Стив Дьюно

Собака, которая спустилась с холма. Незабываемая история Лу, лучшего друга и героя

© 2010 by Steve Duno

© ООО «Издательство ACT»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

ИЗ ОТЗЫВОВ О КНИГЕ

«Стив Дьюно описывает Лу и себя самого так: «Не собака и не человек, просто семья». Любой, кто любил когда-нибудь так же сильно, всем сердцем, захочет прочитать эту книгу Она непредсказуемая, увлекательная, забавная… как сам Лу».

Моника Хэлоуэй, автор книги «Ковбой и Уиллс: история любви»

«Множество рассказов и свидетельств доказывают без тени сомнения, что собака – лучший друг человека. То, что выделяет эту историю среди прочих, — это Лу, судьбой предназначенный для суровой и ничем не примечательной жизни. Но случилось так, что Лу и Стив нашли друг друга. Жизнь Лу при Стиве оказалась интереснее и богаче, но гораздо больше изменилась жизнь самого Стива и всех остальных, кому повезло узнать этого прекрасного пса».

Нуала Гарднер, автор книги: «Друг Генри: удивительная и правдивая история мальчика-аутиста и собаки, открывшей для него мир»

«Эта книга заставит вас мечтать о единственной и неповторимой суперсобаке, способной изменить вашу жизнь. Каждому хотелось бы иметь такого пса, как Лу».

Гарт Стейн, автор книги «Искусство бега под дождем»

«История о героической собаке, рассказанная Стивеном Дьюно, вдохновляет и трогает до глубины души. Ее невозможно забыть».

Мэнди Стадтмиллер, газета «Нью-Йорк пост»

Посвящается WTC, № 93 и D.C.

«Пускай Энкиду идет пред тобою, —

Он знает дорогу к кедровому лесу…»

Таблица III

Эпос о Гильгамеше

Предисловие

Последним, что съел Лу перед смертью, был кусок вырезки. Ходить он уже не мог, но от еды все равно не отказывался. Этот пес всегда ценил радости жизни и сжимал в зубах кусок сырого мяса, как настоящее сокровище. Пища священна: ешь даже через боль – таков собачий закон.

Он прожил шестнадцать лет, сражался с койотами и похитителями детей, смешил детишек и приносил радость старикам и больным. Он ловил насильников, задерживал грабителей, украшал собою книжные обложки, обучал детишек языку жестов и мочился на рыцарей в сверкающих доспехах. Ум и таланты Лу изменили всю мою жизнь и привели в итоге к тому, что сейчас я сижу и пишу эту книгу, которая посвящена ему. Он танцевал с волками, пас овец, зачаровывал змей и знаменитостей, выигрывал состязания, покорял вершины, попадал в плен и знал больше слов, чем многие люди. Лу по-новому объяснил мне, что означает быть собакой и быть героем. Прошло четыре года, а я все еще помню, как от него пахло, как звякал его ошейник, как выглядела его миска с изображениями кинозвезд. Лу заслужил свою вырезку тысячу раз. Я скучаю по нему так, что это невозможно выразить словами.

За двадцать лет работы инструктором и специалистом по повелению домашних животных я видел тысячи собак: лабрадоров с добродушным взглядом, терьеров, вечно стремящихся кому-то что-то доказать, итальянских левреток на тоненьких лапах-спичках. Пугливых собак, задумчивых, трусоватых, прожорливых, голосистых, героических, спортивных, ленивых – я знал очень многих. Но такого, как Лу, не встречал ни разу: у этой собаки была душа.

Он был родом из леса, и именно там, подобно родоначальникам самых первых псов, познал науку выживания. Мне нередко казалось, что Лу со скрытым пренебрежением относится к домашним собакам, которые встречались ему на пути: глуповатым и эгоистичным, не способным постоять за себя, никогда не ведавшим жизненных тягот и не знающим, чего они стоят на самом деле. Впрочем, если и так, Лу был вежливым псом и никогда этого не выказывал.

Я забрал его из семьи, оттуда, где был его первый дом, и хотя я всегда знал, что поступил правильно, меня не отпускала мысль, что в глубине души он по ним скучает и временами спрашивает себя, не допустил ли ошибку, поддавшись своим чувствам точно так же, как поддался им я.

Но если он что-то и потерял, то нам он дал в тысячу раз больше. Спросите любого, кто знал его хотя бы двадцать секунд: всем хотелось, чтобы он оставался рядом как можно дольше и смотрел на них своими выразительными глазами. Он был настоящим сказочным псом, а не какой-то беспородной шавкой, подобранной на обочине в Калифорнии.

И хотя я написал немало книг о животных, сейчас я отложу в сторону все наставления и просто попытаюсь написать о совершенно необычной собаке, которая изменила жизнь очень многих людей. Он был моим лучшим другом, с его помощью я написал восемнадцать книг и множество журнальных статей. Лу проделал очень долгий жизненный путь, он обладал талантами, задором и способностью мыслить. Было видно, как вертятся шестеренки у него в голове, как он задумывается, взвешивает, решает. Лу был мыслителем. С такими псами любят работать дрессировщики. Он мог бы стать кинозвездой, солдатом, учителем, судьей – кем угодно, если бы захотел и родись он двуногим прямоходящим. Но он и без того ухитрился повлиять на многих, очень многих людей. Это его история и отчасти моя тоже. История настоящего героя.

1

Ротвейлеры, сбитый олень и собачья банда

Черная жесткая шерсть и клубы подшерстка валялись повсюду по квартире, они, как призраки, то и дело попадали в поле зрения. Черная шерсть ничем не пахла, а вот подшерсток еще хранил запах, и временами я принюхивался, и тогда мне казалось, мы с ним снова оказались в горах и слушаем, как перекликаются совы и койоты или мыши скребутся у входа в палатку После смерти он продолжал говорить со мной так, чтобы я его понимал. Его запах, исходящий от ковра, взывал не к сознанию, а напрямую к сердцу, пробуждая воспоминания.

Самое страшное, что может произойти с хозяином собаки, случается именно потому, что мы любим их, как своих детей. Народная мудрость гласит, что нет ничего хуже для родителей, чем похоронить дочь или сына, но именно это приходится делать владельцам собак, и не однократно, а раз за разом, всю жизнь. Для домашних питомцев мы остаемся неизменными с момента их рождения и до могилы, но сами они занимают в нашем существовании лишь краткий отрезок. Они сгорают, как свечи, и хотя мы знаем, что одна собака никогда не заменит другую, мы делаем попытки вновь и вновь, в надежде вернуть одного из тех великолепных псов, которые были у нас в прошлом. Нет, конечно же они нам не дети. Но такие собаки, как Лу, стоят где-то рядом. Неимоверно близко.

Калифорнийская трасса номер 101 уходит к северу, в направлении городка под названием Уиллитс, в округе Мендосино. Это край виноградников и быстрых прохладных рек, тут была похоронена знаменитая скаковая лошадь по кличке Фаворит, и здесь же мне довелось отыскать Лу, лучшего пса, какого я знал.

В 1986 году я получил диплом преподавателя, после чего загрузил все свое барахло в потрепанную «хонду» и двинулся в Лос-Анджелес, в надежде, что жизнь там окажется яркой и интересной. Я с детства любил животных. Еще когда мы ютились в крохотной квартирке с братом и родителями, я умолял купить мне собаку, но получил всего лишь голубого волнистого попугайчика по кличке Щелчок, вечно недовольного всем на свете и обладавшего поразительным талантом выбираться из клетки, а потом пикировать нам на голову и возмущенно вопить.

В Лос-Анджелесе я запоем поглощал книжки о разведении и воспитании собак, а также журналы о животных и даже стал считать себя авторитетом в этой области. Я был уверен, что готов обзавестись собакой по своему выбору. Но судьба решила по-своему, и это изменило не только мою жизнь, но и жизнь многих других людей.

Мы с моей подружкой Нэнси в декабре взяли пару дней отпуска, загрузили вещи в машину и поехали в Северную Калифорнию по трассе 101. На побережье стояла отличная погода, мы ехали не торопясь, то и дело сворачивая в сторону океана, чтобы полюбоваться пейзажами.

К северу от городка Юкайя, в округе Мендосино, дорога начала петлять среди холмов. На середине очередного поворота мы заметили каких-то мохнатых зверьков, мчавшихся вверх по поросшему травой склону.

— Там щенята! — воскликнула Нэнси. Мы свернули на широкую обочину и вышли из машины.

На вершине холма под деревьями виднелось с полдюжины собак, некрупных, темношерстных, по виду пастушьих (овчарок). Они тяжело дышали на солнцепеке, и даже снизу было видно, какие у них белоснежные зубы.

— Им месяцев пять, полгода от силы, — заметил я и только сейчас углядел в траве пса, который был гораздо крупнее. Это был огромный ротвейлер. Черная с подпалинами шерсть была измазана грязью, в зубах он сжимал голову мертвого оленя, суля по всему, сбитого машиной.

— Не подходи к нему, — предупредил я Нэнси. Череп оленя хрустнул в мощных челюстях.

— И не подумаю, — ответила Нэнси. Ее заинтересовали щенки, куда более поджарые и темные, с примесью овчарки.

Ротвейлер задумчиво грыз добычу и поглядывал на нас.

Щенки тем временем, последовав за матерью, устремились прочь и уже почти скрылись за деревьями. Я негромко присвистнул, просто чтобы посмотреть, что будет. Собаки бросились врассыпную – все, кроме одной. Оставшийся на холме щенок застыл, глядя вниз, на дорогу, а затем внезапно сломя голову устремился к нам, как если бы он нас узнал.

Он был больше похож на ротвейлера, чем его братья и сестры, — такой же черно-подпалый, как отец, только поменьше. Словно герой диснеевского мультфильма, шустрый щенок затормозил прямо перед нами, почти по стойке смирно, и уставился на меня в упор. Это был Лу.

Все те, кому посчастливилось хоть раз в жизни увидеть Лу воочию, в один голос отмечали, насколько у него проникновенный и добрый взгляд. Но сейчас передо мной сидел пес, явно не отличавшийся доброжелательностью. В возрасте полугода он уже мог похвастать незаживающей рваной раной на горле и клещами по всему телу и на морде. Раздувшиеся насекомые висели на нем, как рождественские украшения, даже в уголках глаз и пасти, а также в носу и в ушах.

— Он болен, — сказал я, — и посмотри на шею.

— Лучше в глаза ему взгляни, — возразила Нэнси с улыбкой. — Он просто чудо.

Лу посмотрел на меня и вопросительно рыкнул.

— Рана воспаленная, и мы вообще о нем ничего не знаем.

— Да ты глянь на него, — повторила она. — Какие глаза.

Я ощутил горячее дыхание Лу на ладони. По дороге со свистом проносились машины, в стороне отец Лу с хрустом грыз оленью голову.

Я потрепал его по голове. Он смотрел на меня, как на мать Терезу. С затылка врассыпную бросились блохи, прыгая мне по пальцам.

Пока я стоял и гадал, что делать, проезжавший мимо тупоносый грузовик, тащивший свежеспиленные бревна, ударил по тормозам и тоже съехал на обочину, на другой стороне от нас. Из кабины выбрался тощий парень в джинсах и грязной белой футболке. Шоссе он переходил так неспешно, точно на ногах у него были колодки.

— Старшой – ваш? — спросил он, указывая на ротвейлера сигаретой в дрожащей руке. Кажется, за рулем он пробыл уже очень долго.

— Старшой? — переспросил я, не уверенный, что разобрал акцент.

— Старшой, вон, оленя ест. — Он покачивался на пятках.

Ротвейлер, не выпуская из пасти добычу, покосился на дальнобойщика. Вид у пса был задумчивый и невозмутимый, и это давало намек на то, каким может вырасти его сын. Я помню, еще подумал в тот момент, что такой пес способен нас всех прикончить без особого труда, а потом вернуться к прерванной трапезе. Ничего подобного он, разумеется, не сделал: просто смерил взглядом водителя и продолжил жевать.

— Там их целая стая, умчались наверх по склону, — пояснил я.

— Отличная псина для грузовика.

— Вот уж не знаю. — Я представил, как ротвейлер перекусывает щуплого дальнобойщика пополам.

— Пожалуй, я его заберу.

— А может, не стоит? — возразила Нэнси.

— Собаки меня любят.

Но прежде чем водитель успел самоубиться об ротвейлера, рядом с нами затормозил пикап, оттуда выбрался круглолицый рейнджер в ковбойской шляпе и направился к нам.

— Привет, ребята, — поздоровался он, не сводя взгляда с ротвейлера и оленя.

— Пристрелишь? — спросил дальнобойщик.

Ротвейлер отпустил добычу и стряхнул слюну с черных мягких губ.

— Нет. Если бы это он прикончил оленя, тогда бы пришлось. Но бедолагу сбили вчера на дороге. Я еще с ночи тушу приметил.

— Р-р, — сказал Лу.

— Вы бы убили собаку за то, что она завалила оленя? — удивился я.

— Бродячих псов, которые охотятся на дичь, положено уничтожать. — По виду он не был похож на человека, способного застрелить пса.

— А он чей? — поинтересовался водитель, отряхивая башмаки от грязи и аккуратно продвигаясь в сторону ротвейлера.

— Этот здоровяк и овчарка охраняют посадки марихуаны по ту сторону холма. Сейчас-то стеречь особо нечего, вот и шляются по округе, еду ищут.

— Посадки марихуаны? — переспросила Нэнси.

— Ну да, — подтвердил он. — Тут кусты повсюду растут, в основном на землях заповедника. Хорошие деньги. Чем еще в этих краях заниматься.

Лу почесался, потом поднял на меня ласковый взгляд с оттенком нетерпения. Он явно уже принял решение на наш счет и удивлялся, почему мы до сих пор медлим.

— Я так понимаю, это его щенок, и остальные – там, на холме, — продолжил рейнджер. — Папаша вроде мирный и этот тоже ничего, но остальные совсем дикие. Местные волонтеры на той неделе пытались их изловить, но они в руки не даются.

— Старшой мне нравится, — заявил дальнобойщик, потирая шею и подмигивая, как мальчишка.

— Я бы не стал рисковать и его трогать, — предупредил рейнджер. — Это он до поры такой мирный.

— А что может случиться? — Я опять потрепал Лу по голове, вызвав очередную панику среди блох.

— Этот совсем ручной, я гляжу. Думаю, с вами пойдет. Шею только почистить надо и всю шкуру осмотреть: похоже, он где-то на колючую проволоку напоролся.

— Все поправимо. — Нэнси с готовностью встала на защиту Лу.

— Нам до дома четыреста миль, — сказал я. — А его надо к ветеринару. И вообще, он болен.

У меня до этого момента были совершенно иные планы: найти ответственного заводчика, отобрать самого лучшего, здорового щенка, повесить родословную в рамочку и жить долго и счастливо. Я не собирался принимать решение по воле случая, на обочине дороги, в окружении псов-великанов, сбитых оленей, ненормальных дальнобойщиков, плантаций наркоты, киношных рейнджеров – под взглядом ласковых цыганских глаз, которые вопрошают с немым укором: когда же мы наконец поедем домой?

— Если тебе он не нужен, я заберу – Водитель как-то странно хохотнул, точно намеревался поджарить Лу на гриле на ближайшей парковке.

Нэнси засмеялась. Она точно знала, что теперь я уже не уступлю.

Здоровенный ротвейлер обильно помочился на асфальт, затем по очереди потянул задние лапы. Я не мог поверить, что Лу вымахает таким же огромным.

— В Уиллитсе есть ветеринар, прямо на въезде в город, — сообщил рейнджер. Он был неспешный, похожий на добродушного медведя. Я запросто мог представить, как он обхаживает собственную потайную конопляную делянку где-то в глуши. — Правда, воскресенье сегодня, и рано еще. Придется вам его разбудить.

Ротвейлер подхватил добычу за шею и поволок по склону в сосновую рощицу на вершине холма. Мощные мышцы перекатывались под лоснящейся черной шкурой. Лу проводил отца взглядом.

— Эх.

— Он бы тебя прикончил, — сказал я.

— Так ты мелкого берешь или нет?

— Ты сам говорил, что хочешь собаку, — напомнила Нэнси. — Поверь, это то, что надо.

У меня было такое ощущение, словно я попался на удочку торговца, который мне впаривает недостроенную квартиру в Бронксе.

— Давай расчистим багажник. — Я сдался, сопротивляться дальше не имело смысла. — И подстелим вниз чехол от палатки.

— Ура! — Она даже подпрыгнула. — И поедем к ветеринару.

— По правой стороне дороги, как заедете в город, — уточнил рейнджер. — Большая такая вывеска сбоку будет: «Лечебница для животных» или что-то в этом роде.

Дальнобойщик затоптал окурок и решительно направился к Лу.

— Славный парень, — проговорил он негромко, согнав блоху и почесывая Лу за ухом. Пару секунд он даже выглядел серьезным и почти трезвым. — Ты, главное, курячьей печенки ему побольше давай! — выпалил он внезапно, вновь в своей прежней дурашливой манере. Потом осмотрелся по сторонам и поплелся через дорогу, обратно к своему грузовику.

Я часто вспоминал об этом дальнобойщике впоследствии. Мы оба искали друга: ему нужен был напарник в кабину, а мне – верный спутник, готовый сражаться за меня с дикарями и смешить меня, если я опечален. Соратник, на которого я всегда мог бы положиться, преданный часовой. Дальнобойщику ничего не оставалось, кроме как продолжить свои поиски, а я благодаря Нэнси своего пса уже нашел.

Удача, совпадение, случайность – как ни назови, — снизошла на меня в первый раз в жизни, приняв обличье блохастой дворняги из Мендосино. Его достойный родитель, куда более мудрый и добросердечный, чем я мог в тот момент предположить, наблюдал из-за деревьев, как я помогал его тощему отпрыску забраться в багажник. Блохи разлетались с него во все стороны, как искры. Так я обрел своего верного друга.

Но блохи, конечно, были сомнительным удовольствием. Наша машина превратилась в блошиный цирк, и до самого Лос-Анджелеса с этим ничего нельзя было поделать. Вернувшись в город, я само собой первым делом устроил насекомым геноцид, залив салон машины самым едким специальным аэрозолем, какой только смог раздобыть. «Хонда» стала стерильно чистой, но еще год в ней нестерпимо воняло и закоротило передние фары. Зато сколько всего я узнал о блохах за эту дорогу! Чудовищные, неимоверно живучие, стремительно плодящиеся мерзкие твари. Спасают только длинные ногти: ими можно рассекать бронированных вражин пополам!

Лу удобно устроился в нашем хэтчбэке сзади, заразив все походное снаряжение и одежду. Он лизнул Нэнси, а затем стал наблюдать за проплывавшими мимо видами, словно понимал, что никогда больше не увидит места, где прошло его детство.

— Ему нравятся твои носки, — заявила Нэнси.

Я покосился в зеркало заднего вида. Лу лежал, уткнувшись носом в мой шерстяной носок.

— Ценитель редких запахов. — Что еще я мог на это сказать?

Лу проявлял любопытство ко всему, что его окружало, но для бродячего пса оставался на диво спокоен. Таким он будет всегда – невозмутимым, заинтересованным, неравнодушным. Он мог питаться отбросами и уворачиваться от проезжавших по бездорожью машин или жить в центре города, в квартире со всеми удобствам, — для Лу все было едино. Он с детства научился мыслить, приспосабливаться, выбирать свой путь, как это делают волки. И это сделало его таким успешным позднее.

Нам открыл высокий седой мужчина в банном халате. Вытирая рот салфеткой, он смерил нас оценивающим взглядом. Из старого дома доносился соблазнительный аромат кофе. Вместо поводка я использовал веревку, которая нашлась в багажнике, и сейчас позволил Лу подойти к незнакомцу поближе. Тот потрепал пса по макушке, затем перевел взгляд на меня.

— Что, на дороге нашли? — уточнил он.

— В трех милях к югу отсюда.

— Я доктор Смит. Ведите его в смотровую, сейчас подойду.

Он вернулся к нам уже в белоснежном халате, со стетоскопом на шее. Лу обошел комнату по кругу, старательно принюхиваясь и ловя запахи всех животных, что побывали тут до него.

— Сперва взвесьте его, потом давайте на стол, — велел врач и указал на весы, стоявшие в углу. Он вел себя вежливо, но очень по-деловому: кажется, ему не терпелось вернуться к прерванному завтраку.

Лу предстояло встретить еще немало самых разнообразных докторов в своей жизни. Через год он подружился с актером Джонатаном Харрисом, который сыграл медика (также по имени доктор Смит) в сериале «Затерянные в космосе». Я оставлял Лу на привязи у спортивного клуба, пока играл в теннис, и Харрис приметил его там и пришел в восторг. К тому времени Лу уже совсем подрос и был по-голливудски хорош собой.

— Тридцать четыре фунта ровно, — сказал я, снимая Лу с весов и укладывая на скользкий металлический стол для осмотра. Пес пытался пошевелиться, но я крепко удерживал его.

— Ему примерно полгода, — заявил ветеринар, заглядывая Лу в пасть. Зубы у него были белыми как мел. — Тут какая-то нитка.

— Он съел носок, — пояснил я.

— Рейнджер в заповеднике сказал, что его родители были сторожевыми псами на посадках марихуаны, — провозгласила Нэнси, которая явно гордилась криминальным происхождением Лу.

Доктор Смит послушал ему сердце и легкие.

— Дышит хорошо. В сердце небольшие шумы.

— Это плохо? — спросила Нэнси, вытаскивая насекомое, забравшееся Лу в ухо.

— Марихуана?

— Нет… шумы.

— По большей части, с такими шумами собаки живут совершенно нормально. Но он весь в блохах и клещах, и рана на шее гноится.

Он выдавил из пореза желтоватую жидкость и насухо вытер марлей.

— Какая гадость, — пробормотал я. Нэнси улыбнулась. Она не испытывала никакой брезгливости.

Врач продезинфицировал рану, сделал местную анестезию, чтобы наложить швы. Он действовал размеренно и тщательно, как часовщик: осмотрел порез, удалил омертвевшие ткани, вычистил остатки гноя. Лу пытался вертеться, но не слишком сильно. Он явно не возражал против лечения и вилял хвостом, когда я скармливал ему кусочки сыра.

Брал он их очень мягко. Он вообще был очень бережным, именно поэтому он так хорошо ладил с детьми. Я научил его подбирать предметы с пола, не повреждая их – даже куриные яйца. В ту пору я разрабатывал программу дрессировки для собак, которым предстояло стать домашними помощниками: их надо было обучить, как поднимать с пола очки или доставать еду из шкафа или из холодильника, я практиковался на Лу, чтобы отобрать самые действенные приемы. И, конечно, всегда разрешал ему потом съесть яйцо.

— Рану я зашью потом, сперва надо его выкупать, — сказал доктор Смит. — Иначе чистый шов сделать не удастся.

— Чем мы можем помочь? — спросил я, глядя, как он замазывает порез каким-то густым липким гелем. Лу негромко рыкнул, словно хотел уточнить: «А без купания никак нельзя?»

— Уложите его в ванну и пустите воду. Я принесу шампунь, и постарайтесь не слишком замочить рану.

Вода почернела от блох и грязи, шерсть чуть не забила водосток. Лу и впоследствии не слишком жаловал водные процедуры.

— Гадость, — поморщилась Нэнси, смывая с рук дохлых блох и пытаясь увернуться, когда Лу в очередной раз вздумалось помотать башкой. Капли грязной воды разлетелись веером во все стороны.

— Гной тебе нормально, а это гадость? — переспросил я и тут же отпрянул, поскольку Лу не переставал брызгаться. Справляться с клещами предстояло отдельно, их пришлось удалять одного за другим, и это заняло у нас несколько недель.

Пока мы купали Лу, доктор Смит куда-то ушел: возможно, чтобы сообщить жене о том, чем он занят. Мы сушили Лу, когда он вернулся.

— Ну вот, совсем другая собака. Кормите его два раза в день. — Он ощупал выступавшие ребра пса. — Если это помесь ротвейлера с овчаркой, то в таком возрасте он должен весить на десять фунтов больше.

— Вы так думаете?

— О, да. Уложите его на бок.

Доктор Смит счистил медицинский гель и быстро зашил рану. Стежки чем-то напоминали шов на баскетбольном мяче. Лу закатил глаза, но продолжал искоса следить за мной: многие собаки так делают в поисках доверия и поддержки. Впервые в жизни я ощутил ответственность за собаку.

— Ты молодчина, Лу, — сказал я.

— Лу? — переспросил доктор Смит, вставляя пластиковую трубочку в нижний край раны.

— Мне показалось, ему это имя подходит.

— Почему бы и нет. — На этом он почти улыбнулся. — Я поставил дренаж, чтобы рана полностью не затянулась и был отток. Иначе скопится жидкость, и швы пол давлением могут лопнуть.

— То есть у него из шеи будет торчать трубка? — испугалась Нэнси.

— Ваш ветеринар ее вытащит через неделю. Ну, или как пойдет.

— Наш ветеринар? — обернулся я к Нэнси. — У нас есть хоть один знакомый ветеринар?

— Один точно есть, и даже совсем рядом.

— Откуда ты знаешь?

— Ниже от нас по улице, ветклиника «Мар Виста».

— Главное, следите за дренажем, чтобы он не забился и чтобы пес его не вытащил, — предупредил доктор Смит под конец. — Но я не думаю, что ему нужен колпак.

— Колпак?

— Широкий воротник, похож на абажур. Его надевают, чтобы собака не грызла швы. Но до шеи он зубами и так не дотянется.

— Вот и хорошо, — вздохнул я с облегчением, представив, с какой скоростью Лу способен стянуть с себя абажур.

— А теперь давайте уберем с него клещей.

Он снял их с Лу не меньше полусотни. Они были повсюду – в ушах, в уголках глаз, даже в носу и под хвостом. Врач удалял этих насосавшихся крови мерзавцев одного за другим и опускал в емкость со спиртом. Лу поскуливал и умоляюще смотрел на меня. Емкость оказалась заполнена почти наполовину, и алкоголь порозовел от крови.

— Они переносят массу всякой заразы: клещевой риккетсиоз, болезнь Лайма, эрлихиоз и даже тиф – чрезвычайно вредоносны. Я уберу, сколько смогу, но вы потом посмотрите еще, я дам вам с собой спирт и пинцет.

— Спасибо. — Несмотря на внешнюю суровость, доктор Смит оказался замечательным человеком. — Я сделаю ему прививку и накормлю глистогонным. Еще вы возьмете таблеток с собой. Кроме того, сейчас мы ему вколем антибиотик, и советую присмотреть за больной лапой.

— У него болит лапа?

— Передняя левая, да. Он на нее прихрамывает.

— Что, серьезно?

— Конечно.

— Хорошо, — сказал я, пока доктор удалял очередного клеща у Лу между пальцев. — Все хорошо, приятель.

— Он уже испражнялся?

— Пока нет.

— Посмотрите, что там будет с глистами… ну, и вообще. С бродячими собаками никогда не знаешь, какие подарки тебя могут ждать. Но не сомневаюсь, что это будет любопытно.

Он привел нас в кабинет, вручил дешевенький ошейник и поводок, пинцет и скляночку спирта. Ошейник был достаточно свободным, чтобы не сжимать Лу горло и не пережимать рану.

— Пока шея не подживет, нормальный ошейник не надевайте. Думаю, это займет недели три. Через недельку обратитесь к врачу, чтобы снял швы и вытащил дренаж.

— Большое спасибо, — сказала Нэнси.

— Сколько мы вам должны? — Я достал кредитку из бумажника.

— А наличные у вас есть?

Мы проверили содержимое кошельков.

— Боюсь, нам не хватит, — предупредил его я.

— Двадцать долларов, — сказал врач.

— Двадцать? — Я не смог удержаться от смеха.

— Ну да. Я и так с местными волонтерами пытался отловить эту стаю. Вы нам помогли, и сами понимаете, без вас этот пес через месяц наверняка бы погиб.

— Даже не знаем, что сказать, — растрогалась Нэнси. Лу понюхал ее брюки и заскулил. Ему явно надоело лечиться.

Я протянул доктору двадцатку:

— Спасибо. Вы нас просто спасли.

— А вы – его. Надеюсь, справитесь и дальше, а теперь идите, и я наконец спокойно почитаю газету.

— Отлично. — С этими словами я потянул Лу к выходу. Он не привык холить на поводке и поначалу попытался упираться, но быстро сообразил, что мы с ним идем в одну сторону.

— Сдается мне, — добавил доктор Смит, провожая нас к двери, — из него вырастет отличная псина. Главное, проявите терпение.

— Я же тебе говорила, — воскликнула Нэнси, хватая меня за рукав, как только мы оказались на улице. Лу втягивал носом утренние запахи и смотрел, как мимо проезжают машины.

— Двадцать баксов, — все еще не оправившись от изумления, протянул я. Интересно, что доктор имел в виду, когда говорил: «Надеюсь, справитесь и дальше».

Мы повернули на юг и двинулись домой. Блохи, заполонившие мою «хонду», продолжали нам досаждать. В фекалиях у Лу обнаруживались то беличьи кости, то камни, остатки носка, алюминиевая фольга, обертки от жвачки, а когда мы заночевали у въезда в заповедник секвой, он сбежал от нас и наелся каких-то червей. В ту пору я понятия не имел, что принял самое важное решение в своей жизни, когда согласился взять Лу с собой, и что и для меня, и для него отныне все пойдет совсем по-другому

2

Милый Лy, пес-разрушитель

С самого детства Лу привык ловить белок, есть всяческий мусор, прыгать через изгороди и наблюдать за войнами наркодельцов с силами правопорядка. Что такое в сравнении с этим жизнь в городской квартире? Где адреналин? Где приключения?

Такое двухмерное существование Лу не устраивало. Как кошка, он заскакивал на столы, на телевизор, на кухонную плиту, а когда мы гуляли – на капоты машин. Ему нравилось взирать на мир сверху вниз.

Я снимал однокомнатную квартирку в западном пригороде Лос-Анджелеса под названием Калвер-сити. Это был небогатый район, где жили обычные работяги. Днем там было спокойно, а по ночам – когда как. Временами до нас даже доносилась стрельба, но меня это давно перестало беспокоить, а Лу и вовсе никогда не волновался.

В трех кварталах от нас располагалась мексиканская кафешка, где готовили лучшие в городе буррито, и каждое утро мы с Лу стали ходить туда завтракать. Здесь же имели обыкновение столоваться местные бандиты, именовавшие себя Хозяевами Калвер-сити, так что под защитой Лу я чувствовал себя в куда большей безопасности, а еще он вызывал у них симпатию с первого взгляда. Они прозвали его Красавчиком, и мне не раз пытались предложить деньги или наркотики в обмен на такого отличного пса. Я всякий раз вежливо отказывался, но позволял им кормить Лу чипсами и энчиладой. Мексиканскую кухню Лу обожал. Он стал моим пропуском в мир гангстеров.

Успешно пережив первую неделю, мы начали совершать пробежки по семимильной велосипедной дорожке, ведущей вдоль бухты. Я решил, что Лу необходима нагрузка, чтобы привыкнуть к «неволе». Он до сих пор плохо спал, ему явно не хватало двигательной активности. Так бывает, если первые полгода своей жизни провести привольно, как киплинговский Маугли.

Велосипедная дорожка проходила мимо строящегося жилого квартала Мар-Виста Гарденз, печально знаменитого тем, что за него вели постоянные бои Хозяева Калвер-сити и банда Нищих. Стройплощадка начиналась в миле от моего дома, и задерживаться там было небезопасно: даже почтальоны зачастую отказывались доставлять туда письма. Нередко велосипедистов и бегунов грабили среди бела дня, и можно было запросто лишиться кошелька, велосипеда, а то и жизни, не в добрый час попавшись на дороге гопникам, которые жаждут легкой поживы. Я называл этот район местом столкновения с жестокой реальностью: спортивная пробежка в любой момент могла тут превратиться в гонку на выживание.

Как-то раз, в солнечный субботний день мы с Лу отправились на прогулку в эти места. На дороге было полно бегущих и крутящих педали, настроение было приподнятым. Я учил Лу бежать трусцой рядом со мной и не особо обращал внимание на то, что творилось вокруг.

Когда мы миновали очередной перекресток, из-за кустов выскочили трое подростков-мексиканцев с ржавой тележкой из супермаркета, которую они использовали как таран, чтобы сбивать бегунов и велосипедистов на землю, а потом их грабить. Но на сей раз им попался я и мой пес.

Лу перешел на шаг, не сводя взгляда с бандитов. В какой-то момент мне показалось, что сейчас он на них набросится, и, скажу честно, я не стал бы ему мешать. Но внезапно Лу завилял хвостом.

— О, Красавчик! — воскликнул один из мексиканцев и с восторгом бросился к собаке. Не далее как вчера утром этот самый парень скормил Лу на завтрак целую энчиладу и пакет чипсов.

В моей крохотной квартирке на втором этаже было большое панорамное окно с красивым видом на город. Лу нежился на солнце, лежа под столом, и смотрел, как по улице ходят люди, ездят машины, а голуби топчутся по крыше маленькой автомастерской по соседству. Не сомневаюсь, что он бы не отказался на них поохотиться, но это было невозможно, и никакой трагедии мой пес устраивать явно не собирался.

Управляющий сообщил мне дурные вести через пару недель после того, как я привез сюда Лу. Он был афроамериканцем, его звали Джон, он был пожилым добродушным увальнем и преданно ухаживал за больной женой. Мы с ним частенько сидели на террасе, пили пиво и обсуждали последние матчи. Он бросал Лу орехи и кусочки сыра и рассказывал, какие охотничьи собаки у него были на Миссисипи. Джон первым научил Лу ловить еду на лету.

— Он славный пес, но домовладелец говорит, ему тут не место.

— Что?

— Так он сказал.

— Но подо мной живет француженка. У нее два кота.

— Они же не выходят из дома, и вообще, она француженка.

— Что?

— Послушай, сынок. Лу – отличная псина. Я так хозяину и сказал, но он ничего и слышать не хочет.

— Но мне тут нравится.

— И ты нам нравишься тоже. За квартиру всегда платишь вовремя. Но ты пойми, домовладелец тот еще осел. Говорит, если тебе разрешить держать тут собаку, так потом каждый захочет.

— Лу ведь даже не гавкает. — Чистая правда, кстати. Лу был одним из самых молчаливых псов, каких я знал. Мне пришлось обучать его лаять по команде, чтобы услышать наконец его голос. Иногда он порыкивал или поскуливал и изредка, когда беспокоился, фыркал, но не более того. Вероятно, и этому тоже научила его жизнь в наркокартеле Мендосино.

— Это точно, его совсем не слышно.

— Может, стоит познакомить домовладельца с Лу, и он передумает?

— Он на своем ранчо живет. Сюда, вообще, не приезжает.

— Тогда как он узнал?

— От садовника.

— Но Лу в нем души не чает.

— Ничем не могу помочь, сынок. Но, если хочешь, поищу тебе другую квартиру.

Мне нравилось здесь жить. Тут было дешево, чисто и тихо. Нас любили местные бандиты, и у Лу каждый день на завтрак были энчилады, а после обеда – голубиное шоу.

— Пойду принесу пива, — сказал Джон.

Он вернулся к себе, я слышал, как он обращается к жене. У нее была болезнь Альцгеймера на ранней стадии. Целыми днями она сидела в полутемной комнате на диване и смотрела мыльные оперы, однако даже у нее лицо прояснялось, когда я приводил к ним Лу. Он ласкался к ней так, словно они были десять лет знакомы. У него была типичная привычка всех ротвейлеров пристраиваться рядом и аккуратно ставить лапу на ступню; тогда она улыбалась, гладила его по голове и говорила очень связно о том, какой он красавец и что она будет готовить сегодня вечером. У Лу с самого начала был этот удивительный дар: он, пусть и ненадолго, как лучик солнца, разгонял туман, окутывавший ее сознание.

Джон бросил мне банку. Я вскрыл ее и плеснул немного в миску Лу. Он обожал пиво.

— Она будет скучать, — сказал он, глядя на меня, и кивнул.

— Я буду приводить его в гости.

— Он ей хорошо делает. Как будто свет включает. Она еще долго потом такая сидит.

— Мы придем посмотреть баскетбол.

— Вот и славно.

Лу потыкался в меня, чтобы выпросить еще пива, но получил от Джона только орешек. Он поймал его высоко в прыжке и с гордостью посмотрел на нас.

— Молодец, Лу, — похвалил его я.

— Черт бы побрал этого домовладельца, — вздохнул Джон.

Мне попалось объявление о сдаче в аренду небольшого дома с гаражом и садом, в двух милях от прежнего места. В объявлении говорилось: «Мелкие животные допускаются». Я убедил себя, что «мелкий» – понятие растяжимое, и в мире есть множество созданий намного крупнее Лу, которых можно назвать домашними любимцами. Взять хотя бы догов, скаковых лошадей, перуанских лам или анаконд, — все они несомненно превосходили размерами моего крошку Лу, который, с того момента, как мы его нашли, прибавил в весе двенадцать фунтов.

Супруги Загалия, которые дали это объявление, сами перебрались в более приличный район после того, как мужа ограбили в двух шагах от дома, где они прожили без малого сорок лет. Однако сам дом они очень любили и не стали продавать, а решили сдавать в аренду. Каждые выходные они приезжали сюда, чтобы ухаживать за садом: итальянскими сливами, грушами, фиговыми и лимонными деревьями, которые заботливо насалили за все эти годы. Они приезжали на рассвете, он трудился, а она сидела на солнышке и вязала.

Я должен был убедить их, что Лу – идеальный защитник жилища, а вовсе не пес-разоритель, который страдает бессонницей, любит скакать по столам и гоняется за голубями. Правда, сперва в этом было бы неплохо убедить себя самого.

Домик, расположенный на углу бульвара, выглядел совершенно сказочно. Я не успел даже постучать: жилистый старик в комбинезоне, наставив на меня садовые ножницы, как пистолет, направился через двор в мою сторону.

— Ты Стив? — спросил он, утирая пот с загорелого лица.

— Мистер Загалия?

— Лу.

— Приятно познакомиться, Лу. — Ну, и дела, подумал я в этот момент.

— Это твой пес там, в машине?

Зоркий старик.

— Так точно, и хотите верьте, хотите нет, но его тоже зовут Лу.

— Хороший, стало быть, пес. Пойдем, поздороваемся.

Я даже не успел его подготовить!

Все стекло было в отпечатках носа Лу. Завидев нас, он принялся перетаптываться на месте, как маленький солдатик на параде, — у него это всегда было знаком социального одобрения.

Лу Загалия улыбнулся совершенно по-детски, сунул садовые ножницы в карман и потер ладони. Я открыл заднюю дверь.

— Лу, это Лу. Будьте знакомы.

— Привет, парень! — Он уверенным движением потянулся и начал чесать Лу за ушами. Этот старик явно знал, как обращаться с собаками. Лу весь расцвел от такого внимания и радостно порыкивал.

— Он всех любит, — сказал я.

— У меня такой пес тоже когда-то был, — пояснил Баталия. — Помесь овчарки, умный, чертяка.

— Лу тоже умный. Он не слишком большой?

— Для чего?

— У вас в объявлении сказано «мелкие животные».

— Видал я и побольше. — Он подмигнул. — Хозяйку только убедить придется.

Я выпустил Лу из машины, взял на поводок и провел во двор, где сидела миссис Загалия со своим вязанием. В темно-синей шали, с красным платком на голове, она смотрелась как королева-мать.

Лу заскулил и потянул к ней. Он обожал очаровывать пожилых людей.

— До чего на Льюка похож, — заметила она, почесывая ему макушку. — Такие же большие глаза.

«Да, да, он копия Дьюка, — твердил я про себя. — Живое воплощение. Вы же хотите, чтобы новый Дьюк жил в вашем уютном домике, охранял его память, охранял плоды вашего сада. Будь хорошим мальчиком, Лу, — мысленно умолял я его, глядя, как он устремляет на старушку свой самый ласковый взгляд. Потом он легонько тронул ее ногу лапой. — Умница, Лу».

Клубок синей шерсти скатился у миссис Загалия с колен на траву. Лу подобрал его и вернул ей в корзинку. «С ума сойти…»

— Пойдем, покажу тебе дом, — пригласил мистер Загалия.

«Так держать, Лу. Молодец!»

В доме пахло старыми журналами, соусом для спагетти, пыльными коврами. Лу и Джемма Загалия растили тут детей; я собирался растить собаку.

Я подписал контракт об аренде на год и внес солидный залог на случай, если Лу решит разорить дом. За свою прошлую квартиру я платил на две сотни дешевле, зато здесь был дворик, гараж, и я мог есть фрукты, сколько пожелаю.

Но Лу все это не впечатляло. С самого начала мне было ясно, что он скучает по прежнему жилищу: он обошел весь дом и обнюхал каждый уголок с таким видом, будто что-то потерял. Сперва я не мог сообразить, что ему не по душе. В первой квартире он сразу прижился, так почему переезд вызвал столько тревог?

На другой день мне все стало ясно: он всю ночь не давал мне заснуть – скулил и бродил, как неприкаянный до утра. Когда я вышел на кухню, чтобы заварить чай, то обнаружил Лу на кухонном столе. Он сидел и смотрел в окно остекленевшими глазами. С годами я научился узнавать этот взгляд – я называл его «вспоминающим», — мрачный и напряженный, в котором отражались образы утраченных сестер и братьев, родителей, калифорнийских холмов. Временами Лу впадал в такой транс, словно медиум. Это всегда производило на меня слегка пугающее впечатление.

На старой квартире он любил лежать под столом и глазеть в окно на людей, голубей и машины – дом стоял довольно высоко, и вид открывался широкий, во все стороны, там постоянно бурлила жизнь. Возможно, это чем-то напоминало Лу сосновые рощи, где прошло его детство. Ему нравилось наблюдать за происходящим вокруг, а здесь, в одноэтажном доме, новые запахи были повсюду, но видеть Лу ничего не мог.

Еще он тосковал по энчиладам, орешкам на террасе и по пробежкам вдоль бухты. Так я выучил первый урок дрессировщика: бродячие собаки намертво привязываются не только к людям, которые их подобрали, но и к первому месту, которое они могут назвать домом – даже если это обувная коробка в багажнике.

Так началась собачья война. Одежда, расчески, наручные часы, зубные щетки (да, он как-то до них дотягивался) — все, чем я пользовался, подвергалось уничтожению. На купленные специально для него собачьи игрушки он презрительно не обращал внимания. Ему нравилось грызть мои личные вещи.

Он съел два пульта от телевизора, бинокль, бейсбольный мяч, который я трепетно хранил еще с колледжа, два ремня, компьютерную мышь и клавиатуру, темные очки и бессчетное количество ботинок. Даже машина пострадала: Лу отгрыз все ручки и кнопки, до которых сумел достать. Любой предмет, которого я касался, становился собачьей добычей.

Еда, печенье, кушать, лакомства и ужин – эти слова были для Лу священны. Принятие пищи превратилось в сакральный ритуал. Только представить себе – никаких больше драк, никакой охоты, никаких злобных двуногих, отгоняющих тебя от мусорного бака или от кормушки для кур. Лу на всю жизнь сохранил любовь к еде, и именно этим я пользовался, когда хотел обучить каким-то новым командам.

Как-то раз я попытался забрать у него миску, хотя он еще не закончил ее вылизывать. Он рыкнул, как, должно быть, тысячи раз рычал на других собак, защищая свою добычу – будь то дохлая крыса или черствый кусок пиццы. Теперь мы с ним были одной стаей, и он никому не мог позволить лишить его вожделенной миски, в которой сама собой по волшебству появлялась еда, прежде чем он убедится, что там не осталось больше ни единой съедобной крохи.

Я еще не знал тогда, как решать возникающие конфликты, поэтому схватил его за шкирку и строго отчитал. Мне повезло: Лу был еще совсем юным псом и беззаветно любил меня, своего спасителя. Он никогда больше не возражал, если я брал его миску, да и другие вещи тоже. Но если бы я рискнул обойтись таким образом с любым другим ротвейлером или овчаркой из тех, кого мне предстояло воспитывать позднее, я рисковал бы лишиться каких-нибудь жизненно важных частей.

Отдельного упоминания стоит приучение к туалету Лу привык мочиться и испражняться там, где ему приспичит, даже если это означало пустить струю на ногу задремавшей старушки в парке (она ничего не заметила, а я не стал говорить). На прежней квартире с этим не было никаких хлопот, он ничего не делал дома, но после переезда обострились все поведенческие проблемы. В первые же дни он начал мочиться на домашние растения, наложил кучу у дивана и стошнил на коврик в ванной. Если его рвало не колпачками от шариковых ручек или чем-то подобным, то обычно он это опять съедал, но вот более пахучие «подарки» оставлялись мне на обозрение.

Все это случалось исключительно по ночам. Я стал закрывать от него дверь в спальню, потому что из-за своей бессонницы он не давал спать и мне. Я купил ему мягкий собачий матрас и обустроил лежанку в самом теплом углу гостиной, за своим рабочим столом. Наутро я обнаружил, что весь дом усыпан обрывками поролона, как конфетти, а шерстяной наматрасник Лу перетащил на кухонный стол – и там благополучно заснул.

Однажды я проснулся в три часа ночи на шум и, прокравшись в гостиную, обнаружил, что он доедает очередной пульт от телевизора, который я перед этим убрал на шкаф. Не знаю, как он преодолел высоту в два метра, но звук, с которым Лу грыз пластмассу, напомнил мне, как его отец расправлялся с оленем.

Несмотря на все эти бесчинства, Лу со мной оставался разумным и вдумчивым псом. Он не был похож на маньяка, не носился, как угорелый хорек, угодивший в силки, он не выпендривался и не ломал комедию. Он просто скучал по дому и не хотел оставаться один. Временами казалось, он сам приходит в ужас от того, что творит, как лунатик, пришедший в себя в одном белье на карнизе. Если собаки способны испытывать недоумение – то это именно то, что порой выражала морда Лу.

Вечером, перед тем как отправиться спать, мы садились в темноте посреди гостиной и смотрели друг на друга, точно соревнуясь, кто первым моргнет. Мы держались из последних сил, потом я начинал смеяться, он фыркал и лизал меня в лицо, и мы начинали играть в игру, которую я называл «Сумасшедший пес». Лу изображал бешеного убийцу, а я – испуганного горожанина, потерявшегося в лесу. Он радостно рычал на меня, тыкался мордой в живот, потом принимался скакать по всей комнате. Через какое-то время он снова превращался в сумасшедшего пса, я пытался сбежать в спальню, но не успевал, и он снова меня «потрошил». Потом мы обнимались, я скармливал ему печенье и просил ничего не громить этой ночью. Иногда он даже меня слушался, но чаще всего поутру я опять обнаруживал, что мир вокруг непоправимо изменился в каких-то частях.

И наконец настал судный день.

Мне захотелось пива. В этом состояло все мое преступление. Пять минут, чтобы сбегать на другую сторону дороги в супермаркет. Пять минут.

— Я оставлю тебя дома одного на пять минут, — сказал я Лу и протянул резиновую обезьянку, набитую сырными шариками. — Ты ведь постережешь дом и не сойдешь тут с ума, правда?

Он взял обезьянку и положил на ковер. Потом, придерживая лапой, начал грызть.

— Молодчина, Лу. Сейчас я вернусь.

Я старался понемногу приучать его к одиночеству, совсем по чуть-чуть. Выхолил из лома в гараж и обратно – все было в порядке; в сад, чтобы выключить поливальную машину – ничего; в машину за забытой книжкой – нормально. Он дожидался меня за дверью со встревоженным видом, но в целом мой план работал. Я решил, что могу позволить себе сбегать за пивом. Для Лу не должно было возникнуть проблем.

Ради собственного спокойствия я запер его в коридоре, застеленном ковролином, и закрыл дверь в гостиную и в спальню. Чтобы Лу не скучал, я оставил ему обезьянку и другие игрушки, а в комнате включил радио.

— Веди себя хорошо, Лу, — попросил я его, глядя в ласковые темные глаза. — Очень тебя прошу.

После этого я вышел из дома, закрыл дверь и, чувствуя себя преступником, устремился в магазин.

Возвращаясь назад, я пристально всматривался – но, кажется, все было в порядке. Никакого потопа, пожара и полицейских мигалок. Я надеялся, что Лу встретит меня в прихожей, с обезьянкой в зубах.

Лу невозмутимо сидел посреди гостиной, нос у него был весь в крови. Примерно двести квадратных футов ковролина, покрывавшего пол в гостиной и в кабинете, были содраны и аккуратно скатаны – скатаны, я клянусь! — у стены, а под ними обнажился пыльный дощатый пол. Разбитая в щепы дверь гостиной была привалена к противоположной стене, как будто в комнату Конг-конг. Дверной косяк был выломан и разбит в щепы. В коридоре были сорваны и разгрызены лепные украшения, а в гипсокартонной стене, отделявшей ванную от прихожей, красовалась идеальная дыра, как будто он просовывал туда голову, когда меня искал.

Кухня представляла собой еще более впечатляющее зрелище. Окно, через которое Лу любил смотреть наружу, сидя на столе, было выбито целиком, осколки усеивали дорожку внизу. Судя по всему, разобравшись с гостиной и коридором, Лу решил выпрыгнуть в сад, и именно так он повредил себе нос. Чего я не мог понять – это как он ухитрился затем запрыгнуть обратно, ведь подоконник находился почти на высоте человеческого роста… и тем не менее он это сделал. Отделавшись в процессе одним-единственным порезом на носу. Ну, разве не чудо?

Меня не было всего пять минут. Я сел на пол и стал пить пиво.

3

Лy нуждается в починке

— Для этого и нужны кредитные карты, — заявил Чет.

— Слишком дорого.

— Я не могу просто взять и заменить ту часть, которую он вырвал. Там ковролин настелен от стены до стены, а потом в кабинете. Если хочешь, чтобы все выглядело как раньше, придется менять целиком.

— Но не за две же семьсот!

— Ты сам сказал, что надо сделать тон в тон. Вот представь, что тебе ребенок изрисовал стену – ее же целиком придется перекрашивать, верно?

— Банка краски стоит десять баксов.

— Зато в мою цену входит работа и пожизненная гарантия от пятен.

Лу понюхал штанину Чета и ласково посмотрел на него снизу вверх.

— Гарантия от пятен?

— Ага. Но пятна от животных она не покрывает.

— Кто бы сомневался.

— А ты уверен, что весь этот кошмар – дело лап твоей собаки? — вопросил он внезапно, не сводя взгляда с Лу. — Он на вил такой… разумный.

— За пять минут.

— Такой славный. — Он погладил Лу по голове, почесал его за ушами. — И ковровое покрытие снимает быстрее, чем моя бригада: они бы так быстро не справились. Может, мне его нанять?

Я влез в долги, чтобы расплатиться за настил ковролина, починку окна, дверного проема, за новую дверь, лепнину и покраску прихожей. А что мне еще оставалось? Я должен был успеть раньше, чем Джемма и Лу приедут на выходные.

А еще я должен был изгнать из моего Лу демонов прежде, чем он нанесет нашему благосостоянию ощутимый урон. Я не хотел жить на улице, в Лос-Анджелесе это небезопасно. Конечно, нас приютили бы наши друзья-бандиты и даже временами могли бы угощать энчиладами, но такой выход не казался мне оптимальным. Лучше было починить Лу, и я позвонил Дину.

Мы дружили с ним с давних пор, он жил в Нью-Джерси и разводил корги – это сообразительные и шустрые пастушьи собаки, с которыми может быть масса проблем, если не заниматься их воспитанием с детства. Лу, конечно, не был корги, зато он был отменным возмутителем спокойствия, и теперь все мои надежды были на Дина.

— Да купи ты ему клетку, тупица.

— Я думал об этом.

— И?

— Побоялся, что он сойдет с ума, если его запереть.

— А пока что он сводит с ума тебя, так? Кроме того, собаки любят клетки. Это для них как собственный ломик. Спокойно, удобно, — пояснил он. — Для начала корми его там каждый день и прочитай книжку про приучение к клетке.

Я не готов был поверить, что все так просто, но что мне оставалось делать? Засовывать по ночам собаку в сейф и запирать на ключ?

— Но если я уйду, пока он в клетке, то как он будет сторожить дом?

— Эта псина тебе обошлась в четыре тысячи баксов. У тебя еще осталось что красть?

— С этим трудно поспорить.

— Купи клетку, недоумок. Смотри, все очень просто: корми его там, и пусть в ней же спит. Закрывай его всякий раз, когда выходишь из дома. На ближайшие полгода он или рядом с тобой, или в клетке. Вот и все.

— Еще советы будут?

— Сходи на курсы дрессуры или найми специалиста. Прячь от него все, что тебе дорого. Закрывай окно кухни ставнями и везде, куда только можно, бери его с собой. Да, и клетку бери только пластиковую, как для перевозки собак в самолете. Железные – это дрянь.

— Это все?

— Все. Пока.

И повесил трубку. Это же Дин.

В книгах по воспитанию говорилось, что собаки любят тесные пространства, напоминающие медвежью берлогу. Кроме того, от клетки обещали еще одну пользу: поскольку собаки инстинктивно избегают пачкать то место, где спят, это должно было решить проблему туалета.

— Никто не хочет спать в дерьме, верно, Лу? — сказал я ему, подкидывая в руке ключи от машины. Он склонил голову набок, фыркнул и куда-то убежал. Вернулся через две секунды с моей зубной щеткой в зубах. — Поехали в зоомагазин, Лу.

Продавец достал с полки клетку. Мне она показалась недостаточно просторной. Чтобы проверить, я залез в нее по пояс, Лу последовал за мной.

Через зарешеченное окошко мне были видны ноги продавца. Лу лизнул меня в щеку. Мы с ним были заперты в пластиковой коробке.

— Крепкая, — сказал продавец, пиная клетку, как будто продавал нам машину.

— Удобная. Что скажешь, Лу?

Я дунул ему в нос, чтобы он погавкал. Он чихнул и посмотрел на меня с видом: «И больше никогда так не делай!»

— Это большой размер. Но могу достать и супербольшой. Если вы собираетесь жить там вместе.

— Нет, меня устраивает. — Мы с Лу никак не могли выбраться наружу, он привалился ко мне и толкал носом, пытаясь понять, что это за новая игра. Нам было весело – как детишкам, устроившим себе крепость в картонной коробке из-под холодильника.

— Беру.

Я проглотил книжку «Как стать лучшим другом для вашей собаки» за два вечера. Ее написали монахи из монастыря, который находится к северу от Нью-Йорка. Они там выращивают немецких овчарок и, по слухам, варят отменное пиво.

Лу был наполовину овчаркой. Я читал и узнавал его на каждой странице. Он был умным, серьезным, хорошо приспосабливался к обстоятельствам, отлично улавливал человеческие эмоции и намерения. А еще он был преданным и очень любопытным – в общем, типичная овчарка, как ни крути.

Немецких овчарок выводили как породу, пригодную для любых целей, они чрезвычайно умные и гибкие и обладают скрытым потенциалом, возможно, в большей степени, чем все прочие собаки. Они способны пасти стада, выслеживать добычу, охранять, охотиться – и всегда верны своей семье. Они общительны, и при этом всегда чуют, если рядом что-то неладно, и способны принимать решение в любой ситуации. Неслучайно так много овчарок используют в армии и в полиции. В общем, у Лу была масса талантов, оставалось их только развить.

Но он также был сыном своего отца. Подобно овчаркам, ротвейлеры очень умны, но они сильнее и стремятся к защите своей территории. Пусть вес Лу не превышал семидесяти двух фунтов, но это были семьдесят два фунта литых мышц и ни грамма жира. Когда он ко мне прижимался, казалось, у него внутри каркас из стали. Настоящий супер-боец.

Книга монахов стала для меня открытием. Я узнал, почему в юном возрасте собаки склонны к деструктивному поведению и что для Лу основной проблемой является то, что он неуверенно чувствует себя по ночам в одиночестве. Прежде чем я забрал его с собой, он все дни напролет проводил в стае. Я оказался единственной заменой братьев, сестер и родителей – и, конечно, меня одного ему не хватало.

Новую клетку Лу я поставил у своего письменного стола, на том же месте, где раньше была его лежанка. Набрав полную пригоршню вкусняшек, я влез внутрь, так что наружу торчали только ноги. Лу протиснулся следом и улегся рядом со мной: ему явно понравилось играть в сардинок в банке. Я начал скармливать ему лакомства, гладя по голове и объясняя, что теперь у нас все будет по-другому: он станет есть и спать в клетке, а крушить дом отныне запрещено. Он пофыркал и обслюнявил мне шею, а потом пару раз постукал лапой по голове, точно проверяя, созрел этот плод или еще рано.

Первый дрессировщик, которого я пригласил, приехал часом позже на сером пикапе. Сзади бесновались три питбуля, явно мечтавшие вырваться на свободу и кого-то загрызть. Лучшую рекламу для собачьего воспитателя трудно было представить.

Лысый мускулистый мужик в полосатой футболке и в джинсах вылез из машины. На двери красной краской было намалевано «Школа дрессуры». У мужика на шее красовалась татуировка с крылатым питбулем, сжимавшим в пасти окровавленного козла. У питбуля был заостренный хвост и дьявольские рожки.

— Так вот кто пытается выесть тебя из дома! — У него был сильный русский акцент. От него пахло томатным супом и собачьей мочой.

— Да, это Лу.

— Ля – Юрий Примаков. — Он пожал мне руку так крепко, что кольцо, которое я носил на безымянном пальце, врезалось и содрало кожу. — Пошли внутрь, посмотрим, что к чему.

У меня появилось ощущение, что мы с Лу вот-вот станем жертвами маньяка-убийцы. Я прикрыл сетчатую дверь, но основную на всякий случай оставил открытой. «Возможно, это чокнутый сталинист, ненавидящий капиталистов, — подумал я. — Интересно, он использует питбулей для убийства?»

— Хорошо тут у тебя. Новым ковром пахнет. О, и клетка совсем новенькая в углу, — обрадовался он, носком ботинка открывая пластиковую заслонку.

Юрий прошелся по дому. Лу потыкался носом ему в штанину и запомнил запах питбулей. Пройдет еще пару лет, Лу наберется опыта и заматереет. Тогда он еще вспомнит этот запах.

Юрий извлек из заднего кармана кожаный поводок и прицепил к ошейнику Лу.

— Слушается хорошо? — спросил он, проводя Лу по комнате.

— Нормально. Стоять и лежать пока что не соглашается. Но у нас основная проблема в том, что он все грызет.

Лу тем временем смотрел на меня, как на Иуду. Ни один человек, кроме меня и Нэнси, никогда не брал его на поводок.

— Вопрос контроля и отношения, дружище. Ты должен с ходу им дать понять, кто тут главный. Так заведено у волков. — Он фланировал по гостиной, как Хрущев на прогулке. — Сильный волк порвет другого волка в клочья просто за то, что тот криво на него посмотрел.

— Правда?

— А то! По опыту знаю. Я, знаешь, сколько в Сибири жил!

Я представил себе его в меховой шубе с сосульками на носу, с куском кабаньего мяса в руках.

— Надо быть сильным, иначе порядка не будет, будет хаос. Ты же не хочешь стать своему псу подстилкой, правда?

Юрий потащил Лу за собой по комнате, как загарпуненного. Лу взвизгнул, потом затормозил и ловко выскользнул из ошейника. Юрий попытался его схватить, но Лу увернулся от загребущих ручищ и прошмыгнул наружу.

— Во лает!

— Он очень умный, — подтвердил я с гордостью.

Лу сидел на съемной крыше пикапа и вылизывал лапу, как пума. Питбули ритмично бились лбами изнутри, и с каждым ударом Лу слегка подпрыгивал. Юрий, схватившись за голову, ринулся к машине. Алюминиевый тент уже опасно выгибался кверху.

— С ним так нельзя!

— Домой, Лу, — скомандовал я и открыл дверь. Лу спрыгнул сперва на капот, потом на землю и завилял хвостом. Три оскаленных морды жались к стеклу, похожие на громил в телефонной будке. Лу забежал в дом и спрятался в клетке, которая теперь стала его личным убежищем. На всякий случай я закрыл дверцу, опасаясь, что Юрий выпустит своих монстров, но когда вышел из дома, он уже заводил машину. Я проводил его взглядом. Адские псы без умолку лаяли друг на друга, алюминиевая крыша бугрилась, как котелок.

— Таких дрессировщиков сажать надо, — заявила мне Чандра. Она сидела на ковре по-турецки и кормила Лу индейкой. Он устроился рядом, зачарованный бесплатным угощением. Чандра (она сказала, это значит «богиня») несколько лет занималась воспитанием собак и была приверженцем «позитивной методы». Это была самая крупная женщина, какую я когда-либо видел. Она весила не меньше 250 фунтов и казалась бескрайней, как космический корабль. Лу не мог отвести от нее глаз.

— Нельзя подвергать собак стрессу. Представь, как дрессируют косаток, их же нельзя наказывать – нужно просто вовремя давать им рыбу.

— Хочешь чаю? — спросил я. Если кто-то и был способен к чему-то принудить косатку, Чандра наверняка бы справилась, я в нее верил.

— А особый индийский у тебя есть?

— Особый?

— Да, со специями. Это вкусно.

У Лу вся морда была в индейке. Он был пьян от мяса, как от вина, и радостно улыбался. Не помню, чтобы в книгах учили воспитывать собак, обладающих деструктивными наклонностями, с помощью обжорства.

— Надо будет попробовать, — сказал я. — Но пока у меня только «липтон».

— Тогда спасибо, не надо.

— Так что там косатки?

— С ними можно использовать только позитивные методы.

— Это потому что они убивают китов?

— Неважно. Вернемся к Лу. Пойми главное: перед тобой маленький щенок, который растерян, он не понимает, чего от него хотят. Наверное, в лесу он привык, что грызть можно все – палки, шишки, камни, что захочется. Никаких запретов. А теперь он в доме, и тут все это… барахло. — И она пренебрежительно обвела комнату мощной дланью.

— И как сделать, чтобы он не ел мои вещи?

— Для начала не думай о них как о «своих вещах». Это и его вещи тоже.

— Серьезно?

— Конечно. Собаки по природе коммунисты.

Я вспомнил Юрия.

— Правда?

— Ну да. Вспомни волков, у них же в стае все общее. — Я опять вспомнил Юрия. Коммунисты и язычники сговорились против нас с Лу и медленно сжимали кольцо.

— То есть если я перестану считать эти вещи своими, он перестанет их жрать?

— Лу ощутит, что ты больше не проявляешь свою собственническую натуру. Тогда эти вещи перестанут представлять для него ценность, и он утратит к ним интерес. Совмещай это с отвлекающим обучением, и все наладится.

 А как его отвлекать?

— Я занимаюсь этим уже двадцать минут.

— То есть кормить его индейкой?

— Можно и чем-то другим, что он любит. Главное, поменять плохое поведение на хорошее поведение. Хвали его, когда он грызет пластмассовую косточку или веревку.

— Из пластмассы он ест только пульт от телевизора.

— А ты его больше хвали.

Все игрушки, что я покупал для Лу, он расценивал как дурацкие обманки. Я читал это в его глазах, когда приносил домой очередное сокровище, делал вид, что сам его грызу, а потом отдавал ему с видимой неохотой. Он взирал на меня с жалостью и снисхождением, как бы говоря: «Я что, похож на лабрадора, балбес?» Уже в семь месяцев у него были весьма утонченные вкусы.

Чандра скормила Лу добрый фунт индейки и наконец поднялась с места.

— Видишь, как он на меня смотрит. — Ей удалось усадить Лу рядом. Она была похожа на баскетболиста в детском саду. — Тебе даже поводок не понадобится, главное, всегда держи мясо наготове.

Чандра. Поклонница здорового образа жизни и индюшатины. Странно, что она не вегетарианка, с таким-то подходом к воспитанию – я бы не удивился. Впрочем, с ее габаритами, вероятно, без мяса было не обойтись.

— То есть надо купить индейку и повсюду носить с собой?

— Да.

— А ночью он может спать в клетке?

— Господи, нет, конечно. Это же наказание. Подумай про косаток!

— Да, верно. Косатку в клетку не посадишь.

— Лу должен спать с тобой. Так принято у волков, ты же помнишь?

Я уже понял, что оправдать можно было все, что угодно, если так делают или не делают волки. Убийство, инцест, нудизм в общественных местах, тиранию – главное, щедро сдобрить индейкой, и все в порядке.

— В постели?

— Все мои собаки спят со мной.

— И сколько их у тебя?

— Шестеро, они все из приюта.

Мамочки.

— В одной постели?

— Сталь, Арвен и Клинок всегда спят со мной. Лилит и Мистерия – по очереди, а Шафран больше любит диван.

Да, и Шафран, конечно. Я представил себе Чандру с ее языческими дворнягами на грязном вонючем диване, и меня затошнило.

— Все ясно. — Я протянул ей руку, чувствуя себя как космонавт из старого мультика, в окружении огромных, очень голодных инопланетян. Чандра вытерла жирные пальцы об мою ладонь.

Лу фыркнул и запрыгнул на кухонный стол, чтобы посмотреть, что там делают соседские дети.

— И пусть побольше резвится, — наставительно сказала она.

— Спасибо, Чандра. Я позвоню.

— Пока, Лу.

Я протянул ей чек на сорок баксов, и она двинулась к выходу. В дверях обернулась в последний раз:

— А еще тебе надо починить дверь.

У дрессировщиков собак нет никаких обязательных к соблюдению правил. Все делается по наитию, и невозможно предсказать, что подойдет клиенту, а что нет. Кроме того, какие тут возможны рекомендации? Любой вчерашний зек может напечатать себе визитку – и вот он уже авторитетный собаковод. Авантюристы из бывшего СССР, необъятные поклонницы ненасилия, истерички, ксенофобы всех мастей, социофобы – кого я только не навидался за все эти годы.

Мне нравится воображать, как однажды на конференции собачников, в сумасшедшем доме или в тюремной камере Юрий и Чандра встретятся, полюбят друг друга и отправятся в Вегас, чтобы растить там питбулей-буддистов. Но, по меньшей мере, мне они оказали одну ценную услугу: теперь я как огня боялся любой помощи со стороны и был полон решимости справляться самостоятельно. И именно это, вероятно, в итоге помогло Лу вырасти таким замечательным псом.

Я послушал советов Дина, купил клетку, стал читать книги и брать Лу с собой, куда только мог. Мы стали неразлучны и учились всему на собственных ошибках. И даже когда я порой делал глупости, мне это сходило с рук, потому что Лу исправлял их сам. Такой уж это был замечательный пес. И дом теперь был в полной безопасности, и мы с Лу нормально высыпались по ночам. Дела наши шли на лад.

Мы часто ездили на пляж. Там Лу мог носиться, сколько пожелает, и проявлять свое ненасытное любопытство, а я не боялся, что он куда-нибудь убежит. Действительно, куда он мог оттуда деться? в Каталину? С одной стороны был Тихий океан, с другой – Санта-Моника, а между ними люди, собаки, песок и велосипеды.

У нас имелся мяч. Почти каждый день я учил его апортировке. И Чандра – благослови Господь ее языческую душу – оказалась права в одном: за кусочек индейки Лу был готов на любые подвиги. Как бы далеко он ни забегал и как бы ни заигрывался с другими собаками, стоило мне дунуть в свисток, и он мчался ко мне сломя голову за очередным лакомым кусочком.

Как-то утром в субботу я заехал за Нэнси, и мы отправились на пляж все втроем. Там были и другие собаки с хозяевами и несколько бегунов. Лу взметал фонтанчики песка и загонял чаек в набегающую волну. Соленую воду он рискнул отведать всего один раз, на прошлой неделе, и потом его долго рвало. Теперь он только нюхал ее, тряс головой и отходил подальше.

К Лу устремился щенок овчарки, еще совсем маленький, но размерами уже почти с моего пса. у него были уши торчком и сверкающие белые зубы. Черный со светлыми подпалинами, он отлично смотрелся на фоне песка.

Лу принял игривую позу, прижался к земле и замер. Когда новый друг хотел на него наскочить, он взвился в воздух, как из засады, развернулся в полете и приземлился позади оторопевшего щенка.

— С ума сойти, какой он ловкий, — заметил я, глядя, как собаки несутся по пляжу наперегонки.

— Он же дикарь из диких прерий! — заулыбалась Нэнси.

Я посвистел, и, как по волшебству, Лу затормозил, а затем галопом понесся обратно к нам. Щенок овчарки безнадежно отстал.

— Ну и скорость! — Я отщипнул кусочек мяса.

— Просто ураган, — согласилась Нэнси и отступила, когда Лу налетел на нас в клубах песка и пыли.

Действительно, он был очень быстрым, особенно в юности. Лу уступал только гончим, это все же была совсем другая лига. Но никакая другая собака, будь то колли, далматинец, доберман или хаски, не могла его обогнать. Как-то раз на пустой дороге у моря я прокатился рядом с ним на машине. Четверть мили на скорости почти тридцать пять миль в час – вот как он бегал!

Лу описал круг и уселся передо мной в ожидании награды, и я дал ему кусочек индейки. Наконец подбежал и щенок овчарки, в полном недоумении, что же тут такое творится.

— Ох, и носится же ваш пес, — заметил хозяин щенка, подошедший следом. Лу со щенком дружески обнюхали молодого человека, и тот взял своего пса на поводок. — Что это за порода?

— Помесь ротвейлера с овчаркой, — ответил я.

— Он дикий, — с гордостью добавила Нэнси. Ей это нравилось.

— В смысле, совсем?

— Мы его нашли месяц назад в лесу.

— Удивительно, такой дружелюбный… — Щенок по-прежнему тянулся к Лу, который то и дело толкал его носом, словно предлагая поиграть в догонялки.

— Да отпустите его, — предложил я парню.

Он отцепил поводок, и собаки вновь начали носиться по пляжу. Лу играл со щенком, крутился рядом, перепрыгивал через него, поднимался на задние лапы. Я впервые по-настоящему оценил, насколько же он изящный и стремительный. Он двигался как мастер боевых искусств, на которого пытается нападать пьяный.

— Вам надо его отвести на аджилити, — заявил молодой человек. — Он у вас как цирковой акробат.

Через два года я вел занятия по аджилити, и Лу поставил неофициальный рекорд, проходя трассу быстрее любой другой собаки, независимо от размера.

К клетке он привык быстро и без проблем. Днем мы занимались чем-нибудь интересным. Ночи проходили мирно. Дом был спасен.

Мы с Лу стали как братья. Он ездил со мной на работу. Мы играли в гляделки и в «сумасшедшего пса», бегали по пляжу, узнавали друг друга все лучше и лучше, учились понимать язык тела и намерения. Мы изучали детали, интонации и тональность. Мы могли определить, о чем другой сейчас думает, по позе, взгляду, малейшим звукам. Нередко я замечал, как он глядит на меня: не так, как обычно смотрят собаки, когда им что-то нужно, а вдумчиво, изучающе, как если бы он пытался решить, стоят ли того все приносимые им жертвы.

Я любил его, но не так, как родитель любит ребенка. В этом не было неуемной приторной слащавости, которой люди зачастую окружают своих питомцев и нещадно их этим портят. Я ощущал себя скорее старшим братом Лу, который должен научить его основным правилам жизни среди людей.

Это стало моей основной задачей. Я был как музыкант-любитель, которому случайно подвернулась на чердаке пыльная скрипка Страдивари. Лу был моим духом-хранителем, он связывал меня с дикой природой, и мне это нравилось. Я любил его за то, что с ним вместе мы росли над собой, и с каждым днем он становился все лучше и лучше. Я завидовал его дару завоевывать сердца и тому, как он умел смотреть в пустоту, тоскуя по утраченной семье… так мог бы печалиться иммигрант, знавший, что уже никогда не вернется обратно.

4

Лy учится новому

Лy сидел у кровати и смотрел на меня.

— В чем дело? — спросил я. Час назад я выпустил его во двор, а потом прилег подремать после обеда. — На улицу тебе не надо, и до ужина еще далеко, не приставай.

Он по-прежнему не сводил с меня глаз. Иногда у него был такой взгляд, словно он примеривается, как бы половчее перекусить вам глотку, и сегодня был как раз такой день.

— Я не встану, — отрезал я. На часах было без четверти четыре.

Он сунул нос в открытый шкаф, потом посмотрел на меня, потом опять на шкаф.

— В чем дело? — повторил я.

Он выбежал из комнаты, но тут же вернулся.

— Р-р.

— У тебя что, опять диарея?

И тут все вокруг зазвенело. Я спросонья даже не понял, в чем дело. У меня не было ни колокольчиков, ни тамбуринов, ни литавр. Именная бляха на ошейнике у Лу звякала по-другому. Соседский грузовичок с мороженым вообще не звенел, он только на всю улицу играл дурацкие, очень громкие песенки, чтобы приманивать детишек… Нет, звон – это было что-то новое.

Лу снова заглянул в шкаф, и теперь я последовал его примеру и, наконец, понял в чем дело: на перекладине висели пустые металлические вешалки, которые сейчас радостно звякали друг об друга, как буддистские молитвенные колокольчики.

Со стены упала литография в раме. Лу попытался ухватить ее зубами, но чуть-чуть промахнулся. Мы переживали наше первое совместное землетрясение, и он узнал об этом на несколько минут раньше, чем я.

Комната тряслась вокруг нас, как вагон метро. Лу выбежал из комнаты и принес мячик, выбежал еще раз и вернулся с диванной подушкой, выбежал вновь и приволок мне сковороду.

Я все еще пытался проснуться. Лу заскочил на кровать и радостно зафыркал: происходящее явно его развлекало.

Когда-то я читал рассказы древнегреческих историков про крыс, змей и хорьков, которые перед землетрясением стремительно покинули город, который затем был стерт с лица земли. Зрелище, полагаю, было впечатляющее, так что я устремился к окну и выглянул наружу – но, увы, никакого массового исхода грызунов там не обнаружил.

Так же внезапно, как началось, все закончилось. Вешалки перестали отзванивать призыв к молитве, а я неспешно принялся обходить дом, который обрел привычную неподвижность, пытаясь понять, что же мне теперь делать. Взбудораженный Лу обнюхивал вещи, свалившиеся на пол. Землетрясение оказалось силой 5,2 балла. Меня это впечатлило, но для привычных ко всему местных жителей это были сущие пустяки.

— Добро пожаловать в город колокольчиков, Лу. — Он лизнул меня в щеку, затем сбегал и принес из гостиной бейсболку. — Спасибо. — Лу радостно помчался за поводком. — Ладно, пойдем гулять.

Новый район мы изучали вместе. Лу научился идти рядом, не выскакивая вперед. Поначалу не обошлось без недоразумений, конечно, но он быстро сообразил, что если внимательно следить за тем, что я делаю, гулять станет гораздо интереснее. Большинство собак осваивают команду «рядом» не сразу, временами на это уходят недели изматывающего труда, но Лу это нравилось. Он любил гулять со мной.

Собаки и хозяева проносились мимо нас, как листья, гонимые ветром. Владельцы едва удерживались на ногах: похоже, они понятия не имели, куда пес их сейчас потянет. «Кто тут кого выгуливает, непонятно», — посмеялся я про себя.

Когда очередная такая парочка налетала на нас, чужая собака обычно начинала зазывать Лу в игру. Он очень любил чужое внимание и веселье. Но если другой собаке хотелось подраться, на это у Лу находился совершенно другой ответ: он не использовал силу и скорость для защиты, а вместо этого становился очень дипломатичным. Он изучал, как движется тот пес, а потом уклонялся от его бросков, словно Джеки Чан от кулаков пьянчуги, и рано или поздно нападавший выдыхался.

Вспоминая об этом, я понимаю, что такой инстинктивный талант, как и многие другие его манеры, появился неспроста. С самого детства в лесу ему пришлось научиться хитрости и выживанию, и теперь он применял эти навыки к местным домашним собакам. Лу отпрыгивал, увертывался, кружился, смеялся – делал все, чтобы другая собака успокоилась и прекратила на него нападать.

В таких случаях я обычно отпускал поводок и позволял Лу делать все, что он считал нужным, пока другой владелец из последних сил удерживал своего пса. При этом у Лу на морде играла вечная улыбка, как у Чеширского кота. Тогда я этого еще не знал, но именно эта «тактичность» Лу впоследствии стала нашим оружием для спасения сотен других собак.

Лу был еще щенок, любопытный и жадный до ласки. Он не мог понять, что далеко не каждый, кого он встречает на своем пути, считает его милым и замечательным. Со временем, конечно, он и для самых опасных случаев выработал свою, особую стратегию, но в ту пору им двигал ничем не омраченный энтузиазм.

Мы были совершенно без ума друг от друга. Он в буквальном смысле был готов ради меня в огонь и в воду (и однажды это доказал). И я тоже не чаял в нем души. Это было как в кино: у меня появился идеальный верный пес, как Лэсси… правда, я-то не был подростком, мне было уже под тридцать, и временами я чувствовал себя слегка неловко. Но я еще не знал, что наша история с Лу только начинается, и во многом она будет интереснее, чем приключения выдуманного мальчика и его пса.

Сколько себя помню, я всегда высмеивал хозяев, которые делают из своих собак объект поклонения. Пес не должен быть центром вселенной, он просто член вашей семьи, такой же, как остальные, он должен соблюдать правила, и у него должны быть привилегии, а если относиться к собаке как к рок-звезде, она превратит вашу жизнь в кошмар.

У нас с Лу все было по-другому, он с самого начала понимал, кто он такой и где его место. Когда мы справились с нашими первоначальными проблемами, он очень быстро научился вести себя сдержанно и разумно и дал мне возможность не торопясь осваивать основы дрессуры. Я сосредоточился на позитивном закреплении и на том, как лучше проводить обучение. Я смело мог ставить перед Лу все новые, более сложные задачи, потому что был уверен в нем. Лу знал, что я не ставлю его во главу угла, зато сам я был для него центром вселенной, и в этом вся разница.

По утрам мы часто ходили в небольшой парк, как раз в то время, когда дети бежали в школу. Я специально выбирал такой маршрут; мне хотелось, чтобы он больше общался с детьми. Я даже раздал им пакетики с собачьим лакомством, чтобы они могли угощать Лу при встрече.

Очень скоро для них и для Лу это стало настоящим праздником: он вилял хвостом, вываливал язык, все улыбались, малышня хвасталась друг перед другом, как их слушает этот здоровенный черный пес с такими умными глазами. Новички поначалу пугались и повизгивали, но очень быстро тоже начинали смеяться, а Лу наслаждался всеобщим вниманием, фыркал, толкал их носом и обнюхивал, как будто это были его братья и сестры по помету.

За два месяца Лу набрал двадцать фунтов. Теперь он был похож на своего отца, только помельче – но такой же мощный, с крепким оформленным телом. Лапы и плечи у него были крепкие и налитые, как руки бодибилдеров, которых мы иногда видели на улице. Спортзал, где они занимались, был расположен в соседнем квартале, а на полпути находилось мое любимое кафе. В хорошую погоду я устраивался на террасе и работал, а Лу, привязанный к ограде, требовал внимания у прохожих.

Он держал себя с таким достоинством и дружелюбием, что вскоре завоевал всеобщую любовь. Грозные качки при встрече с ним вели себя как восторженные малые дети. За каких-то два месяца из дикого пожирателя белок Лу превратился в лос-анджелесскую звезду.

А еще он много работал. Мы оба любили учиться, и он осваивал все новое очень быстро. Все основные команды и способы поведения он изучил в считаные недели, а потом захотел еще.

Как-то раз мы шли по улице, и вдруг я посмотрел на поводок, который висел свободно и не натянуто… и внезапно понял, что он нам не нужен. Поэтому я уложил его Лу на спину, а сам продолжил идти рядом, по-прежнему о чем-то с ним разговаривая. Он поднял голову и улыбнулся. Он шел рядом без поводка, все было очень просто. Я чувствовал себя как гордый папаша, впервые отпустивший отпрыска на двухколесном велосипеде.

Я снижал темп, и он замедлялся. Я шел быстрее, он тоже. Я тормозил, и он останавливался вслед за мной, а потом садился. Я хвалил его, но старался не слишком усердствовать, как будто во всем этом не было ничего необычного. Однако внутри я раздувался от гордости и за него, и за себя.

Когда он попривык, я стал делать неожиданные повороты. Или переходить на бег – и он всегда поддерживал мою скорость. Если я внезапно останавливался, он тоже вставал и пятился на шаг или два, чтобы мы вновь оказались наравне. Этому я его не учил, он просто стал так делать в какой-то момент.

Как бы я ни старался застать его врасплох, он всегда успевал за мной и ухмылялся, как Чеширский кот, когда знал, что у него получается на отлично. Для него все это было игрой. Он бросал на меня довольный взгляд с видом: «Я тебя понял, брат, давай дальше!»

И пока я обучал самого замечательного на свете пса, неподалеку, всего в паре кварталов от нас Эрл Вудс занимался воспитанием величайшего в мире игрока в гольф – Тайгера Вудса, своего сына. Тайгер был необычайно талантлив с рождения. В то время ему было всего четырнадцать, и до начала профессиональной карьеры оставалось еще пару лет. Но из книги Эрла я украл один прием, который успешно испробовал на своем чудо-воспитаннике.

Тайгер должен был научиться действовать успешно при любых обстоятельствах и всегда показывать самые лучшие результаты, что бы ни творилось вокруг. Чтобы научить сына этому, Эрл использовал технику, хорошо известную как в спорте, так и в армии. Дрессировщики ее тоже знают. Пока Тайгер готовился сделать замах, Эрл принимался звенеть мелочью в кармане, бросал в Эрла мячиком или ронял клюшку, кашлял, вскрикивал – в общем, делал все, чтобы его отвлечь. Постепенно сын научился не обращать внимания ни на что постороннее и сосредотачиваться только на том, чтобы сделать идеальный удар.

То, что Лу готов был меня слушаться дома или на тихой улице, — это ничего не стоило, я хотел, чтобы он делал все то же самое при любых обстоятельствах. Его потенциал нужно было раскрыть до конца.

Неподалеку от нас находилась промзона, где загружались и разгружались небольшие грузовики. По краю были высажены деревья, туда рабочие выходили на перекур. К разгрузочной площадке вела дорога, по которой постоянно сновали машины.

Со всего штата сюда свозили какие-то автозапчасти и другие товары. Тут было шумно, людно и непредсказуемо – лучшего места, чтобы проверить способности Лу, я не мог и вообразить. Если Эрл Вудс сумел воспитать гения, то чем я хуже?

И вот, по вторникам и четвергам, перед тем как отправляться к своим ученикам, я шел с Лу на эту промзону. Сперва мы делали небольшой круг, без поводка, разумеется, здоровались с рабочими, которые как раз выходили на обеденный перерыв, и Лу обнюхивал все вокруг, привыкая к шуму и суете.

Для Лу это был собачий Диснейленд. Хаос никогда не внушал ему страха: он развлекался.

Мы старательно отрабатывали команды «сидеть/место» и «лежать/место», пока он наконец не научился оставаться в таком положении подолгу. Дома и на улице с этим не было проблем, однако здесь, среди грузчиков и машин, ему было намного сложнее. Я подводил его к самой проезжей части, оставлял на обочине и голосом и жестом давал команду «сидеть». Потом отстегивал поводок и уходил.

В пятидесяти футах от того места, где я его оставил, были столики для рабочих. Я занимал место, пил газировку и наблюдал. Лу сидел, как истукан, лишь слегка косясь на проезжающие мимо тридцатитонные грузовики. Никакого поводка, и машины всего в десяти шагах. Лу восседал гордо, как королевский гвардеец.

Из административного здания вышел какой-то человек и пристроился рядом со мной за столик, чтобы поесть. Распаковывая свой обед, он внезапно заметил Лу.

— Эй, ты это видел? — Он ткнул в его сторону бутербродом.

— Он рулит движением, — пояснил я как ни в чем не бывало, потягивая лимонад.

— Серьезно? Он что, у перевозчиков работает?

— Ну да. Они теперь берут на работу собак. — Я оставался невозмутим.

— И даже не шелохнется. Мой пес бы уже обделался!

— А кто у тебя?

— Далматинец.

— Они лошадей любят.

— Да, вроде так говорят. — Он пожал плечами. К Лу тем временем подошел какой-то водитель и с ним заговорил. Мне было плохо видно издалека, но, кажется, Лу на него слегка рыкнул.

— А еще у них проблемы со слухом.

— Это в точку. Много знаешь о собаках?

— Много читал про них, когда маленьким был.

— Любишь их, да?

— Очень, — признался я.

Я отставил бутылку в сторону и направился к Лу. Тот замотал хвостом и начал перебирать лапами, но не сдвинулся с места. Не отреагировал он даже тогда, когда проезжавший мимо пикап погудел ему в знак приветствия.

— Молодец, Лу! — Я обнял его, скормил печенье и сказал: «Хорошо» – это было у нас с ним что-то вроде команды «вольно». Он облизал меня, пофыркал и начал радостно кружить на месте. Я сказал ему: «Крутись – хорошо!», в надежде, что он рано или поздно запомнит и это слово тоже, а потом сможет выполнить новую команду.

Я отметил себе на память, что Лу любит так делать, и вместе мы вернулись к нашему новому знакомому. Я признался, что разыграл его, но он был не в обиде.

В свое время Джон научил Лу ловить на лету орехи и кусочки сыра, а вот команде «лай лапу» его научила одна женщина родом с Тайваня, и это был весьма драматический вечер.

Родители Нэнси жили в небольшом городке к северу от Лос-Анджелеса, на границе большого заповедника. Самое потрясающее, что было в этой местности, — это множество диких павлинов, которые разгуливали повсюду беспрепятственно, даже по крышам ломов и капотам машин. Местные жители терпеть не могли этих восхитительно ярких птиц, с огромными хвостами-веерами, за пронзительные вопли по ночам и огромные кучи гуано, которые они оставляли повсюду.

Никто в точности не мог сказать, откуда на лос-анджелесских холмах взялись эти уроженцы далекой Индии. Но все были едины во мнении, что ничего хорошего от павлинов нет и быть не может. Мало того, что они кричали и гадили, эти всеядные птицы еще и разоряли посадки, а также уничтожали мелкую живность.

Павлины-психопаты орали на нас с Лу с перепачканных черепичных крыш и изгородей все то время, пока мы шли по улице. Зная повадки Лу, я предпочел не спускать его с поводка во избежание кровопролития. Он презирал павлинов всей душой, и не могу сказать, что я его не понимал.

— Идите, я послежу за Луи, — сказала нам мама Нэнси. Нам конечно же хотелось побыть наедине, и до вечера эта славная женщина готова была взять на себя миссию собачьей няньки.

— Вы уверены? — все же уточнил я. До сих пор с Лу не оставался никто, кроме меня, и я не знал, как он на это отреагирует, он мог перепрыгнуть через забор, выбить дверь или разбить окно… Лу был мастером по таким фокусам, и, окажись он на свободе, местную павлинью популяцию ждала незавидная участь.

— Луи мне нравится. Идите. Я ему что-нибудь приготовлю и, может быть, научу каким-нибудь трюкам.

Я не уверен, держала ли миссис Бэнкс когда-либо собак, но Лу ей и правда нравился. И это именно она первой стала называть его Луи – впоследствии это имя так и прижилось. Но только для других людей: я сам, когда к нему обращался, всегда называл его только Лу.

Мистер и миссис Бэнкс познакомились в 60-х. Он был тихим и скромным военным механиком и служил на Тайване, она влюбилась в него, и он тоже. По-английски она не знала ни слова, зато была очень хороша собой и обладала веселым, открытым нравом. Они уравновешивали друг друга: он был вдумчивым и старательным, она – решительной и дружелюбной. У них был один сын и одна дочь.

Именно потому что Нэнси характером пошла в мать, ей удалось убедить меня в тот памятный день подобрать искусанного блохами и клещами беспородного пса.

Я представил, какой ущерб Лу способен нанести чистеньком и ухоженному дому Бэнксов. Изящные китайские украшения рисковали быть изгрызены в хлам. Но зато сад был окружен высоким забором, и хозяйка дома была полна решимости проследить за Лу.

Так мы его и оставили с миссис Бэнкс, в окружении вопящих павлинов, и провели чудесный день, разъезжая по окрестностям. Мы посмотрели старую Пасадену, понежились на солнышке, прошлись по магазинам и пообедали в кафе на террасе с видом на старый бульвар. Но чтобы не злоупотреблять добротой миссис Бэнкс, через пару часов мы все же двинулись в обратный путь. Мне не терпелось увидеть, как они поладили друг с другом.

Миссис Бэнкс мы обнаружили посреди улицы, в двух кварталах от дома – она куда-то бежала трусцой.

— Оп-па, — сказала Нэнси.

— Да, он сбежал, — вздохнул я, опуская окно.

Она подошла к машине.

— Я выпустила его в сад, чтобы он сделал свои делишки, а он перепрыгнул через забор – и был таков.

— Когда? — уточнил я упавшим голосом. За долю секунды я успел прикинуть, как далеко он мог забежать, по какой дороге, что он мог натворить в лучшем и в худшем случае, откуда мог подуть ветер, какие парки находятся рядом – в общем, постарался учесть все, что можно.

— Две-три минуты назад. — Глаза у нее были на мокром месте. В первый раз в жизни я видел ее настолько расстроенной.

— Думаю, я знаю, где он, — сказал я миссис Бэнкс. Даже со скоростью Лу, за пару минут далеко он уйти не мог. — Возвращайтесь домой, вдруг он сам вернется.

Мы проехали два квартала, и наконец я заметил знакомый силуэт. Лу обходил по кругу одноэтажный дом, с крыши которого надрывался очередной безумный павлин. Мы решили какое-то время не вмешиваться: Лу явно намеревался отыскать путь к цели, и мне было интересно, что он станет делать. Он запрыгнул на каменную изгородь, попытался перескочить на крышу сарайчика, пристроенного к дому. Когда с этой стороны ничего не вышло, он понюхал воздух, взобрался на крышку мусорного бака и уже оттуда, тоненько тявкая от возбуждения, попробовал достать лапой до подоконника. Он так хотел эту проклятую птицу. Я сочувственно вздохнул при мысли, что скоро этой забаве придет конец.

— Охотится, — сказал я, и Нэнси погладила меня по щеке. Моя нервозность улеглась.

— Надо сказать соседям, пусть они его наймут птиц гонять.

— Он им тут наведет порядок.

Лу не сводил взгляд с павлина, распустившего пестрый хвост. Я окликнул его через окно. Он обернулся, увидел нас, улыбнулся и побежал к машине. Я распахнул заднюю дверь:

— Залезай, хулиган.

Он вилял хвостом что есть мочи и выглядел довольным, как школьник на прогулке. Мы вернулись к дому Бэнксов. Мама Нэнси беспокойно расхаживала по лужайке.

— Плохая собака! — воскликнула она, когда Лу устремился к ней, и погрозила ему пальцем. Лу понюхал палец, потом лизнул. Она погладила его по голове. — Как ты меня напугал!

— Он охотился за павлинами, — объяснила ей Нэнси. — Извини, мам.

— Погодите… Я покажу вам, что он теперь умеет! — Миссис Бэнкс утерла глаза рукавом, вытащила из кармана кусочек сыра и показала его Лу. Тот уселся перед ней, не моргая. — Так, Луи… пожми лапу, давай. — Она наклонилась и легонько постучала ему по правой лапе. Он тут же ответил. Она скормила ему сыр. — Хорошо. Молодец, Луи.

— Ого! — Я пришел в восторг. — И как быстро вы этого добились?

— Минуты за две. Он же и так все делает лапами. — Лу продолжал к ней тянуться, даже когда сыр закончился. Она улыбалась и пожимала ему лапу каждый раз. Он принюхивался, в надежде, что угощение еще осталось, менял лапы, поскуливал и, наконец, уставился на нее так умоляюще, что она не выдержала и сгребла его в объятия.

Мы с миссис Бэнкс починили изгородь в том месте, где Лу сумел ее перепрыгнуть. Я понимал, что это все равно его не остановит, если он всерьез захочет вырваться на свободу, но ей ничего говорить не стал. И, как ни странно, Лу больше ни разу не убегал. Возможно, ему слишком нравились ароматы, которыми этот дом был пропитан, — курицы, специй, маринованной говядины, пышных паровых булочек и острого соуса. Даже страсть к охоте на павлинов отступала на второй план перед прелестями китайской кухни. А еще, я уверен, он не хотел больше огорчать маму Нэнси.

Перед сном мы вышли на небольшую прогулку. На улице было тихо, сладко пахло травой и пасленом. Лу обнюхал соседскую клумбу, затем вернулся и пошел со мной рядом; поводок я привычно держал в руке.

Вечерами мы теперь гуляли только так, свободно и без привязи, вдвоем, вслушиваясь, как ездят вдалеке машины, шуршат шины по асфальту и временами лают собаки у кого-то на заднем дворе.

На углу улицы Лу забрался в заросли плюща, обвивавшего фонарный столб: пару дней назад он засек там крысу и теперь не мог пройти мимо этого места спокойно. Разочарованный тем, что сцапать грызуна не удалось, он щедро пометил столб, а потом для пущей уверенности облегчился. И хотя обычно я всегда за ним убирал, в тот вечер я оставил эту кучку на месте: отчасти потому, что добраться до нее было трудновато, но в основном потому, что, насколько мне было известно, запах фекалий привлекал крыс. Я не хотел лишать Лу приключений, а охота на грызунов была его любимой забавой.

Он подрал плющ задними лапами, чтобы оставить там свою метку. Это тоже было привычкой, оставшейся у него с детства. Подозреваю, что с другими щенками они целыми днями занимались чем-то подобным. Наверняка, запах крыс и других собак пробуждал у Лу давние воспоминания.

Я присел на обочину. Он устроился рядом со мной, и я крепко его обнял. Я ощущал ритмичное дыхание и тепло его тела. Он ткнулся носом мне в шею. В этот день все могло бы пойти совсем по-другому. Как хорошо, что павлин обнаружился так близко.

5

Змеи, звезды и налетчики

Лу очень быстро привыкал к жизни в городе, но мне этого было мало. Вместе с ним мы начали осваивать дикую природу Южной Калифорнии, тот мир, в котором родился Лу. Конечно, это были не совсем холмы его родного Мендосино, но тут тоже не было ни изгородей, ни дверей, ни асфальта. Мир Лу – это были травы, деревья, ручьи, пыль, звериные тропы, еноты и койоты, не имевшие никакого отношения к городам. Здесь каждая пядь земли была напоена запахами, рассказывала тысячи историй, манила все дальше и дальше в холмы, и Лу шел по следу, обнаруживая то чьи-то скрытые от глаз тайны, то укромные лежбища, то старые, давно забытые кострища на стоянках, места рождения и смерти.

Мы мчались по тайным тропам, как два пса, забираясь все выше по склонам иссушенных солнцем холмов, и я заново учился всему на свете, даже тому, что, мне казалось до этого, я хорошо знаю. Но теперь меня вел за собой истинный знаток дикой жизни, ее ценитель и поклонник, зверь, в чьем сердце горела страсть к свободе; он был подобен дикому лососю, вскормленному не химией на рыбной ферме, но теми тысячами миль, которые он плыл по волнам, мимо чаек, китов и голодных медведей. Лу оказался в своей родной стихии, и наблюдать за ним было наслаждением.

Мы выезжали на природу так часто, как только могли. Нэнси присоединялась к нам по выходным, но, в отличие от меня, она зарабатывала на жизнь не частными уроками, а страхованием, и в будние дни ей приходилось сидеть в конторе. Нас же с Лу как раз будни устраивали как нельзя больше: народу в лесах почти не было, и бродить там было весело и приятно, поэтому как минимум раз в неделю мы с ним вырывались подальше от города и получали удовольствие.

В пределах нашей досягаемости было несколько национальных парков и заповедников, мы гуляли там, сколько могли, потом салились в машину, и я отправлялся на очередной урок. Меня приглашали в западные районы Лос-Анджелеса, в Беверли-Хиллс, в Бель-Эйр – в зависимости от этого мы и выбирали подходящий маршрут для прогулок. Если я не успевал забросить Лу домой, то брал его с собой на уроки, и он либо дожидался меня в машине, либо если ученик приглашал нас обоих, заходил в дом. К этому времени он был уже достаточно хорошо воспитан, и я мог быть уверен, что если усажу его у стола, он не двинется с места (если только его не станет задирать домашний кот или хорек).

Порой мы забирались еще дальше, в горы или в бухту Малибу или даже в леса близ Сан-Бернардино, где находилось красивейшее озеро Эрроухед. По выходным мы ездили посмотреть на каньоны, в парки, где росли секвойи, в Джошуа Три, а однажды даже в парк Иосемити. И хотя в заповедниках положено было держать Лу на привязи, я иногда отцеплял его или брал самый длинный поводок, какой мог найти. Согласен, это было пренебрежение правилами, и я нарушал закон, но мне все было нипочем с такой смекалистой собакой, обладавшей отменным чутьем.

Как-то солнечным утром мы отправились в Топангу на перевал, откуда разветвлялась целая сеть тропинок для егерей и охотников. Старые деревянные мосты были перекинуты через ущелья, так что, при желании, можно было обойти все горы Санта-Моники от заповедника Уилла Роджерса на востоке до национального парка Пойнт-Мугу на западе. В наши дни с собаками там появляться нельзя, но в 90-х этот запрет еще не был введен, чем мы и воспользовались.

Тропа вела нас вдоль гряды холмов, вилась среди рощиц, по поросшей разнотравьем равнине, поднималась выше и заводила в заросли чапареля, дарила прохладу у ручьев и открывала восхитительные виды на долину, оставшуюся внизу. Здесь пахло полынью, росли дубы и юкка, а кусты боярышника были такими густыми, что через них не проскочил бы и заяц.

Я люблю растения и животных, нацеленных на выживание вопреки засухам, пожарам, холоду и жаре – эта цепкость и жизнестойкость всегда меня восхищала. Есть в таких созданиях особая красота, элегантная простота и сдержанность, которой невозможно не любоваться, она подобна аромату выдержанного вина, рожденного в мучениях перекрученных лоз.

Повсюду были дикие цветы, насекомые, птицы. Когда мы отошли по тропе достаточно далеко, я отпустил Лу с поводка, чтобы он побегал. Он обнюхивал и помечал стволы дубов собственным запахом, пытался кусать пересохшую на солнце полынь, гонялся за лиловыми колибри – и все это с такой неподдельной радостью, какую другим собакам было бы трудно вообразить.

Лу был представителем старой школы, он был подобен закаленному жизнью фермерскому псу, который охотился, пас стада, спал под солнцем и чьи хозяева всегда были рады ему, но без каких-то там нелепых сантиментов. Лу был крепким, как обычная рабочая псина, очень серьезным и ненасытно любознательным во всем, что касалось мироустройства. Показывал ли он фокусы школьникам или искал со мной вход на старый рудник, где добывали серебро, Лу ко всему подходил вдумчиво и со смыслом. Даже в первый год своей жизни он был очень ответственным псом.

В лесу Лу вел себя как военный разведчик, он бегал, куда хотел, но всегда оставался на расстоянии окрика, ощущая постоянную связь между нами. То и дело он останавливался, возвращался, находил меня взглядом, чтобы проверить, все ли в порядке. Свободолюбие поразительным образом уживалось в Лу с его заботливостью и беспокойством о том, как бы я случайно не заблудился и не исчез где-то среди холмов.

Мне нравились оба эти проявления его натуры, я хотел развивать и уравновешивать их как можно лучше. Поэтому я начал играть с ним в прятки, чтобы научить его моментально реагировать на команду «ко мне» и отточить поисковые способности. И это не было детской игрой: мы играли по-настоящему, подолгу, как может играть человек со зверем – то есть, как если бы на карту была поставлена наша жизнь. Я хотел, чтобы таланты Лу вышли на новый уровень.

Когда я видел, что он всецело поглощен выслеживанием какого-то животного, я осторожно ускользал по боковой тропке и прятался в кустах или в пещере, забирался на камни или на дерево. Я старался отойти как можно дальше, и лучше всего так, чтобы ветер меня не выдал. Через какое-то время я слышал, как он мчится, что-то порыкивая и поскуливая – мне кажется, именно так на собачьем языке звучало мое имя.

Он всегда меня находил. Прятаться от Лу было все равно что пытаться пройти сухим среди дождевых капель. Но весь смысл был не в том, чтобы его обмануть, а в том, чтобы раззадорить. Эти упражнения на подзывание и поиск были особенными в том смысле, что на самом деле я его никогда не звал: он сам включал команду «ко мне» и бросался меня искать.

С каждым разом я старался прятаться лучше, чтобы его обмануть. Мне даже пришлось усаживать Лу и давать команду «место», чтобы я мог уйти достаточно далеко, потому что очень скоро он раскусил все мои хитрости и больше не спускал с меня глаз. Команда «место» обычно давала мне три-четыре минуты, чтобы отыскать укрытие, а потом Лу говорил себе: «Да пошло оно все!» и бросался в погоню. Я пытался сбить его со следа, разбрасывая среди деревьев и под камнями кусочки ткани с запахом или закидывая в заросли обертки от бутербродов. Я ощущал себя как в кино, индейцем, который пытается спастись от гончих шерифа.

Он всегда меня находил. Потом гордо гарцевал с негромким рычанием и был абсолютно прав. Я тоже гордился собой: мне удалось отработать надежную систему, которая гарантировала, что Лу, невзирая ни на какие помехи, никогда от меня не сбежит и всегда найдет способ вернуться.

Когда Лу выучил команды сидеть/место и лежать/место, я научил его команде «ждать». Разница между «ждать» и «место» состоит в том, что здесь собаке нужно только соблюдать очерченные границы на протяжении какого-то времени. Собаку можно приучить ждать у дверей, у ворот, у входа в дом, на ковре или у кровати, даже в клетке или в конуре, пока его не позовут.

Основную команду «ждать» Лу выучил за один день. Для начала я показал ему, что нужно ждать у входа в дом, прежде чем войти внутрь или выйти наружу. Затем я научил его «идти на коврик» – очень полезная команда, чтобы собака не путалась под ногами, если она мешает. Когда Лу научился уходить на свою подстилку (для этого я использовал подкормку, похвалу, поводок и язык жестов), я стал давать ему команду «ждать», постепенно увеличивая время. Наконец он с этим освоился, и теперь я мог посылать его «на коврик» из любой точки в доме.

Затем мы начали отрабатывать вариант команды «ждать» в полях, на парковках и в городских парках. Я усаживал его и давал команду «ждать» голосом и знаками – очень просто, раскрытой ладонью, вертикально, так же как для команды «место» (с той разницей, что «место» показывают ладонью боком). После чего я отходил шагов на тридцать, оборачивался к Лу лицом и кричал: «Ко мне!» – а когда он преодолевал примерно половину этого расстояния (за секунду-другую), вскидывал руки и выкрикивал: «Ждать!» Через какое-то время Лу приучился останавливаться и дожидаться от меня новой команды.

Я стал увеличивать дистанцию между нами, чтобы успевать с командой «ждать» по нескольку раз. Он пробегал десять шагов и ждал, пять шагов и ждал, двадцать – и ждал… Все ближе и ближе ко мне. Прошло совсем немного времени, и это стало для нас простым, как детская игра; я даже перестал давать команду голосом и оставил только жесты. В ту пору я не мог об этом знать, но именно эта команда в один прекрасный день спасла ему жизнь на горной тропе.

Мы с Лу поднялись на каменистый гребень к востоку от Песчаного пика. Под нами расстилался Тихий океан, к северо-западу виднелись острова Чаннед, а чуть южнее – окутанная дымкой Каталина. Едва заметный теплый ветерок доносил запах полыни и коноплянки, через сушняк пробивались зеленые побеги кустарника, бросая вызов лесным пожарам, наносящим здешней поросли ущерб каждое дето.

Лу пробежался по холму, взметая сухую пыль, поиграл в догонялки со шмелем, а я пока налил ему в миску воды. «Пить!» – позвал я его.

Он подбежал, полакал воду, а потом, широко улыбаясь, опрокинул остатки мне на штаны. Я шлепнул его по пыльному заду и немного побегал с ним в салочки, после чего мы принялись возиться и играть в «бешеного пса».

Внезапно Лу что-то учуял и помчался к соседней груде камней, в полусотне метрах отсюда. Я воспользовался моментом, чтобы посидеть и отдохнуть, пока он тыкался носом в кусты и скалы.

Высоко в небе над нами кружил краснохвостый сарыч, возможно, он искал ту же добычу, что и Лу. «Интересно, кто круче – Лу с его обонянием или сарыч с острым зрением?» – подумал я, наблюдая за ними. По тому с каким задором Лу устремился куда-то дальше, я точно знал, что он поймал новый запах и вышел на след. Немного подумав, я поднялся и пошел следом. Мне стало любопытно.

Лу бежал по залитой солнцем тропинке. Посреди нее валялась выбеленная на солнце кривая палка: возможно, какой-то турист опирался на нее при ходьбе, а потом выбросил. Лу она, похоже, заинтриговала, он замер поблизости и стал принюхиваться.

А потом палка пошевелилась.

— Стоять! — закричал я так громко, как только мог. Лу озадаченно обернулся, словно желая уточнить: «А что, это нормально, когда палки шевелятся?»

Я вскинул руку, подкрепляя команду жестом. Он застыл, по-прежнему не сводя заинтересованного взгляда с гремучей змеи, которая, по счастью, еще не сделалась агрессивной.

Она грелась пол лучами утреннего солнца, еще вялая после ночной прохлады. Лу замер всего в паре шагов, но она еще даже не начала трещать.

Судя по тому, что Лу совсем не выказывал страха, прежде с гремучками ему сталкиваться не доводилось. Я прекрасно понимал, что, невзирая на все мои крики, он очень скоро не удержится и таки решит понюхать загадочную живую палку, поэтому действовать надо было решительно. Еще не хватало лишиться такого пса по вине какой-то бессмысленной рептилии!

— Эй, Лу! — крикнул я. Гремучая змея пошевелилась, подняла хвост и затрещала. Я захлопал в ладоши и попятился, как бы приглашая поиграть в догонялки, чтобы пробудить интерес у своей собаки и отвлечь от змеи.

Он завилял хвостом. Судя по позе, сейчас ему было куда интереснее поймать меня, чем пытаться ухватить непонятную ползучую тварь, оказавшуюся на тропинке между нами. «Будь умницей, Лу, будь умницей!» – молил я его мысленно, отходя все дальше назад.

Змея свернулась. Чтобы нанести удар. Лу взвыл и поднялся на дыбы, как боевой жеребец. А потом, вместо того чтобы обогнуть змею по дуге, взял и радостно через нее перепрыгнул, оставив гремучку далеко позади. Та все же попыталась дернуться в сторону пса, но цели не достигла, однако в первый момент, когда я заметил ее бросок, у меня чуть не случился сердечный приступ.

Лу подбежал ко мне. Я схватил его на руки и крепко прижал к груди. Он зафыркал и облизал мне лицо. Объятия всегда ему нравились, он позволял сжимать себя очень крепко, и сразу чувствовалось, сколько в нем жизни и как много в нем любви.

Завершая картину, он поставил мне на плечо переднюю лапу. Я еще немного подержал его, потом прошептал на ухо: «Выпендрежник».

— Р-р, — согласился он.

— Вот уж точно. Р-р.

Я отпустил его, он помочился на ближайший куст, потом схватил лубовую ветку.

— Хорошая палка! — Я подозвал его к себе. Лу любил грызть палки: это тоже была привычка, оставшаяся у него с детства, когда собачьи игрушки росли на деревьях. — Только сперва проверяй, чтобы она была не живая.

Я уселся под дубом и достал сладкий батончик. Рядом со своей палкой расположился Лу.

— Держи. — Я бросил ему липкий кусочек. Он выпустил палку из пасти и мгновенно поймал угощение, проглотил и вновь с удовольствием принялся грызть древесину. Сперва он тонкими полосками сдирал кору, потом уничтожал остальное.

Палка была слишком тонкой и длинной, ее неудобно было держать в лапах.

— Дай, — велел я, забрал палку и переломил пополам. — Так удобнее, верно?

Он хрюкнул и вернулся к своему занятию. Я счистил со своего обломка кору и слегка надкусил. Лу посмотрел на меня удивленно, точно я открыл какой-то страшный секрет.

— Невкусно, — резюмировал я и выплюнул кусочек дерева. На вкус оно было горьким, как перестоявший чай.

Вытащив перочинный нож из кармана, я закончил шкурить свой кусок палки. Лу поудобнее свернулся на земле, и еще какое-то время мы отдыхали в полном блаженстве, оба были заняты своим делом и думали о змеях и друг о друге.

Мне позвонила Филлис из репетиторского агентства:

— У меня есть для тебя клиент.

— И кто же это?

— Очень важная персона.

— Шейх или политик?

— Знаменитость.

— Не в первый раз, — сказал я.

— Сомневаюсь.

Я миновал пост охраны на воротах, проехал по заворачивающей дорожке к дому и покосился в зеркало заднего вида на Лу.

— Веди себя хорошо, — и бросил ему печенье. Он схватил его на лету и облизнулся. — Молодец. Сиди в машине. Здесь тебе выходить нельзя – по крайней мере, пока что.

Лу обозрел великолепный особняк, оставив на стекле влажный отпечаток носа. Я медленно заехал на парковку, поставил машину в дальнем уголке и вылез наружу.

— Веди себя хорошо.

Да, скажу честно, я нервничал.

Слева от входа в дом находилась идеально подстриженная, изумрудная поляна, шедшая слегка под уклон. Там было несколько лунок для гольфа, у которых торчали флажки. Добродушный и вальяжный пожилой джентльмен в малиновом жилете, афроамериканец по происхождению, как раз замахивался клюшкой. У его ног лежали мячи.

Он сделал аккуратный удар, и мяч закатился точно в лунку. Потом он обернулся ко мне:

— Чем могу вам помочь?

— Добрый день, сэр. Я Стив Дьюно, новый учитель Аники.

— Добрый день, сынок, — отозвался он любезно, глядя на меня немигающим, как у орла, взглядом. — Тогда тебе к Джоанне, это моя жена. Иди прямо в дом.

— Спасибо, сэр.

— Не за что.

Я не мог отделаться от ощущения, что всего за пару секунд он оценил меня, снял мерку, сделал какие-то выводы. Я, как ребенок, хотел задать разом тысячу вопросов: «Хотите познакомиться с моей собакой?» или «А давно вы играете в гольф?» Конечно, при встречах со звездами мы все ведем себя, как идиоты… но, черт возьми, это же был сам Сидни Пуатье!

Вокруг него всегда было множество таких людей, как я, он ценил наши услуги и всегда был очень добр. Однако он всегда оставался на собственной орбите, словно луна, и не делался ближе. Слава окутывала его, она была почти физически ощутимой преградой, и это было совершенно заслуженно. В любом случае, дважды в неделю приходить в этот дом стало для меня настоящим событием.

Лу считал происходящее совершенно нормальным, он мирно спал в машине, пока я занимался с Аникой, а мистер Пуатье играл в гольф на лужайке.

В погожие дни я привязывал его к дождевальному аппарату, и он сидел там совершенно спокойно, лишь изредка подтявкивая, словно желая оценить меткость уларов.

Никто из членов семьи не возражал против Лу. Впрочем, чаще всего он все же оставался в машине и дожидался меня там, наблюдая, как самый известный актер Америки загоняет в лунку мячи.

Насколько мне известно, эти две знаменитости ни разу даже не поздоровались друг с другом. Такое впечатление, что для мистера Пуатье Лу вообще не существовало. Возможно, он его не замечал. Возможно, пока я давал в доме уроки, они вдвоем наслаждались тишиной и покоем; если когда-нибудь мне представится случай, я спрошу об этом мистера Пуатье. Но, как бы то ни было, когда я думаю об этом и представляю лучшего в мире пса, который наблюдает за лучшим в мире актером, эта картинка согревает мне сердце.

Я подобрал Лу в декабре, и ему тогда было полгода. Это значит, родился он где-то в июне 1986 года. Я постановил, что день его рождения мы будем праздновать шестого июня. Сейчас я не могу даже представить, что было бы, если бы я не решился забрать этого голодного блохастого щенка с собой.

К лету Лу вымахал в крепкого, здорового, красивого пса. Люди в большинстве своем реагировали на него почти так же, как я на мистера Пуатье: они побаивались и одновременно были им очарованы. Лу притягивал к себе людей, как мотыльков на огонь.

Забавнее всего было наблюдать за теми, кто сам никогда не держал собак. Я оставлял Лу на привязи у заднего входа в «Роуз-кафе»; люди заходили туда и внезапно сталкивались с этим псом, излучавшим симпатию и уверенность в себе. Они осторожно трепали его по голове, он топтался на месте, вилял хвостом и порыкивал, после чего широко улыбался – и завоевывал очередное сердце.

Если ему кто-то особенно нравился, он принимался сопеть, как локомотивчик, хрипло и часто – так это делают многие крупные собаки. Тогда он прижимался к человеку боком, наступал ему на ногу, поднимал умильный взгляд – и дело было в шляпе.

Лу быстро понял, что приветствовать посетителей кафе – самый верный способ получать от них вкусности: кусочки круассанов, печенье, хлебные корочки. Я даже замечал, что кое-кто из завсегдатаев со временем тоже завел себе щенка – такое впечатление произвел на них Лу и его нежнейшие карие глаза, как у Греты Гарбо.

Но не все в «Роуз-кафе» были столь благонамеренны. Как-то раз я привычно оставил Лу на привязи, а сам зашел внутрь, чтобы взять супа. Выйдя на террасу с тарелкой и горбушкой в руках, я направился к тому месту, где оставил Лу. Он тоже был любителем ржаного хлеба с маслом.

Но там было пусто.

Я огляделся по сторонам. Иногда случалось, что кто-то из посетителей, давно знавших Лу, отводил его на поводке помочиться. Но рядом никого не было. С криком: «Лу!» я бросился на стоянку. И там – пусто.

— Его увели какие-то парни, — сказал мне помощник официанта, указывая вниз по улице.

— Кто?

— Понятия не имею, их было двое. Крепкие такие громилы.

Одно дело, когда твой пес перепрыгивает через забор и идет охотиться на павлинов, и совсем другое, когда кто-то ворует его посреди беда дня. Наверное, стоило бы ожидать, что уроженец Нью-Йорка проявит больше здравого смысла, но мне никогда и в голову не приходило, что Лу может кто-то украсть. В панике я устремился в погоню, готовый вступить в бой с кем угодно.

Далеко бежать не пришлось. Вскоре я увидел, как по тротуару не спеша трусит Лу, а за ним спешат двое похитителей, пытаясь наступить на поводок. Я бросился к ним. Мне не терпелось начистить кому-нибудь физиономию.

До сих пор Лу, вероятно, считал все происходящее игрой, но когда он увидел меня, с криками мчащегося навстречу во весь опор, что-то щелкнуло у него в голове. Он ощутил мою ярость и понял, что стая в опасности. И какой же меня поджидал сюрприз!

Я схватил поводок и повернулся к двум мерзавцам. Оба были выше меня ростом и шире в плечах, но я был так разъярен, что ничего не замечал.

— Давай сюда собаку! — рявкнул первый. От него несло, как из выгребной ямы. Оба выглядели под кайфом.

И тут Лу встал как вкопанный. Он совершенно преобразился. Рык, который вырвался из его груди, мог бы принадлежать созданию ада. Этот звук начинался где-то глубоко внутри, наливался силой, а потом взрывался так яростно, что у всех, кто его слышал, подгибались колени. Напугались не только оба бандита, но и я тоже. Черт возьми, что же это такое?!

Лу рычал, натягивая поводок. Он жаждал расчленить негодяев, порвать их в клочья. Он щелкал челюстями с таким звуком, как стальной топор вгрызается в дерево. Я с трудом мог его удержать, мне казалось, что стоит его отпустить, и он прикончит обоих.

Мы с Лу сделали шаг вперед, потом еще один. Он поднялся на задние лапы и зарычал еще более грозно, вытягивая передние лапы вперед.

— А ну, пошли отсюда, а то я спущу его с поводка!

Дважды повторять не пришлось. Они бросились прочь со всех ног и вскоре исчезли за поворотом. Все, кто это видел по обе стороны улицы, разразились аплодисментами. Я обнял Лу, который все еще пытался отдышаться и мелко дрожал.

— Молодец! — Я сам слегка заикался. — Ты у меня молодец.

Мы вернулись к кафе, там уже собралась небольшая толпа. Все эти люди любили Лу, он почувствовал это и сразу успокоился. Он улыбался, лизал им руки, он понимал, что есть хорошие люди и есть плохие, и хорошие псы умеют улавливать разницу, а самые лучшие псы делают свои выводы.

Он защитил меня и показал, на что он способен. Он проявил мужество и здравый смысл. Мне кажется, я никогда прежде не чувствовал себя настолько в безопасности.

Мне нравилось работать репетитором. На самом деле, преподаванию как таковому я уделял меньше внимания, а больше старался научить детишек собранности; они должны были понять, что если подготовишься как следует, то нет причин для паники и страха неудачи. Моей любимой присказкой было: «Не надо заниматься долго – надо заниматься с умом».

Прежде всего я заставлял учеников наводить порядок у себя в комнате. Родителям это нравилось. Я приучал их расставлять все по местам на столе, отправлять в стирку грязную одежду, составлять списки дел на день. У большинства из этих ребятишек никаких домашних обязанностей не было вообще, что, по моему скромному мнению, лишь добавляло им проблем. Дети же, со своей стороны, ценили не только те знания, которые я им давал, но и то, что со мной у них появлялось ощущение, что они каждый лень чего-то добиваются и берут новые высоты. Я показывал их родителям, что они способны на большее.

Занимаясь с ребенком, я всегда старался понять, чем можно его мотивировать, что для него имеет ценность – будь то спорт, еда, игры или домашние животные, всегда можно было разжечь искру интереса, чтобы разогреть даже самого безнадежного ленивца. Точно так же я вел себя с Лу, а позднее и с другими собаками, которых обучал. Я никогда не рассказывал родителям, что провожу аналогию между собаками и детьми, но они видели это на практике всякий раз, когда я вводил Лу к ним в дом, чтобы он в очередной раз помог мне при обучении.

Преподаватель, у которого имелся гениальный пес, — это было бесценно. Я усаживал Лу посреди гостиной и, подавая команды исключительно жестами, заставлял исполнить несколько команд и трюков. Детишки считали меня волшебником. а родители стали просить, чтобы я позанимался не только с их чадами, но и с питомцами тоже.

Меня позвали к одному школьнику из Санта-Моники, которому тяжело давалось обучение в целом: он совсем не умел сосредотачиваться. При этом мальчик был неглупым и очень добрым – но до него все доходило слишком медленно, и он легко отвлекался. Тут и пригодилась моя помощь.

Еще сидя в машине, я почуял запах океана, и Лу тоже унюхал его. Он высунул нос из окна и принялся жадно втягивать воздух.

Комната моего нового ученика по имени Ноа, в великолепном просторном доме, стоявшем у самой воды, выглядела так, словно отсюда пять минут назад сбежала стая обезьян.

— Берись за грабли, — пошутил я, поднимая с полу футболку и бросая ее Лу. Футболка повисла у него на хвосте, и с этим «флагом» мой пес принялся обследовать незнакомое помещение, обнюхивая и облизывая все, что можно.

— Вы что, хотите заставить меня убираться? — удивился мальчик. Он снял с хвоста Лу футболку, и по тому, как он это сделал, я сразу понял, что Ноа очень любит собак.

— А еще заправлять постель и стирать грязные вещи.

— Серьезно?

— Ага.

— Может, я лучше домашку сделаю?

— Отличная мысль. Попробуем успеть и то, и другое.

Мы занимались уборкой, пока Лу грыз резиновую косточку, в которую я натолкал ему кусочков сыра. Всего пятнадцать минут – и из-под груд мусора уже показался пол и поверхность стола.

— Отлично поработали. Я буду приходить по вторникам и четвергам, к четырем часам. Твое первое задание – сделать так, чтобы к этому времени в комнате было чисто.

— А Лу тоже придет?

— Да, я иногда буду брать его с собой. Он ведь тоже учится, почти как ты.

— В школе дрессировки?

— Да, и его тоже обучаю я.

— То есть вы и детей учите, и собак?

— Вроде того.

— Ас кем вам больше нравится?

Я боялся, что он задаст мне именно этот вопрос. Сказать по правде, хотя с детьми у меня было больше опыта, но работать мне больше нравилось с Лу. Внутри каждого ребенка скрывался тугой узел эмоций и мотиваций, который надо распутать, прежде чем его чему-то учить. А Лу сам хотел учиться. Он усваивал что-то новое, даже когда я ничего не делал. Так он выучился открывать двери, ящики, шкафы и даже окна (вместо того, чтобы выбивать стекло), а еще срывать сливы с дерева у нас в садике, чтобы помочь мистеру Загалии, и подтаскивать мне шланг, когда хотел пить. Лучшего ученика у меня никогда не было.

— Мне нравится заниматься с Лу, потому что он умница и быстро все схватывает. Его учить легко. Но с детьми мне тоже нравится. Просто с ними бывает сложнее.

— Он очень классный.

— Это правда, а теперь давай составим для тебя список дел и распишем ежедневник.

Я сидел на кухне и дожидался, когда Ноа вернется из школы. Зашла молодая женщина в футболке и шортах и стала делать чай. На вид ей было лет двадцать пять, она была высокой, с очаровательной улыбкой и взъерошенными светлыми волосами, которые падали ей на глаза.

— Меня зовут Стив, я занимаюсь с Ноа, — представился я.

— А я Дэрил, его тетя. Он вас очень любит.

— Кроме тех случаев, когда я заставляю его убирать в комнате.

Она засмеялась и бросила пакетик в чашку с кипятком.

— Мы очень ценим вашу помощь. Он стал гораздо лучше учиться.

— Я пытаюсь сделать все, чтобы мои услуги оказались не нужны, — улыбнулся я. Только сейчас я догадался, кто передо мной.

— Знаете, мне кажется, моей сестренке Пейдж ваша помощь тоже пришлась бы кстати. Она хочет вернуться в колледж, но пока не может даже заявление заполнить.

— Буду рад помочь. Кстати, я большой ваш поклонник. Простите, что сразу не узнал.

— Ничего страшного.

В двух шагах от меня Дэрил Ханна заваривала себе чай, а я сперва даже не понял, с кем разговариваю.

Ноа объяснил мне позже:

— Тетя Дэрил – мамина сводная сестра. Они живут тут неподалеку, часто заходят в гости вместе с Пейдж.

— Я сперва принял ее за домработницу, — сознался я. Лу валялся на спине и махал в воздухе лапами.

— Она красится только на выход. — Ноа опустился рядом с Лу на колени и принялся чесать ему пузо.

— Р-р.

— Что он рычит?

— Так он говорит: «Мне это нравится».

— А лаять он умеет?

— Только если я его попрошу или если это жизненно необходимо.

— Например, когда захочет в туалет?

— Нет… скорее, если случится что-то плохое.

— Это как?

Я рассказал ему, как Лу пытались похитить у «Роуз-кафе». Он прекратил гладить Лу и ткнул в него пальцем.

— Вот этот пес?

— Не веришь?

— Это так круто!

Больше он никогда не заваливал контрольных.

Я зашел в магазин рядом с домом, чтобы выпить кофе, перед тем как отправляться на свой первый послеобеденный урок. Машину я припарковал на стоянке в углу и вернулся туда со стаканчиком, чтобы еще раз просмотреть план занятия. Лу сидел на заднем сиденье. Сегодня у меня был новый ученик, и в такие дни я всегда брал Лу с собой, он помогал сломать лед недоверия.

Чтобы было чем дышать, я открыл все окна в машине. В магазин заходили и выходили покупатели, я ничего не замечал.

Лу высунулся наружу и понюхал воздух. Обычно когда что-то возбуждало его интерес, он набирал как можно больше воздуха, чтобы нужный запах скопился в пазухах. Потом он на долю мгновения замирал, перерабатывая информацию. Так винный эксперт катает во рту вино, чтобы прочувствовать букет всеми рецепторами.

Дыхание ускорилось. Я по-прежнему был слишком занят своими записями. Лу слушал историю, которую рассказывали ему уличные ароматы.

Люди не могут по запаху определить злой умысел, а вот собаки – другое дело.

Послышалось глухое рычание, словно где-то вдалеке завелся мотоцикл. Сперва я даже не понял, что это собака. Но звук сделался громче, и теперь я осознал, что его источником был Лу.

Я обернулся к нему. Лу пристально смотрел в окно, он не улыбался – на морде проступил оскал, показались острые блестящие клыки.

Когда он противостоял похитителям, там агрессия была явной и прямой, но сейчас я видел перед собой нечто иное. Лу чуял недоброе, он ощущал неведомую угрозу и был готов ей противостоять, у меня было такое ощущение, словно мы вернулись в доисторические времена и готовимся к бою.

Рядом с нами в открытом «понтиаке» о чем-то спорили трое латиноамериканцев. Я немного понимаю по-испански, но смысла происходящего разобрать не мог. Однако Лу не сомневался, что вот-вот случится нечто плохое, поэтому я отложил свои записи и присмотрелся повнимательнее. В машине было двое молодых мужчин и одна невысокая крепкая женщина.

Тощий парень, сидевший на переднем пассажирском сиденье, распахнул дверь. Я забеспокоился, не поцарапает ли он бок моей «хонды».

Нет, обошлось. Он выбрался из машины и захлопнул дверь. И тут я заметил, что у него из-за пояса джинсов торчит револьвер.

— О, черт.

Лу зарычал еще громче. Парень сделал шаг в сторону, потом уставился на меня так, что в жилах застыла кровь.

— Ап, — скомандовал я Лу. Он перепрыгнул на пассажирское сиденье рядом со мной.

Парень отвел взгляд и пошел за своими дружками. Все вместе они направились в магазин.

Откуда Лу знал? Я часто задавался этим вопросом. У собак, конечно, масса предрассудков, в том числе и расовых, но у Лу никогда не было проблем с латиноамериканцами, они кормили его энчиладами и чипсами в мексиканской закусочной. Возможно, он унюхал чужую нервозность? Чем может пахнуть вооруженный грабитель? Возможно, похожий запах Лу чуял в детстве, когда в его стаю стрелял какой-нибудь разозлившийся фермер?

Не знаю, что и откуда он знал. Но если бы он меня не предупредил, я так бы и сидел, уткнувшись носом в бумаги, и пропустил бы все, что произошло дальше.

Я мог бы остаться сидеть спокойно или уехать прочь. Но мне не нравилась мысль о том, что кассиру, получающему гроши за свою работу, могут прострелить голову ради какой-то сотни баксов. Мне всегда хотелось поступать правильно, в этом мы с Лу были солидарны.

Но поскольку на дворе был 1990 год, и никаких мобильных телефонов не было и в помине, я мог позвонить в полицию только из городского телефона на входе. Однако пока я наберу номер, пока меня соединят с оператором… задержка в двадцать секунд.

— Пойдем, Лу.

Мы вышли из машины. Я держал Лу за ошейник. Он рычал так, что я чувствовал, как подрагивает моя ладонь.

Он не хотел идти спокойно и тянул меня изо всех сил. Это было что-то новое, такого с ним никогда не случалось прежде. Ему хотелось попасть в магазин. Он точно знал, что он должен там сделать.

— Тихо, Лу, — велел я, придерживая его левой рукой и снимая трубку телефона. Вздумай я отпустить Лу сейчас, он метнулся бы внутрь, не колеблясь ни единой секунды, как пущенная в цель ракета.

— Девять-один-один. Что вы хотите сообщить?

— Три вооруженных латиноамериканца только что зашли в магазин на бульваре Вашингтона.

— Где вы сами находитесь, сэр.

— В телефонной будке рядом с входом.

— Это на углу с Гурон-стрит?

— По-моему, да.

— Вы их сейчас видите?

— Нет, они уже в магазине. Но я заметил у одного револьвер.

— Пожалуйста, оставайтесь на линии, сэр. Наряд уже направился к вам.

— Я думаю, они выйдут уже через пару секунд.

— Вы можете их описать?

— Трое латиноамериканцев. Возраст – не старше двадцати пяти. Двое тощих парней и коренастая женщина. У того, кто сидел спереди, за поясом джинсов был большой револьвер. Хромированная рукоять.

— Какая машина?

— Старый «понтиак» с открытым верхом, синего цвета.

— Вы запомнили номер?

— К сожалению, нет.

Она продолжала задавать вопросы, это была ее работа. Лу все это время рычал, лаял, пытался вырваться.

— Тихо.

— Сэр?

— Это я не вам. Со мной собака. Это он их первым заметил и поднял тревогу.

— Вы держите собаку под контролем, сэр?

— Да, — сказал я. Об этом я не подумал. Что сделают копы, когда увидят, как Лу рычит и бесится, пытаясь вывихнуть мне плечо? — Он под контролем.

— А подозрительные лица все еще в магазине?

И тут они вышли. Тот самый парень, что выхолил из машины первым, с подозрением покосился на нас. Лу взорвался.

— Сэр, что происходит?

— Нет, Мэри, боюсь, нам придется перенести встречу.

— Они рядом с вами, сэр?

— Да, Мэри, ты права. — Я говорил это как мог спокойно, изо всех сил удерживая Лу, который рычал и тянул поводок. Из пасти у него летела пена, а в пяти шагах стоял грабитель с пистолетом за поясом.

— Наши люди уже почти на месте, сэр. Вы в порядке?

— Не говори глупостей, Мэри.

Парень посмотрел на меня, потом на Лу. Я чувствовал себя идиотом и был до смерти напуган. Он сделал еще шаг в нашу сторону. Мне захотелось спросить, не из той ли он банды, что кормила Лу энчиладами.

Лу был единственным, кто мог спасти меня от пули. Я чувствовал себя Гэри Купером в ковбойском фильме, только у меня с собой был не «кольт» 45 калибра, а годовалый черно-подпалый пес с самыми умными на свете глазами, помесь ротвейлера и овчарки, умница и любимец детей, способный с одного взгляда отличить хороших людей от плохих.

Лу был в ярости и не ведал страха. Грабитель направлялся к нам, не сводя с меня взгляда. Я слегка ослабил хватку на ошейнике Лу. Еще два шага – и этот негодяй не успеет даже выхватить револьвер…

— Венга! — окликнула женщина от машины. Она уже салилась в «понтиак».

Он держал руку на рукояти и смотрел на Лу. Возможно, прикидывал, стоит ли убивать человека с собакой и успеет ли он прицелиться и спустить курок, прежде чем пес вцепится ему в глотку. Если бы он выстрелил сперва в меня, Лу точно порвал бы его на куски.

Он хмыкнул, убрал руку и направился к машине. Я уронил телефонную трубку и потащил Лу за угол магазина, каждую секунду ожидая получить пулю в спину. Нет, обошлось. «Понтиак» взревел и умчался прочь. Никаких выстрелов. Я был жив. Лу тоже. Я привалился к стене и обнял его. Его колотило от волнения.

— О, Господи, Лу… о, Боже.

Из-за угла выбежал полицейский с пистолетом на изготовку. Он был рослым и напряженным, готовым ко всему – но Лу, едва его завидев, дружески завилял хвостом. И оружие в этих руках его ничуть не смутило.

— Стив Дьюно – это вы? — спросил меня коп, не убирая пушку.

— Так точно, сэр. А это мой пес Лу, он спас мне жизнь.

Скоро подтянулись и другие полицейские, вокруг магазина сделалось шумно. Лу радостно приветствовал их всех, я трепал его за загривок. Со мной вновь был мой радостный человеколюбивый пес.

Я сперва объяснил все, что произошло, патрульным, а потом мною занялся детектив в штатском. Он налил мне кофе и попросил еще раз изложить все с начала.

— Кто-то из продавцов пострадал? — для начала уточнил я.

— Выстрелов не было. — По тому, как он безбоязненно почесал Лу за ухом, я тут же понял, что имею дело с собачником.

— Они ограбили магазин?

— Не имею права вдаваться в подробности. Но вы молодец, и ваш пес тоже. — Он взял морду Лу в ладони и посмотрел на него. — Красавчик.

— Он спас мне жизнь.

— Вполне вероятно.

Я рассказал, что случилось, когда грабители вышли из магазина. Он вновь посмотрел на Лу.

— Может, нам взять его на работу?

Патрульный в форме подошел и заговорил с детективом. Через минуту тот вернулся к нам с Лу.

— Минуту назад подозреваемых засекли на бульваре Венеции. Их надо будет опознать. Вы поможете?

— Только я сперва завезу Лу домой.

— Нет времени. Езжайте вместе с ним.

— Тут в районе постоянно крутятся бандиты, которые называют себя Хозяевами Калвер-сити. Это они? Не хочу, чтобы меня подстрелили, когда я пойду за продуктами.

— Нет, это не они. У них номерные знаки из Торранса. К тому же Хозяева в своем районе никогда не стали бы грабить магазин. Так что, если они о вас узнают, вы со своим псом станете героями.

— Тогда ладно, — согласился я. Если речь шла о соперничающей банде, я готов был сыграть роль доносчика.

— Вы не выйдете из машины и будете в безопасности, — заверил меня детектив, — и мы поставим их против света.

— Я готов.

Нас с Лу усадили в черно-белую полицейскую машину и повезли во бульвару Вашингтона в сторону бульвара Венеции. Через пару кварталов на улице я заметил оживление. Там было много машин.

— Далеко не ушли, — сказал я. Лу сидел рядом со мной и радостно обнюхивал все вокруг с видом новобранца.

— Тут не так много «понтиаков» с открытым верхом, — хмыкнул наш водитель.

— Им надо было уезжать на скоростное шоссе, — заметил я. Мы свернули, оставив «понтиак» по левую руку.

Лу оживился и стал очень внимателен. Когда он заметил троих подозреваемых в наручниках, то пару раз негромко гавкнул, а потом зарычал.

— А вот и доказательство, — засмеялся водитель.

— Они ему очень не понравились, — подтвердил я.

Сейчас все трое выглядели совсем молоденькими. Полицейский выстроил их лицом к машине. Лу рычал и тыкался влажным носом в стекло. Водитель включил фары, чтобы ослепить подозреваемых, которые стояли с нарочито скучающим видом. Тощий парень, у которого я видел оружие, попытался отвернуться, но полицейский ему не позволил.

— Это они?

— Да, а тот, что слева, — у него был револьвер.

— Уверены, что именно револьвер? — уточнил коп, сидевший рядом с водителем.

— Хромированный или с никелированной нашлепкой, большой калибр, черная рукоять.

Полицейские переглянулись и заулыбались.

— Все верно. Отличная работа. Теперь мы вас отвезем обратно.

На стоянке у магазина мы распрощались с полицейскими.

— Вам через пару дней скорее всего еще позвонят, — пообещал наш водитель.

— Мне придется идти в суд?

— Сомневаюсь. Их поймали с поличным, они были вооружены. Продавец их тоже узнал.

— Спасибо.

— Славный пес. Еще молоденький, из него может выйти хорошая полицейская собака.

— Нет, думаю, с нас пока достаточно приключений.

Мы пожали друг другу руки, они потрепали Лу за ушами. Он улыбнулся на прощание и лизнул каждого из них.

— Р-р. — А еще он старательно обнюхал их брюки.

— Вы тоже держите собак, да?

— У меня овчарка.

— А у меня лабрадор.

— Он так и понял, — сказал я. — Спасибо.

Мы сели в машину и поехали домой. Я отменил на этот день все занятия и улегся на ковер в гостиной вместе с Лу. Он лениво, как ни в чем не бывало грыз косточку. Я хотел позвонить Нэнси и позвать ее в гости, но решил обождать. Сперва мне хотелось побыть с Лу вдвоем.

6

Лy отправляется в горы

— Он говорит, что вы его секретное оружие, — сказала Джуди, мама Ноа. — Он закончил год с отличными отметками, все были поражены.

— Учитель-партизан.

— И Пейдж, моя сводная сестра, вам тоже очень благодарна за помощь: без вас она никогда бы не сумела подать документы на зачисление в колледж.

— Вам стоило бы меня усыновить.

В тех семьях, где я репетиторствовал, меня часто принимали как своего, я был в роли дядюшки или старшего брата. Мог приходить без звонка, заглядывать в холодильник, бродить по дому, где пожелаю. Мне доверяли коды сигнализации от особняков в Бель-Эйре или в Беверли-Хиллз и каждый вечер кормили до отвала. Роскошная жизнь.

— Комната для гостей всегда в вашем распоряжении.

Я бы не отказался пожить в доме сводной сестры Дэрил Ханны. Я бы просыпался с утра пораньше и варил кофе, Дэрил и Пейдж заглядывали бы на огонек, и мы бы дружески болтали о своих делах и о собаках, а Лу выделывал бы фокусы, как он это умеет, а потом его бы взяли в кино, чтобы он сыграл спасителя человечества – супер-собаку из созвездия Гончих Псов. Я мог бы жить на его гонорары и спокойно писать свой великий роман.

— Ноа должен прочитать за лето хотя бы одну книгу, я ему уже об этом сказал.

— Кстати, раз уж мы заговорили о лете: не хотите недельку пожить у нас на вилле?

— Что?

— Это премия за то, что вы помогали Ноа.

— Вилла?

— В Теллерайде.

— Да ладно.

— Мы ездим туда зимой кататься на лыжах, но летом дом стоит пустым. Что скажете?

— Здорово. — Я был огорошен. Конечно, от таких каникул никто бы не отказался, можно взять с собой Лу и Нэнси, позвать друзей… — Очень мило с вашей стороны.

— Сейчас принесу ключи.

Мы взяли в аренду микроавтобус, поставили клетку с Лу назад и отправились в десятидневное приключение. Нэнси любила путешествовать не меньше моего, и Лу почти не доставлял в дороге хлопот: у него был стальной мочевой пузырь и отличная выдержка. К тому же теперь у него больше не было блох.

Мы собирались двинуть на север до Барстоу, потом свернуть на восток и гнать до самой Аризоны, чтобы там пересечься с нашим другом Дином и его женой Ким. Они собирались прилететь из Хьюстона. Мы подхватили бы их в аэропорту, и все вместе поехали бы на северо-восток, в Колорадо.

Мы с Дином за прошлые годы исколесили немало дорог, но с 1988 года, когда ездили на мотоцикле в Йеллоустонский заповедник, больше никуда вместе не выбирались. Именно в тот год от удара молнии начался лесной пожар, и в национальном заповеднике выгорело свыше миллиона акров. В путешествиях с нами случалось немало интересного и странного. Как-то раз мы даже вели школьный автобус, где ехали ребятишки-биологи, перевозившие живых рептилий. Причем дело было зимой, в заснеженной северной Аризоне. Нас чуть не подстрелил патрульный в Техасе, потом едва не арестовали на границе в Эль Пасо за то, что мы отказались платить налог за две бутылки виски. Я очень надеялся, что в Теллерайд нам удастся доехать без приключений, но верилось в это слабо.

После Барстоу дорога совсем обезлюдела, мы ехали с хорошей скоростью и были уверены, что не опоздаем на встречу с Дином и Ким во Флагстаффе.

— Как думаешь, с ним все в порядке? — спросила Нэнси, оглядываясь на клетку Лу.

— Ему там удобно, и мы достаточно часто останавливаемся, чтобы он мог размяться и справить нужду.

— Да, это он любит.

— Точно.

Лу до сих пор обладал всем своим «снаряжением». Дело было в 1990 году, мода на кастрацию собак еще не была такой повальной, и никто не осознавал, какой проблемой может стать переизбыток популяции. К тому же до Лу у меня не было своей собаки, если не считать терьера по кличке Бетти, за которым я пару месяцев присматривал в колледже, так что я даже не задумывался о том, правильно ли поступаю. Ну, и не будем сбрасывать со счета элемент мужской солидарности: парням мысль о том, чтобы кастрировать своего пса, кажется совершенно недопустимой. Лу был авантюристом и сорвиголовой, а после происшествия с грабителями я и вовсе чувствовал, что мы с ним побратались. Разве я мог стать предателем? В общем, евнухом Лу стал лишь в возрасте трех лет.

Мы то и дело останавливались, чтобы Лу мог побегать на воле и полюбоваться пейзажем. Ему нравились дальнобойщики (возможно, он помнил того парня, что чуть не забрал его вместо меня) и детишки, он старался подружиться с ними на всех стоянках. Когда симпатичный карапуз с дедушкой подошли к Лу, сидевшему рядом с уборной, Лу вежливо протянул лапу и коснулся макушки малыша, словно желая сказать: «Теперь мы друзья». Ребенок засмеялся, Лу лизнул его в щеку, мальчик посмотрел на него и сказал:

— Такой глупый, — после чего Лу лизнул его еще раз.

Дед карапуза посмотрел на меня:

— Славный песик у вас, совсем как в кино.

— Он у нас супер-пес.

— Красавчик, как Богарт.

— Точно, и такой же дамский угодник.

Они ушли к своей машине, Лу проводил их взглядом.

— Да, Лу, ты у нас лучше всех, — подтвердила Нэнси, вернувшись из дамской комнаты. — Поехали дальше.

Северная Аризона была прекрасна, здесь было все, что я люблю: сосны, выжженная равнина, красные скалы. На въезде во Флагстафф я вновь вспомнил, как пятнадцать лет назад мы с Дином вели автобус, полный сонных детишек, собиравших ящериц в пустыне, — и тут неожиданно налетел буран, и в считанные минуты намело полметра снега. Дин отлично водил машину, но даже ему с трудом удавалось маневрировать среди застрявших грузовиков и автомобилей, а ведь за каких-то пару часов до этого мы жарились на солнце в пустыне.

— Дорогу вообще не вижу.

— А горы сбоку тебе видны? — спросил я, выглядывая со своего места. Я сидел рядом с ним на бидоне из-под молока.

— Едва-едва.

— Тогда держись их и не останавливайся.

— Прямо ядерная зима началась, — заметил Дин, когда мы миновали очередной грузовичок, водитель которого пытался нацепить на колесо цепь. Вся борода у него обледенела.

Впереди показался мотель. Дин свернул на парковку, и мы въехали в здоровенный сугроб.

— Вот уж застряли так застряли. — Он выключил мотор.

Пассажиры ожили, выбрались наружу и устремились в мотель. Мы с Дином остались одни: никому, кроме нас, не было дела до собранных в пустыне змей, жаб, гекконов и черепах, которым на морозе грозила верная гибель.

— С ума сойти, — заметил Дин, засовывая коматозного полоза в спортивный носок и пристраивая его к себе на пояс.

Мы набили карманы рептилиями в носках и забили ими багажник автобуса, обитый фанерой. Потом зарылись в спальники и заснули в автобусе, посреди бескрайних снегов.

Об этом приключении я вспоминал, пока мы ехали с Нэнси и Лу в аэропорт, петляя среди холмов Аризоны, пол чистым лазурным небом.

— Вы опоздали, — заявил я Дину, на голову возвышавшемуся нал другими пассажирами. Его жена Ким, мускулистая блондинка родом из Техаса, сноровисто стащила чемоданы с багажной ленты.

— Специально задержались, чтобы с вами поменьше времени провести, — засмеялся Дин в ответ и крепко меня обнял.

— А где Нэнси? — поинтересовалась Ким, которую, очевидно, повергала в ужас перспектива остаться наедине с двумя школьными приятелями и по сотому разу выслушивать одни и те же байки.

— В машине с Лу.

— А что за машина? — В вопросах выбора техники Дин никогда мне не доверял.

— Микроавтобус.

— О, Боже.

— Чтобы хватило места и вам, и собаке.

— О, я наконец познакомлюсь с этим бандитом.

— Он уже совсем не бандит. Вот увидишь. — Я знал, что Дин будет от Лу в восторге.

Я рассказывал ему про грабителей и как Лу меня защищал. Когда мы подошли к машине, Нэнси спустила его с поводка. Сперва он устремился ко мне, затем свернул к Дину и Ким и принялся вытанцовывать перед ними.

— Привет, Луиджи! — Дин немного поиграл с ним я пятнашки. Лу сразу в него влюбился, он вообще мгновенно давал оценку любому человеку или животному – и почти никогда не делал ошибок. У него было безупречное чутье.

— Красавец, — подтвердила Ким, которой все же не удалось увернуться от приветственного лизания в щеку.

— И этот пес встал грудью на револьвер? — изумился Дин. — Я думал, он крупнее.

— Он легко меняет размеры, — сказал я. — То огромный, как страж у врат ада, то крохотный такой, что поместится в ладонь.

— Прямо человек в собачьей шкуре, — заявил Дин, глядя Лу в глаза. Тот приветственно наступил ему на ногу. — Все, я избран.

Чем дальше мы ехали, тем прекраснее становилась дорога. Карликовые елочки уступили место пихтам, желтым соснам, канадским елям, ольхам, лиственницам и осинам. Вместо пологих рыжих холмов со всех сторон к дороге подступали скалистые горы, вершины которых венчали белые шапки. Мы взбирались все выше и выше, и вот уже на обочине стал попадаться снег. Под солнцем он таял, и сбегающие вниз ручейки посверкивали на солнце. Когда мы миновали очередной сугроб, Лу принюхался и заскулил.

— Он когда-нибудь раньше снег видел? — поинтересовался Дин, почесывая Лу за ухом через окошко клетки.

— Навряд ли в Мендосино были снегопады, — ответила Нэнси.

— Держу пари, он окажется от снега без ума, я таких псов знаю, — заявил Дин. Я знал, о чем он говорит: есть собаки, которых вид снега приводит в буйный восторг, они сходят с ума от радости и готовы часами носиться и валяться в сугробах.

За следующим поворотом я притормозил, и мы все выбрались размять ноги. Увернувшись от снежка, которым швырнула в меня Ким, я выпустил Лу наружу. Он пулей метнулся к грязному влажному сугробу и принялся скакать, подбрасывая снег в воздух и радостно пытаясь его укусить.

Снег стал для Лу новой, неизведанной игрушкой, и он был счастлив, как ребенок из Канзаса, впервые оказавшийся у моря. Лу подскакивал, взбрыкивал, делал в воздухе пируэты, хватал снег зубами, подбрасывал, а затем пытался ловить и прижимать лапой.

— Он в восторге, — заметила Ким.

— Сам с собой играет в снежки, — засмеялась Нэнси, пытаясь сделать снимок.

— Лучше делом займись! — крикнул Дин, швыряя в Лу снежком.

А ведь так оно и должно было случиться – очень скоро, только я пока об этом не знал.

В нашем распоряжении оказались апартаменты на втором этаже небольшого дома, из которого открывался потрясающий вид на горы. Красиво, как в кино.

— Где тут у них баллоны с кислородом? — поинтересовался Лин, задыхаясь, как астматик. Мне тоже было трудно отдышаться. Мы всегда жили на уровне моря, а сейчас оказались намного выше, и у нас в буквальном смысле перехватило дух.

— Как же мы дойдем до Синего озера? — спросил я. Намеченный маршрут должен был увести нас еще выше в горы, на добрых двенадцать тысяч футов. Чем же мы там будем дышать?

— Вот ребенок, — засмеялась Ким, дружески толкая меня в плечо. Она три дня в неделю ходила в спортзал, занималась аэробикой и бегом. Мышцы у нее были прочными, как тиковое дерево.

— Да, я ребенок. Детям нужен кислород.

Мы начали обживать квартиру. Я забрал себе комнату Дэрил, чтобы иметь возможность до конца жизни хвастаться тем, что спал в постели Дэрил Ханны. С Нэнси, разумеется. Но об этом можно было и не говорить.

Лу обнюхал все уголки, задерживаясь в тех местах, где, скорее всего, побывал другой кот или собака, которых привозили с собой хозяева лома. Я видел, как он ловит запахи и задумывается, точно дегустатор, пробующий редкий коньяк.

— Шпиц или кролик? — спросил я у него. Он на меня покосился, затем продолжил идти по следу, пока не добрался до кухни. Там он ловко открыл дверцу буфета. Внутри обнаружился полупустой пакет с собачьим кормом.

— Молодчина, Шерлок, — похвалил я его, переставляя пакет повыше. Лу недоуменно уставился на меня: как же так, почему я не вознаградил его за проявленную смекалку? — Тебе это нельзя. Живот болеть будет. — У него в глазах застыла глубокая обида. Это была его еда, он же ее нашел!

Когда Лу огорчался, он ложился, укладывал морду на передние лапы и укоризненно смотрел. Я открыл пакет с его лакомствами и швырнул ему печенье. Лу схватил его на лету и ушел в угол, чтобы там сгрызть. Я видел, что он все еще дуется на меня.

Вечером мы с Нэнси лежали в постели (Дэррил Ханны!) и обсуждали прогулку, запланированную на завтрашний день. Мы собирались добраться до Синего озера, расположенного на четыре тысячи футов выше Теллерайда.

— Нам предстоит пройти по тропе почти восемь миль и подняться на полмили, — сказал я, пытаясь мысленно представить себе эту геометрию. — То есть довольно приличный наклон дороги и вдвое меньше кислорода, чем нам надо.

— Жестко, — согласилась Нэнси. Лу посмотрел на нас и полез под кровать. Там теперь было его любимое место.

— Это самоубийство. Ким нас убьет.

— Зато спускаться будет весело. — Нэнси старалась сохранять оптимизм.

— Вниз доберется только Ким. Остальные по дороге загнутся.

— Ким и Лу, — возразила она. Лу вылез из-под кровати и на нас посмотрел.

— Даже его на такое не хватит.

— Он здоровый годовалый пес. Он справится.

— На двенадцати тысячах футов?

— Да он и не заметит!

Лу уселся рядом с кроватью, с моей стороны.

— Р-р?

— Чья сейчас очередь? — спросил я.

— Он же тебя выбрал, — и Нэнси предательски отвернулась, накрывшись с головой одеялом.

— Пойдем, Лу.

Воздух снаружи оказался сухим, прозрачным и более холодным, чем я ожидал. Он удивительно пах чистотой – то ли от снега, то ли от близкой реки, и это было удивительное ощущение, точно все самые сладкие ароматы с земли поднимались сюда, в горы Колорадо, чтобы мы могли насладиться ими.

Лу наслаждался каждым новым запахом. Он обнюхивал кусты, деревья, траву, помечал все вокруг, царапал когтями грязь и долго обнюхивал найденное перо, трогая его лапой.

Мы отошли от лома по утоптанной тропе, и я спустил его с поводка. Он побежал вперед, туда, где росли тополя и ольхи. Глядя на него, я невольно вспомнил тот день, когда мы познакомились, и как его стая скрывалась за деревьями, точно отряд ниндзя, и как Лу сперва трусил за ними следом, а потом вдруг остановился, прислушавшись: возможно, интуитивно он ощутил, что его будущее не с ними, и сейчас я следил, как он носится среди деревьев, и точно знал, что теперь я – его единственная семья, и мы не расстанемся до конца его жизни. Он чувствовал то же самое, я уверен.

Ким штурмовала дорогу так резво, будто ее в спину кололи штыком. Дин задыхался со мной наравне, но у него ноги были длиннее, и он поспевал за своей спортивной супругой без особого труда. Мы с Нэнси отчаянно старались не отстать, а Лу радостно бегал от одной пары к другой и вилял хвостом. Он считал своим долгом присматривать за всеми нами.

Я спрятался за большим камнем. Лу бросился на поиски, тогда как Ким сурово требовала, чтобы мы не задерживались и шли быстрее. Чуть позже Лу метнулся с тропы куда-то в стороны и вернулся, весь перемазанный в какой-то дряни.

— Что он там нашел? — спросила Нэнси, вытирая ему пасть.

— Не уверен, что мы хотим это знать.

— От него пахнет помойкой.

— Это его любимый ресторан. — Я потрепал Лу по холке, счищая грязь.

— Дьюно! — послышался рык сержанта Ким.

— Иду, Сатана! — закричал я в ответ.

Каждые двадцать минут она позволяла нам пятиминутный привал. Я уже через пятнадцать был уверен, что подхватил болезнь высоты. Налицо были все симптомы: головная боль, тошнота, утомление, нехватка воздуха. Ощущение было такое, словно меня нагрузили кирпичами.

— И почему я должен нести его еду и воду? — спросил я у Нэнси, указывая на Лу сладким батончиком. Лу какое-то время тащил в зубах палку, но потом бросил, когда понял, что ни у кого нет сил с ним играть.

— Я же тебе говорила купить специальный собачий рюкзак.

— Мы его померили в магазине, но Лу огорчился.

— Откуда ты знаешь?

— Ты же знаешь, как он в таких случаях смотрит в пол.

Если Лу считал, что с ним поступают несправедливо, он отходил в сторону и отворачивался. В тот день он вел себя как сорванец, которого впервые вырядили в парадный костюмчик, так что я решил сберечь тридцать баксов и ушел из магазина без рюкзака.

Поэтому теперь я волок на себе галлон воды, два бутерброда, яблоко, пакетик сухофруктов и орехов, ветровку, бинокль, фотоаппарат, карты, справочник по птицам, компас, нож, аптечку и мешок собачьей еды… на высоте в десять тысяч футов. И кто тут вьючное животное, скажите на милость?

Ким была беспощадна. Мне хотелось подставить ей подножку, привязать к дереву, надеть на ногу ядро – что угодно, лишь бы ее замедлить. Нет, она, конечно, была права: если не поспешить, мы никогда бы не успели обернуться до темноты. Но пятиминутные привалы проходили слишком быстро, а до нового надо было идти и идти.

— Ненавижу тебя, — заявил я ей на следующей остановке. Я так тяжело дышал, что даже из фляжки глотнуть не мог.

Ким ухмыльнулась:

— Слабак!

Ты просто клингон.

— А ты хоббит!

— Орк.

— Бактерия.

— Тихо вы, оба, — пристыдил нас Дин. Они с Нэнси явно взяли на себя роль родителей в этом походе.

Я налил воды в пластиковую миску и протянул Лу. Он немного полакал, затем стал брызгаться на меня.

— Бери с него пример, — заявила мне Ким.

— Лучше ты – не бери.

— Хватит, — взмолился Дин. — Пошли, посмотрим на водопад.

Тропа к Синему озеру проходила мимо поразительно красивого двухступенчатого водопада высотой в четыре сотни футов, названного Вуаль невесты. Он находился примерно в часе ходьбы от Теллерайда. Летом туристы шли сюда пешком, доезжали на велосипедах, а иногда и на джипах, чтобы полюбоваться на водяные каскады, которые в пору таяния снегов становились особенно красивы. Дорога представляла собой наезженную колею, вдоль которой вилась пешая тропа, по которой шло довольно много народу. Однако за водопадами толпы туристов редели, а подъем к озеру становился еще более сложным.

Поднявшись на пригорок, мы обнаружили водопад в облаке прохладного тумана. Лу попытался лизать воздух.

— Потрясающе, — проговорил Дин.

— Не зря мы сюда пришли, — подтвердила Нэнси, осторожно пробираясь по влажным камням, чтобы не поскользнуться.

— Как пожарный гидрант посреди Бруклина в июле, — засмеялся я.

— Что? — не поняла Ким.

— Да так, ничего.

Лу подбежал к группе из трех человек, спускавшихся по тропе. Вил у них был утомленный и понурый. Женщина, шагавшая впереди, потрепала Лу по спине, когда он пробегал мимо. Он обнюхал ей ноги, потом радостно зафыркал.

— Славный песик, — проговорила она. Двое мужчин у нее за спиной хранили скорбное молчание. — Компанейский такой.

И, выдавив на губах слабую улыбку, пошла дальше.

— Они трупы, — заявил я. Лу еще какое-то время бежал за ними. Потом вернулся. Я достал бутерброд и принялся за еду. — В чем дело?

— Он хочет, чтобы ты шел дальше, — заявила Ким.

— Он хочет индейки из моего бутерброда.

— А на ходу ты поесть не можешь?

— Давайте хоть пару минут полюбуемся видом. — Я с надеждой посмотрел на Дина, тот пожал плечами. — Смотрите, какое там красивое старое дерево на вершине.

— Синее озеро, — заявила Ким, взваливая на плечи рюкзак. — Пойдем, Лу.

Они зашагали вперед по тропинке.

— Да она у тебя просто киборг, — пожаловался я Дину.

— Лучше не зли ее, Дьюно, — посоветовал тот. — у нее есть цель, и она намерена ее достичь.

Лу какое-то время бежал рядом с Ким, а потом неожиданно метнулся вбок и стал карабкаться по наклонному стволу. Если надо, он мог лазить по деревьям не хуже обезьяны.

— Как ему это удается? — изумился Дин, глядя на Лу, который уверенно поднимался по стволу, покрытому грубой, толстой корой. Прямо рядом с ним вниз метнулась рыжая белка, Лу подпрыгнул, развернулся в воздухе на сто восемьдесят градусов и ударил по дереву лапой.

— Чуть не поймал, — прокомментировал Дин, глядя, как белка удирает в кусты, а Лу пытается ее догнать.

— Он немало их съел на своем веку. — Я бросил Лу печенье.

Мы двинулись дальше, по Тропе Проклятых, возглавляемые Дарт Ким и охотником на белок. Здесь уже не было наезженной колеи, и сама дорога стала гораздо уже, а воздух становился все более разреженным с каждым шагом. Ким с Дином ушли далеко вперед, мы с Нэнси тащились следом, пытаясь понять, насколько все происходящее по-прежнему доставляет нам удовольствие. Лу, как истинный дипломат, сновал между нами, то забегая вперед, то возвращаясь назад.

— Кажется, у меня внутреннее кровотечение.

— Неправда, — отозвалась Нэнси, хватая ртом воздух.

— Ты тоже плохо выглядишь.

— Да ты и сам похож на наркомана со стажем.

— У меня такое ощущение, точно я поднимаюсь по эскалатору, который идет вниз.

— Пить хочется.

Мы устроили незапланированный привал. Лу тотчас метнулся к нам в надежде на подачку.

— Дьюно!

— Не отвечай ей, — прошептала Нэнси.

— Не буду… сил нет.

Лу плюхнулся рядом и положил голову мне на бедро.

— Направо, — сказал я ему. Над этим трюком мы работали уже второй день. Лу немного подумал, потом повернулся вправо, и я дал ему хлебную корочку. — Отлично.

— Когда он так научился? — удивилась Нэнси.

— Вчера вечером. Нам обоим не спалось, и мы немного поработали. Теперь он умеет поворачиваться в обе стороны, и просто по знаку – тоже. Попробуй.

Она взяла у меня лакомство:

— Налево! Молодец. Направо! Умница, Лу.

Я показал ей жест «поворот» – движение рукой по часовой стрелке или против. Нэнси попробовала командовать беззвучно, и Лу все выполнил правильно.

— Ему пора получать права, — заявила Нэнси.

Я задумался нал этим.

— Дьюно, подъем!

У меня было ощущение, что мы шли несколько суток подряд. Подъем за подъемом, пока наконец впереди не показался обрыв. Даже Ким слегка сбавила темп.

Я не чувствовал ног, и только Лу скакал как ни в чем не бывало и явно не понимал, почему я ползу, как улитка. Он подбежал ближе и принялся подманивать меня, чтобы я с ним поиграл в салочки.

— Иди и дразни Ким, — сказал я ему, и он бросился нарезать круги вокруг Ким и Дина, а потом пошел перед ними залом наперед.

— Как ты его заставил? — Нэнси не верила своим глазам.

— Я не заставлял. Он понимает по-английски.

— Нет, правда.

— Не знаю. Это же Лу, не задавай глупых вопросов. — В тот раз я впервые обратил внимание, как он ходит спиной вперед. Чуть позже он стал делать это по моей команде. Именно так Лу учился почти всему: сперва он делал это самостоятельно, а я просто смотрел. Потом мы закрепляли это лакомствами и похвалой.

Дин обернулся ко мне.

— Дьюно, что он делает? — Он тоже задыхался, как астматик, и не мог разогнуть спину.

— Дразнит тебя.

— По твоей команде?

— Само собой.

На высоте в двенадцать тысяч футов сосновые леса сменились альпийскими лугами. Повсюду росли цветы и лишайники, живописно разбросанные валуны украшали пейзаж. Небо было пронзительно синего цвета, а воздух таким разреженным, что он почти не ощущался в легких.

Но здесь было так красиво, что мы даже перестали ощущать усталость, и настроение улучшилось. Даже Лу, который уже отчаялся нас развеселить, теперь приободрился и потрусил вперед, обнюхивая камни, сурочьи норы и высохший мох.

Толстые рыжие сурки играли с ним в прятки, и тут же исчезали, едва он бросался, чтобы их изловить.

— Почти дошли, — выдохнула Нэнси, когда впереди показался конец тропы. Перед нами лежало продолговатое озеро в окружении скалистых каменных стен. Белый снег лежал на уступах и таял в воде, ледяной, как сталь.

— Невозможно прекрасно, — прошептала Нэнси.

— Ну, что, Дьюно, оно того стоило? — вопросила торжествующе Ким.

— Ага… жаль только, в глазах помутилось, ничего не вижу, — хрипло и с присвистом ответил ей я.

По пути мы встретили всего одну чужую собаку – швейцарскую овчарку, постарше, чем Лу, хотя и ненамного, и на добрых тридцать фунтов тяжелее. Они обогнали нас на тропе, и сейчас мы вновь увидели их с хозяйкой у самой воды.

Лу помчался поздороваться. Я не беспокоился: ни одна другая собака не могла причинить Лу вреда, ведь им просто не удавалось его поймать.

— Может, не стоит его пускать? — заволновался Лин.

— Все будет в порядке. Смотри сам.

Вместо того чтобы бежать к крупной собаке прямиком, Лу начал отбегать чуть в сторону, чтобы выманить ее в погоню и оценить силу, скорость и намерения потенциального соперника. Поначалу овчарка явно была настроена враждебно, она защищала свою хозяйку и даже слегка порыкивала, но затем успокоилась, хвост и уши поднялись торчком. Лу позволил другой собаке себя догнать, они обнюхались, после чего Лу забежал в воду, приглашая нового друга последовать за ним.

— Теперь все в порядке, — сказал я Лину. — Он ее прочитал.

— В каком смысле?

— Раскусил. Знает, что она не будет вести себя агрессивно. Надо было только разделить их с хозяйкой.

— Зачем?

— Иначе овчарка бы ее защищала и не смогла бы играть. А теперь – посмотри на них!

Собаки скакали по берегу, дразнили друг друга, брызгались, взрывая песок и мелкую гальку Овчарка радостно гавкала, а Лу ухмылялся с довольным видом. Я поздоровался с хозяйкой, которая совсем не возражала против такого знакомства.

— Они созданы друг для друга, — сказала она.

— И мы наконец можем посидеть спокойно.

— Мне на них даже смотреть утомительно, — засмеялась она. — Полчаса ушло, чтобы перестать задыхаться.

— Так вы тоже не местная?

— Из Портленда.

— А мы из Лос-Анджелеса.

— У нас воздухом хоть дышать можно.

— Ну, в нашем случае, я бы не взялся так утверждать.

Мы отдохнули, попили воды и перекусили. Мне стало полегче. Лу с овчаркой набегались и заснули, каждый рядом со своим хозяином. Ким и Дин сделали несколько фотографий, затем пошли прогуляться вдоль берега.

— Скоро надо будет идти обратно, — сказал я Нэнси, поглаживая Лу по боку. Его грудь мерно вздымалась и опускалась. Ему явно что-то привиделось, он пытался бежать во сне.

— Как думаешь, что ему снится? — спросила она, растирая мою ноющую спину.

— Белки, — уверенно заявил я.

Сон уже заканчивался, теперь у Лу подергивались только подушечки лап. Он открыл глаза, поднял голову и огляделся по сторонам, совершенно ошеломленный. Потрогал меня лапой, поднялся, потянулся – сперва задние лапы поочередно, потом передние, выгнувшись дугой. Я постарался запомнить эту позу «поклона», для нее стоило придумать название, особый жест и закрепить у него в памяти.

— Ну что, белку поймал? — спросил я его. На слове «белка» уши Лу тут же встали торчком. Это слово он тоже выучил сам по себе.

Возбужденно поозиравшись по сторонам, Лу наконец обернулся ко мне с недовольным видом, точно желая сказать: «Зачем ты меня надурил? Не смей больше так шутить про белок!»

— Р-р, — сказал я в ответ и потрепал его за шею.

— Теперь ты его дразнишь? — засмеялась Нэнси, расчесывая волосы.

— Он думает, что сурки – это такие горные белки-гиганты. Они ему снились.

Лу поискал взглядом Дина и Ким на другом берегу озера. Какое-то время он смотрел в ту сторону, затем тихонько тявкнул, как он делал обычно, о чем-то задумавшись. Кажется, он спрашивал, что они там делают, и решал, сбегать посмотреть – или не стоит, но пока он просто стоял и смотрел на озеро, поверхность которого подрагивала на ветру. Вокруг цвели коломбины, люпин и дикие ирисы, до нас доносился их нежный аромат.

Лу погрузился в глубокую задумчивость, и мне интересно было наблюдать за ним. Он смотрел на озеро, как сытый лев на Серенгети, — спокойный, невозмутимый. Что происходило в этот момент у него в мозгу?

— Он не такой, как другие собаки, — сказал я Нэнси, которая тоже встала на него посмотреть.

— Мне кажется, он вычисляет число пи.

— Это его взгляд-на-тысячу-миль.

— Тебе нравится.

— Конечно, — искренне ответил я.

Поначалу я просто хотел собаку – и ничего больше. Но получил я нечто совсем иное, более дикое, но и более способное, почти дрессированную обезьяну. Я еще только начал осознавать, как многому Лу предстоит научиться и как много я должен ему дать. Порой мне казалось, что я с этим не справлюсь.

Но тут щенок в душе Лу снова одержал верх. Он заметил, что его замечательная новая подруга-овчарка ушла вместе с хозяйкой, побежал к тому месту, где они сидели, все обнюхал, помочился и, огорченно заскулив, потрусил прочь.

— Прости, приятель. Ты все проспал. — Он посмотрел на меня янтарными глазами. — Тебе что-то снилось, и я не стал тебя будить.

Он покосился на тропу, явно прикидывая, сможет ли догнать овчарку.

— Конечно.

— Что – конечно? — переспросил Дин, который меня услышал на подходе. Лу подбежал к нему и наступил на ногу.

— Лу хочет побежать за подружкой.

— А на ногу мне зачем наступать?

— Я это называю «игрой ротвейлера». Любовь и собственнические инстинкты.

Дин извлек ногу из-под лапы Лу и сам слегка наступил ему на подушечку. Лу подождал пару секунд, вытащил лапу и, посмотрев на Дина, наступил обратно на ботинок. Так они делали еще несколько раз, пока Дин со смехом не отбежал в сторону, приглашая Лу поиграть в догонялки.

Спуск, в отличие от подъема, был головокружительно быстрым. С каждым шагом дышать становилось все легче, а благодаря тяготению мы шли как по движущейся дорожке в аэропорту. Лу обнюхивал деревья и кучи хвороста в поисках следов, оставленных овчаркой, и временами тоже их помечал. В такую игру собаки могли играть бесконечно, как будто их мочевой пузырь не имел пределов. Они могли мочиться столько раз подряд, сколько понадобится. Пару раз я пытался отслеживать это в походах и даже держаться с ним наравне, но на третий или четвертый раз у меня горючее закончилось. Лу с сочувственным взглядом побежал дальше.

Мы встретили на тропе троих туристов, которые явно собирались заночевать у озера, судя по количеству снаряжения, которое они волокли на себе. С ними была собака – крепенькая, коротконосая помесь лабрадора с кем-то еще, такая маленькая, что запросто могла проскочить у Лу под брюхом. Мой пес вызвал у нее бурю восторга, и ее даже пришлось взять на поводок, чтобы она не отправилась дальше за нами.

— Какая славная, — сказал я. — Кто это?

— Помесь лабрадора с мопсом, — ответил мне один из хозяев.

— Быть не может.

— Честное слово. Мопс – папа, лабрадор – мама.

— У него была приставная лестница?

— Нет, но очень много упорства.

— Она просто прелесть. — Собака похрюкивала и чихала от возбуждения, бегая за Лу.

— Ее зовут Сэди, а породу мы называем «мобрадор».

— Лабрадор и мопс… ага, понятно.

— Пойдем, Сэди. — Он потащил ее за собой. Она продолжала смотреть на Лу влюбленными глазами. Он проводил взглядом упиравшуюся коротколапую тушку.

— Пойдем, Ромео. Будут у тебя и другие.

Ким и Лу вновь возглавили наш отряд. Мы так устали, что, когда проходили мимо водопада, почти не удостоили его взглядом. Там расположилась группа немецких туристов в шортах и шлепанцах. Один из них кинул Лу кусочек картошки, и тот проглотил еду на лету, не задумываясь, как съел бы какого-нибудь москита. Он тоже устал.

К закату мы вышли на дорогу, по которой дошли до нашего городка. У нас не было ни воды, ни еды. Никто не разговаривал. Ноги у меня болели и распухли. Лу трусил впереди, то и дело оборачиваясь проверить, не потерялся ли кто по пути. Я взял его на поводок.

— Прости, брат. Цивилизация.

— Все прошло не так уж плохо, правда? — спросила Ким. Даже по ней была заметна усталость.

— Я очень, очень устал, — сказал Лин.

— Ванну хочу, — пробормотала Нэнси с остекленевшим взглядом.

Я приобнял Ким за плечи.

— Господь мне свидетель, я с тобой больше в поход не пойду.

— Врешь.

И она была права. Мы провели в Теллерайде еще пару дней, а потом поехали в Сноумасс, где жила наша старая подруга Лайза, и, невзирая на все наши протесты, она потащила нас к другому горному озеру. Хорошо хоть добраться туда оказалось полегче. Лайза тут же влюбилась в Лу, точно так же как в него влюблялись все остальные – кроме вооруженных грабителей, парочки псов-задир, двоих похитителей и еще одного типа, которого Лу предстояло усмирить через пару лет.

Всю неделю я наблюдал за ним постоянно, но все опасения, что он сбежит, почуяв запах воли, оказались напрасны. Скорее уж это он опасался потерять меня. Я то и дело ловил на себе его настороженный взгляд, когда он думал, что я не замечаю. Он нервничал, как бы я не заблудился в горах, или переживал, отчего я дышу, как неисправная кофеварка. Сам он чувствовал себя лучше некуда – так же привольно в этих диких краях, как в родном саду.

Трудно сказать, как и почему Лу стал настолько… надежным. Но это замечательное чувство – доверять своей собаке, знать, что она не сбежит, не метнется на улицу в неподходящий момент или не уйдет с другим человеком. Лу был таким с самого начала. Он никогда не пропадал – кроме единственного раза, о котором я расскажу чуть позже.

— Сколько, ты говоришь, ему лет? — спросил Лин, прощаясь с нами в аэропорту.

— Год.

— Ты уверен?

— Да.

— Тогда ты неправильно выбрал профессию, Дьюно. — Он посмотрел Лу глаза в глаза.

— Что?

— Если ты ухитрился всему, что я видел, обучить годовалого пса, тогда зачем ты тратишь время на людей?

И он, конечно, был прав. Дин никогда не ошибался.

7

Лy находит мне работу

Дюжина собак гналась за Лу по парку Калвер-сити. Он как обычно играл в догонялки с ретриверами, гончими и обычными дворнягами, а сейчас к ним присоединился веймаранер. Обогнав остальных, он напрыгнул на Лу, пытаясь укусить его за пятки.

Лу обернулся через плечо на неожиданного преследователя. Это был кобель, широкогрудый и поджарый, с шерстью стального цвета. По выражению морды Лу я видел, о чем он думает: «Ну, давай, покажи, чего ты стоишь!»

Они рванули, оставив прочих собак далеко позади. Обычно у Лу был исключительно изящный стиль бега, как у породистого скакуна, рассчитывающего усилия на беговой дорожке. Но сейчас он прибавил газу и устремился вперед, как гоночный болид, выгибая спину и высоко вскидывая лапы, пока не превратился в размытый черно-подпалый силуэт.

Он на корпус опережал веймаранера, когда оказался у крутого поворота налево на дорожке, по которой собаки обычно бегали в парке. Дорожка эта вилась между лужаек, баскетбольных площадок и «загончиков» для детей. От улицы парк отгораживала невысокая изгородь и тротуары.

Прямо за поворотом находилась большая песочница с качелями. Лу сделал вид, что мчится прямо туда, но в последний момент затормозил на траве, срезал угол и помчался дальше. Я обычно старался остригать ему когти не слишком коротко, как раз ради таких случаев, и моя предусмотрительность окупилась сторицей. Веймаранер не смог повторить маневр Лу, его повело юзом на песке, и он полетел кувырком. Все это напоминало репортаж с «Формулы-1».

— Ого! — только и мог я сказать, когда Лу вышел на финишную прямую.

Веймаранер поднялся, отряхиваясь от песка, рыкнул на ни в чем не повинного маленького бигля, оказавшегося рядом, и похромал к хозяину жаловаться на жизнь.

Мы вернулись из поездки в Колорадо несколько месяцев назад, и с тех пор моя вера в Лу лишь возросла. Я по-прежнему держал поводок под рукой, но не использовал его уже довольно давно. А когда все-таки приходилось брать Лу за ошейник, он смотрел на меня с ужасно оскорбленным видом.

Большинство собак, гулявших в парке, не были такими послушными. Стоило им отбежать от хозяев на двадцать шагов, и они готовы были кинуться куда угодно, в том числе и за пределы зеленой зоны. Но когда появлялся Лу, все было совсем по-другому. Он зачаровывал других собак и как будто брал на себя роль их пастуха; когда он бежал по дорожке, у остальных не было никаких иных мыслей в голове, кроме как догнать наконец этого паршивца, и все хозяева знали, что пока тут бегает Лу, за своих собак им беспокоиться не стоит.

Мне стоило некоторого труда приучить Лу бегать самостоятельно по периметру парка. Я пару десятков раз провел его вдоль границы. Сперва мы бегали трусцой бок о бок, потом я ехал на велосипеде, а он – за мной. Я отрабатывал с ним команду «ко мне» издалека, не используя поводок, пока он не научился прибегать на зов из любой части парка. После этого я стал подзывать Лу из-за угла, с каждым разом увеличивая дистанцию. Наконец, я сложил все это воедино, в один прекрасный день придя в парк на рассвете. Под ободряющие вопли бандитов из банды «Хозяев Карлвер-сити», которые как раз возвращались с ночной гулянки, Лу впервые самостоятельно обежал по периметру весь парк – добрых полмили. Когда к нему добавились другие собаки, для Лу это стало настоящей школой: он учился сам и обучал других. Ему еще не было и двух лет, когда он начал преподавательскую карьеру.

— Я продаю свой бизнес, — заявила Филлис, хозяйка репетиторского агентства, в котором я работал.

— Ты шутишь?

— Нет. Серьезно.

— Но зачем? у тебя же большая прибыль.

— У меня только что родился ребенок, я развожусь, и мне не нужна лишняя головная боль.

До сих пор я зарабатывал по сорок долларов в час, ни разу не работал больше двадцати пяти часов в неделю, а в остальное время писал книги и занимался с Лу. Меня устраивала такая жизнь. Но теперь ей пришел конец.

Когда я только переехал в Лос-Анджелес в 1986 году то устроился работать в школу но быстро оказалось, что там мне предстоит не столько учить детей, сколько их защищать. В первый же лень я стоял у доски и пытался утихомирить расшалившегося семиклассника, как вдруг в класс ворвался здоровенный чернокожий в белом лабораторном плаще, со здоровенной линейкой в мясистом кулаке. Не успел я опомниться, как он за шкирку вытащил мальчишку из-за парты и принялся его шлепать. Потом отпустил ученика, зловеще ухмыльнулся и исчез.

— Что это? — с трудом приходя в себя, выдавил я. Вокруг радовались ученики, приветствуя пострадавшего.

— Это был мистер Чарльз, — хихикая, пояснила мне девочка с первой парты. — Он ходит по всей школе и наказывает хулиганов.

В этой школе в 1986 году еще были приняты телесные наказания. Работой мистера Чарльза было проверять классы один за другим и по необходимости внушать ученикам «страх Божий». Когда меня нанимали, мне забыли об этом сказать. Естественно, я поначалу принял его за опасного психопата.

Через неделю я устроился в агентство Филлис и надеялся, что больше в школу никогда не вернусь. Но теперь она решила продать свой бизнес. В других агентствах платили не так щедро, и мне стало ясно, что пришло время что-то серьезно менять.

— Может, переедем? — предложила мне Нэнси, когда я ей об этом рассказал.

— В Сиэтл? — Мы недавно ездили туда в отпуск, и нам понравился и сам город, и климат.

— Я бы купила там дом.

Хотя ей еще не было и тридцати, Нэнси была самым бережливым человеком из всех, кого я знал. Она откладывала каждый цент, живя с родителями, и скопила довольно большую сумму. Увы, в Лос-Анджелесе цены на жилье были слишком высокими: здесь ей этого хватило бы разве что на однокомнатную квартирку. Но в 1991 году трехкомнатные апартаменты в тихом пригороде Сиэтла обошлись бы намного дешевле.

— Давай подумаем об этом, — согласился я.

Потом произошли два события, которые навсегда изменили нашу жизнь и вывели нас с Лу на новый уровень.

— Дьюно, ты должен это сделать, — умолял меня Билли, еще один мой приятель по колледжу, с которым я и Дин сдружились в Нью-Йорке в 70-х. Он защитил диплом по морской биологии, а в 1979 году переехал в Сан-Франциско, где основал компанию по торговле морепродуктами. Я какое-то время жил у него в начале 80-х и помогал на доставках; в ту пору в компании был всего один ржавый грузовичок. Сам Билли жил в крохотной квартирке над пиццерией, в доме, принадлежавшем некоему мистеру Квану, который никак не мог в точности сосчитать, сколько же народу обитает у Билли, и пребывал по этому поводу в непреходящем недоумении.

Билли, здоровенный, шумный и бесхитростный, временами напоминал тайфун, он ни секунды не мог усидеть на месте. История его успеха была очень американской: уже к 1991 году его компания превратилась в огромную корпорацию с оборотом в миллионы долларов и офисами в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе. А теперь он хотел открыть отделение в Сиэтле, поближе к устричным фермам, которые были его основными поставщиками.

— Мне нужен доверенный человек, который проследит, как отправляются рефрижераторы, организует работу офиса, проконтролирует отгрузки в аэропорт и вообще будет присматривать за всеми делами. Я оплачу тебе переезд и полгода работы, только сделай это для меня.

— Даже не знаю. Сложное решение.

— Не тормози. Ты же сам говорил, что Нэнси хочет переехать и купить дом. Там полно домов, они дешевле автомобилей. И кто она по профессии, страховщик, да? Так у них в Сиэтле миллион страховых компаний. Там у людей вечно что-то случается. Дожди постоянно, как в Библии. Машины сталкиваются друг с дружкой, а еще у них лесные пожары, оползни, нападения кугуаров и депрессии. Болезнь Паркинсона, парез, нехватка витамина D. Короче, всем необходима страховка.

Полгода назад Нэнси уговорила меня взять Лу. Теперь пришел черед Билли склонить меня к новым переменам, невзирая на сопротивление. Он был готов объяснять, доказывать, уговаривать и не оставлять меня в покое, пока я не сдамся. Так было всегда и во всем, неважно, чего он от вас хотел – рано иди поздно вы всегда уступали, просто чтобы избавиться от его криков.

В прошлом Билли удавалось уболтать меня на многое: изобразить ограбление винного магазина с надувным пистолетом и в маске из резинового мяча; обзвонить все цветочные магазины Сан-Франциско, чтобы найти девушку, с которой он познакомился накануне вечером на какой-то вечеринке и о которой не знал ничего, кроме имени и того, что она торгует цветами; отправиться на нудистскую рыбалку на озеро Шаста; съесть сырую устрицу размером с пробковый шлем; продавать на рок-концерте аспирин по доллару за таблетку. И это еще далеко не все.

Все эти действия в описании Билли казались верхом рационализма и необходимости. Его бруклинская логика была неумолима, как асфальтовый каток.

Сопротивляться было бессмысленно, и я дал согласие ехать в Сиэтл. До свидания, детишки богатых родителей из Бель-Эйра, и да здравствуют двустворчатые моллюски! Впрочем, у меня уже начал зарождать свой собственный план. Я не собирался надолго оставаться рыботорговцем.

То, что говорил Дин насчет обучения Лу, застряло у меня в памяти. Я хорошо умел дрессировать собак (по крайней мере, одну), так почему бы не зарабатывать этим на жизнь? Только не так, как блаженная Чандра или сибирский жулик Юрий. Я хотел делать все правильно и учиться у мастеров своего дела. Так почему бы не заняться этим в Сиэтле, если Лу будет не против и если мне повезет?

— Ого! — Нэнси была удивлена, что я согласился на переезд. — Что, правда? Мы это сделаем?

— Он готов оплатить дорогу и шесть месяцев работы. Но хочет, чтобы я выезжал уже через месяц, как только пройду обучение у Анхеля и Джеффа.

— Нет, так быстро я не успею, у меня еще уйма дел.

— Тогда я отправлюсь первый, с вещами, а ты доберешься, когда все закончишь здесь. Думаю, в один грузовичок мы все наше барахло уместим.

— А твоя машина?

— Поедет на прицепе за грузовиком.

— А Лу?

— Он наконец-то станет псом дальнобойщика.

— И где мы будем жить?

— Я связался с компанией по недвижимости, у них застройка в северном районе Сиэтла. Маленькая собака для них не проблема. Я уже внес залог.

— Он не очень маленькая собака.

— Я им докажу.

— Что докажешь?

— В таких объявлениях всегда пишут «маленькие собаки», потому что они не такие опасные, и с ними меньше проблем. Но как только они увидят, какой Лу воспитанный и хороший, они не смогут нам отказать.

— Ты не слишком самоуверен?

— Я говорил с менеджером, она сама собачница. Я предупредил ее, что Лу чуть больше, чем «маленький», но что он дрессированный для телевидения.

— Боже.

— Не волнуйся. В крайнем случае, я научу его уменьшаться. Ты же знаешь, как он меняется в размерах.

— Тогда я напишу заявление об увольнении и сяду составлять резюме. Там есть несколько крупных страховых компаний.

— Знаю, Билли мне говорил.

— Я смотрела дома на продажу. Все так дешево!

— Мне придется подписать договор аренды на год. У тебя будет уйма времени, чтобы выбрать жилье.

— Я еще даже машину ни разу напрокат не брала!

— Значит, это будет новый для тебя опыт.

Я никогда не был приверженцем распространенного мнения, будто Лос-Анджелес – холодный и бессердечный город. У меня в друзьях были и знаменитости, и начинающие актеры, и, хотя у многих из них были свои сложности и порой их охватывало отчаяние, я уважал их характер и их мечты. Встречается, конечно, всякое – нарциссизм, инфантильность, обман… но Лос-Анджелес из тех городов, что притягивают к себе людей на грани поражения или победы, и, если хочешь здесь жить, это надо принимать как факт.

Я знал, что буду скучать по холмам и горам, по пустыне, жаре, по здешней богатой истории и аромату надежд, которым здесь пропитан воздух. В Лос-Анджелесе в самом неожиданном месте можно было наткнуться на звезду и поболтать о чем-то совершенно бытовом и интересном. С Робом Лоу мы как-то обсуждали старые автомобили, с Майклом Китоном – собак, с Шер говорили о ее семье, а с Эдди Мерфи – о Стиви Уандере. Все это было здесь, и я никогда этого не забуду. Сидни Пуатье наливал мне холодного сока, Алиссу Милано я учил вычислять площадь равнобедренного треугольника, с Дэррил Ханной мы пили кофе, Карл Уэззерс чесал Лу за ухом, а Майлз Дэвис сурово хмурил брови, пока я помогал делать прививку его шарпеям. Я вляпывался в навозную кучу, оставленную миниатюрным пони в доме кинозвезды, забирал заряженный пистолет у сына африканского дипломата, меня пинал в зад кенгуру в зоопарке Палос-Вердес. Мы с Кристи Боно пытались перепить друг друга у мраморной барной стойки, в ресторане ее отца, я гонял наглых койотов на парковках и видел, как доктор Смит из «Затерянных в космосе» сюсюкает с моей собакой. Я знал, что буду скучать даже по Хозяевам Калвер-сити и землетрясениями. Мне очень нравилось тут жить.

Еще я знал, что буду скучать по Лос-Анджелесу как по городу где Лу впервые отрекся от дикой жизни. Нам нелегко приходилось первые несколько месяцев, но теперь я бережно хранил в памяти эти воспоминания. Он никогда бы не стал таким, как сейчас, если бы не весь полученный опыт: изучение окрестностей, новые люди, занятия с учениками, прогулки по пляжу. Мальчик и его пес в Городе Ангелов… Больше всего, я знал, мне будет недоставать поездок в горы, где мы бродили, как братья, ответственные друг за друга.

Дорога на север до Сиэтла заняла у нас три дня, на ночь мы с Лу останавливались в мотелях, куда пускали с собаками. В грузовик удалось уместить все мои вещи, часть багажа Нэнси и даже мой мотоцикл. «Хонда» путешествовала на специальном прицепе за рефрижератором. На сиденье рядом со мной ехал Лу, как заправский путешественник, и радостно улыбался всем, кого видел вокруг. Такой могла бы стать его жизнь, если бы в тот памятный день его забрали не мы с Нэнси, а тот чокнутый дальнобойщик.

Я в пятнадцатый раз принялся горланить свою любимую дорожную песню. Лу сурово покосился на меня и издал долгое предупреждающее рычание. После чего уставился долгим тяжелым взглядом.

— Да ладно тебе! — возмутился я.

— Р-р-рау! Р-р-р!

— Твоя взяла.

Он высунул нос в окно, принюхался, потом открыл пасть и вывалил язык, чтобы еще лучше ловить ветер. Лу любил ощущать дорожный воздух, перенасыщенный самыми разными запахами, которые на скорости шестьдесят миль в час поглощались им, как пьянящий коктейль.

Мы миновали Фресно, здесь повсюду виднелись колосящиеся поля, густо и сладко пахло удобрениями и травой. Лу наверняка ощущал также запахи коров, овец, свиней и прочих животных, которых выращивали в этих краях. Возможно, он также мог уловить аромат гигантских секвой, что росли к востоку от нас, Тихого океана, оставшегося на пару сотен миль западнее, или дизельного топлива, сжигаемого двигателями комбайнов. Чем бы ему ни пахло, Лу, очевидно, находился на вершине блаженства.

Севернее Сакраменто у меня возникло искушение забрать западнее, в сторону Мендосино, чтобы навестить родные места Лу. Но Билли рассчитывал, что через два дня я окажусь в Сиэтле, а нарушать планы Билли я не хотел: проще было бы самому сунуть голову в муравейник. Хотя я до сих пор сожалею, что мы не свернули: нам с Лу до самой его смерти так и не довелось больше оказаться в Уиллитсе.

На ночь мы остановились в дешевом мотеле недалеко от городка Ред Блафф, знаменитого своими родео. Я поначалу хотел провести ночь под открытым небом, но в грузовике не было кондиционера, и стояла изнурительная жара. Я мечтал добраться до душа и чистой постели.

Вечером мы посмотрели телевизор, взяли китайской еды на вынос (Лу обожал лапшу и жареные рулеты) и отработали еще пару команд. Я старался увязать воедино разные трюки, которые Лу умел исполнять, чтобы произвести впечатление на менеджера в агентстве по аренде квартир, и он справился с задачей на отлично. По неприметным сигналам, которые я подавал рукой, Лу салился, ложился, перекатывался, вновь салился, поворачивался налево, направо, лаял, давал лапу, изображал мертвого, потом возвращался ко мне. Также я был готов демонстрировать, как он идет на зов издалека и выполняет команду «ждать» на расстоянии. Уверен, это повышало наши шансы заполучить хорошую квартиру.

— И не забывай строить глазки, Ромео, — велел я ему, любуясь длинными темными ресницами и «подведенными» глазами.

— Уф-уф, — откликнулся Лу, неотрывно глядя на последний оставшийся рулетик. Я откусил половину и дал команду: «Проси!»

Лу сел на задние лапы, поднял и поджал к груди передние и принялся облизываться. Он был похож на молящегося монаха.

— И кому же вы молитесь, собаки? — спросил я, бросая ему остаток рулета. Он щелкнул челюстями и схватил лакомство на лету – Поварам, наверное, да? — Лу подошел к двери и тронул ее лапой, чтобы показать мне, что хочет выйти. — Ладно, пойдем.

На другой лень мы въехали в Орегон. Здесь воздух стал более густым и влажным, не таким горячим.

— Деревья, Лу. — Я указал ему на зеленые ели, росшие вдоль дороги. Лу принюхался и облизнулся. Затем, глядя куда-то поверх крон, тихонько заскулил, как он это обычно делал, завидев кошку.

Над деревьями кружили огромные птицы, медленно взмывая все выше по спирали и почти не взмахивая крыльями.

— Это орлы. — Я и сам залюбовался парящими красавцами, похожими на корабли, бороздящие морской простор. Широкие крылья, каждое размером с журнальный столик, позволяли им целыми днями витать в небесах, на воздушных потоках, высматривая добычу.

— Белоголовые орланы, — уточнил я. На таком расстоянии оперение с трудом можно было разглядеть. Птицы взмыли слишком высоко, и Лу утратил к ним интерес. Он улегся, пристроив голову мне на колени, ему надоело быть псом дальнобойщика и вновь хотелось ощущать под лапами твердую землю. Я погладил его по морде, почесал ухо изнутри, он зевнул и положил лапу мне на колено, словно предлагая сильнее втопить педаль газа.

— Потерпи еще денек, приятель.

На подъездах к жилому комплексу в пригороде Ботел, где я надеялся поселиться, красовалась табличка: «На один день или на всю жизнь». Я глубоко задумался. Зачем, интересно, кто-то стал бы приезжать сюда всего на день? А что касается пожизненного срока – это для заключенных? И что, если я хочу пожить тут всего два года, а потом переехать?

— Приехали, приятель. — Я припарковал грузовик у обочины. Светило яркое солнце, сады, окружавшие дома, были все в цвету. Здания на вид казались новыми и ухоженными, расположение меня тоже устраивало.

Мимо прошли двое старичков с внуком и той-пуделем с красивой летней стрижкой. Лу заскулил.

— Тебе нужна подружка покрупнее, Ромео, — засмеялся я, провожая их взглядом.

Мы выбрались на траву, и Лу первым делом выпустил струю мочи, конца и краю которой не было видно.

— Господи, приятель, где же ты все это копишь?

Прошла целая вечность, пока он наконец не закончил, потом Лу поскребся задними лапами по земле, чтобы заявить права на новое место жительства. Я прицепил к ошейнику поводок (он посмотрел на меня недовольно), и мы направились в офис менеджера.

— В общем так, приятель. Решающий момент. Все зависит от тебя, — заявил я, — пора отрабатывать содержание. Показывай фокусы, радуйся жизни и, главное, смотри оленьими глазами.

Я усадил его под окном, дал команду «сидеть и ждать» и пригнул ему голову.

— Веди себя хорошо, Лу. — Я посмотрел ему прямо в глаза. Потом пошел к двери, которую удерживал в открытом положении приставленный кирпич.

За столом сидела симпатичная молодая блондинка в летнем костюме. У нее были ярко-голубые глаза, в зубах она сжимала карандаш.

— Привет, я Стив Дьюно из Лос-Анджелеса, а вы Кейти?

Она посмотрела на меня секунду-другую, потом вынула изо рта карандаш.

— Парень с собакой?

— Да, это я.

— Не ждали вас так скоро. Добро пожаловать в Ботел.

— На день или на всю жизнь.

— А, видели рекламу. — Она вышла из-за стола пожать мне руку.

— Точно.

— Ужас, правда?

— Я бы даже сказал – экзистенциально.

Повисла неловкая пауза. Она посмотрела на меня неуверенно, как будто я заговорил по-арамейски. Никогда не следует употреблять слово «экзистенциально» на таких встречах, даже если оно кажется уместным.

— А где собака?

— Вон там. — Я указал на окно. Она выглянула наружу и обнаружила там улыбающегося Лу, восседающего неподвижно, как египетский сфинкс.

— Это он? — Блондинка была зачарована, она не могла отвести взгляд от Лу. — А почему он так сидит?

— Я его попросил.

Мимо Лу по траве проскакала толстая трясогузка, он даже не шелохнулся. Умница, Лу, молодец.

— Он что, такой послушный?

— Самый умный пес из всех, кого я знаю.

— Такой большой, — протянула она, явно пытаясь понять, почему собака не бросается в погоню за мальчишками, прокатившими мимо на велосипедах.

— Он спокойный, ласковый и всех любит.

— А можно с ним познакомиться?

Я два раза хлопнул в ладоши. Лу вбежал внутрь, сел перед ней, поднял лапу и помахал.

— Ой, какой он красавчик! — Она наклонилась пожать ему лапу. Лу в ответ заулыбался и состроил ей самые умильные глазки, на какие только был способен. Такой взгляд растопил бы сердце самого дьявола.

— Он старается.

— Такой же симпатяга, как тот актер из «Лица со шрамом».

— Аль Пачино?

— Нет, другой.

— Да, наверное, похож.

Я заставил Лу продемонстрировать все его трюки, только знаками, без единого слова. Когда он закончил, то подошел не ко мне, а к ней, уселся и мягко поставил лапу ей на туфлю.

Она погладила его по затылку и улыбнулась:

— Хотите заселиться прямо сегодня?

Карьера дальнобойщика для Лу завершилась, толком не успев начаться. Я не мог брать его с собой на работу: в аэропорту на сей счет были жесткие правила. Приходилось оставлять его дома и уезжать в одиночку чтобы заниматься погрузкой устриц и мидий для компании Маринелли. Впервые в жизни Лу предстояло оставаться в одиночестве целые дни напролет.

Я должен был заниматься отгрузкой ящиков со свежими моллюсками поставщику который затем рассылал их в магазины и рестораны по всему миру. Моим напарником оказался Большой Боб, самый огромный парень, какого я когда-либо видел.

Ростом он был шесть футов восемь дюймов и весил 380 фунтов, его руки напоминали клюв пеликана. Боб был таким здоровенным, что сиденье в машине ему пришлось изготавливать на заказ и сдвигать назад дальше, чем принято, и даже эта конструкция кряхтела и стонала, когда он забирался на свое место. Боб тяжело дышал, много потел, много ел и занимал много места. Все время, пока мы работали вместе, у меня было ощущение, что поблизости крутится небольшая планета. Что бы ты ни делал, его невозможно было не замечать.

По счастью, Боб был добродушным и дружелюбным великаном, не хватавшим звезд с неба. Он переехал в Сиэтл из Сан-Франциско, поработав там в компании Маринелли и поднабравшись опыта.

Следующие несколько месяцев мы работали с Бобом бок о бок. Мой рост – пять футов пять дюймов, вес – 135 фунтов, так что Боб был крупнее меня примерно втрое. Со стороны мы являли собой довольно комичное зрелище, и какими только прозвищами нас не награждали. Я и сам, завидев наше отражение в каком-нибудь окне или витрине, не мог удержаться от смеха.

Начал я с того, что помог Билли найти помещение и организовать работу офиса, после чего мой рабочий день вошел в наезженную колею: с утра мы паковали моллюсков, затем ехали с Бобом в аэропорт и отправляли свой бесценный груз нужными рейсами. Закончив первый утренний маршрут, мы, как правило, заезжали в одну и ту же закусочную, где Боб поглощал три завтрака, а я всего один.

— Зачем ты так много ешь, Боб?

— Видал когда-нибудь, как слон ошкуривает дерево до корней?

— Нет.

— Большому человеку надо много еды.

Боб вечно все забывал. Расписания полетов, накладные, бумаги для таможни – он мог забыть все, что угодно. Последствия были трагикомическими, когда этот здоровяк развивал бешеную активность, чтобы не опоздать на рейс. Он закидывал огромные ящики с моллюсками на поддоны с такой легкостью, будто они ничего не весили. Я пытался помогать, чем мог, но тягаться с Бобом было небезопасно. Я проработал три месяца, когда последствия наконец настигли меня.

Груз манильских клемов должен был попасть на рейс двадцать минут назад. Мы подъехали на погрузочную площадку, Боб выскочил из машины, открыл рефрижератор и принялся закидывать ящики на поддон.

— Живее, Дьюно, у нас пять минут!

Я забрался в кузов, чтобы подтаскивать груз поближе, чтобы Бобу было удобнее их забирать. На третьем ящике я нагнулся, поднял его – и заорал.

— Что такое?

— Спина!

— Осторожно! — Он подхватил оставшиеся два ящика и переставил их на поддон, который тут же был подхвачен на «вилку» оператором погрузочной машины и отправлен в дожидавшийся рядом контейнер.

Когда я поднял ящик, у меня по спине как будто прошел электрический разряд, в пояснице что-то взорвалось, а потом боль охватила весь низ спины и ноги. Я свалился в углу, прямо в рефрижераторе, не в силах пошевелиться.

Расписавшись за отгрузку, Боб подошел ко мне.

— Ты как?

— Плохо.

Он поднял меня, как ребенка, усалил в машину, принес из грузовика пакет со льдом.

— До конца дня досидишь?

— Отвези меня обратно на склад, Боб.

Медицинской страховки у меня не было. Я добрался до дома, сходя с ума от боли, и несколько дней провел, не вставая с постели и занимаясь самолечением. У меня был лед, ибупрофен и бутылка «самбуки» – единственное спиртное, которое случайно завалялось в доме.

Лу не отходил от кровати, нюхал меня и пытался понять, когда же я наконец встану. К счастью, Сабрина, наша соседка, любезно согласилась его выгуливать утром и днем.

— Прости, Лу, но пару дней мне придется полежать.

Лу всегда отлично улавливал мое физическое и эмоциональное состояние. Сейчас он точно знал, что со мной что-то неладно, и надеялся, что если понюхать, полизать меня как следует и посидеть у постели, сверля меня взглядом, все непременно наладится.

— Хватит играть в сиделку, приятель. Иди поспи.

Пару дней я ничего не делал, только лежал, прикладывал лед к спине, пил болеутоляющее, читал и смотрел телевизор.

— Дневные программы – тоска зеленая, — сообщил я Лу. Тот рыкнул и тронул лапой мой лоб, словно проверяя температуру.

Позвонил Билли и велел срочно выходить на работу: Большой Боб опять все перепутал, и если я не наведу порядок, ему будет грозить немедленная смерть или депортация.

— Он же родом из Сан-Франциско, Билл.

— Плевать. Куплю ему гражданство Камбоджи, а потом депортирую к черту.

— Его задницу еще поди с места сдвинь!

— Представляешь, сколько из него дерьма выходит?

— Мне надо лечиться.

— Ладно, отдыхай до понедельника. Но потом – на работу!

Днем позже я сумел добраться до ближайшей больницы. Они решили, что это просто растяжение, и прописали мне викодин.

— Это лучше, чем ибупрофен и самбука, — заплетающимся языком сообщил я вечером Лу и отрубился.

Ночью, хотя прежде он никогда со мной не спал, Лу тихонько забрался на постель и свернулся калачиком рядом. Проснувшись, я обнаружил у себя на плече его лапу, а морду – у своего носа. Стоило открыть глаза, и он принялся меня вылизывать.

— Фу! — Я попытался утереться, но покрывало было мокрым и все в шерсти. Но в последний момент я все же передумал его прогонять и разрешил остаться. Он улегся обратно со вздохом. Мне кажется, он впервые за свою жизнь осознал, что я не какое-то мифическое божество, а простой смертный, из плоти и крови.

Много лет спустя выяснилось, что на этой разгрузке я заработал себе смещение двух поясничных дисков. Боль в спине отныне стала моей постоянной спутницей, но именно благодаря ей я и решился воплотить в жизнь план, который вынашивал уже какое-то время.

Через неделю после приезда Нэнси устроилась на работу в крупную страховую контору в Сиэтле, на более высокую зарплату, чем была у нее в Лос-Анджелесе. Задерживаться в компании Маринелли мне больше не было никакого смысла.

— Как думаешь, ты сможешь жить со мной и с Лу постоянно и чтобы никого из нас не убить? — спросил я у нее. Квартира с каждым днем приобретала все более обжитой вид.

— Я никогда не смогу убить Лу, — ответила она.

Деньги мне, конечно, были нужны, но я точно знал, что если задержусь в конторе Билли еще хоть на неделю, то закончу свои дни либо в инвалидной коляске, либо в сумасшедшем ломе. Я любил его как брата, но работать на него было хуже, чем учиться водить машину у своего деда.

И тогда пришел черед Большого Плана. Еще в Лос-Анджелесе я выяснил все что мог о лицензированных школах обучения собак по стране, и оказалось, что одна из них расположена как раз в Ботеле. Она называлась «Академией собаководства» и считалась довольно престижной. Ее основателями были Джек и Колин Макдэниелы, они же там и преподавали. Если сулить по отзывам, академия бралась за самых сложных собак, от которых отказывались все остальные: агрессивных, запуганных, стремящихся доминировать, невротичных, больных – они не отказывали никому и брались за задачи самой высокой сложности. Владельцы привозили сюда проблемных собак отовсюду. Для многих академия становилась последним шансом на спасение: если и здесь с собакой ничего не удалось бы сделать, хозяева были готовы на эвтаназию.

Основным «тайным оружием» академии был интенсивный месячный курс обучения с проживанием, благодаря которому во все аспекты жизни и поведения собаки вносились нужные коррективы. В самых сложных случаях собаку на этот срок полностью разлучали с хозяевами и домашним окружением, где сформировалось и закреплялось неправильное поведение. Если можно так выразиться, собаки проходили полную «перезагрузку»: их заново обучали хорошим манерам, общительности, послушанию и положительному взаимодействию с людьми.

Пройдя первичную диагностику и оценку, каждая собака получала личного тренера, который осуществлял за ней постоянный присмотр. Несколько дней такой тренер работал с собакой в одиночку, на постоянной основе, а затем вносил ее в общий график, чтобы собака каждый день работала с другим человеком. Таким образом собаке внушалось, что хорошие манеры должны относиться не только к избранным двуногим, но ко всем людям без исключения.

Однако это был не просто собачий тренировочный лагерь. Даже самые хорошо обученные псы на свете могут быть непоправимо испорчены владельцем, у которого недостает знаний или желания заниматься с питомцем. Поэтому хозяев тоже следовало обучать. Они приезжали раз в неделю и изучали основы дрессировки и анализа поведения животных. Им объясняли, как поддерживать и закреплять те навыки, которые получит в академии их пес. Месяц спустя и собака, и ее хозяева были готовы начать новую жизнь.

— Но ты же не можешь просто так туда прийти и попроситься на работу, — сказала Нэнси.

— Почему?

— А опыт? А резюме?

— Вот. — И я потрепал Лу за ушами.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты когда-нибудь видела более умного и воспитанного пса?

— Нет.

— А кто его учил?

— Ты и моя мама.

— Вот тебе и доказательство, что у меня есть потенциал. Если бы ты хотела нанять фотографа, ты бы первым делом смотрела его портфолио, верно?

— И это Лу? — спросила она.

— Да. Он доказывает, что я могу обучать собак. Если ребенка привели в класс в наручниках, а выходит он оттуда с дипломом, значит, учитель чего-то стоит, так?

— Как в тюрьме?

— Я серьезно.

— Если серьезно, то ты, конечно, умница. Но и он тоже. Так сколько в этом твоей заслуги, а сколько его?

— Вот это я и хочу выяснить.

На подъездах к Академии собаководства создавалось впечатление, что ты попал на территорию монастыря. За высокой кирпичной стеной и пустующей будкой охранника раскинулась территория площадью в добрых двенадцать акров, с зелеными лужайками, обсаженными кипарисами и лиственницами. Я разглядел огороженные площадки для занятий, для выгула, домики для проживания. Здесь было очень тихо и спокойно.

Мы с Лу заехали в ворота и добрались до главного здания. Я не просил о встрече, только позвонил, не представляясь, и уточнил, будет ли сегодня в офисе Колин Макдэниел. Она оказалась на месте, и потому волей-неволей ей пришлось знакомиться с незваными гостями: умной и хитрой калифорнийской дворнягой и самонадеянным ньюйоркцем, решившим начать новую карьеру.

— Слушай меня, — сказал я Лу, — в прошлый раз ты отлично выступил, и нам дали жилье. Теперь ты должен найти нам работу.

— Р-р.

— Вот именно, р-р. Я серьезно, веди себя хорошо и старайся изо всех сил. Ты же у меня молодчина, да?

— Ар-ру-а.

— Аруа? Это что-то новенькое. Мне нравится. Надо будет включить в список трюков.

Я взял Лу за ошейник. Он, конечно, насупился, но я был неумолим:

— Сперва ты должен показаться на поводке, дружище. К тому же тут полно сумасшедших собак, кто знает, что им в голову взбредет.

Мы отрабатывали наши фокусы всю неделю, он знал их назубок. Я лишь надеялся, что рядом не окажется других собак, и никто не станет его отвлекать. У нас был один-единственный шанс.

Я замер перед входом. Я столько сил и энергии вложил в обучение Лу, и теперь все мои надежды должны были оправдаться – или пойти прахом в один момент. Если мы провалимся, я до конца жизни буду торговать в Сиэтле мидиями или обучать второгодников.

Лу поднял на меня взгляд и улыбнулся. Я потрепал его за ухом:

— Спасибо, друг.

До чего же я любил этого пса. В офис мы вошли вместе.

Посреди помещения я велел Лу сидеть и ждать. В углу лежала сука ирландского водяного спаниеля и косилась на Лу. Глаза у нее были обведенные кругами, как у панды. Лу явно был не прочь пофлиртовать, но с места не сдвинулся.

— Молодец. — Я посмотрел на него в упор, чтобы дать понять, насколько все серьезно. Потом обратился к секретарше: – Привет. Я могу увидеть Колин?

В приемную вышла невысокая женщина с копной каштановых волос.

— Я Колин. Чем могу помочь?

У Колин был прямой немигающий оценивающий взгляд, она внимательно слушала все, что ей говорят, анализировала, запоминала, а затем обычно выдавала совершенно неожиданный комментарий. В ней было что-то от армейского полковника, от мистического пророка и от школьного учителя одновременно. Ей суждено было стать одним из самых важных людей в моей жизни.

— Меня зовут Стив Дьюно. Я хочу у вас работать.

— Вот как? — произнесла она тоном, который подразумевал: «О, да, а в свободное время ты космонавт».

— Да. Чтобы показать вам. На что я способен, я сегодня привел с собой Лу.

— Это он так терпеливо сидит?

— Да.

— Симпатяга. Но надолго его так не хватит, он уже теряет терпение. Так что начинайте, пока он не сунулся к моей Дьюси, а то она ему быстро покажет, кто тут хозяин.

Они с секретаршей переглянулись, улыбаясь с таким видом, точно подобные спектакли происходили тут каждый день и заканчивались позором для исполнителей. Они явно ожидали, что мы опозоримся и ничего толкового не сумеем им показать.

Я вышел на середину комнаты. Лу действительно уже начал отвлекаться, но, завидев меня, тут же выпрямился, как солдатик, не сводя с меня глаз.

— Мы ждем.

Итак, наш час настал.

Я подал Лу незаметный сигнал, и он начал представление. Сидеть, лежать, снова сидеть – все быстро и четко, отлично, приятель. Налево, направо, полный оборот вокруг своей оси, качнуться туда-сюда, застыть в одной позе… Вот так!

Лу исполнял свой номер, как заправский гимнаст. Подавал голос, перекатывался, поднимался, пятился, обходил меня кругом, шел на место, задерживался по команде на полпути, ложился, вставал, ловил угощение.

Все.

Аплодисментов не последовало. Колин переглянулась с секретаршей, поджав губы. Я подошел к Лу, он не сдвинулся с места, но отчаянно завилял хвостом. Дьюси подошла, чтобы его понюхать. Колин велела ей отойти, затем сама почесала Лу шею, негромко что-то ему говоря. Он поднял на нее свой фирменный умильный взгляд.

Она подошла ко мне с ничего не выражающим лицом, как сержант на параде. Я не мог понять, меня сейчас похвалят или отчитают.

— Мило.

— Так… Вам нужен тренер? — спросил я.

Мое нахальство ее явно позабавило.

— Обучить умную и послушную собаку паре трюков – для этого не надо быть тренером.

— Но здесь у вас я же научусь.

Она вновь улыбнулась, взглянула на секретаршу, покачала головой:

— Если не считать Джека, моего мужа, все наши тренеры – женщины. Правда, мы как раз говорили о том, чтобы добавить в график мужчину: плохо, когда собаки видят людей только одного пола. Странно, что как раз после этого явились вы.

— Это судьба.

— Будете нашим первым учеником, вашим наставником будет Нэнси Баер. Зарплата невысокая, работа тяжелая, и большинство наших псов совсем на него не похожи. — Она кивнула на Лу, который подошел обнюхать ее штаны, пахнущие десятками разных собак.

— То есть вы меня берете?

— Зря вы так радуетесь, вы еще не знаете, во что ввязались.

Это был решающий момент в моей жизни, и я должен был сказать спасибо беспородной собаке.

Он помогал мне обучать детей, прогнал двух похитителей, спас мне жизнь при ограблении магазина, помог получить квартиру, а теперь и работу. Ему было два года. Я нашел его в лесу.

— Куплю тебе новый коврик, приятель.

8

Лy-учитель

Первым псом, который достался мне на обучение в академии, был здоровенный ньюфаундленд-террорист, которого иначе как Дубиной никто не звал. У него были все признаки доминантного самца: когда его пытались вывести из загона, он кидался наружу, поднимался на задние лапы, вцеплялся человеку в плечо и принимался трепать, как тряпичную куклу. Чем-то он напоминал мне кинговского Куджо.

Нэнси Баер взяла меня под свое крыло. Она была таким же опытным тренером, как Колин, но в остальном между ними не было ничего общего. Нэнси была рослой, с волнистыми темными волосами и всегда улыбалась. Даже когда дела шли не лучшим образом, ее глаза лучились весельем, в голосе звучал смех, и всегда находились слова ободрения. Колин была воплощением суровости, а Нэнси – оптимизма и доброты.

Но даже с ее помощью мне предстояло нелегкое крещение огнем. При этом, как заправский армейский капитан, Колин следила, чтобы Нэнси не вздумала облегчить мне жизнь. Если бы оказалось, что я не гожусь для такой работы, она хотела узнать об этом как можно скорее.

— Открой загон и берись за короткий синий поводок, который прицеплен у него к ошейнику, — велела мне Нэнси, с трудом удерживаясь от смеха. — Потом надень через голову тренировочный ошейник, прицепи свой поводок и заставь сперва сесть, прежде чем выводить наружу.

— А он знает команду «сидеть»?

— Вот и выясним.

Дубина был классическим примером пса, привыкшего запугивать и контролировать всех вокруг благодаря своей силе и габаритам. В академию он попал за то, что терроризировал всю округу своей необузданной дикостью и пугал подругу владельца. Стоило ей приоткрыть дверь в комнату, где сидел Дубина, он кидался напролом, набычившись, точно буйвол, и старался повалить ее на пол.

На передержку Дубину привезли накануне днем, и с ним никто еще не занимался. У него была здоровенная башка размером с индюшку и тело как у осла. Вообразите, что у вас в гостиной поселился маленький косматый буйвол – вот это и будет Дубина во всей красе.

— Почему он здесь? — спросил я. Ньюф всей тушей налегал на ворота загона, которые я как раз пытался открыть.

— Потому что это совершенно невоспитанный пес, привыкший добиваться всего, чего хочет, благодаря своей мощи и размерам, — ответила Нэнси. — Он валял людей по земле, никого не слушался и не желал ходить на поводке. А еще у него есть пасть. Это важно.

— В смысле, он кусается?

— Не только. Он ею действует. Как рукой. Мокрой, крепкой рукой с зубами.

Дубина смотрел на меня, истекая слюной, почти с жалостью, словно бы говоря: «Прости, приятель, но так уж вышло, что тебе достался именно я». И стоило мне открыть загон, как он рванул вперед, точно танк. Я едва успел ухватиться за короткий синий поводок, и он потащил меня за собой по коридору точно куклу. Хохочущая Нэнси подбежала сзади и ловко накинула на мерзавца ошейник, после чего прикрепила свой поволок.

— Добро пожаловать в мой мир, — сказала она. Дубина поставил передние лапы мне на плечи, посмотрел в глаза, а затем прошелся по лицу языком размером с ракетку для настольного тенниса.

Нэнси принялась водить пса туда-сюда по узкому коридору, ловко и без предупреждения меняя темп и направление движения. Наблюдая за ней, я подумал, что это чем-то напоминает боевые искусства: здесь тоже одинаково важны и физическое совершенство, и образ мыслей, и осознанность, и ментальная дисциплина. Ей очень быстро удалось добиться того, чтобы Дубина обратил внимание на то, что она делает, и принялся отвечать на ее посылы, вместо того чтобы навязывать собственную волю.

— Не позволяй им предугадывать твои движения, держи их в неизвестности, — сказала она, делая резкий разворот всем корпусом влево, прямо перед собакой. — Чем больше ты меняешь скорость и направление, тем больше они будут за тобой следить. Для них становится важно поспевать за тобой, чтобы не остаться позади.

Примерно так же в свое время я учил Лу ходить рядом. Но у Нэнси это получалось гораздо лучше.

— А подкормку мы использовать не будем? — спросил я.

— С ним – пока нет. Лакомством мы закрепляем желательное поведение у послушных собак, которые хотят учиться. А в его случае подкормка будет лишь средством маскировки проблемы, а не ее лечения.

— Какой проблемы?

— Он дикарь.

Стоило Нэнси вывести его наружу, и начался кошмар. Не успели мы закрыть за собой дверь, как Дубина совершил мощный прыжок и попытался вырваться. У Нэнси был вид человека, объезжающего дикую лошадь.

— Он меня сейчас укусит, — сказала она. И точно, ньюфаундленд вцепился ей в запястье, правда, не прокусив кожу.

Это чудовище, совершающее дикие кульбиты и брызжущее слюной во все стороны, внушало ужас, но отступать было нельзя.

— Накинь на него свой поводок, — скомандовала мне Нэнси. Это был единственный способ взять чудовище под контроль.

Я закрутил поводок петлей и исхитрился набросить его Дубине на шею, как лассо, когда он совершал очередной бросок. Теперь он оказался зажат между нами, и деваться ему было больше некуда. Надежно удерживая пса с двух сторон, мы повели его на прогулку по территории. Возможно, мы были первыми двуногими, кому удалось призвать это вздорное создание к порядку.

Очень быстро мы обнаружили еще один его талант: Дубина был мастером подсечек. Он обхватывал твою ногу передними лапами и, не давая опомниться, стремительно дергал назад, чтобы повалить человека на землю. Со мной он это проделал дважды, прежде чем мы поумнели и стали держаться от этого собачьего каратиста на достаточном расстоянии. Это было комично и поразительно: как, когда и у кого он мог такому научиться? и как вообще кто-то мог уживаться с таким сумасшедшим псом?

Уже на следующий день Нэнси полностью предоставила нас с Дубиной самим себе. Он все еще пытался напрыгивать и устраивать мне подсечки, но я не поддавался. Я водил его на поводке, меняя направление, делая резкие повороты, меняя скорость, как будто вел его в танце. Впрочем, чаще всего это напоминало не танец, а какой-то нелепый поединок с гигантом.

Я кормил его каждый день, ухаживал за ним, отрабатывал команды и вознаграждал за послушание. Мы понемногу сдружились. Это были мои первые шаги к тому, чтобы сделаться собачьим тренером и научиться смотреть на вещи с точки зрения четвероногих.

Большинство собачьих тренеров, кого я знал, сами тоже – будем откровенны – чем-то напоминали собак. Они умели хорошо сосредотачиваться, слушать, использовать все свои органы чувств, обладали врожденным чувством справедливости. Но в то же время они отличались некоторой стайностью, им было трудно сходиться с новыми людьми. И, практически без единого исключения, они говорили то, что думают, без уверток и намека на какую-либо политкорректность. В общем, в точности как собаки. И академия в этом смысле ничем не отличалась.

— Это кто такой? — спросила Трейси, завидев меня в тренерской комнате. Она была молодой, хорошенькой, спортивного телосложения. К работе с животными у нее имелся врожденный талант, и чтобы она признала в вас равного, следовало сперва доказать, что вы этого достойны. Зато после того, как она и ее муж Нил (заведовавший содержанием собак в академии) начинали вам доверять, — это делалось от всего сердца и безоговорочно, — они готовы были отдать последнюю рубаху. Другое дело, что за пару дней у трепла с восточного побережья, непонятно каким чудом устроившегося на эту работу, не было никаких шансов такое доверие завоевать.

— Трейси, это Стив, — представила меня Нэнси. — Наш новый показной самец. Не кусайся и не позволяй собачкам его сожрать.

— Да он и сам справится, я думаю. — Она наградила меня лукавой улыбкой.

— Главное, берегись кокер-спаниелей, — с усмешкой предупредила Джулия, отрываясь от бумажек. Она была элегантна, остра на язык и с одинаковой легкостью могла говорить о ротвейлерах, о Диккенсе или о космической программе НАСА, в зависимости от окружения. У нее было отменное чувство юмора, но, подобно остальным, она не спешила принимать новичка в свой круг.

— Говорят, с кокерами бывает непросто, — сказал я.

— Они не от мира сего, — отозвалась она без улыбки.

— Как в фильме Роджера Кормана, — бросил я. В 50-х годах вышел научно-фантастический фильм под таким названием.

— Не люблю Кормана, — заявила она. Нэнси и Трейси переглянулись.

— Я в Лос-Анджелесе знал парня, который у него работал звукорежиссером. У нас день рождения был в один день.

— А, ну-ну, — сказала она. — Ладно, мне пора с собакой работать.

Разница между занятиями с Лу и тем, что мне приходилось делать в академии, была как между школьным бейсболом и высшей лигой. В школьной команде ты видишь, как в тебя летит мяч, и у тебя есть секунда, чтобы решить, что делать; в высшей лиге мяч несется на тебя, как комета, проносится мимо со свистом и исчезает, прежде чем ты успеваешь вскинуть руку и сделать замах.

Никогда прежде мне не доводилось видеть столько непослушных, асоциальных собак. Если Лу можно было сравнить с отличником, то здесь были сплошные второгодники и хулиганы, дети с расстройством внимания, жулики, бандиты, истерики, убийцы и жертвы. Но я попал в высшую лигу и должен был не просто их обучать, но и сдерживать, успокаивать, приводить в чувство, убеждать, контролировать и воспитывать. Им нужно было прививать хорошие манеры, уверенность в себе, дисциплину и сдержанность, одновременно убеждая владельцев, что это не они (или не только они) во всем виноваты и всегда остается проблеск надежды. Каждый раз проблемы возникали с неожиданной стороны, и нужно было находить уникальные решения – и выживать. Мне предстояло многому научиться.

Каждый лень я работал с шестью, а то и больше собаками разных пород, возраста и темперамента. Крупные, мелкие, хитрые, опасные, возбудимые, глупые, сердитые – все они были разными, и с каждой были свои сложности. У большинства проблемы выходили за рамки обычного непослушания. Многие вели себя агрессивно, все ощущали себя беспокойно вдали от дома. Я переходил от одной собаки к другой, отрабатывая социальные навыки, послушание, правильное отношение к людям, уверенность в себе – в зависимости от того, что требовалось в каждом конкретном случае. Боязливо-агрессивный спаниель, гиперактивный лабрадор, подозрительный салюки, глухой далматинец – невозможно было предугадать, с кем доведется столкнуться на следующий лень.

Эта работа изматывала не только физически, но и эмоционально. Чаще всего собаки попадали к нам в состоянии стресса, и в зависимости от той эмоциональной волны, что от них ощущалась, надо было рассчитывать каждый свой шаг.

Главным плюсом работы в академии было то, что сюда я мог привозить Лу хоть каждый лень. До тех пор пока пес, принадлежащий тренеру, не создавал проблем или не занимал место, которое должно принадлежать другой собаке, никто не возражал против его присутствия. Мы вновь были одной командой.

Вскоре для всех стало очевидно, что у Лу имеется особый дар завоевывать сердца собак, которые обычно враждебны к себе подобным. Его специализацией стало лечить агрессивных и асоциальных, запуганных и нервных животных. Лу, сильный и по-собачьи умный, воспитанный среди дикой природы, был неунывающим и неутомимым, что помогало ему завоевывать доверие и уважение даже у самых опасных псов. Быстрый и крепкий, он изматывал их, не поддаваясь на провокации, и со временем они приучались его терпеть и даже любить.

Для таких проблемных собак было праздником найти наконец пса, на которого они могли положиться. Он сносил все их выходки с безграничным добродушием, не выходя из себя и не тая на них злобы. «Что за чокнутый пес такой?» – наверное думали они, но никакой лай и рычание не могли его запугать.

И видно было, как смягчается их взгляд, когда Лу входит в комнату. Еще недавно они бесились или пугались при виде других собак, а теперь они начинали вилять хвостом при виде Лу, радостно бегущего навстречу или скачущего по снарядам для аджилити. В этом отношении Лу был настоящий гений, он раскрыл передо мной сердца множества собак, для которых я был последним шансом на реабилитацию, иначе их ожидало бы усыпление. Да, я был хорошим тренером, но бок о бок со мной работал необычайный пес.

Лу помог сотням собак обрести мир в душе. Он учил их избавляться от страхов, показывал, какой прекрасной может быть жизнь. Их хозяева, благодарные за дар новой жизни, который мы вручали их питомцам, особенно благодарили нас за то, что им не придется теперь принимать роковое решение, память о котором грозила омрачить им многие годы, и это не я приносил им такой дар, это Лу.

Соло выглядел как собака, бегал как собака, лаял как собака. Но другие псы приводили его в ужас, заставляли шерсть подниматься дыбом. Он ощущал родство с ними, но не понимал их языка. Он боялся себе подобных.

Такое имя он получил, потому что был единственным щенком в помете. Помесь ретривера с питбулем, он никогда не играл, не возился, не воевал за первенство с однопометниками. Став взрослым, он по-прежнему не знал, как вести себя с другими собаками. Соло был несчастен и очень опасен.

В раннем детстве щенки играют друг с другом и обучаются общению. Это и язык тела, и установление иерархии, и запрет на укусы, и навыки обучения – в возрасте от трех до десяти недель все это происходит естественным образом. Именно так собаки учатся понимать друг друга и правильно вести себя в стае. Без этого собака становится изгоем среди своих.

Соло был доброжелательным и вдумчивым псом, но у него напрочь отсутствовали социальные навыки, которые позволили бы ему находить язык с другими собаками. Когда возникала ситуация взаимодействия, он перевозбуждался и практически тут же впадал в панику. Он просто не умел «говорить по-собачьи». Оказаться рядом с другими собаками было для него все равно что человеку – в толпе, где все орут на него на десяти языках и толкают во все стороны. Соло этого не выдерживал.

Меган, его хозяйка, привела к нам Соло в надежде на помощь. Если мы не справимся, ей ничего другого не останется, как отдать его в приют. Но в приютах некому возиться с чересчур агрессивным псом, так что на самом деле Соло ожидало усыпление.

Он стал моим основным «подзащитным», и я привел к нему единственного пса, способного вытерпеть его ярость, успокоить страхи, помочь найти общий язык с другими собаками. Я привел к нему Лу.

Меган с мужем были начинающими собачниками, поэтому Соло не знал почти никаких команд. С людьми он тоже не умел общаться, не мог сосредоточиться, не понимал, что такое контроль. Именно это и стало нашей первой задачей.

Первое, что я делал с пугливыми собаками вроде Соло, часто вызывало смех у других тренеров. Я заходил в собачий загончик с книжкой, садился и читал вслух. Ничего больше. Я в первые недели часто так делал с Лу, чтобы он успокоился перед сном. Теперь тот же прием я использовал в академии. Это повеление не было угрожающим, оно успокаивало даже самых тревожных псов. Если я начинал работу с очень агрессивной собакой, то поначалу я даже не заходил в вольер, а просто усаживался спиной к животному и читал, время от времени просовывая лакомства через решетку, которая нас разделяла. Пару минут пес обычно рычал и принимал агрессивные позы, но затем успокаивался, ложился и начинал слушать.

Соло я читал «Хоббита». Кажется, ему это нравилось, особенно про Беорна, медведя-оборотня. Каждый лень, прежде чем выводить его из загона, я прочитывал четыре-пять страниц вслух. Ко второй странице Соло подходил ближе, к третьей лизал меня в шею и салился рядом, как ребенок.

Мне нравился Соло. У него был уживчивый и веселый нрав. Он был крепким, мужественным, привязчивым, почти как Лу, и если оставаться с ним наедине, без других собак, с ним легко было подружиться.

Но он мог быть очень упрямым. Сильные активные собаки, не получившие надлежащего воспитания, могут быть подобны горной лавине, они сметают все на своем пути, ломают вещи, не могут контролировать свои действия, и я начал обучать Соло собачьей азбуке.

Для обучения начального курса дрессировки я выбрал пустой класс. Но даже там Соло нервничал, ощущая запахи других собак и слыша далекий лай и шум.

Для начала мы стали отрабатывать команды «сидеть», «лежать» и «рядом», используя подкормку и похвалу. Я старался использовать язык тела, подобно собаке: быстро разворачиваться, наклоняться, задерживаться в определенных позах, смотреть ему в глаза. Я был справедливым, но строгим учителем, и через пару занятий он научился это ценить.

Ему нравилась ореховая паста. Очень нравилась. Поэтому, чтобы приучить его ходить рядом, я стал смазывать ореховой пастой кончик деревянного стека и держал его у Соло перед носом при ходьбе. Это давало мне возможность менять направление движения и сразу награждать его, когда он все делал правильно. Прием «морковка на палке» оказался очень действенным.

На третий день я привел Соло в класс как обычно для отработки базовых команд. Он с удовольствием их выполнял и жадно накидывался на ореховую пасту. Но через пару минут внезапно уселся, замер неподвижно и принялся встревоженно нюхать воздух и озираться по сторонам.

У собак отличная реакция на движущиеся предметы, но они не всегда могут заметить то, что остается неподвижным. Соло понял, что рядом есть кто-то посторонний, только по запаху.

Лу лежал неподвижно наверху мостика для аджилити, в дальнем конце комнаты, и его шкура по окрасу почти сливалась со стеной. Морда слега свешивалась вниз, золотистые глаза отслеживали каждое наше движение. Я оставил его там несколько минут назад, и теперь, при виде этого крупного нервного пса, с которым я работал, Лу сразу догадался, что мне от него нужно. Он не испытывал никакого страха.

Соло принялся лаять, поскуливать. Он отказывался от ореховой пасты. Когда собака ощущает угрозу, ей нужна не еда, а ощущение безопасности. Те, кто утверждают, будто пища побеждает страх, никогда не работали с собаками типа Соло.

Я продолжал отрабатывать команды как ни в чем не бывало. Минуту спустя я жестом подал Лу команду «сидеть», которую он тут же исполнил, не сходя с мостика, в четырех футах над уровнем пола.

Соло зарычал. Я это проигнорировал и повел его в обход комнаты. Лу завилял хвостом.

— Сейчас я к тебе приду, приятель, — сказал я ему.

— Р-р.

Я спустил Соло с поводка, и он тут же метнулся к мостику и принялся расхаживать туда-сюда, прямо под Лу. Тот взирал на него невозмутимо, склонив голову набок, здоровенный незнакомый пес его явно заинтересовал. Потом Соло зарычал и залаял на Лу, который принялся прыгать по доске то в одну сторону, то в другую, словно приглашая поиграть. Каждый раз, когда Соло на него рявкал, Лу прыгал то влево, то вправо и замирал в ожидании, что Соло сделает дальше.

Я взял Соло на поводок, подвел к дальней стене, где были стойки для привязи, и там оставил. Потом вернулся к Лу и принялся его гладить и почесывать, так, чтобы Соло это видел. Тот озадаченно взирал на нас обоих.

— Хороший мальчик, Лу, — сказал я. — Ты тоже, Соло. Хороший мальчик!

Я пошел обратно к Соло, а Лу соскочил с мостика и перепрыгнул к следующему снаряду для аджилити, с перекладиной на уровне шести футов. Он без труда забрался на самый верх и теперь обозревал оттуда всю комнату.

Я отпустил Соло, который тут же устремился к Лу и уселся под перекладиной, не сводя с него взгляда. И он не рычал. Лу немного погарцевал и опять завилял хвостом.

— Ар-ру-а.

— Хорошие мальчики, — сказал я.

На этом занятие закончилось. Пусть и недолго, но Соло был готов терпеть рядом другую крупную собаку. Возможно, впервые в жизни любопытство оказалось сильнее страха, и помогли ему не лакомства, а несколько минут в правильной компании.

Прошла неделя, и мы с Соло вновь зашли в комнату, где нас ожидал Лу, разгуливавший по мостику Он вновь был готов играть с Соло в свои странные игры. Соло тут же его заметил, но не стал ни рычать, ни скулить. Я дал ему особое угощение – кусочек вяленого мяса. Он тут же его проглотил. Потом я пошел к Лу, продолжая скармливать Соло угощение. Кусочек я кинул Лу, он с удовольствием его слопал.

Я отошел на другой конец комнаты. Соло не мог решить, что делать, и смотрел попеременно то на Лу, то на меня.

Я присел на корточки:

— Лу, ко мне!

Лу соскочил с мостика, перепрыгнув через Соло, и устремился ко мне. Я бросил ему еще лакомство. Он поймал его на лету, и тут начала разворачиваться драма.

Соло, как золотая рыбка, оказавшаяся на коврике в ванной, не знал, что делать. Лу с независимым видом гарцевал по комнате, и Соло наконец решил напасть на наглого полукровку. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост трубой. Соло был настроен серьезно.

Лу носился, срезал углы, прыгал, без труда уходя от разъяренного пса. Так мог бы альбатрос гоняться за мотыльком. По наклонной доске на мостик, вниз, на соседнюю горку, на пол… Лу использовал маты у стены для резких поворотов, тогда как Соло шел юзом на скользком голом полу.

Я дал им порезвиться минут десять. У меня не было сомнений, что Лу следует какому-то собственному плану.

Наконец он остановился и замер, виляя хвостом, в расслабленной позе. Он приглашал Соло закончить дело миром. Напряженный, как натянутая тетива, тот приблизился носом к морде Лу. Тот сразу развернулся, чтобы понюхать Соло под хвостом. Соло зарычал и клацнул зубами, Лу уклонился от укуса и, совершив полный разворот, вновь оказался мордой к Соло. Тот бросился на Лу, и тут…

Лу, очевидно, решил, что с него довольно. Ему было уже два года. Это в восемь месяцев он радостно дразнил других собак, не доводя дело до драки, но теперь-то он повзрослел, и если другой пес по-прежнему лезет в бой после всего, что было, — тем хуже для него. Я не вмешивался, хотя это был довольно большой риск. Но я верил, что Лу будет сдержан и осторожен.

Лу повалил Соло на маты с низким глухим рыком, какого я не слышал от него со дня ограбления магазина. Это было как приближающееся землетрясение, звук шел откуда-то из самой глубины. Встав над Соло, Лу взял его зубами за загривок и слегка встряхнул, а потом отпустил и отошел в сторону. Соло тут же подскочил и принялся нарезать круги, совершенно ошеломленный. До сих пор ни у одного пса не хватало духу проделать с ним такое. Лу какое-то время понаблюдал за ним, затем подошел ко мне.

— Молодец, Лу, — сказал я и дал ему кусочек мяса. Каково же было мое удивление, когда Соло тоже приблизился и сел рядом с Лу. — Хорошие мальчики, — и я потрепал их обоих по макушке.

Вот и все. Никаких особых приемов. Никаких щелчков, колокольчиков, свистков или человеческой психологии. Дворовая справедливость, как она есть. И для Соло этого было довольно.

На протяжении следующих недель я занимался с ними вместе и давал возможность поиграть и повозиться вволю. Они много времени проводили вместе. Лу еще пару раз пришлось наставлять Соло на путь истинный, и в итоге тот осознал, что все его страхи были беспочвенными, он научился доверять Лу и теперь тоже стал вилять хвостом и улыбаться.

Я оставлял их рядом по команде «лежать, место» в самых разных местах, даже в основном офисе, куда то и дело приходили разные люди и собаки. Соло учился слушаться, и доверие, которое он испытывал к Лу, помогало ему сохранять спокойствие. Он не взрывался от неконтролируемого ужаса и не терял контроль над собой, а лишь смотрел на Лу и на меня. Соло учился расслабляться и быть настоящей собакой.

Я работал с ними в загончике под открытым небом, а затем на большой огорожденной площадке, где они могли резвиться, как щенята. На просторе Соло почувствовал себя совсем хорошо, здесь не было напряжения, он мог просто отойти в сторону и отдохнуть немного, пока мы с Лу играли в салочки или в «принеси игрушку».

Соло позволил Лу познакомить его с другими псами, но, конечно, я отбирал только тех, в ком был уверен: мне нужны были спокойные, уверенные в себе, не задиристые животные. Сперва я разрешал им играть на большой территории, но постепенно мы стали переносить эти игры на тесную площадку, и наконец Соло стал нормально реагировать на любых других собак. Команды «лежать, место», прогулки рядом, упражнения на ходу – все это он исполнял беспрекословно. За две недели он достиг очень многого, мы вместе пересекли Рубикон.

Но это ничего не значило само по себе, если бы я не смог передать все эти навыки Меган, его хозяйке. Эта замечательная девушка, серьезная и с добрым сердцем, отлично понимала, насколько сложная ситуация у них с Соло, и была готова сделать все, чтобы ему помочь.

Две недели спустя владельцы обычно наносили первый визит собаке, чтобы посмотреть, чего она добилась за это время, и немного побыть с ней. Эти посещения всегда проходили очень эмоционально, и зачастую собаки возвращались к прежним привычкам при виде хорошо знакомых людей.

Чтобы предупредить такой исход, мы просили хозяев посидеть в уголке в приемной. Потом мы приводили собаку и начинали работать с ней точно так же, как все дни перед этим. Чаще всего собака сперва даже не замечала, что здесь ее семья, и охотно показывала все, чему научилась. Исключением были охотничьи псы и немецкие овчарки – они могли унюхать владельца издалека, и нам даже приходилось ненадолго приглушать им обоняние специальными пахучими мазями.

Меган и ее муж Курт тихонько сидели на диване, когда я привел Соло. В помещении уже находились Лу и еще один пес, оба выполняли команду «лежать, место». Я провел Соло по периметру на поводке, не в натяг, то подводя ближе к собакам, то отводя подальше. Потом я уложил его на место рядом с Лу, спиной к дивану. Соло лизнул Лу. Меган едва удержалась от изумленного возгласа.

Я подозвал Лу и немного прошелся с ним без поводка. Соло хотел было вскочить следом, но спохватился, когда я на него посмотрел и указал пальцем на место. Когда я вернул Лу к нему рядом, я несколько раз даже переступил через Соло, но он все равно остался лежать.

На лице у Меган были написаны радость и удивление. В ее глазах робко забрезжила надежда.

И тут Соло начал принюхиваться и явно забеспокоился. Он учуял Меган и Курта. Прежде чем он сорвался с места сам, я отпустил его, провел по комнате, дал кусочек мяса и дал знак Меган с Куртом подняться с дивана, чтобы Соло не запрыгивал им на колени. Лу остался на месте, внимательно наблюдая за происходящим.

— Соло, сидеть! — скомандовала ему Меган, как я ее научил. Он сел, но тут же не выдержал пол напором эмоций и принялся крутиться, прыгать и повизгивать, как ребенок. Я позволил им пообниматься вволю. Меган расчувствовалась, Курт тоже явно такого не ожидал.

Теперь надо было показать им, чему мы научили Соло. Я попросил Меган с Куртом снова сесть на диван, а сам вернулся вместе с Соло к Лу. После нескольких неуверенных попыток он вновь согласился выполнять команду «лежать, место». Часто на этом этапе у собак ломается самоконтроль, и они начинают вымещать недовольство на тех, кто рядом. Однако Соло и не думал бросаться на Лу, он только хныкал и вполголоса жаловался на жизнь своему новому другу.

— Вы уверены, что это наш Соло? — спросила Меган. — Как он может лежать рядом с другой собакой?

— Это мой пес, его зовут Лу. И это он помог Соло.

— Они друг другу нравятся.

— Теперь да.

— Просто чудо. — Она с трудом удерживалась от слез.

— Это только начало, — сказал я. — Самое сложное будет научить вас.

Меган и Курт приезжали к нам еще два раза, и я преподал им основы курса дрессировки и научил работать с собакой на поводке. Меган пришлось обучаться с азов, но она училась очень быстро и была преисполнена энтузиазма. К концу месяца Соло слушался и Меган, и Курта так же хорошо, как меня.

Но это еще не означало, что проблема решена полностью. Хозяева понимали, что для Соло очень важным будет продолжать социализацию и обучение и они должны стать его наставниками, а не просто товарищами по играм или безвольной прислугой. Им нужно было постоянно держать ситуацию под контролем.

Постепенно Меган, работая с Соло, стала настолько уверена в своих силах, что взяла в дом еще одну собаку. Мы с Лу помогли Соло, и он очень быстро привык. Тогда Меган взяла из приюта беспородного щенка по кличке Ява; ее выбросили в возрасте пяти недель, она не получала нужного внимания от матери и однопометников. Но теперь Яву ждала новая прекрасная жизнь – Соло и Меган брали это на себя.

Соло дожил до тринадцати лет. Он не только запомнил все, чему научился у Лу, но и передал это дальше. Он помог Яве освоиться в новом доме, без его помощи она стала бы такой же запуганной и необщительной, каким был прежде сам Соло. И все это дал им Лу.

А теперь немного мистики. Когда я сел писать эту главу, я подумал о том, что было бы неплохо связаться с Меган и Куртом. Я хотел рассказать историю Соло во всех подробностях, но боялся, что память может меня подвести. Однако я не нашел ни их адреса, ни телефона. И тут (клянусь, я вас не разыгрываю), ровно когда я пересматривал старые фотографии Лу, мне пришло письмо от Меган по электронной почте. Вот оно, в точности как есть:

Привет, Стив!

Хотела сказать привет моему первому собачьему наставнику! Помните, у нас с Куртом, моим мужем, был пес Соло, помесь питбуля и ретривера – ваш Луи научил его играть с другими собаками, после чего мы смогли взять Сэйшу (помесь австралийской овчарки и колли), которую вы познакомили с Соло в Академии. Спасибо, что всему научили нас с Куртом, за то, что вы обучали Соло и что подобрали для него подружку, которая тоже стала членом нашей семьи.

Сэйша и Соло оба дожили до тринадцати лет. Теперь у нас живут Ява, Текс и Томми, они все на фотографии, посмотрите (Ява – черненькая с серой мордой, на переднем плане, Текс – это спаниель, которого гладит Курт, а Томми – помесь добермана с немецкой овчаркой, рядом со мной; он чем-то напоминает мне Луи).

Сейчас я занимаюсь сооружением плавательного комплекса для собак. Я работаю собачьим массажистом (и увлеклась водными процедурами, когда у Сэйши разыгрался артрит, так что теперь хочу соединить все это воедино). Работа понемногу продвигается, я дам вам знать, когда у нас все будет готово.

Меган Андерсон

Я прочитал это письмо, потом еще какое-то время смотрел фотографии Лу и, наконец, отправился на прогулку. Я думал о том, что без помощи Лу, скорее всего, Соло ждало усыпление. Курт и Меган едва ли рискнули бы после этого заводить другую собаку, и уж точно не стали бы заниматься проблемными животными. Но благодаря Лу Соло прожил долгую счастливую жизнь и даже передал другим псам то, чему научил его Лу.

Теперь Меган помогает собакам обрести физическое и душевное здоровье, и это тоже благодаря Лу и потому что я проехал по тому калифорнийскому шоссе ровно в нужный момент, а не десятью секундами позже или раньше.

Спасибо тебе, Лу.

9

Скорость, юность и старость

За год в академии я обучил больше собак, чем большинство дрессировщиков за десять лет. Ключом к моему успеху были хорошие отношения с хозяевами. Подозреваю, что Колин держала меня именно за это: как истинный уроженец восточного побережья, я мог трепаться с кем угодно, о чем угодно, и у меня был педагогический опыт. Иногда это давало неплохие результаты.

Вскоре Колин доверила мне вести классы. Я преподавал двухмесячный курс основ дрессировки и использовал Лу в качестве наглядного пособия. Пока я говорил, он тихонечко лежал на мостике для аджилити, который стал его излюбленным местом, и пренебрежительно взирал на прочих двуногих и четвероногих. Когда нужно было продемонстрировать ученикам новую команду или прием, я подзывал его для показа. Все собаки в классе, отличавшиеся асоциальным повелением, пользовались особым вниманием Лу. Он был воин и дипломат в одном лице.

В первую неделю мы устраивали в классе показательное выступление, как правило, без поводка. Лу даже стал привносить туда собственные трюки, используя снаряжение для аджилити, стоявшее в этой же комнате. К примеру, ему ничего не стоило заскочить на четырехфутовый мостик, прыгнуть в кольцо или через барьер, побалансировать на лестнице, закончить выступление на верхней опоре горки и оттуда повилять классу хвостом. Владельцам это нравилось; питомцы явно не отказались бы разорвать этого выскочку в клочья.

Я учил Лу ходьбе задом наперед, когда в класс заглянула Колин.

— Мне нужен тренер на аджилити.

— Я этого не умею.

— Как будто раньше тебя такие мелочи останавливали.

— Твоя правда.

— У остальных нет времени. К тому же вы двое все равно используете это снаряжение. — Она кивнула на Лу, осторожно ступавшего по скату.

— Я это подсмотрел на занятиях у Джулии. Лу понравилось.

— Она может обучить тебя основам. Сперва прорабатываешь с владельцами управление на расстоянии и каждый снаряд по отдельности. Потом остается только объединить одно и другое.

— Ну, может быть.

— Так да или нет?

— Когда?

— На следующей неделе. Там уже одиннадцать человек записалось.

Я чувствовал себя как бойскаут на плоту, которому велели сделать операцию по удалению аппендицита и дали в руки перочинный нож и бутылку водки.

Я всегда знал, что Лу быстрый, но даже не подозревал, что настолько.

На мой первый курс аджилити записались быстрые собаки. Бордер-колли, австралийская овчарка, английская борзая – все они были очень скоростными. У нас имелся даже шустрый джек-рассел терьер и шелти. Все они уже прошли основной курс дрессировки, а некоторые были даже сносно обучены действовать без поводка. Половину из этих собак я знал, так что мы встретились как старые друзья.

Я загодя потренировался с Лу и задал Джулии уйму вопросов.

— Не волнуйся, — заявила она мне, — большинству хозяев плевать, насколько быстро их собаки будут проходить препятствия. Главное, чтобы у них получалось и чтобы собаки получали удовольствие.

— Серьезно?

— Да, это же весело. Да, и все равно колли покажет лучшее время, так что какая разница.

Колли оказался поджарым кобелем по кличке Текс (или Рекс, точно уже не помню), и он явно претендовал на роль заводилы в этой стае, хотя борзая и овчарка тоже выглядели довольно активными. Хотя сейчас я был преподавателем, мне очень хотелось посмотреть, как справится с заданиями Лу и удастся ли ему «порвать» скоростного колли.

Занятия шли хорошо. Я обучал владельцев управлению на расстоянии – каким образом с помощью положения тела, жестов и голосовых команд можно помогать собаке при прохождении трассы аджилити. Мы начали знакомить собак со снарядами – слаломом, барьерами, туннелями, столом, мостиком, стенкой, шиной, качелями, горкой, — здесь было все, что входит в стандартный курс аджилити.

Каждую неделю мы осваивали новый снаряд, после чего я добавлял его к уже известному набору. На последних двадцати минутах занятия каждой собаке давался шанс пройти трассу самостоятельно.

Хотя ростом он был примерно с бордер-колли, в этом возрасте Лу весил добрых семьдесят пять фунтов и был тяжеловат для таких состязаний. Они были болидами «Формулы-1», а он грузовиком.

И ему это нравилось. Мы занимались каждый день после основного класса, пока каждый шаг, прыжок и пробежка не стали для него совершенно привычными. Когда он восемь или девять раз прошел всю трассу целиком, мне уже не было нужно ему подсказывать – он бежал самостоятельно, а я просто стоял посреди зала, называя препятствия. Хуже всего ему давался слалом, он был не таким гибким, как колли, и тут приходилось слегка снижать скорость.

Зато на остальных снарядах Лу был недосягаем. Мне даже приходилось местами его подтормаживать, особенно на высокой горке, на которую он заскакивал одним прыжком и точно так же норовил соскочить. Однако по правилам положено, чтобы собака забиралась на горку по одной доске и спускалась по другой, касаясь лапой специальной «зоны контакта», расположенной в самом низу препятствия. Спрыгивать на пол и бежать к следующему снаряду было категорически запрещено.

В последний день занятий мы устроили для собак состязания. Хотя из-за габаритов помещения наша трасса была чуть короче, чем предписано Федерацией собаководства, у нас имелись все необходимые препятствия.

Все подготовились настолько хорошо, что ни одна собака не пропустила ни одного снаряда. Даже мопс набрал нужные баллы, хотя среди мелких собак несомненным лидером был джек-рассел, побивший шелти на две секунды.

Пробежку каждой собаки я засекал с секундомером, у джек-рассела на трассу ушло тридцать секунд, у борзой двадцать восемь, и было бы меньше, если бы она не задержалась на качелях – это был ее самый нелюбимый снаряд, а два самых скоростных пса пришли вровень, показав результат двадцать семь секунд. Кто же это был? Разумеется, молниеносный колли и Лу-метеор. Мы решили повторить забег, чтобы выявить чемпиона.

Лу не терпелось броситься в бой. Если бы я не взял его на поводок, он устремился бы на трассу немедленно. Но мы бросили монетку, и первым выпало бежать колли. Ее владелец, инженер на пенсии, шутливо погрозил Лу пальцем:

— У тебя нет шансов, здоровяк! — Он вывел своего пса на старт.

— Р-р.

— Внимание… марш!

Колли рванулся что было сил. Он бегал не так быстро и прыгал не так высоко, как Лу, но отличался гибкостью и ловкостью, как все собаки этой породы. Сквозь слалом и туннели он пролетел, как истребитель последней модели.

— Ничего себе! — присвистнул хозяин джек-рассела, стоявший рядом со мной, и потрепал Лу за ухом. Тот не спускал взгляда с трассы и капал слюной на пол.

— Отлично идет, — подтвердил я. Колли вышел на финишную прямую. Впереди у него был стол, время прохождения составляло семнадцать секунд, а потом оставались только качели и два прыжка.

— Ар-ру-а!

— Вот именно, черт побери.

Колли спрыгнул со стола, пробежал по качелям, сделал первый прыжок. Все затаили дыхание, когда он срезал угол на бегу: задние лапы почти его подвели. Но колли тут же оправился, подлетел к последней преграде и, перепрыгнув ее, устремился к финишу.

— Двадцать пять секунд ровно.

Зал взорвался аплодисментами. Лу зафыркал и стал крутиться на месте, словно желая сказать: «Ну, давай!»

— Ты самый лучший, — шепнул я ему, как делал всегда, выпуская его на трассу. Секундомер я вручил хозяину джек-рассела, а сам подвел Лу к старту, усадил, как положено, и сам встал рядом с ним. У Лу по лапам пробежала дрожь, он был натянут, как струна, а морда приобрела хищное, почти волчье выражение. В какой-то момент я мог бы поклясться, он очень недобро покосился в сторону инженера и его пса.

— Внимание… марш!

Лу вылетел на трассу, как ракета. Первый барьер, затем он пролетел нал горкой, едва касаясь ее лапами, и дальше один прыжок за другим. Высокий прыжок, туннель, затем прыжок через шину.

— Бэтман! — восторженно закричал сынишка хозяина борзой.

Я сам с трудом мог устоять на месте, когда Лу преодолевал слалом, ведь это была его ахиллесова пята. Но он подсмотрел, как проходит ее колли, вихляя всем телом, работая вразнобой передними и задними лапами, так что создавалось впечатление, будто собака бежит в две стороны одновременно, и у него получилось! Лу взял эту преграду, как герой, а потом бросился на стенку, его любимый снаряд.

Перескочив стенку, он взял горку. Вверх, потом вниз, безупречно, и дальше – прыжок через кольцо. Его он пролетел насквозь и устремился к столу, где собаке положено сделать стойку.

— Семнадцать секунд! — закричал хозяин джек-рассела.

Я видел, как Лу, не снижая темпа, вскинул голову, обозревая остаток трассы. Очень в его стиле.

— Давай! — завопил я что есть мочи. — Приятель, жми!

Лу взлетел на стол орлом. Я видел его в полете, он вытянулся всем телом, улыбаясь, с сияющими глазами, мышцы перекатывались под шкурой, и он едва заметно скосил взгляд в мою сторону. Я почти мог бы протянуть руку и коснуться его, когда, преодолев стол, он устремился к качелям и двум последним барьерам. Я помню, какую гордость я ощущал в тот момент.

Лу протанцевал по качелям и срезал угол на пути к барьеру, установленному под прямым углом друг к другу. В том месте, где колли поскользнулся, Лу исполнил свой коронный трюк и зацепился когтями за мат, накренившись всем телом, как гоночный мотоцикл. Мат затрещал, но выдержал.

Предпоследний барьер. Прыжок, пробежка, разворот, и полет над последней преградой, финишная прямая – и вот он уже кинулся ко мне в объятия.

Сердце у Лу колотилось, как бешеное. Я поднял его на руки, уткнулся носом в шею. Все не сводили глаз с хозяина терьера.

— Двадцать четыре целых, пять десятых секунды! — объявил он.

Лу бросился обратно на трассу, перескочил через барьер, затем заплясал на мостике. Остальные собаки присоединились к нему, а ко мне подошел хозяин колли.

— Требую проверки на запрещенные препараты, — засмеялся он. Его пес тоже радостно скакал вместе с остальными.

— Да ладно, просто кормите мясом своего тощего овцевода!

Эти соревнования были совершенно неофициальными. Наверняка, многие «профессиональные» участники гонок аджилити с легкостью побили бы результат Лу. Но в тот день он всем доказал, чего он стоит, даже этой хитрой и гибкой пастушьей собаке.

Вечером я зашел на рынок и купил большой кусок вырезки, слегка поджарил дома на гриле и вынес Лу.

Он удивленно воззрился на меня.

— Ваш трофей, сэр, — провозгласил я торжественно, переложил мясо ему в миску и поставил перед ним. Все еще недоумевая, Лу не стал терять времени даром.

— Завтра у нас урок для детсадовцев, — заявила мне Колин, отрабатывая «апорт» со своим ирландским спаниелем. — Команды, основы дрессировки, основные правила поведения с собаками для детей и учителей. Ничего сложного.

— Лу любит детей.

— Поэтому ты и будешь вести это занятие.

— Только я?

— Вы с Лу, Трейси со своим питбулем и Нэнси с ретривером. Главное, развлекайте их.

— Всегда рад стараться.

— Одна шутка в минуту.

Лу всегда дарил детям безграничную любовь и терпение. Он позволял им трогать, гладить себя, заглядывать в глаза, висеть на шее – все, чего им захочется. Он понимал, что они человеческие щенки и с ними нужно проявлять понимание. И точно так же как со временем он стал идеальным наставником для запуганных и агрессивных собак, Лу научился помогать детишкам преодолевать свой страх перед крупными псами.

Заходя в класс один за другим, держась за руки, малыши сразу видели этого красавца с черно-подпалой шерстью, лежавшего на мостике на другом конце зала. Одни сразу принимались охать и ахать, другие замирали молча, с широко раскрытыми глазами.

В свои неполных три года Лу заматерел, у него была мощная грудь, сильные лапы, мощные плечи, он напоминал уменьшенную копию своего отца-ротвейлера, которого в последний раз я видел у обочины дороги грызущим оленью голову. У Лу также раздалась голова и шея, он стал лобастым, как ротвейлер, но нос был более длинным и утонченным, как у немецкой овчарки. Он выглядел совершенно сногсшибательно.

Учительница познакомила меня с детишками, которые хлопали в ладоши и вертелись на стульях. Не успел я начать, как самый смелый вскочил с места:

— А у меня есть собака!

— И как ее зовут?

— Руди!

— Он хороший пес?

— Да, только какает у меня в шкафу!

Дети засмеялись, но тут же затихли, как только Лу, по моему знаку, исполнил команду «сидеть».

— Как вы это сделали? — удивилась краснощекая блондиночка, сидевшая у стены.

— Это мой пес. Его зовут Лу. Он знает язык жестов – смотрите.

Я движением руки уложил его, усадил, потом велел повернуться налево и направо, прямо на мостике. Дети оживились. Я дал Лу команду «голос», подняв левый кулак.

— Рафф! — гавкнул он. Лу лаял так громко только по моей команде, или если случалось что-то плохое. Звук разнесся по всему залу.

— Ого! — воскликнул маленький хозяин какающей собаки.

Я подозвал Лу к себе и усадил рядом, дал команду «место» и отошел поближе к детям.

— Что ты хочешь, чтобы Лу сделал? — спросил я у застенчивой девчушки с рыжими хвостиками и сопливым носом. Она ерзала на стуле и взирала на Лу, словно он был персонажем из сказки.

— Пусть он помашет.

Я дал ему знак. Он поднял правую лапу и помахал, а затем звучно фыркнул. Дети засмеялись. Девочка улыбнулась и уткнулась мне в рукав.

— А ты? — спросил я первого мальчика.

— Пусть опять на эту доску залезет! — Все, что он говорил, заканчивалось восклицательным знаком.

Я указал на горку.

— Лу, ап! — Он потрусил к снаряду, забежал на мостик, прошелся, перепрыгнул оттуда на горку и застыл, как покоритель вселенной.

— Я люблю Луи! — закричал мальчуган веснушчатой девочке, сидевшей рядом с ним.

— Я тоже! — парировала она.

И остальные принялись повторять:

— Я люблю Луи! Я люблю Луи!

— Ар-ру-а!

— Да, ар-ру-а!

— Кто хочет научиться, как общаться с собаками безопасно?

— Я! — завопили маленькие герои хором.

— А ты? — спросил я у рыжих хвостиков.

— Хочу.

Я велел Лу спуститься и на полпути к детям дал команду «место». Детишки, у которых дома были собаки, захихикали, но те, у которых явно не было опыта общения с животными, испуганно примолкли. Одно дело смотреть на крупную собаку издалека, и совсем другое – когда он идет прямо на тебя.

— Он меня укусит?

— Нет, солнышко, он тебя любит.

— Мой котенок меня укусил.

Я дал Лу приблизиться еще немного и затормозил в десяти футах от детей. Он стоял, перетаптываясь на месте, негромко пофыркивая от нетерпения – так ему хотелось облизать этих малышей.

— Красивый, — заявила китаяночка с красной лентой в волосах.

— Кто знает, как надо говорить собаке «привет»?

— Я знаю! — закричал все тот же активный мальчуган с какающей собакой, который явно стал в группе глашатаем. Учительница посмотрела на меня и пожала плечами.

— Хорошо, покажи нам.

Он встал, развернулся к Лу и закричал:

— Привет, Луи!

Все засмеялись. Теперь они были более сосредоточенными и не сводили с Лу глаз. Но многие все еще чувствовали себя неуверенно и смущались, потому что соседям не было страшно.

— Иди сюда, Лу.

Он приблизился и сел передо мной. Мальчик подбежал и обнял его за шею, а Лу принялся вылизывать ему лицо.

— Ха-ха-ха!

— Он тебя любит, но так нельзя здороваться с незнакомой собакой, правильно?

— Да!

— Если ты гуляешь с мамой или с папой, сначала надо, чтобы с собакой поздоровались они. Потом слушай, что они тебе скажут. Но если ты один и к тебе идет незнакомый пес… что нужно сделать?

— Убежать! — выкрикнул черноволосый мальчик, улыбаясь во весь рот.

— Это правильно? — спросил я.

— Нет! — заявил первый. — Надо стоять смирно, как с медведем!

— Да, все верно. Надо стоять тихо и спокойно и не смотреть на собаку. Пусть он тебя понюхает. Если ты ему понравишься, он даст тебе знать, а если нет, скорее всего, он просто отойдет.

Лу блаженствовал в лучах всеобщего внимания.

— А теперь поздоровайтесь с Лу. — Я взял его на короткий поводок и повел вдоль сидевших детишек, позволяя им потрепать его за густую шерсть. Лу улыбался и лизался. Кто-то был в восторге, другие все еще побаивались.

Темноволосая девочка улыбалась и хихикала, когда Лу лизал ее в щеку, но не могла решиться его потрогать.

— А давай попросим Лу сделать для тебя трюк. Хочешь?

— Я не знаю.

— Попробуем.

— Ладно.

Я взял ее за руку и вывел на середину, потом усадил Лу на коврик напротив. Они оказались друг напротив друга, в пяти футах. Она нервно засмеялась.

— Когда будешь готова, подними руку, опиши круг и скажи: «Лу, поворот!» Сможешь?

— Да.

Я отошел на шаг.

— Давай.

Она оглянулась на своих друзей, потом сосредоточилась, насупив брови, как дети делают, когда рисуют домик. Подняла правую руку, посмотрела на Лу. Тот насторожился в ожидании команды. Он смотрел на нее, а не на меня.

— Лу, поворот, поворот! — сказала она, делая жест рукой, как будто размахивая флагом. Лу тут же обернулся вокруг своей оси. Дети радостно загомонили. Лу затоптался на месте, радостно поскуливая. Девочка округлила ротик.

— Молодец!

— Лу, поворот! — повторила она, уже гораздо увереннее. Он снова описал круг, и я бросил ему угощение. — Лу, поворот! — Он проделал это еще дважды, поплясал на месте, затем подошел и поставил лапу ей на плечо. Она смеялась, пока он вылизывал ей лицо. Дети хохотали.

— Молодец, — прошептал я, отводя ее на место.

С помощью Лу я также показывал им, чего ни в коем случае нельзя делать. Не кричать, не убегать, не дергать за уши, за лапы или за хвост, не подкрадываться, не смотреть в глаза, не дразнить, не трепать, не садиться на корточки и не тянуть руку (удивительно, как многие делают эту ошибку: для собак такое поведение воспринимается как угроза).

— А что можно делать? — спросил прагматичный мальчик.

— Вести себя осторожно, тихо, дать собаке себя обнюхать, прежде чем ее трогать. Можно стоять над ней, гладить по шее и по голове, ходить медленно, если собака рядом.

— Мой пес любит бегать за мячиком, — сообщила щекастая голубоглазая девочка.

— Это отличная игра. — Я взял с пола игрушечную обезьянку. — Лу, апорт! — и бросил ее в дальний угол. Он бросился туда, прижал подпрыгивающую игрушку к полу, схватил и вернулся ко мне. — Молодец! Держи. — Я протянул обезьянку китаянке с красной лентой. — Брось ему.

Она бросила недалеко, как бросают дети, игрушка всего раз ударилась об пол, когда Лу ухватил ее и принес обратно.

— Молодчина! — Потом я дал команду Лу вернуться на середину зала. — Лу, лови!

Я подбросил обезьянку к потолку, он подпрыгнул, как заправский баскетболист, и сжал игрушку в зубах.

— Умница.

— Ура! — заголосили дети.

— Очень хорошо. А теперь давайте попрощаемся с Лу.

— У-у-у!

Я усадил его посреди зала, а сам встал рядом с детьми.

— Все помашите ему на прощанье.

Они стали махать руками и кричать:

— До свидания, Лу.

Я незаметно подал ему знак, и он поднял лапу и тоже помахал им в ответ.

— Ар-ру-а!

Дальше пришел черед Трейси с Гатором, великолепным питбулем, который выглядел более устрашающе, чем Лу. Его порода пользовалась не лучшей славой, а мощные челюсти и мускулистое тело поначалу внушали детям страх. Но он был таким послушным и добрым, что лед скоро оказался сломан. Следом вышла Нэнси со своим золотистым ретривером, чтобы продемонстрировать основы дрессировки.

К концу занятия усталые, но довольные детишки превратились в настоящих собачьих экспертов. Они устремились на улицу вместе с учителями, в последний раз тиская наших псов перед выходом. Кто-то дотрагивался с опаской, кто-то обнимал собак от всей души. Лу радостно лизал их в ответ и мелодично поскуливал.

— Ему бы в школе работать, — сказала мне одна из воспитательниц, гладя Лу по голове. — Замечательный пес, и выглядит как тот актер из фильма «Умник».

— Кевин Спейси?

— Нет, другой.

После этого к нам стали регулярно приводить детей. Малышам это нравилось, и псам тоже. Лу обучал их, как правильно вести себя с собаками, и многие боязливые дети расслаблялись и начинали радоваться такому общению. Иногда нам даже звонили родители, чтобы сказать спасибо, и просили помощи в выборе питомца для ребенка, который перестал бояться. Именно Лу впервые дал им понять, что собака – это не так уж страшно.

В тот вечер я сидел с Лу на полу и вспоминал своего сварливого попугая и книжки по собаководству, которые читал под одеялом с фонариком, а также Сабино, домовладельца, ненавидевшего животных. Еще я вспоминал сегодняшних детишек и думал, как правильно все в итоге сложилось.

— Лучше поздно, чем никогда, верно, приятель?

— Р-ру.

Много лет спустя, когда моя личная жизнь неожиданно развернулась на 180 градусов, Лу, ставший много старше и набравшийся достоинства, опять начал учить детей. В этот раз он вдохновил их на изучение нового языка, того, которым миллионы людей пользуются каждый лень. В свои шестнадцать лет этот комок шерсти стал лучшим преподавателем, чем я сам.

В детстве человек живет настоящим, не осознавая, как накапливаются воспоминания. Но в старости, когда людям кажется, что ничего стоящего уже не случится с ними теперь, когда они медленно угасают в домах престарелых, они лелеют память о былом, живут ею, обращаются к ней всякий раз, когда им необходима поддержка.

Но порой случается нечто неожиданное, и это может пробудить воспоминания о чем-то важном, и такие воспоминания подобны старым книгам с хрупкими страницами, касаться которых надо особенно бережно и осторожно. Они хранятся на полках, полузабытые и запыленные, пока не произойдет событие, которое заставит извлечь эту книгу за корешок и распахнуть на самом значимом месте, так что память о нем пронзит сердце читателя, подобно молнии, и останется с ним теперь уже навсегда.

Для одного такого человека, доживавшего свои дни в чистеньком и неприметном приюте для престарелых, однажды вернулись воспоминания, связанные с далекими жаркими джунглями и друзьями, которых он там потерял и которые жили теперь лишь в его памяти, подобные ангелам на картинах. И тем, кто вернул ему эту память, был Лу.

Детишки очень любили наших собак и учились у них. Но многим из нас хотелось приносить радость и тем людям, кто находится уже в конце жизненного пути, тем, кто прожил долгую жизнь, воспитывая детей, собак, сражаясь за свою родину, меняя к лучшему мир вокруг себя, но кто теперь, сраженный возрастом и болезнями, оказался лишен даже самых простых радостей земного существования. Мы могли принести им нечто очень простое: дружбу с хорошим псом.

В начале 1990-х годов терапия с использованием собак еще не вошла в моду. Однако для многих из нас это было самоочевидно: контакты со спокойным любящим животным могли улучшить физическое и душевное состояние человека в любом возрасте. Медицинские исследования показывают, что люди, имеющие постоянные контакты с собаками, реже обращаются к врачу, у них реже повышается давление, случаются сердечные приступы и другие хронические болезни. Домашний питомец может стать стимулом к физической активности и социализации. Но в домах престарелых держать домашнее животное чаще всего невозможно: у пациентов нет физической возможности ухаживать за ним. И мы решили, что с этим нужно что-то сделать.

Связавшись с несколькими домами престарелых в округе, мы выбрали тот, где наиболее радушно отнеслись к тому, чтобы к ним в гости наведывались хорошо воспитанные, спокойные собаки.

— Если это доставит радость нашим пациентам, мы будем счастливы, — заявила директор заведения, которая сама держала дома маленькую собачку и временами брала ее с собой на работу, чтобы порадовать стариков.

Но мы собирались брать с собой крупных псов.

— Если вы гарантируете, что они будут вести себя хорошо – никаких проблем, — был ее ответ. — Главное, чтобы они не были слишком нервными и любили, когда их гладят.

Лу подходил под это описание на все сто, точно так же как и Гатор, питбуль Трейси, опровергавший своим примером все предвзятые мнения о своих собратьях. Сегодня специалисты по терапии с животными чаще всего используют другие породы, но Лу и Гатор любили людей и отличались спокойным нравом. Они идеально подходили для такой работы.

Пациентов приводили в общую гостиную. Большинство перемещались в инвалидных креслах или с ходунками, двоих привезли на каталках. По счастью, в академии имелось такое кресло и ходунки, и мы заранее познакомили с ними собак, чтобы они не нервничали. Лу и Гатор относились к происходящему с олимпийским спокойствием.

Какое-то время мы показывали различные трюки и команды, потом повели псов знакомиться с пациентами, чтобы они могли пообщаться в свое удовольствие. Им это нравилось. Видно было, что они вспоминают собак, которых держали сами – когда были детьми, родителями, дедушками и бабушками. Они рассказывали о пастушьих собаках на фермах в Северной Дакоте и Миннесоте, об охотничьих собаках, способных унюхать перепелок на любом расстоянии, и просто о любимых собаках, сопровождавших их долгие годы. Такое множество воспоминаний, и все от чистого сердца. И была одна история, которая тронула меня особенно глубоко, а у рассказчика вызвала на глазах слезы.

Он терпеть не мог инвалидное кресло. Это читалось в его взгляде, в том, как он орудовал колесами и тормозом. Если бы он мог встать во весь рост, сразу стала бы видна солдатская закалка – когда-то он был крепким, мужественным бойцом. Долгая жизнь оставила свой отпечаток в выражении его лица, в морщинах и складках. И хотя он утратил молодость, голубые глаза смотрели по-прежнему зорко и были полны жизни и воспоминаний.

Когда появился Лу, в его взгляде что-то вспыхнуло. Он улыбнулся и сжал голову Лу в старческих широких ладонях.

— Привет, здоровяк, рад с тобой познакомиться.

— Ар-ру-а, — ответил на это Лу, нежно глядя на него снизу вверх, и поставил лапу на колено, укрытое больничным пледом.

— Вот ведь красавец. — Он потрепал Лу по холке. — Вылитый Кларк Гейбл.

— Мне говорили, он больше другого актера из старшего поколения напоминает – Таурона Пауэра, — ответил я.

— Нет, этот пес будет помощнее. — Он смотрел на Лу в упор, глаза в глаза, и тот тоже смотрел в ответ, как будто у них было что-то общее, и они делились воспоминаниями или мыслями. — Ничего плохого не скажу о мертвых, конечно. Пауэр был из хорошей семьи, в сорок пятом побывал в Кваджалейне и на Сайпане. Помогал в эвакуации с Иводзимы. Жаль, рано умер.

— Я не знал, — сказал я. Директор дома престарелых кивнула.

— Да. Сердечный приступ в сорок четыре года, прямо как у его отца. Раз – и все.

Лу слегка нажал на колесо кресла, и оно сдвинулось на пару дюймов. Старику нравилось подкатывать его туда-сюда, и он не поставил тормоз. Потрепав Лу за холку, он вновь пристально уставился на него.

— Вы воевали на Тихом океане? — спросил я.

— Да.

— Мой дядя тоже.

— Вернулся?

— Нет.

— Мои соболезнования, сынок.

— А где вы служили? — спросил я с осторожностью, не будучи уверенным, хочет ли он о таком говорить.

— Гуам, Сайпан, Иводзима. Слыхал о таких местах?

— Я изучал историю в колледже. Вторую мировую войну.

— А про боевых собак слышал?

— Нет, сэр.

Он по-прежнему смотрел на Лу.

— Тогда я тебе расскажу. Гуам был чертовой дырой. Враги скрывались по зарослям и пещерам. Никогда не знаешь, в какой момент кто-то выскочит и начнет стрелять или бросит гранату. Но у нас было одно преимущество перед ними.

— Собаки-разведчики? — Кажется, я об этом читал.

— Точно. Во втором и третьем взводе их использовали для поиска мин и засад, в основном овчарок и доберманов, у меня была помесь овчарки, Шепом звали. Красавчик был, прямо как твой Лу.

Комната затихла. Старики кивали, перебирая какие-то свои воспоминания, у многих были близкие или друзья, погибшие на войне. Между ними возникло странное чувство безмолвного единения, даже я это ощущал.

— Шеп столько раз спасал наши шкуры, я даже сосчитать не могу. Указывал на засады, находил пехотные мины, солдат, которые прятались в ямах. Чертовски опасную работу этот пес выполнял.

Он весь ушел в свои воспоминания, и я не знал, хорошо ли это для него. Но директор не возражала, чтобы он говорил дальше.

— Стоило ему что-то увидеть или почуять, этот пес вставал как вкопанный и указывал в ту сторону. Смотрел таким взглядом, как волк, точно нет в целом свете ничего, что сдвинет его с места. И когда мы вечером на привал вставали, все хотели, чтобы Шеп был поближе, чтобы никто к нам ночью не подкрался. Он любил нас как братьев. Это чувствовалось. Шел прямо навстречу врагам, застывал, подходил ближе, опять вставал. Но потом не выдерживал и бросался в атаку, рыча, как тигр. Такой храбрый. Вспугивал этих мерзавцев, как перепелок, а тут и мы делали свою работу. Так они больше Шепа боялись, чем наших винтовок, я тебе точно скажу.

— И что с ним случилось? — спросила женщина, сидевшая рядом.

— Да… подстрелили его, когда он в очередную пещеру кинулся. Похоронили мы его, как других собак, в углу воинского кладбища на Гуаме. Сотни раз он мне жизнь спасал, этот пес, и ни медали, ничего не получил.

Я посмотрел на Лу, который пристроил голову на колени старого ветерана. Стоило мне у нему повернуться, и он тут же встрепенулся в ответ. Я вспомнил тот день, когда мы столкнулись с грабителями у магазина. Лу мог бы быть таким же отважным военным псом, как и Шеи.

Тут мне пришла в голову мысль.

— Вы обучали Шепа останавливаться и показывать?

— Нет, его учил первый дрессировщик. Мне он достался, когда того ранили. Стой, замри, иди дальше, и опять – стой, замри.

— Иди ко мне, Лу.

Я поставил его посреди комнаты, напротив старого солдата, попросил немного подождать, затем сам отошел к другой стене.

Лу смотрел на меня. Он точно знал, что пришло время работать. Я дал ему знал подойти, незаметным жестом. Он медленно двинулся в мою сторону. Старик смотрел на нас.

Я жестом велел Лу ждать. Он застыл на месте. Я опять сделал знак «идти» – он прошел пять или шесть шагов, прежде чем я вновь его затормозил. Он стоял настороже, уши подняты, взгляд на мне. Я еще раз велел ему идти и остановил рядом со стариком. Тот посмотрел на Лу, и было видно, что он любуется его блестящей черной шерстью и крепкими мышцами, его изящной стойкой и умным напряженным взглядом, направленным строго в одну точку.

По щекам старика потекли слезы. Лу уложил голову ему на колени, сочувственно заглядывая в лицо.

— Шеп, бедный Шеп, — повторял он, гладя Лу по голове. Его память перелистывала запыленные страницы одну за другой, и с них смотрели юные лица друзей и пес, который столько раз спасал им жизнь много лет назад – в точности как этот нынешний пес спас жизнь мне. Все они навсегда остались в наших сердцах.

10

Укрощение строптивого

Мы перебрались в дом, купленный Нэнси, небольшой, но с собственным двориком и в хорошем районе, на самой окраине. Он был именно таким, о каком она всегда мечтала. По соседству находился коммерческий питомник, хозяева которого держали и разводили мощных крупных собак породы фландрский бувье. Постоянный лай смущал многих соседей, поэтому наш дом продавался за бесценок. Но мне после академии на шум было наплевать, я его даже не замечал.

Лу сразу влюбился в наш двор. Он обнюхал все закоулки, все беличьи тайники, каждый крысиный и мышиный след. Он выслеживал енотов среди деревьев, прислушивался к лаю пастушьих собак через дорогу. Он исследовал, помечал все новое и постоянно бдил, словно ожидая нашествия из-за леса неведомых бувье, усатых и самодовольных, как викторианские джентльмены, шествующие в курительную гостиную.

Теперь, когда она обрела свой дом, Нэнси захотела щенка. У нас был Лу, готовый помогать в воспитании питомца, и просторный двор. Мы решили рискнуть.

— Кого ты хочешь? — спросил я.

— Ротвейлера.

— С ними много возни.

— Они мне нравятся.

— Они большие.

— Хочу.

— Очень активные.

— Ротвейлера.

Спор завершился моим предсказуемым проигрышем, после чего я подыскал неподалеку хорошего заводчика, у которого были щенки «на выданье». Хозяева вели племенную работу, питомник был чистый, щенки обучались поведению и в доме, и вне его. Я посмотрел на родителей – типичные ротвейлеры: серьезные, сильные, с бойцовой искоркой во взгляде, отличающей эту породу. Отец был таким же мощным, как папаша Лу, и таким же царственно невозмутимым, мать – грациозной и довольной жизнью.

Я убедил Нэнси, что лучше взять девочку. Разнополые собаки в ломе, по моему опыту, скорее уживались вместе. Мы дважды приезжали в питомник, измучили владельцев проверками щенков на темперамент и, наконец, взяли двухмесячную Джинджер домой.

Она оказалась деловитой и дружелюбной, и ей повезло сразу же обзавестись самым лучшим образцом для подражания. Поначалу Лу решил, что это еще одна травмированная собака, нуждающаяся в «починке», которая затем исчезнет из его жизни. Но шли дни, а Джинджер все еще была здесь, играла с ним, лизалась, таскала его вещи и лезла в его миску, и Лу ничего не оставалось как признать сиротку и заняться ее воспитанием всерьез.

Моей работой было преподать Джинджер основы, Лу учил ее всему остальному: уважению, самоконтролю, терпению, иерархии. Он был доминирующим псом, и эти предметы относились к его велению. Когда она лезла в его еду, он порыкивал и заставлял Джинджер вернуться к своей миске. Когда она заигрывалась, он встряхивал ее за холку и призывал ее к порядку. Когда она пыталась утащить у него кость, он отстаивал свое имущество. Если она порывалась пройти в дверь первой – легонько отталкивал ее и ухмылялся. Но он умел сочетать строгость с добротой, как любой хороший наставник: вылизывал ее, играл с ней, водил на прогулки и присматривал за ней. Это было забавно: Лу превратился в старшего брата, и ему это нравилось.

К семи месяцам Джинджер стала ростом с Лу и почти сравнялась по весу. Хотя она сама этого пока не осознавала, силы у них тоже были почти равными. Лишь временами, случайно толкнув его во время игры, она понимала, какая она сильная на самом деле.

Она ходила за Лу хвостиком целыми днями. Когда он усаживался на вершине холма, чтобы посмотреть на расположенный внизу питомник, она садилась рядом, как будто участвуя в некоем религиозном собачьем ритуале. Временами я выглядывал в окно и видел, как они сидят бок о бок. Джинджер то и дело поглядывала на Лу, как на старшего шамана, в ожидании каких-то мистических откровений.

— Лу для нее как бог, — сказал я Нэнси, поглядев на это. Еще немного, казалось, и Лу обнимет Джинджер лапой за плечи. — Она на него молиться готова.

Я брал их обоих с собой на работу. Лу помогал мне, а Джинджер просто общалась и играла с людьми и собаками. Такому активному щенку нельзя было оставаться дома целыми днями, ей нужно было как можно больше социализоваться, чтобы вырасти счастливой и уверенной в себе. Она играла на поляне снаружи, я оставлял ее привязанной в холлах или в тренерской комнате, она спала в загончиках и отлично проводила время, пока мы с Лу работали. Джинджер принадлежала Нэнси, но днем мы с Лу присматривали за ней. Однако вскоре на мою долю выпало новое сложное испытание, и на какое-то время я был вынужден отложить в сторону все остальное. Такого ни мне, ни Лу еще не доводилось преодолевать.

Бульмастифу по кличке Бранка было почти два года, он весил сто тридцать фунтов и имел недобрую славу по всему району Беверли-Хиллз. Бранка принадлежал кинопродюсеру и привык вести роскошную жизнь в просторном имении, без каких-либо преград и без обучения. Он был упрямым, избалованным и очень сильным. Бранка терроризировал садовников, нанятых следить за садом. Эту землю он считал своей.

Исторически бульмастифы были выведены именно для охраны владений: обнаружив браконьера, они должны были обезвредить его и удерживать, пока не подоспеет хозяин. Им под силу было совладать даже с самым крепким бандитом.

Бранка решил, что мексиканцы-садовники, каждое утро приходящие подрезать, поливать и сажать новые растения, — это разбойники. Он наскакивал на них, сбивал с ног, кусал и пугал их до полусмерти. Вскоре он превратился в легендарное пугало для местных обитателей и для работников, присматривавших за домами в Беверли-Хиллз.

Садовники перестали приходить. Посыпались судебные иски и жалобы. В конце концов, выбор стал очевиден: если с Бранкой не удастся справиться, его придется усыплять.

— Как раз для вас с Лу работа, — заявила мне Колин с ухмылкой и протянула бумаги.

— Люблю бульмастифов, — заметил я, принимаясь за чтение.

— Он прилетел к нам на выходных. Тебе понадобится красный плащ, огнемет и кольчуга.

С самого начала нам было ясно, что с Бранкой обычных четырех недель не хватит для обучения и перезагрузки. Он был силен – чудовищно силен. Он был совершенно невоспитанным, ему ничего не стоило сбить человека с ног и в него вцепиться. И он не делал разницы между псом и человеком – к большинству собак он относился точно так же.

— Почему я? — спросил я у Колин.

— Ты похож на тех парней, которых он привык трепать.

— Как это предусмотрительно с твоей стороны.

— Можешь не спешить. Он пробудет здесь два месяца минимум. Поначалу води его на двойном поводке с кем-нибудь в паре, если считаешь, что он слишком опасен. Ему нужно получить основы дрессировки, но еще ему надо понять иерархию. Ты должен стать для него господином и повелителем.

Бульмастифы всегда меня привлекали. Эти спокойные умные псы были идеальными охранниками. При надлежащем воспитании, с установленными незыблемыми правилами поведения они становятся идеальными домашними питомцами, уважающими всех, кого принимает хозяин, и отказывающими в гостеприимстве остальным. Однако если такую собаку заводит человек, которому лучше было бы взять той-пуделя или котенка, она способна превратить его жизнь в кошмар, какой не снился и Стивену Кингу.

В рассудительности, серьезности и ненапряженной властности этой породы было нечто очень привлекательное для меня. Бранка тоже обладал этими достоинствами, но они были скрыты под толстым слоем задиристости и наглости, так что настоящий характер пса было не разглядеть.

Я читал ему целую неделю, пока наконец не рискнул войти в загон. Для чтения я выбрал «Беовульфа», мне это показалось подходящим. Какое-то время он бился об дверцу, подобно Гренделю, но потом утихомирился, разве что временами бодал ее головой.

Он был как Кинг Конг, захваченный в плен на райском острове и доставленный в неволю. Я, конечно, не годился на роль спасительницы-блондинки, но никого другого у него рядом не было, и мало-помалу он стал ко мне привыкать и временами даже съедал печенье, что я ему бросал. Я назвал свой план укрощения Бранки «Используем стокгольмский синдром».

Этим утром я попросил, чтобы его не кормили, и сам пришел к десяти часам с куском индейки в кулаке. Он подошел, принюхиваясь и не сводя с меня глаз. Он был великолепен – мощный, широкогрудым, с мускулистой шеей толщиной почти с его голову, золотистой шкурой и взглядом охотника.

— Бранка, сидеть, — скомандовал я, держа кусок мяса у него нал головой. Он посмотрел на меня, потом на индейку, явно пытаясь решить, что сильнее: голос или ярость оттого, что его держат в неволе. Потом, неохотно ворча, все же уселся.

— Хорошо. — Я дал ему кусочек. Похвала звучала сдержанно, я не собирался изображать бурную радость с этой собакой. Буду тоже вести себя как бульмастиф, решил я.

Я немного выждал, не глядя ему в глаза. Он потоптался на месте и придвинулся ближе, явно желая заполучить остатки мяса. По его движениям мне показалось, что он может знать команду «дай лапу» – и точно. Стоило мне это сказать, как здоровенная лапища уперлась мне в грудь.

— Молодец, Бранка. — Я дал ему еще индейки, и он аккуратно взял ломтик. Спасибо Чандре, ее наука оказалась не совсем бесполезной.

— Ты слишком долго делал все, что тебе захочется, приятель. А теперь эти жандармы, там, у тебя дома, решили, что пора воткнуть в тебя иглу. — Я держал кусок мяса в кулаке, и он аккуратно толкался туда носом. — И нам придется быть заодно – тебе, мне и Лу, чтобы этого не допустить. — Я потрепал его по холке, и он отступил, не спуская глаз с мяса.

Важно было достичь разрядки напряженности раньше, чем выводить на сцену Лу. Невзирая на разницу габаритов, Лу бросился бы меня защищать, если бы этот зверь вздумал напасть, и я не хотел, чтобы он пострадал.

Я много часов провел с Бранкой. Он так капал слюнями, что мне приходилось держать в кармане специальную тряпку. Когда я с ним не занимался, то привязывал его в тренерской, в коридоре или в таком месте, где он мог бы наблюдать за происходящим вокруг, но ни с кем не сталкиваться нос к носу.

Бранка был ошарашен происходящим. Его стащили с золотого трона и увезли неизвестно куда. Лишили короны, верных слуг и привычных жертв и стали требовать повиновения, хороших манер и уважения – всех тех вещей, о которых он не имел ни малейшего представления. Глубоко внутри он был хорошим псом, но сейчас мне приходилось иметь дело с оболочкой.

Агрессивность Бранки шла не от запуганности, как у многих собак. Он обладал защитными инстинктами, свойственными его породе, и был избалован неумелыми хозяевами. Ему это нравилось. Когда собака любит проявлять защитную агрессию, на нее не действуют никакие привычные методы убеждения – подкормка, перенаправление и отвлечение внимания, работа или разгрузка.

Бранка хотел быть агрессивным и остался бы таковым, невзирая ни на какую отработку выдержки, переадресацию повеления и килограммы скормленного мяса. Это повеление не могло прекратиться само по себе, и даже при исчезновении из его окружения привычных стимулов он без труда бы нашел себе новые, чтобы продолжать в привычном духе.

Это то, чего и сегодня не понимают многие дрессировщики: случается, что собака увлекается дурным поведением, которое вырабатывает самостоятельно, и наотрез отказывается что-то менять, если только не лишить ее иного выбора. Собаки не безмозглые автоматы, они творят и инициируют поведенческие схемы. За шестнадцать лет с Лу я твердо это усвоил. Он постоянно изобретал новые паттерны, без какого-либо участия с моей стороны. Но когда этим занят такой пес, как Бранка, он хочет повторять привычные схемы, потому что именно они формируют его натуру. Он сотворяет сам себя.

Точно так же, как невозможно излечить алкоголика, запирая его в шкафу, показывая черно-белое кино и закармливая шоколадками всякий раз, когда он тянется к бутылке, я не мог и отвлечь Бранку от агрессии или погасить ее проявления, просто изменяя окружающую среду. Мне нужно было дать Бранке новый источник вдохновения, а старый сделать менее привлекательным. И мне пришел в голову оригинальный план.

В перерывах между тренировками мы чаще всего держали собак привязанными на нейлоновом поводке. Бранку приходилось сажать на стальную цепь, потому что любой другой материал не выдержал бы его приступов бешенства и рывков. Поначалу, когда тренер проходил по коридору с другой собакой, Бранка ревел, вставал на дыбы и кидался; цепь натягивалась и удерживала его. Через лень-другой он понял всю бесплодность этих попыток и утихомирился.

Наблюдая за ним из холла, я увидел то, на что рассчитывал: Бранке стало одиноко. У него появился неуверенный ищущий взгляд, как у мальчишки, которого не взяли в команду. Даже последним задирам нужны друзья.

Понятно, что до сих пор мы не знакомили его с другими собаками. У него и раньше-то не имелось приятелей, только жертвы, которых он мог запугивать. Пора было показать Бранке, как хорошо иметь кого-то рядом, дать пример для подражания. Он должен был понять, что в жизни есть что-то поважнее страха.

Бранка был вдвое тяжелее Лу и на восемь дюймов выше. На его фоне Лу казался щуплым пинчером.

Когда он впервые увидел Бранку, то покосился на меня изумленно: «Приятель, ты шутишь?»

— Я знаю. — Я потрепал его за ухом. — С этим парнем нам придется нелегко.

— Р-р, — сказал Лу мне в ответ.

Я привел Бранку в зал для занятий, как приводил Соло, когда Лу уже сидел на мостике. Я не стал прибегать к двойному сдерживанию, хотя мы обычно пользовались этой техникой с особо опасными псами. При этом второй тренер нужен только затем, чтобы собака не покусала основного дрессировщика. Вдвоем они натягивают поводки в разные стороны, удерживая животное между ними и не позволяя ему напасть. Тут очень важно полное доверие между тренерами, иначе кто-то может пострадать.

Бранка уже не кидался на меня, как в первые дни, и даже позволял себя гладить. Но это не означало, что он не взбесится вновь, если сильно его разозлить, и этого я не хотел.

Я привязал Бранку к стене, а сам пошел погладить Лу. Он сел, лизнул меня и получил печенье. Бранка весь напрягся, он не спускал с нас глаз и глухо рычал.

— Тихо, — велел я, глядя ему в глаза. Он замолчал, глядя на меня озадаченно и слегка склонив голову набок, как пьяный матрос, получивший бутылкой по башке. — Это Лу, мой пес. Он лучше, чем ты. Может, когда-нибудь и ты станешь хорошим псом, но сейчас просто сиди тихо и жди.

Так продолжалось несколько дней. Я кормил Лу и Бранку в одной комнате, привязывал их в одном холле, усаживал Лу в соседний загон. Бранка смотрел, как мы с Лу играем, а после того, как я отрабатывал с Бранкой команды, нещадно гоняя его, как армейского салагу, он видел меня с другими собаками, и так у него сложилось впечатление, что я большая шишка. Я постоянно был в окружении стаи и он тоже захотел быть ее частью.

Будь его агрессивность порождена страхом, у нас ничего бы не вышло. Но на самом деле он был просто увальнем, убежденным, что друзей надо валить на землю и усаживаться сверху. Ничего другого он попросту не умел, и лишь поработав со мной две недели и понаблюдав за тем, как ведут себя настоящие друзья, он стал готов повзрослеть.

Я стал выгуливать их вместе. Лу было все равно, с какой стороны идти, поэтому его я вел справа, а Бранку слева, не позволяя им встречаться. Бранка пару раз попытался ткнуться носом в ту сторону, но огреб от меня выговор.

К этому моменту с ним успели поработать все остальные инструкторы, он научился сносно ходить рядом и хорошо себя вести, если не было посторонних. Но эта дрессировка была не самоцелью, а лишь средством для того, чтобы всерьез изменить его натуру.

Мы дошли до большой лужайки, и я спустил Лу с поводка. Он тут же убежал гулять. Бранка заскулил.

— Завидуешь? Хорошо. Это правильно. — Я почесал ему макушку и шею. Мощный торс бульмастифа выглядел как высеченный из мрамора и обернутый в медвежью шкуру.

Он лизнул мне руку и привалился боком.

— Я спущу тебя с поводка. Ты бросишься в погоню и попытаешься загрызть Лу, но у тебя ничего не выйдет, потому что он умнее и быстрее тебя. Ты мальчишка, а он взрослый. Иди, убедись в этом сам. Но если ты ему сделаешь больно, — сурово добавил я, взяв его за брыли и поднимая голову, чтобы взглянуть в глаза, — я тебя на куски разорву.

Я отстегнул поводок и отпустил его. Он устремился прямиком к Лу, который резвился посреди лужайки, жуя траву и что-то вынюхивая. Бранка несся на него, как разъяренный бык. Лу поднял голову и улыбнулся.

Я не мог сдержать смеха при виде Бранки, рычащего, как лев, и пытающегося ухватить Лу. Тот ждал до последнего, затем метнулся в сторону и побежал по периметру лужайки. Бранка пытался нагнать его, пыль клубами летела во все стороны, хрустела сухая трава.

Лу слегка замедлил бег, чтобы Бранка не слишком отстал. Он играл с ним. Он то увеличивал дистанцию, то останавливался и разворачивался в Бранке, раззадоривая его и широко ухмыляясь. Проносясь мимо меня на суперскорости, он ухитрился еще и схватить печенье, которое я ему бросил. Задыхающийся и недоумевающий, Бранка окончательно растерялся. Пару секунд он в изумлении пялился на меня, затем сделал еще одну попытку изловить Лу. Тот только того и ждал: эта игра не успела ему наскучить.

Минут десять Лу водил Бранку следом, пока тот наконец не свалился в траву, сопя, как локомотив. Я подошел и почесал ему брюхо.

— Ты его не поймаешь, — сказал я. Лу подошел и уселся в паре шагов от нас. Бранка приподнял голову, посмотрел на Лу и тяжко вздохнул.

Мы проделывали это трижды за три дня, и наконец Бранка сам стал с нетерпением ждать таких прогулок. Тогда я перевел их в зал для занятий. Хотел было поначалу для безопасности все же нацепить на Бранку намордник, но у нас не нашлось ни одного подходящих размеров на эту морду, и я решил рискнуть и обойтись так. Это была совсем иная методика, чем с Соло. Я работал с обоими псами одновременно: с Бранкой на поводке, и с Лу свободно. Мне нужно было, чтобы они подружились окончательно, выполняя команды вместе.

К этому времени Бранка уже неплохо знал команду «лежать, место», поэтому я оставил его посреди комнаты и отошел с Лу в сторонку. Я сел на скамью и стал гладить Лу, одновременно наблюдая за Бранкой. Тот смотрел на нас угрюмо, но было очевидно, что ему тоже хочется общения.

— Он виляет хвостом, — указал я Лу. — Он нас уже почти любит. Но зубы у него крепкие. Успеешь увернуться, если что?

— Ар-ру-а.

— Ну, ладно.

Я уложил Лу в двух шагах от Бранки, опустился на корточки и взял его за морду.

— Сиди на месте и не трогай моего пса. Понял? — Он поднял глаза, слизнул пену с брылей и положил свою здоровенную лапищу мне на предплечье. — Да, да, ты тоже мне нравишься. Главное, сиди на месте.

Я очень рисковал, оставляя Лу с Бранкой. У меня не было подстраховки. Но Лу был единственным, кто мог спасти этого тугодума, и я доверял его решениям чуть больше, чем любому человеку. Он знал об этом, и был счастлив.

Я посидел рядом с ними, съел банан, время от времени кидая печенье то одному псу, то другому. Они посматривали друг на друга. Бранка зевнул и улегся набок. Я не стал его поправлять. Он ткнулся в меня носом, затем медленно и осторожно тронул Лу лапой, после чего вытянул свою бычью шею и лизнул Лу. Тот его понюхал и ласково порычал. Бранка перевернулся брюхом кверху, вылизал Бранке морду и понюхал его толстый зад.

Я шлепнул Бранку, отпуская его с места, и подозвал к себе их обоих. Они уложили головы мне на колени и сожрали остатки печенья. Я сдвинул их лбами вместе, после чего прошелся по комнате, и они оба побежали за мной, виляя хвостами. Опасность миновала, теперь мы стали стаей на троих, и младший из нас был размером с хороший диванчик.

Мы стали выводить Бранку на прогулку в парк, чтобы он привыкал к посторонним людям и новому окружению. Поначалу он вновь пытался всех «строить», но оставил эти попытки, после того как я ему это запретил. Лу иногда выходит с нами. Глядя на то, как беззаботно и радостно Лу носится по парку, Бранка тоже научился расслабляться и получать от прогулок удовольствие. Он даже стал подпускать к себе посторонних, брал у них угощение и позволял себя гладить, и никто не пострадал, даже садовники, работавшие в парке.

— Славный пес, — заметил как-то невысокий темноволосый мужчина, подстригавший кустарник. — Можно его погладить?

— Сперва дайте команду «сидеть» и покормите. — Я вручил ему лакомство.

— Сидеть! Сидеть!

Бранка вопросительно уставился на меня, словно говоря: «У него в руках садовые ножницы, можно я его загрызу?» – но я ответил ему суровым взглядом, и он все понял.

— Сидеть, — повторил садовник, показывая печенье. Бранка уселся и получил угощение. — Хороший мальчик.

И он был совершенно прав.

— Я взяла два билета до Лос-Анджелеса и обратно, — заявила мне Колин. — Тебе и мне.

— А заранее предупредить было сложно?

— Нам надо вернуть домой бульмастифа.

— Хозяин с ним носится, как с наследным принцем, — сказал я. К Бранке я успел привязаться и даже думал взять его себе. — Какой смысл его возвращать?

— Нам надо не просто его вернуть. Мы должны научить его правильно вести себя дома, и чтобы владельцы тоже все поняли.

— Едем вдвоем?

— Да, мы с тобой.

— А ты справишься?

— Не зарывайся, сопляк, — засмеялась она.

Идея была простая: нам предстояло заново познакомить Бранку с родными местами, но на сей раз под нашим бдительным присмотром и по нашим правилам, и в то же время объяснить хозяевами, что надо и чего нельзя делать, чтобы пес не вернулся к своим прежним привычкам.

Но, понятно, что все просто было только на словах – как обычно.

Мы прилетели без опозданий, и кроме клетки с Бранкой у нас не было другого багажа. Само собой выдача затянулась, и когда мы смогли наконец его забрать, бульмастиф уже дымился от ярости.

— Это кто там у вас? Львенок, что ли? — поинтересовался прикативший его грузчик. Бранка с такой силой ударился грудью о стенку, что клетка полетела на пол.

— А ну, прекрати, — велел я, становясь перед дверцей на четвереньки. Он затих и лизнул мне руку. Из клетки несло мочой.

— Тут есть где его помыть? — спросил я грузчика.

— Разве что в автомойке снаружи.

— И кто его туда засунет? — поинтересовался я, открывая клетку. Парень тут же испарился.

Колин арендовала небольшой пикап, мы загрузили туда Бранку и повезли домой, на богатую виллу в модном районе. Три года назад я здесь неподалеку преподавал и приводил с собой к ученикам тогда еще совсем юного Лу. Странное это было ощущение – вернуться спустя столько лет.

Норман был очень говорливым. Самоуверенным и загорелым. Первым делом он подозвал Бранку и крепко его обнял. Сам он был невысокого роста, так что когда бульмастиф вытягивался, то делался на голову выше хозяина.

— Как я по тебе соскучился, здоровяк! — Бранка принялся его вылизывать. — И чем это от тебя так несет?

— Он обмочился в клетке, — пояснил я.

— В суд полам на негодяев, — улыбаясь, пригрозил Норман и пожал мне руку. Бранка устремился к своей миске и начал пить, пить, пить.

— Меня зовут Колин, я владелица «Академии», а это Стив. Он занимался с Бранкой все эти три месяца.

— Так покажите, чему вы его научили.

— Давайте, я сперва его ополосну.

— Да, конечно, пойдемте.

Мы вымыли и высушили Бранку, и я отпустил его немного погулять, чтобы посмотреть, как он будет себя вести. Он тут же принялся патрулировать территорию, как и положено бульмастифу, вынюхивая, где же прячутся его друзья-мексиканцы.

В это время мы рассказывали Норману и его близким, что мы сделали с Бранкой и какими будут теперь новые правила. Они были поражены, что он научился понимать команды. До сих пор, похоже, они пребывали в уверенности, что у этого пса нет мозгов.

— Потрясающе! — воскликнул Норман, когда ему удалось усадить, поднять и вновь усадить Бранку с помощью жестов, без слов. — Это как яхтой рулить!

— Да, наверное. — Только сейчас я начал понимать, что для них этот здоровенный пес всегда был чем-то вроде природного явления, дикий и неуправляемый. — Сейчас я покажу, как он хорошо идет на зов.

Я продемонстрировал молниеносную реакцию Бранки на команду «ко мне», потом уложил его посреди дворика.

— Давайте мы все присядем.

— Хотите чай со льдом или пиво? — предложил Норман.

— Чай со льдом – это здорово.

— Ага, — сказала Колин.

Она уступала мне ведущую роль не только потому, что я занимался с Бранкой больше всех и мог показать, чему он научился, но и потому что я умел обращаться с «этими голливудскими типчиками». Тем более что они все тоже были родом из Нью-Йорка, как и я. Колин собиралась оставить меня здесь на денек, пока она посещает знакомых заводчиков по окрестностям, и сейчас ей надо было убедиться, что я справлюсь в одиночку.

— Росита, принеси нам два чая, — велел Норман прислуге, потом повернулся к нам: – А почему он там лежит и не шевелится? С ним что-то не так?

— Нет. Он выполняет команду – Я задумался о том, что, возможно, Бранка был первой собакой у Нормана, точно так же как у меня первым был Лу. Но в его случае это было все равно что посалить подростка за руль «феррари». — Бранке это нравится. Запомните.

— Ты это видишь, милая, — обратился он к жене.

— Я сижу рядом с тобой, Норман.

— Марша, а ты? — Теперь он повернулся к своей дочери. На вид ей было лет двадцать, она сидела и слушала плеер, который интересовал ее куда больше, чем все остальное.

— Чего?

— Посмотри на Бранку.

— С ума сойти.

Бранка чихнул. Струйка слюны повисла у него на лбу. Он попытался стряхнуть ее лапой, но ничего не вышло.

— Потрясающе, — заявил Норман.

Я рассказал им, как сильно мне помогал Лу. Норман взирал на Бранку, как мальчишка на новый велосипед.

— Отличный пес этот ваш Лу. Хорошо, что Бранка его не съел. Так они подружились, да?

— Лу был моим тузом в рукаве. Они отлично нашли общий язык.

— Ушам не верю. Я всегда думал, что Бранка на такое не способен.

Садовники приехали в девять тридцать. Они сидели в машине втроем и явно не решались выбраться наружу. Я видел, как водитель спорит с первым пассажиром, крепким молодым мексиканцем, державшим стаканчик с кофе, — вероятно, он решил в последний раз доставить себе удовольствие в этом мире, пока его не растерзал хищный пес, гроза мексиканцев. Переспорить водителя ему не удалось, так что именно он первым и вылез из машины.

Норман наблюдал из окна. Я решил, что на первый раз мы обойдемся без него, чтобы Бранка действовал самостоятельно, не оглядываясь на хозяина.

Мы с Бранкой вышли из лома через боковую дверь, миновали припаркованный автомобиль и подошли к перепуганному человеку у ворот. Охотник на садовников шел на поводке, а у меня в кармане лежал пакетик с мясом. Накануне я надевал самую затрапезную одежду и ковырялся с граблями в саду, изображая садовода-любителя, дабы вбить в голову Бранки мысль о том, что садовники – это люди, которых он обязан слушаться, а не превращать в компост. Кроме того, я с утра я его не кормил.

Бранка привычно зарычал.

— Прекрати, тупая башка, — сказал я, глядя ему в глаза.

— Я очень боюсь эту собаку, — прошептал мексиканец, тараща глаза на Бранку, который тщательно обнюхивал его штанину. Я протянул парню кусочек мяса.

— Он это знает. Он чувствует запах страха. Но он голодный и хочет есть. Скажи ему «сидеть», потом дай угощение.

— С-сидеть.

Бранка сел и облизнулся. Садовник протянул мясо, и пес слизал его в мгновение ока.

— Хорошо, Бранка, — сказал я и жестом велел мексиканцу повторить.

— Хорошо, Бранка. Очень хорошо. — Он посмотрел на меня. — Он меня сильно покусал, этот пес. Он не любит мексиканцев, мне кажется.

— Не волнуйся, — заверил я, открывая ворота. Мы прошли внутрь вместе с Бранкой и садовником, после чего я подал знак выхолить остальным. — Теперь он другой. Больше кусаться не будет.

Подошли другие двое, я бросил пакетик с лакомством водителю, мужчине постарше, прихрамывавшему на левую ногу. Он поймал мясо. Бранка проследил за пакетом с жадностью, потом уставился на мексиканца, как будто что-то припоминая.

— Эта собака меня не любит, — проговорил тот.

— Дай ему кусочек мяса.

Он протянул Бранке ломтик, тот всосал его, как макаронину, и стал просить еще.

— Теперь ты, — сказал я третьему, тощему парню в соломенной шляпе. Тот в свою очередь угостил Бранку, который забыл все прочие тревоги и думал сейчас только о еде.

— Теперь он нас любит? — спросил мексиканец и дал Бранке еще лакомства.

— Пока нет. Но еды он хочет больше, чем крови.

Они переглядывались, как городские детишки в зоопарке. Им нравилось стоять рядом с таким крупным и опасным животным, которое не пытается их загрызть.

— Хорошо, — сказал водитель. — Теперь мы можем работать?

— Да. Берите инструменты и приступайте. Я буду работать вместе с вами.

Бранку я привязал за поводок себе к поясу и какое-то время работал бок о бок с мексиканцами, подстригая кусты, опрыскивая небольшой клен и поливая лужайку. Каждые несколько минут я подводил Бранку то к одному, то к другому садовнику, чтобы они дали ему команду «сидеть» и угостили лакомством. Через какое-то время каждый провел его на поводке самостоятельно, а потом мы усадили его в машину между мной и водителем, пока тот курил.

— Теперь он лучше, мне кажется, — сказал он, поглаживая Бранку. — Но раньше он был как дикий лев. Сбивал нас с ног и кусал много раз. Хочешь посмотреть? — И он потянулся к поясу.

— Нет, спасибо, я верю. Теперь он изменился. Но вы должны каждый раз давать ему вкусное и понемногу водить на поводке. Быть с ним друзьями, ясно?

— Хорошо, в следующий раз я принесу ему еду.

— Приноси энчилады с сыром. — Я широко улыбнулся.

— А он их любит?

— Все собаки их любят.

— Я понял. Каждый раз буду приносить.

— И не встречайся с ним у ворот. Его будет приводить хозяин, как я сегодня, и вы будете заходить все вместе. А сами – нет, понял?

— Ясно, ясно. Заходить нельзя. Он как охранник на воротах, я понял.

Еще какое-то время я водил Бранку от одного садовника к другому, чтобы он их обнюхал, взял еду, а они потрепали его за ушами. Пару раз пес мрачно косился на самого тощего из мексиканцев, но в остальном все прошло хорошо.

Крепкий коротышка уронил на землю лопату у Бранки за спиной, тот рывком развернулся и бросился на него.

— Эй! — закричал я, натянул поводок что есть силы, а затем ткнул его пальцем в грудь. Этот сигнал мы с ним выработали давно, так я давал ему понять, что он пересек черту. Бранка был неимоверно силен; если бы я первым не засек упавшую лопату, мне было бы его не удержать. Он порычал на садовника, потом обернулся на меня, как бы говоря: «Да ладно, братан, отпусти! Сам видишь, он заслужил!» Я сумел удержать его только потому, что мы три месяца с ним занимались, любого другого Бранка бы размазал по стенке.

— Ты не прав, тупая башка, — заявил я ему. — Лежать.

Я заставил его лежать добрую минуту, потом подозвал мексиканца и пожал ему руку.

— Вот так он всегда делал, — опасливо заметил тот. — Как пантера.

— Возьми поводок, — сказал я ему.

— Нет-нет-нет.

— Держи. — Я вручил поводок ему. — Будем идти вместе, ты его поведешь, и вы тоже. Все с нами.

Я поднял Бранку с места, и мы пошли к воротам. Старший садовник вел Бранку на поводке. Я заметил, что Норман наблюдает за нами из дома, и жестом позвал его к нам.

— Куда мы идем? — Он вышел с чашкой кофе в одной руке и пончиком в другой.

— Норман, мы теперь – новая стая Бранки, и все вместе мы пойдем гулять по Беверли-Хиллз.

Каждому из них я дал по кусочку мяса. Мы шли по залитой солнцем улице, Бранку по-прежнему вел на поводке мексиканец, косившийся на меня, как на опасного безумца. Садовники продвигались вперед боязливо, как дети по льду, зато Норман на ходу пил кофе и приветственно махал соседям пончиком.

— Круто, — заметил он, когда Бранка потянул мексиканца к пожарному гидранту, чтобы помочиться. — Надо будет каждый день его так водить.

— А вы что, с ним не гуляли? — Я передал поводок следующей жертве. Тощий парень взял ее с таким видом, словно шел на заклание.

— Никогда.

— Это же не кошка, Норман. Это собака. Ему нужна физическая нагрузка и выходы наружу, иначе он будет слишком одинок.

— Как супермен.

— Если держать его постоянно на вилле, он будет охранять ее, как тюрьму строгого режима, и ненавидеть любого, кто туда зайдет.

— Так не годится.

— Да. Вам повезло, что он еще молодой. Мы успели вовремя.

— Твоя очередь, — сказал водитель третьему мексиканцу, и тот повел Бранку на поводке куда увереннее, чем его товарищи.

— Сидеть, сидеть, — внезапно скомандовал он, доставая угощение. Бранка тут же плюхнулся на землю и заглотнул мясо.

— Отлично. — Я забрал у него поводок, радуясь тому, что Бранка послушался и не сожрал садовника на глазах у соседей.

— У меня дома пудель, — заявил тот с гордостью.

— Размером с хомяка, — вмешался тощий, раздвигая пальцы.

— Но ты даже ее боишься, — засмеялся первый.

— У нее вредный характер, как у тебя.

Мы прогулялись по окрестностям всей нашей живописной группой, здороваясь со встречными и демонстрируя, как Бранка умеет сидеть, лежать и ходить рядом. Норман скормил ему остатки пончика, Бранка слопал угощение молниеносно и решил потребовать добавки. Ткнувшись в тощего мексиканца и отпихнув его к Норману, он стал царапать его лапой.

— Что это он?

— Хочет остатки мяса у тебя в кармане.

— Ему отдать? — неуверенно спросил он.

— Скажи ему сесть, а потом дай команду «лапу».

— Он умеет давать лапу? — изумился Норман.

— Само собой. Еще я научил его переворачиваться, крутиться на месте и лаять по команде.

— С ума сойти. Ему пора в телевизор.

— Бранка, сидеть, сидеть, — скомандовал мексиканец. Пес уселся, не сводя с него взгляд. — Бранка, лапу, лапу. — В ладони парня оказалась здоровенная лапища. Они обменялись рукопожатием, человек и собака.

— Очень хорошо. Теперь пойдемте домой.

— Он мне нравится, — заявил водитель.

— Так вы должны гулять хотя бы раз в неделю, Норман, — предупредил я.

— Без проблем. Мне понравилось. Можем и бегать начать, скажи, Бранка?

Я вручил Норману поводок и взял у него чашку из-под кофе.

— Поводите его еще немного и не забывайте: с ним надо как в школе с третьеклассником. Строго, но по справедливости.

— Это запросто! — провозгласил Норман и потрусил вперед со своей огромной собакой на поводке. Мы вчетвером проводили их взглядом, посмотрели друг на друга, пожали плечами.

— Вы уедете, он опять будет с ним, как с ребенком, — сказал водитель. — И этот пес нас всех сожрет.

— Я жить хочу, — заявил коренастый.

— А мне он нравится, — возразил тощий, глядя, как Норман и Бранка весело скачут по улице.

— Он тебя чуть не порвал, как воробья.

— Теперь он хороший.

Я пожал им руки. Мы дошли до ворот, им еще надо было работать. Когда мы прощались, старший садовник повернулся ко мне:

— Он может поменяться, этот пес, да? А может и нет?

— Зависит от Нормана, — честно признался я.

— Он нас сожрет.

Насколько мне известно, Бранка никого так и не съел. Я потратил неделю на то, чтобы обучить всех членов семьи, как с ним обращаться, и внушить им, что Бранке нужно взаимодействие с людьми и твердая рука. Норман стал водить его на прогулки, а садовники – приносить угощение. Они разгуливали по району, как бродячий цирк, передавая друг другу поводок и приветствуя запуганных соседей, почтальонов, собак и белок.

Больше я Бранку не видел, и хотя это было только к лучшему, я скучал по этому тугодуму и беспокоился о том, сдержал ли свои обещания Норман.

Но еще больше в эти дни я скучал по Лу. За три года с того самого дня, как я его нашел, мы ни разу не расставались, и теперь мне остро его не хватало. Сейчас он дома преподавал Джинджер основы собачьей жизни, точно так же, как я обучал Бранку за тысячу миль от него, только у Лу это получалось гораздо успешнее.

Норман не знал, как многим он обязан Лу. Бранка был одиноким громилой, не знавшим в жизни других радостей, кроме защиты своего королевства от трех вежливых мексиканцев на стареньком «форде». Но даже самый злобный, самый сильный пес нуждается в друге, которого он не сможет запугать. Лу стал для Бранки старшим братом, на которого тот отчаянно хотел произвести впечатление и которому он не мог причинить никакого вреда. За те месяцы, что он провел с нами, Бранка понял, что значит быть настоящей собакой и как это приятно, когда рядом есть кто-то главнее тебя. Он полюбил нас с Лу не за то, что мы целовали его толстую задницу, а за то, что мы были уверены в себе, честны с ним с самого начала и подарили ему мир и покой, которого он прежде не знал.

Бранка – это лишь один такой пример. Но за несколько лет я видел множество собак, которым оставался шаг до иглы ветеринара, и все они были спасены мной и другими талантливыми тренерами из академии. Злобные питбули, вздорные овчарки, не уверенные в себе доберманы, яростные американские бульдоги, нервные лайки, мрачные акиты, истеричные джек-расселы – список спасенных собак бесконечен.

И каждый из них – без преувеличения – был обязан жизнью Лу. За каждой их ночью, проведенной с семьей, за каждой прогулкой, каждым поглаживанием по голове, каждым куском еды стоял Лу, работавший без страховки. За годами их жизни, за достойной старостью, за возможностью ловить запахи, бегать, ловить мячик, смешить детей – была память о Лу, в сердце каждой собаки, подобно слабому воспоминанию о материнском запахе, навсегда остающемся у щенка.

Он знал, как ему повезло. Я видел это в его взгляде каждое утро. У него была работа, которую он любил, и ему не терпелось отправиться туда. Ему не терпелось умотать до полусмерти злобную собаку, чтобы потом вылизать ему морду, уклониться от клацающих зубов, чтобы потом научить глупого юного пса основам жизни в стае. Лу был отважен и не страшился разъяренных псов, способных вцепиться и разорвать ему глотку: он знал, что слишком умен и ловок, слишком близок к дикой природе, чтобы такого не допустить. Лу был уверен, что рано или поздно найдет подход к любой собаке, поймет, чего ей не хватает, сумеет избавить от страха, злости и одиночества.

Лу был псом старой закалки, из тех, кому работа важнее еды. И он выбрал свою работу: возвращать других собак с порога смерти.

Пока я летел обратно в Сиэтл и думал об этом, я многое понял насчет Лу. Он был не таким, как другие псы. Он был единственным в своем роде. И дело было не в воспитании: это было уникальное сочетание идеальных генов и правильного момента. Благодаря уникальной случайности две собаки в округе Мендосино сошлись и породили его на свет вместе с другими однопометниками, но только Лу в тот лень задержался на вершине холма и посмотрел мне в глаза и сделал свой выбор.

Я пытался читать журнал, но думать мог лишь о том, как сложилась бы моя жизнь, если бы я проехал по тому отрезку дороги на десять секунд раньше или позже, и как ветеринар сказал, что Лу бы погиб от заражения крови, если бы мы его не спасли. Печальная смерть, среди хищников, стервятников и муравьев, безымянный измученный пес, лишившийся шанса стать моим лучшим другом.

Те, с кем мы дружим, во многом определяют нас. В те дни я не мог себе представить, что однажды его не станет, что мне придется жить без него, храня в сердце лишь воспоминания.

Он был совершенством. И я знаю сейчас, что как бы я ни старался, такого в моей жизни больше не будет. Но в те далекие дни он был юн, полон сил, но уже очень мудрым, он рос, мужал, менялся с каждым днем. Мы были одной командой, и казалось, что время застыло на месте и никогда ничего не изменится. Сейчас, оставшись в одиночестве, я думаю о нем, о том, каким уникальным был шанс его появления в моей жизни – и это наполняет меня благоговейным восторгом.

11

Странствующий рыцарь

Лу разбирался в собаках лучше, чем я в людях.

Нэнси вернулась домой поздно. Я сидел с собаками и смотрел телевизор. Она была в клубе с друзьями. Меня это не волновало. Буль я умным, как мой пес, возможно, об этом стоило задуматься раньше.

Прошли годы, и я много раз проходился по списку взаимных упреков. Сперва трактовал его в свою пользу и ощущал себя совершенно правым. Потом, много лет спустя, стал более справедливым по отношению к ней. Но, каковы бы ни были причины, в тот вечер, вернувшись домой, она приняла решение, что ей будет лучше без меня, и огрела меня этой новостью, как стальной трубой по голове.

Пять лет – долгий срок, чтобы любить человека. И когда Нэнси попросила меня съехать, я… если честно, я сорвался. Закатил ей истерику, как ребенок, потом вылетел из дома вместе с Лу, с пакетом собачьего корма и спальным мешком под мышкой и поехал куда глаза глядят, по дорогам штата Вашингтон, готовый ночевать в машине или под открытым небом. Я не знал, куда податься, но хотел оказаться в лесу, где никто, кроме птиц, не услышит моих жалоб, выброшенных на ветер.

В какой-то момент, забравшись выше в горы, я увидел дорожный указатель, гласивший просто: «Красный пик». Мне это понравилось. Какая разница, в конце концов! Я свернул и начал карабкаться вверх по разбитой грунтовке. Моей бедной машине это не слишком нравилось, но мне было наплевать. Я хотел попасть наверх, и точка. Наконец у меня была цель. Мы с Лу взбирались на Красный пик.

Через полчаса я выяснил, что Красным пиком именуется место, где нет ничего, кроме пожарной наблюдательной вышки, на высоте пять тысяч футов, на перевале Блуэтт, откуда открывался великолепный вид на три горы, расположенные поблизости, на сосновые леса, густые, как медвежья шерсть, на бескрайнее небо с кружащими ястребами и изумрудные пастбища. Я и сам не понимал, как ухитрился заехать сюда на своей развалюхе. Но мы добрались, и я оставил машину у конца дороги, а мы с Лу уставились на деревянную пожарную башню, возвышавшуюся впереди за деревьями, на утесе. Она пустовала, поскольку сезон пожаров еще не начался.

— Пойдем, Лу, — позвал я его. — Давай туда заберемся.

— Ар-ру-а, — согласился он. Ему хотелось меня взбодрить. Когда я грустил, он не отходил от меня ни на шаг, укладывал голову на колени, клал на колено лапу, тихонько фыркал.

Прошлой ночью, когда я бегал по дому с криками, он ходил за мной, как приклеенный. Даже пытался меня отвлечь, то принося мячик, то роняя у ног поводок. Но теперь наконец-то я больше не жаловался и не ныл, и он тут же воспрянул духом и устремился наверх по каменистой тропе.

Дорога вилась мимо пастбищ и сосен, поднимаясь по нагретым солнцем скалам, продуваемым всеми ветрами. Башня была прямо над нами. Лу залаял и побежал к ней.

— Осторожно, — крикнул я ему вслед. Я не сомневался в ловкости Лу, но, конечно, беспокоился за него. Стоит ему оступиться, и здесь это верная смерть. А если я потеряю Лу сейчас – меня ждет комната с мягкими стенами в психушке.

Ветер задувал все сильнее. Я поднялся по лесенке с наружной стороны башни, Лу вскарабкался следом за мной. Лестницы никогда не были для него проблемой, при необходимости он поднялся бы и по стремянке.

Я открыл незапертый люк и оказался внутри. Лу заскочил следом, старательно обнюхивая каждый дюйм: он ощущал ароматы еды, крысиного помета и всего, что тут могло быть еще. Затем он сел и стал вылизываться. У меня при себе в рюкзачке была упаковка с пончиками и бутылка воды; мы съели по пончику каждый, потом я напился из бутылки, а он у меня из ладони.

Отсюда открывался панорамный вид на горы и пронзительно-синее небо с высокими круглыми облаками. Высоко нал кронами деревьев парил ястреб. Не могу представить себе ничего прекраснее.

Я был несчастен, но красота окружающего мира от этого не страдала. Лу что-то чувствовал, но он был собакой и сосредотачивался на простых и доступных вещах. Я старался подражать ему, не заглядывать в будущее и в прошлое, жить настоящим и просто смотреть вокруг.

Вокруг нас были горы и лес, деревья тянулись к небесам, ослепительный свет озарял мир. Я старался не думать ни о чем, кроме солнца и ветра и того, сколько времени ушло на то, чтобы создать это место, о потоке времени, сравнимом с переломанным хребтом гор, исцеляющем медленно, незримо и изнутри.

Я нашел квартиру в городе, неподалеку от вашингтонского университета. Здесь было почти так же шумно, как в Нью-Йорке, где я прожил много лет. Поначалу мы с Лу жили за городом, в сарайчике размером с собачью будку, потом перебрались в халупу с протекающими трубами, под окнами которой устроил жилище из ящиков какой-то бомж. Нам удалось убедить очередного квартирного хозяина в своей благонадежности, и мы переехали.

Большой старый дом был разделен на шесть крохотных и неудобных «квартирок». В большинстве своем их снимали студенты, которым было плевать на испорченный туалет и неработающее отопление. Мои апартаменты представляли собой странное зрелище. Кухонька была устроена на месте кладовки, а спальня располагалась в бывшем гараже с холодным бетонным полом. Зато в гостиной были деревянные полы, большие окна и удобный закуток для письменного стола. Именно там я и начал работу над своей первой книгой «Как выбрать собаку», посвященную обзору различных пород, которую я написал вместе с Нэнси Баер.

Лу нравился этот дом, он напоминал ему нашу первую квартиру в Лос-Анджелесе, где из окна он смотрел на голубей и проезжающие машины. Здесь Лу мог видеть и обонять нашего бездомного соседа, который готовил бобы на переносной плитке под навесом из брезента и деревяшек, украденных со стройки. По утрам он дружески махал нам рукой, умываясь в зацветшей от времени мраморной птичьей поилке. К Лу он сразу же проникся дружескими чувствами, кормил и чесал за ушами при встрече. Это была дружба с первого взгляда.

— Какой красавчик. Он кусается?

— Пару раз защищал меня. А так – нет.

— У меня железная штуковина в голове.

— Это как?

— Сам не знаю. — Он опустился на колени и поставил перед Лу банку с остатками фасоли. — Не помню толком. Очухался в больнице, вот так. До того сидел на площади, выпивал с друзьями. И тут прихожу в себя на койке, голова бритая, мочусь в трубочку…

— Меня зовут Стив, а это Лу.

— Приятно познакомиться. Я Генри. Ваши имена я не запомню. Надеюсь, без обид.

— Никаких проблем.

— Со мной проблем вообще не будет, не беспокойся.

— Я и не беспокоюсь. У меня собака, если что.

— Хороший пес, хороший. Похож на Марчелло Мастрояни.

— А квартирный хозяин знает, что ты здесь живешь?

— Да он редко заходит. Вроде ничего не говорил пока. Но если что я сразу свалю. У меня еще одна заначка есть под мостом.

— Славно.

— У меня и подружка есть. Она сейчас лечится, а так обычно со мной живет. Она собак любит. Ты не волнуйся, мы тебя не ограбим, и ничего такого. И за квартирой, если надо, присмотрю, ты уж только деньжат подкидывай иногда.

— Пива хочешь?

— Еще бы!

Мы с Генри выпили и еще немного поболтали. Я налил Лу в миску, и он радостно вылакал все до дна.

— Любит пивко?

— Любит.

— Умный пес.

Я показал Генри, как Лу выполняет команды, и велел принести пустую банку из-под пива. Он посмеялся и несколько секунд смотрел Лу в глаза. Временами в мозгах у Генри все туманилось, как будто железка у него в голове была антенной радиоприемника и то и дело теряла настройки. Порой он «застревал» между станциями, потом выходил из забытья с кристально ясным сознанием, все слышал и отлично понимал. Но потом вновь сбивался, и его голову забивали помехи.

— Хиросима в башке, — жаловался он в такие дни.

Мы с Нэнси Баер написали синопсис нашей книги «Как выбрать собаку» и разослали двадцати агентам. Мы предлагали честное и без прикрас описание различных пород, чтобы каждый читатель смог выбрать подходящую ему собаку в зависимости от своего образа жизни. Мы хотели избавить людей от возможных ошибок.

Как ни странно, целых три агента отозвались почти сразу. Одна из них, Тони Лопополо, обещала, что продаст книгу за неделю. Она обманула: у нее ушло на это две недели, зато продала она ее тому же самому издателю, который принял у меня спустя пятнадцать лет ту книгу, что вы держите сейчас в руках. Так закончились мои отношения с Нэнси Бэнкс – и началась писательская карьера.

Я работал с собаками, писал книгу, худел, набирал вес, проживал с Лу в затрапезной квартирке, за окнами которой обитал бомж, охранявший наш сон по ночам. С Генри мы частенько пили пиво вместе, и на пару месяцев я даже заделался завсегдатаем в окрестных барах. Я доходил до «Синей луны» с Лу, привязывал его снаружи, заходил сыграть партию в бильярд, спорил о музыке с завсегдатаями, выигрывал или проигрывал пару баксов и возвращался домой, пропахший сигаретным дымом и разлитым элем. Дома я писал дотемна, ложился спать, а поутру все повторялось. Лу следил за мной, как верный психотерапевт, готовый при первых же признаках депрессии оказать всю посильную помощь. Он ловил меня, как теннисный мяч. Он был хорошим другом. Он помог мне выжить.

Настоящие герои не топорщат пальцы и не раздувают щеки. Они ведут себя скромно, вежливо, у них доброе сердце, им не нужно никому ничего доказывать. Фермеры, призванные на войну, полицейские и пожарные, гибнущие, чтобы спасти людей, обычные люди, встающие на защиту других, когда прорывает плотину. Им не нужно чужое внимание, они просто делают то, что должны, когда возникает нужда.

Есть люди, которые перед лицом опасности складываются, как салфетки, а потом всю жизнь живут, не смея поднять голову от стыда. Другие находят в себе смелость сделать шаг вперед.

Лу не сложился.

Я вернулся домой из «Синей луны», сыграв партию в бильярд и выпив пару банок пива. Стояла теплая летняя ночь, можно было ходить с коротким рукавом. Лу встретил меня у порога с поводком в зубах, негромко ворча.

— Ладно, — сказал я и выпустил его наружу, не пристегивая поводок. Он добежал до дальнего края парковки, которая была у нас на заднем дворе, помочился на колесо старого ржавого «форда», потом забежал поздороваться с Генри, но того не было «дома» – видимо, сегодня он ночевал пол мостом. Лу поскулил, обнюхивая пустую банку из-под бобов, после чего вернулся и потыкался носом в меня: это был его способ определять, где меня носило. — Пойдем, Лу, я устал и хочу спать.

Я привык проводить ночи на раскладном диване в гостиной, а не в гаражной спальне, где стояла кровать. Мне нравилось просыпаться под лучами солнца, проникающими сквозь жалюзи, а не в темной и промозглой пещере.

Я погасил свет и залез в постель. Лу устроился на коврике в углу. Он облизнулся, зевнул и устроился поудобнее. Я заснул, думая о прекрасном двойном ударе, которым завершил сегодня бильярдную партию.

Крики – это было первое, что проникло в мои сны. Звуки из физического мира могут проникать в грезы исподволь, отвоевывать себе место, менять сновидения под себя, заставлять пробуждаться медленно, постепенно и оставаться все такими же реальными, как будто кошмар остался с тобой даже наяву, вцепился когтями, пробрался под кожу и остался там насовсем.

Я проснулся и обнаружил, что Лу стоит посреди комнаты, смотрит в потолок и рычит, напряженный и настороженный. Криков уже не было слышно, но до меня доносились стоны и грубый мужской голос.

В доме были тонкие стены, и я привык к самым разным звукам. Студенты шумели, никого не стесняясь, я привык засыпать под ритмичный стук, вопли, возгласы, визг и рычание. Но эти звуки были другими, в них ощущалось нежелание, насилие.

Надо мной жила молодая женщина лет тридцати, симпатичная одинокая блондинка. Мне она казалась не слишком общительной, и, вероятно, то же самое она думала обо мне. Мы иногда встречались у почтового ящика или в местном супермаркете. Я, кажется, даже слышал ее имя, но тут же забыл. Она не производила впечатление любительницы ночных приключений. И до сих пор она никого не приводила домой, а сейчас, посреди ночи, мой пес неотрывно смотрел в потолок и рычал, как волк-оборотень.

Бомж Генри и его жена могли сколько угодно болтать и смеяться в три часа ночи с приятелями, и Лу это не беспокоило, он лишь вилял хвостом и с любопытством косился в ту сторону. Гуляки, обитавшие в другой части дома, с которыми Лу не был знаком, могли скрипеть кроватями и стонать сколько угодно, и Лу лишь склонял набок голову и топорщил уши, гадая, что там может твориться интересного.

Лу понимал разницу.

Она пришла домой, вероятно, уже когда мы спали. Выпила лишнего. Он пошел за ней после вечеринки, а когда она стала открывать дверь, силой вломился внутрь. Вот и все.

Уже много недель спустя я узнал, что он пробыл с ней два часа. Сперва надругался, затем запер в шкафу, сам уселся снаружи и принялся с ней говорить, отчитывая за неосторожность. Она принималась кричать и умолять, но он угрожал, что откроет шкаф снова, и она затихала.

Два часа он ее терроризировал, и наконец ее крики меня разбудили и превратили Лу из нежного доброго пса в свирепого защитника.

Я кинулся к телефону и в этот момент услышал, как наверху со скрипом открываются ставни. Лу лаял и рычал так, что едва не подлетал над землей. Снаружи за окном показались чьи-то ноги в тяжелых ботинках. Громила спускался по водосточной трубе.

Женщина вновь закричала. Теперь, когда окно было открыто, мы слышали ее лучше. Лу бился об дверь так, что готов был сорвать ее с петель, древесина трещала. Его невозможно было удержать, и я не хотел удерживать. Я открыл дверь.

Мужчина весил вчетверо больше, чем Лу. На нем был рабочий комбинезон, ботинки и потрепанная кепка с опущенными «ушами». Грубая кожа, мокрые от пота, рыжеватые волосы, торчащие из-под кепки. Вот и все, что я о нем помню.

Лу догнал его на тротуаре через два дома от нас, напротив частного приюта для матерей-одиночек. Эта ирония судьбы до сих пор доставляет мне удовольствие.

Он сбил мерзавца с ног, как кеглю, и вцепился ему в зад. Когда я подбежал ближе, то увидел, что Лу висит, как хвост, на вырванном клоке штанов. Насильник отшвырнул его в сторону, но Лу взмыл, как супермен, и опять повалил его наземь, пытаясь дотянуться до рук и горла. Он жаждал крови. Это то, ради чего природа создала собак.

Я содрогнулся. Лу был нацелен на убийство. Он ненавидел этого человека. В тот момент я еще не знал, что негодяй сделал с моей соседкой, но не сомневался, что мы должны его задержать.

Мужчина вновь оторвал Лу от себя и попытался сбежать через стоянку к университету, однако мой пес снова в него вцепился. Громила упал и ударился головой об асфальт. Лу подрал на нем одежду и застыл, возвышаясь, как гора. Всякий раз, когда негодяй пытался приподняться, он вновь кидался на него и заставлял лечь.

— Ты лучше убери отсюда пса, приятель, — послышался внезапно голос Генри из-за спины. Он здорово меня напугал.

— Почему?

— В чем бы этот парень ни был виноват, но как только копы приедут, они пристрелят собаку или отправят к ветеринару.

— Ты крики слышал?

— Проснулся от них.

Я осознал, что Генри прав.

— Лу! — закричал я что было мочи. Он повернулся ко мне, затем вновь уставился на свою жертву. Я услышал приближающиеся сирены.

— Лу! Иди сюда.

Он вышел из транса и потрусил ко мне. Полиция была уже совсем рядом.

— Пошли отсюда! — Генри потянул меня за рукав.

Лу был как в тумане, из пасти свисали нитки и клочья одежды, на губах пузырилась розовая пена. Я схватил его за ошейник, и мы поспешили домой.

Там я взял Лу на поволок, запер квартиру и вышел наружу к Генри. Лу била дрожь, он лизнул грязную руку Генри. Я был в ужасе, что могу его потерять.

— Никто ничего не видел, приятель, — заверил меня Генри. — Мало ли чья там могла быть собака.

— Да. Только мы об этом знаем. Я оставлю его дома на привязи, и сам схожу туда.

— И ни про какую собаку ты ничего не знаешь.

— Спасибо, Генри. — Это был один из тех дней, когда его сознание было ясным. Он прекрасно все слышал.

Я вышел на улицу как раз вовремя: две полицейских машины стояли на университетской парковке, негодяй в наручниках был прижат к капоту и орал от боли, весь зад у него был разорван, куска штанов не хватало. Женщины из приюта стояли на пороге в халатах и молча наблюдали за происходящим.

Он был в наручниках, значит, копов кто-то успел вызвать и рассказать им о происшедшем. Я вернулся домой, вывел Лу на поводке, и мы отправились на долгую прогулку вдоль канала. Небо на востоке уже порозовело, вокруг все было мирно и спокойно, если не считать еще одной сирены – скорее всего, это ехала скорая помощь. Я был бы рад рассказать полиции о том, что сделал Лу, как он бросился на этого негодяя и его обездвижил. Но Генри был прав – в этом смысле он был куда умнее меня – они бы забрали Лу, возможно, усыпили бы его. Возможно, им даже пришлось бы отпустить насильника из-за того, что Лу на него напал. Потом он подал бы на меня в суд, и его показали бы по телевизору.

Безумный мир. Совсем не такой, как мир собак, где всё решают запахи и звуки, где четко ясно, где правда, а где ложь. У животных все честно, все в открытую. Лу каким-то образом понял, что натворил насильник, и это привело его в ярость, сделало непобедимым. То, что случилось когда-то давно, с грабителями у магазина, на фоне нынешних событий выглядело детской игрой. Лу сделал все для того, чтобы этот негодяй был схвачен и понес наказание, и будь он не гражданской, а полицейской собакой, ему вручили бы медаль.

Какое-то время соседку сверху не было видно. Днем спустя к нам приходил полицейский для опроса свидетелей. Я рассказал ему все, как было, умолчав только о роли Лу.

— Он ее изнасиловал? — спросил я копа.

— Не имею права говорить, — сказал тот. Лу ласково улыбнулся ему снизу вверх и аккуратно наступил лапой на ботинок.

— Но вы его арестовали?

— Ну, — ухмыльнулся он, закрывая блокнот, — кто-то нам крепко помог.

— Вот и славно. — Я тоже улыбнулся.

— Да. Славно. — Он потрепал Лу по голове.

Я рассказывал эту историю друзьям впоследствии, и сейчас впервые об этом пишу. Теперь уже никто не сможет ничего сделать с Лу. Конечно, я сожалею, что мы легли спать в ту ночь слишком рано. Возможно, мы столкнулись бы с этим негодяем на входе и сумели бы ему помешать. Но все, что случается плохого и хорошего, — случается в свое время. И в итоге важны лишь намерения человека и то, как он реагирует в кризисной ситуации.

После той ночи я смотрел на Лу другими глазами. Пусть на каких-то пару минут, но он превратился в дикого зверя, и это, признаюсь, шокировало меня. Я видел агрессивных собак и прежде, и случалось, что свою злость они выплескивали на меня. Но это были от природы нездоровые собаки, ненадежные в повседневной жизни, а Лу оставался таким же нежным и любящим, как всегда, однако теперь я осознавал, что внутри у него таится зверь. Возможно, это было его наследие с диких времен, и за это я любил его лишь сильнее.

О нашей соседке я тоже много думал. Мне хотелось пойти к ней, поговорить, рассказать, как Лу напал на насильника, унизил его, причинил ему боль. Как женщина, которую мой пес никогда в жизни не видел, внезапно стала частью его стаи, потому что он учуял ее боль. Был ли это запах страха, ненависти или звуки, что до него донеслись, — но это выпустило зверя наружу, и зверь встал на ее защиту. Я хотел познакомить ее с Лу, но она исчезла, а когда появилась вновь, я подумал, что лучше оставить все как есть, не будить болезненные воспоминания, потому что это может оказаться невыносимо для нее и опасно для моего пса.

Единственным человеком, кто знал всю эту историю от и до – то, что случилось в доме, и что было после – остается мерзавец, которого Лу схватил. Пусть он рассказывает историю про чокнутого пса, пусть его задница ноет всякий раз, когда он садится на стул. Я надеюсь, он чувствует боль, я надеюсь, она жжет его, как огонь. Я надеюсь, что Лу до сил пор снится ему в кошмарах и дерет его своими клыками, а наяву он переходит на другую сторону улицы всякий раз, как завидит человека с черно-подпалой собакой.

Много недель спустя, когда мы с Лу играли в «чокнутого пса», я вспомнил, что произошло в ту ночь. «Ты самый умный, самый добрый и замечательный пес», — подумал я и понадеялся, что никогда больше такое не повторится.

— Лу, я тебя люблю, — сказал я, прижимая его к груди. Мне было тепло, спокойно и немного грустно.

12

Перемены

Я открыл входную дверь. Вода хлынула на ступеньки. Внутри Лу подпрыгивал на границе зловонной лужи, в которой плавала какая-то грязь, тампоны, туалетная бумага, гнилые листья и невесть что еще.

— Ты не мог это сделать, я верю, — сказал я Лу. От вони меня едва не вывернуло наизнанку. — Но имей хотя бы совесть и не веселись так откровенно.

В ломе прорвало старую канализацию. Я с трудом добрался до ванной и обнаружил источник всей этой мерзости. Она вытекала из душевого стока.

Каким-то образом протекла старая канализация снаружи, соединявшаяся с трубой у меня в ванной, и теперь сточные воды в буквальном смысле грозили меня затопить. Если не считать случая в глубоком детстве, когда чайка нагадила мне прямо в открытый рот, это было самое мерзкое и отвратительное, что я когда-либо испытывал.

Домовладелец не ответил на мой звонок. Он никогда не отвечал. Я оставил сообщение, в котором были слова «департамент здравоохранения», «сантехник», «судебный иск», «желудочные бактерии», «дерьмо», а также некоторые эпитеты, которые нельзя привести в книге.

Он перезвонил через пять минут.

Эта квартира была забавным местом. Здесь я закончил первую книгу и написал половину второй, тоже в соавторстве с Нэнси Баер, под заголовком «Вожак стаи», о том, как важно для собаки ощущать главенство. Наш агент сумел довольно быстро продать и ее тоже, так что я внезапно начал зарабатывать писательским трудом.

Однако протекающие трубы, старая проводка, пьяные ссоры, ночные гулянки и вопли соседей мне изрядно надоели. После захода солнца на улице появлялись торговцы наркотиками и прочая братия, так что честному человеку невозможно было спокойно пройти. Для мемуаров это было, разумеется, довольно живописно, но для повседневной жизни тихого человека с собакой – несколько чересчур, и я стал подыскивать новое место.

Какое-то время я вел совершенно монашеский образ жизни, проводя вечера со своей собакой. Потом полгода длился мой роман с красоткой из Портленда, с которой мы познакомились в клубе. Все закончилось, когда она призналась, что одновременно встречается с пожилым дантистом в Лос-Анджелесе, к которому она летает первым классом, вымогает у него подарки, наслаждается роскошью, а потом возвращается ко мне в Портленд и получает все то, чего ей, видимо, не мог дать стареющий дантист.

Мы с Лу много работали. Я воспитал, должно быть, тысячи собак, так что под конец все они начали сливаться в одного многоголового пса. «Спокойной ночи!» – кричал я ему в окно каждый вечер, и Лу тоненько подвывал у меня за спиной.

В академии на большой лужайке мы завели овец и стали пускать к ним собак. Некоторым это нравилось, другим не очень. Были и такие, которых приходилось уводить как можно скорее, пока овцы еще целы. Увы, но среди них оказался и Лу.

Он всегда был охотником и зорко отслеживал любую белку, хорька или хомяка, попадающего в поле зрения – любого зверька, который подходил под определение еды. Я приучил его сдерживать охотничьи инстинкты, но овцы, вероятно, затрагивали какие-то слишком глубинные струны.

В римской армии ротвейлеры охраняли овец на длительных переходах, и немецкие овчарки тоже признанные пастухи, так что я надеялся, Лу унаследовал все правильные гены. И поначалу, когда мы выпускали его к овцам, он отлично себя вел. Быстрота, скорость реакции и ловкость позволяли ему быть отличной пастушьей собакой. Он не позволял им разбегаться, заставлял сбиваться вместе, за этим было весело наблюдать.

Однако в рацион Лу всегда входила ягнятина, иногда даже сырая. Он обожал этот вкус, и спустя пару дней, как он впервые увидел овец, в голове у него что-то щелкнуло. Он понял, что вокруг неисчерпаемый источник еды, и вместо того, чтобы пасти овец, он принялся их кусать. Сильно. Так, чтобы отгрызть кусок.

Так завершилась короткая пастушья карьера Лу. Это было единственное, с чем он не справился. Но с учетом того, каким хищником Лу был в детстве, ничего удивительного, что овец он воспринимал как огромные мешки с собачьим кормом.

Лу всегда тремя лапами стоял в моем мире, но четвертой – где-то еще. Порой, когда он носился по лесу или замечал на тропинке оленя или енота за изгородью, я видел эту четвертую лапу, и я очень дорожил тем, что Лу – такой, как он есть.

Единственное хорошее, что мне оставила на память о себе красотка из Портленда, была любовь к живой музыке. По выходным я стал ходить по клубам и слушать блюз, который в ту пору играли повсюду. Любители музыки переходили вечерами из одного клуба в другой, общались, выпивали, слушали разных исполнителей и танцевали до упаду В одном из таких клубов я и познакомился с Никки, которая вернула мне веру в женщин и подарила Лу дом на ближайшие пять лет.

— Ты всю ночь собираешься стоять с этой банкой? — спросила она, пританцовывая. Рядом были ее друзья, а на сцене играл коллектив, в котором выступал ее муж. Я жался в углу, как подросток, тогда как они резвились на танцполе, залитом пивом.

— Нет, наверное. — Я принял приглашение, влился в толпу и стал развлекаться, как мог. Никки была миниатюрной, забавной и очаровательной – а также, как я вскоре выяснил, замужней матерью двух сыновей. Но она не могла смотреть спокойно, как кто-то рядом дуется и изнывает от смущения, когда она пляшет, веселится.

Так я познакомился с Никки и ее компанией, не пропускавшей ни одной музыкальной вечеринки по выходным. Ее муж (которого, как и меня, звали Стивом) играл на гитаре и пел в группе, которую основал еще в колледже, и хотя ему было уже за тридцать, он по-прежнему выступал по всему городу бесплатно, просто ради удовольствия.

Мне было с ними весело, я танцевал, пока не отвалились ноги, а рубашка не промокла от пота. Целый год я провел в пустых сожалениях и страданиях и наконец-то вернулся к жизни.

Каждый лень я возвращался в квартиру, где пахло как на унавоженном поле в июле. Хотя домовладелец починил трубы и оплатил уборку, вонь пропитала полы и стены, и избавиться от нее было невозможно.

Пока я вычитывал свою первую книгу «Как выбрать собаку» (до публикации оставалось еще девять месяцев на тот момент), я начал прорабатывать замысел следующей – «Вожак стаи». Мы с Нэнси Баер очень старались, чтобы эта книга стала лучшей из всего, что было когда-либо написано на тему лидерства у собак. Чтобы сэкономить, она сама подготовила все иллюстрации по породам. Моей работой было детально продумать общую схему и каждую главу в отдельности. Это стало моим принципом и в дальнейшем: я всегда знал, вплоть до абзаца, о чем я буду писать.

Каждый вечер мы с Лу сидели в нашей дурно пахнущей квартире. Я писал, а он грыз косточку или сидел с Генри во дворе. После того как Лу задержал насильника, они стали лучшими друзьями. Подружка Генри, Маргарет, куда-то подевалась, и он очень горевал по этому поводу. Но говорить о ней вслух он не хотел, и я старался не затрагивать эту тему.

Лу развлекал Генри и не позволял ему впасть в депрессию. Я невольно вспоминал, глядя на них, как мы с Лу ходили в дом престарелых – там он мог пробудить ребенка в сердце даже самых больных и старых, заставить их смеяться, радоваться и вспоминать.

— Знаешь, почему я бы никогда в жизни не украл эту собаку? — спросил Генри как-то вечером, делясь с нами чипсами.

— Нет. Почему?

— Потому что я его люблю, вот почему, — рявкнул он таким тоном, будто я в нем усомнился. — И потому что Маргарет его любит. Я люблю Маргарет больше жизни, больше всех на свете, и ничего для нее сделать не смог. Так как бы я заботился о такой собаке?

Он расплакался. Я принес две банки пива и теннисный мячик. Мячик я кинул Лу, пиво вручил Генри и заговорил с ним про бейсбол. Так же мы сидели много лет назад с Джоном, он тоже был одинок, и у него была больная жена, он любил собак и бейсбол и не знал, что ему делать дальше.

Каждый совет, каждая команда, каждое действие, о котором я пишу, — все это сперва было проверено на Лу. Он был моим испытательным полигоном, благодаря этому у него появился богатый словарный запас и активно развивалось мышление.

Посмотрите на список слов, приведенный ниже. Я уверен, что это далеко не все, многого я не вспомнил, однако и этого достаточно, чтобы вы могли понять, как много он знал. И для большинства этих слов имелся еще особый жест, так что на самом деле он помнил вдвое больше команд. Также Лу знал названия мест и имена двух-трех десятков людей и собак. Если назвать имя того, кто ему нравился, он начинал бегать по дому и искать.

СПИСОК СЛОВ, КОТОРЫЕ ЗНАЛ ЛУ

апорт

бампер

барьер

бежать

белка

брать

бросать

быстро

веревка

включить

вниз

внутри

возвращаться

вокруг

выключить

гулять

давать

далеко

держать

дом

есть

ждать

залезать

игрушка

искать

к ноге

ключи

ковер

копать

кость

котенок

кровать

крутиться

кувырок

лаять

лизать

ловить

Лу

макароны

машина

медленно

место

миска

мягко

мясо

мяч

назад

найти

нести

нет

обнимать

овца

открывать

охранять

палка

парк

перейти

печенье

пиво

пища

плавать

поводок

под

подходить

подъем

ползти

привязать

пригнуться

принести

приходить

просить

расчесывать

рычать

рядом

слева

смотреть

снаружи

справа

спуск

стоять

танцевать

тащить

тихо

трогать

тянуть

уйти

хорошо

целовать

через

чесать

чокнутый пес

шина

Рабочие собаки имеют преимущество перед обычными домашними питомцами в том, что касается развития способностей и большого словарного запаса. Они оказываются в самом разном окружении, выполняют сложные действия и вынуждены многому учиться. Лу был такой рабочей собакой, за шестнадцать лет он поучаствовал в реабилитации тысяч собак, в написании шестнадцати книг, обучении сотен ребятишек, в развлечении пожилых людей и поимке четверых преступников. Такой жизненный опыт создает сложное ассоциативное повеление и навыки.

Словарный запас Лу был велик. Но правда в том, что собаки вообще понимают куда больше слов, чем думают их хозяева, особенно когда те сочетаются с действиями. Вы говорите: «Где мои ключи?» – прежде чем выйти из лома, или: «Почта пришла», проверяя ящик. Повторяемость – ключ к осмыслению и запоминанию. По всей вероятности, на самом деле словарный запас Лу был еще богаче, но я не знал всего, что знает он. Мне нравится думать об этом.

Салли была крупной женщиной, которая любила мелких собак. Она пришла в академию вскоре после меня, сперва как ученица, а затем стала полноправным инструктором. У нее был бишон-фризе по кличке Оливер – крохотный комок белоснежной шерсти, которого Лу принимал за пищащую игрушку. Мне он очень нравился.

Салли мне тоже сразу понравилась, а вот Лу почему-то нет, по крайней мере, не с первого дня. и это стоило ему мужского достоинства.

Я довольно долго ждал, прежде чем лишить Лу самого дорогого. Он вел себя так прилично, что это казалось излишним. Но, пробыв в академии какое-то время, он стал проявлять все признаки того, что время пришло: оставлял метки в помещении, где привязывали других собак, нападал на овец, отнимал чужие игрушки – все это постепенно нарастало.

Как-то раз я оставил Лу привязанным к ручке двери, ведущей в тренерскую комнату Салли зашла, когда он грыз косточку, и когда она попыталась его погладить, он на нее зарычал, показывая клыки. Прежде он делал так с собаками, но с людьми никогда – разве что в самый первый месяц нашей совместной жизни. И неважно, что Салли была крупной женщиной, и он ее плохо знал; ему не полагалось рычать на людей, разве что кто-то вздумал бы напасть на него или на меня с топором.

— Поучи его. — Я протянул Салли поводок.

— Запросто.

Я позволил ей несколько дней поработать с Лу, чтобы избавить его от собственнического повеления в отношении еды. Он все хорошо понял. После этого я записал его к ветеринару. Прежняя жизнь подошла к концу, Лу предстояло стать евнухом.

При кастрации четырехлетнего пса для него мало что меняется. Он постепенно прекращает метить территорию и снижает агрессивность в отношении других кобелей. Он может набрать вес, если за этим не проследить. Но в четыре года характер собаки уже сформирован, все положительные и отрицательные привычки уже закреплены, и это не поменяется.

Есть ли у меня сожаления? Когда я думаю об этом, то жалею, что не заморозил его сперму до кастрации. Да, такие одаренные собаки, как Лу, должны передавать свои гены, несмотря на то, что они являются метисами и заводчики настроены против них. Да, бессмысленное разведение собак ради пустого удовольствия или наживы – это плохо, от этого следует отказаться, как и от производства на свет нежеланных щенков. Но если пес обладает идеальным характером, интеллектом и внешностью, как Лу, он должен приносить потомство.

Чистота породы не гарантирует ее совершенства, поверьте. При разведении собак основную роль должен играть темперамент, разумность и здоровье. Плодить щенков, исходя лишь из надуманных критериев эстетики, — это бессмысленная дань традиции, и ничего больше.

Я занимался дрессировкой тысяч собак и помню лишь самых выдающихся. Этот список довольно короткий, и Лу возглавляет его с большим отрывом. Среди этих собак были и чистокровные, и дворняги. Большинство из них так и не оставили потомства. И разве это правильно?

Энн Гордон держала агентство «Животные для сцены», поставлявшее дрессированных животных на телевидение, для фильмов и фотографий. Она регулярно заезжала в академию, чтобы купить у нас собачий корм. Иногда она приезжала не на машине, а верхом на Барри, удивительно красивом мерине кофейного цвета. Я подходил к воротам с очередной собакой и обнаруживал там ее. Собака при мне замирала в недоумении: «Ого, какая громадная псина!» После чего лошадь, задрав хвост, оставляла гору навоза, и собака впадала в полный экстаз.

Энн могла научить паука танцевать тарантеллу. Она была профессионалом голливудского уровня и работала во многих очень известных фильмах и телесериалах.

Я учил собак расслабляться и хорошо себя вести. Энн обучала собак, кошек, енотов, птиц, волков, медведей, лис, мышей – любых животных, каких только можно себе представить, — выполнять любое указанное действие в нужный момент. Мне нужно было разбираться в поведении собак, но она знала гораздо больше. Это был совсем иной подход, который меня завораживал. Именно это привело к тому, что я заинтересовался кошками, а также начал обучать Лу и других собак сложным последовательностям действий.

У Энн я обучился основам дрессуры кошек. Поразительно, как многого она могла добиться, если кошка была «правильной». Ее кошки делали то же, что и собаки: по команде садились, ложились, подходили, мяукали. Нужно было только взять доверчивого, мотивированного кота и постоянно стимулировать желаемое поведение подкормкой.

— Может, напишем книгу, как обучать котов? — спросила она меня как-то раз.

— Не уверен. Кошатники, они такие…

— Знаю, знаю. Но мне кажется, книжка про кошачьи фокусы могла бы пользоваться успехом. Никто такого не делал, и в любом случае кошку невозможно заставить делать то, чего она не хочет. — С этими словами она протянула руку к своей полосатой любимице, и та вытянула лапу и замяукала в ответ. Энн вознаградила ее ложечкой мясного детского питания.

— Я поговорю с Тони. Может, что-то и выгорит.

До этого мой агент продала две заявки на книги в рекордный срок. И она тоже быстро превратилась в заядлую собачницу, завела себе грейхаунда и джек-рассел терьера. Тони была очень экспрессивной, с широкой улыбкой и копной вьющихся темных волос. Она всегда говорила то, что думала, громко смеялась и не смягчала выражений.

— Напиши хороший синопсис, и я посмотрю, что из этого получится, — сказала она. — Есть у меня одна идея. Хотя это будет непросто: кошатники – народ особый.

Мы с Энн набросали задумку книги, в которой хотели рассказать хозяевам кошек, как обучить своих питомцев простейшим трюкам. В своем синопсисе мы постарались сыграть на давнишней вражде между кото- и собаковладельцами: ведь если кошек можно научить выполнять те же команды, что и собак, значит, они ничуть не глупее! И неважно, правда это или нет: наша идея могла понравиться воинственным кошатникам, которые устали доказывать, как умны их любимцы.

Мы отправили готовый синопсис Тони и стали дальше заниматься своими делами. Я писал «Вожака стаи», вычитывал «Как выбрать собаку», целыми днями занимался с чужими псами и искал новое жилье. Энн разъезжала по побережью с одних съемок на другие. У нас было много дел.

А потом стало еще больше.

— Я получила предложение, — сообщила мне Тони.

— Ты шутишь.

— Большое издательство. Больше никто не заинтересовался, так что надо соглашаться, я считаю. Не каждый день у начинающего автора берут третью книгу когда первые две еще не вышли. Я назвала им Энн как основного автора, а ты будешь делать всю черновую работу В рекламной компании ей придется поработать лицом.

— С ума сойти.

— Ага. Надеюсь, ты справишься, приятель.

Три книги одновременно, и все это благодаря работе, которую мне помог заполучить Лу.

А вот для Никки тем временем настал период неудач. Они с мужем рассорились и решили какое-то время пожить порознь. Он остался дома, а она забрала детей и младшую сестру и отправилась через всю страну на взятом внаем фургончике. Их путешествие продлилось добрых два месяца и оказалось незабываемым, особенно для прокатной конторы.

— Я тут искала себе новую квартиру, Стиви, — сообщила мне Салли. Она всегда называла меня так, и я не возражал.

— Нашла что-нибудь?

— Нет, зато обнаружила симпатичную квартирку у парка Магнуссона. Мне она будет мала, а вот вам с Лу – в самый раз.

— Да ну?

— Одна спальня, парковка, кладовая, внутренний дворик и бассейн с джакузи.

— И сколько это стоит?

— Четыреста семьдесят пять баксов.

— Быть не может.

— Ядовито-зеленая мебель, и владелец ничего не хочет менять.

— Да плевать я хотел на цвет.

— Он ужасен, Стиви.

— Да ну?

— Смерть сетчатке.

— Ты у меня дома была?

— Ядовито-зеленый.

— Дай мне его номер, срочно.

Зеленая мебель и джакузи против наркоманов, студенческих попоек и запаха фекалий. Принять решение было несложно, и через две недели я переехал.

Хозяин дома был крепкий упрямый старик, который поначалу не хотел пускать жильца с крупной собакой. Но Лу очаровал и его тоже, а я убедил, что умная и тренированная собака для защиты территории – это только плюс. Мне пришлось внести лишних пятьсот долларов залога, и все было решено.

В сравнении с прошлым жилищем, здесь был настоящий рай. Чисто, солнечно, в хорошем районе. Новое оборудование, посудомойка, уборка мусора. Никакой кухни в кладовке, спальни в гараже и пьяных студентов в уборной. В двух шагах – местный центр развлечений с бильярдом. Бассейн. Джакузи с горячей водой. И все это на двадцать пять баксов дешевле, чем я платил до сих пор.

Мы с Лу обошли все окрестности. Прямо за домом находился парк с дорожками для пеших прогулок и велосипедистов. Также неподалеку начинался заповедник, простиравшийся до самого озера Вашингтон. Я не мог поверить своему счастью.

Как обычно, когда мы обустраивались на новом месте (а это была уже шестая наша совместная квартира), Лу обнюхал каждый закуток, каждую ниточку ковра.

— Что ты там отыскал? — спросил я, глядя, как он тычется носом под холодильник. Пошарив там, я обнаружил запрятанные катышки кошачьего корма.

— Молодчина. — Я бросил ему печенье.

Для работы я купил себе большой письменный стол и пристроил его в углу гостиной у окна. Когда там встал компьютер и остальная техника, это стало похоже на мостик космического корабля. Пора было возвращаться к работе.

Велосипедистов Лу не любил. Они проносились мимо, отчаянно сигналя: «Все прочь с дороги!», — а иногда и без всякого оповещения, причем еще и стаями. Поначалу мы с Лу пытались гулять по левой стороне дорожки, как положено, но тогда он оказывался между мной и велосипедистами, мчавшимися сплошным потоком. И я вскоре понял, что при виде мускулистого черно-подпалого пса многие из них прибавляли скорость на тот случай, если он окажется агрессивным.

Но Лу совершенно не был агрессивным, ему просто не нравилось, когда кто-то налетает на него так стремительно и без предупреждения, и это было вполне обоснованно. И вообще, его раздражали исключительно профессиональные гонщики в комбинезонах в обтяжку, на сверхлегких спортивных велосипедах: я чувствовал, как ему хочется броситься вслед, догнать и поучить их хорошим манерам. В ту пору ему еще не исполнилось и шести лет, так что скорее всего он бы мог их догнать.

Ходить от меня по правую руку он научился давно, так что я стал водить его по другой стороне, и дела пошли на лад. Я добавил позитивное подкрепление и попросил нескольких знакомых велосипедистов, которые проживали по соседству, пару раз замедлить ход рядом с нами и бросить Лу печенье. Он ловил угощение и дружески вилял хвостом. Через пару недель он успокоился окончательно, и наши прогулки превратились в рутину.

Несколько месяцев спустя, когда мы гуляли с Лу, мимо нас пронеслась Никки на красной «субару». У меня не было никаких известий со дня ее отъезда. Я был уверен, что она меня узнала, тем более что со мной был Лу, но она не остановилась. Этого я понять не мог.

Я бы солгал, если бы стал утверждать, что не находил Никки привлекательной. Но заводить роман с замужней женщиной с двумя детьми не казалось мне правильным. Однако то, что она проехала мимо, не окликнув меня, все же было удивительно.

Через пару недель я позвонил им домой.

— Прости, что мы тогда не остановились. Мы опаздывали.

— Я думал, ты переехала в Оклахому.

— Мы там побывали. Мы везде побывали. Десять тысяч миль. У прокатной конторы случился сердечный приступ.

— Они твой фургон потом на запчасти продали?

— Все вышло не так, как я рассчитывала.

— С фургоном?

— Нет… с нашим расставанием. Знаешь, весь этот бред про то, что любовь крепнет в разлуке?

— А. Прости. Что случилось?

— Долго рассказывать. Будут еще проблемы. Просто хочу, чтобы ты знал: я о тебе не забыла.

— Просто не хотела встречаться?

— Вроде того, я еще позвоню, но сейчас мне надо во всем самой разобраться. Все так… печально.

— Как годы работы псу под хвост.

— Двенадцать лет и двое детей.

Я пытался это сравнивать с тем, что случилось между мной и Нэнси. Но Никки была знакома со своим мужем втрое дольше, у них был общий дом, альбомы с фотографиями, видеозаписи рождения и крещения детей, они вместе справляли праздники и дни рождения, ездили в отпуск, у них были свои традиции. Я и представить не мог, как она сможет через это пройти.

— Скажи, если нужна будет какая-то помощь, — только и смог выдавить я.

— Обязательно. Спасибо, и еще раз извини, что проехала мимо.

— Я был невидимкой. В последнее время такое со мной бывает.

— Я видела вас обоих. Вы не были невидимками.

— Это все Лу, его пропустить невозможно.

— Он на Уоррена Битти похож.

— Так многие говорят.

— Я правда собиралась как-нибудь позвонить.

— Если я смогу чем-то помочь – обращайся. Только не проси сидеть с детьми: я их уложу в собачью клетку.

— Я так и подумала.

— Рад, что ты вернулась.

— А мне жаль, что я больше не в пути. Ночевать на парковках, любоваться закатом над Большим каньоном, гулять по берегу Миссисиппи в тучах москитов – это было замечательно. Так… невинно.

— Рад, что ты здесь.

— Я позвоню.

Ей предстояли нелегкие времена. Какое-то время мы не общались. Люди способны на многое. Нам всегда кажется, что мы недостаточно сильные, но на самом деле мы сильнее, чем думаем. Просто до последнего никто из нас не знает, на что он в действительности способен.

— Кто-то любит Стива, — пропела Трэйси, тыкая в меня пальцем. — Да-да-да.

— Тихо, — взмолился я сонно. Этой ночью мне удалось поспать всего четыре часа. Я работал над тремя книгами одновременно, и к двум часам ночи все они смешались в голове в причудливую вязь. Там были абиссинские кошки, которые пасли овец, спаниели, карабкавшиеся по шторам, и пятнистые доги, караулившие воробьев у кормушки.

— Тебе кто-то прислал цветы. Они в приемной, на стойке. У Стиви завелась подружка.

— Неправда! — Я надулся, как мальчишка.

— Какой скандал, — прокомментировала Джулия, поедая что-то травянистое и уксусное из пластиковой мисочки.

— Съела бы нормальной еды для разнообразия.

В офисе стоял букет вызывающе ярких цветов. Я сразу догадался, от кого они, но все равно вскрыл карточку и обнаружил там послание, написанное почерком Никки, таким же красочным, как эти маргаритки, астры и хризантемы в вазе.

— Когда их доставили? — спросил я Линду, нашу секретаршу, которая была сестрой Нэнси Баер.

— Пару минут назад. Она к тебе неровно дышит!

— Невысокая, подвижная, с длинными волосами?

— Точно.

— Тогда это просто в знак благодарности, ничего больше.

— Ха-ха!

— И за что она тебя благодарит, Стиви? — заинтересовалась Трейси, заходя в офис с тощим черным лабрадором.

— За то, что я тебя не выпорол поводком, — парировал я, ущипнув ее за нос. Нервный лабрадор понюхал мои брюки и завилял хвостом.

— Завел подружку, — ничуть не смущенная, лукаво повторила она и ткнула пальцем мне под ребра.

И конечно, в итоге, она как всегда оказалась права.

Очень удобно иметь собаку, бассейн, джакузи и бильярд неподалеку от дома, когда приходится занимать двух сверхподвижных мальчишек, заявляющихся в гости вместе с недавно разведенной матерью.

Сыновья Никки были похожи на терьеров, особенно шестилетний Джек. Зак, которому уже исполнилось девять, был чуть посерьезнее, но и он был не прочь побегать, когда брат его заводил. Эти двое привнесли в жизнь Лу то, чего у него никогда раньше не было: неуемное мальчишество.

В свои шесть лет (по возрасту они были почти ровней с Джеком) Лу был взрослым кобелем, преисполненным достоинства. Он любил детей, но никогда не имел доступа в их мир на постоянной основе, пока двое братьев не ворвались в его мир сами.

Зака Лу воспринимал скорее как юного лабрадора, вечно пытающегося догнать ускользающий мяч, а Джека – как джек-рассел терьера с шилом в попе, готового гонять до полного изнеможения и засыпать потом мгновенно и глубоко, где придется, чтобы вновь подзарядить энергией истощенные батарейки. Это было настоящее детство во всей его прелести и красе.

Когда я был мальчишкой, мне не дали завести щенка, зато теперь у Лу их появилось двое.

Лу словно бы помолодел. С его богатым жизненным опытом нечего удивляться, что к этому возрасту он выглядел невозмутимым и благородным псом. Трудно сохранять юношескую невинность, когда тебе в морду смотрит револьвер грабителя, когда тебе доводилось задерживать насильника и обучать сотни агрессивных собак.

Зак и Джек вернули Лу незамутненную радость жизни. Он научился играть ради удовольствия от игры. Помимо того, что он всегда имел в жизни цель, я думаю, именно это помогло ему прожить так долго. Настоящая магия, я считаю.

У Никки была собака по кличке Шайенн, помесь овчарки с лабрадором и лесной феей. Истинная леди, нежная, как патока, но с характером. Тощая голенастая блондинка, Шай была ростом с Лу, но вдвое тоньше. Ей была свойственна застенчивость, которую мой пес находил неотразимой.

Всю свою жизнь она жила в одиночестве на заднем дворе, и когда к ней в гости стал захаживать черно-подпалый голливудский красавец, поначалу бедняжка не знала, что и подумать. Но он стал ей хорошим другом, и Шай была счастлива.

Она могла бы стать для Лу отличной женой. У них были бы красивые и умненькие щенки. Ее скромность уравновешивалась его отвагой, а его сила – ее стильностью. Увы, но создать свою семью Лу так и не довелось.

Но мы были с ним одной семьей, и он любил меня. Я видел это по тому, как он улыбался, глядя на меня, когда думал, что я не вижу. Я замечал в отражениях, как он взирает на меня, точно на святого (эх, если бы он знал!). Он любил подойти, сесть рядом, положить лапу мне на бедро, когда я грустил или проливал слезы. В день девятого сентября Лу не отходил от меня ни на шаг весь день.

Он любил меня, но и по сей день я не знаю, прав ли был, лишив его возможности создать собственную семью. Возможно, отцовство стало бы для него величайшим счастьем. Теперь мы этого никогда не узнаем.

— Колин, я писатель.

— И собачий инструктор.

— Но пишу я лучше.

— Ты хорошо работаешь. Тебя тут все любят. Подумай, и вообще, о чем еще ты будешь писать?

Отчасти она была права: академия стала для меня лучшим в мире полигоном для изучения моделей поведения собак. За четыре года работы я имел дело с большим числом собак, чем многие тренеры за всю жизнь. Я видел все возможные породы, помеси, любые темпераменты. Где мне взять лучший материал для книг? О чем я буду писать?

Я также видел самых разных владельцев животных и научился предсказывать их ошибки раньше, чем они успевали их допустить. Такой богатый опыт помогал мне вычленять схемы поведения у собак и хозяев и разрабатывать стратегии, которые не зависели бы от личных особенностей и тех, и других. Если я уйду из академии, то окажусь отрезан от источника опыта и информации.

Многого другого мне тоже будет недоставать. К примеру, Колин разводила и выставляла ирландских водяных спаниелей, крепких, чуть комично выглядящих охотничьих собак с модными прическами и сильным характером. Когда ее сука принесла очередной помет, у Колин появилась замечательная идея: она назначила каждого тренера ответственным за одного щенка с рождения и до десяти недель. Мама, конечно, занималась детьми, как положено, но у нас была возможность следить за их развитием и ставить эксперименты, чтобы понять, насколько рано можно начинать обучение и дает ли это шанс вырастить более спокойных и умных собак.

В результате я убедился, что наследственность пересилить практически невозможно, и увидел, каким разным бывает характер собак с самых первых дней. Были щенки застенчивые и пытливые, были нахальные и гиперактивные, были ласковые и уверенные в себе с первых минут, как у них открывались глазки и они отправлялись исследовать большой мир.

Я был поражен, когда обнаружил, как рано начинают проявляться уникальные личностные черты, и понял, что человеческое влияние способно оказать свое воздействие, испортить или улучшить условия формирования характера, но изменить его неспособно. Это был бесценный опыт, который я никогда бы не получил, если бы только не завел щенков у себя лома. Я многим был обязан Колин и другим своим коллегам в академии.

Здесь Лу по-настоящему расцвел. Здесь он очень многому научился, чтобы помогать собакам и хозяевам встать на правильный путь. Каждый день, изо дня в день Лу делал то, для чего появился на свет – спасал других собак.

Но я пытался писать три книги одновременно, и это было слишком тяжело. Я натыкался на стены, недосыпал, худел, опаздывал на работу. И я решил рискнуть и заняться тем, к чему стремился всегда: стать профессиональным писателем. У меня был агент, три контракта и уйма идей, а кроме того, рядом со мной был лучший на свете пес.

Было полтретьего ночи. Я сидел за столом и ждал соединения с Интернетом, чтобы подгрузить страничку о собачьем питании. Лу, дремавший в уголке, проснулся, подошел ко мне и сел рядом. Во взгляде его читалось: «Эй, балбес, спать пора». В новом доме он нашел себе место у меня под кроватью, но никогда не уходил туда, пока я работал.

— Что скажешь, приятель? — спросил я.

— Р-р-р.

— Да?

Он с такой силой опустил лапу мне на колено, что развернул кресло к себе.

— Р-Р-Р.

На следующий день я подал заявление об уходе.

13

Танцы с волками

Ухабистая грунтовка вела к новому тренировочному лагерю Энн, расположенному в густом лесу, неподалеку от городка Монро в штате Вашингтон. Здесь росли высоченные сосны, в бездонном небе кружили ястребы, нал кронами деревьев возвышались горы с заснеженными вершинами, воздух был чист и прозрачен, а грязь – до колена, густая и липкая, как цемент.

Мы с Никки и толпа наших общих друзей помогали Энн с переездом. Целый караван машин, фургонов, грузовиков с пожитками, друзьями и животными потянулся в горы, похожий на бродячий цирк.

Моя старенькая «хонда» третий раз увязла в грязи. Приятель Энн, уверенно чувствовавший себя за рулем внедорожника, смеясь, выпрыгнул на дорогу, чтобы меня подтолкнуть. Колеса крутились впустую, разбрызгивая грязь.

У нашей маленькой армии ушло двое суток на то, чтобы обустроить Энн в ее новом горном святилище вместе со всеми животными, которых она забрала с собой и обучила лаять, прыгать или ползать по команде. На новой территории были обустроены вольеры с подогревом для собак, жилища для лис, птиц, оленя, кроликов, обезьянок, бобров, броненосцев, белок, енотов и других животных, ставших благодаря Энн актерами Голливуда. Даже у мерина Барни здесь имелось собственное стойло и лужайка для выпаса.

Энн надежно отгородила участок леса. Там был крепкий восьмифутовый забор с проволокой под током. Но это было не для того, чтобы отпугнуть любопытных гостей, а чтобы не выпустить наружу волков.

К началу двадцатого века в Соединенных Штатах были уничтожены практически все дикие волки из страха перед ними или из желания защитить скот. На сегодняшний день волков удалось вернуть в дикую природу, и они понемногу возвращаются. Чтобы помочь в этой работе, лицензированные заводчики, действуя в рамках федеральной программы, ежегодно дают возможность появиться на свет здоровым щенкам. При этом некоторых животных выпускают на волю, а часть остается в особых диких приютах, доступных для посещения. Чем лучше общественность будет знать и понимать волков, тем больше у них шансов вновь заселить дикие леса.

Три волка, которых Энн поселила у себя, оказались частью непредусмотренного помета, рожденного у другого волкозаводчика. Тихий природный уголок, обустроенный Энн, подошел им как нельзя лучше. Здесь животных можно было фотографировать, и они не возражали против того, чтобы люди наблюдали за их жизнью в естественных условиях. Поскольку выжить на воле у этих волков не было шансов, это было лучшей альтернативой.

К этому времени я наполовину закончил свою вторую книгу «Вожак стаи». В ней подчеркивалось, насколько важно установить между собакой и человеком отношения лидерства и подчинения. Без уверенного руководства собаки стремительно занимают агрессивную позицию и перестают подчиняться. В книге описывались простейшие техники, помогающие установить в «стае» правильную иерархию и упростить жизнь всем ее членам.

В качестве модели я использовал волчью стаю. Хотя волки во многом отличаются от домашних собак, у них схожая социальная динамика – иерархия «стаи» или семьи. Доминирующая родительская пара занимает верхнюю позицию и регулирует все происходящее на нижних ступенях: охоту, спаривание, привилегии, миграции и прочие стороны волчьей жизни. Здесь нет демократии и процедуры голосования, все решают двое старших, обладающих достаточным опытом и силой характера, чтобы держать стаю – примерно так же, как талантливый военачальник сохраняет свою армию. Без такого осознанного контроля для стаи невозможна успешная охота.

— А что, если сфотографировать для обложки Лу с волком? — предложила Нэнси Баер.

— Было бы хорошо, но сложно, — возразил я. Собаки плохо уживаются с волками, если только они не росли вместе.

— А как насчет волков Энн?

— Об этом я и думаю.

Так начался недолгий танец Лу с волками.

— Попробовать можно, но не обещаю, — сказала мне Энн. — Лу – зрелый пес, сильный, умный, доминантный, а они еще совсем юные. Но это волки, они способны одним укусом перегрызть ему глотку, если захотят.

— Кто из них скорее мог бы его принять? — спросил я. Мне нравилась мысль о том, чтобы Лу подружился с волчонком. Ему до сих пор без труда удавалось справляться с мастифами, овчарками и другими крупными псами. Но Энн была права: сейчас мы имели дело с волками. Они сильнее, умнее и не имеют ничего общего с домашними собаками, которых Лу видел до сих пор… по крайней мере, с того дня, как стал жить со мной. Если мы сделаем что-то не так, он может погибнуть.

— Я бы сказала, Тимбер, конечно. Он ласковый как ягненок с моей Принцессой. — Принцесса была помесью овчарки и хаски. — Она его выкормила, а теперь помыкает им, как хочет. Такие смешные.

— Тогда для Лу есть надежда.

— Принцессу Тимбер знал с детства, но сейчас ему почти год. Он почти завершил процесс социализации.

— А раньше тебе такое делать доводилось?

— Если честно, то нет. Но если такое вообще возможно, то у Лу должно получиться.

Мы с Нэнси хотели сделать фотографию для обложки книги, где мы с ней сидели бы посередине, с волком с одной стороны и с собакой с другой, и тем самым показать хозяевам, что приемы, которые сработали для волков, помогут и их псам. Если сделать все правильно, это была бы потрясающая обложка. Но если допустить ошибку – это могло стоить жизни Лу.

Никки приехала со мной посмотреть на волков и их новый дом. Энн возилась с приготовлением еды для пятнадцати собак, двух лисиц и трех волчат. Пятнадцать домашних кошек еще ждали своей очереди.

— Вытащи трех кур из морозилки, — попросила она на ходу.

— Отличные резиновые сапоги, — отметил я. На ней были теплые штаны, перчатки и вязаная шапка. Она выглядела как коренной житель Аляски.

— Погода портится. Ты зря так нарядно оделась, — сказала Энн Никки, на которой были новые джинсы и свитер.

— Для этого и нужна стиральная машина. — Никки помогла мне притащить поддон с курами.

Полторы дюжины собак урчали и рычали, как гоночные машины, готовые к старту. Здесь было очень шумно и суетно, псы прыгали на сетку загона, крутились на месте, царапали стенки когтями, перелаивались между собой о том, кто первый в очереди за едой. Но порядок здесь устанавливала Энн, раньше всех еду получали самые статусные собаки, и первой среди них – Принцесса, которая управлялась не только с другими собаками, но и с волками.

— Пойдем, покормим волчат.

Здесь был Тимбер, самый дружелюбный к собакам, Куони, доминантная снежно-белая самка, и Тундра, подчиненный самец. Каждый из них уминал по целой курице на завтрак и на обед. Помимо пищевых добавок и всяческих лакомств, дважды в день они ели… да, как волки, другого слова не подберешь.

Энн несла в большом стальном ведре трех общипанных кур, а мы с Никки шли сзади.

— Не подходите близко. Они не любят чужих. Я сперва зайду их покормить, а вы пока не шумите.

Она заперла за собой калитку и двинулась в глубь леса, где росли ели, осины и клены. Тяжелое ведро оттягивало ей руку, резиновые сапоги поскрипывали при каждом шаге, на землю падали первые пожелтевшие листья.

Вскоре она скрылась из виду, но мы услышали ее пронзительный свист. Среди деревьев мелькнула серая тень и исчезла за большим кедром, где стояла Энн. Потом скользнуло что-то белое, и опять прозмеилось серое. Они повизгивали в предвкушении еды.

Энн повела их обратно к воротам, где стояли мы с Никки. Волки были крупнее, чем я думал, рослые, как доги, мохнатые, с красивыми дикими мордами и непривычной грацией движений. Каждый их шаг дышал дикой природной силой, они передвигались совершенно беззвучно, но не могли сдержать своего возбуждения от запаха пищи. Никакие чужаки за оградой не могли их отвлечь от предвкушения свежего мяса, крови и костей.

Энн бросила каждому из них по курице, достаточно далеко друг от друга, чтобы они не подрались. Ухватив каждый свою порцию, они устремились прочь, и вскоре послышался хруст и жадное чавканье. На то, чтобы полностью разделаться с курицей, у каждого ушло всего пару минут, и не осталось ни единого кусочка, они слизали с земли даже кровь.

Энн вернулась к нам.

— Я всегда стараюсь кормить их при гостях. Им это не нравится, но они понимают, что люди приносят пищу.

— Вот и Никки мне то же самое говорит.

— Ха-ха. — Она засмеялась и толкнула меня локтем в бок.

— Стойте тихо, и, может быть, они еще вернутся. Не делайте резких движений.

Куони подошла первой, ее белоснежная шерсть была розоватой от крови. Она быстро прошлась перед нами, опасливо косясь в сторону ограды, затем вернулась, чтобы Энн ее погладила. После этого вышел Тимбер, он был крупнее Куони, с классическим черно-серо-белым волчьим окрасом. Он потыкал Энн носом, потягиваясь, как кот: ему нравилось, что его гладят. Он сунул нос в пустое ведро в надежде отыскать там еще еды, но удовольствовался лишь капельками натекшей крови.

Тундра пару раз пробежался среди деревьев шагах в двадцати, но так и не набрался смелости подойти ближе.

— Хорошее начало, — заметила Энн. Пятнадцать собак в загоне заливались лаем, недоумевая, почему волкам дают мясо, а им только сухой корм. — В следующий раз можно будет зайти внутрь.

— Ты уверена? — спросил я.

— Понесешь ведро, потом их покормишь.

— А когда можно будет привести Лу?

— Терпение. — Волки скрылись в лесу, но мы все еще ощущали их запах. — Твои собачьи приемы тут не сработают. Давай сделаем все, как положено,  ради Лу.

Энн шла по лесу с Тимбером, самый крупный из волков бежал перед ней, натягивая тяжелую стальную цепь, заменявшую ему поводок. Он был великолепен и обладал тем самым знаменитым «волчьим взглядом», который, казалось, пронзает насквозь. Малышка Принцесса трусила впереди, нюхая деревья и помечая их, как кобель. Куони и Тундра следовали за нами в отдалении, опасаясь меня и Лу.

— Сегодня мы их просто поводим вместе. Никакого взаимодействия, и помни главное: в глаза не смотреть, Лу с поводка не спускать.

— Понял.

Я не привык беспокоиться о безопасности Лу. Но Энн была права: любой волк мог без труда прикончить его, а втроем они порвали бы Лу на мелкие клочья. Это было отрезвляюще: как увидеть боксера в весе пера на одном ринге с Майком Тайсоном.

Лу был на взводе. Он понимал, что происходит нечто необычное. Я пытался понять, какие выводы он для себя делает. «Собаки, но не собаки», — наверное думал он. Совершенно особый запах, резкий и дикий, как целая сотня собак в одном флаконе. Так пахнет зимний лес ночью, когда на охоту выходят настоящие хищники. Дикие псы, более дикие, чем те, кого Лу видел до сих пор, даже более дикие, чем койоты на его родных холмах Мендосино. Нет, это не собаки.

На следующий раз мы оставили Принцессу дома. С нами были только Лу и Тимбер, двое других волков опять следовали за нами. Энн держала Тимбера на цепи.

— Уверен, что ты этого хочешь?

— Он справится.

— Тогда спускай его с поводка.

Энн была очень сильной, но сейчас я был готов в любой момент перехватить у нее цепь, чтобы не позволить волку причинить вред моей собаке. Однако оказалось, что все опасения были излишни.

Лу потрусил прямиком к Тимберу, я затаил дыхание. Они поздоровались как собаки, носом к заду, обнюхали друг друга, Лу вдумчиво поглощал новые запахи, Тимбер делал все то же самое, и его нос мог сказать ему гораздо больше. Это был нос истинного хищника, лучшего на земле. Потом они устроили соревнование: кто выше поставит метку, потом слегка повыступали друг перед другом, но тут Лу быстро сообразил, что волк не только на тридцать фунтов тяжелее, но и ведет себя как-то не по-собачьи.

Если собака чего-то не понимает, она боится либо бросает этому вызов, и Лу, видя в Тимбере здоровенного, но еще не слишком уверенного в себе подростка, со всей присущей ему отвагой и опытом схватил волка за шкирку и повалил наземь.

— Мамочки, — только и мог выдохнуть я, гадая, что будет дальше.

— Нормально, Принцесса тоже так делает. Долго он так не продержится, но сейчас это в плюс.

Среди волков, как и среди собак, все решает не размер, а внутренняя сила и уверенность. В свои шесть лет Лу играл в эту игру достаточно часто, и сейчас он с самым невозмутимым видом начал вести себя с Тимбером как альфа-самец. Тот был еще юным волком и не знал всех тонкостей, зато видел, что к Лу с уважением относятся и Энн, и Принцесса. Он поддался на браваду Лу.

Зато не поддался я: мы с Лу были знакомы слишком давно. Я видел, как он нервничает на самом деле. Он понимал, что этот хищник слишком опасен. Он завалил Тимбера несколько раз, полаял и порычал на него, потом перестал обращать внимание, изображая высокомерного и недоступного вожака. Но в душе ему было страшно, возможно, впервые в жизни.

Мы с Энн понимали, что такое равновесие не продлится долго. Тимбер уступит Лу еще пару раз, но потом он бросит ему вызов всерьез. Поэтому мы поспешили связаться с Лоном Мэнсоном, фотографом, с которым Энн работала постоянно. Он был профессионалом и отлично умел работать с животными.

— Если это для книжной обложки, то снимать придется у меня в студии.

— Речь идет о Тимбере, Лон. — Я представил, как мы с Энн везем взрослого волка через весь Сиэтл. В моем воображении это больше всего напоминало кровавый фильм ужасов.

— В лесу не получится. Там нет ни задника, ни освещения. Нет, только тут, никаких вариантов.

— А можем мы договориться на утро воскресенья? — предложил я. Это было самое тихое время.

— Да хоть в новогоднюю ночь, если издатель заплатит.

Мы всё спланировали. Нэнси Баер, Энн и я должны были доставить Лу, Принцессу, еще пару собак на всякий случай и взрослого серого волка в студию Дона в самом центре Сиэтла для фотосъемки обложки книги «Вожак стаи». Мы думали, все или пройдет как по маслу, или в понедельник о нас напишут все газеты.

Благодаря Тимберу получился третий вариант.

Когда мы в последний раз сводили их с Лу, все шло хорошо. Волк начал расслабляться, он даже стал играть с Лу и вел себя как младший брат, который пока не понял, насколько он крупный и сильный на самом деле. Он все еще был уверен, что старший способен одолеть его в любой драке.

Пару раз Лу прихватывал Тимбера за холку, потом удалился на холмик, чтобы помочиться. Тимбер пошел следом и, вместо того чтобы пометить то же самое место, играючи подтолкнул носом Лу под зад, когда тот стоял на трех лапах. Бедолага Лу скатился по склону холма, как мальчишка в бочке.

— Ой-ой, — прокомментировала Энн, — дело плохо.

Над головой у Тимбера зажглась лампочка. «Черт возьми, да он же слабак!» – должно быть, подумал он.

Лу взбежал по склону холма, чтобы взгреть Тимбера как следует, но к тому моменту волк уже принял решение, и когда Лу попытался на него «наехать», Тимбер стал прыгать вокруг, вызывая его на бой.

— Хватит, — сказала Энн, оттаскивая Тимбера за цепь. — Забери Лу в машину. Тимбер его раскусил.

В считаные мгновения Лу из старшего брата и приятеля превратился для Тимбера в забаву для клыков. Задержись мы хоть на минуту, он оставил бы от Лу мокрое место.

Волк – это не овчарка и не ретривер. Это хищник, и он всегда таким будет. Он не станет играть в «друга семьи», как это принято вот уже двадцать тысяч лет у людей и собак. Волки на такое попросту неспособны, на то они и волки.

Лу был хищником по воспитанию, а Тимбер по крови, и в тот последний день это сказалось. Лу получил свой танец с волками и выжил. И осознал – как однажды приходится понять каждому из нас, — что всегда найдется кто-то круче и сильнее. Кто-то, кто ждет нас на том берегу…

Мы отменили фотосессию Лу с Тимбером вместе, но все же доставили Тимбера в студию Дона в то воскресенье и получили превосходные снимки Тимбера в одиночестве, со мной и с Нэнси, а также с его обожаемой Принцессой. Идти по центру города с волком на цепи, мимо церковных прихожан, немецких туристов и сонных бомжей – это было незабываемо.

Чуть позже, на той же неделе, мы сфотографировали отдельно Лу и еще нескольких собак Нэнси Баер. Нам хотелось сделать фотомонтаж с собаками и волком вместе. Однако когда мы показали вариант обложки в издательстве, там решили не показывать Тимбера, чтобы не создавать у читателей впечатление, будто держать волка дома – это хорошая идея. Поэтому на обложке оказались я, Нэнси, Лу и еще две собаки. Я часто смотрю на его улыбающуюся морду на этих снимках и вспоминаю, как в процессе съемок он чуть не превратился в мясной фарш.

14

Дикарь

Ценность Лу как инструктора заключалась в его способности передавать другим собакам навыки, которые он освоил в детстве, пока жил среди дикой природы. То, что знал и умел Лу, было более реальным для них, чем все то, чему я пытался их обучить.

Конечно, несмотря на все таланты Лу, он не был хищником, как Тимбер. Но другим собакам, куда более домашним, он мог казаться именно таким. И Джонни оказался собакой, более всех прочих нуждавшейся в порции «справедливости по-волчьи». Очаровательный, как персонаж из мультфильма, он отличался чудовищно скверным характером, кусачий, как кобра, готовый броситься на любого, кто посмеет покуситься на его миску, игрушки, лапы или что угодно еще, что он считал своим. Этот метис терьера безраздельно царствовал в доме матери-одиночки, где его никто не смел сдвинуть с избранного кресла или подушки, не мог вычесывать и даже подойти к нему решался только если Джонни это допускал. Хуже того, он покусал трехлетнюю дочь этой женщины, которая несмотря ни на что любила Джонни всем сердцем. Укуси он мать, у него еще был бы шанс, но он обидел ребенка, и это был смертный приговор.

Я присутствовал при их разговоре с Колин. Мама держала Джонни на поводке с таким видом, словно была готова в любой момент его на нем подвесить. Девочка играла в уголке с собачьими игрушками, Джонни пристально наблюдал за ней.

— Когда мы его взяли, он был такой хорошенький, — рассказывала женщина, глядя, как песик обнюхивает ковер. — Он каждую ночь спал с Дженни. Они были не разлей вода. Я была так рада, что они подружились, что она не чувствует себя одинокой… Вы же понимаете, развод.

— Когда он начал кусаться? — спросила Колин, забирая поводок. Джонни старательно избегал смотреть нам в глаза, в его мире нас не существовало. Пока что.

— Месяца три назад. Дженни подошла его погладить, когда он ел, он тяпнул ее за руку, а потом снова стал есть как ни в чем не бывало.

— И как сильно он ее покусал? — уточнил я. Джонни принялся обнюхивать мою ногу. «Только попробуй на нее помочиться и окажешься первым терьером в космосе», — мысленно пригрозил я ему.

— Шесть швов.

— А потом? — спросила Колин и начала водить Джонни по комнате. В отношениях с собаками она была настоящим телепатом: мысли и чувства этих созданий она понимала лучше них самих.

— Потом он укусил ее за лицо. Иди сюда, зайка. — У Дженни были золотистые кудряшки до плеч. Мама откинула ей волосы и показала нам свежий шрам на щеке. — Три шва. Мы ходили к пластическому хирургу, но он сказал, что надо подождать.

— Что стало причиной?

— Она поцеловала его в нос, — ответила мама, и глаза ее наполнились слезами.

Колин нагнулась и потрогала Джонни за спину. Он попытался ее укусить, она тут же отпрянула и натянула поводок.

— Нельзя. — И повела дальше по комнате. — Он не чувствует страха. Просто считает себя повелителем вселенной, — заключила Колин, возвращая поволок хозяйке. — По его меркам, когда он укусил Джонни, он учил ее не трогать его вещи и не вторгаться в «личную зону» без разрешения. Он укусит любого, кто попытается отнять у него игрушку, взять миску, почистить ему зубы, обрезать когти – все, что он сочтет унизительным или неприятным для своего положения.

— То есть он не сошел с ума? И не напуган?

— Конечно нет. — Колин посмотрела на меня. — Такое повеление у собак часто бывает вызвано страхом или психической нестабильностью, но не в этом случае. Он отлично владеет собой. Джонни просто делает то, что делала бы любая другая собака, будь у нее такая возможность.

— Что?

— Берет власть в свои лапы. Наводит в стае дисциплину.

Колин подозвала Дженни к себе. Та подошла с некоторой опаской.

— Дженни, ты любишь Джонни?

— Да.

— А он тебя?

— Да, — ответила девочка, глядя на мать.

— А теперь я хочу, чтобы ты сказала мне правду, ладно?

— Хорошо.

— Джонни тебя кусал за последнее время?

Она посмотрела на Джонни с грустной улыбкой, потом вновь подняла глаза на Колин и насупилась.

— Нет, сегодня не кусал!

Мы взяли Джонни на месячный курс дрессировки с проживанием. Мать ясно дала понять, что не потерпит больше никаких укусов, и если Джонни еще хоть раз тявкнет на ее дочь, его ждет усыпление. Любовь матери к дочери всегда сильнее, чем любовь дочери к пакостному кусачему псу Джонни заведомо был проигравшим.

Они оставили его у нас и уехали.

— Будешь основным инструктором, — сказала Колин, вручая мне поволок. — Непростая задача.

Это была отсрочка приговора, и я мог надеяться только на то, что мой черно-подпалый помощник сумеет вбить в упрямую голову терьера хоть немного здравого смысла.

Больше всего Джонни напоминал мышеловку. На любое действие он отвечал зубами. Расчесать? Только сунься, и я тебя покусаю. Убрать миску? А давай я тебя лучше укушу. Погладить неожиданно? Карается укусом. Единственное, что могло спасти человека, — это задаривать Джонни вкусняшками и простираться перед ним, как перед божеством. В любом другом случае все конфликты он решал клыками.

Он поступал так не из страха и не потому, что у него была тяжелая жизнь. Напротив: Джонни первый год своей жизни провел как король. У него было вдосталь уверенности в себе, он не знал никаких тягот и лишений, изначально это был доминантный кобель, которого избаловали мать и дочь, не сумевшие ничему его научить, и теперь он вырос и превратился в капризного недотрогу с очень острыми зубами.

Однако теперь для него наступил новый этап. Джонни, конечно, был настоящей маленькой барракудой, но я не сомневался, что правильное воспитание приведет его в чувство, и лучший возможный наставник терпеливо ожидал своего последнего воспитанника в академии. Жизнь Джонни поменялась радикальным образом по вине отважной дворняги по имени Лу.

Джонни сразу мне понравился, сам не знаю почему. Он был похож на взъерошенного медвежонка, злющий, как росомаха, и одновременно очень трогательный. Меня забавляла его агрессивность.

— Поганец, — охарактеризовала его Трейси.

— Точно, — согласился я.

— И чем он тебе так полюбился?

— В нем чувствуется задор, и он смешной, когда не кусается.

— Опять ты слишком лично все воспринимаешь. — Она постучала пальцем мне по лбу. Я часто западал на самых разных собак типа Джонни, Бранки или Соло, в которых мне виделось нечто особенное, помимо агрессии и стремления к человекоубийству. Я был убежден, что дурные манеры можно счистить, как шелуху, и тогда обнажится истинная натура. Впрочем, должен признать, что зачастую, даже когда мне это удавалось, плод под шелухой оказывался горек, как луковица.

— Он сообразительный и забавный.

— То есть похож на тебя?

— Вроде того.

С Джонни занимались все наши тренеры. Никакого снисхождения к укусам, минимум независимости, внимание – только когда он это заслужит. К счастью, он любил поесть, поэтому основы обучения дались легко. Но я был основным инструктором, а значит, я должен был его расчесывать, стричь когти, чистить уши – все, что Джонни так не любил.

На второй лень я решил не продолжать бессмысленный конфликт и позволить Лу сказать свое веское слово. Пусть он будет плохим полицейским, а я хорошим. Я заранее предвкушал их знакомство.

Я привел Джонни в пустой класс и спустил с поводка. Он в первый раз за двое суток оказался на свободе и тут же принялся носиться, как хорек, обнюхивая и пробуя на зуб каждую игрушку и предмет. Потом он внезапно застыл на полушаге и уставился вверх, на мостик для аджилити.

Лу посмотрел на терьера сверху вниз и зевнул, словно бы говоря: «И где ты их только таких берешь?» В свои шесть лет он применял все те же прежние приемы, но с еще большей грацией и уверенностью в себе. За эти годы он научился отлично понимать других собак и знал, чего от них ждать, оценивая размер, манеру поведения, породу. Запах, я полагаю, тоже говорил ему очень много о настроениях и намерении собаки. И с мелкими агрессивными экземплярами он привык вести себя просто: быстро ставил их на место, демонстрируя силу и ловкость, запугивал – а потом отступал и ждал, пока этот бандит сам приползет целовать ему хвост.

Джонни подскочил и залаял на Лу. Тот спрыгнул с мостика, грациозный, как пантера, и небрежно двинулся навстречу Джонни по глупости попытался напасть, и Лу зарычал, поднялся на задние лапы, а потом прыгнул и прижал маленького дебошира к полу, прихватив за шею мощными челюстями. Это было чисто физическое воздействие: Джонни тут же осознал, что его блеф не сработал и что он полностью во власти Лу. Тот еще порычал, потом слегка сместился, когда Джонни попытался вырваться.

— Жди, — велел я Лу. Он посмотрел на меня невозмутимо и слегка снисходительно, по-прежнему не разжимая челюстей. «Шах и мат, братишка». Лу отлично сыграл свою роль, терьеру ничего не оставалось, кроме как сдаться. Лу слегка усилил нажим, и Джонни заверещал, точно крысенок. Лу его еще немного подержал, встряхнул и наконец отпустил.

Джонни стремглав метнулся ко мне, цокая отросшими когтями по полу. Я подхватил его за загривок и под брюшко и поднял, крепко сжимая в руках.

— Это Лу. Он пощады не знает. Укусишь меня – он укусит тебя.

Джонни смотрел на меня из-под прикрытых век, розовый язычок свисал набок, никакой бравады больше не ощущалось. Я опустил его наземь. Когда Лу подошел, Джонни попытался укрыться за мной, но от Лу было не спрятаться, он обошел меня и потрусил следом за маленьким кусакой, который в конечном итоге плюхнулся перед ним на живот. Лу понюхал, полизал его, потом вернулся ко мне и сел, ожидая печенья.

— Ар-ру-а.

— Да, ты молодец. Очень хорошо.

С этого дня Джонни больше не пытался кусать ни меня, ни Лу, если не считать того дня, когда я стал стричь ему когти. Но я не стал с ним воевать, а просто привел Лу. И когда Джонни щелкнул зубами, тот прижал его к полу и вытряс всю дурь: «Укусишь его – будешь иметь дело со мной!»

Сказать по правде, мне это было лестно.

Шеф оказался у нас почти одновременно с Джонни. Четырехлетний длинношерстный колли, он был копией Лэсси из знаменитого фильма, очень добрым, умным и спокойным. Он смотрел на человека, внимательно изучал, ходил рядом, как лучший друг. Он был большим, благородным и сразу полюбил нас с Лу. Замечательный пес. Я без труда мог представить, как он вечерами читает сказки целому выводку сонных щенков.

Шеф был первым псом, которого я мог бы поставить вровень с Лу по харизме. Крупные собаки обладают ощутимым магнетизмом, силой характера – как самые знаменитые голливудские актеры. Когда они заходят в комнату, это ощущается сразу же, вы сразу видите, что этот пес – совершенство, без пороков и недостатков. И Шеф был именно таким.

Сперва его прислали к нам для дополнительного обучения, но вскорости хозяева объявили, что хотят его отдать: они были пожилыми людьми, и у них не хватало сил на такую собаку. В ожидании новых владельцев он остался в академии, и я старался проводить с ним все свободное время.

Шеф вызывал у людей и собак симпатию, в нем ощущалось благородство и доброта. Всякий раз, когда мы с Лу выводили его на прогулку, по возвращении мы чувствовали себя гораздо более умиротворенными и отдохнувшими, чем до того. Я очень хотел взять его себе и не видел никаких причин отказаться от этого плана.

А потом причина появилась.

— Джонни сегодня усыпят, — сообщила мне Колин.

— Почему? Он ведь стал вести себя куда лучше.

— С нами – да. Но хозяйка решила, что не хочет его забирать. Сам понимаешь, когда пес обидел твоего ребенка, о его благе ты будешь думать в последнюю очередь. У нее было время подумать, и она разлюбила его окончательно.

— Может, отдать его?

— Кому? У неопытного владельца он опять начнет кусаться. Мы оба это знаем: Джонни до конца жизни теперь должен ходить в форме и отдавать честь, иначе ему труба. А она этим заниматься не хочет и не станет, и никто другой не станет тоже.

— Может, ты его возьмешь?

— Мне он не нравится, Стив.

— Но ведь он может исправиться в хороших руках.

— Ты слишком мягкосердечный. Она все решила, Стив.

Она была права. Никто не стал бы брать собаку с пометкой: «Гарантирует серьезные раны и визиты к пластическому хирургу». Я ненавидел себя за то, что собирался сейчас сказать:

— Что, если я возьму его на две недели? — При этом я думал о Шефе, о том, какой он замечательный, в тысячу раз лучше Джонни, лучше во всех отношениях, второй в моей жизни пес, которого я так полюбил.

— Зачем?

— Если он у нас приживется, я его оставлю. Если нет – сдадим палачу.

— Я думала, ты хочешь взять Шефа?

— Хочу. Но Шеф и без меня найдет хороший дом. а Джонни – нет.

— Может, оно и к лучшему?

— Он не безнадежен. Лу за ним проследит. Я люблю Шефа, но мне кажется, Джонни не заслуживает смерти.

— Даже не знаю, обнять тебя или отшлепать.

— Можно и то, и другое.

Так начался странный эксперимент под названием Джонни. Последний пес, спасенный Лу в академии. Я взял его вместо Шефа, чудесного Шефа, и до сих пор горюю об этом. Он нашел себе новый дом за несколько дней до того, как испытательный срок Джонни подошел к концу. Две недели он провел у нас с Лу и никого не покусал, две недели Лу смотрел на меня с немым вопросом: «Когда наконец эта тупая белка денется отсюда?»

Он никуда не делся. Он остался, и если не считать единственного случая, когда он попытался позадирать младшего сына Никки, Джонни вел себя идеально до конца своих дней, даже не зная о том, какую жертву мы с Лу принесли, чтобы спасти его от иглы.

Шефа я больше никогда не видел.

Вздорный маленький наследный принц, любивший кусать маленьких девочек, никак не мог понять, что он делает посреди темного леса со мной, Лу и дюжиной койотов, тявкающих в ночи.

— Не волнуйся, Джонни, койоты тебя не съедят. С нами Лу, — заверил я его. Мы втроем уютно устроились в палатке на Красном пике. Койоты переговаривались с виргинским филином где-то вдалеке, ветер трепал полог палатки. Через несколько лет эти слова будут звучать пророчески, хотя и не для Джонни, упокой его душу, но для Лу.

Лу любил Красный пик. Стоило выпустить его наружу, и он принимался радостно бегать кругами, как заправский турист, разнюхивая, оставляя метки, царапая когтями землю, чтобы вновь освоиться на том месте, куда приезжал уже много раз, учуять запах старых костищ и вытащить из углей палочки, на которых жарили мясо.

Три коровы забрели на соседнюю лужайку и принялись там пастись. Они часто сюда забредали, уж не знаю почему. Лу знал, что они недолюбливают собак, поэтому держался в стороне. Он слушал, как они мычат, трясут головами, чтобы отогнать мух, перемалывают траву. Ему нравилось принюхиваться к ним с безопасного расстояния; возможно, он сожалел, что здесь нет волков Энн – вот с кем они бы поохотились вдосталь.

Джонни не разделял любви Лу к дикой природе. Он был избалованным маменькиным сынком, для которого самое сложное в любом выходе наружу было решить, на какой кустик помочиться. Глядя на Лу, Джонни осознавал, как мало он знает о реальном мире, огромном и непонятном. Его прежняя жизнь – комната маленькой девочки, где сладко пахло конфетами и игрушками, — закончилась навсегда. Наверное, теперь ему это казалось забытым сном.

После похода в лес он еще больше зауважал Лу. Это чувствовалось по тому, как он ходил хвостиком за старшим братом, как отважно пытался преодолеть любые препятствия – перепрыгнуть глубокую яму или перелезть через ствол поваленного дерева, — лишь бы не отстать от Лу.

Я никогда с ним не нянчился. Я предоставлял ему возможность разобраться во всем самому, с помощью нового кумира. Джонни, считавший себя раньше пупом земли, наконец встретил пса, который действительно был лучшим из лучших, с большим сердцем и всегда готовый к приключениям.

Чудеса случаются, по крайней мере, так было для меня и для Джонни. Возможно, у нас с ним было больше общего, чем могло бы показаться.

Шефу понравилось бы на Красном пике. У них с Лу было бы тут свое телешоу, с рекламой собачьих товаров. Шеф… такое замечательное имя для собаки!

Лу повел нас по крутой тропе наверх к дозорной башне и, перескакивая с камня на камень, добрался до подножия лестницы. По крутым ступенькам он вскарабкался почти как человек, потом оглянулся на Джонни, который испуганно жался к моим ногам.

— Р-р.

— Сомневаюсь, что он рискнет, Лу, — сказал я. Джонни сумел бы запрыгнуть со ступеньки на ступеньку, но между ними были большие промежутки, и он мог упасть. Он кружил на месте, скулил и царапал лапой низ лестницы, но ему явно не хватало духу.

— Буф!

— Не надо, Лу, он еще не готов.

Я подхватил Джонни на руки и поднялся вместе с ним к Лу, ожидавшему нас у люка, ведущего внутрь. Джонни принялся лизать Лу в нос, пока тот царапал тяжелую крышку.

— Осторожно, — я открыл люк, гадая, смогу ли я научить Лу делать это самостоятельно. Он мог бы действовать передними лапами, используя задние для упора… но тяжелая крышка может ударить его по голове, и как этому помешать? Может, если бы он распахнул ее до конца? Или лучше просочиться в приоткрывшийся лаз?.. Я думаю, если бы у меня было время, я научил бы Лу играть на пианино.

Лу запрыгнул в дом и заплясал на деревянном полу, вынюхивая мышиные следы и крошки, оставленные другими туристами. Я открыл бутылку с водой и налил немного в блюдце, которое захватил для собак. Лу стал лакать первым, Джонни терпеливо ждал своей очереди.

— Он разрешит тебе пить вместе с ним, не бойся, — сказал я, но он все равно предпочел подождать. Лу выпил всю воду, и я налил еще. Джонни принялся лакать, как котенок.

— Повзрослей уже, приятель.

Он посмотрел на меня, затем вновь принялся лакать. Лу сидел посреди комнаты и смотрел на горы. Ему опять хотелось путешествий и приключений.

— На что ты готов за печенье? — Я показал ему большой вкусный кругляш.

— Ар-ру-а! — Он тут же вышел из транса.

— Нет, этого мало.

Он два раза покрутился на месте, потом поднял лапу над головой так высоко, точно пытался дотянуться до крыши.

— Молодец. — Я разломил печенье и бросил ему половину. Он поймал угощение и устроился с ним в пыльном углу, аккуратно зажав его в лапах.

— Ну, а ты? — повернулся я к Джонни. — Что ты мне покажешь? Никаких бесплатных завтраков не будет, ты понял, метелка для пыли? Дай лапу.

Я научил его этой команде вскоре после того, как решил взять его, а не Шефа. Но он делал это очень странно, выбрасывая лапу вперед, почти как в нацистском приветствии. Это было неловко, но отчасти соответствовало имиджу.

— Молодец, Джон. — Я бросил ему вторую половинку печенья. Оно ударило его по носу и упало под ноги. Он чихнул, потом схватил лакомство и устроился рядом с Лу.

В тот вечер в палатке, под песни койотов и филинов и шум ветра, треплющего полог, Джонни устроился спать, прижавшись к Лу всем телом и уложив свою крысиную мордочку тому под нос. Лу посмотрел на него, затем перевел на меня обреченный взгляд.

— Добро пожаловать в мой мир, приятель.

Лу вздохнул. Джонни лизнул его в ухо.

Получая аванс за три книги и небольшой доход от частных занятий с собаками, я мог себе позволить не беспокоиться о деньгах. У нас с Лу и Джонни установилась приятная для всех троих рутина: поутру мы отправлялись на прогулку или на пробежку в парке, потом я усаживался в кафе и какое-то время писал от руки. Вернувшись домой, я занимался с Джонни, который все усваивал гораздо медленнее, чем Лу. Я мог оставлять их дома, но только вдвоем. Если Лу не было рядом, Джонни принимался грызть вещи и царапать когтями дверь. Так Лу пришлось стать его нянькой.

Вечером мы отправлялись в гости к Никки, или она с мальчиками приходила к нам. Поскольку у меня имелся бассейн и джакузи, то у нас мы собирались чаще. Единственный раз Джонни попытался куснуть Джека, но Никки показала ему, где раки зимуют. Она выросла на ферме и привыкла не миндальничать с собаками. Наблюдать за ней было одно удовольствие. Мы с Лу только улыбались.

— Еще раз обидишь моего мальчика, я тебя налысо обрею и засуну в хот-дог, — пригрозила она хулигану, взяв его за брыли и встряхивая как следует. Как только его агрессию пресекали, Джонни тут же делался послушным, как овечка, и никогда больше такого не повторял. По крайней мере, с этим человеком.

Вечерами я работал за компьютером. Записывал все, что днем написал от руки, редактировал, улучшал. Лу обычно заглядывал ко мне в районе часа ночи, удивленный, почему я до сих пор не ложусь. Ему хотелось заползти под кровать на привычное место, но он никогда не шел туда без меня. Сейчас, когда ему шел уже девятый год, этот парень стал заправским соней.

Мне позвонили из незнакомого издательства, по рекомендации друзей.

— Мне сказали, что вы умеете работать быстро, — сказала редактор. Суля по звуку, я был у нее на громкой связи, то есть на том конце провода шло совещание. Очередной кризис в стране книг.

— Зависит от темы.

— Можете написать руководство для начинающих владельцев кошек?

За эти годы я многое узнал о кошках от Энн и даже начал помогать хозяевам с проблемными животными. Заботиться о кошках было проще, чем о собаках, но вот исправлять нежелательное поведение – намного сложнее.

— Без проблем. — Я готов был написать справочник по квантовой физике, если бы за это хорошо заплатили. — В какие сроки?

Наступило молчание.

— Три месяца.

Я засмеялся, а потом понял, что они это серьезно.

— Буклет?

— Боюсь, что нет. Это должно быть полноценное руководство, не меньше ста тысяч слов.

— Что?

— Автор, с которым у нас был договор, только что сообщил, что рукописи не будет. Мы подозреваем, что он ее и не начинал.

— А книга уже стоит у вас в плане?

— Она нужна нам через три месяца. Возьметесь?

Восемьдесят девять дней спустя я предоставил им рукопись на сто двадцать девять тысяч слов в обмен на пятизначный гонорар. Следующий месяц я провел в спинном корсете, вымачивая запястья в ледяной воде, с выключенным компьютером. Никакой писанины, никакой игры в гольф, никаких новых слов – только Никки, ее мальчики и собаки. Я стал экспертом по кошкам с острым приступом тендинита.

Он должен был умереть еще до года и встретился бы со своим создателем, великим собачьим богом, если бы не жертва, которую принес Шеф, и не наше с Лу милосердие. Это подарило ему жизнь на целых четыре года, и он прожил их счастливо, не зная забот и не обидев даже мухи. Мы с Лу присматривали за ним.

Он даже заработал немного денег уничтожением крыс, когда холодной зимой те завелись в подвале академии. По пять долларов за голову, он показал, для чего был рожден на свет – ловить грызунов и сворачивать им шею. Я оставил его в подвале на час или около того, пока сам пошел пообедать, а когда вернулся, то обнаружил пол, усеянный трупами.

Как-то раз я повел Джонни на пустую парковку за теннисным кортом, чтобы поиграть в мячик. Эту игру он любил больше всего на свете, он готов был приносить желтый мяч до изнеможения, пока держат ноги, а потом просто падал, тяжело дыша, и не мог шевельнуться, даже чтобы попить. Я подставлял ему блюдце с водой, и он лакал лежа, после чего поднимал на меня взгляд: «А теперь пойдем домой!» Мяч пробивал любые барьеры: даже если бы мяч ему швырнула красноглазая крыса, Джонни бы побежал. Он ради этого жил.

К концу игры он начал уставать, но все еще просил кидать мяч. Я сделал последний бросок, и он бросился следом, клацая когтями по асфальту.

Мяч отскочил от восьмифутовой стены и полетел вверх, Джонни прыгнул за ним без колебаний. Он был таким ловким и шустрым, что почти дотянулся, еще совсем немного – и он оказался бы на самом верху и вцепился бы зубами в ярко-желтый мяч, который он так любил…

Он не сумел. И хотя он пил воду как котенок, но упал, как собака. Побежденный силой тяжести и собственным упрямством, Джонни рухнул на асфальт с отчаянным криком. Забавный мохнатый песик, которому мы подарили три года жизни, упал.

Мяч подскочил рядом с ним. Он посмотрел так, словно если бы сейчас ему удалось дотянуться, подняться, схватить его, это бы излечило его и этот кошмар закончился, мы вернулись бы домой к Лу, чтобы немного отдохнуть, а потом опять играть с мячом, забыв обо всем, что было. Он смотрел, как мяч катится мимо, и плакал, глядя на меня со страхом, болью и непониманием.

Я кинулся к машине, схватил коврик, вернулся. Я подумал, что он, должно быть, повредил спину, поэтому я осторожно уложил его и перенес в автомобиль. По пути в клинику он внезапно ожил и стал осматриваться как ни в чем не бывало.

— Ты в порядке, приятель? — Я в изумлении стал ощупывать его лапы, спину и шею. Он посмотрел на меня с довольным видом, потом сел и высунул морду в окно. Мохнатая грива развевалась от ветра, делая его похожим на львенка.

— Р-раф! — тоненько тявкнул он, а потом заметил на сиденье свой мяч и поспешил в него вцепиться.

Я решил отвезти его домой и понаблюдать пару часов. Вероятнее всего, он просто подвернул лапу или защемил нерв.

— Ты железный пес, Джонни!

Я усадил его в переноску и оставил отдыхать до обеда. Лу подошел и стал его обнюхивать, после чего вернулся на свой наблюдательный пост к окну. Джонни немного повозился и наконец заснул до ужина.

Вечером с ним все было в порядке. Он ел, бегал кругами, дурачился на улице пока наконец не сделал свои дела.

— Поспишь сегодня в переноске, дружок. Ты упал, тебе нужен покой.

Утром, когда я проснулся, Лу уже вылез из-под кровати. Такое случалось, только если что-то было неладно или он плохо себя чувствовал. Я зашел в гостиную и обнаружил его рядом с переноской Джонни.

Тот тяжело дышал и скулил. Я открыл дверцу, он приподнялся на передних ногах и попытался вылезти, но не смог и рухнул прямо на Лу. Тот принялся вылизывать своему другу живот. Джонни было плохо.

Я поспешил ненадолго вывести Лу. На него накричал садовник. Я вернулся с ним в дом, уложил Джонни на диванную подушку и взял ключи.

— Следи за домом, Лу. Джонни заболел.

В янтарных глазах Лу читалось недоумение: что случилось и почему я несу Джонни на подушке?

— Он выбил себе как минимум один диск в поясничном отделе, — сказал ветеринар. — Нижняя часть туловища утратила чувствительность. Смотрите. — Он показал, что Джонни не может стоять и разгибать лапы.

— Он парализован?

— Боюсь, что да. Видите, он не ощущает боли в спине, даже когда я задеваю его достаточно сильно.

Джонни смотрел на меня. Он дышал с трудом, розовый кошачий язычок вывалился из пасти.

— Что мы можем сделать?

— Я могу сделать снимки, чтобы подтвердить диагноз, но это будет очень дорого и на данном этапе излишне. Если бы вы сразу доставили его к ветеринарному нейрохирургу, возможно, удалось бы сделать операцию и снизить давление на позвоночник. Но боюсь, что сейчас повреждения уже неизлечимы.

— А лекарства?

— Слишком поздно.

— Он ощущает боль?

— Да, хотя я дал ему обезболивающее. Но он парализован и страдает.

— Ему всего четыре года.

— Я знаю, Стив.

Я начал расхаживать по комнате. Я этого не хотел. Я хотел домой. Я хотел проснуться. Я хотел его спасти.

Как-то раз мне пришлось убить птенца сойки, которого подрал какой-то хищник. Мы гуляли с Лу по лесу, он нашел птицу в куче листвы. Она широко отрывала клюв, прося воздуха, пищи, милосердия. Она дрожала от боли у меня в руке. Я сжалился нал ней и завершил ее жизненный путь. Это все, чем я мог ей помочь.

— Ничего не поделаешь, — сказал я.

— Мы должны помочь ему.

— Я знаю, доктор.

В фильме «Лоуренс Аравийский» Лоуренс возвращается, чтобы спасти Гасима, бедуина, который свалился с верблюда и заблудился в пустыне. Все остальные списали его со счета и сочли мертвым.

— Так ему на роду написано, — сказал другой бедуин.

— Ничего не написано! — воскликнул на это Лоуренс, развернулся и скакал всю ночь, чтобы Гасима спасти. Он вернул его к жизни, проявив милосердие там, где все прочие отказались.

На следующей неделе Гасим убил человека из другого племени, и это могло повлечь за собой кровную месть.

— Его надо убить, — заявил вождь этого племени так спокойно, словно говорил о погоде.

Лоуренс кивнул, вытащил пистолет и выстрелил в человека, которому накануне спас жизнь…

— Стив?

— Подожди минуту, — попросил я.

— Конечно.

Я пальцами расчесал спутанную шерстку Джонни, убрал челку у него с глаз, погладил его по морде. Мне хотелось найти врача, шамана, священника. Он посмотрел на меня, словно упрашивал: «Давай пойдем домой».

— Прости меня, Джон. Я не должен был кидать мяч так сильно.

«Мне не стоило так высоко прыгать».

— Я не могу тебя вылечить. Прости, но я не могу. Я не такой всемогущий, как ты думал. Я притворялся. Но один раз я все-таки тебя спас, правда?

Он лизнул мне руку и огляделся.

— И прости, что я все время поддразнивал тебя, что ты не Шеф.

Он плохо соображал из-за действия лекарств. Я начал плакать, попытался остановить слезы, но от этого всегда становится только хуже. Вернулся ветеринар.

— Надо помочь ему сейчас.

— Хорошо. Давай ему поможем.

Я поцеловал его на прощанье и сказал ему, каким хорошим псом он был и как он стократно искупил свою вину за то, что давным-давно покусал маленькую девочку, и ему нет нужды больше беспокоиться об этом, и что Лу будет по нему скучать и позаботится о его теннисном мячике, и что я тоже, как и Лу, был счастлив, что он какое-то время жил с нами.

Потом мы его усыпили. Это все, чем мы могли ему помочь.

Через неделю Шайенн, добрейшая собака Никки, которой было тринадцать лет, упала и не смогла подняться на ноги. Ей нужна была наша помощь, и нам пришлось усыпить и ее тоже.

Я лежал на коврике и массировал Лу подушечки лап. Ему всегда это нравилось. Переноска Джонни стояла в углу, под столом, дверца была открыта, его мячик и пожеванное одеяло все еще лежали внутри. Я до сих пор ощущал его запах и знал, что Лу тоже его чувствует. Я хотел, чтобы Лу погиб героической смертью – вытаскивая меня из горящего здания, сражаясь со стаей бешеных быков или просто тихо умер во сне.

— Я не смогу это сделать с тобой.

15

Тайна ночного койота

У меня имелась ширма от солнца, линолеум, пара магнитов на холодильник и огромные деревянные ложки для салата. Я обзавелся мобильным телефоном позже всех моих друзей. Я носил вещи до тех пор, пока они не расползались в труху в барабане стиральной машины или не съеживались до лилипутских размеров. У меня был один костюм, купленный в 1993 году, и пиджак спортивного кроя с подложными плечами. Добавьте к этому тот факт, что я слегка дальтоник, и вы поймете всю степень моей неприспособленности к жизни.

И поскольку окружающее пространство никогда меня не интересовало, я оставался слеп к ядовито-зеленым столешницам в своем доме. Более того, если бы этот цвет всегда давал мне двадцать процентов скидки, я готов был перекрасить в него весь дом, машину и даже собаку.

Но когда квартплата внезапно подскочила на четверть, я во мгновение ока превратился в придирчивого стилиста и начал презирать эту отвратительную зелень. И даже Лу, не различавший цветов, как и все собаки, в знак солидарности отказался прыгать по столам.

— Ты все равно половину времени проводишь здесь, — сказала мне Никки. — Переезжай.

— А как же мальчики?

— Для них праздник каждый раз, когда ты приходишь.

— Да, но потом я ухожу домой.

— И наслаждаешься тишиной.

— Точно.

— Тут я тебе ничем помочь не смогу.

Я привык жить в одиночестве с собакой. Я много писал, у меня были свои привычки, рутина, которая мне нравилась. Лу тоже. Он любил, когда я провожу время с ним, и даже не скучал по академии.

Ему было без малого одиннадцать лет, он был еще здоров и крепок, но это был уже пенсионный возраст. Подольше поспать, подремать после обеда, понежиться на солнышке – все это ему очень нравилось. Он дольше просыпался, чаще потягивался. Резкие черты с возрастом сгладились, и сейчас Лу скорее напоминал мускулистого лабрадора. В чем-то мы с ним были похожи. Морда у него начала седеть и слегка утоньшаться, как это случается с собаками в возрасте. Мы оба потихоньку старели.

Мальчики жили у Никки каждую вторую неделю. На этот срок маленький домик в северном Сиэтле превращался в шумный сумасшедший дом. Здесь было весело.

— Решай сам, — сказала она, заталкивая охапку пропахшей потом мальчишеской одежды в стиральную машину. — Мы оба на этом сэкономим, а у Лу будет двор.

— Это пахнет какой-то гадостью.

— Сам ты пахнешь гадостью.

И я переехал.

Лу привык к новой жизни быстрее, чем я. Большой огороженный двор, где можно было бегать в свое удовольствие, симпатичный маленький домик и каждые две недели нашествие двух гиперактивных мальчишек, готовых шалить и носиться весь день напролет. Чего еще может желать собака?

Зак и Джек переехали в большую спальню на втором этаже, а их прежняя комнатка досталась мне в качестве кабинета. На неделю я становился чем-то средним между приятелем, отцом и воспитателем для сыновей Никки, что для холостяка чуть за сорок было поначалу страшнее, чем иметь дело с питбулем, страдающим от геморроя. На следующей неделе мы оставались вдвоем и с Лу; дом еще какое-то время вибрировал энергией, потом затихал. Такие американские горки продолжались месяц за месяцем, и постепенно я тоже привык.

Для Лу это был рай земной. Дети явно шли ему на пользу. Они помогали ему не поддаваться старости. Лу был готов играть с Заком и Джеком, выполнять их команды и показывать «фокусы», даже когда уставал или хотел обедать. Он сменил множество квартир и домов в своей жизни, от вполне приличных до трущобных, но здесь ему было лучше всего.

В глубине души я не был уверен, что правильно сделал, отправив Лу на пенсию. Даже самый великий спортсмен рискует облениться и заплыть жиром, оказавшись не у дел, и я не хотел, чтобы это случилось с Лу. Он был таким активным, так много мне помогал… нельзя было отказывать ему в этом только потому, что одиннадцать лет для собаки – солидный возраст.

Ответ пришел от Никки и моего отца.

— Стиви, малыш! — Он был единственным мужчиной, от кого я терпел обращение «малыш».

— Привет, папа, как дела?

— Отлично, отлично!

Если не считать вечной бессонницы, привычки выпивать по двадцать чашек кофе в день, больной спины и синусита, мой отец в свои семьдесят шесть был куда здоровее многих в его возрасте. Дитя Великой депрессии, ветеран Второй мировой, бывший десантник и боксер, водитель автобуса, мусорщик, вдовец из Бронкса, он до сих пор жил в Нью-Йорке, в том самом доме, где домовладелец даже за взятку не позволил мне завести щенка. Мой отец был человеком старой закалки и любил свою родину так, как способны любить только те, кто прошел через ад. В детстве он был уличным чистильщиком ботинок, бросил школу, чтобы делать самолеты для армии, пошел в армию на другой день после Перл Харбора, потерял на войне брата, лишился жены, когда ему было за сорок. Он чем-то напоминал мне Лу.

— Что нового, пап?

— Стиви, мне дали новый автобусный маршрут, это просто мечта. — Сидеть на пенсии ему быстро наскучило, и он устроился водителем школьного автобуса на полставки. — Я сейчас тебе расскажу, Стиви, эта контора – просто громадина. Громадина. Вторая по величине компания по перевозкам детей в Штатах. И у меня первоклассный маршрут, отличные детишки.

— Они тебя слушаются?

— Шутишь? Они от меня без ума. И родители дарят подарки! Один дал японскую конфету третьего дня. Я так и не понял, что это такое, но вкусно – с ума сойти!

— Зачем ты продолжаешь работать?

— Да ты что, Стиви? Бросишь работать – сразу помрешь. Надо делом заниматься, вот и все.

Лу лежал рядом с моим креслом и грыз кость. Я посмотрел на него, и он тут же поднял на меня глаза.

— Это тебя поддерживает, — сказал я.

— Работа – это жизнь, Стиви. Стоит прекратить, и тебе конец.

— Сьюзен говорит, если хочешь, можешь привести Лу к дошколятам.

— Я думаю, ему это понравится.

Никки работала в компании по изготовлению корпоративных подарков, а также обучала детишек языку жестов. Школа, где она преподавала, принадлежала Сьюзен Горман, которая очень любила собак.

— Чем может быть Лу полезен детям? — спросил я.

— Он может помогать при обучении их языку жестов, — ответила она. — Он ведь знает все эти команды руками. Пусть дети увидят, что даже собака может этому научиться. Для них это станет хорошим подспорьем.

— Отлично! — сказал я. Лу подошел к Никки и завилял хвостом. Он всегда любил оптимистов.

Как и мой отец, Лу собирался работать с детьми.

Для Лу прийти в школу в тот первый день было все равно что перенестись на машине времени в прошлое, когда к нам в академию приходили дошкольники и их там встречал Лу и другие собаки. Теперь при виде двух с лишним десятков малышей, терпеливо рассевшихся на ковре, Лу заулыбался и принялся радостно вилять хвостом. Я чувствовал, как сердце его забилось в предвкушении. Он очень любил детей. Ему нравилось быть с ними.

Я представился им, потом усадил Лу в центре комнаты, а сам отошел в сторону и немного рассказал детям о том, какой это замечательный пес. Он сидел неподвижно, как скала, улыбался и бил хвостом по полу. Он был настоящим актером, этот пес.

— У меня есть собака! — завопила рыжеволосая маленькая девочка с веснушками.

— У меня есть две собаки и рыбка!

— А почему он там сидит?

— Чтобы показать вам все, что он умеет.

— Он совсем как человек, — заявила крохотная белокурая девчушка ростом не выше сидящего Лу.

Дети так радовались собаке в школе, что засыпали меня вопросами, и я едва успевал отвечать. Большинство недоумевали, как может пес сидеть все это время неподвижно и просто смотреть на них. Никки сидела в сторонке и улыбалась.

— Кто знает, зачем я сегодня привел к вам Лу? — спросил я.

— Потому что он умнее нас! — заявила смуглая девочка с хвостиками.

— Почему ты так думаешь?

— Он знает язык жестов и умеет сидеть смирно.

Я бросил Лу печенье, и он ловко его поймал, не сходя с места. Дети захлопали в ладоши. Лу посмотрел на меня: «Ну что, босс, начнем представление?»

— Ладно, кто хочет посмотреть, как он машет лапой – а я при этом ничего делать не буду?

— Я, я!

Я незаметно подал знак Лу помахать лапой. Он сделал это с удовольствием. Детишки радостно загалдели. Потом, пока он еще держал правую лапу в воздухе, я подал ему знак помахать левой. Он сделал и это тоже. Опять аплодисменты. Мы повторили это несколько раз и привели аудиторию в полный восторг.

Все остальное было для Лу так же привычно: перекат налево и направо, повороты, изобразить мертвого, быстро лечь, опустить голову, утереть морду лапой, залаять по команде, подойти к указанному месту, взять предмет, пойти и остановиться – все это без единого слова.

Через какое-то время комната затихла. Дети были поражены, что собака действительно знает язык жестов.

— Кто хочет познакомиться с Лу? — спросил я, прицепляя поволок.

— Я, я, я! — послышалось отовсюду, и малыши запрыгали в нетерпении.

— Стойте на месте, и я сейчас подведу Лу к каждому из вас. Если хотите, можете его погладить.

Дети тянулись к Лу ручонками, гладили жесткую черную шерсть на загривке, водили ладошками по хребту и по бокам, трогали мягкие уши, целовали и обнимали его, принимали слюнявые поцелуи в ответ и смеялись, когда он вилял хвостом и задевал их по носу. Они были исполнены доверия к моему псу. Даже те, кто поначалу побаивался, вскоре преодолел смущение, глядя на более храбрых друзей, и тянулся погладить этого крупного черно-подпалого красавца, сиявшего ответной любовью к маленьким человечкам – пахнущим свежестью и невинностью щенкам, ничего не знающим о суровостях взрослой жизни. Я покосился на Никки, которая как обычно читала мои мысли, и мы слегка прослезились, глядя на них, а потом улыбнулись друг другу.

Лу светился от счастья и гордости. «Работа – это жизнь. Стоит прекратить, и тебе конец».

Зима в Сиэтле – совершенно особое время. На Восточном побережье зима означает температуру ниже нуля, сугробы по пояс, каток на дороге. В Сиэтле это означает холодный дождь, облака, снова дождь, постоянные сумерки, недостаток витамина D, рост числа депрессий и самоубийств, ветер, опять дождь и один или два крохотных снегопада, парализующие весь регион на неделю.

В ту зиму было не так. Мы мокли и мокли. Затем в декабре выпал снег, и стало очень холодно, после этого случилось потепление – и вновь холода. Растаявший было снег схватился ледяной коркой, сковав весь город. Второй буран довершил начатое.

Окрестности притихли. Никакого движения на улицах, если не считать редких снегоочистителей, детишек с санками и буксующего в сугробе снегохода. Мой автомобиль стоял на обочине под огромным сугробом. Школы не работали, офисы тоже, люди теснились в домах, включая отопление до упора, и только радостные подростки посреди улицы перебрасывались снежками.

Снегопад меняет мир вокруг, переносит его назад во времени, заставляет мечтать о колокольчиках и подарках на Рождество. Именно такой день был в Сиэтле, когда Лу пропал.

Сыновья Никки играли в снегу. Джек открыл боковую калитку, чтобы они могли свободно бегать по двору и по улице. Простое и привычное для Лу удовольствие – смотреть, как резвятся дети, — стало причиной одного из самых странных приключений в его жизни.

На следующее утро я выпустил Лу на заснеженный двор. Он по-прежнему без особого труда мог бы перепрыгнуть через забор, сил у него хватало, но я знал, что он этого не сделает: Лу слишком любил домашний уют. Однако снег он тоже любил, и какое-то время мы развлекались: я швырял в него снежками, он ловил их или отбивал, нарезал круги, взметая белые фонтанчики, залегал в засаде, кусал наст, отчаянно виляя хвостом и радуясь жизни.

Я вернулся в дом, чтобы налить себе чаю, а его оставил снаружи, чтобы он сделал свои дела и мог еще немного поразвлекаться в одиночестве. Иногда собакам это нужно.

Я открыл заднюю дверь и позвал его. Лу не появился. Но он стал слегка глуховат в последнее время, и я подумал, что он меня попросту не услышал.

Я вышел наружу. Термометр показывал минус восемь. На мне был банный халат и незавязанные ботинки.

— Лу.

Ничего. Ни на дорожке, ни сбоку, ни во дворе у соседей. Когда я увидел, что боковая калитка открыта, у меня сжалось сердце.

Я выбежал на передний двор. Лу не было. Я увидел его следы на свежем снегу – у него был выгнут коготь на передней левой лапе, ошибиться невозможно, и передние подушечки крупнее задних. Суля по следам, он не вышел, а выбежал на улицу так, словно гнался за кем-то. Через квартал его следы потерялись, там успел пройти снегоуборщик. Мой пес исчез.

Ничего общего с охотой на павлинов, которая увлекла Лу десять лет назад. Сейчас он был опытным, взрослым, необычайно умным и преданным псом. Он не мог просто сбежать. В лучшем случае он прошел бы на передний двор, устроился на крыльце под навесом и наблюдал бы за детьми, играющими снаружи. Или сбегал бы в гости к нашему соседу Дэйву, у которого обитала новая любовь Лу, белоснежная болонка, по которой он мог часами сохнуть из-за забора. Но сейчас должно было случиться нечто из ряда вон. Он убежал за пределы квартала. Кто-то или что-то выманило его.

— Он не виноват. Он же еще ребенок, — сказала Никки.

— Я знаю. Мне просто надо было найти крайнего.

— Это совсем не похоже на Лу.

— Что-то произошло. Он убежал со двора. Его кто-то заставил.

— Дети?

— Навряд ли. Он любит детей, но с ними бы он не пошел. Это должно быть что-то, что ему показалось важным.

— Серьезный Лу?

— Да, Лу-солдат.

— Старый солдат.

Мы искали его. Повсюду. Мы с Никки обошли все дома на нашей улице в обе стороны. Я звал его, пока не охрип, его имя превратилось для меня в заклинание.

Минус восемь градусов снаружи, у нас стыли руки и ноги. Мальчики с друзьями прочесывали окрестности. Я завел машину и стал объезжать соседние улицы, медленно проползая мимо заснеженных тротуаров, машин и домов.

Все было белым-бело, как на Северном полюсе, здесь невозможно было бы не заметить черно-подпалого крупного пса. Но он был где-то там, куда я не мог дотянуться, я не находил его. Он был занят чем-то своим, вдалеке от меня, как марсоход в миллионах миль отсюда.

У меня не было своих детей. У меня был пес. Ему было одиннадцать лет, и он оказался на улице, в мороз, в одиночестве. Мне было страшно до тошноты.

— Лу – крепкий парень, — сказала Никки. — С ним все будет в порядке, и мы его найдем.

Она была права. С любой другой собакой я уже оставил бы надежду, но Лу был особенным: он был разумен, крепок духом и обладал силой воли, он родился в диком лесу, он был отчасти волком, как те хищники, что способны отгрызть себе лапу, попав в капкан. Он сумеет не замерзнуть, разобраться с любыми проблемами и вернуться домой. Он будет есть снег, мусор, белок, если придется. Я все это знал. Но Лу был моей собакой, я любил его, как брата, а когда теряешь того, кого любишь, тебе кажется, будто ты предал его.

Мы искали, возвращались домой перекусить и погреться и вновь отправлялись на поиски. Мне казалось, мы смотрим одно и то же черно-белое кино в замедленном режиме. Это был нескончаемый кошмар.

Джек был вне себя от беспокойства. Зак и Никки пытались нас приободрить.

— Ты не виноват, Джек. — Я уже жалел, что сорвался на него поначалу. — Он никогда не сбегает. Ты же знаешь. Что-то странное должно было случиться, чтобы он убежал.

— Что странное?

— Не знаю. Но уверен, это будет замечательная история, когда мы все узнаем.

Примерно в миле от нашего дома находился большой парк, где на восьмидесяти акрах росли туи, кедры, ольхи и канадские ели и образовывали густые заросли ежевика, плющ, ракитник, папоротник и остролист. Через парк протекал ручей, там водились олени, белки, еноты, опоссумы, скунсы, мыши и крысы, а также птицы, мелкие лягушки и рыбы. Мы с Лу там гуляли множество раз. Это был замечательный парк, и, будь я собакой, я непременно пошел бы туда. Но этой землей прочно владели другие хищники.

Какое-то время назад в нашем парке обосновались койоты, их добычей стали ленивые крысы, прятавшиеся в кустах. Койоты предпочитали держаться незаметно, и люди в большинстве своем не подозревали, что в небольшом парке, расположенном посреди города, водятся такие крупные звери. Но они были там. Как и Лу, они привыкли выживать в любых условиях. Порой мне казалось, у него больше общего с ними, чем с другими собаками.

Погода доставила койотам немало проблем этой зимой. Они переместились на окраину парка и осмелели настолько, что стали выбираться наружу. Затишье на улицах и во дворах, ковер снега, укрывший город – все это дало им шанс. Они стали охотиться на случайных кошек, небольших собак, разрывать помойки, ловить опоссумов – все, до чего могли дотянуться.

Лу пропал в середине дня. После полуночи мы решили прервать поиски, чтобы утром встать как можно раньше и их возобновить, оповестить всех соседей, приюты для животных, ветеринаров, расклеить объявления – словом, сделать по списку все, что положено, когда пропадает собака.

Сам не знаю зачем, но в районе двух часов ночи я решил проехаться в последний раз по окрестностям, на всякий случай. Еще раз оказаться в том месте, где мог пробегать мой пес. Еще я знал, что по ночам случаются вещи, которых никогда не увидишь при свете дня, это естественный природный цикл для ночных и дневных животных. Я вышел на крыльцо, и ледяной холод сковал меня. Я подумал о том, каково сейчас Лу. Ночь подступала все ближе.

— Последний круг, — сказал я Никки. — Ты оставайся. Холодно.

— Я с тобой.

Мы медленно двинулись вперед. Я недавно купил новую машину вместо старенькой «хонды» – с полным приводом, отлично державшую дорогу даже сейчас. Мы заглядывали во дворы, на пустующие спортплощадки, в проулки и на парковки. Лу не было. За каждым углом мы надеялись увидеть, как он трусит по улице, принюхиваясь, высоко задрав хвост, стремясь быстрее попасть домой. Но его не было, и все же… где-то он был.

— Вот ведь балбес, — сказал я, — я так зол. Это он виноват, а не Джек. Надо было думать головой.

— Успокойся. Он просто собака.

— По большей части.

— Может, его кто-то увел?

— Нет… он сам по себе. Я его знаю.

— Поехали спать. Продолжим поиски утром.

Мы миновали перекресток за два квартала до лома, снаружи не было ни единой живой души, светофор переключился с зеленого света на желтый, потом на красный.

— Не плачь, — сказала Никки. — Мы его найдем.

— Это Лу. Он мой лучший друг. Я…

— Я знаю. Поэтому мы его найдем.

Мы свернули на перекрестке и поехали к дому.

— Когда я прятался от него в лесу, он всегда меня отыскивал. Всегда.

— У него отличный нюх.

— Он никогда не сдается.

— Я знаю.

Здоровенный койот, каких я никогда прежде не видел, стоял посреди дороги в квартале от нашего лома, его глаза полыхали желтым в свете фар, седая шерсть топорщилась. Он смотрел на нас, и из раскрытой пасти вырывались клубы пара.

— Крупный самец, — произнес я. — Пятьдесят фунтов, не меньше.

— Какой громадный.

— Вот оно что, Никки, в этом все дело.

— Да. Ты прав.

Он покинул парк накануне вечером и устремился по пологому холму на запал в поисках пропитания. Добравшись до нашего района, он залег в небольшом городском парке поблизости – пять кварталов зеленых насаждений и центральная дорожка, жилые лома по бокам. Идеальное место для оголодавшего койота. Он мог вылезти наружу, схватить загулявшего кота или шнауцера и снова спрятаться среди деревьев, что-бы спокойно поесть. Эти владения никем не оспаривались, людей на улицах было мало, он мог рискнуть и пройти чуть дальше. Он не ожидал встретить Лу.

— Надо проследить за ним, — сказал я. — Он как-то с этим связан. Если он убил Лу, я сниму с него шкуру.

— Смотри, он ухолит.

— Парк. Он поселился у нас в парке.

— За ним!

Мы довели койота до северного входа в парк. Он трусил совершенно без спешки, ничуть не обеспокоенный преследованием. Мы видели, как он прошел в парк через открытые ворота. Мне показалось, он прихрамывает на правую ногу – или он слегка поскальзывался на подъеме по обледеневшему склону, трудно сказать.

— Займи мое место. — Я взял с заднего сиденья фонарик и железный замок, который обычно вешал на руль.

— Это еще зачем? — удивилась Никки, пересаживаясь.

— Я не справлюсь с койотом голыми руками.

— Будь осторожен.

— Езжай, встретимся на другой стороне.

Нейтральная дорожка шла через весь парк на пять кварталов и выходила с юга на автостоянку у церкви. Боковые тропинки ответвлялись в обе стороны и заканчивались тупиками у заборов домов.

Койот бежал по основной дорожке, я следовал за ним. Он знал, что я здесь, но не похоже, чтобы это его беспокоило.

Я старался не упустить его из виду и одновременно светил фонариком во все стороны и в кусты в поисках Лу, от всего сердца надеясь, что он не истекает там кровью, порванный на куски. Я боялся, что койот вернулся его добить или доесть. Лу был старым псом, но все еще крепким, и даже такому койоту было бы непросто с ним совладать. Однако он мог поранить Лу, к примеру, повредить сухожилия.

Я любил койотов. Мы с Лу много раз сидели и слушали их. Нам нравилась их музыка, созданная миллион лет назад, она стала основной темой нашего с Лу неснятого фильма о жизни среди дикой природы, она была нашей путеводной звездой. Однако если этот тявкающий мерзавец причинил зло моему Лу, я был готов разбить ему череп железным запором и сжечь окровавленный труп.

Койот обеспокоенно нюхал землю, по-прежнему не обращая на меня внимания, но явно встревоженный чем-то еще. Он устремился вперед, к южному выходу, и я тоже поспешил туда, через кусты напролом. На площадке у церкви стояла моя машина.

Никки перебралась на место пассажира. Я сел за руль.

— Он перескочил через ограду и побежал вниз по холму, — сказала она. — Он куда-то спешил.

Мы двинулись следом.

— Открой окно, — попросил я. — По-моему, там лает собака.

— Тут много собак в ломах.

— Я знаю его голос.

Еще один квартал – и койот ушел с дороги и исчез за припаркованной машиной. Мы его потеряли.

— Ты не слышала, чтобы кто-то лаял, пока ты меня ждала? — Я все еще шарил взглядом по сторонам, не теряя надежды.

— Нет.

Мы притормозили и стали слушать.

— Он может быть где-то рядом, раненный, весь в крови. Я уверен, этот койот во всем виноват.

— Ты же не думаешь, что какой-то койот мог справиться с Лу? — Никки с сомнением уставилась на меня. — Правда?

— Один – нет, даже такой крупный. Но два могли.

— Мы видели одного, а не двух. Будь их двое, они бы бегали вместе – самец и самка или мать и детеныш.

— Да, ты права.

— Поехали домой. С утра начнем все с начала.

Я медленно поехал вперед, чувствуя себя слегка приободренным. Этот койот каким-то загадочным образом соединил нас с Лу, никогда прежде я не ощущал ничего подобного. И теперь мне было кого обвинять. Огромный койот сотворил свою магию, только он мог быть причиной трагедии, которую нам пришлось пережить. Однако теперь пропал и он.

— Я так устал, — сказал я, чувствуя себя совершенно опустошенным.

— Мы немного поспим, а потом вернемся.

— Спасибо за помощь.

— Не говори глупостей.

Мы выехали на нашу улицу.

Там стоял Лу, на перекрестке рая и ада, широко развернув плечи, получеловек-полузверь, он дрожал на ледяном ветру, но не сдавался, он был не из тех, кто готов уступить.

— О, Боже, — прошептала Никки.

Я пошел к нему. Он зарычал, уставившись на меня невидящими темными глазами, в которых жил страх и готовность к новому бою, в крови его бурлила жажда жизни и стремление защищать.

Он был весь поглощен этими чувствами, его не было здесь и сейчас. Лу даже не признал меня, я был лишь частью того боя, что ему пришлось выдержать, чтобы отстоять свою территорию, защитить ее от койота и вернуться домой.

— Тихо, приятель. — Я опустился перед ним на корточки. У него на загривке шерсть встала дыбом, грязная и всклокоченная, в уголках глаз застыл лед, вся шкура была в снегу. Он выглядел так, словно только что сошел с гор.

Мало-помалу взгляд его прояснился. Лу выдохнул, и напряжение ушло из его тела, как боль оставляет ребенка, и я обнял его и прижал к себе, ощущая, как он понемногу расслабляется в моих объятиях. Это случилось внезапно: он начал скулить и плакать, как ребенок, всхлипывать, лизать меня в ухо, просить прощения, вздрагивая всем телом, пытаясь рассказать мне, что произошло. Он был счастлив, так счастлив.

Никки подошла, и мы вместе обняли его. Все втроем мы плакали посреди дороги, не люди и не собаки, а просто одна семья.

— Он ужасно пахнет, — проговорила Никки сквозь слезы.

— Это анальные железы. — Я умыл ему морду снегом и стал осматривать, однако ни крови, ни ранений не обнаружил, только из пасти текла струйка розоватой слюны.

— Он всю ночь сражался с койотом. Иначе этого никак не объяснить. Еще от него пахнет мочой – как от волка.

— Бедный Лу. — Никки, вся в слезах, погладила его по голове. — Как же ты воняешь.

— С возвращением, приятель.

— Р-р-р.

Мы почистили его, искупали, погладили еще, покормили. Мы наслаждались таинственной историей ночного койота и спасением Лу. Мы жалели, что он не сможет рассказать нам обо всем, что ему довелось пережить. Мальчишки плакали, смеялись и пританцовывали вокруг, и понемногу Лу, старый добрый Лу вернулся к нам из своего путешествия в загробный мир.

Койот продолжил поиски пропитания – среди мусорных куч и объедков, — там, где некому было дать ему сдачи. Ему тоже пришлось несладко, он не скоро забудет, как проучил его сердитый старый пес. Койот, хитрец и хищник, попытался отомстить и увел от нас Лу, едва не разбив нам сердце, но искупил свои грехи тем, что вернул Лу домой. Так старый боец вновь обрел былую гордость.

16

Спасение Флавио и опись рыцаря лотереи

Летом 2001 года он объявился у нас во дворе, рыжевато-золотистый, с темной мордой и очерченными черным глазами, длинношерстный, похожий на лису метис, тощий и голенастый, добрый, но боящийся всего на свете, от собственного хвоста, до человеческих рук и ног, а еще любых звуков и своих воспоминаний, запуганный до глубины души. Но он заскочил к нам во двор через изгородь, привлеченный запахом другой собаки, старшей, всю свою жизнь спасавшей других псов от иглы ветеринара. Он давно вышел на пенсию, но, как старый пожарник, не смог не вытащить из огня очередную жертву, потому что больше всего на свете он гордился тем, что умеет делать так хорошо. И вот, с появлением беглеца, которому хватило здравого смысла из того кошмара, в котором он жил, появиться у нас, началась последняя для Лу история спасения потерпевшего.

У него была немыслимо густая шерсть, как у чау-чау, рост и повадки как у овчарки, и сердце и ум как у ретривера. Если кто-то и мог бы посостязаться с Лу в красоте, так это он – удивительный красавчик, примерно двух лет от роду, способный без труда перепрыгнуть через забор высотой в человеческий рост.

Я был занят прополкой в дальнем углу сада, где Никки высадила базилик. Лу дремал в доме, на солнце ему было слишком жарко. И тут краем глаза я заметил крупного пса, одним изящным прыжком преодолевшего забор между нашим домом и соседским. Каштановая шерсть горела на солнце, белоснежные зубы сверкали.

— Никки.

— Что?

— Посмотри.

— Ничего себе.

Я подошел к нему. Хотя он выглядел нервным и возбужденным, мне было очевидно, что он настроен на контакт. Когда он подбежал к поилке, чтобы напиться, я захлопнул калитку.

— Какой красавец, — заметила Никки, подойдя ближе. — Выпусти его.

— Погоди. Сперва хочу убедиться, что он не бешеный, не больной и не агрессивный. И проверить, есть ли у него жетон.

Лу к этому времени был уже порядком глуховат. И (какое счастье, что в свое время я обучил его языку жестов), но каким-то образом он учуял другую собаку и выбежал во двор через заднюю дверь. Там он осмотрелся и направился прямиком к чужаку, жадно лакавшему воду. Он глухо полаял, понюхал незнакомого пса, тот обнюхал Лу в ответ и попытался лизнуть его через калитку.

Лу посмотрел на меня: «Ты что, шутишь?»

— Он заблудился, Лу. Ты же знаешь, каково это.

— Ар-ру-а, — отозвался на это Лу и сел перед калиткой. Пес по другую сторону завилял хвостом, учащенно дыша и широко раскрывая пасть, точно голодный птенец.

— Что ты об этом думаешь, Лу? — Я обошел его и открыл калитку. Он попытался протиснуться вместе со мной. — Нет, погоди. Дай я сперва его осмотрю. — Он порычал и стал царапать калитку когтями. — Нет, — повторил я и на сей раз подкрепил это резким взмахом руки.

— Не дай ему себя загрызть, — сказала Никки.

— Сдается мне, он скорее описается, чем укусит.

Он хотел общаться, но был слишком запуган. Я сразу понял это по его позе, он в любой момент готов был припасть брюхом к земле. Это было написано у него на морде: этого пса били и пинали так часто, что он ничего другого не ждал.

— Синдром ожидания молотка, — сообщил я Никки, потрепав пса за ушами и проверив ошейник.

— Что?

— Если всю жизнь бить тебя молотком по голове каждые двадцать секунд, а потом внезапно перестать, твоя первая реакция будет: «Ой, а где молоток?»

— Говори за себя.

Чистая правда: собаки, подвергавшиеся насилию, привыкают к нему настолько, что начинают его искать, инициируют его, намеренно действуют таким образом, чтобы вызвать побои. Так ведут себя волки-омеги. Для такого животного достаточно и негативного внимания. Если он к этому привык, он будет этого желать и дальше.

Даже когда такую собаку находят люди, более добрые, чем прежние хозяева, она по-прежнему ждет жестокого обращения и не понимает отступлений от привычного сценария. Отсутствие агрессии ее смущает, она не понимает, что в жизни может быть что-то, помимо пинков.

Он был нежным, покладистым и привыкшим жить в страхе. Когда он попытался прыгнуть на меня, я выпрямился и сказал ему: «Нет, нельзя», он повалился на землю и обмочился.

— Мило, — сказала Никки.

— Он стерилизован. Но на ошейнике нет бирки.

— С ума сойти. Потеряшка.

Я впустил к нам Лу, и он тут же принялся обнюхивать незнакомца. Как ни странно, тот совсем не боялся Лу. Тот пару раз на него рыкнул и один раз встряхнул за шкирку, но в остальном они прекрасно поладили. Даже когда Лу сердился на слишком дружеские заигрывания, тот второй продолжал вилять хвостом.

— Оставлю их тут вдвоем, — сказал я. — Лу не позволит ему сбежать. Думаю, у него это в крови.

— Что именно?

— Побеги.

— Боишься, он прокопает подземный ход?

— Все может быть.

— Ладно, посмотрим.

Большинство из нас через это проходили: мы находим собаку без бирки, без татуировки или микрочипа, определить хозяина невозможно. Мы обзваниваем приюты и ветеринарные клиники, проходим с собакой по соседям, стучимся в двери, вешаем объявления. Иногда нам везет, иногда нет.

Три месяца мы искали хозяина. У него не было ни микрочипа, ни татуировки, и никто не заявлял о пропаже. Листовки, объявления, опрос соседей – безрезультатно.

— Как может быть, что его никто не признал? — удивлялась Никки, глядя на пса, который получил имя Флавио в честь Флавио Бриатторе, возглавлявшего команду «Рено» на «Формуле-1». Наш приятель Джефф Дэниелс был большим поклонником гоночного спорта, и это он назвал так нашего найденыша за ловкость, подвижность и красоту.

— Может, и признали, но не хотят его забирать, — предположил я.

— Это жестоко.

— Может, это лучшее, что они могли бы для него сделать.

Флавио был проблемным псом, очень проблемным. Он боялся рук, дергался, тревожился, жил в постоянном ожидании пинка. Малейшая угроза – и у него напрочь отключались мозги, и он или падал и мочился под себя, или пытался сбежать, перепрыгнув через забор. Но в то же время он жаждал дружбы и совершенно не проявлял агрессивности. Это была замечательная собака с очень тяжелой психологической травмой.

Занятия с ним требовали терпения и совершенно нового подхода. Я не мог использовать наказаний, даже голосом. Да что там голос – стоило посмотреть ему в глаза слишком долго, и Флавио был готов падать на брюхо и делать лужу, как будто я управлял его мочевым пузырем с помощью телекинеза.

Любое подкрепление могло быть только позитивным и тщательно продуманным. К примеру, если вы хотели, чтобы он пару секунд спокойно ждал у двери, надо было тщательно отслеживать свою позу и не допускать прямого взгляда. Стоило чересчур приблизиться или подать резкий жест рукой или поводком, паника была гарантирована. Очень по-волчьи.

На тренировках нельзя было торопиться: стоило дать ему слишком много, он впадал в бессознательное состояние и в ужасе отключался. С Флавио можно было продвигаться вперед только черепашьими шажками, отслеживать правильное поведение и вознаграждать за него чем-то не угрожающим… и это тоже было не так просто, как кажется. Флавио готов был напугаться чего угодно, в любой момент, даже миски с едой, оказавшейся под носом слишком внезапно, или поглаживания, если он этого не ожидал.

Спасителем, понятное дело, стал Лу. Флавио его обожал, ходил за ним повсюду и совсем не боялся. Лу мог учить его, наказывать, отбрасывать в сторону, покусывать, спать с ним в обнимку – ничто не пугало Флавио. Только когда Лу взялся жестко устанавливать правила собственности в том, что касалось еды, игрушек и других собачьих ценностей, Флавио выказал тень испуга.

Лу стал для него проводником уверенности в себе. Дайте запуганной собаке вдохновителя, и вы спасете его. Двенадцатилетний Лу стал спасением для Флавио. Он равнялся на Лу во всем. В любой непонятной ситуации главным вопросом для него было: «А что бы сейчас сделал Лу?»

Мы оставили его у себя. Из беглеца, которого надо куда-то пристроить, он стал членом семьи – больным, покалеченным, но любимым. Нам пришлось приспосабливаться и объяснять сыновьям Никки, как вести себя, если мы не хотим луж и куч по всему дому. Давать ему пространство для маневра, но вознаграждать за хорошее поведение, учить доверию и не пугать. И как можно больше оставлять вдвоем с Лу.

Через Лу я его и обучал. Сперва показывал на нем основные команды, а потом очень осторожно предлагал Флавио выполнять их самому. Когда Лу был рядом, даже команда «лежать» не звучала пугающе: все было мирно и безопасно.

Занимаясь с ним в одиночку, я постоянно был вынужден вспоминать, с кем имею дело. Чаще всего мы работали во дворе, там лужицы никому не мешали. И по сей день вычесывать Флавио, стричь когти и делать массаж можно только вне дома. Он чем-то напоминает мне голубя, вечно готового к тому, что с неба нападет ястреб.

Флавио не глупый пес, но страх ограничивает его. Я быстро с этим свыкся и не жду от него слишком многого. Он знает достаточно, чтобы быть счастливым. И самое главное – он научился жить обычной собачьей жизнью. Чтобы он перестал убегать куда глаза глядят, понадобились отдельные уроки. Четыре раза… и это было очень нелегко.

— Лу может писать по команде, правда? — спросила у меня Энн.

— Да, и какать, если на то пошло.

— И какая команда, чтобы он писал?

— Паста.

— Что?

— Если я скажу: «Паста» – он пописает.

— И насколько прицельно?

— Ты имеешь в виду точность?

— Да.

— Зависит от того, насколько я рядом, и от момента подачи команды. Если я укажу ему место, он может помочиться на него. А что?

— В Эверетте собираются снимать рекламу лотереи штата Вашингтон, на поле для гольфа. Им нужна собака, которая описает парня в рыцарских доспехах.

— Логично.

— Можешь завтра привести его на пробы?

— А сколько у нас конкурентов, писающих на заказ?

— Пока что один Лу.

— Вообще-то, ему двенадцать лет.

— Но он же здоров?

— Слегка тугоухий и страдает артритом, но по-прежнему бодр и весел.

— Попробуем?

— Конечно. Я напою его куриным бульоном перед приездом.

— Отличная идея. Кстати… а почему «паста»?

— Я ел макароны в тот день, когда учил его этой команде. Так, к слову пришлось.

— Прекрасно. Тогда до завтра.

На следующий день мы с Лу встретились с Энн в центре города, у офиса, где должен был проходить кастинг. Режиссеру хотелось посмотреть на Лу, убедиться, что он сделает все, как надо, и принять решение. Лу был счастлив хоть немного отдохнуть от сумасшедшего, который завелся у нас дома, он с аппетитом выпил на завтрак миску разбавленного куриного бульона и теперь взирал на мир с видом победителя.

— Потерпи немного, приятель. — Я взял его на поводок и вывел из машины.

— Привет, Стив, — поприветствовала меня Энн с порога. — Луи, мальчик мой, как поживаешь?

— Ар-ру-а! — Он прильнул к ней.

— У него такой вид, будто он вот-вот лопнет.

— Если бы он мог идти, скрестив задние лапы, он бы так и сделал.

— Бульончик?

— О, да.

— Тогда пойдем.

Есть нечто завораживающее для собак в пожарных гидрантах. Стоит одному его пометить, и все остальные притягиваются, как магнитом. Это вирусная инфекция. Я подумал, что в центре города гидрант непременно найдется, я заранее поработал над этим с Лу. Мы подходили к гидранту, и я давал ему команду писать. Как я и ожидал, прямо перед офисом нашелся прекрасный желто-зеленый гидрант в окружении мусора и одуванчиков.

— Привет, Стив, — обратился ко мне ассистент режиссера, неимоверно тощий молодой человек в такой яркой полосатой рубашке, что у меня зарябило в глазах. — а это Лу?

— Во плоти и готов ко всему.

— Какой красавец! — Он присел на корточки, Лу дал ему лапу и приветственно порычал, но тут же обернул ко мне взгляд, полный отчаяния: «А писать когда?»

— Потерпи, приятель.

— Нам нужно, чтобы Лу помочился на человека в доспехах. Он сможет?

— Дайте мне пару дней, и он будет писать в чашку, — заявил я, глядя, как Лу перетаптывается на месте и безотрывно смотрит на гидрант, такой замечательный пожарный гидрант, пахнущий десятками счастливо облегчившихся собак.

— Давайте посмотрим?

— Гидрант вас устроит? — спросил я. Лу услышал знакомое слово и заулыбался.

— Вы можете поставить его на углу улицы и чтобы он потом это сделал?

— Конечно.

— Тогда вперед.

Я усадил Лу в двадцати шагах от нужного места и велел ждать, после чего отошел к гидранту, постучал по нему и посмотрел на Лу.

— Р-р! — взмолился он. Глаза его были размером с куриные яйца.

И я наконец произнес то слово, которое он так жаждал услышать:

— Лу… паста!

Он потрусил к гидранту, задрал левую заднюю лапу так высоко, как только мог, и выпустил струю мочи, срикошетившую от гидранта и оросившую бампер «вольво», припаркованной рядом в нарушение всех правил.

— Это моя машина, — пробормотал ассистент режиссера.

— Прошу прощения.

Лу продолжал мочиться, струя не заканчивалась. От усталости ему даже пришлось опустить лапу, потом он поднял ее вновь.

— Не извиняйтесь. Мы его берем, — заявил режиссер. — Надеюсь, доспехи не ржавеют.

Энн подошла ближе.

— Это безразмерный пес?

— Нет, просто выпил много бульона.

— Съемки на следующей неделе, на поле для гольфа в Эверетте, — сказала она. Лу наконец подошел к нам с широченной улыбкой от уха до уха.

— Во сколько?

— В семь. Привози бульон.

Собака, которую регулярно избивали, будет скучать по человеку, который с ней это делал. Это неподвластно никакой логике, это лежит даже глубже, чем инстинкт выживания. Это очень собачья штука.

Так было и с Флавио.

— Он сбежал, — сообщил я Никки, беря ключи и подзывая Лу.

— Флавио?

— Да. Поднял щеколду калитки, потом перепрыгнул через забор на заднем дворе.

— Я обойду наш квартал. Ты поедешь по району?

— Да. Возьми телефон.

В юности Лу был королем спринтеров. Но Флавио носился, как ветер, и мог перепрыгнуть любую изгородь. Это давало ему неограниченные возможности, а у меня всякий раз случался сердечный приступ.

Неделей раньше он сбежал от меня на прогулке, когда я учил его ходить рядом без поводка. Он убежал на запад, по холму мимо городского парка. Я отыскал его с помощью Лу. Сейчас я подумал, что он мог побежать в ту же сторону, и мы с Лу сели в машину, поднялись на холм и принялись ездить зигзагами, заглядывая во все переулки, в скверы и дворы, проверяя дома, где держат собак, прислушиваясь к их лаю. Когда разыскиваешь собаку, надо уметь думать, как собака. Чего ему нужно? Что он ищет? Целью Флавио, как мне казалось, было отыскать этого негодяя, своего прежнего хозяина. Я был уверен, что у него (это наверняка был мужчина) имелись и другие собаки, поскольку Флавио обожал собак и обладал всеми нужными социальными навыками. Это значит, нас интересовал дом с собаками во дворе. Флавио искал свою прежнюю стаю, какой бы нездоровой она ни была, потому что так устроены собаки и потому что к нам он еще не привык. Это был очень преданный пес.

— Есть новости? — спросила Никки.

— Пока нет.

— Я проверила две улицы, иду дальше.

— Я у кинотеатра… Погоди, а вот и он. Все, я пошел.

Кинотеатр у нас в районе был небольшой и обшарпанный, примерно в полумиле от лома. По соседству имелось множество частных домов с дворами и собаками, машины ездили очень редко. Я заметил Флавио, когда он стрелой несся по улице мимо лотерейной конторы.

Лу выглянул из окна и заметил бегущего Флавио.

— Давай его догоним, Лу.

Я поехал по улице следом за ним, стараясь не упустить беглеца. Будь Лу сейчас пять или шесть лет, я просто выпустил бы его из машины, и он бы справился сам, но сейчас мой пес был слишком стар для таких пробежек.

Я покосился на спидометр. Тридцать три мили в час.

Он рванул куда-то в сторону через двор. Такое ощущение, что его дом был совсем рядом. Я был не в настроении орать на какого-то питекантропа с полным домом питбулей, чау-чау, овчарок, ротвейлеров или кого еще он там мог разводить, на своем грязном дворе, усыпанном мусором, с ржавой поилкой и дырявыми вольерами без крыши. Если Флавио опять попадет в этот цирк уродов, он больше не захочет уходить. Я должен был действовать быстро.

Я свернул направо, параллельно дорожке, по которой бежал Флавио, и нажал на газ. Я не мог дать ему уйти, и когда он метнулся через кусты напролом, я затормозил и выпустил Лу.

— Ищи Флавио, Лу! Ищи!

Лу гавкнул и потрусил через соседний двор. Я потерял Флавио из виду. Лу исчез за деревом. Я остался ждать.

Лу вышел из двора, двумя домами дальше, весь в пыли и палой листве. Он посмотрел на меня и свернул налево. Там, посреди какого-то двора, огороженного сеткой, тяжело дыша, стоял Флавио.

— Ар-ру-а!

Флавио подбежал к ограде, посмотрел на улицу, затем снова на Лу. Это был мой шанс.

— Лу, ко мне!

Он двинулся в мою сторону с явной неохотой. Флавио, перескочив через забор, устремился к Лу и принялся лизать его в нос. Я протянул им обоим лакомство. Лу тут же потянулся к моей руке, а Флавио стал осторожно принюхиваться. В это время я накинул на него ошейник – вот и все.

— Балбес, — сказал я, глядя ему в глаза. — Они тебя ненавидят. Мы тебя любим. Сделай выводы.

В течение следующих двух лет он еще трижды сбегал от нас, два раза когда мы с Никки уезжали в отпуск, и за собаками присматривали чужие люди. Сыновья Никки тут же кидались на поиски. Флавио всякий раз оказывался в одном и том же районе, что подтверждало мою догадку: его прежний дом был именно там. Я заранее объяснил им, где искать беглеца, и оба раза мальчики обнаруживали его в районе кинотеатра. С улыбкой радостного идиота на морде он продолжал поиски, повинуясь какому-то извращенному собачьему представлению о верности. Зак бежал за ним так быстро, что даже ухитрился нагнать и схватить – и был обильно окроплен мочой в процессе. Если очень хочешь отыскать пропавшую собаку – поручи это мальчишкам!

Обнаружив, что Флавио навострился поднимать щеколду калитки, я заменил ее на железный прут, который просовывал в дырку. Но тут этот ловкач сообразил, что если как следует поднажать всем весом, калитку можно просто выдавливать с петель и отправляться гулять, сколько душе угодно. В итоге мне пришлось установить ворота, как в средневековом замке, на солидных опорах, чтобы Флавио перестал убегать. Когда он привык к нам настолько, что его стали оставлять дома в одиночестве, проблема побегов вставала только в тех случаях, когда мы уезжали надолго, и его должны были выпускать на прогулку люди, которых мы просили присматривать за собаками. Им же, увы, приходилось иметь дело и с последствиями диареи, которая с Флавио временами случалась.

В последний раз мы с Лу спокойно поехали к кинотеатру и стали ждать. Он появился, подбежал к нам и сел рядом.

— Забудь о них, Флавио. Они болваны. Ты живешь с собачьим инструктором, с семьей, которая любит тебя, и с лучшим на свете псом.

Флавио облизал меня, после чего издал странный беззвучный лай: он попытался выдавить какой-то звук, но вместо этого лишь защелкал челюстями, хрипя и свистя, как астматик. Он был очаровательным, добрейшим и совершенно пустоголовым.

— Ладно. Поехали домой.

Лу боднул Флавио и запрыгнул на заднее сиденье. При этом он слегка поморщился. Этот пес когда-то вскарабкивался на деревья, загонял веймаранеров до изнеможения и выигрывал состязания по аджилити, теперь же он с трудом забирался в машину. Он был по-прежнему великолепен, но уже начинал стареть.

Солнечное летнее утро, отличная погода. Гольф-клуб целиком был арендован под съемки высокобюджетной рекламы, съемочная группа приехала из самой Калифорнии. Вся парковка была заставлена трейлерами, фургончиками с едой, реквизитом и техникой, повсюду сновали осветители, члены съемочной группы, актеры, вились километровые провода, пахло клевером и свежим кофе.

— Я дам ему еще немного бульона, — сказал я.

Снять идеальный кадр оказалось непросто. Сперва Лу очень не хотел мочиться на живого человека, которого он ощущал внутри, невзирая ни на какую броню. Но когда мы залили в него достаточно бульона, а актера упросили сохранять полную неподвижность, что-то начало получаться.

Однако режиссер оказался перфекционистом и требовал все новых дублей.

«Лапа заслонила струю», или «недостаточно быстро», или «у него недовольный вид». Черт возьми, болван, да у тебя тоже был бы недовольный вид, если бы тебя раз за разом заставляли пить куриный бульон, а потом писать на ни в чем не повинного парня, потеющего в тяжеленных доспехах!

— Устроим обеденный перерыв, — предложила Энн, которая беспокоилась за успех съемки и за Лу. Ему вся эта история уже порядком надоела.

— Я повожу его вдоль поля и дам воды. Его подташнивает от соленого бульона, он как щенок, нахлебавшийся морской воды.

— Нам не нужно, чтобы его стошнило на рыцаря.

— А что, неплохая идея!

— Погуляй с ним, Стив.

Мы побежали трусцой по дорожке. Под деревьями испуганно застыл кролик, не сводя с Лу округлившихся глаз. Лу его даже не унюхал. Он устал и был так перенасыщен солью, что едва не превратился в ветчину.

Он вылакал воду из лужицы, натекшей от поливальной машины.

— Я все понимаю, приятель. — Я почесал ему шею, и немного поиграли в «чокнутого пса». — Стоило сбежать из Голливуда, как они тут же зовут нас обратно! — Он посмотрел на меня. — Пачино. Лу… Пачино.

Особого впечатления мои слова не произвели, но он все же меня лизнул. Его морда почти вся уже поседела и делалась тоньше день ото дня, и шкура потускнела и стала грубее, но все равно он был еще красавчик хоть куда.

Я поставил перед ним банку собачьих консервов, и он устало принялся за еду.

— Потом будет страдать от диареи, — заметила Энн, почесывая Лу за ушами.

— Но шоу должно продолжаться, правильно, Лу? — сказал я.

— Ар-ру.

— Пойдемте, закончим с этим, — позвала нас Энн.

— Пошли, Лу. Написаешь на этого идиота – и домой.

Мы усадили Лу в двадцати шагах от места съемки, актер занял свое место, режиссер скомандовал: «Мотор!» – я дал команду. Лу подбежал прямиком к рыцарю, высоко поднял ногу и старательно его оросил, после чего с достоинством удалился. Все прошло, как мы и планировали. Безупречно.

— Стоп. Достаточно!

Так закончилась еще одна странная глава в жизни Лу, где ему целый день пришлось прилюдно мочиться на бедолагу в рыцарской броне, под солнцем и софитами, посреди поля для гольфа. Все это ради того, чтобы люди покупали лотерейные билеты.

И в точности, как это вышло с обложкой для книги, где был снят волк по кличке Тимбер, какой-то бюрократ-зануда, не пожелавший рисковать, решил, что пес, который мочится на человека, — это непристойное зрелище для телезрителей в прайм-тайм. Поэтому они вырезали эту сцену из рекламы, и теперь бедному рыцарю в голову врезался игрушечный самолет. Никто не оплатил нам с Лу стоимость куриного бульона и машины для чистки ковров, которую мне пришлось брать в аренду на следующий день. Короткая карьера Лу в рекламе подошла к концу так же внезапно, как и началась, но никто из нас не жалел об этом.

17

Даже герои могут страдать

Мы играли в «чокнутого пса» во дворе. Лу было тринадцать, он совершенно оглох, погрузнел, морда поседела – но в остальном все еще оставался здоровым и красивым псом. Чтобы его не мучил артрит, я ежедневно давал ему противовоспалительное. Многие знакомые нам собаки уже отошли в мир иной, но Лу был как Бильбо с кольцом – он шел вперед, даже когда все прочие отставали.

Мы так долго были вместе, что я временами забывал о том, что мы существа разной породы, я не желал думать о неизбежном. Мы были одним целым, и точка.

Все эти истории, воспоминания, шутки, понятные лишь нам обоим. Привычные действия, каждое из которых на самом деле являлось бесценным: прогулки, еда, поездки в горы, игры, общение с собаками и людьми. Мы были сиамскими близнецами, но в то время, как один полагал другого бессмертным, он сам потихонечку угасал.

Я шлепнул его по заду, когда он изготовился на меня напасть.

— Ого, а это что еще такое? — Под рукой я ощутил вздутие размером со сливу. На этом месте была крохотная шишечка пару недель назад, но тогда я не придал ей значения. Теперь она выросла в несколько раз.

— Ар-ру.

— Стой смирно, пожалуйста, — попросил я. Ему все еще хотелось играть, но опухоль следовало ощупать. Она была похожа на припухлости, которые я сотни раз обнаруживал под шерстью у других собак, особенно веймаранеров, боксеров и шарпеев.

Я ощупал его по всему телу. Он смотрел на меня недовольно.

— Никто не собирается тебя купать и стричь когти.

— Р-р-р.

Когда он оглох, его голос стал звучать вполсилы, точно ему не хотелось ничего говорить теперь, когда он не мог себя слышать. Впрочем, он всегда предпочитал язык жестов, так что мы ничего не потеряли.

— Нет, больше я ничего не вижу. Давай позвоним доктору Филлипсу, пусть он тебя осмотрит.

Доктор Филлипс открыл ветеринарную клинику в нашем районе, он работал там один. Я стал обращаться к нему после смерти Джонни. Он был чем-то похож на ветеринара, с которым Лу довелось встретиться в Уиллитсе, такой же суровый на вид, но бесконечно добрый в душе. Он был костлявым, седым, и брал за свои услуги очень недорого.

— Подкожная. Возможно, просто доброкачественная жировая опухоль, но может оказаться и что-то похуже, — сказал он, гладя Лу по голове. Он знал обо всех его подвигах и о моих книгах, которых к тому времени было уже больше десятка.

— Как это можно диагностировать?

— Возьмем пробу тонкой иглой и посмотрим на клетки. Могу не найти ничего. Или обнаружить признаки саркомы – это может оказаться мастоцитома или веретеноклеточная опухоль.

— Звучит неприятно.

— Всякое может быть. — Он протер очки, которые Лу ему облизал. Он никогда не заставлял Лу стоять на скользком железном столе, который так ненавидят собаки. — Зависит от того, на какой она стадии. К счастью для старины Лу, опухоль выбрала самое удачное место: на заднице у него полно мяса.

— Про запас?

— Точно. Если придется удалять, мне нужно будет отхватить два-три сантиметра здоровых тканей для верности. И заодно уж я проверю ближайший лимфатический узел, чтобы не пропустить метастазы. Но не стоит торопиться. Будем действовать по порядку.

Он взял печенье из банки – у всех ветеринаров есть такие, хрустящие и очень вкусные.

— Лу, лови! — Он бросил угощение, которое мой пес схватил на лету, клацнув зубами. — Чаще всего я попадаю печеньем собакам по голове, но старина Лу своего не упустит!

Он знал, сколько других собак спас Лу за свою жизнь.

Как-то раз мы заговорили с ним об усыплении Джонни.

— Я знаю, что поступаю правильно, когда собака или кошка мучается, и я сокращаю их страдания. У них нет сил противостоять сильной боли. После такого у меня душа спокойна, — говорил он, сидя напротив меня и вертя в руках стетоскоп. — Но вот молодые животные, запуганные, агрессивные оттого, что им страшно… когда их приходится усыплять, у меня болит сердце. Их так воспитали. Как можно так поступать с собакой? — Он улыбнулся, глядя на Лу. — Если не считать вас, Стив, никто другой не ценит то, что делал Лу, так высоко, как я. Никто…

— Насколько я помню, уколов он не боится? — уточнил доктор Филлипс, готовясь взять пробу. Тонкой иглой он втянул немного подозрительной плоти, которую затем предстояло осмотреть и убедиться, не рак ли это.

— Ни капли. Главное, не стричь ему когти. К своим когтям он неравнодушен.

— Без проблем.

На следующее утро он перезвонил.

— Операция нужна как можно скорее.

— Что с ним?

— Признаки довольно агрессивной веретеноклеточной опухоли. Вы знаете, что это такое?

— Веретенообразные клетки разделяют хромосомы при клеточном делении.

— Да. После чего отмирают. За исключением тех случаев, когда они мутируют и образуют опухоль в соединительных тканях. Здесь я вижу именно это и с таким псом, как Лу, рисковать не хочу.

— Когда?

— Если вас устроит, можно завтра утром. Вы же вроде работали ассистентом ветеринара?

— Очень давно, на ветеринарной скорой, а что?

— Хотите ассистировать?

— Само собой!

— Захватите фотоаппарат. До встречи в девять. Сегодня вечером не кормить, а утром не давать ничего вообще, даже воды.

По дороге домой я купил Лу кусок вырезки, чтобы он съел его у меня на глазах.

Однажды я наблюдал, как ампутировали заднюю лапу лабрадору, которого сбила машина. Врачи отогнули слои мышечной ткани, как банановую кожуру, разрезали кость, затем сшили ткани обратно, как тугой бутон. Было много крови и мяса. Все время, пока шла операция, ветеринар с помощником обсуждали, какую пиццу им заказать на обед. Меня едва не стошнило, они прекрасно это видели и смеялись.

Но та операция была проще, чем удаление подкожной опухоли размером с мячик для гольфа и части тканей вокруг. Лу рисковал лишиться довольно приличной части себя.

Я все сделаю, чтобы операция прошла хорошо. Если понадобится, вцеплюсь зубами и выгрызу эту дрянь. Только бы с Лу все было хорошо.

Поутру я вывел его на прогулку в парк – тот самый, куда привел меня койот в ту магическую ледяную ночь. Ближе в южной оконечности парка мы вышли на полянку окруженную елями и осинами, с кривой сосенкой, росшей посередине. Здесь было тихо. Мы часто останавливались здесь, когда гуляли: Лу нюхал или грыз траву, я наблюдал за синицами и поползнями, мелькавшими среди ветвей. Я называл это место Поляной Лу, и до сих пор зову его так.

Мы дошли до поляны. Я опустился в мокрую траву на корточки, прижал Лу к себе и коснулся опухоли. Он посмотрел на меня, не зная, чего ожидать.

— Тебе обреют задницу, приятель, и какое-то время она у тебя поболит, — сказал я. — Еще будет трещать голова, и дней десять придется носить «абажур».

— Ру-у.

Я почесал ему шею и обнял.

— Чепуха.

Через пару часов мне вспомнятся эти слова.

— Мойте руки, — велел мне доктор Филлипс, доставая бритву. — Сейчас я дам ему успокоительное, потом сбрею шерсть на нужном нам участке. Старина Лу не будет возражать против такого внимания к его заднице?

— Он ничего не скажет, но не забудет такого унижения, конечно. Потом будет долго дуться.

— Отлично его понимаю.

Я вымыл руки, надел хирургические перчатки и чистый балахон, взял маску и присоединился к доктору Филлипсу, который уже занимался Лу. Он выбрил ему участок кожи размером восемь на восемь дюймов. Лу выглядел оскорбленным в самое сердце. Зато опухоль теперь стала выделяться отчетливо, как космический пришелец.

Никогда раньше я не видел голую кожу Лу, она была белее моей. Я почесал его, улыбнулся и подумал, что потом буду его этим дразнить.

Лу лежал с видом мальчишки, обмочившего штаны.

— Он очень заботится о своем имидже, — пояснил я.

— Еще бы, он же у нас общественный деятель, — засмеялся доктор Филлипс.

Мы водрузили Лу на стол.

— Повернись на бок, — попросил я. — Нет, на другой.

— Ра-а-ау.

Его сознание уже мутилось от лекарств, но он послушался. Во взгляде, устремленном на меня, читалось недоумение: «Зачем ты так по-дурацки вырядился?»

Доктор Филлипс сделал анестезию, и второй раз в жизни Лу потерял сознание. Он посмотрел на меня, потряс головой, облизнул губы и заснул. Точнее, не заснул – обмяк. Он обмяк.

Я видел, как умирают звери и люди. Они просто… уходят. Выглядят мягкими, бесформенными, словно в теле не осталось ни одной кости. И видеть сейчас, как то же самое происходит с Лу… это было больно.

Доктор Филлипс прицепил датчик к языку Лу, вывалившемуся из пасти.

— Так мы сможем замерять пульс и насыщение крови кислородом. Вот тут, на экране, будут выводиться два показателя.

— Что там должно быть?

— Сейчас частота сердечных сокращений у него равна девяноста восьми. Насыщение кислородом должно быть по возможности близким к ста процентам. Сейчас девяносто шесть, это нормально. Пожалуйста, контролируйте эти цифры и регулируйте подачу изофлурана по моей команде, чтобы показатели оставались стабильны. Нам особенно важен кислород, он обеспечивает питание мозга в ходе операции.

— Спасибо, доктор.

— Я подумал, вам будет лучше поучаствовать. В приемной вы бы извелись.

Доктор Филлипс сделал надрез, более сложный, чем я думал. Поскольку ему предстояло удалить ткани над опухолью, он постарался создать «клапан» из кожи, чтобы потом накрыть место операции. «Двудольный лоскут» он это называл, если я не ошибаюсь. Наблюдать за ним было очень интересно.

— Поверните регулятор анестезии на одно деление вправо, — велел он.

Я так и сделал.

— А вот и наш преступник, — объявил он, указывая на обнажившуюся опухоль. Она выглядела как розоватое вздутие в сетке капилляров. — Думаю, особых проблем у нас с ней не будет. Хотите сделать снимок?

— Конечно! — Об этом я успел напрочь забыть. Сделав две фотографии, я вернулся к монитору.

— Она хорошо очерчена? — Больше всего я боялся, что опухоль начала расползаться.

— Да. Никаких поползновений в мышечной ткани. Думаю, все будет в порядке.

— На моллюска похоже.

— Не люблю морепродукты, увольте.

Он действовал уверенно и быстро. Удалил опухоль, выложил ее на специально подготовленный поддон. Это был кусок Лу. Мне очень хотелось, чтобы все это закончилось как можно скорее.

— Регулятор на два деления влево.

— Есть.

— Вроде все в норме. Показатели?

— Сто пять и девяносто шесть.

— Отлично. Зашиваем, а опухоль отправим сегодня в лабораторию. Но я уверен, что тут все чисто. — Внезапно пульсоксиметр завыл, как сирена. — Показатели?!

— Ноль, ноль.

Мы посмотрели друг на друга. Лу только что умер у нас на столе.

На Лу мы смотрели, кажется, целую вечность и внезапно заметили, что его грудная клетка едва заметно приподнимается.

— Что это?

— Датчик, — произнес Филлипс медленно. — Датчик, видимо, соскочил с языка. Закрепите его поглубже.

Я сделал это. У меня тряслись руки. «Только не сдавайся, старина!»

Сирена смолкла.

— Ну вот, — сказал док. — Сто семнадцать и девяносто семь. Он в порядке.

— Черт возьми.

— Да уж.

Я сглотнул и стал смотреть, как доктор Филлипс зашивает разрез.

— Сам-то как? — спросил он.

— Да. Перепугался.

— Понимаю. Такое случается. Прищепка иногда соскальзывает.

Я дышал. Лу тоже.

— Вы прямо швея-мотористка, Док.

— Все брюки себе сам подшиваю.

Он закончил работать иглой и стал обрабатывать шов.

— Пусть останется тут на ночь, я за ним понаблюдаю.

— Это обязательно?

— Мне будет спокойнее, если я посмотрю, как он себя чувствует после анестезии. Не волнуйтесь, у меня очень хороший ночной медбрат. Пару дней вам придется дважды в день делать Лу перевязку и носить на голове колпак.

— Ему понравится, он у нас весельчак.

— Я дам вам перевязочные материалы и обезболивающее. Думаю, что никаких дальнейших процедур не понадобится, но пробу из лимфоузла на всякий случай сейчас возьму.

— Вы посмотрите на нее сами, да?

— Конечно, а бластому отошлем в лабораторию. Через день-два они нам скажут результаты.

Он удалил все датчики и трубки, вытер Лу пасть. Тот лежал неподвижно, совершенно обмякший, как резиновая игрушка.

— Спасибо, док.

— Вам спасибо. И извините, что напугал.

После моего ухода Лу вскоре пришел в себя. Анализ лимфы оказался чистым. Потом пришли результаты по опухоли.

— Хорошо, что мы ее вырезали, — сообщил доктор Филлипс. Судя по голосу, он что-то жевал и был очень доволен собой.

— Да?

— Она оказалась более агрессивной, чем я думал. Хорошо, что мы успели вовремя.

— Ого.

— Да. Ваш пес счастливчик.

— Спасибо, доктор Филлипс, и за монитор тоже.

— Мы сделаем это специально, чтобы вас напугать. Чтобы в следующий раз не пришли.

— В следующий раз?

— Шучу.

Моя мать скончалась от аневризмы мозга, когда мне было четырнадцать лет. У нашей семьи из груди вырвали сердце. Я был у нее в больнице накануне, она была под действием лекарств и никого не узнавала. На следующий день она умерла.

Перед похоронами я подошел к гробу. Она лежала, крохотная и неподвижная, как фарфоровая кукла.

Мне показалось, она вздрогнула. Я хотел позвать врача, но она была мертва, а я был еще ребенок, и мы сидели четыре дня в похоронном зале на складных стульях, пока люди шли с ней прощаться. Мы все помнили эту добрую, полную жизни маленькую женщину, приехавшую из Италии, когда ей было пять лет, из крохотного нищего городка, уничтоженного оползнем. Он до сих пор существует, этот городок под названием Крако, застывший, как каменная скульптура на склоне горы.

Я думал, Лу умер у меня на глазах. Я думал, он никогда больше не пошевелится, останется холодным и неподвижным, и у меня разорвется сердце.

Когда я заметил, как поднимается и опадает его грудь, я вспомнил чудо в похоронном зале. Я думал, что лишился Лу, но это оказалось не так. Просто ошибка, случайность. Он был жив.

Крепкий, упорный, но стареющий, и с этим я ничего не мог поделать. Если бы я мог перелить ему молодость, как переливают кровь, я бы сделал это, я бы отдал ему свои годы. Но я не мог.

На следующий вечер мы валялись вместе на полу. Я по кусочку скармливал ему обжаренную ягнятину. Он улыбался. Мы предавались воспоминаниям.

Каждый год в августе мы ездили в Орегон. Там можно было бегать по берегу, строить шалаши из веток, жечь костры, любоваться скалами, торчащими из моря. Кричали и гадили чайки, ветер брызгал морской пеной на стекла очков, а кожа делалась соленой, к вящей радости собак. По утрам здесь поднимался туман, старые деревянные домики поскрипывали под ветром. Песок возвращался с вами домой, он был в собачьей шерсти, в волосах, в машине и в одежде, он напоминал вам о море.

Побережье Орегона – идеальный курорт для собак. Они могут резвиться там, сколько душе угодно. Лакать морскую воду, плеваться, копать гальку, убегать от волн, гоняться за птицами, нападать на кусачих крабов, засыпать на мокром песке и смотреть на огонь. Там они могут носиться за другими собаками, слушать, как дышит туман, пить чистую воду в коттедже так долго, что уже нет сил стоять на ногах.

Флавио на пляже наконец выучил команду «апорт». Он был быстрым, ловким, на три дюйма выше в холке, чем Лу, но более тощий. Он был похож на птицу, словно его кости были полыми, и его носил ветер. Лу был крепким, приземленным, прочным. Лу был сталью, а Флавио – пемзой.

Лу. Закаленный, несгибаемый, верный.

В первый же день, как мы приехали на пляж, сыновья Никки стали играть с собаками в догонялки. Лу подпитывался от них энергией. Он черпал в них молодость.

— Ты посмотри на него, — сказал я Никки, когда ветер улегся. — Ему четырнадцать лет.

— Шайенн в тринадцать еле лапы таскала. А он жеребец!

— Глуховатый, конечно, слегка.

— Ничего. Ты на него глянь!

И я глядел. Они играли с Заком – тому уже исполнилось семнадцать, он играл в футбол, был спортивным и крепким, но сейчас Лу от него не отставал. Они носились кругами, убегали от прибоя, валялись на песке.

Джек какое-то время порезвился с ними, затем устроился поближе к нам. В молодые годы Лу без труда обгонял мальчиков, но сейчас он давно не бегал.

Джек закричал:

— Ко мне! — И Лу с Заком сорвались с места. Какое-то время бежали вровень, затем Зак вырвался вперед. Лу старался что было сил, но отстал на десять шагов.

Никогда раньше он не уступал в беге – тем более двуногому.

— Я тебя побил! — засмеялся Зак, потрепал Лу по шее и шлепнул по заднице. Лу улыбнулся и, тяжело дыша, отошел. У него был какой-то странный вид.

— Ты заметила? — спросил я у Никки.

— Что?

— Он старался не наступать на заднюю лапу.

— Хромал?

— Не совсем. Как будто что-то с мышцами. Поднимал лапу, замирал на секунду, а потом осторожно ставил на песок.

— Может, растяжение?

— Ладим ему сегодня отдохнуть.

Все оставшееся время он бегал нормально, но я слишком хорошо его знал. Что-то было не так.

— Дегенеративная миелопатия?

— Боюсь, что так. Это часто случается у овчарок, — пояснил доктор Филлипс. — Аутоиммунное нарушение, которое затрагивает миелиновую оболочку спинного мозга, а затем и нейроны. Боли нет, но постепенно утрачивается контроль нал задней частью тела. Страдает проводимость нервных окончаний. Собаки поджимают подушечки, с трудом поднимаются на ноги. Потом движения становятся все менее уверенными, они натыкаются на предметы, лапы подкашиваются. Со временем это приводит к полному обездвиживанию.

— А это может быть что-то другое?

— Если бы он повредил позвоночный диск, ему было бы больно. Может также быть спинальный стеноз или то, что мы называем cauda equina – сужение позвоночного канала. Это тоже ограничивает подвижность. Симптомы иногда похожи. Но, честно говоря, я сомневаюсь. Первый признак этого заболевания – болевые ощущения, когда собака поднимает хвост. А тут мы этого не видим. Он ничего не чувствует.

— Мне так кажется.

— Да. С другой стороны, это же Лу. Ротвейлеры хорошо терпят боль.

— Он стал реже вилять хвостом.

— Еще один симптом. И вот, посмотрите. — Он указал на левую заднюю лапу. — Потертости на верхней стороне когтей. Вы в последнее время слышали, как он ходит?

— Да, я не придал этому значения, но он стучал. Я еще думал, что пора стричь ему когти.

— Собаки, страдающие ДМ, поджимают подушечки.

— Черт.

— Смотрите. — Он сжал заднюю лапу Лу «в кулак» и поставил на пол. У того ушла пара секунд, чтобы нормально ее разжать. — Я уверен, что это ДМ.

— И что нам делать?

— Прежде всего, не волноваться. Я отправлю вас к доктору Сандерсу, это лучший ветеринар-невропатолог в округе. Пусть посмотрит.

— Но диагноз скверный, да?

— Не очень хороший. Однако Лу – крепкий парень, не пудель какой-нибудь, уж простите за пренебрежение. Иногда ДМ развивается не слишком быстро.

— Сандерс – хороший врач?

— Самый лучший.

Годы и болячки начали сказываться на Лу. Он еще мог бегать трусцой, но не более того. И выносливость снижалась на глазах. Супермен старел.

У собак это происходит иначе, чем у людей. Мы достигаем пика в двадцать пять, а потом медленно и постепенно движемся вниз по склону. Собаки быстро созревают, достигают равнины и надолго задерживаются там. После чего, в последней четверти жизни, на них обрушиваются недомогания – артриты, глухота и все остальное.

Затем наступает конец. Чаще всего это случается быстро, как у Шайенн. Организм не справляется. И теперь то же самое было с Лу.

Доктор Сандерс подтвердил диагноз: дегенеративная миелопатия. Мы ничего не могли сделать. Никакая хирургия не могла помочь моему брату.

Лу был отважным. Крепким. Он держался изо всех сил.

— Не снижайте его активность, — посоветовал доктор Сандерс. — Чем больше он двигается – в разумных пределах, — тем лучше для нервной системы. В доме ему будет хуже.

— Сколько времени нам осталось?

— Еще четыре-шесть месяцев, и он не сможет ходить, а пока пусть гуляет. Наслаждается жизнью.

Так мы и сделали, и год спустя этому поразительному псу исполнилось пятнадцать – и он все еще был на ногах.

18

Пес, который умел летать

Лу взирал на слоеный пирог из разных сортов мяса, с розочками из орехового масла, украшенный пятнадцатью свечками. Он стоял на подрагивающих лапах и наслаждался. В какой-то миг мне даже показалось, что сейчас он задует свечи, но нет, он просто на них смотрел. Помнится, я задумался в тот момент: а сумел бы я научить его гасить свечи?

Мы поставили еду и миску с водой повыше, чтобы ему было удобнее. У него была своя комнатка рядом с кухней, где он мог подремать или погрызть что-нибудь вкусное, когда пожелает. Я баловал его. Лакомства, много ласки, разговоры обо всем на свете – все только для него. Испортить Лу вниманием и уступками было невозможно, все это он перерос много лет назад.

Каждое утро мы шли гулять в парк, до самой Поляны Лу, затем возвращались обратно, в общей сложности проходя примерно полмили. Перед входом в парк дорога забирала вверх, и этот подъем давался ему все тяжелее, но Лу справлялся.

— Доктор Сандер сказал, тебе надо больше двигаться.

— Ар-ру-а.

— Да, точно, приятель. Полезно для позвоночника.

Было тяжело смотреть, как он слабеет. Люди, которые впервые знакомились с Лу только сейчас, не знали, каким он был раньше. «Видели бы вы его десять лет назад», — хотелось мне сказать. Но я молчал.

На краю своей поляны он обнаружил куст, облюбованный синицами. Ему нравилось ложиться, сунув нос в сплетение ветвей, и наблюдать за ними, как за детишками, играющими в салочки во дворе. Они его не замечали, он был частью их мира. Я все время ждал, что какая-нибудь птица вскочит ему на голову, но этого не случилось.

Какое-то время он смотрел, как они снуют, потом он шел ко мне, улыбаясь, как старый усталый лев. Я сидел, опершись спиной о ствол ели, он приваливался ко мне и смотрел своим самым умильным взглядом. Я обнимал его, целовал в нос, трепал за ушами. К старости его глаза стали казаться еще больше.

— Ну что, Мафусаил, пошли домой?

— Ты должен отвезти его на Красный пик, — сказала Никки.

— Я знаю.

— Пока не стало слишком холодно, — продолжила она, — и пока он еще…

— Способен туда добраться.

— Да.

И вот в конце сентября 2004 года мы с Лу отправились в наше последнее совместное путешествие. Мы двинулись в путь под проливным холодным дождем, поливавшим дорогу, небо было затянуто грузными влажными тучами, машины и грузовики пока еще преодолевали перевал без цепей на колесах, но в воздухе отчетливо пахло зимой. Лу ехал в гнезде из старых одеял на заднем сиденье и временами выглядывал в окно. Когда начался дождь, стекло запотело, и он стал слизывать прохладную влагу, так что я отключил обогрев окон и смотрел, как он делает это, и сам ощущал холод на языке.

Дождь превратился в мокрый снег. Лу навострил уши.

— Р-р.

— Да, Лу, это снег.

— Ро-о.

— Нет, тут мы не можем остановиться. Погоди, преодолеем перевал.

Лу обожал снегопады. Он пытался отследить каждую падающую снежинку, ловил их носом и языком, как мальчишка. Сейчас он смотрел, как снег падает на асфальт. Взгляд двигался: вверх-вниз, вверх-вниз. Мой вдумчивый старый пес.

Понемногу распогодилось, и над нами появились островки голубого неба. Мы сделали небольшой крюк: я сперва хотел отвезти Лу к пастбищу у реки, где паслись лошади. Если заехать сверху, с края утесов там открывалась потрясающая панорама, бескрайний привольный простор – беги куда глаза глядят. Лети! Мы бывали там с Лу много раз, он любил смотреть на лошадей.

На стоянке я открыл дверь и вытащил его наружу. Ходить он еще мог, но вот прыгать – уже нет. Ему было стыдно, поэтому он все равно попытался выскочить из машины сам, однако я его остановил. Он был истинный римлянин: честь важнее боли.

Я давно не водил его на поводке, но сейчас взял поводок с собой, просто из уважения. Я купил его давным-давно, в 1991 году, когда только поступил работать в академию. Тогда Лу был силен, отважен и полон задора. На этом поводке я водил его миллионы раз, он помогал мне в обучении тысяч собак. Потертый медный карабин и потрепанная кожа… Спасательный трос, что уберег от гибели многих из них. Я взял с собой этот поводок намеренно, он напоминал нам с Лу, как многое мы пережили вместе.

По крутой тропинке мы поднялись на холм, откуда открывался вид на пастбище. Когда-то этот путь занимал пять минут, теперь мы преодолели его за полчаса. Но Лу не сдавался.

Он знал, куда мы идем, и хотел добраться до вершины, чтобы увидеть лошадей, траву, небо, скалы и мост, почувствовать ветер, треплющий лошадиные гривы. Он хотел посмотреть на мир сверху вниз, как когда-то смотрел на него с холма в Мендосино – в тот день, когда ощутил нечто необычное, наше загадочное родство, и пошел ко мне. И сейчас я хотел, чтобы мы были вместе, рядом, я понимал, что это значит для нас обоих.

Когда до Красного пика оставалось рукой подать, у Лу случился приступ диареи. Он пытался меня предупредить: фыркал, смотрел в зеркало заднего вида, но я ничего не понял, решив, что это он от восторга.

Когда я в прямом смысле учуял неладное, то остановил машину и вытащил его наружу. Он перепачкал себе задние лапы. Ему было очень стыдно. Еще промокшими оказались две или три подстилки, но не сильно, а вот когда я поставил его на землю, разразился настоящий потоп. При дефекации ему трудно было удерживать равновесие, и когда он мочился, то уже давно не задирал лапу. Поэтому я аккуратно придержал его за ошейник, чтобы он спокойно мог закончить свои дела.

— Прости, приятель, это я виноват, не понял, что тебе нужно.

Он встряхнулся и чуть не упал, после чего поднял на меня смущенный взгляд. Ему хотелось быть чистым, я намочил тряпку и пару бумажных салфеток и вытер его, как сумел.

Перепачканные подстилки, тряпки и салфетки я сложил в мусорный пакет, чтобы выбросить потом на стоянке.

Я напоил его и дал немного отдохнуть. Облачность расчистилась, и горы виднелись отчетливо. Воздух после дождя был прохладным и свежим. Мы знали, что ночь будет холодной и тихой, идеальное время для сов и койотов. И неважно, что Лу больше не мог их слышать.

Я не знал, как он воспринимает свою глухоту. Понимал ли он, что лишился слуха, или думал, что это весь мир вокруг внезапно притих?

Мы добрались до начала подъема на гору. Я пристроил машину среди деревьев, и мы вышли пройтись. Здесь не было никого, кроме нас. Воздух слегка прогрелся, ветер улегся. Лу патрулировал поляну с хозяйским видом и, как мог, помечал свои любимые деревья.

— Не переживай, они все равно не заметят разницы, — заверил его я.

— Р-р-р.

— Вот именно.

На высоте пять тысяч футов над уровнем моря пятнадцатилетнему псу приходится нелегко. Если мы хотели добраться до вершины, идти туда стоило сейчас, пока у него еще были силы.

— Вперед, приятель.

И мы двинулись по тропинке, в обход зеленеющих полей, забирая все круче вверх. Я вспоминал Теллерайд и как он несся вперед по дороге к озеру. Теперь он пыхтел, страдал одышкой и впервые в жизни не бежал впереди. Но когда мы вышли на открытое место и из-за деревьев показалась пожарная вышка, он взбодрился и радостно фыркнул.

— Да, Лу, это она.

Словно часовой, деревянная башня возвышалась среди гор, в окружении сосен и кипарисов. В это время года внутрь было не попасть, но меня вполне устраивало бы и просто посидеть у подножия. Однако до этого оставалось еще полмили пути.

Лу посмотрел на свои лапы, затем улегся на землю. Я дал ему воды, и он вылакал ее через силу. Он взглянул на меня, затем вверх, на вышку. Для юного Лу такое расстояние казалось смешным, но сейчас – почти непреодолимым.

— Я понимаю.

Он был уже не таким мускулистым, но все же весил шестьдесят пять фунтов, не меньше. Я взял его на руки и понес.

Он лизал мне стекла очков и глядел по сторонам. Кажется, на руках ему нравилось.

— Не дергайся, — сказал я ему, когда он снова полез ко мне целоваться. — Ты тяжелый.

Перед самым сложным участком я спустил его на землю, чтобы передохнуть. Нам предстояло карабкаться по камням. На плоской скале, где я его поставил, Лу стоял, слегка покачиваясь, но даже пытался вилять хвостом.

— Р-р?

— Я в порядке.

Я завязал шнурки потуже и вновь взял его на руки, левой рукой под грудь, правой обхватывая сзади. Шаг за шагом, по каменистой тропе.

Он тяжело дышал. С меня ручьями тек пот ему на спину. Каждые двадцать шагов передышка.

— Ты идешь на Красный пик.

Мы были почти у цели.

— Плохо тебя помыл. — Сейчас я чувствовал запах.

Он смотрел, как я говорю. На рот, не в глаза, словно пытаясь читать по губам. Я подумал, что если Лу способен понять неприметный жест, означающий «повернись кругом через левое плечо», то наверняка он разбирается и в выражениях человеческого лица. Собаки ведь знают, что такое улыбка.

— Слишком мало времени, Лу… слишком мало. — Я сказал это голосом Марлона Брандо из «Крестного отца». Он сто раз смотрел его вместе со мной. Мы оба любили старые фильмы.

Наконец тропинка выровнялась, и я смог спустить его на землю. Конечно, надо было внимательно следить, чтобы он не упал. Я дошел до подножия башни и устало опустился на приступочку. Руки и спина ныли, я никак не мог отдышаться. Я прошел с тяжеленным псом полмили в гору, и скоро мне предстояло нести его вниз.

Он двигался осторожно. Пару раз задние лапы подогнулись. Я ощущал его досаду, ему так хотелось выглядеть достойно. Я смотрел на него и думал, помнит ли он о тех временах, когда без труда обгонял любых собак в парке, побеждал в аджилити, танцевал с волками, ловил преступника, противостоял грабителю с пистолетом. Что из этого осталось в его памяти, интересно?

Он ступал по камням очень осторожно, то и дело останавливаясь взглянуть на горы. Случается ли у собак ностальгия? Поддерживают ли их воспоминания или причиняют боль? Я надеялся, что для него память о прошлом настолько же ценна, как для меня.

Были ли в мире другие такие собаки или он был уникален?

Я так гордился им, и так боялся за него, и был так счастлив, что мы наконец добрались до вершины, что когда он подошел, лизнул меня в лицо, а потом сел рядом, привалившись всем телом, как он любил, у меня потекли слезы.

Салли взяла Лу и Флавио к себе, когда мы с Никки на неделю ездили в Нью-Йорк перед Рождеством. Мы вернулись, и я сразу приехал за ними.

— Ты не говорил, что он настолько плох, — сказала она.

— Говорил.

— У него недержание. Он волочит ноги и падает, как пьяный. Он не играет, не бегает и ничего не слышит.

Она расплакалась. Салли знала Лу в его лучшие годы, но давно его не видела, и теперь ее это подкосило. За неделю, что он провел без нас, ему стало еще хуже.

— Недержание?

— Он несколько раз обмочился во сне, а вчера не успел по большому.

— Он не привык быть вне дома. Тут много молодых собак, ему хочется бегать с ними, строить их, но он не может и расстраивается. Дома он все время со мной или спит у себя в «убежище».

— Ему больно, Стиви.

— Нет. Сандерс и Филлипс в этом единодушны. Наоборот, отмирают нервные окончания. Так что боли он не чувствует. Разве что артрит. Но это у всех. Колено заболело – так что, тебя усыпить?

— Это… унизительно. — Она не могла унять слезы, я и не знал до сих пор, как много Лу для нее значит.

— Прости. Но еще не время.

— А когда придет время?

— Он сам мне скажет.

Он начал так подволакивать ноги, что мне пришлось надеть ему защитные башмачки. Ветеринары возражали, что так ему будет еще сложнее ходить, но он натирал себе кожу до крови, потом пытался разлизывать раны, и я предпочел башмачки.

— Он падает, когда я утром вывожу его во двор, — сказала Никки.

— Знаю. Я что-нибудь придумаю.

Я сделал ему подвязку под живот. Ярко-синюю, мягкую и широкую. С удобной ручкой сверху. Теперь мы могли выгуливать его с поддержкой, чтобы он спокойно делал свои дела.

— Он стал похож на чемодан, — сказала Никки.

— А что, мне нравится. Лу, может, тебе имя сменить?

Он уложил башку мне на колено.

— Привет, Чемоданчик.

— Р-р-р.

— Эй, повежливее!

Так все и началось.

— Мы же не убиваем паралитиков, правда?

— Но он не человек, Стиви. — Салли было плохо слышно: помехи на линии.

— И что?

— Он хочет бегать, быть нормальным псом. — В трубку было слышно, как где-то рядом тявкают щенки.

— Если твою собаку собьет машина и ей отнимут лапу, ты ее усыпишь?

— Нет.

— Почему?

— На трех лапах она сможет вести нормальную жизнь.

— А на двух? Если у пса ничего особо не болит, он остается таким же замечательным псом, как был, но плохо ходит, почему я должен его убивать?

— Потому что он не может быть нормальной собакой.

— Я не знаю, что это значит. У меня два дня из трех ломит спину, я бегаю мочиться каждые полчаса, у меня больные колени и простатит. Я уже не тот, прежний Дьюно. Никки следует меня усыпить?

— Наверняка она об этом задумывалась.

— Я знал паралитиков и людей, страдавших от сильной боли, — они любили своих близких и хотели быть с ними. Они терпели. Лу хочет быть с нами, и он не испытывает страданий. Да если бы и испытывал, кто мы такие, чтобы указывать ему, как с этим жить.

— Он не может сам выбирать.

— Стивен Хокинг тоже не может.

— Ну, Стиви!

— Это не обычный пес. Мы говорим о Лу, черт возьми.

Мне хотелось кого-нибудь ударить. Я не собирался убивать лучшего в мире пса только потому, что ему трудно ходить.

Зима началась и закончилась. Прошло уже больше года с того дня, когда доктор Сандерс сказал, что Лу осталось жить шесть месяцев, а он все еще двигался, пусть и с нашей помощью.

— Чемоданчик!

Он терпеть не мог эту кличку.

— Лу, пойдем гулять.

Мы дошли до парка под дождем. Вести его с поддержкой было проще, у него не заплетались лапы, он не заваливался набок и не спотыкался. Каждые полсотни шагов я менял руку, это было не так уж тяжело.

Через тропинку метнулась белка. Лу глухо гавкнул и натянул поддержку.

— Старые привычки – самые живучие. — Я потрепал его по голове и сделал знак «хорошо».

На краю нашей поляны я жестом подал команду «паста» и указал место, где он мог помочиться. Здесь мне надо было полностью принимать на себя вес его тыльной части, зато так он отлично справлялся и не падал.

Потом мы вместе лежали под деревом. Я давал ему печенье и массировал поясницу. Он косился на куст с синичками.

— При каких условиях ты бы мог прикончить лучшего друга? — спросил я его. — Каковы параметры?

Он посмотрел на меня.

— Р-р.

— Ты мой лучший друг.

Он пытался понять, что я говорю, но это было слишком сложно, у нас не было общей отправной точки.

Это было дорогой в бесконечность. Знать его. Ни конца, ни начала. Как ребенок, который залает вопросы: «Что было раньше?», или «Что будет потом?», или «Куда уходят собаки?»

— Ты заслуживаешь того, чтобы жить. Это твое право. Это не обсуждается. Когда ты сам будешь готов, дай мне знать или просто уйди во сне. Так это будет. Так это у людей. В любом случае, тебе решать. Если станет слишком тяжело, я сделаю то, что должен, но то, что ты не можешь танцевать тарантеллу, — еще не повод тебя убивать.

Он любил смотреть на меня, когда я с ним говорил, даже когда слух ему отказал. Он улыбнулся и вздохнул.

Когда мы стареем и дряхлеем, нам не хочется есть. Это очень сложная штука. Очень достойная и неуловимая.

Мой дед умер от лейкемии и болезни сердца. Он приехал из Италии совсем молодым, и у него всегда был отменный аппетит. Он тяжело работал и строил свою жизнь с нуля.

Итальянская культура определяется едой. Пища – это тот клей, что держит нас вместе. Но в последний год жизни дед к этому остыл. Завтраки и обеды, которые были когда-то так важны для него, утратили смысл. Он перестал есть, молиться, надеяться. Мой дед, родившийся в прошлом столетии, переживший землетрясение, оползень, Муссолини, мировую войну, путешествие через океан, превратился в призрак и умер в своей постели, в Нью-Йорке, забыв все те вкусные блюда, что он когда-то любил.

Мясо – это очень важная, очень давняя вещь. Мы были мясом для хищников раньше, чем их приручили. Для собаки еда – это святое. Еда – это сила и жизнь. Я никогда не встречал пса, который бы постился, и если я такого увижу, то не стану ему доверять.

Мы молимся о спасении души, они охотятся. Это одно и то же. Но когда мы мочимся под себя на смертном одре и молим о спасении грехов, они мочатся во сне, потому что им снятся белки. Для собаки еда – это вечность.

И теперь для Лу еда стала основной страстью. Что ему еще оставалось? Он был глух и не мог ходить без посторонней помощи. Зато пища по-прежнему была волшебством.

За час до обеда он оживлялся, пофыркивал и ворочался в своем убежище рядом с кухней, где проводил теперь почти все время. Но, несмотря на отличный аппетит, он продолжал худеть. Зад стал совсем костлявым, и даже мощная грудь как-то съежилась. Он ел, как не в себя, но не мог это переварить.

Мы давали ему все самое лучшее – свежую ягнятину, говядину, куриные шеи, яйца, требуху. Его никогда не тошнило, и я мог менять его меню каждый день. Он никогда не знал заранее, чего ожидать, и это подогревало интерес.

Для Флавио еда никогда не значила так много. Он любил сначала понюхать, потом отойти, попривыкнуть к новому запаху, и только тогда вернуться. К тому времени Лу давно успевал справиться со своим обедом и был готов преподать Флавио основной урок собачьего этикета: «Ешь быстро!»

— У него брови растут, — заметила Никки.

— На колдуна стал похож.

— Шерсть опять грязная. Ты давно его купал?

— Недавно, но искупаю, конечно. У него сальные железы стали плохо работать, и сам умываться он уже не может. Раньше он чистился, совсем как кошка.

— А еще он пукает. Часто.

— Ты тоже.

— Кто бы говорил. Вы с ним можете соревноваться.

Мы немного повозились, потом устроились на полу рядом с Лу. Я даже поиграл в ним в «чокнутого пса». Он был счастлив.

— Вот. Он опять пукнул!

— Ужас какой. — Я принялся махать рукой над Лу. Он ухмыльнулся нам и фыркнул.

— Ты видел? Он нарочно это делает и улыбается, точно как Джек, когда пукнет.

— Может, научить его пукать по команде? Лотерейщики это оценят.

Я всегда любил старые научно-фантастические фильмы. Чем хуже, тем лучше – мне нравилось смотреть их и бояться.

Как-то вечером мы с Лу смотрели «Мозг, который не хотел умирать». Он лежал рядом со мной, тяжело дышал и смотрел на экран, пытаясь понять, что там делает женская голова на большом железном подносе.

— Она лишилась тела, но мозг остался при ней, — сказал я, толкая его ногой. Он поднял на меня взгляд и вздохнул.

В фильме знаменитый хирург сходит с ума после того, как его невеста попадает в автокатастрофу, и ей отрывает голову. Он оживляет эту голову, после чего она несет с подноса всякую чушь.

Он собирается убить другую женщину и пересалить на ее тело голову своей любимой, та возражает и начинает телепатически общаться с каким-то жутким мутантом, которого добрый доктор держит у себя в шкафу. Она приказывает мутанту прикончить садиста, чтобы она могла наконец спокойно умереть. Мутант поджигает дом, и в финале мы видим, как среди языков пламени голова кричит: «Я же тебя просила: дай мне умереть спокойно!»

— Отличное кино, — объявил я, допивая пиво. Лу поставил лапу мне на колено. Я положил руку поверх. Он вытащил свою лапу и снова водрузил сверху. Мы играли так какое-то время, и я оставил победу за ним.

— Ар-ру-а.

— Может, отрезать голову Флавио, а на место пришить твою? У тебя будет еще десять лет жизни. У нас будет еще десять лет.

Он посмотрел на меня.

— Я шучу. Почти.

Не знаю, ощущал ли он себя головой на подносе.

— Ему все хуже, — сказал я.

— Я вижу, он уже не может стоять, — подтвердил доктор Филлипс. Я поддерживал Лу, пока врач слушал его сердце и легкие.

— У него проявляется недержание, и он худеет.

Он размял плечи Лу, тот попытался отстраниться. Ему явно это не понравилось.

— Весь вес приходится на передние лапы, и это сказывается. — Теперь он стал ощупывать голову. — Ему больно.

— Увеличить дозу обезболивающего?

— Можно, но это плохо для печени. Как он ест?

— Лучше некуда.

— Но все равно теряет в весе.

— Да.

Доктор Филлипс не пытался меня уговаривать. Он знал меня и знал Лу. Он понимал, что Лу особенный и что любая победа будет важной под конец.

— Я могу сделать анализ крови, но и без того очевидно, что он стремительно угасает. Дыхание затрудненное, шерсть клочьями, и он слишком худой.

— Я не могу. Еще рано. Мы не готовы.

— Понимаю. Сколько ему? Пятнадцать?

— Будет шестнадцать через три недели. Шестого июня – так мы записали в свое время и условились считать.

— День «Д».

— Точно.

— Для собаки его размеров и происхождения прожить так долго… это действительно чудо.

— Вся его жизнь – сплошные чудеса.

— Тогда еще немного подождем.

Люди любят цитировать учителей дзен-буддизма: отринь самопознание, поднимись надо всем, отпусти свое «я». Мне всегда казалось, это полная чушь. Суть дзена в том, чтобы не говорить об этом. Если ты болтаешь – ты несешь чушь, вот и все.

Я не хотел об этом говорить. Вот и весь дзен.

Львы убивают, потому что хотят есть и не хотят умирать. В этом нет ничего благородного и возвышенного. Если я применяю свою этику к действиям льва, я дурак.

Вы можете решить спасти своего ребенка, а не меня. Это нормально. Я вам разрешаю. Личные интересы превыше всего – это старый закон.

Это эгоизм – не отпускать собаку, которая изменила всю твою жизнь, которая сделала столько добра, тысячи раз рисковала собою ради других. Эгоизм. Но мне было наплевать.

Мой отец страдает из-за болей в спине каждый день своей жизни, но в свои восемьдесят пять он встает и идет на работу, потому что не может иначе, и работа – это его жизнь. Он терпит боль, спит ночью по два часа, выпивает двадцать чашек кофе в день и рассказывает каждый раз одни и те же истории, потому что это отличные истории, — про то, как погиб его брат на войне, или как он четыре раза разбивался на военных самолетах, или учился в десантной школе, или как он встречался с Кастро. Он их рассказывает, потом их пересказываю я, а потом об этом говорят все. Так устроен мир. У него болит спина, ну и что? Кто должен решать, когда его истории прекратятся?

Лу был собакой. Он не мог решить сам. Я не был идиотом. Я был эгоистом. И я знал, что он не такой, как все. Как Да Винчи, как ДиМаджио. Другого такого не будет. Общие правила к нему не применяются, ни раньше, ни сейчас.

Мне было сорок восемь. Лу – без малого шестнадцать. Я знал его треть своей жизни. Когда он встал на вершине холма и посмотрел на меня, мне было тридцать четыре, я мог выбрать любую из десяти дорог, у меня не было ни руля, ни ветрил, ни наставника. Лу изменил это все. Он дал мне эти слова. Он написал эту историю.

Следующие недели дались нам нелегко. Лу больше не мог ходить без помощи. Я отказывался считать это поводом. Он страдал недержанием. Но я и это поводом не считал.

У него болели передние лапы. Он стонал. Он смотрел на меня грустными глазами.

Заку было девятнадцать, он жил отдельно.

— Тебе стоит побыть с ним немного.

— Я заеду завтра.

— Хорошо.

Джек был как я. Он терпел, пока сил хватало.

Никки была мамой.

Прогулки в парк и обратно, в полмили длиной, для нас закончились. Он по ним скучал.

По пути рос каштан, раскидистый и искривленный, с одной голой веткой, свисавшей почти до земли. Лу мог пройти под ней ровнехонько, не пригибаясь, и с удовольствием играл в эту игру сам с собой: пройти, не задев эту ветку. Даже если мы подходили не с той стороны дороги, он все равно старался оказаться под ней. Иногда он ее обнюхивал, а порой нарочно задирал голову, чтобы она его задела. Ему нравились традиции. Он скучал по нашим прогулкам.

Я довел его до начала подъема на холм. Он задыхался и смотрел на меня устало. У него не было сил.

Я отнес его в парк на руках, а там он опять пошел по дорожке сам. Сейчас он весил меньше, чем когда мы поднимались на Красный пик. Легче воздуха.

Зелень повсюду. В густой листве сновали синицы. Неподалеку от нас на дорожку спрыгнула сойка. Лу улыбнулся и приветственно фыркнул. Он ничего не слышал, но видел по-прежнему хорошо.

Птица смотрела на нас. Мы встречали множество таких за время наших путешествий, в лесу и в горах. Она была знаком, что это хорошее место, как те холмы, где мы с Лу встретились впервые. Знак вечности в каком-то смысле.

Лу любил смотреть на птиц. Он понимал их язык. Завидовал, что они могут летать. Такие легкие и свободные.

Мы дошли до нашей поляны. Я уложил его под деревом, как усталого ребенка. У меня с собой была видеокамера. Я сожалел, что не снимал его чаще, все эти годы. У нас не осталось записей, когда он был еще совсем юным, носился, как ветер, и скакал, как блоха.

Мы немного поговорили. Я снял его на видео. Он смотрел на меня, и я видел его силу, желание сражаться до последнего. Он не мог уйти сам. Теперь я ясно это понимал. Перестать есть, мечтать и любить, как мой дед, — на это он был неспособен. Лу не сдавался. Он не умел. Лу был готов идти до последнего, пока не истает, как призрак, как туман, пока жизнь сама не оставит его.

Каждое утро я просыпался, и он был здесь, и ждал, пока я выведу его во двор. Чаще всего он просыпался в луже мочи или того хуже.

Но он не мог уйти во сне. Сны держали его, он бежал в своих снах. Никакой койот не мог его там догнать. Мог только я.

— Я не могу.

— Он сам не уйдет, — сказала она.

— Не могу представить мир без него.

— Я понимаю.

— Это просто собака, черт побери.

— Нет, не просто, и ты это знаешь.

— Я не знаю, кто он такой. Не могу понять.

— Это Лу. Твой лучший друг. Он спас тебе жизнь, а теперь ты должен ему помочь.

— Он – вся моя жизнь.

— Да, тебе очень повезло.

Каждую ночь мы засыпали, и Лу тоже; у него был тяжелый сон, он просыпался среди ночи и начинал звать меня, заранее страшась позора недержания. Если я успевал вовремя, все было в порядке, но если я опаздывал, он смотрел на меня виновато, как проигравший. Я поднимал его, убирал, потом проводил с ним еще какое-то время во дворе, поддерживая, пока он смотрел на луну и следил за опоссумом, поселившимся в гараже у соседей. Слышать его Лу не мог, зато запах чуял отлично. Он смотрел на меня, улыбался и всем своим видом говорил: «Эх, давно надо было изловить этого пакостника!» После этого мы возвращались в дом, он устраивался на своем матрасе, я садился рядом, клал голову ему на грудь и слушал, как бьется сердце. Он всю жизнь жил с легкими шумами, но это ни на чем не сказалось, его сердце билось до последнего, как часы.

Его грудь поднималась и опускалась. Поднимала и опускала меня. Наконец, я чмокал его в нос или шлепал по заднице и шел спать.

Он занимал очень важное место. Я ощущал это. Без него там будет пустота. Я не знал, смогу ли ее заполнить.

До него никто не мог этого сделать. Ни женщина, ни работа, ни какая-то высшая цель. Только эта собака. Он был псом, о котором я мечтал с детства. Псом, который нужен каждому мальчишке, — преданный защитник с чистым сердцем, супергерой. Он был моим краеугольным камнем.

Я видел фильм про пса, который сражался с кабанами, волками, быками. Он был лучшим, и хозяин души в нем не чаял. Но было ясно, чем все закончится задолго до того, как на экране появился бешеный волк. Я смотрел, и у меня наворачивались на глаза слезы.

Пес не мог помочь себе сам. Это должен был сделать человек.

На следующее утро я позвонил в клинику и сказал, что привезу Лу после обеда. Никто больше не мог этого сделать. Только я сам. Но час спустя я не выдержал и все отменил.

Доктор Филлипс сказал, что подождет, пока я не решу, что время пришло.

— Он не сдается, — сказал я с гордостью, но под этой гордостью скрывался страх.

— Он пережил котов, болонок, всех больших собак, кого я знаю, и даже некоторых лошадей. Но теперь его время пришло, и он это знает, и вы тоже.

— Я почувствовал это вчера ночью.

— Хорошо. Тогда дадите знать, как будете готовы. Мы ведь тоже его любим, поймите. Я тысячу раз делал эти уколы, но сейчас… В каком-то смысле это будет как в первый.

— Спасибо, доктор.

Шестого июня Лу исполнилось шестнадцать лет. Ходить он уже не мог, но с каким аппетитом он съел свой мясной торт. Он наслаждался каждым кусочком, не подпустил Флавио и близко. Даже сейчас он был готов отстаивать свои права до конца.

Ночь прошла плохо. Он скулил, я пришел к нему, вынес во двор помочиться, потом занес обратно. Я лежал с ним и слушал его натужное, прерывистое дыхание. Я думал, что он умрет прямо сейчас, но он жил. Он заснул, а я остался рядом. Я хотел, чтобы он умер сейчас, в моих объятиях, но он отказывался уходить. Этот пес не сдавался. Я пробыл с ним до утра, глядя, как он перебирает лапами, гоняясь за белкой во сне.

Еще одна плохая ночь. Ему вновь было трудно дышать. Отказывали внутренние органы. Он был похож на мальчишку, который набирает воздуха, чтобы нырнуть. Я любил его. Я слишком с этим затянул. Я пытался понять, как чувствует себя родитель, на глазах у которого умирает ребенок, как может он после этого жить… работать, есть, шутить, холить в кино. Было ли это похоже на то, что я ощущал сейчас?

Я позвонил и записался на девятое число.

Последняя ночь Лу. Ему не хватало дыхания. Все остальные уже легли. Мы хотели остаться вдвоем.

Я кормил его печеньем, он грыз его, когда удавалось вздохнуть. Я думал о том, сколько вдохов мы делаем за свою жизнь, как мало ценим каждый из них. Я лежал рядом с ним и считал. Теперь каждый его вдох и выдох я пытался запомнить.

Он прижался ко мне. Я положил ладонь ему на грудную клетку и чувствовал напряжение там, внутри. Потом я заснул, и мне снилось, что мы снова в горах, Лу скачет на фоне бездонного неба, и пахнет морем, полынью и пылью, и чем-то горелым. Я ощущал этот вкус во рту и бежал по тропинке, чтобы спрятаться за раскидистым дубом, я был уверен, что Лу меня все равно найдет. Я прислушивался и ждал.

Я проснулся внезапно, оттого, что он лизал мне руку. Медленно, сухим, шершавым языком.

— Я задремал.

— Ру-у.

— Мне снилось, как ты встретил змею. Помнишь змею?

— Рур-ру.

— Я так тебя люблю, Лу.

— Р-р-р.

— Прости, что я так затянул. Я думал, ты сам мне скажешь, когда будет пора.

Он посмотрел на меня, его глаза на исхудавшей морде казались огромными. Это был его особый, пронизывающий взгляд, как будто он пытался проникнуть в самую суть, скрытую под трехмерной картинкой.

Я чесал ему живот, считал вдохи и вспоминал отца Флинна, священника из церкви Святой Троицы, куда я ходил в детстве по воскресеньям. Для детей там в девять утра служили мессу. На скамьях было полно ребятишек, они смеялись, надували пузыри из жвачки, сестра Игнашес патрулировала проход и следила за порядком, суровая, как дракон.

В конце службы отец Флинн разрешал нам поднимать руки и задавать вопросы про Бога, или по Библии, или о чем угодно еще. Для нас это был повод привлечь к себе внимание, посмешить друзей. Но он относился к нам с добротой, не то что злобный бульдог в проходе.

Пару раз она дергала меня за уши, когда я спрашивал что-то вроде: «А какой был размер обуви у Иисуса?» или «Состоял ли он в профсоюзе плотников?» Я был тот еще шутник, но как-то раз я посмотрел фильм про собаку, тот самый, где она погибает в конце, и захотел задать вопрос всерьез.

— Святой отец, а собаки попадают в рай?

Сестра Игнашес устремилась к моему уху, но отец Флинн ей не позволил:

— Не надо. По-моему, он не смеется.

Она уселась рядом, чтобы понаблюдать за мной, но я и впрямь не шутил. Я хотел знать, почему пес, который тысячу раз рисковал жизнью, защищал тебя, смешил, никогда не бросал в беле, — почему такой пес не может оказаться в раю? Я хотел знать, что это будет за место, если там не будет никого, кроме людей: ни собак, ни лошадей, ни кошек, ни деревьев, ни орлов, ни рыб в океане… и даже самих океанов не будет тоже. Всего этого я не спросил, но я думал об этом, и, по-моему, он это знал.

— В Библии говорится, что в рай попадут только те, у кого есть душа. Ты веришь, что у собак есть душа, Стивен?

— Конечно. А вы?

Он улыбнулся. Сестра Игнашес вцепилась мне в ухо.

— Моя собака в этом не сомневается. И у Исайи сказано, что волк возляжет с ягненком, а леопард с козленком, и телец, лев и орел будут вместе, и всех их поведет за собой ребенок, и они не причинят зла никому на священной горе, потому что вся земля будет полна знанием о Господе, как море полно водой. Я думаю, это звучит многообещающе.

— Так собаки попадают в рай?

— Я не могу себе представить рай без них, Стивен.

Девятое июня, понедельник, утро. Он провел остаток ночи без приключений. Молодчина, Лу.

Никки взяла выходной. Мы какое-то время побыли с Лу, вынесли его во двор, чтобы он мог там обнюхать все, что захочет. Стоять он уже не мог, артрит причинял ему невыносимую боль. Он как следует помочился, потом сделал все остальное – крепко, одной «порцией» – и с гордостью посмотрел на меня.

— Хороший мальчик. Пойдем домой. Есть хочешь? — Я вздохнул.

Это слово он знал хорошо. Для него оно было как пицца или конфета для ребенка, или Диснейленд.

Уши встали торчком, он облизнулся, в глазах вспыхнул огонек. Еда – это святое. Ешь даже через боль, таков собачий закон.

Я вытащил из холодильника стейк и бросил на разогретую сковородку, чтобы мясо дало сок. Лу в своей комнатке-убежище изо всех сил пытался встать, но не мог. Облизываясь и подергивая ушами, он наблюдал, как я готовлю его последний обед.

Запах жареного мяса наполнил дом. Зашла Никки.

— Чеснок?

— Конечно. Он любит чеснок.

Мы добавили зубчик, я перевернул стейк другой стороной. Лу царапал свой настил и ворчал от нетерпения. Еда – это священное право. Он хотел есть.

Одна минута с каждой стороны, чтобы мясо прогрелось, но внутри оставалось сочным, сырым.

— Смотри, — сказал я.

Запах поднял его на ноги. Пища, чудо, объединявшее собак и людей в незапамятные времена. Волки подкрадывались к человеческим поселениям, чтобы красть объедки, а мальчик взирал в темноту, греясь у костра, и видел, как в ночи вспыхивают глаза, придвигаясь все ближе, как светлячки на огонь, отчаянно стремясь к чему-то недостижимому, готовые на любой пакт, любой договор, если это будет означать сытость. Готов за еду на все, навсегда.

Мальчик направился в ночь, с куском мяса в руке, в ту сторону, где светились огоньки. Для волка аромат пищи оказался сильнее страха, самая лучшая приманка, обещавшая лучшее будущее. Самый тощий из волков отважился первым и вышел на запах. Мальчик швырнул ему мясо, и волк съел его, и, забыв обо всем и не слушая, что там кричит мать от костра, эти двое впервые увидели друг друга по-настоящему. Это был священный союз.

Я снял мясо со сковородки, дал соку стечь и принес Лу его обед. Он сидел, облизываясь, лапы подрагивали, он был готов ко всему, готов.

— Держи, приятель. — Я дал ему стейк. Никки смотрела и плакала. Лу открыл пасть, аккуратно взял мясо и просто держал его так несколько секунд, наслаждаясь моментом, ощущениями, предвкушением пищи. Затем улегся со своей добычей на пол и уничтожил ее.

— Это очень стыдно, но мне тоже захотелось, — призналась Никки.

— Ужас.

— Но он с таким аппетитом ест.

Покончив со стейком, Лу вылизал пол. Никки дала ему остывший мясной сок со сковороды, и его он тоже слизал без остатка. Сейчас для Лу не было ничего важнее.

— У меня такое ощущение, что это не его там уколют, а меня, — сказал я. — Не знаю что делать и что говорить.

— Мне кажется, я падаю, как в страшном сне, — сказала она.

— Но сейчас мы должны это сделать.

— Да. Не могу поверить, что все заканчивается вот так.

— Мы держались весь год. Теперь пора его отпустить.

Мы сели на пол и гладили его. Он лизал меня в лицо, от него пахло мясом и чесноком. Он попытался обнять меня передними лапами, как делал это раньше, но не смог, и я сам обнял его, вдыхая запах его шерсти и дыхания. Я смотрел ему в глаза, затуманенные мясной сытостью, и видел, что сейчас в них нет боли.

— Пора ехать, — сказала она.

— Подожди немного.

Я достал ножницы и срезал немного шерсти – черной, рыжей и мягкого подшерстка. Он покосился на меня, намекая, что когти стричь не позволит. Я поместил шерсть в пакетик.

— Все. Теперь пойдем.

Я уложил его на заднее сиденье машины, на одеяло. Он немного поворчал, ему было неудобно, но тут же успокоился: ездить он всегда любил.

— Погоди, — сказал я и вернулся в дом, потом вышел обратно.

— Что ты забыл?

— Он должен сам войти в эту дверь, я взял поддержку.

Мы выехали на улицу. Лу обернулся посмотреть на наш дом.

Иногда в самые трагические моменты случаются самые странные вещи. Что-то, что заставляет нас улыбнуться.

Я смотрел на него в зеркало заднего вида, взъерошенного, настороженного, но мне надо было вести машину, и я перевел взгляд вперед. Я подумал, что немного музыки нам не помешает, и включил радио.

— С ума сойти, — сказала Никки.

— Не верю своим ушам.

Десять секунд проигрыша, которые любой гитарист рано или поздно пытался сыграть в своей жизни, — а потом заиграла «Лестница в небо». Клянусь, все было именно так.

Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись. Лу потянулся к нам.

— Ар-ру.

Мы слушали эту песню всю дорогу до клиники, восемь минут.

Я вытащил его из машины и поставил на асфальт, продев под брюхо «чемоданную» поддержку. Он выровнялся, пошатавшись немного, и тогда я отпустил рукоятку и прицепил ему к ошейнику поводок.

— Пойдем, Лу.

Мы двинулись вперед. Он практически не чувствовал задних лап, они были как деревяшки, но он шел все равно. Он слышал меня. Для него тоже это было важно.

Дважды мне пришлось поддерживать его. Но когда мы добрались до входа, Никки открыла нам дверь, и мы вошли внутрь, Лу выровнялся вновь.

— Рядом, — жестом скомандовал я.

По левую сторону от меня, как он ходил всегда. Поводок не натянут. Лу шел вперед. Он переступил порог кабинета и только там покачнулся, опираясь о мою ногу. Я подхватил его. Доктор Филлипс с помощником уже ждали нас, оба держали в руке печенье, то самое, которое Лу так любил.

— Это поможет ему расслабиться. Так, Стив, теперь кладите его на стол.

— Я люблю тебя, Лу.

— Я рад, что был знаком с таким псом, — сказал он.

— Лу, ты мой герой.

Я обнял его.

— Все, Стив. Я делаю укол.

— Я очень тебя люблю. Будь молодцом. Хороший мальчик, Лу. Да? Ты мой герой. Я люблю тебя, Лу. Я тебя люблю.

Жизнь оставила его. Я ощутил этот момент. Безволие, ускользание, то, как ухолит душа. В моих руках осталась только тяжесть. Он спасал других, он дарил им надежду, а теперь жизнь покинула его, как птица, он улетел прочь, от меня, и скрылся где-то среди деревьев на высоком холме.

Эпилог

Дорогой Лy

Мне было трудно писать о тебе. Столько воспоминаний.

Наша жизнь была полна неожиданностей, я никогда не знал, чего от тебя ждать, но всегда был уверен, что это будет прекрасно.

Прости, что чуть не бросил тебя в тот день у дороги. Это была большая ошибка. Все равно что отказаться от роли в фильме своей мечты. Я завел бы себе какого-то пустоголового ретривера, а ты убежал бы вслед за семьей или уехал с чокнутым дальнобойщиком. Ты и не знал, как я был близок к тому, чтобы уйти от тебя в тот день, правда? Какое счастье, что там была Нэнси.

Ты был таким, каким я сам всю жизнь мечтал быть. Атлетом, героем, отличником. Ты умел отличать добро от зла. Мне это никогда не удавалось так хорошо.

Ты научил меня стоять на своем. Никогда не сдаваться. Ты показал, как останавливаться, замирать, вслушиваться и ощущать. Ты научил меня, когда бежать, а когда идти. Когда осторожничать, а когда действовать. Как подучать удовольствие от своей работы. Все это сделал ты.

Я так гордился тобой. Так гордился.

Встречал ли ты до меня в своей жизни приличных людей или она сплошь состояла из травки, стрельбы и белок? Мне хочется верить, что все-таки кто-то был.

Что ты увидел во мне? Я чем-то тебя вдохновил или ты смог под внешней оболочкой различить того человека, каким я мог бы стать?

Нам обоим очень повезло, друг мой.

Прошло пять лет, а я все еще просыпаюсь от того, что слышу, как ты ворочаешься у меня под кроватью, потягиваешься, зеваешь, ждешь начала нового дня.

Я слишком мало тебя фотографировал и снимал на видео. Мы были слишком заняты настоящим, чтобы думать о будущем. Мне жаль, что больше никто не увидит, как ты бегал когда-то, и никто не мог тебя догнать. Жаль, не было рядом камеры, которая запечатлела бы, как ты противостоял грабителю с револьвером или ловил насильника.

Я жалею, что не поставил твое рычание рингтоном на телефон.

Я скучаю по тебе, Лу.

Мальчишкой я жил в крохотной нью-йоркской квартирке с мамой, папой и братом, у меня был вечно всем недовольный попугай, стопки книжек про собак и комиксов, телевизор и сила воображения. Я представлял себе, как живут мальчишки где-то на ферме, в окружении щенков, сосен, хищников и природы, настоящей природы, а не той чахлой зелени, что я видел вокруг. Я мечтал, чтобы мне открылся весь этот мир.

Ты вернул мне эти мечты. Ты был гигантом, Лу. Ты был особенным, не таким, как другие, и это внушало мне благоговение. В свои тридцать четыре я вновь стал мальчишкой. В тридцать четыре года у меня появился пес.

Помнишь дворовую кошку, которая любила понежиться на солнышке под окнами нашей первой квартиры? Ты не мог до нее добраться, и она это знала и дразнила тебя. Как вы смотрели друг на друга каждое утро! Замечательная была кошка…

А помнишь парня, который катался по набережной на роликах и играл на гитаре, расписанной всеми цветами радуги, и пел что-то жуткое про пришельцев из космоса? Он был чокнутый, но тебе нравилось, как от него пахнет – шафраном и чем-то еще. Он ехал, а ты бежал за ним и нюхал воздух.

Помнишь бар с байкерами по пути на Медвежью гору? Они предлагали за тебя старый мотоцикл. Такой никудышный, что даже не заводился.

А как мы кидались шишками рядом с могилой Хемингуэя?

Уж лучше держать бесконечную череду ласковых, виляющих хвостами идиотов, чем терять тебя вновь. Пожалейте собак, что приходят на смену легенде. Я не стану искать тебе замену, это бессмысленно.

Мне нелегко пришлось, когда тебя не стало. Кто-то этого не понимает, и ладно. Но есть те, кому не надо объяснять, что значит потерять такую собаку, как ты.

С отцом мы ездили на рыбалку на залив, недалеко от Бруклина. Большие дизельные суда заплывали в открытое море, где ловилась треска и тунец, — иногда так далеко, что не видно было земли. Волны вздымались, подобно холмам, мы падали в провалы между ними, и ничего не было видно по сторонам, кроме серо-зеленых гор живой воды, которая двигалась, поднимала тебя, опускала, передавала дальше. Тебе бы там понравилось, Лу.

В то время мой старший брат полюбил читать, в основном про приключения и про войну. У нас было много хороших книг. Я потянулся за ним. В шестом классе я прочел «Старик и море»: думал, это хорошая история про рыбалку. Но это оказалась совсем другая история, и я думал, думал о ней и не мог перестать. Я решил стать писателем и еще добрых тридцать лет мечтал создать Роман Века.

Ты лежал рядом, когда я пытался написать его, Лу. Помнишь, как ты просил меня бросить и идти спать?

И все это время сюжет был у меня прямо перед глазами. Ты был диккенсовским бродяжкой, угодившим из нищеты в роскошь. Ты был мой Роман Века. Рядом с тобой всегда что-то происходило, а когда ты ушел… знаешь, мне некуда стадо идти.

Это попытка воскрешения. Ты столько раз спасал мою шкуру, и теперь я прошу тебя сделать это еще раз. Готов? Давай, приятель, я жду. Спускайся со своего холма.

Благодарности

Я благодарен профессионалам из издательства Сент-Мартинз Пресс, особенно редактору Даниелле Рэпп, которая очень любила Лу, и замечательной Элизабет Бейер, благодаря которой эта книга увидела свет Это прекрасные, талантливые люди.

Огромное спасибо Джеффу Клейнману из Folio, который провел меня через все рифы и подводные камни. Без его подсказок, тычков и подначек ничего бы не вышло.

Большое спасибо Джеку и Колин Дакдэниел из Академии собаководов в штате Вашингтон. Они рискнули взять на работу городского хлыща и сделали из него инструктора-собаковода. И спасибо Нэнси Баер, бывшему менеджеру академии, которая обучила меня всем тонкостям ремесла и помогла с написанием первых двух книг. Я всегда буду ценить ее юмор и доброту и никогда не забуду всех талантливых инструкторов, работавших в академии и всегда готовых прийти на помощь. За годы работы они спасли жизнь тысячам собак, и им есть чем гордиться.

Спасибо Нэнси Бэнкс, которая уговорила меня в тот далекий день в Мендосино взять израненного, блохастого Лу в машину. Без нее у нас не случилось бы всех этих захватывающих приключений. И спасибо маме Нэнси, которая научила Лу давать лапу.

Мои друзья Дин, Билли и Джефф знали и любили Лу. Лу тоже их любил. Даже Билли.

Доктор Майрон Филлипс был ветеринаром Лу последние восемь лет его жизни. Он был человеком старой закалки, мудрым, добрым и терпеливым. Спасибо, док, что помогли Лу прожить так долго.

Спасибо койоту, который вернул мне Лу. Я сожалею, что тебе надрали задницу, дружище.

Спасибо Меган и Курту Андерсону, хозяевам Соло. Он был одним из первых псов, спасенных Лу, а теперь Меган сама занимается тем, что помогает больным собакам. Я рад, что мы с Лу указали вам этот путь. Соло был очень славным, и это замечательно, что нам удалось его спасти.

Энн Гордон всегда была лучшим другом Лу, она дрессирует животных для Голливуда и творит с ними чудеса. Я многому у нее научился, особенно что касается кошек. Мы вместе даже написали книгу о дрессировке котов. Она любит животных, и они ради нее готовы на все. Спасибо, Энн.

Это здорово, когда твой сосед так хорошо владеет «фотошопом». Я говорю сейчас о Дэйве Миснере. Спасибо за помощь, Дэйв.

Спасибо моему отцу, Тому Дьюно-старшему. Он пытался подкупить нашего домовладельца, чтобы тот разрешил мне держать собаку, но старый хрыч ни в какую не соглашался.

Мой брат Том повсюду разбрасывал хорошие книжки и комиксы, когда мы были детьми. Я прочитал их все. Спасибо, особенно за книжки про собак.

Моя тетя Грейс даже черту помогла бы, если бы он ее попросил, а потом напоила липовым чаем с медом. Спасибо, тетя Грейс. Как ты себя чувствуешь?

Никки Мейсон подарила Лу его последний и самый лучший дом. Ее сыновья Джек и Зак вернули Лу молодость. Спасибо вам всем за любовь и заботу о Лу, особенно в последние дни. Он тоже вас очень любил.

И, главное, спасибо тебе, Лу. Я обязан тебе жизнью и своей карьерой. Ты был моим лучшим другом. Когда-нибудь мы обязательно встретимся вновь.

Content

Стив Дьюно
Собака, которая спустилась с холма. Незабываемая история Лу, лучшего друга и героя

Предисловие

1 Ротвейлеры, сбитый олень и собачья банда

2 Милый Лy, пес-разрушитель

3 Лy нуждается в починке

4 Лy учится новому

5 Змеи, звезды и налетчики

6 Лy отправляется в горы

7 Лy находит мне работу

8 Лy-учитель

9 Скорость, юность и старость

10 Укрощение строптивого

11 Странствующий рыцарь

12 Перемены

13 Танцы с волками

14 Дикарь

15 Тайна ночного койота

16 Спасение Флавио и опись рыцаря лотереи

17 Даже герои могут страдать

18 Пес, который умел летать

Эпилог Дорогой Лy

Благодарности