрокинулся, только ружье перед собой выставил. Он сверху навалился, ну я и саданул так, что штуцер по замок в землю вошел. Дырища в грудине у менква с кулак образовалась, на месте кончился.

Семен смотрел на Рожина с оторопью.

— Неужто так и было? — спросил он.

— Я не Васька Лис, к брехне не приучен, — спокойно ответил толмач.

— Могло и ствол разорвать, — задумчиво заметил Мурзинцев.

— Я ж и говорю, Господь уберег.

— Значит, стрелять их можно, — заключил сотник и от этого приободрился. — Ты говорил, что твари на отряд не нападают. А если отстанет кто?

— Менквы, как и волки, вырезают больных и хилых. Ежели ты, Степан Анисимович, в сторону отойдешь, тебя, дай Бог, и не тронет. А если кто послабее, может и напасть.

Семен Ремезов остановился, ошарашенный.

— Ты про меня, что ли?! — выдохнул он.

Рожин замер, оглянулся на парня.

— Да нет, — ответил он, усмехнувшись. — Ты поздоровее многих будешь.

Сотник тоже замер, внимательно посмотрел на Семена, оценивая силушку парня, потом оглянулся, смерил взглядом Ваську Лиса, Игната Недолю и остановился на Прошке Пономареве. Прохор лез по склону холма последним, сопел и постоянно оглядывался. Рожин проследил взгляд сотника, грустно вздохнул, отвернулся и пошел дальше.

Сосновый молодняк подковой окружал подошву песочного холма и ручьем убегал на юг, где вливался в реку старой тайги. Путники забрались на вершину холма. Песчаные горы, словно караван барж, гусем тянулись на запад и, казалось, ушли бы, но дорогу им преградила вода. Обь, до икоты напившись талых снегов, лениво ползла-поворачивала на север, расплескивая воду, словно до краев наполненное корыто на скрипучей подводе. Вот и тут река пролилась за последней горой, затопив долину на юго-востоке. Между разливом и холмами черным клином, как заноза, торчала тайга. В сером вечернем небе сор тускло мерцал, и казалось, что это не вода, а огромное смоляное пятно расползлось по окоему, придушив долину своей непомерной тяжестью. В центре черного озера, словно еж, топорщился остроносыми елями остров.

— Думаю, капище там, — сказал Рожин, указывая на остров.

— Вплавь, что ли?! — возмутился Васька Лис.

— Это сор, — ответил Рожин. — Там воды по колено.

Путники двинулись дальше, прошли холмы, спустились к воде. До острова оставалось с треть версты. Остров возвышался над водой, как стог сена на скошенном лугу. Мрачный, заросший ельником, в ряби окружающей воды, казалось, что он откололся от монолита тайги и теперь медленно дрейфует прочь, как снявшийся с якоря струг.

— Точно капище там? — засомневался Васька Лис.

— Больше негде, — ответил Рожин.

— У вогулов-то дощаник, им ноги мочить не пришлось, — то ли с завистью, то ли со злобой произнес Недоля.

— Ноги мочить — не беда, — ответил Мурзинцев, внимательно рассматривая остров. — Мы на подходе как на ладони будем, грудью — прямехонько на пули.

Рожин кивнул, он и сам опасался засады.

— Что ж, Степан Анисимович, — сказал толмач, снимая зипун. — Я первый пойду. Как увидишь, что кушаком машу, идите следом, только одежу мою прихватите.

Толмач намотал кушак на шею, повесил на него ножны с тесаком, рог с порохом и сумку с пулями, закинул за плечи штуцер и ступил в воду. Остров, выставив заточенные ели, как копья, казался неприступным острогом, готовым дать отпор любому врагу.

Капище

Воды сора в весеннем солнце успели слегка прогреться, но не сильно, к тому же глубина местами оказалась по грудь. Так что, выбравшись на берег, Рожин стучал зубами. Никто не стрелял в него на подходе, но толмач, хоть и опасался этого, все же не думал, что вогулы откроют по нему огонь. Опыт ему говорил, что местные пойдут на смертоубийство только в самом крайнем случае. За камлание шамана к ответу призвать хоть и можно, да сложно, требуется много свидетельств. А вот за убийство — без промедления петля или каторга. Прошли времена дерзких вогульских князей, чьи отряды выжигали русские поселения, а их жителей поголовно обезглавливали, чтобы черепами украшать свои кумирни. Нынче местным открыто враждовать против русских было нельзя, так что если недовольные и находились, то такие по лесам, как тати, прятались, и направляли их отныне не князья, а шаманы.

Рожин огляделся. Было тихо, только стволы елей тревожно поскрипывали да где-то жалобно пиликал-всхлипывал кулик, видно потеряв свою пару. Ели опоясывали остров кругом, стояли они плотно и угрюмо, словно колья острожной засеки, но дальше к центру острова виднелась чистая от леса проплешина. Рожин продрался сквозь спутанные ветви к опушке, осторожно выглянул из-за дерева. В центре поляны торчал деревянный болван, большой, в человеческий рост.

Скуластое лицо смотрело на Рожина огромными слепыми глазами, а рот провалился дуплом, застыв в вечном вопле. Идол был очень старый, казалось, что на стражу капища он заступил в начале времен. Древесина посерела, растрескалась, но пугающая мощь болвана от этого не истлела. В окружении иссиня-черных елей, под низким тяжелым небом, орущий неслышимым криком, идол был воплощением первобытного ужаса, словно он ад узрел. Рожин перекрестился и осторожно двинулся дальше, держа штуцер наперевес.

У дальнего конца поляны шуршала листвой береза-трехстволка — священное вогульское дерево. Могучая была береза, древняя, высотой метров в двадцать. Три ствола выходили из одного корня и расходились веером, напоминая формой гусиное крыло. Нижние ветви, все, куда смогла дотянуться человеческая рука, пестрели разноцветными ленточками, и казалось, что это солнце играет красками в огромном гусином пере, хотя солнца не было. Перед березой выстроился ряд болванов поменьше. Эти были вырезаны из бревен толщиной в две ладони, а то и в ладонь. С длинными прямыми носами, без глаз и ртов, но с мощными нависающими бровями, они напоминали шеренгу солдат, ставших на защиту священного дерева.

Площадка перед болванами светлела утрамбованной землей. Ноги шаманов в камлающих танцах столетиями вытаптывали эту землю, пока не превратили ее в камень. Ограждали площадку шесты с черепами животных на концах. Много живности тут окончило свой век, были среди них и лошади, и коровы, и козы, даже волки с лисицами.

Чуть в стороне торчало из земли бревно-анквыл, к которому привязывают жертвенный скот перед закланием. Земля вокруг анквыла, за многие годы напитанная кровью, была жирной и черной как деготь. Кровью и пахло, и еще жженой костью.

Поодаль от березы ютились две небольшие юрты, крытые берестой, — одна для шамана, другая для главного капищенского идола. Перед юртами чернело кострище с обугленными костями крупного животного, должно быть коня или коровы.

Рожин заглянул в обе юрты — пусто, потрогал холодные угли, понюхал сожженную кость. Вогулов не было, ушли накануне или сегодня утром.

Толмач вернулся на берег и махнул товарищам кушаком.

Мурзинцев выбрался на берег первым. Следом выскочил взъерошенный и запыхавшийся Прохор Пономарев и тут же полез сквозь еловые ветви дальше, к прогалине, словно его черт гнал. Пресвитер Никон шествовал в полный рост, словно Иисус по воде, голову держал гордо, очами сверкал в предвкушении победоносного изгнания бесов. Васька Лис и Игнат Недоля замыкали отряд, настороженно водили перед собой стволами фузей, на остров зыркали с опаской, враждебно. Один Семен Ремезов выказывал бесстрастие, на остров смотрел с любопытством и только. Взойдя на берег, Семен вручил Рожину зипун, толмач тут же его надел.

— Нашел чего? — спросил Рожина сотник.

— Капище тут. Вогулов нет. Ушли.

— А?.. Медный гусь?

— Пусто. С собой забрали.

Сотник тихо выругался.

— Вогулы! — вдруг заорал Прошка Пономарев и без промедления шарахнул из ружья. Эхо выстрела прокатилось над островом, словно далекий гром.

Сотник, толмач и стрельцы кинулись к Прохору.

— Добивай! Добивай некрестя! Стоит еще!.. — орал Пономарев, пытаясь перезарядить фузею трясущимися руками.

Мурзинцев, Рожин, Лис и Недоля выскочили на поляну с ружьями наизготовку и тут же замерли, стволы к земле опустили.

— Тьфу ты, нечисть, — ругнулся Игнат, глядя на орущего идола.

Васька Лис захохотал, указывая на болвана пальцем. Пуля, пущенная пономаревской фузеей, угодила идолу в левый глаз, снеся ему четверть головы, но идол даже не пошатнулся — стоял насмерть.

— Ой, умора! — заливался Лис. — Прошка болвана укокошил! Анисимович, прикажи у дурня мушкет изъять, а то он и нас вместо вогулов перестреляет!

Прохор выглянул из-за плеча Недоли, уставился на покалеченного идола, сник, ушами зарделся даже.

— Я думал, вогул… — виновато промямлил он.

— А если вогул, так сразу и палить надо?! — заорал на него сотник. — Мы не на войну с местными пришли, бестолочь! Остяки и вогулы, как и мы, под царем ходят, потому как и тут — Россия!

— А камланья их! — вскинулся Пономарев. — Мы троих потеряли!..

— Так, может, нам еще щуку выловить, что Хочубея со струга скинула, да в Тобольск на суд окаянную притащить?! — прогремел в ответ Мурзинцев, Васька Лис снова заржал. — Разрядить ружье! Пули — Лису, порох — Недоле!

— Но… — попытался возразить Прошка.

— Исполнять! — рявкнул сотник, и стрелец, вконец сникший, молча снял с берендейки сумку с пулями, протянул Ваське Лису, пороховницу отдал Игнату, присев, принялся разряжать фузею, что-то недовольно бурча в бороду.

— Недобрый это знак, — тихо произнес Недоля, рассматривая болвана с простреленной головой; Рожин, помрачневший, едва заметно кивнул.

— Добрый знак — порубленные шайтаны! — гаркнул за спинами стрельцов отец Никон, так что от неожиданности Лис с Недолей дернулись.

Продираясь сквозь ельник, пресвитер порвал подол рясы, но даже не обратил на то внимание. Он рвался на капище искоренять иноверческую веру и теперь, растолкав стрельцов, порывисто направился к идолу. Приблизившись, он схватил болвана за покалеченную голову и принялся его расшатывать, но болван стоял крепко, даже не шевелился. Остервенев, пресвитер пнул его ногой, чуть не повалился на спину, развернулся и, разъяренный, кинулся к Прошке Пономареву. Стрелец в испуге ружье бросил и голову руками закрыл. Но пресвитер карать его не собирался. С плеча Прохора он сорвал бердыш и побежал назад к идолу. С разгона всадил в деревянную шею полумесяц лезвия.

— Загубит секиру, — тихо сказал Мурзинцев.

Щепки летели в разные стороны, при каждом ударе лезвие тонко звенело, а дерево, словно бубен, отдавалось низким гулом. Пресвитер замах делал во все древко, рубил от плеча, оружия не жалея. Над островом каталось тяжелое раскатистое эхо, словно бревна с горы катились, друг о друга спотыкаясь.

— Рожин, — позвал сотник, отвернувшись от неистового священника. — Ты говорил, что в Белогорье два капища. Может, это другое, которое для Обского старика?

Толмач кивнул на березу-трехстволку.

— Гляди внимательно, — ответил он. — На что похоже?

— Чтоб меня… — выдохнул Мурзинцев. — Как есть, гусиное крыло…

— Вот-вот… Я осмотрюсь, следы вогулов поищу, — сказал Рожин и побрел к дальней стороне капища, чтобы не видеть неистовства отца Никона.

Голова болвана уже едва держалась и после очередного удара уткнулась подбородком в грудину и бухнула на землю, да так тяжело, словно была она не деревянной чуркой, а пушечным ядром. Поверженный болван теперь смотрел на пресвитера снизу вверх единственным глазом, в и во взгляде этом было равнодушие, безучастность, будто ему не было дела до суеты пришлых людей.

— Спаси и сохрани, Господи… — выдохнул Игнат Недоля и перекрестился.

А пресвитер уже бежал к ряду болванов, что охраняли священную березу, замахивался на ходу бердышом и горланил проклятия:

— Изыди, сатанинское отродье, воротись в ад! Именем Господа нашего Иисуса Христа изгоняю нечисть с земли сей!..

Семен Ремезов смотрел на отца Никона ошалело, словно впервые его увидел, потом топор из-за спины достал и под опашень засунул, чтоб не видно было. Стрельцы вслед за Мурзинцевым осторожно вышли на центр поляны, в нерешительности замерли, не зная, что делать и как на горячность отца Никона реагировать. Прошка Пономарев испуганно вокруг оглядывался: везде ему мерещились желтые змеиные глаза вогульских леших — и, безоружный, к Лису с Недолей жался.

Срубленные болваны летели на землю один за другим, как ржаные колосья под косой, а отец Никон еще и в землю их ногами втаптывал, чтоб в преисподнюю провалились навеки.

— Там тебе самое место, идолище диавольское!..

Последний болван пал, и пресвитер бросился к березе. С размаху в крайний ствол рубанул, но живое дерево оказалось куда крепче гнилой древесины идолов. Лезвие бердыша жалобно звякнуло и осталось торчать в стволе, войдя в него на два пальца. Береза вздрогнула, ветвями тряхнула, будто ее оса ужалила, ствол заныл, как полый, и где-то совсем близко пискнул-всплакнул кулик.

— Сломал-таки бердыш, — тихо сказал Васька Лис, которому давно уже было не до смеха. Недоля в который раз перекрестился.

Отец Никон порывисто развернулся, все еще держа древко двумя руками. Его лицо пылало, по лбу стекал пот, борода на два клина распалась и черными бивнями торчала в стороны, а в глазах сверкало пламя, словно он собирался и стрельцов в капусту порубить. Служивые невольно попятились.

— Отрок, топор! — прорычал пресвитер.

— Я… прости, владыка. В пути посеял… — тихо ответил Семен, опустив очи долу.

Мурзинцев внимательно посмотрел на парня, но промолчал.

— Прошка, тащи голову болвана! — снова рявкнул отец Никон, вмиг приняв другое решение. — Идолов этих проклятых к березе, юрты рвите, бересту и жерди туда же! Черепа повалять! Огню сатанинское древо предадим!

Лис, Недоля и Пономарев опасливо на Мурзинцева покосились, но сотник перечить пресвитеру не решился. Злобно жуя левый ус, он отвернулся и порывисто направился прочь от капища, вмиг придумав себе надобность потолковать с Рожиным. Стрельцы неохотно, косясь на пресвитера, принялись разбирать юрты и выковыривать жерди.

Рожина сотник нашел на берегу. Толмач сидел на корточках и рассматривал что-то у себя под ногами.

— Что тут? — спросил сотник.

— След от дощаника. Вода вчера выше была, поэтому вогулы лодку вытащили к самым деревьям, вон там привязали. Сегодня утром ушли. Агираш откамлал, и ушли. Теперь менква можно не опасаться, он за пустое капище драться не станет, — Рожин помолчал немного, спросил с грустью: — Все еще буянит?

Мурзинцев кивнул, ответил:

— Болванов порубил, бердыш похерил, теперь березу палит…

— Кабы не заставил часовню ставить.

— Не бывать этому! — мрачно заверил сотник, помолчал, добавил спокойнее: — Возвращаться пора, скоро темнеть начнет.

С этим Рожин был согласен.

Костер под березой пылал не шуточный. Трещал, гудел, плевался углями, сыпал искрами. Пламя волнами накатывало на дерево и с шипением, словно льда лизнуло, отскакивало, оставляя на стволах жженые отметины. Растревоженная и напуганная береза шумела, дрожала. По обшлагу ее кроны-сарафана, плетенному разноцветными лентами, пробегали огненные язычки, и ленты чернели, истлевали, роняя в костер, как слезы, монеты.

— Матерь Божья! — вскинулся пораженный Васька Лис. — Там же в каждой тряпице деньга завязана!

И кинулся к костру срывать ленты. Недоля хотел товарища остановить, да не успел. Костер вдруг выбросил пламенный язык Лису навстречу, Васька заорал и упал на спину, сбивая с бороды пламя. Недоля оттащил товарища подальше от жара. Подбежал Семен Ремезов, присел подле стрельца. Ресницы и брови у Лиса обгорели под корень, лоб и скулы покраснели, а от бороды остался куцый однобокий клин.

— Ну, теперь ты вылитый менкв! — сказал Недоля и засмеялся, Лис скривился и тут же застонал.

— Очи целые? Видишь меня? — спросил Семен Ваську.

— Вижу, — буркнул в ответ стрелец.

— Удивляюсь я тебе, Вася, — принялся отчитывать товарища Недоля. — За мелочовкой в огонь полез. Совсем ум-разум растерял?

— Копейка к копейке, вот тебе и штоф водки! — огрызнулся Лис.

— Деньги те вогульским бесам жертвовались, думаешь, за здорово живешь они с тобой делиться станут? — не успокаивался Игнат.

— Отстань!

— К стругу воротимся, я тебе рожу медвежьим салом намажу, заживет быстро. Ну а бороду сам отращивай, — постановил Семен и пострадавшего оставил.

Пресвитер на Васькину возню даже внимания не обратил. Он стоял лицом к костру, успокоенный и степенный, неподвижный, как престол, только в его глазах алыми бликами прыгало пламя беснующегося костра.

— Степан, завтра надобно тут часовенку справить, — обратился он к подошедшему сотнику.

Мурзинцев поймал языком левый ус, но сдержался, ответил ровно:

— Некогда, владыка. Ежели мы на днях вогулов не нагоним, прощай, Медный гусь. На обратном пути поставим. Все, возвращаемся!

Отец Никон недовольно засопел, но промолчал.

Отряд покинул остров и цепью потянулся через разлив к белобоким холмам. Шли молча, устало, желая поскорее добраться до стругов и завалиться спать. Памятуя о менквах, по сторонам смотрели настороженно, заряженные ружья держали наизготовку, но, как и предсказывал Рожин, чудища так и не появились. Порох и пули Пономареву не вернули, но Игнат уступил товарищу саблю, и всю дорогу Прошка держался за ее рукоять, как за оберег, от малейшего шороха или всплеска выхватывая клинок.

Сотник, замыкающий строй, часто оглядывался и видел, как над островом все гуще сбивалось облако черного дыма, в безветрии густого и обособленного, как грозовая туча среди ясного неба. Там в православном огне корчилась священная вогульская береза. И тогда Мурзинцев, уставший, издерганный, не спавший два дня, чувствовал, что точно так же этот поход за ускользающим шайтаном беспроглядной копотью заволакивает его душу. Товарищи по оружию гибли или отставали, как Хочубей; стены родной казармы, где нет демонов и все по-христиански правильно и понятно, неумолимо отдалялись, а Медный гусь убегал, не давался, и сотник понятия не имел, возможно ли его догнать? И в этой мрачной неизбежности Мурзинцеву вдруг открылось, что из всего отряда только Алексей Рожин изначально знал, на что они идут. А осознав это, Мурзинцев поклялся себе отныне полагаться на слово толмача, как на Господни заповеди. Потому что полагаться больше было не на что.

Елизарово

У стругов отряд ждали гости из Самаровского яма — дьяк Петр Васильевич Полежалый и шестеро ямщиков с ним. Вести они принесли тревожные. Яшка Висельник шел на двух стругах с ватагой в полтора десятка душ. Ведомый струг лиходеев самаровские дозоры ядрами разбомбили, воров с него полонить не стали, добили в воде. На судне Яшки троих выбили. Сами потеряли одно судно и четверых мужиков. Яшка же, будто с водяным побратался, стругом правил так искусно, что ни фальконеты, ни пищали его не достали, выкрутился, увел судно. Полежалый гнал его, пока смеркаться не начало, верст пятнадцать за Белогорье прошли, потом вернулся, чтобы Мурзинцеву эти новости поведать.

— Ну а вы? — закончив свой рассказ, спросил дьяк. — Нашли, чего хотели?

— Опоздали, — отозвался сотник. — Пуста кумирня.

— Стало быть, тебе вслед за Яшкой на север путь держать, — заключил Полежалый. — Дрянь дело.

— Не то слово, — согласился Мурзинцев. — Сколько с ним людей осталось?

— Четверо.

— Отчего ж вы их не нагнали? — удивился Рожин. — У вас же на два весла больше.

Совет держали вчетвером: дьяк Полежалый, сотник, Демьян Перегода и Рожин.

Мурзинцев, как и обещал, выдал стрельцам водки, и теперь они вкупе с ямщиками у костра угощались. Васька Лис с лоснящимся от медвежьего жира лицом и куцым клином опаленной бороды взбодрился, рассказывал-заливал мужикам, как они с Недолей да Божьим словом отца Никона от лешего оборонялись, как Прошка болвана застрелил да как он мордой угодил в костер. Мужики похохатывали, языками цокали, и вместе с ними смеялся и Прошка, пьяненький, живой, успокоенный. Пресвитер тоже был там, слушал Ваську с отеческой улыбкой, сушил у костра сапоги и рясу. Семен Ремезов уже спал. У костра он навалил лапника, завернулся с головой в одеяло, лег и уснул крепким здоровым сном, и ни мужицкий гогот, ни дикие события прошедшего дня его сну помехой быть не могли.

— Ветер по реке пускался попутный, — пояснил дьяк. — А у Яшки на корме пушка. Шарахнул картечью, парус нам порвал, рей перебил. Мы ход и потеряли. Да и струг у него добрый, по воде лебедем бежит.

Полежалый кивнул на реку, там рядом с тобольским стругом стояло на якоре судно самаровского дозора. Часть рея длиной чуть больше метра безвольно висела на собранном парусе.

— То верно, — подтвердил Демьян Перегода. — Я видел, как Яшкин струг прошел. Хорошо бежит, ладно.

— Что дальше делать будем, Степан Анисимович? — спросил Рожин.

Мурзинцев в задумчивости пальцами лоб тер, с ответом не торопился.

— Демьян рассказал мне, что с вами на реке приключилось, — задумчиво произнес Полежалый. — В жизни бы в такое не поверил, но вон бедолага не врет.

Дьяк оглянулся на укрытое епанчой тело Ивана Никитина, добавил:

— Я теперь и в шамана твоего, Рожин, поверить готов…

— Что нам остается делать… — произнес, наконец, сотник. — Дальше идти, вогулов догонять, воров бить. Никого неволить не буду, завтра утром всех, кто воротить хочет, отпущу.

— Мы товарища вашего заберем, схороним, как православный обычай требует, — тихо сказал Полежалый. — Завтра вернемся, пробитый струг достанем, залатаем и в Самаровский отбуксируем. На обратном пути заберешь.

— Благодарствую, Петр Васильевич. Век не забуду, — сказал Мурзинцев.

— Брось, — отмахнулся дьяк. — То малость. Мог бы еще чем помочь, сделал бы с радостью. Тебе теперь Яшку опасаться надобно. Я его до Березова гнать не могу, все ж таки у меня ямщики, а не пехота.

— И на том спасибо, — от себя поблагодарил Рожин.

— Ну и ладно. Нам выступать пора, — постановил Полежалый, поднимаясь.

— Куда ж вы, на ночь глядя? — удивился Перегода.

— Мужиков дома жены ждут, волнуются, — с усмешкой ответил дьяк. — А на реке не заплутаем, ямщики на то и ямщики, чтобы каждый завиток реки знать.

Перегода печально вздохнул, Мурзинцев угрюмо молчал, Рожин оглянулся на реку, чтоб на товарищей не смотреть. Их жены не ждали, растрепанные бабы и шумная детвора не бежали каждое утро к пристани высматривать возвращающиеся суда — не вернулись ли часом мужья и отцы? Но теперь и казармы Тобольского гарнизона казались путникам родным домом, с их суетой солдатской службы, ржанием лошадей, звоном колоколов Софийского собора и гомоном простолюдья у купеческих лавок. И двух недель не прошло, как струги отчалили от Тобольского причала, а казалось, будто случилось это в незапамятные времена, а может, и в другой жизни.

На следующее утро встали рано, с зорькой. Раздули угли, навалили дров, расселись вокруг костра отогревать руки и ноги, занемевшие по утренней прохладе. Демьян Перегода, стоявший на посту последние часы, разулся, к огню сапоги пододвинул.

— Мне для дела, Демьян, — деловито произнес Васька Лис и один сапог Перегоды сгреб. Задумчиво понюхал голенище и ни один мускул на его лице не дрогнул.

Недоля и Перегода за Васькой наблюдали с любопытством, а Лис оглянулся на Прошку, который с недосыпа клевал носом, и трубу сапога ему под ноздри сунул. Через мгновение Пономарев дернулся, зашелся кашлем, словно поперхнулся, на Лиса ошарашенно уставился. Недоля зычно заржал.

— Хотел у тебя, Прохор, спросить, годится этот сапог самовар раздувать? — как ни в чем не бывало поинтересовался Лис.

— Отдай, пусть просохнет, — смеясь, сказал Демьян, забирая сапог. — У Семена для самовара возьми, у него за ночь проветрились.

Прошка коротко ругнулся, но клевать носом его больше не тянуло.

— Ладно, православные, хватит зубоскалить, о делах насущных совет держать будем, — тяжело произнес Мурзинцев, глядя в костер. — А дела наши не радостны. Шайтана мы упустили, его вогулы куда-то на север потащили. Туда же и Яшка-вор прорвался. Ворога мы еще толком в лицо не видали, а уже одного раненым потеряли и троих мертвыми. Чего дальше ждать, не ведаю. Но приказ у меня ясный — болвана добыть, и я его добуду. Ежели кто воротиться хочет, держать не стану. Впереди душегубы с мушкетами и колдуны-шаманы с демонами, и кто из них опаснее, еще посмотреть надо. Неволить на такое я никого не могу. Сегодня дьяк Полежалый за пробитым стругом придет, кто хочет вернуться, с ним ступайте, а там с оказией — в Тобольск. Доложитесь князю о наших несчастьях.

Сотник поднял глаза на Прохора Пономарева. Стрелец сидел ссутулившись, глядел себе под ноги, почувствовав взгляд Мурзинцева, стрельнул в него глазами, снова опустил очи долу.

— Не позорь меня, Степан Анисимович, — тихо сказал он. — Перетрусил я на болотах, чего греха таить. Оттого вогулы мне мерещиться стали. А как не испужаться, когда сам леший явился? Мы с тобой вверх по Иртышу ходили на татарские городишки, помнишь? Разве боялся я стрел их да пуль?

— Помню, — Мурзинцев кивнул. — Потому и взял тебя в поход.

— Пик и пуль не боязно, потому как колотые мы и стреляные, — продолжил Прохор. — А к встрече с нечистой силой я готов не был. Но теперь, узревши, не подведу.

— Вот это мужик! — похвалил Васька Лис и хлопнул Прохора по плечу. — Молодцом!

Мурзинцев смотрел на Пономарева внимательно, задумчиво почесывал пальцами лоб, затем неторопливо кивнул. Прохор облегченно вздохнул.

— Верните ему пули и порох, — распорядился сотник, а сам теперь Лиса с Недолей разглядывал. Спросил: — Ну а вы? С нами или как?

— А что мы?! — возмутился Лис. — Нам ни воры, ни сам черт не страшны! Мы тебя, Степан Анисимович, не бросим!

— Ага, — поддакнул Недоля, выдержал паузу и добавил совершенно серьезно: — Пока у тебя, Анисимович, водка не кончится.

Васька прыснул от смеха, и следом за ним засмеялись все, даже пресвитер усмехнулся, а Рожин, улыбаясь, махнул на стрельцов рукой, мол, что с дурней взять, ни к чему серьезно относиться не могут.

Семен наполнил кружки чаем, раздал товарищам. Некоторое время молча прихлебывали парующий кипяток, согревались, затем Мурзинцев шумно выдохнул и сказал с явным облегчением:

— Стало быть, дезертиров среди нас нету. Теперь надо решать, чего делать дальше. Лексей, куда вогулы могут шайтана везти?

— Место болванам на капище, потому как вся прочая земля нечистая, по вогульским поверьям, — отозвался толмач. — Так что искать Медного гуся надо на вогульских и остяцких кумирнях. Помимо Белогорья по Оби я знаю еще три таких места. Одно в Вежакарах, это совсем далеко, там до Сосьвы рукой подать. Второе на Калтысянке, за Кодским городком, тоже не близко, — на этих словах Лис тыкнул локтем Игната в бок, но тот и бровью не повел.

Рожин продолжил:

— Но об этих капищах все знают, а вот третье мало кому известно. Тут в ста верстах на север в Обь впадает речушка Ендырь. На ней когда-то давно, века два-три назад, стояло остяцкое княжество Эмдер. От княжества давно ничего не осталось, хотя, может, остов острога и уцелел. Но слыхал я, что шастают туда остяки и скотину с собою водят, а вертаются без нее. Стало быть, животину на заклание идолам отводят.

— Ну тогда в Эмдер нам дорога, — постановил сотник и велел собираться.

Полчаса спустя подняли якорь, струг развернулся и пошел строго на север, наискось к реке, ближе к правому берегу, где Обь катилась по основному руслу.

За Белогорьем Обь распадалась на два рукава. Левое русло все еще вело на запад, а правое — прямиком на север. Через тридцать верст рукава разошлись друг от друга верст на двадцать пять, а между ними, как стадо оленей, тянулись острова. Местами деревья и кустарник торчали прямо из воды, будто недобритая щетина на щеке.

Обь ласково хлюпалась о борта судна, словно ластилась. В утреннем солнце вода имела цвет ржавчины, и, только оглянувшись, было видно, что на юге цвет воды становится густо-синим, словно струг своим продвижением менял реку. В лазурном небе невесомо парили прозрачные лодочки-облака, и казалось, что это огромный гусь-лебедь, может быть сам Мир-сусне-хум, резво взмыл к небесам, оставив за собой шлейф белоснежных перьев.

За десять часов одолели верст сорок пять, благо попутный ветер пускался и можно было поставить парус. Солнце давно переползло точку зенита и теперь светило густо, крася барашки на волнах в масляный цвет ряженки. Островки собрались в единую лесистую сушу, так что Обь тут ссутулилась, сузилась и, желая быстрее протиснуться в узком повороте, бежала быстрее. Петля реки изгибалась к западу, левый берег все высился, обрастая лесом, и вдруг открылся песочным сором, усеянным избами. Путники добрались до русской деревушки Елизарово.

С края селения тонкой струйкой поднимался дымок и, сломанный ветром, стлался над избами, будто укрыть их хотел. От крайнего сруба, приютившегося на самой околице, остался обугленный остов, черный и рваный, как зубы дракона. Он и дымил. Меж изб метались люди, завидев струг, кинулись к пристани, что-то кричали, махали руками.

— Причаливаем! — распорядился сотник.

Пять минут спустя судно уткнулось носом в бревна причала, местные мужики поймали веревки, пришвартовали.

— Где ж вы раньше были?! Горе-то какое!.. — причитали бабы.

— Тихо! — гаркнул Мурзинцев. — Чего стряслось?

Скоро выяснилось, что рано утром, дождавшись, когда деревенские мужики уйдут на реку ставить неводы да котцы проверять, в избу Федота Тихонова пробрались воры. У Федота дома оставалась жена и две дочери, обе на выданье. Зерно, курей и засоленную рыбу грабители забрали, девок снасильничали, потом зарезали. Мать старая была, для утех неприглядная, огрели ее по голове обухом топора, думали, что убили, бросили. Избу подожгли и скрылись. Но старуха выползла из горящего дома, успела сказать прибежавшим на пожар односельчанам, что тати своего главаря Яшкой звали, и только потом скончалась. Рожин, слушая эту историю, мрачнел, желваки по его лицу бегали, губы побледнели.

Федот Тихонов, старый, осунувшийся человек, стоял перед сотником, держа в трясущихся руках драную шапку.

— Возьми меня, мил человек, — сказал он Мурзинцеву. Голос у Федота был сиплый, треснувший. — Хочу своими руками душегубов порешить…

— Нет, — тихо, но твердо ответил Мурзинцев. — Нагоним мы их, не сомневайся. А ты останься, дочерей и жену схорони.

— Дочери старику радостью для глаз были, а от них теперь головешки остались. Возьми… — Федот прижал шапку к глазам, его плечи вздрогнули.

Рожин подошел к старику, положил на плечо руку, сказал тихо:

— Я тебе слово даю, Федот, своими руками тварям сердца вырву!

Старик поднял на толмача мокрые глаза, долго смотрел, кивнул, видно разглядел во взгляде Рожина старую ноющую боль, знакомую боль, отвернулся и побрел, не разбирая дороги.

— Отчаливаем! — распорядился сотник.

— Батюшка, отпеть бы, — попросил кто-то из мужиков отца Никона.

— Нам задерживаться неможно! — отрезал сотник. — Пока отпевать будем, воры еще где-нибудь погром учинят! Отчаливаем!

— Как воротимся, службу справлю, — пообещал пресвитер, когда струг уже отходил от причала, и перекрестил столпившийся на пристани люд.

Гребли изо всех сил. И до этого-то не ленились, но теперь сотнику и покрикивать не приходилось. На весла налегали так, что дерево от натуги скрипело. Даже Васька Лис не ныл, что нужно передохнуть и поесть по-человечески, жевал сухари, не бросая весло. Рожин стоял на носу, вглядывался в горизонт. Мрачный, неподвижный, словно одеревеневший, он походил на волка, изготовившегося к атаке. Сотник побаивался на толмача глаза поднять, столько слепой решимости в позе Рожина было.

По правому берегу показались юрты Гуланг-воша, остяцкого поселения, куда местные перебирались летом на промысловый сезон ловить рыбу. Поселение было тихо и безлюдно. Нигде не вился дым от костров, не лаяли псы, не носилась меж юрт детвора. Казалось, что Гуланг-вош вжал голову в плечи, затаился. Сотник спросил толмача, что за селение, Рожин растолковал.

— Остяки от воров попрятались, — заключил Мурзинцев. — Как-то прознали.

— Может, Агираш предупредил, — не оборачиваясь, отозвался Рожин.

Когда путники добрались до Сухоруково, крохотного русского поселения изб на десять, уже смеркалось. Деревенька, как и Елизарово, располагалось на острове, слева от хода струга. Обь тут выровнялась, из петли вышла и теперь бежала ровнехонько на северо-запад, так что деревушку за три версты разглядеть можно было. У причала стояли мужики и махали стругу руками. Мурзинцев внимательно всматривался в деревушку, но следов разрушений не находил — видно, воры, провизией запасшись, решили не тормозиться у каждой избы.

— Это последнее русское селение, — пояснил Рожин. — Дальше до самого Кодского городка будут только остяцкие воши.

— Идем дальше, — сказал сотник. — Тут вроде все ладно. Пока совсем не стемнело, одолеем хотя бы верст пять-шесть.

Но сухоруковские мужики, видя, что струг причаливать не собирается, отвязали от пристани лодку, двое сели и погребли стругу наперерез. Мурзинцев распорядился сбавить ход.

— Православные, погоди! — крикнул мужик из лодки, когда до струга осталось пару десятков метров. — Вы ж дозор? Воров гоните?

Мужик указывал пальцем на стяг тобольского струга.

— Да! — крикнул в ответ сотник. — Видели их?

— Видели. Утром гонец с Елизарово прискакал, про воров поведал, так что мы бдели. В полдень их струг у дальнего берега прошел, мы на лодках иродов гнать не стали, все равно б отстали, да и пушка у них.

— Добро, — отозвался сотник.

— Погоди, это не все! — продолжил мужик. — Мы их по-сухому вели, они за дощаником в левый рукав свернули.

— Кто в плоскодонке был? Вогулы? — встрепенулся толмач.

— Да, а может остяки, кто их разберет. Но дощаник прошел, а струг душегубов в плесе сел, они его четверть версты волоком тащили. Вы их нагоните завтра, если и сами в мель не упретесь. Там ниже по Оби протока есть…

— Знаю я, — оборвал его толмач. — Низкий поклон вам, сухоруковцы.

— Дай Бог вам иродов изловить, — отозвался мужик, и лодка развернулась к берегу.

— Лексей, что скажешь? — крикнул сотник с кормы толмачу.

Рожин протиснулся меж гребцов, рядом с Мурзинцевым на мостик румпеля сел.

— Похоже, воры за вогулами погнались, — задумчиво ответил толмач. — Почто им это, не ведаю… А раз вогулы в левый рукав свернули, стало быть на Эмдер нацелились, больше некуда. Нам теперь жилы можно не рвать. Деваться им оттуда некуда, так что нагоним. Или на обратном пути перехватим, когда они с Ендыря назад в Обь воротятся.

— До речки этой, Ендырь, далеко?

— Верст тридцать пять. Но в темень я могу протоку не разглядеть.

— Добро. Тут на ночлег станем, пущай мужики на лавках в тепле отоспятся, отдохнут хорошенько, — согласился Мурзинцев. — Завтра со свежими силами выступим.

Струг развернулся и пошел к пристани Сухоруково.

Туман

В Сухоруково постоялого двора не было, но местные разобрали служивых по своим избам, в баньках попарили, накормили и уложили спать в горницах, как дорогих гостей. Мурзинцев выдал стрельцам по чарке водки, чтоб они не придумали брагу у посельных клянчить, но даже Лису с Недолей после такого перехода было не до пьянки — все устали до смерти.

Ночь была теплой, и утро следующего дня выдалось тихим, безветренным и туманным. Над Обью стояла плотная дымка, и тянулась она по реке, сколько хватало глаз, покрывая реку, как праздничная скатерть гостиный стол.

Провожать дозор вышла вся деревня. Мурзинцев поклонился в пояс хозяевам за гостеприимство, подопечным велел отчаливать. Под благословения и добрые напутствия местного люда струг отошел от причала и стал носом по течению.

Суша за деревенькой тянулась еще верст пять, потом с полверсты из воды торчали куцые островки, а затем Обь вдруг распахнулась необозримой хлябью. Левое русло лежало далеко на западе, за два с половиной десятка верст, и Обь тут разлилась по-барски, затопив пойму между рукавами. Но водный простор был обманчив, глубины не имел, легкие лодки пропускал, а тяжелые суда, даже струги, сажал на мель. Рожин вел судно дальше, туда, где правый рукав сворачивал на запад и русла сходились всего на десяток верст. Там распласталось озеро-старица, со всех сторон обозначенное островками. Через то озеро шла глубокая протока, и по ней судно можно было вывести в левое русло.

К обеду одолели верст двадцать пять, и с каждым часом туман густел. Казалось, что облака на реку опустились, так что ориентирами служили только верхушки высоких сосен и кедров по правому берегу. Тайга тут подступала к самой воде, повторяя контур покатых холмов.

— Рожин, протоку не проскочим по такому молоку? — спросил Мурзинцев.

— Не проскочим, — заверил толмач. — У меня примета есть. Там старый кедр-цапля стоит.

— Как это? — не понял сотник.

— Молнией расщепило ствол ровнехонько пополам, кедр и раскрылся, будто цапля голову к небу задрала и клюв раззявила. Да вон уже и он…

Толмач указал рукой в сторону берега, там и в самом деле сквозь туман просматривались два пика расколотого ствола, длинных и остроносых, как исполинские копья.

— Левый табань, правый загребай! — распорядился Рожин.

Струг повернул на запад. Толмач выдал Мурзинцеву кудельку бересты и велел рвать на стружку и бросать в реку за кормой, следить, чтобы течение сносило их строго влево.

— Так, служивые, дальше гребем вполсилы, чтобы в тумане не заплутать, — наставлял толмач гребцов. — Через версту пойдут островки, там уже полегче будет.

Струг медленно отдалялся от правого берега. Вилка расщепленного кедра за кормой судна мутнела, таяла и вскоре исчезла совсем. Каждую минуту Мурзинцев кидал в реку берестяные завитушки, и они послушно уплывали влево, по течению.

Туман, мягкий и густой, как мох, обволок судно, укутал, придушил, метров на шесть взор обрезал. Было тихо, как в погребе: не кричали чайки, не шумела тайга, ветер не играл на струнах такелажа, не выпрыгивала из воды озорная рыбешка. Река и воздух над ней загустели в холодец, сжались, и только осторожные всплески весел тревожили этот мертвый покой.

— Тогда, перед Белогорьем, Обь тоже рот на замке держала… — тихо сказал Прохор Пономарев.

— Не каркай! — огрызнулся на него Васька Лис и поежился, вспомнив пережитое на черных волнах.

— Я слыхал, что на Оби есть места, где лодки пропадают, — зашептал Недоля, нагнувшись к Ваське Лису. — Сказывают, там ямы в дне и вода водоворотами под землю уходит, а там еще одно русло, подземное, но течет река по нему назад, наполдень. В землях самояди вечные льды, река в них упирается, пробить не может, вот и нашла себе дорогу под землю, и дорога та — обратная. Потому вода в Оби никогда не кончается, она ведь по кругу ходит…

— Еще один! Заткнись!.. — зашипел на Недолю Васька Лис, Игнат послушно замолчал.

Время текло медленно и, казалось, чем дальше, тем сильнее замедлялось. Уже давно должны были показаться островки вокруг озера-старицы, но их все не было.

— Рожин! — крикнул с кормы Мурзинцев. — Вода стоит, течения нет! Стружку не сносит!

— Добро! — отозвался толмач. — Стало быть, в старицу вошли. Идем дальше.

Остров вышел из тумана медленно и безмолвно, как призрак. Он и на остров-то не походил. Ветви деревьев над щетиной тальника и осоки покачивались, хоть и было безветренно, и за толщей белесого пара казалось, что это речное чудище поднялось из глубин и теперь ощупывает воздух огромными щупальцами. А следом поднимался следующий остров, и еще один, и еще… Они вставали, словно рать речных демонов, и струг шел тихо между ними, будто на цыпочках, с опаской, боясь потревожить и быть замеченным. Гребцы молчали, даже дышали осторожно, а весла в реку опускали бережно, словно девок по волосам гладили. Прошка Пономарев лицом побелел и от носков своих башмаков глаза не поднимал, губы Недоли безмолвно шевелились то ли в молитве, то ли в заговоре от водяных анчуток, а Ерофей Брюква так сжимал челюсти, что щеки пунцовыми стали.

— Закончились острова! — крикнул Рожин. — Версты три-четыре — и упремся в берег.

— Течение тронулось! Вошли в русло! — следом за толмачом крикнул с кормы сотник, и по стругу волной прокатился вздох облегчения.

Час гребли без всяких ориентиров, полагались только на течение, — берестяные стружки уплывали от кормы влево, стало быть, судно с курса не сбилось, шло на запад. А потом показалось очертание берега, и Рожин, стоявший на носу, остолбенел. Струг шел ровнехонько на раззявленный клюв кедра-цапли.

— Поворачивай! — заорал Рожин.

— Совсем осатанел?! — взвился Васька Лис. — Опять через острова эти проклятые?!

— Ты чего, Алексей? — удивился Мурзинцев.

Рожин кинулся к нему, бересту из рук вырвал, оторвал завиток, бросил в воду. Стружка медленно поплыла влево. Рожин перекрестился, перекрестил бересту и, читая «Отче наш», оторвал еще один завиток и бросил в реку. Стружка закрутилась на месте, как заведенная, но вдруг замерла и уверенно ушла вправо.

— Очам не верю… — пораженно выдохнул Мурзинцев.

— Это морок! Поворачивай! — закричал толмач. — Владыка, молитву читай, да погромче!..

Пресвитер тут же в полный рост стал, за мачту схватился и начал:

— Живущий в сиянии Всевышнего, под сенью Бога Небесного водворится! Речет Господу: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, на Тебя уповаю!..

Небо над стругом озарилось вспышкой, будто в толще тумана молния блеснула. Но грома не было, кроме людей тишину по-прежнему ничего не нарушало. Стрельцы в недоумении завертели головами.

— Может, к берегу пристанем?.. — осторожно спросил Прошка Пономарев.

— Да нет тут берега, дубина! — заорал на него Рожин. — Морок кругом, выгребать отсель надо!

Отец Никон на ор толмача внимания не обращал, читал дальше, только голос повысил:

— …Он избавит тебя от сетей ловчих, и от словес мятежных, от гибельной язвы, от бесовских козней! Перьями Своими осенит тебя, и крылом Его будешь укрыт, аки щитом!..

И тут над стругом захлопали крылья какой-то птицы. Звук был глухой и широкий, словно парус на ветру трепыхал. Путники задрали головы, но разглядеть за туманом птицу не удавалось. Струг, держа ход, все еще приближался к берегу, хотя гребцы весла подняли.

— Левый табань! Правый загребай! — Рожин уже не орал, рычал. — На весла, малахольные! Демьян, птицу стреляй!

Перегода ружье с плеча сорвал, но тут же замер, удивленно уставившись на толмача, мол, почто ее стрелять, да и как? В тумане ж ничего не видать.

— На звук пали! — рявкнул Рожин, следом штуцер тоже с плеча сбросил и ствол к небу вскинул.

Струг уже почти уткнулся носом в берег, но стрельцы очнулись, за весла схватились. Судно резко повернуло на месте. Берег был так близко, что гребцы ожидали услышать, как весла по песку проскребут, но услыхали только плеск воды. Берега не было, он только мерещился. Стрельцы испуганно уставились на призрачную сушу.

— Да гребите же, мать вашу!..

— …Не убоишься страха ночного, стрелы летящей во дни, беса полуночного да искусителя полуденного! Падет подле тебя тысяча, и тьма одесную тебя, к тебе же не приблизится, обаче очами своими зреть будешь и воздаяние грешников узришь!..

Дружный взмах весел толкнул судно от берега, но сдвинулось оно всего на метр. При этом нос задрался, а корма в воду погрузилась, будто отяжелела. Сотника повалило на планширь румпельного мостика. Он перегнулся через ограду и оказался лицом в метре от поверхности. И там, в толще темных вод, Мурзинцев разглядел какое-то движение. Что-то бледное, длинное и ломкое тянулось к корме судна, хватало за руль, скребло по обшивке. В голову Мурзинцева пришла жуткая мысль: может быть, это… руки утопленников?

— Греби, православные!.. — заорал он.

— …Ибо сказал ты: Господь — упование мое; Всевышнего избрал ты прибежищем твоим, не приключится тебе зло, и рана не приблизится к телесам твоим, и бесы тебя бежать будут!.. — гремел пресвитер.

Еще один взмах весел продвинул судно всего на метр. Струг полз по воде, как по болоту. Хлопанье крыльев доносилось откуда-то сверху, в небе по-прежнему кружила неизвестная птица, и Демьян пытался поймать ее в прицел ружья. Рожин водил стволом штуцера, вслушиваясь и всматриваясь в невидимое небо. Мурзинцев, как завороженный, глядел на копошенье рук-щупалец в реке за кормой, но потом очнулся, саблю выхватил и воду за кормой рубанул. Шарахнул мушкет Демьяна Перегоды, будто гром в реку у самого борта ударил, так что у всех в ушах зазвенело. Туман не пустил звук выстрела сквозь себя, запер его над стругом, как в колодце, и пойманное эхо гудело, как колокол после удара звонаря.

— …Ибо ангелам Своим заповедует охранять тебя на всех путях твоих, на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою своею, на аспида и василиска наступишь, попирать будешь льва и дракона!..

Стрельцы гребли изо всех сил, но судно едва ползло. Демьян Перегода спешно перезаряжал фузею. Мурзинцев в неистовстве рубил и колол воду за кормой, и чудилось ему, что, когда лезвие достигало рук-щупалец, к поверхности поднимался стон. Звук хлопающих крыльев, на мгновение стихший, снова приближался. Птица сделала петлю и заходила на атаку, целясь на струг, как коршун на мышь. Прошка Пономарев, чтоб не завыть, сжал челюсти так, что зубы скрипели, глаза зажмурил, а лицо его побелело, как у покойника. Васька Лис сыпал проклятиями, Недоля севшим голосом хрипел на него, чтоб не поминал демонов.

— …И ответит Господь: за то, что он возлюбил Меня, избавлю его и покрою. Позовет Меня — и услышу его, с ним буду в скорби, избавлю его и прославлю его, долготою дней исполню его!..

Птица вынырнула из тумана прямо над стругом. Раскинув на два метра черно-белые крылья, она неслась на Перегоду, целясь ему в лоб длинным и острым, как кинжал, клювом. Демьян увернулся, птица пронеслась над ним так низко, что Перегода щекой ощутил порыв холодного ветра. И тут бабахнул штуцер Рожина. В тумане над стругом раздался визгливый хохот, скрипучий, нечеловечий, так только юродивый может смеяться, когда ему кости на дыбе ломают. Демьян вскочил на ноги, выстрелил вдогонку. Дьявольский хохот оборвался, а через мгновение где-то в стороне послышался всплеск, должно быть, убитая птица упала в реку.

— …И явлю ему спасение Мое! Аминь! — грозно закончил пресвитер, и крест перед собой выставил, и там, куда он указывал крестом, в тумане появилась прореха.

— Анисимович, правь туда! — крикнул толмач, указывая пальцем на брешь в тумане.

Струг, будто от якоря оторвался, прыгнул вперед, как резвый жеребец. Сотник чуть за борт не вывалился. Он все еще всматривался в воду за кормой, но рук утопленников не видел, ничто не тянуло судно назад, и оно споро побежало по открывшемуся в тумане коридору.

Десять минут спустя туман рассеялся полностью. Небо напиталось остатками солнечного света, заблудившимися в легких облаках, и было оно густо-синим, сапфировым, просторным и глубоким, как море. Солнце уже спряталось за тайгой, и по реке ползли сумерки. На востоке виднелись острова, что опоясывали озеро-старицу. Обычные лесистые острова, совсем не страшные.

— Мы что ж, Алексей, таки вышли в левое русло? — крикнул с кормы сотник, стараясь не думать о руках утопленников, у него дрожали руки.

— Вышли, — отозвался толмач, вытирая рукавом со лба пот. — А может, полдня тут в мороке крутились.

— До Ендыря далеко?

— Пару верст.

— Веди. Надо в устье войти, пока совсем не стемнело.

Струг повернул на север и пошел вдоль берега.

— Что-то мне подурнело, — тихо произнес отец Никон и грузно опустился на кнехт. Его лицо было красным и мокрым от пота, но светилось счастливой улыбкой. Семен Ремезов смочил тряпицу в воде, подле пресвитера присел, стал ему лицо обтирать. Отец Никон на парня смотрел с отцовской теплотой.

— Что, отрок, снова мы сатану одолели, а? — сказал он и похлопал Семена по плечу. — И всегда одолевать будем, ибо исполнены мы истины великой — верой в Господа нашего!

Семен не стал возражать.

В устье Ендыря вошли, когда совсем стемнело. Пришвартовали судно, развели костер, выставили часовых, наскоро потрапезничали и, утомившиеся до смерти, завалились спать.

Эмдер

Утро следующего дня оказалось сырым, пасмурным. Небо неторопливо светлело, но солнца не показывалось. Дальний берег терялся в пелене моросящего дождя, который то ли шел, то ли висел над Обью.

Просыпаясь, путники тянулись к теплу, рассаживались вокруг костра. Отсыревшие за ночь одежки в жаре костра парили.

Стрелец Ерофей Брюква кутался в одеяло, стучал зубами.

— Ты чего это? — спросил его Семен Ремезов.

— Знобит, — отозвался стрелец.

— То к тебе, брат, кумоха-весенница ночью заглянула, вот и трясет тебя теперь, — авторитетно молвил Игнат Недоля.

— Что ж она токмо ко мне заглянула, а вас обошла? — огрызнулся Брюква и зашелся кашлем.

— Потому как я молитву на ночь читаю, чтоб ворогуши и трясовицы меня не трогали.

— Дурень ты, Игнат, какие весенницы? — устало отозвался Ерофей, справившись с приступом кашля. — Весна-то вчера закончилась, нынче лето уже.

— Вот те на… Точно ведь, лето…

— Ерофей, не время хворать, — сказал сотник. — Семен, на ноги его поставишь?

— Да не свалюсь я! — заверил Брюква. — К обеду оклемаюсь.

— Степан Анисимович, дай водки, я ему взварец с малиной и медом сварганю, — попросил Семен.

— Возьми сколько надо, — разрешил Мурзинцев; Семен поспешил к стругу.

— Анисимович, так и нам бы не помешало, а то, чую, хворь уже подкрадывается, — встрепенулся Васька Лис, заискивающе глядя сотнику в глаза.

— Облезешь! — отрезал сотник. — Эмдер разыщем, сам поднесу.

Вернулся Семен Ремезов, водрузил на угли медный котелок с водкой, принялся кидать туда разные травы и сушеные ягоды да помешивать. Над костром пополз пряный запах, в парах водки густой, как кисель.

Недоля втянул ноздрями душистый пар и зашелся чихом.

— Стоит захворать, чтоб такое питье лакомое отведать, — размечтался Васька Лис.

— Нагайку ты у меня отведаешь, если захвораешь, — беззлобно пообещал Мурзинцев. — Как Медного гуся добывать, ежели вас всех лихорадка свалит?

— Степан Анисимович, и в самом деле надо бы всем глотнуть, — осторожно предложил Ремезов.

— Дело парень говорит, — тут же поддержал Семена Недоля. — Хворь, как кликуша, с человека на человека прыгнуть может.

— Разве что по глотку, — разрешил Мурзинцев.

— Семен! Человечище! — обрадовался Васька Лис. — Не-е-е-е-т, я сразу сказал: это наш парень!..

— А может, и нету его, Медного гуся? — как-то не к месту спросил Прохор Пономарев. — Ну, вдруг это байка вогульская?

— Вот-вот, — вставил Ерофей Брюква. — Может, мы за тенью гонимся?

Рожин оглянулся на стрельцов, но ничего говорить не стал.

— Есть Медный гусь, или нет его, не в том резон, чада мои, — вклинился в разговор отец Никон. — Поход наш — богоугодное дело, ибо оттуда, куда мы приходим, сатана ноги уносит, земля от скверны избавляется. А дальше на кумирнях их проклятых церкви православные поднимутся и повсюду службы править будут. По всей Югре одна вера будет — наша, православная! А за такое дело вам, сквернословы, прелюбодеи да виноохотцы, все грехи скосятся.

Минуту сидели молча, осмысливая слова пресвитера. Семен Ремезов разлил по кружкам на палец душистое варево, раздал товарищам, Ерофею налил полную. Путники с питьем управились быстро, нахваливая взварец за вкус, а Семена за умение. Взялись за сухари с чаем. От выпитого согрелись, приободрились, только Ерофей Брюква сидел понурый, насупившийся, как сыч.

— Вчера гусь сам нам в руки шел, да не взяли, — заметил Васька Лис. — Сейчас бы гусятину на углях испекли пузу на радость.

— Ты об чем это? — не понял Недоля.

— О гусе, что над стругом кружил.

— То не гусь был, гагара, — поправил Рожин.

— А ты, Алексей, зачем кричал вчера птицу стрелять? — спросил Демьян Перегода.

— Затем, что гагара — птаха Агираша, — ответил толмач. — Он в камлании через нее морок на нас навел.

— Не верю я в твоего Агираша, Рожин, — сказал Ерофей Брюква. Кружку он держал меж ладоней, и руки его дрожали. Поднес к губам, отпил, расплескивая.

Все замолчали и удивленно уставились на недоверчивого стрельца.

— Ты что, Ерофеюшка, из-за горячки умом тронулся? — вкрадчиво спросил Васька Лис. — Или вчера весь день проспал с веслом в обнимку, как с ласковой бабой? По сторонам не смотрел, ничегошеньки не видел?

— Ну, заплутали в тумане, берега попутали, и что? — Брюква повысил голос, говорил со злостью, его трясло. — Гагара над нами мелькнула, а вам со страху чертовщина примерещилась!

Мурзинцев вспомнил руки-щупальца, что хватали струг, поежился, но рассказывать про это не стал.

— А знаешь ты, что гагары тут не водятся? — спросил Ерофея Рожин, с любопытством рассматривая стрельца.

— Ну, спутала дорогу одна по глупости, и что с того?! — взвился Ерофей, словно его обидели.

— Откуда ты такой неверующий взялся? — вставил Недоля, скривившись. — Ты, может, и в Бога не веруешь?

— На мне крест, в Бога верую!

— Ежели в Бога веруешь, отчего козни сатанинские не замечаешь? — спросил пресвитер, внимательно глядя на Брюкву. — В Писании сказано: после крещения Иисус удалился в пустыню и постился сорок дней, и явился ему диавол и искушал голодом, гордыней и верой. Разумеешь? Вера — то не кошель с золотом, коий раз нашел и он всегда при тебе. Веру каждый день в себе крепить надобно. В борьбе с нечистой силой мы веру и закаляем, молитвами ее, аки цепями, стягиваем. Как же ты бесов воевать будешь, коли ты сквозь них смотришь и очи твои слепы остаются?

Ерофей Брюква ничего не ответил, он смотрел в кружку, почти пустую, глаз не поднимал. От горячего взвара его немного разморило, озноб отпустил, но стрелец все равно сидел насупившийся, несогласный. Мурзинцев разглядывал его и понимал, что Ерофей противился не их доводам, а самому себе. Страх не позволял Брюкве поверить в очевидное, довериться своим глазам. Стрелец Брюква прятался за несогласием, потому как был не в силах принять ужас произошедших событий. Проще сказать себе, что бесов нет, потому что если они есть, то с ними придется бороться, как справедливо толковал отец Никон. А для борьбы нужна отвага, вера и сила. Наверное, и хворь к Ерофею прилипла не из-за сырости и прохлады первой летней ночи, а из-за этого страха, который поднимался из-под земли, исходил из дремучего вогульского ада. Мурзинцев вспомнил, как хотел отправить Прохора Пономарева с дьяком Полежалым в Самаровский ям, и осознал, что ошибался. Прошка боялся, ныл, но держался, а вот Ерофей — нет. Это Брюкву надо было отправить в Самаровский, от бесов вогульских подальше.

— Ерофей, ежели не хочешь дальше идти, дам тебе шлюпку. Воротишься в Елизарово и будешь нас там дожидаться, — тяжело произнес сотник; стрельцы озадаченно на Мурзинцева уставились, не понимая, откуда к нему такое решение пришло.

Рожин кивнул, соглашаясь с сотником, Брюква молчал несколько мгновений, ответил:

— Я с вами. Река узкая, стругом далеко не пройти. Куда вы на одной шлюпке…

— Смотри, больше предлагать не буду.

— С вами.

— Тогда выступаем, и так засиделись.

В устье Ендырь имел ширину всего метров восемь. Струг вошел в реку, но как долго русло будет держать глубину, никто не знал. Через пять верст река потеряла в ширине еще четверть. Ендырь, таежная дремучая река, напоминал древнего насупившегося старика. Мохнатые брови-берега угрюмо нависали над щекой реки. Торчали коряги поваленных в воду деревьев, щетинился жесткий кустарник.

Рожин пробрался сквозь гребцов на корму, сел подле Мурзинцева.

— Анисимович, на струге пройдем еще от силы версту, — сказал толмач. — Вогулы на дощанике до самого Эмдера доберутся, у него посадка локоть всего. А вот струг ворам где-то тут бросить пришлось. Думаю я, что они его на берег выволокли и ветками закидали. Надо поискать.

— Дело говоришь, — согласился сотник и велел стрельцам по сторонам во все глаза смотреть.

Струг Яшки Висельника обнаружился уже через полчаса. Тайга кругом стояла густая, плотная, так что судно далеко от берега утащить возможности не было, тем более впятером. Так что воры свое судно от воды недалеко оттащили и ветками кое-как закидали. Демьян Перегода первый его разглядел, подал товарищам знак, фузею с плеча снял и ствол в сторону берега направил. Струг тихонько уткнулся в берег, Рожин и Перегода на сухое спрыгнули, держа ружья наизготовку, осторожно двинулись к куче наваленных шалашом веток. Следом сошли стрельцы, рассыпались цепью по берегу, прикрывая толмача с казаком. Семену Ремезову и пресвитеру сотник велел оставаться на судне.

— Анисимович, ходи сюда! — минуту спустя крикнул Рожин, Мурзинцев заторопился на зов.

Нос лиходейского струга торчал из листвы, как клюв гагары. То ли воры не опасались погони, то ли у них не было времени прятать следы. От берега в продавленном мхе тянулась вмятина волока судна, да и сам струг торчал углами из листвы наспех накиданных веток — носом, мачтой, реем.

В стороне под кедром сидел человек, прислонившись к стволу спиной, и, задрав голову, сквозь паутину спутанных веток смотрел в небо остекленевшими глазами. Его рот был раззявлен, словно он хотел глотнуть воздуха, да вдруг подавился. Живот и грудина превратились в месиво изодранной требухи, переломанных ребер и запекшейся крови. Одна нога была грубо обрублена ниже колена. Гримаса боли и ужаса застыла на худом лице. Рядом валялись мушкет и пистоль, оба разряженные.

Рожин и Перегода стояли перед мертвым вором и, оглядываясь по сторонам, пытались восстановить ход событий. Сотник подошел, тоже огляделся.

— Есть соображения? — спросил он.

— Медведь задрал, — отозвался толмач, Перегода кивнул, соглашаясь. — Пистоль и мушкет в косолапого разрядил, а потом еще и ногами отбивался, так мишка его за ногу и грызнул. Ежели в медведе две пули, может, он где-то рядом и кончился. След кровавый наполдень уходит.

— Видно, воры этого караулить струг оставили, — добавил Перегода, кивнув на труп. — А сами на шлюпке дальше за вогулами погнались. Я на струге смотрел, шлюпки нет. Пушка заряжена картечью, еще пару ядер есть, но порох забрали.

— Может, шлюпки и не было, — заметил сотник.

— Следы сапог четырех человек к реке ведут, — сказал Рожин. — Шлюпку на воду сняли еще до того, как струг выволокли. Нам тоже дальше на струге идти неможно, река мельчает. Надо в лодки пересаживаться.

Сотник кивнул.

— Струг прятать смысла нету, да и все запасы мы с собой не уволочем. Придется, Демьян, нам тут караул поставить, — заключил он. — Ты с Ерофеем останешься. Ждите нас два дня, ежели не вернемся, снимайте струг и идите в Самаровский. Вора закопайте, а то на кровь еще волки стянутся.

— Добро, — отозвался Перегода.

Спустили на воду шлюпки, нагрузили провизией, отчалили.

К обеду распогодилось, показалось солнце. Ендырь все сужался, ускоряя ток, так что против течения грести приходилось в полную силу. Вода была мутной, ржавой, а тайга стояла по обе стороны стенами, и в солнечном свете река походила на рану, будто огромная сабля полосонула лес, оставив за собой неровную линию бликующей крови.

К вечеру одолели еще верст двадцать. Сотник уже собирался дать команду причаливать и разбивать лагерь, но с передней шлюпки Рожин просигналил, что заметил что-то в воде у левого берега. Следом и Мурзинцев разглядел контур затопленной шлюпки. Причалили, осторожно сошли на берег, двинулись в глубь тайги.

Уже через двадцать метров за деревьями показался подъем покатого холма, а на нем обвалившийся ряд засеки. Бревна давно сгнили, к земле прильнули, но в них по-прежнему угадывался контур ограды когда-то стоявшего тут острога. Взобравшись на холм, путники оценили размеры древнего городка. Он был огромен, душ триста вместить мог и, в отличие от русских острогов, прямых углов не имел, повторял рельеф холма. Кое-где уцелели остовы небольших срубов и одного побольше, должно быть тут располагалась гридница, а может, и княжьи палаты, да еще кое-где торчали чудом уцелевшие надолбы. И все. Тайга год за годом стирала с лица земли брошенный городок, прорастала сквозь него юными деревцами, заволакивала мхом и можжевельником, заваливала гнилыми деревинами, засыпала рыжей хвоей. Эмдер был мертв уже лет сто, а то и больше.

Стрельцы заняли круговую оборону, готовые встретить врага с любой стороны. С холма лес хорошо просматривался в трех направлениях, на четвертом, западном, стоял толмач.

Сотник приблизился к Рожину, сказал тихо:

— Видно, вогулы ворам лодку продырявили.

— Должно быть, так, — согласился толмач. — Агираш знал, что за ними идут. Когда воры на берег сошли, вогулы им шлюпку пробили, чтоб они по реке не удрали, и засаду устроил. Я б так и сделал. И засаду бы делал прямо тут, но следов битвы здесь нет, стало быть, Яшка вдоль реки пошел, справа острог обходил. Почуял, волчара, что позиция для него тут губительна. Надо и нам вернуться.

— Меж двух огней не попадем?

— И такое может случиться. Капище найдем, там сразу все ясно станет.

Мурзинцев дал команду отступить к реке, и вскоре Рожин отыскал незаметную тропу, ужом вьющуюся в траве вдоль левого берега. Пресвитер тем временем в шлюпках рылся; нашел топор, засунул его за пояс.

— Тропа старая и натоптанная, — поделился толмач наблюдением с сотником. — По ней и скотину водили. А раз так, то дорожка на кумирню ведет.

— Идем, — одобрил Мурзинцев.

Тропинка бежала вдоль реки версту, затем свернула на юг. Эмдер остался где-то слева, скрытый тайгой, а впереди, сквозь деревья, показалась поляна. Путники вышли на опушку и замерли. Было тихо, только ветер шептал что-то кронам деревьев да где-то далеко тарахтел без умолку дятел. У противоположного края стояли болваны, штук десять. Перед ними чернильной кляксой распласталось кострище. Там же торчал жертвенный столб-анквыл. Справа тянулся ряд берез. Старые, могучие, с бахромой отслоившей бересты на стволах и разлапистыми ветвями, они походили на явившихся во плоти духов — будто лесные богатыри ступили на поляну из леса и, насупившиеся, замерли в ожидании боя. Нижние ветви украшали разноцветные ленты, но еще больше лент было сорвано, и теперь они пестрым ковром укрывали землю вокруг берез. А в центре поляны в землю была воткнута пика, с насаженной на древко лысой окровавленной головой. Выпученные глаза и провал рта в густой бороде, застывшего то ли в удивлении, то ли в испуге, вызывали у тобольчан приступ животного страха.

— Матерь Божья!.. — пораженно выдохнул Васька Лис, глядя на отрубленную голову, Недоля перекрестился.

Рожин обошел поляну по кругу, удостовериться, что они тут одни, у берез задержался, что-то рассматривая, потом вернулся к пике с головой, где собрались все путники.

— Письмо это нам, — сказал толмач, товарищи перевели на него взгляды, ожидая разъяснений. — Воры на кумирню ступили и тем осквернили ее. Да еще и этот, — Рожин кивнул на отрубленную голову, — ленты с берез начал драть, на мелочь покусился. Ему башку и оттяпали. Одним ударом. Кровь под березой. Остальные вогулы залп с той стороны дали, там следы засады остались, а опричь я два пыжа нашел. Так что уцелевшим ворам тикать пришлось. Но крови больше нигде нет: видать, не попали.

— Видишь, Вася, до чего жадность доводит? — невозмутимо спросил Недоля товарища, тот недовольно поморщился.

— Стало быть, воров трое осталось, — заключил сотник. — Вогулы так за нас всех лиходеев перебьют.

— А потом за нас примутся, — вставил Васька Лис. — Ежели б мы воров обогнали, с нас бы некрести и начали.

— Хоть заблудшая душа, да православная, — пробасил пресвитер и отрубленную голову перекрестил, потом подошел ближе, глаза несчастному закрыл. — Схоронить надо, негоже так оставлять…

— Он бы нас хоронить не стал, — мрачно заметил Рожин.

Пресвитер оглянулся на толмача, сказал:

— Камень ты, Алексей, в сердце носишь. Так милость Божью не обретешь.

— А я, владыка, милость Божью не ищу, мне б справедливости хватило.

— Какую ж такую справедливость ты ищешь?

— Простую, человечью. Ты вот готов душегубам грехи отпустить, а вогулов рвешься в преисподнюю своими руками затолкать, — ровно ответил Рожин, и все разом притихли.

— Потому как им, некрестям, там самое место! — рявкнул пресвитер. — Пусть сначала Святое крещение примут, тогда и за них буду грехи замаливать!

— У вогулов воров не бывает, они к ближнему добросердечны всегда и за оружие берутся, только если на них войной идут. А на руках Яшки и иже с ним сколько невинной православной крови?!

— Доброхотство иноверцев — то лукавство, обман и хитрость! — уже орал пресвитер. — Видел я, как они в Софийском соборе стояли, руками уши закрыв, аки аспиды глухие, чтобы слово Божье не слыхать! А камлания их сатанинские?! А бесов легионы нам навстречу кто поднимает?! Яшка, черная душа, творит недоброе, да только он тела убивает, а шаманы вогульские на души наши зарятся! И думай теперь, что страшнее!..

— Будет вам, — спокойно, но твердо прервал спор Мурзинцев. — Стемнеет скоро, возвращаться надо.

Пресвитер сверкнул на сотника глазами, выдернул из-за спины топор, на отрубленную голову указал.

— Схоронить! — рявкнул он и порывисто направился к дальнему краю поляны рубить болванов.

— Васька, Игнат, Прохор, закопайте! — распорядился Мурзинцев и тихо выругался, стрельцы принялись исполнять поручение.

— Почто нарываешься? — устало спросил Мурзинцев Рожина.

Толмач качнул головой, мол, сил терпеть не осталось.

Звонко тюкнул топор пресвитера, Мурзинцев и Рожин одновременно оглянулись. Отец Никон, в кирасе поверх рясы, стоял, широко расставив ноги, и неистово махал топором. Вогульские идолы молча терпели казнь.

— На кой ляд он с нами увязался? — бурчал Васька Лис, ковыряясь саблей в земле. — То болванов жги, то башку вора хорони. Сабля затупится, острить надо будет…

— Ты полегче с болтовней своей скоромной! — прикрикнул на него Мурзинцев. — Она тебя до добра не доведет.

— Лексей, а зачем вогулы волосы с кожей с башки содрали? — спросил Недоля, выгребая руками землю из ямы. — И ладно ведь сработали, не первый раз, видно.

— Вогулы верят, что у мужика пять душ. Человечья душа как раз в волосах обитает, — пояснил Рожин. — Волосы они забирают, чтобы враг к жизни не возродился.

— Человечья? — переспросил Игнат. — Как это?

— Это так, что остальные четыре души — звериные. Остяки и вогулы со зверьем, рыбой и птицей себя на равных держат, братьями и сестрами их называют. А человечья душа одна, и нужна она для того, чтобы после смерти к жизни возродиться.

— Вася, ты понял что-нибудь? — обратился Недоля к товарищу.

— Вогулы в рай не верят, разве неясно? — недовольно буркнул Лис.

— А жить ради чего, ежели рая нету? — подал голос Прохор Пономарев, и стрельцы замолчали, размышляя над тем, что жизнь при таком раскладе и в самом деле теряет смысл.

— Не нужен им рай, — задумчиво произнес Рожин, глядя, как пресвитер топчет ногами последнего поверженного идола. — Им и жизнь — радость и благо.

Яшка Висельник

Путники вернулись в Эмдер, когда совсем стемнело. Небо, на удивление, было чистым, глубоким и звездным. Казалось, что какой-то небесный сеятель засеял чернозем небосвода серебряной пшеницей, да густо рассыпал, не пожалел.

Развели костер, расселись кругом. В Эмдер пришли налегке, из провизии с собой взяли только сухари и чай, да еще Мурзинцев штоф водки прихватил и теперь, как обещал, стрельцам его отдал. Васька без промедления к горлышку присосался, Недоля с нетерпением ждал своей очереди. Прохор Пономарев стоял на часах, на товарищей оглядывался с тоской, понимая, что ему не оставят. Семен Ремезов открыл свою летопись на чистой странице и, ни на кого не обращая внимания, занялся описанием городища и близлежащего капища. А отец Никон, усталый, но удовлетворенный, всех благословил и лег почивать, сказав, что и ангелам временами требуется отдых, не то что скромному рабу Божьему.

— Лексей, — позвал Мурзинцев толмача. — Надо обмозговать ситуацию. Отчего ты уверен, что и воры, и вогулы ушли? Что следы говорят?

— Думаю я, дело так было, — начал Рожин. — Воры за вогулами погнались, потому как те им легкой добычей показались. Медный гусь большой, в дощанике его особо не спрячешь, вот воры и заприметили, что у вогулов кое-какое добро имеется. Да и потом, местные на капища богатые дары приносят, меха, блюда серебряные, деньги, так что нетронутая кумирня может жирной добычей наградить.

— На Белогорье ж пусто было, — заметил сотник.

— Закопали или в реке утопили. Забирать с собой богам даренное местные ни за что не станут, иначе богов разгневают. Вогулов шесть душ, а воров пять было, но Яшку это не испугало, потому как у него пушка на струге, мушкеты и пистоли. А о том, что и вогулы при ружьях, он знать не мог — местным-то ружья иметь не положено. Струг Яшка оставил сам знаешь где и одного караульного при нем. Торопились, потому как на Ендыре от паруса толку нет, так что вогульский дощаник побыстрее струга тут будет, и к тому часу вогулы от воров далеко оторвались.

— Их караульного медведь задрал, — напомнил сотник. — Вовремя нам зверь пособил.

— Как сказать… — задумчиво произнес Рожин. — Может, зверь, а может, и это Агираша рук дело.

— Как это? — не понял Мурзинцев.

— А так, что косолапого на вора Агираш мог навести. Ну да это пока неважно. Когда воры до Эмдера добрались, вогулы их ждали и встречу готовили. Одного зарезали, по остальным из ружей шарахнули. До Яшки дошло, что никакого преимущества у него нет, а воевать с местными в их лесу да с меньшим отрядом все равно что самому застрелиться. Его преимущество осталось в струге — пушка. Так что на месте Яшки я бы драпал назад к стругу, чтоб на Ендыре вогулам засаду устроить. А поскольку лодку им вогулы утопили, то возвращаются они по сухому.

— Стало быть, воры теперь на полпути к своему стругу, — заключил Мурзинцев. — И утром на месте будут.

— Утром — нет. Ты ж видел, какая река. По темени вдоль нее не пройти. Или ноги в буреломе поломаешь, или в сойму уйдешь с концами. Сейчас они дрыхнут, отсыпаются, утром двинут дальше и к обеду дойдут.

— Так чего мы расселись?! Живо на шлюпки и Перегоде на помощь!..

Сотник вскочил, Семен Ремезов на Мурзинцева взгляд поднял, отец Никон один глаз приоткрыл.

— Анисимович, остынь, — охладил его Рожин. — Ты видел, сколько проток да ручьев в Ендырь впадает? Мы по светлому-то еле дошли, а ночью заплутаем так, что и завтра весь день выход искать будем. Выступим с зорькой, по течению к обеду на месте будем.

Мурзинцев опустился на место, задумчиво потирая лоб. Семен вернулся к рукописи, пресвитер глаз закрыл и зычно зевнул.

— А ежели не успеем?.. — вслух размышлял он. — Ну да Демьян ворам не по зубам… Слушай, Алексей, разбойники по берегу шли, могли и нас заметить.

— Могли, — согласился Рожин. — И ежели заметили, это к лучшему. Станут осторожнее, поспешать не будут, а у нас времени запас появится.

— Добро. Ну а вогулы что? Вверх по Ендырю ушли?

— Не думаю. Ну, уйдут они по реке еще верст на тридцать-сорок, а дальше что? В Медном гусе пуда три весу, на себе такое далеко не утащишь, а там болота сплошные. Да и не слышал я о кумирнях в тех местах. Так что по Ендырю они к Оби возвращаются и на Вежакоры или Калтысянку путь держать будут.

— Как же мы их пропустили? — удивился сотник. — На такой-то речушке разминулись! Или опять шаман наколдовал?

— Ему и камлать не требовалось. В протоку зашли, затаились, нас пропустили и дальше двинули.

— Хреновый из нас дозор! — Мурзинцев даже плюнул в сердцах. — И воры, и вогулы сквозь нас как вода сквозь пальцы просочились!

— Воры никуда не денутся, а вогулы… Ты, Анисимович, не забывай, что они по этой земле веками ходили, каждую корягу знают. Это не мы с ними, это они с нами в кошки-мышки играют.

Мурзинцев на это ничего не ответил. Он сидел, глядя в костер, размышлял. И мысли его были тяжелые, неповоротливые, как уставшие коровы. Лис с Недолей покончили с водкой в два присеста и теперь, пьяненькие, к стратегии равнодушные, спали, посапывая во сне, и Мурзинцев, глядя на них, немного им завидовал. Легко живут его подопечные, о завтрашнем дне не пекутся, не тревожатся. Увидят вора — стрельнут, раздобудут водки — порадуются. А нужно ли еще что-то, думал сотник, и ответа не знал, но чувствовал, что все-таки нужно. Путь к спасению тернист и ухабист, говорил отец Никон, так, может, это он и есть? Может, они не Медного гуся ищут, а спасение свое?..

Мурзинцев поднял глаза на толмача, хотел что-то спросить, но передумал, вернул взгляд в огонь.

— Что, Анисимович, не простое оказалось задание, а? — с грустной усмешкой спросил Рожин, сотник в ответ только хмыкнул.

Встали, как только начало светать. На чай с сухарями сотник времени не дал, всех загнал в шлюпки и велел грести что есть мочи. К обеду добрались до своего караула, но, как выяснилось, и воры, и вогулы их опередили.

А случилось следующее.

Ерофей Брюква сидел в обнимку с мушкетом под сосной. С этой позиции оба струга были видны хорошо. Демьян Перегода ушел по следу раненого медведя, он полагал, что косолапый помер где-то неподалеку, и хотел его освежевать. Мясо и шкура путникам в дороге пригодились бы, хотя на медвежий жир рассчитывать не стоило, медведь по весне его нагулять не успел. Ерофея все еще слегка знобило, гудела голова, и временами тихо звенело в ушах. Стрелец думал о рюмке водки под обжигающие щи с краюхой пахучего хлеба, о жаркой баньке с березовым веником и глубоком сне на пуховой перине в объятиях ласковой молодухи. Ушел Ерофей в хворобно-сладостные грезы и даже веки прикрыл. А потом из-за ствола сосны, на которую Ерофей спиной опирался, бесшумно выплыло и легло на горло стрельца лезвие ножа, в кадык уперлось. Брюква вмиг от мечтаний очнулся, глаза распахнул, телом напрягся.

— Только пикни, зарежу, — тихо пообещал голос у самого уха стрельца, и Ерофея обдало вонью гнилых зубов.

Из-за дерева вышли два человека, держа Брюкву на прицеле пистолей, перед стрельцом остановились. Левый возвышался над Ерофеем, как медведь над кроликом. Был он мужиком дородным, богатырского стана, росту под два метра, мышцы под зипуном волнами перекатывались. На голове носил длинные всклоченные волосы цвета смоли, перехваченные по лбу лентой, и черную кудлатую бородищу, дремучую, как тайга. Глядел вор прямо, открыто, как волк, и взгляд у него был холодный, словно в зиму очи заледенели, да так до сих пор и не оттаяли. По лбу и щеке, разрубив кустистую бровь, тянулся бугристый шрам.

— Ружье отыми, — тихо сказал чернобородый, и по тому, как нож тут же от горла исчез, а чья-то рука вырвала у Ерофея фузею, стрелец понял, что перед ним сам Яшка Висельник.

Вор справа рост имел средний, но в плечах разбойничьему атаману не уступал. Смотрел исподлобья, угрюмо, как бугай, приготовившийся вышибить лбом ворота.

Из-за спины Ерофея выскочил и пристроился по правую руку от Яшки третий разбойничек. Этот был мелок, жидковолос и вертляв, как хорек. Стоял пританцовывая, нож меж пальцев крутил. Глядя на Ерофея, скалился, как цепной пес, и, казалось, чтобы броситься на стрельца и всадить ему клинок между ребер, вору не хватало только хозяйского «ату». У него и черты лица были мелкие, подленькие, богопротивные. Тонкие губы кривились то так, то эдак, открывая неровный ряд зубов, а маленькие глазки пылали радостью предстоящей расправы.

У всех за плечами висело по мушкету, а у атамана сразу два. На поясах рожки-пороховницы, сумки с пыжами и пулями и по запасному пистолю. Вооружились воры похлеще казаков-гвардейцев.

Так они втроем перед Ерофеем и стояли: «хорек», «волчара» и «бугай».

— Остальные где? — спросил Ерофея чернобородый.

— Должно быть, ты Яков по прозвищу Висельник, — отозвался Ерофей. Говорил стрелец спокойно, страха не выказывая.

— Я спрашиваю, где остальные? — с нажимом повторил разбойничий атаман.

— Один я тут, — отозвался Брюква.

Яшка сделал шаг к стрельцу и резко уткнул раструб пистоля ему в лоб, так, что голова Ерофея откинулась и он стукнулся затылком о сосновый ствол.

— С самого Тобольска в одиночку струг вел? — атаман кивнул на реку, туда, где стояло пришвартованное судно, на мачте которого покачивался стяг Тобольского гарнизона. — Не по заду седалище.

— Дай я ему язык за брехню отрежу! — взвизгнул «хорек», но Яшка на него даже не оглянулся.

— Дюжина нас, — спокойно соврал Брюква, прикидывая, что можно рассказать, а что требуется держать в секрете. — Остальные за вогулами вверх по реке ушли.

Яшка пистоль ото лба Ерофея убрал, на шаг отступил, оценивая слова стрельца.

— Почто вам вогулы? — спросил атаман.

— А я говорил, говорил, что вогулы скарб намылились прятать! — снова взвился «хорек».

— Пасть заткни, — не повышая голос, остудил его разбойничий атаман и вопрос стрельцу повторил.

— Приказ у нас шайтана вогульского добыть, — ответил Брюква.

— Неужто Золотую бабу? — удивился «бугай», до этого не проронивший ни слова. Голос у него был низкий, хриплый.

— Ну теперь ясно, отчего вогулы осатанели! — выпалил «хорек». — Мы им Золотую бабу схоронить помешали! В ней же два пуда чистого золота!

Яшка резко повернулся и отвесил «хорьку» оплеуху с такой скоростью, будто из пистоля пальнул.

— Я ж сказал, хлебало замажь, — сквозь зубы процедил атаман болтливому вору. — Я с человеком разговор держу.

«Хорек» утерся и руку ладонью вперед выставил, дескать, все, молчу.

— Что за шайтан? — Яшка снова повернулся к Ерофею.

— Медный гусь.

— Точно? Почто тобольскому воеводе Медный гусь?

— О том не спрашивай, — Ерофей пожал плечами. — Мы люди простые, подневольные, князья нам свои соображения не доверяют.

— Ладно, нам и этого впору, — согласился атаман. — А теперь мы тебя ласково порежем. Товарища нашего вы порешили, струг мой к рукам прибрали. А знаешь ты, что человекоубийство — грех? И что чужое брать — не хорошо?

«Бугай» оскалился, улыбнулся, наверное. Губы «хорька» заплясали, лицо в гримасах закорчилось — вор готов был расхохотаться, но сдерживал себя.

— Вашего караульного медведь задрал, — ответил Ерофей, косясь меж воров на заваленный ветками струг. Там за листвой он уловил движение, вернул взгляд на Яшку, невозмутимо продолжил: — Мы его как христианина похоронили, и ты нам за это в пояс поклониться должен.

— А сучара-то с гонором! — не удержался «хорек».

— Что-то ты и взаправду храбр непомерно, — согласился с «хорьком» Яшка, наводя на Ерофея пистоль, но в следующее мгновение вдруг рявкнул: — Тихо!

И замер, прислушиваясь. Тайга поскрипывала стволами, что-то по-старчески невнятно бормотал Ендырь, процеживая воду сквозь гребенки поваленных в реку елей, да где-то тоненько крякала кедровка. Но Яшка не сомневался — мгновение назад он услыхал чирк огнива. Атаман бросил взгляд на стрельца, Ерофей смотрел ему в лицо и улыбался, словно издевался, и это тревожило Яшку не меньше, чем услышанный звук. И еще затылком почуял вор чей-то взгляд, как чувствует его лось, когда из засады за ним наблюдают волки. Атаман резко оглянулся.

С кормы воровского струга сквозь листья и ветви торчал короткий ствол пушки-фальконета, и черное дупло чугунной трубы целилось атаману в грудь. Яшка, как подкошенный, рухнул на землю, и тут же бабахнула пушка. Стоявшего за атаманом «хорька» снесло. Заряд картечи отбросил незадачливого вора метров на пять и припечатал к стволу того самого кедра, где накануне нашел свою смерть караульный разбойников. Руку, в которой «хорек» держал фузею Брюквы, оторвало, грудину разворошило черно-красным месивом. Гнилозубый вор стоял еще несколько мгновений, глядя перед собой остекленевшим взором, а ему на голову и плечи сыпались сухие ветки, шишки и хвоя встрепенувшегося от выстрела кедра; затем съехал по стволу и, по-гусиному запрокинув голову, замер.

Но никто за кончиной «хорька» не наблюдали. Как только шарахнула пушка, Яшка пальнул наудачу в корму своего струга, пистоль бросил, резво отпрыгнул в сторону и, кувыркаясь, скрылся в кустах. Стрелец Брюква тоже не мешкал, он кинулся к своему мушкету, но ему вдогонку грянул выстрел. Пуля ударила Ерофею в плечо, он споткнулся и упал грудью на свою фузею. Не замечая боли, схватил мушкет, перекатился на спину, отдирая от ствола руку «хорька» и, почти не целясь, выстрелил в «бугая»; тот уже бросил пистоль и доставал запасной. А следом грохнул еще один выстрел, это Демьян Перегода стрелял из мушкета с кормы воровского струга. Пуля Ерофея Брюквы попала вору в живот, и он бы успел пальнуть в стрельца, но заряд Демьяновского ружья взорвал вору голову. Перегода спрыгнул со струга и кинулся к убитому разбойнику, сорвал с его плеча заряженный мушкет, спрятался за сосной.

— Ерофей, перезаряжай, я крою! — крикнул он стрельцу.

— Добро! — отозвался Брюква, но тут его плечо обожгла резкая боль, так что он и пошевелить рукой не мог. — Зацепило меня, рука не слушается!

— Бери у вора мушкет!

Ерофей перевернулся на живот и пополз к скрюченному под кедром «хорьку». Кое-как стащил с него ружье, отполз за соседнее дерево, замер, переводя дыхание.

— Я за Яшкой, — предупредил Перегода и побежал от дерева к дереву на запад, вдоль реки, туда, где скрылся проворный атаман.

Яшка в просвете деревьев мелькнул только раз, казак выстрелил, но не достал. Далеко гнать вора было нельзя, у струга оставался раненый стрелец, да и за суднами надо было присматривать. Перегода минут пятнадцать еще бегал по лесу, потом плюнул и повернул обратно. И на этот раз Яшка вывернулся.

И тут шарахнула пушка. Ендырь сочно чавкнул, будто скалу проглотил. Перегода бросился к стругам. Он думал, что это Яшка, запутав след, вернулся к своему судну и теперь палит из фальконета, хотя пороха в его роге едва хватило бы на один залп. За тридцать метров от струга казак спрятался за елью и осторожно выглянул. На корме воровского судна, наспех расчищенного от веток, два вогула суетились подле пушки. Ствол был направлен на реку. Струг Тобольского гарнизона завалился на левый борт, с носа на корму тяжело покачивался. В левом борту зияла пробоина, наполовину погруженная в воду. Вогулы топили судно.

Перегода вскинул мушкет и выстрелил в канонира. Вогул дернулся и упал, второй пригнулся, схватил ружье. Прогремело два выстрела, пули поцеловали ель, но Демьян не обращал на них внимания. Укрывшись за толстым стволом, он спешно перезаряжал ружье. Но зарядить его так и не успел. Перед казаком вдруг появились три вогула, словно из-под земли встали. Высокие, как один рослые, с широкими скулами и голыми треугольными подбородками, с нависшими бровями, широкими носами и черными щелями глаз, они походили на идолов, которых рубил на кумирнях пресвитер. У вогулов и выражение лиц было такое же — спокойное и сосредоточенное, будто они на звериный промысел вышли, а не на войну. Все были одеты в коричневые кожаные рубахи, расшитые по отворотам рукавов красно-белыми узорами. На ногах — штаны из ровдуги и высокие, до колен, рыжие пимы. Черные, как уголь, волосы были собраны в косы и переплетены лентами на концах. Косы свисали со лба, как гадючьи хвосты, доставая концами до груди, елозя по медным бляхам. У каждого вогула была своя отличительная тамга, у правого с волком, у левого с куницей, а у среднего на тамге красовался токующий глухарь. На пестро-узорчатых поясах болтались ножны, из-за спины виднелись лезвия и рукояти небольших боевых топоров. Вогул-«глухарь» имел мушкет и теперь навел его на казака, двое других держали в руках ножи, а за плечами у них висели луки и торчали колчаны со стрелами. Перегода вскочил, хватаясь за рукоять сабли, вогул-«куница» прыгнул на него, целясь ножом казаку в грудь. Демьян от удара увернулся, но зацепился ногой за корень, рухнул на землю, потеряв шапку. Вогул-«куница» уже присел для следующего прыжка, но вдруг замер, уставившись на лысину Перегоды, потом распрямился, отступил на шаг и что-то сказал товарищам. Вогул-«глухарь», тот, что был при мушкете, подошел ближе, не выпуская казака из прицела, остановился, рассматривая лысую голову Перегоды. Остальные тем временем изъяли у Демьяна ружье и саблю, сорвали берендейку с пороховой натруской и сумкой с пулями, отошли.

Бабахнула пушка, расстреливаемый струг отозвался хрустом разорванных досок. Больше ядер не осталось, считал про себя Перегода, ну да стругу и два прямых попадания — смерть. И еще Демьян никак не мог понять, отчего вогулы медлят, почему не кончают его, и ответа не находил. Вогул-«глухарь» что-то тихо сказал, и в сказанном Демьян разобрал только имя — Агираш. Нападавший на казака вогул-«куница» тут же убежал и спустя минуту вернулся в компании со стариком. Дед прихрамывал, на плечо молодого вогула опирался. Одет он был в малицу, богато украшенную пестрым орнаментом по обшлагу и рукавам, на голове носил кожаное очелье, увешенное бубенцами и монетами. В районе живота и груди рубаха имела два отверстия, судя по форме и размерам — от пуль, но крови видно не было.

Глаза у деда были прозрачны, как и у Яшки Висельника, но взгляд разбойничьего атамана источал холод, а взгляд старика — равнодушие демона, бесстрастно наблюдающего за возней бестолковых людишек. Перегода тут же вспомнил деревянного идола на Белогорском капище, и это сходство казака испугало, — может, на той кумирне пресвитер отрубил голову одеревеневшему брату Агираша?.. А в том, что перед казаком предстал великий вогульский шаман, Перегода не сомневался.

Старик рассматривал казака целую минуту, и ни один мускул на его изъеденном морщинами лице не шевельнулся, не дернулись побрякушки на очелье, словно дед окаменел. Затем Агираш задумчиво произнес:

— Акван хонтхатыл няг, роша куль, — и добавил. — Элаль!

Из сказанного казак понял только «куль» — демон, его часто повторял Рожин, так что Перегода запомнил, да последнее слово, потому что вогулы тут же ушли, стало быть, значило оно команду на отход. Демьян, взбудораженный, еще не веривший, что смерть прошла мимо, лежал несколько минут, прислушиваясь к шороху вогульской тайги, и гадал, что могут значить слова Агираша. А потом от реки прилетел свист палящих ружей, и Перегода понял, что Мурзинцев с отрядом вернулись и теперь стреляют вогулам вслед. Казак вскочил и бросился к воровскому стругу.

Стрелец Ерофей Брюква, не веривший в демонов и вогульских шаманов, сидел под деревом и смотрел перед собой остановившимся взглядом, в котором навеки застыл ужас, а его голую, без волос и кожи, голову покрывала пленка загустевшей крови. Никаких ран, кроме пулевого в плечо, у Ерофея не было, и что такое до смерти стрельца напугало, оставалось только гадать. Все оружие, что можно было собрать, вогулы забрали, включая мушкеты и пистоли воров, фузеи Ерофея и Перегоды. Даже саблю казака утащили. Но пушку на воровском струге оставили, видно, не успели снять, когда к караулу прибыло подкрепление.

Демьян Перегода стоял перед мертвым стрельцом Брюквой, и чувствовал опустошение. Яшка Висельник ушел, вогулы добили Брюкву, забрали оружие, потопили струг, но ему оставили жизнь.

Пять душ

Гнаться за вогулами Мурзинцев не стал, на шлюпках их было не нагнать. Высадились на берег, поспешили к застывшему столбом Демьяну.

— Господи ты Боже мой! — выдохнул Игнат Недоля, увидав мертвого Ерофея Брюкву, перекрестился.

— Ты глянь, Ерофей-бедолага, видно, самому сатане в глаза заглянул, — пораженно произнес Васька Лис.

— Волосы с головы содрали, ироды, — тихо добавил побледневший Прохор Пономарев.

— Закройте, закройте ему очи! — потребовал Недоля. — Через глаза того, кто сатану увидал, диавол и нас зреть способен!

Перегода, будто очнувшись, шагнул к мертвому стрельцу, аккуратно положил его на спину, провел пальцами по векам.

— Прости, брат, — тихо сказал он. — Недоглядел я…

— Живого освежевали, — все так же тихо сказал Прохор Пономарев, содрогнувшись. — Не люди это, звери.

— Нет, — возразил Рожин. — Крови мало, мертвый он уже был.

Семен Ремезов кивнул, соглашаясь с доводом толмача.

— Демьян, рассказывай, — произнес Мурзинцев, и Перегода коротко поведал товарищам события последних часов.

— Стало быть, двух воров и одного вогула положили, — подвел итог сотник. — А мы Ерофея потеряли.

— И струг, — заметил Рожин.

— И все, что в струге было, — угрюмо добавил Васька Лис, который успел в судно заглянуть.

Запасы провизии хранились на струге, и когда вогулы его расстреливали, второй залп угодил в казенку, так что почти вся снедь пропала. Сухари в двух мешках раскисли в квашню, мешок ржи напитался водой, и зерно срочно требовалось просушить, иначе запреет и сгорит, а сушить было негде, да и некогда. Бочку с вяленой рыбой ядром разметало, так что ошметки рыбы вперемешку со щепками по реке расплылись. Пропали невод, снасти, самовар, бочка с порохом, кузов со свинцом, казан, даже парус и кое-какой такелаж — вогулы вычистили струг дочиста, оставили только флаг. На покосившейся мачте красно-синий стяг Тобольского гарнизона висел понуро и сиротливо, будто стыдился обворованного струга.

Но больше всего Лиса с Недолей возмутило то, что вогулы прихватили и водку.

— Ворье твои вогулы, Рожин! — кричал Лис. — Все ж стащили! Даже дырявым одеялом Игната не побрезговали! Водку! Водку стырили, окаянные! А ты себя в грудь бил, что вогулы чужого не возьмут!

— Не путай воровство с добычей военных трофеев, — невозмутимо ответил толмач. — Ты вон на капище тоже порывался у вогульских богов монету отнять.

— И казан утянули! — не унимался Лис. — Как теперь жрать готовить?!

— Васька, чем орать, лучше делом займись! — прикрикнул на стрельца сотник. — На Яшкин струг наш стяг перевесь. Прохор, Игнат, копайте могилы.

Ерофея похоронили на берегу. Убитых воров закопали поодаль. Из досок разбитого струга смастерили кресты, отец Никон отпел и стрельца и разбойников.

Тело убитого Перегодой вогула не нашли — видно, Агираш его с собой забрал. Стащили на реку струг Яшки Висельника. Лис привязал к мачте стяг и тем зачислил судно на службу Тобольского гарнизона. Сели на весла, отчалили.

Солнце, мутное, как пьяный глаз, в облачной дымке расплавило дыру в форме леща, и казалось, что это сам Нуми-Торум приоткрыл око и теперь пристально и равнодушно смотрит путникам в спину.

В устье Ендыря вошли засветло, но Мурзинцев подопечных не торопил, велел разбивать лагерь. Требовалось раздобыть еду, иначе на пустой желудок и до ближайшего селения не догрести. Рожин нарубил тонких веток тальника и принялся мастерить важан — корзину-ловушку для рыбы, Семен Ремезов взялся ему помогать. Перегода одолжил у Прохора фузею, ушел стрелять дичь, а стрельцы отправились за дровами и лапником для ночлега. В хлопотах по обустройству лагеря было не до разговоров, из мыслей путников не шел погибший товарищ, да и потеря струга настроения не добавляла. Но когда поздним вечером сидели вокруг остывающего костра, дожидаясь готовности пекущегося на углях глухаря, Демьян молчание нарушил:

— Слушай, Рожин, я понять не могу, почему вогулы меня не убили?

— Радуйся тому, — тут же вклинился Недоля.

— Я и радуюсь, токмо понять хочу. Шаман меня «роша куль» назвал, «роша» что значит?

— Русский, — ответил толмач. — Лысину свою благодари. Без волос они тебя за куля приняли.

— Лысина Демьяна спасла? Как это? — заинтересовался Игнат.

— Про то, что одна душа в волосах живет, я помню, — сказал Перегода, сдвинув шапку на лоб и задумчиво почесывая голый затылок. — И то, что вогулы по пять душ в себе носят…

— Чего-чего? — удивился Васька Лис. — Откуда это пять душ взялось? Чьи души вогулы в себе носят?

— Экая ересь! — пробасил пресвитер, но и сам был не прочь услышать, зачем местные многодушие себе измыслили.

— Вогулы так говорят, — подумав, начал Рожин. — Одна душа — олэм, душа-медведь. В тайге медведь — князь, и княжит он испокон веков. Стало быть, душа-медведь — это та душа, что к предкам обращена. Душа многомудрая, могучая, властная. Через эту душу вогулы и остяки с тайгой связаны, со всякой живностью и деревьями-травами. Через нее шаманы с духами леса общаются, менквов приручают, у богини Калтащ-эквы покровительства выпрашивают. Многие иноверцы себя потомками Хозяина-медведя считают. К слову, в Вежакорах капище как раз для Ялп-ус-ойки обустроено, Старику-медведю то бишь. Имда там, шайтан Ялп-ус-ойки — медвежья шкура с целой головой, богато арсынами и всякими побрякушками украшенная. Почитают местные медведя, дары приносят, клятвы ему дают.

— Какие? — спросил Васька Лис.

— Разные. Не воровать, не убивать. И добавляют, чтоб к тому, кто клятву нарушит, пришел Консенг-ойка, Когтистый старик, и клятвопреступника на куски порвал.

— Нашли, кому божиться! Косолапому! — Васька фыркнул.

— И клятв этих держатся крепко, Вася. Потому что Хозяин и в самом деле приходит и мнет нерадивых.

— Байки! — отмахнулся Лис.

— А мне батя сказывал, что медведя нечистая сила опасается, — вставил Недоля. — От него сам черт бежит, а ежели топтыгина через избу провести, на которую порча наведена, то порча сойдет.

Пресвитер перевел на Игната тяжелый взор, укоризненно покачал головой, дескать, и откуда ж ты такой безмозглый взялся?

— А может, избу надо попу с кадилом обойти, чтобы нечисть на нее глаз не положила? — прогнусавил отец Никон, и Недоля потупился, притих.

— Как-то один остяк клятву нарушил, — продолжил Рожин. — Увел оленей у соседа и ушел далеко, чтоб не нашли. Прожил еще долго, женой обзавелся, чадами оброс, потом помер, похоронили его. И стали остяки говорить, что Хозяин клятв не слышит и что божиться ему без толку. А потом нагрянул медведь, могилу клятвопреступника разрыл и останки по округе разметал.

— О Господи! — Недоля перекрестился.

— Перед тем как воры заявились, — заговорил Перегода, когда все умолкли, — я по следу медведя ходил, коего вор ранил. Тушу не нашел. Кровавый след полверсты тянулся, и с каждой саженью истончался, будто раны на ходу заживали. А потом и вовсе след оборвался.

— Да нет, — засомневался Семен Ремезов. — Не бывает такого, чтоб раны за час затягивались. Может, вогулы тушу забрали?

Перегода пожал плечами, ответил:

— А куда б они ее дели? Ежели они свой дощаник перегрузят, то назад по Ендырю не пройдут, больно речка мелкая.

— Вогулы не возьмут убитого не ими медведя, — толмач покачал головой. — А туши нет, потому как то не обычный медведь был. Через душу олэм шаман в зверя вошел и на вора его навел. А после и раны ему исцелил. Теперь те раны на Агираше.

— Да ну! — удивился Васька Лис. — Выходит, вогулы могут зверями оборачиваться, как оборотни-перевертыши?

— Не оборачиваться, а вселяться в них, — поправил толмач. — И простой люд на такое не способен, а вот шаманы — другое дело. Слыхал я про это не единожды, хотя сам не видал.

— А ведь и вправду, когда шаман явился, у него в рубахе две дыры было, — задумчиво произнес Демьян. — Дырки как раз под пули, одна в животе, другая в груди, но крови не было.

Минуту сидели молча, обмозговывая слова Перегоды, затем казак встряхнулся, словно наваждение прогонял, к Ваське Лису лицо обратил, спросил бодро:

— Что там с ужином, Вася? А то кишка кишке уже кукиш кажет.

— Терпи, все голодные, — отозвался Лис, ворочая на углях подрумянившиеся куски мяса.

— Подождем… Рожин, про остальные души поведай, — Перегода вернул взгляд на толмача.

— Другая душа — ис, душа-щука. Через нее вогулы с реками и озерами связаны, с любой тварью подводной, с речными богами и кулями.

— Вот, значит, как шаман на нас Обского старика науськал, через душу-рыбу, — заключил Васька Лис. — Эх, изловить бы ту щуку да в котел ее на уху! И вся недобрая вогульским кулям!

— Чертову щуку без креста на голове на уху пустить?! — поразился Недоля. — Ты, Вася, совсем умом растревожился? Чтоб брюхо набить, готов из чертей щи варить? Хочубей вон уже связался раз с Обским дедом.

— Не скули! — огрызнулся Лис.

— Да тихо вы! — одернул стрельцов Перегода. — Лексей, сказывай дальше.

— Через душу-ис шаман из одной реки всю рыбу прогнать может, а другую реку рыбой наполнить, так что от плавников и хвостов вода закипит, хоть руками хватай. Может посреди тихой реки водовороты устроить, такие, что и струг потопят, а может…

— Волны в безветрии поднять высотой в три сажени, — мрачно закончил за толмача Мурзинцев.

Рожин кивнул, продолжил:

— Третья душа — лиль, душа-гусь. В небе ее стихия, с главными богами знаться призвана. Через эту душу шаман за советом к самому Мир-сусне-хуму восходит. У вогулов такая быличка имеется: Нуми-Торум не очень своего отпрыска любил и однажды решил его погубить. Огромное пламя на сына обрушил, а когда огонь спал, вместо кострища оказалось озеро, в котором плавал гусенок. Это Мир-сусне птицей обернулся.

— Ясно теперь, почему Медный гусь — шайтан Мир-сусне-хума, — заключил Мурзинцев.

— Вот-вот, — согласился Рожин. — Еще иноверцы такое сказывают. В давние времена, когда кругом была только вода без единого острова, Нуми-Торум решил сотворить сушу. Он гагару призвал и велел достать со дна ил. Гагара достала, и горсть того ила Торум приумножил и сотворил землю.

— Так гагара и гусь — разные ж птицы, — заметил сотник.

— Гагара, гусь, лебедь — один хрен, просто разные лики Мир-сусне-хума, и остяки с вогулами всех тех птиц одинаково почитают. И потому что птахи те — лики небесного бога, через душу лиль шаман ветрами править способен, дожди призывать, снега и туманы.

— И туманы, — задумчиво повторил сотник. — А в тумане над нами гагара кружила. Выходит, шаман через душу-гуся и душу-щуку нам преграды чинил. Чего дальше ждать, все медведи Югры на нас ополчатся?

— Ополчатся, — толмач кивнул. — Может, и не все, но нам и одного будет впору, ежели им Агираш править будет.

Васька за разговором следил внимательно, но и с мяса глаз не спускал. Теперь же объявил о готовности дичи, раздал товарищам по куску. Пресвитер от грудинки глухаря отказался.

— Петров пост, мне скоромного неможно, — пояснил он и попросил Семена принести ему кружку раскисших сухарей.

Васька пожал плечами и жадно вцепился зубами в свой кусок. И тут же получил от пресвитера подзатыльник.

— А Господу хвалу воздать, что не оставляет нас без пропитания? — отчитал отец Никон стрельца.

Васька от священника отвернулся, проворчал тихонько:

— За то надо бы Демьяну в пояс поклониться, а не Господу, — но шмат послушно ото рта отнял.

Пресвитер прочитал молитву, сотрапезников благословил, и все набросились на снедь. Некоторое время жевали молча, затем Перегода продолжил расспросы:

— Ну а что с четвертой душой?

— Четвертая душа — ис-хор, душа-тень. Через нее шаманы в мир Куль-отыра спускаются, с подземными демонами знаются. А последняя душа — ляльт, душа судьбы. Ляльт и делает человека человеком, его жизнь определяет. Она может быть кем угодно: соколом, волком, лосем, филином, белкой, даже жуком… Если твой ляльт, скажем, лось, то жить ты будешь долго и спокойно, если жаворонок, то быстро, весело и недолго. Потому все люди разные, говорят вогулы. Когда человек умирает, эта душа еще недолго при нем остается, потом уходит к предкам и ждет рождения младенца, чтобы в него войти. А ежели с человека содрать волосы, то душа не сможет к предкам вернуться, а потом возродиться. Без души ляльт человек жить не может, только кули, поэтому, Демьян, вогулы тебя и не тронули, они к кулям уважение питают, даже если это незнакомые им кули — русские…

— Вот же некрести, даже для общения с сатаной душу себе измыслили! — гневно перебил толмача отец Никон. — Нет больше сил моих терпеть это безбожие! Ну а вы? — пресвитер обвел сотрапезников тяжелым взглядом. — Почто уши-то развесили, бусарные?! Думаете, и в самом деле Демьяна лысина спасла? А забыли, что крест на нем? Вера его спасла! Вера могучая до небес молитву возвысить способна, а там Господь ее услышит и ангела в помощь молящемуся пришлет! Скажи, Демьян, молился, когда вогуличи на тебя ружья наставили?

— Молился, владыка, — послушно отозвался Перегода, но глаза долу опустил, чтоб на пресвитера не смотреть.

— Вот! — победоносно заключил отец Никон. — На Демьяна равняйтесь! С такой верой железной он и сатану одолеет!

Никто пресвитеру возражать не стал, все были с ним согласны… Но оставалось что-то еще, что-то непонятое, недосказанное, недоосознанное. И это что-то не давало покоя, заставляло думать, терзаться сомнениями.

Сотник обвел подопечных взглядом, остановился на Рожине, спросил:

— Скажи, Алексей, откуда у дремучих вогулов такое разнообразное виденье души? Как до такого додуматься можно?

Толмач зыркнул на пресвитера, но тут же взгляд отвел, пожал плечами, ответил:

— Откуда ж мне знать. Такие вопросы не мне — местным шаманам задавать надобно.

Но Мурзинцев понял. Не будь тут пресвитера, ответ Рожина звучал бы примерно так: из жизни, ведь вогульское колдовство существует и оно работает.

Мы пришли в эти земли, меряя все рублем и крестом, думал Мурзинцев, а выходит, что мерки наши ни к чему здешнему не притулишь. Все тут другое, нет ада и рая. С бесами и ангелами некрести ручкаются, а мы от первых бежим, а вторых всю жизнь призываем, да только они почти никогда не приходят. Пресвитеру проще всех, он все, что не по православному толку, в происки сатаны записывает. Но дьявол ведь в христианских землях, в христианских душах родился, чтобы именно Христу противостоять. А в этих землях какой ему прок? Какой интерес? Нет резона сатане тут появляться, ведь в сердцах вогулов да остяков Христа нет, они же идолам кланяются. Так и выходит, что вогульские боги и демоны настоящие и ни к сатане, ни к Господу нашему отношения не имеют. Потому и веру свою местные так берегут, ведь они ее пять тысяч лет лелеяли, и от того она крепче алмаза сделалась. Рожин это еще в Тобольске знал, да помалкивал. И правильно делал, иначе митрополит Филофей его бы в острог за крамолу упрятал. Да и нам до поры о бесах вогульских толмач не говорил правильно. Поверил бы я в менква или в руки утопленников, ежели б сам не увидел? Нет… Подумал бы, что толмач иноверцев защищает…

Мурзинцев еще долго ворочал в голове невеселые думы. Остальные уже спали, кто не стоял в карауле. Посветлело, по лагерю побежали пугливые тени. Сотник запрокинул голову. В иссиня-черном небе висело серебряное блюдо яркой вогульской луны. Легкие облака пробегали мимо, на миг закрывая светило, но в следующее мгновение луна вспыхивала снова, и тогда чудилось Мурзинцеву, что это сам Мир-сусне-хум скачет на лошади галопом по небу, а за его плечами развевается огромная звездная епанча.

Стерляжий городок

Следующие три дня погода стояла ужасная. Встречный ветер был так плотен, что судно еле ползло, будто сквозь воск проталкивалось. Идти можно было только вдоль правого берега, где воды были спокойнее. За день едва удавалось одолеть полтора десятка верст. Обь помутнела, сморщилась волнами в полметра высотой. Тяжелое низкое небо сеяло по реке мелкий дождь, насыщая ветер студеной сыростью. От охоты толку не было, с рыбалкой получалось лучше. В важан толмач поймал несколько язей. Но для восьми взрослых мужчин, которые днями сидели на веслах, это было все равно, что медведю пригоршня ягод по весне. Непросушенное зерно запрело, выкинули. Остатки раскисших сухарей пахли тиной, от них тоже избавились. Так что когда добрались до Коринг-воша, остяцкого поселения душ на тридцать, путники были вымотаны и голодны как волки.

Коринг-вош стоял по правой стороне основного русла Оби. Тайга тут подходила к берегу близко, деревья над рекой нависали головами-кронами, словно собрались в воду броситься. Селение в массиве леса пряталось до последнего мгновения и показалось только тогда, когда струг с ним поравнялся. Причал отсутствовал. По берегу тянулся ряд вкопанных столбов, и привязанные к ним лодки прыгали на волнах, как цепные псы на незваных гостей. Выше по склону холма ютились невысокие срубы, некоторые были огорожены хлипкими тынами. С недавних пор местные стали перенимать у русских быт, приноровились править двускатные крыши да ограды мастерить, хотя в старину о заборах слыхом не слыхивали. При срубах ютились сарайчики и амбары, кое-где конюшни. У самых зажиточных, помимо конюшен, имелись клети для кур. Над избами поднимались струйки ленивого дыма, но тут же растворялись в дожде и ветре. Юрт не было вовсе, да и люди меж домов не сновали.

— Коринг-вош, Стерляжий городок, — представил Рожин селение товарищам. — Тут начинаются земли некогда великого Кодского княжества. Здесь можно переночевать и обсохнуть.

— И харчей раздобыть не помешает, — вставил Васька Лис. — А то Игнат уже на мои уши косится и слюну пускает.

— Твоими ушами разве наешься?

— Бросай якорь, — распорядился сотник.

На шлюпках добрались до берега, высадились. Русских уже заметили, путникам навстречу торопился бойкий старичок, улыбался беззубым ртом, махал руками. Дед был седой как лунь. Две длинные грязно-белые косы доставали до пояса, а серые глаза хитро щурились.

— А вот и мой знакомый, — сказал толмач, улыбнувшись. — Тот еще плут.

— Вуща вэла, Алекша-урт! — прошамкал старик, улыбаясь Рожину беззубым ртом. Затем оглянулся, стрельнув взглядом по стволам стрелецких фузей, на мгновение задержался на пресвитере, поздоровался и с остальными, но уже без улыбки. — Вуща вэлаты.

— И тебе здравствуй, Кандас-ики, — ответил Рожин.

— Жачем идешь, Алекша-урт? Видишь, Аш жлая. Река тебя домой хонит! Шлушай Аш, Алекша, домой ходи!

— Неможно нам домой, ики, — ответил на это толмач. — Давай, на постой нас определи, завтра утром уйдем.

— Вижу, по-нашему лопотать ты горазд, братец, а крещен ли? — всунулся пресвитер, черной скалой над старикашкой нависши, так что остяк отшатнулся даже.

— Да, да, — дед затряс головой, вцепился толмачу в руку, поспешно потащил его к своей избе, подальше от грозного православия. — Ходи, ходи, Алекша. Аш жлая, утром добрая будет…

— Эй, дед Кандас, а где народ-то? — окликнул остяка Мурзинцев.

— На пан ушли хоринх брать. Вще вжяли. Коней вжяли, шобак вжяли, юрты вжяли. Баб оштавили. Бабы пырищ шмотрят.

— Мужики на рыбный промысел на все лето уходят, пока стерлядь да осетр идет, — пояснил Рожин. — Бабы на хозяйстве остаются, за детьми и скотиной смотрят.

— Чего ж баб не видно?

— Попрятались от чужих.

Кандас с толмачом уже добрались до жилища старого остяка, но дед тащил Рожина дальше. За избой стоял сруб поменьше, туда Кандас и направлялся.

— В дом нет, — тараторил он и кивал головой. — Девка тяжелая, шегодня рожать, жавтра рожать, в дом нет!..

— Смотри-ка, никак младший твой женился? — спросил Рожин, внимательно глядя на старика.

— Привел еви, шказал, жена будет. Калым отнеш. Коня отдал, пять шкур оленя отдал, пять амп-пырищ… щенков отдал. Дорогая еви вышла, но родит шкоро. Буду внука учить важан вяжать, черкан штавить, шоболь брать, птишу брать, ш конем говорить…

— Да понял я, понял, — с улыбкой ответил Рожин, протискиваясь в узкий дверной проем. — Ты бы нам, милостивый хозяин, пожрать чего-нибудь сообразил.

— Нярху дам, шушак дам, — пообещал Кандас, торопливо пропихивая сотника следом за толмачом, затем от двери отошел, дождался, пока все путники в избу войдут, убежал за едой.

Убранство горницы разнообразием не отличалось. Посреди располагался закопченный комелек, при нем горка дров. Вдоль трех стен тянулись лавки, в дальнем углу стоял пасан — небольшой столик на коротких ножках. Там же висела на стене старая изношенная шуба-сах из лосиной шкуры, под ним валялись стоптанные пимы. Еще имелось вместительное деревянное корыто, такое, что в нем человек искупаться мог, рядом лежал ковш. И все.

Отец Никон, заложив руки за спину, медленно побрел вдоль стен, придирчиво изучая грубые бревна и качество конопатки щелей. Лис с Недолей принялись растапливать очаг.

— Пустовато для амбара, — заметил Мурзинцев, оглянувшись на Рожина.

Толмач усмехнулся, ответил тихо, чтоб пресвитер не услыхал.

— Это не амбар, Анисимович. Это мань-кол. Старый пройдоха наврал нам про супоросую невестку. Такие избушки остяки ставят для своих баб, чтоб они тут жили, когда у них нечистые дни или роды на носу. Ежели б девка на сносях была, то она как раз тут теперь обитала бы. Кандас нас сюда запихал, чтоб отец Никон в избе не кинулся пуб-норму ломать да идолов жечь…

— Это чего такое? — не понял Мурзинцев.

— Пуб-норма — это полка такая в красном углу, на которой болваны духов-обережников расставлены. Кандас сейчас, поди, с полки этой болванов прячет.

Мурзинцев пожал плечами.

— Да и ладно, — сказал он. — Я ему и за эту крышу благодарен.

Огонь в камельке разгорелся, потянуло теплом. Путники начали раздеваться, развешивать по стенам одежду, у очага расставлять обувку. Вернулся Кандас, неся стопкой составленный сотик с малосольной стерлядью и берестяной кузовок с лепешками.

— Это что? — спросил пресвитер, указывая на лепешки.

— Остяцкий хлеб, — ответил Рожин. — Местные корень сусака летом собирают, сушат, зимой толкут в муку и лепешки пекут. Не барская снедь, но есть можно.

Отец Никон взял одну, рассмотрел со всех сторон, понюхал. Стрельцы с нетерпением ждали его вердикта. Пресвитер вздохнул, лепешку перекрестил, коротко прочитал молитву, и путники накинулись на еду.

Пока отец Никон молился, Кандас поглядывал на него с опаской, выказывал беспокойство, словно оказался там, где быть не должен, и, как только пресвитер закончил, заторопился на выход.

— Алекша, Кандаш ходить надо. Девка тяжелая, — прошамкал он.

— Погоди, хозяин, вопрос к тебе есть, — остановил его сотник. — Не видал часом на реке дощаник с парусом?

— Аш большой, много лодок ходит, — старик закивал головой. — Вчера видал, жа вчера видал, теперь вы ходить…

— Да я тебя не про ваших рыбаков спрашиваю. Вогулы на дощанике проходили?

— Аш большой, вщем хватит. Чужые ходят, как ужнать?

— Тьфу! — сотник в сердцах сплюнул.

— Вот же лиса! — Рожин улыбнулся, глядя на старика. — Кандас, говори прямо, был Агираш?

На мгновение лицо старика застыло, но тут же снова расплылось в улыбке.

— Аш большой, лодка ближко идет, далеко идет. Вогул, оштяк, роша, как ужнать? Агираш, не Агираш — не видно кто.

— В общем так, Анисимович, — Рожин обернулся к сотнику. — Из этой ахинеи заключаю, что Агираш проходил, но тут не тормозился. Больше мы ничего не узнаем.

Сотник кивнул, но тут заговорил Семен Ремезов:

— А скажи, дедушка Кандас, не доводилось тебе манг-онты находить?

— Был манх-онт. Шераш-ех-роша пришел, ему ждал. Пыг калым шобирать.

— Был у него бивень, купцу продал, набрал добра всякого сыну на выкуп за невесту, — пояснил толмач.

— А рог один был? Или с черепом? Мне бивень не нужен, мне на череп бы глянуть.

Старик посмотрел на парня озадаченно, перевел взгляд на Рожина, спросил на родном языке:

— Хуты лупл?

— Он спрашивает, манг-онт один был или с мертвой головой, — толмач постучал по лбу пальцем.

— Один, один, — остяк снова заулыбался. — Мертвая холова нет.

— Дедушка Кандас, а видал ты тех, кто эти рога носит?

— Шам нет. Дед мой видал. Мув-хор жвать. Хде Аж няхань, там на дне мув-хор ходит, воду крутит.

— Нягань по-остяцки — странное место, — пояснил толмач. — Кандас говорит, что мамонт твой, Семен, на дне Оби живет. Когда ворочается, река водоворотами закручивается.

— Так что, правду сказывают, что на Оби места есть, где лодки пропадают? — встрепенулся Игнат Недоля.

— Слыхал я про то, — Рожин кивнул. — А что, Кандас-ики, есть на Оби гиблые места?

— Няхань да. Лагей жа жиму пошел важан шнимать, не вернулся. Ханты глядели, Аш провалилась, Лагей в мув-хор-вош упал. Больше нет ехо.

— Эта русско-остяцкая каша так переводится, — произнес Рожин. — В прошлом году какой-то Лагей поплыл важаны проверять. Попал в водоворот. Обь его на дно в жилище мамонтов утащила. В общем, утоп мужик.

— Как же эти мамонты на дне Оби живут? — спросил Недоля. — Что за чудища такие, что могут водой, как рыбы, дышать?

— Не знаю, — Рожин пожал плечами. — Выше это моего разумения. Вон Семен у нас муж ученый, пущай он голову и ломает.

Некоторое время сидели в молчании, размышляя о загадочных донных животинах, затем толмач встряхнулся, оглянулся на старика Кандаса, попросил его собрать харчей в дорогу. Кандас обещал дать рыбу, божился, что ни мяса, ни дичи нет, и толмач ему верил. Перелетная птица только начала возвращаться, лоси и косули после зимнего голода бока не нагуляли, да и пугливы были, так что с луком и стрелами не подступиться, а ружья у остяков — редкость. Запасы ягод и кедрового ореха к весне иссякали. Курей было не много, их берегли, резали только старых, тех, что уже не неслись. А петухов держали для особых случаев — на праздники жертвовали богам, и в этом качестве петухи ценились почти так же, как лошади. Так что надеяться, что хозяева гостей куриным супом потчевать будут, не приходилось. В конце весны и в начале лета местные и сами не часто мясо ели. Их Обь кормила, снаряжала и одевала. Из рыбьей шкуры они навострились кроить одежду, из рыбьих костей мастерили крючки для самоловов, а то и наконечники для стрел. Из жирной рыбы вытапливали ворвань, которую пускали и в пищу, и заправляли лампадки для освещения, и врачевали ею ожоги да обморожения. А иногда Обь выносила на берег манг-онты, бивни мамонтов, что являлось для местных настоящим подарком богов, потому что за них купцы давали железную утварь: ножи, топоры, казаны, а то и серебряную посуду.

Дед Кандас оставил гостей. Мурзинцев, не шибко доверяя местным, распределил время караула и первым отправил к стругу на вахту Ваську Лиса. Остальные забрались на лавки и скоро заснули. Отец Никон приставил к стене складень, развернул, так чтобы лик Иисуса ко входу был обращен, перекрестил дверь и тоже лег, но еще долго ворочался, не мог уснуть. За стенами гудел и завывал ветер, поскрипывали потолочные балки, словно кто-то осторожно по крыше ходил. И чудилось пресвитеру, что вокруг избушки бродят местные демоны, но войти в зааминенную дверь не решаются и оттого бесятся, воют люто. И тогда отец Никон воспарял мыслями к небесам и просил у Господа защиты от языческих бесов. Просил для себя и для беззаботных своих подопечных, которые блаженно сопели, не зная во сне ни тоски, ни страха.

Петухи заголосили, едва над тайгой кромка неба светлым паром схватилась. Заводила голос подал, и тут же остальные подхватили, то ли передразнивая, то ли утру радуясь. Ветер стих, отбуянил и под таежные коряги уполз почивать. Последняя слезинка дождя в реку капнула, и небо осталось чистым и свежим, как простиранная васильковая скатерть. Обещания старика Кандаса сбылись, к зорьке Обь успокоилась, волны-морщины разгладила и теперь лениво плескалась о берег, словно беззубая старуха губами плямкала. Путники просыпались, зевая, выбирались во двор, улыбаясь ясному утру.

Только пресвитер был мрачен. За последнюю неделю он похудел и осунулся, ряса на нем как на жерди болталась. Теперь же, после ночных терзаний, отец Никон и сам походил на демона. Щеки впали, лицо побледнело, борода всклочилась, в глазах появился болезненный блеск.

— Степан, — обратился пресвитер к сотнику. — Всю ночь я к Господу молитвы слал, и отозвался Он, наставил меня. Уразумел я, отчего неудачи на наши головы сыплются, а шайтан богопротивный от нас ускользает.

Отец Никон сделал паузу, задрал голову и почесал шею под всклоченной бородой. Мурзинцев насторожился, начало ему не понравилось. Пресвитер продолжил:

— От того удача бежит нас, что мы следов Господа на пройденном не оставляем. Пришли мы на кумирни балвохвальские, бесы от креста разбежались, ушли мы, а они и возвернулись, понеже кресты мы там не оставили!

Рожин хотел было возразить, что остяки и вогулы считают как раз наоборот, для них поруганная кумирня уже никогда не вернет себе святость, но, подумав, решил лишний раз священника не злить.

— Может, и так, — осторожно согласился Мурзинцев.

— И тут я чую дух сатанинский! Куда ни глянь, все не по христианскому толку! — пресвитер свирепо зыркнул по сторонам, будто чуял, что в стенах каждой избушки Коринг-воша притаились нечистые. — Ночь в избе, аки в склепе, проспали! Ни иконы, ни креста, ни лампадки со свечкой! Для кого сей сруб поставлен? Не для людей — для бесов их проклятых! Проснулись бы мы нынче, ежели б я складень опричь входа не поставил и дверь не зааминил? То-то!.. Поелику дальше идти нам неможно, пока тут, в Стерляжьем городке, не справим часовенку Господу во благодарение!

— Да у нас на всех один топор, владыка! — возмутился Васька Лис. — Как часовню править без пил да скотелей?

— Да и какие из нас плотники? — всунулся следом Недоля. — Я последний раз скотель в руках держал еще отроком будучи.

Мурзинцев яростно жевал левый ус, глазами сверкал, но молчал. Перегода чесал затылок, сдвинув шапку на брови. Рожин отвернулся, чтобы на пресвитера не смотреть, невольно залюбовался рассветом.

Заря, как цветок, распускалась алыми лепестками. Где-то там, за восточным краем земли, горел белым пламенем солнечный огнецвет. Его лучи веером били в небо, вскрывая малиновую листву авроры, рассеивая остатки предутреннего сумрака. Рожин смотрел на рассвет и думал, что самое время грузиться на струг и выступать.

— А местные на что?! — гаркнул на стрельцов отец Никон. — Степан, собирай остяков и вели им дерева валить и доски стругать. Поди, у каждого в голбце и топоры и пилы припрятаны! У тебя грамота Сибирского приказа, ты для них власть и закон!

Мурзинцев ус выплюнул, глубоко вздохнул, ответил размерено:

— Так и есть, владыка, у меня грамота Сибирского приказа, и ясачный люд мне оказывать содействие должен. Но на каждую остяцкую семью всего один ясачный человек записан — мужик, голова семейства. А бабы, детвора и старики под мою власть не подпадают. И вот незадача — мужиков-то и нет. Все на промысел ушли. Бабы с детворой остались да старики-калеки. Начни я ими командовать, и выйдет, что я самоуправство чиню? Благодарствую, владыка, мне плетей неохота. Стар я уже для них.

Отец Никон, к отказам непривыкший, аж задохнулся, побагровел, левой рукой за крест на груди схватился, словно Господа в свидетели призывая, правую вперед выставил, в грудь Мурзинцева указательным пальцем ткнул.

— Плетей испужался?! — прорычал он. — А кары Божьей не боишься?! А то, что мученик веры в рай прямиком мимо Страшного суда идет, запамятовал?! Иль тебе та благость без надобности?!

И вроде бы ничего нового не сказал отец Никон, но слова его до глубины души поразили Мурзинцева, да и Рожин покосился на пресвитера так, словно в человеке зверя почуял. Открылось вдруг сотнику, что пресвитер вогульских идолов рубил не затем, чтобы веру православную на сей земле утвердить. То есть и за этим тоже. Но главное заключалось в другом — той секирой отец Никон себе дорогу в рай прорубал, блаженство небесное зарабатывал. Он и паству свою готов был, как агнцев, заклать, мучеников веры из подопечных сделать. Что ж про остяков с вогулами говорить?

Сотник таращился на пресвитера, не зная, чем ему возразить, — что ни скажи, все неверно окажется. Стрельцы на отца Никона поглядывали со страхом. На минуту повисло тяжелое молчание, и стало слышно, как тихонько вздыхает тайга, будто зевает спросонья, да Обь поплевывает ленивыми волнами на берег, словно нет ей дела, кто ею править будет — болваны остяцкие или крест православный.

Где-то на околице пронзительно заревел ребенок, снова заголосил петух, да резко так, отчаянно, словно ему хвост прищемили… А на пороге своей избушки стоял поникший дед Кандас и грустно смотрел на русских. Рожин покосился на старого остяка, встретился с ним взглядом и ощутил, как едкая горечь разливается по легким.

— В Кодском городке разживемся инструментом, там русские живут. Да и кузнец тамошний Трифон Богданов мой добрый знакомый, — произнес толмач, стараясь говорить спокойно. — На капище, где Медного гуся добудем, поставим часовню. Там у нас и время появится, и возможность.

— Рожин дело говорит, владыка, — поддержал толмача Мурзинцев, радуясь в душе, что не он один с пресвитером не согласен. — Пойми, не блажь это — надобность.

Отец Никон долго угрюмо смотрел в лицо Мурзинцеву, сопел, но в конце концов уступил:

— Обратной дорогой будем идти, на каждой проклятой кумирне часовню поставим!

— Слово даю, — охотно пообещал сотник.

А рассвет пылал над тайгой уже в полную силу. Розовые и малиновые перья распадались на рваные лоскутки, будто солнце, вставая, рвало небесную ткань. Небо синело, синело и синело, набирая густоты и глубины, и только вокруг солнца трепыхали пестрые полотнища, будто хоругви небесного воинства.

— Все на струг! — распорядился Мурзинцев.

Провожать путников вышло четыре старика. Девки и бабы стояли поодаль, все в длинных кожаных рубахах, расписанных по отворотам и обшлагам цветными узорами. Женщины смотрели на тобольчан недоверчиво, недружелюбно. Из-за углов избушек выглядывала любопытная детвора, но подойти к чужакам не решалась.

Каждый старик принес по берестяной пайве с рыбой. Были там малосольный муксун, копченый осетр и нельма, вяленый язь. Еще остяки дали русским кузов лепешек и два туеска с ворванью.

Кандас взял толмача за рукав, потащил в сторону, оглянулся на русских (не слышат ли?), заглянул Рожину в глаза, быстро заговорил:

— Ханты говорят, шаман роша наших богов рубит, ялпын-кан топчет. Плохо-плохо, Алекша-урт. Шаман роша швоего бога ведет, хочет ханты швоих богов брощили, торум-роша приняли. Жачем идешь, Алекша-урт? Жачем шаман-роша привел? Алекша друг ханты был, Алекша не рубит ханты-богов.

Рожин отвернулся от старика, пряча взгляд.

«Зачем идешь, Алексей, — повторил он про себя вопросы старика. — Остяки тебя другом считали, а ты русского попа привел, который первым делом кинулся идолов рубить…»

Толмач тяжело вздохнул, ответил угрюмо:

— Выбора у меня нет, Кандас-ики. Не держи зла… — и подумал следом, что, может, он обманывает себя и выбор все-таки есть?..

Старик покачал головой, рукав толмача отпустил, дескать, ступай, Бог тебе судья. Рожин отвернулся, грузно побрел к стругу.

Мурзинцев поблагодарил стариков за хлеб-соль да крышу над головой, обещал помнить гостеприимство. Отец Никон мимо местных прошел порывисто, очами по остякам как плетью полоснул, буркнул недовольно:

— Где ж оно — гостеприимство? Ждут не дождутся, когда отчалим, чтоб болванов своих из-под полы достать!

Остяки от пресвитера отшатнулись, как от куля. Сотник устало покачал головой, но промолчал.

Погрузились, отдали концы. Мурзинцев взялся за рукоять румпеля. Струг описал плавную дугу и лег на стрежень. Коринг-вош, Стерляжий городок, уходил на юг. Рожин упрямо смотрел вперед, сдерживал себя, чтоб не оглянуться. Он знал, что на берегу все еще стоит старик Кандас и провожает струг взглядом, полным немого укора.

Два железных копья

До Атлым-воша шли два дня. В первый день, спускаясь по Оби от Стерляжего городка, путники миновали два промысловых селения, каждое на десяток юрт. Остяки свои сезонные лагеря разбивали в устьях небольших речушек, куда рыба из Оби на нерест идет. Лодки остяцких рыбаков русским попадались часто. Были тут и маленькие юркие калданки, которые местные мастера навострились править без единого гвоздя, сшивая доски кедровыми корнями. Реже встречались легкие быстроходные обласки, выдолбленные из цельных осиновых бревен. Попадались и крупные суда — бударки и даже неводники, размерами с русский струг. Рыбаки с зари и дотемна сновали на лодках по Оби и притокам — ставили-проверяли неводы, волочили колыданы, загораживали устья речушек и ручьев котцами. Завидев струг с флагом Тобольского гарнизона, остяки весла и снасти бросали и, замерев, провожали пришлых настороженным взглядом. Разговорить остяков не удавалось. Стоило толмачу обратиться к любому из них, как тот хватал весло и что есть мочи греб подальше от струга, словно к нему не человек обратился, а демон-куль.

— Берегут своего шайтана, ироды! — ругался отец Никон им вслед. — Ну ничего, дождутся!..

На следующий день пост у пресвитера закончился, так что на завтрак он откушал копченого осетра, от чего повеселел и приободрился.

— Эх, денница румянится, аки каравай в печи! — заключил он, блаженно обозревая разгорающийся зарей горизонт.

А когда погрузились на струг и отчалили, пресвитер, ощутив силушку в телесах, даже согнал Семена Ремезова с банки и сам за весло сел.

— Забота о душе — оно, конечно, главное, но и о теле забывать не следует, — важно произнес отец Никон и навалился на весло.

Семен не возражал, улыбнулся пресвитеру, достал свой писчий набор и перебрался на нос к Рожину, надеясь услышать от него что-нибудь интересное и полезное.

Отойдя от берега, путники обнаружили, что Обь опустела. Куда ни глянь, не было видно ни одной лодки. Обезлюдевшая река в самый разгар промыслового сезона настораживала Рожина, и он напряженно всматривался в речной окоем, пытаясь понять, что происходит. Сотник тоже обратил внимание на безлюдную хлябь, потому поставил Перегоду на румпель, а сам перешел на нос, спросил толмача:

— А тут что, рыбы нет?

— Еще как есть, — отозвался Рожин. — Мы вечером к Атлым-вошу подойдем, а там народу шесть дюжин душ. А угодья у них под сотню верст в каждую сторону. Хоть одного, но занесло б и сюда.

— Чего ж не видать их?

— Не знаю, Анисимович, а потому не нравится мне это.

— А что за Атлым-вош такой? Чего про него расскажешь?

— Старый городок. Упертый и крепкий, как медвежий клык. До сих пор острожной стеной обнесен. Издревле в нем остяки жили, но больше века назад на север по Оби волна пермяков и зырян пошла, тех, что креститься не хотели, от епископа Стефания из Перми Великой бежали. Многие из них в Кодских землях осели, в Атлыме тоже. Теперь они все остяки, перемешались, переженились, но на русских по-прежнему смотрят косо. Порывался я как-то к ним завернуть, так они мне и ворота не открыли. Ясак приказным людям на берег выносят, к себе только березовского приказчика пускают.

Семен поспешно открыл книгу, принялся за Рожиным записывать.

— Вот так дела! — удивился сотник. — А я размечтался в Атлыме на ночлег стать.

— Это вряд ли, — Рожин усмехнулся, продолжил: — Атлымчане считают, что их селение основал богатырь по имени Атлым. Слыхал я, что и капище у них есть, тому урту посвященное, и что главная святыня капища — два железных копья в берестяной пайве, символ Атлыма-богатыря. Еще слыхал, что за старост у них Белые сестры, древние старухи-близняшки, и подчиняются местные им беспрекословно.

— Как это — Белые сестры?

— Не знаю, Анисимович, может седые. Они за стены воша редко выходят, из чужих их мало кто видел.

— А мог ли Агираш у них схорониться и Медного гуся на кумирне Атлым-урта припрятать?

— Агирашу в Атлыме прятаться — все равно что на пристани хоругвь со своей тамгой выставить, мол, тут я, милости просим. Атлым-вош на Оби торчит, как прыщ на лбу, в Коде все о его своенравии знают. Думаю я, на Калтысянке Агираша ловить надобно. А ежели и там не застанем, тогда дорога нам на Северную Сосьву.

Сотник потер лоб, сказал задумчиво:

— Что ж Березовский приказ управу на этот Атлым-вош не найдет? Это ж бунтарский оплот, случись недовольство, там самое место бунту вспыхнуть.

— Ну да, березовские казаки с ружьями могли бы вмиг там порядок навести, — согласился Рожин. — Перестрелять всех, и дело с концом. Но кому б от этого веселее стало? Ясак-то Атлым платит исправно, и добрый, тут же три десятка ясачных людей. Чем березовский приказчик недобор пополнит, когда станет караван в Тобольск снаряжать? Так что в Березове на кочевряженье атлымчан сквозь пальцы смотрят.

— Выходит, наш князь Михаил Яковлевич в Тобольске об этом безобразии ни сном ни духом?

— Отчего же? Ведает, да помалкивает, иначе митрополит Филофей ему в горло вцепится, заставит полк в ружье поднимать да идти Атлым воевать. А тебе князь про то не сказал, потому как не думал, что мы за Белогорье на две сотни верст потащимся.

— Ну вот теперь об этом и наш отец Никон узнает, а потом и Филофей.

— И за это князь Черкасских нас с тобой, Анисимович, по голове не погладит, — заключил Рожин и грустно улыбнулся. Мурзинцев только вздохнул.

— Семен, воротись! — донесся бас отца Никона. — Чего-то я сдуру намахался, аж подурнело.

Васька Лис захихикал.

— Что, владыка, не по жиле мужицкая работа? — спросил он с издевкой.

— Поговори мне…

К Атлым-вошу подошли на закате. Укрытые тайгой холмы отошли от берега версты на три на восток, открыв долину, и там, на околице, прикорнули, словно стадо мамонтов.

Долину устилала юная зелень, щедро присыпанная розовым бисером клевера. Кое-где росли одинокие березы. К центру долина повышалась, образуя покатый холм, и острожная стена Атлым-воша окольцовывала вершину, как корона — непомерно огромную голову. Стены высоту имели метра три и скрывали за собой все строения, только обламы смотровых башен торчали над острогом, как свечи из паникадила. От ворот городка к берегу бежала выбеленная копытами дорога, у пристани распадалась надвое и вдоль берега уходила на север и юг. Причал наползал на реку массивным деревянным настилом, который с обеих сторон облепили обласки и калданки, как листья ивовую ветку. У основания пристани, возвышаясь над водой, стояла на сваях ямщицкая изба, черная и гнилая от старости и речной влаги. Высоко в небе над долиной парил беркут, высматривая мышь-полевку, а то и случайного зайца.

Раскаленная добела монета солнца уже тонула в Обской хляби, и горизонт заволакивало янтарным паром. Вода кипела жидкой медью, легкие облака светились золотом, словно перья иволги парили над головой. Стволы берез и стены Атлым-воша приобрели рыжий оттенок, а лица стоявших на берегу людей сделались еще смуглее.

— Вот так теплый прием! — удивленно произнес Васька Лис.

— Ироды совсем осатанели! — рявкнул отец Никон, во все глаза таращась на местных.

Мурзинцев хмурился, жевал левый ус, пристально рассматривал остяков. Недоля весло оставил, фузею со спины снял. Лис, на товарища глядя, тоже ружье приготовил.

— Теперь понятно, отчего местные промысел отложили, — задумчиво произнес Рожин. — К встрече готовились.

— Они что ж, стрелять нас надумали? — в недоумении спросил Прохор Пономарев.

— Огонь не открывать, пока не прикажу, — распорядился сотник. — Нам только войны с местными не хватало.

В русский струг было нацелено две дюжины луков и копий. Остяцкие воины растянулись по берегу, внимательно следя за судном чужаков. А ровнехонько посредине цепи, опираясь на железные копья, стояли Белые сестры.

Одеты старухи были в прямые суконные рубахи до колен, расшитые по рукавам, подолу и швам мозаикой разноцветного меха, обуты в пимы из шкуры лайки. Высветленные старостью волосы сестер вспучивались в порывах ветерка, как шелковые косынки. На кожаных очельях висели оловянные зверушки. Смуглые лица старух были неразличимы. Широкие носы, белесые брови, форма скул и подбородка одной сестры, как отражение, повторялась в другой. Вдобавок ко всему старухи были слепы, их бледно-серые глаза смотрели сквозь незваных гостей.

— Ты только глянь на тех ведьм! — пораженно произнес Игнат Недоля. — Им только кос в руках не хватает!

— Да они и с копьями не лучше! — отозвался Васька Лис. — Такая во сне явится, можно и не проснуться!

— У копий древки железные, — заметил Демьян Перегода. — Такое копье далеко не метнешь. В нем, поди, полпуда весу.

— То, видно, те самые копья богатыря Атлыма, — сказал Рожин, внимательно рассматривая старух.

— Лексей, спроси, чего им надо, — попросил Мурзинцев.

Гребцы давно опустили весла, но струг все еще неторопливо скользил по водной глади к причалу. До берега оставалось метров тридцать, а это значило, что струг давно вошел в зону прямого попадания остяцких стрел.

— Вуща вэлаты, — крикнул Рожин, выдержал паузу, но никто из местных на приветствие не ответил. — Муй вентыты хэ эхал вус — зачем луки на нас подняли?

Одна из старух повела головой, рядом стоявший воин тут же выступил вперед, начал говорить, Рожин переводил:

— Русский шаман рубит наших богов, топчет наши капища, сжигает священные деревья. Русский шаман хочет, чтобы ханты своих богов прогнали, русского бога приняли. Ханты не пустят его в Атлым-вош. Ханты не дадут русскому шаману сойти на берег. Уходите, русские!

По мере того как толмач переводил, лицо отца Никона белело, а глаза наливались кровью. Мурзинцев косился на пресвитера, мрачнел, чувствуя, что сейчас грянет гром.

— Вот он — оплот бесовской! — вскричал отец Никон, как только Рожин замолчал. — Рассадник чертей да демонов! Окопались в самом сердце Югры, думали, утаились от Господа! Степан, вяжи некрестей! Я из каждого иноверца своими руками бесов выколочу! Чего застыли?! Правь к берегу!

— Остынь, владыка, — попытался утихомирить пресвитера Мурзинцев. — Иначе кровь прольется.

Стрельцы смотрели то на пресвитера, то на остяков, то на сотника, ружья держали наготове.

— Кровушку бесовскую испужался пролить?! — взъярился на сотника отец Никон.

— Там два десятка луков, они нас вмиг перестреляют, — вставил Рожин, пристально следя за остяками на берегу. — Они белку из лука за двадцать сажень бьют.

— Ты, Рожин, уж определись, за кого будешь! — заорал на толмача пресвитер. — Что-то зачастил ты с заступничеством! Ну-ка дай сюда!..

И прежде чем сотник успел что-то предпринять, пресвитер вырвал из рук опешившего стрельца Пономарева фузею, вскинул ствол и выстрелил не целясь. Пуля никого не задела, но отец Никон и не смотрел в сторону берега. Бросив Прохору ружье, он полез на корму.

— Демьян! — крикнул он казаку. — Поворачивай пушку! Проучим чертей!

В следующее мгновение Белые сестры подняли железные копья и ударили древками о землю, и земля загудела, заныла, как от боли. В небе беркут, видно заметив добычу, копьем метнулся вниз, а воздух запел десятком стрел. Пресвитер, ни на что не обращая внимания, уже взобрался на мостик румпеля. Демьян Перегода вскочил следом, схватил пресвитера за рясу, чтобы стащить вниз и укрыть от стрел, но вдруг дернулся и замер.

— Пали! — заорал сотник, ружья стрельцов тут же отозвались выстрелами.

Одни остяк рухнул как подкошенный, второй дико заорал, упал на бок и принялся сучить ногами — пуля угодила ему в живот.

— Чего вцепился, Демьян? — бушевал отец Никон. — Заряжай фузею!

— Прости, владыка, нечем… — тихо отозвался казак, а потом из уголка его губ выскочила и побежала по подбородку струйка крови.

— Ты чего это? — ошарашенно произнес пресвитер, еще не веря увиденному.

Шарахнул штуцер Рожина, цепь проредела еще на одного остяка. Мурзинцев перезарядил ружье и вскинул ствол, ловя в прицел одну из старух. Белые сестры стояли как вкопанные, с начала пальбы ни разу не шелохнулись. Новая волна остяцких стрел посыпалась на струг, они впивались в борта, в планширь, в мачту, дырявили парус — лучники вели огонь, не обращая внимания на вопли раненых товарищей. Мурзинцев пригнулся, вслушиваясь в свист летящих стрел, и, как только стихло, вскинул над планширем фузею, прицелился и выстрелил. Пуля должна была опрокинуть старуху, как пустое ведро, но Белые сестры продолжали стоять. Сотник мог поклясться, что попал, но старуха даже не шевельнулась. Мгновение Мурзинцев смотрел поверх дымящегося ствола в слепые глаза старухи, с ужасом понимая, что только что пытался убить ведьму.

— Рожин! — крикнул сотник, упав на дно струга, чтобы перезарядить фузею.

— Я видел, — отозвался толмач. — Сестры заговоренные!

— По старухам не палить! — распорядился Мурзинцев. — Бейте лучников!

Демьян Перегода и отец Никон все еще стояли, вцепившись друг другу в руки. В спине казака торчало пять стрел, ртом у него шла розовая пена, а взгляд поблек, но пока что не терял осмысленность.

— Отпусти… грехи… владыка… — выдохнул Перегода, а потом его голова запрокинулась, шапка спала, и он мешком обвис на руках пресвитера.

— Роша куль! — донесся вопль с берега, и остяки разом опустили луки.

Сотник выглянул в один глаз. Остяцкие воины пятились, отходили от берега, что-то кричали друг другу, указывая на мертвого казака. Белые сестры по-прежнему не шевелились, но теперь и они обратили лица на корму струга, где убитый казак висел на руках отца Никона.

— На весла! Отходим! — гаркнул сотник, и стрельцы кинулись на банки, на весла налегли, так что струг от берега отвернул резво и побежал, как испуганный пес.

Мурзинцев и Рожин перешли на корму, отодрали от одеревеневшего пресвитера мертвого казака, вырвали из его спины стрелы, аккуратно положили тело на палубу, закрыли глаза.

— Ну что, владыка, наигрался в ратника? — не скрывая злобу, спросил Мурзинцев.

— Демьян насильническую смерть принял, собой меня от стрел иноверческих закрыл! Ему место в раю уготовано! — очнулся пресвитер. — Ибо знал он и веровал, что дела мои Господу угодны! Понеже Крест Животворящий мы до конца донести обязаны!..

— Ежели будет кому этот крест донести! — перебил его Мурзинцев.

— Ты говори, говори, да не заговаривайся! — распалялся отец Никон.

— Мы и так уже всю Югру опричь себя ополчили! — уже орал сотник. — Вогулы Брюкву порешили, остяки — Перегоду! Дай Бог, Хочубей оклемается, а вот стрельцов моих: Митю Петрушина, Андрея Подгорного да Ивана Никитина — с того света не вернешь! Где я тут заговорился?! А нам еще полторы сотни верст отмахать надобно, а потом и назад воротиться! И в каждой деревушке нас не хлебом-солью встречать будут, а пиками в грудь да ножами в спину! Это ты, владыка, все ты! Поход за шайтаном превратил в войну супротив иноверцев!

— Ты на кого орать вздумал!.. — пресвитер аж задохнулся от возмущения.

— Все, баста! Можешь митрополиту Филофею про меня плести, что заблагорассудится! Местных мы постреляли, своих потеряли — мне и без митрополита острог светит! Так что отныне командовать тут буду я, только я! А станешь противиться, посажу в шлюпку и отправлю на все четыре стороны!

Сотник рубанул воздух рукой, как саблей, порывисто повернулся и полез на нос. Отец Никон смотрел ему в спину угрюмо, сопел, но молчал.

— Рожин! — крикнул Мурзинцев. — Стань на румпель! Будем место на ночлег искать.

Семен Ремезов приблизился к отцу Никону, сказал тихо:

— Владыка, отпеть бы Демьяна Ермолаевича…

— Да, сын мой, — устало отозвался пресвитер и опустился подле мертвого казака на колени.

— А ведь Демьян не только владыку спас, — тихо произнес Игнат Недоля. — За всех нас смерть принял. Из-за его лысины остяки отступили, за куля его приняли. А он же чистейшей православной души человек был.

— Это да, — согласился с товарищем Васька Лис и тяжело вздохнул.

А Семен Ремезов открыл свою книгу и написал:

«Вот и Демьяна Ермолаевича Перегоды не стало, казака бравого и друга верного. Смерть мученическую он принял, крест спасая. И скоро затоскуем мы по его метким как пуля и острым как сабля присказкам-поговоркам и пожалеем, что нет его рядом. Дай, Господи, нам сил и воли, сколько у Демьяна было, чтобы сие испытание до конца выдержать».

Солнце уже утонуло, растаяло в Оби, как кругляк масла на сковороде. Сияние спало, и узкая полоска горизонта выкрасилась в пурпур. Дальше небо оставалось белесым, но облака рядились в багряный, вырисовывая черными тенями узоры замысловатого рельефа. И казалось, что твердь земная отражается в небе и меж горних равнин и холмов величаво распласталась Небесная Обь — такая же вечная, невозмутимая и безразличная к людской суете. Река, которая себе на уме.

Рожин оглянулся назад. От пристани Атлым-воша струг отошел уже на треть версты, но там, на берегу, подле пристани, все еще можно было рассмотреть две светлые неподвижные фигуры Белых сестер, каждая из которых держала по железному копью.

Кодский городок

Хоронить Демьяна Перегоду на безлюдном берегу не стали. Отец Никон сказал, что похоронят его в Кодском городке на территории Троицкого монастыря, чтобы монахи о могиле заботились и в молитвах о душе храброго казака упоминали. Так и решили.

Кодский городок и Атлым-вош разделяло два дня пути, но погода стояла ладная, попутный ветерок пускался, так что путники справились за полтора дня и пришли к обеду. На берегу подле лодок, полных толстобоких, как поросята, еще брыкающихся осетров, суетился народ, числом примерно в дюжину душ. Были среди них и монахи. Завидев струг, местные мужики дела оставили, насторожились, но, разглядев стяг Тобольского гарнизона, успокоились, у причала собрались, помогли судно пришвартовать, путникам в пояс поклонились. Юного постриженика местные отправили сообщить игумену о гостях, два мужика ушли за носилками для мертвого казака. Монах в летах Аркадий повел гостей к монастырю, по ходу рассказывая отцу Никону, как у них дела идут. Прочий народ вернулся к улову — хоть и жаден был люд до новостей с «большой земли», да рыбный промысел поважнее будет.

Узкая полоска берега лежала у подошвы крутого и высокого холма. От причала вверх по склону вели деревянные ступени с поручнями, увенчанные широкой бревенчатой террасой. Рядом тянулся дощатый желоб с веревкой для волока грузов. Взвоз для лошадей с подводами делал петлю, далеко обходя холм, и им не всегда было удобно пользоваться, поэтому местные соорудили лебедку.

Кодский городок, бывший в старину вотчиной князей обширного Кодского княжества, ныне ничем не напоминал о когда-то тут живших остяках. Взобравшись на террасу, путники увидели десяток разбросанных вразнобой дворов. Резные ставни на окнах, деревянные петухи на коньках крыш, березки у лавочек, лоскуты огородов, белье на веревках, тяжелые амбары, баньки, уже пыхтящие дымком, просторные конюшни и стойла для коров. И никаких юрт и деревянных болванов.

Бабы и старики выходили гостям навстречу, спрашивали, откуда и куда гости путь держат да не везут ли какой мануфактуры или тканей. Некоторые узнавали Рожина, раскланивались с ним. Босоногая детвора, сверкая на солнце русоволосыми головами, со всех сторон облепила гостей, в надежде поживиться каким-нибудь лакомством. Тобольчане и рады были бы угостить карапузов, да нечем было. Молодые девки стояли поодаль стайкой, хихикали, на приезжих поглядывали лукаво. Монах Аркадий и отец Никон шли торопливо, местные им кланялись, но с расспросами не приставали. Остальные путники немного отстали.

— Эй, красавицы, а баньку служивому человеку истопите? — крикнул девкам Васька Лис, улыбаясь во весь рот.

— А ружье твое стреляет, мужичок-полбороды? А то знаем мы вас, служивых. Паришь его, паришь, а он пук холостым, и вся бравада! — тут же крикнула в ответ самая бойкая.

Над селением, как птичий грай, разлетелся звонкий девичий смех. Бабы постарше укоризненно закачали головами, дескать, что с глупой молодежи взять, но и сами усмехнулись.

— Тьфу ты, дура! — выругался Васька, но ласково, без злобы.

После белогорского костра, устроенного отцом Никоном вокруг священной вогульской березы, правая половина бороды у Васьки отросла всего на ноготь, левая же торчала на пол-локтя.

— Эво, как она тебя отшила! — Игнат толкнул товарища в плечо, засмеялся.

— Укоротить надобно, — сказал Васька, проведя ладонью по бороде, — а то и вправду людям на потеху.

— Эй, острословая, а звать тебя как? — крикнул Игнат языкатой девке.

— Тятя с матушкой Марфой кличут. Да ежели ты позовешь, приду ли? — не заставила ждать с ответом Марфа, ее подруги снова засмеялись.

— А я гордыней не хвораю, ежели что, и сам подойду, — заверил Игнат.

— А далеко-то идти готов? А то я бегаю быстро.

— От Тобольска дошел, дойду и дальше.

— А что ж в стольном граде Тобольске девки перевелись, что вас в нашу глухомань занесло? — не унималась Марфа.

— Нормальных всех разобрали, пока мы службу царю Петру Алексеевичу несли.

— Девоньки, вот где нам раздолье было бы! В Тобольске!..

— Вот за тобой, Марфуша, я теперь сюда и пришел, — сказал Игнат то ли в шутку, то ли всерьез, но девке в глаза смотрел внимательно, ждал ответа.

И засмотрелся, споткнулся и с грохотом растянулся вдоль дороги, собрав бородою всю кодскую пыль. Теперь уже смеялись все, особенно заливалась детвора.

— Вот же досада, — выругался Игнат, поднимаясь.

— Одно слово — Недоля, — заключил Васька Лис и покачал головой.

— Да, ходок ты знатный, на ровном месте спотыкаешься! — сквозь смех крикнула Марфа. — Как звать тебя, незадачливый?

— Игнатом, — отозвался Недоля, отряхиваясь.

— Ты, Игнат, приходи, как ходить научишься! — крикнула Марфа, а потом вдруг сорвалась с места и понеслась промеж дворов, подруги побежали следом.

— И вправду, бегает быстро, — заключил Игнат, провожая Марфу взглядом. — А хороша, чертовка!

Но убежали не все, осталась одна худенькая девушка. Она стояла опустив голову и теребила кончик длинной русой косы. Когда путники с ней поравнялись, она сделала шаг им навстречу, сказала тихо:

— Здравствуй, Алексей Никодимович.

Рожин остановился, удивленно рассматривая девушку, ответил:

— Настька, ты, что ли?

— Признал? — Настя подняла лицо, щеки ей заливал румянец.

— Ну, ты вымахала! Невеста уже! Я ж тебя дитем помню! — Рожин подошел к девушке, обнял, расцеловал в щеки, отстранился. — Дай-ка я тебя получше разгляжу.

— Так четыре ж года прошло, — ответила девушка, снова потупив взгляд.

— Да, летит времечко… Как тятя, матушка?

— Батюшка жив-здоров, слава Богу. Матушка померла тем летом.

Улыбка с лица Рожина сошла, он привлек к себе Настю, поцеловал в лоб, сказал:

— Ступай, скажи отцу, что вечером навещу вас.

Девушка вскинула на Рожина взгляд, просияла улыбкой, кивнула и убежала. Рожин задумчиво проводил ее взглядом. Потом оглянулся на сотника, сказал:

— Настя, дочь Трифона Богданова, кузнеца местного. Я их давно знаю.

— Слышь, Лексей, а девка-то к тебе неровно дышит, — заметил Васька Лис, щуря на толмача хитрый глаз.

— Вася, она младше меня на пятнадцать лет, — ответил Рожин.

— Тоже мне помеха! — фыркнул Лис.

— Ты, Рожин, человек бывалый, а в житейских делах дурень дурнем, — рассудительно молвил Игнат. — Нам вон с Васькой еще десять лет лямку стрелецкую тянуть, о семье думать не приходится. А ты человек вольный, нашему князю где угодно служить можешь. Хоть в Тобольске, хоть тут. Испросил бы у князя должность кодского ямщицкого приказчика, делов-то. А ты все шатаешься по миру, места себе не находишь. Так и жизнь пройдет. И что останется?

Рожин слушал Игната с удивлением, не ожидал он от стрельца мудрость услыхать и в душе соглашался с ним. Может, и в самом деле осесть пора? — думал он, — подальше от митрополитов с их жаждой крестить иноверцев да царской блажи добывать вогульских идолов. Избу поставить, жениться, детьми обзавестись, жить тайгой и рекой, успокоиться уже…

— Дело доделаем, там и видно будет, — постановил он и порывисто направился к воротам монастыря, где путников дожидались отец Никон, монах Аркадий и игумен Макарий.

Игумен Макарий, худой невысокий старик с приветливым лицом и живыми глазами, толмача встретил объятиями, благословил.

— Ну что, бродячая душа, не усидел в Тобольске? — спросил он Рожина. — Снова в тайгу потянуло? Оно и правильно, на Оби скорее мир в душе обрящешь.

— Да и без моего желания, владыка, надобности хватило, — ответил толмач.

— Знаю, просветил меня отец Никон. Отправил вас князь искать то, не зная что да не ведая где. Занятие как раз по тебе, Алексей, а? — игумен усмехнулся. — Видели ваших вогулов, седьмого дня по Оби на дощанике прошли. Ну да об делах опосля потолкуем, а пока милости прошу отобедать.

Троицкий монастырь был обнесен высоким бревенчатым забором. В центре располагалась церковь Благовещения Пресвятой Богородицы, деревянная красавица с высоким шатровым сводом, увенчанным луковкой главки с крестом. Неподалеку стояла остроносая звонница на один колокол. По правую руку тянулся ряд братских келий. За церковью виднелся край двухэтажного настоятельского корпуса. Слева вдоль забора стояли амбары, а еще дальше баня. Монахов во дворе видно не было — в обеденное время, кто не на службе, в трапезной собрались.

После рыбной диеты монашеский стол путникам показался барским пиром. Гостям подали щи, сваренные на курятине и кислой капусте, запеченного осетра, шанежки с творогом, квашеную репу с клюквой и ежевичную наливку. Васька Лис и Игнат Недоля ягодному питью обрадовались особо. Сами монахи трапезничали скромнее, у каждого было по плошке щей, и не более. Видно, игумен распорядился гостей от пуза накормить.

— Богато вы тут живете, — сказал Мурзинцев старцу Аркадию, который трапезничал вместе с тобольчанами.

— Господь нас не оставляет, да и трудами отца Макария да братьев закрома полнятся, — ответил монах не без гордости. — Игумен царю-батюшке челобитную писал, позволение на приписку к монастырю крестьян выпросил. У местных остяков рыболовные пески и пашные поля выкупили. Два года рожь родит, на третий может померзнуть, ну да мы и за то Господа благодарим. Худо-бедно, но хлеб едим да солому скотине заготовляем. Стадо у нас на сорок голов да табун на три десятка лошадей. Подле поля мукомольню поставили, а при ней и солодовня имеется. Конопляное масло жмем. Репа и капуста родят славно. Тайга ягодой богата, дикой птицей, а Обь — рыбой. Теперь вот слюду для окон добываем, да много, половину купцам сдаем.

— Эко вы развернулись! — удивился Мурзинцев. — Даже Самаровский ям победнее будет.

— В Самаровском яме Сибирский приказ заправляет, — степенно молвил на это монах Аркадий. — А мужик власть терпит, но душой ее не принимает. Когда же духовный отец его направляет, он к работе с душой подходит. Рыбу ловит — молится, зверя добывает — опять же молится, пашет — в мыслях к Господу воспаряет. Вот и работа у него ладится.

— Сие истина! — вставил отец Никон.

— А местные вас не тревожат? — продолжал расспросы сотник.

— Остяки не тревожат. От русских горя больше случается.

— Как это? — удивился пресвитер.

— А так, что на мою память два раза уже лиходеи на монастырь покушались. Знают тати, что у нас есть чем поживиться, потому и лезут. Мы по такому случаю мушкетами обзавелись. Березовские казаки далеко, а обороняться как-то надо.

— Ну, дела! — удивился Васька Лис.

— Завоевали Югру для царя-батюшки, называется, — угрюмо произнес Игнат Недоля. — Церквей и часовень понастроили, а заодно и дорожку для воров протоптали…

— Ты чего это мелешь! — гаркнул на него отец Никон, так что даже монахи трапезу прервали, на пресвитера оглянулись.

— О том он толкует, владыка, что Яшку Висельника мы упустили, — сказал Рожин. — И где он сейчас, одному Богу известно.

На это пресвитер ничего не ответил, да и остальные высказываться не торопились. Где-то в югорской тайге бродил матерый вор и убивец, о котором путники уже забывать начали и теперь вот вспомнили. Жив был Яшка, прятался по лесам до времени, и от этого на душе у Рожина было неспокойно.

— Снимем со струга пушку, монастырю оставим, тут она нужнее, — сказал Мурзинцев, и Рожин понял, что сотнику тоже тревожно на сердце.

После обеда занялись похоронами Демьяна Перегоды. Монахи выкопали могилу возле звонницы. Подробности смерти казака отец Никон монахам поведал, так что отпевать Демьяна сам игумен Макарий взялся. Два прошедших дня были прохладны, и время на теле Перегоды почти никак не сказалось. Демьян лежал в гробу, словно спал — спокойный, умиротворенный, только бледный больно. Мурзинцев глянул на него, хотел сказать что-то, но горло ему горечь перехватила, отвернулся. Игнат Недоля не выдержал, всплакнул, да и Семен Ремезов не сдержался.

К вечеру монахи гостям истопили баньку. Игнат Недоля попарился второпях и отпросился в караул струг охранять. Сотник отпустил, хоть и удивился рачительности стрельца, которая за Игнатом раньше не замечалась. Васька Лис бороду подровнял и после баньки, распаренный, помолодевший, места себе не находил, тоже улизнуть норовил. Мурзинцев держать на цепи его не стал, только пригрозил, что ежели Васька вляпается в какую историю, то получит от сотника сполна. Васька наобещал с три короба и испарился. Отец Никон сразу после похорон Демьяна Перегоды удалился с игуменом проверять дела монастыря, чтобы отчет в Тобольскую епархию предоставить. Семен Ремезов ушел составлять план селения, а Рожин со стрельцами в баню не пошел, отправился проведать кузнеца Трифона Богданова.

Трифон, плечистый мужик под два метра росту, с густой окладистой бородой и огромными мозолистыми ладонями, Рожина встретил в воротах, дожидался дорогого гостя.

— Алексей, вернулся! Вот же порадовал старика! — кузнец сгреб Рожина в объятия, да так крепко, что у толмача кости затрещали.

— Полегче, дух весь из меня выжмешь! — со смехом ответил Рожин. — Ты, Трифон, на старость не греши, твоей силушке и медведь позавидует.

— Заходи, заходи, — Трифон тащил Рожина по двору одной рукой, будто мешок с зерном. — Мне Настька уже все уши прожужжала, весь день у печи суетилась, угощения готовила. Да дерганая вся, словно ее гнус искусал.

— Повзрослела она у тебя, прям невеста.

— А то! Ты когда последний раз к нам заглядывал, ей всего четырнадцать было, а теперь-то все восемнадцать. Я ей два года уже говорю: замуж тебе пора. А она все упирается. Я и приданое приготовил…

Двери распахнулись, на пороге появилась Настя. В нарядном сарафане, в косу ленты вплетены, щечки румянами подведены, глазки пылают.

— Ты только глянь, какая пава! — воскликнул Трифон.

— Батюшка! Ну что ж ты гостя тащишь, аки колоду! — воскликнула Настя и даже ножкой в красном сапожке гневно топнула.

— Видишь, Алексей, кто теперь у нас в доме заправляет? — с улыбкой сказал Трифон, но Рожина отпустил.

— Батюшка! — еще злее крикнула Настя и скрылась в избе, хлопнув дверью.

— Вот так мы и живем, Алексей, — грустно произнес кузнец. — А как иначе? Детей Господь больше не дал, а как Анюта померла, так Настя за хозяйку осталась. Кроме нее, у меня никого не осталось, а потому прощаю ей своенравие бестолковое. Я ж днями в кузне, все хозяйство на ней. И ведь справляется ладно! Мне бы зятя толкового в помощь да внуков пора бы… Ну да пойдем уже за стол…

Стол от снеди ломился поболе монашеского. Была тут и стерльяжья уха, и соленые грузди в сметане, и тушенная с кедровым орехом куропатка, и пироги с муксуном, и печеные яйца с хреном, и полва на меду с брусникой, и еще гора каких-то закусок, которые Рожин и опознать не мог. Алексей, узрев такое изобилие, даже рот в удивлении разинул.

— Ну ты, Анастасия Трифоновна, расстаралась так расстаралась! — похвалил он хозяйку.

Настя, довольная, скромно опустила очи долу.

— Ты, Алексей, не думай, что мы тут жируем, — сказал Трифон. — Год на год не приходится. Когда соболь и чернобурка в силки идет, тогда и люд живет в сытости. А когда год на зверька худой, приходится пояс потуже затягивать, так что вертопрашничать не приходится. Этой зимой остяки много зверя взяли, а у меня они его на ножи, упряжь да прочую нужную в хозяйстве скобянку меняют. Ну а я скаредностью не страдаю, закапывать деньги в подполе тяги не имею. Вот по весне первые купцы прошли, так набрал у них гороха, зерна да меду. Насте вон сарафанов да платков, чтоб на людях красовалась… Настена, а штоф где?!

Настя руками всплеснула, метнулась в голбец, вернулась с массивной квадратной бутылкой, полной жидкости янтарного цвета.

— Сам настаивал на таежных травах, — с гордостью сказал Трифон, разливая настойку по чаркам.

— Вы меня простите, радушные хозяева, что я без подарков да гостинцев, — сказал Рожин. Трифон с Настей начали было протестовать, но толмач остановил их, продолжил: — Не думали мы, что нам до Кодского городка идти придется. Поход у нас только до Белогорья намечался.

И Рожин обстоятельно поведал друзьям о всех приключениях, свалившихся на их головы. Все рассказал: и про щуку, которая Хочубея со струга смела; и про огромные волны на Оби в безветрие, когда троих стрельцов потеряли; и про порубленных отцом Никоном болванов на капищах; и про Яшку Висельника; и про морок-туман; и про Белых сестер в Атлым-воше. Трифон слушал Рожина внимательно, не забывал в чарки настойку подливать, по мере рассказа становился серьезнее, угрюмее. Настя же слушала гостя с открытым ртом, пугаясь услышанного и восхищаясь храбростью путешественников.

— Ну и ну! — воскликнула она, когда Рожин закончил рассказ.

— Да-а-а-а, дела, — согласился с ней отец. — Мы тут с местными мирно живем, на их болванов не заримся, так что вогульские шаманы да остяцкие бесы нас не тревожат. Да и сам иерей Макарий постоянно талдычит, что к иноверцам относиться надобно, как к чадам, с лаской, учить и наставлять их, а не плетью погонять. Ну да раз Сибирский приказ с Тобольской епархией вас отправили в этот поход, стало быть, скоро нашему миру конец придет.

— Отец Макарий тут полжизни прожил, тайгой и рекой проникся, потому и доброту к остякам выказывает, — ответил на это Рожин. — А епископы в Тобольске от иноверцев так далеко, что только балвохвальство их и видят.

— Сколько ж чудес на земле водится, да все мимо нас! — пылко воскликнула Настя.

— Вот же дуреха! — остудил дочь Трифон. — Колдовство вогульское — оно, конечно, чудо, да токмо от чудес тех православные души сгинули.

— Батюшка, колдовство колдовству рознь. Разве ж грех, скажем, ворожба на урожай? Чтоб рожь не мерзла?..

— А запамятовала о Прасковье Кривоглазой? — перебил ее Трифон, распаляясь. — Доворожилась старая кляча, что у скотины молоко прямо в вымях прокисло. И что с Прасковьей стало? Камнями ее забили, камнями!

— Да я ж не о том!.. — пыталась защититься девушка, но Трифона было уже не перебить:

— Чую, чую, откуда ноги растут! Думаешь, не знаю, что на Святки со своими девками-пустозвонками на суженого-ряженого гадали?! Так может, ворожба тебе не для благодеяний потребна, а чтоб жениха приворожить?..

— Батюшка!.. За что?..

Настя выглядела так, словно отец ее без вины вожжами перетянул. Побелевшие губы дрожали, в глазах стояли слезы горькой обиды. В следующее мгновение она выскочила из-за стола и выбежала в сени, следом хлопнула входная дверь — унеслась на улицу.

— Тьфу ты, черт! — выругался в сердцах Трифон. — Теперь полночи реветь будет. Другой бы отец за крамолу чадо кнутом оприходовал, а я крикну, а потом хожу-каюсь.

Рожин понимающе кивнул, Трифон поднял на него взгляд, сказал серьезно:

— Она ж на тебя гадала, Алексей. Стоит какому каравану на Оби появиться — бежит-высматривает, не вернулся ли. Все глаза выглядела, а от тебя ни весточки.

— А не блажь ли это девичья, Трифон? Я ж когда ее в последний раз видел, она в куклы играла.

— Играла, — согласился кузнец, — да и тогда уже на тебя поглядывала. Девки скоро зреют.

Рожин промолчал, Трифон добавил грустно:

— Ты не кручинься, ежели Настя тебе не люба, никто неволить тебя не станет. Ну а ежели наоборот… то я такому зятю, как ты, велико рад буду.

— Не успел я на кодский берег сойти, Трифон Матвеевич, как тут с вами в любовь вляпался, как воробей в навоз, — ответил Рожин, и кузнец, долго печалиться не умеющий, расхохотался.

Отсмеявшись, сказал:

— Постель тебе Настя постелила, банька истоплена. Пойдем попаримся да спать. К утру все образуется.

Рожин был рад баньке, но сначала решил отыскать Настю, успокоить и вернуть домой, чтоб ночью на улице не шаталась. А заодно и струг проверить. Трифон не возражал. Рожин пошел к берегу, полагая, что девушка могла спуститься к реке, на террасе остановился, огляделся.

Половина луны, как лезвие бердыша, светила ясно, но набегающие облака то и дело прятали светило, и Обь была черна, а берег просматривался едва различимым контуром. Тобольский струг покачивался у причала, и в нем толмач различил светлое пятно, то ли рубахи, то ли сарафана.

— Игнат! — крикнул Рожин.

— Тут я, чего тебе? — отозвался стрелец.

— Девку ищу, Настю Богданову. Не видал?

— А ты кто ей будешь? — долетел от струга девичий голос, и Рожин узнал острословую Марфу. — Не Алексей ли Рожин, часом?

«А Недоля-то, оказывается, мастак девок охмурять», — подумал с улыбкой Рожин; Марфе крикнул в ответ:

— Я самый.

— Это Марфа, — немного смущенно представил подругу Игнат.

— Ну, слава тебе, господи, — сказала Марфа. — Она нам про тебя уже все уши прожужжала. Иди по берегу треть версты, там большой камень будет. Она, чуть что, туда убегает, слезы в реку по тебе лить.

— Благодарствую, Марфуша! — крикнул Рожин и пошел в указанном направлении.

Камень выползал из берега, как голова исполинской черепахи из тулова, и тупоносой мордой утыкался в воду. Облака разошлись, и очертание сидящей на камне девушки виделось четко. Рожин окликнул ее, Настя оглянулась, некоторое время молча смотрела на Алексея, затем поднялась, легко спрыгнула на берег, пошла Рожину навстречу. Приблизившись, подняла на него еще мокрые глаза.

— Ты меня нашел, — то ли спросила, то ли заключила она, и замолчала.

Алексей не знал, что на это ответить.

— Настя… — начал он и, не найдя больше слов, потупился.

Молчание становилось тягостным. Рожин тряхнул головой, прогоняя непонятно откуда взявшееся смущение, сказал с напускной бодростью:

— Ну что за блажь ты себе в голову вбила? Что, парней молодых в Кодске не хватает, что ли? Небось гурьбой за тобой бегают.

Теперь девушка смотрела в глаза Алексею упрямо, губки поджала, — от своего отступать не собиралась.

— Я все равно тебя ждать буду, — сказала она тихо, но твердо. — Когда-нибудь ты вернешься. А ты отныне будешь по миру бродить, зная, что я тебя жду.

Рожин смотрел на девушку с удивлением. Настю он помнил девчонкой с ломкими жестами и стыдливым взглядом. Теперь же перед ним стояла взрослая женщина, уверенная в своих чувствах и готовая за них бороться. Непривычно было Рожину видеть Настю такой, и он все никак не мог решить, что с этим делать.

— Пойдем домой, — сказал Рожин, отворачиваясь.

Настя взяла его за руку и послушно пошла следом.

Брань

Утром следующего дня Васька Лис вернулся трезвый, невыспавшийся и с синяком под глазом; получил от сотника оплеуху и в наказание был отправлен в помощь монахам рубить дрова, подальше от мирян, чтоб снова в драку не ввязался. Игнат, довольный, улыбающийся, ходил гоголем и за любое поручение брался с охотой. Мурзинцев приглядывался к нему, но ничего подозрительного так и не разглядел.

Недоля доложил сотнику, что струг набирает воду.

— А заметил как? — спросил Рожин, усмехнувшись. — Что, всю ночь по дну катался?

Игнат на это только ухмыльнулся, мол, что б ты понимал в житейских радостях.

Струг обследовали и пришли к выводу, что его требует кое-где заново проконопатить и просмолить. Судно выволокли на берег, чтобы просохло. А пока сняли фальконет, погрузили на подводу и доставили к кузне. Трифон Матвеев замерил калибр и принялся ковать ядра и крепежные скобы для лафета, а местный плотник Федор Борода под началом Мурзинцева занялся изготовлением самого лафета. Весь день возле кузни суетилась любопытная детвора, да и взрослые, кто был не при деле. К обеду сам иерей Макарий пожаловал взглянуть, как продвигается работа, заодно передал Мурзинцеву полпуда пороху для испытаний орудия, а монахи принесли служивым поесть.

Ближе к вечеру пушка уже стояла на новеньком лафете, а Трифон успел выковать с десяток ядер. Фальконет и ядра погрузили на подводу и в сопровождении толпы ротозеев вывезли за город. Кодчан на забаву поглазеть собралось душ двадцать. Под возбужденный визг детворы Мурзинцев с Рожиным три раза пальнули из пушки и убедились, что орудие ведет себя послушно, а лафет прочно его удерживает. Третий выстрел повалил молодую сосенку.

— Добрые пушкари! — загомонил любопытствующий люд.

— Это еще что! Вот помню, годов так с десять назад березовские казаки из пушки телегу за сотню сажень разбомбили…

Со спокойной душой Мурзинцев и Рожин доставили пушку в монастырь и передали иерею Макарию, обещав назавтра научить монахов из нее стрелять. И вовремя, потому что вскоре в Кодский городок пришли дурные вести.

Следующие два дня после испытания орудия путники конопатили и смолили струг. А к вечеру второго дня вернулись рыбаки, ходившие на промысел вверх по Оби, верст за тридцать. Они рассказали, что видели по правому берегу столб дыма и слышали ружейную стрельбу. Получалось, что Атлым-вош снова воюет, но оставалось неясно, с кем. Мурзинцев, Рожин и отец Никон отправились к игумену Макарию держать совет.

— Может, атлымчане на какого купца напали? — предположил сотник. — Судя по тому, как они нас встретили, с них станется.

— Не припомню я, чтоб они на русские караваны посягали, — не согласился отец Макарий.

— Да и ружей у них нет, ты ж видел, — поддержал игумена Рожин. — А купцы хоть и при охране, да какой им резон местных стрелять, когда на торговле с ними вся купеческая гильдия держится? Это либо дозор, либо воры.

— Атлым-вош — оплот бесовской, поделом ему стреляным и паленым быть! — гневно бросил отец Никон.

Игумен Макарий поднял на пресвитера недоумевающий взгляд, укоризненно покачал головой.

— А скажи, владыка, атлымчане к вам за помощью обращаются, ежели у них беда какая? — обратился сотник к игумену.

— Другие остяки да, но Атлым на моей памяти челобитных никогда не слал, — ответил отец Макарий. — Они там сами по себе, ни помощь им наша не потребна, ни наставления.

— Да как же вы терпите у себя под боком вотчину балвохвальскую?! — возмутился пресвитер.

— Насильно мил не будешь, — отозвался отец Макарий спокойно. — Так и с верой. Ежели к вере принуждать, то местные еще пуще ей противиться станут. Мы своим житием пример показываем, праведность — трудами. С лаской просвещение несем. И плоды трудов наших хоть не богаты, да крепостью ценны. Три десятка остяков покрестили. Без невольства, сами пришли и крещение приняли.

— Три десятка душ — это за сколько лет? — не унимался пресвитер.

— Сколько монастырь стоит.

— Это по человеку в год получается. Мелковаты дела ваши, брат Макарий. Митрополита Филофея они не обрадуют.

Игумен безразлично пожал плечами.

— Да и дозору зачем остяков стрелять? — вслух размышлял Рожин, не обращая внимания на перепалку священников. — Выходит — воры. Но откуда им тут взяться? Яшку Висельника мы упустили, ну да в одиночку разве ж попрет он Атлым воевать?

— Про Яшку вашего ничего не знаю, но лиходеев и без него хватает. Из Тобольска порой струги с колодниками в Березовский острог отправляют, — произнес игумен задумчиво, сотник кивнул, соглашаясь. — Случалось, что воры освобождались, охрану били и в леса уходили.

На минуту все замолчали, задумались, затем сотник сказал:

— Идола вогульского мы можем и не добыть, а ежели воры сюда заявятся да погром учинят, когда нас не будет, то получится, что мы мирный люд без защиты оставили. Не по-христиански сие.

Рожин с доводами сотника согласился без размышлений, он и сам полагал, что покидать Кодск в тревожную минуту нельзя. Отец Никон недовольно засопел, он-то первой задачей себе извод вогульского шамана ставил. Но после смерти Демьяна Перегоды и перебранки по этому поводу с Мурзинцевым отец Никон стал трижды думать, прежде чем сотнику перечить. Вот и теперь промолчал.

Игумен от души тобольчан поблагодарил, благословил и заверил, что в Троицком монастыре они всегда будут желанными гостями.

Недолго пушка монастырские ворота охраняла, пришлось ее на время изъять. Сотник распорядился орудие установить возле бревенчатой террасы, откуда Обь в обе стороны на много верст просматривалась, а причал лежал как на ладони. Так и сделали, и еще бруствер из мешков с глиной вокруг орудия обустроили. Ружей в монастыре нашлось немного, всего шесть штук, но свинца и пороха хватало. Игумен Макарий вооружил фузеями шестерых монахов и откомандировал их к Мурзинцеву. В караул теперь ходили по трое, включая толмача, сотника и приданных в помощь братьев Троицкого монастыря.

Просмоленный струг спустили на воду и отогнали вниз по Оби на версту, где в реку таежный ручей впадал, в устье судно спрятали. Свои лодки кодчане тоже выволокли и по домам растащили, от греха подальше.

Семен Ремезов предложил в воде левее причала и вдоль берега поставить тяжелые колья с железными таранами, чтобы под водой они скрывались всего на пару-тройку вершков. Такой кол для лодок был безопасен, зато стругу, неводнику или купеческому паузку дно бы пропорол. Сотник одобрил инженерную мысль молодого ученого, и Семен взялся за дело. Местные мужики охотно ему помогали.

Три дня ждали воров, но лиходеев все не было. За это время под руководством Семена Ремезова соорудили и установили в реке у причала шесть подводных таранов. Местные уже начали было поговаривать, что тати могли и на юг податься, но Мурзинцев с Рожиным твердо знали, что, кроме Северной Сосьвы, деваться ворам некуда, и бдительности не теряли. К тому же разорить промысловый вош для лиходеев дело нехитрое, да только поживиться там особо нечем. Другое дело монастырь, годами добро копивший.

А потом в Кодский городок верхом прискакал израненный остяк и свалился с лошади у монастырских ворот, прямо монахам на руки. Игумен срочно вызвал Мурзинцева, Рожина и лекаря Ремезова.

Остяк едва мог говорить, метался в лихорадке, но успел подтвердить худшие опасения тобольчан. Воров было две дюжины душ, шли они на трех стругах, и заправлял ими здоровый мужик с черной бородой и шрамом через всю рожу. Тати и в самом деле напали на Атлым, положили дюжину местных, бросали через стену горшки с горящей смолой, отчего занялись и сгорели несколько срубов. Но внутрь острога лиходеи так и не пробились. Удержали атлымчане свой городок, хотя воров положили немного, человек пять всего. Белые сестры камлали, и боги услышали их — ушли воры, осаду устраивать не стали. Но ниже по Оби лиходеи перебили и сожгли остяцкий промысловый вош. Там и было-то всего полтора десятка рыбаков, всех и вырезали — куда мирным остякам с ножами против разбойничьих мушкетов.

— Видно, Яшка думал, что Атлым — легкая добыча, а обжегшись, уразумел, что овчинка выделки не стоит, — сказал Рожин. — И так мы знали, что ворюга осторожен, а теперь выходит, что он вдобавок ко всему безрассудством не страдает, оплошности свои признает, и исправляет их на ходу.

— Башковитый, черт, — согласился Мурзинцев. — Откуда он столько народу набрал? В Тобольском остроге столько воров не наберется.

— Видно, их из Тюмени по этапу гнали. Подкараулил, когда конвой на ночлег стал, часовых снял и ворюг-побратимов освободил. Так мне видится.

— Два десятка воров — много… У нас пушка и десять ружей. Ежели у каждого вора по мушкету, да еще и фальконеты на стругах, то пальбище намечается нешуточное.

— Не думаю я, что у них двадцать ружей, — усомнился Рожин. — Две дюжины колодников на трех стругах дюжина конвоиров охраняла с пятидесятником во главе, не больше. Ну да этот люд и ножами работать умеет. Хотя фальконеты на стругах иметься могут.

— Вот-вот.

— Думаю я, Анисимович, что ночью их ждать надобно или на зорьке. Где-то близко они уже. Может, разведчики Яшки уже по околице ползают.

— Согласен, надо патруль организовать, да и народ предупредить, чтоб бдели.

— И не мешкая.

Рожин по-прежнему харчевался и ночевал у Богдановых. Настя к нему не навязывалась, свои чувства не показывала, даже отцу не перечила. Изредка Рожин чувствовал ее взгляд, но стоило Алексею оглянуться, девушка опускала глаза, а щеки ей заливал румянец. Поначалу Рожин думал, что вот он уедет, пройдет время и девка облагоразумится, найдет себе молодого парня, выйдет замуж и дороги их с Настей навек разбегутся. Но когда угроза нападения разбойников стала явной, Рожин вдруг понял, что, оставшись защищать Кодский городок, он в первую очередь хотел уберечь именно Настю. И следом Алексею открылось, что, как бы он ни пытался отмежеваться, отгородиться от дочери кузнеца, ничего у него не получится. Мысль о том, что ободранное мужичье, ворвавшись в дом Трифона, бросится насильничать Настю, рвать на ней сарафан и хватать грубыми лапами ее белые груди и ляжки, чтобы, насладившись, перерезать несчастной девчонке горло, наполняла Рожина едкой горечью, а глаза застилала алая пелена слепой ярости. И Алексей отдавал себе отчет: раз он так переживает за Настю, значит, она уже стала частью его жизни.

Все это требовалось Рожину хорошенько обмозговать, и так это было не вовремя, особенно накануне утра, которое обещало разродиться бранью.

Ночь выползла из тайги и распласталась на Оби, как медведь на завалинке, укрыла реку, тишиной придавила. Узкий серп луны мелькал, как лезвие турецкой сабли в руке небесного всадника, пустившегося в лихую сечу. Там, высоко в небе, клочья изрубленных облаков неслись галопом, как табун испуганных лошадей, но внизу над Обью ветра не было вовсе. Вдоль берега горела цепочка костров, и вода в прибрежье мерцала рыже-зеленым, словно это и не вода была, а конопляное масло. От реки тянуло сыростью, и еще пахло костром, тиной и железом, будто Обь знала, что скоро тут зазвенит сталь.

Мурзинцев, Васька Лис и три монаха дежурили у пушки, за Обью следили. Костер не жгли, чтоб с реки их не могли заметить. Рожин с Прохором Пономаревым ушли в дозор на южную дорогу. Семен Ремезов, отец Никон, Игнат Недоля и вооруженные монахи остались в монастыре. Сотник с толмачом решили, что воры могут разделиться на два отряда — первый устроит переполох у причала, чтоб народ на себя отвлечь, поэтому подойдет к селению по реке, а тем временем второй отряд придет посуху и нападет на монастырь. Ну да разбойников поджидал неприятный сюрприз. О пушке, прикрывающей подступы к причалу, воры наверняка знали, но вот о том, что этой ночью ни один мужик Кодского городка не спал, а с топором или вилами в руках за воротами своих дворов ждал сигнала, — об этом лиходеи вряд ли догадывались.

За ночь ничего не случилось. Рожин и Прохор Пономарев, облепленные ветками и травой, как лешие грибами, всю ночь просидели в перелеске у дороги, глаз не смыкали. Летние югорские ночи коротки, скоро наступило утро, и, как только над тайгой зорька проклюнулась, толмач увидел татей. Восемь человек, пригнувшись, крались вдоль дороги, половина из них держали в руках ружья. Некоторые были одеты в остяцкие кожаные рубахи и штаны, обуты в пимы — видно, сняли с убитых остяков. На остальных лопать чудом держалась, того и гляди на глазах истлеет. Рожин положил ладонь Прохору на плечо, взглядом указал на воров, стрелец начал аккуратно поднимать фузею, но толмач жестом его остановил: мол, тихо, пусть пройдут.

Разбойники миновали своротку на монастырь и потянулись к ближайшему двору. Целью их был караул у пушки — теперь Рожин это видел. О том, что воры разделятся на две группы, сотник с толмачом догадались правильно, но вот в тактике разбойников просчитались. Если у Яшки и были фальконеты на стругах, то огонь из них можно было вести только по берегу, до монастыря они не достанут, больно берег высок и крут. Захватив же орудие тобольчан, Яшка вошел бы в монастырь легко и без заминок, вышибив ядрами ворота, как хлипкую калитку ногой.

Рожин поднял штуцер, Прохор вскинул фузею.

— Бери того, что справа с мушкетом, я возьму левого, — тихо сказал толмач и секунду спустя еще тише добавил: — Пали.

Штуцер Рожина и мушкет Пономарева грохнули почти одновременно. Вор с левого края упал. Стоявший рядом разбойник схватил мушкет, выпавший из рук товарища, сорвал с него берендейку. Остальные попадали. Кто был при ружьях, стволы назад выставили, но разглядеть в сумрачном подлеске замаскированных стрелков им не удавалось. Минуту выискивали взглядом противника, потом поползли вдоль забора, выбираясь из-под обстрела.

— Они к пушке нашей рвутся, — прошептал Рожин Прохору. — В зад нашим метят. Зарядил?.. Скидывай мишуру, а то нас еще за воров примут, и дуй вон за ту березу, я прикрою.

И тут над Кодским городком разнесся набат. Бдительные монахи услыхали выстрелы и теперь трезвонили в колокол. Послышались крики, то тут, то там вспыхнули факелы. Воры, поняв, что незаметно до пушечного расчета им не добраться, вскочили на ноги и бросились к следующему двору. Прохор уже был на новой позиции и шарахнул из ружья им вслед. Замыкающий разбойник взвыл, споткнулся и опрокинулся, выронив нож. Воры не стали подбирать раненого товарища, они без оглядки неслись к следующему укрытию. Рожин добежал до двора, где совсем недавно прятались тати, рухнул под забор, дополз до угла, выглянул. Раненый разбойник корчился в десяти метрах от него. Толмач оглянулся на Прохора, махнул рукой, чтоб бежал, вернул взгляд на раненого.

Скрипнули, открываясь, ворота. Рожин поднял штуцер, но в проеме показалась голова местного плотника Федора Бороды.

— Тьфу ты, напасть! — выругался толмач. — Федька, скройся!

Плотник оглянулся на Рожина, перевел взгляд на убегавших разбойников, схватил раненого вора за ногу и со словами «ходи сюда, соколик» потащил его во двор. Ворота захлопнулись, а следом Рожин услышал звук тупых ударов. Плотник метелил вора дубиной, да еще и приговаривал:

— Что, разбойничек, на добро наше позарился?.. Аль девок наших захотел пощупать?..

Подбежал Прохор, упал рядом с Рожиным, спросил, переведя дыхание:

— Чего там творится?

— Федька Борода раненого вора добивает. Нам за ворами нельзя, они нас на открытом вмиг перестреляют. Ежели б кто отвлек…

Алексей снова выглянул из-за угла. Четыре разбойника сидели под забором, целясь в сторону толмача. До них было метров шестьдесят, из мушкета на таком расстоянии попасть трудно, но у четырех стволов шансов достать цель в четыре раза больше. Рисковать не стоило, но если бы воры обошли или прорвались сквозь двор, им открылась бы прямая дорога к Мурзинцеву с тыла. Надо было спешить, и Рожин лихорадочно соображал, что предпринять.

Тем временем один разбойник взял в зубы нож и полез через забор. Толмач прицелился, задержал дыхание и выстрелил. Вора словно кувалдой в спину ударило, он кувыркнулся через забор, только ноги мелькнули. Четыре мушкета бабахнули в ответ, но Алексей уже укрылся за забором.

— Готов? — спросил его Прохор.

— А то как же, — отозвался Рожин, спешно перезаряжая штуцер.

— Вот это выстрел! — похвалил Прохор.

— Лучше глянь, чего там.

Стрелец осторожно выглянул. Следующий вор лез на забор и уже почти перебрался, но вдруг дернулся, согнулся пополам и над забором приподнялся — что-то в живот ему уперлось. И тут же завизжал, как свинья на заклании. Лиходеи с мушкетами уставились на орущего товарища, а тот висел над забором еще мгновение, а потом свалился. В животе у него торчали вилы — хозяева бдели и незваным гостям не обрадовались.

— Еще один скопытился, — выдохнул Прохор и перекрестился.

Рожин закончил заряжать ружье и тоже выглянул. Времени штурмовать двор у разбойников не осталось — над городком пронеслась тяжелая, как майский гром, канонада, стало быть, воровские струги подходили к причалу, а пушка все еще оставалась у тобольчан. Разбойники поползли вдоль забора, решив обогнуть двор по периметру. Рожин закинул штуцер за спину и пополз им наперерез, стрелец последовал за толмачом.

О том, что тати нацелились на пушку, а не на монастырь, сотник понял сразу, как только услыхал выстрелы штуцера. Голос у толмачовского ружья был зычен и раскатист — ни с чем не спутать. И прилетел он с юга, а не от монастыря. Но полностью отвлечься на нападающих с тыла Мурзинцев не мог — по Оби к причалу кормами вперед шли два струга, и стволы фальконетов смотрели на пушечный расчет тобольчан. Мурзинцев поручил монахам прикрывать тыл, а сам занялся вражескими судами. Монахи разбежались, один спрятался за березой, двое других за брошенной телегой, мушкеты выставили в сторону ближайшего двора.

— По первому стругу! Пали! — скомандовал сотник, и Васька Лис поджег фитиль.

Над Кодском грянул гром выстрела. Ядро ударило в реку всего в метре от струга, взметнув столб воды. И тут же отозвались фальконеты воровских судов. Одно ядро пролетело над головами Мурзинцева и Лиса, пробило дыру в заборе дальнего двора. Второе ударило в берег, на пару метров ниже бруствера, подняв фонтан земли и обрушив на головы пушкарям сырые комья.

— Огрызаются, упыри! — процедил Васька, целясь из мушкета в воровской струг.

— Канониров бей, — приказал сотник и свою фузею тоже поднял.

— Живо к причалу! — кричали на стругах воровские заправилы. — Разнести ту пушку к ядреной матери!

Бабахнули мушкеты Лиса и сотника, пушкарь на воровском струге вскинул руки и вывалился за борт. На его место тут же бросился ближайший гребец. Струги приближались, до причала головному судну оставалось метров сорок, и если бы нападающие высадились, удержать берег уже бы не удалось. Мурзинцев это понимал, а потому ждал Рожина, как второго пришествия.

Три раза чихнули мушкеты воров, две пули угодили в бруствер, третья просвистела у самого уха Лиса. Стрелец дернулся, сочно выругался.

— Нам тут крышка, Анисимович! — прохрипел он, перезаряжая фузею. — Как нам вдвоем душегубов сдержать?!

— Не скули, бывало и хуже, — спокойно отозвался сотник. — Заряжай пушку, скоро Рожин с Прошкой подтянутся.

— Ага, как же… Может, их уже положили… — заворчал Васька, суетясь вокруг фальконета.

— Живы они, — ответил сотник, снова вскинув над бруствером ружье. — Только что штуцер Рожина грохнул. Да и потом, толмачу сам черт не брат.

Когда раздались первые ружейные выстрелы, Игнат Недоля еще сомневался, мешкал, но, услыхав пушечную пальбу, понял, что брань разгорается у причала, а потому охранять монастырские ворота смысла нет.

— Вперед! Порешим супостатов! — заорал он и понесся от монастырских ворот вниз к причалу.

Семен Ремезов, вооруженный всего лишь топором, отец Никон в кожаной кирасе поверх рясы и с посохом в руках да три монаха с мушкетами кинулись за ним следом.

— Семен, ты-то куда?! — бросил на ходу Игнат, оглянувшись на парня, но тот и не думал отставать.

Выглядел Семен ошарашенно, будто не понимал, где очутился и что ему нужно делать. Шапку он потерял, налетающий ветер растрепал рыжие кудри, а в глазах застыл изумленный вопрос: отчего это в мирном городке ни с того ни с сего война приключилась?

А следом уже бежали остальные монахи, кто с дубиной, кто с топором, кто с вилами, и из каждого двора, мимо которого пробегал Игнат, выскакивали мужики и вливались в реку поднявшегося на брань люда. Кодский городок, все как один, ополчился против душегубов.

Напитанное набатом небо, казалось, звенело само по себе. А на востоке, под треск выстрелов и лопающихся досок, разгорался пожар зари, раскидывая по Оби горящие угли. И казалось, что людская брань достигла границы неба и, отразившись, возвращалась назад.

Четыре разбойника с ружьями выбрались на линию огня в спину сотнику и Ваське Лису, но были встречены залпом мушкетов трех монахов. Вояки из братьев Троицкого монастыря оказались неважные, никто из них в противника не попал, зато ответные выстрелы тут же положили двоих. Рожин с Прохором укрылись в ложбине в сорока метрах южнее разбойников, а Игнат Недоля со всех ног летел ворам прямо в спину и, не видя их, мог на полной скорости выскочить животом на пули. Воры бросились к телеге, за которой лежали два убитых монаха. Рожин поднялся на колено и выстрелил, один разбойник упал. Прохор бабахнул следом, вор дернулся, споткнулся, но на ногах устоял, добежал до подводы, забился под нее. У толмача времени оставалось минуты три, если не меньше, пока лиходеи не перезарядят мушкеты, потом залпом трех ружей они положат сотника и Ваську Лиса. Штуцер толмачу заряжать было некогда, он вскочил на ноги и, что было духу понесся прямо к подводе. С другой стороны двора выскочил Игнат Недоля, Семен Ремезов и монахи с ружьями. Ни на что не обращая внимания, они бежали к пушечному расчету.

— Игнат! — заорал ему на бегу Рожин. — Тут они!

Недоля оглянулся, вмиг все понял, упал на колено, целясь под телегу.

— Рассыпаться цепью! — крикнул он подопечным и выстрелил; один из разбойников под телегой захрипел, зашелся кашлем.

Недоля упал на живот и принялся перезаряжать мушкет, но вдруг вспомнил о Семене, оглянулся и обомлел. Парень стоял в полный рост и ошалело таращился по сторонам, а из-под телеги торчали ружейные стволы, целясь прямехонько ему в грудь.

— На землю, дубина! — заорал Семену Игнат, потом вскочил, схватил его за отворот зипуна, потащил на себя.

Шарахнул выстрел, пуля резанула Недолю по уху, обожгла щеку. Второй выстрел срезал монаха.

— Да палите же, леший вас побери! — закричал Игнат, прижимая ладонь к горящей щеке.

Монахи очнулись, разрядили в разбойников ружья. Еще один вор замер, оставшийся бросил мушкет и гадюкой пополз из-под телеги. Но Рожин был уже близко. В два прыжка он настиг разбойника и со всего маха рубанул прикладом лиходея по голове. Череп разбойника хрустнул, руки и ноги начали мелко трястись. Будто и не человека убил, а гада раздавил — Рожин скорчил брезгливую гримасу, отвернулся.

Народа собралось уже много, и среди них отец Никон с пунцовым лицом стоял, на посох опираясь, дышал тяжело.

— Игнат, живой? — окликнул стрельца Рожин.

— Для войны пригодный, — отозвался Недоля.

— Мужиков, кто с ружьями, цепью по склону! — распорядился толмач и побежал к пушке, Прохор Пономарев следовал за ним.

— Добро! — отозвался Игнат.

Недоля поднялся, подобрал фузею, подошел к подводе, попинал убитых воров, удостовериться, что никто не прикидывается, оглянулся на Семена, сказал:

— Ежели так воевать, парень, то от нас мокрого места не останется.

Игнат улыбнулся, но в ухе пульсировала ноющая боль, и улыбка получилась кривая и болезненная.

Семен переминался с ноги на ногу, выглядел виновато, но топор по-прежнему держал в руке. Потом вдруг в лице изменился и неожиданно прыгнул на стрельца, замахиваясь топором. Недоля, очам не веря, упал на четвереньки. И вовремя — лезвие ножа пронеслось у него над головой, сбив шапку. В следующее мгновение топор Семена вошел разбойнику в голову да там и остался. Игнат оглянулся. Грудь душегуба была прострелена, но это не помешало ему подняться и замахнуться на стрельца ножом. Теперь же вор нож уронил, валко пятился. В голове у него торчало лезвие топора, по лбу стекала тонкая ленивая струйка крови, ртом шла пена, розовая, как накипь с брусничного компота. Сделав еще шаг, вор уперся спиной в подводу, осел, да так, с выпученными на топорище очами, и замер.

— Ну, Семен… — только и сказал Недоля, перевел дыхание и добавил спокойнее: — Ладно, повоевал и будет. Воротись в монастырь, мы тут сами управимся.

Парень послушно отвернулся и, пошатываясь, побрел в глубь городка. Отец Никон нагнал его, положил руку на плечо, пошел рядом. Игнат тряхнул головой и оглянулся на местный люд.

— Все, кто с мушкетами, за мной! — крикнул он. — Остальные прячьтесь за заборами! Ежели нас супостаты постреляют, дело за вами! Будете иродов топорами рубить!

Но вдруг усмехнулся и добавил в бороду:

— Или шапками закидаете.

Когда Рожин с Прохором присоединились к сотнику, от бруствера почти ничего не осталось, по обе стороны от орудия мешки с глиной ядрами разметало. Мурзинцев и Васька Лис таки попали в ближайший струг, разворотили ворам корму, сорвали с лафета фальконет. Но судно не потеряло плавучесть и под прикрывающим огнем второго струга почти добралось до причала. Разбойники рвались на берег, как черти на свадьбу сатаны.

— Вовремя вы, нас тут на блины раскатывают, — буркнул Васька Лис.

— Спокойно, Вася, — ответил толмач, помогая стрельцу заряжать пушку.

На головном струге воров осталось всего три человека, двое сидели на банках и что есть мочи налегали на весла, третий с мушкетом в руках целился в пушечный расчет тобольчан. Когда до пристани осталось всего метров пять, гребцы бросили весла, схватили мушкеты, вскочили, готовые спрыгнуть на деревянный настил причала. Но судно вдруг со страшным треском напоролось на подводный таран, словно в стену врезалось, так что даже корма задралась. Воров сшибло с ног. Разбойник с мушкетом полез на корму, двое других на носу остались, головами крутили, пытаясь понять, что стряслось. Струг засел намертво и теперь стал легкой мишенью.

— Пали! — рявкнул сотник, и Васька поджег фитиль.

Ядро угодило ровнехонько под мачту. Струг, и так пробитый, треснул и начал складываться, как книга. Вор, что вскарабкался на корму, взмыл в воздух метра на четыре, в полете кувыркнулся и приземлился головой на причал, слизняком стек в реку. Остальных выкинуло в противоположную сторону, и одному из них не повезло — разбойник ушел в воду ногами вперед и угодил прямо на подводный кол. Он торчал из воды по пояс, извивался и орал так, что на дальних дворах скотина от страха ржать-мычать начала. Третьему вору выбраться из воды не дал залп фузей Мурзинцева и Прохора Пономарева. Вокруг разломанного струга теперь плавало пять трупов. Кодский городок уже победил, но Яшка Висельник пока что оставался жив, и его судно огрызалось мушкетной пальбой.

— От судьбы не убежишь, — заключил Васька Лис, глядя на корчащегося разбойника. — Ежели заслужил кол, так он тебя и на земле, и в воде достанет.

— Жуткая смерть, — сказал Рожин, секунду помешкал, затем вскинул штуцер, прицелился и выстрелил.

Вор на колу вывернул голову и затих, замер.

— Какой ты у нас, оказывается, жалостливый, — Васька скорчил ехидную гримасу.

Толмач торопливо заряжал ружье, замечание Лиса оставил без ответа.

Слева от пушки раздались выстрелы, Игнат Недоля с мужиками и монахами палили по второму стругу. Яшка Висельник, словно заговоренный, стоял на корме подле фальконета во весь рост и спокойно обозревал берег. Ни одна пуля его не задела. Черная борода ворюги распалась на два клина и смахивала на огромные клыки, да и в том, как он держался, угадывалась звериная стать.

— Сущий дьявол! — выдохнул Прохор, глядя на воровского атамана.

Рожин поднял штуцер, поймал голову Яшки поверх граненого ствола, взял чуть выше и бабахнул. Пуля смела с ворюги шапку, но сам он даже не шелохнулся. Потом Яшка неспешно шапку поднял, водрузил на голову и погрозил пушечному расчету тобольчан кулаком.

— Тьфу ты, напасть! — выругался Рожин, но тут увидел, что вор склонился над фальконетом, гаркнул. — Ложись!

В следующее мгновение шарахнула пушка воровского струга, ядро угодило в остатки бруствера, мешки с глиной разлетелись, сбив с ног Прохора и опрокинув орудие. Лис кинулся к Пономареву, Рожин с Мурзинцевым, выплевывая глину и протирая глаза, вцепились в лафет, пытаясь вернуть пушку на место.

Яшка отвернулся и что-то крикнул подельникам. Он давно понял, что его отряд на суше перебили, ждать помощи не от кого, а стало быть, битва проиграна, да еще и с полным разгромом. Разбойничий струг сбросил скорость, остановился, а потом, петляя, пошел назад.

— Бежит, сволочь! — процедил Рожин. — Вася, помоги!

Лис, убедившись, что Прохор цел, поспешил сотнику с толмачом на помощь. Наконец пушку поставили на место, спешно зарядили.

— Я сам! — Мурзинцев отстранил Рожина и Лиса, склонился над фальконетом.

Струг Яшки отошел уже метров на сто, Мурзинцев навел пушку, прикинул опережение, перекрестился и поджег фитиль. Из мушкетов уже никто не стрелял, да и в колокол монахи больше не били, так что над Обью повисла звенящая тишина, какая случается сразу, как гроза отгремит. Пушка люто выхаркнула ядро, разбив тишину, как молоток фарфор. Целое мгновение все, затаив дыхание, смотрели на удирающий струг, а потом оттуда донесся звук треснувших досок и всплеск воды. Судно Яшки Висельника заваливалось на борт, воры бросили весла и спускали на воду шлюпку.

— Таки уйдут, гады, — процедил Васька Лис. — В шлюпку из пушки ни за что не попасть.

— Там еще одно судно, — произнес толмач, пристально вглядываясь в реку.

— Струг? — тут же спросил сотник, тоже обратив взор на водную хлябь.

— Неводник, кажись, — ответил Рожин.

— Откуда ему тут взяться? — удивился Васька Лис.

Шлюпка воров от поврежденного струга сначала шла вверх по Оби, на юг, но вдруг резко свернула к берегу.

— Это остяки! — догадался Рожин. — Остяцкий неводник, отрезали ворам путь к отступлению. Живо разбойникам на перехват!

Рожин, Мурзинцев и стрельцы бросились по ступеням к причалу и дальше вдоль берега. Следом бежал Игнат Недоля с монахами.

Когтистый старик

Шлюпка разбойников причалила за «Настиным камнем» — так Рожин окрестил валун, на котором неделю назад отыскал дочь кузнеца. Открытая полоса берега до камня простреливалась далеко, и воры могли устроить засаду, так что толмач вскарабкался на склон и осторожно повел товарищей меж деревьев.

До валуна добрались без происшествий, засады не было. Торопились разбойники, даже шлюпку выволакивать не стали, и теперь она лениво покачивалась на волнах, медленно отдаляясь от берега. А дальше на стрежне дрейфовал неводник, полный угрюмых остяцких воинов с копьями и луками в руках. Белые сестры стояли на носу, опираясь на железные копья, все такие же недвижимые, как каменные изваяния. Их слепые глаза смотрели на камень, и каждому человеку на берегу, кто встречался с ними взглядом, казалось, что старухи заглядывают им в душу.

— У меня от этих ведьм мурашки по коже, — тихо произнес Васька Лис, поежившись.

— Спокойно, Вася, сейчас у нас с ними один враг, так что бояться нечего, — ответил Рожин и неводнику поклонился.

Сотник, на Рожина глядя, тоже поклон остякам отвесил, а следом за ним и все остальные. Даже Васька Лис спину согнуть для некрестей не побрезговал, хоть лицом изобразил недовольство.

Остяки на неводнике, словно только этого и ожидали, копья и луки опустили, засуетились, на весла сели. Судно неторопливо развернулось и направилось вверх по Оби, в Атлым-вош, домой.

— Ху-у-ух, пронесло, — выдохнул Недоля. — А то я уж приглядывал местечко поукромнее, от стрел хорониться.

— Не в этот раз, — отозвался толмач, изучая полоску берега, где высадились разбойники. — У воров один ранен, они с ним далеко не уйдут. Нагоним быстро.

Но быстро догнать не удалось. Вора, что оставлял кровавый след, вскоре нашли. Свои же, от обузы избавляясь, перерезали ему горло. Дальше след распадался на три ветки и куриной лапой указывал на юго-восток, на восток и северо-восток. Сотник разделил подопечных на три отряда, каждый из которых взял отдельное направление поисков. Рожин возглавил группу, которая пошла по самому незаметному следу, через болота и бурелом, на северо-восток: чуял толмач, что Яшка путь выберет замысловатый и путаный. Васька Лис и монах Михаил — единственный уцелевший в группе Мурзинцева у пушечного расчета — сопровождали толмача.

Час спустя с юга донеслась мушкетная пальба.

— Одного взяли, — заключил Васька Лис.

Еще через полчаса снова послышалось эхо далеких выстрелов. Видно, группа, которая ушла на юго-восток, тоже настигла своего беглеца. А Яшки Висельника по-прежнему видно не было. Осторожничал вор, уходил со знанием дела, как волк от охотников. Рожин шел за ним, не столько по следам ориентируясь, сколько на чутье полагаясь.

К полудню преследователи вышли к подножию высокого холма, а на вершине их ждал беломошный бор. После непролазного бурелома тайги, мрачного под разлапистыми кронами древних кедров и елей, после серой затхлости болот бор распахнулся светлым простором. Сосенки и березки, как неразобранные девицы на Масленицу, разбрелись и поодиночке застыли, оставив поляны на откуп солнцу. Махровое одеяло белого мха смахивало на снег, оно и скрипело под ногами, как снег. А над ним висела дымка, не густая, но за двадцать метров взгляд в ней увязал, терялся. И еще было так тихо, что казалось путникам, будто они не на лесную опушку вышли, а на дно Оби опустились. Не крякали кедровки, не тарахтели дятлы, не всхлипывали кулики. Беломошный бор спал и в дреме грезил о солнечных январских морозах.

Рожин замер, жестом приказал не шевелиться остальным, прислушался, огляделся. След Яшки Висельника пропал окончательно — перина мха, как лебяжий пух, под ногой пригибалась, а ступишь дальше — следа уже и не видать.

— Ух… тихо-то как, — прошептал Васька Лис.

— Зачарованный лес, — зашептал вслед за Васькой брат Михаил, перекрестился, добавил: — Наши сюда не ходят, кажут, остяцкая нежить тут водится.

— Потому тихо, что в таких борах любит гнездиться хищная птица, — спокойно произнес Рожин. — Так что мелкие птахи, мыши-полевки и даже зайцы стараются держаться отсюда подальше. А вон и князь таежного неба…

Рожин указал рукой на ветку высокой сосны, там неподвижно и даже торжественно восседал птичий царь — беркут. Карие глаза небесного хищника из-под бровей смотрели настороженно, да и голову птица пригнула, вперед вытянула, будто прислушивалась к людскому разговору. Черный блестящий клюв, словно отполированный, выходил из бледно-желтой восковицы, как лезвие кинжала-джамбии из костяной рукояти. В следующее мгновение беркут крылища распахнул, пальцы-перья растопырил, будто покрасоваться решил, а затем снова собрался, с лапы на лапу переступил и замер, продолжая невозмутимо людей разглядывать.

— Красавец, — оценил Рожин. — Белых перьев нет уже — взрослый, матерый…

— Господи, в крылах вся сажень будет, — удивился Васька Лис. — Вот же огромная тварюка!

Но толмача беркут больше не интересовал, в глубине бора он что-то рассмотрел и теперь осторожно с места тронулся, подав товарищам знак следовать за ним. Вскоре и стрелец с монахом сквозь дымку разглядели контур маленького сруба с двухскатной крышей, размерами с добрый сундук. В тыловой стене, как и положено избе, имелась крохотная дверца, но окна отсутствовали. Если какое существо и обитало в этом жилище, то рост оно должно было иметь с полметра, да и то в двери ему бы пришлось на четвереньках забираться. Самое же удивительное было то, что сруб парил в воздухе, возвышаясь над землей на три метра.

— Лешачья изба! Сама по себе летает! — пораженно произнес Васька Лис и замер как вкопанный. — Рожин, ты как сам себе знаешь, а я к лешему в гости не желаю!

— Охотничий лабаз это, дурень, — отозвался Рожин, не останавливаясь.

Васька помялся, чертыхнулся, двинулся следом.

Приблизившись к срубу, толмач, монах и стрелец разглядели, что лабаз не парил над землей, а прочно стоял на двух бревнах-опорах. Васька облегченно вздохнул. Такие амбарчики остяки-охотники по тайге для припасов обустраивали, а над землей поднимали, чтобы зверь не достал. Но в этом лабазе что-то Рожина насторожило.

У опор сруба лежала лестница, а дальше, как раз напротив дверцы амбарчика, на земле был выложен квадрат из обтесанных бревен, а между ними чернело пятно кострища. Рожин потрогал холодные угли, принюхался, сказал задумчиво:

— Вчера жгли.

Затем подошел к лабазу, поднял лестницу, взобрался, щеколду с дверцы снял, дверцу тихонько открыл. И замер, внутрь амбарчика глядя.

— Чего там? — Ваське Лису не терпелось и самому взглянуть, что в лабазе хранилось.

— Это не лабаз, — ответил Рожин севшим голосом. — Это ура-сумьях.

— Как-как? — не понял монах Михаил, да и стрелец на толмача уставился вопросительно.

— Остяки и вогулы такие срубы для мертвых ставят, — начал пояснять Рожин.

— Час от часу не легче! — выпалил Васька Лис и от сруба попятился. — Избушка на курьих ножках! Не лешачий дом, так ведьмовская пекельня!

— Да не ори ты! — одернул его толмач.

— Просвети, Алексей, об чем толкуешь? — попросил брат Михаил, не обращая на стрельца внимания.

— Когда остяк или вогул умирает, ему родня иттерму из щепки вырезает, болванчика небольшого. В меха и арсыны его заворачивают и кладут в сас-тотап, это навроде берестяного гробика. Потом этот гробик в ура-сумьях запихивают. Иноверцы считают, что до воскрешения в младенце душа умершего в иттерме живет, часа своего ожидает. Вместе с болваном в сас-тотап кладут волосы умершего, чтобы его душа из волос в чурбана перешла, и серебряную монету, чтобы солнце душу не покидало.

— Ох, и намудрили, убогие, — с улыбкой произнес брат Михаил, успокаиваясь.

Монах даже пожурил себя в мыслях, что позволил языческой жути тень на сердце навести. Но Рожину было не до смеха. Из ура-сумьях он извлек берестяной короб, снял крышку. Чурбан был вырезан из сосновой ветки, без рук, только голова бороздкой обозначалась, и облачен в лоскут медвежьей шкуры. Толмач вынул иттерму и тщательно ощупал, словно искал что-то.

— А если у болвана отнять монету, то душа умершего не сможет в младенце возродиться, и станет он пауль-йорута — демоном, — продолжил Рожин.

— Ну а нам-то что? — спросил Васька Лис недовольно, по сторонам озираясь. — Клади его на место, да пошли отсель живее.

— А то, Вася, что при этом болване монеты нет. А еще праздничное сукно с него содрали, вон валяется, и в кусок медвежьей шкуры нарядили. И значит это, что растревоженная душа умершего бродит по округе, живя одним желанием — мстить. А поскольку шкура медведя на нем, то бродит по округе не соболь, не лось, и даже не волк, а сам Консенг-ойка.

— Когтистый старик! — поразился Васька Лис, вмиг вспомнив рассказы толмача о вогульском пятидушии.

— Он самый, — подтвердил Рожин.

— Вот же влипли!..

— Медведь, что ли? — спокойно спросил монах и с улыбкой на Ваську Лиса глянул. — Нет, медведь — зверь Божий, праведника не тронет, а вот грешника может задрать.

— Ну да, меня, значит, задерет, а тебя обойдет стороной! — зло процедил стрелец. — Только вот я хоть и грешен, да еще пожить хочу, грехи замолить и вообще…

— Хватит, — прервал их Рожин. — Надо монету болвану вернуть.

— Может, Яшка ее прикарманил? — предположил брат Михаил.

— Яшка не стал бы болвана переодевать, ему-то откуда знать такое? — не согласился толмач. — Тут без шамана не обошлось.

— Неужто Агираш? — усомнился стрелец. — Ты ж говорил, что он на Калтысянку подался.

— Может, и не сам, так научил кого-то из местных, — ответил Рожин.

— Наслышаны мы про вашего Агираша, — задумчиво произнес монах. — Только почто ему демонов плодить?

— Агираш с Медным гусем в камлании грядущее зреть способен. Вот и узрел, что за Яшкой следом мы сюда забредем. А потому душу умершего на медведя навел.

— Так ты всерьез про медведя? — удивился монах.

— Да уж куда серьезнее! — вспылил Лис. — Видели мы, что косолапый с вором сделал да с двумя пулями в груди ушел себе и пропал, словно в воздухе растаял. Ни крови, ни туши, ни пука!

— Хм… Стало быть, правду народ кажет: зачарованный лес, раз остяки тут по старинке шаманят, — произнес брат Михаил и по сторонам с опаской оглянулся.

— Есть у кого серебряная монета? — спросил Рожин. — Надо болвану под одежу засунуть, тогда его душа успокоится.

Монах покачал головой, мол, откуда у нашего брата мирское?

— Где ж такую роскошь раздобыть! — фыркнул Васька и отвернулся.

— Вася, не жмись, — настаивал толмач.

— Да нету, отвяжись!

Рожин вздохнул, аккуратно положил иттерму в берестяной гробик, вернул сас-тотап в амбарчик, закрыл дверцу, спустился, снял с плеча штуцер, проверил заряд.

— Ну тогда проверьте мушкеты, чтоб не подвели, — мрачно произнес он. — Дай Бог, пронесет… Пошли.

И тут над бором гулко хлопнуло, словно порыв ветра парус рванул — беркут снялся с дерева. Он греб воздух крыльями размашисто и мощно, словно воду веслами. Быстро набрав высоту, птица раскинула крылья-паруса и поплыла над бором по кругу.

— Нас он не опасался. Что-то другое его спугнуло, — заметил Рожин.

Минуту толмач вслушивался в тишину бора, а затем различил неясный шорох. Рожин поднял штуцер, стрелец и монах, на толмача глядя, тоже ружья вскинули. Шорох становился громче, перерос в хруст, и всем стало ясно, что это беломошное покрывало хрустит под чьими-то ногами, а может и лапами. Монах Михаил зашептал молитву, Васька Лис глубоко вдохнул, крепче мушкет сжал.

В следующее мгновение в дымке показался силуэт здоровенного мужика, он шел спиной вперед, не оглядываясь, будто на затылке запасную пару глаз носил.

— Стоять! — крикнул Рожин.

Мужик замер, неторопливо обернулся, руки развел, давая понять, что сопротивление оказывать не собирается, но мушкет бросать не торопился. Толмач, а за ним стрелец и монах осторожно двинулись вперед.

Черная борода вора все так же торчала двумя клинами, глаза из-под густых бровей смотрели без страха, но напряженно, а шрам, порвавший левую бровь и щеку, побагровел, кровью налился, будто дождевой червь на лицо заполз, да там и остался.

— Мушкет бросай! — приказал Рожин и стволом штуцера на дырявую шапку вора качнул. — Второй раз не промажу.

— Так вот кто мне шапку попортил, — Яшка криво усмехнулся. — Добрая вещь была.

— Мушкет на землю, а то я тебе сейчас и башку попорчу, — мрачно заверил Рожин, добавил товарищам: — Живым возьмем. Пусть кодчане его судят.

Вора и толмача разделяло метров десять, монах Михаил стоял от Рожина по левую руку, стрелец по правую. А Яшка не торопился, тянул время, будто ждал чего-то, и Рожин это понял, но поздно.

За спиной вора вдруг раздался рык. Яшка пригнулся и отпрыгнул в сторону, а там, где он стоял мгновение назад, преследователи увидели огромную медвежью морду. В раззявленной пасти тускло блеснули желтые клыки, каждый размером с добрый нож, а между ними трепыхался язык, красный с синими прожилками, как кусок свежего мяса. Черный нос, размером с два кулака, смахивал на поросячий пятак, а в маленьких угольках глаз, казалось, отсутствовали зрачки. Людей обдало запахом затхлости, мертвечины. Медведь поднялся на задние лапы и задрал вверх передние, показывая, что росту в нем за три метра.

Ружье в руках монаха Михаила задрожало, он попятился. Васька упал на колено, целясь зверю в грудь.

Рожин мыслил стремительно: Яшка почуял косолапого и решил вывести его на преследователей, чтоб в суете смыться, ну да не бывать этому!.. Не обращая внимания на медведя, толмач вел стволом вора. Яшка уходил по беломошному бору, как заяц от лисы, прыгал, петлял, метался зигзагами. Но редкие деревья не давали укрытия, Рожин задержал дыхание и выстрелил. Вор споткнулся, упал, вскочил, пробежал еще метров пять, снова упал и, барахтаясь во мху, как в болоте, пополз к окраине бора. Толмач бросился за ним.

Шарахнул мушкет Лиса, медведь покачнулся, опустился на передние лапы, снова рыкнул и грузно побежал на стрельца. Мох под его лапами трещал, словно ткань рвалась, земля от тяжелой поступи содрогалась.

— Да стреляй же! — заорал Васька, бросив ружье и выхватив саблю.

Бежать от медведя было некуда, на открытом пространстве зверь легко настигнет человека, Васька это понимал и, обливаясь потом, готовился встретить зверя колющим ударом сабли в грудь. Может, повезет попасть между ребер в сердце…

Бабахнул мушкет монаха. Медведь уже добежал до стрельца, ударом лапы смел его с ног, отбросив шагов на пять. Лис даже порезать зверя не успел, а, катясь кубарем по мху, саблю и вовсе выронил. Но зверь не стал его добивать, резко развернулся и прыгнул на монаха.

Рожин торопился, но приближался к вору осторожно, пригнувшись. У Яшки оставался мушкет и пистоль, и выскочить животом на пулю толмачу не хотелось. Рожин не столько свою жизнь жалел, сколько боялся того, что, случись ему помереть, душегуб уйдет. Отлежится, оклемается и снова примется за старое — грабить, убивать да насильничать. А тут, в Кодском городке, лила по Алексею слезы Настя Богданова, места себе не находила. И кто ж, кроме Рожина, ее защитит, от бед убережет?.. Рожин должен был уцелеть, чтобы не дать выжить Яшке Висельнику.

Толмач опасался вполне справедливо. Вор лежал в небольшой ложбинке на спине, выставив перед собой мушкет. Пуля толмачовского штуцера угодила ему промеж лопаток, может быть, повредила позвоночник, потому ноги у вора и отнялись, но руки еще хозяина слушались. Рожин вовремя разглядел, как над холмиком белого мха покачнулась черная дыра мушкетного ствола. Толмач упал, ружье Яшки харкнуло огнем, пуля просвистела у Алексея над головой. Рожин кувыркнулся, вскочил на ноги и, не давая вору времени поднять пистоль, прыгнул вперед, замахиваясь штуцером, как дубиной. Удар приклада пришелся Яшке в грудь. Руки вора застыли, из правой выпал пистоль. Он начал дрожать всем телом, замотал головой, захрипел, но вдруг оскалился и замер, глядя застывшим взглядом на своего губителя, будто сказать хотел, что на том свете они еще свидятся.

— В аду тебя заждались, — прохрипел Рожин, тяжело дыша, затем, вспомнив несчастного старика в селении Елизарово, добавил: — Ну вот, Федот Тихонов, отомстил я за девок твоих, а ты сомневался…

Но на разговоры времени не было. Толмач вскинулся, оглянулся и бросился товарищам на помощь.

Медведь убил монаха одним ударом лапы. Полосонул когтями по шее, выдрав позвонки и порвав вены. В морду зверю ударил фонтан крови, от чего он еще сильнее разъярился. Медведь разгребал тело монаха, словно в куче мусора съестное искал. Ошметки изодранной рясы и куски плоти разлетались во все стороны. Над беломошным бором повис сладковатый запах крови и потрохов. Васька Лис, глядя на медвежье пиршество, трясущимися руками заряжал мушкет. С третьего раза ему удалось закатить в ствол пулю и придавить ее пыжом. Он вскинул ружье и, проклиная все на свете, выстрелил. Пуля угодила медведю в бок, зверь дико рыкнул, бросил то, что осталось от монаха, и обратил морду к стрельцу. Шерсть на носу зверя слиплась, кровь капала с клыков, а черные глазки по-прежнему ничего не выражали, словно то не глаза были, а дырочки, за которыми начиналась вечная ночь. Васька Лис понял, что пришел его последний час, попятился, за что-то ногой зацепился и рухнул во впадину меж двух деревин. Мушкет стрелец держал перед собой, и теперь ружье уперлось в оба ствола, создав последнюю преграду между зверем и его жертвой.

— Р-о-о-о-о-ж-и-и-и-и-н! — заорал Васька так, что на мгновение перекрыл медвежий рык.

Толмач, подхватив на бегу саблю стрельца, несся прямо на медведя, а зверь, на Рожина внимания не обращая, уперся лапами в Васькин мушкет и где-то даже с любопытством заглянул в ложбину, мол, кто это тут так орет?.. Ствол ружья под тяжестью зверя согнулся, жалобно треснуло дерево приклада. Васька Лис, ни жив ни мертв лежал, не шевелясь, глядя на мокрый от крови пятак в пяди от своих глаз, и молил Бога, чтобы медведь убил его быстро, а не начал обгладывать лицо.

Рожин, держа саблю двумя руками, не добежав до зверя пару метров, прыгнул и рубанул медведя сверху, вложив в удар всю силу. В шее косолапого что-то хрустнуло, голова резко накренилась и уперлась носом стрельцу в лоб. Васька Лис дико завизжал, вцепился в липкие ноздри пальцами, пытаясь отодвинуть от себя медвежью морду. Зверь хрюкнул и попытался встать, но толмач рубанул ему по шее снова, и еще раз, и еще, пока не перерубил последнюю жилу. Споткнувшись об Васькин мушкет, окровавленная медвежья башка свалилась стрельцу на грудь, из приоткрытой пасти вывалился, как дохлый слизняк, язык. Стрелец, отталкивая от себя отрубленную голову руками и ногами, полез наружу. Выбравшись, Васька на четвереньках отбежал метров десять, не в силах встать, опрокинулся на спину, хватая ртом воздух.

— Господи, Господи, Господи… — бормотал он.

У Рожина тоже подкашивались ноги. Он опустился на бревно, рядом с медвежьей тушей, дрожащей рукой вытер со лба пот.

— Живой? — хрипло спросил толмач стрельца.

— Господи, славлю Тебя за спасение!..

— Живой, значит…

И тут туша медведя шевельнулась. Молитва в устах Васьки Лиса оборвалась, он резко сел и уставился на зверя. Рожин поднял на медведя глаза, перевел взгляд на саблю в своей руке. В свете солнца медвежья кровь на лезвии клинка играла бликами, как в камне-самоцвете рубин.

— Молодец служивый, хорошо оружие востришь, — тихо сказал толмач, медленно поднялся и, ухватив саблю двумя руками, поднял ее над головой.

Медведь одним упругим движением вскинулся на задние лапы и задрал к небу передние. Васька смотрел на него, не веря своим глазам. От ужаса он онемел и окоченел. А зверь как стоял на задних лапах, так и пошел кругами, размахивая передними. Он двигался, как пьяный, нижние лапы заплетались, передние сгребали и вырывали из земли все, что под когти попадало. Треснула молодая березка, отлетел в сторону вырванный из-подо мха гнилой пень. Рожин легко уходил от медвежьих когтей, нанося ответные удары зверю по лапам, но казалось, что медведю это было безразлично.

Минуту стрелец наблюдал эту невозможную сцену, затем ему как обухом по голове ударило — он понял все, о чем ему говорил толмач. Понял и поверил. Ноги и руки у стрельца тряслись, так что он снова стал на четвереньки и побежал к избушке на курьих ножках. Лестницу Рожин не убирал, Васька вскарабкался по ней, распахнул дверцу, достал берестяной гробик, вынул иттерму. Непослушной рукой выудил из кармана серебряный четвертик, единственное свое сбережение, едва не уронил, засовывая монету болвану под шкуру, вернул иттерму в берестяную коробку, а ту в амбарчик, закрыл дверцу и задвинул щеколду. И только потом, боясь и желая увидеть, к чему его действия привели, оглянулся.

Безголовый медведь лежал распластанный на спине, а в груди у него чуть ли не по самую рукоять торчала сабля. От крови мох вокруг зверя почернел. Консенг-ойка — Когтистый старик был повержен.

— Готов, — выдохнул толмач и, не имея сил стоять, осел.

Гулко хлопая крыльями, возле медвежьей туши опустился беркут. Обошел убитого зверя по кругу, но не тронул. Потом внимательно посмотрел на толмача, будто оценивал, резко снялся и вернулся на свою ветку, потеряв к гостям беломошного бора интерес.

Нягань

В тот же день к вечеру Васька Лис слег с жаром и лихорадкой. Удар косолапого оставил ему синяк на всю грудь, но не это явилось причиной хвори стрельца. Трясло его от видений медвежьей морды у своего лица и ходячей на задних лапах зверюги без головы. Игнат Недоля товарища часто проведывал. Да и Семен Ремезов подле больного бдел, настоями его отпаивал, на грудь примочки прикладывал. Мурзинцев хотел оставить хворого стрельца в Кодском городке и отправляться, наконец, дальше на поиски Медного гуся. С ворами покончили, и более задерживаться причин не имелось. Но Лис умолял сотника не бросать его в монастыре.

— Анисимович, дай мне пару дней отлежаться, я с вами пойду, — уговаривал Васька Мурзинцева. — Ну куда вы без меня? И так у нас народу осталось — раз, два и обчелся, а при шамане четыре вогула с ружьями.

— Добро, — подумав, согласился сотник. — Два дня тебе, на третий выступаем. С тобой или без тебя.

Игнат Недоля тоже отчего-то хандрил, ходил поникший, даже острословая Марфа не смогла его развеселить.

Первый день Васька Лис почти ни с кем не разговаривал, лежал неподвижно, укрывшись одеялом с головой, на вопросы Игната или Семена отвечал односложно. Но к вечеру второго дня решил стрелец поведать Недоле, что у него на душе творится.

— Мы, Игнатушка, столько всего повидали, что думалось мне, ничем уж меня не удивить, не испужать. Я ведь уже с жизнью прощался, когда косолапый мне в лицо дышал. Дыхание его загробное в себя впитывал… Куда ж дальше-то, куда страшнее? А оказалось, можно и страшнее. Ты только подумай: зверь без головы ходит, рыскает. Зреть не способен, а все равно ищет, потому как не душой живет, а жаждой погубить нас. Ты сам говорил, что когда тушу разделали, увидали, что у него и сердце, и печень и легкие в лопать размочалены — все пули в цель попали, а он все ходил, все искал нас. Не передать тебе, какая жуть меня охватила, да и теперь не шибко отпускает. А Рожин-то, господи, Рожин!.. Порою сдается мне, что и сам он — демон. Голову Когтистому деду саблей отрубил! Саблей! Да ей и дров не наколешь! Это ж какая силища в руках быть должна! А поглядеть на него — с виду-то вовсе не богатырь.

— Недаром его старый остяк в Стерляжьем городке уртом звал, — как-то отстраненно отозвался Игнат. — Богатырь по-остяцки, я запомнил. Видать, местные о нем побольше нашего знают.

— Вот-вот. Он же мне, дураку, сразу сказал: дай монету серебряную, положим болвану, и демон угомонится, не тронет нас. А я пожадничал, думал, с чего это я на иноверческие суеверия свое родное тратить буду? И что? Все равно пришлось монету шайтану отдать. Да только сделай я раньше то, глядишь и монах бы уцелел. Так и получается, что грех на мне, из-за меня брата Михаила медведь задрал, да и меня с Рожиным чуть не порешил. Как мне с этим жить-то дальше? Как монахам в глаза смотреть?

Недоля помолчал, затем ответил тихо:

— Нет твоей вины, брат, в том, что монах помер. В жадности грех есть, да и то… разве грех при нищете стрелецкой желать последнюю копейку сберечь?.. Не знаю я. Исповедуйся пресвитеру нашему, успокой душу, за монаха помолись, свечку поставь, проси Господа о прощении.

— Так и сделаю. Да боюсь, что страх от этого меня не покинет. Я и оставаться тут не хочу, потому как с вами — с тобой, с Рожиным, с Анисимовичем — себя тверже ощущаю. Монастырь — разве защита? Ежели б не мы, воры его б на бревна уже разобрали. Да и что воры?! Пуля в грудь — кончина не страшная, а вот когти демона, что тебя в ад тянут, — это, брат, страх невыносимый. Скажи мне, Игнат, мы вот далеко забрались, а идти-то еще дальше надо. А ежели опять чудище какое пред нами явится, как с ним ратничать, как его воевать? Когда медведь без головы на задние лапы встал, я, каюсь, окостенел, не мог ни рукой ни ногой пошевелить. Смогу ли спину тебе прикрыть, ежели, не дай бог, повторится?

— Хочешь узнать, какой ворог тебя в грядущем поджидает, вылей переполох, — отрешенно посоветовал Недоля.

— Чего-чего? — не понял Лис.

— После полуночи в чашу со святой водой нужно вылить растопленный воск церковной свечи. Воск застынет формой того, чего тебе опасаться стоит, — разъяснил Игнат.

— Что, правда?

Игнат кивнул, добавил:

— Я принесу святую воду и свечу, в церкви возьму. Ежели хочешь.

— Неси, — без промедления отозвался Васька Лис.

К вечеру, как стемнело, Игнат Недоля пришел в келью, которую монахи для хворого стрельца отжаловали. С собой он принес, как и обещал, штоф со святой водой и толстую свечу. Полсклянки воды он вылил в глиняную миску, да аккуратно, чтоб ни капли не расплескалось, штоф с оставшейся водой отдал товарищу, велев беречь. Васька Лис без раздумий склянку за пазуху засунул. Затем Игнат вручил товарищу свечу, сказал:

— Поджигай и думай о своем страхе. Как воск натопится, быстро выливай его в воду.

Васька свечу принял, перекрестился, от лучины поджег, дождался, когда свеча натопит ложбинку жидкого воска, и резко плюхнул его в миску с водой. Оба стрельца склонились над миской и, затаив дыхание, смотрели, что получилось.

— Это ж… Это ж собака? — удивленно произнес Васька Лис, разглядев в застывшей кляксе воска форму пса.

— Похоже, что собака, — согласился Игнат.

— Да разве ж мне после медведя стоит собаки опасаться? — еще сильнее удивился Лис.

Игнат пожал плечами, подумал, ответил:

— Рожина поспрашивай, что остяки про собак кажут.

— Это дело, спрошу! — согласился заметно повеселевший Васька.

Образ врага-пса позабавил и успокоил Лиса, а потому, от своих бед отстранившись, он, наконец, заметил, что и товарища тоже что-то гложет. Заглянув другу в глаза, Василий спросил:

— А ты? Ты-то чего ходишь мрачнее тучи?

Игнат помялся, ответил:

— Мы когда вора брали… В общем, пришлось мне с ним на ножах рубиться. Вора я порешил, а когда вечером в баню пришел да разделся, увидал, что мой шнурок-оберег порван.

— Ну, тоже мне беда! Завяжи по новой! — беззаботно отмахнулся Васька.

— Не получается, брат, — печально отозвался Игнат. — Концов не хватает.

— Как это?

— А так, что будто от шнура часть отхватили, не сходится он на пузе.

— Это как же такое может быть? — удивился Лис.

— Кто знает, может, так же, как твой Когтистый старик без головы ходил.

Вася надолго задумался. Игнат сидел рядом, глядя на носки своих башмаков, и размышления товарища разговорами не прерывал. Наконец Лис поднял на друга глаза, сказал серьезно:

— Игнат, может, тебе тоже надо переполох вылить?

— Нет, — Недоля покачал головой. — Не хочу я знать, какая смерть меня ожидает. Зачем мне это? Ежели шнур-оберег не сходится, стало быть, я свое пережил. Давно уже мне судьбой сгинуть полагалось, а оберег все лихо от меня отводил.

— Ты это брось! — встрепенулся Васька. — Ты чего это?! Я ж без тебя никуда! Как я без тебя-то?..

Игнат поднял на товарища глаза, грустно улыбнулся, встал, похлопал его по плечу и направился к выходу. У двери задержался, оглянулся.

— Ты отходи быстрее, завтра выступаем, — сказал он и покинул келью, оставив друга размышлять над своими словами.

Наутро Васька Лис чувствовал себя почти нормально. Первым делом он разыскал Рожина и спросил его, нет ли каких поверий у местных, связанных с собакой. Толмач надолго задумался, затем ответил, что когда-то слышал, будто остяки, что живут по Оби ниже Северной Сосьвы, поклоняются какой-то Амп-ими, что переводится как женщина-собака. Что это значило, Рожин не ведал, но Лиса вполне устроил ответ толмача, потому как ни собак, ни баб он не боялся. Васька с легкой душой отправился к сотнику и доложился, что здоров и готов присоединиться к отряду.

Игумен Макарий и пресвитер Никон справили панихиду по убиенным монахам, как раз три дня от брани с ворами минуло. Рядом с могилой Демьяна Перегоды еще шесть могил с голбцами появились — одолел Кодский городок лиходеев, но за победу жизнями пришлось заплатить.

Мушкет Ваське Лису медведь испортил, так что для стрельбы он стал не пригоден, но от воров осталось много трофеев, и стрелец подобрал себе новое ружье. В порохе и свинце теперь тоже недостачи не было, а провизии игумен Макарий тобольчанам отгрузил по-барски, от многого даже отказаться пришлось, чтобы струг не перегружать.

Сборы затянулись до обеда. Провожать гостей вышел почти весь Кодский городок. Мужики шапки снимали, тобольчанам кланялись, заверяли, что таким гостям завсегда рады будут, бабы калачи да пироги в руки пихали.

Марфа и Игнат Недоля долго стояли друг перед другом, не произнося ни слова. Глаза девушки набухли слезами, губы вздрагивали, но она сдерживала себя. Наконец Игнат привлек ее к себе, по-отечески поцеловал в лоб.

— Ступай, — тихо сказал он. — Не кручинься. Даст Бог, еще свидимся.

Но Марфа девичьим сердцем чуяла, что Игнат прощается с ней навсегда. Она заглядывала стрельцу в глаза, ища в них опровержение своему чутью, но находила там лишь тоску и обреченность. Девушка отвернулась и медленно пошла по причалу, Игнат рассеянно смотрел ей вслед.

Дочь кузнеца Настя Богданова тоже спустилась к пристани. Она стояла с непокрытой головой, теребя платок, и смотрела, как Рожин крепит на струге короба с припасами. Алексей почувствовал ее взгляд, оглянулся. Русая коса девушки на солнце отливала медью, словно языки пламени по ней пробегали, а глаза блестели, искрились, как самоцветы, будто девушку изнутри сияние наполняло.

Рожин спрыгнул со струга на причал, подошел, неловко улыбнулся, помялся, удивляясь своему смущению. Потом взял себя в руки, Настю привлек, обнял. Девушка тут же прижалась к нему, и Алексея вдруг охватило давно забытое чувство дома, чего-то до истомы в сердце родного. Он вспомнил, как еще мальчишкой забегал в горницу и мать хватала его на руки и прижимала к груди. Вспомнил сестер, для которых еще отроком стал отцом, как они штопали ему одежу и готовили снедь, чтоб брат на пустой живот за работу не принимался… Вспомнил и понял, что вот здесь и сейчас он, наконец, нашел себе новый дом.

— Настя, — сказал Рожин, глядя девушке в глаза. — Мы дело доделаем, и я вернусь. Насовсем.

Девушка смотрела на Рожина распахнутыми глазами, еще не смея поверить в свое счастье, потом по-детски шмыгнула носом, охнула и уткнулась лицом в грудь своего избранника. На террасе кузнец Трифон, глядя на дочь и Рожина, тихо улыбался в бороду.

Под благословение игумена Макария, струг тобольчан отчалил.

— Погостили, пора и честь знать, — сам себе сказал Мурзинцев. — И так почти на две недели задержались.

К вечеру прошли два с половиной десятка верст. Миновали остяцкий Нанга-вош — Лиственный городок. Селение ютилось в ложбине между двух покатых холмов, укутанных в мягкую парчу осиновых и березовых боров, словно ладанка меж женских грудей. Затем миновали пару крохотных промысловых поселков, юрт на десять каждый, но до Шоркан-воша, остяцкого городка душ на сорок, добраться не успели. Разбили лагерь, заночевали, утром двинули дальше. Ближе к Шоркан-вошу все чаще встречали на реке местных. Остяки тут, привычные к березовским дозорам, от русских не шарахались, с некоторыми Рожину даже парой слов удалось перекинуться, хотя ничего нового они ему и не поведали, а стоило упомянуть Агираша, местные сразу замолкали или давали понять, что о шамане ничего не знают.

У Шоркан-воша по берегу местная детвора тоже рыбу самоловами удила. Остяки — рыбаки от рождения, их карапузы рыбачить учатся раньше, чем первые слова произносят. Но отойдя от Шоркан-воша всего на десяток верст, путники заметили, что Обь опустела. Только у правого берега одинокий обласок бежал по воде тобольчанам навстречу. Старый остяк в лодке налегал на весло со всей силы. Рожин окликнул гребца, спросил, куда это он так торопится.

— Ас плохой! — крикнул в ответ остяк. — Быстро-быстро ходи! Мув-хор кричать будет!

— Чего это он? — насторожился Васька Лис.

— Это он про мамонта, что ли? — удивился Семен Ремезов, вспомнив, что старик Кандас мув-хором мамонта называл.

Рожин с Мурзинцевым переглянулись, затем внимательно огляделись. Небо оставалось таким же чистым, бирюзовым и глубоким, каким было с утра. Легкий ветерок едва мог надуть парус, так что его и не ставили, а Обь тихо и ласково стелилась под нос судна, убаюкивала.

— Правь на всякий случай ближе к берегу, — посоветовал Рожин сотнику, чувствуя, как в сердце нарождается тревога.

Но в последующие три часа ничего не происходило, струг послушно бежал по воде, оставляя позади версту за верстой, тайга по берегу что-то неразборчиво шептала, и крики чудищ воздух не сотрясали.

А потом, когда остывающее солнце на четверть опустилось за горизонт, разлив по Оби пленку горящего масла, с запада вдруг ударил шквальный ветер. Он был так неожидан и могуч, что судно резко накренилось, зачерпнув левым бортом воду. Семен Ремезов, прижимая к груди ларец с писчим набором и удивленно таращась на товарищей, медленно перевернулся через борт и бултыхнулся в воду.

— Се-о-о-мка-а-а-а! — заорал Игнат, перегнувшись через борт.

— Шлюпку на воду! — приказал сотник.

Васька Лис и отец Никон бросились отвязывать лодку.

— Нос по ветру! — заорал Рожин, вцепившись в мачту. — А то опрокинет! Против ветра не выгребем!

Мурзинцев давил на рукоять румпеля со всей силы, но ему едва удавалось справиться с ветром и течением. Обь загудела, закипела, вспенилась.

— Се-о-о-мка-а-а-а! — орал Игнат, всматриваясь в мутную воду, но парня нигде не было видно.

Рожин пробрался к Мурзинцеву на корму и тоже схватился за рукоять румпеля. Рыча от напряжения, толмач и сотник сдвинули руль, струг медленно повернулся по ветру, став поперек Оби, и побежал, набирая ход. Васька Лис и отец Никон отвязали шлюпку, но удержать ее не смогли, ветер вырвал ее из рук и швырнул в реку.

— Вон он, вон! — крикнул Игнат.

В десяти метрах от струга над поверхностью реки показалась голова Семена, он жадно хватал ртом воздух, молотил о воду руками и что-то кричал. Разобрать слова в гуле реки и ветра не удавалось. Шлюпку, как щепку, уносило все дальше. Недоля скинул епанчу и бросился в воду.

— Игнат, не дури! — заорал Васька Лис, но тот, не обращая на товарища внимания, плыл к тонущему.

— Васька, веревку кидай! — крикнул с кормы толмач, стрелец засуетился, разматывая бухту.

— Огради рабов Божьих Игната и Семена железными тынями, медными листами, — забормотал Васька, не осознавая, что шепчет не молитву, а заговор от нечистых при поисках клада, которому его Недоля научил. — Замкни на сорок замков от колдуна, от колдуницы, от черного глаза, от кривого, косого глаза, от девичьего глаза, от дьяволов денных, ночных, полуночных, и всех злых духов нечистых. Кто железный тын лбом пробьет, кто медные листы языком пролижет, кто сорок замков кулаком пробьет, тот только рабов Божьих Игната и Семена достать сможет. Аминь, аминь, аминь!

А струг летел через Обь стрелой, и там, куда гнал его ветер, Рожин увидел то, о чем предупреждал их остяк в обласке, — нягань. Добежав до стрежня, волны изгибались колесом, сворачивались в воронку, с воем обрушиваясь в неизвестно откуда взявшуюся бездну. С каждой секундой воронка росла, углублялась, а скорость несущейся по ее стенам воды росла. Толмач схватил сотника за руку, но Мурзинцев и сам уже все понял.

— Господи, помоги нам, — выдохнул он.

Когда Игнат доплыл до Семена, от струга их отнесло уже метров на двадцать. Парень успел нахлебаться воды и в панике бестолково махал руками. Игнат обхватил его за пояс, отсалютовал товарищам рукой. Васька раскрутил конец каната и бросил, но ветер сдул его, как перышко, уронив в реку за десяток метров от тонущих. Недоля попробовал доплыть до спасительного каната, но ветер и течение водоворота несли струг намного быстрее людей. Лис принялся спешно выбирать канат. Но и со второго раза добросить веревку тонущим не удалось, судно опередило их уже метров на сорок. Недоля с Семеном вслед за стругом заворачивали в бурлящую воронку. Мелькнуло и исчезло светлое пятно — шлюпка: обогнав струг, она сделала круг и по широкой дуге юркнула в жерло водоворота.

— Игнат!!! Игнат!!! — кричал Васька, пытаясь перекрыть ветер.

— На весла, гребем по ветру! — заорал Рожин, вмиг приняв решение.

— В пасть к сатане, что ли?! — взвился Лис.

— Исполнять! — заорав Мурзинцев, быстро разгадав задумку толмача.

Если струг наберет скорость, он проскочит жерло и на втором круге нагонит тонущих, — так думал Рожин. Стрелец и пресвитер пробрались к банкам и взялись за весла. Судно летело в эпицентр урагана, так, что ветер свистел в такелаже. Обогнув воронку водоворота, струг вылетел на второй круг. Но у Игната с Семеном возможности маневрировать или набрать скорость не было, вода тащила их по дуге прямо в бездну. Рожин понял, что товарищей уже не спасти, судно не успевало их нагнать, и все, что оставалось, пытаться спастись самим. Он переполз на нос, схватил якорь. Струг вынесло поблизости от правого берега, и там, дойдя до самой отдаленной от эпицентра точки, судно потеряло ход, снова став бортом к ветру. Рожин раскрутил железный трезубец и швырнул, моля, чтобы якорь за что-нибудь зацепился.

— Держись! — заорал Рожин и сам распластался по дну.

Якорь, не долетев до ближайшей сосны всего лишь метр, упал на берег и, тащимый канатом, пополз к реке, оставляя после себя борозду вспаханного прибрежного песка.

— Вот же досада! — выругался в сердцах Рожин.

Трезубец нырнул в воду. Толмач уже собирался выбирать его, чтобы повторить попытку на следующем круге, если Господь дарует такую возможность, но судно вдруг резко дернулось, поворачиваясь носом к берегу, — якорь зацепился за что-то на дне.

— Гребите, братцы, гребите! — заорал Рожин, не веря в удачу, и сам на банку пополз, за весло схватился.

Управлять судном теперь не требовалось, поэтому Мурзинцев руль оставил и тоже на банку перебрался, в греблю впрягся. Так, впятером они и гребли против ветра, оставаясь неподвижно висеть на канате и молясь, чтобы якорь не сорвался. На весла налегать им пришлось еще полчаса. А потом ветер начал ослабевать и вскоре сошел на нет. Воронка гулко схлопнулась, будто огромная рыбина, проглотив добычу, пасть сомкнула, и Обь снова стала тихой и равнодушной. О том, что совсем недавно тут бесновался ураган, можно было догадаться только по обилию веток и листьев, которые ветер с берега в реку нашвырял.

Немного отойдя от безумной гребли, путники направили струг туда, где исчезли их товарищи. Среди лесного сора Рожин различил пару листов бумаги — единственное, что осталось от писчего набора Семена Ремезова, выловил их.

— Игнат чуял, что сгинет скоро, — глухо произнес Васька Лис. — У него шнурок-оберег порвался, а он его с отрочества носил… Что ж ты, дурило, сам себе беду накаркал!.. Эх, Игнат, Игнат… А Семен… Душевный же парень был, всех нас выхаживал, лечил-отпаивал…

Плечи у Васьки дрогнули, он сорвал с головы шапку и зарылся в ней лицом. Прохор Пономарев присел подле товарища, руку ему на плечо положил. Он и сам едва сдерживал слезы.

Рожин посмотрел на стрельца тяжелым долгим взором, перевел взгляд на выловленные листы, прочитал:

«Вполне может статься, что животные, носители бивней, манг-онтов, все еще водятся в лесах Сибири. Со слов Алексея Никодимовича Рожина мне стало ведомо, что некий казымский остяк встречал животное, строением напоминающее слона, но в отличие от оного облаченное в густой мех навроде медведя».

К горлу Алексею подступил ком, он судорожно сглотнул, отложил лист, взял другой:

«До потопа мамонт пребывал, а после потопа погиб. До потопа он проходил горы и каменья, и истоки водные, и все были покорны, и поклонны, и не противились. Такой бы и я был, пред всеми честен и величав, и что буду во пиру, во беседе, за столами убранными, за ествами сахарными, за питьем медвяным просить и говорить, буде прошение мое не оставляли, лихое не поминали, и как павлин по паве тоскует, так бы и люди о мне тосковали и горевали и на все мои пути и перепутья смотрели вовек. Аминь».

— Будем… будем мы о тебе, Семен Семенович, тосковать и горевать до конца дней наших, — прошептал Рожин.

Медный гусь

Было еще светло, но после урагана грести дальше сил не осталось. Мурзинцев распорядился причаливать и разбивать лагерь. Впрочем, сотнику уже и распоряжаться было почти некем. Из тринадцати человек, вышедших месяц назад из Тобольска, осталось пять. Шестой — Егор Хочубей, конечно, отлежался, здоровье поправил, но был он далеко, в Самаровском яме, все равно что на другом краю земли.

Готовить ничего не стали, благо кодчане путников пирогами да разносолами нагрузили. Ужинали в угрюмом молчании, без надобности никто слова не произносил. Только однажды Прохор Пономарев спросил осторожно:

— Может, не утопли они? Может, Обь тут воду всосала да где-то выплюнула? А с ними и страдальцев наших?..

Но никто ему не ответил, да и сам стрелец в такой исход не шибко верил.

— Бедолаг даже не отпеть теперь, — тяжело вздохнув, сказал Мурзинцев.

— Разве что тризну справить, — заметил Рожин. — В лодочки берестяные свечи поставим и по реке пустим.

— Не по-христиански сие, — произнес отец Никон, но спокойно, без присущей ему пылкости. — Я службу по ним справлю.

За чаем снова в молчание окунулись. Рожин, чтоб мрачные думы товарищей разогнать, стал про эти места рассказывать:

— Мы до Каменного мыса верст десять не дошли. Калтысянка где-то за ним в Обь впадает. Остяки его Кевавыт называют. Мыс высокий, метров двадцать будет, клином в Обь врезается, но камня я там не видел, все тайгой заросло. На мысу остяки живут, юрт пять-шесть. За березовской ямщицкой избой присматривают. За Кевавытом Обь на два русла распадается, левый рукав — то уже Нарыкарская Обь. Ежели в Березов попасть требуется, то по Оби надо до мыса Халапанты дойти, а потом сворачивать к Морохову острову, и мимо него в Нарыкарскую Обь перегребать, а там уже и до Северной Сосьвы недалече.

— Ежели мы на Калтысянке Медного гуся не сыщем, то на Северную Сосьву нам к вогулам соваться — все равно что камень на шею и за Недолей с Семеном на дно реки. Куда нам впятером супротив целого народу, — мрачно заключил Васька Лис, Мурзинцев поднял на него глаза, но возражать не стал.

— Отдыхайте, чада, я пойду к реке, службу по утопшим справлю.

Пресвитер поднялся, прихватил складень, устало, пошатываясь, направился к берегу.

— Дело владыка говорит, — сказал сотник. — Отдохнуть надо…

А на ветке ближайшей сосны сидел зверек-горностай и, застыв, прислушивался к людским разговором.

Наутро обнаружилось, что Васька Лис исчез. Мурзинцев заметался, хотел в поиски удариться, но Рожин его одернул:

— Ушел он, — просто сказал толмач.

— Как это — ушел? — не понял сотник.

— Не демоны его побрали, Анисимович. Сам собрался и ушел.

— Ты что ж, видел?! И не пресек?

— Теперь вижу. Сам глянь — ружье, все свои пожитки, кое-чего из припасов на струге взял.

— Вот же дурья башка! Ему ж за это каторга светит!

— Видно, ему, Анисимович, пережитое за последний месяц хуже каторги показалось, — рассудительно молвил толмач. — Да и друга он потерял.

— Пущай идет, Господь ему судья, — пробасил отец Никон. — Не по плечам ноша оказалась, не осилил. Разве ж можно за то винить?

— Ах, Васька-Васька!.. — сотник устало опустился на бревно, покачал головой.

— Ну что, Анисимович, в дорогу? Даст Бог, сегодня кумирню сыщем.

Мурзинцев поднял на Рожина взгляд, морщины горечи на его лице застыли, окаменели, в чертах проявилась уверенность, упрямство.

— Выступаем, — твердо произнес он.

Погода начала портиться еще ночью, и утро выдалось пасмурным, кислым. Дождя не было, но воздух насытился сыростью, запахом тины и хвои, так что чудилось путникам, будто они не в струге плывут, а, как грузди, сидят на дне кадушки, придавленные низким небом, как дубовой крышкой с камнем-грузилом. Отец Никон даже свечу зажег и на носу судна укрепил, со всех сторон ее от ветра прикрыв, — не бог весть какой огонь, а все же глазу радостнее.

Солнце сквозь небесную муть проглядывалось едва различимым пятном. Оно встало поздно и ползло по небосводу со скоростью околевающей черепахи. Казалось, что время тянется, как капля живицы по сосновой коре, превращая минуты в часы. Над путешественниками витала тревога ожидания развязки. Так что, когда Кевавыт показался на горизонте, путники чувствовали усталость и голод, словно без перерывов весь день гребли, хотя на самом деле солнце только-только подползало к зениту.

Сходить на берег не стали, пошли дальше, высматривая в заросшем тальником береге устье искомой реки. И вскоре нашли, но, как выяснилось, подниматься по Калтысянке вверх по течению возможности не было. Устье смахивало на сор-разлив, с затхлой стоячей водой и путаными кустами вербы по берегу. А чуть выше река сужалась до ширины струга и больше походила на ручей. Высокий берег северного склона Кевавыта Калтысянка проела, как мышонок сыр, образовав глубокую сойму.

Путники сошли на берег, пришвартовали струг, наскоро перекусили. Рожин, подумав, прихватил топор Семена Ремезова. Проверили обмундирование, перекрестились и полезли на склон, цепляясь за сосновые корни и ветки тальника.

Берега Калтысянки заросли можжевельником и брусникой, так что сверху реку можно было и не заметить, оступиться и провалиться в сойму. Разве что неторопливое журчание говорило о том, что где-то под ногами струится вода.

Лес по берегу был не густой, а дальше и вовсе от реки отошел, оставив поляну под заросли иван-чая, еще молодого, не цветущего. Но спустившись с восточного склона Кевавыта, путники уткнулись в совсем уж непроходимую тайгу.

Вековые ели и кедры стояли плотно, плечом к плечу, как стена ратников, а меж ними из земли торчали огромные пни-вывертни, громоздились друг на друга гнилые стволы берез и осин, разбросал спутанные сети ветвей шиповник. Небо налилось сизым и опустилось, осело на верхушки деревьев, наполнив лес сумраком и тревогой. Где-то в глубине утробно ухала неясыть, тарахтели дятлы, словно горох по полу катился, меж высоких ветвей мелькали рыжие беличьи хвосты. И еще то ли чудилось путникам, то ли и вправду было — то тут, то там вспыхивали желтые огоньки волчьих глаз. Это уже и не тайга была вовсе — дремучий урман.

Рожин вынул из ножен тесак и пошел вперед, прорубая себе дорогу в кустарнике. Сотник, стрелец и пресвитер двинулись следом. Мурзинцев держал мушкет в руках, на плечо не вешал. Прохор Пономарев тоже ружье из рук не выпускал, постоянно оглядывался. Отец Никон тихонько бормотал молитву, а левой рукой, не осознавая того, за крест на груди держался.

Часа два пробирались сквозь тайгу, и казалось, конца бурелому не будет. Но затем лес стал редеть и вдруг оборвался болотом. Калтысянка тут бежала по ровному, разлившись широко и насытив низину влагой. Болото ширину имело всего метров сорок, но по длине убегало далеко на юг, огибая Каменный мыс с востока, как ручей. Сходящие по весне снега питали долину, образуя приток Калтысянки. Но к середине лета приток пересыхал, оставляя после себя старицы и илистые топи. Вешние воды, быстрые и сумбурные, тащили из тайги поваленные стволы деревьев, гнилые пни и ветки, которым до реки добраться было не суждено. Таежный мусор застревал меж торфяных кочек, увязал в липкой няше, нагромождался, прел и гнил, насыщая воздух запахом тлена и разложения. Над болтом стоял тяжелый удушливый пар, который проваливался в легкие, как ртуть. Дышать было не просто тяжело — больно.

Прохор Пономарев с надеждой посмотрел на Рожина, но обходить болото возможности не было — одному Господу было ведомо, насколько далеко оно тянется на юг. Толмач кивнул головой в сторону Кевавыта, дескать, неизвестно, где кончается топь, возможно и до вечера не обойдем. Мурзинцев кивнул, с толмачом соглашаясь, задрал епанчу, обмотал ее вокруг головы, так чтобы одни глаза остались. Пресвитер, толмач и стрелец последовали его примеру.

Рожин срубил крепкую ветку и осторожно ступил в мутную жижу. Следом шел отец Никон, за ним Прохор и замыкал цепь Мурзинцев.

Полчаса путники преодолевали болото, иногда проваливаясь по колено, а то и по пояс. От удушливого смрада у них начала кружиться голова и мерещиться чертовщина. Отцу Никону чудилось, что за ноги его что-то хватает, и тогда он громогласно кричал: «Изыди, сатана!» — и яростно колол жижу под ногами посохом. Прошка Пономарев клялся, что пару раз мимо него черное рыло с рогами и розовым пятаком промелькнуло. Да и Мурзинцев однажды ощутил на лице зловонное дыхание какой-то твари, может самого лешего. Только Рожин молчал, упрямо брел вперед — если и ощущал толмач нечисть, то вида не подавал.

Наконец болото закончилось. Дальше сушу покрывал густой осиновый молодняк. Юные деревца росли густо, торчали из земли плотно, как щетина в щетке. Рожин продрался сквозь заросли выше, туда, где болотный смрад отступил и воздух снова стал прозрачным, размотал с головы кушак, в усталости повалился на землю. Следом появился пресвитер, затем сотник.

— Прошка, ты где? — позвал Мурзинцев.

— Иду-иду, — послышался голос стрельца. — Только грязь из башмаков вытряхну…

Вдруг над болотом раздался нечеловеческий вопль, и тут же топь булькнула, словно в грязь бревно плюхнулось, даже туман над болотом покачнулся. Сотник и толмач вскочили на ноги и бросились к берегу.

— Прошка! — заорал Мурзинцев.

Метрах в десяти от берега что-то копошилось в болоте, мелькало, звонко хлюпая в жиже и разбрызгивая вокруг грязь, а над всем этим метались, разрывая туман, душераздирающий человеческий крик и низкий утробный вой какой-то твари.

— Пали! — гаркнул толмач то ли сотнику, то ли стрельцу и сам штуцер поднял, навел его на мельтешащие тени, но угадать, где человек, а где демон, было невозможно.

Мурзинцев прыгнул в болото и сразу увяз по пояс, сыпя проклятиями, побрел на звук. И тут сипло харкнул свинцом мушкет. Низкий вой оборвался, словно его секирой отрубило. Враз стало тихо, и в этой тишине Рожин с Мурзинцевым услышали хрип. Так хрипит существо, которому кровь в горле дышать мешает.

Прохора Пономарева сотник застал еще живым. Стрелец лежал спиной на гнилом бревне, по пояс в жиже. Левая рука стрельца была оторвана по плечо и кровавым обрубком торчала из грязи в паре метрах от хозяина. В груди Прохора зияла огромная рана, а в ней, словно издыхающий лосось после нереста, подергивалось слизкое ало-синее легкое. Кожа со сломанных ребер свешивалась порванным тряпьем. Стрелец харкал кровью, но в правой руке все еще держал мушкет. Из ствола оружия вытекала ленивая струйка дыма и тут же терялась в болотном тумане.

— Анисмч… — прохрипел стрелец. — Я… лешего… порешил…

— Менкв, — тихо заключил Рожин, опустив глаза, чтобы на стрельца не смотреть.

Мурзинцев засунул ладонь стрельцу под голову, второй рукой осторожно, но настойчиво отнял ружье.

— Порешил, брат, справился, — сказал он глухо, склонившись к самому уху Прохора.

— А ты… боялся… что подведу… — едва слышно произнес стрелец.

Прохор больше не чувствовал боли, смерть уже овладела его телом, только губы едва заметно шевелились да во взгляде теплилась жизнь. Стрелец скосил на сотника глаза, и Мурзинцев, глядя в них, мог поклясться, что Прохор улыбается. С этой улыбкой — улыбкой победы над чудовищем и над своим собственным страхом Прохор Пономарев и отбыл в мир иной.

— Не боялся я, брат, — преодолевая спазм в горле, произнес Мурзинцев. — Я знал, что ты не подведешь… Давно знал… Ты не переживай, Прохор, я всем поведаю, как ты лешего одолел.

Толмач нашел убитого менква. Его труп плавал поблизости, то выныривая зеленой макушкой из черной жижи, то погружаясь опять. Перевернув его, Рожин увидел, что левый глаз чудища и скула под ним снесены выстрелом стрелецкого мушкета, — Прохор спустил курок всего один раз, и сразу наповал. Толмач назвал бы это везением, если бы стрелец выжил.

А правый глаз чудища оставался открыт, зрачок сжался в черную продольную линию и смотрел прямо в глаза Рожину. Губы скривились в оскале, обнажив длинные и острые, как наконечники стрел, клыки. И еще, где-то под мутной водой прятались лапы с длинными кинжальными когтями… Рожин, не осознавая, что делает, приложил ствол штуцера к целому глазу менква и спустил курок.

Сотник и толмач вытащили мертвого стрельца на берег, уложили среди юных осиновых побегов, опустились рядом, долго сидели в молчании. Пресвитер над убиенным стрельцом склонился, что-то бормотал, но ни Рожин, ни Мурзинцев этого не замечали. Им обоим одновременно пришла в голову мысль, что никто из этого предприятия живым не выберется, хотя сильно их это не волновало. Сотник думал о том, что судьба у человека одна и обмануть ее невозможно. А толмачу пришла в голову мысль, что главный грех человека — гордыня. Кто такой человек, чтобы лезть в самое сердце Югры, желая познать ее тайны, веками устоявшийся уклад жизни по-своему переиначить? Разве знали князь Черкасских с дьяком Обрютиным, с чем придется столкнуться их подопечным? Разве непутевые стрельцы, пустозвоны и виноохотцы, могли представить, что их посылают демонов воевать? Один Рожин об этом догадывался, но что он мог сделать? Отказаться, кричать-доказывать, что поход этот — гибель? Ну так князь других бы отправил и отправлял бы, пока Медный гусь в Тобольск бы не прибыл. Не могла Россия смириться с тем, что Югра по-прежнему кланяется болванам, что хранят ее балвахвальские боги, а не крест православной церкви. Это тоже судьба, рано или поздно Иисус придет в эти земли и темная тайга Ему поклонится. Только посчитает ли кто людей, чьими трупами вымостится, как бревнами гать, та дорога? Семен Ремезов вписал бы погибших товарищей в свою летопись, да только и его самого Югра сгубила.

Рожин поднял глаза на пресвитера. Отец Никон все еще бормотал молитву над телом Прохора Пономарева, его лицо выражало скорбь, но не было там и тени сомнения. Нет, не остановится Россия, не повернет назад православная церковь, сколько бы крови ни пролилось.

— После схороним, — сказал сотник и поднялся, толмач тоже встал.

Понимая друг друга без слов, Рожин и Мурзинцев побрели вдоль болота к Калтысянке, пресвитер пошел за ними.

У реки путники кое-как помылись-почистились и двинулись вдоль берега дальше, на восток. Тайга тут снова вернула себе власть, подступила к Калтысянке вплотную, укутала берег сумраком. Путники продирались сквозь лес еще час, а потом ушей Рожина достиг едва уловимый звук. Так звучит ствол кедра, когда шишку бьют, но кедровый орех еще не созрел, стало быть, мерные звуки производило что-то иное.

— Тум… тум… тум-тум-тум-тум… тум… тум… тум-тум-тум-тум…

Толмач замер, прислушался.

— Что это? — тихо спросил сотник.

— Шаманский бубен, — догадался Рожин.

— Камлают некрести! — сквозь зубы процедил пресвитер, распаляясь. — Мало они православных душ сгубили, опять за свое взялись!..

— Тихо, владыка, — одернул пресвитера толмач. — Капище недалече, нам выдавать себя неможно.

Рожин и до этого шел осторожно, теперь же пробирался, как рысь на охоте. Сотник тоже не шумел, но вот пресвитер, к охотничьему промыслу не приученный, как ни старался, а все равно свое присутствие выдавал — то сук под ногой треснет, то ветка по рясе стеганет. Толмач на отца Никона постоянно оглядывался, недовольно морщился, вздыхал и молча шел дальше.

Тайга начала редеть, впереди на востоке показались просветы. А бубен звучал все громче, настойчивее:

— Тум!.. тум!.. тум-тум-тум-тум!.. тум!.. тум!.. тум-тум-тум-тум!..

Рожин, спрятавшись за стволом старого кедра, наблюдал за происходящим на поляне. Мурзинцев добрел до толмача и, не останавливаясь, двинул дальше, не осознавая, что шагает в такт ударам бубна. Толмач вскинулся, схватил сотника за берендейку, рванул на себя. Мурзинцев опрокинулся на спину, в недоумении уставился на Рожина.

— Не слушай бубен, — прошептал толмач сотнику в самое ухо. — Морок одолеет, и вогулы тебя голыми руками возьмут.

Мурзинцев провел ладонью по лицу, будто сон прогонял, нервно кивнул. Толмач оставил сотника, снова выглянул из-за дерева на поляну.

К виду капищ путники уже начали привыкать. Все те же березы с пестрыми от разноцветных лент подолами, ряд деревянных болванов с равнодушными лицами, пара белых юрт, крытых берестой. И все же это капище отличалось от тех, которые путникам доводилось видеть ранее, потому что тут у кола-анквыла лежала туша белой кобылы со вскрытым горлом. Пахло кровью и дымом — совсем недавно вогулы жертву богам принесли, не больше часа назад.

— Тум!.. тум!.. тум-тум-тум-тум!.. тум!.. тум!.. тум-тум-тум-тум!..

Посреди поляны горел огромный костер, а вокруг него с бубном в руках прыгал старый шаман. Бубенцы на его очелье тоскливо позванивали, в свете костра тускло поблескивали. Глаза старика обелились, как у слепого, а губы и руки были перепачканы кровью.

Костер сочно трещал, выстреливая в небо снопами искр, шаман прыгал и корчился в дикой пляске, а в центре этого действа у костра на березовом пне, укрытом белоснежным сукном, сидел гусь, и по его телу бегали червонные блики, будто и он был объят пламенем. Перед птицей стояла чаша с парующей кровью.

— Медный гусь!.. — пораженно выдохнул Мурзинцев, не веря, что видит его собственными глазами.

— А это, видать, сам Агираш камлает, — добавил Рожин.

— Догнали-таки мы шайтана проклятого! — прошипел пресвитер.

Черты лица отца Никона заострились, в глазах появился блеск. Он поднялся во весь рост, вздернул подбородок, левой рукой за крест на груди схватился, правой крепче посох сжал.

— Пора конец положить пиршеству сатанинскому! — в полный голос произнес пресвитер и вдруг попер сквозь заросли шиповника, прямиком на шамана.

— Владыка, куда?! — опешил Рожин. — Там же вогулы с мушкетами!

— То ваша забота, — не оборачиваясь, бросил священник.

Рожин и Мурзинцев переглянулись, разом вскочили на ноги.

— Тум!.. тум!.. тум-тум-тум-тум!.. тум!.. тум!.. тум-тум-тум-тум!..

— Ты по правому краю, я по левому, — принял решение сотник, толмач кивнул.

Вогулы показались, когда отцу Никону до Медного гуся оставалось метров тридцать. Они выскочили из-под земли, как черти из табакерки, перегородив пресвитеру дорогу. Рослые, широкоплечие, скуластые, воины походили друг на друга, как братья-близнецы, только медные тамги на их груди разнились. У одного на бляхе был отчеканен волк, у другого — токующий глухарь, у третьего — куница, а у последнего — рысь. Вогулы держали незваного гостя на прицеле мушкетов, но отчего-то не стреляли, медлили. Пресвитер шел на них, как волна на берег, будто и не видел никого. Его глаза, не мигая, смотрели на Медного гуся, а на щеках и ладонях, изрезанных колючками шиповника, проступили, как стигматы, кровавые узоры. Ряса, изодранная за месяц путешествия, развевалась вокруг ног пресвитера, как измочаленный парус потерпевшего кораблекрушение судна, а серебряный крест поверх кирасы сиял, словно меч архангела. Отец Никон был страшен и неотвратим, как Господня карающая длань.

Мурзинцев не стал дожидаться, когда вогулы очнутся и нашпигуют пресвитера свинцом, вскинул мушкет и спустил курок. Вогул-«волк» упал, остальные тут же перевели ружья на вспышку и почти одновременно выстрелили. Залп прокатился громом над поляной, следом шарахнул штуцер Рожина, вогул-«рысь» схватился за грудь, медленно осел. Оставшиеся воины бросили ружья, выхватили ножи и кинулись на противников. Воин-«глухарь» бежал на сотника, вогул-«куница» — на Рожина. Ни отец Никон, ни Агираш на брань внимания не обращали.

— Тум!.. тум!.. тум-тум-тум-тум!.. тум!.. тум!.. тум-тум-тум-тум!..

Двадцать метров оставалось пресвитеру до камлающего шамана — ходьбы на полминуты. Но с каждым шагом идти ему становилось все труднее. Казалось пресвитеру, что воздух сгущается, становится плотнее, будто он сквозь воду проталкивается. И еще пространство вокруг начало мерцать, играть разноцветными бликами, закручиваться в легкие вихри и узоры, какие мороз на окнах рисует, чтобы затем распасться сверкающими осколками и серебряной пылью закружить в хороводах, плетя новые, новые и новые кружева. Пространство поскрипывало и потрескивало, и казалось, вот-вот засверкают молнии… Медный гусь встрепенулся и посмотрел на пришедшего, затем склонил голову и обмакнул клюв в чаше с кровью.

«Сатанинская птица кровью питается», — подумал пресвитер, нисколько не удивленный тем, что медный болван, как живой, двигается.

— Тум!.. тум!.. тум-тум-тум-тум!..

Под ногами отца Никона мелькнул горностай. Через мгновение зверек взобрался шаману на плечо и оттуда уставился на незваного гостя.

— Отче наш, Иже еси на небесех! — загремел священник, вкладывая в молитву всю силу своего голоса и веры. — Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли!

Отец Никон двигался нагнувшись, словно сквозь ураганный ветер пробивался, и каждый шаг давался ему ценой колоссальных усилий.

— …Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого! Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки! Аминь!..

Читая молитву, пресвитер приблизился к цели еще на пять шагов и замер. Невидимая сила дальше его не пускала. Медный гусь был рядом, всего-то в паре метров, но оставался недостижим.

Залп вогульских мушкетов достал Мурзинцева, пуля угодила ему в живот. Сотник согнулся пополам, выронив ружье, упал на колено, прижимая к ране ладонь. В глазах у него помутнело, и, чтобы не свалиться в беспамятстве, он до крови закусил губу. А потом Мурзинцев услышал топот приближающихся ног, поднял глаза и увидел несущегося на него воина-«глухаря». В правой руке вогула хищно блестело лезвие ножа. Сил уходить от удара не было, Мурзинцев повернулся к противнику левым плечом, пытаясь правой рукой достать из ножен саблю. Нож вспорол ему плечо до кости и, разрезав епанчу и кожаные шнуры берендейки, полоснул по груди, всего на вершок ниже горла. А в следующее мгновение сабля вошла вогулу меж ребер и вышла из спины. Воин-«глухарь» дернулся, захрипел и упал на колени. Нож он так и не выпустил.

— Тум!.. тум!.. тум-тум-тум-тум!..

На другом конце капища Рожин дрался с вогулом-«куницей». Противники ходили кругами, делая резкие выпады, уворачивась, снова нападая. Левый рукав толмачовского зипуна пропитался кровью — вогул два раза полоснул Рожина по руке. Но и толмач в долгу не остался — взмах тесака разрезал рубаху и кожу вогулу поперек живота. До внутренностей лезвие не достало, но кровь текла ручьем, так что рубаха пропиталась ею и прилипла к телу. Рожин видел, что противник силен и ловок, а потому тянул время, ожидая, когда вогул потеряет много крови и ослабеет. Пару минут спустя воин-«куница» понял, что силы скоро его покинут, а потому собрался и бросился в атаку, осознавая, что она, скорее всего, последняя. Отступать вогулы не собирались — то, что происходило у костра, было для них куда важнее собственных жизней.

Толмач легко увернулся от выпада, а встречный удар тесака пришелся воину-«кунице» в плечо. Рука у вогула обвисла плетью. Он выронил нож, но попытался поднять его другой рукой. Рожин не дал ему такую возможность — последний удар пришелся вогулу в шею.

Толмач вытер со лба пот, оглянулся на пресвитера. И обмер.

— Тум-м-м!.. тум-м-м!.. тум-м-м-тум-м-м-тум-м-м-тум-м-м!..

До Медного гуся отцу Никону оставалось шагов десять. Все в его позе священника говорило о том, что он движется, устремившись к болвану. Но движения не было. Отец Никон застыл, окаменел, только черные ленты изорванной рясы плясали вокруг его ног, словно ряса, как ворона, распустила крылья и играла перьями. По Медному гусю все так же бежали языки пламени, а на лице Агираша мелькали-перемешивались гримасы боли и наслаждения, счастья и ужаса, будто это и не лицо старика было, а ведьмовской котел, в котором кипели все человеческие чувства сразу. Рожин, ощущая, как в груди расползается холод страха, упал на колени и перекрестился.

— Здравствуй, шаман-роша, — сказал Агираш пресвитеру.

Капище исчезло, от костра не осталось и уголька, тайга вокруг осыпалась прахом и превратилась в воду, сотворив из поляны остров. Отец Никон, держась одной рукой за крест, а другой за посох, стоял перед старым вогулом, а рядом, раскинув крылья, переминался с лапы на лапу Гусь. Птица была живой, с красным клювом и лапами, белой грудиной, палево-серыми крыльями и черными внимательными глазами. Пресвитеру пришлось приложить усилие, чтобы оторвать от Гуся взгляд и перевести его на шамана.

Агираш больше не прыгал, бубна в его руках не было, а глаза вернули человеческий цвет. Они оказались коричнево-зеленые, как обские воды, и в них отец Никон видел свое отражение, отчего-то перевернутое. Шаман стоял в двух метрах от незваного гостя и спокойно его рассматривал. На плече старого вогула по-прежнему сидел пушистый зверек, и его смоляные капельки глаз тоже неотрывно следили за пришельцем.

— Зачем пришел, шаман-роша? — спросил Агираш, выказывая недюжинные знания русского языка, но при этом губы его не шевелились. — Богов наших хочешь сгубить? А силушки хватит?

— Боги ваши — ипостаси диавола, место им в аду! — взревел отец Никон.

— Место наших богов там, где они с начала времен были. Торум на небе, Ас-ики в реке, Калтащ на земле, Куль-отыр под землей, и только Мир-сусне-хум, которому все стихии доступны, меж ними связь держит, — спокойно ответил шаман, по-прежнему не открывая рта. — А где твой ад, я не знаю.

— Ад там, где грешные души веками в котлах с кипящей смолой варятся!

— Я много где был, но такого места не видел. Мясо можно варить, кости можно варить, но душу в котел не засунешь. Это вы, русские, ад придумали и с собой его сюда принесли. Стало быть, где-то в вас самих он и сокрыт.

— В аду не бывал, говоришь? Сейчас побываешь! — воинственно заверил вогула пресвитер. — Вот я из тебя дух выбью, так прямиком в ад и отправишься!

Агираш укоризненно покачал головой, ответил:

— Ты пришел на нашу землю, потоптал наши святилища, порубил божьи деревья, меня погубить хочешь. Что сделал тебе мой народ, шаман-роша? Откуда в тебе столько лютости?

— Когда народ твой крещение примет, в Иисуса уверует, болванов отвергнет, тогда и я к ним любовью проникнусь! Иначе души свои вам не спасти!

— А от чего надо душу спасать? От ада? Так ведь не было бы вас, не было бы и вашего ада. Нет у нас надобности в спасенье души. Ежели вогул или остяк в мире с богами и родней живет, его душа после смерти в новом человеке возродится. А ежели он при жизни лихо творил, то новой жизни ему не видать. Этого человеку как раз впору. Желать большего — значит посягать на то, что человеку богами не отмерялось. Были отыры, которые богам вызов бросали. Все они прахом стали. Или менквами.

— Сие ересь балвохвальская! — взъярился отец Никон.

— Сие истина наша, — спокойно ответил Агираш.

— Истина одна, и она — Господь всемогущий!

— А в чем его всемогущество, шаман-роша? Ты хочешь, чтобы мы своих богов отвергли, а твоего приняли. Так где же твой бог? В чем его сила?

— Того, кто к Нему приходит и веру православную сердцем принимает, Господь благодатью одаряет! От бед и несчастий бережет!

— Благодать у нас и без вашего бога имеется. Она в мире с землей, рекой и небом, в радости к человеку, зверю и птице, к деревьям и цветущим травам. А от бед человеку самому себя защищать надобно. Вертопрашным боги помогать не станут.

— Да что ты можешь знать о силе Господа нашего?! — возмущение пресвитера кипело и клокотало. — Ты — темный шайтанщик! Вокруг оглянись! От Тобольска до Березова православные церкви стоят! В Демьяновском, в Самаровском, в деревеньках малых! А в Кодском городке, там, где раньше остяцкие князья при себе таких, как ты, держали, Троицкий монастырь корни пустил, так что никакие бесы его оттуда не выкорчуют, а при нем церковь Благовещения Пресвятой Богородицы! Время пройдет, от болванов твоих следа не останется, всюду по Югре православные службы справляться будут, да колокола звенеть, славя Иисуса Христа!..

— Время пройдет, говоришь? — перебил пресвитера Агираш. — Я покажу тебе, шаман-роша, что время с твоими крестами сделает. Готов узреть великое грядущее твоего бога?

Отец Никон осекся, растерялся. Он не понял, что собирался показать ему старый вогул, но Агираш и не ждал от пресвитера разрешения. Шаман взмахнул руками, и Гусь тут же расправил крылья, взмыл в небо, а горностай с плеча старика спрыгнул и метнулся к берегу, туда, где остров кончался и начиналась бескрайняя водная хлябь. Достигнув границы суши с водой, горностай не остановился, а побежал дальше, прямо по воде, как по сухому. Но зверек не отдалялся от берега, вместо этого вода неслась-стелилась ему под лапы, словно он крутил под собой землю, как барабан. Звуки смолкли, остров погрузился в тишину, как в воду.

На горизонте появилась черно-зеленая полоска тайги. Она быстро приближалась, и вот уже распалась на два монолита, обтекая клочок суши, словно остров рассекал тайгу, как наточенный нож сукно. Показался зигзаг Кевавыта, и пресвитер понял, что горностай отматывает путь тобольчан назад, через все пройденные ими городки и деревни. Но там, где на вершине Каменного мыса должны были стоять остяцкие юрты, священник разглядел несколько покосившихся срубов, у которых суетились светловолосые бабы в сарафанах и бородатые мужики в льняных рубахах. «Русские, — удивился отец Никон, — не остяки».

Избы пронеслись мимо, справа тускло блеснула Обь. А следом снова надвигался лес, обтекая остров по левую руку. Мелькали желтые песчаные пятна по высокому берегу; возвышались и опадали, как волны, покрытые лесом холмы. А потом у пристани Кодского городка пресвитер увидел странное судно. Оно было полностью сделано из железа и имело размеры дюжины промысловых барж. Два огромных водобойных колеса подле каждого из бортов медленно вращались, лениво выгребая из реки воду, но ни гребцов, ни коней, которые могли бы привести колеса в движение, пресвитер не видел. Огромная труба речного монстра пыхтела густым дымом, будто это не судно, а рудоплавильная печь. И еще на мачте трепыхало знамя цвета крови, словно факел пылал.

«Что движет колеса? Не иначе в трюме адский котел кипит! Неужто чертей на работу подрядили?» — с тревогой подумал отец Никон.

Горностай умерил свой бег, свернул к берегу. Остров возвысился над Кодским холмом и поплыл сквозь селение к Троицкому монастырю. Местного люда отчего-то заметно не было, зато от пристани вверх по улице шествовали вооруженные мужики. Одеты они были в стеганые телогрейки или шерстяные зипуны до пят, на головах носили остроносые шапки с красными звездами на лбах, напомнившие пресвитеру шеломы древнерусских витязей. На плечах у служивых висели мушкеты, но не те, которые привык видеть отец Никон. Эти были меньше и как-то… изящнее — более подходящего слова пресвитер подобрать не смог.

Остров плыл дальше, и теперь показался местный люд. Бабы стояли, прижав ладони ко рту, мужики мяли в руках шапки. У них под ногами, прячась за старших, испуганно зыркала на пришлых притихшая детвора. Лица кодчан были обращены к монастырским воротам.

Пресвитер отдавал себе отчет, что видит Кодский городок, разросшийся новыми улицами и дворами. Изб, амбаров, овинов, других построек стало больше, но сильно они не изменились, как не изменился и местный народ — те же рубахи, сарафаны, лапти да сапоги, телеги, подводы и лодки у причала. Новыми были только люди с мушкетами. В душе отца Никона нарастала тревога.

Монастырских ворот больше не было. Их не открыли, даже не сорвали с петель — взорвали. Доски и щепки обильно покрывали окрест. Люд замер в проеме и ошалело таращился в глубь двора. Дорогу им преграждала шеренга стрельцов, их худые мушкеты торчали штыками кодчанам в грудь. Люди крестились, старухи заламывали руки. В непроницаемой тишине пресвитер сердцем ощущал их стенания и причитания.

То, что творилось на монастырском дворе, повергло отца Никона в шок. Служивые, не снимая шапок-богатырок, вальяжно, по-хозяйски неторопливо заходили в храм, словно к себе домой. А выходя, несли иконы, кадила, престольные кресты, дарохранительницы и дароносницы, дискосы и звездицы, свадебные венцы и кубки. Бросали все прямо на землю, и эта куча росла на глазах. С икон срывали серебряные ризы, а сами образа кидали в грязь, топтались по ним, как по мусору, бросали в костер. А следующие богохульники уже тащили книги монастырского архива, святые писания в серебряных и золотых оправах. Книги от оправ освобождали, немедленно предавали огню. Перед дверью храма пылал костер, пожирая образа и священные тексты. Страницы чернели и корчились, словно терпели невыносимую муку. И так же дрожала в пожаре церковь Благовещения Пресвятой Богородицы, уже не деревянная — каменная. Пламя вырывалось из окон, обволакивая крышу, луковки куполов обугливались, а внутри что-то обрушивалось, сотрясая стены. Возмущение, негодование и страх охватили отца Никона.

К костру у храма полз на локтях старый монах, судя по связке ключей на поясе — монастырский ризничий. Кисти его рук опухли, посинели, сломанные пальцы торчали в разные стороны, словно лапы какого-то чудища. В кровавом провале рта не хватало зубов. Стрельцы смотрели на него и ухмылялись, дескать, глянь, какой живучий. А старик дополз до костра, сунул в пламя непослушные руки и выгреб келейную икону Пресвятой Богородицы. Торцы иконы тлели приглушенным алым светом, но лик Святой Матери пламя сгубить не успело. Богородица смотрела на своих палачей ласково, печалясь и все прощая. Ярость исказила рожи служивых. Двое из них кинулись к старику, вогнали ему в спину штыки. Затем спокойно оттащили в сторону труп, носками сапог затолкали образ назад в костер.

Через монастырский двор мужики с ружьями гнали строем монахов. В изодранных рясах, с разбитыми лицами, братья шли, сгорбившись, прикрывая ладонями глаза, стыдясь и ужасаясь происходящего. В хвосте этого жуткого шествия двое военных тащили едва живого старика с изувеченным лицом. Поверх рясы на монахе был надет параманд — схимник. Видно, святой старец не желал покидать келью, а может, в молитве и вовсе на пришлых не реагировал, вот его изверги прикладами и отделали. Глядя на это, одна баба у монастырских ворот начала рвать волосы на голове, другая свалилась без чувств.

Служивые вдруг разом оглянулись на звонницу, тут же вскинули ружья. Колокол качался: видно, один из монахов избежал поимки, и теперь бил набат. Полдюжины ружей дали залп, звонарь перевалился через кованую ограду и рухнул на землю, подняв облако пыли. Отрок-постриженик, совсем мальчишка. Служивые покарабкались на звонницу, начали сбрасывать колокола. И все это в абсолютной тишине, которая давила пресвитеру на уши, делая видения еще ужаснее. Отец Никон больше не испытывал негодования или возмущения, только леденящий страх.

Заправлял этим кроваво-огненным пиршеством худой невысокий человек в мешковатом мундире цвета хвои. Начищенные сапоги, прямая спина и заложенные за спину руки говорили об офицерской выправке. Пресвитер видел его со спины, но в следующее мгновение командир оглянулся, будто почуял, что за ним наблюдают, и их взгляды пересеклись.

Отец Никон задохнулся, будто ему горло петлей перетянули. На него смотрел не суровый воин, не закаленный в боях офицер, а мальчишка, отрок лет пятнадцати, не больше. С голым подбородком, даже усы еще не проклюнулись. Убитый стрельцами звонарь в ровесники ему годился. Губы парень сжимал плотно, ноздри раздувались при каждом вдохе и выдохе — так дышит лошадь, которая в беге уже не способна остановиться. Но больше всего отца Никона поразил взгляд юного командира, в нем светилась слепая ненависть и непоколебимая вера.

У отца Никона задрожали руки. Он понял, что показывал ему вогульский шаман. Это были не лиходеи, не матерые убивцы вроде Яшки Висельника, целью которых являлась простая нажива. Это была армия нового государства, и командовали ею люди, твердо верившие в свою правоту. Ибо двигала ими идея, сопоставимая по силе с верой в Господа.

Малолетний палач отвернулся, что-то крикнул, указывая на двери храма. Стрельцы разобрали факелы, от костра подожгли их, побежали внутрь.

— Сатана вышел в мир и привел свое воинство, — побелевшими губами прошептал отец Никон.

Никогда раньше пресвитеру не приходила в голову мысль, что может существовать сила, способная противостоять православию. Теперь же он понял, что такая сила в грядущем родится, окрепнет и сметет христианство, как штормовой ветер хлипкий тын. В новом мире, где дети приказывают взрослым убивать священников, не будет места ни Иисусу, ни вере в него.

— Я вижу ад! — прохрипел пресвитер, ужасаясь своему открытию.

Всемогущество Господа оказалось не всеобъемлющим. Вера отца Никона трещала и расползалась по швам, и он, верный сын и слуга великой Церкви, начинал осознавать, что жить ему далее невозможно, ибо смысла в жизни отныне не существует.

А остров двигался дальше, оставляя позади разграбленный, поруганный монастырь. Тайга и Обь рука об руку пролетали мимо со скоростью выпущенной из лука стрелы, и пресвитер уже различал впереди новые столбы дыма, и понимал, что часовни и церкви горят по всей Югре, а может быть, и по всей России. Недаром люди нового мира подняли над головой червонное знамя — символ пламени, мирового пожара, испепеления. Отец Никон не мог больше выносить этот ужас, посох выпал из его руки, ноги дрогнули, и он чудом удержался, чтобы не рухнуть в беспамятстве.

— Остановись… — прохрипел он.

Агираш смотрел на православного священника, и во взгляде его была грусть.

— Остановись!.. — повторил отец Никон громче.

Горло у пресвитера пересохло, и он боялся, что дух оставит его прежде, чем он прочтет «Отче наш», хотя был ли в молитве смысл?.. А на горизонте уже показались острова, на которых стояло поселение Елизарово. Над ним тоже поднимался дым.

— Остановись-остановись-остановись!.. — хрипел отец Никон, чувствуя, что отчаяние засасывает его, как трясина.

— Тум-м-м!.. тум-м-м!.. тум-м-м-тум-м-м-тум-м-м-тум-м-м!..

Мурзинцев держался из последних сил. Он видел, что отец Никон замер в неестественной позе, что его лицо и кисти рук посерели, словно окостенели, а густая борода и шевелюра цвета смолы выбелилась, будто голову пресвитеру пеплом присыпали. Шаман со слепыми глазами по-прежнему прыгал вокруг костра, а Медный гусь оплывал в языках пламени, растворялся. Сотник уже не доверял своим глазам, он не знал, где заканчивается настоящее и начинается морок. Но одно он понимал точно — отец Никон в беде.

Мурзинцев очень медленно зарядил мушкет, еще медленнее его поднял. Перед глазами у него плыли разноцветные круги, в животе пульсировала огненная боль, вогульский шаман то виделся четко, то распадался, множился, и тогда казалось, что вокруг костра танцует не один вогул, а целая дюжина шаманов хоровод водит. Понимая, что на второй выстрел сил у него не останется, Мурзинцев задержал дыхание и спустил курок.

Пуля опрокинула старого вогула, как берестяную кубышку, словно веса в шамане было десятая часть от пуда. Бубен отлетел далеко в сторону и, гулко ударившись о землю, исчез в траве. Мурзинцев выронил мушкет и повалился на землю. Жить ему оставалось пару минут, и он осознавал это. Рожин со всех ног бежал к сотнику.

Упав на колени, толмач отстранил руку Мурзинцева от раны и сразу все понял. Он заглянул товарищу в глаза, взял его за ладонь, крепко сжал.

— Что, Алексей, конец мне? — едва слышно спросил Мурзинцев.

Толмач, не видя причин скрывать, кивнул.

— Рожин, ты… про Ваську… не рассказывай, — еще тише попросил сотник. — И про Прошку… поведай всем… каким бравым героем… он был…

— Добро, Анисимович, — глухо ответил Рожин.

Мурзинцев скривился, боль в ране была нестерпимой, но и теперь сотник не желал выказывать слабость. Пару раз сипло вздохнув, он добавил:

— А все же… мы его… добыли… Медного гуся…

— Да, друг, добыли, — ответил толмач и оглянулся на пресвитера.

И увидел.

Капища больше не было. Только что полыхавший костер исчез, от него не осталось даже углей, всего лишь черное пятно кострища. Пень, на котором покоился Медный гусь, пустовал. Агираш, в камлании срезанный пулей сотника, сгинул. Ни трупа, ни следов крови, будто Мурзинцев в призрак выстрелил. Не было и туши заколотой кобылы, да и трупы вогульских воинов пропали, словно и не существовали они никогда. Только отец Никон оставался на прежнем месте. Черная ряса на его плечах истлевала на глазах, а волосы и борода осыпались мукой. Подхваченные порывами ветра, они некоторое время кружили над поляной, затем медленно оседали, как пепел после пожара.

Рожин смотрел на пресвитера долго, пока последний клочок одежды на нем не распался. И не удивился, когда понял, что вместо застывшего священника видит деревянного болвана с разинутым в немом вопле ртом и распахнутыми в ужасе глазами. Даже кожаная кираса на груди пресвитера не уцелела — превратилась в кору. Удивляться Рожин разучился окончательно.

Толмач перевел взгляд на Мурзинцева, чью ладонь все еще сжимал. Сотник был мертв. Его глаза застыли, остекленели, но на губах угадывалась улыбка.

— Вы с Прошкой — два сапога пара, — сказал ему Рожин. — Тоже рад победе… Глупая, счастливая смерть.

Толмач еще долго сидел, держа мертвого товарища за ладонь, потом закрыл ему глаза, сложил руки крестом на груди, поднялся, достал из-за спины топор.

— Я обещал владыке часовню тут поставить, — тихо сказал он сам себе. — Теперь самое время.

Мамонты

Семен Ремезов открыл глаза и ничего не увидел. Тьма была кромешной, такой Семену раньше видеть не доводилось. Даже в самую глубокую ночь, укрытую от звезд и луны плотными облаками, все равно находилось место для случайного отблеска, лучика или огонька. Теперь же Ремезова окутал непроницаемый мрак, так что парень сначала испугался, что ослеп, а следом ему в голову пришла и вовсе жуткая мысль: уж не помер ли он? Может, место это — чистилище?.. И еще было очень тихо, только у ног едва различимо плескалась вода.

Ремезов потрогал глаза, они оказались целы, зато на лбу он нащупал огромную шишку. К тому же болело все тело — руки, ноги, спина и грудь, да и голова гудела.

— Жив! — вслух сказал Семен с облегчением.

— Жив… жив… жив… жив… — повторило затихающее эхо.

«Если бы моя душа угодила в чистилище, мертвое тело осталось бы на грешной земле и боли я бы уже не чувствовал, — справедливо размышлял Семен. — Стало быть, я еще по эту сторону жизни».

Эхо подсказало Семену, что находится он в пещере.

— Эй! Есть кто? — крикнул Ремезов.

Ответом ему было только эхо, но по тому, как оно разлетелось, Семен понял, что пещера в длину намного больше, чем в ширину. Нужно было выбираться, и как можно быстрее — парня знобило то ли от холода, то ли от травм. К тому же одежда была мокрой насквозь, в сапогах чавкало, — того и гляди лихорадка на грудь прыгнет. Семен перевернулся на четвереньки и принялся шарить руками вокруг. Везде был камень, ни горстки земли или песка.

— Ясно, отчего бока ноют, — заключил Ремезов. — Эко меня по валунам-то протащило, как руду через камнедробилку.

Продолжая шарить вокруг, Семен вдруг наткнулся на деревянный борт.

— Шлюпка! — сообразил парень.

А минуту спустя Ремезов обнаружил в лодке человека. Мертвого. События, приведшие Семена на дно пещеры, вспыхнули в его сознании с новой силой. Ураганный ветер, чуть было не опрокинувший струг; удивление и озадаченность, охватившие Семена, когда он вывалился за борт; Игнат Недоля, кинувшийся его спасать; огромная воронка, с воем засасывающая в себя воду. Сомнений не оставалось — в лодке лежал труп Игната.

Ком подступил к горлу Семена, дыхание сбилось. Он сжал холодную руку мертвого стрельца и долго сидел, глотая слезы. Много кто сгинул в этом походе. Кто-то от пули или ножа вогульских воинов, кто-то в сумасбродной стихии пропал. Но Недоля погиб, спасая Семена, и от этого парню было горче вдвойне.

А холод пробирал до самых костей. В пещере было сыро, промозгло. Воздух не шевелился, ни малейшего дуновения ветерка. Пахло затхлостью, плесенью, сырым камнем. Времени горевать не было, требовалось как можно скорее согреться и просохнуть. Семен пошарил по своим карманам, но нашел только склянку с медвежьим жиром. Тогда он обыскал тело Игната и к своему облегчению обнаружил на его поясе нож, а в кармане огниво — Недоля и мертвый о Семене заботился.

Выломав из лодки доску, Семен обстругал ее до сухой сердцевины, нарубил щепок. Чиркнув огнивом, зажмурился от боли. В кромешной темноте яркая искра хлестнула по глазам, как плеть. Дав глазам отдохнуть, Семен снова принялся за костер. Но в сыром воздухе щепки не занимались, тогда Ремезов взбрызнул их медвежьим жиром, снова высек из огнива искру. Пламя лениво поползло по стружке, окрепло, и вскоре костерок уже горел уверенно, уютно, потрескивая и плюясь искрами. Семен разделся, выкрутил одежду, разложил ее вокруг огня, оглянулся на Игната, подошел.

На лице мертвого стрельца не было ни боли, ни страха. Застывшие глаза смотрели спокойно, даже умиротворено. Да и тело Недоли, насколько мог судить Ремезов, сильно не пострадало — ни переломов, ни вывихов видно не было. Только в правом виске зияла дыра. Приложился стрелец головой к острому камню, и сразу наповал.

Семен хотел что-нибудь сказать, то ли проститься, то ли прощение попросить, но так слов и не подобрал. В молчании глаза покойнику закрыл.

Пламя рисовало на ближайшей стене причудливые узоры, выхватывало неясные тени, играло тусклыми бликами на воде. Но как велика пещера, Семену разглядеть не удавалось. Он подошел к берегу, ступил в воду, побрел. Через пять шагов вода достала ему до пояса, а еще через пару — поднялась до груди. Свет костра тут мерк, разглядеть дальний берег возможности не было. Семен вернулся, подобрал щепку, бросил ее в воду — она медленно потянулась влево. Течение говорило о том, что это не озеро, а глубина и ширина — о том, что это не ручей — река, теперь Ремезов в этом не сомневался. А затем, словно озарение, Семен вдруг вспомнил, как Игнат Недоля талдычил про Обратную Обь, воды которой текут под землей в противоположную сторону — на юг. Это была не пещера, а русло подземной реки. Ремезов оглянулся на Игната.

— Ну вот ты ее и сыскал, Обратную Обь, — тихо сказал он мертвому товарищу. — Сколько ж тайн хранит в себе Югра. Жизни не хватит все их разведать…

Греясь у костра, Семен размышлял, что ему делать. Дерева в лодке много, но и оно рано или поздно закончится. Еды нет, воду вскипятить не в чем. Надо было идти, искать выход. Где-то же должны быть туннели или природные колодцы, через которые воздух под землю проникает. Но идти по течению или против? Идти по течению значит удаляться от струга тобольчан, который шел на север, к Калтысянке. А в том, что струг уцелел, Семен не сомневался. Иначе поблизости валялись бы обломки разбитого струга, а то и тела товарищей. Рожин с Мурзинцевым одолели нягань — в этом Ремезов был твердо уверен.

— Пойду против течения, — наконец решил он. — Может, где-нибудь поблизости от наших выберусь на свет божий.

В ожидании, когда просохнет одежда, Семен вздремнул у костра. Проснувшись, оделся, раздул угли. Подумав, приблизился к телу Недоли.

— Прости, друг, — пробормотал он. — Выручи в последний раз.

С этими словами он снял с Игната епанчу и кафтан, порвал их на ленты, разложил у костра. В лодке выломал несколько узких досок, с бортов наскоблил смолы. Пока ленты сохли, Семен выволок тело Игната из лодки, оттащил на возвышение, подальше от воды, обложил покойника каменьями. Из двух палок соорудил крест, связав их полоской ткани, к могиле приставил. Неумело, то и дело сбиваясь, прочитал молитву, вспоминая отца Никона добрым словом и коря себя за то, что худо учил богословие.

Закончив с похоронами, Семен вернулся к костру. К тому времени тряпье просохло. Одной полоской Ремезов обмотал край палки, вкладывая между слоев кусочки смолы, следом смастерил еще несколько факелов. Затем Семен разделся, оставшиеся ленты и смолу сложил в нательную рубаху, завязал рукава. Надел зипун, торбу с тряпьем и смолой повесил на плечо. Один факел поджег, остальные связал и закинул за спину. Перекрестившись, Ремезов отправился в путь.

Семен брел во мраке, не зная, как далеко он удалился от лодки и сколько времени это заняло. От голода у него крутило в животе, кишки в узел завязывались.

— Кишка кишке кукиш кажет, — вспомнилась Семену присказка Демьяна Перегоды.

Ремезов подумывал о том, чтобы выпить медвежий жир, но тогда Семен не смог бы поджечь факел. Искра огнива ткань не воспламенит, только взбрызнутая жиром материя загореться может. Пару раз Семен не выдерживал, подносил склянку к губам, но находил в себе силы снова ее убрать. Остаться один на один с кромешной тьмой было куда страшнее голода.

Подошвы сапог скользили по склизким камням, Семен часто оступался и падал, добавляя синяков и ссадин и без того измочаленному телу. Несколько раз Ремезов в изнеможении ложился и засыпал, но от усталости и голода он не мог быть уверен, что спит раз в сутки, а не чаще. Два дня прошло, три, а может, и неделя — Ремезов окончательно потерял ориентиры времени.

Но хуже голода и усталости были мрак и тишина. Они обволакивали парня, наваливались, как медведь, выжимая соки, доводя до сумасшествия. И тогда Семен падал на колени и истово молился. Его ладони тряслись, а по щекам катились горькие неудержимые слезы. Семен просил Господа не о пище, не о тепле и уюте и даже не о спасении, а всего лишь о солнечном луче, который напитал бы его глаза светом, дал бы надежду и силу двигаться дальше — жить. Но если Господь и слышал молитвы Семена, откликаться на них не спешил. Время шло, а мрак не отступал, и тогда Ремезов думал о вогульских духах. Если подземная река была вотчиной Куль-отыра, который полтора месяца назад сплющил волнами Обь, словно сукно, Семен был бы рад и ему. Пусть бы только вышел, пусть бы рычал, изрыгал дьявольское пламя и крошил когтями камни, как сухари!.. Даже брань с богопротивными вогульскими бесами, наверняка последняя для человека, казалась Ремезову притягательной, ибо несла в себе дух очищения и прощения. Но и вогульские демоны не торопились показываться Семену на глаза. Ремезов оставался один, и отчаяние заполняло его, опустошало, так что после часа терзаний силы покидали парня, и он, разбитый и выжатый, ложился, прижимаясь щекой к холодному камню, и долго неподвижно лежал.

Семен вспоминал все, что довелось пережить в этом странном и невозможном путешествии, и казалось ему, что он начинал осознавать суть своего предназначения. Тут, в недрах земли, сокрытый от мирской суеты толщей камня и воды, Семен обретал новое видение своей судьбы. Каждый участник похода за Медным гусем был не похож на другого, но, ведомый Промыслом Божьим, для достижения общей цели становился необходимым. Мурзинцев Степан Анисимович — славный пушкарь и уважаемый командир. Немногословный казак Демьян Перегода, закрывший собою владыку от стрел. Васька Лис и Игнат Недоля — простые мужики, с неба звезд не хватавшие, с хитрецой и леностью, но у обоих — по огромному человеческому сердцу. Отец Никон, владыка православных душ, суровый воин христианства. Фома неверующий Ерофей Брюква и тихий Прохор Пономарев — каждый по-своему, но оба боялись нечисти до трясучки и все равно пошли дальше, товарищей не оставили. И Рожин Алексей Никодимович… Не служивый и не штатский, с крестом на шее и уважением к балвохвальским богам в душе. Кто он, этот странный человек, которому открыты и медвежьи тропы, и думы вогульских шаманов?.. Он — проводник, связующее звено между миром ясного и привычного русскому человеку православия и дремучим урманом местных бесов.

Все и каждый из братства Медного гуся были на своем месте, а стало быть, и у него, Семена Ремезова, свое место имелось. Товарищи погибали в пути, чтобы остальные могли продвинуться дальше. Вот и Игнат свою жизнь за друга отдал, а значит, выжить Семен просто обязан. Чтобы вернуться в Тобольск и написать Югорскую летопись. Рассказать, что благодать Божья — это чистое небо над головой и цветастая аврора; шум тайги да плеск волн у пристани; запах свежего хлеба и глоток вина за столом с друзьями; улыбка прохожего, поцелуй суженой и звонкий смех детворы. А кто этого не разумеет, тот бредет впотьмах, и жизнь его — подземная река, Обратная Обь.

И Семен шел дальше. Когда закончилось тряпье, отрывал от своего зипуна рукава, затем подол, наматывал новые факелы. Позже, когда кончилась и смола и лопать, а от последнего древка осталась обугленная кочерыжка, Ремезов пробирался вперед наощупь, изредка чиркая огнивом, чтобы не сойти с ума от темноты. Падал, теряя сознание, приходил в себя и снова шел. А когда сил идти не осталось — полз. Уже без мыслей, без надежды, движимый ради самого движения, и ничем более. И путь его был длиною в вечность, если у вечности есть длина.

Семен очнулся, лежа по пояс в воде. Одеревеневшее тело не чувствовало холода. И еще чудилось Ремезову, будто где-то вдалеке трубят горны. Сил парню хватило только на то, чтобы выползти из реки и свернуться на студеном камне. Думая, что это ангелы трубами возвещают о своем появлении, чтобы унести его на небеса, Семен снова погрузился в небытие. Но затем спиной Семен ощутил тепло. И еще запах стоял, как в конюшне. Руки сами стали шарить вокруг, зарылись в густой шерсти, и тело Семена, подталкиваемое древним инстинктом сохранения самого себя, поползло, цепляясь за шерсть, выше и выше, к ласковому теплу, к спасению. Семену чудилось, что он взбирается на стог сена, прогретый за жаркий день солнцем. Ему казалось, что он чует запах луговых трав. Взобравшись на вершину, он распластался, каждой клеткой тела впитывая тепло, и, отдавшись блаженству, провалился в забытье снова.

Очнувшись, Семен понял, что плывет на спине какого-то зверя. Животное было погружено в воду практически полностью, так что руки и ноги у Ремезова оказались в воде. Стало немного светлее. Едва различимые блики пробегали по волнам. Решив, что это ему с голода и переутомления мерещится, Семен опять провалился в спасительный сон. Но тепло животного согревало Ремезова, подпитывало его силы, так что когда он в очередной раз очнулся, в голове у него слегка прояснилось. Семен отчетливо видел рельеф другого берега. А правее, с четверть версты, в подземную реку бил косой сноп света. Не веря в свое спасение, Ремезов таращился на солнечный свет, а по его щекам текли слезы.

Прошло несколько минут, прежде чем парень окончательно убедил себя в том, что действительно видит выход из пещеры. Ремезов понимал, что у него не хватило бы сил сюда доползти, а стало быть, этот зверь, на спине которого он даже не помнил, как очутился, — его спаситель. Семен животному был благодарен, но появился и легкий страх, потому что было совершенно не ясно, что же это за зверь такой.

Семен оглянулся. Позади виднелись макушки огромных голов еще дюжины плывущих зверей. Изредка из воды выныривали хоботы, шумно отфыркивались и погружались в воду опять.

Ремезов почувствовал, как его наполняет волнение. А следом Семен, пораженный открытием, осознал, что эти животные — мамонты. Целое стадо мамонтов! Сердце у парня забилось так быстро, словно дятел затарахтел. Для ослабленного тела это оказалось непомерной нагрузкой, перед глазами у парня поплыли разноцветные пятна, и он снова потерял сознание.

Семен пришел в себя оттого, что кто-то теплой влажной тряпицей вытирал ему лицо. Он открыл глаза и увидел огромный розовый пятак, который то ли обнюхивал лицо парню, то ли облизывал его. Длинный хобот покрывал густой мех цвета сосновой коры, из пасти торчали два огромных бивня, а черные глазки, слишком маленькие для такого великана, смотрели внимательно и — Ремезов мог в этом поклясться — участливо. Семен, преодолевая слабость, поднял руку и погладил мамонта по хоботу. Животное дало себя приласкать, затем, будто удовлетворившись тем, что человек жив, задрало хобот и громогласно затрубило, так что у Ремезова уши заложило. Мамонт неторопливо отвернулся и медленно побрел прочь, стадо потянулось за ним. Только два мамонтенка задержались, с любопытством рассматривая человека, но и они вскоре убежали и, схватившись хоботками за материнские хвосты, засеменили вместе с родичами.

Солнце, густо-желтое, как глаз яичницы, катилось к горизонту, разбрасывая по бирюзовому небу малиновые лоскуты. На востоке одинокие облака невесомо парили, напоминая лебединые перья. Солнце красило их пурпуром и золотом. Где-то в стороне что-то ласковое и невразумительное шептала тайга, словно добрый старик, бормочущий сам себе всем известные байки. Пахло хвоей, можжевельником и сырой землей. Семен лежал в траве, не имея понятия, где он находится, полной грудью вдыхал дурманящие ароматы и, смертельно уставший и голодный, счастливо улыбался бескрайнему небу Югры. Ремезов был готов умереть, ибо теперь знал, что мамонты существуют, а небеса своим светом и красками ниспослали ему благодать.

Вскоре парня нашли остяцкие рыбаки. Они услыхали горн мув-хора, оставили рыбный промысел и бросились на звук, зная, что мамонт просто так при свете дня на поверхность не выбирается.

Три дня остяки отпаивали Семена ухой, пока он не смог самостоятельно встать на ноги. Затем переправили его на правый берег Оби, вручили пару соленых муксунов и указали путь в Кодский городок.

Тридцать верст до Кодского городка растянулись на два дня пути. Семен, все еще слабый, но уже и не смертельно голодный, шел не быстро. И все же, добравшись, он едва стоял на ногах. А первый человек, которого он встретил в Кодском городке, была Марфа, подруга Игната Недоли. Увидев друг друга, Семен и Марфа замерли. Лицо Семена выражало скорбь, на лице Марфы сначала вспыхнула радость, но тут же поблекла, затем проявились озадаченность, неверие и, наконец, ужас. Она свалилась без чувств.

История Югры великой, древней земли мамонтов

На Калтысянском капище Рожин пробыл четыре дня: похоронил друзей, поставил часовенку. Затем вернулся на Обь, забрал со струга снасти и остатки провизии, отправился по берегу на юг, в сторону Каменного мыса. Судно пришлось бросить, в одиночку им править невозможно, а волоком тащить тяжело и долго.

Через три дня толмач добрался до Кодского городка, постучался в ворота кузнеца Трифона. Настя Богданова повисла у Рожина на шее, плача от счастья. Немного успокоившись, девушка поведала Алексею странную новость: Семен Ремезов, живой и невредимый, уже неделю гостится в монастыре. Рожин, одновременно и обрадованный и встревоженный (уж не вогульские ли демоны парня из нягани вызволили?), тут же отправился в монастырь.

В распоряжение Ремезова монахи выделили ту самую келью, в которой две недели назад хворый Васька Лис отлеживался. Толмач переступил порог. Семен сидел за столом над кипой бумаг, что-то торопливо писал. Подняв на вошедшего глаза, бросил перо, кинулся Алексею навстречу. Обнялись.

До глубокой ночи Алексей и Семен рассказывали друг другу, что с ними приключилось, услышанному удивлялись, о погибших горевали. Неделю назад, как только монахи определили Семена на постой, Ремезов выпросил у игумена Макария бумагу с чернилами и без промедления занялся восстановлением свой рукописи. Теперь же треть стопки была исписана. Показал Ремезов толмачу и рисунки мамонтов, которые набросать успел. Семен суетился, глаза у него горели, и Рожину было за парня радостно.

«Хоть кто-то в этом походе нашел то, чего искал», — с легкой грустью подумал толмач.

Листы рукописи, которые толмач выловил в Оби и бережно хранил, Рожин вернул владельцу. Семен принял их с удивлением и благодарностью.

Неделю спустя, простившись с игуменом, кузнецом и его дочерью, Рожин с Семеном покинули Кодский городок, сев на судно купеческого каравана. Через двенадцать дней караван причалил к пристани Самаровского яма. Дьяк Тобольского приказа Петр Васильевич Полежалый встретил Рожина и Ремезова объятиями; узнав о смерти Мурзинцева, плакал, не стыдясь слез. Стрелец Егор Хочубей, здоровый, веселый, от безделья животик отрастивший, слушал рассказ о приключениях товарищей с открытым ртом, не зная, верить услышанному или нет.

Рожин хотел разыскать купца Сахарова, который вогулам ружья продал, но оказалось, что месяц назад купец снялся и отбыл в Сургут. Малец Матвей Залепин ему об этом поведал, за что получил от толмача еще одну копейку.

Дьяк Полежалый свое слово сдержал. Покалеченный у Белогорья струг его ямщики отбуксировали в Самаровский ям, местные корабельщики судно залатали. Рожин, Ремезов и стрелец Хочубей, погостив у дьяка день, погрузились на струг и отчалили, взяв курс на юго-восток, вверх по Иртышу, в Тобольск.

Тобольский воевода, князь Михаил Яковлевич Черкасских, опираясь руками на стол, озадаченно смотрел на толстую пачку бумаги. На верхнем листе рукою Семена Ремезова было старательно выведено: «История Югры великой, древней земли мамонтов». Дьяк Сибирского приказа Иван Васильевич Обрютин, заложив руки за спину, мерил шагами горницу. Еловый настил пола звонко отзывался на каблуки его парчовых сапог. Был тут и старший Ремезов — Семен Ульянович, на лавке сидел, от глубоких размышлений его чело морщинами взялось.

Отчет Рожина дьяк и воевода слушали молча, по мере рассказа становясь все мрачней и угрюмей.

«Не обмануло-таки меня видение, — подумал князь. — Погнала вогульская гусыня русского человека, как квелого пса».

Затем дали слово младшему Ремезову.

— Схемы городков и селений, в которых мы останавливались, мною зарисованы, учет народа произведен, — доложился молодой ученый. — Но самое важное в другом — мамонтов мы отыскали!

— Ты отыскал, Семен, ты, — поправил Рожин.

— Раньше полагали, что от мамонтов только кости да бивни остались, а сами они вымерли, — продолжил младший Ремезов воодушевленно. — А они живут себе, в пещерах под Обью прячутся!

— Это открытие, князь, поважнее Медного гуся будет, — подал голос старший Ремезов, обратив на воеводу взор. — И подземная река в пещерах — новость дивная, ибо могут те пещеры руду хранить. Железную руду, а то и медную.

Князь Черкасских и дьяк Обрютин переглянулись, приободрились.

— Знаю я, чего делать, Михаил Яковлевич, — сказал Обрютин. — Поиски Медного гуся почти весь отряд сгубили, но ни жизни, ни кошты напрасно потрачены не были!

Дьяк подошел к столу, положил руку на рукопись, заглянул князю в глаза.

— Вот наш Медный гусь! — воскликнул он. — Всем гусям гусь!

— Думаешь, промах с шайтаном рукопись парня перекроет? — задумчиво спросил князь.

— Еще как, Михаил Яковлевич, еще как! — вскричал дьяк Обрютин, затем к младшему Ремезову обернулся, добавил тоном приказчика: — Так, Семен, собирайся в дорогу. Утрем сопли столичным мужам ученым! Да всю свою ученость прихвати! Завтра же в Москву отбываем!

Парень ошарашенно на дьяка уставился, затем взгляд на отца перевел, словно дозволения спрашивал.

— Заслужил, Семка, чего уж там, — отозвался старший Ремезов, глядя на сына с гордостью, затем поднялся, подошел к Рожину, руку ему на плечо положил, сказал: — Спасибо, Алексей Никодимович, что сына живым вернул.

И отвернулся, пряча взгляд. Потом, ни с кем не прощаясь, побрел к выходу. У самой двери оглянулся, и лицо его озарила лукавая улыбка, добавил с задором:

— Я ж говорил, что за Семку еще в пояс поклонитесь!

Рожин посмотрел на младшего Ремезова. У парня щеки зарделись, глаза искрились, на губах блуждала улыбка. Толмач вернул взгляд на Семена Ульяновича и отвесил ему поклон до самого пола. Старший Ремезов хмыкнул и скрылся за дверью, Семен, прихватив свою рукопись, заспешил за отцом. Следом откланялся и дьяк Обрютин, ему уладить недоделанные дела перед отъездом требовалось. Толмач и князь Черкасских остались одни.

Рожин подошел к окну. Утреннее солнце поднялось над Алферовским холмом, грея спины-стены Вознесенскому городищу. Вверх по Софийскому взвозу степенно шествовали монахи, им навстречу с воплями неслась ликующая детвора, в ладонях первого карапуза испуганно тявкал кутенок. Алексей усмехнулся — как мало чадам для радости надо.

В казачьих конюшнях ржали и фыркали лошади, уже запряженные для дневной дозорной службы. Со двора гарнизона доносился дружный топот башмаков — у стрельцов начиналась муштра. В гостином дворе купцы открыли лавки, и площадь быстро заполнялась гомонящим народом. Березы по улочкам нижнего города уже красились желтым, а осины играли червонными монетами-листьями. Осень стояла за околицей и махала городу пестрым платком.

А дальше, над похудевшей к концу лета рекой, открывался бескрайний простор. Там, на севере, куда гнал свои мутные воды Иртыш, в весенней дымке притаилась тайга — вотчина бескрайней дремучей Югры.

— Отпусти меня, князь, — сказал Рожин, глядя на реку. — В Кодском городке меня девка ждет-тоскует. Пора мне уже дом поставить, детьми обзавестись.

— Ты что ж это, на вольные хлеба собрался?! — возмутился воевода.

— Отчего же на вольные? — отозвался Рожин, оглянувшись на князя. — Хоть охотником-промысловиком, хоть ямщиком — мне все едино. Затоскую я тут, в тайгу мне надо. Да и по девке сердце ноет.

Князь Черкасских над словами толмача размышлял минуту, затем поднял на толмача взгляд, ответил:

— Добро. Семена живым вернул — заслужил. Будешь служить Тобольскому приказу в Кодском городке. Приказчиком тебя над ямщиками поставлю.

— Благодарствую, князь. — Рожин воеводе поклонился.

— А скажи мне, Алексей, чего ради ты стольный город Тобольск решил на глухомань променять? — спросил Черкасских, с любопытством толмача разглядывая. — Привез бы девку свою сюда да тут бы и обустраивался.

Алексей снова посмотрел в окно. Иртыш блестел, играл солнечными бликами, манил.

— Суровые там земли, князь, но, единожды прикипев к ним сердцем, всегда вернуться в них хочется, — ответил толмач.

Князь пожал плечами — его в тайгу не тянуло. А Рожин смотрел в окно и тихо улыбался — скоро опять в дорогу, на север, в Кодский городок, где ждет его Настя, где реки осетром и стерлядью полнятся, а тайга диким зверем, где шумят вековые кедры и плещется о песочный берег вечная Обь, — домой.

Огнецвет

Стрельца Василия Прохорова по прозвищу Лис совесть и сомнения не терзали. Двенадцать лет он отдал стрелецкой службе, десять из которых с Игнатом не расставался. Сгинул Игнат, только склянка со святою водой у Василия от него и осталась.

Ладно, когда татары или башкиры голову поднимают, пограничные селения разоряют. Тут дело ясное, бери саблю в руки и отправляйся басурман усмирять. Но Недолю не пуля татарская убила, а блажь государя Петра Алексеевича, а за ним и воля князя Черкасских — такие мысли бродили в голове стрельца.

«Митю Петрушина и Андрея Подгорного Обь поглотила, Ивану Никитину мачтой череп снесло, Ерофея Брюкву, как барана, освежевали, казака Перегоду на стрелы насадили, а теперь еще и Игнат с Семкой сгинули. И за что они свои жизни отдали? За что ужасы терпели, жилы рвали? Чтобы князь Черкасских с дьяком Обрютиным добытого нами Медного гуся в Москву отвезли, почести и похвалы от государя приняли? Мне Медный гусь без надобности, так что хватит с меня!»

Васька Лис был твердо уверен, что на Калтысянском капище тобольчан смерть стережет-дожидается. Но так же стрелец не сомневался, что ни Мурзинцев, ни отец Никон с пути не свернут, пойдут до конца. Да и Рожин не убоится — толмач и сам как демон, страха не ведает. А он, стрелец Прохоров, боялся, и этого не стыдился, потому как одно дело грудью на пули бросаться и совсем другое — нечистую силу воевать. «Не в людской власти на бесов с саблей кидаться», — размышлял Василий.

В ту ночь, после гибели друга, Васька Лис так и не смог сомкнуть глаз. Все думал об Игнате, о его порвавшемся шнурке-обереге, о Семене Ремезове, который поил их ароматными взварами, каждого выхаживал-нянчился, невзирая на чины и ранги. Недаром Игнат за ним кинулся, когда Обь в ад провалилась. Знал Недоля, что конец его близок, и решил, что лучше погибнуть, друга из беды вызволяя, чем на клыки вогульских демонов напороться. Добрая смерть, праведная… Да и что стоит стрелецкая жизнь рядом с жизнью ученого мужа, коий России новые знания несет, неразведанное открывает? Прав был Игнат, отдав свою жизнь за парня, тридцать раз прав, а вот я бы так смог?.. — задавался вопросом Василий, и ответа не находил, и от того еще глубже в мутный омут тоски погружался.

А потом, когда Прохор Пономарев сдал ему караул, Васька Лис дождался, когда Прошка уляжется, спустился к стругу, взял пирогов и соленой рыбы, отсыпал в рог пороху до края, пуль прихватил. У костра подобрал свои нехитрые пожитки и побрел сквозь ночь и тайгу на восток, особо не разбирая дороги. Преследования он не опасался: слишком близко тобольчане подошли к цели, чтобы тратить время на поиски стрельца-отступника.

План у Васьки был незатейливый и неконкретный. Стрелец собирался затаиться в тайге и выждать неделю. За это время его бывшие товарищи добудут Медного гуся (или погибнут, тут уж как сложится) и отправятся в обратный путь. Затем Василий планировал добраться до Калтысянки накануне Иванова дня и в ночь с шестого на седьмое июля отправляться искать в окрестностях кумирни папоротниковый цвет. Игнат рассказывал Лису, что цветок папоротника укажет, где клад схоронен, а Игнату Васька верил, теперь уже верил. Лис надеялся отыскать доспех Ермака, который ему безбедную жизнь обеспечит до самой старости. Куда податься после того, как клад откроется, стрелец не загадывал, решив, что там видно будет.

Васька обосновался в тайге у какой-то безымянной речушки. Шалаш соорудил, кормился рыбой, стрелял зайцев и глухарей. Неделю там обитал, затем покинул свое пристанище, вернулся к Оби и по берегу пошел в сторону Кевавыта. До Каменного мыса он добрался через четыре дня.

Разговорить остяков, живших в Кевавыте, стрельцу не удалось. По-остяцки он знал пару слов, а местные то ли не понимали русского совсем, то ли притворялись, что не понимают. Да и встретили гостя остяки настороженно.

«Видно, наши таки отыскали капище, и отец Никон по своему обыкновению спалил его дотла, а местные такого не любят», — заключил Василий и больше с расспросами к остякам не приставал.

Но и без помощи местных отыскать устье Калтысянки оказалось несложно — там стоял пришвартованный струг со стягом Тобольского гарнизона. Поначалу стрелец струхнул, затаился, наблюдал за судном из укрытия пару часов, но никто из бывших товарищей не показался. Осторожно приблизившись, Васька обследовал судно и пришел к выводу, что он брошен. Ни снастей для рыбной ловли, ни припасов в струге не было. И свежие следы на песке вокруг струга отсутствовали. Видно, тобольчане, как Лис и предполагал, нашли на кумирне свою кончину. Василия охватили смешанные чувства. С одной стороны, он испытывал облегчение, потому что со смертью сотника отпадала необходимость прятаться от дозоров, — никто не узнает о его дезертирстве и искать не станет. Но и горечь сильная охватила Василия. Хоть и бросил он своих товарищей, а все ж успел привязаться к ним и гибели бывшим соратникам никак не желал.

Ваське пришлось преодолеть тот же путь, которым пару недель назад шли Рожин, Мурзинцев, отец Никон и Прохор Пономарев. Сквозь тайгу, затем через болото, благо Рожин вешки оставил.

Продравшись сквозь плотную щетину осинового молодняка, стрелец снова попал в дремучий лес. День шел к завершению, и тайга мрачнела, погружаясь в сумрак. Васька торопился. Он шел, проваливаясь по колено в мох, перебирался через буреломы, протискивался сквозь еловые лапы, и единственное, чего желал, — не застрять тут на ночь, чтобы местным чертям на ужин не угодить.

Поляна открылась внезапно. Тайга расступилась, оставив светлую опушку, и стрелец сразу понял, что это и есть та самая Калтысянская кумирня. Цветные ленточки на березовых ветвях; ряд деревянных болванов у противоположного края, и еще один идол в самом центре, в человеческий рост, страшный, с разинутым ртом; две юрты; черное пятно кострища и столб-анквыл для жертвенной скотины. Все было стрельцу знакомо и даже как-то привычно, только на деревянном болване, что стоял в центре капища, взгляд Василия задержался. Что-то в идоле казалось Лису знакомо. То ли осанка, то ли черты лица, а может, и упрямство позы. Чудилось стрельцу, что не простой это болван, а человек, которого на бегу в бревно превратили. А из уцелевших тобольчан больше всего идол походил на… отца Никона!

«Да ну! На остяцкой кумирне чего только не примерещится!» — отмахнулся Васька и попытался идола из головы выкинуть. Но куда бы стрелец ни смотрел, его взгляд то и дело за болвана цеплялся, и тогда по телу Лиса пробегала дрожь, а сердце в страхе сжималось.

Чтоб не смотреть на болвана, Васька повернулся к нему спиной и увидел часовенку, а рядом две могилы с крестами. Василий вздрогнул, подбежал, у могил на колени упал. На одном кресте было нацарапано: Степан Анисимович Мурзинцев, на другом: Прохор Пономарев.

«Стало быть, толмач с пресвитером уцелели, — понял Васька. — Как Прошку по батюшке звать, не знали, так, без отчества, и похоронили…»

Горько у Василия на сердце сделалось, в глазах защипало. Как он думал, так и случилось, — погибли товарищи.

«Останься я с ними, глядишь, кто-то и уцелел бы, — в смятении думал стрелец. — Да к бесу! Мы тут дохнем как мухи, чтобы тобольский князь в Москву медного болвана отправил! Да и в моей ли власти судьбу переиначить? Взять того же сотника — казак, ратник от Бога. Судьбой ему предначертано было пасть на поле брани с оружием в руках, а не дожидаться квелой старости на теплой печи. Добился Анисимович своего, догнал шамана, добыл болвана и за то жизнью заплатил. Эх, Игнат, Игнат, верно ты говорил: люди мы тужики. Тужимся, тужимся, а конец один — бесславная смерть».

Часовенка была совсем крохотной, вместить могла всего лишь одного человека. Василий к срубу пригляделся. Сработали часовенку грубо — бревна подогнаны кое-как, стены кривые, щели в крыше заткнуты мхом. Но в вину это Рожину с пресвитером Васька не ставил. Кроме топора, у них инструментов не было, да и плотники из них не бог весть какие, а может, еще и ранены были.

Внутри часовенки на алтаре стоял раскрытый складень отца Никона. Солнце уже спряталось за тайгой, но серебряная басма все еще отсвечивала тусклыми бликами, будто солнечные зайчики в ней заблудились, а лик Иисуса и без светила источал мягкий ласковый свет. И от этого худые стены часовенки преображались, вернее, отодвигались, так что глаз их больше не замечал. А вслед за стенами отдалялась тайга с вогульскими демонами, и вместе с ней уходил страх. Человек представал перед Богом с обнаженной душой, и знал, чувствовал, что получит прощение.

Василий зажег свечу, упал на колени и, обливаясь слезами, долго молился.

В ночь на Ивана Купалу Васька приступил к исполнению последней и самой важной части своего плана. Ночь выдалась черная и глубокая, как пропасть. Накануне стрелец обследовал окрестности, примечая места, где растет чудо-трава. Но то было днем, теперь же, когда темень укутала тайгу, Васька начал сомневаться, что сможет отыскать свои вешки. Да что там — папоротник, в такой кромешной тьмище было легко потеряться и плутать до рассвета. Ну да выбирать не приходилось, в следующий раз огнецвет расцветет через год; стрелец зажег факел, и, подбадривая себя, направился в лес.

Тайга оживала звуками. Шептала, бормотала, ухала и стонала, потрескивала сухими ветками, словно их чьи-то лапы-копыта подминали. Каждое дерево, куст, гнилое бревно или пень-вывертень жили тут своею тайною жизнью. Казалось, что пламя факела высвечивало не коряги и ветви, а внутреннюю бесовскую суть леса открывало. Стрелец смотрел вокруг и видел уродливые рожи, скрюченные руки, длиннющие шипастые хвосты, костлявые когти.

Жуть охватила Ваську, в сердце вцепилась, по кишкам студеной водой разлилась. Он поспешно забормотал «Отче наш», но страх не проходил. Чудилось стрельцу, что деревья следят за ним, руками-ветками во тьме шевелят, к Ваське тянутся, хватают корягами за одежду, корнями башмаки оплетают. Молитву он дочитал уже в полный голос, пытаясь слушать только себя, ни на что больше внимания не обращая, но получалось неважно.

«Игнат говорил, что в ночь на Ивана Купалу черти адскую свадьбу правят, — вспомнил Васька слова товарища. — И на кой че!.. Не поминать, а то явится… Сдался мне этот клад! Почто я сюда сунулся!..»

Стрелец готов уже было развернуться и со всех ног улепетывать, бежать на поляну, к спасительному лику Иисуса на пресвитерском складне, но тут что-то ухнуло прямо ему в ухо, да так неожиданно, что Васька шарахнулся, о корень споткнулся, бухнулся в глубокий мох, как в болото, выронил факел, забарахтался. Вскочив, стрелец схватил спасительный факел, по сторонам оглянулся. Никого. Сердце у него бешено колотилось, глаза пот заливал.

— Господь — Пастырь мой, — забормотал Василий новую молитву, голос его дрожал. — Он направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной!..

Пронзительный вой плетью Ваське по ушам стеганул. Вокруг запрыгали парные желтые огоньки — то ли оборотни-перевертыши, то ли чудь белоглазая. Над головой стрельца нарастал низкий гул, закручивался вихрем воздух. Ветви вокруг затрепетали, зашуршали, зашипели. А вихри — это чертей колесницы, так Игнат Недоля сказывал. Помнил Василий, как вихрь на Оби нягань сотворил, как Семена с Игнатом мутная вода поглотила, как гребли из последних сил, моля Господа, чтоб струг с якоря не сорвался.

Васька упал на колени, вцепившись в древко факела, как в рукоять меча, сжался, зажмурился, чтобы не видеть, как мертвенно-белые лапы вогульских демонов рвать его будут.

— Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих! — в отчаянии кричал он. — Умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена! Так, благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни! Не убоюсь я зла! Не убоюсь я зла! Не убоюсь я зла!..

Гул стих прежде, чем Василий дочитал псалом, но стрелец еще долго стоял на коленях, сжавшись, боясь глаза открыть. Сердце его колотилось так, что в висках боль пульсировала, перед глазами расплывались алые пятна. Но вскоре он сообразил, что нечисть отступила. А в том, что это была нечистая сила, Василий не сомневался. Собравшись с духом, стрелец приоткрыл веки.

Горящие глаза вурдалаков пропали, тайга замерла в тишине. Факел зашипел и погас, хилая струйка дыма от него начертила в воздухе замысловатый символ, но и он скоро растаял, растворился.

— Прав был Игнат, — пробормотал Васька. — Черти в эту ночь из нор выползают, и только молитвой от них спастись можно. Спасибо тебе, добрый товарищ, снова выручил, век помнить буду.

Стрелец полез в карман за огнивом, чтобы факел поджечь, но так его и не достал. Прямо перед собой, метрах в десяти, он увидел крохотный огонек, будто свеча горела в безветрии. Огонек светился невиданной белизной, он был такой чистый и невинный, что у Василия сердце защемило, словно сам Господь ему улыбнулся. Васька потянулся к нему, двинулся, краем сознания понимая, что бредет сквозь заросли папоротника.

— Огнецвет… — выдохнул стрелец, не имея сил оторвать от огонька глаза.

Где-то в глубине сознания вяло шевельнулась мысль о ведьмовской свече и необходимости чтения заговоров против демонов-обережников, и почему-то вспомнилась собака, образ которой явился Ваське, когда он с Игнатом переполох выливал. Но Василий настолько был зачарован ангельской красотой цветка, что тревожные воспоминания погасли раньше, чем обрели форму мыслей.

— Укажи мне дорогу к сокровищам, — бормотал он, блаженно улыбаясь. — Где шаманы доспех Ермака схоронили?

Огонек вдруг дрогнул, покачнулся, а потом из него ударил в сторону тонкий, как спица, и ослепительный, как молния, луч, так что Васька даже ослеп на мгновение. Медленно поднявшись, стрелец как во сне побрел в сторону, указанную лучом.

Василий не мог сказать, как долго он шел. Его сердце переполняла беспричинная радость, предвкушение счастья, словно божественная благодать на него снизошла, и ни для каких мыслей места в голове не осталось. Луч бежал впереди, и тайга расступалась. Костлявые пни и гнилые деревины не валились под ноги, кусты не драли одежду, ветви по щекам не хлестали. А потом лес начал светлеть, светлеть и вскоре окончился берегом речушки, воды которой искрились серебром, как рыбья чешуя. Над тайгой висело ослепительное солнце, огненно-белое, а по верхушкам деревьев на другом берегу стелился ветерок, и по кронам лениво катались мягкие волны.

«Как это я не заметил, как день наступил?» — удивился стрелец.

В утреннем свете луч-проводник стал едва различим. Он указывал на старую разлапистую березу у берега, но дальше терялся окончательно. Стрелец подошел к дереву, огляделся. По левую руку колыхались заросли иван-чая, подмигивая проклюнувшимися глазками первых цветочков. А дальше, над зарослями кипрея, торчала макушка юрты, крытая лосиными шкурами. Там же струился легкий дымок от костра.

Продравшись сквозь заросли иван-чая, стрелец вышел к уютной полянке, со всех сторон огражденной молодыми березками, как забором. В центре возвышалась юрта, в свете солнца лосиные шкуры на ней лоснились, блестели. Рядом на вялых углях прела-подрумянивалась тушка куропатки, источая манящий аромат. Под ложечкой у Васьки Лиса засосало.

Подол юрты откинулся, и навстречу гостю вышла девушка, то ли вогулка, то ли остячка, — Васька не умел их отличить. Не выказывая ни страха, ни удивления, хозяйка поляны приблизилась к гостю и замерла перед ним на расстоянии вытянутой руки, так что стрелец даже почуял ее дыхание. Оно пахло диким медом и можжевельником.

«Вот так клад! — пронеслось в голове ошарашенного стрельца. — Искал золото, а нашел девку-красавицу! Да не просто красавицу — местную княжну, не меньше!..»

Черные волосы девушки искрились на солнце, текли-струились по плечам и грудям, доставая до пояса. На очелье из оленьей кожи висели золотые и серебряные зверушки. Смуглое лицо с широкими скулами и узким подбородком, казалось, было выточено из мрамора. Розовые, как цветок иван-чая, губы сочились сахарной влагой. Чуть раскосые зеленые глаза смотрели спокойно, заинтересованно.

Одета девушка была в белую рубаху дорогого сукна, богато расшитую по вороту, рукавам и обшлагу мехами соболя и красной лисицы. Ткань не скрывала притягательные формы женского тела. Крепкие груди выпирали, нахально торчали соски. Все в юной хозяйке было правильно, гармонично и законченно, но эта гармония была не русской, не той, к которой привык глаз православного. В девушке угадывалось что-то дикое, даже звериное, чего Василий никогда раньше не видел, не ощущал, а потому еще сильнее к запретному тянулся.

— Здравствуй, роша-урт, — сказала девушка; голос у нее оказался низкий, бархатный.

— И тебе не хворать… красавица, — отозвался Васька, чувствуя, что голос его подводит.

— Как твое имя?

— Василий я, Вася.

Девушка вздернула подбородок, втянула ноздрями воздух, словно гостя обнюхивала, спросила:

— Зачем пришел, Васа?

— Клад искал, — честно сознался стрелец, решив, что он теперь и без золота счастье обретет. — Хотел доспех Ермака сыскать, который ваши шаманы где-то тут спрятали. А огнецвет меня к тебе отправил. И за это ему мой низкий поклон.

Васька, от своих же слов приободрившись, расплылся в улыбке. Девушка тоже улыбнулась, давая понять, что намек гостя ею понят.

— Ну а тебя как звать, красавица?

— Амп-ими, — отозвалась хозяйка.

— Амп-ими… Что значит твое имя? — спросил Василий, вспомнив, как Рожин что-то рассказывал про какую-то амп. — У вас же имена все по рекам, зверью да деревам даются?

Девушка снова втянула ноздрями воздух, с ответом помедлила, затем сказала:

— О том не думай, Васа. Я знаю, где доспех Ермак-урта.

Лис насторожился.

— Долгий путь ты, Васа, прошел, — продолжила Амп-ими, не сводя с гостя глаз. — И путь твой тут завершится. Оставайся со мной, люби меня, тогда и я, и доспех Ермак-урта твоими будут.

Стрелец опешил.

«Вот так чудеса! — пронеслось у него в голове. — И клад откроется, и остяцкая княжна сама в жены напрашивается! Кто ж от такого откажется?.. А ежели надоест или пакость какую балвохвальскую выкинет, так я волен сняться и идти куда глаза глядят!»

— Что молчишь, роша-урт? — спросила Амп-ими тихо, приблизившись к стрельцу еще на шаг, так что соски ее Ваське в грудь уперлись; дыхание у стрельца сбилось. — Разве ждет тебя кто, слезы по милому льет?

— Никто не ждет… — промямлил в ответ стрелец, а девушка уже тянулась к нему губами.

— Может, не нравлюсь? — выдохнула она Ваське прямо в губы.

— Да краше тебя и не встречал…

— Тогда люби меня!

Руки девушки обвили Василию шею, она прижалась к нему всем телом, так, что стрельца трясти начало. Больше терпеть он не мог, схватил ее за плечи и впился в податливые губы поцелуем. И поцелуй этот был долог, намного дольше того времени, которое понадобилось Амп-ими, чтобы развязать на шее стрельца шнурок и снять с него нательный крестик.

Счастье вошло в сердце Васьки Лиса и угнездилось там, как затяжная болезнь, держало крепко, не отпускало. Жизнь для бывшего стрельца превратилась в упоительную сказку, в которой хотелось оставаться вечно. Все у него было. Жена-красавица, ласковая и послушная. Рыба и дичь сама в силки шла, да и лося добыть было несложно. Избу крепкую Василий поставил, амбр и баньку, двор тыном обнес. Доспех великого Ермака с золоченым зерцалом в горнице в красном углу покоился. Васька иногда надевал его ради смеха. Только вот детей молодая жена ему не рожала, ну да это дело такое — может, позже пойдут.

Водки только Василию не хватало, а выпить порою бывшему стрельцу хотелось. Особенно по ночам, после жаркой любви, когда Амп-ими засыпала, свернувшись калачиком под медвежьей шкурой, а его сон бежал. Что-то смутно-тревожное шевелилось в душе Василия, теребило какую-то старую, давно зажившую рану. Вот тогда ему хотелось глотнуть горячительного, выйти на берег, сесть у воды и смотреть на звезды. Дать волю мыслям, и, быть может, тогда он смог бы понять, какая заноза в душе осталась.

И однажды, такой вот ночью, Лису смутно припомнилось, что когда он сюда явился, то имел при себе штоф. А штоф затем и нужен, чтоб в нем водку держать. Со свечой в руке Васька тщательно обследовал голбец. Свою торбу он обнаружил в дальнем углу под кучей кадушек, туесков, кусков лосиных и заячьих шкур. Запустив в сумку пятерню, Василий сразу же нащупал заветную склянку, извлек, обрадовался. Водки в штофе осталось на треть, зато родимая обещала быть вкусной, потому как имела прозрачность ключевой воды.

Василий, в предвкушении почти забытого хмельного удовольствия, залез под медвежью шкуру к жене, обнял ее одной рукой. Амп-ими тут же к нему повернулась, во сне лизнула мужа в щеку. Васька вынул зубами пробку и без промедления приложился губами к горлышку. И ничего не почувствовал. В склянке была не водка — вода.

А потом в его голове словно бочка с порохом взорвалась. Будто год он в темнице провел и вдруг на свет вышел. Ваське вспомнилось все: как они с Недолей переполох выливали, и штоф с оставшейся святой водой Игнат ему всучил, хранить велел. И то, как расспрашивал Рожина про собак, и толмач поведал про поклонение остяков северной Оби Амп-ими — женщине-собаке. И еще Васька вспомнил каждый прожитый с молодой женой день, и дней этих было так много, что он не мог их сосчитать. Лоб Василия покрылся холодным потом — Лис осознал, что за все время, проведенное с Амп-ими, ни разу не помолился, Господа не вспомнил.

В избе невыносимо воняло псиной. Леденея от ужасающей догадки, Василий осторожно стащил медвежью шкуру и скосил взгляд на жену. Амп-ими не было, вместо нее лежала огромная лайка-сука и во сне вылизывала горе-супругу щеку.

Ужас охватил бывшего стрельца. Стараясь не потерять присутствие духа и двигаться как можно тише, он выполз из-под шкуры, покинул избу, побежал к реке. На берегу перевел дыхание, допил остатки святой воды, задумался. Что-то нужно было делать, и немедленно. Решение Василий принял быстро. Прихватив топор, он отправился искать осину. Но осины поблизости не росли, так что когда он все-таки отыскал заветное дерево, выстругал кол и вернулся, начинало светать.

Зеленоглазая Амп-ими хлопотала во дворе у костра. Завидев мужа, доверчиво ему улыбнулась. В душу Васьки Лиса закрались сомнения. Может, ему все примерещилось? Может, все же водка в штофе была? Глотнул лишнего, вот с отвычки чертовщина и пригрезилась?.. Заткнутый за пояс осиновый кол он решил пока не доставать, повременить. Но рука потянулась к нательному крестику, тронуть и успокоиться, удостовериться, что Господь не оставил. А крестика-то и не было. Ваську бросило в пот. Он поднял на жену глаза.

— Что, муж мой любимый, потерял чего? — невозмутимо спросила Амп-ими, продолжая помешивать варево.

В котелке лениво булькал густой бульон, лопаясь огромными пузырями.

«Может, уха, а может, ведьмовской суп, которым она меня опаивает», — думал бывший стрелец, но при этом всем сердцем желал, чтобы его опасения оказались напрасны.

— Увидел мое второе лицо, — то ли спросила, то ли сделала вывод Амп-ими.

Василий стоял — ни жив ни мертв. Жена сама сознавалась в своем ведьмовстве. Горло у него пересохло, говорить он не мог.

— А что плохого я сделала тебе, Васа? — Амп-ими оставила варево и теперь пристально смотрела мужу в глаза, и зрачки ее начали пульсировать, словно в них металась дикая, дремучая сила, желавшая вырваться наружу; Василию сделалось еще страшнее. — Ты хотел доспех Ермак-урта, я дала его тебе! Ты хотел меня, я стала твоей! Ты хотел счастья, ты его получил! Я дала тебе все, а ты пришел меня убить?!

Последние слова девушка прокричала, почти прорычала. У Васьки Лиса дрогнули ноги, он упал на колени. Но не от страха. Жена говорила ему правду: он получил все, чего желал. Да только цена оказалась непомерна. Но разве Амп-ими в том повинна?

«Нельзя желать больше, чем Господом человеку отмерено, а я, стрелец и простолюдин, возомнил из себя бог весть кого, решил, что остяцкая княжна мне впору! — в горьком раскаянии бичевал себя Василий. — Я православный гость на неправославной земле. Могу ли я тут править, свои порядки навязывать? А если и да, то не по моим силам такое…»

Бывший стрелец Василий Прохоров по прозвищу Лис грузно поднялся с коленей, посмотрел на жену.

— Я тебе не судья. Но и сам дальше так жить не могу. Прощай.

И побрел в избу, забрать те пожитки, с которыми он сюда пришел. Амп-ими ему не перечила.

Подобрав свою торбу, Василий решил взглянуть напоследок на доспех Ермака, зашел в горницу, приблизился, склонился. Золоченое зерцало, которое Васька Лис время от времени для блеска натирал ровдугой, отражало все. И теперь Василий смотрел на свое отражение и не верил глазам. Из зерцала на него глядел древний старик. Бывший стрелец перевел взгляд на кисти своих рук, они были костлявы и скрючены, а кожу покрывали серые пятна. Василий вынул из-за пояса осиновый кол и бросился из избы, желая сиюминутно проткнуть им грудь своей жены, в которой еще вчера души не чаял.

Амп-ими резво отпрыгнула в сторону, приземлившись на четыре лапы, дико на мужа зашипела, оскалилась. Осиновый кол воткнулся в землю. Лайка легко перепрыгнула тын и скрылась в зарослях иван-чая. Василий закинул за спину торбу и пошел куда глаза глядят. С тех пор его никто не видел. А осиновый кол так и остался торчать посреди двора, возле юрты Амп-ими. Он и по сей день там.

Краткий словарь

Амп-ими (хант.) — женщина-собака, богиня, почитаемая в остяцких селениях Питляр и Войкар.

Анафид — дьявол, старший среди чертей.

Анквыл — столб, к которому привязывают жертвенное животное во время обрядов обских угров.

Аутья-отыр (манс.) — щука-богатырь; в мифологии обских угров четвертый сын верховного бога Торума; имеет вид огромной щуки, властвует в Оби и впадающих в нее реках.

Балвохвальство — язычество.

Берендейка — ремень, носимый через левое плечо с подвешенными принадлежностями для заряжания ружья.

Бусарный — недалекий, туповатый.

Важан — рыболовная ловушка из тонких веток в виде продолговатой корзины.

Вазнь — успех в каком-либо предприятии, добытый с помощью колдовства.

Вертопрашничать — бездельничать, вести праздную жизнь.

Вогул — устаревшее название представителя народа манси.

Восковица — участок утолщенной кожи у основания надклювья некоторых птиц.

Вош (хант.) — селение, часто временное, состоящее только из юрт.

Гать — бревенчатая дорога, как правило, через болотистую местность.

Гридница — помещение для княжьей охраны.

Деревина — поваленное дерево.

Дискос — в православной церкви один из литургических сосудов, представляет собой блюдо на подножии с изображением сцен из Нового Завета, чаще всего — Младенца Иисуса Христа.

Дьяк — начальник и письмоводитель канцелярии разных ведомств.

Ендова — большая медная открытая посуда для вина, пива, меда.

Епитрахиль — одно из обрядовых облачений священника Русской православной церкви, надеваемое на шею, в виде передника с крестами, сшитого из двух широких лент, которые спускаются до земли.

Заплечный мастер — палач.

Засека — заграждение, устраиваемое из деревьев диаметром ствола от 15 см и более, поваленных крест-накрест вершинами в сторону противника.

Звездица — предмет церковной утвари, представляющий собой две металлические крестообразно соединенные дуги; символизирует Вифлеемскую звезду.

Игра в зернь — игра в кости.

Ижицу прописать — наказание, кровавые раны от плетей на спине наказуемого похожи на букву кириллицы «ижица».

Имда — идол, болван.

Ики (хант.) — старик.

Йир — кровавое жертвоприношение в обрядах обских угров.

Келейный — древний, тайный.

Клетский храм — прямоугольный сруб-клеть, покрытый двускатной кровлей, на которой возвышается маковка с крестом. Заметен большой подъем клинчатой кровли.

Кликуша — женщина, подверженная истеричным припадкам.

Кнехт — деталь судна, стойка, надолба, столбик, сквозь который проходят снасти или за который они крепятся.

Котец — мат из тонких жердочек (рыболовное приспособление).

Крица — железо, разогретое до пластичности глины.

Кужель, кужень, кужня — корзиночка из тонких драниц, туес, бересток.

Куль (манс.) — демон.

Кушак — пояс из широкого длинного куска материи.

Лабаз — четырехугольный сруб, в виде ящика, укрепляемый на четырех столбах, служащий, на сибирских звериных промыслах, для сохранения припасов от хищных зверей.

Лопать — хлам, рвань (об одежде).

Малица — оленья дубленка шерстью внутрь.

Манг-онт (хант.) — земляной рог, бивень мамонта.

Мир-сусне-хум — «за миром смотрящий человек», четвертый сын верховного бога Торума, один из самых важных персонажей в пантеоне богов обских угров.

Миряк — человек (как правило, мужчина), одержимый бесом.

Мув-хор (хант.) — мамонт.

Надолбы — ряд вкопанных в землю обрубков бревен, установленных в несколько рядов за острогом для защиты от конницы неприятеля.

Наполдень — юг.

Наполночь — север.

Обаче — однако.

Облам — верхняя выступающая часть деревянной башни, основание которой (проем) приспособлено для обстрела противника сверху.

Одесную — напротив.

Озевище — сглаз, призор, порча.

Ойка (манс.) — старик.

Остяк — устаревшее название представителя народа ханты.

Отыр (манс.) — витязь, богатырь.

Пайва — кузов из лыка или бересты с крышкой, объемом на пару ведер.

Паникадило — кольцевая люстра-канделябр.

Параманд — четырехугольный кусок ткани с изображением распятия Христа, носимый монахами на груди.

Пауль, пугль (манс.) — город, селение.

Пекельня — адское место, «ведьмовская пекельня» — кухня, где ведьма варит колдовское варево.

Переведы — тайные переговоры.

Пимы — высокие сапоги из шкур с ног оленя или лося, мехом наружу.

Прасол — купец, скупщик свежей рыбы.

Пырищ (манс.) — ребенок.

Рачительность — старательность, прилежность, усердие в исполнении чего-либо.

Риза — оклад, накладное украшение на иконах, покрывающее всю иконную доску поверх красочного слоя.

Ровдуга — замша из оленьей или лосиной шкуры.

Роговая натруска — пороховница, сделанная из рога.

Скаредность — скупость, скряжничество.

Скорбут — цинга.

Скотель — нож для строгания с двумя ручками.

Ссыкать — сплести, связать.

Тамга — медальон, отличительный знак.

Урт (хант.) — витязь, богатырь.

Челибуха — ядовитое растение.

Черкан — ловушка на пушного зверя ущемляющего действия.

Чугас — одинокий высокий холм (гора) посреди низины.

Щохри — ритуальный нож обских шаманов.

Ям — перевалочный пункт ямщицкого сообщения, одно или больше строений, где ямщики могут отдохнуть, накормить лошадей, вокруг некоторых ямов позже вырастали крупные селения.

Ярь — ослепительный свет.

Ясак — оброк, дань, выплачиваемая пушниной.

Content

Евгений Немец
Медный гусь

Государева грамота

Совет

Аврора

Обский старик

Шаман Агираш

Самаровский чугас

Поступь Куль-отыра

Белогорье

Капище

Елизарово

Туман

Эмдер

Яшка Висельник

Пять душ

Стерляжий городок

Два железных копья

Кодский городок

Брань

Когтистый старик

Нягань

Медный гусь

Мамонты

История Югры великой, древней земли мамонтов

Огнецвет

Краткий словарь