Максим Войлошников

Чернокнижник

Глава 1. Гессен-Дармштадт

Сложенный из светло-коричневого камня, двухэтажный, увенчанный островерхими крышами замок Егерсбург стоял на холме, на краю леса, предназначенного для королевской охоты. Он располагался в двух третях немецкой мили или в четырех с половиной верстах на северо-запад от городишка Айнхаузен и в трех милях или более чем двадцати верстах на юг от Дармштадта, столицы ландграфства Гессен-Дармштадт. Неподалеку на востоке оканчивались отроги зеленых Оденвальдских холмов, прибежище пастухов. В нескольких верстах на западе струился Рейн. Уже началось дождливое лето 1739 года, но сейчас на улице было прохладно, время близилось к полуночи. Мерно звучали шаги часовых, охранявших покой семидесятилетнего старика, ландграфа Эрнста Людвига. Внезапно по коридору второго этажа, где находились апартаменты Гессен-Дармштадтского правителя, пронесся дикий вопль. Лекарь и камердинер ландграфа, ближайшие караульные, лакеи и служанки — все кинулись в покои своего повелителя, предполагая самое страшное. И они не ошиблись. Неподвижный Эрнст-Людвиг в мятущемся свете ламп лежал боком на полу, в одной ночной сорочке, с прижатыми к груди скрюченными руками и выражением дикого ужаса на лице. Жидкие седые волосы были всклокочены, глаза вылезли из орбит, точно у повешенного, лицо потемнело. Но что же увидел старец в последний миг своей долгой и отнюдь не благочестивой жизни?

Распахнутые створки окна, обычно прикрывавшиеся на ночь, с легким скрипом покачивались от небольшого ветра. И хотя комната была пуста, вбежавшие туда первыми камердинер и часовой в один голос утверждали, что видели какую-то тень необычных, зловещих очертаний, исчезнувшую в окне. Должно быть, сквозняк, всколыхнувший занавеси и пламя светильников, сыграл дурную шутку с воображением свидетелей.

Но начальник ландграфской охраны, явившийся в последний раз исполнить свой долг перед ушедшим повелителем, осматривая покои, надолго задержался возле окна. И не то чтобы он обнаружил свисающий из-под подоконника канат или осколки выброшенной наружу склянки из-под яда. При свете фонаря он увидел на раме несколько параллельных глубоких — даже очень глубоких — царапин: следы, превосходящие величиной отметины, обычно оставляемые на дереве когтями бурого медведя.

Кто-то очень страшный вскарабкался по стене, влез в это окно, и одного только его вида, а может быть, и звуков, которые он издавал, хватило, чтобы слабое сердце старика не выдержало, и он в ужасе скончался…

Седоусый полковник вытер платком лоб, вмиг покрывшийся испариной, несмотря на ночную прохладу. Он как-то отстраненно подумал, что расточительный самодержец, любитель роскоши, театра, охоты, для пополнения казны обратившийся к алхимии и другим темным сторонам знания, возможно, сам заслужил такую кончину… И вряд ли расследование достигнет положительных результатов, как это всегда бывает в делах, где замешана мистика…

Суетились служанки, слуги, придворные и фрейлины, оказавшиеся в замке… А покойный ландграф лежал на постели, ко всему безучастный, с маской застывшего ужаса на лице, и трупное окоченение уже начало схватывать его члены…

Глава 2. Наследник

Оповещенный о печальном событии, на следующий же день прибыл наследник, к которому перешел по праву титул ландграфа, как старшему из сыновей. Принц Людвиг Гессен-Дармштадтский был худощавого сложения, на узком вытянутом лице оттопыривалась габсбургская нижняя губа. В отличие от отца, увлечения которого были разносторонними, он имел наибольшее пристрастие к охоте, за что впоследствии удостоился прозвища «охотничий ландграф» — благо, ныне покойный батюшка заложил достаточно замков и домиков, чтобы хватило сыну для увеселений. Кроме того, в эпоху войн при императрице Марии-Терезии он показал себя еще и как незаурядный генерал.

Людвигу сейчас было за сорок, и выглядел он далеко не молодо. Но в его роду правители отличались долголетием. И он мог надеяться, что впереди у него еще многие годы пребывания у власти… Наследник прискакал прямо с охоты, в охотничьем костюме, в окружении небольшой свиты. Войдя в опочивальню, на время ставшую усыпальницей его отца, он увидел сидящую в ногах покойного графиню фон Эпштейн, урожденную Луизу-Софию фон Шпигель, свою морганатическую мачеху, облаченную в траур. Луиза-София была ровесницей принца, и поскольку ее дочери не имели никакого отношения к вопросу престолонаследия, он относился к графине добродушно.

— Ваш батюшка, мой муж, скончался ночью, и к вам теперь переходит его титул… — сказала она вошедшему наследнику с выверенной печалью в голосе.

— Скорбный день, графиня, скорбный час… — отвечал он, приближаясь к траурному ложу. Людвиг вздрогнул, увидев посмертную гримасу отца, однако, перекрестившись, подошел и поцеловал покойника в лоб.

Между тем свита нового властителя Гессен-Дармштадта ожидала его внизу. Среди знатных господ в охотничьей одежде обращал на себя внимание высокий широкоплечий молодой человек в городском платье, синие глаза которого казались окружающим двумя кристаллами льда.

— Кто вы, сударь? — поинтересовался придворный, ранее никогда не встречавший его.

— Ich bin Gabriel Lodya, ein russischer Student von der Marburg Universitãt[1], — отвечал незнакомец на рафинированном немецком языке, не меняя невозмутимого выражения лица.

Каким образом один из ста двадцати университетских студентов, да еще иностранец, вознесся так высоко, что попал в свиту ландграфа? Это была загадка.

Все ожидающие нового правителя тихо переговаривались. Наконец он спустился, все такой же быстрый в движениях охотник. Его лицо не выражало особой печали — ясно было, что он заждался очереди на трон. Первый, к кому он подошел, был загадочный русский. Людвиг протянул руку студиозусу и крепко пожал его широкую ладонь, при этом на лице ландграфа отразилось волнение.

— Спасибо, мой молодой друг, за те волнующе-прекрасные минуты, которые дало мне твое участие в наших охотничьих развлечениях! Благодаря тебе мои познания в охоте необычно расширились, чего не могу сказать почти ни о ком другом из своих давних спутников! Но теперь мне предстоят государственные дела, и, увы, я не смогу уделять столько времени превосходным забавам святого Гумберта![2]

— Да и я должен уделить внимание своим ученым занятиям и не смогу более сопровождать вас в увеселениях, ваша светлость! — отвечал студиозус, отвешивая неглубокий поклон ландграфу. — Итак, прощайте!

Он вскочил без разбега в седло, ловкий, как хищник, и выехал со двора. Людвиг смотрел ему в спину, пока тот не исчез из виду. Те, кто перехватил его взгляд, прочли в нем не только некоторое сожаление, но и, к удивлению своему, немалое облегчение, какое, к примеру, ощущает досужий цирковой зритель, когда дрессированный медведь, ходящий без цепи, поворачивается к нему спиной. Впрочем, им не пришлось долго обдумывать увиденное — новый ландграф тут же приступил к исполнению своих обязанностей, и первое, что он приказал — послать гонца с печальным известием в Вену, к императору Карлу VI, с которым покойный Эрнст-Людвиг со времен войны за испанское наследство состоял не в лучших отношениях. Одним словом, в лице нового протестантского ландграфа католическая Вена приобрела деятельного во всех отношениях союзника. А вместе с Веной и ее союзница Россия.

Я, Гавриил Лодья, русский студент из Марбургского университета.

Святой Гумберт — покровитель охотников.

Глава 3. Марбург

Лодья пустил коня быстрой рысью по дороге на север. Временами он переходил на галоп, но затем вновь замедлял движение. Не остановившись в Дармштадте, он поехал по обширной плодородной равнине, в центре которой располагался имперский — то есть подчинявшийся не ландграфу, а императору, — богатый торговый город Франкфурт-на-Майне. На тех участках, где дорога шла лесом и было безлюдно, наездник ловко соскакивал с коня и, чтобы дать ему отдых, бежал рядом, держась за узду или за холку, что позволял ему высокий рост. Бежал он вровень с конем, со скоростью, превышавшей возможности обычного человека, что говорило о том, что русский студент — хорошо тренированный бегун. Мимо деревень и хуторов с остроконечными пряничными крышами он проезжал верхом, иногда пуская коня галопом.

Не задержался он и во Франкфурте и вечером проезжал уже Буцбахские леса. На полуночной дороге путь ему перегородили двое с пистолетами и, светя в лицо потайным фонарем, велели на грубом швабском диалекте слезать с коня и выворачивать карманы. Были это двое здоровых парней с маленькими глазками, низкими лбами и выпяченными подбородками — типичные немецкие бестии, и только шляпы, надвинутые на лоб, не позволяли различить, насколько они белокурые. И стояли они порознь, как опытные вояки, каких хватало в тогдашней Германии. Но будто гигантская темная птица слетела на них с коня, два глухих удара почти слились воедино, и два бездыханных тела остались дожидаться рассвета в дорожных лужах, их пистолеты же шаловливая фантазия великовозрастного студиозуса поместила сквозь прорехи в те места, которые для них не предназначались. Кошельки их перекочевали в карманы студента, вечно нуждавшегося в деньгах. Впрочем, очнувшись, они отнеслись ко всему произошедшему с ними как к обычным превратностям своего разбойного промысла.

Следующим утром, ни разу не передохнув, на усталом коне, преодолев сто тридцать верст, Лодья въезжал в университетский Марбург.

Город лежал в холмистой долине реки Лан. В XIII веке София Брабантская, дочь ландграфа Тюрингского и вдова герцога Брабантского, основала здесь свою резиденцию. Титул ландграфа обозначал независимого от герцогов правителя, чья власть была дарована самим императором. Ландграфы Тюрингии были наиболее известными из них, но в конце XIII века в результате войны с Брабантом их земли и титул унаследовали мейсенские маркграфы Веттины. Сыну Софии, Генриху I Дитя достался только Гессен. Башни его древней цитадели по сию пору господствовали над Марбургом. Когда Генрих навел в стране порядок, германский император утвердил титул ландграфа и за ним. С тех пор и пошли гессенские ландграфы.

Спустя два с лишним века после этих событий ландграф Филипп Великодушный, известный тем, что запретил на своих землях преследования ведьм, основал первый протестантский университет в зданиях бывших католических монастырей, расположенных на холме над Марбургом. По иронии судьбы, во францисканской школе в одном из этих монастырей обучался юный саксонец Мартин Лютер, будущий идеолог протестантизма. Ландграф Филипп поддержал его призыв к реформации церкви, впоследствии охватившей половину Германии. В 1529 году в этих же стенах произошел и спор Лютера о причащении с цюрихским пресвитерианином Цвингли, заложивший основы грядущей розни между лютеранами и более радикальными швейцарскими кальвинистами…

За прошедшие с тех пор еще два с лишним столетия университет приобрел известность не только как цитадель просвещения, но и как место, где нашли прибежище умы, далекие не только от религиозной ограниченности, но нередко и вообще от каких-либо этических начал. Люди, посвятившие себя познанию не только нашей физической реальности, но и того, что находится по ту сторону, за гранью, отделяющей освещенный солнцем мир от иного, где царит мрак и вечно движутся зловещие тени. Достаточно сказать, что в 1586 году здесь некоторое время преподавал знаменитый ноланец[3] Джордано Бруно, великий исследователь потусторонних материй, спустя полтора десятилетия после этого сожженный в Риме инквизицией за чернокнижие и деятельность в пользу враждебной католикам британской короны.

И ныне одним из профессоров университета являлся философ, ученик великого Лейбница, чей ум по своей мощи и глубине разнообразных познаний не только не уступал разуму Бруно, но и превосходил его…

Лодья ехал по кривым улочкам, и опрятные пряничные франконские дома выглядели вышедшими из старинных сказок.

Впрочем, старина Марбурга была отнюдь не пряничной — всего век тому назад кровь здесь лилась широкой рекой, совсем так же, как в не забытую еще эпоху Петра Великого в России. В XVI веке, после смерти ландграфа Филиппа, его дети разбили Гессен на четыре ландграфства. Одно из них, а именно Гессен-Марбург, и стало причиной вражды между двумя другими — Гессен-Дармштадтом и Гессен-Касселем. По завещанию последнего правителя Марбурга, княжество следовало разделить между двумя этими братскими землями. Но шла ужасная Тридцатилетняя война между испано-австрийской империей Габсбургов, с одной стороны, и протестантскими государствами Германии и опорой протестантизма — Швецией, поощряемыми Францией кардинала Ришелье, с другой.

Упертая кальвинистка Амалия Елизавета Ганау-Мюнценбергская, внучка Вильгельма I Оранского, первого независимого правителя протестантских Нидерландов, была вдовой гессен-кассельского ландграфа Вильгельма V и регентшей при Вильгельме VI, правнуке Филиппа. Она являлась верной союзницей протестантской Швеции, а затем и Франции. Ландграфиня решила, что не будет делиться с лютеранином — тоже протестантом, хотя и более умеренным! — Георгом II Дармштадским. И под занавес Тридцатилетней войны началась кровопролитнейшая Гессенская война, где Кассель победил. Во время этой войны в княжествах погибло две трети населения, и особенно опустошен был Марбург, который — какая ирония! — в конце концов[4] после мирных переговоров отошел к Дармштадту. В итоге раздел княжества был произведен по завещанию его последнего правителя, и поэтому вся кровь лилась совершенно напрасно. После Тридцатилетней войны, поглотившей шесть миллионов человеческих жизней — половину населения Германии, в том числе две трети его на севере, в некоторых округах на несколько десятилетий официально было признано многоженство. И лишь недавно численность жителей Марбурга достигла уровня вековой давности — семи тысяч человек…

Оставив коня на городской конюшне, Лодья быстро дошел до основательного городского дома неподалеку от величественной протестантской кирхи. Он открыл дверь в этот дом не как квартирант, но как хозяин. Навстречу ему попалась молодая светловолосая женщина, спускавшаяся со второго этажа.

— О, майн либе Габриель! — воскликнула она, кидаясь ему на грудь.

— Майне либе Кати! — отвечал он, страстно целуя ее.

— О, от тебя опять пахнет зверем! Так всегда после охоты! — говорила она, гладя его широкие плечи.

— Да, мы охотились на зверя, милая.

— Но что случилось, мой дорогой, — ты приехал раньше. Не навлек ли ты на себя немилость наследника? — озабоченно спрашивала она.

— Нет, старый ландграф умер, и Людвиг стал правителем. Бедному студенту не место в его свите…

— Стало быть, ты сможешь больше учиться и быстрее станешь господином профессором!

— Да, Кати, — отвечал он. — Ты во всем видишь только перемены к лучшему!

Уроженец южноитальянского города Нолы, близ Неаполя.

На самом деле Марбург как раз захватил Кассель, но автору удобнее считать, что это был Дармштадт.

Глава 4. Философ

Лодья совсем немного пробыл со своей возлюбленной, дочерью домовладельца. Вскоре, умытый и переодевшийся, он бодро, будто не проскакал перед этим сотню с лишним верст, отправился в город. Над Марбургом господствовала зеленая Замковая гора. Некогда кто-то из старинных графов эпохи Каролингов, чье имя история не сохранила, построил на этом плато свое укрепление, на месте которого и возвела позднее пограничный замок, а затем резиденцию вдовая экс-герцогиня София. Лодья пошел к университету, оставляя замок по левую руку. Но на полпути он свернул и постучался в двери большого старого двухэтажного дома. Его впустила пожилая служанка. Этот дом снимал знаменитый Кристиан Вольф, философ, химик и математик, изгнанный из Прусского королевства за вольнодумство, чернокнижие и безбожие самим королем Фридрихом-Вильгельмом. Гневливый толстый коротышка король всегда был скор на решения: надоели вороватые цыгане — велел повесить всех их мужчин и перепороть всех женщин, и так и было сделано. И вот, посетив университет в Галле, про который давно ходили разные нелицеприятные сплетни, король не стал выслушивать многомудрые туманные поучения силезского уроженца, нового властителя студенческих дум, а велел Вольфу в двадцать четыре часа покинуть Пруссию, если не хочет окончить жизнь в петле. У короля-фельдфебеля, строителя Пруссии, кумиром которого был русский царь Петр, слово с делом не расходились, поэтому Вольф сел на коня и не останавливался, пока не пересек веймарскую границу. Для вящего спокойствия он перебрался подальше на запад — в Гессен-Дармштадт, где получил кафедру в Марбурге.

К настоящему времени Кристиану Вольфу, ученику знаменитого философа, математика и физика Лейбница, было около шестидесяти лет. Его высокое лицо, с могучим покатым лбом и мясистым носом, слегка обрюзгло, а фигура расплылась, но умный и проницательный взгляд по-прежнему тлел внутренним огнем, который с младых лет толкал его в пучину самых безумных изысканий.

— Добрый день, учитель! — приветствовал Лодья своего наставника, входя в заваленный бумагами кабинет.

— А-а! Габриель, входи! — приветливо кивнул старый философ, отрываясь от письменного стола, и Лодья уселся на грубо сколоченный стул напротив.

— Я пришел сказать, учитель, что срок моего пребывания здесь, по-видимому, истекает. Я вернулся из Дармштадта, прежнего ландграфа больше нет, на его место воссел наследник, и я не смогу уже составлять ему компанию на охоте. Моя учеба у вас тоже подошла к концу.

— Видимо, новое правление будет… удобнее для русской короны? — заметил Вольф. — Ходят слухи, что герцог Бирон, невенчанный муж императрицы Анны, хочет выдать свою дочь за сына нынешнего правителя, чему противился прежний старик ландграф?

— Да, разумеется. Как говорит мой покровитель, герцогу, как сторожевому псу, надо бросить хороший кусок, чтобы не рычал на новых хозяев…

— Ну что же! Он прав: все преходяще, мой друг, и императрица Анна тоже не вечна. Впрочем, похоже, чуя свой закат, она торопится окончательно уничтожить тех, кто может составить соперничество ее любимому Бирону. Ты знаешь, что извлечены из сибирской безвестности и казнены Долгорукие, некогда безуспешно пытавшиеся править из-за спины юноши Петра II. Да и твоему покровителю с его многочисленными талантами тоже стоит опасаться за свою жизнь, слишком ярким человеком он себя показал…

Помолчав, он продолжил:

— Вернемся к нашим делам. Скажу прямо: мне жаль терять такого ученика. Конечно, ученье проходило весьма быстро, с твоими-то талантами, когда ты за какие-то полгода заговорил, как на родном, на германском языке, затем на английском, голландском, французском, испанском, итальянском и греческом! Ты уже на третьем году делаешь такие химические опыты, к которым обычно подходят после десяти лет усердного занятия наукой, и это при всех твоих похождениях, отнимающих массу времени! А твой глубокий интерес к этой новой многообещающей силе — электричеству?! Здесь ты превзошел своего учителя, общаясь с голландскими кудесниками из Лейдена! Правда, говоря откровенно, последние полгода ты бил баклуши, проводя время на охоте с наследником. Но это не может быть тебе упреком, ведь наша учебная программа более чем выполнена. Я не буду перехваливать тебя, но считаю, что со временем ты станешь достойным соперником Роджера Бэкона, Джона Ди, и, возможно, даже приблизишься к великому Готфриду Лейбницу, моему незабвенному учителю!

— Уместно ли сравнивать невежу, не знавшего школы почти до двадцати лет, с гением, в детские годы без словаря прочитавшим «Историю Рима» Ливия на латинском языке, в четырнадцать поступившим в Лейпцигский университет, и на склоне лет создавшим машину, производящую сложные математические вычисления!

Эти слова слегка смутили Вольфа, он понял, что невольно задел самолюбие ученика.

— Между вами больше общего, чем ты полагаешь, мой друг, ибо Лейбниц по отцу был славянином, как и ты, — поторопился добавить философ, подслащая пилюлю. — Славянское племя выходит из умственной дремоты, чему и ты показатель. И я не хочу сказать, что ты, мой друг, в будущем не сравняешься с этим гением математики, хотя ты несколько чужд этой науки, но то, что твои способности в некоторой другой области не уступят способностям Джона Ди или Джордано Бруно, мне очевидно. Правда, ты почему-то не пожелал в должной мере развить их с моей помощью, хотя я был готов поделиться с тобой всем, что мне известно и в этой сфере…

— Благодарю вас, учитель, но я предпочитаю не надевать на свои природные способности узду и шоры системы, созданной слепцами, искавшими путь во мраке на ощупь.

— Ну, не такими уж слепцами они и были от рождения… О том же Бруно повествуют, что вовсе не случайно именно из Нолы, что расположена близ Неаполя, вышел тот, кто унаследовал древнее искусство магов Византии, прежде почти тысячу лет властвовавшей над этими землями… Однако, должен признать, что в каком-то смысле ты прав, ибо некоторые дарования твоей натуры весьма впечатляют, если не сказать — пугают…

При этих словах собеседник Вольфа сдавленно усмехнулся, и профессор вздрогнул.

— Вы говорили, учитель, что сможете сообщить мне некоторые факты, возможно, касающиеся меня, — сказал Гавриил. — Как будто они были почерпнуты вами из некоего зашифрованного источника, который удалось раскрыть?

— Конечно, мой друг! — отвечал Вольф, вынимая из ящика стола стопку пожелтевших листов, покрытых ровными латинскими строками, и пододвигая ее в сторону гостя. — Ты помнишь, что это и как было найдено с твоей помощью?

— Разумеется, учитель! — ответил Лодья и придвинулся ближе.

Он узнал эти листы, ведь он сам помог их обнаружить.

Глава 5. Рукопись

Примерно полгода назад, вскоре после Рождества, Кристиан Вольф вызвал ученика из России к себе домой.

— Дорогой друг! — сказал он, когда Гавриил, стряхнув снег со шляпы и башмаков, явился в его кабинет. — Только что я отправил очередной благоприятный отзыв о вас секретарю Российской академии наук господину Шумахеру, стараясь переломить его негативное отношение к русским студентам. Увы, должен согласиться, что некоторым, не столь одаренным природой представителям германского народа сложно бывает признать дарования иноплеменника, пусть даже он принадлежит к той нации, щедротами которой мой соотечественник кормится…

— Вы вызвали меня срочно, учитель. Что случилось? — спросил Лодья, не обратив внимания на сладкие речи Вольфа.

— Мне требуется твоя помощь, мой друг, — отвечал тот. — Я уже несколько лет разыскиваю одну старинную рукопись, которая, по всей вероятности, должна храниться где-то в стенах университета. Собственно, именно ее поиски были одной из причин, по которой я выбрал для пребывания Марбург. Однако лишь недавно мне удалось напасть на ее след: возможно, она находится в каком-то из старых монастырских подвалов, куда избегают заходить без лишней нужды. Но без твоей помощи, русский Геркулес, старому эпикурейцу вроде меня не справиться с тамошними завалами. Сегодня в университете почти нет людей, и нам не должны помешать в наших поисках. Мы возьмем два фонаря и лом и проникнем в подвал. Как ты на это смотришь?

— Не помешали бы рукавицы, — отвечал Лодья.

— Вот, я приготовил.

Вольф положил на стол пару грубых кожаных рукавиц, какими пользуются моряки и каменщики. Студент привычным движением засунул их за пояс. Через четверть часа они вышли из дома и направились в сторону университета. Было морозно, улицы выглядели пустынными. Смеркалось рано, и потому все старались побыстрее закончить дела вне дома.

Вскоре профессор и его ученик приблизились к старинному готическому зданию монастыря, украшенному башенками, и оно нависло над ними своей громадой. Зайдя за угол, Вольф снял меховую перчатку и постучал в боковую дверь. Отворил сторож в шерстяном колпаке, из-под которого торчали сальные волосы, подозрительно оглядел поздних гостей, узнав профессора, угодливо поклонился.

— Я решил воспользоваться тем, что сегодня свободна лаборатория, и посвятить время обучению, — поспешил оправдать свое появление в неурочный час профессор.

Они прошли сумрачным высоким монастырским коридором. На другом его конце, перед неприметной дверью, обитой железными полосами, Вольф остановился. Он добыл из недр мехового кафтана ржавый ключ, вставил в замочную скважину и повернул. Старинный замок открылся без всякого скрипа — вероятно, как догадался Гавриил, он был смазан заранее. Лодья с помощью огнива затеплил фонари, и мужчины, проскользнув в дверь, прикрыли ее за собой. Там находилась небольшая площадка, откуда вниз, во тьму, спускалась пологая лестница с полустертыми ступенями — несомненно, ровесница старинного здания. Они сошли по ней, оказавшись на полу из каменных плит, возможно, еще помнивших воинов восточнофранкского короля. Кругом громоздились какие-то ящики, бочонки и просто кучи всяческих припасов. Подвал был обширным и тянулся вдоль всего здания, разделенный рядом поддерживающих сводчатый потолок столбов. Лампы светили слабо, в углах таились тени. Исследователи шли в дальний конец подвала, и шаги их звучали тихо.

Постепенно нагромождения свежих припасов окончились, вдоль прохода возвышались только горы хлама, ибо в университете было меньше людей, нежели некогда жили в монастыре, и во многих вещах пропала нужда. Вскоре Лодье, отличавшемуся гораздо лучшим слухом, нежели профессор, почудилось, что их шаги сопровождаются еще чьими-то, шуршащими, доносящимися из тьмы. Некие существа, извечные обитатели мрака, когда-то были привлечены в древнее строение неблагочестивыми изысканиями некоторых его насельников, и с той поры обосновались в его недрах. Однако это ни в коей мере не обеспокоило Гавриила. Наконец они приблизились к торцевой стене подвала и по знаку Вольфа повернули налево за массивную квадратную колонну.

Они остановились перед стеной, профессор поднес к ней фонарь, и они увидали торчащую наперекосяк плиту, размером более аршина.

— В этом месте, вероятно, с монастырских времен находился тайник, — сказал Вольф. — Плита вращалась на каменных шипах. Но во время Тридцатилетней войны университет был разорен, в подвале несколько лет простояла затекшая туда вода. От этого стена слегка осела и зажала шарниры. Теперь тайник, которым воспользовались за полвека до того, невозможно отпереть обычным способом. Мне удалось лишь немного подвинуть плиту.

— Что же, приступим, — сказал Лодья.

Он взял стальной лом и с силой вонзил в щель между плитой, прикрывающей тайник, и стеной. Когда эхо удара стихло, он погасил свой светильник, снял кафтан, башмаки и теплые панталоны и, берясь за рубаху, продолжил:

— Вам, профессор, лучше отойти за колонну и затушить фонарь, чтобы не мешать мне работать с этим камнем.

Вольф поспешно отошел за квадратный каменный столб и задул лампу. Из закутка, где остался Лодья, послышалось сопение, скрежет металла по камню и рычание, вырвавшееся из горла юноши от величайшего напряжения. Рычание становилось все громче, пока не превратилось в глухой звериный рев, точно там ворочался медведь. Вольф в испуге зажал уши. Затем раздался страшный грохот, и все стихло. Прошло около минуты. Потом из темноты донесся совершенно спокойный голос Лодьи:

— Прошу сюда, господин профессор!

Вольф поспешно щелкнул колесцовым кресалом и, когда фитиль затеплился, вернулся в закуток. Его студент уже спокойно одевался. На полу лежала плита, толщиной более фута, один угол ее раскрошился. Рядом валялся лом толщиной в два больших пальца, согнутый под прямым углом. Сила, которая это совершила, была поистине нечеловеческой. Профессор поднес лампу к тайнику. Двухдюймовые каменные шипы, на которых вращалась некогда плита, были сорваны. Тайник, как видно, предназначавшийся для монастырских ценностей, был достаточно просторен, и прямо в центре его лежал большой плоский кожаный сверток, от которого шел слабый запах тления. Забыв обо всем, Вольф поставил фонарь на землю и схватил сверток — на том почти не было пыли. Он поспешно развернул заскорузлую кожу, с трудом поддававшуюся, и обнаружил неповрежденную большую стопку слежавшихся листов, покрытых ровными строками разборчивой латинской рукописи. Он сразу узнал почерк. Да, это написал тот человек. Вольф достиг желаемого. Профессор поспешно завернул рукопись и прижал ее к груди.

— Цель достигнута, мы можем идти.

— Хорошо, — отвечал его студент, застегиваясь и поднимая с земли фонарь и согнутый лом.

Обратный путь они проделали в молчании, и на этот раз чуткое ухо Лодьи не различало шуршащих шагов подземных обитателей тьмы. Однажды, столетие тому назад, когда бывшее монастырское здание почти опустело из-за войны и голода, в безлунную ночь они сумели вырваться наружу из своих неведомых нор в недрах земли и отыскать весьма немногочисленных жителей университета… На несколько лет величественное строение сделалось мертвым, отпугивая пустотой редких прохожих, пока не пришли сюда новые насельники, не убрали пожелтевшие, обглоданные острыми зубами исчадий тьмы кости предшественников и не возродили университет. Но подвал оставался местом, где создания тьмы еще имели силу, и поэтому мало кто из людей рисковал заходить в самую глубь. Однако в эту ночь что-то распугало зловещих обитателей тьмы, заставив их прятаться по щелям в их собственном царстве.

Глава 6. О чернокнижии

Эта глава посвящена чернокнижию. Читатель поймет нас, ведь мы должны объяснить, что это такое, прежде чем продвигаться дальше.

Люди с самой незапамятной древности знали, что кроме земного мира существует еще мир иной, отделенный от нашего незримой преградой, некоторые его обитатели могут одним своим видом довести до безумия неподготовленного человека. Этот мир мы называем миром демонов, а в древние времена человек, который склонен был преклоняться перед тем, что грозит ему уничтожением, называл кое-кого из них богами. Однако они не всесильны, тем более в своем мире, подчиняясь его законам, которые отличны от законов нашего вещного мира, но столь же незыблемы. Пытливый человеческий разум издревле искал способ использовать сущности и законы того мира, сопричастные к нашему, пронизывающие его подобно ветру, проходящему сквозь лес и заставляющему шуметь деревья. У некоторых людей такое получалось. Как? Многие не могли этого объяснить, что в конце концов и приводило кое-кого из них ко вполне закономерному концу, какой постигает, например, неумелого морехода, пытающегося оседлать бурю. Мечтою многих долгое время было найти безошибочные способы воздействия на тот мир, но поиски чаще всего велись интуитивно. С развитием общества и знаний, когда появились философия, астрология, алхимия и другие науки, ученые мужи испытали соблазн: помимо законов нашего, вещного мира, изучить и законы того, запрещенного церковью, иерархи которой предпочитали сознательно закрывать глаза, лишь бы не видеть то, что не согласовывалось не только с догмами вероучения, но и со всем опытом человечества.

Вначале этим занятиям всерьез посвящали себя лишь богатые люди, ибо только они могли в те времена подняться над общим уровнем знаний благодаря наилучшему возможному тогда образованию и имевшемуся у них досугу, который все другие должны были отдать рутине борьбы за выживание. Примером тому были лорд-канцлер сэр Френсис Бэкон, или принадлежавший к датской королевской фамилии Тихо Браге, или потомок шотландских королей и русский фельдмаршал Яков Брюс. Особенно это сказывалось в те переломные моменты истории, когда только эти люди имели возможность искать срочно требующиеся человечеству ответы, тогда как остальные были вынуждены просто спасать свою жизнь. С другой стороны, нет сомнений, что их глубокие познания помогали им в подъеме к вершинам власти. Однако по мере медленного продвижения во тьму выяснилось, что с трудом накопленных знаний недостаточно: необходимо еще родиться пригодным к этому делу. Поэтому то, что выходило иногда у невежественных деревенских колдунов, было невозможным, а то и опасным для просвещенных мужей, поднаторевших в изучении мира теней. По-видимому, дело было в некоем сродстве с тем чуждым миром, созвучии с его законами, которое одни по какой-то причине имели, а другие были такового лишены. Именно подобными историями и навеяно средневековое предание «Ученик чародея», в котором рассказано, к каким печальным последствиям приводит использование знаний о законах иного мира человеком, не рожденным для их употребления. Характерно, что предание это родилось в Англии, ученые мужи которой были наиболее последовательны и упорны в постижении тайных законов иного мира, и благодаря мудрому решению короля Генриха VIII, ограничившего свою страну от влияния непримиримой к колдовству католической церкви, заняли высокое положение и обеспечивали всемерную защиту высших государственных интересов.

Судя по всему, это предание навеяно трагической историей французского маршала Жиля де Монморанси-Лаваля, барона де Рэ, сподвижника Жанны д’Арк в борьбе за освобождение страны от англичан. Драматическая гибель Жиля де Рэ, произошедшая от его неспособности укротить темные силы, которые он так неосмотрительно вызвал, наверное, породила волну разговоров в Англии, увязшей в жестокой Столетней войне с Францией. Жиль де Рэ был ярым врагом англичан, и в одном из исторических анналов упоминается о том, что вовсе не случайно в его руки попала роковая рукопись «Epistola de secretis operibus artis et magiae» знаменитого Роджера Бэкона, который умер за полтора века до этого, после чего многие его рукописи были преданы церковному проклятию. Соблазн обратиться к темным силам оказался непреодолимым для промотавшегося на войне аристократа, на что и рассчитывали его английские недоброжелатели…

Впрочем, французы не преминули отплатить англичанам жуткой сказкой «Синяя борода» о правителе, борода которого каждый раз синела, когда он убивал жену. Сказка посвящена то ли почитаемому островитянами веселому королю Генриху VIII, который рубил женам головы, — однако изменение цвета королевской бороды с рыжего на иной свидетелями не упомянуто; то ли союзнику его дочери Елизаветы, русскому царю Ивану IV Грозному, для казни жен избиравшему более разнообразные методы — однако, поскольку он каждый раз удалялся с верными опричниками на всенощную отмаливать грех, то в темноте цветовые превращения его бороды невозможно было заметить.

Одним из основоположников научного чернокнижия, то есть способности осмыслить полученные знания и передать их другим, без сомнения, является римлянин Тит Лукреций Кар, в книге «De rerum natura», а может быть, и в изустных советах которого его старший современник Гай Юлий Цезарь позаимствовал способы, как обезвредить могущественных, но чуждых письменного слова галльских магов — друидов, и без помех завоевать Галлию. Этот впечатляющий урок был по достоинству оценен последующими правителями.

Однако вскоре наступили темные века, когда место вымерших от эпидемий, голода и резни городских умников заняли деревенские, которые ничем не могли обогатить науку, чернокнижие или иные отрасли умственной человеческой деятельности. В эту эпоху существовал даже официальный запрет на обвинения в колдовстве, ибо для тогдашних правителей была очевидна неспособность их подданных к такому делу.

Наконец, очень нескоро, общество вновь достигло того уровня, когда пытливые умы получили опору для деятельности. Были найдены древние манускрипты, открылись возможности совершить новые шаги. Из громких имен того времени можно назвать, к примеру, многомудрого константинопольского патриарха IX века Иоанна VII Грамматика, яркого представителя неоднозначной эпохи иконоборчества — в Византии чернокнижие не поощрялось, но и не подвергалось гонениям. Или перса XI столетия Омара Хайяма с его трактатом «О всеобщности бытия», посвященным многообразным отношениям дэвов и гулей с людьми; а из первых европейских — уроженцев XIII столетия, ибо давление хорошо разработанных церковных догм тормозило развитие темной науки в Европе гораздо сильнее, чем архаичные запреты шариата, — англичанина Роджера Бэкона с его «Secretum Secretorum, Tractatus trium verborum et Speculum Secretorum» и уже упоминавшимся «Epistola de secretis operibus artis et magiae», и шваба Альберта Великого с его алхимическими трудами «Summa de creatures» и «De causis et processu universitatis», а также каталонца Раймонда Луллия, прозванного «doctor illuminatus» за его алхимические опыты. Впрочем, скорее всего, последний был адептом, лишенным главного дара, поскольку смерть в Тунисе от рук исламских фанатиков свидетельствует о его неспособности защитить даже самого себя, не говоря уже о чем-то большем. Однако написанного им при жизни оказалось вполне достаточно для того, чтобы орден доминиканцев, строго следивший за соблюдением догматов, впоследствии бешено сопротивлялся попыткам канонизации его как мученика.

Но именно с некими действиями Луллия или с его преждевременной гибелью некоторые связывают разразившийся в тот же год в Западной Европе Великий голод[5], от которого вымерло до четверти одних горожан, а сколько крестьян — никто не считал. Этот голод, а затем и Великая чума в середине XIV века, когда вымерло еще от трети до половины населения, явили собой страшный вызов, на который не могла не стать ответом величайшая концентрация всех возможных усилий на работе по расширению знаний в области чернокнижия. Но эти события поставили вопрос и о высочайшей ответственности чернокнижников за свои поступки, ибо стало ясно, хоть и столь дорогой ценой, к чему могут привести игры с Гаммельнской дудочкой, заманивающей в город крыс, среди которых обязательно найдутся зверьки, пораженные чумными блохами, кем-то более злокозненным предусмотрительно подсаженными…

С другой стороны, некоторые города чума обошла — и люди сведущие понимали, что это не случайность — было кому об этом позаботиться, и значит, работа там велась небесполезно для общества…

Существовала, правда, еще одна точка зрения на эту ужасную катастрофу, распространенная среди ограниченного круга лиц, наиболее осведомленных. Она утверждала, что значительная часть населения Европы к тому времени была уже заражена редкой африканской болезнью, которая проявлялась в виде необычно участившейся проказы, трахомы и других обычных заболеваний Средневековья. И, в конечном счете, все население Европы должно было вымереть. Таков был замысел восточных колдунов, заразивших этой болезнью участников первых крестовых походов — с целью отомстить и прекратить натиск европейцев на ислам. Но чума, вызревшая на крысах, стекавшихся в города, подобно безжалостному садовнику или хирургу, выполола все хоть сколько-нибудь пораженные организмы. И после чудовищной чистки Европа уцелела… Ученые грядущего, изучая унаследованные от предков свойства организмов современных людей Европы, смогут подтвердить или опровергнуть последнюю версию.

В следующем веке, когда континент только оправился от бедствий, хоть и ценою потери значительной части науки и культуры, на Западе прозвучали имена широко известные, и прежде всего немецкие: баденский уроженец, доктор Иоганн Георг Фауст, которому покровительствовал имперский рыцарь Франц фон Зикенген, друг еще одного колдуна — рыцаря Геца фон Берлихингена по прозвищу «Железная рука»; Генрих Корнелиус Агриппа, с его «De incertitudine et vanitate scientiarum» и «De Occulta Philosophia»; отдаленный потомок франкских воинов и этрусских колдунов Козимо Медичи Старый, основатель могущества флорентийских Медичи, породнившихся с королями; наконец, тайный адепт чернокнижия инквизитор Генрих Крамер Инститорис с его «Malleus Maleficarum», уводящим подозрение от подлинных чернокнижников в сторону слабых и беззащитных женщин, на которых и сосредоточились впоследствии усилия германской инквизиции. Католическая церковь, увы, слишком поздно заметив пагубность этого порождения извращенного ума, внесла книгу в список запрещенных. Наоборот, ее высоко оценили англичане, которые в основном ее и переиздавали.

Ведь именно в Англии родились многие подлинные искатели запретного знания, достойные нового великого XVI века и получившие широкую известность как ученые мужи: Френсис Бэкон с его «Novum idolum»; потомок кельтских друидов, валлиец Джон Ди, подытоживший свои исследования в «Monas hieroglyphica», посвященной геометрической магии; Томас Хэрриот, известный изучением магических начал Нового Света. В Лондоне нашли убежище от гнета папской инквизиции и итальянцы — Джироламо Кардано и Джордано Бруно, последователь Луллия, автор «Lampas triginta statuarum», «Camoeracensis Acrotismus», «De innumerabilibus, immenso, et infigurabili» и множества иных трудов.

Однако и на континенте многие известные деятели Просвещения в том великом веке занимались чернокнижием, более или менее успешно: знаменитый Тихо Браге, двадцать лет проводивший исследования звездных миров в городе-обсерватории Ураниборге на острове у берегов Дании, а затем нашедший прибежище в Праге при дворе германского императора Рудольфа II, покровителя чернокнижия, но и там настигнутый и отравленный новым датским королем, приходившимся ему внебрачным сыном; Герард Меркатор, открывший на поверхности Земли сеть магических меридианов, и другие славные мужи…

Словом, чем дальше развивалась человеческая цивилизация, тем глубже становились знания в области чернокнижия, ибо все новые изобретения помогали исследовать все большие участки непознанного как здесь, так и там, за гранью неназываемого. Но одно правило сохранялось незыблемым: их всегда было очень мало, ибо не часто встречаются в одном человеке и прирожденный талант прикоснуться к потустороннему, и достойное этого дара обучение. Гораздо больше людей, желавших сопричастия, оставались усердными адептами.

Были такие и в славянских странах — например, некий пан Твардовский, обитавший на холме возле древнего королевского Кракова и не подвергавшийся особенным преследованиям в католической Польше.

В России же, напротив, хотя чернокнижником был, например, сам царь Иоанн Грозный, и неслучайно — он был потомком византийских императоров, унаследовавшим их тайны, — державший при себе и одного из опасных адептов своей эпохи — Алоизиуса Бомелия, но признание, дозволявшее предаваться этому занятию безнаказанно, наступило только при Петре Великом, для которого в достижении целей любые средства были хороши…

Глава 7. Сообщение

— Итак, одна из целей моего пребывания в Марбурге была с твоей помощью достигнута, — сказал Вольф.

— Так что же это? — спросил Лодья с любопытством, разглядывая старинную рукопись. Латинские строки были очень четкими, рука писавшего их — тверда.

— «Essentia tenebrarum» — «Суть Мрака» — книга, написанная Джордано Бруно в тысяча пятьсот восемьдесят шестом году, когда он пребывал в стенах этого университета. В ту пору он достиг своего наивысшего могущества в тех делах, о которых мы не говорим вслух при непосвященных. Но когда намек о существовании этой рукописи просочился за стены университетской кельи, великому ноланцу пришлось настолько поспешно покинуть пределы Марбурга, что он вынужден был бросить даже необходимое для ремесла волхвования и заклятий. Некоторые предметы и книги уже нельзя было восполнить, и потому, не в силах удовлетворить ожиданий германских князей и пытаясь заработать на жизнь, он и оказался в конце концов в Венеции, откуда и был выдан римской инквизиции на смерть… Рукопись эта считалась утерянной, но я не верил в это, ибо предметы, наделенные такой силой, сами не исчезают, и годами искал ее следы в университетской библиотеке и архиве. Пока не нашел наконец упоминание о старинном монастырском тайнике. И вот я достиг цели! Она не была утрачена во времена Тридцатилетней войны, как многое другое, и я обнаружил эту рукопись! Она — само великолепие! Каждое слово исполнено смысла, каждая латинская фраза полна пугающих истин — пугающих, даже я не стесняюсь этого слова! — Вольф нежно погладил старинный кодекс. — Я смогу с ее помощью достигнуть гораздо большего, чем прежде, и уже кое-чего достиг, стоя на плечах у этого исполина, используя то, что обнаружил в иных его творениях!

— Я рад, что вам улыбнулась удача, учитель. Но умоляю вас не принимать бечевку с камнем, брошенную во тьму, за поводок, на котором можно вытянуть оттуда кого угодно и повелевать им! — сказал Лодья, и голос его стал серьезен. — Я не хотел бы, чтобы вы повторили злосчастную судьбу доктора Фауста.

— Да, ты прав, мой друг! — отвечал престарелый чернокнижник, сбавляя пафос. — Но я уже миновал те года, когда готов был прозакладывать душу за переменчивые приманки нашего мира. А вечной жизни, увы, я знаю, достичь не удалось никому из посвященных, сколь бы могущественны они ни были. Оно и к лучшему, ибо достигни такого кто-нибудь из магов древности, кто знает, насколько тщательно выпалывал бы он ростки возможного соперничества?

— Благодаря вам, учитель, я припал к самым истокам современных наук и испил довольно, чтобы самому без боязни идти вперед, — сказал Лодья. — Однако чаяния, кои на меня возлагают, призывают дополнить теорию практикой горного дела. Я должен отправляться во Фрейберг, изучать саксонские свинцово-медные рудники и производство на близлежащих саксонских мануфактурах и заводах. Ведь, как вам известно, в Россию почти все товары завозятся извне, и надобно начинать хоть что-то делать самим кроме пеньки и чугуна!

— Да, это будет полезно, имея в виду практическую деятельность. А что касается Фрейбергских рудников, то там руда, содержащая и золото, нередко связана с мышьяковистыми соединениями, в частности, арсенопиритом, поэтому наши с тобой опыты окажутся тебе весьма полезны… Что ты хочешь спросить? — он заметил, что у ученика на языке вертится какой-то вопрос.

— Вы говорили, что нашли кое-что, какие-то упоминания о предметах, для меня интересных?

— Да, несколько интересных пассажей я нашел в «Essentia tenebrarum». Смотри, здесь Бруно пишет, — Вольф взял со стола лист бумаги, на который перенес, вероятно, некоторые абзацы из рукописи ноланца, — «Этих людей еще называют Сынами Тьмы. Их порождают холод и тьма Севера, и короли Викингов боялись их, как о том пишут летописи Англичан. Обычно они имеют светлые волосы и светлые глаза, как и многие северяне. Хроники смутно указывают на характер их способностей, но они значительны. Правители Европы порой искали их помощи против Норманнов, бича Божьего. Но не всегда могли найти их, особенно если предшествующие десятилетия были теплыми. Говорят, Сыны Тьмы — одни из тех, кто двигает наш мир».

— Интересно, — задумчиво промолвил Лодья.

Меж тем Вольф продолжал, и, судя по всему, это были уже его собственные заключения:

— Благодаря Галилео Галилею появились телескоп и термоскоп, из последнего возник термометр. Мы смогли одновременно фиксировать изменения, происходящие в небе, и те, что имеют место на земле. Солнце — вот самая могущественная сила в нашей системе. Когда на его огненном диске являются пятна, оно греет землю жарче. И наоборот. Только недавно, может быть, десятка два лет назад, закончилась эпоха, длившаяся шесть десятилетий, в которую солнечный диск был девственно-чист, а землю сковывала стужа. Эта эпоха холода и тьмы достигла максимума незадолго перед своим окончанием, лет тридцать тому назад. И если искать время, наилучшее, с моей точки зрения, для рождения Сына Тьмы, то именно тогда… Но существуют ли они, эти Сыны Тьмы, и если да, то в чем их суть? — вот как я могу сформулировать свой вопрос!

Вольф отложил в сторону исписанный лист. Лодья о чем-то задумался. Потом он поднялся и стал прощаться. Уже у двери Вольф сказал ему:

— Послушай, Габриель! С твоими дарованиями ты мог бы найти себе место у значительного европейского государя, особенно если он молод и у него существуют различные виды на будущее… В то время как в России твоя судьба слишком зависит от чужой прихоти, а почва для науки слишком камениста и неудобрена… Ведь ваша академия — это всего лишь прививка плодового черенка к могучему дикому дубу.

— Благодарю, герр Вольф, я понял, о чем вы, — кивнул Лодья. — Во многом вы правы. Но пока, во всяком случае, я хочу следовать духу нашей национальной поговорки: «Где родился, там и пригодился». Именно я могу быть одним из тех, кто вспашет и удобрит русскую целину для развития отечественной науки…

Глава 8. Молодая семья

Лодья, выйдя от Вольфа, не сразу направился в свой дом. Он завернул в переулок и постучал в другое бюргерское жилище, украшенное вывеской сапожника. Открыла косматая бабища — сожительница домохозяина.

— А-а, господин студент! — сразу расплылась она в добродушной ухмылке. — Ваш блюститель нынче отсыпается. Хорошая у него жизнь, вам скажу! С утра принял и весь день свободен!

— Я все-таки пройду к нему. Я нынче по делам учебы уезжаю в Саксонию, следует его предупредить.

Он прошел в небольшую комнату в задней части дома. Когда русский студент открыл дверь, в нос ему шибанул крепчайший запах сивухи. Распластавшись на низкой кровати, храпел небольшого роста человек с монголоидными чертами лица. Как сказали бы немцы — «русский казак». На самом деле, Семен Мишарин, как говорила об этом его фамилия, происходил из небольшой народности мишарей, отатаренных угров из приокских и башкирских земель, ценимых в России за преданность царям. В чем немцы отчасти были правы — мишари давно стали военным сословием, в правах приравненным к казакам.

На столе, рядом с пустым винным штофом, лежали покрытый каракулями лист бумаги и перо с отгрызенным концом. Заглянув в бумагу, Гавриил понял, что это «отписка» академическому начальству в Санкт-Петербург. В ней, скупо похвалив прилежание русского товарища Лодьи в учебе в Марбурге, студенческий «дядька» расписывал «художества» самого этого великовозрастного оболтуса.

«Аз, раб Божий Семка, пишу вам о безобразиях, чинимых надзираемым Лодьей». Далее сообщал он, что вместо того, чтобы дни и ночи проводить в университетских лабораториях и библиотеке, оный Гавриил в основном обретался в кабаках, неоднократно дрался с пьяными обывателями, солдатами и полицией, но сам никогда не был бит, а всегда выходил победителем. Нередко отлучался он в и столицу ландграфства, город Дармштадт, для совершения разных бесчинств. Там, как поговаривают, русский студент завел знакомства не по чину и частенько пропадал на охоте в обществе сына дармштадтского ландграфа, Людвига, завзятого Нимрода, который был в восторге от охотничьих талантов молодого богатыря. Когда же надзиратель, дабы дать наставления, являлся в университетскую лабораторию, где изредка бывал Лодья, тот неизменно злокозненно проводил какие-то химические опыты, производящие чрезвычайно вонючий белый дым, от которого Мишарину приходилось поспешно спасаться бегством, вместо того, чтобы давать соответствующее внушение поднадзорному. Словом, картина вырисовывалась далеко не благостная. Высказывалось мнение, что Лодья к ученому делу не пригоден, но можно за знание языков определить его толмачом в Иностранную коллегию.

Едкая усмешка мелькнула на лице Гавриила, он проворно окунул перо в чернильницу и дополнил донос, легко подделавшись под почерк Мишарина: «Се аз дурак Семка спъяну выдумал, а вы дураки всему поверите». И подписался: «Злой татарин, С. Мишарин». Он глянул на пьяного и, не будя его, вышел вон. Проспавшийся блюститель либо долго будет гадать, что заставило его написать последние строки, либо, если, не глядя, запечатает свою писанину, неминуемо приведет в оторопь своего санкт-петербургского корреспондента.

Теперь только вернулся он в свой дом. Его Катя снова бросилась ему на грудь, роняя бессвязные немецкие слова, перемежаемые редкими русскими. Она искренне любила этого славянского богатыря, сочетавшего в себе дикарскую необузданность нрава и необычный ум и так глубоко и естественно усвоившего ее родные германские обычаи.

Кати принялась хлопотать с обедом. Вскоре за столом сидели четверо: молодой русский, его юная жена, ее отец — седоусый немецкий бюргер, род которого с XVI века обитал в Марбурге, чем он весьма гордился, и его печальная супруга. Герр Шмидт не был недоволен выбором дочери. Конечно, русский студиозус был не вовсе юн, но это значит, что он крепко станет на ноги. Разумеется, он находил нынешние высокие знакомства Габриеля претенциозными и не слишком перспективными, потому что в Германии простолюдин никогда не станет другом знатной особе. Но он, как ему казалось, по достоинству оценивал ум русского: немного времени пройдет, как тот достигнет вершин на избранной стезе — а господа профессоры на равных могут быть с каким-нибудь фрайхерром[6]. Лодья же, по его мнению, по своим талантам мог сделаться и академиком, да и не простым, а главным: председатель же академии — особа, близкая к венценосцу… Правда, простоватый бюргер того не принимал в расчет, что в России именно такую особу и назначают заведовать Академией наук, а не наоборот.

— Дочь сказала мне, что ты покидаешь нас, Габриель? Надолго ли? — спросил почтенный бюргер своего зятя, закуривая трубку.

— Увы, я должен закончить практическую часть своего обучения. Для этого я еду на саксонские рудники, во Фрейберг. Там у меня будет учителем один почтенный горный мастер, известный химик. Думаю, учеба займет не менее года.

— Кати беременна, ты знаешь?

— Да. И мне надо крепко стать на ноги к тому времени, как ребенок начнет подрастать. Я вернусь, не переживайте. Я ее люблю. Но ехать мне необходимо.

Казалось бы, о чем идет речь — расстояние немногим более трехсот верст по прямой? Но это было уже иное германское государство — курфюршество Саксонское.

— Будь осторожен, проезжая Тюрингский лес. Говорят, там, в Саксонии, пошаливают разбойники…

— Разумеется! — еле заметно улыбнувшись, отвечал Лодья.

Он не стал объяснять, что грозит разбойникам, если они будут иметь несчастье повстречаться ему на большой дороге. Вчерашняя добыча привела его к мысли, что разбойники могут оказаться наиболее надежным источником денег для бедного чужеземца.

Молодая жена собрала своего любимого в дорогу, он приласкал ее на прощание и собирался рано утром ехать.

Как ни странно, но позднее именно с пребыванием Лодьи в Марбургском университете связывали возникновение полтора века спустя так называемой марбургской философской школы. Это течение философской мысли отрицало конечную познаваемость мира и утверждало устами виднейших своих представителей, что за гранью уже познанного всегда скрываются некие знания, все еще недоступные человеческому уму. И иногда предметы совсем не такие, какими кажутся внешнему наблюдателю…

Вольный господин, немецкий барон, низший титул знати, выше обычного рейтара-рыцаря.

Глава 9. Всадник без головы

— Не советую вам ехать ночью через наш лес, — заметил бородатый трактирщик.

Трактир, или гастхауз по-немецки, располагался в старинном городке Бад-Херсфельд, который был почти на пятьсот лет старше Марбурга. Вначале тут вырос бенедиктинский монастырь, позднее он превратился в процветающее аббатство, которое и дало начало самому городку. Но во времена позднего Средневековья горожане взялись за оружие и избавились от монастырской опеки. С тех пор город вел провинциальную жизнь, которая оборвалась во время Тридцатилетней войны, нанесшей страшные раны, едва зарубцевавшиеся к настоящему времени.

Над городом возвышались темные, поросшие елью и грабом склоны Тюрингского леса, пограничного с Саксонией.

— Вашему коню тоже требуется отдохнуть.

— Ничего, я пойду пешком и дам ему отдых.

— Ночью, говорят, там можно встретиться с тем, с кем вам бы не хотелось, — настаивал трактирщик.

— С разбойниками? — в голосе проезжего не прозвучало должного опасения.

— Нет. Это само собой. Но они, скорее всего, просто оберут вас, если вы будете благоразумны. Или даже отобьетесь, если их будет мало, а вы крепко дружите со шпагой. Нет. С ним!

— С кем? — проезжий был заинтригован.

— С безголовым, вот с кем! — выпалил трактирщик.

— А кто это? — удивился путник.

— Сразу видно, что вы нездешний! — сказал трактирщик. — Это проклятие наших мест. Говорят, он не одну сотню лет бродит ночами по лесу. Черный всадник на черном коне. Никто не знает, кто он был — возможно, его убили в Тридцатилетнюю войну, а может, в Крестьянскую, а может, еще когда. Но ходят слухи, что это сам дьявол! И встречи с ним никто не пережил. Он наводил ужас в старину, потом затаился. А недавно вернулся снова! Люди пропадают, и никто не возвращается!

— Я все же рискну.

Богатырски сложенный путник, а это был Лодья, поднялся из-за стола, накинул плащ — становилось прохладно с приближением вечера — и пошел к коновязи, где отдыхал его конь, с которым они нынче с утра проделали сотню верст из Марбурга.

— Удачи вам тогда, молодой удалец! — напоследок крикнул трактирщик.

Ночь вступила в свои права, распахнув крылья над Тюрингским лесом. По дороге, поднимавшейся среди темной чащи, двигались человек и конь. Вот дорога выровнялась, лес поредел, и путник оказался на поляне недалеко от перевала. Внезапно что-то шевельнулось среди деревьев, встревоженный конь захрапел, но человек продолжал вести его железной рукой вперед. От лесной тени отделилась темная фигура верхового. Он сам казался тенью, и немудрено, потому что был облачен в черное и восседал на вороном скакуне. Конь его был ужасающе худ, представлялось даже, что лунный свет кое-где просвечивает сквозь его бока! Во всаднике тоже виделось нечто необычное. Он выглядел пониже, чем обычный верховой, потому что у него не было головы!

Однако что-то, заменявшее ее, у него имелось, потому что во мраке ночи прозвучал замогильный голос, говоривший на немецком языке.

— Стой на месте, путник, и отвечай на мой вопрос! Или твоя жизнь станет расплатой!

В лунном свете сверкнул рыцарский меч. Меч был старый, со щербинами на лезвии, но хорошо заточен.

— Постой! Позволь мне тоже задать тебе вопрос: кто ты и почему ты здесь? — ответил полуночный путник, не обращая внимания на бешеное хрипение пытающегося вырваться у него из рук коня.

— Меня звали Флориан Гейер, мне дали прозвище Черный рыцарь, враг Бога, — ответил безглавый всадник. — Когда народ Германии, возмущенный новыми поборами и повинностями, поднялся против князей и церкви, я встал во главе крестьянского войска. Мы захватывали замки и монастыри. Я стремился меньше лить крови, и вел переговоры с рыцарями и горожанами. Но мы потерпели поражение. Изгнанный горожанами, я направился на север. По дороге, во время сна, я был заколот, обезглавлен и ограблен двумя предателями.

— Таков удел тех, кто пытается встать меж двух враждебных сил, Флориан. Они всегда гибнут. Теперь твой вопрос.

Пока шла эта беседа, путник успел привязать своего коня к прочной ветви дерева, и руки его остались свободны.

— Где мне найти, чтобы покарать за предательство, моего родича Вильгельма фон Грумбаха, слуги которого убили меня по его приказу и забрали мою голову?! Отвечай, или умрешь!

Вознесенный меч сверкнул в лучах луны.

— Две с лишним сотни лет минуло с той поры! Думаю, ты найдешь его у себя дома, там, откуда приходишь!

Неуловимым движением путник внезапно оказался на коне позади мертвого рыцаря. Хребет лошадиного скелета впился ему в зад сквозь истлевшую попону, но он не обратил на это внимания. И мертвый всадник почувствовал, если неживой может чувствовать, словно стальной обруч сжал его локти, не давая возможности воспользоваться ни мечом, ни коротким катсбалгером ландскнехта, висевшем на другом его боку.

— Кто ты такой?! — прорычал мертвец.

— Какое это имеет значение? Поехали домой, Черный рыцарь!

Всадник повернул коня и понесся сквозь заросли деревьев и кустов прямо в чащу, пытаясь сбросить непрошеного седока, но тот держался, несмотря на удары ветвей. Вскоре они подскакали к огромному грабу, между корней которого темнела пещера. Именно туда ринулся, не останавливаясь, мертвый конный рыцарь. В этой темной пещере он и исчез через секунду, намереваясь прихватить в подземный мир своего нежеланного попутчика. Но тот с ловкостью кошки успел соскочить с мертвого коня, приземлившись на все четыре конечности, да еще в левой руке у него оказался прихваченный с пояса всадника катсбалгер — короткий меч с двухфутовым толстым лезвием, закругленным на конце, и S-образной крестовиной. «Кошкодер» являлся излюбленным оружием ландскнехтов для рубки врукопашную, когда уже не годятся ни копья, ни двуручные мечи. На диске, венчавшем расширявшуюся к концу рукоятку, можно было различить напаянную букву G — «Geyer».

Лодья — а это был он — встал, отряхнулся и пошел в обратную сторону. Катсбалгер он держал под мышкой, и это было куда более пригодное оружие, чем шпага, болтавшаяся на его боку. Напоследок оглядевшись, он различил на нижних ветвях дерева множество черепов — похоже, мертвый рыцарь безуспешно пытался заместить свою голову чужими.

Когда через полчаса путник вышел на поляну, коня там не было, несмотря на то, что привязан был он крепко. Лодья опустился на колени в том месте, где он стоял, и принюхался. Обоняние у него было необычайно острым, и он уловил, что конь не ушел сам — его увел человек в смазанных дегтем сапогах. Он поднялся и, определив направление, куда удалился конокрад, зашагал следом. Двигался он бесшумно, как кошка. Вскоре он увидел бревенчатую хижину углежога. Правда, уголь тут, кажется, давно не выжигали. Украденный конь стоял смирно, привязанный к коновязи. В окошке светился желтый огонь.

Лодья вошел в дверь без стука, благо она была лишь приперта колом, который сломался, как тростинка. На постели валялся здоровый детина в начищенных сапогах. Его потрепанный синий прусский мундир болтался на колышке, вбитом в стену, на другом колышке висели карабин и сабля. Однако, судя по их виду, они давно не подвергались проверке начальства. Рядом с хозяином хижины стояла на полу полупустая бутылка водки: судя по всему, пили прямо из горлышка.

— Кого я вижу, егеря Его Величества прусского короля! — сказал незваный гость.

— Ах ты!

Хозяин, в волосах которого кое-где проглядывала седина, вскочил с постели, и в руках его оказался средневековый корделач — сабля-меч с закрытой гардой, которую сто лет тому назад использовала франкфуртская фехтовальная школа «Марковы братья». Это был очень хороший меч, но массивный катсбалгер в руке пришельца остановил его разящий удар, а добрый пинок в грудь впечатал пруссака в бревенчатую стену с такой силой, что он потерял и саблю, и дыхание, и пришел в себя только пару минут спустя, полностью обезоруженный.

— Итак, что мы видим? — сказал незваный гость, открывая сундучок с изображением креста на крышке, стоявший в головах кровати. — Голова Гейера спрятана в сундучок, стенки которого заполнены святой водой. Естественно, что закоренелый безбожник не может ее разглядеть. Он выходит на охоту и рубит голову первому встречному. Ему пользы нет, но кое-кто наследует безвременно усопшему… Не так ли? Это высшая проба разбоя! Вся хижина забита товаром! Кто же придумал этот остроумный номер? Как его зовут?

Лодья достал из сундучка череп, на котором сохранились светлые волосы и пышная светлая борода, и водрузил его на стол.

— Я, Фриц Грумбах, придумал это, — гордо отвечал детина, потирая раскалывающуюся от боли голову.

— Фриц, но вряд ли ты на старости лет самостоятельно решил заняться гробокопанием? Похоже, что прусский король ищет мертвые кости и рассылает за ними людей, не так ли?

— Это его наследник, мой тезка, маленький принц-гаденыш, как мы его зовем. Он — чертов коварный некромант и собирает кости всех покойных героев Германии, чтобы они помогли ему в его планах, которые он лелеет на будущее. Когда я уезжал по его поручению, он отправлял людей на Рейн, чтобы они отыскали ему кости Арминия, вождя херусков, победителя римлян в Тевтобургском лесу. Я тогда еще посоветовал ему раздобыть кости знаменитого предводителя ландскнехтов, Йорга фон Фрундсберга…

— Давно ты здесь, Фриц?

— Уже год.

— Рассудил, что чем тащить кости к королю, пускай мертвец поработает на тебя?

— Да.

— Остроумно, — одобрительно кивнул гость. — А считал, сколько людей погибло?

— Нет, — нагло отвечал пруссак. — Не я тут первый. Когда-то слуги моего предка забрали голову мертвеца, и он бродил тут, неприкаянный, сея ужас и смерть. Потом ее наконец вернули покойнику в могилу, и все прекратилось. Так что я просто использовал чужой опыт… Разумеется, о местонахождении этой могилы знали только мои предки, и это было частью моего наследства…

Стена дома содрогнулась от громового удара, раздалось дикое ржание напуганного коня, рвавшегося с привязи.

— Знаешь, друг, за тобой, кажется, пришли, — заметил Лодья. — Похоже, мертвец почуял теперь свою голову. Счастливо оставаться со своим родственником!

Он схватил со стола набитый кошелек разбойника, вынес раму и выпрыгнул через окошко. Когда он обежал дом и уже подходил к своему коню, из хижины раздался страшный крик ужаса.

— Вот и встретились родственнички. Похоже, прусский наследник все-таки останется без помощи мертвого Флориана Гейера!

Лодья пришпорил коня…

Глава 10. Северянин

Было начало короткого северного лета 1718 года. Россия изнемогала, уже два десятилетия ведя тяжелую, хотя и победоносную теперь Северную войну, которая во всем остальном мире называлась войной за испанское наследство. То было время, когда царь Петр I пробивал очередную дыру в санитарном кордоне, которым «схизматическое» государство московитов было предусмотрительно обнесено благонамеренными католическими соседями. Но окрыленного победами царя заносило и на юг, в результате таких авантюр Россия теряла и то, что приобрела еще до шведской войны. Люди, деньги — все уходило в небытие с пугающей быстротой…

Волны холодного Белого моря плескались о низкий берег Жижигина острова, лежащего в пяти верстах от полуострова Летнего наволока, который делит между собой Онежскую и Двинскую губы. Безлесный Жижигин остров имеет три версты длиной и похож на карте на диковинного морского зверя, повернутого носом к горлу Белого моря. На нем есть пресноводное озерко.

Архангельские зверопромышленники высадились на острове на дневку. Но не успели они вытащить лодки, как увидели идущего к ним истощенного человека. Охотники удивились, потому что сюда трудники Соловецкого монастыря ездили на сенокос обычно месяцем позднее. После разговора с неизвестным мужиком выяснилась драматическая история.

Крестьянин с Терского (Северного) берега Белого моря, из селения Великие Юрики, Степан Лодья решил от нужды податься на юг, ближе к Архангельску. С ним были его жена Василиса и их восьмилетний сынишка Гавриил. Однако ветер отогнал лодку на запад, она разбилась у острова, при этом погибло все имущество и сами они еле выбрались. Уже несколько дней семья голодала на Жижигине, хорошо, что вода была. Степан привел к промышленникам своих домашних. Мальчишка оказался на удивление крепким и рослым для своих лет, а вот жена Лодьи была совсем истощена невзгодами.

Промышленники отвезли потерпевших кораблекрушение в Архангельск и передали на иждивение городским властям.

Архангельск — это город на болотах, протянувшийся длинной полосой вдоль Северной Двины. Подвалов тут нет, потому что их зальет. Когда выходишь из дому, первое, что приковывает взгляд, — бескрайняя серая лента неторопливой реки. Северная Двина. Она и дала жизнь городу, когда на закате своего правления царь Иван Грозный, поняв, что завоевание балтийского окна в Европу не свершилось при его жизни, решил обустроить ход через заднюю дверь.

Люди на севере были нужны, поэтому следовало проявить заботу. Снисходя к бедственному положению крестьянина, архангельский воевода выделил землю на постройку дома в селении на Летнем берегу, близ двинского устья, и малую толику на обзаведение хозяйством, о чем в архиве осталась грамота. Крестьянин тут же принялся за обустройство, с топором он, как северянин, дружил. Семья ему помогала, как могла. Вскоре вырос неказистый, но прочный домишко.

К сожалению, жена Лодьи отчего-то постоянно грустила и, устав от невзгод, недолго прожила в новом доме. Тогда Степан женился на местной уроженке, которая, правду сказать, не очень любила пасынка.

Судя по отзыву губного старосты, дошедшему до потомков, в дальнейшем Лодья оказался оборотистым промышленником и храбрым мореходом — недаром он прежде обитал на Терском берегу, всегда связанном с морским промыслом. Довольно быстро он обжился здесь и, арендовав лодку, стал ходить на рыбалку. С ним же плавал и его сын, парнишка не по годам крепкий и ловкий. Они не раз уходили из Белого в студеное Баренцево море, все дальше и дальше, неизменно возвращаясь с богатой добычей. Соседи с некоторой завистью посмеивались:

— Будто ворожит тебе кто, Степан!

— У нас, у Лодий, глаз вострой! — отсмеивался он. — Да и сынок баский растет, глазастой!

Уже давно была у них и своя промысловая лодка, а несколько лет спустя, хваткий ко всему новому, Степан Лодья построил первый на Белом море гукер, быстроходное и маневренное мелкосидящее двухмачтовое рыбацкое судно, какие издавна мастерили голландцы. Гукер он назвал «Святой Гавриил», в честь небесного покровителя, по которому было дано имя и его первенцу. На гукере он ходил к Мурманску, северному берегу Кольского полуострова и в Норвегию. Сын у Степана оказался очень способным, легко освоил норвежский язык и выступал переводчиком при торговых сделках отца с потомками викингов.

Однажды гукер Лодьи пришел с грузом шкур и пеньки в городок Варангерботн, лежащий в глубине Варангерфьорда, чей зев открыт прямо на полуостров Рыбачий. Неслучайно городок и фьорд носили это имя, исстари народ там обитал мореходный, суровый и разбойный, хотя нынче местные купцы вроде бы твердо стояли на честной торговле. Русские промышленники удачно совершили сделку и по доброму обычаю решили обмыть ее в местном кабаке. Пятнадцатилетнему Гавриилу, хотя и выглядевшему на пару лет старше, поручили охранять судно, в то время как его отец и остальные отправились отмечать свой успех.

Однако не все местные жители занимались честной торговлей. Неприкаянной молодежи частенько не хватало денег на выпивку и девок. И вот кто-то в такой компании шалопаев, уже подогретых спиртным, вспомнил, что в эту ночь на русском гукере будет только один поморский паренек.

Как раз этим вечером старый певец, наследник скальдов грозной эпохи викингов, пел им ту часть Королевской саги, в которой повествовалось о могучем Торире Собаке, о его плавании к богатым землям какого-то короля на реке Вине — так называли в ту пору Северную Двину. Викинг славно пограбил в святилищах бьярмов, которые не были славянами — в ту пору эту землю заселяли финские, пермские племена, чья кровь течет теперь в светловолосых поморах. Однако их король узнал о грабителях и ринулся за ними в погоню. И храбрые викинги Торира бросились наутек, теряя добычу. Они успели вскочить на корабли и уйти в Белое море. Только тогда они почувствовали себя в безопасности. Но и здесь с ними случилось что-то, унесшее жизни многих людей Торира, тем не менее вернувшегося домой с богатой добычей…

Шалопаи вообразили себя достойными своих грозных предков. К сожалению, они забыли о второй части мрачной саги… Вооружившись топорами и подбадривая друг друга, они вшестером сели в лодку и в темноте погребли на тусклый свет фонаря на борту русского суденышка. Вот они без шума причалили и, крадучись, поднялись на борт гукера. Самый храбрый из них, подняв топор, блеснувший в лунном свете, проник в рубку, где русский недотепа читал какую-то книжку — кажется, «Математику» Магницкого…

Больше этих молодцев никто не видел. Местные власти, которые наскоро расследовали дело, решили в конце концов, что исчезнувшие шалопаи попали в мощное отливное течение, которое вынесло их лодчонку прямо на скалы… Во всяком случае, именно на камнях у отвесной стены фьорда была найдена пара сломанных шлюпочных весел — все, что осталось от лодки и ее незадачливых пассажиров. Высказывания некоторых обывателей о том, что русский паренек мог справиться в одиночку с полудюжиной здоровенных молодцев не самых мирных занятий, вызывали саркастическую ухмылку у большинства варангерботнов. Правда, кто-то из припозднившихся гуляк слышал на русском судне рычание и утверждал, что это был медвежий рев. Но ни медведя, ни даже обычной собаки при осмотре не обнаружилось.

Пару месяцев спустя, когда гукер Лодьи давно уже был в Архангельске, море выбросило на прибрежные камни выцветшую тряпку — кусок штанины, в которой запутались два обломка берцовой кости взрослого мужчины. По мнению опытного охотника, видевшего ее, толстая кость была, точно спичка, перекушена зубами крупного хищника. Кто был обладатель той ноги, так и не узнали, но морская вода обычно уничтожает человеческие останки несколько месяцев, так что он погиб не слишком давно. Во всяком случае, буйные викинги в Варангерботне больше не предпринимали попыток ограбить русских мореходов.

Позднее, через пару лет, во времена ли еще Екатерины I или уже Петра II, холодный сиверко занес в Белое море английский корабль, шедший в полярные моря. Близ Соловков с ним и повстречался гукер Лодьи.

Путь в Белое море, в Архангельск, был проторен английским штурманом Ричардом Ченслером во времена Иоанна IV Грозного, искавшего связи с заморскими странами. Некоторое время спустя, после прибытия иноземного корабля на Северную Двину, два других таких же судна были найдены замерзшими у Кольского побережья, и весь их экипаж во главе с начальником той самой экспедиции, Хью Уиллоби, представлял собой мерзлые трупы. Никто не скажет за давностью лет, что помешало англичанам разобрать судно на дрова и продержаться какое-то время в живых, обогреваясь у костров? Почему они умерли, если у них была теплая одежда и запасы еды? Среди зимы их обнаружили оленеводы, о чем и донесли русскому начальству.

С другой стороны, можно поставить вопрос и по-иному: кто помог мореплавателю Ченслеру достигнуть живым русских поселений и не разделить печальную судьбу его компаньонов по торговой экспедиции? Просторы Севера всегда были полны тайн, неразрешимых из-за их отдаленности и безлюдья…

И вот теперь иноземное торговое судно вынесло почти к самым опасным берегам Соловков. Мореплаватели обрадовались встреченным промышленникам и пытались с ними говорить, но те не знали языка, равно как не было толмача и у англичан. К счастью, отец вспомнил давно подмеченный талант сына и кликнул его:

— Гаврюшка, ну-ка, попробуй, поболтай с иноземцами!

Смышленый Гавриил и здесь сумел выручить отца — послушав речь иноземцев, убедился, что она похожа чем-то на норвежскую — оба языка германские, — и вскоре сам кое-как заговорил на их наречии. Он с пятого на десятое перевел им советы старшего Лодьи, как дойти в Архангельск и выйти обратно через узкое горло Белого моря.

— И в кого ты такой, Гаврюшка, в папаню, поди! — льстивым голосом говорила мачеха, наливая в миску щи и умильно глядя на отца, от которого узнала эту историю.

— Да нет, не в меня — ведь Гаврюшка у меня приемыш! — отвечал отец. — Нашли-то его у погоста, говорить еще не умел, Василиса, жена, была бездетная, так взяли к себе. А кто его настоящий батька — Бог ведает!

После той встречи с аглицкими мореманами парень загрустил и не раз выражал вслух желание выучиться всяким наукам и повидать дальние страны. Но отец знал только работу, промысел, и никуда сына учиться не посылал. Спасибо, что соседский дьячок несколько лет тому назад выучил мальчишку хоть грамоте и арифметике.

Лодья-старший был человек рисковый, своего старался не упустить. И хотя везло ему, не раз команда попадала в тяжелое положение, иногда по случайности, а нередко из-за того, что хозяин стремился как можно полнее использовать промысловое время. И вот однажды поздней осенью их затерло льдами на ладье близ голого каменистого островка. Быстро подступившие льдины, пригнанные голомянным ветром, отрезали все пути. Промышленники сразу поняли, что везение закончилось. Обычно во время вынужденной зимовки во льдах люди гибли из-за холода, голода и цинги. Тогда в поминовение о них дома ставили памятные кресты, на которых были вырезаны имена тех, кто не вернулся в родное село.

Вот и в эту зиму в семьях ушедших в море промышленников воцарились тревога и печаль.

Решиться идти на матерый берег пешком по морскому льду мог только человек, не боявшийся умереть в ледяной трещине, которые раскрывались при любом движении льдов, точно голодная пасть, поджидающая жертву. Не страшившийся застрять перед непроходимой полыньей или заблудиться и замерзнуть в снежной заверти. Такие люди редки. Не было отчаянных и среди пропавших в этот раз добытчиков: все они — обычные поморские мужики.

Однако произошло чудо: еще до Рождества люди Лодьи вышли на родной берег из самого сердца снежной заверти. К спасшимся неведомым образом поморам односельчане сразу пристали с расспросами. И выяснилось, что тем бесстрашным, который таки вывел всех этих людей к берегу, оказался молодой Гавриил Лодья. Как только льды обступили их, он сразу все понял и сказал:

— Двум смертям не бывать, а на зимовке нам встречи с косой гостьей не миновать! Еды мало, друг друга глодать станем! Пойдем навстречу судьбе сами!

И, увлеченные его даром убеждения, сделав снегоступы из досок, поморы пошли безропотно за ним на верную смерть, в ледяную пустыню. Продуктов не могло хватить и на половину дороги, но они двинулись. Точно звериным чутьем, молодой Лодья находил путь среди трещин и торосов, иногда уходя вперед, затем возвращаясь и ведя всех дальше, в обход бескрайних полыней. Вначале для переправы тащили с собой малый челнок, но потом сил не стало, и его бросили. Ночевали в снегу, сбившись в кучу и зарывшись в сугробы возле вздыбленных торосов. Еда закончилась на полдороге, вскоре началась метель, затрещал лед. Тут все поняли, что пришел конец. Но молодого Лодью никто не упрекал: конец один, и отчего его встречать, сидючи на месте, без борьбы?

Гавриил ушел в метель, казалось, навсегда. Но через несколько часов он возник из снежной заверти, с нечеловеческой силой волоча тушу громадного тюленя, сверху частью объеденную.

Промышленники ринулись к убоине, стали срезать сырое мясо, воняющее рыбой, и пожирать его. Так он спас всех от голода. Гавриил сказал, что убил тюленя в полынье, и пока шел, отрезал куски и ел. При виде такой сверхъестественной удачи и силы промышленники стали украдкой креститься.

Но зоркий Степан Лодья один приметил, что, уходя, сын не взял промысловой рогатины. Да и тюлень был не ножом покромсан, а загрызен и объеден каким-то зверем. А здесь, на льду, такой зверь мог быть только один — белый медведь. И он, не сожрав половины туши, добычу добром не отдаст… Не дрался же Гавриил за тюленя с медведем?

Так и продвигались они дальше, и еще пару раз ходил молодой Лодья на охоту и неизменно приволакивал добычу. И вел их иногда сквозь злую метель-заверть, когда «матка» — поморский компас, бешено вращал стрелку, показывая зенит и надир вместо севера и юга; вел без ошибки, нечеловеческим чутьем. Пока, наконец, не показались им береговые валы и не выбрались они на твердую землю.

Когда вышли к людям, один Гавриил, вероятно, по выносливой молодости сохранял здоровый вид — остальные его спутники были сильно истощены и обморожены. Но все до одного промышленники добрались живыми — и никто не отрицал в том единоличной заслуги молодого Лодьи. Только почему-то после этого похода спасшиеся замолкали, когда при них называли имя их спасителя. Они никогда более с ним не общались, и ничего о нем не говорили, и на уста их точно накладывался замок, когда этих людей спрашивали об их чудесном вызволении из ледяного плена. И даже сторонние люди замечали, что и отец-Лодья стал как-то отчужденно относиться к своему сыну.

Именно тогда, видя, что в родных краях жизни уже не будет и все станут впредь на него коситься, молодой Лодья и задумал отправиться на учебу в Москву. Он каким-то неведомым путем получил паспорт в воеводской канцелярии, собрал немудреные вещички и двинулся в первопрестольную вслед за рыбным караваном, ушедшим накануне. Домой он более не возвращался.

Глава 11. Ученичество

Караванщики сообщили в отписке начальству, что Лодья догнал их на следующий день. Если произвести расчет, выходит, что он одолел пешком по снегу восемьдесят верст. Они отмечали, что на протяжении всего пути он в основном кормился охотой, добывая в зимней тайге всякую дичь и беря у караванщиков лишь немного хлеба в долг. Под Вологдой, во время метели, он их покинул, уйдя вперед, и в результате обогнал своих спутников на целую неделю. В январе 1731 года, в возрасте девятнадцати лет, Гавриил явился в Москву.

В ту пору в Санкт-Петербурге, после нескольких правителей, сменявшихся раз в два года, крепко села на трон самовольная и дикая племянница Петра Великого, царица Анна Иоанновна. С новым правлением тогда связывались разнообразные надежды, позднее далеко не во всем оправдавшиеся.

В Москве единственным гражданским учебным заведением была Славяно-греко-латинская академия, расположенная в особом здании в Заиконоспасском монастыре близ Кремля. Однако поступить туда могли только мальчики из привилегированных сословий. Крестьянское звание такого права не давало. Лодья направился прямиком к ректору московского училища архимандриту Герману Концевичу. Что ему Гавриил сказал — достоверно неизвестно, но он был немедленно принят в одну из школ академии. Может быть, он представился внебрачным ребенком кого-то из сильных мира сего, посещавших Архангельск вместе с Петром I?

Малолетние шкеты, сидевшие в одном классе с поморским верзилой, хихикали в кулак при виде дяди, которому пора жениться, а он зубрит науки. Впрочем, привыкнуть к нему они не успевали, потому что восьмилетний курс обучения он освоил за пару лет, ведя к тому же не особо благочинную жизнь и немало времени проводя в чтении книг вовсе не священного направления.

В частности, он пожелал заниматься в библиотеке Якова Брюса, остатки которой еще хранились в Сухаревой башне, где на третьем этаже помещались московские классы Навигацкой школы. Большая их часть была переведена в новую столицу, а основатель школы и ее первый начальник, Яков Виллимович Брюс, вскоре после смерти своего патрона Петра Великого съехал в подмосковную усадьбу Глинки, где сидел безвылазно.

Яков Брюс, чей давний предок был королем Шотландии, в то время был известен в России как могущественный чернокнижник. Именно он, как ближайший сподвижник царя, был весьма важной причиной того, что Петровская Россия воевала за британские интересы, не получая никакой помощи от Лондона, за исключением той кадровой и технологической поддержки, которую оказывал царю голландский домен нового английского короля Вильгельма. Ведь до того, как захватить корону Великобритании, принцу Вильгельму Оранскому в результате различных интриг удалось заполучить пост штатгальтера Нидерландов, который его предки занимали первые сто лет независимости.

Именно Брюс сумел так напугать наследников воинственного Карла XII на Ништадских переговорах, что мир по итогам Северной войны был подписан ими на чрезвычайно выгодных для России условиях: Прибалтика была навеки продана русским. Как этими правами распорядились далекие потомки Петра — иной вопрос.

Однако спасти Петра I от отравления приближенными он не смог, и при его преемниках, узурпировавших власть и знавших, чего можно ждать от «чертова колдуна», ему пришлось удалиться от двора. Для правительства же Британии, которому опасен стал царь Петр, глубоко запустивший руку в Германию, жадный Меншиков и недалекая Екатерина I были надежнее. А рожденный в России своенравный шотландец слишком тесно был связан с мертвым царем и со всем его политическим наследием.

Итак, Лодья с письмом от ректора Славяно-греко-латинской академии явился к начальству классов в Сухаревой башне, находившейся в паре верст от его собственной альма-матер в Заиконоспасском монастыре. Башня, громадою возвышавшаяся над бревенчатыми домами и даже старой стеной Китай-города, выглядела мрачной пришелицей из средневековой Европы в посконную Россию, напоминая тамошние городские ратуши с каланчами. Казалось, воздвигнувшая ее власть не имела пределов. Рассказывали, что именно Брюс предложил поднять надвратное строение высокой башней. И Лодья почувствовал рядом с ней нечто…

Слонявшиеся во дворе школяры, со дня на день ожидавшие посвящения в гардемарины — а некоторые, по тупости своей, в пехотные сержанты, — решили дать чужаку понять, что ему не место среди шляхетной молодежи. Без лишних предисловий, вдесятером они начали кулаками объяснять ему здешние правила, но он прервал их и успешно объяснил им свои, отличавшиеся редкой незыблемостью, так что мало кто из них не облобызал родную землю, да не по разу. Начальство, с интересом наблюдавшее с балюстрады третьего этажа за происходящим внизу, подивилось такому крепкому рвению к наукам и позволило двадцатилетнему олуху изучить то, что за ненадобностью или по иным причинам оставил Брюс на полупустых полках в своей башне.

Через неделю, когда Лодья успел проглядеть уже почти все, его вызвал к себе начальник классов и сказал:

— Его сиятельство генерал-фельдмаршал Брюс желает тебя видеть. Иди к нему.

В соседней комнате на деревянном стуле сидел пожилой мужчина в расшитом старомодном кафтане, рядом лежала шляпа с пышным плюмажем. Лицо мужчины было суровым и властным — ликом воина и мыслителя. Если бы Гавриилу довелось видеть столетней давности портреты вождей гражданской смуты в Англии во времена Кромвеля, сидящий перед ним человек напомнил бы одного из них. Отец Брюса был сторонником короля, и ему пришлось бежать от преследования лорда-протектора…

Брюс вперил взгляд в лицо вошедшего.

— Ты занимаешься с моими книгами? — задал он вопрос стоящему перед ним парню.

— Я.

Брюс пристально вгляделся в синие глаза великовозрастного школяра, и вдруг… Не почудилось ли ему? Точно два бездонных водоворота и одновременно два ледяных айсберга притянули его к себе. Ай, да ну! Нет! Патриарх российского чернокнижия не мог ошибиться.

— Ступай в мой возок, молодой человек! Поедем ко мне в поместье, там поговорим без спешки. Думаю, ты способный парень, и из тебя может выйти толк, — сказал он, поднимаясь, кивнул начальнику школы, надел шляпу и пошел к выходу.

Внизу отставного генерал-фельдмаршала ждала карета с кожаным верхом. Гавриил сел напротив хозяина, тот хлопнул ладонью по крыше, и подрессоренный возок тотчас тронулся. Возница гикнул, и они понеслись, распугивая московских обывателей.

Усадьба лежала более чем в тридцати верстах на юго-восток от Москвы. Была поздняя весна, и обочина подсохшей дороги пестрела цветами. Ухабистая дорога заняла не менее двух часов и прошла в молчании. Старый генерал углубился в свои мысли и не обращал внимания на спутника. Наконец они подъехали к усадьбе, и экипаж вкатился в ворота.

Двухэтажный особняк Брюса стоял на берегу пруда. Покинув карету, отставной генерал знаком велел Гавриилу идти за ним на крыльцо, и только когда они поднялись в кабинет и хозяин уселся в свое кресло, он разомкнул уста.

— Садись, — он кивнул на стоящий напротив табурет. — Ты с Севера?

— Да, ваше сиятельство. Из-под города Архангельска.

— Север… Север… Немало загадок он таит. Может быть, участникам начавшейся Северной экспедиции удастся найти часть ответов… — проговорил Брюс задумчиво. — Петр Великий на сие надеялся.

— Что могут узнать простые моряки, кроме внешних очертаний местности и берегов, ваше сиятельство? И то будет подвиг. Даже те, кто жили там прежде русских, не в силах проникнуть в самую глубь тайны… — заметил Лодья.

— Ты прав, молодой человек. Но, может быть, ты скажешь мне нечто новое? Что ты помнишь о своем детстве, откуда взялся твой дар, о котором я догадываюсь? Есть ли тому у тебя объяснение? Может быть, ты можешь пролить свет на то, когда на севере зародилась эта неведомая сила?

— Воспоминания о детстве смутны. Слыхал я от родителя, что был подкинут и усыновлен за бездетностью жены моего отца. Не помню ничего, кроме того, как в отрочестве познал ту способность, о которой ты говоришь, и она, вместе с недюжинной силой, укрепила во мне стремления и таланты к познанию мира… От оленных ненцев, обитающих к полунощи, у Канина носа, слыхал я, что тысячи лет назад, когда, наверное, еще греки, наставники человечества, ходили в зверином, а может, и ранее того, появилась ненадолго в небе синяя звезда, точно Господне око, пристально направленное на землю, и в те времена стало возможно, что прежде было невероятно… И соединялось несоединимое, и разделялось прежде единое. И в те поры, говорили они, и появились люди с синими, как небеса, глазами и светлыми, как снег, волосами… Но не русские, и не финны, а еще раньше…

— Не слышал я такого предания, — промолвил Брюс. — Но о синей звезде сохранилась память кое-где, что сияла она над миром, соперничая с главными светилами во времена, кои отцы наши именуют допотопными…

Затем хозяин спросил гостя, когда он родился, и, получив ответ о том, под какой датой тот вписан в приходскую книгу, сказал:

— Я должен составить гороскоп о тебе, посиди пока.

И углубился в свои книги и таблицы. Примерно через час он поднял голову от бумаг и заговорил:

— День, названный тобой, не твой, не истинный, однако все равно судьба твоя ясна — она будет значительна. Ты покинешь Россию в тот год, когда меня не станет, и вернешься, когда произойдут перемены в правлении. Ты достигнешь высот познаний. Но для этого тебе необходимо учение. И вовсе не то, что преподается в Греко-латинской академии… Я попрошу моего ученика, Артемия Волынского, обратить на тебя внимание. Твой талант, я чую, велик и необычен. Но ему необходима огранка, дабы мог ты послужить России. Ибо подобного тебе я лично знаю только одного — мурзу Тевкелева, который еще у Петра был толмачом, а сейчас обретается в Оренбургской экспедиции у Кириллова. Но его дар идет с востока, из древних дебрей монгольских, из темных кругов Чингисхана. Твой же — иного происхождения. Я читывал, что древние князья Севера, правившие еще до русских, имели иногда такой дар… Ладно, я теперь буду иметь тебя в виду.

— Дозволит ли господин граф заниматься в его библиотеке? — спросил Лодья.

— Не только дозволю, но и подберу книги, с коими тебе надлежит ознакомиться. Однако далеко не все, что тебе нужно, есть у меня. Тебе надо будет побывать в библиотеке Киевской академии, с которой довелось мне познакомиться во время Полтавской кампании. Там с литовских времен хранятся некоторые книги, на прочтение которых я выпишу тебе особливое дозволение, ибо хранятся они там под большим спудом, а не то знаменитые киевские ведьмы, узнав их, пожалуй, сделались бы вдвое сильнее…

Глава 12. Киев

В отзыве руководителя Греко-латинской академии, адресованном высшим властям, говорилось о необычайной усидчивости, работоспособности и многочисленных талантах нового ученика. Вместе с тем архимандрит Концевич отмечал некоторое вольнодумство Гавриила, его своеволие и некие неясные устремления, которые ставили его особняком от остальных учеников. За сим, подчеркнув окончание светской программы московской академии, он предлагал отправить Лодью для продолжения образования в академию Киево-Могилянскую, старейшее русское учебное заведение, благополучно пережившее польские гонения на все, связанное с русским именем и православием. И Гавриил поехал далее на юг — в Киев.

В ту пору расположенный на кручах на правом берегу полноводного Днепра Киев уже давно перестал быть метрополией Русского государства, какой являлся во времена первых великих князей. После татарского погрома древний город мучительно долго возрождался из руин, потом попал под власть литовских князей, а после возведения на польский трон литовского князя Владислава Ягайло и принятия польско-литовской унии оказался в пределах нового государства — Речи Посполитой. Однако не прошло и ста лет, как жесткая политика полонизации, а затем ослабление королевской власти привели к восстанию Хмельницкого, страшной гражданской войне и очередной битве России с Польшей. Киев отошел к Москве. Но правобережье Днепра осталось под польским владычеством. И вот уже восемьдесят лет, как древний русский стольный град находился всего в двадцати верстах от рубежей Речи Посполитой. Нынче это был важный торговый и культурный центр, лежавший на окраине Российской империи, в котором с прежних времен еще проживало немало поляков.

Киево-Могилянская академия, куда послали Лодью, была создана за сто лет до того, в разгар Тридцатилетней войны, когда поляки поняли, что подавление, насильственная полонизация и принуждение к униатству православного населения ни к чему хорошему не приведут, в чем их убедило недавнее восстание Наливайко. Тогда и решили они, что лучше позволить украинской шляхте получать православное образование и иметь от нее помощь, нежели обрести в такое трудное время, да еще и в тылу, обозленного неприятеля.

Академия была основана православным митрополитом Киевским и Галицким Петром Могилой, который оживил православное служение во всех церквах киевских. Вместе с тем, был этот митрополит константинопольского патриархата не ревнителем чистого православия, но тем, кто искал согласия с польской властью и униатами. К тому же Могила являлся не только знаменитым богословом, но и великим чернокнижником, что вовсе не случайно. Ибо отец его до бегства в Польшу был господарем Валахии, где не исчезало темное колдовство со времен знаменитого князя Влада Дракулы, правившего этим княжеством еще за полтора столетия до того. И сии качества немало споспешествовали влиянию Могилы на нового короля Владислава, которому он помог утвердиться на престоле, обеспечив поддержку и православных подданных, и некоторых других сил, не столь преданных христианской вере, да и какой-либо иной. С другой же стороны, в его епархию входили запорожские степи, где еще жило в заросших кустарником балках кровавое колдовство древних скифов, народа оборотней. Говорят, что именно начиная с него особенно распространилось колдовство в Киеве.

Упомянутая академия располагалась в старом здании Братской школы над Днепром, у Контрактовой площади, между Подолом и Киево-Печерской лаврой, от которой ее отделяла Крещатицкая ложбина, тогда еще малозаселенная. В полутора верстах на запад высилась Святая София, возведенная при князе Ярославе Мудром. Вот в это примечательное место и прибыл Гавриил.

Следует отметить, что Киево-Могилянская академия во все эпохи свято блюла заветы Петра Могилы. В польские времена она подготовила многих талантливых православных людей для короны Речи Посполитой, которые отлично показали себя на войне Хмельницкого с поляками. В этой гражданской сваре они равномерно участвовали с обеих сторон, и ратная слава одних перекрывалась кровавыми подвигами других. Надо сказать, что многие воины получили закалку еще в Тридцатилетней войне, в войне с турками, в войне с русскими и в других сражениях той эпохи.

Хотя главные вожди, оспаривавшие власть над Украиной, окончили иное заведение — иезуитский колледж во Львове. То были Богдан Хмельницкий и Иеремия Вишневецкий, планы которого стать польским королем сорвало восстание. За то отплатил Иеремия казакам страшным разгромом их войска под Берестечком летом 1651 года. Только, видно, не малой ценой была куплена та кровавая месть — спустя месяц он скончался в своем лагере без видимой причины — будто кто-то пришел за отданной в заклад душой.

Ну а после Переяславской рады 1654 года, в тяжкое время разделения, когда Украину рассекала граница, проходившая в двадцати верстах от Киева, академия сделалась дополнительным окном в Европу с ее европейскими науками и чернокнижием. Неслучайно в России только учеба в этой академии делала человека полноправным членом как церковной иерархии, так и сообщества чернокнижников…

Итак, Лодья сделался студиозусом академии, число учащихся которой в это время доходило до тысячи двухсот человек. Учеба в древнем Киеве показалась весьма привлекательной даровитому северянину. Впрочем, не часто он посещал лекции тамошних профессоров, предпочитая посвящать время чтению старинных книг и инкунабул, находившихся в наглухо запертых хранилищах в подвалах Академии. Однако только смутными намеками упоминается в позднейших письменных источниках, какие именно области старинного знания привлекали его. В частности, о самых запретных томах, на которых стояло факсимиле Влада Дракулы, пожертвованных академии князем Иеремией Вишневецким, двоюродным племянником Петра Могилы.

Именно из хранящейся в Академии древней летописи узнал Лодья странную историю о полоцком князе-оборотне Всеславе, которому в XI веке удалось занять Киевский престол. Эта история почему-то заинтересовала его, и он ее законспектировал.

В целом же следует отметить, что атмосфера древнего, живописного, южного — по сравнению с его родными местами — города, по-видимому, пагубно влияла на усидчивость двадцатидвухлетнего студента. Часто видели его стоящим на киевских кручах и озирающим широкую долину Днепра. Видели его и в других местах.

Однажды вечером в кабаке «Золоте барильце»[7] на Подоле собралось, как обычно, много посетителей, и дым стоял коромыслом. Тут были и чумаки, и школяры, и заезжие крестьяне, и мещане — кого только не было. Кабак большой, и места в нем всем хватало. Внезапно в дверях показалась чернобровая молодка в красивом платье, с роскошной темной косой, обмотанной вокруг головы наподобие короны. В руках она держала мешок, из которого высовывалась усатая кошачья голова.

Весь народ в кабаке моментально притих. «Босорка! Ведьма!» — шепот, точно верховое пламя, пронесся по скоплению людей.

Босоркун — было у древних славян имя горного духа, вызывавшего ветер и летавшего с ним незримо. Он приносил засуху и болезни. Особенно вредил он людям в ночь на Ивана Купалу. Вот в честь него, видно, и прозвали молодку за вредность и злонравие, потому как пользы людям от нее было не больше. Впрочем, венгры, в старину завоевавшие славянские земли, старую ведьму так и называют — босоркань.

Не обращая внимания на присутствующих, она уселась на лучшем месте.

— Ну-ка, кабатчик! Вина мне и молочка котику! — приказала она в наступившей тишине.

Кабатчик тут же принес глиняный глечик с вином, оловянную кружку и поставил на стол перед гостьей. А коту пододвинул блюдце с молоком. Кот вылез из мешка и стал лакать. Девица тоже пригубила вино.

— Что-то кислое оно у тебя, не веселит! — сказала она, опустошив пару кружек и блестя хмельными глазами. — Веселья хочу! Пляски хочу!

Она вскочила, щелкнула пальцами, притопнула каблуками, разлетелся подол.

— Пляшите все! Да с мордобоем!

Она захохотала визгливо и вновь опустилась на сиденье. А все присутствующие поднялись разом на ноги и, как завороженные — впрочем, слово «как» здесь неуместно, — принялись выплясывать, кто как мог. А затем то один другому в морду заедет, то другой по загривку саданет — танец перерастал в драку. Никто не остался в стороне!

Веселившаяся ведьма вдруг увидала на противоположном конце зала широкоплечего светловолосого и синеглазого парубка, спокойно сидевшего за столом. Он пил пиво и с интересом наблюдал за развитием событий.

— А ты кто такой? А ну, пляши! — крикнула молодая ведьма незнакомцу и снова щелкнула пальцами.

Но он продолжал сидеть, как ни в чем не бывало, и дуть пиво, как будто не на его голову обрушилось колдовство.

— Тихо! — крикнула ведьма, притопнув каблучком.

Все танцевавшие и дравшиеся остановились как вкопанные и стали оглядываться, приходя в себя и силясь понять, чего это они такое тут творили?!

— Ты кто такой?! — крикнула ведьма голубоглазому незнакомцу и подскочила к нему.

— Я нездешний, — отвечал он, разглядывая ладную фигуру ведьмы.

— Москаль?

— Студент.

— Не боишься меня? — слегка наклонилась она и вперила взгляд зеленых глаз в его синие очи.

— Нет.

— Тогда приходи сегодня в полночь на Лысую гору. Покумимся. Придешь?

— Приду, — ответил он спокойно.

— Ну, так жду тебя!

Ведьма захохотала и, подхватив кота, исчезла из кабака. Радовалась, наверное, что получила еще одну крещеную душу в свое распоряжение.

Золотой бочонок.

Глава 13. Лысая гора

Надо сказать, то, о чем рассказывал писатель Н. В. Гоголь уже в XIX веке, в своей фантазии «Вий», разумеется, является лишь отдаленным выражением атмосферы ужаса перед сверхъестественным, которая царила в тогдашнем Киеве. Прежде всего, следует заметить, что действительность была подчас намного разнообразнее и страшнее, чем сюжет этой повести. Самые жуткие события той поры не сохранились в изложении свидетелей, поскольку поведать о них было уже некому.

Песчанистая Лысая гора располагалась ниже по Днепру, примерно в восьми верстах к югу от Академии, окруженная речкой Лыбедью. В те времена редкий киевлянин решился бы в ночное время подняться на Лысую гору, где обитали злобные духи викингов, отчаянно резавшихся там в Олеговы времена, и которую поэтому еще со времен литовских князей облюбовали ведьмы, колдуны и иные поклонники нечистого. Ряды последних весьма умножились после того, как менее четверти века тому назад Петр Великий, за компанию со шведским королем Карлом XII, пролил на этой земле целые реки людской крови, доставив обильную трапезу духам зла. Тот, кто по глупости или на спор решался подняться туда во тьме, не возвращался живым. Нередко поздним вечером загорались на ее верхушке дьявольские зеленые огни, и слышалась странная визгливая музыка, приносимая порывами холодного ветра, и значит, происходил там ведьминский шабаш.

Тогда не только добропорядочные мещане, но и отпетые душегубы, и прочая людская сволочь старались обойти стороной зловещую гору.

Туда-то и направил свои стопы Гавриил Лодья в полуночную пору. Он прошел населенные места, и огоньки в хатах на окраине становились все реже. Впереди поднималась темная громада Лысой горы, на вершине которой плясал хоровод зеленоватых огней… Лодья продирался сквозь кустарник, взбираясь туда, откуда все яснее доносились визг и гуденье сопелок, бабьи вопли, утробный хохот и рев. Наконец он оказался на плоской вершине, представлявшей собою утрамбованную бесчисленными плясками плешь. Здесь, рассыпая искры, трещали и отсвечивали зеленоватым пламенем костры. Вокруг них вели хоровод десятка три баб разного возраста, от молодых до старых, толстые и тощие, кто в очипках, а кто и простоволосые. Громкий хохот свидетельствовал, что веселятся они от души. Тут же над костром кипел котел, должно быть, для похлебки. Среди баб мелькали темные фигуры — как видно, кавалеры ведьм. В стороне кривобокие музы́ки[8] дудели в дудки и пищалки. А позади над всеми в кресле сидел кто-то громадный, одетый в медвежью шкуру.

— Вот он! — раздался торжествующий визг.

Хоровод распался, ведьмы окружили гостя.

— Ну что, дурень, приперся?! — подступила к нему торжествующая Босорка. — Сам виноват карась, что в сеть попался. Теперь уху из тебя сделаем!

И обратилась к подружкам:

— Ну-ка, смотрите, ножи точите — кабанчика в казан пустим! Только его сейчас в свинку перевернем!

Вновь обернувшись к Лодье, она кинула в него горсть пахучих листьев из кошелька и произнесла что-то непонятное. Но ровным счетом ничего не изменилось. Ведьмы зашумели: давно отработанный трюк не удался. Босорка попыталась еще раз. Тщетно.

— Вряд ли я в свинью обращусь, милка! — сказал Гавриил, наблюдая за потугами молодой ведьмы. — Что-то не хочется в грязи валяться. Попробуй во что-нибудь еще, покрасивше — может, выйдет у тебя? Нет? Ну, коли звала, так развлекай теперь!

Он схватил под мышки двух ведьм помоложе и пустился с ними в пляс. Остальные ведьмы изумленно за этим наблюдали, и только те, кого вертел пришлый гость, смущенно подхихикивали.

— А музыка где? — крикнул Лодья, продолжая плясать.

— Ты кого позвала, сучье вымя, христианский потрох?! — раздался вдруг рев над поляной. Темная фигура в медвежьей шкуре поднялась во весь свой громадный рост, вперив огненный взгляд в гостя. — Ты что же, тупая дырка, не разглядела, кто это?!

— А кто он? Да подумаешь! Сейчас я его… — запальчиво завизжала обиженная ведьма, не переставая твердить бесполезные заклятия.

— Ты с ним не сладила и не сладишь, дуреха! А зачем к нам пригласила? Смотри, тени от земли поднялись, видишь?

И вправду, теперь ведьмы заметили, что там, где приплясывал Гавриил, какой-то туман расстелился над землей, вышиной до колена.

— Ты знаешь, что в этом холме многие века лежат люди Севера? Крепкие то были люди, твердые духом и страшные, и холм этот принадлежал им. И погибли они не простой смертью. И если захотят они теперь, то не будет нам тут приюта. А такое может и статься, если крепко досадим мы этому парубку!

Неестественно длинной рукой он указал на закончившего наконец плясать Лодью.

— За то заслужила наказание. А ну-ка, всыпать этой дуре тринадцать плетей, чтоб поумнела! — закончил председатель шабаша.

Не успела Босорка возразить, как десять рук опустили ее на землю, юбка ее оказалась на голове, и забелели два округлых холма. Появилась плетка с вплетенной проволокой, самая крепкая ведьма схватила ее и, размахнувшись, хлестнула. От первого удара сразу легла кровавая полоса, завыла Босорка, но ведьмы, обрадовавшись новому кровавому развлечению, хором считали. Как ни вертелась, ни выла ведьмочка, а все тринадцать кровавых рубцов легли на место. Не сразу она встала, сначала на карачки, затем только нетвердо на ноги. Давешний кот, мурча, подбежал к хозяйке и усердно принялся зализывать ей раны.

— Ты своего любовника скоро в человека опять обернешь?! — рыкнул мохнатый председатель. — Надоело ведь!

— Да не любовник это! — плача, огрызнулась ведьма. — Разве ж можно человека в кота превратить?! Это кот и есть. А Гриця постылого, с его любовью надоевшей, я уже давно отравила и поховала!

— Знаю! Это я чтоб подбодрить тебя! — захохотал раскатисто владыка ведьм.

— Доволен ты нашим извинением, гость северный? — обратился он к Гавриилу.

— Отчего нет? — ответил он. — Кто мне смерти хотел, слезами умылся. А к вам, насельники тьмы, дел у меня нет!

Он поклонился ведьмам и их властелину и с тем ушел с холма. И тени у земли растаяли вслед за ним.

То ли сам Гавриил проболтался, то ли видел его кто спускающимся с горы в такую пору, когда оттуда никто живым еще не возвращался. Но слух о том, что приехавший из Москвы студент был на шабаше на Лысой горе и остался невредимым, распространился молниеносно. Теперь к Лодье стали относиться с уважением даже те, кто не испробовал твердость его кулаков. А после того, как исчез следующий смельчак, который решил, что попытать судьбу на Лысой горе уже не так опасно, уважение еще усилилось.

Вскоре префект академии епископ Иосиф сообщал в своем письме в Петербург, что Гавриил Лодья, напившись вина, несмотря на неоднократные предостережения, отправился на Лысую гору в Киеве во время ведьминского шабаша, заметного издали сиянием дьявольских огней. Там он, по его собственному рассказу, вел с ведьмами диспут о преимуществах православной веры, в котором неоспоримо победил. Префект просил своего высокопоставленного адресата изъять весьма усовершенствовавшегося к тому времени студиозуса из академии, дабы вследствие подобных необдуманных его поступков не навлечь на этот светоч христианской веры яростного мщения всей своры нечистого.

Проведя в Киеве год и приобретя в средоточии русского чернокнижия несколько двусмысленную известность, Лодья был вызван в Санкт-Петербург, в Академию наук.

Музыканты.

Глава 14. Волынский

В это время в новой русской столице набирал силу Артемий Волынский — некогда любимец Петра Великого, посланник в Персию и казанский губернатор, а теперь влиятельный придворный чин. По упоминаниям современников — изрядный чернокнижник, каковой его способности и приписывают тот удивительный факт, что он сумел возвыситься в немецком окружении новой царицы.

Тогда Россия вместе с имперской Австрией вела войну за польское наследство. Саксонский курфюрст и выборный польский король Август Сильный не успел претворить в жизнь свою идею о разделе Польши между Саксонией и Пруссией и скоропостижно помер — а не надо было про Россию забывать! На польский престол французами, шведами и англичанами был выдвинут Станислав Лещинский, давний шведский ставленник, до Полтавской баталии уже некоторое время украшавший своей весьма пухлой особой польский трон. К тому же с легкой руки всесильного кардинала Флери он был тестем Людовика XV. Но царица Анна Иоанновна и император Священной Римской империи Карл VI, являвшиеся союзниками, с этим выбором не согласились. Они предложили на трон саксонского наследника Августа III, и в Польшу с русским войском вошел фельдмаршал Петр Ласси. Он осадил порт Данциг, где укрепился со сторонниками Лещинский. Французы прислали десант на кораблях, а русские — фельдмаршала Христофора (Бурхарда Кристофа) Миниха, гения осадных работ. Потом подошли еще саксонцы и русский флот, и тут Лещинский наконец не выдержал и бежал. Однако на других фронтах все шло не так благоприятно: союзных австрийцев теснили в Италии и Германии испанцы и французы. Получив подкрепления от русских и саксонцев, имперские полководцы сумели несколько переломить ситуацию. Но полной победы до 1735 года не добилась ни одна сторона, поэтому воевать перестали и через несколько лет заключили мир. Австрия при этом оказалась ослаблена, чего и добивались французы, однако международное влияние России, наоборот, укрепилось за счет доминирования в Польше и участия в немецких кампаниях.

Во время войны Волынский был в действующей армии, где пригодились не только его военные таланты, впрочем, невеликие, но и умение наводить морок на врага. При этом он успевал интриговать против фельдмаршала Миниха.

После окончания активных действий его вернули в Санкт-Петербург и назначили обер-егермейстером, заведующим царской охотой, то есть вывели в первые чины двора.

Именно тогда он и вызвал к себе Лодью. Дом Волынского стоял на том месте, где позднее, во времена Екатерины Великой, открылась Обуховская больница, одна из первых городских лечебниц в России. Этот участок прежде принадлежал Нарышкиным — на девице из этого рода, кузине Петра Великого, и был женат Артемий Петрович.

Вызов был к вечеру, Гавриил подошел к дому при свете факелов, горевших на фасаде. Скромно одетого пришельца встретил наряженный лакей и повел по коридорам, заполненным множеством экзотических предметов, говоривших о годах, проведенных их владельцем на Востоке. Полутемные переходы, завешанные масками, деталями азиатских доспехов и замысловатыми орудиями, производили впечатление таинственности, чего, по-видимому, здесь и добивались. Проводник оставил гостя в кабинете Волынского, освещенном свечами. Тут предметы на стенах и массивные фолианты на полках однозначно указывали на увлечения хозяина, связанные с магией. Однако самым примечательным был сам хозяин.

Лодья предстал перед человеком внушительной наружности, с породистым лицом, выдававшим решительный и гневливый характер, высоким лбом — знаком незаурядного ума. Вместе с тем, на губернаторских постах Астрахани и Казани он отличился алчностью и мздоимством, которые, впрочем, тогда большими недостатками не считались. Хозяин сидел за столом в персидском халате, должно быть, оставшемся еще с той поры, когда ездил он в Персию послом и лазутчиком Петра I.

— А, Гаврила. Так тебя?

— Да, ваше превосходительство.

— Я высокопревосходительство, — наставительно заметил хозяин. — Но, впрочем, можешь звать меня попросту, Аркадий Петрович. Мне его сиятельство Яков Виллимович написал про тебя, что одарен ты многими весьма необычными способностями и не обделен усердием к науке. Да и учебное начальство на то указывает… Только не указывает оно того, что я в глазах твоих вижу. Что, сказывают, щипнул ты киевских ведьм за жопу?

— Одну. И не я щипал. Одначе отстали после того.

— Правильно. Обнаглели совсем эти ведьмы. Мне в Казани татарские колдуньи поначалу тоже пытались козни строить. Да я их в рог бар-раний! — Волынский стукнул кулаком по столу. — Да не оттуда подуло: вышло так, что выжили меня из Казани наши же попы да с ними нынешний господин кабинет-министр Ягужинский. Не дал я попам по их дури мечети ломать. Мятежа татарского мне только недоставало! Они и обозлились. А Ягужинский этот, литвин, бывший обер-прокурор, ох, остер! Алексашку Меншикова в бараний рог согнул, который еще царицей Катериной вертел как хотел. Так остер! Не в одиночку, правда, не в одиночку Меншикова свалил… Ну а нынче и царицы Анны сердешным другом Бироном господин кабинет-министр по-своему крутит, немецкой дубиной! С цесарцами снюхался, с Веной… Ну, ничего, ничего — будет и на нашей улице праздник! Мы из Салтыковых, нами Русская земля держится…

Тут Волынский спохватился, что мог сказануть лишнего, и на минуту замолк.

— Однако перейду к нашему разговору, — продолжил он. — Послушай, побывал я в Европах, и завидки берут, как живут немецкие люди! А почему все? Науки у них развиты, и те, что у всех на виду, и иные, о коих вслух не говорят. Не просто у них было, через страдания прошли, религиозную войну страшную. Но как продвинулись! У нас же страданий тоже принято было без меры — от Иоанна Грозного до Петровых великих и ужасных тоже дел! А пользы где? При Иоанне Грозном жил страшный Алоизий Бомелий, да и сам Иоанн Васильевич тоже был не слаб. Да только после них есть ли продвижение по стезе тайного знания? На всю Россию-матушку только Брюс один был, пока меня кой-как не поднатаскал. Да еще позднее Лесток прибавился, Петров лекарь, хитрый наследник Бомелия… Шпион французский — равно как и Бомелий английским был. Почему так мало? Без знания законов естественного мира и чернокнижие не процветет! Да и наоборот — то же самое, ибо законы натуральной природы неподатливы любознательному человечеству! Запад на сей стезе далеко продвинулся, а мы — гораздо как менее! А дел-то сколь в России переделать надобно, и человечеству пособить! Как выйти? Знаний надо набираться! Время дорого! При Петре Алексеиче было намерение завести в России университет и разные школы, чтобы инженеров и архитекторов, берг-мастеров и алхимиков учить на всю страну! Промышленность разную надо заводить, а мы одним уральским чугуном да суконными мануфактурами довольствуемся! Плохо дело, но надо бороться. И чернокнижие в том далеко не помеха — а то как узнать тайны иноземных мастеров, кои рьяно ими блюдутся? Как узнать тайны материй, доселе неузнанные? Да и страну защитить от тех же иноземных чернокнижников бывает нужно, особо во время войны, когда законы человечества прекращаются… Я силу нынче заимел, думаю применить ее к добру. Чтобы завести людей, сведущих и в науке, и в тайном знании, надо способных учиться посылать за границу. Дабы потом эти свои, коренные, а не немцы нанятые, у нас тут учителями везде были… Да не знатных, как при Петре, а попроще людей посылать, для коих это возвышеньем бы стало и они ревностно бы за учебу взялись. Война, почитай, закончилась, теперь наконец можно и об сем важном деле позаботиться…

Лодья молча слушал излияния вельможи.

— По всему вижу, что с великой жаждой постигаешь ты науки естественные, а также и точные, — обратился тот непосредственно к гостю. — Поэтому думаю я тебя да еще кое-кого послать через Санкт-Петербургскую академию наук в Германию, в тамошние университеты…

Он сделал многозначительную паузу.

— Но о тебе еще особо! — продолжил, пристально глядя в глаза Лодье. — Другие избранные мной таланты безусые еще. Ты же парень уже в годах, потому я думаю тебе и иное дело поручить: втереться в тамошнюю политику и служить на пользу государству. С твоими способностями, кои подобны дару мурзы Тевкелева, о которых граф Брюс поминает, можешь ты немалую пользу государству принести еще до окончания учения. Это хорошо, что ты в юности морского зверя бил. Твердая рука может пригодиться для государственной нужды. Я лелею некоторые политические планы и чаю не без твоего участия их воплотить для пользы государства Российского… Что скажешь?

Он впился взглядом в лицо собеседника, выискивая роковую слабину. Но тот не дрогнул.

— Скажу, что я с удовольствием взялся бы за все, что вы полагаете мне поручить и доверить, поскольку это сходно с моим образом мыслей и чувств.

— Ну и ладно. Тогда к делу…

Кратко он посвятил Лодью в суть нынешней политики.

Ситуацию он объяснил следующую: в нынешней европейской войне на одной стороне находились Австрийская империя, Саксония и Россия, слабо поддержанные частью германских государств, с другой — Франция, Испания и Сардинское королевство, управляемые разными ветвями Бурбонов. Для Венской империи ход войны был неудачен, и будущий мир ослабит ее позиции. Однако Франция, наверное, посчитает это недостаточным и пожелает добиться большего перелома, что приведет к активному поиску новых политических конъюнктур…

Кроме того, из разговора Лодья понял, что его новый покровитель намерен добиться еще большего влияния, завоевав успех в заграничных делах, и через это взойти к высшей власти в России. Правда, на пути его стоял граф Ягужинский, бывший петровский обер-прокурор, а теперь кабинет-министр, исподтишка вертевший «всесильным» Бироном. Однако сей недруг не принимал в расчет, что Волынский — чернокнижник, наставленный Брюсом… Через некоторое время Ягужинский скончается. И вскоре после этого Волынскому действительно удастся взойти на его место, стать кабинет-министром с правом доклада императрице. Однако, уверовав в свою звезду, он тогда слишком противопоставит себя проавстрийской партии…

Лодья понял, что Волынский желает сделать его надежным тайным орудием в зарубежной политике. За польской границей, куда не было хода русским офицерам, важно было иметь решительного человека и притом не купленного и потому надежного.

После этого вступления разговор перешел на конкретные вопросы. Волынский до двух часов ночи вводил в курс дела необычного студента, мимоходом поделился со своим новым ставленником и кое-какими особыми знаниями. Еще больше обещал показать и велел усердно готовиться к скорому путешествию. Приказал явиться завтра в это же время.

Гавриил ушел от него окрыленный, долго бродил по городу и на радостях излупцевал компанию из трех подгулявших матросов, которые решили позаимствовать у одинокого прохожего копейку на продолжение банкета.

Последующие несколько недель каждый вечер являлся он к Волынскому, и тот неуклонно наставлял его в чернокнижной премудрости. Затем придворные и административные дела отвлекли егермейстера. Лодья же продолжал заниматься иностранными языками в академическом гимназиуме, поразительно быстро достигнув успехов. Через пару месяцев Волынский вновь вызвал его.

— Наш великий наставник, граф Яков Виллимович Брюс скончался. Сим, согласно сделанному им предсказанию, он предписывает тебе немедля отправляться в путь. Поплывешь на судне в Голландию. Поедешь в университет в Марбурге, в Гессен-Дармштадте. Там обретается великий мудрец Вольф. Он тебя наставит. У нашего фельдмаршала Миниха в графстве старые связи остались, он там службу начинал, и через них он поспособствует вашему там устроению. Отправляйся с богом!

Итак, в 1736 году вместе с еще одним товарищем Лодья был отправлен в университет города Марбурга, находившийся в ландграфстве Гессен-Дармштадт, в самом сердце Германии. Плыли они туда из Санкт-Петербурга морем до Амстердама, в морской стихии Гавриил почувствовал себя как дома, с удовольствием наперегонки с опытными марсовыми лазал по вантам на самый топ мачты и помогал ставить верхние паруса. На берег препровожден был он командой с величайшим почетом, на зависть остальным пассажирам. Из Голландии в Марбург они ехали сушей в дилижансе.

Глава 15. Рудники

Однако воспоминания пора было заканчивать — впереди саксонская граница.

Ее знаменовали красные мундиры у полосатых шлагбаумов. Курфюрст саксонский Фридрих-Август имел и звание польского короля, что делало Саксонию влиятельным германским государством. Претензии же его на польский трон Россия только что успешно поддержала вооруженной силой и поэтому числилась ближайшей союзницей.

Саксония — развитая страна: здесь со времен Средневековья процветали горное дело, металлургия. Не так давно появилась и фарфоровая мануфактура в Мейсене — первая в Европе.

Лодья направлялся во Фрейберг, старейший центр саксонского горного промысла, расположенный недалеко от столичного Дрездена… Отсюда родом был Циммерман, знаменитый строитель металлургических заводов в России во времена Петра Великого. Фрейберг в несколько раз превосходил размерами и населением университетский Марбург.

Вот и город открылся, лежащий у северного подножия Эрцгебирге — Рудных гор. На самой возвышенной точке города поднималась величественная церковь, носившая имя Святого Петра, с высокой колокольней, украшенной так называемым горным колоколом. Ниже хорошо был виден замок, построенный в конце XVI века курфюрстом Августом.

В XII веке маркграф Оттон переселил сюда горных рабочих из южного Гарца — в этих горах находится и знаменитое сборище европейских ведьм, лысая вершина Брокен — и основал город. С тех пор тут разрабатывали серебряные копи, одни из первых в Центральной Европе, где добывали еще и свинец и цинк.

Эти края осеняло древнее колдовство. Рассказывали горняки, что духи лесов вместе с истребленными на крепи деревьями переселились в штольни и шахты и обратились в злобных кобольдов, обитателей выработок. А главой их стал вредоносный карлик Никкель.

Лодья знал, что штольни, пронизавшие интрузивный рудный купол Фрейберга, были лишь центром гораздо более обширного округа, ибо в конце XV — начале XVI века открыли и начали разрабатывать серебряные жилы в близлежащих районах Рудных гор. Там, вблизи имперской богемской границы, возникли новые рудничные города Саксонского герцогства — Шнееберг, Аннаберг, Мариенберг. В этих городах витало древнее колдовство, не имеющее никакого отношения к козням деревенских колдуний. Ведь Саксония в ту пору была монетным двором всей Европы. И даже с открытием серебра в Новом Свете она продолжала оставаться важным источником звонкой монеты. А волшебная сила серебра гораздо мощнее колдовства волчьих ягод, и ни распятие, ни чеснок ей не помеха…

Конечным пунктом путешествия Гавриила была затерявшаяся в переплетениях старинных улочек Фрейберга химическая лаборатория горного советника Иоганна Фридриха Генкеля.

— Господин Лодья! Опаздываете! Еще вчера должны были приехать!

Господин Иоганн Генкель, около шестидесяти лет, был коренастый, узкогубый, аккуратно одетый. Бывший доктор, заинтересовавшийся естественными науками и в конце концов ставший уважаемым горным советником Саксонии. Он был чужд магии и верил только в химическую науку, которая должна была вывести его к звездам. Для этого он создал свою химическую лабораторию. К нему-то и прибыл Лодья, чтобы пройти у него курс практической химии и ознакомиться с горным делом и промышленностью Саксонии. Горный советник был достаточно любезен, пригласив нового ученика отобедать.

— Сейчас Россия расправила крылья. Недавно помогла нашему государю занять принадлежащий ему по праву наследия польский трон, затем вместе с Австрийской империей побила турок. И великой нации нужна соответствующая промышленность, рудники, заводы, мануфактуры.

На самом деле, Генкель лукавил, после блестящих побед Миниха и Ласси, вторгавшихся в Крым и в Молдавию, России пришлось довольствоваться возвратом Азова, завоеванного, а затем потерянного еще при Петре I. Стараниями французов, поддерживавших турок, Россия почти не получила выгод.

— Я понимаю, что на вас возлагаются определенные надежды. В России сейчас промышленность находится в зачаточном состоянии, не хватает и сырья. У вас мало серебра, почти нет золота. Но, уверяю вас, с развитием науки обнаруживаются все новые подземные кладовые! Серебряные руды в знаменитом руднике Шнееберг начали разрабатывать всего двести пятьдесят лет тому назад, в Аннаберге и того позднее, хотя горные выработки в тех краях появились на три века ранее. Просто не умели еще взять этой руды, выработать из нее металл. Так что не теряйте надежды. Вы сыграете свою роль в сем деле, если будете усидчивы и старательны!

— Какие задания вы мне поручите? — поинтересовался Лодья. — С чего начнется учение?

— С практики, молодой человек. Надо научиться определять наличие руд, опытные штейгеры покажут вам признаки. Завтра нас ждут в здешнем руднике, потом поедем в Шнееберг, Аннаберг. Благоприятную летнюю погоду используем для ознакомительных экскурсий, зимой засядете за камерную науку.

Поехали в Шнееберг, до которого было около шестидесяти верст на юго-запад, хотя Аннаберг находился ближе. Городок Шнееберг, поднимавшийся в гору, имел столько же примерно населения, как Марбург. На этом месторождении падение гнейсовых рудных жил было более пологое, чем во Фрейберге, хотя вмещающими породами были те же известняки, конгломераты и сланцы.

«Как будто участки одного пласта, изогнутого под разными углами», — размышлял Гавриил, на полвека предвосхищая появление теории рудных полей.

Войдя в шнеебергскую штольню, Лодья как будто ощутил присутствие некоей дремлющей мощной силы. «Что это?» — спросил он себя.

— Вскоре после начала разработки тут был найден самый большой серебряный самородок в мире, двадцати тонн весом, — рассказывал между тем горный советник сопровождавшим его в поездке ученикам, — но в то же время иногда в здешней руде бывает полно вредоносных примесей. Они ухудшают плавкость, и старые горняки, считая их враждебными происками дьяволовых отродий, прозвали эти примеси в честь нечисти: «никкелем» и «коббольдом».

— А что это за черные камни? — поинтересовался Лодья лежавшими там и тут массивными кусками черной руды, некоторые из них были покрыты радужными пятнами.

— Пехбленде! Бесполезный балласт! — брезгливо отмахнулся Генкель.

Гавриил приложил ладонь к одному такому камню, и ему показалось, что он ощутил исходящие изнутри странные тепло и энергию — в нем и была та дремлющая сила, которую он почувствовал при входе.

— Этот камень наполнен какой-то скованной, дремлющей мощью, я чувствую это! — сказал он.

— Не надо фантазировать! — назидательно заметил в ответ горный советник.

До открытия урана оставалось еще полвека.

Через несколько шагов Лодья заметил на стенках рудника оранжевые и лимонные пятна.

— Реальгар и аурипигмент, — тут же указал на них ученикам горный советник. — Кто ожидает наследства от родственника, возьмите на заметку! Из этих минералов можно добыть мышьяк. Шучу!

Ученики зашушукались.

Все уже выходили из рудника, когда из темного угла раздался противный писклявый голос, говоривший, разумеется, по-немецки и принадлежавший, должно быть, кому-то очень небольшому:

— Господина Лодью приглашают на будущий год на весенний праздник, в ночь на первое мая — красную ночь календаря! Вам надлежит обдумать те вопросы, которые вы захотите там задать.

— Лодья будет! — отвечал студент.

Так получилось, что никто другой этого разговора не услышал. Потому что просто и не мог услышать.

По возвращении во Фрейберг они вплотную занялись химией, благо, лаборатория Генкеля была наилучшей в Саксонии.

Глава 16. Фарфор

— Черт возьми, доннерветтер! Господин Лодья, что вы себе позволяете!

Закашлявшись, горный советник распахнул окно лаборатории и, вытирая слезящиеся от белого вонючего дыма глаза, выбежал в соседнюю комнату. За ним последовал, тоже кашляя, его ученик.

— Вы что же это делаете, негодяй! Вы что, не знаете, что когда плавили серебряную или медную руду с высоким содержанием мышьяка, от ядовитого дыма погибали рабочие! Вы хотите и меня отправить за ними следом вместе с моими домашними?

— Уверяю вас, господин Генкель, у меня не было никакого умысла против вас! Аурипигмента взято в процесс совсем немного! Но вы представляете, как изменилось бы поле битвы, ежели можно было бы применять этот дым в нужное время и потребных количествах?!

Глаза Лодьи горели огнем азарта. Горный советник не замедлил проявить эрудицию и возразил ему:

— Я вам скажу, молодой человек, что китайцы применяют глиняные гранаты с подобным содержимым в абордажных схватках, очищая удушающим дымом палубы атакуемых судов. Однако на больших площадях применение сего средства невозможно, так как затруднительно доставить столько сырья и разом поджечь его по всему фронту, да и дым немедля развеет ветром, и к тому же от него наверняка пострадают войска, сами его и применившие. Вы видите, что сам Господь не дозволяет применить такое бесчеловечное орудие убийства на поле брани путем своих природных законов.

— И все-таки не мешало бы испробовать… — негромко заметил Лодья, оставшись при своем мнении.

— Немедля все убрать! И еще, не вас ли я видел вчера вечером пьяным, в праздной толпе, и делающим мне рожи? — возмущенно продолжил речь горный советник.

— Нет никакой уверенности, что это мог быть я! — отвечал Гавриил совершенно хладнокровно.

— Габриэль, ваше поведение возмутительно! Я буду писать секретарю вашей академии!

Топнув ногой, Генкель удалился. Отношения с педантичным химиком не ладились.

Выйдя из проветренной и небрежно прибранной лаборатории, Лодья зашагал в кабачок, где его ожидал товарищ по учебе, о котором не было еще возможности рассказать.

Звали его Дмитрий Вертоградов, это был восторженный тщедушный молодой человек двадцати лет, попович из бедного прихода, невероятно талантливый и несколько не от мира сего. Увы, приобретенная в студенческие времена привычка к кабацким посиделкам впоследствии печально отразилась на его судьбе.

Сейчас он удрученно свесил светловолосую голову на локти, положенные на стол.

— Отчего кручинишься, собрат? — спросил его, подходя и подзывая кельнера, Лодья.

— Понимаешь, Гаврюша, мне надобно вызнать секрет фарфора, такое у меня порученье.

— Ну, так мы же с Генкелем в Мейсен ездили, на фарфоровую мануфактуру. Все производство нам показали, двойной обжиг, роспись…

— А вот шихту, из которой фарфор делают, в секрете держат. Ее изобрел алхимик Иоганн Бетгер при Августе Сильном. За это король из подвалов Мейсенского замка, где находилась лаборатория, перевел его в покои на верхнем ярусе замковой башни, стоящей над Эльбой. Там он и живет последнюю четверть века в холе и достатке, почти безвылазно, под неусыпным караулом[9].

— Он мог бы раскрыть тайну?

— Да. Но как туда попасть? За двадцать лет только один раз король Август втихомолку сбыл секрет фарфора итальянцам за громадные деньги, когда ему очень нужны были наличные, и везде распустил слух о том, что секрет выкраден. Фарфор — один из главных государственных секретов Саксонии.

— Я подумаю, смогу ли тебе помочь…

— Да, ты хороший химик, Гаврюша, может быть, нам вместе удастся посредством опытов подобрать рецептуру?

— Может быть, — усмехнулся Лодья, лелея совсем иной замысел.

Они с удовольствием выпили пенного пива из больших стеклянных кружек. Гавриил с детской непосредственностью любовался, подставив кружку солнечному лучу, игрой золотистого хмельного напитка в прозрачном сосуде. Стекло его очень интересовало, и немало времени он посвятил изучению его свойств в физической лаборатории у Вольфа. И здесь он уже посетил стекольную фабрику и постарался досконально разобраться в процессе изготовления хрупкого материала. Особенно привлекала его работа над окрашиванием стекла в разные цвета, и он дотошно выспрашивал мастеров о составе красителей.

Выбрав ближайшее новолуние, Лодья под благовидным предлогом уехал с утра в город Мейсен, лежащий в сорока верстах на северо-восток от Фрейберга, и всего в двадцати пяти от саксонской столицы — Дрездена.

Мейсен возник как город пятьсот с лишним лет тому назад, вырос на берегу Эльбы из старого королевского замка, возведенного в конце первого тысячелетия. В XV веке ему пришлось побывать в роли первой столицы саксонских курфюрстов, однако затем княжий престол был перенесен в Дрезден. В Мейсене же с той поры остался первый в Германии королевский дворец — замок Альбрехтсбург, величественное пятиэтажное строение из светлого камня с красными черепичными крышами и с круглой башней, поднимающейся со стороны реки.

Лодья приехал под вечер и успел прогуляться вдоль городской стены над Эльбой, любуясь темным силуэтом готического собора, вздымающегося над громадой королевского замка, и слушая стихающие крики и смех прачек на реке. Стемнело.

Ночь была безлунной, но подходы к замку, где уже три десятилетия располагалась фарфоровая мануфактура, снабжавшая весь цивилизованный мир своей изысканной продукцией, украшенной саксонскими скрещенными голубыми мечами, ярко освещались факелами и жаровнями и бдительно охранялись перекликавшимися часовыми в красных мундирах.

По самому краю света и тьмы, по этой колеблющейся под влиянием то раздуваемого, то затухающего пламени границе промелькнула какая-то тень. Затем она переместилась за спинами часовых на темную сторону башни, смутным пятном передвигаясь по ней вверх и иногда выдавая себя негромким скрежетом кости по камню, впрочем, остававшимся незамеченным курившими свои трубки часовыми.

В это время Иоганн Бетгер, которому исполнилось около шестидесяти, высоколобый, даже скорее с нависающим лбом, сидел в кресле в своем кабинете, заставленном книжными шкафами, и читал интересную книгу о неорганических красителях, написанную каким-то венецианцем. Кабинет был расположен, как и все его апартаменты, на верхнем, пятом, этаже башни. Поэтому скрип открывающегося окна был неожиданным для старика, ведь он только что закрыл его, избегая вечерней прохлады. Он поднял голову и близоруко прищурился. От окна отделилась темная фигура, и старый некромант содрогнулся от ужаса — он подумал, что настал час расплаты. Когда пришелец вышел на свет, от сердца хозяина немного отлегло — он оказался обыкновенным человеком высокого роста, светловолосым, хотя и невесть как попавшим на верх отвесной башни. Рука алхимика потянулась было к звонку, но в это время пришелец нарушил тишину, и рука замерла в воздухе.

— Господин Бетгер, только насущная необходимость заставила меня отвлечь вас от размышлений, — заговорил неизвестный негромко, с малозаметным чужеземным акцентом. — Однако вы должны полнейшим образом ответить на мои вопросы, иначе неминуема беда…

— Что вы хотите от меня? — почти прошептал Бетгер.

— Вы должны рассказать все, что вам известно о созданном вами фарфоровом производстве. Я знаю химию, и если вы попробуете обвести меня вокруг пальца, я это пойму сразу. Расплата неизбежна.

— Но я старик, и моя память совсем плоха… Все записи хранятся внизу, в лаборатории… — алхимик едва успел это вымолвить, прежде чем его взгляд натолкнулся на бездонные синие глаза визитера, и сердце его внезапно содрогнулось от непонятного ужаса.

Он тотчас переменил решение и покорно принялся излагать все, что знал, и это продолжалось долго. Пришелец иногда делал записи грифелем на бумаге, как видно, не во всем надеясь на память. После нескольких часов беседы, поблагодарив ученого в учтивых выражениях, незнакомец повернулся и проворно вылез в окно. Послышался слабый скрежет по камню, говоривший о том, что он воспользовался кошками, применяемыми горцами для лазания по скалам. Бетгер быстро подхромал к окну и выглянул. Никого не было видно — визитер, вероятно, в совершенстве знакомый с техникой скалолазания, исчез. Казавшиеся крошечными часовые внизу как ни в чем не бывало продолжали свой обход…

На самом деле Иоганн Фридрих Бетгер умер в 1719 году, возможно, отравленный саксонским королем Августом II Сильным, который держал его в заточении, пока не был изобретен знаменитый саксонский фарфор.

Глава 17. Брокен

Итак, новый студент Генкеля вовсе не был услужлив, как надлежало славянину, чье имя в европейском языке обозначало раба, — славе, слэйв, скьяво — и не питал склонности к тихим кабинетным занятиям и усидчивой отработке навыков. В холодное время года они посетили несколько металлоплавильных заводов, и это заинтересовало его больше всего. Он самостоятельно повторил экскурсии, пропадая на заводах целыми днями — так его влекли к себе пышущие пламенем и кипящие расплавленным металлом металлургические печи. Казалось, ему нравилось наблюдать, как неподатливый металл благодаря огню покорно принимает предначертанную человеком форму. Он дотошно вникал во все особенности выплавки свинца, меди и стали.

И сам огонь словно манил его. Он мог часами смотреть на бушующее пламя — так иногда хищный зверь, замерев, наблюдает за игрой костра, разожженного молнией…

Кроме того, как уже заметил горный советник, Лодье доставляло удовольствие производить химические опыты, сопровождаемые бурными реакциями — взрывами, выделением огня и густого дыма, а также резких запахов. Казалось, обоняние играло важную роль в его исследованиях. Он с величайшей охотой пользовался великолепной химической лабораторией своего учителя. Яркое разноцветное пламя, фосфорическое свечение, ослепительные искры со вспышками — вот что привлекало его. Его забавляло изменять цвет и температуру огня путем добавления солей и подбором состава топлива. Особенный же интерес Лодья проявил к тем химическим процессам, которых его учитель не хотел касаться, так как они были связаны с реакцией соединений ядовитого мышьяка, сопровождавшейся выделением в больших количествах белого зловонного дыма и образованием смертельно опасных веществ.

Разумеется, горный советник не разделял его оптимизма и весьма порицал нового студента в письмах в Российскую академию.

Но весной, в конце апреля, произошло событие, которое нарушило сложившуюся традицию.

— Эй, Гаврила! Пляши — тебе письмо! Наверное, от симпатичной полонезки!

Соученик Вертоградов теперь вечно пребывал в приподнятом настроении, после того, как Гавриил снабдил его всесторонними сведениями о секретной технологии изготовления фарфора, что называется, из первых уст. Именно тогда зародилась в нем поначалу безобидная, но в конце — роковая страсть к вину. Страсть человека, наделенного талантом и воображением, но не имеющего той внутренней крепости и мощи, какой обладал его старший товарищ.

Лодья поднялся со стула и, выхватив конверт из руки Дмитрия, поспешно вскрыл его и впился взглядом в лист бумаги. Письмо было из Варшавы, однако совсем не от дамы, а от русского посла при дворе Августа III, курляндца графа Густава фон Кейзерлинга. Лодью не удивило письмо высокопоставленного вельможи, играющего немалую роль при дворе и недолгое время являвшегося даже президентом Русской академии, адресованное к незнатному студенту. Такие письма были и ранее, и всегда они побуждали его к важным шагам и решительным поступкам, многие из которых навсегда оставались тайной. Но то, что для письма от этого адресата избрана простая оказия, говорило о великой поспешности отправителя. Обычно подобные письма приходили непоименованными и гораздо более прихотливыми путями, нежели сейчас. Это настораживало Лодью. И вправду, на этот раз граф сообщал своему корреспонденту, что кабинет-министр Волынский попал в опалу, в начале апреля был арестован, и ничем хорошим для него эта история не кончится. Потому что следствие ведут тот же безжалостный начальник Тайной канцелярии Ушаков и угодливый генерал-прокурор Трубецкой, что год назад уже отправили на плаху троих Долгоруких, и исход этого дела тоже не вызывает сомнений. Служилый немецкий аристократ не стал бы бросать слов на ветер, и было о чем задуматься.

А произошло вот что. Заняв место покойного Ягужинского при содействии Бирона, Волынский решил, что тем же манером и он сможет крутить курляндцем и через него царицей, как это делал покойник. Он задабривал своего благодетеля, добиваясь для него разных пышных игрушек: усыновление его настоящим французским герцогом Бироном, затем избрание Бирона курляндским герцогом, наконец, отыскание жены сыну фаворита среди княжеских династий Германии. Все это должно было умиротворить и сделать сговорчивым милого друга престарелой царицы к тому времени, когда ее наконец не станет и начнется дележ власти. Но этим, наоборот, только разжигались истинно немецкие аппетиты остзейца, и он стал уже подумывать о регентстве. Его вместе с канцлером Остерманом насторожили упорные попытки Волынского реформировать закоснелое управление, к чему склонялись и фельдмаршал Миних с другими армейцами, недовольные тем, что на переговорах в Белграде сторонники союза с Австрией уничтожили все итоги затяжной и тяжелой войны с турками.

К тому же появилось подозрение и насчет цесаревны Елизаветы Петровны, дочери Петра Великого, и предыдущей императрицы Екатерины. Военных немцев побаивались трогать, но с гражданскими русскими решено было не миндальничать… Их схватили и жестоко пытали. По всему было видно, что их ждет скорый суд и казнь. Суровая опала, вероятно, не миновала бы и питомцев Волынского, насчет которых имел он какие-то подозрительные далеко идущие планы.

Был конец апреля. Лодья пришел к горному советнику, поднял шляпу, сказал «прощайте» и уехал из Фрейберга. Навсегда.

* * *

Гора Брокен представляет собой исполинский гранитный купол, вздымающийся над пеленой елового леса на высоту более четырех тысяч футов, или шестисот саженей над уровнем моря. Это самый высокий массив древнего Гарца, находящийся в его северной половине. Гора господствует надо всем окружающим пространством. Она постоянно покрыта снегами и туманами, точно вестница далекого сурового Севера, и в этом тумане, кажется, таятся неведомые и пугающие силы, давно забытые в других краях земли. И во всей христианской Европе она имеет славу как место главного сборища ведьм и прочей нечисти.

Вершина ее, большую часть года окутанная туманом, совершенно лысая, и одни говорят — из-за того, что климат наверху такой же, как в суровой Исландии, где не растут леса. Другие же — оттого, что это ведьмы расчистили себе место для ежегодных плясок, празднеств и увеселений, происходящих в ночь на первое мая, или Вальпургиеву ночь, каковое празднество древние кельты именовали Белтайн, и когда, по преданию, был зачат британский король Артур за тысячу с лишним лет до описываемых событий.

Брокен находился немногим более чем в двухстах верстах от Фрейберга по прямой дороге через города Лейпциг и Галле.

Одинокий путник шел по лесистому склону. Дикие горы, казалось, разрушенные гневом небес, простирались вокруг, насколько хватало взгляда. Вершину впереди, куда он направлялся, покрывало темное облако, там посверкивали вспышки молний, долетал рокот грома. Но высокий широкоплечий путник не сбавлял хода. Ураганный порыв снес его шляпу и разметал светлые волосы, но он продолжал упрямо подниматься, и казалось, что чем выше он взбирается, тем, вопреки здравому смыслу, двигается все быстрее.

Предания окрестных земель повествовали о том, как тысячу лет тому назад язычники-саксы, скрываясь на этих высотах от христианских воинов Карла Великого, поклонялись своим древним богам: Балдру, Остере, Фрейе, Вотану, Тору и Саксноту, прародителю саксов. Что они оставили алтари из наваленных камней. И что их тени охраняют этот мрачный край от чужаков.

Но гость, идущий издалека, знал, что давшая свое имя этой ночи святая Вальбурга, ровесница тех темных и кровавых лет, британская монахиня, прославившаяся тем, что усмирила море, плывя в Германию, была лишь христианским воплощением древней морской богини Нехалении, чье имя упомянуто еще в анналах римлян. И что гораздо более древние силы опекают это место.

Меж тем тьма сгущалась, и вот путник взошел туда, где нависала зловещая туча. Молнии блистали вокруг него, одна ударила совсем рядом, на секунду ослепив, приподняв его волосы таинственной энергией и заставив искры пробегать меж них. Кусочки раскаленных камней прожгли его намоченную дождем одежду, она задымилась в нескольких местах. Но он даже не замедлил хода, словно знал, что небесный огонь не повредит ему. И вот, когда ночь окончательно вступила в свои права, он наконец оказался выше тучи, и молнии блистали под его ногами. Деревья разом расступились, будто отбежали назад. Перед ним простиралась обширная ровная площадка, посреди которой вулканом пылал огромный костер, то и дело вспыхивавший колдовскими зелеными и синими снопами искр. Вокруг костра весело плясала длинная вереница людей, и, перекрывая доносящиеся точно сквозь вату раскаты грома, звучала странная, какая-то визгливая и завораживающая музыка.

Путешественник в опаленном молниями мокром платье, разорвав круг пляшущих, большей частью женщин, подошел к костру, чтобы немного просушиться. Рядом с ним у огня очутились как мужчины и женщины обычного вида, так и весьма необычные, и было не понять — искусные ли это маски или подлинные причуды природы и плоти. Никто не поторопился выказать чужаку гостеприимство, но и неприятия не выразили. Однако пришельцу этого было недостаточно. Поворачиваясь к огню то одним боком, то другим, он немного просох и подошел ближе туда, где находилось подобие алтаря и толпились, как видно, избранные гости.

— Господин Лодья, если не ошибаюсь? — вдруг раздался громкий властный голос. — Подойдите поближе.

Путник тотчас это исполнил.

Глава 18. Мандат

Он увидел перед собой рослого, совершенно седого господина в зеленом кафтане, каковой господин не сидел на престоле, а прогуливался по площадке на вершине в сопровождении нескольких спутников. Темными холодными глазами смотрел он на гостя, и взгляд его, казалось, проникал в самую душу. Однако Лодья не опустил глаз под этим взглядом, хотя понимал его страшную силу.

— Рад, что посетили нас, пришелец из далекой северной страны, — сказал этот человек, или это существо — трудно выразиться правильно.

— Мне сказали, что можно задать вопросы, так я приготовил несколько, — ответил Гавриил.

— Да, спрашивайте.

— Как появились такие, как я?

— Вы задали хороший вопрос, — задумался хозяин гульбища. — Пожалуй, надо начать с того, как появились такие, как мы все. Кого обычные люди называют чернокнижниками и другими непочетными именами. Вам известно, что нынешняя священная история, которая ограничивает историю Земли шестью или семью тысячелетиями, — полнейший вздор, детище невежественных хранителей церковных догматов. Наша память хранит воспоминания о событиях, имевших место на протяжении десятков тысячелетий, а история Земли уходит в такую невероятную даль, что даже мы не в силах ее постигнуть. Те, кого обычные люди называют учеными мужами, только начали подходить к пониманию того, насколько она древняя. А ведь об этом можно было бы догадаться, глядя на следы былых эпох и сопоставив со скоростью отложения почвы и грунта! Но лишь недавно пелена невежества начала сходить с глаз обычных людей, и вам в будущем следует учитывать это. Итак, как повествуют наши предания, очень давно, десятки тысяч лет тому назад, когда людей было не так много, как нынче, и они были дики, над всей Землей пролетел гром, а затем с юга наползли великие черные тучи. Они затмили все небо на долгие годы. Не уродились плоды, умирали животные, и людей становилось все меньше. Мудрецы нашего круга установили не так давно, что на южных островах — в Зондском архипелаге, в голландской Ост-Индии, — взорвался огромный вулкан, и сила его взрыва была такова, что громадная гора превратилась в тучу пыли, которая держалась в воздухе несколько лет, а на месте вулкана появилось огромное глубокое озеро. Когда людей осталась горстка, те силы, которые посещали наш мир извне с различными целями, поняли, что этот мир может остаться без разумных существ и измениться неузнаваемо. И тогда некоторых из людей они наделили способностями, которые помогли человечеству выжить. Другие бы сказали, что это было совершено по Божьему наущению. Возможно, но это только моя догадка, что эти люди появились от брака земных мужчин и тех существ, или, наоборот, от тех, которых мы назвали бы инкубами, и земных женщин. Но то затмение небес пеплом было не последней бедой, ожидавшей человека. Много позднее наступило время, когда льды сковали гораздо большую часть суши, чем занимают теперь. Собственно, нашествия льдов повторялись с незапамятных времен. Но теперь человек развился, был готов возделывать землю, но в это время с севера опять надвинулись льды. И этого мало. Люди были издревле разделены на два племени. И суровое племя молчаливых косматых великанов, способное к искусствам, но питающее отвращение к наукам, вскоре возобладало над предками нынешних человеков. Это были бесстрашные воины, они предпочитали учить более действиями, нежели словами. Некогда они заставили предков людей бежать с их общей прародины, а теперь готовились завершить истребление. В Европе, прижатые льдами к морю, люди были обречены, и исчезли бы…

Говоривший замолчал, словно переводя дыхание или собираясь с мыслями, затем его речь полилась снова.

— Но в это время, в черную годину бедствий, в небе ярко воссияла звезда синего цвета. Она находилась в центре звездного пояса, охватывающего все небо и носящего имя Млечного Пути. Если бы он был подобен огромной Солнечной системе, то звезда заняла бы место нашего светила. Под светом синей звезды родились беловолосые люди, с волосами того же цвета, что и окружавшие их льды, и глазами, синими, как море, к которому они были прижаты врагами и льдом. И вновь немалое число их было наделено даром, которым пользуемся и мы, стоящие на этой горе. Это облегчило положение людей, но не совсем. Ибо у их врагов тоже имелись колдуны. Но затем под светом этой звезды встретились белый зверь и светловолосый человек, один пришел с севера, другой с юга. Их предки появились в одно время, на одном континенте, но потомки встретились спустя бесчисленные тысячелетия, вдалеке от общей жаркой прародины, которую их предки оставили, спасаясь от сильнейших врагов. Свет синей звезды велел им соединиться и дал им потомство. Его составили существа, сочетавшие ум человека и силу хищного зверя. На них не действовали заклинания, направленные против людей, потому что частью своей натуры они были зверьми. Они повели за собой людей, возглавив беспощадную войну с молчаливыми охотниками. Лед быстро отступал под лучами синей звезды, и люди отвоевывали себе землю, пока не заняли ее всю, не оставив и воспоминаний о противниках. Тогда и порождения синей звезды стали встречаться реже, ибо их родина — холодный север и они не оставляют много потомства. Но они все же являются в наш мир, особенно в те периоды, когда солнце светит тусклее и зимы более суровы. И они появляются там, где есть в них нужда. Ответил ли я на твой вопрос? — пронзительно взглянул человек в зеленом костюме.

— Да, пожалуй, — кивнул Лодья. — Можно ли задать еще один вопрос?

— Конечно.

— Всегда ли им предначертано вести за собой людей?

— Во времена дикости, когда чудеса казались обыденными, такое случалось частенько. Впрочем, уже в мифологические времена они встречались очень редко, их называли полубогами — вспомни, каким почтением народное предание окружило одного из них, Геракла в львиной шкуре. Но позднее, когда возобладавшая религия отвела чудесам только узкое место, быть все время на виду им стало неудобно. Пожалуй, забытые саги викингов, да кое-какие древние писатели сохранили упоминания о подобном. Тем более что обычные чернокнижники, в наше время достигшие значительности, как правило, опасаются их общества, поскольку не имеют перед ними преимуществ.

— Я узнал из русской летописи о полоцком князе Всеславе, жившем в одиннадцатом веке. Он просидел на престоле в своем городе пятьдесят семь лет и во время междоусобных войн взошел на трон Киевской Руси. Согласно преданию он по ночам превращался в волка. И как будто бы вся полоцкая династия была особой, происходящей из некоего древнего рода, и прочие русские князья с ней враждовали. Этот Всеслав известен в народных былинах как Волхв Всеславович — богатырь и чародей, который мог превращаться не только в волка, но и в рыбу или птицу…

— Дорогой друг, в те времена Россия находилась на окраине просвещенного человечества и в ней могли происходить разные вещи. Понятно, что подобные способности поражали и поражают людей и позднее служат основой для мифа. Мне, например, достоверно известно имя человека, обладавшего схожими способностями и основавшего династию далеко на востоке, — это грозный Чингисхан, император народа монголов, покоривший полмира. Его случай — это как раз то, что относится к древним народам, нуждающимся в вождях-оборотнях, обладающих сверхчеловеческим могуществом… Монголы приравняли его к Христу, объявив богом.

— Однако все ли человеческие фантазии, относящиеся к нашим делам, имеют под собой реальные факты? Я читал, что во время Тридцатилетней войны в Германии сожгли десятки тысяч ведьм. Неужели все они были причастны к чернокнижию? Неужели оно могло иметь такой размах?

— Конечно нет, и вы это прекрасно понимаете. Они стали жертвой человеческой подозрительности. Люди догадывались, что ужасная зимняя буря или внезапная смертоносная эпидемия возникли не сами по себе. Но у них не хватало широты ума, чтобы понять, что неграмотным деревенским бабам или даже начитанным бюргершам это не под силу. Бросание чулка против ветра, полет на скалке! Это, конечно, бред. Здесь совсем другой уровень и масштабы! Или, вы полагаете, что, например, буря, которая развеяла Великую армаду испанцев, собиравшихся высадиться на Британских островах, разразилась сама по себе? Нет, просто испанцы были слишком католики, чтобы обратиться к определенным силам, а королеву Елизавету Английскую это не сдерживало! Но тех, кто способен на такое, разумеется, пальцем никто не коснулся бы. Да и палец такой мигом бы отсох.

— Да, теперь я понял масштаб. Теперь я хотел бы задать вопрос касательно практических дел.

— Похоже, что самое важное вы приберегли напоследок. Слушаю вас.

— Мой покровитель в моей стране готовил перемены как в ней самой, так и во всей Европе. Теперь его жизнь, по-видимому, кончена. Значит ли это, что перемены, кои он готовил, неугодны высшим силам? — в голосе Лодьи чувствовалось немалое напряжение, вопрос не был отвлеченным.

— Наоборот, — отвечал хозяин собрания, — он стал жертвой отживших сил, которые всегда берут свою цену, прежде чем исчезнуть. Собрание Брокена не возражает против изменений, ибо они давно назрели. Во время войны за испанское наследство, лет около тридцати тому назад, английские чернокнижники, пользуясь тем, что в битве они имеют право на такое, едва не уничтожили одну из великих династий Европы. Они убили почти всех наследников короля Людовика Четырнадцатого, а ведь он неслучайно правил дольше, чем ваш Всеслав, и даже дольше любого монарха в истории Европы! Колдуны Британии набрали великую силу, потому что к заклятиям и науке они присовокупили мощь денег, а это колдовство — одно из сильнейших. Перемены, о которых вы говорите, если не противоречат, то не совпадают с их намерениями. Борьба — это залог общего развития, ее устранение — это подлинное зло. Благословляю вас бороться, искать и не сдаваться!

Он положил руку на плечо Лодьи. Тот почувствовал, будто волна огня прокатилась по всему телу, но ценой невероятных усилий остался недвижим.

— Вы сильны, а значит — достойны своего дара, — распорядитель брокенского празднества отнял руку.

Неизъяснимое блаженство избавления разлилось по мышцам Лодьи.

— Благодарю вас за одобрение, — наклонил он голову.

Отделившись от компании избранных, Гавриил стал возле костра, обдумывая все услышанное.

— Дорогой друг, не посвятите ли вы меня в подробности намечаемых изменений? — подошел вдруг к нему светски одетый господин средних лет, с умным решительным лицом и пронизывающим взглядом, внушающим некоторый трепет, несмотря на обычный рост его обладателя. Он был в свите хозяина собрания и, как видно, пользовался там уважением. Незнакомец хотел взять Гавриила под руку, чтобы отвести на окраину поляны, но у него это не вышло.

— Господин граф Сен-Жермен! — громко заметил ему хозяин гульбища. — Должно быть, вы услышали заключительную часть нашей беседы. Ваша приверженность английским интересам известна. Совсем недавно вы вернулись из Персии, где убедили воинственного Надир-Шаха напасть на Индию. Он разбил правителей Делийского султаната Великих Моголов и, без сомнения, предоставил этим самым отличную возможность для англичан начать завоевание Индии из своих пока небольших колоний в Бомбее и Калькутте. Думаю, очень скоро они этим воспользуются. Однако здесь — особое место, надо ли вам об этом напоминать? И выяснять, насколько планы господина Лодьи пересекаются с английскими интересами, вам надлежит за пределами Брокена и в иное время. Здесь мирно встречаются даже те, кто еще недавно сеял чуму друг у друга. Хочу, однако, заметить, что если вы еще не поняли, несмотря на вашу опытность, — господин Лодья вам не по зубам, как, впрочем, и вы ему, если, конечно, будете держаться от них подальше в самом прямом смысле этого слова.

Довольный своим каламбуром, седой господин изобразил улыбку, приводящую в дрожь. Разумеется, граф остался недоволен, но от намерения выяснить планы Лодьи отказался, и, поклонившись, отошел. Лодья же, получив ответ на волновавшие его вопросы, принял решение, повеселел, насколько это было возможно в его положении, и отправился танцевать под чудную музыку, скакать возле опаляющего костра, пить пиво и веселиться с ведьмами. Он получил мандат на полную свободу действий, а это ему и было нужно.

Глава 19. Свидание

На следующий день он отправился вниз, в городок горняков Гослар, стоящий у подножия Брокена. Кстати, уроженцем этого городка был восходящая в ту пору звезда французской армии, граф Мориц Саксонский, сын знаменитой красавицы графини Авроры фон Кенигсмарк от ее любовника — саксонско-польского короля Августа Сильного.

Лодья ввалился в таверну и заплетающимся языком сообщил хозяину, что он — физик и изучал атмосферное электричество во время ночной грозы. В пользу этого свидетельствовали и его одежда, прожженная во многих местах, возможно, электрическими разрядами, и обгоревшие волосы, и необычный блеск в глазах, и приплясывающая походка, и странные пугающие мелодии, которые он напевал себе под нос — воистину, их мог напевать только человек, подвергнувшийся близкому удару молнии. Но толстый хозяин таверны держал нос по ветру и догадывался, что поведение гостя может быть связано не с грозовыми разрядами, а с посещением некоего высоко расположенного места, куда грозы никогда не доползают. Впрочем, по той же причине никому об этих соображениях докладывать он не стал — это во времена Тридцатилетней войны можно было получить награду, сообщив куда надо о подозрениях в колдовстве. А в наше время за это можно огрести только неприятности.

Итак, перекусив, Гавриил решил передохнуть, для чего поднялся в свою комнату. Спустился он только под вечер — даже его железные силы оказались не беспредельны и требовали восстановления после проделанного путешествия. Хозяин показал ему лежавшее на краю обеденного стола письмо с гербовой печатью, представлявшей собой оттиск черного прусского орла. Лодья протер заспанные глаза, взломал печать и прочел несколько строк скорописью:

«Господина Лодью, даровитейшего ученого, об изменившихся обстоятельствах которого уведомлены, приглашают для беседы в Потсдам, в королевский дворец, для беседы о работе в пользу прусской науки. Письмо показать часовому».

Подписи не было, но и так понятно, чья рука могла быть знакома и годна для пропуска любому королевскому гвардейцу.

— Герр…

— Хейнц, — подсказал трактирщик.

— Скажите, но ведь по твердому почерку очевидно, что это письмо писал не старик? — заметил Лодья.

— Я не очень силен в грамоте, но старый прусский король недавно скончался. Королем стал его сын, Фридрих, — ответил хозяин таверны. — Вы, наверное, важная персона, если он написал вам собственноручно.

Отчаянно скосив глаз, он пожирал короткий текст письма, что слегка противоречило заявлению о безграмотности.

— Не очень, — разочаровал его Гавриил. — Я говорил уже, что я химик.

Он понимал, что королю нужны отнюдь не его философские познания. Вставал перед ним и вопрос: откуда мог узнать новый прусский властитель о многообещающем русском лиценциате? Но здесь у Лодьи не было сомнений. Уроженец Силезии Вольф, учитель Лодьи, изгнанный из Пруссии прежним королем за чернокнижие и некие антихристианские идеи, очевидно, и был тем неведомым корреспондентом принца Фридриха. Дело, которому посвятил себя Вольф в Марбурге, было завершено, и только немилость старого «короля-солдата», как называли толстого коротышку Фридриха-Вильгельма I за повсеместное насаждение армейщины, удерживала его от возвращения в Пруссию, где его более всего ценили. От наследного принца он получал заверения, что как только тот займет трон, он сможет возвратиться. И действительно, едва Фридрих II взошел на трон, как немедленно пригласил означенного философа ко двору и дал ему хорошую должность. Лодья полагал, что если его учитель описал в письмах принцу Фридриху некоторые интересные подробности о своем ученике, не вошедшие в корреспонденцию Санкт-Петербургской академии, то именно поэтому прусский наследник мог весьма заинтересоваться необычным русским.

Собирался ли Лодья в Пруссию, понимая это? А какие у него были иные перспективы, если он был причастен к людям, которых в России теперь уничтожали? К тому же, пользуясь покровительством прусского короля, он мог бы исполнить планы своего наставника Волынского…

Если он намеревался попасть в Потсдам, ему предстояло преодолеть около двухсот пятидесяти верст по пути через Магдебург. По немецким дорогам их можно было сделать верхом в два дня. Лодья выехал без отлагательств.

На смену саксонским горам пришли равнины Бранденбурга. Пруссия, «песочница империи», как именовали ее за качество почв. Прусская граница крепко охранялась, однако королевское приглашение послужило пропуском и тут. Переночевал путешественник в Магдебурге, располагавшемся примерно на половине пути. Древний и богатый город на Эльбе, с девятивековой историей, во время Столетней войны подвергся почти полному уничтожению. Впрочем, вопрос о том, кто более виновен в гибели двадцати пяти тысяч его жителей, до сей поры вызывает споры: католические войска сурового имперского фельдмаршала Иоганна Церкласа фон Тилли, устроившие резню, или протестантские солдаты шведского короля, поджигавшие город, чтобы не достался врагу. Важно одно — резня эта распалила взаимную ненависть до такой степени, что сражения продолжались еще пятнадцать лет. И память о ней не угасала до сей поры, когда город уже более полувека пребывал под сенью прусского орла. Кстати, все его население заодно с гарнизоном до сих пор уступали тому, что имелось перед войной.

Магдебург был известен Лодье как город, чей бургомистр Отто фон Герике, знаменитый инженер и физик, почти восемьдесят лет тому назад создал первую электростатическую машину в виде насаженного на стержень серного шара, натираемого рукой. Он положил начало изучению новой силы — электричества, которой очень сильно интересовался и Гавриил. В местной ратуше были выставлены напоказ знаменитые медные четырнадцатидюймовые «магдебургские полушария» — еще одно, более раннее, изобретение Герике, имевшее научно-демонстративный характер. Когда между полушарий был откачан весь воздух, их не могли растащить даже полтора десятка лошадей — этот опыт продемонстрировал публике силу давления воздушного столба. Ученый изобрел и водяной барометр. Его опыты послужили основой для позднейших исследований свойств газов знаменитыми физиками — англичанином Бойлем и французом Мариоттом. Герике был гением-практиком. Ровесник и участник Тридцатилетней войны, вторую половину жизни он посвятил возрождению родного города. Кроме того, он был великим чернокнижником своей эпохи, и если в молодости он яростно принимал участие в уничтожении Германии, то в зрелости стал опекуном своего города и добрым его гением, восстанавливая утраченное. Его судьба была весьма поучительна.

На следующий день Лодья продолжил путешествие. Самое время было прикинуть, что известно ему о человеке, к которому он направляется?

Итак, кто такой Фридрих II, получивший от современников прозвище Фриц, а от потомков удостоившийся прозвания Великий? Он был ровесником Гавриила и совсем иным человеком, нежели его грубый отец — любитель солдатчины и муштры, покровитель ремесел и суровый вешатель цыган и воров.

Некогда гувернером к малолетнему принцу Фридриху был назначен не кто иной, как граф Франкенштейн[10], а от человека с такой известной фамилией можно ожидать чего угодно. Действительно, он сумел с ранних лет привить принцу склонность к наукам и искусствам, особенно запретным. В свободное от отцовской муштры время Фридрих охотно читал французские и итальянские книги благодаря их легкому слогу, особенно он любил повествования о правлении Цезаря Борджиа и Екатерины Медичи, но интересовался и историей римских императоров — Калигулы, Нерона и Тиберия, и играл на флейте. Ходил слух, что его любимым инструментом была изысканная флейта, сделанная из берцовой человеческой кости и пробуждавшая своими тягучими звуками его недюжинную фантазию. Говорили, что кость принадлежала свирепому ландскнехту времен Тридцатилетней войны. Интересно, забегая вперед, отметить, что впоследствии ко двору короля Фридриха II священники, равно как и женщины, никогда не допускались, и в отличие от отца, правоверного протестанта, он жил без богослужения… Но объяснялось ли это его материалистическими воззрениями или чем-то совсем иным, сказать нельзя.

Вопреки отцу, грубому властителю, Фридрих был натурой интеллектуальной, любил искусство и философию и терпеть не мог женщин. Хотя, как говорят, питал платоническую привязанность к своей сестре. Как бы в возмещение этого он обожал собак, и позднее его любимая охотничья сука обычно спала у него в ногах в постели.

С отцом они с ранних лет были в весьма напряженных отношениях. Неудивительно, что как-то раз, когда принц был юн, французскому послу вместе с очень близким другом Фридриха Гансом-Германом Катте удалось уговорить его бежать во Францию, горячим поклонником которой он слыл. Однако план сорвался, и беглецы были схвачены. Поскольку наследник являлся еще и прусским офицером, отец хотел казнить его за измену, и только вмешательство австрийского императора Карла VI позволило сохранить ему жизнь. Однако Фрицу пришлось наблюдать из окна своей камеры в крепости Кюстрин на границе с Польшей, как рубят голову его другу Катте.

Лишь незадолго до своей неожиданной кончины отец дал сыну звание полковника и поручил ему полк, что, вероятно, должно было примирить их. При этом следует заметить, что в отличие от многих сыновей, которых крепко бивали их отцы, Фриц был человеком действия. И совсем немного времени прошло, прежде чем молодой король уже обживался в Потсдамском дворце. Мы, конечно, могли бы вспомнить Александра Великого, которого сходным образом подозревали в организации отцеубийства, ибо их взаимная «любовь» с отцом, царем Филиппом, широко известна… В оправдание можно сказать, что старый король, неутомимый строитель сильного государства и создатель мощной прусской армии, к тому времени совсем погрузнел, обрюзг и был негоден для того, чтобы находиться на острие военного передела Европы, который уже назрел. Его уход, что называется, был ко времени.

В противоположность сыну старый король не жаловал отвлеченных искусств и остерегался ученых и чернокнижников, многих он изгнал из страны. Хотя за сожжение ведьмы он мог и пожурить местных магистратов, а то и палкой отделать, по примеру своего кумира Петра Великого. Возможно, что именно этой своей нетерпимостью к практикам колдовства, возраставшей с годами, суровый повелитель навлек на себя гнев чернокнижников, и вовсе не случайно то, что он отдал Богу душу в канун очередной Вальпургиевой ночи…

Теперь же его наследник мог развернуться во всю немалую ширь своих талантов. Как и все, оставившие след в истории правители-интеллектуалы, Фриц любил умелый шпионаж и эффективное политическое убийство. А кто может лучше помочь в таких делах, как не хороший химик?

При помощи науки можно серьезно упростить сложный процесс завоевания новых земель! И тут он узнает о некоем кудеснике химии, молодом чужеземце, попавшем в тяжелое положение, которого ему рекомендует старый духовный наставник Вольф…

Примерно так размышлял Лодья, подъезжая вечером следующего дня к Потсдамскому дворцу.

Потсдам — городок между живописных озер, в двадцати верстах на юго-запад от Берлина, выросший на месте славянского поселения, где «король-солдат» Фридрих-Вильгельм I основал свою охотничью резиденцию. Его преемнику охотничий дворец пришелся по нраву. Позднее он, по примеру французского Версаля, устроит тут дворец-парк Сан-Суси в окружении виноградников. Но, исходя из очевидного благотворного влияния теллурических сил, у Потсдама было еще одно преимущество — его история: люди, сюда чем-то привлеченные, селились на этом месте на протяжении десяти тысяч лет. В то время как история Берлина, чье название происходило от древнего славянского слова «верл» — болото, простиралась не далее Средневековья… И лишь неусыпное попечение Фридриха-Вильгельма превратило Берлин в весьма приличный столичный город, точнее, город-казарму.

Дворец располагался в центре Потсдама — лишь пару лет спустя приступит Фриц к строительству своего загородного рая, немецкого Версаля, Сан-Суси. У крыльца стояли два потсдамских гвардейца в мундирах цвета «берлинской лазури», из полка «верзил», комплектация которых была одним из любимейших занятий покойного Фридриха-Вильгельма. Нельзя было сильнее угодить толстому коротышке, чем пригнать ему два десятка рекрутов — «верзил», которых он окружал заботой и всячески им мирволил. Так что служба в прусской «великанской» гвардии была скорее выгодна, нежели сурова, благодаря возможности посторонних заработков. В отличие от обычной гвардии, где рекрута могли и палками забить, ведь это не причиняло офицеру прямого убытка, ибо тут не он платил войсковому вербовщику.

Часовые с интересом скосили взгляды на приезжего в запыленном платье, не уступавшего им ростом, как бы вопрошая: «Не к нам ли, пополнить ряды?» — но письмо, написанное хорошо знакомым почерком, возымело немедленное действие, и незнакомец тотчас был пропущен во дворец и препровожден в приемную.

Идя по коридору, Гавриил повсюду видел черты бережливости предыдущего правления, доходящей до скупости — протершиеся обои, почти полное отсутствие картин и гобеленов, недостаточное количество шандалов со свечами и факелов, отчего в коридоре было темно. Зато наследнику достались в отличном состоянии армия, промышленность и казна.

Приезжего провели в комнату, где он оказался перед человеком невысокого роста, не худым, со слегка одутловатыми щеками и пристальным взглядом темных глаз.

— Герр Лодья? — спросил этот человек, выйдя из-за стола и вперив властный взор в своего гостя.

— Так точно, Ваше Величество! — отвечал Гавриил.

— Хотите выпить с дороги? Шнапс, вино? — король указал на несколько бутылок и стаканов, стоявших на отдельном столике. — Наливайте, у меня с учеными без церемоний, я преклоняюсь перед людьми науки…

— Благодарю! — отвечал гость и, налив стакан водки, выпил одним духом, даже не занюхав.

— А еще говорят, что настоящие ученые слабы здоровьем! Вашему здоровью, как я погляжу, можно только позавидовать! Я слышал, вы достигли выдающихся успехов в химии всего-то за несколько лет занятий, — заметил хозяин.

— Господин Вольф сильно переоценил мои таланты! — отвесил скромный поклон Гавриил.

— Думаю, что нет, — ответил, скупо улыбнувшись, молодой король. — И я извещен, что люди, которые вам покровительствовали в России, вот-вот лишатся голов. Поэтому я рад протянуть вам руку дружбы и предлагаю поступить ко мне на службу. Я намерен учредить Академию наук по образцу Санкт-Петербургской. И вы, на мой взгляд, были бы ценным для нее приобретением.

— Но чем я могу быть полезен Вашему Величеству, не имея совершенно никакого опыта?

— Очень надеюсь, что я могу доверять вам, герр Лодья. Однако, когда я вынужден был смотреть, как скатывается с плеч голова моего близкого друга Катте, я принял для себя решение никогда не доверять людям без должных оснований. Как глупо доверился я тогда пажу, который выдал нас отцу! Но сейчас у меня есть надежнейшее основание для доверия к вам. Ваша жена вместе с новорожденным сыном сейчас пользуется знаменитым прусским гостеприимством в одной из наших крепостей. Пока вы верны мне, ни один волосок не упадет с ее головы, и она будет окружена величайшей заботой со стороны моих людей…

Все это король сказал ему, не меняя приветливого выражения лица: как человек артистичный, он был чужд наигрыша, театральных угроз и ложного пафоса.

Надо сказать, Лодью весьма подбодрило то, как безбоязненно это ему преподнес прусский властитель, стоя в двух шагах от него: стало быть, Вольф рассказал королю только об одной стороне его многогранных талантов…

— Слушаю, Ваше Величество, — на лице Лодьи не дрогнул ни один мускул, и король, конечно, не мог не отметить про себя грубость и бесчувственность натуры, свойственной русским славянам.

О некоторых невинных увлечениях представителей этой старинной семьи см. книгу писательницы XIX века Мери Шелли «Франкенштейн», в руках которой оказались более ранние сообщения и слухи об этом известном дворянском роде.

Глава 20. Замысел

— Возможно, вы не в курсе большой политики, герр Лодья, но в Европе, а точнее, в Священной Римской империи германской нации есть больной. И это, как ни странно, главенствующий тут австрийский императорский дом Габсбургов. Император Карл VI презирал моего отца, не раз доказывавшего верность империи, и опутал его целой паутиной шпионов. За это его нельзя винить, но он сам впал в ребячество со своей надуманной Прагматической санкцией, согласно которой корона империи переходит по женской линии, если нет наследников-мужчин. Он уже несколько десятилетий всех подкупает, вынуждает, уговаривает признать, что империя после его смерти отойдет его дочери Марии-Терезии, которой сейчас всего двадцать три года, и ее мужу Стефану. На словах с Прагматической санкцией согласились. Но думаю, что сразу же после его смерти найдутся люди, которые посчитают себя более достойными занять трон в Вене. Например, католический баварский король, тезка императора. Да и Франция не останется в стороне — кардинал Флери, бессменный опекун Людовика XV, не преминет поучаствовать в разделе имперского наследства. Я предвижу войну.

— Вы тоже хотели бы вступить в права наследства, Ваше Величество?

— Меня не влечет блеск венского престола. Однако мое королевство, прекрасно устроенное отцом, бедно природными ресурсами. И с тем большим сожалением я смотрю на беспорядок, царящий в богатой полезными ископаемыми и промышленностью имперской Силезии, часть которой когда-то принадлежала моим предкам, Гогенцоллернам… Старик Вольф тоже хотел бы окончить свои дни в родном Бреслау, покровительствуемый нашей властью, он мне это не раз говорил… И я был бы весьма рад предоставить ему такую возможность… Я хочу сказать, что от природы, как и от докучливых соседей, не следует ждать милостей, а при помощи такой науки, как химия, можно серьезно упростить сложный процесс присоединения новых земель.

— Должен ли я думать, что Ваше Величество не огорчит смерть человека, которому, как утверждают досужие языки, вы были обязаны жизнью?

Король почти не помрачнел:

— Герр Лодья, политика — довольно суровая вещь. Вы, как уроженец страны, в которой великий император Петр правил топором и петлей, должны это понимать. Ведь он не пожалел даже родного сына!

— Да, и на память заспиртовал отрубленную голову своей неверной любовницы Гамильтон, — добавил Гавриил.

— Ну, вот видите, какой он был жестокий человек! Но История, эта гулящая девка, обожающая брутальную силу, прозвала его Великим, — развел руками король. — Кстати, о России. Престарелая императрица Анна и окружающая ее курляндская сволочь — пожалуй, единственные, кто могут поддержать военной силой австрийское правящее семейство. Я бы хотел устранить эту угрозу. И тогда возможен братский альянс трех держав Европы — России, Франции, Пруссии. Назло напыщенным австрийцам и меркантильному островному льву. Насколько я понимаю, кабинет-министр, ваш покровитель, хотел того же, правда, кажется, он намеревался подождать естественного хода вещей. Однако его же собственный печальный опыт, который скоро прервется навсегда, указывает, что в этом расчете крылась серьезная ошибка. От природы решительно нельзя ожидать милости! Все надо вырывать силой. Я верю в насилие. Итак, вы сделаете то, о чем я прошу? У меня свои люди есть везде, но им надо дать надежное средство, не возбуждающее подозрений…

— Я охотно сделаю это для вас, Ваше Величество, — склонил голову Лодья.

— Ну, вот и чудно, мой дорогой! Вы ведь не против того, что я так вас называю? Я люблю рослых людей, правда, это не доходит у меня до такого слепого обожания, как у моего отца с его полком «верзил», которым при мне наконец найдется более достойное применение, чем торчать на часах и торговать в лавках… Вы мне нравитесь, дорогой друг. И клянусь, вы не пожалеете, что поможете мне! — король чарующе улыбнулся.

Лодья решил, что, получив такие авансы, может удовлетворить свое любопытство в опасной теме:

— До меня дошел слух, Ваше Величество, что вы не довольствуетесь одной муштровкой солдат, как ваш батюшка, но ищете средства укрепить победоносную мощь своих войск, опершись на магическую силу великих германских предков?

Фридрих бросил испытующий взгляд на гостя:

— Да, я, как и ваш учитель Вольф, придерживаюсь той точки зрения, что некоторые способы помогают вернее достигать победы… И глупо ими пренебрегать. Я стараюсь развивать некоторые свои способности, которые пытался отрицать мой такой недалекий отец… Или, может быть, слишком религиозный…

Король порывисто подошел к стоявшему у стены металлическому шкафу, открыл его ключом, висевшим на шее, и достал интересный предмет. Это была флейта, снабженная серебряным мундштуком, изготовленная из необычайно крупной человеческой берцовой кости, просверленной рядом аккуратных отверстий.

— Вы, наверное, слышали от герра Вольфа об искусстве так называемых «флейтистов смерти», которые существовали еще у филистимлян и наводили ужас на древних израильтян? — спросил король.

— Нет, не приходилось, — отвечал Лодья.

— Неважно. Суть в том, что у играющего на этой флейте особенные мелодии душа сливается с душой того, из чьей кости изготовлена эта флейта. И тогда ему могут прийти на помощь нематериальные сущности, по факту являющиеся душами умерших.

— Из чьей же кости эта флейта? — заинтересовался Гавриил.

— Эта кость принадлежала знаменитейшему полководцу, рыцарю, воину, ландскнехту и колдуну, одному из прославленных вождей Крестьянской войны, произошедшей две сотни лет тому назад в Германии, Гецу фон Берлихингену!

— Рыцарю Железная рука?! — удивился Лодья, наслышанный об этом знаменитом германском воине-разбойнике прошлого, которому приписывали черное колдовство, что совсем неудивительно для начала XVI века.

— Да, именно этому свирепому воителю, потерявшему во время одной из осад руку и взамен получившему железный протез, так искусно сделанный, что, по преданию, он мог этой железной рукой душить врагов в бою! Потеря нисколько не уменьшила его воинственности, и скончался он в весьма преклонных годах, ничуть не раскаиваясь в пролитых реках крови, и при весьма странных обстоятельствах. Как будто бы за его душой явился некий кредитор…

— И чем вам помогает этот инструмент?

— Когда я играю на ней, — король поднес флейту к губам и сыграл несколько тактов, прозвучавших довольно странно, — в моей голове все проясняется, и словно бы приходит в движение рельефная карта с нанесенным на ней расположением войск. В одно мгновение я могу охватить ее внутренним взором, передвинуть войска так, как представляется необходимым, и понять, каков будет результат. И это помогает мне найти безошибочное решение, неминуемо приносящее победу… Мне не нужна никакая инициатива генералов, достаточно досконального исполнения того, что я прикажу. Мне хватит только дисциплинированного войска. И победа будет моей. Думаю, я скоро испытаю ее в деле.

Король убрал флейту в ящик и запер. «Надо будет все запомнить и разузнать об этом побольше!» — сказал себе Гавриил.

— Кстати, у меня есть несколько таких флейт — для различных случаев, ибо все великие воины значительны каждый по-своему: один — хитростью, другой — быстротой, третий — упорством, — увлеченно продолжал король, словно читая мысли Лодьи. — Но флейта из Геца — моя самая первая и любимая, я заполучил ее еще в юности… Меня волнуют истории о волшебных духовых инструментах: дудочке греческого бога Пана — увы, я понимаю, что это легенда, говорящая нам о силе подобных флейт, — или дудочке Гаммельнского крысолова, предмете более реальном, но, к сожалению, бесследно затерявшемся в веках… Однако довольно! Итак, герр Лодья, к вашим услугам отличная химическая лаборатория, осваивайтесь там как полноправный хозяин, и не разочаруйте меня! Покойной ночи!

И он знаком отпустил гостя, которого двое солдат, стоявших у двери, сопроводили в заднюю часть дворца…

Они привели его в подвальное помещение, действительно оборудованное как лучшая лаборатория. На полках стояли колбы и банки, в ящиках лежали куски желтой и красной руды, эти минералы хорошо были знакомы Лодье по саксонским рудникам. В середине возвышалась печь, оборудованная тиглем. Помещение было снабжено вытяжной трубой, которая благодаря хорошей тяге удаляла все вредные миазмы.

— Да, не отказался бы я иметь такую лабораторию в Петербурге! — заметил Гавриил. — Если, конечно, когда-нибудь попаду туда…

Следует добавить, что к этой части здания примыкала дворцовая гауптвахта, одноэтажное строение, с окнами, забранными прутьями в дюйм толщиной. На часах перед дубовой, обитой железом дверью стояли четверо потсдамских гвардейцев в синих мундирах с примкнутыми штыками. В одной из камер гауптвахты для королевского гостя была оборудована уютная квартира. Таким образом, от жилья до лаборатории далеко идти не приходилось. Поданный ужин был сытным, бутылка мозельского вина скрасила одинокий вечер нового королевского приближенного. А как еще вы назовете человека, которому дано важнейшее поручение? На ночь дубовая дверь камеры снаружи запиралась, и возле нее становился еще один часовой. Таким образом, безопасное обустройство гостя на новом месте было с немецкой тщательностью продумано.

На следующее утро он приступил к работе.

Глава 21. Изменения

Лодья работал в лаборатории несколько суток почти без перерыва, проводя различные химические реакции. Король, узнав о таком усердии, удостоил своим посещением «придворного химика», как он прозвал русского «гостя». Разумеется, он не позволял себе тех грубых шуток в отношении людей науки, которыми охотно развлекался его отец, превратив нескольких почтенных ученых в шутов, солировавших в его знаменитой «табачной коллегии». На этом трубочном собрании, подогреваясь пивом и шнапсом, в окружении приближенных генералов, все — австрийские или британские осведомители — Фридрих-Вильгельм I обожал полюбоваться, как ученые люди, разойдясь во мнении, вцепляются в бороды собеседников и тузят друг друга, точно пара нищих на паперти в схватке за брошенный кем-то грош. За такие номера он давал ученым должности и денег, хотя считал большинство из них, кроме химиков, математиков и топографов, бесполезным мусором.

Одно происшествие еще более убедило молодого короля в необходимости уважительного отношения к людям науки. Когда король вошел в сопровождении пары телохранителей, Лодья, стоя к нему спиной, увлеченно работал с ретортами. Часовой грубо схватил его за плечо и резко потряс, желая, вероятно, привлечь внимание к факту посещения лаборатории королем. Химик молниеносно развернулся и нанес без размаха удар в челюсть гвардейца. Двухметровый великан отлетел на две сажени, врезавшись башкой в стену, и свалился, словно кукла, без сознания. Как выяснилось впоследствии, у него оказалась сломана челюсть и выбита часть зубов.

Лодья, увидев теперь высокородного посетителя, немедля отвесил ему вежливый поклон, будто и не валялся без чувств у стены королевский гвардеец, и как ни в чем не бывало обратился к королю:

— Ваше Величество, я думаю, что через сутки смогу наконец вручить вам искомый продукт. Прошу вас, прикажите вашим людям не отвлекать меня от работы!

— Разумеется! — отвечал Фриц.

И, указав пальцем на пострадавшего солдата, распорядился:

— Убрать в госпиталь, выдать денег на лечение!

После чего покинул лабораторию, приказав на всякий случай удвоить подле нее караул.

Действительно, через сутки Лодья попросил свидания с августейшим работодателем. Король немедленно явился. Гавриил указал королю на стоящие на столе несколько колб с белым порошком и прозрачной жидкостью.

— Это готовый продукт. Прошу внимания, Ваше Величество!

Лодья театральным жестом просыпал щепотку порошка над бокалом с водой, и она мгновенно исчезла, никак не повлияв на цвет и прозрачность содержимого. Он поднял сосуд, будто бы чокаясь с невидимым собутыльником:

— Прекрасная растворяемость в отличие от обычной окиси известного элемента! Это действеннейшее средство, Ваше Величество, и допускает весьма тонкую дозировку. Если желаете, испытайте. У вас есть кому это доставить по адресу?

— Разумеется, имеются и надежнейшие курьеры, и доверенные люди при всех дворах. Но это не вашего ума дело, вы свою работу выполнили. Теперь отдыхайте, пока мы не получим ободряющих известий!

— А мои жена и ребенок? — казалось, Гавриил застыл от волнения, испытующе глядя в спокойное лицо короля.

— Даю вам королевское слово — ваши близкие не пострадают! — внушительно поднял палец Фридрих, не отводя взгляда, из чего Гавриил сделал вывод, что в отношении его собственной персоны королевские планы еще не прояснились.

— Где они, скажите хотя бы.

— Везель, — сжалился наконец король, которому это ничего не стоило. — Отнюдь не дыра, кстати. Между прочим, именно там жена царя Петра Великого Екатерина родила одного из своих сыновей, впрочем, сразу умершего.

Последнее замечание не могло слишком ободрить Лодью.

Потянулись дни и недели ожидания. Молодому химику разрешено было продолжать занятия в лаборатории, чем он охотно воспользовался. Во время этих опытов он совершил несколько открытий, описания которых, оставленные на месте, будучи опубликованы, принесли немалую славу Берлинской Академии наук.

Между тем лето окончательно вступило в свои права — к счастью, в каземате потсдамской дворцовой гауптвахты, где Лодья проводил большую часть времени, даже в самые жаркие часы сохранялась прохлада.

В середине лета король сообщил своему гостю, что его учитель Волынский вместе с единомышленниками Еропкиным и Хрущовым обезглавлены, а цесаревна Елизавета Петровна, на которую конфиденты казненного кабинет-министра якобы возлагали надежды, находится под подозрением и едва ли не под домашним арестом. Лодья никак не проявил эмоций, и король еще раз подивился бесчувственности русских дикарей.

Значительную часть населения прусских городов представляли собой гарнизоны — например, солдаты составляли почти четверть из ста тысяч жителей Берлина. Потсдам, превращенный в большую казарму, тоже вмещал немало войск. И вот теперь, несколько месяцев подряд из зарешеченного окна Гавриил наблюдал за учениями прусской армии. Офицеры палкой и руганью добивались полного автоматизма в действиях солдат при перестроении, учили удержанию строя при любых маневрах, добивались высокой скорости стрельбы и дружного штыкового удара. Прусские полки линейной пехоты, приученные сражаться в сомкнутом строю, наполовину состояли из иностранцев, завербованных разными путями. Не все хорошо понимали по-немецки. Но палка капрала спаяла их в единую массу. Во избежание дезертирства во время похода людей не полагалось отправлять в пикеты дальше двухсот шагов от общего строя. Эта отличная пехота досталась Фрицу от отца, но конницей он был недоволен. Командующий кавалерией Зейдлиц усиленно проводил учения, и на замечание короля о том, что слишком много людей на них калечится, отвечал, что королю не следует беспокоиться о такой мелочи. Для мощного натиска служили кирасиры, для действий против легкой пехоты и разрозненного противника король создал гусарские полки. Особыми его любимцами позднее станут черные гусары, «гусары смерти» — Пятый гусарский полк в черных с серебром мундирах, с черепами на киверах и серебряными молниями на обшлагах. Эта форма оставалась очень популярной в Германии даже двести лет спустя.

Так прошло все лето, наступила осень, приближалась ее золотая середина. И тут громыхнуло известие: 5 октября 1740 года русская царица Анна села пить чай с любимым Бироном, да, откушав, так и хлопнулась со стула. И больше на ноги уже не поднялась.

Прошло всего две недели — срок достаточный, чтобы курьеры доехали из Петербурга до Берлина и до Вены. И тут новая печальная весть: вероятно, огорченный смертью своей старой союзницы по войнам с турками и за польское наследство, император Карл VI тоже, выпив чашку чая за ужином, упал со стула и вскоре отдал Богу душу. Священная Римская империя германской нации осталась на двадцатитрехлетнюю Марию-Терезию, в одном лице австрийскую эрцгерцогиню и венгерскую королеву, и ее мужа Стефана Лотарингского, позднее императора Франца I. И на милость их соседей, разумеется, которые не все повели себя как образцовые джентльмены.

Наоборот, политика — суровая вещь. Как и следовало ожидать, на имперский скипетр, оказавшийся в слабых женских руках, немедленно нашлись претенденты. Честолюбивый баварский курфюрст Карл-Август предъявил права на имперский трон и стал готовиться к войне.

Фридрих II Прусский, в свою очередь, потребовал Силезию, как землю, исконно принадлежавшую бранденбургским курфюрстам, и двинул свои войска на Бреславль — Вроцлав по-польски.

Интересно тут отметить, что Саксония — союзница Австрии и России по войне за польскую корону — примкнула в этот раз к Фридриху.

В ночь на 8 ноября пятидесятисемилетний фельдмаршал Бурхард Кристоф Миних, строитель и блюститель Санкт-Петербурга, любимый инженер Петра I, победитель турок, во главе двадцати солдат вошел к регенту Бирону и взял его под микитки. Бирона вздернули на дыбу, а потом сослали в уральский Пелым. Миних стал первым министром. И новая российская правительница, точнее, регентша, юная Анна Леопольдовна, дочь немецкого принца, ровесница Марии-Терезии и мать наследника русского престола цесаревича Иоанна, никак не высказалась по поводу этого вторжения.

Похоже, впереди действительно маячил неожиданный союз из сильнейших континентальных держав: России, Пруссии и, конечно, Франции… И богатая Силезия, увеличившая полуторакратно площадь и двукратно — население Пруссии, была хорошей платой за прусскую верность этому союзу. Правда, доносились слухи, что Анна Леопольдовна еще колеблется под влиянием канцлера Остермана, склонного поддерживать венские интересы. Да и фельдмаршала Миниха, сторонника союза с Пруссией, вынудили тем временем уйти в отставку…

Так оканчивался этот год.

Глава 22. Побег

Король Фридрих при посредстве химических дарований Лодьи достиг требуемых целей. Талантливый химик мог пригодиться и в будущем. Но извлечение на свет божий подробностей сего тайного дела могло бы вызвать скандал в благородном семействе европейских монархов. Не лучше ли было понадежнее схоронить этот секрет вместе с его обладателем? Фриц, как человек прагматичный, склонялся к последнему. Однако он не успел принять определенного решения — сама судьба избавила короля от этой необходимости.

Под утро его разбудил взволнованный начальник дворцового караула, потсдамский майор. Оказывается, когда разводящий привел смену караула к гауптвахте, они обнаружили ужасную картину. Четверо часовых валялись с перегрызенными горлами.

— Наверняка это была стая бешеных собак! — сказал майор, приведя короля, лично пожелавшего осмотреть место происшествия. — Давно пора устроить на них облаву!

— И что, эти собаки расправились сразу с четырьмя «верзилами»? — спросил король, разглядывая лежащие в лужах крови растерзанные тела солдат в синих мундирах и поеживаясь от утренней прохлады под наброшенным на плечи камзолом.

— Не иначе! — подтвердил майор, грызя мундштук потухшей трубки.

— Дверь гауптвахты открыта. А что внутри?

Они вошли. Здесь лежали еще двое мертвых часовых. Дверь камеры королевского «гостя», обитая железом, была тоже нараспашку, и у короля сложилось впечатление, что она выбита ударом изнутри, а не открыта снаружи.

— Осмелюсь предположить, что часовой открыл дверь камеры перед своей гибелью, и пленнику удалось бежать, Ваше Величество! — высказался майор. — Воспользовался трагическим случаем.

— Франц, с вашим умом строить предположения — гиблое дело! — хмыкнув, заметил король.

Он был невысокого мнения о проницательности большинства прусских офицеров.

— Воспользовался случаем, говорите? — пробормотал он себе под нос, осознавая, что в отношении русского химика допустил большую ошибку.

— Прикажете послать немедля погоню? — спросил майор.

Фриц посмотрел на стоящих вокруг и ожидающих королевского приказа великанов-гренадеров, и в нем поднялось то теплое чувство, которое всегда охватывало его при виде рослых и хорошо сложенных мужчин. Впрочем, посылая их на смерть, он неизменно оставался хладнокровен. Однако сейчас это было бы совершенно бесцельной и трудно восполнимой утратой. Он сразу же понял, что в отношении своего ученика старик Вольф, о неафишируемой стороне исследовательских увлечений которого Фриц был хорошо осведомлен, кое о чем сознательно умолчал. И легкий холодок пробежал по его позвоночнику… Король с содроганием понял истинное значение того странного ощущения, будто он заглядывает в бездну, появлявшегося у него каждый раз, когда он смотрел в голубые глаза русского. Ну да, разумеется, старик не предполагал, что на королевского гостя будет оказано жесткое давление… И это могло бы иметь гораздо более плачевные последствия, если бы, по всей видимости, интересы герра Лодьи на данном этапе не совпали с королевскими…

— Погоню? Нет, я думаю, это бессмысленно… — заметил король. — Пускай уходит… Он выполнил свою задачу и теперь спасает шкуру. Пусть уходит. Да! И еще — немедленно послать в крепость Везель курьера с приказом перевезти в другое место находящихся под арестом женщину с ребенком, жену беглеца.

Король не терял надежды что-нибудь выторговать за этих заложников.

— Вы считаете это целесообразным, Ваше Величество? Но ведь мы его можем там и на живца поймать! — попробовал проявить инициативу майор Франц.

Но излишнее рвение подчиненных король Фриц, как и его отец, недолюбливал.

— Считать буду я! Вы — выполнять! Мы потеряли уже достаточно солдат, воины должны гибнуть под пулями врага, а не от… Сделать, как я велел! — повторил он раздраженно.

От Потсдама до крепости Везель на Рейне — более пятисот верст, через Магдебург, Ганновер, Хальтерн. Прусской короне принадлежали множество мелких княжеств и городов по всей Германии, недаром ее во время оно звали «лоскутной империей». Одним из таких и был Везель — древний торговый город на юге герцогства Клевского, с XVII века крепость курфюрстов бранденбургских на Рейне. Это — старинный город, помнящий еще Фридриха I Барбароссу, расположенный на правом берегу, почти напротив лежащего на другой стороне Рейна древнего Ксантена, который германское предание считает родиной главного своего героя, непобедимого Зигфрида. На месте Ксантена во времена древних римлян стояли Кастра Ветера — Старые Лагеря, крупнейшая римская крепость в Германии. Эта прошедшая через века память о средоточии воинской доблести, о том, что есть места, где ее традиция устоялась и пронесена сквозь тысячелетие, послужив основой великого эпоса, поистине завораживает. Кроме того, противолежащий Ксантену Везель стоит в устье реки Липпе, по которой римляне каждый год ходили с войсками в глубь провинции Нижняя Германия, пока в 9 году до нашей эры три легиона наместника Вара не были уничтожены в Тевтобургском лесу. После чего Нижняя Германия навсегда перестала быть римской провинцией.

Возможно, что драконоборец Зигфрид, коварно убитый своими союзниками, — это не что иное, как возрожденное в предании воплощение германца Арминия, победившего римские войска в Тевтобургском лесу. Ведь знаменем вспомогательных отрядов римлян и был дракон. Тем более что позднее грозный Арминий был, так же, как и Зигфрид, предательски убит своими же германцами…[11]

Другая же, не легенда, но быль, лучше всего знакома русским: из Везеля родом был чернокнижник Элизеус Бомелий. Подвизавшийся затем в Англии, гораздо более терпимой к подобного рода искусству, чем континентальная Европа — вспомним королевских чернокнижников Роджера Бэкона, Джона Ди, автора знаменитой Monas hieroglyphica, и, наконец, Френсиса Бэкона, — он все же был в конце концов арестован, и ему грозила смерть. Но в ту пору королева Елизавета активно искала пути на Восток, чтобы соперничать с Испанией. И Бомелий был поставлен перед выбором: казнь или отправка в далекую Россию в качестве царского лекаря. Там он должен был использовать свои таланты на пользу Британии и вскоре приобрел зловещую известность при дворе Иоанна IV Ужасного, позднее получившего одинаковое с его дедом Иоанном III прозвище «Грозный». Но после десяти лет тайной деятельности Бомелия постиг заслуженный конец, и он нашел мучительную смерть на огне в застенке своего работодателя…

Минуло двое суток с того времени, как беглец покинул Потсдам. Королевский курьер еще не достиг Везеля. Ночь простиралась над землей, серебрился широкий полноводный Рейн, в который к югу от города вливалась узкая и глубокая Липпе, помнившая еще барки римлян. Именно эта непередаваемая игра света породила легенду о золоте Рейна, затопленном на дне, отблески которого видны на поверхности…

Внезапно рябь прошла по воде, у берега вынырнула темная фигура и выбралась на сушу перед крепостным бастионом — в этом месте было меньше часовых. Эта фигура с поразительным проворством полезла по стене, цепляясь за выступы камней и иногда позвякивая, словно одетая в металл. Наконец она достигла верха и скрылась за парапетом.

Часовой, развернувшись в конце своей дорожки, собирался направиться обратно, когда неожиданно увидел перед собой громадного воина в древней кольчуге и шишаке, в руках которого был короткий меч катсбалгер, но часовой не разбирался в мечах и просто остолбенел.

— Зигфрид! — воскликнул солдат, и в следующую секунду небо рухнуло на его голову.

Еще несколько человек видели эту странную фигуру воина, но большинство из них лишились возможности говорить, по крайней мере на время. Двое часовых, карауливших небольшой домик неподалеку от входа на бастион, вскинули штыки, но меч дважды опустился, и два трупа с раскроенными черепами повалились на землю. Поддавшись нечеловеческому напору, дверь распахнулась, и нежданный гость при свете ночника увидел дремлющую на постели женщину и лежащего в кроватке младенца. Непередаваемое выражение нежности промелькнуло на сосредоточенном лице воина. В следующее мгновение младенец заплакал, женщина пробудилась и увидела перед собой облаченного в доспехи человека, лицо которого было ей хорошо знакомо. Он поднес палец к губам:

— Ради всего, молчи, Кати! Ни звука, живо одевайся и собирай ребенка!

Молодая женщина кивнула и лихорадочно принялась натягивать одежду. Затем она перепеленала младенца. В течение пяти минут сборы были закончены. Младенцу накапали опийного молочка, чтобы он не просыпался и не выдавал их своим плачем. Две фигуры выскользнули из домика — грозная и хрупкая, прижимающая к груди маленький сверток. Они быстро добрались до стены, воин оглушил часового, помог женщине подняться, сбросил вниз канат и, прихватив петлей свою спутницу к спине, молниеносно спустился в крепостной ров. Он переплыл его без всплеска, точно доспех и живой груз совсем не тяготили его. Когда он поставил спутницу на ноги, со стены вдруг раздался крик:

— Доннерветтер! Хальт!

Загородив собой спутницу и ребенка, он услышал выстрел и ощутил спиной удар пули по кольчуге. К счастью, пуля была на излете. Это не замедлило его движений ни на миг. Он подхватил на руки спасенную женщину и рванулся прочь от крепости с необычайной скоростью. С бастиона грохнул пушечный выстрел, предупреждая округу о беглецах, но разве мог какой-нибудь вооруженный мушкетом бюргер представлять препятствие для мчащегося во тьме несокрушимого воина? С драгоценной ношей на плечах он пробежал около двух верст, достигнув затона, где его ждал рыбак с лодкой. Погрузившись в нее, они оттолкнулись от берега, и темная ладья стремительно понеслась вниз на веслах, без единого скрипа на хорошо смазанных уключинах. В руках Лодьи весла гнулись как тростинки. Через несколько верст, когда их нельзя было уже заметить из крепости, поставили парус.

От Везеля до рубежей Нидерландской республики было сорок верст по Рейну, мимо приграничного древнего Эммериха, чьи стены помнили еще блаженного Виллиборда, крестителя тех земель, на которых ныне расположились Нидерланды. Высокую готическую башню Святой Альдегунды, выступившую, будто призрак из предутреннего тумана, они увидали перед рассветом. И вскоре благодаря опытному контрабандисту-рыбаку покинули пределы Клевского герцогства, оказавшись на территории Объединенных провинций, о чем их не преминул уведомить лодочник.

Однако еще на протяжении трех-четырех верст граница шла по фарватеру. Лодка прусских таможенников вышла из тумана почти наперерез, оттуда окликнули плывущую вниз ладью и, не получив ответа, выстрелили из мушкета с расстояния около ста шагов. В ответ воздух разорвал странный свист, и стрелка вдруг снесло с лодки неведомой силой. Подгребшие поспешно к товарищу таможенники обнаружили плавающий на воде безжизненный труп, насквозь пробитый охотничьим копьем, какие кидают обычно шагов за двадцать. По-видимому, на лодке контрабандистов стояло что-то вроде копьеметательной машины, но как такое устройство могло поместиться на небольшом суденышке, было настоящей загадкой. Тем не менее, дав несколько выстрелов вслед контрабандистам, преследовать неизвестных таможенники не стали во избежание новых потерь.

К счастью, пули не причинили вреда беглецам. Вскоре Рейн раздвоился, и главный рукав, Вааль, ушел на запад, к великому порту Роттердам, а они свернули по восточному каналу и к полудню высадились в голландском городе с девятьсотлетней историей — Арнеме. Здесь беглецы оказались в относительной безопасности. Разумеется, и тут их могли настигнуть посланцы прусского короля. Но после того как в Амстердаме, в результате публичного суда, повесили офицера-вербовщика Фридриха-Вильгельма, пруссаки были здесь не слишком самоуверенны.

В Везеле же позднее распространились упорные слухи о том, что призрак самого Зигфрида ночью явился в крепость, чтобы увезти пленницу, там содержавшуюся. Впоследствии это предание послужило основой для известной романтической поэмы, повествующей о том, как погибший в походе рыцарь вернулся за ожидавшей его невестой и увез ее в могилу. Немецкий поэт Гейне как всегда точно ухватил суть происшествия, приравняв студеную северную страну к подземному миру.

Так предполагают, кстати, некоторые германские историки.

Глава 23. Нидерланды

Чтобы преодолеть в дилижансе восемьдесят верст от Арнема до великого торгового и промышленного города Амстердама, путешественникам пришлось потратить целые сутки. Кругом простиралась плоская равнина, над которой поднимались одни лишь шпили церквей да ветряные мельницы, которые использовались в Нидерландах не только для размола хлеба, но и для откачки воды, пиления привозного русского леса на верфях и множества других целей. Ветер с моря и рыба в самом море — вот единственные природные богатства плоской земли, намытой Рейном в своем устье, остальное здесь создано человеческими руками. Еще язычники-фризы в начале первого тысячелетия от Рождества Христова начали возводить искусственные холмы, на которых укрывали свои деревни от набегов медленно наступающего моря. Их наследники — упрямые голландцы пошли двумя путями: насыпали бесчисленные дамбы, ограждавшие их от непрерывных вторжений моря и разливов Рейна, и строили корабли, на которых плыли по этому морю. И человеку благодаря своему уму и упорству удавалось обуздать выпады всесильного моря и отвоевать пятачки суши, превратив их в базу всемирной торговли.

В Амстердаме располагалось российское посольство. Бессменным посланником со времен воцарения Анны Иоанновны оставался пятидесятилетний, европейски образованный, не слишком решительный, женатый на знатной ирландской графине граф Александр Гаврилович Головкин. Сын первого российского канцлера, председателя коллегии иностранных дел, граф нынче попал в фавор благодаря брату Михаилу, получившему пост вице-канцлера при Анне Леопольдовне. Однако Михаил, к сожалению, был недоброжелателем цесаревны Елизаветы, что позднее скажется на судьбе всей этой знатной семьи.

В посольство и направился скромный беглец со своими близкими. Кому, как не графу, женатому на Екатерине Дона, внучке управляющего Оранским княжеством, было понять женитьбу русского студента на немецкой девице?

Во второй раз Лодья оказался в Амстердаме. Основу планировки города, известного уже почти полтысячелетия, составляли несколько полукольцевых каналов-грахтов, прорытых в прошлом веке, охватывавших центр, прилегавший к заливу Зейдер-Зе. Собственно, и городом Амстердам стал после того, как в XIII веке из-за катастрофического прорыва дамбы болотистое дельтовое озеро превратилось в морской залив. С тех пор торговое его значение возрастало от века к веку, а разрушение полста лет тому назад испанцами богатейшего порта Антверпен избавило его от ближайшего конкурента. Городские купцы и промышленники уже основывали тропические плантации на южных Зондских островах и охотились на пушного зверя в суровых заснеженных лесах Нового Света.

Сейчас в городе проживало четверть миллиона человек. Берега каналов были тесно застроены трех-четырехэтажными домами из коричневого кирпича, во многих на первых этажах находились склады с товарами или мастерские. Погрузка происходила с помощью деревянных кранов на проходящие по каналам барки. Город был средоточием деловитости, торгашества и показного благочестия. Несговорчивость, упрямство и трудолюбие голландцев вошли в поговорку. Кроме того, в городе было полно евреев, спасавшихся в свое время от католической инквизиции и занятых торговлей и ремеслами.

Граф Головкин был давним недоброжелателем прусского короля, поскольку именно в Пруссии, из-за упрямства Фридриха-Вильгельма II, однажды едва не прервалась его дипломатическая карьера и он остался в посольском деле только при посредстве отца-канцлера. Поэтому посланник особенно милостиво принял бежавшего от пруссаков соотечественника, к тому же, как и он сам, получившего западное образование.

Лодья охотно и в цветистых подробностях изложил ему складную историю о том, как на пути домой, плывя в Голландию вниз по Рейну, в районе Дюссельдорфа, рядом с герцогством Клеве, принадлежащим прусской короне, он был вероломно похищен. Наивного русского верзилу крепко подпоили дружелюбные прусские вербовщики, и он очнулся уже в крепости Везель, в форме рейтара. И прошел не один месяц, прежде чем он сумел распроститься с постылой солдатской лямкой и бежать, счастливо соединившись с супругой.

Расчувствовавшийся Головкин тотчас распорядился выдать денег на съем жилья молодой семье, поскольку с началом осенних и зимних бурь плавание по морю было делом опасным. Путь же по суше был перекрыт прусскими владениями. Приходилось ожидать следующего года.

Чтобы не терять времени без дела, Лодья попросился посетить голландские университеты, известные ученостью на всю Европу. В этом ему было оказано содействие и дан в спутники обжившийся в стране посольский писарь Прохор Игнатьев.

Голландская наука достигла высокого искусства в работе со стеклом, ибо тут были изобретены и телескоп, позднее усовершенствованный итальянцем Галилеем, и микроскоп. Поэтому Лодья пожелал познакомиться с голландскими достижениями в оптике, как он прежде постигал в Саксонии само искусство изготовления стекол. Для этого ему следовало отправиться в город Лейден, где вот уже полтора столетия работал крупнейший протестантский университет. Лишь несколько лет назад, в 1738 году, таинственным образом скончался там величайший химик и врач Герман Бургаве, почти сорок лет посвятивший этому университету и почитаемый лейденцами настолько, что после кончины они установили ему памятник. Он определил на многие годы развитие наук в университете. Менее известен был Бургаве как чернокнижник, но являлся им, и притом одним из крупнейших.

Итак, Лодья прибыл в восьмисотлетний Лейден, выстроенный на берегу моря и называемый «городом каналов». Он лежал на реке Старый Рейн, и именно тут, а не западнее, находилось со времен древних римлян и до Средних веков главное устье Рейна. Протестантский оплот, Лейден некогда был римской пограничной крепостью наряду с южным католическим Утрехтом, где располагался брод через эту великую реку. И сквозь мрачную пелену темных веков поднялись и вновь получили значение эти города, уже не как крепости, а как оплот христианства и науки.

Именно эта связь времен, уводящая в глубины тысячелетий, и послужила для завязки разговора Гавриила Лодьи с Питером ван Мушенбруком, великим физиком и оптиком, которого просил он о наставлении. Ван Мушенбрук только в этом году занял кафедру философии в университете, прежде возглавляемую покойным Бургаве.

До этого более пятнадцати лет ван Мушенбрук провел в Утрехте, и его переезд к морю Лодья находил знаменательным событием. Ибо с морем в первую очередь связано развитие человечества и наук, о чем он смело заявил. Маститый ученый, будучи старше Гавриила на двадцать лет, принял русского гостя вначале с некоторым скепсисом. Однако с нарастающим интересом слушал он его рассуждения о неведомых силах природы, изучением которых и сам он издавна был увлечен, пройдя в юности курс наук у великого Исаака Ньютона. В особенности заинтересовали этого патриота Соединенных Провинций идеи использовать загадочную силу электричества для увеличения мощи отечественного флота.

— Вы считаете, молнии имеют ту же природу, что и сила, добываемая трением на стеклянных изоляторах? — переспрашивал он, не сразу веря в сообщение Лодьи.

— Без сомнения! — отвечал Гавриил. — Состояние наэлектризованности после удара молнии и на электрических машинах одинаковое, я убедился в этом, изучая молнии на горе Брокен. Наша проблема, таким образом, разделяется на две части: выработка достаточного количества энергии и сохранение ее для использования в нужное время. Первую часть может предоставить атмосферное электричество, ведь сила молнии поджигает деревья и суда в море, таким образом, этой энергии вполне достаточно. Что касается ее сохранения, то необходимо устройство, способное накапливать, а в необходимый момент отдавать энергию разом, через проводник, извергая молнию, поражая людей, сжигая корабли и круша скалы. Возможно, однако, что проще оказалось бы из обычных камнеметов метать наполненные электричеством разрушительные снаряды. Я думаю, что для этих целей необходим специальный сосуд: оболочку такого резервуара следует делать из диэлектрического материала, например, стекла, а внутри долженствуют находиться жидкость или металл, способные накапливать заряд…

— Да, я полностью согласен с вами, коллега! — воскликнул собеседник Гавриила. — Блестящая мысль!

Так была подана идея лейденской банки, мощного конденсатора, способного накапливать смертоносный заряд электричества, воплощенная в жизнь Мушенбруком пять лет спустя. В качестве ответной любезности физик охотно ознакомил Лодью с принципами шлифования стекол и линз, которое производилось в принадлежащей ему мастерской по их изготовлению. Он посвятил несколько дней обучению молодого коллеги тонкостям этого искусства. Ван Мушенбрук продемонстрировал ряд своеобразных методов шлифовки, которые позволяли получить линзы с весьма необычными свойствами, пригодными для всяких целей. Разные предметы можно было наблюдать через эти линзы. Подобные исследования он длительное время вел в Утрехте, и одной из причин переезда было недовольство этим католического начальства древнего Утрехтского университета. Ибо если покойный Бургаве был силен в одной области тайной науки, то познания ван Мушенбрука по части самого необычного использования стекла своей глубиною этому не уступали. Всего в Лейдене Гавриил провел несколько чрезвычайно плодотворных недель.

Кстати, от ван Мушенбрука он получил и достаточно полное представление о том, что делается за Английским каналом, или, называя его по-французски, проливом Ла-Манш. Голландец был несколько раздражен событиями, там происходившими, до сих пор полагая, что человек, занявший ныне место великого Ньютона, не может считаться достойной заменой, потому что его скромные деяния в области чернокнижия никак не могли сопоставляться с великими трудами покойного гения и волшебника.

После этого, уже поздней осенью, Гавриил отправился дальше на запад, через город-порт Роттердам, на остров Валхерн, образовывающий провинцию Зеландия и лежащий в ста двадцати верстах от Амстердама. Этот остров, известный еще древним римлянам как Валакра, был самым плоским и самым ветреным местом во всей Голландии. Он удобно располагался в устье полноводной Шельды, и в конце XVI века его столица, городишко Миддлбург, принял тысячи беженцев из разгромленного Антверпена, стоявшего выше по реке на противоположном берегу. С тех пор город превратился в один из важнейших складов колониальных товаров, привозимых из южных стран.

Глава 24. Морская богиня

В старинном Миддлбурге, имеющем округлую форму, так как вырос он вокруг кольцеобразных стен укрепленного аббатства, путешественники переночевали и до рассвета выехали к северо-западному побережью, лежавшему в десятке верст от города. Здесь, среди прибрежных дюн, находился маленький городишко Домбург, вряд ли увеличившийся сильно за последние две тысячи лет. Встающее солнце осветило темные волны, накатывающиеся на ровный берег, и они заискрились тысячью драгоценных камней. В Средние века тут располагалась резиденция графов Голландских, укрывавшихся на острове Валхерн от недоброжелательных соседей. Но история этого городка была гораздо древнее, о чем знал Гавриил…

Лодья привел своего спутника на самый берег, где под порванным навесом стояли несколько странных камней, на которых можно было еще различить полустершиеся изображения, в особенности одно: женщину на троне с блюдом яблок в руке, с сидящею рядом собакою и в окружении старинных корабельных ростров.

— Знаешь ли, что это такое, Прохор? — спросил Лодья своего спутника.

— Нет, а что? — отвечал тот.

Мысленно он формулировал слова тайного доноса, для которого и был обычно посылаем в компании приезжих. Он подметил, что в какой бы город они ни приезжали, Лодья безошибочно мог указать место языческого капища, даже если оно не было обозначено современным церковным строением.

— Примерно сто лет тому назад сильнейший шторм открыл взорам изумленных жителей этого приморского городишки древнее святилище. Здесь оставили посвятительные камни капитаны и купцы, которые, отплывая отсюда по бурному морю на остров Британию и благополучно возвращаясь, благодарили за покровительство морскую богиню Нехалению. Вот она, видишь — с яблоками и собакою, в окружении водимых ею кораблей. Было это во времена древних римлян. Потом, тысячу лет назад, первый христианский епископ Нидерландов, святой Виллиборд, уничтожил это святилище. Но когда пришло время и ярость человеческая наконец насытилась страшной религиозной войной, продолжавшейся тридцать лет, богиня вернула его людям. Выпей, Прохор, за всех, кто помер и еще помрет!

Гавриил протянул спутнику штоф с водкой, которой тот был большой поклонник. Конечно, не потерял он времени даром и тут же раскупорил бутылку. Оттого-то после тщательнейшего знакомства с ее содержимым у Прохора остались только отрывочные воспоминания о произошедшем далее.

Будто бы подошел Лодья к месту древнего святилища и поклонился, вгляделся в темные, точно облитые стеклом, волны Северного моря, и сказал:

— Был я на празднестве в твою честь, богиня морей, на горе Брокен. Тысячу лет, как христиане ниспровергли твои кумиры, но по-прежнему те, кто знает, в чем суть твоей власти, чтут тебя. Ты явила свое священное место голландцам, когда показали они себя достойными на морях и в морских битвах. Дашь ли ты свое покровительство русским?

Затем помолчал и снова заговорил:

— Великое место сие и могущественное некогда было, склонами уходящее в пучину, и земли, которые нынче покрывает море, богаты были и прекрасны… Но возложила ты на них гнев свой, и покрылись они водами, и остались в памяти народов лишь легенды о прекрасном городе Ис и о златотекущей Винете, канувшей в пучину…

Надо сказать, что суша у берегов Нидерландов находилась выше уровня моря в ледниковый период, а затем, много тысячелетий тому назад, была затоплена океаном, и современнику восемнадцатого века, вообще-то узнать об этом было неоткуда… Если только не сохранилась у него память о древних ее обитателях…

А далее, по рассказу Прохора, к тому времени целиком опустошившего бутылку на редкость крепкого зелья, из моря Лодье явилась прекрасноволосая женщина в белом платье, с сияющим лицом и сказала ему:

— О, мудрый человек и могучий зверь, увы, ты ошибаешься. Море берет навсегда, но если что-то возвращает, то лишь для того, чтобы взять еще больше. Годину бедствий предвещало отпущенное из его плена святилище. Мой храм явился людям перед войной, начавшейся между двумя берегами моря, между материком и островом, и битва эта шла по всему свету, сотни кораблей и тысячи людей поглотили волны… И ныне поколения людей не пройдут, прежде чем весь знакомый вам мир омоется в крови… Когда земля не выдержит нагроможденного на нее груза и отряхнет его, как пыль… Пять королей и императоров, обезумев, будут вести войну во всех частях света, и печаль постигнет миллионы домов… Ты совершал во благо, но твой поступок явится злом, ибо не бывает зла, совершаемого во благо…

Говорила она, по сообщению Игнатьева, по-немецки, что, в общем-то, логично, ибо Нехаления была германской богиней.

Гавриил после тех слов весьма опечалился, поклонился женщине и сказал:

— Спасибо тебе, госпожа морей, что не глуха была к моему зову, и да пребудет на мне, как и прежде, твое благословение…

И после тех слов женщина в белом пропала куда-то.

Однако какие бедствия предсказала она Лодье? Это было загадкой… Хотя в упоминании о войне морских берегов людям, знающим историю, легко было узнать две англо-голландские войны второй половины XVII века за колонии и за свободу мореходства от британского владычества. Колонии в Америке голландцы проиграли, свободу мореходства отвоевали… Но позднее, в конце XVII века, их правитель Вильгельм захватит английский престол, что можно считать некоторым отмщением.

Затем Прохор смутно вспомнил, как Лодья поднимает его с песка и несет, говоря:

— Что-то тебя разморило, господин Игнатьев, видать, устал по дороге…

Дорогу до Миддлбурга Прохор вообще не помнил, утром же проснулся в той же комнате гостиницы, которую покинули накануне.

После паломничества к местам славы тех времен, о которых ничего не помнят ныне живущие поколения, Гавриил и его спутник возвратились в Амстердам.

Глава 25. Заговор

В начале июня 1741 года корабль, на котором находились Лодья, его жена и малолетний ребенок, прибыл в Санкт-Петербург. День был ясный. Лодья нанял извозчика, который удивился, конечно, что «немец» в европейском платье хорошо говорит по-русски, но быстро довез семью до академических строений. Появление Лодьи было неожиданным, так как ни он, ни посол не предупредили о его приезде. Поэтому временно их разместили в сторожке, пообещав позднее выделить казенную квартиру.

Надо сказать, что возвращение Гавриила предварялось некоторым не очень значительным в масштабах России событием. Знаменитый его ровесник, математик Леонард Эйлер, потерявший глаз от перенапряжения, когда за три дня выполнил расчеты, на которые остальная Академия просила три месяца, был известен во всей Европе. Знал о нем и Фридрих, шпионы которого наконец-то выяснили, куда подевался Лодья из Потсдама. Прусский король обратился к правительнице Анне Леопольдовне с просьбою: взамен бежавшего от него ученейшего русского химика, в знак дружбы, предоставить ему для руководства новой Прусской академией, которую он организовал на месте созданного Лейбницем и благополучно захиревшего Прусского ученого общества, знаменитого математика-швейцарца. Юная Анна Леопольдовна, ровесница Марии-Терезии, себя государственными проблемами не обременяла, всецело занятая делами семейными, и посчитала, что математика в России — вещь излишняя. Почему бы не угодить царственному другу?

Надо сказать, что Леонард Эйлер помимо математики был искусен в астрологии. Он составил гороскоп юного царя Иоанна Антоновича и тут же решил, что в России не стоит задерживаться. Помимо того он не поленился составить гороскоп и человека, который прибудет как бы ему на замену. И это еще более укрепило его в желании оказаться подальше от Петербурга. Впрочем, может быть, этому мудрецу и не были нужны никакие гороскопы, ибо он и так знал все доподлинно? Этого нельзя сказать в точности. Во всяком случае, когда Лодья ступил на берега Невы, Эйлер уже выходил из кареты в Потсдаме. И в Россию он вернулся только после того, как Гавриил Степанович навсегда оставил Санкт-Петербург. Кстати, впоследствии они с ним были в дружеской переписке. Однако, вероятно, это был как раз тот случай, когда дружить лучше на расстоянии.

Впрочем, русскую Академию после такого одолжения, сделанного Пруссии, ждали нелегкие времена. Секретарь Академии Иван Шумахер, бывший петровский библиотекарь, заимел еще больший вес, чем прежде.

Помимо академических произошли и иные перемены. Политическая обстановка была натянутой. Был отставлен активнейший участник бескровного переворота граф Буркхард Христофор фон Миних, знаменитый полководец и твердый сторонник союза с Пруссией, поскольку уже был сыт австрийской хитростью. Государством теперь единолично правил коварный Андрей Иванович Остерман, вюртембержец, тоже петровский кадр, поочередно уничтоживший Меншикова и Долгоруких, один из тех, кто привел к власти Анну Иоанновну, и с той поры бессменный канцлер. Давний недруг Бирона, с которым они объединились только против Волынского, но и нескольких месяцев не прошло, как он организовал свержение вдового временщика. Остерман был твердым сторонником Австрийского и Английского дворов. Взявший нынче силу вице-канцлер граф Михаил Головкин был с ним заодно.

Королям Пруссии и Франции, намеревавшимся делить — а Фридрих II уже и сожрал кусок — наследство Карла VI Габсбургского, это пришлось не по нраву. Французы науськивали шведов взять реванш, пользуясь слабостью русского трона, на котором теперь почти уже сидели природные немцы. Впрочем, Остерман все это знал и ждал, чтобы, воспользовавшись войной, отобрать у Стокгольма еще и Финляндию. У прусского короля была иная стратегия…

Вечерком в сторожку к Гавриилу без стука заявился важный генерал, немец лет тридцати пяти. Это был его высокоблагородие генерал-фельдцехмейстер (командующий артиллерией) Людвиг Вильгельм Гессен-Гомбургский. Был он сыном владетеля мелкого удела, осколка Гессенского государства, ландграфа Филиппа I, того самого основателя Марбургского университета. В России он обосновался еще с петровского времени. Генерал он был весьма посредственный, полководец нерешительный, лишенный инициативы. Помимо того он считал себя личным врагом Миниха, которому завидовал со всей силой бездарности к таланту, и был поэтому ярым сторонником восходящей звезды — цесаревны Елизаветы Петровны. Причем сложно сказать, насколько эта позиция была продиктована личными пристрастиями.

— Чем я обязан посещению вашего высокопревосходительства? — полюбопытствовал Гавриил, подвигая гостю стул и без церемоний садясь на лавку напротив.

— Ты можешь быть полезен нашему общему делу, Лодья, — отвечал генерал, небрежно положив шляпу на колченогий стол.

Из дальнейшей беседы неожиданно выяснилось, что он прекрасно осведомлен о некоторых сторонах деятельности Гавриила в Потсдаме. Это знание можно было объяснить исключительно тем, что во время состоявшейся два года назад поездки на родину с целью представить там свою жену — княгиню Трубецкую, он свел весьма тесное знакомство с наследным прусским принцем Фрицем. Лодья даже предположил, что именно он и был тем, кто впоследствии помог Анне Иоанновне побыстрее освободить российский трон.

— Я думаю, что ежели бы младенец Иоанн Антонович быстро скончался… от болезни, то позиция правительницы Анны Леопольдовны и ее брауншвейгского супруга потеряла бы опору, и на трон законно взошла бы ее тетка, цесаревна Елизавета Петровна… Ты вполне в силах нам помочь.

— Господин граф, я, как и все мы, и даже более, чем многие, в некотором смысле зверь, — сказал Лодья, глядя в глаза гостю, и тут Людвиг Гессен-Гомбургский слегка побледнел — по-видимому, информация, поступившая из Потсдама, была достаточно полной, а в излишней храбрости генерала не упрекали даже друзья. — Но и звери сострадание к младенцам имеют, а тем паче люди должны. Ибо ежели правление с детоубийства начнется, быть ему недобрым и коротким, как у английского короля Ричарда III. Мы же не турки, чтобы государям братия свои душить при воцарении.

— Да уж был ведь у нас недавно, говорят, Петр II, подросток… От оспы помер, а кто говорит — от яда… — еще раз забросил удочку генерал.

— Он уже по бабам лазал, да и меня при дворе тогда не было — за то я не в ответе. А кто погубил того юношу — тот, чаю, скоро и сам заплатит.

Это Остерман, как подозревали, отравил юного царя для ослабления прибравших его к рукам Долгоруких.

— Таких ли перспектив чаешь, генерал?

— Шутки со мной шутишь? Да знаешь ли, что я с тобой могу сделать?! Да с твоей бабой и робятенком? — вскипятился вдруг генерал.

— Не знаю, да и надо ли? А вот я сейчас тебе, граф, голову оторву и в канал брошу, и тело твое никто не узнает наутро. И ничего с семьей моей не произойдет, — при этом Лодья так грозно посмотрел на гостя и сжал лежащий на столе кулак, что тот, опрокинув сиденье, опрометью выбежал, забыв на столе шляпу с плюмажем.

Впрочем, Гавриил определенно знал, что может так изъясняться, особо не рискуя. Дело в том, что еще днем заглянул к нему в сторожку ровесник, пухлощекий камер-юнкер цесаревны Елизаветы Петр Иванович Шувалов. С юных лет сын мелкого костромского помещика, выбившегося в выборгские коменданты, стремился к наукам и искусствам, хотя глубокого образования не получил. Было ему интересно поговорить с русским человеком, только вышедшим из западного университета. Да заодно спросил:

— Волынский говаривал, что на тебя полагается. А ты как?

— Раз покойник так говорил, значит, сие правда. Не подведу.

— Это хорошо. Правда, Иван Иванович Лесток говорит, что и сам справится. Но, я думаю, лучше нам иметь еще помощника.

— И как дела идут?

— Правительница Анна молода и недалека, вся в развлечениях, со своей трибадой, фрейлиной Юлькой Менгден. Правит Остерман. Французский посланник Жак-Иоахим Шетарди, ночной друг нашей Лизаньки, ездит по столице в позолоченной карете, покупает вельмож, плетет заговор, — Петр говорил это с легкой обидой отставленного любовника. — Шведский посланник Нолькен обещает отвлечь войска из столицы войной, клянется поддержать права на трон дщери Петровой, но в оплату требует отменить условия Ништадского мира и вернуть им все потерянные земли, а также отдать Кемскую волость и Беломорье. Бумаги подсовывает для подписи.

— Нехорошо будет ради бренной власти отказываться от наследия великого Петра, своего отца, и достижений своего первого наставника Якова Брюса, что повлечет сей договор, — заметил веско Лодья.

— Но как же быть? — растерялся Шувалов. — Лесток говорит ей, что, мол, подписывай, да потом и отопрешься…

— Лесток, даром что «птенец» Петров, из Парижа пенсион, поди, получает? Ему надо королю Людовику угодить… Объясню, в чем подвох. У шведов чернокнижник сильный есть, с младых лет исходивший северные края в поисках древнего каменного ведовства лопарей, ученик знаменитых чернокнижников — лейденца Германа Бургаве и шотландца Ганса Слоана, врача английского короля и заместителя великого Ньютона во главе Королевского научного общества. Он учился у них в то же время, что и я обучался в Марбурге, и заодно во время войны занимался тем, что мешал нашим союзникам-австриякам договориться о помощи с голландцами или англичанами. Он и друга там потерял: утоплен был в канале Амстердама его ближайший сподвижник Петер Артеди, изучавший свойства змеиных и растительных ядов в коллекции путешественника Альберта Себа. Пребывал сей чернокнижник в Голландии, пока была приязнь между Францией и Англией, но когда меж них пробежала черная кошка, вернулся домой. Маг сей благодаря древнему искусству северного колдовства обладает умением любую подпись на бумаге сделать как бы каменной, как в поговорке — что пером написано, топором не вырубишь! Как написано в грамоте будет, так и произойдет, и ничто изменить этого не в силах. В предопределенности сила этого колдовства. Поэтому пускай Елизавета Петровна обещает что хошь, но не подписывает шведам ничего.

— Как же зовут сего мага?

— Его имя Каролус Линнеус. Сей Линнеус до конца пойдет, ни перед чем не остановится. К русским у него счет особый…

— Почему?

— Ну, Артеди зловредного я в канал бросил… Я ведь тогда как раз приехал в Амстердам, и мне сказали про этого вредного некроманта. А у нас, поморов, подход простой: вредишь — за ноги тебя и в полынью.

— Понял, — ошеломленно отвечал Шувалов. — Если начнется действо в Петербурге, ты примешь в нем участие?

— Зачем я, ежели гвардии хватит все совершить? Не следует умножать сущности без нужды, как говорил британский философ Оккам, если верить преданию, изобретший лезвие, способное разрезать любую материю в мире.

— И то верно. Только б матушка решилась…

Глава 26. Переворот

В конце июля шведы объявили России войну. «Партии шляп», захватившей власть в риксдаге, не терпелось взять у русских реванш, и они не стали дожидаться, пока Нолькен получит от Елизаветы письменные гарантии без войны уступить захваченные Петром Великим области в Карелии. Людвиг Гессен-Гомбургский был назначен командовать войсками, обороняющими Финский залив, и таким образом единственный военачальник на стороне заговорщиков оказался выведен из столичной игры. Десятитысячный русский корпус под командованием фельдмаршала Петра Ласси двинулся на шведов и к концу августа подошел к городу-крепости Вильманстранд — нынешняя Лаппеенранта — на северном берегу озера Сайма. Крепость оборонял пятитысячный отряд шведского генерала Карла Врангеля.

Шведы выстроились на возвышенности, под защитой городских пушек. Русские пошли в атаку, но были отбиты. Тогда Ласси ударил во фланг кавалерией и после упорного боя заставил врага бежать. После этого в город отправили парламентера, но он был убит, и Вильманстранд взяли штурмом. Русские потеряли пятьсот человек убитыми, включая одного генерал-майора, а в плен взяли более тысячи шведов, в числе которых был и сам генерал-майор Врангель. Город сожгли, а жителей отходящие на свою территорию войска вывели в Россию.

Это было обычное сражение, за исключением того, что некоторые мертвые русские солдаты, по словам очевидцев, имели почернелое, как у удавленников, лицо, а кроме того — никаких ран на теле. Впрочем, сие могло произойти от близкого разрыва бомбы, а отсутствие осколочных ран объяснимо случайностью. Правда, таких случайностей было немало.

Капитан лейб-гвардии, граф Иван Карлович Скавронский, племянник царицы Екатерины I, получивший в сражении тяжелое ранение, вскоре сведшее его в могилу, сумел внести некоторую определенность в эту загадку. Он рассказывал Петру Шувалову, с которым был короток, что видел за линиями шведов, на возвышенности, какого-то статского, манипулировавшего чем-то наподобие телескопа. Этот прибор сиял на солнце многочисленными стеклами. В какой-то момент Ивану Скавронскому показалось, что предмет направлен прямо на него, и тут же ему стало нечем дышать. Но шведская пуля швырнула его наземь, и он забыл на время об увиденном. Однако ни в сражении, ни во время штурма города этот незнакомец не был убит или пленен. Взволнованный Шувалов немедленно пересказал все это Гавриилу, и Лодья крепко задумался. Особенно не понравилось ему упоминание прибора, снабженного большим количеством линз… Некоторые технические приемы в работе с оптикой, показанные ему в Лейдене ван Мушенбруком, заставили его провести параллели с действием неизвестного прибора.

— Надобно бы свидеться с господином Лестоком: шведы, похоже, решились использовать боевое колдовство, основанное на оптическом искусстве. Надо бы обдумать, как защититься от него.

— Да от пуль-то гораздо более погибло! — удивился Шувалов. — Лучше от пуль защиту обдумать.

— От пуль магической защиты быть не может, они же свинцовые, а на этом металле еще римляне самые тяжелые и неотразимые заклятья писали, — ответил Лодья. — А прибор этот пока испытывают. А ежели потом начнут целыми полками душить? Рекрутов новых где напасетесь?

— Да-а… — задумался Шувалов.

Однако Лесток с прохладцей отнесся к предложению Гавриила.

— Как сей невежда смеет считать себя умнее меня?! Шведы действуют нам на пользу, отвлекают внимание двора, — сказал он и отправился на вечернее рандеву с Шетарди, которое происходило в лесу, вдали от чужих глаз. Французский посланник передавал ему инструкции по подготовке переворота для Елизаветы Петровны.

Цесаревна, имевшая нрав веселый и гулящий — в матушку пошла, да и царь Петр юбок не пропускал, — часто и охотно посещала казарму Преображенского полка, оказывала всемерное пособие гвардейским солдатам, попавшим в трудное денежное или служебное положение. И солдаты уже в открытую стали поговаривать, что не ту, не ту они посадили на трон, после того, как Бирона за шкирку оттащили от власти.

Между тем Лодья сел за стол и скоро написал диссертацию «Исследование о катоптрическо-диоптрическом приборе», тут же подав ее на рассмотрение Санкт-Петербургской академии. Только посвященный в тайное знание человек мог выявить в обычном тексте о зажигательных стеклах иную суть, касавшуюся более широких сфер воздействия рассматриваемых приборов. Из диссертации следовало, что принципы построения смертоносной машины шведов разгаданы. Посол Нолькен, как обычно, не вникая, озаботился раздобыть экземпляр диссертации для посылки в Шведскую академию, как это делалось со всеми санкт-петербургскими новинками. В Стокгольмской академии диссертация вызвала подобие тихого взрыва. Это был вызов, и его бросил Лодья.

Развязка наступила в ноябре, когда уже выпал снег и замерзли реки. Главнокомандующим шведов был Карл Левенгаупт, сын генерала, сдавшего шведские войска после Полтавского поражения и умершего в России при возвращении из плена. Участвовавший во многих европейских войнах, Левенгаупт был признанным вождем «партии шляп», призывавшей к реваншу. С шеститысячным корпусом и полутысячей кавалерии, составлявшими лишь третью часть шведской армии, он двинулся на Выборг.

Русская армия, стоявшая у Выборга, была примерно равна по общей численности всей шведской армии. Но непреклонное движение Левенгаупта вселило неуверенность в русских начальников.

В это же время английский и австрийский послы донесли правительнице Анне Леопольдовне о том, что в Санкт-Петербурге готовится заговор с участием гвардии. Со всем этим надо было что-то делать, хотя лень мешала изрядно.

На придворном куртаге 23 ноября, отозвав Елизавету из-за карточного стола, Анна Леопольдовна спросила разбитную тетушку, почему она хочет спихнуть ее с трона? Страшно перепугавшись, Елизавета Петровна отвечала, что у нее и в мыслях подобного нет, и обе разрыдались друг у дружки на грудях.

Узнав об этом, Лесток пришел в исступление и решился применить магическое средство. Он принес цесаревне два рисунка, на которых была изображена она сама, и велел пристально смотреть на каждый по очереди. На одном из них изображение внезапно очутилось за решеткой, затем с вывернутыми руками закачалось на дыбе и, наконец, заболталось в петле. Елизавета побледнела от ужаса и обратила взор на другой рисунок: там ее фигурка, выхватив саблю, вдруг оказалась перед троном, взошла на престол и была коронована, с державой и скипетром в руках. Это видение успокоило цесаревну, но посыл был ясен. Надежда на второй исход была тем основательнее, что страшный правитель Канцелярии тайных и розыскных дел, бессменный блюститель государева имени, престарелый Андрей Иванович Ушаков, некогда помогавший взойти на трон Екатерине I, уже раз обжегшись на падении Бирона, теперь самоустранился от этого дела. Его пасынок, бездарный генерал Апраксин, с легкостью отрекся от своего прежнего патрона Миниха и выказал полную готовность присоединиться к грядущему победителю.

На следующий день, 24 ноября, было объявлено, что гвардия выступает к границе. Гвардейцам это совсем не понравилось. Возможно, подобное решение объяснялось предосторожностью, но сыграло оно противоположную роль.

В аустерии, где сидели недовольные преображенские солдаты, разгорелся вдруг скандал. Адъюнкт Академии Лодья потребовал лучшего вина за помин души славных русских воинов, которые померзнут нынешней зимой в Финляндии в угоду немцам. Солдатам, которые возмущенно кинулись к нему, он разъяснил, что присяга обязывает их умереть за всяких государей, каких только Бог ни пошлет на русский трон, даже если они сами за себя еще не отвечают, а приказания делаются от их имени. Намек на малолетнего Иоанна Антоновича был очевиден. Солдаты глубоко задумались.

Тем же вечером у Елизаветы собрались Алексей Разумовский — невенчанный пока супруг цесаревны, братья Шуваловы, Михаил Воронцов, принц Гессен-Гомбургский, Скавронские и Гендриковы — родня со стороны матери, Екатерины I. Елизавета надела преображенский мундир, кирасу и поехала в санях в Преображенскую казарму. Там она обратилась к солдатам:

— Ребята! Вы знаете, чья я дочь, ступайте за мной.

— С радостью, матушка!

И триста человек выступили за цесаревной, поклявшись на распятии в верности друг другу. Подойдя к Зимнему дворцу, гвардейцы подняли Елизавету на плечи и внесли внутрь под приветственные крики караула. Поднявшись в императорские покои на втором этаже, цесаревна разбудила Анну Леопольдовну словами:

— Сестрица, пора вставать!

Ее муж, принц Антон Ульрих, увидев в спальне солдат, хотел было схватиться за шпагу, но не нашел ее, поэтому солдаты без затруднений арестовали своего незадачливого генералиссимуса. Детей их тоже взяли под охрану. Но Елизавета пообещала не причинять насилия брауншвейгскому семейству, оставить с Анной Леопольдовной ее любимицу Юлию Менгден и в дальнейшем выслать их на родину — последнего обещания так и не сдержала. Арестованных вывезли из дворца.

Отставного фельдмаршала Миниха при аресте побили, были взяты и канцлер Андрей Остерман, и его деятельный сподвижник, обергофмаршал и былой сердечный друг Екатерины I, а затем и приближенный Анны Иоанновны, курляндец Рейнгольд Левенвольде. Кстати, многолетней любовницей Левенвольде была Наталья Лопухина, одна из первых красавиц двора, племянница Анны Монс, возлюбленной Петра Первого.

Канцлером был назначен престарелый князь Алексей Михайлович Черкасский, один из богатейших людей России. Впрочем, ему суждено было прожить менее двух лет. Вице-канцлером — Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, выдвиженец Бирона, с легкостью отказавшийся от прежнего благодетеля и получавший пенсию от британского правительства. Конференц-министром — Карл фон Бреверн, свояк посла Кейзерлинга. Эти трое попали в немилость при Анне Леопольдовне по обвинению в пособничестве Бирону. Таким образом, иностранные сношения России очутились в руках приверженцев союза с Англией и Австрией. Наутро 25 ноября был готов текст новой присяги и манифест, утверждавший наследственные права Елизаветы Петровны согласно завещанию ее матери, Екатерины I.

Вызванные и построенные у Зимнего дворца полки принесли присягу. Солдаты прикладывались сначала к Евангелию и кресту, потом подходили к праздничной чарке. Под приветственные крики «Виват!», залпы салютов с бастионов Адмиралтейской и Петропавловской крепостей Елизавета торжественно и чинно проследовала в свою новую резиденцию.

Глава 27. Шведы

Однако швед Левенгаупт не дал о себе позабыть. Он остановил свои войска и отправил новой царице письмо, где недвусмысленно настаивал на исполнении обещаний, данных ею Нолькену. Лесток, которому показали письмо, отговорился тем, что он сам участвовал в переговорах и ему бесчестно было бы тут же от всего отречься. Елизавета Петровна оказалась в щекотливом положении.

Тогда новоиспеченный камергер, гвардии поручик и генерал-майор Петр Шувалов решил, что стоит явить пред светлые очи новоявленной государыни адъюнкта, который уже действовал ей на пользу и мог оказаться полезным и в дальнейшем. Взращенная известными чернокнижниками Брюсом и Лестоком, она снисходительно относилась к людям, ищущим знаний, выходя при этом за пределы ортодоксального благочестия.

Елизавета Петровна с удовольствием оглядела хорошо сложенную фигуру марбургского выученика и спросила:

— Какими делами полагаете заниматься, сударь, у меня на службе?

— Все к удовольствию Вашего Величества! Полагаю заниматься химией и физикой, организовать различные производства и создать наилучшие фейерверки для ваших празднеств, матушка! — ловко поклонился Лодья.

— Не очень-то праздник, — заметила царица. — В Европе война за империю, и мы тоже в брани со шведами, которых наш батюшка, кажется, не довольно научил, каково тягаться с русскими. Нынче швед стоит у наших рубежей и требует отодвинуть границу к Белому морю. И говорят, грозит не только оружием, которого у русских и поболе может быть, но богохульным колдовством. Что посоветуете вы, как ученый муж?

— С вашего позволения, государыня, я отлучился бы в передовое войско и пощупал бы руками, чем конкретно угрожают шведы отечеству, — и Лодья стиснул свой громадный кулак.

— Езжай, молодец, и ежели успеха достигнешь, будешь в нашей милости! — доброжелательно кивнула Елизавета.

Финляндия и Карелия тонули в рождественских снегах. Лагерь шведов находился недалеко от Выборга, у Секкиярви — спустя двести лет этот поселок получил неблагозвучное имя Кондратьево, — в нескольких верстах от прибрежных шхер. Ночью какая-то тень проскользнула между изб и военных шатров, расположенных вокруг них. У дверей вросшей в землю бани стоял часовой, прижав руками поля треуголки к ушам и переступая с ноги на ногу, пытаясь согреться. Вдруг что-то огромное навалилось, смяло его, хрустнули кости. Под чудовищным напором отлетела закрытая на засов дверь.

Навстречу громадной темной фигуре полыхнуло пламя выстрела, но пуля не причинила серьезного вреда вторгшемуся противнику. Страшный удар выбил весь воздух из легких человека, обитавшего в уединенной бане, и он рухнул на замызганный пол. Пришелец с любопытством рассматривал худое моложавое лицо поверженного, с чувственными губами, необычными для мужчины. Человек заходился в приступе кашля, на губах пузырилась кровь.

Поверженный в каком-то сумеречном состоянии видел, как обратились в прах тонкие линзы и рычаги с огромными трудами созданного им прибора, на который он возлагал все свои надежды на славу и богатство. С печальным звоном осколки разлетелись по помещению. Громадная фигура, каковая представлялась ему затуманенной, то в виде человека, то в виде зверя, стоящего на задних лапах, нависла над ним, и он ждал роковой расправы.

Но удара не последовало. Он услышал слова, сказанные твердым голосом:

— Андерс Цельсий, финский климат вреден для тебя, возвращайся в Уппсалу, в свою обсерваторию. Может быть, звезды подскажут тебе, что время, отведенное на завершение твоих земных дел, истекает.

— Северное сияние, оно отклоняет компас… — точно в бреду пробормотал лежащий.

— Знаю, так же как и молния… И это навело тебя на мысль использовать его силу, чтобы выжигать воздух перед солдатами врага?

— Да, — изумленно шепнул лежащий.

— Наш век еще не готов к такому, он еще не сыт более простыми орудиями убийства… Прощай!

И страшный пришелец удалился, пропал.

Наутро к находившемуся при войсках в Выборге фельдмаршалу Петру Ласси явился адъюнкт Лодья, присланный зачем-то из Петербурга и совершавший по какой-то надобности ночную прогулку. Он слегка поклонился и сказал без предисловия:

— Думаю, шведы нынче отойдут, ваша светлость. Полагаю, не следует более опасаться финских колдунов, о которых шли толки в войске.

— Слава богу! — перекрестился фельдмаршал.

— Предполагаю также, что когда доложу об сем матушке, она пожелает поквитаться со шведом. Она обиды без награды не оставляет, — добавил визитер. — Так что готовьтесь к походу в Финляндию на следующий год.

Действительно, случилось так, как он и сказал: шведы после страшного переполоха, поднявшегося ночью у них в лагере, поспешно отошли к прибрежной крепости Фредериксхамн, запершись за ее бастионами. Находившийся в войсках известный астроном Андерс Цельсий немедленно выехал домой, в древнюю шведскую столицу — Уппсалу, где совершил еще несколько славных открытий в тамошнем университете, и три года спустя умер от чахотки. Говорили, что это было следствием сильного ушиба груди, который он получил во время одного из своих научных путешествий. Все, особенно его учитель Карл Линней, очень жалели об этом преждевременно ушедшем таланте.

Когда Лодья явился пред светлые очи царицы, она спросила:

— Ну что, Гаврила, извел зловредного некроманта?

— Сей муж знаменит ученостью, и я дал ему время для приведения земных дел в порядок. Нам он более не опасен в отличие от учителя его, Линнеуса, для которого сие будет предупреждением. Нет смысла множить смерть паче необходимого, — отвечал возвратившийся адъюнкт.

Елизавета Петровна глубоко задумалась об этих словах.

Вскорости состоялся суд над приспешниками Анны Леопольдовны: Остерманом, Минихом, Левенвольде, Михаилом Головкиным и другими. Все они были приговорены к смерти и помилованы на плахе. Отстраненный от дел Миних отделался ссылкой в Ярославль, остальные уехали на север или в Сибирь. Возможно, что на смягчение их приговора повлиял поступок Лодьи, который новая правительница России взяла себе за образец, решив: не быть православной государыне кровожаднее, нежели закоренелый чернокнижник.

В феврале Елизавета Петровна собралась на коронацию в Москву, туда из Голштинии был выписан малолетний принц Петр Карл Ульрих, ее племянник, который при условии принятия православия становился и ее наследником. Брауншвейгское семейство предполагалось отослать к ним на родину, и готовили уже проездные. Но тут из Берлина пришло послание от короля Фридриха. Он нежно заботился о своей царственной сестре и посоветовал не спускать глаз с Анны Леопольдовны и малолетнего Иоанна Антоновича, чтобы избежать нового переворота. Поэтому семья Антона Ульриха никуда из России не уехала.

Перед самым отъездом в Москву Елизавета разорвала перемирие со шведами, таким образом, своевременно отдалившись от театра военных действий. Летом русские перешли в наступление, и шведская армия была заблокирована в Гельсингфорсе[12]. Левенгаупт отплыл в Стокгольм, его войска капитулировали и были переправлены в Швецию.

Однако «партия шляп», контролировавшая риксдаг, не сдавалась. Левенгаупт был арестован за измену. Реваншисты не желали смириться, словно в них ожил несгибаемый дух Карла XII. Они полагали, что если великий Яков Брюс мертв, а Иван Лесток имеет обязательства перед союзными им французами, то русские им ничем не угрожают, в чем их яростно убеждал и Линнеус.

Елизавета Петровна еще раз вызвала к себе Лодью, остававшегося в Санкт-Петербурге. Правда, он уже получил должность экстраординарного профессора и небольшую квартиру в доходном доме, где смог поселить семью с некоторыми удобствами.

— Господин Лодья, что эти шведы никак не успокоятся? Все хотят они воевать. Уж и не знаю, что поделать? Иван Иванович, — царица кивнула на стоявшего рядом своего лекаря, высокого пятидесятилетнего чернокнижника, — предлагает нам посредничество французов, господина посланника Шетарди.

— Да, я полагаю, что путем взаимных уступок мы с ними замиримся, — сказал ворчливо Лесток.

— Мне уступать шведам ничего не хочется, но ежели мы, как Остерман того хотел, всю Финляндию займем, чаю я, что рассорит это нас насмерть и войну весьма затянет, — заметила Елизавета.

— Его превосходительство великолепный практик, но не ученый муж, потому и предлагает политический способ, — возразил Гавриил.

— А что вы предлагаете, господин академик? — с некоторым пренебрежением спросил лейб-медик.

— Вот, Ваше Величество! — Лодья вынул из кармана склянку, в которой ползали какие-то насекомые. — Полагаю, следует прибегнуть к силам природы, на которые человек может влиять.

И он протянул пузырек Елизавете.

— Что это? Да это же моль! — изумилась царица, взяв склянку в руки.

— Совершенно верно. И уверяю вас, что вскорости она сожрет все шляпы у «партии шляп»! А потом и парики. А зима в Швеции столь же холодна, что и в городе Петра Великого. Это охладит их мозги.

— А ежели не поможет? — недоверчиво удивилась Елизавета.

— Тогда другую моль применим, которая свинец жрет — оставим без пуль шведскую армию, пускай повоюют.

— А есть и такая? — с некоторой опаской спросила Елизавета.

— Есть, Ваше Величество.

— А что она еще кушает?

— Каждый вид моли жрет то, что ему предписано свыше.

— А сталь?

— Нет, сталь даже крысам не по зубам. По крайности — ружейная.

— Ага! — обрадовался лейб-медик. — Между прочим, это именно шведский король Густав Адольф во время Тридцатилетней войны первым применил штыковую атаку как отдельный вид боевых действий пехоты.

Лесток показал, что недаром начал он свою карьеру во французской армии и кое-чего усвоил из военных наук кроме умения драться на дуэлях.

— Так что, оставшись без пуль, они воевать отнюдь не перестанут.

— Но самого-то короля это новшество от почетной гибели не спасло. Его застрелили в сражении. Впрочем, как и короля Карла XII. За сто лет многие другие нации научились в штыковом бою не уступать шведам, — не согласился Лодья. — И русские среди первых. А к тому же еще и стреляют хорошо. А в наше время целые войска могут быть истреблены огнем.

— Предлагаю поступить по совету господина академика, — подытожила царица.

Как и говорил Лодья, вскоре в шведском ригсдаге случилось предсказанное им печальное событие. Причем, поскольку беда постигла только шляпы и парики одноименной партии, остальные восприняли это как подтверждение поговорки «бог шельму метит».

И «партия шляп» потеряла перевес в парламенте. Начались переговоры, которые завершились летом 1743 года подписанием мира. По договору шведы потеряли одну из пограничных волостей, и риксдаг избрал наследником престола Адольфа Фридриха, дядю русского наследника Петра Голштинского. Впрочем, русские очень даже зря надеялись на его дружелюбие. Левенгаупт был осужден на смерть, пытался бежать, но, будучи политическим трупом, спастись не смог. В Стокгольме и по сию пору стоит Генеральская горка, на которой его расстреляли.

Хельсинки.

Глава 28. Академия

В то время Академия переживала упадок — покойную Анну Иоанновну более интересовали шуты, нежели ученые, а регентшу Анну Леопольдовну вообще ничего не интересовало, и многие академические штаты пустовали. Секретарь академии Иван Шумахер выкручивался как мог, и, конечно, оказывал поддержку в первую очередь соотечественникам-немцам, которые были, понятное дело, в абсолютном большинстве. Впрочем, Лодью, пользовавшегося высочайшим покровительством, он старался не задевать. Тем более что Шумахеру только-только, ценою титанических усилий, удалось избавиться от «государева механика» Нартова, которого прочили ему на замену. Талантливый инженер, Нартов был столь же беспомощен в коммерции и академической дипломатии, как Шумахер в физике, что и облегчило дело, и он был отправлен обратно к своим механизмам.

Некоторые академики, такие, как астроном француз Делиль или ботаник немец Гмелин, были слишком заняты наукой. Однако у иных посредственностей, когда-то клюнувших на жалованье Российской академии, на родине им отнюдь не грозившее, назначение Лодьи в штат профессором вызвало зависть. Академики-немцы сильно гневались и ворчали по этому поводу:

— Дас шреклихе русише швайн!

Особенно их возмущали какие-то детские забавы с атмосферным электричеством, в которые он целиком погрузился. Лодья утверждал, что молния может быть увлечена на высокий железный шест, воткнутый в землю. Они решили поставить вопрос об исключении новичка из профессоров, дабы не компрометировал науку.

Лодья, похоже, затаил злобу, но молчал. Через некоторое время он подготовил специальное измерительное оборудование для изучения атмосферного электричества, подключенное к молниеотводу, собственноручно установленному им на крыше дома. На проведение эксперимента в ближайшую грозу были приглашены самые видные хулители Лодьи, дабы показать им, что они не правы, недооценивая исследовательский дар русского ученого.

Пришедшие с одобрением отметили, что в лаборатории прибрано с немецкой аккуратностью. Чисто вымытые полы блестели от невысохшей воды, на пороге каждого пришедшего академика встречала жена профессора, подавая тазик и влажное полотенце, чтобы сохранить в ходе эксперимента стерильную чистоту. Только один академик что-то заподозрил и отказался мыть руки. В это время за окнами загремел гром, и Лодья пригласил всех присаживаться. Сам он встал на небольшое возвышение, покрытое слоем смолы, и приготовился комментировать демонстрацию. В это время в молниеотвод ударила молния, в лаборатории полыхнула ярко-белая дуга, повсюду посыпались снопы искр, страшно громыхнуло, и академики попадали наземь бездыханные с дымящимися бровями, в том числе и тот осторожный, который не стал мыть руки. На лбу у них были круглые красные ожоги, а разорванные башмаки открывали посиневшие пальцы ног. Один Лодья стоял, но выражения его лица никто не видел и его чувства трудно описать…

Конечно, злосчастный виновник этого происшествия был тут же арестован и препровожден на академическую гауптвахту. Впрочем, заточение его было непродолжительным: той же ночью он вернулся домой. Решетка в камере гауптвахты оказалась выломана и заброшена на крышу соседнего здания. Больше вопрос об аресте Лодьи не поднимался. Были проведены торжественные похороны, семьям погибших во славу науки ученых установлены пенсии. Когда известие об этом печальном происшествии достигло Елизаветы Петровны, она сказала: «Бог дал, бог взял!» и велела заполнить освободившиеся штаты академии по преимуществу русскими. Тогда были приняты на работу вернувшийся с Камчатки путешественник Крашенинников, астроном Красильников, литератор Тредиаковский и физик Теплов, хитрый карьерист и, как говаривали, незаконный сын петровского сподвижника, киево-могилянского кудесника Феофана Прокоповича. Приняли и зятя Шумахера, юного Тауберта.

Лодье результаты опыта показались весьма знаменательными. Он не успокоился, пока, сев за письменный стол, не дал подробнейшую расшифровку случившегося в письмах, адресованных ученым, занимавшимся изучением электрической силы: Питеру ван Мушенбруку в Лейден и британскому исследователю и чернокнижнику Джону Франклину, обосновавшемуся в Североамериканской колонии.

Франклин весьма заинтересовался этим опытом и развернул широкие исследования вопроса, как всем известно, завершившиеся много позже американской революцией… Роль электричества в революции мало исследована, но, несомненно, оно оказывало гальванизирующее влияние, оживившее многие призраки и обиды прошлого. Кстати, в биографии Франклина существует немало пробелов, и вместе с обстоятельствами поспешного его отъезда из метрополии в американскую колонию они выдают в нем человека, близкого по типу к Лодье. Однако это случилось уже много лет спустя, после великой войны, где Британия вдруг выступила в числе врагов России.

Посчитав свой долг в отношении электричества до некоторой степени выполненным, Гавриил обратил внимание на химическую науку. Он написал секретарю Академии Ивану Шумахеру ходатайство о строительстве химической лаборатории для проведения опытов. Представленный проект предусматривал небольшое здание из трех помещений. Секретарь усомнился в полезности данных затрат и стал было затягивать дело. Но Лодья проявлял нетерпение и, вероятно, применил какие-то свои способности, чтобы ускорить дело. Внезапное ночное видение, представшее пред очами пробудившегося неурочно Шумахера, привело его в такой ужас, что он дико завопил, перебудив всех домашних, и сразу стал заикаться. Пережитый страх заставил его вспомнить судьбу покойных немецких членов Академии, и вопросы со сроками строительства были очень быстро решены.

Впрочем, не одни счастливые случаи были в это время у Гавриила. Судьба готовила ему испытание. Вскоре после достопамятного электрического опыта тяжело заболел первенец Лодьи, безмерно им обожаемый. Никакое искусство врачевания не смогло вырвать несчастного младенца из ледяных объятий небытия. В ту минуту, среди ночи, когда его жизнь угасла, жители соседних домов услыхали ужасный крик, непохожий на человеческий… В этом реве были неутолимая боль и страшная ярость дикого зверя, насмерть пораженного в сердце. В испуге проснувшиеся обыватели крестились и ждали беды. Полночи Гавриил простоял на улице на коленях, безмолвно вопрошая небо о причине такой кары. Через год в его семье родилась дочь.

Глава 29. Дело Лопухиных

Французы, которые помогли Елизавете Петровне сесть на трон, полагали, что тут-то уж они не ошиблись. Как выяснилось позднее, они были слишком самонадеянны. Осенью 1742 года скончался известный своей честностью престарелый князь Черкасский. Иностранные дела перешли к вице-канцлеру Алексею Бестужеву, беспринципному хитрецу, игроку и пьянице, получавшему деньги от англичан, и конференц-министру Карлу Бреверну, прежде приближенному к Остерману. Они были лидерами «австрийской партии», оплачиваемой британцами, и всячески стремились вытеснить французов из русской политики. А вместе с ними и пруссаков, которые пользовались пока преимуществами неустойчивого мира с австрийцами, признавшими потерю Силезии и графства Глац. Бестужев пруссаков ненавидел. И Фридриху II, желавшему иметь влияние на российскую политику, это не нравилось.

Елизавета Петровна приходила в себя после вчерашнего бала и бурной ночи. Голова у нее болела, поэтому она с трудом вчитывалась в письмо своего царственного прусского благожелателя. Он сообщал, что обосновавшийся по какой-то причине в Берлине бывший австрийский консул маркиз Ботта ведет заговорщицкую переписку в пользу Брауншвейгского семейства с единомышленниками в России, среди которых родня первой жены Петра Великого, Лопухины, и родственники сосланного в Сибирь опального вице-канцлера Михаила Головкина. Надо сказать, что не далее как этой весной сестра последнего, Анна Гавриловна Ягужинская, вдова уже несколько лет как покойного кабинет-министра, вышла вторично за Михаила Бестужева, брата нынешнего вице-канцлера. Этим была брошена тень и на лояльность самого вице-канцлера.

— Что за беда?! Нет мне покоя! Позвать мне Ушакова и Сашку Шувалова! — вскричала враз протрезвевшая государыня.

Немедленно налажено было следствие, скоро давшее плоды. Немало усердия в расплетении сей интриги приложил лейб-медик Лесток, коего не без основания кое-кто прозорливо почитал ее творцом. Интрига своим острием была направлена против Бестужева, которому, как ни чудно, некогда Лесток сам и протежировал.

Взяли по доносу болтливого Ивана Лопухина, сына вице-адмирала Степана Васильевича Лопухина, брата Евдокии Федоровны, первой жены Петра I. Волей Петра провела она половину жизни в монастырском заключении — за попрек, что присосался государь к титьке любовницы, Анны Монс. Лопухиных, представителей первой семьи Петра, можно было считать близкими по родству к семье малолетнего Иоанна Антоновича. Женой вице-адмирала была Наталья Федоровна, урожденная Балк, первая придворная красавица, осмеливавшаяся соперничать с самой Елизаветой Петровной. За что та ей порой собственноручно давала оплеухи и пощечины.

Соперничества царица простить не могла, отчего и воспользовалась подвернувшимся случаем. Всех пытали, и Лопухина на дыбе показала на подругу — Бестужеву, урожденную Головкину. Выяснилось, что в разговорах дамы обсуждали желательность отпуска Брауншвейгского семейства на родину. Это было приравнено к заговору. Однако ни брат вице-канцлера, ни сам он, вопреки ожиданию, не пострадали. Зато следствие втягивало в свой круг все новых людей.

— Господин Лодья? — двое зеленомундирных драгун с примкнутыми штыками угрожающе возвышались за спиной молодого прапорщика, надутого от упоения своей миссией. — Пройдем с нами! Взять!

Солдаты крепко взяли под руки растерявшегося от неожиданности академика и повели его по улице, предводительствуемые своим важным командиром. Лодья сразу смекнул, куда его ведут, однако чувство собственной невиновности, а может, и еще какие-то соображения позволяли ему высоко держать голову. Вот они миновали ворота Петропавловской крепости и вошли в здание зловещей Канцелярии тайных и розыскных дел, откуда раздавались крики пытаемых.

Престарелый и не столь уж далекий от кончины начальник Тайной канцелярии граф Андрей Иванович Ушаков вспомнил прибывшего не так давно из-за границы профессора академии Лодью и пожелал его выслушать. Итак, двое караульных доставили растерянного академика в камеру, по стенам которой развешаны были страшные орудия, обещавшие все виды немыслимых страданий. Арестованный предстал перед столом, за которым восседали Ушаков и его заместитель, Александр Иванович Шувалов, назначенный Елизаветой для присмотра и последующей замены Ушакова. Не успел последний ни о чем предупредить графа, как тот, любезный в свете и садистски-жестокий в застенке, взялся, по своему обыкновению, стращать новоявленного академика дыбой. Он наслаждался, видя человека в своей полной власти, и для пущего испугу подозвал двух палачей отменного роста и силы. Тогда, по свидетельству бывшего тут же его заместителя, Шувалова, Гавриил Степанович вдруг преобразился. Он выступил вперед и спокойно спросил грозного начальника застенка:

— А вы как в палачи выбираете, как испытываете? Все ли подходят? Я так вот предлагаю испытывать…

Внезапно ударил он кулаком в грудь ближайшего зверообразного мужичину; кулак с противным хрустом взломал кости и вошел в тело, Лодья что-то дернул, и его рука появилась наружу, сжимая еще пульсирующее окровавленное сердце. Он выбросил его на стол к Ушакову, пока убитый рушился наземь, и сказал:

— Этот слабоват оказался. Детей пугай сказками, граф. Зови, если дело будет.

Он схватил стоявших за ним часовых, оцепеневших от ужаса, ударил головами друг о друга, так что вышиб из них память, звезданул в глаз ошалевшего прапорщика — за его важное поведение, поклонился слегка остальным и удалился восвояси. Шум снаружи свидетельствовал, что он так же расправился с часовыми у входа. Беспрепятственно достигнув ворот крепости, он как ни в чем не бывало вышел из них все тем же испытанным способом. Стрелять вслед ему из пушек не стали, полагая, что это тоже не принесет никакой пользы.

Ушаков, за свою жизнь видавший самые немыслимые людские страдания, сидел как громом пораженный. Он хотел было встрепенуться, но тут Шувалов наконец сумел ему прошептать что-то на ухо, отчего тот остался недвижим. Разумеется, подобного Лодье человека смешно подозревать в том, что для достижения какой-то цели ему нужен специальный заговор. Судя по всему, следствие кто-то сбил с толку, и, возможно, это был доброжелательный Лесток, неравнодушный к своему конкуренту-чернокнижнику.

Можно предположить, что Шувалов деликатно шепнул Ушакову: «Это любимец государыни, оставьте». Но впоследствии в своих мемуарах Александр Шувалов признался, что слова, вырвавшиеся у него в совершенном ужасе, были такие: «Ради Господа, сидите смирно, а не то он нас всех убьет!»

Меж тем подвергшиеся суду «заговорщики» были приговорены к кнуту и ссылке в Сибирь. Причем красавице Лопухиной, несомненно, с ведома ревнивой императрицы, тремя ударами кнута спустили всю кожу со спины. В то время как некрасивой Бестужевой дозволено было откупиться от палача, и она пострадала несравненно меньше.

Конфискация поместий осужденных немного подправила дела казны, пребывавшей к тому времени в бедственном положении.

Однако там, где замысел Лестока и Фридриха не совпал с пожеланиями Елизаветы, он провалился. Ибо в конце года был-таки подписан союзный договор с Веной и Лондоном.

Впрочем, ничто в нашем мире не остается без вознаграждения, и творец договора Карл Бреверн скоропостижно скончался, как говорили, от яда, что с учетом манер и наклонностей прусского короля Фрица вовсе не было невероятно.

Что касается собственно дипломатических отношений с Пруссией в это время, то они, кажется, совершенно наладились, и ко двору вызвали невесту русского наследника, дочь немецкого принца, находившегося на службе у прусского короля, принцессу Ангальт-Цербскую, получившую при православном крещении имя Екатерины Алексеевны — будущую Екатерину Великую. По этому поводу были даны знатные балы и салюты, в организации которых принял деятельное участие и господин Лодья.

Глава 30. На Восток

Между тем финансовое состояние России продолжало ухудшаться, налоги не могли покрыть потребностей двора и армии, императрице даже пришлось сокращать расходы на обеды и балы. Вместе с тем нехватка средств грозила нарушить политические планы не только на Западе, но и на Востоке, где после кровавого подавления башкирского восстания к 1740 году перед Российской империей открылись новые перспективы.

Генерал-лейтенант и сенатор Петр Шувалов вызвал Лодью и, когда тот прибыл во дворец своего могущественного знакомого, завел с ним беседу:

— Знаешь ли ты, Гавриил, что на востоке у нас киргиз-кайсаки (так называли казахов) шаткость проявляют, никак не могут заключить, с кем больше выгоды — с нами или с Китаем. Еще несколько лет назад некоторые их султаны присягнули российскому трону, и только лишь в прошлом году сильнейший из них, Абилмансур-хан, иначе называемый Аблаем, был вызволен нами из джунгарского плена. И вот теперь, гляди — послов заслал к Китайскому богдыхану, с намерением клятвенную шерть[13] принять!

— Это у них зовется «политикою лавирования между львом и драконом», ваше сиятельство! — заметил, входя, новый собеседник.

Перед Шуваловым и Лодьей предстал крепко сложенный старик татарин в полковничьем мундире — такими изображали матери злых татар в сказках для детей. Лодье показалось, что на миг перед его глазами возникло марево и он увидел полосатую шкуру и бьющий по бокам хвост. Однако видение это не прошло незамеченным и для нового гостя.

— Что, понял, кто я? — обратился он непосредственно к Гавриилу. — Я чингизид, и это в роду передается по мужской линии. А ты думаешь, как степной царевич Темучжин стал великим Чингисханом, властителем половины мира, а?

— Мурза Тевкелев! — представил его Шувалов. И вновь прибывший не нуждался в других рекомендациях.

Мурза Кутлу-Мухаммед Тевкелев, или Алексей Иванович, как звали его по-русски, был служилым татарином. Начинал он переводчиком при Петре Великом, на заре царствования Анны Иоанновны ездил с миссией к казахским султанам. Был пожалован полковником лично императрицей и назначен в помощники к Ивану Кирилловичу Кириллову, главе Оренбургской экспедиции. Экспедиция имела целью экономическое освоение края, но из-за ее работы началось башкирское восстание, и Тевкелев стал одним из жесточайших его подавителей, возродив те методы, которые использовались при Петре Первом. Лодья вспомнил историю, которую рассказывали об уничтожении им деревни Сеянтус. Узнав, что бунтовщики устроили на дороге засаду, полковник обошел мятежников другим путем и вышел к их родному селу. Там он, велев солдатам своей команды окружить деревню, самолично ушел на разведку. Вскоре в деревне поднялся крик, вой, вопли страха. Минут через двадцать появился и Тевкелев, с ног до головы залитый кровью.

— Это не моя, — сказал он, слизывая кровь с усов.

И зеленые глаза его горели нехорошим огнем.

— С богом, детушки, — режьте бунтовщиков, не жалейте! — напутствовал он своих солдат и служилых татар и мишарей (отатаренных финнов из Мещеры).

Ворвавшись в село, солдаты повсюду увидели десятки разорванных, разодранных когтями тел, и значение прежних криков стало понятно. Было убито более тысячи мужчин, женщин и детей, и едва ли не десятую долю их истребил лично кровавый мурза… В одну карательную экспедицию 1736 года сожжено им было полтысячи деревень и перебито до десяти тысяч народу. Вот такой страшный человек это был. Точнее, не просто человек…

Но прославился он не только этим. То был подлинный продолжатель великих дел Петровых, созидавший на крови. Он лично основал Челябинск, Орск и десятки других крепостей на Урале. А уже после подавления мятежа, незадолго до кончины императрицы Анны, принял клятвенную шерть казахских султанов, отказавшихся помогать мятежным башкирам. Среди тех, присягавших России султанов, был и Аблай, о котором зашла речь теперь — будущий хан всех казахов…

— Государыня велела тебе сказать: съездил бы ты, Гаврила, в Орский городок, показал бы разные химические чудеса премудрым казахским султанам, дабы привесть их в трепет! — продолжил Шувалов.

— А разве Алексей Иванович недостаточен, чтобы привести их в трепет? Говорят, о нем там легенды ходят! — заметил Лодья.

— Господин Тевкелев пожалован в бригадиры и начальники комиссии иноверческих дел и ныне занят, — отвечал Шувалов.

Тевкелев только ухмыльнулся: мол, я поработал — теперь и ты помучайся, господин прахвессор. Не любил он таких, шибко ученых, вроде заменившего умершего Кириллова Василия Татищева — устроителя заводов и умиротворителя башкир, да еще и историка, а в нынешнее время — астраханского губернатора, на коего с охотой он сочинял доносы, будучи его подчиненным.

Пришлось Лодье согласиться на поездку. В ту же неделю, оставив семью, он выехал в кибитке на восток. Кстати, они лишь немного разминулись с господином Шетарди, который вновь появился в Санкт-Петербурге, дабы подкрепить пошатнувшиеся было русско-французские отношения.

Повсюду по дороге наблюдал Гавриил нестроение и недостаточность, вызванные разорением государства. Чиновники вынуждены были жить на подножном корму, обирать народ, не получая жалованья, что всеобщего довольства не увеличивало. Помещики захватывали земли у соседей. Крестьяне то там, то здесь побунтовывали. Путь Лодьи лежал в Оренбургский край, наместником которого был назначен недавно адмирал Иван Иванович Неплюев, возвращенный из опалы, в которую попал в начале царствования. Иван Иванович, некогда сдававший мореходный экзамен самому Петру Великому, не доверял большим пространствам суши и немного побаивался соседства киргиз-кайсаков, заселявших степи меж Уралом и Алтаем. Опасаясь их нападения, он даже Оренбург не решался перенести из неудобного места, где поставил его Кириллов — великий картограф и негодный администратор. От купцов между тем приходили известия, что китайский богдыхан прислал в киргиз-кайсацкие кочевья своих чародеев, дабы замутить голову простоватым кочевникам и склонить их на сторону маньчжурской империи. Неплюев высказал предположение, что киргиз-кайсаков могут обратить против новых русских крепостей. Поэтому и ехал туда Лодья.

Из Оренбурга Гавриил направился на юго-восток. Там, в захваченных у оседлого населения городах, правители казахов проводили зиму. С наступлением весны они перекочевывали вслед за молодой зеленью на север, в район Белой Могилы, как переводилось казахское название Ак-Молла. Поэтому сейчас дорога к ним была ближе, чем зимой.

Насколько хорошо русские знали этот степной народ? Казахи и их соседи джунгары с начала столетия попали в поле зрения русских государей. Еще четверть века тому назад царь Петр, соблазнившись слухами о золоте в Восточном Туркестане, отправил экспедицию под началом майора Лихарева. Тот основал по восточным пределам степи крепости Семипалатную и Усть-Каменогорск и наладил связь с воинственным государством джунгар-ойратов, находившимся к югу. С тех пор обмен уполномоченными представителями между государствами не прекращался, и одно из таких посольств и вызволило влиятельного казахского эмира Аблая из джунгарского плена. Но теперь, когда воинственный хунтайши ойратов Галдан-Церен умер, китайский император Цянлун не стал терять времени и попытался вовлечь казахских султанов в союз для уничтожения враждебного Джунгарского царства. А заодно для давления на сотрудничавших с джунгарами русских. Ведь с ослаблением враждебных им джунгар у казахов появилась отличная возможность внимательно присмотреться к богатствам Севера.

Сохранились только отрывочные сведения о том, что происходило в ставке казахского хана, когда туда прибыл посланец императрицы. Их сообщил впоследствии один из получивших университетское образование потомков хана Аблая.

Киргиз-кайсаки привыкли к тому, что царский посланец обычно прибывает к ним, сопровождаемый сильным конвоем. Но в этот раз он приехал один, оставив конвой в нескольких переходах от ставки. Как сообщает казахское предание, синеглазый богатырь возник из степного ненастья, и на седле его висели несколько шкур матерых степных волков, содранных «чулком», что говорило либо о необычайном искусстве свежевателя, либо о его невероятной силе. У казахов это вызвало уважение.

Могущественный султан Абилмансур спросил, что ему надо.

Пришелец ответил, что послан от русской императрицы, которая интересовалась китайскими колдунами, появившимися в султанской ставке. Тут же навстречу выступили колдуны в высоких шапках и спросили, может ли пришелец соревноваться с ними в магии. Получив утвердительный ответ, сразу же предложили начать состязание. Султан одобрительно кивнул. Русский посланец скинул кафтан и приготовился к борьбе.

Состязание начал китайский колдун, который взял на глазах у всех живого человека, обезглавил его, а затем поднял голову, соединил ее с туловищем — и человек ожил. Но пришелец прыгнул к магу и выхватил из замаскированной ямы под его ногами голову человека, лицо которого было как две капли похоже на «ожившего», и стало ясно, что «кудесник» использовал близнецов. Это поколебало авторитет волшебников. Тогда другой колдун вызвал из огня большого дракона, который с ревом пронесся над ставкой, так что волосы под шапками у султанов встали дыбом.

Но русский тоже зажег огонь, из которого вылетел огромный двуглавый орел и одним взмахом крыла заставил исчезнуть дракона. Тогда третий китаец оживил железного змея, который метнул огонь и сотни стрел в русского, однако тот окутался дымом и сумел увернуться. Затем он метнул молнию в железную змею, и она сгорела в страшном белом огне. После этого русский погрузил всю ставку во мрак, и из тьмы выскочил невиданный и страшный белый зверь, который в секунды разорвал всех трех колдунов и видом своим привел в оцепенение хозяев. Когда мрак рассеялся, зверь исчез, а посланник императрицы спросил Аблая: желает ли он сохранить подданство российской императрицы, или китайские маги убедили его перейти в подданство богдыхана?

— Конечно, мы верны матери-императрице! — опомнившись, закричали наперебой храбрые киргиз-кайсацкие султаны во главе с Аблаем, косясь на кровавые ошметки, оставшиеся от колдунов.

Пораженные силой пришельца, степняки тут же приняли новую присягу России и преподнесли богатые одеяния русскому послу, у которого вся одежда разорвалась на лоскуты во время состязания.

Следует, однако, упомянуть, что казахский хан в этом же году перенес на всякий случай свою столицу на крайний юг, в город Туркестан. А наместник Неплюев именно после этой поездки Лодьи рискнул построить новый Оренбург гораздо дальше на востоке, чем планировал. Таким образом, стороны достигли взаимного удовлетворения.

Надо добавить, что, по свидетельству некоторых российских этнографов и фольклористов, в конце XIX века изучавших степные предания, еще и тогда широко бытовали сказки, которыми казахские матери пугали своих детишек и в коих главным героем являлся грозный северный колдун-великан. Он вызывал молнию из руки и мог оборачиваться страшным ночным зверем…

Фигура этого загадочного колдуна довольно узнаваема.

Шерть — присяга на верность договорным отношениям с Русским государством.

Глава 31. Находка

Обрадованный наместник Неплюев не мог придумать, как ему отблагодарить удачливого посланника. И поскольку знал его как ученого мужа, пригласил профессора Академии к себе и доверительно поведал ему:

— Нашли мои люди в горах место, где дикие башкиры поклоняются железной глыбе, почитая ее упавшей с неба. И говорят, что и всякая чудь, которая до башкир тут обитала, поклонялась в том месте с незапамятных времен. Не знаю, что с сим капищем делать: разорение его не вызовет ли возмущения диких? И нет ли в сем камне чего важного для науки?

— Не дадите ли вы мне провожатых туда? — спросил Гавриил.

— Почту за дань благодарности, милостивый государь, — согласился наместник.

С тем Лодья в сопровождении проводника и двух десятков казаков выехал в сторону видневшихся вдалеке на северо-востоке Уральских гор. Через несколько дней они добрались до котловины, расположенной среди светлого леса, которым поросли горные отроги. Собственно, середину этой котловины занимала обширная, шириною в полверсты круглая поляна, представлявшая собой похожую на блюдце впадину. По краю этой поляны виднелся невысокий каменистый вал. Подъехав, Лодья увидел на этом валу вымытые из земли во множестве древние уголья — следы давнего пожара. В центре котловины что-то поблескивало. Приблизившись, они обнаружили лежащую на небольшом каменистом возвышении глыбу, поверхность которой была словно покрыта пузырями. Будто начала плавиться, да так и застыла. Судя по тому, что блестящие — вероятно, оттертые прикосновениями поклоняющихся язычников, — участки чередовались с темно-бурыми, глыба состояла не из чистого металла. На одной стороне виднелась рукотворная впадина — точно кто-то позаимствовал небольшую часть небесного металла. И сделал это в незапамятные времена, скорее всего, вскоре после падения глыбы. Лодья спешился, подошел, прикоснулся. Точно молния вдруг пронизала его, и он застыл, прикрыв глаза. Минуло несколько минут, и он встрепенулся. Обхватил глыбу руками — и приподнял, поразив спутников невероятной силой.

— Пудов двенадцать будет! — сказал он, переведя дух, после того, как опустил ее обратно. — Вот и нашел я место, где в огненном кругу она лежала!

— Кто? — тотчас спросил казацкий десятник.

— Про Золотую бабу слыхал? — спросил Лодья вместо ответа.

— Ну? — придвинулся тот с интересом.

— Отсюда она. Только не золотая была — огненная. Потом уже золото к ней несли язычники, стар и млад, тогда и золотой прозвали… Но не здесь уже. Глыбу эту железную, что с неба и вправду упала, забрать надо — позаботься о том.

Вышла казакам немалая работа. С большими трудами привезли они эту глыбу в Оренбург.

— Интересна ли вам была эта поездка, господин профессор? — спросил наместник, когда Лодья нанес ему визит.

— Да, ваше превосходительство, весьма! Мне известно, что вы проходили обучение мореходному искусству в Венецианской республике, и даже воевали там с турками. И, несомненно, вы, как человек образованный, должны знать германское предание о богатыре Зигфриде?

— Ну, я слышал, — неопределенно выразился Неплюев.

— Древнейшей частью этого предания, как считают, является история о том, как Зигфрид нашел в огненном кольце спящую валькирию Брунхильду, одну из небесных дев войны, и выковал меч из небесного металла, оставшегося от колесницы, на которой она была низвергнута с небес, и убил этим мечом дракона, чтобы открыть путь к сокрытым в пещере богатствам. Но я убежден, что предание это имеет более древнее происхождение, когда самого имени германцев еще не существовало. Потому что сходное сказание есть и у древних индусов — сказание о боге Индре, и у персов — о герое Веретрагне. И оно имеет один общий источник. Так вот, я обнаружил это место, где герой, подлинное имя которого нам уже не узнать, нашел низвергнутую на Землю небесную деву в огненном кольце. У северных уральских народов почитание ее впоследствии развилось под именем легендарной Золотой бабы, или Хозяйки Медной горы. Возможно, что на деле никакой небесной девы не было — только аэролит, прочертивший небо огненной полосой и получивший имя небесной колесницы, который я привез сюда. И из обломка этого небесного аэролита древний герой выковал меч и победил дракона, известного у нынешних народов Урала как Великий Полоз, и открыл путь к богатствам рудных залежей Уральских гор. Такова материальная основа древнего мифа…

— То есть миф о Зигфриде появился здесь, в Приуралье? — удивился адмирал. — А как попал к германцам?

— А что в том чудного, если в древние времена власть германского племени готов простиралась по степям до Волги? А что было до них — вообще область мифов. И некоторые из них гласят, что едва ли не тут и находится древняя прародина народов Европы, прошедших тем же путем на запад, что после них венгры и болгары.

— Что же вы сделаете с этой железной глыбой?

— Доставлю в Санкт-Петербург, в Кунсткамеру.

Впрочем, на самом деле Лодья слукавил: передавать такое мощное орудие, как низвергнутый с неба камень, в руки Шумахера, а по существу, своего недоброжелателя Лестока, он поостерегся. И хотя этот метеорит был обнаружен за тридцать лет до того, как достоянием науки стало Палласово железо, найденное под Красноярском через несколько лет после поездки Лодьи и затем четверть века провалявшееся в сарае у кузнеца, следы уральского небесного гостя затерялись во тьме минувшего. Без сомнения, в том немалая вина Гавриила Степановича. Но он сумел, как видно, извлечь из небесного пришельца гораздо больше пользы, чем обычные ученые мужи.

Был ли он уверен в своей гипотезе? Во всяком случае, он знал, что падение небесного камня предвещает рождение великого человека. Чему подтверждением то, что метеорит, упавший в австрийском Браунау, за полсотни лет предвестил рождение человека, в XX веке ставшего проклятием Европы и всего мира. Да, собственно, и миф о Зигфриде говорит то же самое — его рождение предварялось падением огненного небесного копья.

Отправив камень под надежной охраной на запад, в Санкт-Петербург, сам Лодья поехал на север. Довольно быстро, несмотря на плохие дороги, он преодолел около тысячи верст до Екатеринбурга, промышленного детища Петра Великого, которому только что исполнилось двадцать лет. Здесь, на реке Исети, был построен крупнейший российский железнодельный завод соперником Никиты Демидова в промышленном освоении Урала — Василием Татищевым. Демидов хотел сохранить монопольное положение на Урале, но интересы страны, которые выражал Татищев, в конце концов победили.

Однако, не останавливаясь в Екатеринбурге, проскакал Лодья еще семьдесят верст на север — к заводскому селу Невьянск, вотчине Демидовых.

Глава 32. Невьянск

Издалека видна была белая, увенчанная тремя прорезными ярусами Невьянская башня, цитадель Демидовых. Чужеродно смотрелась эта каланча в суровом гористом краю. За спиною ее текла небольшая речка, заплотенная возле башни в заводской пруд. Речка называлась Нейва. Дымили трубы — здесь находился крупнейший металлургический центр Урала, главный завод Демидовых.

Невьянск — это первый в мире город-завод, дитя Нарвского поражения Петра Первого, на двадцать лет старше Екатеринбурга.

Посты и рогатки, оберегавшие территорию, Гавриил одолел обычным для себя способом — где добрым словом, а где слова было недостаточно — хорошей зуботычиной.

Барский дом располагался рядом с башней, с приближением явственно показывавшей свой наклон в сторону пруда.

— Господин Акинфий Никитич у себя ли? — спешиваясь, спросил Лодья у приказчика, стоящего у дверей.

— Намедни приехали, — отвечал этот молодец без приветливости, осматривая запыленное городское платье приезжего.

— Скажи, что академик Лодья просит принять, — сказал гость.

— Не бывалоть у нас академиков, ишо нелегкая несет. А бумага есть? — спросил сурово приказчик.

— А ты так ему скажи, без бумаги, он знает. Да беги, беги, а то зубов не найдешь! — ласково сказал ему Лодья, приветливо помахав кулаком.

— Ну, здравствуйте, господин Лодья! — приветствовал гостя Акинфий Демидов, могучий шестидесятипятилетний старик, с высоким лбом и суровым взглядом.

— И вам здравствовать, Акинфий Никитич!

— С чем пожаловали? — хозяин был лаконичен.

— Вы знаете о проклятии кольца?

— Какого кольца? — удивился Демидов началу разговора.

— У немцев легенда есть, как богатырь нашел пещеру, где дракон берег свои богатства, убил его и завладел ими. Но среди богатств было главное — кольцо, которое обеспечивало владение всем богатством, но несло на себе проклятие и неизменно приводило владельца к гибели.

— И что же вы хотите сказать этим?

— Тяжело проклятие кольца, наверное? Сорок лет ведь оно у вас, у Демидовых, не так ли? Речка, на которой стоит Невьянск, — Нейва, Нюйва. По сообщению Николая Спафария, который шестьдесят пять лет назад, в год вашего рождения, возглавил русское посольство в Китай, Нюйвой называется змееногая китайская богиня. Нюйва — с головой женщины и телом змеи, великая прародительница людей и земли, праматерь Ева и Господь Саваоф в дни творения. Кто сказал, что дракон был мужского полу? Дракона убили уже задолго до вас, но проклятие кольца действовало. Ваш отец и вы нашли в очередной раз подземные сокровища. Думаю, неподалеку отсюда — в этих краях полно пещер, и поэтому именно здесь с помощью изогнутой каланчи вы пригвоздили к себе удачу. Но владение сокровищами ведет к гибели…

— Я знаю, — хрипло отвечал Демидов безо всякого наигрыша. — Но я не понимаю, откуда вы…

— Но вы обо мне наслышаны, не так ли?

— Да.

— Однако одной удачи маловато, нужно усилия приложить для приращения богатства. Башня построена, чтобы быть тайной ретортой и дымовой трубой для извлечения серебра и золота из черновой выплавки Колыванского завода на Алтае.

— Откуда вы и это знаете? — вскинулся хозяин. — Хотя, признаюсь, подкупал ревизоров — от них могли… А разве все я в хоромы свои вложил?! В балы?! — вдруг прорвало Акинфия Никитича. — И разве мыслимо столько заводов без этого, без денег, было бы поставить, сколько у меня дымят нынче?

— Да, но кольцо обрекает на гибель, и со смертью владельца кольца погибнет и ваша империя. Много жадных рук протянется к ней, и она расточится, — отвечал гость.

— Есть такие опасения. А вы можете дать совет, как это предотвратить?

— Вы подкупали многих. Но теперь не уповайте на своих английских друзей, на австрийскую партию — на кабинет-секретаря Ивана Черкасова, с которым вы знакомы еще с той поры, когда он был секретарем Петра Великого, на алчного вице-канцлера Бестужева. Дела в Европе могут принять плохой оборот для них. Кто-то захочет лишить Англию притока русского железа, и это легче всего учинить, устранив вас. Подкупите лучше саму государыню, она нуждается в деньгах: поместите часть сокровищ дракона в подвалы Зимнего дворца. Пообещайте ей драгоценную прибыль с Колыванского завода. Этим вы выиграете время и сохраните за своими наследниками большинство предприятий. Будет плохо всей России, если целостной, хоть и потерявшей драгоценный кусок на Алтае, ваша империя не останется. Ибо она — один из оплотов России.

— Это еще почему может случиться? Я все оставляю одному сыну!

— Младшему, от любимой жены, как я слышал? Слабейшему! Эта ошибка стоила существования многим империям, начиная от Александра Македонского и Карла Великого. Передумайте, оставьте старшему, или, если он вас разочаровал, среднему, иначе ваше наследство окажется разделенным, и как бы предприимчив ни был младший, ему и близко не подойти к вашей силе.

Но Акинфий Никитич упрямо мотнул головой:

— Прокопий самодур, неслух, заводов не любит. А младшенький — оборотист. Ему оставлю!

— Обездолите старших — пойдут жаловаться, и вашу империю разорвут, да как бы еще самое сердце ее не досталось старшему сыну вашему, неслуху Прокопию.

Воцарилась тишина. Демидов задумался: все сказанное пришельцем могло быть горькой истиной. Затем рука хозяина как бы сама собой поползла к колокольчику.

— Сейчас вы размышляете, не стоит ли человека, столь осведомленного, похоронить в подвале Невьянской башни? — предположил Лодья после минутного молчания. — Собираетесь вызвать приказчика с молодцами?

— Ну что вы — разве вы безвестный беглый какой-нибудь? — прищурясь, вскинул голову Демидов.

— Я приехал один, и о моем приезде никто не знает. Но, если потребуется, я убью тут всех и уеду. О чем честно предупреждаю, не питая к вам злых чувств.

— Зарубите? — с недоверчивой улыбкой осведомился Демидов.

— Разорву на части, — без улыбки ответил Лодья. — Я знаю, в уральских лесах иногда встречаются волки-оборотни. Вы носите от них серебряный кинжал.

Демидов действительно схватился за пояс.

— Но лучше вам встретиться со стаей таких волков, чем со мной. Все ваше серебро не в силах меня остановить. Будете в столице, поинтересуйтесь на мой счет у графа Ушакова. Он кое-что видел — самую малость. Но этого ему хватило, чтобы более мне не докучать.

— Я вам верю, — отвечал заводчик без малейшего колебания, отодвигая руку от колокольчика подальше. — Как мне отблагодарить вас за услугу?

— Наилучшая коллекция минералов, известная мне в Европе, исключая, может быть, музей Шведской академии, есть минеральный кабинет господина Генкеля из Фрейберга, что в Саксонии. Прошу вас приобрести его для академии Российской, дабы иметь пособие к обучению знатных отечественных берг-мастеров.

— Хорошо, получишь коллекцию! — кивнул Демидов.

Не задерживаясь далее, Лодья уехал.

Некоторое время спустя Демидов купил кабинет Генкеля и добавил в коллекцию уральские минералы и руды. Это приобретение впоследствии составило основу минералогической коллекции Московского университета, основанного через двенадцать лет.

Зимою того же года заводчик преподнес императрице в подарок большой слиток серебра, а вслед за этим еще полсотни пудов золота и серебра с Колыванских заводов прибыли в столицу.

— Все мы твои, матушка, и все наше — тоже твое, — говаривал императрице Акинфий Демидов.

Задолго до этого, летом 1744 года, Лодья вернулся в столицу.

Глава 33. Стекло

Вернувшись, Лодья с интересом узнал, что Бестужеву снова удалось переиграть французскую партию. Он перехватил, или подделал, приватные письма маркиза Шетарди, в которых тот подробно описывал амурные похождения Елизаветы Петровны. Императрицу эти письма привели в такое неописуемое бешенство, что, по-видимому, именно скорость, с которой он вылетел из Петербурга, позднее подсказала офицеру русской службы, барону Иерониму фон Мюнхгаузену идею описать полет человека на пушечном ядре. За этот выдающийся дипломатический успех императрица назначила Бестужева канцлером.

Впрочем, эта «блестящая дипломатическая победа» не помешала Фридриху II, которого давно беспокоили военные успехи австрийцев в борьбе с французами, тем же летом разорвать мир с Веной и молниеносным броском в начале осени захватить Прагу. Австрияки отошли с занятых ими территорий, и через год были вынуждены заключить мир с Пруссией на основе прежних условий. После чего король Фриц получил прозвание Великого. Он продемонстрировал разницу между подковерной борьбой при дворе и дипломатией пушек, на которую оказался большой мастак.

Однако Лодья предполагал, что для Фридриха не менее важно овладеть Прагой как древней колдовской столицей со времен императора Рудольфа и еще гораздо ранее, и, значит, следует хорошенько почистить ее колдовские закрома. В частности, поскольку король был заядлый флейтист, у Лодьи появилось подозрение, что он разыскивает флейту Гаммельнского крысолова, о коей упомянул в их первой беседе и которая согласно преданию гипнотизировала не только крыс… И, возможно, он нашел ее.

Успешное возвращение Лодьи, обезопасившего южные русские рубежи в это трудное время, вдохновило Елизавету Петровну, и она хотела было поручить ему вопрос о чукчах, поскольку русское войско долго вело с ними ожесточенную подвижную войну. Но Гавриил Степанович отказался, мотивируя это тем, что только посредством естественного отбора с очевидностью выяснится, какой из видов будет господствовать в тех суровых краях: русские, чукчи или белые медведи.

— А медведей физическими опытами не прельстишь, нет! — прозорливо заметил он.

— Что ты хочешь в награду за свой подвиг? — спросила слегка разочарованная царица.

— Матушка, не себе прошу. Повсюду видно нестроение в земле Русской, надо бы окрепнуть. Вели хлебушко не продавать за рубеж, чтобы не вздорожал, и народ сумел насытиться, и был бы крепкой опорой тебе.

— Хорошо, напишу такой указ. А разве то необходимо? — милостиво улыбнулась императрица.

— А вот увидишь, ходатаи к тебе пойдут от помещиков да от монастырских вотчинников. Зерно за границу проще избыть, нежели, как при Петре, кумпанства для разных мануфактур организовать и готовый товар изготовить. Пущай они помучаются, да вымучают что-нибудь на зависть голландцам!

— Хорошо говоришь, Гавриил. А где ж им деньги на иноземные станки взять, чтобы товары делать?

— А у Нартова по образцу пускай станки копируют. Хорошие станки. И для того золотые ефимки не надобны, и отечественное серебришко сойдет.

Елизавета все сделала по совету Лодьи. Благодаря этому серьезных голодовок, таких, как позднее, при Екатерине II, которая дозволила хлеб вывозить, при дщери Петровой не было.

Последующий, 1745 год, не был счастлив для проавстрийской партии. Весной произошло сражение при бельгийском местечке Фонтенуа — самое кровопролитное за всю войну, в котором англичане и голландцы были разгромлены французским маршалом Морицем Саксонским. И не только это стало печалью партии Бестужева.

Хотя пожилой Демидов и чурался политики, но его уральские заводы плавили чугун для английского рынка, он был связан с англо-австрийской партией и обладал значительными средствами, которые могли пойти на ее поддержку. Поэтому ничего удивительного не было в том, что по дороге на свои заводы тем же летом он почувствовал себя плохо, слег в одном из прикамских сел и в одночасье помер. Гавриил Степанович имел сильное подозрение на Лестока, но доказать, конечно, ничего не мог. Заводы демидовские, как и предсказывал он, впоследствии были поделены императрицей между тремя наследниками. Но помимо златообильной Колывани она их ничего не лишила.

Интересно, что на другом конце Европы, в Шотландии, этим же летом высадился с корабля претендент на британский престол принц Чарльз Стюарт, и началось восстание якобитов, за которым стояли французы. Поскольку лучшие войска были связаны войной на континенте, восстание потрепало немало нервов королю Георгу II, дядюшке Фридриха II Прусского. Известие о мятеже быстро дошло до Санкт-Петербурга, взволновав всех, кто получал английские деньги — а таких было немало. И лишь следующей весной мятежники были разгромлены. Кстати, по какому-то совпадению, это произошло очень скоро после того, как в Холмогорах, близ родных мест Лодьи, безвременно, но, впрочем, весьма удачно скончалась от чахотки или, может быть, от вящей предосторожности молодая Анна Леопольдовна. Что, вероятно, несколько успокоило царствующую российскую императрицу.

Лодья между тем понимал, что такой человек, как Фридрих Прусский, несмотря на новый мир с Австрией, на получении одной только Силезии не успокоится и будет искать самые широкие средства для достижения своих территориальных целей. И его надо опасаться гораздо сильнее бывшей правительницы, ныне покойной. Вместе с тем Лодья был мастер решать проблемы нетрадиционными путями. Что можно было противопоставить колдовским дудкам и ядам прусского властителя? Пожалуй, у него был готов ответ.

Он испросил аудиенцию у Петра Шувалова. Столы в шуваловском дворце были завалены бумагами, содержавшими различные вдохновенные прожекты, полезные России в большей или меньшей мере. Но вид у самого Шувалова был не вдохновенный, а весьма озабоченный: его жена Мавра, подруга детства императрицы, нажаловалась той, что он связался с дочерью канцлера Бестужева. Теперь он ломал голову, как замять скандал.

От визитера он услышал неожиданное предложение основать стекольный завод.

— А что в том нового? — удивился Петр Иванович, отвлекшись от невеселых дум. — При императоре Петре-то сколько заводов стеклянных завели?!

— Стекло-то их — бутылочное да оконное. Я помню, как в Киево-Могилянской академии учился и любовался цветными мозаиками Софийского собора. А разве можно найти у нас храм или дворец, так украшенный? — начал издалека Лодья. — Смешно, что сто лет спустя после основания первых стекольных заводов в Русском государстве и цветные стекла, и зеркальные, и шлифованные для оптических приборов мы завозим из-за рубежа. А ведь, кстати, цветные граненые стекла на платьях кавалеров и дам выглядят не хуже настоящих камней, а насколько они дешевле!

— М-да?! — Шувалов прикинул. — Хорошо, попробуем матушку уговорить на это. Только сначала помоги с фарфором дело наладить, иноземец никак не справляется, и Вертоградов подмога в том малая, потому что тот к делу его не пускает. Успех принесет доходы казне, да и матушка порадовалась бы.

— Я в вашем распоряжении! — согласился Гавриил.

Для организации производства фарфора в России Елизаветой Петровной был нанят Христофор Конрад Хунгер, тот самый, который якобы украл для итальянцев секрет саксонских «голубых мечей». Ничего он, разумеется, не крал, а был подставным лицом в тайной сделке саксонцев с итальянцами, что и продемонстрировали несколько лет его бесполезной деятельности в Санкт-Петербурге. Недавно прибывший по окончании учебы Дмитрий Вертоградов, назначенный в помощники, к делу им допущен не был и доступа в его лабораторию не имел.

Лодья вызвал Вертоградова и на несколько недель засел с ним в химической лаборатории, откуда все время валил разноцветный дым. Наконец они закончили свои труды, и Гавриил показал результат Шувалову. Он получил полное одобрение вельможи, к тому времени успокоившегося, так как ему удалось свалить вину в любовной интриге на корыстолюбивого канцлера, который якобы подсунул ему свою дочь за деньги. С положительным решением Гавриил отправился к баракам фарфорового завода, взял за шиворот Хунгера и выкинул его вон, невзирая на угрозы пожаловаться императрице. Лодья посадил Вертоградова в кабинет изгнанного иноземца и велел ему заниматься фарфором, что тот и сделал во славу Отечества, менее чем через год развернув производство сервизов, ваз, статуэток и всего прочего, чем славился доселе один Мейсен.

После этого Лодья пришел к Петру Шувалову за обещанным.

— Хорошо, займемся этим делом, — кивнул тот. — Кстати, может, и мне подскажешь, какой завод поставить для прибытку и на пользу отечеству?

— Без сомнения, железоделательный. России придется еще повоевать, и для этого надобна сталь, а не только уральский чугун.

— А где ставить, не подскажешь?

— Воткинск — хорошее место. Уральский чугун рядом, и Кама с Волгою, и леса пермские бескрайние. И сырой чугун за море везти не надо. Ижевск рядом есть, там можно еще один завод поставить. Я там побывал, когда возвращался из Оренбургского наместничества. И мысль об сем деле еще тогда зародилась у меня.

— Еще бы сказал, где денег на строительство достать.

— Попроси у матушки в свое ведомство звериные ловы на Белом море. Они хорошую прибыль дают.

Итак, именно по совету Лодьи началось строительство завода в Воткинске, который уже на протяжении четверти тысячелетия играет важнейшую роль в военной промышленности России. А позднее, во время следующей европейской войны, в которой приняла участие и Россия, Шувалов основал завод и в Ижевске.

Между тем вельможа сдержал обещание — некоторое время спустя были выделены земля, деньги и прикреплены рабочие для возведения стекольного завода близ Петербурга. Лодья делил время между стройкой и химической лабораторией, где проводил днем и ночью опыты по окраске, закалке и шлифовке стекла.

Глава 34. Завод

В новом, 1746, году наконец был назначен президент Академии — восемнадцатилетний Кирилл Разумовский, брат морганатического мужа императрицы — Алексея, получивший европейское образование. Кстати, по отзыву императрицы, он был намного умнее брата. Наставником его стал Григорий Теплов, коему не было и тридцати, он быстро нашел общий язык с Шумахером и его протеже Таубертом.

Однажды в начале лета Кирилл Разумовский в сопровождении Теплова посетил завод Лодьи. С ними увязался и Иван Иванович Лесток, которому в ту пору было уже за пятьдесят. По правде сказать, к тому времени часть своего влияния при дворе он потерял, хоть и оставался придворным лейб-медиком.

Гавриила Степановича они застали в новоотстроенной заводской лаборатории, в кожаном фартуке стеклодува, возле печи с расплавленной стеклянной шихтой. Блики огня падали на его лицо, и на миг будущему основателю графского рода Разумовских показалось, что перед ним демон, а не человек. Как написал позднее недруг Лодьи, литератор Сумароков: «Подобный дьяволу в аду».

— Пришли посмотреть, как я тут колдую? — зычный голос Лодьи разрушил эту иллюзию.

— Хотим поглядеть, как господин профессор до такого плебейского занятия дошел, — раздался язвительный бас Лестока.

— Извольте. Передайте матушке-императрице, будьте любезны!

Лодья достал из кармана коробочку, открыл — на бархате сверкнул алым ограненный рубин размером с голубиное яйцо. Кирилл Григорьевич, известный щеголь и любитель драгоценных камней, на мгновение потерял дар речи, принимая коробочку.

— Откуда сие?! — вырвалось у него.

— Стекло. Можно и сапфиры, и изумруды, и бриллианты сделать, подобные натуральным. Однако у бриллиантов блеск будет не такой искристый. И прочность, разумеется, ниже.

— Весьма впечатляет!

— Стекло — удивительный материал, господа! По сути своей — это жидкость. Жидкость, для которой время течет в миллион раз медленнее, чем для нас. За целую человеческую жизнь оконное стекло лишь слегка утолщается внизу, из-за стекания под действием силы тяжести. С этим свойством его, в отношении к течению времени, связаны некоторые особые качества стекла, кои могут найти самые разнообразные применения во всех сферах человеческого бытия… Первым путь в этом направлении нам указал великий алхимик и оптик Галилей. Самому великому астроному и магу Тихо Браге в своем знаменитом Ураниборге не удалось узреть в небесах столько, сколько сумел разглядеть сей муж при помощи созданного им телескопа. Стекло, надлежащим образом обработанное, может замедлить наблюдаемый процесс в миллион раз, превратить стремительную пулю в неуклюжего жука-навозника, или, наоборот, обратить наблюдателя в неподвижную скалу, мимо которой стремительно пролетят века, и дальние созвездия покажут свое неспешное движение вокруг мировой оси… Можно видеть прошлое и предвидеть будущее…

— Хочешь меня обойти, господин Лодья?! — вдруг послышался сдавленный от злобы ревнивый голос Лестока. Задохнувшись от избытка чувств, тот взмахнул кулаком. — Хочешь стать новым Нострадамусом?

— Окстись, Иван Иванович! Прости, не учел я, что ты оптике не учен.

Лодья то ли всерьез извинялся, то ли издевался. Вернее последнее, потому что он продолжил:

— Я для русской славы стараюсь! Подобно тому, как искусный старик Нартов свои невиданные станки тачает и пушечные стволы сверлит. А ты для кого стараешься? Клятву Иппократа помнишь ли?

Гавриил прямо намекал и на 15 000 ливров, ежегодно получаемые Лестоком от Франции, да и на странную смерть Демидова тоже. Опасно было так трунить над чернокнижником и интриганом. Только, что он мог причинить Лодье? Что ты сделаешь железному метеориту, несущемуся на тебя?

— Иппократ велел не лечить бесплатно — я так и делаю! Совета просят — советую! Ищешь ли места, на котором стою? Не иди поперек меня! — проговорил лейб-медик угрожающе, понимая, впрочем, что угроза сия малосодержательна для его собеседника.

Немудрено, что Лодья отнесся к этим словам с юмором:

— Отрадно слышать, что в твои почтенные лета имеешь нечто общее со словом «стоять».

Разумовский не выдержал, хихикнул. Лесток метнул на него раздраженный взгляд.

— Обойти, говоришь? — продолжил новоявленный заводчик уточнять позицию. — А как сам усердно пользуешь некие мои изобретения? Не совестно? Бомелий не снится?

Гавриил прямо намекнул на вещества для получения наследства, которые изобрел для прусского короля. Лесток глянул на него пронзительно, будто шпагой проколол, но Лодья только пальцем ему медленно погрозил. И лейб-медик опустил глаза. После этой встречи они более никогда не общались.

Когда визитеры удалились, Лодья вернулся к прерванному занятию.

Надо сказать, что совершенно напрасно подозревали тридцать или сорок крестьян, работавших на заводе, в том, что они — пособники чернокнижника, и недруги пытались воспламенить против рабочих-стекольщиков гнев обывателей. Нет! Все тайны Гавриила Степановича заканчивались за порогом его Санкт-Петербургской химической лаборатории. Здесь, на заводе, мужички просто варили стекло по различным его рецептам и придавали ему необходимую форму. Большая часть шла на кружки, графины, вазы, чаши и другие изделия замысловатых форм и разнообразных цветов, доселе не изготовлявшиеся в России. Бусы, бисер, забавные стеклянные безделушки выходили из рук мастеров. Падкие на новинки столичные жители охотно их расхватывали, окупая заводские траты.

Гораздо меньшими партиями на заводе выплавлялось особо чистое, прочное стекло, из него шлифовались линзы для увеличительных приборов. Искусные ремесленники во множестве выделывали подзорные трубы, которые, из-за их дешевизны против привозных, охотно приобретали флотские и сухопутные офицеры. Немногие линзы Лодья вытачивал лично, или им придавали замысловатую форму под его непосредственным наблюдением. Эти готовились для разрабатываемых Гавриилом телескопов, либо их назначение оставалось неизвестным для мастеров. Последние линзы имели разные оттенки, так что, видимо, он экспериментировал и с их химическим составом. Некоторые были прозрачны только в одном направлении, словно приспособленные для подсматривания за чем-то или кем-то, кто не должен был увидеть подсматривающего. Другие вовсе казались непрозрачными — однако нужны же все-таки они были для того, чтобы увидеть что-то?

Производились здесь банки и колбы, вероятно, для помещения в них химических реактивов, но они изготовлялись в количестве, превосходящем потребности петербургской лаборатории. В какие-то из них зачем-то вставляли свинцовые стаканы. Люди шептали, крестясь, что в них колдун Лодья собирается держать молнию. Действительно, уже давно он получил письмо от ван Мушенбрука с подробным описанием лейденской банки, и в багаже, прихваченном им к казахам, таковые присутствовали.

В большом количестве выделывались бутылки для хлебного вина, причем профессор требовал неукоснительно следовать всем параметрам, включая намеренно изогнутое, более прочное длинное горлышко. Как ни странно, в основном бутылки оставалось упакованными в солому на складе. И только часть из них наполнялась водкой и отправлялась в подарок разным вельможам и высшим чинам армии и флота.

— Военный запас: когда водку для войск не во что будет разливать, они будут в цене! — отшучивался Лодья.

Но когда посланец другого изготовителя бутылок с неизвестной целью прокрался на склад, то был обнаружен лишь спустя несколько дней. Все так же с кувалдой в руках, но без головы, которая лежала рядом, с ужасным выражением на лице, по-видимому, просто оторванная. Убийцу так и не установили, хотя, может быть, искали не слишком тщательно, памятуя, что завод находится под высочайшим покровительством.

А оно было, в частности, и по той причине, что двое особо доверенных мастеров варили в совсем небольших количествах рубиновые, сапфировые, изумрудные стекла, а затем и гранили их по заранее выданным лекалам, превращая в подобие драгоценных камней. Лодья забирал их и сам отвозил, только никто не знал — кому. Но ходили упорные слухи, что едва ли не в царский дворец. И впоследствии некоторые осведомленные мемуаристы настойчиво утверждали, что драгоценности, которые носила честолюбивая императрица в ту пору, были фальшивыми, а настоящие камни заложили голландцам, чтобы спасти государственный бюджет.

Сам Лодья нередко сутками уединялся в химической лаборатории. В ходе серьезных и длительных исследований ему удалось создать стекла самых разных цветов и форм и крайне необычных свойств. О некоторых из них только мельком упоминается в разрозненных источниках, главным образом личного характера. Лучше известно об изобретении им новых приборов. Вскоре, используя свойства своих стекол, он изготовил мощные линзы и создал целый ряд астрономических инструментов, обладавших необычно высоким разрешением, позволявшим вести наблюдения даже ночью и в густом тумане…

Глава 35. Оптические исследования

Некоторое время спустя на суд коллег по Академии и приглашенного представителя высшего армейского командования — фельдмаршала Апраксина была представлена «ночезрительная труба». Сей небольшой телескоп испытали безлунной ночью на каланче Васильевского острова — она позволяла ясно видеть в темноте на расстоянии морской мили. На палубе корабля, стоявшего на рейде примерно на таком удалении, было замечено, как какой-то вахтенный моряк развлекается с девкой, тайком ввезенной на борт.

Однако фельдмаршал отверг прибор под тем предлогом, что кавалеристы отказываются воевать ночью, а для линейной пехоты и егерей видеть так далеко нет нужды. Шумахер и его зять Тауберт с радостью его поддержали.

— А про моряков они подумали?! — сокрушался Гавриил Степанович, выпивая с горя в компании Вертоградова, которому поведал сию историю в живописных деталях сочным русским языком.

Лодья изобрел зеркальный телескоп, который с той же радостью отвергли академики. Однако один образец его почему-то оказался в Англии, где немедленно был скопирован. Впрочем, возможно, он попал туда через Берлин, так как Лодья поддерживал переписку с Эйлером и посылал ему образцы многих изобретенных им приборов.

Надо сказать, что в лаборатории при стекольном заводе Лодья велел поставить сыродутный горн и муфельную печь. Сюда же он перевез найденный им в предгорьях Урала аэролит. Постепенно, отделяя от железокаменного небесного гостя звездный металл, он плавил его и выковывал различные трубки, рамки и другие детали оптических приборов. В них он вставлял те самые странные радужные и односторонне-прозрачные линзы, о которых уже упоминалось. По-видимому, изготовленные им из этих необычных составляющих оптические приборы позволяли сильно расширить возможности его научных штудий. В целом их направление неясно для последующих исследователей. Возможно, важную роль сыграло очевидное сродство деталей сих приборов с небесной сферой.

Одно из упоминаний содержится в письме Леонарду Эйлеру в архиве, который он привез с собой, вернувшись в Россию. Молодость и старость великого ученого были связаны с Россией. Но зрелые годы, а именно четверть века правления Елизаветы Петровны, он провел в Берлине. Плохое зрение великого математика, вероятно, не позволило ему обнаружить среди бумаг и уничтожить этот листок, как просил его адресат. Попади эта бумага в руки скончавшейся к тому времени Елизаветы Петровны, она могла бы доставить неприятные минуты Лодье, так как там он позволил себе не слишком лестные отзывы о ее умственных способностях.

Оригинал письма написан по-немецки, хотя Эйлер прекрасно владел русским.

Сохранилась часть письма, написанного в старомодной манере:

«…Показывал новые Стекла верховной Особе. Нашла их Свойства изумительными, но кажется, ничего не поняла. Тупая п… Спросила, можно ли при их помощи лучше украсить бальные платья, до которых она великая охотница…

Провел опыт с Электричеством, всемерно остерегаясь эффекта, полученного небезызвестным Вам Ц., к общему счастию человечества, уже покойным. Действительно, Электрические Колебания намного усиливают оптические свойства Стекол, позволяя мне проникнуть в глубь строения вещества. Что за диво! Но нельзя полностью открыть то, что было усмотрено мной в ходе экспериментов, чтобы не подрывать религиозную основу божественного Творения. Проще говоря, мельчайшие корпускулы тоже… (неясно) … до бесконечности.

Также иные Стекла, которые я направлял на небо, позволяют мне получить ряд ответов на известные Вопросы. Например, мне доподлинно ясно, что тем, кто веками чаял Преисподнюю находящейся под толщей земных слоев, следовало бы получше разглядеть дно лунных Пропастей, и все их сомнения мигом разрешились бы при виде скрывающихся там… Весьма поучительное зрелище! К счастью, оттуда не могли заметить меня, не то…

Мне кажется, я за орбитой Сатурна заметил еще Планеты, но утвердительно сказать об сем не в состоянии. Необходимо изучение орбит сих малых тел. Зато окончательно утверждать могу, что между орбитою Марса и Юпитера некогда Ужасное случилось, отчего вопреки чаяниям великого Кеплера планета там найдена, увы, не будет…

Исследовал я также и иные Сферы, но распространяться об сем не буду. Скажу только, что я теперь с уверенностью могу утверждать: Обитатели небесной Бездны отнюдь не собираются вторгнуться к нам в ближайшее время, как о том пророчествовал Раймонд Луллий. Но другие грозные… (неясно)…

…Что касается издревле упоминаемых Духов Войны — это не фантазия и не поэтическая гипербола, но они подобны Вампирам, о которых некоторые достоверные известия были получены всего четверть века тому именно из Пруссии, а затем и из Имперских земель… Я не придавал значения хромоте короля Фридриха, а между тем даже отечественная русская сказка о Бабе-Яге упоминает о костяной ноге… посередник между мирами Живых и Мертвых… То же самое Плутарх говорит об Александре Великом…» — остальная часть письма не сохранилась.

Приборы, о которых упоминалось в письме, к сожалению, не дошли до потомков. Возможно даже, они были по какой-то причине впоследствии разрушены самим академиком. Однако сохранилось множество оптических и астрономических приборов, разработанных великим ученым и на целые столетия опередивших свое время. Вероятно, его роль в развитии астрономического инструментария не уступает усовершенствованиям, внесенным знаменитым Иоганном Кеплером, которому умирающий от яда Тихо Браге поручил довершить свои великие труды. Есть предположение, что именно используя стекла Лодьи, Эйлер сумел произвести точнейшие расчеты движения Луны по орбите, за которые был награжден почетной премией британского Адмиралтейства. Как уже упоминалось, один из телескопов Лодьи достался знаменитому английскому королевскому астроному Уильяму Гершелю, который с его помощью, или же используя его как прототип, сумел открыть планету Уран в 1782 году и ряд планетарных спутников следом.

Существует недостоверное сообщение, слух, упоминаемый одним современником, о том, как Лодья однажды разрешил любопытному секретарю Академии Ивану Шумахеру заглянуть в стекло, которое позволяло видеть не совсем этот мир, или мир не совсем земной. От увиденного престарелого Шумахера хватил удар, от которого он, впрочем, вскоре оправился — однако его толстая физиономия вытянулась, а волосы поседели. «Вот оно как…» — повторял он время от времени. Полностью он так и не восстановился и через несколько лет был отстранен от дел.

Глава 36. Мозаика

Внешние события продолжали сильно влиять на русскую политику и общественную жизнь. Новый 1747 год оказался ими весьма богат. Англия видела, что силы Австрии истощены — французский полководец Мориц Саксонский захватил Австрийские Нидерланды — будущую Бельгию — и принялся за Голландию. Поэтому через английского посланника России была обещана значительная британская субсидия взамен на военное вмешательство на стороне Австрии. Деньги были кстати. И к вящей радости канцлера Бестужева и его партии, этим же летом около тридцати тысяч русских солдат и казаков двинулись на Рейн, к французским рубежам.

Астроном Делиль, поняв, что его отечество вот-вот столкнется с Россией, укатил в Париж, к большому облегчению Шумахера. Чтобы бывший библиотекарь совсем не радовался, сгорела академическая библиотека, правда, большинство книг сумели спасти. Однако, по словам Лодьи, сгорело именно собрание казненного Волынского, которое могло весьма пригодиться русским чернокнижникам, явись оно в нашем богоспасаемом Отечестве. Разойдясь совсем, он в гневе высказал предположение, что этот шаг мог сделать кто-то из недальновидных сторонников французской партии. И отметил, что Иван Лесток не только прекрасно знал про эти книги, но и когда-то наладил производство отличных брандскугелей и других зажигательных средств для русской артиллерии.

Все это время Лесток, которому было не до инсинуаций академика, отчаянно интриговал, тщась предотвратить открытие военных действий Россией против Франции. Это его упорство надоело как проавстрийской партии, так и самой императрице. Тут еще престарелый Андрей Иванович Ушаков наконец помер, хоть казалось, свободно мог бы еще помучить людей в застенках лет десять. Подозрительные вновь зашептали имя лейб-медика, хотя наибольшая выгода была от этого Александру Шувалову, занявшему опустевшее место. Да еще врача угораздило в его годы жениться на сестре Юлии Менгден, былой трибады покойной правительницы Анны Леопольдовны, чем он окончательно себя запятнал в глазах опасливой царицы. Тут уж нужен был только толчок, чтобы завершить его падение. Бестужев, как это было у него заведено, подделал очередную партию писем, на этот раз изобличавшую в заговоре Лестока, и представил их императрице. Лейб-медик был заключен в крепость, лишен чинов и в следующем году выслан под надзор в Углич. Генерал-аншеф Степан Федорович Апраксин, председатель Военной коллегии, пасынок уже покойного Ушакова, тут же прибрал к рукам роскошный особняк опального иноземца. Пошел слух, что это компенсация за безвременную кончину лейб-палача Ушакова.

У постороннего наблюдателя возникает законный вопрос, как же удалось схватить чернокнижника Лестока, учитывая его немалые способности? Во-первых, старость накладывает свой отпечаток на силу таких людей и в особенности на быстроту их реакций — поэтому-то инквизиторы всегда и брали стариков, что с молодыми трудно что-нибудь поделать. Во-вторых, власти уже имели опыт внезапного захвата колдунов, примером тому — дело Волынского, не имевших такой необычайной физической силы, как Лодья. А кстати — не помог ли и последний в сем деле? Человек, который не поддается заклинаниям — весьма серьезная поддержка. Но могло ли озлобление из-за погубленной колдовской библиотеки заставить Гавриила Степановича помочь в аресте собрата? Такое весьма маловероятно, подобное отмщение свершилось бы без свидетелей, и лейб-медик запомнил бы его надолго. Но близость Лестока не только к Франции, а еще и к Малому двору, к семье наследников престола — открытых приверженцев Фридриха Великого, где кишели его агенты, могла представлять ощутимую угрозу правящей императрице. Лодья отлично знал прусского короля и то, что он не задумается действовать. Подозрительную смерть бессменного оберегателя самодержавия Ушакова некоторые связывали со сторонниками Фридриха. А кто станет следующим? Вот из-за этого Лодья мог и не на такое пойти.

Меж тем медленное движение русских войск к Рейну стимулировало обе воюющие стороны — французов и австрийцев — к быстрому заключению мира. Переговоры начались в Экс-ла-Шапеле, как он назывался по-французски — иначе говоря, древней столице Карла Великого, городе Ахене. Однако по настоянию Людовика XV представителей русской императрицы туда специально не пригласили. Это настолько разгневало Елизавету Петровну, обожавшую демонстрировать свое влияние в Европе, что любые связи с Францией были разорваны вплоть до середины 1750-х годов. Охладились отношения и с союзными австрияками, которые показали истинную степень своего уважения к Петербургу. Все это подготовило последующие перемены в правящем кабинете России.

Наступление европейского мира благотворно сказалось на торговле и разных промышленных направлениях и, как следствие, на развитии искусств. Лодья и здесь постарался не быть в последних рядах!

— Да это настоящий еретик, отец благочинный! — служитель церкви в шелковой рясе и мантии архимандрита обратился к своему рясофорному спутнику.

Оба вперили возмущенные взоры в образ Богоматери, выложенный стеклянной мозаикой. Выполненный в кричаще-ярких красках, он неотступно притягивал взор, точно воронка водоворота. Наверное, даже римские священники не были так возмущены, когда выяснили, что художник Караваджо в качестве модели для Мадонны использовал проститутку.

— Да он колдун, этот ваш Лодья! — архимандрит раздраженно перекрестился. — Хочет эдаким непотребством церкви украсить! А еще говорят, что написал в книге гадательства о процессах, якобы происходящих в небесном светиле, сиречь Солнце, сияющем Божьим соизволением!

— Точно, еретик! В Священный синод его, на покаяние надо вытребовать! — поддержал его спутник, тоже перекрестясь.

То были иереи одного из столичных монастырей, пришедшие на выставку искусств, организованную директором Академии искусств гравером Якобом Штелином, приятелем Лодьи.

С тех пор как Михаил Воронцов привез из Италии образцы мозаики и Гавриил Степанович их тщательно изучил в своей лаборатории, он загорелся идеей возродить это искусство на Руси. Точнее было бы сказать — основать. Ибо мозаика древних православных соборов Киева была сложена присланными на север для прославления христианства византийскими мастерами.

Проделав значительное количество опытов, он успешно изготовил смальту — кусочки непрозрачного стекла различных цветов и оттенков. Из них он составлял мозаики, по своей простоте и экспрессии напоминающие доисторические пещерные росписи. Мозаики Лодьи изображали членов божественного семейства и прежних русских государей. Впоследствии предполагалось создание художественных мозаичных полотен. Образцом служили живописные изображения, только воспроизводились они с несравненно большей, не тускнеющей от времени яркостью.

Творение этих сияющих и, как сказали бы далекие потомки, примитивистских полотен, заняло у него много времени. По отзывам позднейших исследователей, скорых на слово, он придавал этому процессу никак не меньшее значение, чем жрецы каменного века — росписям пещерных галерей, правда, еще не обнаруженным в его времена. Можно ли утверждать такое с полным основанием? Как настаивали некоторые невежественные священнослужители, картины Лодьи имели магическое назначение, хотя с конфессиональной точки зрения их тематика была безупречна. Что-то таилось не в изображении, а действовало из самой глубины стекла, из тысяч преломляющих свет искристых многоцветных кусочков, из которых, как из корпускул, составлялось единое целое. Влияние их на разные категории людей, как свидетельствовали современники, было различно: военные чувствовали рядом с этими яркими полотнами прилив храбрости и восторг чинопочитания, люди ученые или творческие — вдохновение, простолюдины шепотом говорили, что ощущают присутствие Бога, церковных же иерархов беспокоило некое раздражительное неудобство, точно кто-то властный задвигает их на задний план.

Что думала императрица — неизвестно, но подаренный ей мозаичный божественный образ она повесила в спальне — возможно, тоже для вдохновения. И это не шутка: среди образованных россиян ходили упорные слухи, не утихшие и в следующем веке, что вовсе не случайно Лодья выбрал для возрождения именно мозаичное искусство Древней Византии. Ибо даже в период навеянного победами ислама иконоборчества VIII–IX веков императоры армянской династии не дерзали разрушать мозаичные образы, но замазывали их штукатуркой до будущих времен. Значит, и тогда видели в мозаиках не только созданные человеком образы Непознаваемого, но нечто большее, сотворенное с грандиозной целью… Ибо именно в Византии, первой пострадавшей от внезапной и страшной эпидемии чумы при великом императоре Юстиниане в VI веке, в темные века европейской истории сохранялось великое ученое чернокнижие, способное применить как чудовищную разрушительную, так и могучую охранительную магию. Оттуда это учение потом попало и к арабам, в мусульманские страны, и на запад…

По сохранившимся отрывочным сведениям, Лодья хотел снабдить мозаиками все церкви России. К счастью, ему это не удалось, ибо кто знает, как они могли повлиять на судьбы Отечества? Всякие изменения вредны, как скажут те, кто уже достиг власти и богатства.

Возможно, именно поэтому позднее, после его таинственного ухода, эти мозаики были брошены в сарае, а завод уничтожен, как святотатственный, по указанию нового президента Академии искусств и с одобрения Священного синода…

Кстати, хронология позволяет утверждать, что именно после этого и случилась чума в Москве в 1771 году.

Глава 37. Фаворит

Между тем Алексей Разумовский, на племяннице которого канцлер Бестужев женил своего сына, окончательно переметнулся в его лагерь. Одностороннее влияние Бестужева на царицу усилилось. Гавриил Степанович, видя такое, вновь напросился на аудиенцию к Петру Шувалову.

— Чего зашел, господин Лодья? — спросил хозяин, отрываясь от бумаг.

— Петр Иванович, пришел я к вам с вопросом: не обратить ли вам внимание на вашего племянника Ивана и не доверите ли мне подготовить его?

— Для чего подготовить? — спросил Шувалов, конечно, сразу догадавшийся, о чем идет речь.

— Мне кажется, что граф Алексей Иванович Разумовский императрицу ничему, кроме милосердия, научить не может по собственной необразованности. Хорошо бы, рядом с нею появился человек образованный и умный. Много добрых дел для отечества можно было бы свершить!

— Это верно. И я об том думал. Но как удержать фортуну?

— А ты, твоя светлость, посоветуй ему, чтобы для вас с братом, да и для себя не просил ничего у нее. Корыстолюбие не всегда по душе ей.

— Да что ты такое мне говоришь, что я мздоимец! Кто ты, и кто я! — вспылил было Шувалов.

— Вот именно, — отвечал Лодья не без подвоха.

И его собеседник моментально успокоился.

Итак, двадцатидвухлетний красавец Иван Шувалов, имевший за плечами заграничное образование, поступил в распоряжение Гавриила Степановича, который уделил время шлифовке его познаний и манер. И как-то вскоре этот малый своей привлекательностью, умом, скромностью и опять-таки хорошими манерами закономерно обратил на себя внимание императрицы. Это знаменательное событие произошло в 1749 году, при освящении собора в Новом Иерусалиме под Москвой, куда, по интересному совпадению, был помещен мозаичный образ, изготовленный Лодьей. Иван Шувалов оставался с Елизаветой Петровной до конца ее жизни, в немалой степени благодаря своему уму и отсутствию корыстных устремлений. Хотя его дядя от этой связи получил почти неограниченное влияние на российские дела. Для российского же просвещения появление на вершинах власти такого образованного человека, как молодой Шувалов, было необычайно благотворно. Он сохранял склонность к своему наставнику, и все идеи об усовершенствовании образования, которые вынашивал Лодья, усваивались им как его собственные и неизменно претворялись в жизнь.

Алексей Разумовский, мирившийся с многочисленными связями своей венценосной супруги, был весьма обеспокоен появлением у нее теперь одного постоянного любовника, отодвигавшего его в тень. И вскоре был разработан план реванша. В следующем году при дворе была поставлена новая пиеса драматурга Сумарокова, принадлежащего к кругу Разумовского: «Синав и Трувор». Играли ее актеры из любительской труппы кадетов. Одного из призванных на Русь викингов играл юный Никита Бекетов. И пиеса, и сей актер весьма понравились Елизавете Петровне, и она смотрела представление по нескольку раз в день. Вскоре связь императрицы с хорошеньким Бекетовым не была секретом ни для кого. Небывалый успех пиесы и актеров наводит на мысль, что ссыльный Иван Лесток, обиженный на своих прежних соратников, мог содействовать сей затее и усилить воздействие пиесы на императрицу. Все-таки на Руси тогда было не так уж и много чернокнижников необходимого уровня, чтобы организовать нужный исход.

Но напрасно думать, что Лодье можно смять игру при помощи особливой пиесы и смазливого кадета. Не прошло и нескольких месяцев, как кадет пошел прыщами — а матушка-императрица болячек очень остерегалась, — и еще явились доказательства его приязни к юным мальчикам из императорского хора. Елизавета Петровна не понимала мужской любви, по этой причине царственного брата Фридриха Прусского терпеть не могла, а тут это у нее почти под юбкой творится! Бекетов был отставлен тотчас. Впрочем, он сумел сделать неплохую военную карьеру. Сумароков же с той поры бешено, со всей страстью драматурга, возненавидел Лодью как человека, помешавшего ему возвыситься при дворе. При каждом удобном случае он подчеркивал свое дворянское превосходство над этим простолюдином.

В качестве утешения малороссийскому семейству Розумов, младшему из них, Кириллу Разумовскому, была дана должность украинского гетмана, с разрешением отстроить гетманскую столицу Батурин, разрушенную Меншиковым во времена Мазепы. На ней он пробыл до екатерининских времен, всячески проявляя попечение о земляках. Академию он тоже заботами не оставлял.

Кстати, казаки немало наживались на перевозке товаров на Русь. Однако и тут Петр Шувалов досадил Разумовскому, добившись отмены внутригосударственных таможен, столь необходимой для нормального развития торговли.

Почти сразу после случая с Бекетовым Алексей Разумовский принял свои меры: человек он был не злобный, но обидчивый, и выписал из Киева местного чародея по прозвищу Каламар-Кадук. «Каламар» значило чернильница, кадуком же звали злого духа-пакостника. Прославился этот Каламар-Кадук тем, что, по слухам, продал душу черту, и за то имел неиссякающую чернильницу: стоило этими чернилами написать имя человека, и тот умирал. Все знали темную славу колдуна, но трогать боялись, потому что вписать в поминальный синодик он мог любого.

Вот этому человеку и хотел поручить раздосадованный Разумовский заботу о Лодье.

Надо сказать, что в Киеве жизнь текла настолько полноводно, и к тому же там так мало уважали лапотников-москалей, что имя Лодьи за прошедшие пятнадцать лет вовсе изгладилось из памяти. А зря.

Каламар-Кадук охотно взялся за это дело. Вечером того же дня он вышел на улицу, чтобы, как обычно, в темноте и тайне совершить свое зловещее колдовство. На следующее утро возле дома Разумовского был обнаружен безголовый труп в малороссийском платье, а рядом разбитая чернильница. Оторванная голова уже, кажется, стала признаком, дающим основания предположить, чьих это рук дело.

Голову тогда так и не нашли, и только в XIX веке, разбирая в Кунсткамере банки с заспиртованными головами, обнаружили, что у одной, которую считали принадлежащей фрейлине Петра Великого, который и был самым охочим до подобных штук, имеются длинные казацкие усы и горбатый разбойничий нос.

Разумовский нимало не огорчился и не обиделся: подумаешь, ну хотел убить, а убили наймита — но даже преисполнился уважения к Лодье и часто говорил, восхищаясь им:

— Що за людына, так людына! Ото чоловик!

Между тем из Саксонии пришло достоверное и тревожное для русской императрицы известие: прусский король втайне предложил сводному брату саксонского короля, полководцу Морицу Саксонскому, трон Курляндского герцогства. Герцогство считалось вассальным Польше и имело стратегическое местоположение. В свое время Петр Великий пожертвовал племянницей, Анной Иоанновной, чтобы заполучить Курляндию. Поэтому самодержице всероссийской такие маневры пруссака понравиться не могли.

А на следующий год выяснилось и новое беспокоящее обстоятельство: взошедший на шведский трон Адольф Фредерик, протеже Елизаветы Петровны, неожиданно заключил оборонительный договор с Фридрихом II. Похоже, прусский король нашел крепкого приверженца в шведском чернокнижнике Каролусе Линнеусе, сумевшем оказать необходимое влияние на короля и парламент. Ненависть к русским делала колдуна опасным. А Фридрих проявил интерес еще и к польским делам. Король Август III Саксонский и Польский в одночасье занемог чем-то непонятным, что поставило под угрозу русское влияние в Польше. А прусский король тут же принялся активно искать возможности присоединения некоторых польских земель (чего он достигнет лишь через двадцать лет, при Екатерине II). Понятно, что на саму Саксонию, союзницу Вены, не желая немедленно начать войну, замахиваться не стоило. Но, возможно, болезнь Саксонца, ослаблявшая польское правление, не была для Фридриха неожиданной? Впрочем, императрица Российская не собиралась наблюдать за этими поползновениями безучастно: под благовидным предлогом подавления очередного гайдамацкого восстания русские войска вошли в Польшу. И заодно начали стягиваться к шведской границе.

Лодья на некоторое время пропал, и позднее русский посол в Швеции граф Никита Иванович Панин, креатура Бестужева, вспоминал, что академик приезжал в Уппсалу, древнюю скандинавскую столицу и университетский город. Там он имел крупные ученые переговоры с глазу на глаз с влиятельным шведским академиком Каролусом Линнеусом. Другие члены академии, остававшиеся снаружи, вскоре услышали страшный грохот за закрытыми дверьми. Когда створки поспешно открыли, то увидели, что толстый дубовый стол, за которым сидели переговаривающиеся, разломлен надвое. По-видимому, у Линнеуса не нашлось ответных аргументов, так как он успел только пробурчать с ненавистью в спину русскому гостю: «Чертов медведь!».

Швеция возобновила союзный договор с Россией, а Линнеус с той поры увлекся исследованиями северных растений, благо мухоморов и поганок в шведских лесах росло великое множество. Занялся он, как ни странно, и химией металлов. Во всяком случае, некоторые полагают, что, подобно тому, как до этого его земляками были открыты никель и кобальт, он сумел обнаружить в виде крайне ядовитых солей тяжелый металл таллий, на сто лет опередив его официальное открытие… Линнеус утверждал, что полученное им новое вещество отлично консервирует гербарии, до собирания которых он был великий охотник. Таллий внушал ужас не столько неотвратимой смертью, следовавшей после его неосторожного употребления, сколько крайней мучительностью этого гибельного процесса.

Русский посол в Потсдаме через некоторое время донес слова, сказанные королем в минуту раздражения: «Скажет кто-нибудь мне, когда наконец эта старая русская шлюха подохнет и перестанет мешаться в наши дела!» И, видимо, Лодье какими-то своими путями удалось добыть информацию о том, что великий король слов на ветер не бросает. Особенно когда ему помогает столь умелый чернокнижник, как швед Линнеус. Для сорокадвухлетней Елизаветы Петровны это было слишком. Прусский посол фон Марденфельд был выпровожен из Петербурга и отправился вслед за своим французским коллегой — по направлению к русской границе.

Глава 38. Наука

Первая половина 1750-х не была потрачена Лодьей всуе. Занимаясь разнообразными исследованиями, он совершил несколько открытий, которые предложил вниманию российских и европейских ученых.

Исследовав процессы горения, он подверг сомнению общепринятую теорию теплорода, или флогистона — элемента, ответственного за термические реакции (кислород еще не был открыт), державшуюся на ошибочных результатах опытов британского физика прошлого столетия Роберта Бойля. Он предложил гипотезу строения вещества из микрочастиц — атомов. С ней была взаимосвязана его кинетическая теория тепла и горения, за полвека предвосхитившая труды Лавуазье и Кавендиша, а также открытие второго начала термодинамики Максвеллом и вычисление электрона в конце XIX столетия. В этом он был последователем Френсиса Бэкона, который установил эмпирическим путем, что одной из форм теплоты является движение мельчайших частиц нагревающихся тел, что одновременно означает правильность и обратного заявления, которое и сделал Лодья.

Хотя он активно пропагандировал свое открытие, даже проведение усовершенствованных опытов Бойля, доказывавших, что при обугливании материалов в запаянных колбах масса содержимого этих колб не изменяется, и, следовательно, никакие дополнительные элементы не входят в реакцию, убедило далеко не всех ученых-традиционалистов.

Хорошо одетая публика собралась на окраине Петербурга, перед низкой башней старого маяка. Добровольцы уже заглянули в пустую башню и убедились в отсутствии малейших признаков горючих веществ в каменном строении. К маяку примыкал механизм, напоминающий гигантскую катапульту.

— Прошу господ отойти!

Лодья подошел к механизму, привязал к рычагу длинную веревку и попятился на всю длину каната. Публика отхлынула подальше. Академик дернул за веревку. Раздался звук, напоминающий выстрел, никто не разглядел, как снаряд из катапульты с ужасающей скоростью ударился в камень, полыхнул целый фонтан искр и огня. А затем пламя вдруг занялось на камне, в месте, выщербленном ударом, и начало пожирать кладку башни, распространяясь все шире! Публика ахнула.

— Вы видите наглядное действие открытого мной закона о кинетической природе горения! Именно сила удара дала первый толчок процессу горения камня! Именно поэтому камень горит и в вулкане, выбрасываемый с чудовищной силой! — голос Лодьи перекрывал рев пламени, охватившего уже всю башню.

Слухи об этой демонстрации долго ходили по городу, укрепляя репутацию академика как колдуна.

— Вы произвели-таки должное впечатление на общество! — заметил Лодье при встрече Иван Шувалов. — Зажечь камень!

— А, это пустяки: горел-то горючий сланцевый камень! — заметил академик. — Но поджег его действительно кинетический импульс удара! А вот электричество и в самом деле любой камень может плавить и жечь, но, к сожалению, подобные объемы энергии мне пока не доступны. Здесь мы еще далеки от мощи матушки-природы!..

Следует отметить, что утверждение об электрическом происхождении многих небесных явлений, повсеместно и безапелляционно высказываемое академиком, далеко не всех устраивало, поскольку концепция о динамо-машине Ильи-Пророка на конной тяге была широко распространена не только среди простонародья, но и среди многих высокопоставленных особ.

Лодья широко пропагандировал новейшие астрономические открытия, некоторые из них были результатом его личных наблюдений и не во всем согласовывались с общепринятыми тогда по крайней мере в России концепциями. В частности, идеи о наличии атмосферы и, возможно, жизни на других планетах, не укладывались в аксиому о богоизбранности Земли.

Особенный же скандал вызвало формулирование им так называемого «закона сохранения вещества». Этот закон шел вразрез со всеми религиозными постулатами и практикой инквизиционных процессов как в России, так и за рубежом. Он признавал невозможным произвольное манипулирование массой объектов как нарушающее главнейшие законы природы, преступить которые не может никто в мире. В частности, Лодья публично отрицал физическую возможность обращения колдуна в мышь или слона, или в змею, а только в существо из высшего класса Mammalia, то есть — Млекопитающих, более или менее идентичное по массе тела обратившемуся человеку.

Этим он бросал вызов не только сказочникам вроде Шарля Перро с его «Котом в сапогах», но и авторам некоторых житий святых. А это было уже делом, подсудным Святейшему синоду! Но Лодья и не думал отрекаться от своих утверждений: создавалось впечатление, что он твердо знает, о чем говорит. Церковники хотели преследовать Лодью за это, о чем ходатайствовали перед императрицей. В принципе для той поры это могло быть опасно. При Петре Великом за вероотступничество полагалась смертная казнь, а еретиков сжигали на костре.

Елизавета Петровна тоже очень следила за соблюдением религиозных порядков. В начале ее правления по царскому указу в татарских селах и городках, где вместе с мусульманами проживали вышедшие из их среды новокрещеные, было снесено несколько сот мечетей, дабы не создавать им соблазна возвратиться в мусульманство. Она покровительствовала крещению туземцев Сибири, которое велось довольно жесткими методами. Преследовали раскольников. Были изгнаны во множестве евреи, отказавшиеся принять крещение, подобно тому, как это сделали фамилии выкрестов Шафировых, Веселовских, Евреиновых, наоборот, достигших высокого положения. Поддерживались ею православные в польских землях, вопреки свирепому желанию римского папы прикончить наконец «схизматиков». А богатым пожертвованием на церковь можно было в глазах императрицы отмолить многие грехи.

Но при всем том государыня встала на защиту академика, и дело осталось для него без последствий. Конечно, дочери Петровой было не совсем удобно такое пренебрежение пожеланиями церковников. Однако, как сообщают мемуары Ивана Шувалова, ее сумел окончательно разубедить морганатический муж, Алексей Разумовский, имея сведения о киевских похождениях молодого Лодьи, и наполовину в шутку сказавший ей: «…а то он и к тебе ночью придет».

В особенности же бешенство церковников вызвал появившийся вскоре после того анонимный «Гимн бороде», в котором чувствовалась твердая и искусная рука академика. Распространявшийся в списках «Гимн» содержал детальное описание техник, благодаря которым, начиная со времен мистиков Гаруна аль-Рашида и Раймунда Луллия, борода активно применялась в делах чернокнижия. Разумеется, даже досужему обывателю было ясно, что бритый академик вряд ли создал поэму на основе личного опыта и тем защищен от обвинений в колдовстве. С другой стороны, там порицались неучи, использующие бороду лишь для накопления крошек от еды, вместо того чтобы распоряжаться ею во славу Отечеству.

«Без мозгов, а с бородой!» — говорилось в «Гимне». Вряд ли подобный пассаж относился к деревенским мужикам, которым мозг и не требуется, а кроме них только одна категория в России имела безвозбранное право носить бороды — люди церкви.

— Да он колдун похуже Брюса! — возопили обиженные архиереи, но ухватить обидчика не могли.

Глава 39. Накануне

В 1755 году науки и искусства, казалось, достигли в России своего апогея — был по проекту Ивана Шувалова, разработанному Лодьей, учрежден Московский университет, о чем мечтал еще царь Борис Годунов. Образована Московская академия художеств. Создавались новые школы. Однако темные предчувствия иногда охватывали Лодью, заставляя его мрачнеть в опасении за будущее Отечества.

И вот однажды темной осенней ночью, уже под утро, он почувствовал содрогание почвы и пробудился. Жена спала рядом, он с нежностью взглянул на ее далеко не юное уже лицо. Она тоже проснулась и немного испуганно посмотрела на своего супруга.

— Что это? — прошептала она.

«Когда земля не выдержит нагроможденного на нее груза…» — вспомнил Лодья слова, сказанные ему полтора десятилетия назад на берегу Северного моря… Вот оно…

— Предвестники большой беды, милая, — сказал он. — Кровавой для мира, опасной для России…

Вскоре дошли до Санкт-Петербурга вести с другого конца Европы: столица мореходной Португалии, город Лиссабон, был разрушен ужасным землетрясением и пожаром. Только в самом городе погибло шестьдесят тысяч человек, не говоря о тех, кого унесли оползни и огромная волна, прошедшаяся по побережью. Отголоски Лиссабонского землетрясения обежали всю Европу. Англия лишилась главнейшей морской базы на европейском материке. Мир сползал в пучину беды.

В те же дни в русской столице появился шотландец Дуглас Маккензи, сторонник разгромленного десять лет тому назад в Англии мятежника Стюарта. Он был посредником в переговорах с французским двором. Ибо Людовика XV, а в особенности его любовницу, госпожу Помпадур, беспокоило начавшееся сближение Фридриха II Прусского с его дядей, королем Великобритании. Король Фридрих решил стать континентальным союзником островной державы, дабы не оказаться один на один с австрийцами, все еще мечтавшими вернуть Силезию. Поэтому Версаль поспешил протянуть руку дружбы Вене и Санкт-Петербургу.

В свою очередь, Мария-Терезия Австрийская, почувствовавшая себя преданной Лондоном, да и сама Елизавета Петровна тоже не были в восторге от происходящего. Оттого Иван Шувалов так тесно общался с Маккензи, а императрица, которой уже надоел Бестужев, тянущий страну в военный союз с Англией, неожиданно назначила вице-канцлером франкофила Михаила Воронцова. Впрочем, вежливый нерешительный Воронцов больше служил ширмой для вмешательства в политику братьев Шуваловых. Позднее императрица создала Конференцию при высочайшем дворе, верховный орган управления, где делами напрямую заправляли Шуваловы, а Бестужев оказался в меньшинстве.

Конечно, такие перемены не могли пройти незамеченными и за границей. Возможно, что своего рода последним предостережением императрице от изменения внешнеполитических ориентиров стал пожар огромного Голицинского дворца в Москве в декабре 1755 года, откуда Елизавета едва успела выбраться — императорская резиденция обратилась в пепел за три часа. Манера напоминать о себе, характерная для прусского короля, была распознаваема. Но такого рода угрозами непросто было смутить дочь Петра.

Вместе с Дугласом прибыл в Россию некий де Еон, с легкостью превращавшийся из мужчины в женщину и наоборот. Лодья, беседовавший с ним недолго и только ввиду проявленного молодым французом интереса к науке, почуял в нем чернокнижника, хотя и не из первых. Этим можно объяснить, почему он так ловко сумел обольстить императрицу и в образе девицы сделаться едва ли не ее компаньонкой, притом очень быстро убедить в необходимости тесного союза с Францией. В следующем же году был заключен тайный Версальский договор короля и двух императриц. Договор был направлен против Пруссии, отчего его назвали «союзом трех разгневанных баб», двух императриц и всесильной графини Помпадур, невзлюбивших склонного к противоестественным связям прусского короля.

О последнем ходили самые противоречивые слухи. Например, Лодья, как и многие другие, узнал, что король в научных целях велел отобрать нескольких маленьких детей у матерей и держать их в строгой изоляции, дабы они не научились у родителей немецкому языку, и впоследствии заговорили на исконном языке человечества — на древнееврейском. На самом деле, король вряд ли верил в успешность своего опыта, зато Гавриилу Степановичу было известно, что именно подобный метод некоторые чернокнижники считают наиболее надежным средством привлечь благосклонность мощных надмирных сил и сущностей. Великий король готовился!

И в России приготовления к возможной войне шли полным ходом. Артиллеристы под покровительством Шувалова, назначенного генералом-фельдцехмейстером (начальником артиллерии), только что изобрели «единорога» — пушку-гаубицу с конической зарядной каморой, которая могла стрелять как картечью из боевых порядков, так и благодаря некоторому углу возвышения посылать бомбы непосредственно из-за спины войск в наступающего врага. Прозванные позднее Фридрихом «лягушачьими рыльцами», они были признаны вражескими военачальниками одним из самых вредоносных русских изобретений. Стволы их отливали из дешевого чугуна, и орудия можно было поставлять в невиданных ранее количествах. Это позволяло в несколько раз увеличить плотность артиллерийского огня. Еще одним новшеством было введение в состав армии большого количества пионеров, как тогда называли саперов. Они должны были обеспечить войска укреплениями, защищающими их на поле брани от вражеского огня. Опыт победоносных петровских баталий, в которых широко применялось строительство редутов, флешей и апрошей, не был позабыт. Правда, наступательное обучение русских войск с петровских времен ослабело, и военачальники с тревогой ожидали столкновений своих солдат с вымуштрованной прусской пехотой, надеясь прежде всего на стойкость русских в обороне.

Мировая буря надвигалась. Англия была готова объявить войну Франции из-за колоний в Америке и Индии. В Северной Америке война уже шла с привлечением индейцев и колонистов. У остальных участников грядущих битв имелись собственные аппетиты.

Глава 40. Война

Однако первым, оправдывая свое прозвище «Великого», стремительно ударил король Фридрих. В конце августа 1756 года он вторгся в союзную Австрии Саксонию и окружил восемнадцатитысячную саксонскую армию под командованием Августа III на плато под Пирной. Шедшая им на выручку австрийская армия была разгромлена, и саксонцы сдались, а их король бежал. Всех пленных солдат Фридрих загнал в свои войска, даже не переформировывая их батальоны.

Когда весть об этом достигла Санкт-Петербурга, Лодья немедленно сообщил Шувалову, что, по его мнению, именно дудка Гаммельнского крысолова понудила саксонские войска к массовой безропотной сдаче.

Так началась Семилетняя война, из-за размаха некоторые позднейшие политические деятели называли ее «первой мировой».

Стремясь разбить Австрию до вступления в войну ее союзников, весной 1757 года Фридрих вторгся в Моравию. Он осадил Прагу, древнюю колдовскую столицу Европы, которая никак не хотела принять его главенства и признать его первенство в чернокнижии. Но австрийцам удалось выбить пруссака, вломиться в его земли, и до самой зимы инициатива оставалась в их руках — прежде чем Фридрих нанес им тяжелое поражение. Незадолго до этого он наголову разгромил и самоуверенных французов.

Россия двинула свои войска позднее других. Ходили усиленные слухи, что в прошлом году Фридрих отправил корабль к Архангельску, чтобы с помощью гонимых властями староверов похитить из ссылки малолетнего царевича Иоанна. А затем, подкупив придворную верхушку английскими деньгами и взбунтовав многочисленное немецкое население Прибалтики, совершить переворот в Санкт-Петербурге. Однако разговоры о способности Фридриха потратить на подкуп значительное количество денег казались преувеличенными, поскольку полностью противоречили его скупой натуре. Что же до корабля, то, по сообщению Лодьи, вернувшегося из небольшой научной поездки на север, его экипаж был перебит и съеден белыми медведями у мыса Нордкап. А сопровождавшему судно берегом на санях шведу Линнеусу, чернокнижнику, еле удалось унести ноги. При этом Гавриил Степанович во время рассказа показывал порванную меховую шапку и утверждал, что подобрал ее на том месте, где ее бросил Линнеус. Что касается прусского капитана, то, повествуя об этих таинственных событиях в присутствии Шуваловых и Елизаветы Петровны, он назвал его желчным и, оговорившись, вместо «невыносимого» — «невкусным» человеком, отчего впечатлительная императрица вдруг слегка побледнела. Но эта история, в которой она уловила угрозу своему правлению, наконец подвигла ее к решительным действиям.

Шестидесятипятитысячная армия под командованием фельдмаршала Сергея Апраксина вторглась в Восточную Пруссию только в августе 1757 года. Здесь ему противостоял фельдмаршал Левальд с тридцатитысячным корпусом и десятитысячным ополчением.

В середине месяца Апраксин переправился через речку Прегель и разбил лагерь в лесистой местности, умудрившись не провести никакой разведки.

Но, что гораздо интереснее, Левальд, пославший несколько кавалерийских отрядов на рекогносцировку, тоже не достиг результата. Впору предположить, что русские войска покрывала какая-то пелена невидимости!

Следует отметить, что к этому времени благодаря личному вмешательству Шувалова в армию наконец поступила партия водки в бутылках, изготовленных на стекольном заводе Лодьи. Она предназначалась для офицеров, и, по инструкции, следовало отбить горлышко пустой бутылки и подудеть в него, чтобы мигом наступило протрезвление. Однако командующий пренебрегал отечественным продуктом и желал, наоборот, как можно долее продлить приятное чувство опьянения иноземными напитками, иногда охватывавшее его с самого утра. Возможно, с этим связано не совсем удачное начало Гросс-Егерсдорфского сражения, одной из трех крупных битв, которые русские войска дали в течение Семилетней войны.

Рано утром две передовые дивизии русских войск, продравшись через лес, оказались лицом к лицу с боевым построением врага. Авангардные отряды русских и пруссаков случайно наткнулись друг на друга в густом тумане. У Апраксина было пятьдесят пять тысяч против двадцати пяти тысяч Левальда, но местоположение не позволяло использовать численное превосходство, в особенности вооруженных луками конных калмыков.

Разыгралась ожесточенная битва. Вначале русские терпели поражение, казаки и калмыки бежали, а оттесненные к опушке бригады пехоты несли чудовищные потери, но держались благодаря поддержке смертоносной артиллерии, бившей из леса. Обескровленный, или, точнее, залитый кровью, правый фланг начал отступать, но в это время по левому флангу пруссаков нанес удар с четырьмя свежими резервными полками генерал-майор Петр Александрович Румянцев, будущий герой Семилетней и русско-турецких войн. Его отцом был генерал-аншеф Александр Иванович — петровский адъютант, соратник Миниха в турецкой войне и не чрезмерно жестокий подавитель башкирского восстания. Впрочем, ходили небезосновательные слухи, что отец он не совсем настоящий, а Петр Александрович — внебрачный сын Петра Великого, коего напоминал круглой рожею.

Румянцев был ярым поклонником русской водки, которую он любил более других горячительных напитков. У него не было приказа ударить на врага, но, вынув из кармана залежавшееся с вечера бутылочное горлышко, он просто так подул в него, и вместе со странным звуком, извлеченным из стеклянного инструмента, у него родилось четкое понимание, где следует нанести смертоносный удар по пруссакам. И он нанес его, и вражеские батальоны отступили и побежали…

Потери и у русских, и у пруссаков убитыми и ранеными колебались в районе пяти тысяч, хотя у русских все же больше. Но такие потери не могли послужить подлинной причиной того, чтобы пятидесятичетырехлетний Апраксин неделю проторчал на поле битвы, позволяя противнику собрать разгромленные части. А затем, в конце августа, неожиданно начал отступать. Позднее он ссылался на плохое положение с провиантом. Кроме того, в войсках внезапно начала распространяться оспа.

Что же было причиной на самом деле?

Глава 41. Болезнь императрицы

Лодья узнал о неожиданной болезни императрицы, находясь за городом, на стекольном заводе. Проскакав без передышки до столицы, он заехал в свою лабораторию и помчался в Зимний дворец — тогда это было здание на углу Невского и Мойки, построенное архитектором Бартоломео Франческо Растрелли на то время, пока он возводил современный дворец, оконченный уже после смерти Елизаветы. Часовые на входе преградили Лодье дорогу, он отшвырнул их как кегли, другая пара преображенцев бросилась на него со штыками — он схватился за стволы ружей, поднял гвардейцев, как две колбасы на палках, и бросил в разные углы. Преображенский поручик кинулся на него со шпагой — он схватил лезвие и гнул, пока оно не сломалось со звоном. И облизнул порезанную ладонь с таким устрашающим видом, что обломанный эфес выскользнул из ослабевших пальцев офицера.

— Веди к государыне! — велел он ему, и офицер повел.

Лодья был доставлен в спальню. Здесь царили запахи камфары и ладана, у одра больной толпилось несколько лекарей, среди которых был известный французский придворный доктор. Однако, судя по внешнему виду бледной и увядшей императрицы, грудь которой судорожно вздымалась, и некоторым репликам медиков, ее жизнь на сорок восьмом году должна была прерваться. Тут же находился не менее бледный Иван Шувалов, с надеждой глянувший на Лодью — это он его вызвал.

Лодья отодвинул всех в сторону.

— Диагноз установлен? — спросил он по-французски у соплеменника Людовика XV.

— Нет, — лаконично ответил тот. — Но напоминает отравление.

— Из чего пила больная вечером? — спросил Гавриил.

Ему указали на стоящую в изголовье дорогую фарфоровую чашку. Он взял ее, понюхал, затем шваркнул об пол.

— Согласен, — бросил он французу.

Вынул из кармана колбу с коричневатой жидкостью и, приблизившись к императрице, сказал:

— Выпейте лекарства, матушка — полегчает!

Несмотря на бурные протесты медиков, Лодья помог пальцами раскрыть судорожно сжатые челюсти самодержицы и влил жидкость ей в горло. Императрица закашлялась и через минуту ее сильно вырвало. После этого она порозовела и стала дышать ровнее.

— Думаю, все будет в порядке, дайте больной отдохнуть сутки! — обратился Лодья к присутствующим и вывел под руку Ивана Шувалова, что-то шепча ему на ухо.

Лодья не мог ошибиться — это было действие яда, который он разработал для Фридриха II. Как уже говорилось, прусский король был натурой интеллектуальной, творческой, и не считал методы Екатерины Медичи устаревшими. Как яд попал в чашку императрицы? При русском дворе было немало людей, дружелюбно относившихся к Фридриху, начиная с наследника русского престола. Малый двор служил главным прибежищем прусских агентов, царевич Петр был прямо-таки влюблен во Фридриха, а доверенным лицом его жены Екатерины являлся чрезвычайный британский посланник Вильямс, представитель союзника пруссаков…

На совещание Конференции, собранное сразу, как только Елизавета Петровна смогла подняться на ноги, был, против ожидания многих, вызван академик Лодья.

Императрица прямо сказала Бестужеву:

— Алексей Петрович, вы ведь писали фельдмаршалу Апраксину о моей болезни? Не давали ли вы ему совета возвратиться с войском в ожидании решений наследника, который чает сближения с Фридрихом, когда он вступит в права? Или, может быть, просили выполнить просьбу ваших английских финансистов: облегчить положение их союзника?

— Убей бог, не помню, матушка! — привычно извернулся канцлер.

— Арестуйте господина Апраксина и привезите его для следствия в Петербург! Я хочу знать, почему кровь русских солдат пролилась втуне, когда бы можно было уже занять Кенигсберг! — повернулась императрица к Александру Шувалову, после Ушакова принявшему Тайную канцелярию.

Петр Шувалов незаметно одобрительно кивнул ему, и Александр воскликнул:

— Слушаюсь!

И тут же выйдя за дверь, отправил офицеров гвардии с императорским указом арестовать фельдмаршала.

— Господин Лодья имеет что сказать Вашему Величеству! — заметил Петр Шувалов.

— Ваше Величество, матушка государыня! Давно я занимаюсь вопросами здоровья русского народа и кое в чем, тщусь надеяться, удалось мне достичь некоторых успехов, — заговорил академик. — Поэтому, что касается внезапной эпидемии оспы, охватившей наши войска в Восточной Пруссии, то я могу с уверенностью утверждать, что она имеет совсем не естественное происхождение, но намеренно распространена англичанами. Шотландец Ганс Слоан, которому уже за девяносто лет, главный королевский врач, еще в бытность свою в американских колониях разработал применение оспы как оружия. Из колоний есть достоверные сведения, что ее успешно применяют против французов, и особенно против враждебных туземцев, французских союзников. Они вымирают целыми племенами. Думаю, что и здесь, не имея войск на континенте, они решили этак помочь королю Фридриху.

— Что же вы предлагаете? — спросила встревоженная императрица.

— Во-первых, задавить оспу в войсках, объявив карантин, чтобы болезнь не перешла на население империи. Во-вторых, я преподам урок британцам, дабы не повторяли такого.

— Быть по сему! — подытожила Елизавета.

Шувалов что-то шепнул ей на ухо.

— А господина Лодью за его великие заслуги, — продолжила она, — назначить секретарем академии, с двойным противу нынешнего звания жалованьем. И выделить ему деньги на строительство дома, приличествующего его званию!

Действительно, Гавриил после этого назначения сделался вторым человеком, кто определял дела Академии. И очень быстро выстроил новый каменный дом на Мойке, в который переехала его семья.

Фельдмаршал Апраксин был арестован, следствие продлилось до следующего года, и, хотя доказательств преступного сговора найдено не было, он умер от апоплексии прямо в тот день, когда его хотели освободить.

Бестужев был уволен из канцлеров — его место занял Воронцов. Алексея Петровича арестовали, а затем, лишенного чинов и орденов, сослали в собственное село под Можай. До самой смерти императрицы он пробыл там под надзором.

Президент Британского Королевского научного общества Ганс Слоан[14] в том же году скоропостижно умер, нескольких лет не дожив до векового юбилея. Говорили, что перед смертью ему явилось какое-то страшное видение. Прибежавшие на крик слуги успели уловить только последнее слово хозяина: «уайт», то есть — «белый». Что оно означает, никто не понял.

А война между тем продолжалась, пожирая людские жизни…

На самом деле он скончался несколькими годами ранее, дожив до 92 лет.

Глава 42. Роковая битва

Новый 1758 год начался с занятия Восточной Пруссии русскими войсками под командой генерал-аншефа Виллима Виллимовича Фермора. В Кенигсберге расположилась русская администрация, население было приведено к присяге, назначены налоги и повинности. Елизавета Петровна всерьез решила прибрать к рукам область Пруссии, которая, собственно, и дала курфюрстам бранденбургским право на королевскую корону.

Опираясь на эту базу, летом Фермор двинул русскую армию на Одер. Виллим Виллимович был сын шотландца на русской службе, когда-то в награду за храбрость и упорство возглавил авангард у Миниха в Турецкой войне. Участвовал успешно в Шведской кампании. Однако с той поры он более десятка лет председательствовал в канцелярии по каменному строительству в столице и на ее укреплениях и отвык от полевых маневров. Увы, осторожная натура полководца не благоприятствовала проведению активных наступательных действий…

Двигаясь через Пруссию, русские войска безжалостно разоряли вражескую территорию. В августе Фермор осадил крепость Кюстрин, где некогда был заключен молодой Фридрих. Тут русские должны были соединиться с австрияками.

Но Фридрих решил разгромить их раньше и с относительно небольшим войском быстро двинулся из Силезии на Кюстрин. Узнав о его подходе, Фермор снял осаду и встал за рекой Одер. Армия составляла пятьдесят тысяч, но командующий отправил отряд Румянцева наблюдать за лежащей неподалеку переправой, поэтому у самого Фермора осталось сорок две тысячи.

Фридрих, объединенные силы которого составили тридцать три тысячи солдат, переправился по наплавному мосту между русскими отрядами, разъединив их, и зашел Фермору в тыл. Русский полководец поспешно развернул войска и выстроил огромное каре — неудачная позиция для сражения на равнине. Стоящая рядом деревня называлась Цорндорф.

Вначале пруссаки расстреливали стесненные русские порядки из пушек, точно мишень. Затем, построившись знаменитым фридриховским «косым порядком», то есть косым клином, преимущество которого, впрочем, являлось спорным — это была разновидность флангового удара, ринулись на русский левый фланг. Но под огнем русской артиллерии и пехоты наступающие подались назад, и тотчас, решив, что победа легко одержана, Фермор бросил войска в атаку на отступающих: вначале кавалерию, затем и пехоту. Это было последнее осмысленное распоряжение генерала.

Во фланг наступающим русским со страшной силой ударил «кудесник» Зейдлиц, хранитель рыцарской доблести, со своими кирасирами и драгунами. Быстро разделавшись с кавалерией, он перешел на пехоту, которая вдруг будто увязла в невидимой грязи, и на русские батареи. По свидетельству очевидца, остававшиеся от поголовного истребления шеренг небольшие отряды русских, лишившись команды, без патронов, стояли и даже не сопротивлялись, когда их убивали. В горячке боя в этом пассивном поведении никто не увидел ничего странного, зато задумались позднее. Артиллеристов изрубили прямо у их пушек, которые они отказались покидать, обхватывая руками. Левое русское крыло было разгромлено, загнано в болота и в собственный обоз, где солдаты разбили бочки с водкой и перепились вусмерть, не слушая никого.

Правое крыло еще стояло и даже погнало пруссаков вспять, захватив батарею. Но и здесь явился Зейдлиц с латниками и ветеранами-гренадерами Фридриха, которые сумели потеснить русское войско. Безумное ожесточение битвы достигло того, что умирающие враги грызли друг друга зубами, казаки докалывали раненых пруссаков, а местные жители впоследствии закапывали тяжелораненых русских вместе с мертвыми. К ночи, когда все обессилели, остались без боеприпасов и понесли огромные потери, бой затих. Это было одно из самых кровопролитных сражений за всю войну.

На следующий день Фермор покинул поле боя и, почти не преследуемый пруссаками, отошел. Он потерял убитыми, ранеными и пленными почти половину своего отряда. Пруссаки потеряли треть, но в основном именно убитыми, русское войско истребить им не удалось, зато они предотвратили соединение союзников, захватили у русских треть пушек и обоз и выиграли кампанию этого года.

Впрочем, русским не следовало чрезвычайно отчаиваться — французов в этом же году Фридрих разгромил трижды.

Взятые на правом крыле прусские пленные рассказали, что с утра из палатки короля Фридриха слышалось заунывное пение флейты, которое они между собой называли «похоронной музыкой для врага». Потом король отдал распоряжение начальникам. И в течение всего боя он появлялся в критических местах с неизменной флейтой в руке. Время от времени он почему-то начинал на ней наигрывать, вдохновляя войска, и тогда враг словно легче поддавался, как говорили пленные, рядом с королем падали убитые адъютанты, кони — но сам он был как заговоренный.

Хотя Фермор доложил о победе, вскоре стало ясно, что не совсем определенным исходом сражения он обязан только упорству русских солдат, о которое разбился порыв прусской пехоты. Генерал был отстранен от главнокомандования.

А рассказы прусских пленных, да еще и наших солдат, которые говорили, что во время боя вдруг на них сваливалось оцепенение, так что нельзя было пошевельнуть ни рукой, ни ногой, возбуждали весьма определенные подозрения у сведущих людей. Среди последних был и Лодья. Поведение генерала Фермора тоже казалось странным, на него словно напал некий паралич, так что армия лишилась верховного командования. То же можно было сказать и о некоторых других генералах.

Все это послужило Гавриилу Степановичу Лодье веским основанием, чтобы поднять перед верховной властью вопрос о необычных способностях и орудиях короля Фридриха, помогающих ему выигрывать сражения. И о том, как его победить.

Глава 43. Военное время

Лодья не оставлял занятий, направленных на общественную пользу, на поднятие народного духа, угнетенного превратностями и тяготами военного времени. Он продемонстрировал еще одну блестящую грань своего таланта: опубликовал ряд песен своей новой грандиозной поэмы «Похвальное слово строителю России», посвященной Иоанну Грозному. В ней он рассуждает о величии России, приобретенном при Иоанне, который увеличил территорию страны вдвое, присоединив Казань, Астрахань, Сибирское царство, и завещал установить главенство России на Балтийском море, что и было, бесспорно, достигнуто два столетия спустя, при Елизавете Петровне. Сам Петр Великий рисуется в поэме как продолжатель дел иоанновых, прерванных несчастным Смутным временем, порожденным страшным перенапряжением народных сил в ту нелегкую эпоху.

Он рассказывает о том, как Иоанн первый принял царский титул, подобно тому, как позднее царь Петр взял императорский, а короли надменных поляков, долго не признававшие его, ныне получают корону из рук русского царя. Он пророчит в поэме, что и французские короли, не желавшие признавать имперский титул России, когда-нибудь примут корону из рук русского императора (так и произойдет полвека спустя, в 1814 году).

Далее он развивает свое повествование. Во время тяжелой Ливонской войны Иоанн каленым железом выжигает боярскую измену — в этом многие узрели намек на недавние события, связанные с болезнью императрицы, арестом Апраксина и отстранением Бестужева, — правит топором и петлей. Такое ужасное самоотречение нужно в тяжкое время лихолетья. И благодаря тому, что все православные народы Европы видели в поступках Иоанна необходимое, хотя и жестокое наведение порядка, даже слово «опричник», обозначавшее верного царского слугу и в южных славянских языках звучавшее как «опрышек», стало обозначением беспредельщика в хорошем смысле этого слова и таким же нарицательным, как некогда сделалось имя грозного, но достойного валашского правителя Влада Дракулы.

А ведь было известно не только дело Апраксина, но шел слух, например, что Дмитрий Волков, протеже Петра Шувалова, секретарь Конференции, природный русский, постыдно продает пруссакам военные секреты. Про Малый двор и говорить нечего, с его дружественными связями с нынешними врагами.

Наконец, одним из великих достижений Иоанна Лодья считал то, что он, отрекшись от прежнего, потерявшего после поражения в Ливонской войне свою силу западного направления внешних сношений — новгородского, решился принять новое, северное, и создал неуничтожимый Архангельск, надежно защищенный льдами. Город архангела Михаила, заместителя Бога на Земле. Гавриила Степанович считал, что Грозный свершил великое дело, повернув всю страну лицом к северу и открыв на Руси широкую дорогу на полуночь. По образному выражению Лодьи, вдохнув полной грудью арктической стужи, государство Русское покрылось ледяной броней и превратилось из обычного бурого мишки, которого сильный охотник, вооруженный хорошим немецким клинком, может забить в рукопашной схватке, в матерого полярного медведя, которого никто и никогда в рукопашную одолеть не может. Именно поэтому жесточайшему врагу православия, польскому королю Сигизмунду Вазе, шведу по происхождению, несмотря на содействие большинства родовитых московских бояр, так и не удалось в Смутное время навязать свое правление Русской земле.

Помимо поэтических творений Лодья продолжал развивать мозаичное искусство, вкладывая в свои произведения не только необычайное умение, но и нечто еще, невыразимое и величественное. Именно тогда он создал самое известное мозаичное свое полотно: «Взятие Полоцка Иоанном Грозным в 1563 году». В этой картине был явственный намек на возвращение русскими властителями утраченного во время Батыева нашествия отеческого наследия, к каковому Лодья относил и восточнопрусские земли, некогда подчинявшиеся славянским князьям. Именно оттуда, из западных прибалтийских земель он выводил и основателя первой русской династии — князя Рюрика. И, конечно, православные части Польши, которые России надлежало потребовать у союзников после победы над пруссаками, в оплату за помощь, оказанную Вене в возвращении богатой Силезии.

Иоанн на картине Лодьи, впрочем, выглядел совсем не православным воителем — он казался на ней темным колдуном, каким, вероятно, и был… Он был подобен, по выражению академика, «темной сердцевине сияющего пламени русского величия».

Естественно, что те, кого Лодья задевал в своих произведениях даже намеками, не стали молчать: они тут же принялись дружно хулить и поносить академика.

В новом журнале «Трудолюбивая пчела», выходившем под редакцией известного литератора Сумарокова, Лодья подвергся обвинению и в занятии темными делами, и в богохульстве, и даже в невежестве… Большая редакционная статья «Долой науку!» велеречивым слогом описывала бескрайнее русское поле, выгоды бытия великой зерновой державой, содержала живописные очерки о том, как сладко щупать на заре румяных деревенских девок и в какую хорошую цену идут они на астраханском торгу у хивинских купцов… Крайне отрицательно отзывались тут о дымных и грязных заводах, пышущих адской топкой литейных, темных пропастях шахт, приравнивая всю эту скверну к проискам нечистого.

Как раз в это время всесильному Петру Шувалову, как и предсказывал Гавриил Степанович, пришлось срочно строить новый железоделательный завод, дабы обеспечить материалами продолжающиеся боевые действия. При строительстве печей его консультировал Лодья. Благодаря этому сияющие белым и зеленым пламенем печи в рекордно быстрые сроки пролили в изложницы первые струи расплавленного металла.

«Казалось, раскаленная печь, где кипит металл, — это его бог, которого он достиг, он сам — языческий жрец в кожаном фартухе, а струя жидкого огня, истекающая из домны, это сакральное жертвоприношение!» — такое интересное воспоминание о маститом академике, явившемся налаживать производственный процесс, оставил мемуарист того времени, побывавший на пуске завода.

Теперь изобретенные оружейниками Шувалова тонкостенные «единороги», полупушки-полугаубицы, наносившие противнику чудовищный урон в ближнем бою, можно было отливать в массовых количествах, что и сказалось на кампании следующего года.

Наконец Лодья выпустил «Слово о сбережении русского народа», где изложил меры, которые уже приняты или должно принять для приумножения отечественного населения.

— Да он, негодяй, похваляется тем, что всякими колдовскими мерами оградил Отечество от эпидемий и пропагандирует насаждение среди темных мужиков основ гигиены! Этак он будет призывать воевать одними пушками, чтобы солдат сберечь! — возмущались многие чиновные господа.

— Он еретик, желающий препятствовать Божьему соизволению над нами! — возмущались архиепископы Тамбовский, Рязанский и Костромской.

Однако добиться суда над академиком им снова не удалось.

Глава 44. Победоносное сражение

Командовать армией в кампании 1759 года императрица назначила шестидесятилетнего генерал-аншефа Петра Семеновича Салтыкова. В нем текла кровь как родственников Анны Иоанновны, так и Артемия Волынского, и палача и жертвы. Генерал прежде руководил резервным Обсервационным корпусом, детищем Шувалова. То было войско сборное, он сделал его хоть немного боеспособным. Теперь от него ждали нового чуда. Генерал имел в своей биографии войну за польское наследство и шведскую, которые обе не были крупными. «Седенький, маленький и простоватый старичок» — вот как отзывались о нем те, кто видел его лишь мельком. Но генерал-аншеф и Гавриил Лодья нашли несколько часов для беседы с глазу на глаз, перед отправлением командующего в войска. С генералом в обозе ехали множество ящиков с водкой в бутылках от Лодьи, предназначенной для обеспечения всех командиров, начиная от ротных. А кроме того, везли большое количество шуваловских «единорогов» на замену потерянным и устаревшим орудиям.

Летом пятидесятитысячное русское войско двинулось на Силезию для соединения с австрийцами. В начале июля оно выдержало сражение с корпусом генерала Веделя — соотношение сил было такое же, как при Гросс-Егерсдорфе, но пруссак потерял треть своих войск, а потери русских представляли большей частью раненые. Затем Салтыков двинулся дальше. Но и это горячее дело, и иные причины привели к тому, что к Франкфурту-на-Одере к концу месяца пришла только сорок одна тысяча русских. У деревни Кунерсдорф к ним присоединилось более восемнадцати тысяч австрийцев корпуса генерала Лаудона. Здесь их и застал Фридрих II с сорока восемью тысячами солдат. Пушек у него было всего на одну пятую меньше, чем у союзников. Однако у русских пушки были уже не те, что в прошлом году: в их числе оказалось много «единорогов».

Войско Салтыкова ослабляли полки Обсервационного корпуса, сильно пострадавшие в прошлом году под Цорндорфом и поэтому укомплектованные новобранцами. Но и у Фридриха в пополнении были в основном военнопленные, которые в критической ситуации охотно дезертировали, что отнюдь не усиливало пруссаков. Поле боя представляло собой три высоты, разделенные оврагами. Фридрих опять совершил обходной маневр, но разворот фронта в обратную сторону позицию Салтыкова не сильно ухудшил. На высоте на левом фланге тот поставил слабые полки Обсервационного корпуса, на центральной горке окопались лучшие полки во главе с Румянцевым. На правом фланге, которым командовал Фермор, значительную часть войск, как и в резерве, составляли австрийцы.

Как обычно, вначале король исполнил свою утреннюю мелодию на флейте. Излюбленным инструментом Фридриха Великого была флейта из человеческой берцовой кости. Перед боем он садился в своей палатке, играл на ней, и пред его мысленным взором, точно фигурки на шахматной доске, передвигались полки и батальоны, и музыка эта продолжалась до тех пор, пока ему не становилось ясно, как выиграть полевое сражение с французами или как выбить австрийцев с их неприступной позиции.

Сыграв, он, как обычно, выстроил полки «косым порядком» и после трехчасовой канонады двинул на слабый левый русский фланг. Конечно, новобранцы не выдержали атаки и побежали — кто уцелел, разумеется. А затем Фридрих предпринял концентрический штурм центральной высоты. Однако то ли флейта в этот раз подвела короля, то ли врагов там неожиданно оказалось больше, чем могли убить ядра и бомбы прусских пушек. Но русские перебили прорвавшуюся к ним доблестную прусскую кавалерию, и Румянцев повел свои полки колоннами в контратаку на ошеломленного прусского короля.

В этот критический момент Фридрих велел Зейдлицу атаковать тяжелой кавалерией правый фланг русских, чтобы внести смятение в их ряды. Но кирасиры Зейдлица попали под массированный огонь «единорогов» и окопавшейся на склоне русской и австрийской пехоты и, понеся жестокие потери, отступили. С ними произошло то же, что сорок лет спустя с русскими гвардейскими кирасирами в Аустерлицком сражении. Их перебили.

К вечеру прусские войска бежали, потеряв девятнадцать тысяч человек убитыми и ранеными и всю артиллерию впридачу. Фридриха силою увели с поля боя, одно время с ним оставалось только несколько тысяч воинов, и он считал гибель Пруссии предрешенной. Салтыкову доставили треуголку, потерянную королем в бегстве. Но победители снова не стали его преследовать, и он сумел собрать часть уцелевших солдат. Кроме того, он располагал отрядами войск, находившихся в других областях, общей численностью больше, чем он привел под Кунерсдорф.

Между тем потери Салтыкова составили треть войска — хотя в основном ранеными, — были потери и у австрийцев. Тем не менее генерал послал австрийскому фельдмаршалу Леопольду Дауну, уже не раз одолевавшему в битве прусского короля, предложение сойтись и идти на Берлин. Тот, указав на опасность нового сражения с Фридрихом и невозможность зимовать в разоренном Бранденбурге, предложил подождать, пока он займет Саксонию. Не достигнув согласия с союзниками, русские отошли. Сим и завершились успехи кампании этого года. Раздраженный многочисленными инструкциями из Санкт-Петербурга, новоиспеченный генерал-фельдмаршал Салтыков сказался больным и, оставив командование на Фермора, выехал на лечение. Кунерсдорф был крупнейшим сражением за всю войну, и его с оглушительным успехом выиграли русские.

В Петербурге Лодья получил посылку от Салтыкова, в которой находилась костяная флейта. Как сообщала приложенная записка, ее нашли в шкатулке в брошенной палатке Фридриха. Записка также сообщала, что даже младшим русским командирам «было велено дудеть в отбитые кривые водочные горлышка. И хотя многие ошиблись, и горлышка были не от тех бутылок, но благодаря Богу вся прусская стратегия была всмятку!»

Затем наступила очередь рассмотреть саму флейту. По ней шла надпись: «Георг фон Фрундсберг». Так звали германского полководца конца XV — начала XVI века, создавшего для германского императора в противовес швейцарским наемникам немецкую имперскую пехоту, ландскнехтов. Правда, уже при жизни полководца его ландскнехты сформировались в касту чистых наемников: те, кто не оборвал связи с народом, с крестьянством, были перебиты своими собратьями во время Крестьянской войны. Незадолго до смерти, во время битвы при Павии, в 1525 году доблестный Фрундсберг захватил в плен французского короля Франциска I. Об этой битве и о своем полководце гордые победой ландскнехты сложили песню. Но вскоре Фрундсберг умер, разорившись и разочаровавшись в своих «детях», без регулярной оплаты превращавшихся в неуправляемую банду.

Без сомнения, старый ландскнехт, из кости которого изготовили флейту, одобрил бы тактику атаки без выстрела, холодным оружием, приверженцем которой был Фридрих. Именно так атаковали его непобедимые пикинеры. Но именно при Павии победу обеспечили испанские аркебузиры. И только что, под Кунерсдорфом, тактика штыкового натиска потерпела поражение, да какое! Хотя перенявший ее Суворов, участник этого сражения, позднее применял ее с успехом и довел до совершенства… Но против совсем другого, гораздо менее стойкого противника!

Однако у прусского короля еще оставалась его первая дудочка, — из кости колдуна Геца фон Берлихингена, мастера засадной войны, — которой он некогда похвалялся перед Лодьей… А этот воин вывернулся из многих переделок в отличие от своего литературного двойника, созданного позднее поэтом Иоганном Вольфгангом Гёте!

В том же году англичане, разгромив французский флот, захватили у Людовика XV колонию Квебек.

В конце года, с одобрения англичан, достигших всех своих целей, Фридрих обратился с предложениями переговоров о мире. Уставшая Франция соглашалась, но Россия и Австрия оставались по отношению к Пруссии непримиримы.

Глава 45. Конец войны

В следующем, 1760 году Фридриху приходится энергично маневрировать и прорываться, чтобы избежать окружения союзниками. Теперь он делает ставку прежде всего на стрельбу, а не на штык — слишком велики потери в штыковых атаках. С русскими он больше не решается вступать в крупные сражения. В начале осени отряд русского генерала Тотлебена с помощью корпуса генерала Захара Чернышева и австрийцев захватывают Берлин. Они уничтожают военные фабрики и арсеналы, но получить большую контрибуцию, которая нужна русской казне, не успевают. Фридрих идет с войсками к своей столице, и русские вынуждены отходить, разоряя вражескую страну на пути отступления. При этом пострадал дом Эйлера, и русский командующий тут же послал ему деньги на восстановление. В целом же русские полководцы не очень активно борются с пруссаками, предоставляя эту честь австрийцам.

В конце осени Фридрих II разбил фельдмаршала Дауна при Торгау, потери сторон были почти такими же, как при Кунерсдорфе, и прусская армия лишилась сорока процентов своих солдат. Еще одна такая победа, и Фридриху некем станет воевать! Торгау — это последняя крупная битва войны.

На следующий год из-за усталости сторон полевых сражений почти не было. Пруссия истощена, к этому времени большую часть фридриховой армии составляли бывшие военнопленные. Каким образом удавалось ему принуждать их воевать за себя — загадка. Если он отправлял крупные контингенты пленных с другим генералом, те нередко сдавались противнику. И это заставляет исследователей Семилетней войны всерьез рассматривать гипотезу о Гаммельнской дудочке, которую король, разумеется, никому не передавал… Но и у противников Пруссии тоже было недостаточно средств и вымуштрованных солдат.

В России Гавриил Лодья заинтересовался исследованиями атмосферных явлений. Он изобрел специальные летающие машинки, которые поднимались в воздух с помощью двух винтов, приводившихся в движение электричеством из лейденской банки. Машинки эти могли нести на себе термометры и барометры и взлетать высоко в небо. Запуски машинок часто развлекали праздную публику в петербургских парках. Благодаря этим исследованиям Гавриил Степанович научился чрезвычайно точно предсказывать неожиданные изменения погоды и не раз с потрясающим успехом бился об заклад на эту тему с различными вельможами. Выигранные деньги он пускал на научные нужды. Правда, Петр и Иван Шуваловы неизменно воздерживались заключать с ним пари на погоду даже в самых очевидных случаях.

Лодья активно проводил опыты с атмосферным электричеством. Машинки могли поднимать проводники, представлявшие собой длинные тонкие проволоки. Академик создал множество летающих аппаратов, пользуясь имевшимся у него большим запасом лейденских банок. По вечерам присутствовавшая на его опытах публика любовалась в небе сверкающими на проволоках искрами и огнями святого Эльма. Во время грозы, запуская поочередно несколько машинок на разную высоту, он мог создавать канал для прохождения молнии в нужное ему место, что и подтвердил опытным путем, не раз заставляя стрелу святого Ильи бить в точности туда, куда задумал ученый. Чтобы машинки могли нагонять движущиеся тучи и выравниваться по вертикали, он предусмотрел, что для подлета к нужному месту передний винт должен наклоняться и придавать аппарату поступательное действие.

В декабре 1761 года приморская крепость Кольберг в Померании (польский Колобжег) была взята русским войском под командованием генерал-поручика Румянцева. Крепость была хорошо защищена благодаря своему местоположению и фортификациям. Она дважды уже выдерживала осаду. И с третьего раза удалось взять ее только после того, как во время необычной зимней грозы молния ударила прямехонько в укрепленный пороховой погреб гарнизона, подняв его на воздух. После этого гарнизон, из-за блокады не имевший возможности пополнить припасы, сдался. Чудом уцелевший часовой рассказывал, что перед ударом роковой молнии видел в небе целую стаю каких-то странных блестящих птиц, сопровождаемых роем искр.

Но это была последняя победа русских. Со стороны казалось, лишь чудо может спасти Пруссию. Однако, зная змеиную натуру прусского короля, Лодья не ослаблял внимания, под разными предлогами посещая дворец. Положение ухудшалось тем, что именитый лекарь-француз отбыл в Париж, а вскоре скоропостижно скончался и грек — лейб-медик императрицы. Елизавета осталась без медицинского надзора, и это представляло серьезную опасность.

Между тем Лодья по-прежнему много времени посвящал научным исследованиям. Установив с помощью наблюдений, что в верхних слоях атмосферы царит лютый арктический холод, Гавриил Степанович занялся изучением возможностей пробивки атмосферного канала в верхние слои, чтобы обрушить на врага массы ледяного, всезамораживающего воздуха. С целой армией могло произойти то, что с экипажем кораблей экспедиции Хью Уиллоби, найденных у Колы во времена Иоанна Грозного — все бы мгновенно заледенели. Однако самым сложным представлялось обратное замыкание этого канала в тот момент, когда враг будет заморожен. В противном случае из-за неостановимого движения ледяного воздуха могла подвергнуться опустошению огромная территория, чего он вовсе не желал. Он подозревал, что последнее наступление льдов на Земле, приведшее к гибели загадочную цивилизацию Атлантиды, могло случиться именно по причине чьих-то необдуманных действий подобного характера.

Но под Рождество 1761 года ему пришлось оторваться от своих криологических исследований. В небе должно было свершиться астрономическое событие, которому он, как и многие ученые всего мира, придавал колоссальное значение. Венере предстояло пройти через диск Солнца. Этого явления не было более ста двадцати лет, и, повторившись через несколько лет, оно должно было вновь произойти только более чем через век. Наблюдения позволяли установить точное расстояние от Земли до Солнца по вычислению параллакса. А кроме того, достичь множества иных результатов. Тех, которые описывал и от которых предостерегал британский астроном Эдмунд Галлей, скончавшийся в преклонном возрасте почти двадцать лет тому назад, в своем труде «De demonstratio Ferox Coelis Exteriora» (Описание Ужасов Внешних Небес). Эта книга, которую хранили как зеницу ока в Гринвичской обсерватории, неведомыми путями появилась у Лодьи где-то в конце 1757 года, памятного англичанам кончиной Ганса Слоана. Кроме того, Лодья надеялся получить результаты по его собственным предсказаниям. С целью разнести точки наблюдения как можно далее друг от друга, он послал астрономическую экспедицию под руководством молодого астронома и математика Степана Яковлевича Румовского в Сибирь. Наилучшая же точка наблюдения в Европе находилась в одном градусе к северу от Санкт-Петербурга, то есть более чем в сотне верст — в глухом карельском углу между северо-западным побережьем Ладожского озера и озером Вуокса. Сам Лодья вместе с приехавшими из-за границы учеными отправился туда на санном поезде. Ввиду важнейшего значения проводимых измерений, он взял с собой значительное количество своих новых инструментов.

Гавриил Степанович не занимался гороскопами, однако это не значит, что он не мог делать астрологических предсказаний. И, вероятно, во время астрономических наблюдений звезды нашептали ему нечто роковое. Например, о том, что щедрой Венере, мягким светом озаряющей Россию, суждено зайти за горизонт. Он тут же бросил всех спутников и инструменты, вскочил на выпряженного из саней коня и помчался в столицу. Лодья прискакал к столичным заставам, загнав коня, и пешком побежал во дворец.

Но было поздно. Его появление напоминало известный сюжет живописного полотна «Визит астролога» из истории Тридцатилетней войны. Он таков: когда католический полководец Валленштейн умирал, убитый собственной охраной по приказу подозрительного германского императора, к нему явился астролог, приглашенный им накануне. Но предсказания его уже были бесполезны…

Как рассказали академику, вскоре после его отъезда из столицы Елизавета Петровна внезапно потеряла сознание, ее рвало кровью. Через несколько часов, несмотря на принимаемые меры, русская императрица, пятидесяти с небольшим лет от роду, скончалась. Расцарапывал щеки Иван Шувалов, рыдал немолодой Алексей Разумовский. Петр Шувалов тоже внезапно слег и через две недели отдал Богу душу. Просто мор напал на самых решительных сторонников продолжения войны с Фридрихом. Растерявшиеся придворные бросились к наследнику престола, приверженцу прусского короля.

А самое главное — и Лодья, чей железный организм казался несокрушимым, внезапно свалился и очень серьезно проболел до весны. Он выздоровел, но совершенно облысел после болезни. Он никак не объяснял произошедшего, и только иногда посылал витиеватое проклятие в адрес Каролуса Линнеуса. Это было странно, потому что в этой войне Стокгольм был союзником, хотя и довольно бестолковым, Санкт-Петербурга. И кто-то из шведских ученых даже участвовал в экспедиции Лодьи, хотя Швеция и на своей территории имела прекрасные места для астрономических наблюдений на той же широте.

Итак, к власти пришел наследник императрицы, немец по крови, голштинский принц и тайный лютеранин, под именем Петра III. Благодаря однобокому воспитанию и попустительству императрицы интересы немецкого отечества для него были ближе, нежели интересы российские.

Он на скорую руку принял несколько законов, которые должны были задобрить дворянство и народ — о дворянских вольностях, об отмене Тайной канцелярии, о секвестрировании церковных земель и о прекращении преследований староверов. А затем заключил мир и союз с Фридрихом Великим, пламенным поклонником которого являлся. При этом он безвозмездно возвратил ему Восточную Пруссию, за которую Россия отдала сто сорок тысяч цветущих жизней. Корпусу генерала Чернышева — говорят, тоже бастарда Петра Великого — было приказано присоединиться к войскам пруссаков в действиях против австрийцев. Взамен Фридрих обещал надавить на датчан, претендовавших на голштинские земли.

Благодаря такому обороту дел в России Фрицу удалось быстро отбиться от австрияков и французов. Ну и кого же он должен был благодарить за это кроме собственной прозорливости и удачи?

Пруссия была спасена! После этого главная роль нового российского государя была отыграна. Ибо перспектива русско-прусского союза не обрадовала англичан, которые видели, что у Фридриха нет интересов к Британии, кроме денежных. А у Петра нет интереса к Лондону.

Глава 46. Новый переворот

Новый российский император выразил желание немедленно прикрыть Российскую академию, так как, по его мнению, светоча прусской науки было достаточно, чтобы озарить оба государства. Правда, у него не хватило на это времени за другими заботами. Необходимо было обмундировать русскую армию по прусскому образцу и совершить еще много неотложных дел, включая отмену иконопочитания в православии — как упоминалось, в душе он все эти годы оставался честным лютеранином, — и нападение на Данию, давнюю союзницу России, когда-то захватившую голштинский Шлезвиг.

Лодья, отойдя после болезни, увидал, что люди, коих интересовали его советы, по-видимому, ушли, а оставшиеся, наподобие Ивана Шувалова, как могут, приспособляются к новому правителю, и стал вести уединенный образ жизни в своем новом доме. По словам Гавриила Степановича, его давно занимал Русский Север. И теперь, став затворником, он много работал над изучением причин северного сияния и над программой экспедиций для освоения Северного морского пути в Азию, которые его чрезвычайно интересовали. Его уединение лишь изредка нарушал один из новых молодых его знакомцев, любопытствующий невежда, семеновский капитан Григорий Орлов, сын покойного новгородского губернатора, герой несчастной Цорндорфской битвы, где он был ранен. Как артиллериста-практика, двадцатисемилетнего Орлова занимали физические и химические опыты.

Вскоре он поинтересовался и теми опытами, которые Лодья проводил в юности, но тот откровенно ответил, что пережитые годы убедили его, что металл — золото или хорошая сталь — всегда эффективнее полуметалла, каковой есть, например, мышьяк. И заметил, что благодаря особенностям кончины покойной государыни начало правления Петра III выглядит не очень хорошо.

Орлов спросил ученого, кто же такой нынешний государь, который хоронит все, чему российская армия была преданна последние пять лет? Лодья ответил, что у пруссаков есть сказка о Циннобере, карлике, у которого в голове находился органчик, произносящий то же, что говорит его хозяин, прячущийся за ширмой. Или где-то вдалеке. Остановить карлика можно, сломав органчик. Например, воткнув вилку в механизм.

— Такая подойдет? — спросил Орлов, беря со стола большую острую стальную вилку.

— Вполне, — отвечал Лодья, делая вид, что не замечает, как гвардеец кладет вилку в карман.

Вскорости гвардейский капитан был назначен казначеем Канцелярии главной артиллерии и фортификации, таким образом, совет Лодьи не пропал втуне. Под рукой были оба судьбоносных металла. Помогла Григорию в этом назначении жена нового императора, Екатерина, любовником которой он был. Сам царь Петр III давно выбрал себе в пассии племянницу канцлера Воронцова, Елизавету, которую его обозленная супруга звала за глаза «коровой». Впрочем, положение было серьезнее — жене императора грозил развод.

Но пятеро братьев Орловых, популярных в гвардии, были неплохой поддержкой Екатерине, другой же ее опорой являлся британский посланник Вильямс, в той же мере, хотя и не столь интимно, как некогда французский посол Шетарди — для Елизаветы.

Однажды вместе с Орловым в гости к Лодье явился и его знакомый, которого хозяин дома сразу узнал, несмотря на прошедшие десятилетия.

— По-моему, лет двадцать тому назад мы уже встречались на одной вечеринке. На одной горе… Чем обязан, господин Сен-Жермен? — спросил Гавриил вновь пришедшего, приглашая гостей присесть.

— Вот как, вы друг друга знаете? А мне господин граф Сен-Жермен выразил настойчивое желание с вами познакомиться, — заметил Григорий.

— Графу что-то от меня нужно, не так ли? — ответил Лодья.

Он был осведомлен, что граф еще в 1760 году являлся посредником в секретных переговорах о мире между французским маршалом Бель-Илем и англичанами. Однако министру короля Людовика XV, герцогу Этьену Шуазелю, удалось сорвать эти переговоры и в течение года выторговать у англичан более выгодные условия, и лишь тогда был заключен сепаратный мир. Лодья не забыл слов хозяина Брокена о том, что Сен-Жермен заботится об английских интересах.

— Во-первых, я хочу вам лично выразить восхищение Кунерсдорфом! Безупречная тактика Фридриха, идеальное воспроизведение удара ландскнехтов Йорга фон Фрундсберга под Павией, где, потеряв всего пятьсот человек, они перебили десять тысяч ненавистных швейцарцев и взяли в плен французского короля! Я, как свидетель той победы, говорю вам, что здесь, по всем законам тактики, русская армия должна была уступить. Высоты были бы взяты концентрическим штурмом одна за одной, по закону катящейся массы. Конечно, всегда имеет место случай — шведский король Карл Густав под Лютценом уже победил Валленштейна, и тут какой-то рейтар застрелил его из пистолета! Да еще поинтересовался у умиравшего — кого это он убил? Настоящие случайности редки — Карл Густав своим отношением к некоторым силам сам напросился на безвременную кончину, как впоследствии и отрекшийся от них в гордыне Карл XII… Но вернусь к Кунерсдорфу: вместо того, чтобы потерять волю к сопротивлению, русская армия перемалывает полки Фридриха один за другим… Браво, господин Лодья!

— Фельдмаршал Салтыков, чей дар был распознан, увы, слишком поздно, и генерал Румянцев показали, что они во многих отношениях не уступят Фридриху.

— А тогда как вы объясните «прусское чудо», когда никто не преследовал разбитого короля и дал ему собраться с силами? Я спрашивал короля, но он несет какую-то военную галиматью: об усталости войск противника, о несогласованности действий союзников. И даже пытался впарить мне распространенную им для толпы ересь о «божественной воле», как будто мы с вами не знаем, какие у него боги, кровавый Марс — самый безобидный из них!

— А у вас есть свое объяснение? — заинтересовался Лодья.

— У меня есть. Вы человек не военный. Поэтому, позаботившись о том, чтобы русские генералы и их армия прыгнули выше своей головы во время сражения, вы не озаботились тем, что делать дальше, чтобы добить противника!

— Признаю вашу правоту, за исключением одного — а зачем надо было его добивать? Чтобы получить на голову России бодрых французов заодно с австрийцами, которые полезут в Польшу и в Восточную Пруссию? Вот «второе прусское чудо», спасшее Фридриха от проигрыша, имеет, конечно, авторов конкретных: имя шведское, а душу прусскую, высшей властью облеченную, черную, как сапог. И вину за это «чудо» мне следует принять, что допустил его. Однако давайте перейдем к тому, зачем вы пришли.

— Господин Лодья не станет возражать, что русский правитель должен быть в дружбе с Великобританией, как это было во времена вашего любимого Иоанна Грозного и в эпоху Петра Великого? — спросил Сен-Жермен.

— Я согласен с этим, господин граф. Но во времена этих правителей Англии удалось получить больше, чем России. Особенно в годы последнего правителя. Поэтому я уверен, что подкупом министров и покупкой сырья эти отношения впредь не должны ограничиваться. Британия должна доказать полезность своей дружбы. Английские мушкеты России теперь не нужны. Свои делаем. Цена за дружбу выросла.

— И что же вы хотите?

— У Великобритании теперь есть изрядные куски Нового Света, есть Индия, откуда она вышибла французов. Теперь, кусок за куском, она проглотит эту азиатскую страну — думаю, в сотню лет управится. Российское же могущество Сибирью будет прирастать очень медленно, не одно столетие. Поэтому, я думаю, если необходимое приращение сил России будет идти за счет более благоприятных для хозяйствования южных староотеческих земель, находящихся под властью Варшавы и Стамбула, не должно быть никаких международных афронтов на сей счет. А наоборот, следовало бы ожидать поддержку на море от британского флота.

— Да, я думаю, интересы Лондона весьма далеки от интересов Стамбула и Варшавы! — ответил Сен-Жермен. — Руки российской власти будут совершенно развязаны в этом отношении. Все ли на этом?

— Нет. Я хочу сделать вам еще предсказание. На всякий случай.

— Да? И какое? — насторожился граф.

— В этот раз британцы сожрали очень много. Пускай хорошо думают теперь о своем пищеварении. А ежели, приглядывая одним глазом за Россией, решат, что она забрала слишком большую силу и надо на нее надавить при помощи армии, то весь их свинец сожрет моль. А флот утопит буря. А следствием этого будет то, что колонии потеряют страх и отпадут от короны.

Это высказывание не вызвало улыбки у графа — он воспринял все очень серьезно.

— Думаю, это будет хорошо понято, — отвечал он.

— Ну и отлично.

Гость поспешно откланялся.

В конце июня 1762 года по гвардии внезапно прокатился слух о смерти императорской жены, поднялась смута, а вслед за тем сама Екатерина, вполне живая, появилась перед войском в мундире и решительно повела десять тысяч гвардейцев в Ораниенбаум, где находился Петр III. Император был схвачен и отрекся. На престол взошла императрица Екатерина II.

Участники сего дела были отменно вознаграждены. Генерал-поручик князь Михаил Волконский, племянник Бестужевых и воспитанник старшего брата бывшего канцлера, получил генерал-аншефа, а вскоре стал московским губернатором. Графу Никите Ивановичу Панину, внучатому племяннику светлейшего князя Меншикова, некогда любовнику Елизаветы, дипломатической креатуре того же Бестужева, а теперь воспитателю цесаревича Павла Петровича, вскоре предстояло заменить на канцлерском посту Михаила Воронцова. Чины и земли получили братья Орловы и другие гвардейские офицеры — участники переворота.

Находившийся под арестом на дальней мызе Петр III вскоре погиб при неясных обстоятельствах. Одни говорят, что он подавился вилкой, а иные утверждают, что в расстроенных чувствах слишком сильно затянул узел фуляра у себя на шее. По-видимому, история с вилкой, которую Орлов взял у Лодьи, позволяет считать более достоверной первую версию.

Впрочем, Екатерина не спешила отменять все указы покойного мужа. Вольностей у дворянства отнимать не стала, земли церкви не вернула — церковники раздражили еще богобоязненную Елизавету Петровну, когда отказались брать в монастыри на содержание увечных русских воинов с полей Семилетней войны. Войска из Пруссии Екатерина отозвала, но мир с нею сохранился. Это сберегло России жизни, но лишило ее всякой компенсации за понесенные потери.

Из-за выхода России из войны Фридрих поодиночке разбил австрияков и французов и оказался победителем. Семилетняя война была закончена на следующий год. Всего она стоила жизни полутора, а то и двум миллионам человек, от восьмисот тысяч до миллиона с лишком составило гражданское население, в основном австрийские подданные. Потери военные, семьсот тысяч, были равны тем, которые имели место во время Тридцатилетней войны, хотя в ту эпоху численность полевых армий вдвое уступала тем, что сражались в войну нынешнюю, да и пушек в их рядах было на порядок меньше. Поэтому и самые кровопролитные сражения, происходившие более ста лет тому назад, намного уступали сражениям Семилетней войны. Больше половины от всех военных потерь нынче составили солдаты злополучной Австрии, затем следовала Пруссия, Франция и, наконец, Россия. Английские потери в колониальных сражениях были невелики.

Но если мы обратимся к потерям мирного населения, то Тридцатилетняя война намного превосходит своими ужасами даже страшную теперешнюю: тогда погибло шесть миллионов, преимущественно немцев, половина населения Германии, и из них — до двух третей северогерманских жителей, ведь война затянулась на целое поколение и сопровождалась не только ужасными голодом и эпидемиями, но и религиозной резней.

Глава 47. Екатерина

Екатерине Алексеевне, в девичестве Софии Фредерике Августе Анхальт-Цербстской было к тому времени тридцать два года. В начале правления у нее было много забот по награждению участников переворота — чем был даже вызван государственный дефицит в уже невоюющей России — и избавлению от окружения предыдущей императрицы, в чем она тоже преуспела. После наступления общеевропейского мира многие прежние фавориты, такие как Илларион Воронцов или Иван Шувалов, выехали для лечения за границу; гетманство Кирилла Разумовского было упразднено, правда, президент Академии в утешение получил фельдмаршальский чин; генерал-прокурор Никита Трубецкой, продержавшийся на плаву многие царствования и не раз судивший бывших своих покровителей — Долгоруких, Миниха — был удален в отставку; произошли различные административные преобразования. При дворе появились вернувшиеся из ссылки призраки предыдущих царствований, опальные во времена Елизаветы. А несчастный юноша Иоанн Антонович наконец погиб во время загадочного мятежа в Шлиссельбургской крепости: и горизонт престолонаследия в конце концов расчистился.

Теперь на досуге можно было разобраться и с более мелкими сошками. По-видимому, или отдаленность Малого двора от дел Двора императорского не позволили новой царице оценить масштаб Лодьи, или граф Сен-Жермен вместе с переданным от матери из Берлина приветом что-то нашептал на ушко Екатерине, или же ее старый корреспондент, Фридрих Великий постарался дать ей полезный с его точки зрения совет. Во всяком случае, Екатерина Вторая решила избавиться от академика, как от старого мусора, отправив в отставку.

Так она и сказала Григорию Орлову, любуясь шевелением в колыбели их юного сынка, будущего графа Бобринского.

— Прости, государыня! — сказал нынче граф и генерал-аншеф Орлов. — Да знаешь ли ты, о ком говоришь?!

— Король Фридрих Прусский писал мне, что он — один из клевретов старухи Елизаветы, наиболее опасных.

— Да ты даже не знаешь, Катенька, насколько! Я под Цорндорфом еле от кирасиров твоего Фридриха отбился. А Лодья нам такие прицелы для пушек заделал со своими стеклами, что на следующий год под Кунерсдорфом всех этих кирасиров как зайцев перестреляли, не успели они до наших окопов доскакать! Знает, старый прусский котище, кто его еще прищучить может!

— Да ну! Может, он и Фридриха в одиночку бы победил? — с иронией спросила императрица.

— Кто его знает? Может, и сделал бы чего с ним, ежели бы захотел… — всерьез задумался Орлов. — Только знаю, что вы его советам гораздо более обязаны, нежели действиям господина Сен-Жермена.

— Ну-ну. Тогда пора с этим кудесником мне познакомиться поближе. И как только до сей поры не успела?

Вскоре Екатерина Вторая вместе с Григорием Орловым действительно приехала в гости к академику. Он встретил ее со всем почтением, продемонстрировал гостям разные физические и химические опыты. Потом он попросил позволения показать императрице кое-какие оптические приборы.

— А это правда, господин Лодья, что вы открыли атмосферу на Венере? — спросила она, рассматривая разнообразные трубы и зеркала.

— Истинная правда, Ваше Величество.

— И там тоже люди обитают?

— Насчет людей уверенности нет, не скрою. Но могут.

— А верно ли, что, подобно Архимеду, при посредстве таких стекол вы могли бы сжечь с помощью солнечных лучей целый вражеский город?

— Ваше Величество, зачем же сжигать город — в нем же люди живут, да и нужно ли захватывать одни головешки? — отвечал Гавриил Степанович. — Уверяю, Ваше Величество, что гораздо полезнее угроза, о достоверности которой известно. Вот, например, город Кенигсберг, весьма укрепленный, ведь нам совсем без боя сдался. И спрашивается, отчего же они защищаться не захотели? Или британский флот, думаете, почему за всю войну на Балтику носа не показал, хотя прусский король об этом своего дядю, короля английского, неоднократно просил? А ведь могли серьезных бед у наших берегов наделать. Или, полагаете, ваши письма в Лондон повлияли? Да, англичане ведь они такие, очень податливые на жалость и ничем не подкрепленные авансы, не так ли? Ну, вспомнить хотя бы Кромвеля — говорят, он плакал, когда королю голову рубил. Плачет, а рубит.

— Разве… Да вы…

— Просьбы бесполезны. Но врага можно подкупить, если есть чем. Ибо на противников всегда лучше действовать, сочетая угрозы и подкуп, нежели одной жестокостью, Ваше Величество. Вот вы могли бы в недалеком будущем подкупить польские верхи, припугнуть их крестьянскими мятежами и забрать у них староотеческие русские земли, Украину. Это прибавило бы сил России и исполнило бы вековую мечту украинского населения о воссоединении, о котором грезят со времен Хмельницкого.

— Но целостность Польши, гарантированная русским троном… — подняла бровь императрица.

— Вы матерь русского народа, государыня, а не польского. А русский народ уже достаточно окреп для такого дела.

— Я подумаю, — ответила императрица.

— Но, коли уж вы за это возьметесь, Ваше Величество, вам надо быть готовыми к войне с турками, которых на вас будут натравливать французы, не желающие русского преобладания на юге. Однако с Божьей помощью и с пособием Австрийской империи вы их одолеете и прочно поставите свою очаровательную ножку у Черного моря.

— Вы думаете? — улыбнулась Екатерина. — Экий вы Нострадамус, господин Лодья…

— Я знаю воинов, которые есть у Вашего Величества. А Нострадамус, помимо того, не располагал некоторыми орудиями, которые имею я. Взгляните лучше в это стекло, государыня!

Лодья подал императрице нечто вроде толстого цилиндра со стеклами, переднее было матовым, но казалось, что в глубине его клубится какая-то муть.

— Но здесь же…

— А вы вглядитесь. Заслоним свет ширмой, и…

Через полчаса Екатерина вышла наружу бледнее мела.

— …Но это же… Unm? glich! Unm? glich! Невозможно! — повторяла она. — Что скажет Вольтер!

— Но все это правда! А Вольтеру этого увидеть не дано, Ваше Величество! — вышел за нею Лодья. — Вы должны принять это, как часть своего наследия. И еще, уже личное. Я просил бы вас одобрить мой проект экспедиции для исследования полярных широт, которыми мы могли бы достигать Америки. Я считал бы венцом своей жизни осуществление такого исследования.

— Да, да! Я поддержу ваш проект, — поспешно кивнула императрица, словно торопясь покинуть дом академика.

Постороннему наблюдателю могло бы показаться, что в этот солнечный день императрицу охватил какой-то иррациональный страх.

Глава 48. Яковлев

Коллежский регистратор Савва Яковлев получил приглашение посетить дом статского советника Гавриила Лодьи. Было о чем задуматься — чин коллежского асессора соответствовал майорскому, в то время как статского советника — бригадирскому. С другой стороны, кто такой академик Лодья, домовладелец, и кто Савва Яковлев, родом из городка Осташков, владелец квартала на Садовой и дворца у Обухова моста? Начал Яковлев с розничной торговли мясом у дворца и, выделившись голосом и внешностью, был Елизаветой Петровной, неравнодушной к хорошим мужским голосам — вспомним певчего Алексея Розума, ставшего Разумовским, — сделан придворным поставщиком телятины. Тут он ударился во все тяжкие, торговал мясом и рыбой, покупал ткацкие мануфактуры, не забывал кредитовать государство. Поэтому неудивительно, что основным источником накопления его денежных капиталов стали питейные откупы в столице. Потом были военные поставки — впрочем, его быстро поймали на махинациях — и наконец, должность обер-директора таможни и миллионы, нажитые на таможенных откупах. На деньги, пожертвованные им, на Сенной площади в Санкт-Петербурге была построена церковь Успения Пресвятой Богородицы, а пятисотпудовый колокол на ней мог звонить только по дозволению зазнавшегося жертвователя — ключ от замка висел у Яковлева на шее.

Обласканный Петром III, которому сумел угодить, он был возведен им в потомственное дворянство. Да тут случился переворот — и Яковлев с недовольством встретил воцарение Екатерины II, за что был ею награжден пудовой чугунной медалью на шею для ношения в праздники. Но сумел восстановить ее расположение щедрой благотворительностью, и ныне был привлечен к организации морской торговли с заграницей.

По возрасту они были почти ровесниками — Лодья на пару лет постарше. Решил-таки господин Яковлев заехать к академику, потому что хорошо разбирался в подноготной столичной жизни, и знал, что Лодья — не просто секретарь Академии и статский советник. И о посещении его царицей Екатериной был осведомлен.

— Здравствуйте, господин Лодья! — приветствовал он хозяина, встречавшего его в дверях снятой шляпой.

— Хлеб да соль, господин Яковлев! — отвечал ему тот. — Проходите и садитесь.

Отдав человеку богатую шубу, гость прошел в гостиную.

— Зачем зван, Гавриил Степанович? — спросил он, размещая в кресле свои крупные телеса и бросая на хозяина взгляд умных и холодных глаз.

— Разговор о богатстве пойдет и о влиянии, и о служении России.

— И какова же цена этому? — спросил Яковлев, прищурясь.

— Цена — твоя жизнь, Яков Яковлевич, — отвечал хозяин, садясь в кресло.

— Это как же? — удивился тот.

— Ты — богатейший купец российский, с заграницею торгуешь. Наукам не чужд — на университет многие тысячи давал. А потому знаешь, что богатства России — ее железо, медь и другие металлы.

— Слыхали мы об этом…

— Ты человек хваткий, оборотистый, небесталанный, жестокий, когда надо, на руку, правда, не очень чист, да ведь все для своего дела, не так ли? — сказал Лодья.

— Ну, так уж нечист… — обиделся Яковлев.

— Под судом ты за свои поставки в армию побывал…

— Ну, не доказали же… С кем не бывает!

— Не об том речь, Яков Яковлевич. Сюда смотри.

Лодья наклонился и, словно фокусник, показал купцу золотое кольцо. Тот невольно потянулся к перстню. Лодья не отдернул, но предостерегающе поднял палец:

— Погоди, сначала объясню, за что берешься. У нас всегда один главный хозяин русскому железу. С петровского времени — Демидовы, отец и сын. Затем, после смерти Акинфия, — Петр Шувалов, неважнецкий, как хозяин, но с размахом. Я ему помогал, как мог. Этот перстень, как умирал, он велел мне передать. От Елизаветы Петровны он его получил. А ей Демидов передал, незадолго до смерти. Смекаешь, что это?

— Что? Знак какой? — с непониманием смотрел гость на кольцо.

— Сказку о золоте Нибелунгов, золоте из пещеры дракона, немецкую, читал?

— Нет.

— Первым его Никита Антуфьевич Демидов заполучил, когда нашел на Урале пещеру с сокровищами дракона, и выплавил мягкое медистое горное железо, которому равного нет. Кольцо это старое, у кого оно, у того и богатство уральское. А только проклятие на нем — твое же богатство на тебя и смерть призовет. От отца перешло оно к сыну, а тот, по совету моему, отдал его императрице. Только, отдав его, себя не спасешь — наоборот, скоро погибнешь, как с Акинфием Демидовым было. Такое кольцо, в руки взяв, надо постоянно заводы строить или приобретать, развивать дело — остановиться не сможешь, иначе — гибель. И о русском народе помнить, какой на твоих заводах работает. Демидов сначала пытался работников в худом теле держать — а потом понял, и у него в Невьянске наилучшие условия для работного люда были, сравнительно с другими владельцами.

— Чего же ради меня выбрал?

— Капитал у тебя есть и жилка хозяйственная. Тебе советы дам. Елизавета Петровна отдала некоторые заводы в негодные руки. У братьев Демидовых тоже не у всех дело идет. Ты бери под себя заводы уральские, совокупи их. Прокопий Демидов тебе Невьянск уступит, с него и начнешь…

— Дело интересное. Давай кольцо, — протянул руку Яковлев.

— Бери и помни: отныне твоя жизнь — уральские заводы.

Двадцать лет, с середины 1760-х по самую смерть в 1784 году, Савва Яковлев скупал и строил заводы, и было у него их под конец двадцать два, больше, чем у первых Демидовых.

Глава 49. Экспедиция

Через некоторое время Лодья подал в Сенат всеподданнейший проект об организации полярной экспедиции для исследования маршрута через Северный полюс. Он основывался на гипотезе существования открытого морского бассейна в приполярных широтах. Лодья высказал мысль, что мощные льды имеют материковое, пресноводное происхождение. Подобная идея позволила ему предсказать существование Антарктиды по косвенному признаку — по наличию айсбергов в высоких южных широтах. Он предположил, что и льды Ледовитого океана образуются в устьях великих северных рек. И вдалеке от побережья, за восьмидесятой параллелью, море летом свободно ото льда. Случившееся более полтораста лет тому назад плавание голландца Виллема Баренца к Новой Земле, на северном окончании которой он успешно перезимовал, казалось, подтверждало теорию о свободном полярном море. Хотя, заметим, что, спустя еще шестьдесят лет, в 1820-е годы капитану Ивану Федоровичу Литке за несколько плаваний так и не удалось из-за льдов достичь северного предела Новой Земли… Но мог ли уроженец Севера Лодья так жестоко ошибиться? Или он располагал древними сведениями, происходившими из тех времен, когда эллины и римляне были еще дикарями и когда положение дел в северных морях соответствовало его гипотезе?

Проект был благосклонно принят. Вскоре на верфи Архангельска приготовлялись три судна с двойной обшивкой. Возглавить экспедицию должен был сорокалетний капитан первого ранга Василий Яковлевич Чичагов, но из-за задержки в финансировании к весне 1765 года был готов только один корабль, два других оставались еще без оснастки.

Тогда Лодья попросил дозволения отплыть на готовом судне, с тем, чтобы два других под командой Чичагова пошли по его следам в следующую навигацию… Высочайшее разрешение было получено. И, как думается, с немалым, вполне объяснимым облегчением. Так Лодья вновь вернулся на Север, туда, где начал.

Судном командовал лейтенант Василий Бабаев, и оно так и называлось — «Бабаев». Академик явился на борт с некоторым количеством багажа, но большинство наблюдательных приборов оставил дома и в Академии. Среди своего имущества он особенно похвалялся нарезным штуцером, который собственноручно оборудовал оптическим прицелом. По его словам, он «собирался свести давние счеты с белыми медведями». Перед отъездом он сделал все распоряжения и попрощался с женой, дочерью и зятем, как будто уходил навсегда — по его словам, так делают поморы, отправляясь в плавание, полное превратностей. Кто знает, может быть, он предвидел для себя судьбу Баренца, который не вернулся из последнего плавания?

Ожидая отплытия в Архангельске, Лодья подолгу сидел вечерами на берегу и любовался переливами северного сияния. Те, кто видел его в этом загадочном изменчивом свете, рассказывали впоследствии, что он казался сбросившим с плеч лет двадцать.

В конце мая судно вышло из устья Двины, и больше его никто не встречал.

Год спустя по его следам вышли два корабля Чичагова. Под 80-й широтой они натолкнулись, как и следовало ожидать, на тяжелые паковые льды и возвратились ни с чем. Из следов пропавшего судна была обнаружена только обгорелая мачта, топ которой был расколот будто ударом молнии. Решили, что корабль стал жертвой редчайшего явления — арктической грозы. Но позже была поднята бутылка, выброшенная морем на небольшой арктический островок и содержавшая листки, большая часть которых пострадала от воды, и лишь несколько можно было прочесть. По-видимому, это были записи капитана Бабаева. После их расшифровки мнения о судьбе судна и его экипажа разделились.

«…Предпочитает целыми днями быть на открытом воздухе, постоянно определяет координаты и делает наблюдения северных сияний. Он часами может смотреть на эти сияния, и тогда кажется одновременно, будто это юноша и древний старик.

Иногда, когда мы снижаем ход, спускается за борт и, резвясь, плавает в ледяной воде по полчаса. Как это возможно, я не понимаю. Любимое занятие — охота на белых медведей, которых мы замечаем нередко. У него есть штуцер с изобретенным им оптическим прицелом, из которого он не дает промаха на полверсты. Бьет с борта или спускается на льдины и, передвигаясь с необычайной быстротой, кладет добычу с первого выстрела…

Мы уходим все дальше во льды, они все крепче, и меня терзают сомнения, достигнем ли мы открытого приполярного моря…

Я впервые видел, чтобы громадного белого медведя запороли ножом в рукопашной схватке, будто нашего обычного лесного мишку… Он это сделал.

Мы все словно загипнотизированы величием его разума, глубиной его мысли…

Я слишком поздно догадался, что…»

На этом запись обрывается.

Великий Лодья пришел с Севера, а проще сказать — ниоткуда, и ушел туда же — в никуда…

Кто же они, иногда живущие среди нас? Умирают ли они и рождаются где-то, или просто проходят цикл развития, минуя такое явление жизни, как смерть? Откуда они приходят, есть ли неведомый остров в полярных морях, подобный «медвежьей колыбели» — полярному острову Врангеля, или же их родина — весь Север?

Что поражает в белых медведях помимо скорости и массы — это их дивергентное развитие параллельно с современным человеком разумным. Они возникли почти одновременно и в одном месте — в Африке, хотя эволюционировали затем в совершенно различных природных условиях. Но в итоге и тот и другой виды практикуют прямохождение — что верно, с разным успехом, — малопродуктивны в потомстве, конкурируют как хищники, употребляя друг друга в пищу. Их появление, по всей видимости, было стимулировано кардинальным изменением природных условий, вызванным наступлением очередной ледниковой эпохи. Потребовалось более ста тысяч лет для того, чтобы их ареалы пересеклись. На протяжении последующих десятков тысячелетий они постоянно сталкивались друг с другом. Однако, как свидетельствуют данные археологии, даже близкородственные виды, такие как австралопитек и неандерталец, не способны оставить смешанного потомства. Таким образом, наука отрицает возможность существования потомства человека и белого медведя, о котором говорят древние легенды народов Крайнего Севера. Но кого тогда имели в виду эти предания?

Пусть работает медведь, у него четыре лапы.

По бескрайним ледяным полярным просторам движется что-то белое. Оно все ближе, и наконец становится понятно — это полярный песец необычайных размеров, причем настолько откормленный, что еле передвигается на кривых лапах. Компас помогает понять, что полный песец двигается на юг, в сторону России. Кто же тот неизвестный благодетель, что откормил его до столь роковых размеров? И кто или что направляет его неуклонное движение? Впрочем, когда он придет, все вопросы потеряют смысл.

Внезапно из-за ближайшего тороса высовывается огромная лапа белого медведя, она сгребает когтями песца и исчезает вместе с ним. Раздается неприятный хруст, и вновь воцаряется тишина. Полярная равнина снова пустынна. На сколько времени? Кто его знает.

Сноски

1

Я, Гавриил Лодья, русский студент из Марбургского университета.

2

Святой Гумберт — покровитель охотников.

3

Уроженец южноитальянского города Нолы, близ Неаполя.

4

На самом деле Марбург как раз захватил Кассель, но автору удобнее считать, что это был Дармштадт.

5

1315–1317 годы.

6

Вольный господин, немецкий барон, низший титул знати, выше обычного рейтара-рыцаря.

7

Золотой бочонок.

8

Музыканты.

9

На самом деле Иоганн Фридрих Бетгер умер в 1719 году, возможно, отравленный саксонским королем Августом II Сильным, который держал его в заточении, пока не был изобретен знаменитый саксонский фарфор.

10

О некоторых невинных увлечениях представителей этой старинной семьи см. книгу писательницы XIX века Мери Шелли «Франкенштейн», в руках которой оказались более ранние сообщения и слухи об этом известном дворянском роде.

11

Так предполагают, кстати, некоторые германские историки.

12

Хельсинки

13

Шерть — присяга на верность договорным отношениям с Русским государством.

14

На самом деле он скончался несколькими годами ранее, дожив до 92 лет.

Content

Максим Войлошников
Чернокнижник

Глава 1. Гессен-Дармштадт

Глава 2. Наследник

Глава 3. Марбург

Глава 4. Философ

Глава 5. Рукопись

Глава 6. О чернокнижии

Глава 7. Сообщение

Глава 8. Молодая семья

Глава 9. Всадник без головы

Глава 10. Северянин

Глава 11. Ученичество

Глава 12. Киев

Глава 13. Лысая гора

Глава 14. Волынский

Глава 15. Рудники

Глава 16. Фарфор

Глава 17. Брокен

Глава 18. Мандат

Глава 19. Свидание

Глава 20. Замысел

Глава 21. Изменения

Глава 22. Побег

Глава 23. Нидерланды

Глава 24. Морская богиня

Глава 25. Заговор

Глава 26. Переворот

Глава 27. Шведы

Глава 28. Академия

Глава 29. Дело Лопухиных

Глава 30. На Восток

Глава 31. Находка

Глава 32. Невьянск

Глава 33. Стекло

Глава 34. Завод

Глава 35. Оптические исследования

Глава 36. Мозаика

Глава 37. Фаворит

Глава 38. Наука

Глава 39. Накануне

Глава 40. Война

Глава 41. Болезнь императрицы

Глава 42. Роковая битва

Глава 43. Военное время

Глава 44. Победоносное сражение

Глава 45. Конец войны

Глава 46. Новый переворот

Глава 47. Екатерина

Глава 48. Яковлев

Глава 49. Экспедиция

Сноски