Виктор Полонский

Загадка Веры Холодной

© Шляхов А., текст, 2015

© ООО «Издательство «Яуза», 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Лишь в неизменном – бесконечность,

Лишь в постоянном – глубина…

Зинаида Гиппиус

1

«13 апреля жена московского полицмейстера П. А. Золотарева неудачно вскочила на подножку площадки вагона трамвая в тот самый момент, когда стоящий трамвай тронулся. Потеряв равновесие, г-жа Золотарева не смогла устоять на ногах и упала на мостовую. По свидетельству доктора Гранина, г-жа Золотарева получила неопасные для здоровья ушибы и легкое сотрясение мозга».

* * *

«В доме Лодиной, по Малой Грузинской улице, в квартире отставного ротмистра Ветлугина обнаружено производство фальшивых гирь и аршинов. Владел и руководил производством сам квартировладелец. Фальшивые гири и аршины пользовались спросом и сбывались не только в Москве, но и в других городах России».

Газета «Московские вести», 14 апреля 1910 года[1]

В семнадцать лет невозможно поверить в то, что тебя хотят убить. До тех пор, пока твоя подруга не упадет к твоим ногам, обрызгав тебя кровью.

Пуля попала Машеньке в шею и, видимо, пробила артерию, потому что кровь вытекала пульсирующим фонтанчиком. Машенька страшно хрипела и не менее страшно извивалась. Совсем как змея. Зауженное по последней моде платье усиливало сходство. Атлас блестел и серебрился под солнцем подобно змеиной коже.

Серебряная змея быстро краснела. Платье напитывалось кровью. Подмятая под голову шляпка, раскрытый кружевной зонтик, задорно валявшийся вверх ручкой, крошечный ридикюль с причудливо-завитушечной монограммой «МП»… Такое величественное действо, как смерть, пусть даже и внезапная, немыслимо без декораций.

Змей Вера не боялась, наверное, потому, что, кроме ужей, никаких других гадов не видела. А ужа чего бояться? Он сам тебя боится, поскорее уползти норовит. И красивый – гладкий, блестящий, грациозный, изящный. Подмечать красивое и любоваться им Вера умела с тех пор, как себя помнила. Никто ее этому не учил, само получалось. Увидит цветок – и залюбуется. Уставится в небо – и застынет, глядя на облака. «Мечтательница ты моя», – ласково говорил папа, гладя Веру по голове. Вера не объясняла, что она не мечтает, а любуется. Какая разница? Важен же не повод для восхищения, а сам процесс. Вера любила, чтобы ею восхищались. Оттого и жить привыкла немножко напоказ, как будто роль на сцене играла.

При виде хрипящей Машеньки Вера забыла обо всем на свете. Да и кто бы на ее месте не забыл, от такого-то зрелища? Машеньке надо было помочь, попытаться остановить кровь, подержать за руку, сказать что-нибудь ободряющее. Но все подходящие слова вдруг вылетели из головы, а тело одеревенело. Вера смогла только сжать кулачки и закричать. Слушала свой крик, пронзительный, высокий, и думала – вот, кричу, слышу, значит, не сплю. Значит, все наяву, не во сне. Наяву… Наяву… Зачем? Кому помешала Машенька, веселая, добрая, чуточку легкомысленная? Разве за легкомыслие убивают? Машенька за всю свою жизнь никому не сделала зла. Могла вредной антрепренерше язык показать из озорства, но это же не повод. Хотели убить не Машеньку, а ее, Веру. Если бы Машенька не устремилась к валявшемуся на дорожке бумажнику, то с ней бы ничего не случилось.

Машенька тянула руки к горлу, из которого пульсирующим фонтанчиком била алая кровь, и никак не могла до него дотянуться. Вера вдруг подумала о том, что Машенькино платье безнадежно испорчено, и ужаснулась своим пошлым, неуместным мыслям. Маленький ужас наложился на большой и стал той последней каплей, которая переполнила чашу. Сначала Вера перестала слышать свой крик, а мгновением позже у нее в глазах потемнело…

Вторая встреча со смертью оказалась много страшнее первой. Когда умер папа, Вере было одиннадцать лет. Папа долго болел, и мама с бабушкой шептались о том, что ему недолго осталось. Что именно осталось – не уточняли, и так все было ясно. Шептались тихо, чтобы больше никто не услышал, но Вера, с ее острым слухом, все слышала и очень расстраивалась. Бедного папу было очень жаль и очень хотелось, чтобы он выздоровел. Кому только Вера не молилась об этом. Увы, молитвы не помогли. Папа страшно исхудал, не менее страшно кашлял – гулко и подолгу, перестал вставать с постели, перестал есть… А потом был переполох – ночная суета, шум, звон склянок, приезд доктора. Взрослые были заняты, а Вере, как старшей, пришлось присматривать за Наденькой и Сонечкой. «Агония», – на бегу обронила бабушка. Вера сразу же представила себе эту агонию – как будто папу изнутри жжет огонь. Огонь – огония – агония… Под утро бабушка пришла в детскую, обняла Веру (Наденька с Сонечкой спали) и заплакала. За эти слезы Вера простила ей все обиды, даже то, что бабушка заставила маму забрать ее из балетного училища. У Веры были способности к балету (преподаватели говорили, что большие), было желание играть, блистать на сцене, но все это разбилось о бабушкино «не надо нам этого». Бабушка – кремень, все всегда делается по ее желанию. Папа и мама с ней никогда не спорили, согласились и в тот раз. Только тетя Лена попыталась возражать, но что толку возражать бабушке? Тетя Лена потом плакала и угощала Веру пастилками. Пастилки уже в рот не лезли, но отказываться было неловко. «Вот увидишь, ты будешь, будешь, будешь балериной…» – твердила тетя Лена. Вера послушно кивала, но в глубине души понимала, что тетя говорит неправду. Не со зла и не из вредности, а для того, чтобы успокоиться самой и утешить племянницу. За недолгое время, проведенное в школе, Вера успела понять главное правило балета. Чем раньше начнешь, тем большего добьешься. Пройдет год-другой, и можно уже не пытаться, потому что толку все равно не будет. Одна только радость осталась – воспоминание о том, как, улучив момент, когда не было репетиций, Вера пробралась на сцену и самозабвенно прыгала там, изображая балет. На сцене Большого театра! Пусть днем, пусть в пустом зале, но на сцене Большого театра! Прыгала долго, аж вспотела от усердия. Прыгала до тех пор, пока не услышала аплодисменты и мужской голос: «Браво!» Аплодисменты были вялыми, какими-то снисходительными, голос тоже был без восторга, но кому еще из Вериных подруг аплодировал сам Горский?[2] Вере, кроме тети Лены и сестер, никто после не верил, ни взрослые, ни подруги. Слушали и улыбались, как же, сам Горский аплодировал, ври больше. Тетя Лена верила, потому что как актриса умела тонко чувствовать, когда люди врут, а когда говорят правду. Ну и понимала, что про такое не врут. Это уже что-то вроде святотатства получается. А сестры верили, потому что привыкли верить Вере. Она их никогда не обманывала. Если бабушка стращала, что от шоколада животы вздуются и заболят, то Вера объясняла, что от шоколада в животе только приятно становится, сколько его ни съешь. Просто дело в том, что они живут небогато, каждая копейка на счету, приходится экономить, а шоколад, даже леновский[3], не говоря уже о том, что от Эйнема[4], стоит дорого. Сестры понимали и переставали плакать. Вера все удивлялась, почему взрослые говорят неправду на каждом шагу. Когда выросла, удивляться перестала.

Папа умер не страшно. Лежал потом тихий, строгий, непохожий на себя, с заострившимися чертами лица и закрытыми глазами. А Машенька… При одном лишь воспоминании сердце екнуло, и Вера снова провалилась в спасительную тьму, где нет ни чувств, ни мыслей, ни переживаний, ни сожалений. Ничего нет.

– Верочка, – позвал знакомый голос, самый любимый.

Или уже не самый? Или совсем не любимый? А разве можно любить после того, как увидела смерть?

– Верочка! Ты меня слышишь?! Верочка! Верочка! Ответь, прошу тебя!

Если зовут так настойчиво, волей-неволей приходится подчиниться. Только отвечать Вере не хотелось, потому что нечего было отвечать. Точнее – слишком много чего хотелось сказать. Словами и не выразить, разве что только взглядом. Вера открыла глаза и увидела прямо перед собой большое розовое пятно с двумя поблескивающими звездочками. Пятно постепенно становилось все четче – вот на нем проступил нос, вот звездочки превратились в стекла пенсне. Владимир видел превосходно, а пенсне носил из щегольства, вернее – для солидности. Какой же адвокат без пенсне? Не комильфо. Зачем ему пенсне сейчас? Забыл снять?

– Верочка! – ахнул муж. – Наконец-то!

Голос его был прерывист, словно ему не хватало дыхания. Вер-ох-оч-ох-очка! Запыхался? С чего бы это. Такой голос Вере не понравился. Ей нравился обычный голос мужа – сочный, уверенный баритон. А если он еще и звенит от восторга… В тот вечер, на выпускном балу, муж, тогда еще не муж, а «просто Владимир без отчества» читал Вере Гумилева. «Озеро Чад» – чудное стихотворение, красивое и щемящее. От красоты должно немножко щемить внутри, иначе это и не красота вовсе, а так, vulgarité[5].

Я была женой могучего вождя,

Дочерью властительного Чада,

Я одна во время зимнего дождя

Совершала таинство обряда.

Говорили – на сто миль вокруг

Женщин не было меня светлее,

Я браслетов не снимала с рук.

И янтарь всегда висел на шее…

Вера тоже когда-то была женой могучего человека. Пусть и не вождя, не Африка, чай, у нас, но могучего, сильного, уверенного в себе человека. Адвоката, спортсмена, автомобилиста, стрелка, любителя бокса. А теперь этот человек плачет в ее присутствии и, кажется, совсем не стесняется своих слез. И еще так по-детски шмыгает носом… Слезы мужа немного покоробили Веру, а шмыганье растрогало. Ей захотелось сказать ему что-нибудь ободряющее, но ничего, кроме пошлейшего «все будет хорошо», в голову не приходило. Поэтому Вера сказала стихами:

– Я ломала мой редкостный веер…

«Редкостный веер» – это Верина жизнь. Семнадцать размеренных лет и три месяца кутерьмы. Восхитительно интересной и, как оказалось, смертельно опасной кутерьмы. Не погружаясь в ужасные воспоминания, Вера тем не менее понимала, знала, что Машенька погибла из-за нее. Вместо нее… Кому надо было убивать Машеньку, прелестного мотылька, беззаботно порхавшего по жизни? Ровным счетом никому. Машенька умела ладить со всеми, без исключения. Она даже отказывать умела так мягко, что отказ оставлял приятное послевкусие. А вот Вера успела натворить дел… Сделать ничего толком не успела, а дел натворить успела. Интересно, это сейчас у нее calembour[6] получился? Ах, всего лишь очередная глупость, не более того…

– Упиваясь восторгом заранее, раздвигала я гибкие складки у моей разноцветной палатки… – подхватил муж.

Подхватил и осекся, потому что дальше были вот такие строки:

А теперь, как мертвая смоковница,

У которой листья облетели,

Я ненужно-скучная любовница,

Словно вещь, я брошена в Марселе.

Чтоб питаться жалкими отбросами,

Чтобы жить, вечернею порою…

Тогда, на балу, они звучали совсем иначе. Притягательно, маняще… Когда счастье переполняет тебя настолько, что вот-вот начнет переливаться через край (шутка ли – гимназия окончена!), то так и тянет приправить его острой перчинкой. Представить смоковницу с облетевшими листьями, то есть женщину, у которой все хорошее осталось в прошлом, и знать при этом, что у тебя ничего подобного никогда не случится. Верить и знать.

Не случится… Год с небольшим прошел с того дня.

Мокрое от слез лицо со сползшим на нос пенсне заволокло пеленой. Перед Верой предстал тот, прежний, Владимир. С горящими от любви и восторга глазами, тонкими аристократическими чертами лица и красивыми, чувственными губами. Вера подумала, что если он сейчас спросит позволения поцеловать ее, то она скромно потупит взор и, едва слышно, ответит «да». Или просто кивнет.

– Вера, вы выйдете за меня замуж? – неожиданно и просто спросил Владимир.

Вера опустила голову, глубоко вдохнула, прислушалась к своему сердцу, которое вдруг забилось часто-часто, и пролепетала:

– Да.

И еще дважды кивнула для верности, опасаясь, что громкая музыка может помешать Владимиру расслышать ее ответ.

Но он расслышал. Просиял от радости, хотя, казалось, пуще сиять и некуда, подхватил Веру и закружил ее в вальсе. Вот так случается в жизни – отошла на балу с кавалером в угол перемолвиться словечком, а вернулась танцевать уже невестой.

«Не-вес-та! Не-вес-та! Не-вес-та!» – в такт музыке пела душа. Теперь уже можно было признаться себе в том, что это была любовь с первого взгляда. Увидела в дверях красивого молодого человека и еле удержалась от того, чтобы броситься ему навстречу… Еле-еле, даже губу закусить пришлось, чтобы преодолеть соблазн. Вредина Анька Боде заметила это и сразу же начала отпускать неуклюжие остроты на тему «сколько губы ни кусай, они от этого полнее не станут». О своих блеклых ниточках подумала бы! Но Вере вдруг стало так хорошо, что она даже расхотела сердиться на Аньку, даже «бара-а-анессой» ее не назвала.

Так было хорошо…

Совсем недавно Вере было так хорошо…

А сейчас так плохо, что хуже, кажется, и не бывает…

Заснуть бы и не просыпаться…

– Где я? – спросила Вера, очнувшись от забытья в очередной раз.

– Дома, Верочка, дома, – как показалось, обрадованно, хотя радоваться было нечему, ответил муж.

Дома как-то странно пахло – холодом и чем-то медицинским.

– Уже зима?

Вера никак не могла вспомнить, когда умерла Машенька. Кажется, это было летом? Или осенью?

– Господь с тобой, Верочка, опомнись! – испуганно зачастил муж. – Второе августа сегодня. Понедельник.

Второе августа. День памяти святого Блаженного Василия Чудотворца, папиного небесного заступника. Он, наверное, теперь и Верин заступник тоже. Или не он? Вера решила, что додумает про заступников после, потому что сейчас у нее не осталось сил даже на то, чтобы сказать несколько слов мужу. Хотелось снова вернуться обратно, в покойную тьму, но что-то мешало. Что-то с ней было не так.

– Что со мной было? – спросила Вера у мужа.

– С тобой все хорошо, Верочка. Доктор сказал, что с тобой все хорошо…

«С тобой» оба раза прозвучало с неким особенным смыслом.

– А с ребенком? – Вера уже догадалась, но, чтобы поверить в такое окончательно, ей требовалось подтверждение.

– Доктор сказал, что это из-за нервного потрясения. – Владимир судорожно сглотнул и часто-часто заморгал. – Спазм… Не переживай, милая, тебе всего семнадцать, у нас еще все впереди…

Не было сил для того, чтобы плакать, и не было желания смотреть на разом опостылевший белый свет. Вера поспешила закрыть глаза.

2

«Недавно домовладельцы Девкина переулка обратились в городскую Думу с просьбой переименовать его в Елоховский переулок. По их свидетельству, им более невозможно было жить в переулке со столь неблагозвучным названием. Комиссия по регулированию города Москвы, рассмотрев обращение, оставила просьбу без удовлетворения, поскольку признала, что название Девкин переулок имеет историческое значение. Члены комиссии не видят в названии переулка ничего неблагозвучного или зазорного. Оно пошло не от девиц легкого поведения, а от работниц с ближайших фабрик, имевших обыкновение здесь селиться».

* * *

«В доме Юдиной, по Колодезной улице, в Сокольниках жена слесаря В-ва в отсутствие мужа его же бритвой перерезала себе горло, предварительно перебив топором всю посуду и мебель. Записки, объясняющей свой поступок, покойная не оставила».

Ежедневная газета «Утро России»,

23 апреля 1910 года

Лучший день для свадьбы – Красная горка, первое воскресенье после Пасхи. Девять недель из-за поста и праздника в церквях не совершают таинство бракосочетания, поэтому свадеб на Красную горку играется великое множество. Посмотришь по сторонам, и кажется, что вся Москва только свадьбами и занимается. Весна! Листочки зеленеют, почки на деревьях распускаются, кажется, что ничего в природе нет, что бы любовью не дышало, как сказал поэт. Когда Владимир спросил, на какой день назначить свадьбу, Вера, не раздумывая, ответила – на 25 апреля, на какой же еще? Владимир не возражал.

Возражать он начал, когда речь зашла о том, где играть свадьбу да кого пригласить. Вере свадьба представлялась скромным уютным праздником в кругу близких. Мама, тетя Лена, несколько гимназических подруг, брат Владимира Алексей (других родственников у мужа не было), кто-то из его друзей… Помпезности и многолюдья не хотелось. Бракосочетание – интимный праздник, глубоко личный. Если вдуматься, то все, кроме жениха и невесты, то есть уже мужа и жены, на нем лишние. Но Владимир думал иначе.

– Ты пойми, – сказал он, пытливо заглядывая Вере в глаза, – я – адвокат, и мой круг общения весьма велик. Если одного пригласить, а другого не пригласить, то неизбежно пойдут обиды, отношения осложнятся. Да и репутация моя пострадает от скромной свадьбы. Скажут – плохи дела у Холодного, если даже по такому случаю на хорошее застолье у него средств не хватило. А этого допустить никак нельзя.

От этого доверительного «ты пойми» и взгляда, которым сопровождались эти слова, Вера просто млела. Таяла, как лед на июльском солнце. И конечно же, все понимала, потому что нельзя было не понять. Да, надо пригласить всех, чтобы никому не было обидно. Да, Владимиру надо поддерживать репутацию, чтобы хорошо зарабатывать и достойно содержать семью. Их семью. Увлечение автомобилями, к слову будь сказано, тоже требует немалых денег, ну и вообще…

Платье Вера шила у самой Надежды Ламановой, поставщицы Двора Ее Императорского Величества. Очередь на пошив в ее ателье была расписана аж до ноября, но выручила тетя Лена, Елена Константиновна. Надежда Петровна шила костюмы для Художественного театра. Тетя Лена, хотя и служила в Малом, но знакомства в актерской среде имела самые широкие. Ей не составило труда получить для любимой племянницы записку к Ламановой от самой Ольги Книппер-Чеховой. Верочка приехала на Тверской бульвар, предъявила записку и была тотчас же принята. Не Ламановой, конечно (чай, не Книппер-Чехова приехала), но одной из лучших ее мастериц, Софьей Павловной. Про Софью Павловну в Москве говорили, закатывая глаза и с придыханием, потому что была она не мастерица, а настоящая кудесница. Любой недостаток могла скрыть, а достоинства подчеркивала столь изящно, что они представали в самом наивыгоднейшем свете.

– Полнота красит женщину, – сказала Софья Павловна, окинув Веру быстрым цепким взглядом.

Вера скорбно вздохнула. Полнота, конечно, придает миловидности, но ей бы хотелось выглядеть немного иначе. В мечтах Вера видела себя тоненькой, хрупкой, изящной тростинкой. Когда спускалась на землю, расстраивалась – и рост маловат, и лодыжки толстоваты, да и лицо слишком уж округлое. Миловидно, но не изящно.

Софья Павловна мгновенно все поняла, словно прочла книгу Вериной души.

– Атласное с прямым, плотно прилегающим корсетом и срезанным шлейфом, – сказала она тоном, исключавшим любые возражения (да и кто бы осмелился?). – Декольте и по подолу кружевами… Вставки экрю?.. Гм… Нет, обойдемся без вставок…

Вере дали образцы, она выбрала ткань, Софья Павловна похвалила ее вкус и велела принести отрез. Когда Вера увидела материю «целиком», то утвердилась в своем решении окончательно. Одно дело – лоскуток в руках мять, и совсем другое видеть во всем великолепии. А затем началось волшебство. Софья Павловна накинула материю на манекен и начала прихватывать то здесь, то там булавками. Не прошло и минуты, как Вера увидела наяву свое платье, придуманное, но еще не сшитое. Ахнула, посмотрела на Софью Павловну восхищенным взглядом и только сейчас вспомнила, что не спросила о цене. Узнав цену, ахнула повторно (на сей раз про себя), потому что не ожидала, что будет так дорого, но согласилась. Во-первых, потому что у Ламановой не торгуются, здесь не Охотный Ряд. Хочешь – соглашайся, не хочешь – шей у тех, кто попроще, глядишь, вместе с пошивом в четвертной уложишься. Во-вторых, замуж выходят один раз в жизни (про себя Вера откуда-то точно знала, что это будет один-единственный раз). Можно забыть о вечной своей экономии и пошиковать.

Владимир удивил выбором места для торжества. Вера ожидала чего-то строго-чопорного, под стать ее представлению об адвокатах, но никак не веселого, даже разгульного, загородного ресторана «Эльдорадо». Слава у него была та еще. То пьяные купцы в зале подерутся, то буйный гость в потолок выстрелит, то недовольный пением в певицу графином запустит. Загородный ресторан, одним словом. За город зачем ездят? За разгулом, подальше от глаз людских. Но Владимир заверил, что все будет хорошо, а выбор объяснил тем, что владелец «Эльдорадо» Илья Арефьевич Скалкин – его клиент, свой человек. Стало быть, можно рассчитывать не только на приличную скидку, но и на то, что и еда, и напитки будут высшего качества.

– Я наших рестораторов хорошо знаю, – добавил Владимир. – Кто не плут, тот выжига, а из званых обедов у них принято извлекать максимум выгод. Стоит только гостям немного захмелеть, как им начинают подавать какое-нибудь пойло вместо хороших вин, рыбу с душком, мясо с прозеленью. Это называется «делать дупеля». Хочется, чтобы наш праздник прошел без сучка без задоринки.

Вере тоже хотелось, чтобы без сучков и без задоринок. Единственный такой день в жизни, самый памятный. А еще она представила, как славно будет ехать из церкви в ресторан рядом с мужем (уже с мужем!) через всю Москву. На самом деле не через всю (венчаться собрались в церкви Вознесения у Никитских Ворот, в «большом Вознесении»), а через половину, но все равно радостно. Весна, солнце, любовь, радостные лица… В том, что день будет солнечным, сомнений не было, ведь на Пасху и на Красную горку всегда стоит хорошая погода.

Так оно и вышло – без сучков, без задоринок. Мама с бабушкой плакали, мама искренне, а бабушка так, для проформы платочек к глазам подносила. Наденька и Сонечка ликовали и откровенно завидовали тому, какая Вера красивая. После венчания ехали вдвоем на новенькой щегольской двойке. Молчали, потому что когда так хорошо, разговаривать совсем не хочется. Солнце уже не пригревало, а грело, да так, что Вера сбросила с плеч накидку. Владимир держал ее за руку, обручальное кольцо, к которому Вера еще не успела привыкнуть, сияло на пальце. Возле Страстного монастыря над ними вдруг закружилась белая голубка и кружила долго-долго, пока ползли в тесноте, да не в обиде, промеж других повозок до Старых Триумфальных ворот. Может, и дольше бы кружила, да извозчик, увидев вдруг открывшееся перед ним свободное пространство, оглушительно гикнул, поднимая кнут, и спугнул птичку.

Обед ничем не отличался от других застолий подобного рода. Какое-то время поначалу гости произносили тосты, желая молодым всяческих благ, а затем разбились на группы (некоторые даже пересели) и заговорили о своем. Адвокаты – с адвокатами, коммерсанты – с коммерсантами, дамы делились не по профессиям, а по положению и возрасту. К Вере подошел Алексей, брат мужа, то есть деверь (слово новое, привыкать надо). Переглянулся с братом, улыбнулся понимающе и сказал:

– Иди уж к своим «аблакатам», братец, они тебя заждались. А я Веру постараюсь развлечь в твое отсутствие.

– Я бы прошлась немного, – воспользовалась случаем Вера.

В «Эльдорадо» все было хорошим – и блюда, и убранство, и вышколенные официанты в черных фраках, и мебель, и чудный зимний сад, только вот красивые стулья оказались неудобными. Как сядешь, вроде ничего, а минут через пять спина начинает деревенеть, и приходится то и дело ерзать. Вера не утерпела и пожаловалась на стул мужу. Владимиру было много легче уйти, потому что мужчины не носят корсетов, а без корсета сидеть всяко вольготнее, но тоже неудобно. Муж (это слово даже в уме произносить было упоительно) согласился, что стулья и впрямь неудобные, и рассказал, что всю мебель хозяину, Илье Арефьевичу, сделали на заказ, и обошлась она ему весьма не дешево. Вот оно как бывает, дорого, да не мило, хотя на вид стулья красивые, даже очень.

Алексей увел Веру в зимний сад. Вера за все время их десятимесячного знакомства толком с Алексеем не разговаривала и мнение о нем составила по рассказам мужа.

– Я – крючкотвор и немножко технарь, – говорил муж, намекая на свое увлечение автомобилями, – а вот брат мой старший – настоящий служитель муз. Он им всем служил, разве что кроме Урании[7], но в конце концов стал музыкальным критиком. Ну и театральным заодно. Строгий у меня братец, ой какой строгий. Про него так говорят: «Холодный не критикует, а обухом прикладывает». Я сам его побаиваюсь немного.

Говоря «сам побаиваюсь», Владимир, разумеется, шутил. Он никого и ничего не боялся, и Вере с ним было очень спокойно. Да и сам Алексей совсем не был похож на человека, который «обухом прикладывает». Взгляд добрый, с губ почти не сходит легкая улыбка, злые люди так не смотрят и так часто не улыбаются.

При встречах Алексей непременно рассказывал какие-нибудь истории, анекдоты из богемной жизни. Вере нравилось не только как он рассказывает (выразительно, ярко), но и о чем. В историях Алексея не было пошлости и грязи, чужих тайн он не выдавал и в чужом белье не копался, рассказывал о другом. О проделках студентов консерватории. О том, как у скрипача Исаева украли прямо во время концерта ценную скрипку, а потом оказалось, что он ее сам за кулисами оставил. О том, как тот же Исаев вызвал другого скрипача на дуэль, да не обычную, а скрипичную – кто кого переиграет…

Сейчас Алексей тоже рассказал забавное. Некая генеральская вдова, сорока пяти лет от роду, пытается поступить в частную театральную школу актрисы Художественного театра Софьи Халютиной. Халютина в большом затруднении. Вдова и слышать не желает о том, что в ее возрасте поздновато начинать готовиться к сцене. Утверждает, что талант может проявиться и в старости, то грозит нажаловаться на Халютину градоначальнику, то прельщает ее тройной платой и пожертвованием пятисот рублей на нужды школы. Вера похихикала, уж больно смешно рассказывал Алексей, а сама в душе пожалела несчастную вдову. Мечтала всю жизнь о сцене, да, видно, сначала родители не пускали, а потом муж. И чего Халютина вредничает? Что, тройной оплаты за труды ей мало, да еще пятисот рублей в придачу? Открыла школу, так учи всех желающих, а там видно будет. Другое дело, если у вдовы способностей нет. Так речь идет не о способностях, а о возрасте.

– Что-то вы погрустнели, Вера… – обеспокоился Алексей, заметив тень, мелькнувшую на Верином лице. – Или устали?

– Устала немного, – поддакнула Вера.

Не станешь же так вот, к слову, рассказывать, как тебя саму из балетной школы забрали (до сих пор иногда сцена Большого театра снится и Горский в зрительном зале). И про то, как старательно растягивала пальцы, обучаясь игре на фортепиано, тоже не хотелось рассказывать. При чем тут фортепиано? При том, что, потерпев фиаско с балетом, Вера решила стать актрисой, как тетя Лена. А актрисе для карьеры непременно надо уметь петь и играть на фортепиано. И про участие в любительских спектаклях, и про то, как тетя Лена похвалила Верину Ларису в «Бесприданнице», и про многое другое… Добрую половину из всего этого Вера еще мужу рассказать не успела.

Алексей предложил посидеть в одном из свободных кабинетов при зимнем саде. К радости Веры, там оказались не давешние стулья, а уютные мягкие кресла и столь же удобные диваны. И никакой публики, а то многолюдье уже начало утомлять. Официанта, который вошел следом за ними, Алексей отослал за шампанским, а затем посмотрел на Веру с каким-то странным, новым, выражением и сказал:

– Я бы хотел поговорить с вами, Вера, об одном весьма серьезном деле. Только прежде вы должны дать мне слово, что о нашем разговоре никто не узнает. Даже Владимир.

Вера сильно удивилась подобному повороту событий. Сначала подумала, что Алексей станет признаваться ей в любви. А что? Случается ведь и такое. Старшая сестра Тани Тутубалиной, Вериной одноклассницы, чуть ли не из-под венца сбежала с родным братом своего жениха, гвардейским поручиком. И обвенчалась с ним где-то под Зарайском. Таня два месяца потчевала подруг романтическими историями про сестру. Но Алексей смотрел не так, как смотрят влюбленные или хотя бы вожделеющие. В глазах его не было никакого блеска, один только интерес. Чувствовалось, что Вера интересна ему как человек, а не как женщина. Может, он вообще не интересуется женщинами, раз не женат до сих пор, а ведь ему уже хорошо за тридцать.

– Даю вам слово, – сказала Вера, сообразив, что слишком, до неловкости, затянула с ответом.

А кто бы не дал на ее месте? Любопытство – это не грех и не порок. Это страсть, которая как начнет жечь тебя изнутри, так хоть караул кричи. Тебе собираются поведать тайну, и, судя по всему, весьма важную. Возможно ли прервать разговор и уйти?

Алексей удовлетворенно кивнул, давая понять, что иного ответа он и не ждал.

– Вы хотели бы послужить Отечеству, Вера? По-настоящему, всерьез? Но хочу сразу предупредить, что это может быть немного…

– Опасно?! – восхищенно выдохнула Вера, обожавшая всяческие авантюры с приключениями и зачитывавшаяся Понсоном дю Террайлем[8].

– Оригинально, – улыбнулся Алексей.

Таинственно да вдобавок оригинально! Вера едва не захлопала в ладоши от восторга, но смогла удержаться от столь бурного проявления чувств. Алексей сказал, что дело серьезное, значит, и вести себя следует серьезно. Несерьезным людям серьезных дел не поручают.

3

«За прошлый год в Москве было 42 956 смертных случаев, т. е. на 3358 случаев больше, чем в предшествовавшем году. Если исключить холерный 1892 год, то такой смертности в Москве не было с 1886 года».

Газета «Новое время», 13 мая 1910 года

Две неожиданности случились на свадьбе – предложение Алексея и глупая Наденькина затея.

Вы хотели бы послужить Отечеству? Она, Вера Левченко, теперь, впрочем, уже не Левченко, а Холодная (привыкайте, привыкайте скорее, Вера Васильевна), и «послужить Отечеству»? Рада бы, да как?

Под парфе[9], которое вместе с шампанским по собственному почину принес официант, Алексей изложил суть своей просьбы. Было так интересно, что большую часть времени Вера просидела с открытым ртом и ложечкой в правой руке, забыв про таявшее лакомство. Оно и к лучшему, потому что съедено сегодня и без того было много. А вот Алексей ел как ни в чем не бывало, обстоятельно, с удовольствием, даже не ел, а лакомился. Вера где-то слышала, что все мужчины, которые любят сладкое, сладострастники и распутники, и весьма радовалась тому, что ее Владимир ни тортов, ни печений, ни пастилы, ни шоколада не жаловал. Вот фрукты любил, это да, мог за один присест целую вазу яблок сгрызть.

– Получилось так, что основным моим занятием стало не то, что на виду у всех, а то, чего никто не видит, – загадочно начал Алексей. – Я, Вера, служу в… некоем делопроизводстве, которое занимается выявлением иностранных шпионов и их здешних пособников…

Иностранных шпионов! Вера сразу же представила восхитительную картину. Ночь, льет дождь, сверкают молнии, а Алексей в черном плаще и надвинутой на лоб шляпе с черными полями, выслеживает шпиона. Бесшумно крадется за ним по улице (вроде бы по Ордынке, с чего бы именно по ней?), замирает при каждом шорохе, прячется в подворотне. В рукаве у Алексея стилет, за поясом – револьвер, к правой ноге на специальных ремешках прикреплен кинжал. Ловко прикреплен, так, что при обыске не найти. В левой руке Алексей держит потайной фонарь, с помощью которого время от времени подает сигналы своим помощникам…

– Я вам доверяю тайну, которую знают только причастные. Брат мой ничего об этом не знает. И пусть он дальше остается в неведении…

Вера кивнула – да, конечно, я же дала слово. К честному слову она относилась очень строго. Не давши – крепись, а уж если дала, то держись. Иначе позор, бесчестье, невозможно будет людям в глаза смотреть. Видимо, Алексей подметил в ней эту черту, потому и доверился. Ну и любовь к приключениям тоже, наверное, успел разглядеть. Во всяком случае, в сентябре прошлого года он мог видеть, как Вера на пикнике читала Рокамболя.

Вера ожидала чего-то невероятного, но поручение Алексея ее разочаровало. И отчасти даже возмутило. Разочаровало своей прозаичностью, а возмутило нехорошим душком, от него исходившим. Слугам Отечества понадобилось подсунуть (другого слова и не подберешь) своего человека в окружение австро-венгерского военного атташе графа Лелио фон Спаннокки, майора их австрийской армии, ловеласа, бонвивана и вместе с тем весьма скрытного и осторожного человека. Вере очень хотелось спросить, красив ли Спаннокки, но столь явно выраженное легкомыслие могло бы испортить все дело. Вдобавок Алексей мог плохо подумать о жене брата. Впрочем, неизвестно, что Алексей на самом деле думал, потому что в речи его прозвучали такие слова, как «вы в его вкусе» и «очаровать».

– Спаннокки часто наезжает в Москву из Петербурга по своим делам. Встречается с агентами, получает сведения, заводит знакомства. Если в Петербурге, а на глазах у посла и прочих посольских чиновников, которые по долгу службы обязаны следить друг за другом, Спаннокки приходится несколько сдерживать свои… порывы, то в Москве он дает себе волю. Не так, разумеется, как охотнорядские купчики, а деликатно. Европеец все же, аристократ. И, что самое главное, ему нравятся женщины вашего, Вера, типа. В нашем деле очень важно учитывать предпочтения противника…

Видимо, услышав эти слова, Вера не смогла скрыть своего возмущения, и что-то такое отразилось на ее лице, потому что Алексей сразу же начал успокаивать.

– Нет-нет, вы, должно быть, совсем не о том подумали. Как можно! Нет, все останется исключительно в рамках приличия, и дело ни в коем случае не зайдет дальше совершенно невинного флирта! Вам нужно будет улучить момент, добавить Спаннокки в шампанское или в вино снотворного и заглянуть в портфель, который он постоянно носит с собой…

Заглядывать в чужие портфели тоже не комильфо, но тут все зависит от случая. Если достоинством своим и женской честью жертвовать нельзя ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах, то порыться в портфеле у шпиона вполне допустимо. Он же первый начал – приехал к нам под видом приличного человека, дипломата, а сам занимается мерзкими делишками. Сказано же в Писании, что какой мерой вы мерите, такой и вам будет отмерено. Ради пользы Отечества через многое можно переступить. Не через все, конечно, иначе получится, что переступила через себя саму, но через многое. А имя у Спаннокки красивое, музыкальное. Ле-ли-о-фон-Спан-нок-ки! Ле-ли-о-фон-Спан-нок-ки! Ля-ля-фа… Менуэт… Нет, человек с таким именем просто не имеет права быть некрасивым! И в то же время в фамилии Спаннокки слышится опасность. Спаннокки похоже на стаккато – острый, отрывистый звук, похожий на укол шпаги. Тревожно…

Красив Спаннокки или нет, для дела большого значения не имело, можно сказать, что не имело никакого значения, поскольку для Веры отныне и навсегда существовал только один мужчина – ее законный супруг. Но иметь дело с красивым человеком во всех отношениях приятнее, чем с некрасивым. Вера любила все красивое – чувства, людей, вещи. Вдруг Вера сообразила, что наружность Спаннокки все-таки имеет значение для дела. Если он красив, то легко поверит в то, что смог заинтересовать Веру. Без интереса ведь никакого флирта не бывает. Все естественно и подозрений вызывать не должно. А если, к примеру, Спаннокки лыс, толст, пучеглаз, да вдобавок еще у него на носу бородавка (Веру аж передернуло от перспективы иметь дело с таким уродом, пусть даже и ради пользы Отечества), то тогда Верин интерес к нему может показаться подозрительным. Впрочем, всегда можно изобразить корыстные мотивы. Корыстные мотивы в двадцатом веке ни у кого подозрений не вызовут. Время такое, расчетливое, «арифметическое», как говорил покойный отец. Отец был словесником, но к точным наукам относился с уважением и хорошо в них разбирался.

Вера поколебалась немного (искренне колебалась, не жеманничала) и согласилась помочь деверю и Отечеству.

– Вера, я на вас надеюсь, – сказал Алексей. – Если бы я мог обратиться к кому-то другому, то не стал бы…

Вера обиделась. Сильно обиделась, потому что все скопившиеся за сегодняшний день чувства требовали выхода.

– Напрасно вы так! – запальчиво воскликнула она. – Это даже обидно! Выходит, что… что… что…

Чувств было много, а слова за ними не успевали. Вера никак не могла подобрать нужного оборота, чтобы выразить Алексею свое недовольство в недвусмысленной, но в то же время деликатно-сдержанной форме. Родственник ведь, а теперь еще и кто-то вроде компаньона. Но слова никак не желали приходить на ум, и пришлось выражать эмоции жестами. Вера резко взмахнула левой рукой (правая так и была занята – держала ложечку) и сбила со стола вазочку с подтаявшим парфе. Вазочка была мельхиоровой, поэтому не пострадала, но загустевшие от холода сливки весьма живописно растеклись по дорогому ковру. В пятне Вера углядела длинноклювую птицу, раскинувшую крылья и распушившую хвост, и подумала, что это тоже, наверное, к счастью, как и давешняя голубка. Сливки-то тоже белые.

Вера смущенно ойкнула, зачем-то вскочила на ноги, опрокинула при этом кресло и теперь уже смутилась окончательно. На шум прибежали сразу два официанта и стали наводить порядок, а Вера и Алексей вернулись к гостям.

Поразительно, но столь долгого отсутствия невесты, казалось, никто не заметил. Вера ожидала, что сейчас все обернутся и станут спрашивать, где она была, но на нее обратила внимание только сестра Наденька. Подбежала, сердито топнула ножкой и совсем по-взрослому ворчливо сказала:

– Обыскалась уже вся, нет тебя и нет. Пошли!

Левую руку Наденька держала за спиной. Там явно что-то было. Наденька обожала каверзы, сюрпризы, загадки. По настроению могла и откровенную пакость учинить. Не со зла, а так, веселья ради. Положит, к примеру, спящей Вере на подушку дохлую мышь (брезгливости у Наденьки ни на грош не было) и предвкушает, как, проснувшись, сестра станет визжать громче иерихонских труб. Вера на правах старшей сестры нередко лечила Наденьку от этой болезни подзатыльниками. Сейчас сестра держалась уверенно, понимала, что на публике, да еще и в такой день, Вера ей ничего плохого не сделает.

Уверенно лавируя между гостями, Наденька подвела Веру к Владимиру, разговаривавшему у окна с двумя гостями. Одного, высокого, лет пятидесяти, с заостренными чертами лица и большими залысинами, Вера знала. Господин Нирензее, Эрнест Карлович, варшавский мещанин, инженер-архитектор и удачливый строительный подрядчик. Настолько удачливый, что остановись в Москве (в приличной ее части, разумеется), оглянись по сторонам и непременно увидишь дом, которым Эрнест Карлович владеет или который он построил, а потом кому-то продал. У Владимира с Эрнестом Карловичем были общие дела. Нирензее и его брат Карл часто судились. То с домовладельцами, недовольными строительством у себя под боком, то с поставщиками, то с арендаторами, то еще с кем. «Оба брата – люди хорошие, честные, – говорил о них Владимир. – Это занятие у них такое беспокойное». Кроме того, Эрнест Карлович состоял членом Московского отделения Императорского автомобильного общества, участвовал в автопробегах, и эта любовь к автомобилям еще больше сблизила его с Владимиром. Сблизила настолько, что, узнав о предстоящей женитьбе Владимира, Эрнест Карлович предложил ему квартиру в одном из своих домов, стоявшем на углу Пятницкой и Большого Овчинниковского переулка. Дом был относительно новым, построенным всего лет семь или восемь назад, то есть был уже обжитым, но без недостатков, присущих старым постройкам. За квартиру из шести комнат во втором этаже, над магазином галантерейных товаров Крестовникова, прекрасную, светлую, просторную, оборудованную всеми положенными в двадцатом веке удобствами, вплоть до телефона и большой медной ванны, Эрнест Карлович установил смешную плату в пятьдесят рублей в месяц. Это было вдвое, а то и втрое ниже обычных московских цен. Вдобавок Эрнест Карлович пообещал, что не станет ежегодно, в августе месяце, повышать арендную плату, как это обычно делается в преддверии осеннего ажиотажа по найму жилья. «Я достаточно обеспечен для того, чтобы не наживаться на приятных мне людях», – сказал он. Владимир потом шутил, что Эрнест Карлович даже убыток умеет делать таким образом, чтобы от него была польза. Теперь, говорил, и я должен буду братьям Нирензее скидки давать, взаимообразно. Щеки надувал, головой качал, но Вера понимала, что муж шутит. Владимир был прагматичным, расчетливым, но не меркантильным. «Деловой человек без торгашеского душка», – с одобрением сказала однажды про него Елена Константиновна. Вере приятно было слышать такие слова от человека, мнением которого она дорожила.

Второй мужчина, коренастый крепыш с короткой бородкой и живыми, подвижными глазами, оказался адвокатом Кульбицким. Вера что-то о нем слышала от Владимира, но плохое или хорошее, вспомнить не могла. Да, собственно, вспоминать ничего и не понадобилось, потому что всеобщим вниманием сразу же завладела Наденька. Снисходительно выслушав комплименты в свой адрес, «прелестное дитя», оно же «милый ребенок», соизволило вытащить руку из-за спины. В руке оказалась косточка от куриной грудки. Не свежеобглоданная, а старая, сухая и чистая. Заранее приготовила, поняла Вера.

– Держите! – Наденька подняла косточку вверх. – Жених берется за один конец, а невеста за другой, и каждый тянет на себя. Кто больше отломит, тот другого переживет…

– Но мы уже не жених и невеста, а муж и жена, – с улыбкой уточнил Владимир.

Вера же, стараясь, чтобы этого не заметили окружающие, сделала страшные глаза, но это не смутило сестру.

– Не важно, – сказала она Владимиру. – Пусть будет муж и жена.

– Что за глупости?! – попробовала возмутиться Вера. – Надя, не выдумывай!

Наденька насупилась, набычилась так, что концы банта стали торчать вперед, словно рога. Нижняя губа ее мелко задрожала…

– Ну, хорошо, давай! – раздраженно сказала Вера, забирая у сестры косточку и протягивая свободный конец Владимиру.

Только истерики на публике ей не хватало. На что, на что, а на истерики Наденька была такая мастерица, что тетя Лена только закатывала глаза и восхищенно ахала, говоря при этом: «Боже мой! Какой темперамент!» По Вериному мнению, то был не темперамент, а избалованность. Строгости дома нет никакой, мать все время болеет, бабушка стала такой набожной, что ни о чем, кроме божественного, не думает, Вера после каждого подзатыльника неделю переживает и закармливает сестру сладостями, вроде как прощения просит за свою несдержанность. Вот Наденька и вытворяет все, что вздумается. Нет, лучше уступить, чем слушать ее рецитал.

Владимир послушно взялся за другой конец косточки, а Алексей, принявший на себя роль арбитра, скомандовал:

– Внимание! Приготовиться! Тяните!

Владимир дернул резко, а Вера еще резче, чем он. Доставлять удовольствие ребенку так доставлять. Большая часть косточки осталась у Владимира. Верин отломок был малюсеньким, с полвершка, не больше.

– Браво! – Довольная Наденька захлопала в ладоши и ускакала прочь.

Вера поискала глазами, куда можно деть косточку, и, за неимением лучшего места, сунула ее в стоявший на подоконнике горшок с пеларгонией. Владимир последовал ее примеру.

– А в Варшаве гадают на воске и, конечно же, на картах… – начал Нирензее.

Он был родом из Варшавы, до сих пор называл себя «варшавским мещанином» и приплетал Варшаву и варшавские порядки с обычаями куда только можно. Причем всякий раз у него все варшавское выходило наилучшим.

– Вот ты где! А я уже думала, что ты сбежала с собственной свадьбы, как актриса Шивогорнова!

Подруга Машенька была девушкой непосредственной, эффектной, склонной к эпатажу. Другая бы на месте Веры могла обидеться подобному сравнению, потому что репутация у Шивогорновой была не самая хорошая. Даже можно сказать, что очень плохая. Одно лишь прозвище Вавилонская Блудница говорило само за себя. Нет на свете красивой женщины, о которой бы не судачили злые языки (на то они и злые), но для того, чтобы стать притчей во языцех, надо изрядно постараться. Минувшей осенью Шивогорнова собралась замуж за какого-то богатого ярославского купца, но утром в день свадьбы вдруг исчезла (жених, говорят, сильно убивался, бедняга) и объявилась только спустя пять дней в Петербурге, в компании известного повесы барона Святогора-Штепина.

– Как видишь – нет, – ответила Вера.

Владимир представил Машеньке Нирензее и Кульбицкого. Назвать себя Машенька ему не дала – опередила и сказала:

– Зовите меня просто Машенькой, мне так нравится. Для отчества я еще не так стара, а фамилия моя не имеет значения, потому что я собираюсь вскоре сменить ее.

Фамилия у Машеньки была прозаической – Плотникова, и она очень ее стеснялась. «Ну что это за фамилия для актрисы? – жаловалась она Вере. – Горская, Книппер, Роксанова, Коонен – вот это годится, а Плотникова – нет. Хуже только какая-нибудь Лясько или Кровопускова!» Когда узнала, что Вера выходит замуж, первым делом поинтересовалась фамилией ее будущего мужа и одобрила: «Вера Холодная – это звучит! И подходит тебе, то есть совсем не подходит, потому что ты обжигаешь взглядом, но составляет пикантный contraste!»[10] Машенька одобряла заветное Верино желание стать актрисой и утверждала, что у нее есть «громадные задатки».

– Большинству женщин рано или поздно приходится это сделать, – сказал Нирензее, многозначительно посмотрев на Веру.

– Но не всегда для этого надо выходить замуж! – и рассмеялась, увидев удивление на лицах новых знакомых.

Увидев, как заискрились в глазах подруги озорные огоньки, Вера поспешила увести ее, пока та не выкинула какой-нибудь фортель. Заодно подумала, что уже начала вести себя, как положено заботливой жене – оберегает репутацию мужа от Машенькиных escapades[11].

4

«Из Мадрида сообщают, что здесь арестован известный анархист Джордан. При нем найдено 30 динамитных патронов и секретная переписка. При аресте Джордан оказал сопротивление, но затем дал весьма интересные показания, касающиеся международных связей руководителей анархического кружка с определенными кругами в Лондоне, Париже, Берлине и Риме».

* * *

«В Москве только и говорят, что о предстоящей дуэли между городскими гласными Гришиным и Елфимовым. Причиной дуэли явилось оскорбление словами, нанесенное Елфимову Гришиным во время одного из заседаний. Напомним, что Елфимов – председатель санитарной комиссии, деятельность которой в последние годы вызывает одну лишь критику, порой весьма резкую, как это было в случае с Елфимовым. Секунданты принимают меры к улаживанию конфликта, но пока эти меры остаются безрезультатными. Чинам полиции предписано принять все возможные меры к проведению дуэли, если противники все же соберутся стреляться. Как известно, Елфимов превосходно стреляет. Он дважды участвовал в стрелковых соревнованиях, устраиваемых Императорским обществом размножения охотничьих и промысловых животных и правильной охоты, и удостаивался призов».

Газета «Новое время», 1 июня 1910 года

О разговоре с Алексеем и его поручении Вера помнила все время, но заняться этим делом смогла только через неделю после свадьбы. Даже не через неделю, а через восемь дней, в понедельник третьего мая, когда Владимир впервые после недельного перерыва уехал к себе в контору. «Адвокатская контора В. Г. Холодного. Ведение гражданских и судебных дел» было написано на строгой медной табличке, висевшей на доме Фалеевых в Милютинском переулке. Впервые посетив контору Владимира (это было в самом начале их знакомства), Вера удивилась размерам вывески. «Почему такая маленькая?» – простодушно спросила она, косясь на висевшую на противоположной стороне улицы вывеску магазина колониально-бакалейной торговли купца Чуприкова, огромную, едва ли не в полдома. Владимир, перехватив ее взгляд, понимающе усмехнулся и сказал, что адвокату можно вообще без вывески, потому что к нему так вот, мимоходом, не заходят. Кому надо, тот найдет, а кому не надо, того никакой вывеской не заманишь. Вывеска адвоката – это его репутация.

Прощались долго, обстоятельно, будто не на несколько часов, а на год. Владимир клятвенно обещал приехать обедать домой, и вообще, женившись, он намеревался всегда обедать дома. Зачем тратить лишние деньги, если дома есть любящая жена и ее верные помощницы – горничная Клаша и кухарка Ульяна? Вере в первую неделю пришлось привыкать не только к мужу и семейной жизни, но и к горничной Клаше, и к кухарке Ульяне.

Семейная жизнь оказалась замечательной, Вера даже не ожидала, что настолько. Во всех смыслах, начиная с того, о чем можно рассказывать, и заканчивая тем, о чем не то что рассказывать, а даже думать стыдно. Хотя почему стыдно, если делаешь это со своим законным, венчанным мужем? Но все равно, вспоминая днем о том, что было ночью, или думая о том, что будет следующей ночью, Вера чувствовала, как у нее начинают гореть уши. Она в какой-то мере была подготовлена к браку. Читала фривольные французские романы, наслушалась кое-чего от более опытных (или хотевших казаться таковыми) подружек, да и маман накануне свадьбы, смущаясь и запинаясь через слово, пыталась поведать Вере о том, что представляет собой исполнение супружеского долга. Но Вера и вообразить не могла, что это так восхитительно, так упоительно, так замечательно. Каждую ночь она по нескольку раз умирала приятнейшей из смертей и возрождалась к жизни. И какой зануда придумал назвать это восхитительнейшее из занятий «исполнением долга», удивлялась Вера. Это надо было назвать супружеской радостью! Сладостью! Вкушением сладости супружества, только так и никак иначе!

Привыкание к Клаше с Ульяной было не столь радостным. Обе поначалу захотели взять верх над молодой хозяйкой, не иначе как сочли, что она ничего не понимает в хозяйственных делах. Это Вера-то, на плечи которой после смерти отца легла большая часть хозяйственных забот, не понимала? Как бы не так! Она просто не любила афишировать эту сторону своей жизни. Какой смысл докладывать всем, что после смерти отца жизнь из небогатой превратилась в откровенно бедную, что мать часто болела, а бабушка с таким усердием принялась искать себе вечного спасения, что на земные дела совсем не обращала внимания? Так вот и держались – стараниями Веры и заботами тети Лены, ежемесячно, по-родственному, помогавшей деньгами.

В понедельник после свадьбы Вере было не до хозяйства. Во вторник тоже. В среду она кое-что подметила, но на первый раз смолчала. В четверг сделала прислуге замечания, которые были выслушаны без должного почтения, а скорее даже с возмущением. Можно было «расставить знаки препинания», как выражался отец, и в четверг, но Вера решила подождать до пятницы, вдруг дойдет до людей. Не дошло. В пятницу утром Вера прошлась с Клашей по всем шести комнатам, указала ей все огрехи, допущенные во время уборки, и потребовала их немедленного устранения, пригрозив оштрафовать на три рубля в случае повторного проявления нерадивости. Владимир смеялся и назвал Веру «Наполеоном». Да хоть Аттилой назови, лишь бы прислуга слушалась.

Вернувшейся с провизией Ульяне Вера учинила строгий разбор. Перебрала все покупки, указала на недостатки (карп ощутимо подванивал, не иначе как задешево купила) и обнаружила столь доскональное знание цен, что Ульяна, не сходя с места, покаялась и даже вернула «сэкономленные», как она называла краденое, деньги – два рубля семьдесят две копейки.

– Бес попутал! – причитала она. – Сорок лет честно прожила и вот оскоромилась. Простите меня, Вера Васильевна, дуру грешную!

В субботу утром квартира сияла такой чистотой, что хоть архиерея в ней сели, провизия оказалась наисвежайшей, отличного качества и была куплена за настоящую цену. Вдобавок на кухне перестало постоянно что-то подгорать, а дверные петли, для смазки которых Клаша по своему почину пригласила дворника Егора, перестали скрипеть. Егор, по словам Клаши, имел к ней «антирес», которого она совершенно не разделяла, и потому оказывал ей разные мелкие услуги бесплатно, в надежде, что рано или поздно Клаша смягчится.

– Вот ты у меня какая! – восхищался Владимир. – Я-то думал, что клад нашел, а оказалось, что целых три.

Так и пролетела неделя – в любви, хлопотах и визитах. С визитами выезжали каждый день. Молодоженам положено как можно чаще бывать в обществе. Глупое на самом деле правило, не иначе как какой-то холостяк его придумал. Молодоженам надо как можно больше времени проводить друг с другом, считала Вера. Привыкать, узнавать, открывать, наслаждаться. А общество может и подождать, за время свадебного обеда так наобщалась, что потом неделю никого, кроме мужа, видеть не хотелось.

Алексей пришел в субботу, отобедать по-родственному. Держался как обычно, таинственных знаков не делал, намеков не подавал. Дождался, когда Владимир выйдет, быстро достал из кармана конверт из плотной желтой бумаги и положил перед Верой. Вера, недолго думая, спрятала конверт под скатерть. Алексей улыбнулся и покачал головой. Вера уже поняла, что сваляла дурака – конверт было видно под скатертью. А вдруг еще вино или чай прольется на это место? Но перепрятывать было уже поздно, вернулся Владимир. Поэтому Вера поспешила бросить на то место, где лежал конверт, салфетку и немного волновалась, когда Владимир наливал в ее бокал мускат-люнель.

Когда братья ушли в кабинет к Владимиру курить сигары, Вера перепрятала конверт в книгу «Le Rouge et le Noir»[12], которую перечитывала на досуге. Алексей вернулся первым и быстро, пока не пришел Владимир, проговорил Вере:

– Там фотография и перечень мест, где он бывает. С примечаниями. Как устроить знакомство, придумайте сами. Детали обсудим позже, время у нас есть. Он должен приехать на Троицу. Пробудет в Москве неделю, уедет ненадолго и снова вернется. Сведения верные. Только помните, что знакомить вас некому, придется действовать самой. Чем меньше людей, тем меньше огласки.

Мог бы и не говорить такие банальности. Вера все прекрасно понимала. Знакомить ее со Спаннокки некому, потому что любое знакомство через кого-то может выглядеть преднамеренным и способно насторожить или вызвать недоверие. Ясно, что придется действовать самой. Мелькать поблизости и ожидать, чтобы Спаннокки обратил на нее внимание. А как же еще?

Вскоре Алексей ушел, не сказав больше ни слова о деле. Веру так и разбирало любопытство. Хотелось уединиться и скорее вскрыть конверт, но она благоразумно отложила ознакомление с его содержимым до позднего вечера. Днем надолго уединиться не получится – или Владимир нарушит уединение, или Клаша с очередным вопросом явится. Лучше потом, да и в гости пора было собираться. Сегодня ужинали у присяжного поверенного Лежнева, приятеля Владимира. Вернувшись домой, долго болтали, не наговорились за день, потом долго любились, и только во втором часу ночи, когда Владимир заснул крепким сном, Вера выскользнула из спальни в столовую, зажгла свечу, достала из своего импровизированного тайника конверт, вскрыла его булавкой и стала знакомиться с его содержимым.

Первым делом рассмотрела единственную вложенную в конверт фотографическую карточку. На ней был изображен брюнет средних лет и довольно приятной наружности. Коротко подстриженные волосы, умный взгляд (сразу видно, что не Солдафон Казармыч какой-нибудь), усы щеточкой, волевой подбородок. Нос слегка длинноват, но не сильно. Впрочем, итальянцу положено быть носатым, нация такая. Рассмотрев карточку и так и сяк, разве что только вверх ногами не поворачивала, Вера признала Спаннокки симпатичным. Порадовалась этому приятному обстоятельству, отложила фотографию, достала свернутые вчетверо листы, развернула и приступила к чтению.

Листов было два, оба они были напечатаны на машинке, а не написаны от руки. Вера решила, что так, наверное, надо для конспирации. Опять же и карточка не подписана, и конверт не надписан. Листы содержали перечень мест, открывавшийся гостиницей «Лейпциг» на Кузнецком Мосту и заканчивавшийся рестораном Крынкина на Воробьевых горах. Вера без труда догадалась, что здесь перечислены те места, в которых бывает Спаннокки. Удивилась немного тому, что австрийский военный атташе останавливается в «Лейпциге» (других гостиниц в перечне не было), а не в «Метрополе» или, скажем, в «Национале». Немного поразмыслив над этим обстоятельством, Вера решила, что в «Лейпциге» Спаннокки, должно быть, удобнее обтяпывать свои неблаговидные делишки.

Вера уже начала было составлять в уме план знакомства, но тут веки ее начали наливаться свинцовой тяжестью, а мысли стали путаться. Пришлось срочно возвращаться в спальню, а то так и уснуть за столом недолго. Конверт Вера не стала возвращать в книгу, а положила в шкатулку для рукоделия, которая хранилась здесь же в комоде. Так надежнее, книгу может взять Владимир или Клаша, вытирая пыль, случайно уронит ее, а в шкатулку никто, кроме Веры, не полезет.

В воскресенье все было недосуг, поэтому пришлось отложить составление планов на понедельник, чтобы заняться ими после ухода мужа. Вера была уверена, что стоит ей только сесть и подумать полчасика в тишине и покое, как она придумает замечательный план. Настолько замечательный, что Алексей ахнет. Когда никто не мешает, так славно думается…

Увы, оказалось, что в тишине да покое хорошо думается только над арифметическими задачками. Ну и мечтается тоже хорошо, а вот что касается придумывания планов, то с этим полная беда. Этак до самой Троицы ничего не придумаешь, что тогда? И Отечеству не поможешь, и перед Алексеем осрамишься, и сама себя уважать перестанешь. Надо же – взрослая женщина не может придумать, как бы ей половчее познакомиться с мужчиной! Надо призвать на помощь коварство, очарование и вообще все, что только можно призвать… Ладно, призовешь, а что потом с этим всем делать? Где пускать в ход коварство? Где обольщать-очаровывать? Как? Подойти, улыбнуться и сказать: «Сударь, ваши прекрасные глаза ранили мое сердце! Давайте познакомимся». Так недолго и за девицу легкого поведения сойти…

Случайно столкнуться в дверях «Лейпцига» или еще где? Уронить ридикюль? Хороший предлог для знакомства, слов нет. При условии, что Спаннокки захочет знакомиться. Успеет ли он рассмотреть Веру и понять, что она в его вкусе? (Как можно думать вот так о посторонних мужчинах на первом месяце семейной жизни?) Будет ли у него время? Вдруг он будет торопиться на какую-нибудь встречу? Не заподозрит ли он подвоха? Нет, случайное столкновение отпадает. Нужно поступить так, как поступают охотники, – сесть в засаду и ждать дичь. Разбойники тоже так делают – садятся и ждут.

Вопрос в том – где сесть? Где одинокая женщина может сидеть подолгу и не раз, не вызывая подозрений? Только в ресторане, причем в приличном. Желательно еще, чтобы место было особое, располагающее к думам и мечтаниям. Перебрав весь список, полученный от Алексея, Вера остановилась на модном ресторане Крынкина, что на Воробьевых горах. Помимо главного преимущества – того, что там бывает Спаннокки, – ресторан имел ряд дополнительных. В первую очередь – виды. Виды из ресторана, забравшегося на самый гребень Воробьевых гор, были поистине замечательными. Вся Москва как на ладони. Сядь у окна или на террасе, если погода дозволяет, и смотри да любуйся сколько угодно. Все подумают, что романтическая барышня (не забыть бы спрятать обручальное кольцо!) замечталась. Говорят, что при желании у Крынкина можно получить подзорную трубу… Впрочем, нет, труба не годится. Будет выглядеть так, словно Вера кого-то высматривает, да и лицо у смотрящего в трубу человека некрасиво искривляется. И не видно его толком, лица-то. Нет, обойдусь без подзорной трубы, решила Вера и стала думать дальше. Вторым преимуществом Крынкина были цены. На самом деле, с точки зрения Веры, недостатком, потому что очень дорого, но в этом случае – преимуществом. В дорогих ресторанах официанты вышколены и не станут стоять над душой, побуждая заказать еще что-нибудь, расплачиваться и уходить или освобождать стол. Такое практикуется только в местах попроще, например, в кондитерской Скворцова в Трубниковском переулке или в «Пальмире» на Петровском бульваре. Про деньги Вера не думала. Они не обсуждали денежного вопроса с Алексеем, но как-то само собой подразумевалось, что Вера получит какую-то сумму на расходы или что расходы будут ей возмещены.

Ладно, пусть у Крынкина. Удобно. Но под каким соусом преподнести графу Спаннокки знакомство? Возможно, что придется приезжать к Крынкину несколько раз. Место там не такое, куда заходят мимоходом. Ресторан стоит на отшибе, и туда приезжают с намерением отобедать именно здесь. Ну и видами полюбоваться, как же без них. Сама Вера никогда у Крынкина не бывала, но слышала много. Знала и про виды, и про подзорную трубу, и про дороговизну, и про террасу, и про веселые цыганские пляски, и про то, что нередко там происходят скандалы… Скандалы! Туда, наверное, не стоит идти одной. Может, попросить Алексея… «Что за глупости?!» – возмутилась Вера, досадуя на собственную несообразительность. Действительно, как можно ехать в сопровождении одного мужчины для того, чтобы познакомиться с другим. Ничего страшного – в ресторане ведь, на людях. Если кто вдруг и начнет вести себя непотребно, то его официанты утихомирят. Или кто-то из публики. Хорошо бы, если Спаннокки…

Вера представила, как к ней пристает толстый, вдрызг пьяный купец с расчесанными на прямой пробор волосами и окладистой бородой, а Спаннокки встает из-за соседнего столика, берет купчину за шиворот и отшвыривает прочь. А потом пристально смотрит на нее… Представила и сообразила, что навряд ли Спаннокки станет ввязываться в скандал. Ему, наверное, полагается вести себя так, чтобы на него поменьше обращали внимание. Может, он приезжает в Москву инкогнито, с того и в «Лейпциге» останавливается. Вполне вероятно. Нет, он не станет вступаться за даму, даже понравившуюся, на глазах у всего ресторана.

– Тоньше надо, Верочка, тоньше, – сказала себе Вера, глядя в ручное зеркальце, подаренное Владимиром еще до свадьбы.

Зеркальце было простеньким, в серебряной оправе без каких-либо изысков, но ведь ценность подарка в первую очередь определяется тем, кто его подарил, а уже потом всеми остальными соображениями.

Тоньше надо, тоньше… А как? Все очень сложно, хоть и казалось простым на первый взгляд. Простые сложности…

5

«Выявлены нарушения в розыгрыше приданого для бедных невест из оставленных для этой цели благотворителями капиталов, происходившем 15 мая сего года в купеческой управе. Все три главных выигрыша по 600 р., предназначенных для бедных невест всех сословий, получили знакомые заседателя управы Плужникова, руководившего организацией розыгрыша. Одну из них, вдову титулярного советника Н., Плужников записал девицей, чтобы она смогла принять участие в розыгрыше. Согласно принятым правилам, получить деньги невесты могут только по выходе замуж, но для своих знакомых Плужников сделал исключение. Можно предположить, что и с прочими выигрышами (по 300, 200, 160, 150 и 100 р.) дело обстояло не совсем чисто».

Газета «Московские ведомости», 4 июня 1910 года

Окончательно план сложился через три дня – в четверг. Вере план понравился. Не за неимением лучшего, а потому, что он и впрямь был хорош. Историю она себе придумала такую – романтическая любовь. В подробности можно и не вдаваться, незачем, главное то, что между Верой и ее мнимым возлюбленным был заключен уговор – встречаться у Крынкина в семь часов вечера. Допустим, сегодня возлюбленный не пришел. Допустим, что с ним никак нельзя связаться – ни телефонировать, ни телеграмму послать… Почему? А у него такой род занятий. Допустим, что он коммивояжер или какой-нибудь коммерсант (коммерсант приличнее коммивояжера), которому по роду занятий часто приходится внезапно уезжать по делам. Но уезжает он ненадолго, на день-два, самое большее – на три, поэтому Вера, не дождавшись его сегодня, придет завтра, послезавтра… Почему он не дает ей знать о времени своего возвращения? Послал бы телеграмму: «Дорогая, буду в четверг, твой Роланд»… а он не может послать телеграмму, потому что роман у них тайный. Вера замужем (кольцо можно не снимать), муж у нее ревнив, вскрывает ее письма, обязал горничную докладывать о том, кто телефонирует супруге в его отсутствие et cetera[13]. Вот-вот, ревнивый муж – это вообще очень удобно. Можно отказаться от предложения поехать куда-нибудь или внезапно уйти, сославшись на мужа. Решено – Вера выступит в амплуа замужней женщины.

От слова «амплуа» сладко-сладко защемило сердце. Потерпев фиаско с балетом, Вера не перестала мечтать о сцене. Да и бог с ним, с балетом, театр гораздо предпочтительнее, выразительнее, лучше. И играть в театре можно до глубокой старости, а не до тридцати лет, как в балете. Когда тебе еще нет и восемнадцати, тридцатилетие представляется чем-то несбыточным, а о глубокой старости задумываться вообще не хочется, да и сомнения берут по поводу того, существует ли вообще в твоей жизни подобный возраст. Но Вера была практичной и предусмотрительной, жизнь выучила. И еще она умела приноравливаться к обстоятельствам. Как сложилось, так и будет. Какой смысл грустить о несбыточном? Лучше оглядеться по сторонам в поисках новых возможностей.

Идеалом Веры была блистательная тезка, Вера Комиссаржевская. В феврале, узнав о ее кончине, Вера сильно расстроилась. Плакала, грустила, недели две ходила сама не своя. Спасибо Владимиру, который понял душевное состояние Веры и не лез с ненужными утешениями, а делал единственное, что помогало, – развлекал, едва ли не силком вытаскивал на люди, говорил о том, как страстно он любит Веру и как сильно дорожит этой любовью.

В прошлом году Комиссаржевская огорчила своих поклонников известием о том, что она собирается оставить сцену и посвятить себя преподаванию актерского мастерства. Великая актриса собиралась открыть свою театральную школу, и Вера втайне, про себя, мечтала о том, как она будет учиться у своего кумира. Втайне, потому что никто этих мечтаний не понимал и не поддерживал. Мать с бабушкой считали актерство блажью. В их представлении, женщине следовало быть хорошей женой и заботливой матерью, а не играть на сцене. Пример тетушки Елены Константиновны не мог их переубедить. Отчасти из-за того, что обе они были упрямы (фамильная черта), а отчасти из-за самой тетушки, которая не особенно была довольна своей актерской карьерой. Казалось бы, известная актриса, сразу после окончания училища поступила в труппу Малого театра (шутка ли!), сам Чайковский вдохновился ее Иолантой настолько, что оперу написал… Поклонники, аплодисменты, слава… Чего еще желать? А тетя Лена недовольна, считает, что не смогла проявить свой талант в полную мощь. Мамаеву, Глафиру, Чебоксарову и Лебедкину[14] играла, Катарину[15] играла, а вот Ларису в «Бесприданнице» или Луизу в «Коварстве и любви»[16] сыграть так и не удалось. Не говоря уже о шекспировской Офелии. Офелией тетя Лена просто бредила. Еще в училище выучила роль, отрепетировала самостоятельно и все ждала, что сложится. Ан не сложилось.

– Докторам или адвокатам можно не рваться в самый первый ряд, – с горькой улыбкой говорила Елена Константиновна. – Можно быть просто хорошим доктором или просто хорошим адвокатом и считать, что жизнь удалась. А нам, актерам, просто хорошего мало. Нам или в примы, или никак. Актерская стезя, Верочка, она как ледяная гора. Или на самую вершину взберешься, или вниз скатишься. Ну его, милая, это актерство. Горя в нем на рубль, а счастья на копейку.

Вера не раз заводила с тетей разговор о сцене. И так пробовала, и этак. Не мытьем, так катаньем, не катаньем, так валяньем. Ответ всегда был один – ты, Вера, девушка талантливая, но я тебя на эту стезю благословить не могу. Не рискну, ибо знаю, что счастье твое не в актерстве… Вот так вот, знает, и все. Убедившись, что от тетушки помощи в этом деле не будет, Вера перестала к ней приставать, но от мечты своей не отказалась, лелеяла ее. Замужество отодвинуло все остальное, но разве замужним женщинам путь на сцену заказан? Как-нибудь, при случае, Вера собиралась поговорить с Владимиром о своих «сценических» планах. Не сейчас, а попозже, в удобный момент. Она верила, что Владимир поймет ее и не только не станет препятствовать, но и поддержит.

Как мечталось учиться у самой Комиссаржевской! А она, бедняжка, заразилась в Ташкенте оспой и умерла. Надо же ей было ехать на гастроли в этот проклятый Ташкент, на край света! Разве других городов нет? Не поехала, так была бы жива…

Алексей приехал без предупреждения в четверг, около полудня. Вручил Вере букет роскошных роз, сказал, что шел мимо и решил заглянуть. Просто так. По взгляду его Вера поняла, что про «просто так» сказано для Клаши, и предложила деверю чаю, от которого он, разумеется, отказываться не стал. Наедине она изложила Алексею свой план и замерла в напряжении, ожидая его ответа. А ну как Алексей скажет, что все это чушь, что он разочаровался в Вере, и попросит вернуть конверт и забыть про их разговор.

Алексей не разочаровался, по лицу было видно. Пожевал губами, словно пробуя Верин план на вкус, прищурил левый глаз (была у него такая привычка) и сказал:

– Неплохо, даже очень. Взбалмошная барынька – весьма удобное прикрытие.

На «взбалмошную барыньку» Вера не обиделась. Верно ведь сказано, да и не о ней, а о ее амплуа.

– Только, пожалуйста, продумайте свою легенду до мелочей, – попросил Алексей. – Придумайте себе образ и все, что к нему полагается. Откуда вы родом, кто были ваши родители, кто ваш муж, есть ли у вас подруги, сколько у вас прислуги, где вы отдыхаете летом и так далее. Фамилии мужа и своего адреса можно не называть, даже и не нужно, но все остальное может так или иначе проявиться в разговоре. Он что-то спросит или сам начнет рассказывать…

– Я понимаю, – поспешно сказала Вера. – Фамилий с адресами называть не стану, а обо всем остальном буду тараторить без умолку.

– Причем всякий раз одно и то же! – Алексей поднял вверх указательный палец и на мгновение стал похож на гимназическую инспектрису Шарлотту Леонардовну, та точно так же держала палец у правого виска. – Свою легенду необходимо знать назубок, иначе последует разоблачение. Спаннокки – хитрый лис, он даже при случайном знакомстве станет вас прощупывать, то есть не щупать руками, а пытаться выведать, та ли вы, за кого себя выдаете…

«И руками небось пощупать захочет», – обреченно подумала Вера. Ей было очень интересно попробовать себя в столь неожиданной роли. Ей очень хотелось сделать что-то полезное для Отечества. Было необходимо произвести хорошее, наилучшее впечатление на Алексея, потому что с ним она связывала кое-какие планы. Но в то же время ей было немного брезгливо. Но что поделать, в каждой бочке меда есть своя ложка дегтя. Не без этого.

– В следующий раз я привезу вам снотворное, – продолжил Алексей. – Вы, насколько я понимаю, душитесь «Л’Ориганом»?

– Да, – подтвердила Вера, удивляясь про себя осведомленности Алексея.

Женщинам положено разбираться в духах. Любая женщина сразу же узнает моднейший аромат сезона, духи от Коти, из магазина, совсем недавно открывшегося на Кузнецком Мосту. Но чтобы мужчина, да еще холостяк, так вот с ходу определял марку духов, отличая «Л’Ориган» от «Розы Жакмино»… Невероятно. Удивительно.

– Снотворное будет во флакончике от «Л’Оригана», это очень удобно и не вызовет никаких подозрений. Разумеется, отправляясь на встречу со Спаннокки, вы не должны брать с собой настоящие духи. Он может заглянуть в ваш ридикюль или в сумочку, а два флакона с духами неизбежно вызовут подозрения.

– Так я и позволю ему рыться в моей сумочке! – возмутилась Вера. – Еще чего!

– Разные бывают способы, – улыбнулся Алексей. – Сумочку можно неловко подать, так, что из нее как бы случайно высыплется все содержимое. Содержимое можно прощупать, не заглядывая вовнутрь… Агент должен уметь предусмотреть все. На моей памяти один очень перспективный сотрудник выдал себя на совершеннейшем пустяке. Представился отставным поручиком Первого Сумского гусарского полка и не смог назвать фамилию дирижера полкового оркестра. Шефа только выучил, датского короля Фредерика Восьмого, да командира – полковника Нилова, и более никого. А надо знать по именам не только всех офицеров, но и командирского жеребца! Да-да, я не преувеличиваю. Нисколько! Никогда не известно, на чем споткнешься, поэтому надо стараться предусмотреть все…

Вера подумала, что вся эта затея, должно быть, не столько игра, как ей представлялось поначалу, сколько трудная работа. Справится ли она?

Этот вопрос она задала Алексею в первую очередь. А вообще вопросов к нему накопилось несколько. Чем больше Вера думала над делом, тем больше их становилось. Вначале, в день свадьбы, все казалось простым и понятным – познакомиться, добавить снотворное, заглянуть в портфель…

– Думаю, что справитесь, – обнадежил Алексей и ободряюще улыбнулся. – Вы так хорошо все придумали, остается только детали проработать. Ну а если вдруг не справитесь, то переживать не стоит. Не выйдет в этот раз, так выйдет в следующий. Но лучше, если справитесь. Очень уж хочется прижучить Спаннокки…

– А разве больше никак нельзя его… прижучить? – спросила Вера, она об этом тоже думала. – Арестовать, например, и обыскать…

– Иностранного дипломата?! – изумился Алексей. – Помилуйте, он же – персона неприкосновенная. Как можно его арестовать? Его даже в околоток пригласить нельзя! Скандал выйдет! Франц Иосиф Австрийский нашему государю гневное письмо напишет, и будет нам всем такое, что и представлять не хочется! Другое дело, если мы будем наверняка знать, что в портфеле у его сиятельства лежат какие-нибудь компрометирующие его бумаги. Тогда правда на нашей стороне окажется, а Спаннокки станет персоной нон грата. Тогда уж наш государь гневное письмо Францу Иосифу напишет. А может, сразу и не будем задерживать, понаблюдаем. Все зависит от того, что окажется в портфеле. Нам, кстати, пора уже с вами детали обговорить, время идет…

Больше Вере вопросов задавать не понадобилось, потому что Алексей сам все рассказал. Из флакона надо накапать в любое питье восемь-десять капель, но никак не больше пятнадцати на бокал. Больше нельзя, Спаннокки рискует не проснуться. Меньше восьми тоже нельзя – тогда он скоро не заснет. Если придется добавлять снотворное в бутылку, то тут уж пусть Вера сама прикинет, сколько ей нужно капель. На всякий случай снотворного будет с запасом. В портфель надо заглядывать аккуратно, запоминать, как что лежит, и возвращать на место в том же порядке, чтобы Спаннокки не заподозрил, что в его драгоценных бумагах кто-то рылся. Деньги на расходы Вере будут выданы. Кроме того, если Вере для образа понадобится что-либо из одежды, то она сможет получить это в магазине Старобельского на Кузнецком Мосту. Алексей предупредит, и стоимость выбранного Верой запишут на особый конфекционный[17] счет их ведомства. (Надо же, удивилась Вера, оказывается, и владельцы модных магазинов тоже сотрудничают с делопроизводством Алексея.) В случае какой-то срочной необходимости надо телефонировать по номеру шестнадцать – семнадцать (запомнить легко), попросить к телефону Николая Аристарховича и, когда ответят, что Николай Аристархович вчера уехал в Тверь, передать для него сообщение, то есть сказать, что надо. Все сказанное будет тотчас же передано Алексею или кому-то из его коллег (так он их назвал). «Николай Аристархович» и «Тверь» – это секретные слова, по которым коллеги Алексея узнают своих. Вопрос должен содержать имя, а ответ – название города.

Вера слушала, запоминала и все глубже проникалась своей причастностью к такому большому важному делу. Когда Алексей закончил и взял из вазочки пастилу (прохоровскую[18], никакой другой Владимир не признавал), Вера сообразила то, о чем не подумала раньше.

– А что решит Спаннокки, когда проснется? Он же поймет, что я его усыпила нарочно, и примет меры. Избавится от компрометирующих документов или спрячет портфель…

Алексей неторопливо, с видимым удовольствием откусывал пастилу, так же неторопливо жевал и запивал чаем. При этом он внимательно смотрел на Веру, словно ждал, что она сама ответит на свой вопрос.

– Он подумает, что это сделала прислуга? – предположила Вера и тут же поняла, что сказала глупость, потому что прислуга в гостиницах клиентов не опаивает, это сразу же вскроется. – Нет, не подумает… Или вам уже будет все равно?

Не переставая жевать, Алексей отрицательно покачал головой. Не все равно, мол.

– Как же тогда? – растерялась Вера. – Или от вашего снотворного память отшибает напрочь?

Алексей снова покачал головой – опять не угадала. Вере надоело демонстрировать свою глупость. Она замолчала и стала ждать, что скажет Алексей.

– А не перейти ли нам на «ты»? – неожиданно спросил Алексей. – Владимир уже интересовался, почему я держусь с его супругой столь церемонно? Даже обозвал меня старосветским помещиком.

– Давайте перейдем, – ответила Вера и напомнила, опасаясь, что разговор свернет с волнующей ее темы: – Так что же со Спаннокки? Как сделать так, чтобы он ничего не заподозрил?

– Очень просто. Ты возьмешь из его бумажника всю наличность…

– Что-о-о?! – Вера не поверила своим ушам.

– Заберешь деньги из его бумажника, – как ни в чем не бывало повторил Алексей. – Пусть считает тебя воровкой. Суммы при нем должны быть приличные, так что твоя игра будет выглядеть стоящей свеч.

– Нет! – твердо, резко и с вызовом ответила Вера. – Нет! Никогда!

– Другого выхода нет. – Алексей развел руками. – Но ты всегда вправе отказаться. Доброволие – наш главный принцип. Мы никогда никого не принуждаем и не вынуждаем нам помогать.

– А что мне делать потом с этими деньгами? – неожиданно для себя самой спросила Вера. – Их надо кому-то отдать, так ведь? Не могу же я оставить их себе?

– Ты отдашь их мне, – сказал Алексей, – а я внесу их в наш негласный фонд, откуда мы берем неподотчетные средства. Но никто не упрекнет тебя, если ты оставишь деньги Спаннокки себе. Это будет премия за успешно выполненное поручение.

– Ну уж нет! – не раздумывая, отказалась Вера. – Не нужно мне никаких премий, особенно таких!

Алексей не стал настаивать. Спохватился вдруг, что до сих пор так и не оформил Веру в качестве сотрудницы, и велел написать прошение на имя какого-то делопроизводителя какого-то делопроизводства чего-то там при обер-квартирмейстере. Вера запомнила только фамилию и звание – полковник Монкевиц. Прошение, написанное под диктовку Алексея, было совершенно обычным, со всеми полагающимися в подобных бумагах казенными оборотами. Вере очень понравилось название ее должности, если это можно было назвать должностью, – «секретный агент». Звучит! Жаль только, что никому не похвастаешься. В прошении было упомянуто о том, что Вера обязуется хранить в тайне все, что имеет отношение к ее работе.

Закончив диктовку, Алексей съел еще кусочек пастилы, рассказал анекдот про портного, захотевшего стать зубным врачом, и откланялся, пообещав вскоре появиться снова.

6

«7 июня, во 2-м часу дня, когда на Чистопрудном бульваре было изрядно гуляющей публики, какой-то босяк, назвавшийся впоследствии кр. Павлом Алексеевым Карасевым, 45 л., на глазах у всех разделся донага, вошел в пруд и начал в нем купаться. Некоторые мужчины из публики, выражая свое возмущение, начали бросать в него камнями, на что Карасев отвечал матерной бранью. Конец выходке положили сторожа Васильев и Смирнов, которые извлекли возмутителя спокойствия из воды и препроводили в участок».

Ежедневная газета «Московский листок», 7 июня 1910 года

Насколько приятно мечтать под созерцание красивых видов, настолько же тяжко и скучно притворяться, что ты мечтаешь и любуешься видами. Да вдобавок Вера всерьез боялась окосеть, потому что лицо ее было повернуто к окну, а глаза смотрели влево на входную дверь. Когда затекла шея, Вера пересела так, чтобы дверь была справа, но легче ей от этого не стало. Время от времени Вера смотрелась в зеркальце. На самом деле разглядывала не себя, а зал – вдруг прозевала Спаннокки, не увидела, как он вошел. Террасу, хотя там было и прохладнее, воздушнее, Вера проигнорировала намеренно, потому что из зала через окно терраса просматривалась великолепно, а вот разглядывать с террасы зал было невозможно. Пожилой официант смотрел на Веру сочувственно, не иначе как уловил ее внутренний настрой. Чтобы не выглядеть белой вороной, Вера заказала филе де бёф а-ля Шамбор и бокал мозельского. Официант, удивленный выбором – белое вино к мясу, – дважды переспросил. Вера не стала объяснять ему своих мотивов. Красное вино возбуждает, заставляет сердце биться чаще, а она и без того была возбуждена до предела, хоть и всячески старалась это скрыть. А вот белое успокаивает, особенно если пить его мелкими-мелкими глоточками.

К мясу Вера почти не притронулась, так, ковырнула вилкой разок-другой. Есть ей совершенно не хотелось. От волнения и еще потому, что утром, проводив Владимира в Нижний, где у него начинался процесс, Вера заехала в магазин товарищества Эйнем у Мясницких ворот, накупила разного шоколаду и объелась им. Шоколад Вера любила.

Надо же! И полутора месяцев после свадьбы не минуло, а молодая жена уже радуется отъезду мужа. Вера на самом деле была рада, потому что отъезд Владимира избавлял ее от необходимости лгать. Лгать любимому человеку, пусть даже и ради блага Отечества, совсем не хотелось. Стыдно было. А тут такая удача. Процесс (запутаннейшее дело о миллионном наследстве с тремя завещаниями и дюжиной алчущих наследников) грозил затянуться надолго, не меньше чем на неделю. Вера решила, что во искупление своего греха она сделает Владимиру сюрприз, если он задержится в Нижнем больше недели, – приедет к нему. Вот уж он, наверное, обрадуется. Но до этого было еще далеко. Сначала надо было покончить с делом, а для того, чтобы покончить, следовало начать.

В понедельник противный Спаннокки у Крынкина не появился. Напрасно Вера промаялась там более трех часов. Устала, извелась, издергалась – и все без толку. Разве что существенно расширила познания относительно злоупотреблений бывшего градоначальника генерал-майора Рейнбота. За соседним столом сидела компания чиновников градоначальства, которые весь вечер бурно и в подробностях обсуждали бывшего патрона. С каждым бокалом разговоры становились все громче и громче, Вере даже слух напрягать не приходилось, чтобы узнать, в какую сумму обошлось подполковнику Михайлову-Плевинскому назначение приставом в Мясницкую часть, сколько составлял годовой оброк с Немецкого и Дворянского клубов, негласно допускавших у себя азартные игры, и что Купеческий и Английский клубы облагать оброками себе дороже, потому что там среди членов много влиятельных персон. Больше всего Веру поразило заявление о том, что с каждого рубля, полученного московскими извозчиками, десять копеек (прямо десятина) оседала в кармане алчного генерал-майора. Вера по доброте душевной пожалела бедных автомедонов[19]. Если Рейнботу перепадал гривенник, то еще не меньше двугривенного прилипало к рукам его подчиненных. Выходило, что извозчики были вынуждены отдавать властям добрую треть своего заработка. Вера была впечатлена настолько, что, возвращаясь домой, дала извозчику на чай целый рубль. Хотелось с горя хоть кого-то порадовать.

На следующее утро пришла телеграмма от Владимира. Не экономя на выражении чувств (однако, десять копеек за слово), муж писал, что доехал благополучно и уже безумно соскучился без своей милой женушки. По предположениям Владимира, процесс должен был закончиться в четверг, самое позднее – в пятницу. «Больше шести дней наша разлука не продлится ни в коем случае», – писал муж. Прочитав телеграмму, Вера поняла, что выбросить она ее не сможет. Пусть даже это печатные буквы на казенном бланке, а не письмо, написанное рукой мужа, но все же что-то такое сентиментальное, интимное в телеграмме было. Вера убрала телеграмму в сумочку, подальше от Клашиных любопытных глаз, да и забыла о ней.

К Крынкину хотелось ехать прямо сейчас, несмотря на то что на часах не было еще и одиннадцати, а в списке, полученном от Алексея, было отмечено, что Спаннокки появляется у Крынкина по вечерам. А приехал ли он вообще, спохватилась Вера. Вдруг не приехал, а Алексей забыл ее предупредить. Договорились же, что начиная с седьмого числа она станет ездить по вечерам к Крынкину, даже легенду придумали для Владимира, якобы Вера с Алексеем будет посещать поэтические чтения в кафе «Бом» на Тверской. Владимир любил и понимал поэзию, классическую и современную, но не выносил поэтических сборищ. Иронично называл их «петушиными боями», намекая на то, что на чтениях каждый поэт старается перекричать другого. И вообще поэзия, по мнению Владимира, была делом интимным. Он считал, стихи, прочитанные перед толпой, теряют заключенную в них магию. Поэтому Вере и Алексею можно было не опасаться того, что Владимир захочет составить им компанию.

Алексей, богемная душа, ложился спать на рассвете и просыпался поздно, поэтому Вера не только застала его дома, но и, кажется, разбудила. Он подтвердил, что Спаннокки действительно приехал, и добавил, что если бы приезд не состоялся, то Вера тотчас же была бы поставлена в известность.

– Мы ничего никогда не забываем, – дважды повторил он, и Вере стало стыдно за свое легкомыслие.

Смущенная и обнадеженная, Вера закончила разговор. Алексей заверил, что сегодня или завтра Спаннокки непременно появится у Крынкина, он любит это заведение и посещает его при каждом приезде в Москву. Что ж, придется ждать до вечера. Энергия, скопившаяся внутри, требовала выхода. Вера устроила ревизию на кухне, чем изрядно перепугала Ульяну, решившую, что хозяйка собралась от нее избавиться и подыскивает подходящий повод. Но на кухне все было в порядке – посуда блестела, столы и пол чисто вымыты, запасы хранились как должно. Вера похвалила Ульяну и на радостях подарила ей герленовскую пудру, полученную в подарок от Владимира. Пудра была дорогой, но Вера предпочитала пудру от Коти, та была несравнимо лучше и, что удивительно, стоила дешевле герленовской. Наказав мужу покупать ей впредь пудру исключительно в желтых коробочках, Вера спрятала подарок с намерением передарить его кому-нибудь. Ульяна, увидев пудру, просияла от счастья («Настоящая, господская, такую только на Пасху и на Рождество пользовать!») и нажелала доброй хозяйке всяческих благ. Несмотря на свой немолодой возраст, Ульяна была страшная щеголиха и не оставляла надежд найти хорошую партию, желательно кого-нибудь положением не ниже околоточного.

Затем Вера отправилась в Малый Кисловский навестить своих. Извозчика остановила в Калашном – отсюда удобнее было пройти к дому, стоявшему во дворах, на одинаковом расстоянии от обоих переулков. Отцу очень нравилось такое расположение – тихо, ничто не отвлекает от чтения и подготовки к урокам. Сколько Вера помнила отца, он все время готовился к урокам – читал журналы, что-то выписывал на листочки из толстых книг. Вера удивлялась – неужели есть что-то, чего папа не знает, раз постоянно учится?

У Наденьки начались каникулы, и она уговорила мать пойти гулять не на Патриаршие, как обычно, а «далеко по бульварам». Дома была одна бабушка, отношения с которой у Веры были, мягко говоря, прохладными, отчего долго засиживаться она не стала. Отдала гостинец для сестер – коробку с цветными марципанами, купленную по дороге в кондитерской Абрикосова, выпила чаю (заварку бабушка экономила нещадно), рассказала, что все у нее хорошо, и уехала. Вернувшись домой, попробовала читать, потом стала писать письмо Владимиру, но не дописала, потому что сообразила, что пока письмо дойдет, муж уже успеет вернуться. Как назло, испачкала правую руку чернилами и долго терла ее мочалкой, отчего рука покраснела, как у прачки. Потом перебирала свои платья, прикидывая, какие еще можно носить, а какие уже нет – мода так быстро меняется. Подумала о том, какое платье надеть сегодня – синее или нежного зеленого цвета, отделанное кружевами, и остановила выбор на последнем. Одним словом – маялась до тех пор, пока часы не пробили шесть. Вера к тому времени была уже одета и причесана к выходу. Вышла, прошлась до лавки Маховых, к которой то и дело подъезжали пролетки и высаживали седоков, села к чернобородому, совершенно разбойничьего вида извозчику и поехала к Крынкину. По пути истово крестилась на все встречные купола, испрашивая себе покровительства и удачи. У Крынкина с радостью отметила, что сегодня работают другие официанты, стало быть, никто ее не узнает. Вере почему-то было очень стыдно своего вчерашнего поведения. Ей казалось, что она вела себя глупо и все делала не так.

Публика еще только начинала собираться, поэтому свободных столов было много, в том числе и несколько возле окна, так, чтобы видеть террасу и изображать любование видом Москвы. Вид этот при всей своей красоте обрыд до самых печенок еще вчера. Вера выбрала место с таким расчетом, чтобы не пришлось слишком сильно косить глазами на вход. Села, заказала бланкетт де вю под соусом велюте и бокал давешнего мозельского и просидела три часа без толку. Все, как вчера, с той лишь разницей, что сегодняшний официант не выказал удивления по поводу заказа белого вина к телятине. То ли был вышколен лучше вчерашнего, то ли просто Вера держалась более уверенно. И еще разговоры за соседним столом велись скучные – двое пожилых неинтересных мужчин, видимо, компаньоны, обсуждали открытие гастрономического магазина. Насколько поняла Вера, они собирались составить конкуренцию известному магазину Харитоновой, с того и место выбрали на Большой Дмитровке через два дома от него. Скучные слова «процент», «оборот», «выгода», «кредит» и им подобные навевали тоску. Вера с симпатией вспомнила о вчерашних чиновниках, их, по крайней мере, было нескучно слушать. Домой уехала раздраженная и с какой-то пустотой внутри. Ехала и все с тревогой прислушивалась к себе – уж не перегорела ли?

Оказалось, что не перегорела. На следующее утро Вера проснулась радостная и какая-то спокойная. Сидело внутри предчувствие чего-то хорошего. Так было в день выпускного бала, когда она познакомилась с Владимиром, и еще несколько раз. Предчувствие всегда сбывалось, оттого-то, наверное, Вера и была столь спокойна. И правда – зачем волноваться, если знаешь, что все будет хорошо? Спокойно было настолько, что Вера до самого вечера развлекалась такой кропотливой забавой, как вышивка. Подумала, что семейное гнездышко от украшений, сделанных собственными руками, становится только уютнее, и начала вышивать пейзаж. За образец взяла журнальную иллюстрацию – «Вечерний звон» Левитана, но строго ей следовать не собиралась, просто хотелось вышить что-то такое русское, пасторальное, чтобы непременно церковь и река. Так увлеклась, что просидела до самого вечера, кладя на полотно стежок за стежком.

Насчет наряда сегодня сомнений не было. Вера надела всего лишь раз «выгулянное» пепельно-серое муаровое платье, красиво переливающееся при движениях, и единственно подходящую к нему шляпку, маленькую, без полей, в виде турецкого тюрбана, украшенную черным агатом и страусиным пером. К такому наряду веер напрашивался сам собой, тем более что в небольшой Вериной коллекции из трех штук имелся подходящий – черный, резной, с яркими птицами. Пусть веер был японским, а тюрбан – турецким, все равно гармонично, потому что Восток и экзотика, решила Вера и отправила Клашу за извозчиком. Чтобы предупредить ненужные сплетни, прислуге все три дня подавалась версия Алексея о посещении поэтических чтений.

Сумочку Вера оставила прежнюю – черную парчовую, вышитую разноцветным бисером. Эта удобная, емкая и в то же время небольшая сумочка была у нее любимой, да вдобавок подходила едва ли не ко всем нарядам.

На Крымском Валу у пролетки надломилась ось. Ничего страшного, она не перевернулась, просто покосилась, но пришлось терять время на поиски другого извозчика. Как назло, мимо долго не проезжало ни одного свободного, а тот, к кому села Вера, сильно берег свою лошадь, и оттого они не ехали, а плелись. После того как Вера пригрозила, что за такую езду заплатит половину от уговоренного, поехали чуть быстрее, но все равно медленно. К Крынкину Вера приехала без четверти восемь и была недовольна тем, как она сюда добиралась.

Но стоило только Вере войти в шумный зал, как ее недовольство тотчас же улетучилось, потому что прямо перед собой, за третьим столом справа от входа, она увидела человека, как две капли воды похожего на изображенного на фотографии. Одетый в летний костюм цвета топленого молока, граф фон Спаннокки сидел за столом в одиночестве и внимательно изучал карту вин в коричневом сафьяновом переплете. Держал ее высоко, так что, может, и не изучал, а прикрывался ею, высматривая кого-то в зале или наблюдая за кем-то. Кто его знает, шпиона?

Вера замерла на мгновение, свыкаясь со своей удачей, а затем, не обращая внимания на подскочившего к ней метрдотеля, направилась к свободному столику, стоявшему в трех метрах позади Спаннокки. Проходя мимо графа, все продолжавшего сосредоточенно интересоваться винами, Вера уронила веер. Спаннокки среагировал мгновенно. Веер, казалось, еще до пола не успел долететь, а он уже отложил карту и наклонился.

– Благодарю вас, – церемонно сказала Вера, замечая темно-коричневый портфель, приставленный к ножке стола слева от Спаннокки.

Легкая улыбка, взмах ресницами, быстрый взгляд, брошенный на Спаннокки, сказали гораздо больше, чем слова. Поблагодарив, Вера пошла дальше, и хотя и не оборачивалась (еще чего!), но знала, что Спаннокки сейчас смотрит ей вслед. Непременно смотрит. Поэтому Вера шла мелкими шажками и старалась ставить ступни «в линию». При таком шаге вид сзади получается неимоверно соблазнительным, да еще и струящийся муар усиливает эффект.

Спаннокки оказался хватом. Вера думала, что он для начала пришлет ей цветы или хотя бы записку, но граф поступил проще – подошел раньше официанта, с портфелем в левой руке, щелкнул по-военному каблуками, несмотря на то что был в штатском, и спросил сладчайшим до невозможности, каким-то обволакивающим голосом:

– Вы позволите, сударыня?

И указал глазами на стул, стоявший напротив Веры, при этом ни на мгновение не отрывая от нее взгляда. Как ему удался такой фокус, Вера не поняла.

– Да, пожалуйста, – томно сказала Вера, помня о своем печальном образе брошенной любовницы. – Мне уже все равно…

Получилось хорошо. Сама Комиссаржевская, наверное, похвалила бы. В четырех словах Вере удалось выразить все – и то, что ей грустно, и то, что Спаннокки ей совершенно безразличен, но в то же время она не имеет ничего против его общества, и то, что все самое лучшее осталось в прошлом…

7

«В доме Антонова по Косому переулку полиция обнаружила воровской притон в квартире Т. Соповой, известной в воровском мире под кличкой Танька-Одежница. Сопова занималась скупкой краденых вещей, которые затем сбывала через своих подручных не только в Москве, но и в Коломне, Зарайске, Клину и даже в Твери. В квартире Соповой полиция задержала двух давно разыскиваемых ею воров – Юркевича по кличке Коля-маленький и Кублицкого по кличке Билетер. Сопова также арестована».

Ежедневная газета «Русское слово», 9 июня 1910 года

Мужчинам нравится, когда при них женщины ругают других мужчин. Поэтому Вера не жалела красок для образа своего мнимого мужа, домашнего деспота, скряги и вообще ограниченного человека. Выйти за такого замуж можно было, только тронувшись умом или по каким-то очень веским причинам. Вера выбрала второе и рассказала, что ее муж, удачливый биржевой делец, скупил все векселя ее невезучего в делах отца и поставил ультиматум – или дочь за меня замуж выйдет, или платите. Спасая отца от банкротства (ах, как это трогательно, у Веры в этом месте голос дрожал и глаза влажнели), Вера вышла замуж за нелюбимого. Но и с любимым, тем, за кого мечтала выйти замуж, не порвала. Не смогла, боялась что сердце разорвется. А теперь и любимый почему-то охладел, и жизнь покатилась куда-то вниз.

– Говорят, если сделать инъекцию большого количества морфия, то сначала увидишь яркие видения, а потом заснешь вечным сном…

Так Вера закончила свой печальный рассказ.

– Помилуйте, Елена! – ужаснулся Спаннокки, называя Веру придуманным ею для образа именем. – В ваши-то годы и такие мысли! Вы еще, наверное, и четверти века не прожили, а мечтаете о вечном сне!

Вера усмехнулась, давая понять, что дело не в прожитых годах, а в том, что душа болит, и нет от этой боли другого спасения, кроме вечного сна. Портфель стоял под столом, при желании его можно было потрогать ногой. Вера уже успела заметить, что на нем два замка. Медные, немного потускневшие, элегантные. Да и сам портфель был элегантным, респектабельным, дорогую вещь видно сразу. Как и дешевую.

Сам Спаннокки назвался своим настоящим именем и сказал, что состоит на дипломатической службе, но не стал уточнять, на какой именно. По-русски он говорил как настоящий русак, чисто, без ошибок, разве что только речь была какой-то бедноватой, тусклой. Не то что у Владимира, но ведь Владимир адвокат, ему положено быть красноречивым.

Спаннокки показался Вере недалеким и каким-то простоватым, что ли. Внимательно слушает, ахает, по глазам видно, что верит. Может, он в шпионских делах и сведущ, но в житейских не очень. Во всяком случае, так показалось Вере, и это ощущение крепло с каждой минутой. Вдобавок во взгляде Спаннокки было столько страсти, что Вера, хоть и не была торопыгой, начала считать поручение выполненным. Ну, почти выполненным.

Затягивать не хотелось, лучше закончить все прямо сегодня. Знакомство состоялось, Спаннокки очарован, портфель при нем, времени у Веры, благодаря отсутствию мужа, сколько угодно. Сейчас они перейдут в кабинет или уедут в какое-нибудь тихое место. Вера, по ее мнению, ничем не рисковала. По Спаннокки было видно, что он человек благородный и не станет сразу набрасываться на даму, даже если дама из таких, кто не прочь уединиться с едва знакомым мужчиной. Нет, сначала будет традиционный ритуал – шампанское, комплименты, намеки… Можно будет без труда найти предлог для того, чтобы услать Спаннокки на минуточку, скажем, за нашатырем. Чем плох нашатырь в качестве предлога? «Ах, Лео (Спаннокки слегка сократил свое непривычное для русского слуха имя), у меня голова закружилась, не будете ли вы так добры принести нашатыря?» Или можно дождаться, пока Спаннокки сам выйдет за чем-нибудь. Можно будет, сославшись все на ту же спасительную головную боль, попросить его перестать курить при Вере. А он, судя по всему, заядлый курильщик – каждые пять минут лезет в портсигар за новой папиросой. До конца, правда, ни одну не докуривает, пыхнет раз-другой и гасит в пепельнице.

– Здесь так шумно. – Вера страдальчески поморщилась.

– Да, шумно, – с готовностью поддакнул Спаннокки и предложил: – Если вам угодно, Елена, мы можем поехать в какое-нибудь тихое местечко?

Вера для приличия поколебалась с полминуты, словно размышляя – можно ли доверять новому знакомому настолько, чтобы ехать куда-то в его обществе, и согласилась.

Тихим местечком оказался трактир Дмитриева на Маросейке. Перворазрядный, с кабинетами, представлявшими собой квартиры в миниатюре, – тут тебе и столовая, и спальня с широкой кроватью под невесомым газовым балдахином и собственным клозетом. Целый гостиничный нумер, гнездо разврата. Здесь так и пахло развратом – коньяком, табаком, смесью парфюмерных ароматов, от «Л’Ориган» и «Кельке флё» до грубых мужских одеколонов. Тяжелые портьеры на окнах и дверях, неяркий свет, угодливые официанты с бесстрастными постными физиономиями. Вера с ходу определила, что основными клиентами трактира являются богатые купцы. Видно птицу по полету, добра молодца по соплям, а заведение по швейцару да официантам. Если ливрея у швейцара изобилует галунами да аксельбантами, а официанты вместо фраков носят белые костюмы (сугубо московская причуда, в Петербурге, говорят, такого нет), то можно не сомневаться, что заведение купеческое. Это хорошо, что купеческое, меньше риска встретить знакомых. Алексей, разумеется, в случае чего объяснит все Владимиру, но лучше до этого не доводить. Семена ревности и недоверия прорастают мгновенно и корни пускают глубоко, не выкорчевать потом.

Спаннокки заказал шампанского, мороженого и клубники, именно то, что, по мнению не искушенной в подобных делах Веры, и следовало заказывать перед тем, как уложить даму в постель. Официанты принесли заказанное вдвоем – один держал в руках большой серебряный поднос, а другой открывал перед ним дверь, отодвигал портьеры и помогал расставлять принесенное на столе. Шампанское здесь открывали по старинке, эффектно, с громким хлопком и бьющей фонтаном из горлышка пеной.

Как только официанты ушли, Спаннокки потянулся было к своему бокалу, но на полпути отдернул руку, встал, смущенно улыбнулся Вере, пробормотал невнятно что-то явно извинительное и скрылся за дверью ватерклозета.

Еще не успела щелкнуть задвижка, а Вера уже достала из сумочки флакон. Одно биение сердца – и тщательно притертая стеклянная пробка извлечена из горлышка. Еще два биения – и снотворное оказалось в бокале Спаннокки. Из-за нехватки времени отмерять капли было некогда, поэтому Вера отлила немного, совсем чуть-чуть, на глазок, и была уверена, что не перестаралась. Еще одно биение – и пробка вернулась на место. Еще одно – и флакон убран в сумочку… Вера не обратила внимания на то, что защелка так и не щелкнула, настолько она увлеклась.

– Браво, мадам! – послышался сзади голос Спаннокки. – Браво!

Голос был прежним, но в то же время каким-то другим – холодным, с примесью торжества.

– Грубо работаете! – Спаннокки, разом утративший всю свою галантность, навис над рухнувшей в кресло Верой (ноги стали ватными от страха и не держали). – За дурака меня принимаете, а? Ивана-болвана из меня делаете?

– Иванушку-дурачка… – зачем-то пролепетала Вера, дочь учителя русской словесности.

– Да хоть идиота! – Спаннокки грубо вырвал у Веры из рук сумочку, открыл ее и вытряхнул содержимое на стол.

Вера опешила. Если бы подлый Спаннокки набросился на нее, намереваясь изнасиловать, то она, наверное, удивилась бы меньше. Она сидела в прежней позе, хлопала глазами и не сразу осознала, что бумажка, которой заинтересовался Спаннокки, есть телеграмма от мужа, которую Вера как положила в сумочку, да так про нее и забыла. Хороша тайная агентка, нечего сказать! Инкогнито! Легенда! Ха-ха-ха! В телеграмме – все! Имя, фамилия, адрес! Это надо же было так оплошать!

Почувствовав, что ноги снова начали слушаться, Вера попробовала броситься на Спаннокки с намерением вырвать у него телеграмму, но сильным толчком в грудь была отброшена обратно в кресло. Ярость затмила глаза. Не видя ничего толком, Вера тем не менее попыталась встать и протянула вперед руки. Стало только хуже. Последовал еще один толчок, не такой сильный, как первый, и Вера снова оказалась в кресле.

– Не смейте! – попробовала возмутиться она. – Не смейте так со мной! Вы – негодяй! Я закричу!

– Кричите! – разрешил Спаннокки. – Никто не услышит, а если и услышит, то подумает, что мы с вами плеточкой балуемся или еще как друг дружку пытаем. Вы Захер-Мазоха не читали? Впрочем, куда вам. Вы – типичная oie![20]

На «типичную oie» Вера обиделась так сильно, что чуть было не высказала Спаннокки в лицо всю правду о нем. Слава богу, вовремя спохватилась и прикусила язычок. Неподходящее время для обличений, да и злить Спаннокки не стоило. Негодяй, который способен поднять руку на женщину, вполне способен и убить. Здесь же никто на помощь Вере не придет. Скорее Спаннокки помогут от тела избавиться. Нет, надо давить на жалость и притворяться неудачливой воровкой. Да-да, именно воровкой. Тайные долги, срочная нужда в деньгах… Причина? Любовник, единственная радость и услада, проигрался в карты и собирается руки на себя наложить, потому что не может расплатиться. Существует ли такая жертва, которую нельзя принести ради любви? Только бы соврать поубедительнее, чтобы поверил…

Задачу Вере облегчил Спаннокки. Придвинул свободное кресло поближе к Вериному, сел, нехорошо усмехнулся (зловещей получилась усмешка) и спросил:

– Как вы дошли до такой жизни, Вера? Приличная замужняя женщина, и вдруг воровка. Да еще какая – «мойщица»! Сонных обирать – это же не просто подло, а очень подло…

Спаннокки, видимо, и допустить не мог, что тайные агенты могут быть такими глупыми и неосмотрительными, как Вера, и принял ее за воровку. Тем лучше, убеждать не пришлось. Вера потупила взор, зарделась пуще прежнего, хотя пуще, кажется, было уже и некуда, и рассказала Спаннокки историю своего падения. Гимназическая любовь к красавцу поручику, недовольство матери, сватовство богатого адвоката, ультиматум, подчинение, адюльтер, карты, огромный проигрыш…

– Огромный – это сколько? – кривя губы, поинтересовался Спаннокки.

– Двадцать тысяч!

Цифру Вера назвала осмотрительно – огромную, но не запредельную, в сто или двести тысяч Спаннокки вряд ли бы поверил. Такие суммы проигрывают не поручики, а банкиры с фабрикантами. Двадцать – самое то. Проиграл пять, затем пошел ва-банк, снова проиграл, еще раз ва-банк и опять неудачно.

– Двадцать тысяч? – Спаннокки покачал головой и поиграл бровями. – Деньги немалые. А как фамилия вашего неудачливого игрока и где он служит?

– Зачем вам это знать?

Вера вспомнила рассказ Алексея про фамилию дирижера полкового оркестра и принялась быстро перебирать в уме знакомых ей молодых и красивых поручиков. Почти сразу же остановилась на старшем брате Милочки Обловацкой Сергее, который был картинно красив (его даже слегка крупноватый нос не портил, а напротив, добавлял шарма), любил «метнуть банчок» (Милочка жаловалась, что Сережа постоянно тянет из папы деньги) и служил поручиком в 3-м гренадерском Перновском полку. Вера с Милочкой однажды провожали Сергея к Хамовническим казармам, так что Вера знала и то, где расквартирован его полк. Фамилий командира и офицеров она, правда, не знала, но ей-то их фамилии знать незачем. Для нее во всем полку существует один-единственный Сережа Обловацкий, милый Серж… Если Спаннокки захочет проверить, то убедится, что Вера ему не соврала – есть в Перновском полку поручик Сергей Обловацкий. Ну а интересоваться у Сергея, сколько тот намедни проиграл в карты и какие у него отношения с Верой, Спаннокки не станет. Обловацкий его за такое на дуэль вызовет. (Быстро мелькнула в воображении сцена, как по команде секунданта противники начинают сходиться, Обловацкий стреляет первым и попадает Спаннокки точно в переносицу.) И живут Обловацкие небогато. Имений у них нет, профессорское жалованье отца да его гонорары – единственный источник доходов, а в семье кроме Милочки еще две младшие дочери, Варенька и Сашенька.

Даже находясь в подобном смятении, Вера сохранила способность трезво мыслить. Впоследствии она станет гордиться этим своим качеством, способностью сохранять ясность ума, несмотря на обстоятельства.

– Интересно мне, вот и спрашиваю. – Спаннокки снова усмехнулся. – Скоро поймете зачем. А пока рассказывайте, Вера, рассказывайте…

Сколько снисхождения, сколько высокомерного презрения прозвучало в этом «рассказывайте, Вера, рассказывайте». Спаннокки чувствовал себя хозяином положения. Лоск сошел, галантность испарилась вместе с простотой (да и была ли она, простота?), взгляд из обожающего, обжигающего, страстного стал ледяным, колючим, властным. Вера могла только удивляться такой перемене, впервые в жизни она видела, как человек моментально сбрасывает личину и становится другим. Ей уже приходилось разочаровываться в людях, менять свое мнение о них, но то было не так резко, не так сразу, не так страшно. А тут словно оборотень у тебя на глазах ударился оземь, да перекинулся из человека в волка. «Как я могла приехать с ним сюда?!» – ужасалась Вера, глядя в серо-стальные глаза Спаннокки. Пока Вера рассказывала про «милого Сержа», Спаннокки закурил и на сей раз даже не подумал отодвинуться подальше, как делал у Крынкина, и пускать дым в сторону. Дымил прямо в лицо Вере. Дым ел глаза, и вообще выглядело это очень унизительно. Вера попыталась отодвинуться назад, но ее кресло было вплотную придвинуто к стене. Но и от плохого бывает польза. Рассказывала Вера не очень гладко, не приучена была она гладко врать, потому что вообще не любила этого занятия, предпочитая говорить правду. Но в подобной ситуации все недочеты ее сбивчивого рассказа можно было отнести не на счет лжи, а на счет смущения.

Когда Вера закончила свой рассказ, повисла долгая пауза. Спаннокки смотрел на Веру, а Вера смотрела на покачивающийся лакированный носок его правой штиблеты (Спаннокки сидел, закинув ногу на ногу).

– Много ли успели набрать таким вот манером? – спросил наконец Спаннокки.

Вера отрицательно затрясла головой, но точной суммы называть не стала. Вдруг Спаннокки начнет задавать уточняющие вопросы – где, когда, у кого и сколько. Но, Бог миловал, Спаннокки больше ничего спрашивать не стал. Снова усмехнулся (вот же самодовольная дрянь!) и сказал:

– Я могу помочь вашей беде, Вера, если вы станете помогать мне.

– Вы дадите мне двадцать тысяч? – Вера подняла взор, наткнулась на ледяной взгляд Спаннокки и снова опустила, боясь, что он сможет прочитать ее мысли.

– Нет, – ответил Спаннокки и уточнил: – Не сразу. Я стану давать вам поручения, за выполнение которых вы будете получать деньги. Хорошие деньги. Пусть ваш Серж возьмет двадцать тысяч под любые проценты и уплатит проигрыш…

– Но… – Вера попыталась возразить, но Спаннокки не дал ей договорить.

– Уверяю вас, что если я буду вами доволен, – возвысив голос, продолжал он, – то к Рождеству, если не раньше, вы не только покроете этот долг, но и заработаете сверх того. Я – щедрый человек и плачу не скупясь. Но и взамен требую полного послушания и точного исполнения моих приказов…

Вера отметила про себя, что только что были «поручения», а сейчас уже стали «приказы». Быстро запрягает Спаннокки, ой как быстро!

– А если я не соглашусь? – пролепетала она.

– Тогда – позор! Огласка! Непоправимый ущерб для репутации! Местные халдеи засвидетельствуют, что видели, как вы пытались меня отравить! Скажут, что подсматривали в замочную скважину или в какую-то тайную щелочку, здесь таких много. Некоторые господа даже платят по четвертной за то, чтобы часок-другой понаблюдать за чужими развлечениями!..

Вера содрогнулась. Боже мой! Спаси и сохрани! Скорее прочь, прочь как можно дальше от этого проклятого места!

– Да и у Крынкина найдется кому вспомнить о том, что вы липли ко мне весь вечер, раздавая щедрые авансы, – продолжал негодяй. – Вам, Вера, какая слава больше по душе – шлюхи или воровки? И хорошо ли будет, если ваш Серж пустит себе пулю в лоб? Вам всем еще жить да жить…

Вера молчала. Что тут можно ответить?

– Советую вам принять мое предложение. – Спаннокки достал из жилетного кармашка золотые часы, нажал на кнопку (Вере бросилась в глаза затейливая монограмма на крышке). – Даю вам пять минут на размышление. Не надумаете, потом уже ничего поправить не сможете. Вся ваша жизнь решается сейчас, в эти минуты.

– Кто вы? – Вера сообразила, что подобный вопрос придется весьма к месту, и сразу задала его.

– Любознательный человек, который щедро платит за услуги. – Спаннокки растянул губы в неискренней улыбке. – Официально я – австрийский дипломат, военный атташе посольства, верный слуга Его Императорского и Королевского Величества императора Франца Иосифа Первого, Божьей милостью императора австрийского, короля венгерского, короля богемского и так далее. Вы тоже станете служить ему. Соглашайтесь, Вера, время идет. У вас нет выбора, да и какая разница, какому императору служить, лишь бы платили.

«Как бы не так!» – ожесточенно подумала Вера, но сказала прямо противоположное:

– Я согласна. Что я должна делать?

– Слушаться меня. – На сей раз улыбка Спаннокки была ласковой, отеческой. – Сейчас я выдам вам аванс, который уничтожит все сомнения в серьезности нашего сотрудничества, вы напишете мне расписку и поедете домой. А послезавтра мы с вами встретимся и поговорим о делах.

– Расписку? – переспросила Вера.

– Иначе нельзя! – тоном, не допускающим возражений, сказал Спаннокки. – Таков порядок.

Спаннокки позвонил в невесть откуда появившийся колокольчик (раньше Вера его не замечала) и попросил тут же появившегося в дверях официанта принести бумаги и чернил. Когда просьба была исполнена, Спаннокки достал из внутреннего кармана пиджака пухлый, тисненой кожи бумажник и выложил перед Верой пять белых сторублевых кредитных билетов.

– Пятьсот рублей, – объявил он. – Пожалуйте расписку по установленной форме. Берите перо, я стану диктовать.

Вера послушно взяла перо. Ей хотелось только одного – скорее уйти отсюда, скорее расстаться со Спаннокки, приехать домой, принять ванну, отмыться от всей этой грязи, а затем рассказать Алексею о том, как глупо она опростоволосилась. И пусть Алексей сам расскажет обо всем Владимиру. Вдруг Спаннокки решится на шантаж. От такого субъекта всего можно ожидать.

– Пишите «Я», затем свое имя полностью… – начал Спаннокки.

Вера заскрипела пером. Бумага была дорогой, высшего сорта, чернила тоже были превосходными, а вот перо попалось отвратительное, то и дело цеплялось за бумагу.

– 9-го, в скобках – 22-го, июня 1910 года получила от майора графа Лелио фон Спаннокки, военного атташе Австро-Венгерской империи, пятьсот рублей аванса за услуги конфиденциального характера…

В слове «конфиденциального» Вера сделала сразу две ошибки, но исправлять не стала, решив, что сойдет и так. Видел бы это папа, грустно подумала она, видел бы он все это. Впервые в жизни Вере было приятно сознавать, что отец уже умер и она уже не сможет ничем его огорчить. Какой ужас!

Флакон со снотворным Спаннокки оставил у себя. Вера не протестовала, ей уже было все равно. Скорее бы оказаться дома, в привычной милой сердцу обстановке, в своей уютной спальне. Запереть дверь, задернуть занавеси так, чтобы и щелочки не осталось, завернуться в одеяло и приходить в себя после всего пережитого…

Спаннокки довез Веру до дома. Никакой галантности в этом Вера не увидела – проверял, там ли она живет, потому что извозчик тронул с места лишь спустя минуту после того, как Вера вошла в дом (ночью звуков мало, слышно все хорошо). На прощание спросил номер Вериного телефона и обещал послезавтра с утра телефонировать. Вера притворно обеспокоилась, что, мол, может подумать муж или прислуга. Спаннокки успокоил, сказав, что представится приказчиком из шляпного магазина Лемерсье на Петровке. Вера вынуждена была признать, что это он хорошо придумал, потому что у Лемерсье кроме шляп продавались также и перчатки, а перчатки покупаются то и дело, всегда можно купить лишнюю пару (да и бывают ли перчатки лишними?) в оправдание своей отлучки. И в то же время к перчаткам предъявляется великое множество требований – они и с платьем должны сочетаться, и с шляпкой, и с обувью, и под сумочку подходить. Поэтому далеко не всегда удается так вот сразу взять да и купить подходящие перчатки. Можно сказать любезному приказчику, что именно тебе нужно, и ждать, пока он сообщит о поступлении.

«Умный, черт!» – не без уважения подумала Вера, глядя на хищный профиль Спаннокки. В свете ночных фонарей граф выглядел истинным флибустьером.

8

«Кроме приобретения во Франции четырех управляемых аэростатов военное ведомство намерено обзавестись таким же количеством дирижаблей, построенных на отечественных заводах. Заказы планируется разместить на Балтийском и Ижорском заводах. Можно ожидать, что к зиме воздушный флот России будет представлен дирижаблями всех существующих систем. Помимо того в распоряжении военного ведомства находится двенадцать аппаратов тяжелее воздуха».

Газета «Московские ведомости», 10 июня 1910 года

– Замечательно! – воскликнул Алексей, выслушав правдивый (ничего не утаила) и немного сумбурный Верин рассказ.

Вера часто запиналась, то и дело перескакивая с одного на другое, а потом возвращалась обратно.

– Замечательно? – переспросила Вера, думая, что ей послышалось или, может, Алексей шутит.

– Замечательно! – повторил Алексей. – Лучшей удачи и ожидать было нельзя! Не было у нас ни гроша, а сейчас есть целый алтын!

– Какой алтын?! – возмутилась Вера. – Я не дурочка, чтобы так вот меня успокаивать. Какой алтын? До портфеля я не добралась, а себя выдала…

– Бог с ним с портфелем! – Алексей пренебрежительно махнул рукой. – Заглянешь еще, представится случай. Ты, Вера, в корень зри и не думай, что я тебя успокаиваю. Я искренне радуюсь тому, что нам удалось сделать нашего человека агентом Спаннокки. Ты, Вера, наша надежда и спасение. Троянский конь!

– Сам ты конь! – взвизгнула Вера. – Александрийский!

Что они, сговорились, в самом деле, эти противные мужчины? Один гусыней назвал, другой – деревянной кобылой!

– Не сердись, пожалуйста, я исключительно в переносном смысле. – Алексей успокаивающе поднял вверх обе ладони. – Если уж сравнивать тебя с каким-нибудь представителем фауны, то я…

– Ни слова больше об этом, иначе я не отвечаю за последствия! – перебила его Вера. – И не надо про надежду и спасение. Я попала в западню. Единственное, что мы можем, так это рассказать все Владимиру, а потом я верну Спаннокки деньги и…

– Вот этого мы делать точно не станем, – возразил Алексей. – И Владимиру пока ничего рассказывать не надо, успеется. Знаешь ли ты, сколько времени мы пытались подобраться к Спаннокки. Если бы не спасительная идея, пришедшая в мою голову…

– Благодарю вас, сударь, – церемонно сказала Вера препротивнейшим голосом. – Премногим обязаны ваших милостев!

– Вера, ты чудо! – восхитился Алексей. – Талант! Если закрыть глаза, то подумал бы, что передо мной сидит купчиха из Зарядья! Тебе, Вера, на сцену надо. Блистать и восхищать!

От таких хороших слов, да еще и сказанных искренне, без притворства, Вера мгновенно оттаяла и больше на деверя не сердилась. И слушала дальше, не перебивая.

– Это удача из удач, наилучшее стечение обстоятельств, – продолжал радоваться Алексей. – Спаннокки сам завербовал тебя по собственному почину, его никто к этому не вынуждал, и, стало быть, подсадную утку он в тебе не заподозрит ни при каких обстоятельствах…

«Утку» Вера пропустила мимо ушей. Ну, термины в Алексеевом (и теперь уже ее тоже) делопроизводстве такие, что тут поделать.

– Если, конечно, мы не совершим какой-нибудь ошибки, но мы ее не совершим. Мы будем очень осторожны. Со Спаннокки нельзя иначе. В позапрошлом году штабс-капитану… впрочем, имя не важно, важно то, что ему удалось завербовать Ивана Фиттипальди, лакея Спаннокки. Отец у Фиттипальди был итальянец, а мать русская, из почтенной рогожской купеческой семьи. Ударила ей любовь в голову, и сбежала она с иностранцем к нему на родину, но сына воспитала в русском патриотическом духе. Вот на этот патриотизм Фиттипальди и была сделана ставка. Он согласился сотрудничать, но ничего ценного сообщить не успел, потому что спустя неделю его труп…

– Ой! – вырвалось у Веры.

– Его труп, – жестко повторил Алексей, – нашли в Петербурге, на Смоленской улице возле зловещего «Порт-Артура». Слышала про такой?

Вера отрицательно покачала головой. Она знала только один Порт-Артур, на Дальнем Востоке.

– Дом с дешевыми квартирами, – пояснил Алексей. – Клоака страшная, филиал Горячего поля…

Про Горячее поле Вера знала, да кто ж про него не слыхал? Что-то вроде петербургской Хитровки, только еще хуже.

– Что там могло понадобиться итальянскому подданному? – продолжал Алексей. – Могу предположить, что несчастный Фиттипальди чем-то себя выдал, и Спаннокки поспешил от него избавиться. Услал его с каким-нибудь поручением в нужное место, где уже ждали ассасины[21]. Спаннокки не гнушается иметь дело с разным сбродом…

– Это я уже поняла, – вставила Вера, намекая на себя, точнее – на то, что Спаннокки принял ее за воровку и завербовал.

– Так что осторожность – это главное! – заключил Алексей. – Встречаться ты будешь только со мной, это вполне естественно и не вызывает подозрений, ведь я твой родственник. Владимиру мы пока ничего говорить не станем, всему свое время, но если вдруг между вами возникнут какие-либо… э-э… недоразумения, то я сразу же их разрешу, можешь не беспокоиться…

Веру, признаться, уже не столько беспокоил Владимир, сколько Спаннокки. Ассасины! Брр! Это, должно быть, очень больно, когда ножом по шее, даже если лезвие и острое. Палец порежешь – и то больно, но ведь палец – это такие пустяки. А если душат, то, наверное, еще больнее. А чем душат ассасины – руками или веревкой? Хуже всего, наверное, когда душат руками. Убийца стоит спереди, и жертве приходится смотреть в его безжалостные глаза. А веревку накидывают сзади, и ты, умирая, смотришь в небо. Или в потолок… Господи, какие глупости лезут в голову! Надо меньше увлекаться авантюрными романами!

– О моей принадлежности к известным кругам знают только несколько человек, и все они связаны общей тайной, – продолжал Алексей. – Ты ничем не рискуешь…

Он говорил долго, обстоятельно, убедительно. А после того как окружил Веру высокой защитной стеной из слов, сам же ее и разбил одной фразой.

– Но всегда помни, что Спаннокки дьявольски хитер – одно неосторожное слово, один опрометчивый жест…

– И меня найдут где-нибудь в Подкопаевском переулке, – закончила Вера, чувствуя, как начинает дрожать подбородок, а на глаза наворачиваются слезы.

Закончилось все рыданиями на груди у Алексея, который ничего не говорил, понимал, что слова здесь излишни, а только гладил Веру по голове. Поглаживания эти были настолько ласковыми, теплыми, что Вера быстро успокоилась и немного приободрилась. Рано радуетесь, синьор Спаннокки, или скорее герр Спаннокки. Скоро вашим грязным делишкам придет конец! Вы еще не знаете Веру Холодную! Но вы ее еще узнаете! Ее все когда-нибудь узнают!

Мысли изменили направление. «Что мне может сделать Спаннокки? – думала Вера. – Уединяться я с ним больше никогда не стану, потребую, чтобы наши встречи проходили в людных местах. На публике ассасины ко мне не полезут. По трущобам я не хожу, абы где не бываю, не добраться им до меня. А еще можно сказать Спаннокки, что я оставила у нотариуса или у кого-то из друзей письмо, в котором его обличаю, и распорядилась, чтобы это письмо вскрыли сразу же после моей смерти. Ой, как хорошо я придумала! Так и сделаю! Он еще телохранителей ко мне приставит, чтобы берегли меня как зеницу ока. Впрочем, обойдусь я и без его телохранителей, главное, чтобы ассасинов не подсылал».

Делиться с Алексеем своей идеей насчет обличающего письма Вера не стала. Вместо этого спросила:

– Алексей, а кого называют мойщицами?

– Тех, кто моет, – ответил Алексей, немного удивившись вопросу. – А что вдруг?

– Меня так Спаннокки назвал, – нахмурилась Вера. – Сказал, что я подлая воровка, да еще какая, мол, «мойщица».

– Господин Спаннокки напрасно пытается щеголять знанием воровского арго, – улыбнулся Алексей. – Мойщиками называют воров, обкрадывающих спящих на железной дороге, в поездах или на вокзале. Тех, кто обирает пьяных и спящих в ресторанах и трактирах, зовут лебежатниками.

Вера подумала, что слово «мойщица» нравится ей больше. «Лебежатница» – оно хоть и похоже на «лебедя», но какое-то корявое, вульгарное.

После ухода Алексея (дело было в четверг, после обеда) принесли телеграмму от мужа. На этот раз короткую: «Приеду в субботу утром, люблю, целую, Владимир». Вера обрадовалась как скорому приезду мужа, так и тому, что пятница, день встречи со Спаннокки (который обещал перед расставанием телефонировать послезавтра с утра), остается свободной. И в то же время огорчилась, понимая, что теперь, так или иначе, придется лгать мужу до тех пор, пока Алексей не сочтет возможным рассказать ему все. Вера понимала, почему Алексей не спешит с этим. Не потому что не доверяет брату (отношения между ними были самые что ни на есть сердечные), а потому, что понимает, как сильно Владимир любит Веру. Разве он согласится с тем, чтобы Вера принимала участие в чем-то рискованном? Да ни за что на свете! И никакой пользой для Отечества его убедить не удастся. Он непременно что-нибудь сделает – или запретит Вере встречаться со Спаннокки, или сам с ним встретится и наломает дров… Короче говоря, испортит все дело, и те жертвы, которые уже принесла Вера, окажутся напрасными. Нет, лучше пусть пока все остается так. Алексей умен и хорошо знает своего брата, надо прислушиваться к его мнению.

Спаннокки позвонил в пятницу ровно в десять. Только затих бой напольных часов в столовой (семейная реликвия семьи Холодных, привезенная из Вены прадедом Владимира), как зазвонил телефон. Опередив Клашу, Вера сняла трубку. Спаннокки, несмотря на то что разговор шел по телефону, сразу узнал ее голос и без предисловий перешел к делу.

– Жду вас в час дня в «Праге», – сказал он.

– Только не там! – не попросила, а взмолилась Вера, потому что встречаться со Спаннокки в любимом ресторане московских адвокатов было невозможно – непременно увидит кто-нибудь из знакомых и расскажет Владимиру. – В любом другом месте, но не там.

– Хорошо, – не раздумывая, согласился Спаннокки. – Тогда в «Баре» на Неглинном. Знаете такой?

– Знаю, – ответила Вера. – Это напротив Малого театра. Где я вас там найду?

– Зайдете и увидите! – хмыкнул Спаннокки. – Не Николаевский вокзал.

«Бар», в котором Вере до сих пор никогда бывать не приходилось, и впрямь оказался небольшим, всего на дюжину столов, заведением. По раннему времени здесь было пусто. Вера ожидала, что Спаннокки предложит поехать куда-нибудь для приватного разговора, но он не предложил и вообще ни о чем таком не заговаривал. Полтора часа расспрашивал Веру о ее знакомых, о том, где она бывает, о том, насколько широк круг клиентов Владимира… Даже девичьей фамилией матери поинтересовался, словно невзначай. Вера сразу же догадалась, что ее изучают, оценивают, так сказать, ее перспективы. Помня о том, что было говорено с Алексеем, она старалась вести себя как можно естественнее и говорила одну лишь правду. Какой смысл врать? Соврешь, например, что знакома с графом Комаровским, ректором университета, а Спаннокки попросит представить его Комаровскому. Что тогда? Про Комаровского, кстати, Владимир рассказывал, что тот нелюдим и даже мизантроп, хоть и выдающийся правовед, лучший в России знаток международного права.

Спаннокки беседой, кажется, остался доволен. Даже про себя немного рассказал. Не столько про себя, сколько про своих предков, и не столько рассказывал, сколько хвастался, но тем не менее изобразил какую-то видимость ответной откровенности.

– Марцелл Второй, Папа Римский, был нашего рода, его звали Марчелло Червини дельи Спаннокки, и происходил он из нашей родовой колыбели Монтепульчиано, что на юге Тосканы, недалеко от Сиены. О нем мало кто помнит, поскольку он умер менее чем через месяц после избрания на Святой престол. – Тут Спаннокки изобразил легкую грусть. – То есть наше родовое проклятие, бич всех Спаннокки. Мы непременно достигаем желаемого, но, увы, ненадолго, потому я стараюсь ничего не желать. Пусть все приходит само собой.

Деньги, полученные от Спаннокки, Вера сначала хотела взять с собой на встречу, чтобы в случае чего (вдруг негодяй станет зарываться окончательно) эффектно швырнуть их ему в лицо. Но потом передумала (нельзя портить отношения со Спаннокки, это дело уже не личное, а государственное) и спрятала кредитные билеты в одной из коробок со шляпками. То был лучший из тайников, потому что Клаше строго-настрого было запрещено открывать коробки, чтобы она случайно не помяла или как-то еще не испортила их хрупкое содержимое. Клаша могла только смахивать с коробок пыль, не более того. В качестве «банка» Вера приспособила коробку, стоявшую в самом низу шкафа. Там хранилась почти никогда не надеваемая шляпка из черного бархата, отделанная причудливым белым цветком (нечто среднее между лилией и розой). В прошлом году, вскоре после окончания гимназии, Вера хотела сделать себе модную прическу «клео» – коротко подстриженные гладкие волосы, расчесанные на прямой пробор, красиво загибаются вовнутрь снизу. Так хотела прическу, что даже шляпку под нее поторопилась купить на деньги, вырученные от уроков. Уроки Вера начала давать почти сразу после окончания гимназии, потому что с деньгами в семье было туго. Пенсия, которую мать получала после смерти отца, была невелика. Небольшие бабушкины сбережения быстро таяли, потому что экономить научились не сразу, сложная это наука – экономия. Мать пробовала зарабатывать шитьем, но шила она плохо и получала мало. Тетя Лена регулярно выручала деньгами, но пора было зарабатывать и самой, вот и пришлось Вере готовить к поступлению в гимназию двух милых девчушек, Веру, свою тезку, и Любочку. На первые деньги, выплаченные строгой Любочкиной матерью, Вера и купила шляпку. А через несколько дней решила, что «клео» ей не подойдет. Так и осталась шляпка напоминанием об опрометчивой поспешности.

Конверт с фотографией Спаннокки и перечнем его любимых московских мест Алексей у Веры забрал обратно. Сказал, что этого требуют правила конспирации. И еще сказал, что Вере, как постоянному заштатному[22] сотруднику, теперь положено ежемесячное жалованье в пятьдесят два рубля. Веру особенно умилили эти два рубля. Ни туда, ни сюда, сделали бы уж пятьдесят для круглого счета или пятьдесят пять. Ну и сумма немного удивила – почти в десять раз меньше аванса, выданного Спаннокки, и всего-то на семнадцать рублей больше того, что она зарабатывала уроками. Но к плате за уроки Вере по само собой установившемуся в обоих семействах правилу всякий раз полагался чай со сладостями. Закончив заниматься с ученицами, Вера пила чай с их матерями, рассказывала о том, что сегодня учили (при этом непременно хвалила девчушек за прилежание), сообщала, что будут учить в следующий раз, советовала, на что обращать внимание при приготовлении домашних заданий. Учитывая, что на чай и все к нему положенное в обоих домах не скупились, Вере в дни занятий ужинать не было необходимости. Тоже ведь польза, можно за чаепития из семнадцати рублей разницы еще пять вычесть и тогда получится, что рискованное и трудное служение Отечеству оценивается всего-то на двенадцать рублей в месяц дороже, чем приятное домашнее учительство, где самым большим риском может стать чернильное пятно на платье. Оттого-то, кстати, все учительницы так любят фиолетовый цвет – на нем чернил не видно, а если и видно, то отстирать легко, это вам не белый и не желтый.

За такие меркантильные расчеты с не менее меркантильными выводами Вере было очень стыдно. В самом деле – как можно сравнивать пользу для Отечества и домашние уроки?! Не все же измеряется деньгами. Однако врожденный или рано приобретенный практицизм брал свое.

В «Баре» Веру одолел проказливый соблазн – заказать побольше всего самого дорогого. Даже при условии ее подчинения Спаннокки подразумевалось, что счет оплачивать будет он. Он пригласил, он мужчина, и вообще это деловая встреча сотрудников австрийской разведки, вот пусть разведка и раскошеливается. Но соблазн длился недолго, считаные мгновения. Вера одернула себя, напомнив, что надо быть серьезнее, и ограничилась клюквенным морсом и пятнадцатикопеечным (цены, однако) эклером.

Спаннокки пришел на встречу с портфелем. Вера на проклятый портфель старалась не смотреть, ей от одного его вида дурно становилось.

Возвращаясь домой, Вера перебрала в уме детали встречи со Спаннокки и осталась довольна собой – и тем, как она держалась, и тем, что она говорила. Про разоблачительное письмо, хранящееся у нотариуса или где-то еще, Вера рассказывать не стала. Во-первых, потому что еще не успела написать никакого письма, а во-вторых, потому что решила приберечь эту угрозу на случай появления какой-либо опасности со стороны Спаннокки. Незачем пока обострять отношения и показывать свой характер.

День следующей встречи Спаннокки не назначил, сказал, что будет телефонировать. Вера предупредила его, что завтра должен вернуться ее муж. В версии, изложенной Спаннокки, Владимир представал жутким ревнивцем и деспотом. Спаннокки в очередной раз заверил ее, что все будет в порядке – или он представится магазинным приказчиком, или Веру позовет к телефону женский голос, якобы подруга. Ну ладно, раз так.

На Пятницкой, возле дома, стоило только Вере расплатиться с извозчиком, как около нее, откуда ни возьмись, появился незнакомый мужчина. Когда Вера подъехала к дому, на тротуаре никого не было. За углом он, что ли, прятался?

Одет незнакомец был самым подходящим для пряток образом – в неприметную серую тройку. На голове – неприметная серая шляпа, в руке легкая простая тросточка, да и весь он был неприметным, невысоким и каким-то блеклым. Впечатление неприметности усиливали сутулость и привычка втягивать голову в плечи. Владимир утверждал, что лишь по одной этой привычке можно сразу узнать, что человека в детстве тиранили самым безжалостным образом. Владимир знал множество примет подобного рода. Это знание помогало ему в работе. Что еще должен уметь адвокат, как не разбираться в людях и убеждать их.

Нос картошкой, слегка выступающие скулы, тяжелый подбородок, рыжеватые усы. «Не красавец», говорила про таких подруга Машенька, счастливейшее создание, выпускница школы-студии при Художественном театре. Вера познакомилась с Машенькой случайно, в театре. Сидели рядом во время спектакля, разговорились, подружились. Вынося уничижительный приговор кому-нибудь из мужчин, Машенька премило выпячивала нижнюю губу, если же восхищалась «какой красавец», то облизывала губы розовым язычком, совсем как ребенок-лакомка.

9

«Вчера в 7 час. вечера, в Преображенскую психиатрическую больницу к сторожу Г-ну пришел гость. Скромное застолье закончилось ссорой, во время которой хозяин убил своего гостя ударом ножа в грудь (нож попал в сердце, и несчастный скончался на месте). Ужаснувшись содеянному, убийца побежал в прозекторскую, где схватил склянку с соляной кислотой и хотел было ее выпить, чтобы свести счеты с жизнью, но был удержан доктором Сапожковым и фельдшером Бурносовым. Когда Г-на выставили из прозекторской, он поднялся на 3-й этаж и бросился из окна, после чего был подвергнут срочному врачебному освидетельствованию и признан душевнобольным. Один из больничных служителей, пожелавший остаться неизвестным, рассказал, что здесь многие сходят с ума, ибо постоянное соседство с душевнобольными действует на людей со слабыми нервами крайне тяжело».

Ежедневная газета «Московский листок», 12 июня 1910 года

– Вера Васильевна? – вкрадчиво осведомился незнакомец, на вершок приподнимая над головой шляпу.

Шляпу он брал не за поля, как принято, а за верхушку, совершенно по-крестьянски и как-то очень неловко.

– Да, это я, – ответила Вера, сразу же решив про себя, что это, должно быть, кто-то из клиентов Владимира, желающий узнать о времени его приезда. – Что вам угодно, сударь?

Тон Вериного голоса был холоден, потому что незнакомец ей не понравился. «Сморчок», – почему-то подумала она.

– Мне угодно с вами переговорить, – так же вкрадчиво ответил незнакомец и уточнил: – Приватно-с.

Вера вспомнила, как отец называл словоерсы[23] дурацким пережитком, и ее антипатия к незнакомцу усилилась.

– Я с незнакомыми мужчинами не разговариваю! – сказала она и хотела пройти к подъезду, но незнакомец проворно заступил ей дорогу.

Подобное поведение совершенно не сочеталось с затурканным видом и уничижительными словоерсами. Настолько не сочеталось, что Верино удивление оказалось сильнее негодования.

– Иван Иванович Иванов, – приподняв шляпу прежним манером, представился незнакомец, обнажая в улыбке щербатые зубы. – Коммерсант. Оптовая торговля колониальными товарами.

Вера сразу почувствовала, что он врет. Никакой он не Иванов, да и к оптовой торговле колониальными товарами отношения не имеет. Оптовая торговля колониальными товарами – дело денежное, требующее солидных капиталов, а люди с такими капиталами на сморчков не похожи. Они и ведут себя иначе, и одеваются по другому…

– Позвольте! – требовательно сказала Вера и попыталась обойти незнакомца справа, но он переместился вбок и снова стал у нее на пути.

Вера шагнула влево и с тем же успехом.

Танцевать полонез на потеху прохожим, да еще с таким никудышным кавалером, совершенно не было желания. Вера остановилась, гневно топнула ножкой, грозно взмахнула зонтиком, а когда убедилась, что все эти действия не возымели никакого эффекта, завертела головой в поисках городового и даже открыла рот, готовясь звать на помощь.

– Или я переговорю с вами, Вера Васильевна, или с вашим супругом, – поспешно сказал «Иван Иванович», без труда угадав Верины намерения. – Больше пяти минут я вас не задержу.

Говорил он по-прежнему вкрадчиво, но в то же время в его голосе недвусмысленно прозвучала угроза.

– О чем вы хотите говорить? – спросила Вера, перестав озираться.

– Давайте-с прогуляемся, – предложил «Иван Иванович».

Да, наверное, так действительно лучше, чем стоять перед домом. Вон уже приказчик из магазина Крестовникова обратил на них внимание, пялится через витрину. Не хватало еще, чтобы Клаша из окна выглянула.

Вера пошла в сторону Климентовского переулка. Направление выбрала с умыслом, потому что на углу Пятницкой и Климентовского находилась полицейская часть. Так спокойнее. «Иван Иванович» не возражал – засеменил слева. Некоторое время он молчал, говорить начал, когда проходили мимо торгового дома Гальперина, и сразу сказал такое, что Вера чуть не споткнулась на ровном месте.

– Я знаю о ваших отношениях со Спаннокки. Он завербовал вас в среду, а сегодня вы с ним встречались в Неглинном…

– Какое вы имеете… – остановившись, начала Вера, но «Иван Иванович», которому тоже пришлось остановиться, не дал ей договорить.

– Имею, – веско сказал он и словно стал выше ростом и шире в плечах. – У вас, Вера Васильевна, нет выбора. Или все, и в первую очередь ваш супруг, узнают, что вы – австрийская шпионка и любовница графа Спаннокки, или вы станете делать то, о чем я вас попрошу. Что вы предпочитаете?

Совсем недавно, всего каких-то несколько дней назад, Вера делала то, что считала нужным она сама! Как недавно, а кажется, что давным-давно!

– С шантажистами у меня разговор короткий! – сверкнула глазами Вера. – Больше чем на пощечину рассчитывать вам, сударь, не советую.

– От вас – хоть дюжину или две! – ответил наглец. – Можно прямо здесь или в более приватной обстановке. Я, знаете ли, Вера Васильевна, обожаю темпераментных женщин. Позвольте, я только шляпу сниму, чтобы не упала.

И действительно снял шляпу (теперь уже взявшись за поля) и встал перед Верой навытяжку, готовый к экзекуции. Смотрел выжидательно ей в глаза и приветливо улыбался, давай, мол, начинай скорее. После такого не то чтобы коснуться, на него даже смотреть было противно. Вера демонстративно отвернулась в сторону и стала делать вид, что рассматривает товары в витрине гальперинского магазина. «Иван Иванович» надел шляпу и тоже обернулся к витрине.

– Мне от вас, Вера Васильевна, ничего, кроме сведений, не надобно. – Голос «Ивана Ивановича» снова сделался вкрадчивым. – Разве трудно во имя собственного спокойствия раз в неделю отправлять по письму?

– Какому письму? – Вера подняла взгляд выше, привычно ужаснулась цвету зеленой плитки, которой был облицован дом (что за дурацкая выдумка?), и вернулась обратно к витрине.

– Московский почтамт, до востребования, на имя Бакланова Ивана Евсеевича, – медленно, словно стараясь, чтобы Вера лучше запомнила, ответил «Иван Иванович». – Отправлять каждый вторник. Описывать в подробностях все, что касается Спаннокки и его поручений. Если писать нечего, то вкладывайте в конверт чистый лист.

– Зачем? – удивилась Вера. – Не проще ли просто не отправлять письма?

– Чистый лист – сигнал, что у вас все в порядке, – объяснил «Иван Иванович». – Если надо будет встретиться, то напишите в письме фразу «Очень по вас соскучилась». Спаннокки называть Петром Алексеевичем, остальные имена писать как есть. В зависимости от ценности переданных сведений вы будете получать вознаграждение. Конверт с деньгами вам будет доставлять курьер. В чужие руки он его не отдаст, если не застанет вас, то приедет еще. Если вы прекратите сотрудничество или же будете со мной неискренни, то готовьтесь к каторге и позору.

«К каторге», – отметила про себя Вера и только сейчас сделала вывод, что «Иван Иванович» не знает ничего о ее сотрудничестве с Алексеем.

– Кто вы? – спросила она, не поворачивая головы.

– Я же сказал – оптовый торговец колониальными товарами, – ответил «Иван Иванович» и даже плечами пожал, словно выражая удивление Вериной забывчивостью. – Для моей коммерции крайне важны сведения о делах господина Спаннокки, и я готов за них платить. Business, как говорят англичане. Знакомо вам это слово?

Английского Вера не знала совсем, но кивнула, давая понять, что знакомо. Какая разница, какими словами туман напускать? Ясно же, что «Иван Иванович» – конкурент Спаннокки. На кого он работает? На французов? На англичан? Или на немцев? Нет, скорее всего, на французов или на англичан, немцы же во всем заодно с австрийцами. Странно, а на вид «Иван Иванович» – типичный русак. И выговор московский, «акающий». Впрочем, он может быть и изменником, который служит врагам. Надо же, еще каторгой пугать ее вздумал. Не иначе как за родственную душу принял. Сам небось просыпается ночью в холодном поту, увидев себя в кандалах (Вера живо представила себе эту картину), вот и пугает других. Как говорит сестра Наденька: «Вместе бояться не так страшно».

– Во вторник отправьте первое письмо…

Вера отвлеклась на заполошный крик сзади (какая-то баба едва не попала под лошадь), а когда обернулась к «Ивану Ивановичу», то его уже не увидела. Исчез так же внезапно, как и появился. Московский почтамт, до востребования, на имя Бакланова Ивана Евсеевича… Спаннокки называть Петром Алексеевичем… Если надо будет встретиться, то написать в письме фразу «Очень по вас соскучилась»… Соскучилась! Век бы тебя не видеть!

Верины нервы были напряжены до предела. Отовсюду ей чуялась угроза, за каждым углом мерещились незнакомцы. Идти до дому было всего ничего, каких-то двадцать саженей, но Вера успела заподозрить, что за ней следят. Какой-то мастеровой в заплатанной синей рубахе и помятом картузе шел прямо за ней, а затем остановился на углу Большого Овчинниковского и стал изображать раздумье, ну совсем как витязь на распутье. Поднявшись в квартиру, Вера осторожно, чтобы не быть замеченной снизу, выглянула в окно столовой. Мастеровой продолжал стоять там, где стоял, и чесал затылок. Картуз от этого сильно надвинулся на лоб, и сверху было непонятно, куда он смотрит, но голова его была повернута в сторону Вериного дома. Когда, спустя пять минут, Вера выглянула снова, задумчивого мастерового она не увидела. Ни на прежнем месте, ни где-то еще возле дома. Даже во дворе, который Вера внимательно осмотрела через кухонное окно, делая вид, что интересуется чистотой стекол, его не было. Вера попыталась убедить себя, что ей померещилось, но тревога в душе осталась.

Алексею Вера рассказала про разговор со Спаннокки и про «Ивана Ивановича», а о мастеровом умолчала. Алексей предположил, что Верой, скорее всего, заинтересовались англичане, и сказал, что письма на имя Ивана Евсеевича Бакланова он будет отправлять сам и что в них писать, тоже решит сам, пусть Вера не беспокоится, все будет в порядке. Вера обеспокоилась, вдруг кто-то определит, что письма написаны не ее почерком. Алексей попросил показать ему образец Вериного почерка и сказал, что он обычный гимназический, буковка к буковке, без индивидуальных особенностей. Почерк у Веры и впрямь был «гимназическим» – ровные буквы, одинаковый наклон, никаких завитушек и росчерков. Вера спросила, что ей делать с вознаграждением, заодно хотела отдать Алексею пятьсот рублей, полученных от Спаннокки, но Алексей наотрез отказался их брать. Сказал, что одно дело деньги, украденные для маскировки, и совсем другое – полученные за работу. Так и сказал «за работу». Эти деньги, по принятым в их делопроизводстве правилам, остаются у сотрудников, и те вольны ими распоряжаться по своему усмотрению. Плата за риск, так сказать, и за особые условия работы.

У Веры от этих «особых условий» голова шла кругом и на душе скребли кошки. Поэтому, проводив Алексея, она решила развеяться, отвлечься. Отвлекаться чтением не хотелось, пригожие летние вечера предназначены для прогулок и развлечений вне дома. Вера решила устроить небольшой «загул». Этот гимназический термин имел совершенно невинный смысл – прогулка с кем-то из подруг, обсуждение кавалеров, какие-нибудь сладости. Лучшей компании для «загула», чем Машенька, будущая звезда русской сцены, нельзя было придумать – веселый человек, да еще и на подъем легка. Вера быстро собралась и пошла к подруге. Пошла, не поехала, потому что Машенька жила в двух шагах – на углу Большой Ордынки и Черниговского переулка, в доме Дурилина. Дом был новым, «шикарным», как выражалась Машенька, квартиры в нем стоили дорого, но Машенька считала, что лучше снимать на паях с двумя другими молодыми актрисами квартиру в таком доме, пусть и на четвертом этаже, чем жить одной, с большим удобством, но в квартире поплоше. «Должна же я думать о том, какое впечатление произвожу!» – часто повторяла она. Производить впечатление – в этом была вся Машенька.

Вера не хотела признаваться самой себе, что главным обстоятельством, побудившим ее отправиться к Машеньке и вообще выйти из дому, было не желание насладиться прелестью летнего вечера, а желание узнать – действительно ли за ней следят. Или же все-таки померещилось? Мало ли какой мужик на углу останавливается да начинает думать, куда ему идти.

Выйдя на улицу, Вера быстро огляделась по сторонам – не бросился ли кто за угол или, наоборот, не вылез ли из-за угла, но никого подозрительного не заметила. Она постояла с минуту, делая вид, что разглядывает витрину магазина, находившегося прямо под их квартирой, но на самом деле следила за тем, что отражалось в стекле, и поглядывала то влево, то вправо. Никого.

В Черниговском переулке Вера остановилась у церкви, долго стояла, смотрела на купола, истово крестилась и кланялась.

– Дай Бог тебе, милая, того, что ты просишь! – ласково сказала Вере какая-то пожилая дама в черном.

Вере стало стыдно. Она сейчас совсем не думала о Боге, а крестилась и совершала поклоны единственно для того, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Когда стояла прямо, то смотрела на купола, а когда наклонялась, то быстро стреляла глазами по сторонам. Попросив у Бога прощения, Вера трижды перекрестилась уже по-настоящему, вдумчиво, и поклонилась, не глядя по сторонам, после чего пошла дальше.

Через несколько шагов Вере вздумалось полюбоваться помпезным особняком, в котором располагалась частная гимназия Косицына. Любоваться тут было совершенно нечем – тяжеловесный треугольный фронтон на шести толстых колоннах создавал скорее гнетущее впечатление, нежели радовал глаз. Справа по переулку шли двое прилично одетых мужчин лет сорока – сорока пяти. Мужчины оживленно беседовали. Они прошли мимо Веры, не обратив на нее никакого внимания. Следом за мужчинами проехала пролетка, в которой сидела дама с надменным бледным лицом. Быстрым шагом прошла женщина в цветастом платке. Слева пробежал босоногий вихрастый мальчишка. Справа показался пьяный мужик в красной сатиновой рубахе, черных суконных штанах и новых отчаянно скрипевших сапогах. Он брел, покачиваясь, спотыкаясь на каждом шагу, и пытался затянуть песню. Но вместо песни выходило только басовитое: «Ы-ы-ы-ы!» Вера успокоилась и пошла дальше. До Машенькиного дома она уже не останавливалась и не оглядывалась, только перед тем, как войти в подъезд, резко обернулась и встретилась взглядом с проходившей мимо девушкой. Та испуганно отшатнулась, не иначе как приняла Веру за сумасшедшую, и ускорила шаг. По противоположной стороне улицы ковыляла старуха с клюкой и узелком за плечами, не иначе – богомолка-паломница. С Ордынки в переулок свернул молодой франт в светлой чесучевой паре с бутоньеркой умопомрачительных размеров. Из подъезда вышел сутулый господин в пенсне на крючковатом носу… Вера облегченно вздохнула и вошла в подъезд.

Машеньки дома не оказалось, и ее подруг тоже, но это обстоятельство Веру совсем не расстроило, настолько она была рада тому, что за ней никто не следит. Значит, не судьба, решила Вера и уже без всякой тайной цели, а просто для удовольствия, прогулялась в одиночестве по Ордынке, выпила сельтерской воды в кондитерской Вальха, примерила парочку шляпок у «Вальдекера и Пеппеля», а у новой Марфо-Мариинской обители, всего как три года основанной великой княгиней Елизаветой Федоровной, решила, что на сегодня с нее довольно прогулок, и повернула домой.

У церкви Святителя Николая Вера вдруг увидела на противоположной стороне улицы Ордынки давешнего пьяного мужика в красной рубахе. Удивительно, но теперь он шел уверенным шагом, не покачивался, песен не пел, и на голову надел картуз с лакированным козырьком. Сердце тревожно забилось, но Вера убедила себя в том, что она обозналась. Мало ли в Москве мужиков в красных рубахах и черных штанах? Курносый и с усами? Да в Москве половина жителей курносы и большинство мужчин носят усы. Окончательно Верины сомнения развеялись, когда мужик в красной рубахе свернул в Большой Толмачевский переулок.

А потом Вера вдруг увидела его в Черниговском переулке, возле церкви. Он стоял почти на том самом месте, где недавно стояла она, и точно так же крестился на купола. Или то был другой мужик? На всякий случай Вера ускорила шаг, насколько это было возможно, она почти бежала. Пятницкую пересекла, не глядя по сторонам, с одной лишь мыслью – скорей бы добраться до дома, дома она будет в безопасности. Спустя минуту, не больше, Вера уже стояла в столовой и наблюдала в окно за тем, что происходило на Пятницкой. Простояла долго, с полчаса, но мужика в красной рубахе так и не увидела.

10

«В Перово поселковым обществом благоустройства решено организовать доступную медицинскую помощь населению. С этой целью в поселке будет устроена врачебная амбулатория, где местный железнодорожный врач станет ежедневно принимать желающих. Плата за прием, равная полтине, будет взиматься только с тех, кто в состоянии заплатить, неимущие будут получать советы бесплатно. При амбулатории предложено установить отпуск лекарств с 15 %-й скидкой для членов общества».

Ежедневная газета «Московский листок», 15 июня 1910 года

– Вера, ты только послушай! – Владимир тряхнул газетой. – В «Ведомостях»[24] пишут, что одна из известных граммофонных фирм обратилась ко всем своим клиентам с предложением приобрести особо чувствительные мембраны собственного изготовления, на которых можно записывать голоса. По мнению представителей фирмы, это изобретение может оказаться полезным при составлении духовных завещаний, нотариальных актов, заключении договоров… Представляешь, насколько это важно? Записанные на пластинках голоса всех присутствующих при составлении актов в случае возникновения тяжбы могут быть воспроизведены в суде и способствовать скорейшему установлению истины. Здорово, правда?

– Здорово, – согласилась Вера, не совсем понимая, чему так радуется муж, того и гляди с этими пластинками нужда в адвокатах совсем иссякнет.

– Какие перспективы, а? – Владимир отложил газету и встал из-за стола. – Прошу прощения, но мне пора. Сегодня в клубе обсуждают новый пробег. Я еду на Тверскую и могу завезти тебя куда-нибудь по пути…

На Тверской, в доме Гиршмана, находились автомобильный клуб и правление Автомобильного общества. Владимир иногда шутил, называя клуб своим вторым домом. А может, и не шутил, а просто облекал истину в шутливую форму. На Тверской он пропадал часто и подолгу. Hobby, как говорят англичане, досужее развлечение, душевная страсть. Недешевая страсть. Такое досужее развлечение, как автомобильный спорт, могли позволить себе немногие, потому что обходилось оно дорого. Самый дешевый автомобиль стоил не меньше двух тысяч рублей, а хороший, такой, например, как «Лорин и Клемент» Владимира, стоил три с половиной тысячи. Умопомрачительные деньги. И все, что касается автомобилей, стоит дорого. Например, новый комплект шин тянет на сто, без малого, рублей. «Пятьсот фунтов говядины!» – сказала бы Верина бабушка Екатерина Владимировна, переводившая все цены на мясо, причем исключительно на говядину. Откуда взялась такая привычка, бабушка не рассказывала.

Членство в клубе тоже обходилось недешево. Участие в автомобильных пробегах тоже было платным, но здесь хотя бы можно было с лихвой окупить расходы, взяв приз. В прошлом году приз тысячеверстового пробега Москва – Рига на кубок газеты «Новое время» составил три тысячи рублей. Солидная сумма. Правда, Владимир в этом пробеге не участвовал, потому что к моменту его начала только-только купил свою «Лорелею» (так он ее называл) и никак не успевал подготовить ее к пробегу. Зато он возлагал много надежд на предстоящее в будущем году автомобильное состязание Петербург – Севастополь. Владимир уже не только записался в участники и уплатил взнос, но и разузнал, что в состязании кроме него еще собирается участвовать три «Лорин и Клемента». С одной стороны, приятно, потому что автомобилисту положено гордиться маркой своего автомобиля и всячески ее нахваливать, а с другой – волнительно, а ну как чужой автомобиль окажется лучше? Ни «Бенц», ни «Хорхь», ни «Форд», ни «Испана Суиза», ни «Лорен – Дитрих», ни «Адлер», ни «Бразье» (уже за первый месяц знакомства с Владимиром Вера успела выучить названия всех существующих марок автомобилей, так часто ей приходилось о них слышать), а именно «Лорин и Клемент». Такое не то чтобы пережить, такое даже вообразить невозможно!

– Ой, как удачно! – обрадовалась Вера. – Отвезешь меня на Петровку?

Для радости было сразу три повода. Во-первых, Вера очень любила ездить на автомобиле, особенно когда Владимир разгонялся верст до тридцати в час. Это у него называлось «прокатить с ветерком», совсем как у заправского лихача. Ветерок при этом и впрямь ощущался нешуточный, шляпку, несмотря на заколки, приходилось для надежности придерживать рукой. Правда, так Владимир разгонялся только за городом или на окраинах, где на дорогах повольготнее. По той же Петровке приходится ехать с обычной скоростью, задаваемой пролетками и телегами. «Гужевой транспорт, – говорил Владимир, презрительно кривя красивые губы, – пережиток старины». Но и медленная езда доставляла Вере удовольствие. Славно – едешь рядом с любимым мужем в современном сверкающем автомобиле (некоторые части своей «Лорелеи» Владимир даже воском натирал, чтобы лучше блестели), все обращают на тебя внимание, однажды на Маросейке двое студентов даже аплодировали и кричали «Ура прогрессу!», а Владимир в ответ дважды нажал на клаксон. Хоть и не Вере аплодировали, а «Лорелее», а все равно приятно. И пусть мотор сильно шумит и сзади время от времени что-то оглушительно хлопает, пусть запах бензина совсем не напоминает аромат любимого «Л’Оригана», пусть в этих своих ужасных очках Владимир похож черт-те на кого, но не на себя самого. Ничего страшного, все равно достоинств у автомобиля гораздо больше, чем недостатков.

Во-вторых, Вере было приятно, что муж о ней всегда помнит, что он неизменно заботлив и предупредителен. Очень часто чувства начинают охладевать уже в самом начале супружества. Об этом и в романах пишут, и люди рассказывают, а бабушка так и вовсе откровенно намекает на то, что по окончании медового месяца вся сладость супружества исчезает, остается только горечь. Ну бабушка вообще мастерица говорить гадости и пророчить плохое. Хуже Кассандры[25].

В-третьих, прошла уже неделя с той поры, как Вера заподозрила, что за ней следят, и каждый новый день приносил новые доказательства. Владимир бы, наверное, назвал эти доказательства несостоятельными, не заслуживающими доверия и внимания. В самом деле – всякий раз подозрения Веры обращались на кого-то другого. То на парня в синей рубахе, то на мужика в красной, то на немолодого уже, лет тридцати, студента в фуражке с надломленным козырьком… «Ну разве будет соглядатай носить на голове такую броскую примету, как надломленный козырек? – убеждала себя Вера и тут же задавала следующий вопрос: – А разве возможно такое совпадение, чтобы один и тот же человек в один и тот же день встретился и на Пятницкой, возле магазина Гальпериных, и в Среднем Кисловском, около родного (ну, не совсем родного, но ставшего таковым) дома, и у Исторического музея? Вера даже вечером спросила у знавшего все на свете Владимира, не появилась ли у московских студентов мода ломать козырьки на фуражках? Оказалось, что нет. Во всяком случае, Владимир про такое не знал. А ведь был еще господин в паре песочного цвета и соломенной шляпе-канотье, которого Вера так же за день встретила четырежды, и все в разное время и в разных местах. Даже одну даму Вера заподозрила в слежке, но относительно дамы она сомневалась больше всего, потому что лица ее толком не разглядела, а одинаковых платьев и одинаковых шляпок в Москве нынче развелось пруд пруди. Конфекционная торговля благоприятствует тому, что люди становятся похожими друг на друга, словно близнецы. Достаточно пройтись по Кузнецкому Мосту или по Тверской и сравнить наряды, выставленные в витринах, с теми, что надеты на прохожих. Неспокойно и как-то смутно чувствовала себя Вера, несмотря на все заверения Алексея в том, что никакой слежки за ней быть не может, потому что это никому не надо.

– Слежка – дело хлопотное и дорогостоящее, – убеждал он. – По меньшей мере нужно два опытных специалиста, им надо платить, а стало быть, этот расход надо чем-то оправдать. А что такого ты делаешь, чтобы следить за тобой? Кому это нужно? Нам – не нужно, Спаннокки – тем более, он уверен, что крепко держит тебя в руках. Этому твоему «Ивану Ивановичу»? А ему-то зачем? Ладно бы ты ходила на конспиративные встречи или же, скажем, тайные письма развозила по адресатам. Да еще – каждый день новые люди! Такое только Охранному отделению под силу, с его штатом филеров. Ты, Вера, часом, вредные прокламации не печатаешь?

Прокламации! Только прокламаций не хватало бедной Вере! Нечего сказать – хорошенькое начало супружества! Не успела замуж выйти, как появилось столько тайн от мужа, который Веру любит и безраздельно ей доверяет. А у нее – тайные дела, тайные знакомые, тайные подозрения. Хоть и ради Отечества и по просьбе Алексея, а все равно неприятно…

– Конечно, отвезу, – ответил Владимир и уточнил понимающе: – К магазину братьев Альшванг?

– Как ты догадался?

Вера испугалась, и оттого дрогнул ее голос и на мгновение округлились глаза. Ей действительно надо было к магазину братьев Альшванг, чтобы встретиться там с Алексеем, но откуда узнал об этом Владимир? «Неужели это он следил за мной?!» – мелькнула ужасающая мысль. Нет, невероятно!

– Логика! – рассмеялся Владимир, приняв Верин испуг за притворный. – Ну, куда же еще может собраться моя милая женушка?

– Уж не упрекаешь ли ты меня в транжирстве? – мгновенно перехватила инициативу Вера. – Ах!

– Ну что ты! Скорее – в чрезмерной экономии.

Так оно на самом деле и было. Привычка к экономной жизни не оставляла Веру и после выхода замуж. К расходам любого характера она относилась вдумчиво, всегда прикидывала – стоит ли тратиться или нет. Владимир, все прекрасно замечающий и понимающий, еще до свадьбы объяснил Вере, что невеста – это все равно что жена (во всяком случае, для него) и что супруге преуспевающего адвоката положено выглядеть должным образом. «О состоятельности мужа судят по нарядам жены, – сказал он. – Чем лучше ты одеваешься, тем лучше моя репутация и тем большие гонорары я могу получать. Так что не стесняйся в расходах». Но Вера все равно не транжирила. Огромные витрины магазинов, забитые модными нарядами, не вызывали у нее желания скупать все подряд. Но при всей своей разумной бережливости Вера, как и любая другая женщина, любила красиво нарядиться, она вообще любила все красивое.

Так, шутя и пикируясь, спустились вниз вместе. Владимир немного удивился тому, что Вера не стала ждать у подъезда, пока он выедет на своей «Лорелее», а пошла следом за ним в дворовый сарай, который Владимир называл звучным именем «гараж», прелестно при этом грассируя (его французский был безупречен). Не хотелось стоять одной на тротуаре, пусть даже и недолго. Когда выходила из квартиры, об этом не подумала, а уже на улице сообразила. И неприятно одной, и глаза непременно за кого-нибудь «зацепятся», высмотрят среди прохожих человека, который станет мерещиться Вере весь день. Сейчас, когда Владимир рядом, когда в небе ярко светит солнце, а с колокольни доносится мелодичный звон, Вера ничего не опасалась и была почти убеждена в том, что следить за ней некому. Но это сейчас, а стоит только ей остаться одной, да еще в толпе… Вера уже начала бояться не только уединенных, но и людных мест. А тут еще внезапный отъезд Алексея, которого по его секретным делам вызвали в Петербург. Сегодня вечером Алексей должен отбыть на поезде, но до того в магазине братьев Альшванг на Петровке он познакомит Веру со своим помощником. На всякий случай, вдруг у Веры возникнет какая-то срочная необходимость. Встреча уже через полчаса, а Владимир что-то замешкался – откинул железную крышку и сосредоточенно осматривает мотор. Захлопнул крышку – присел на корточки возле колеса. Колеса Владимир на Вериной памяти никогда не рассматривал, только пинал, проверяя, достаточно ли воздуха в шинах.

– Что там? – нетерпеливо спросила Вера.

В технические детали она не вникала, потому из ответа мужа поняла только последнюю фразу.

– …Такое впечатление, что в автомобиле кто-то копался.

– Как такое могло быть? – удивилась Вера. – Здесь же замок.

Замок у Владимира был солидный, из тех, про которые говорят «плевком не собьешь». И петли к дверям приделаны на совесть, да и сами ворота крепкие. Шутка ли – если посчитать со всем инструментом да прочими автомобильными принадлежностями, то содержимое сарая тянуло на все четыре тысячи рублей. То-то пожива лихому человеку. Но, с другой стороны, воры автомобили в Москве красть еще не начинали, довольствовались лошадями. Только раз, в прошлом году, был случай, Владимир рассказывал, когда у барона фон Мекка-младшего увели от «Славянского базара» новенький, только что купленный автомобиль марки «Мерседес». (Вера все не могла решить – поэтично ли это, когда автомобилю официально дают женское имя, или глупо?) Но то были не воры, а свои же друзья-автомобилисты, Пашкевич и Винклер, кажется. Прижимистый барон не пожелал «обмыть» свое приобретение, вот ему и намекнули, что жадничать нехорошо. Шутники не мудрствовали лукаво, проехали чуть вперед по Никольской да оставили авто у здания Ремесленной управы.

Владимир поднялся и, словно только что вспомнил о замке, начал его внимательно осматривать. Даже вышел из сарая, несмотря на то что и здесь, благодаря настежь распахнутым створкам ворот, было светло. Осмотрел, покачал головой, вернулся в сарай, прошелся вдоль стен, осматривая свое имущество – какие-то молотки, клещи, отвертки, металлические емкости для топлива, запасные колеса и еще много чего, неизвестного Вере по названиям. Затем он сказал:

– Едем.

Вера поспешила выйти во двор, чтобы не дышать выхлопами, которых при запуске двигателя образовывалось много. На лице выехавшего из гаража Владимира выражение озабоченности читалось без труда, несмотря на автомобильные очки и низко надвинутый на глаза козырек щегольского кожаного кепи.

– Что случилось? – спросила Вера, когда они свернули налево и поехали по оживленной Пятницкой.

– Кто-то проник в гараж и ознакомился с машиной, – ответил Владимир. – Открывал капот, сидел внутри, поворачивал руль. Инструменты тоже трогал. Старался не оставлять следов, но я все равно заметил…

Вера улыбнулась. Педантизм Владимира проявлялся во всем, в том числе и в привычке класть всякую вещь на свое место.

– Замок открывали отмычкой, на нем свежие царапины. Ума не приложу, кому это понадобилось? Если кто захотел бы осмотреть «Лорелею», так я с удовольствием показал бы сам…

– Может, хотели осмотреть, да побоялись, что осмотр затянется до утра? Тебе же только дай волю…

Вера шутила, а на душе у нее скребли кошки. Владимир поискал дворника, чтобы спросить, не видел ли тот кого, но дворника нигде не было, не иначе как с утра пораньше отправился в кабак. Летом у дворников меньше работы, ни снега чистить не надо, ни листву опавшую сгребать, вот люди и расслабляются против обычного. Вера с Владимиром уехали, так ничего и не узнав.

Верино сообщение Алексей воспринял без особого интереса, несмотря на все ее волнение. Сказал, что все автомобилисты – одержимые люди, сродни коллекционерам. Вон, недавно аптекарь Венярский, страстный филателист и человек с незапятнанной репутацией, нанял воров для того, чтобы они украли альбом с марками, а точнее – одну-единственную редкостную марку у профессора Лядочкина, тоже филателиста. Кто бы мог подумать? Владимир считал, что положение у Венярского аховое. Роковые любовные страсти присяжные всегда понимают и им сочувствуют. Можно убить из ревности и легко отделаться. Но устроить кражу, да еще чужими руками. Ладно бы письма у шантажиста украсть, а то – марку.

Алексей познакомил Веру со своим помощником Николаем Михайловичем Сильванским, которого в глаза назвал не помощником, а партнером. То ли у них так было принято, то ли польстить человеку хотел. Сильванский Вере не понравился. Странный он был какой-то, этот Сильванский. Одет в скромный, видавший виды и уже заметно лоснящийся от старости костюм, а выправка гордая, военная и голову держит высоко. Глаза смотрят в разные стороны – левый косит вбок и оттого взгляд у Сильванского слегка пугающий. Вроде на тебя смотрит, и в то же время куда-то в сторону. В левом глазу Сильванский носил монокль, не иначе как хотел сгладить впечатление, но монокль его лишь усиливал. Нижнюю губу Сильванский выпячивал настолько, что она едва ли не касалась его пушистых старомодных усов. Довершала нехорошее впечатление привычка улыбаться. В самой этой привычке ничего плохого нет, напротив, даже улыбка располагает, но вся соль в том, как улыбаться. Улыбка Сильванского производила впечатление хищного звериного оскала.

– К вашим услугам в любое время дня или ночи, Вера Васильевна, – сказал Сильванский, вручая Вере визитную карточку с адресом и номером телефона. – Если не застанете меня дома, то можете телефонировать по уже известному вам номеру.

Фраза прозвучала не любезно, а как-то фатовато. Жил Сильванский в Глинищевском переулке в доме Муравьевой. Рода занятий на карточке указано не было – конспирация или просто человек без особых занятий, живущий на доход с имения или на проценты?

– О встречах со Спаннокки извещай загодя, – напомнил Алексей. – И вот еще что. Согласно инструкции, надо обсудить условные знаки…

Инструкции, инструкции… При каждой встрече Алексей вспоминал про эти противные инструкции. У Веры от них голова шла кругом. Какие еще знаки? Зачем?

– Нужно знать сигнал опасности, который ты можешь подать, не привлекая ничьего внимания, и сигнал того, что к тебе ни в коем случае нельзя подходить при встрече. Я совсем про них забыл. – Алексей легонько хлопнул себя ладонью по лбу. – Хорошо, что Николай Михайлович напомнил…

Они стояли около манекенов, наряженных в женские платья, и делали вид, что выбирают наряд для Веры. Время от времени перемещались от одного манекена к другому. Когда к ним устремлялся кто-то из приказчиков, Сильванский нервно дергал усом, давая понять, что ни в чьих услугах они не нуждаются. У него это выходило так властно, что прилипчивые альшванговские приказчики мгновенно испарялись куда-то, словно джинны из арабских сказок «Тысячи и одной ночи», которые Вера тайком от матери читала в шестом классе гимназии. На французском, разумеется, читала, а не на арабском. Сказки поразили пряным ароматом Востока и неслыханной, даже с учетом ожидаемого, скабрезностью.

– Зачем сигнал? – Вера, войдя в роль, наклонилась и деловито завернула полу тяжелого парчового вечернего платья, словно желая оценить качество обработки швов. – Если опасность – я буду телефонировать, если ко мне нельзя подходить… Что за глупость? Если я пришла на встречу, то почему ко мне нельзя подходить?

– Потому что ты вдруг увидела, что за тобой следят, – объяснил Алексей, а Сильванский согласно кивнул. – Положим, ты пришла на встречу и увидела, что за тобой следят. Наш обычный сигнал в таких случаях – платок в правой руке. Платок – это очень удобно. Есть у всех и не вызывает подозрений.

– Это умно. – Вера выпустила из рук материю, выпрямилась и громко сказала: – Нет, не нравится!

– Посмотрим другое, сестрица! – так же громко подхватил Сильванский. – Как тебе это розовое?

– Столько оборок! – скривилась Вера. – Да еще на рукавах! Фи! К нему бы еще чепец – и купчих представлять! А вот это беленькое мне нравится.

Встали около манекена, одетого в простенькое, совершенно обычное на вид белое платье, стоившее целых восемьдесят рублей. Золотыми нитками, что ли, его шили? Нет, обычными.

– А вот сигнал опасности ты должна придумать сама, – продолжил Алексей. – Это должно быть что-то, что ты можешь выставить на подоконник. Причем так, чтобы это не вызвало подозрений. Ведь может случиться так, что тебе надо будет незаметно для всех сообщить об угрожающей тебе опасности. Цветочный горшок, ваза, статуэтка…

– Или штору задернуть особым образом, – добавил Сильванский. – На оговоренном окне, скажем, правую на треть, а левую – до конца. Но вещь на подоконнике, конечно, удобнее.

– А что – за моими окнами наблюдают? – сразу же спросила Вера. – Или за мной теперь вовсе следят?

– Нет, не наблюдают, – тоном родителя, разговаривающего с маленьким ребенком, сказал Алексей. – Это на всякий случай.

– Ничего не понимаю! – Вера недоуменно посмотрела на Алексея. – Если за моими окнами никто не наблюдает, то зачем нужны эти условные знаки? Их же все равно никто не увидит! Что за чушь!

– Если ситуация обострится, то будут наблюдать, – тем же тоном сказал Алексей. – На всякий случай нужен условный сигнал. В оговоренном заранее окне.

– Ну хорошо. – У Веры время от времени возникало впечатление, что она играет в какую-то игру, впрочем, мужчины умеют все на свете превращать в игру. – Пусть будет первое окно от угла. Это наша спальня. Если мне будет угрожать опасность, то я поставлю на подоконник фарфоровый подсвечник на три свечи. Такой, знаете, помпезный – с цветочками, виноградной лозой и танцующей пейзаночкой.

– Свечи в нем будут? – осведомился Сильванский.

«Какой нудный!» – подумала Вера и ответила:

– Будут. Три. Незажженные.

Зажженные свечи на подоконник не поставишь – загорятся занавески.

Алексей и Сильванский кивнули, одобряя Верин знак.

– Нам пора, – сказал Алексей.

Перед тем как уйти, Вера высмотрела поблизости румяного, совсем еще юного приказчика, улыбнулась ему и спросила, указав взглядом на белое платье:

– Скажите, пожалуйста, а почему это платье так дорого стоит?

– О, у вас, сударыня, безупречный вкус! – закатил глаза юнец, уже успевший выучиться всем приказчицким уловкам. – Это платье поистине бесценно, потому что его создал сам Поль Пуаре![26]

– Самолично кроил и шил? – съехидничал Сильванский.

– Лично придумал фасон! – парировал бойкий молодой человек.

По возвращении домой Вера решила немного отдохнуть с книжкой. До обеда было еще много времени, Владимир пока не приехал, заняться было нечем. К рукоделию не тянуло. Захотелось перечитать Шекспира, причем именно «Ромео и Джульетту». Реплики Джульетты Вера читала не про себя, а негромко, но с выражением, проговаривала вслух, как будто роль репетировала.

Во мне – как море безгранична щедрость

И глубока любовь: чем больше я

Даю тебе, тем больше я имею…

Любовь и щедрость – обе без конца…[27]

Отчего-то Веру потянуло прилечь не в гостиной, на удобном диване, а пойти в спальню. Скорее всего, то бродили в ней остатки детского упрямства. В родительском доме категорически запрещалось валяться на убранных кроватях. Ни-ни, даже и подумать не смей, несмотря на то что в мягкой постели так сладко лежится, а покрывало после оправить совсем нетрудно. Но – нарушается порядок. Кто их только выдумывает, эти дурацкие порядки! Вот Вере иногда и хотелось лишний раз подтвердить, что она уже взрослая и живет по тем порядкам, которые устанавливает сама. Захочет – может днем поваляться в постели, не разбирая ее.

Войдя в спальню, служившую ей заодно и будуаром (Владимир приходил сюда только спать), Вера увидела на туалетном столике небольшой белый конверт, которого она там не оставляла. Решив, что Клаша сдуру положила письмо сюда вместо того, чтобы оставить его в прихожей, где для корреспонденции имелась особая полочка, Вера взяла конверт и увидела, что он не только не надписан, но и не запечатан. Странная оказия.

В конверте не было ничего, кроме странной карточки из плотной бумаги, по размерам – совсем как визитная. На карточке красивым готическим шрифтом было написано всего одно слово: «Rumpelstilzchen».

Румпельштильцхен! Злой карлик из сказки, который в обмен на помощь забирает самое ценное! Вера ахнула, выронила конверт и поспешила на кухню, где Ульяна хлопотала возле печи, готовя обед, а Клаша, шумно отдуваясь, пила с блюдца чай, ожидая, пока придет время накрывать на стол.

Оказалось, что никто не приходил и никакого конверта для Веры не оставлял. Ульяна утром долго ходила за провизией (суббота же, самый торговый день, когда и выбор хорош, и скидывают больше), а Клаша, вскоре после отъезда хозяев, спустилась вниз, в магазин Крестовникова, якобы для того, чтобы купить лент и ниток. Скорее всего, ей захотелось поглазеть на товары – перчатки, сумочки, зеркальца в красивых оправах. Магазин у Крестовникова был богатый, любуйся не хочу. Но за это Вера цепляться не стала, потому что выходить ненадолго, когда все дела были переделаны, Клаше не запрещалось. Главное, чтобы дверь не забывала запереть на оба замка. Клаша стояла на том, что, уходя, она закрыла дверь, как положено.

– Закрыла, Вера Васильевна, и открыла тоже. Никого здесь не было, ни следа, ни духу! Вот вам крест! Я же не шалава какая-нибудь, чтобы уйти и дверь нараспашку оставить! Я в своем уме и при вашем полном доверии!

Плохо выходило. Кто-то наведался ночью в гараж, а утром – в квартиру.

Этот кто-то явно следил за домом, потому что Клаша выходила ненадолго, примерно на четверть часа. У Крестовникова ей дольше нечего было делать, за это время всласть можно налюбоваться. Дерзкий человек этот кто-то. И скорый. Раз-два, открыл, оставил конверт и ушел. Подражая Владимиру, Вера осмотрела замки возле скважин, но царапин там не увидела. Во дворе Вера увидела дворника, от которого на версту разило спиртным, но тем не менее он был в уме и в памяти. Дворник сказал, что никого чужих он ни вчера, ни сегодня во дворе и возле дома не видел и даже побожился в том, перекрестившись на колокольню церкви Усекновения Главы Иоанна Предтечи. Спьяну трижды сделал это слева направо, на католический манер, но Вера ему на это указывать не стала.

Проникновением в гараж хотели озадачить Владимира, а конвертом с карточкой – Веру. Иначе бы не положили его на туалетный столик. Кому понадобилось так шутить? И зачем? Кому они вместе так досадили? Или же неизвестный «шутник» метил в одного из супругов, а над вторым «подшутил» за компанию?

Вера подумала, что таким образом может развлекаться кто-то из клиентов Владимира, недовольный его услугами. Разные же попадаются люди, бывают и вовсе чудаки. Однако Владимир этого предположения не поддержал. Сказал, что его клиенты им всегда остаются довольны, вне зависимости от исхода дела, потому что он ведет себя честно, лишнего не обещает и за спиной у клиента с противоположной стороной не сговаривается. Но карточку забрал, пообещав завтра же или на крайний случай в понедельник наведаться к приставу Слемзину в Пятницкую часть и рассказать тому о случившемся. Все замки (и тот, что на гараже, и домашние) Владимир захотел заменить как можно скорее, для чего прямо с утра собрался ехать в магазин скобяных товаров Кенца на углу Мясницкой и Милютинского переулка, который работал по воскресеньям. Сказал, что и в контору к себе ненадолго заглянет, раз уж будет совсем рядом с ней. Вера поняла, что завтра до обеда она мужа не увидит. Если Спаннокки объявится, то в первой половине дня можно будет с ним встретиться и постараться тонко выведать у него, не знает ли он чего-нибудь о человеке по прозвищу Rumpelstilzchen. Вдруг это какой-нибудь известный злодей или злой шутник из числа скучающих богачей. Бывают же и такие.

11

«Выездной сессией московского военно-окружного суда в Твери бывшая акушерка И. Семенцова приговорена к 20 годам каторги за участие в вооруженных нападениях во главе созданной ею банды из 7 человек. Среди самых громких дел банды – нападение на Николо-Малицкий мужской монастырь в 1908 г., когда было убито несколько монахов, и зверское убийство семьи московского врача Д. С. Федоровича в апреле прошлого года. Все нападения Семенцова совершала, переодевшись в мужской костюм. Все участники банды повиновались ей беспрекословно, поскольку боялись ее сурового нрава. Находясь под арестом, Семенцова пыталась симулировать психическое расстройство, но врачи освидетельствовали ее и признали здоровой. Ныне Семенцова передана в распоряжение петербургского военно-окружного суда, где будет судиться за другие свои преступления».

Ежедневная газета «Утро России», 28 июня 1910 года

Спаннокки объявился вскоре после отъезда Алексея – в понедельник, 28 июня. Позвонил с утра, нарвался на Клашу, назвался приказчиком из магазина Лемерсье, попросил Веру и назначил встречу в полдень на Тверском бульваре у памятника Пушкину. Вера сразу поняла, что сегодня речь пойдет о чем-то серьезном, иначе Спаннокки не стал бы встречаться на улице, то есть на бульваре. Для тайных разговоров бульвар гораздо предпочтительнее любого ресторана или трактира, пусть даже и с кабинетами. В заведениях никто не может быть уверенным в том, что его не подслушивают. А к сидящим на скамейке на бульваре незаметно приблизиться невозможно, увидят. Если разговаривать негромко, как обычно и разговаривают прилично воспитанные люди, то можно сохранить полную приватность.

Заметив в правой руке Спаннокки букетик пармских фиалок (в левой он держал всегдашний свой портфель), Вера насторожилась – уж не собирается ли господин граф «приударить» за ней? А что, с него станется. Пусть только попробует, решила Вера, отхлещу прилюдно букетом по физиономии, мало не покажется.

– Ах, Вера, вы сегодня особенно очаровательны! – притворно и громко восхитился Спаннокки, увидев Веру, и перешел на французский. – Vous êtes une femme d’ une grande beauté![28]

Чего тут особенно очаровательного. Обычное летнее платье нежно-голубого цвета и такая же обычная шляпка. Вера намеренно оделась просто, желая подчеркнуть, что встреча их носит сугубо деловой характер.

– Merci, – буркнула Вера, принимая букетик.

Окружающие украдкой бросали на них взгляды. Некоторые улыбались. Зачем Спаннокки устраивает весь этот балаган? Разве что для тех, кто может за ним следить? «Паясничай сколько вздумается! – злорадно подумала Вера. – Все равно нас не обманешь». О назначенной встрече Вера сразу же сообщила по заветному номеру телефона, данному Алексеем. Не иначе как Сильванский сейчас где-нибудь рядом, следит. Вера попыталась осторожно, не привлекая внимания, высмотреть на бульваре Сильванского, не увидела его и сообразила, что следить за ней и Спаннокки может и кто-то другой. Непременно кто-то другой, ведь Сильванский – помощник Алексея, то есть начальник, а начальники, кажется, не занимаются слежкой. Или занимаются в самых ответственных случаях, как, например, принц Родольф Герольштейнский в «Парижских тайнах»[29].

Вера старалась вертеть головой незаметно, но глазастый Спаннокки все равно заметил (ничего от него, дьявола, не скроешь!), но истолковал по своему.

– Пройдемся немного, а там присядем, – сказал он, решив, что Вера высматривает свободную скамейку.

Из-за раннего для променада времени на бульваре преобладали пожилые дамы под большими старомодными зонтами (на глаза Вере попался даже один с бахромой – совершеннейший раритет) и бонны с детьми. Иногда попадались молодые влюбленные парочки. Парочки дичились, прятались в тень и вообще старались вести себя как можно незаметнее.

На ходу Спаннокки беззаботно помахивал портфелем и говорил о погоде да о том, как он любит лето – лучшую пору года. Вера давно заметила, что каждый человек предпочитает свое время года. Молодым больше нравится весна, людям зрелого возраста – лето, старикам – осень (в самом начале, когда еще не слякотно). Только вот зиму никто не любит. Почему? Наверное, потому, что зима – это не жизнь, а смерть. Вере весьма к месту удалось вставить суждение о том, что зима в ее представлении похожа на сказочного Румпельштильцхена. Даст немного радости в виде пушистого снега и катания на коньках, но за это с ней приходится расплачиваться унынием февральских вечеров. Вышло немного глуповато, но поэтично, и главное, что Румпельштильцхен был упомянут. Спаннокки, услышав это имя, и глазом не моргнул. Улыбнулся, сказал, что Вера совершенно права и что если где и хорош февраль, так это в благословенной Тоскане. Всякая птица свое гнездо хвалит, это естественно, но если послушать Спаннокки, то на Тоскане с его родовой колыбели Монтепульчиано прямо белый свет клином сошелся. Все хорошее, что есть на свете, собрано там, ну, может, еще Вене малая толика перепала. Слушать противно.

Наконец Спаннокки нашел скамейку по душе – в густой тени и промеж двух пустующих, и они сели. Букет Вера положила на скамейку между собой и Спаннокки. Намеренно положила, чтобы тот не вздумал придвигаться слишком близко. Спаннокки поставил свой портфель слева от себя, по другую сторону от Веры и положил на него руку, словно на подлокотник кресла.

– Знаете, Вера, в чем секрет моего успеха? – горделиво спросил Спаннокки и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Совсем не в знатности нашего рода, хотя не стану скрывать, что родство с одним из пап в определенной степени способствует моей карьере. Связи с сильными мира сего тоже помогают. Если бы вы только знали, как широко известна наша родовая колыбель Монтепульчиано… – Спаннокки на мгновение закатил глаза. – Но главное мое достоинство, мое преимущество в том, что я прекрасно разбираюсь в людях…

Вере было что съязвить по этому поводу, но она промолчала. Только глаза отвела в сторону и стала рассматривать проходящих мимо людей, потому что наблюдать за гримасами Спаннокки было неприятно.

– Каждый человек уникален. – Спаннокки сильно понизил голос, и Вера поняла, что сейчас речь пойдет о деле. – У каждого свои способности, свое предназначение. Я всегда подмечаю, кто на что способен, и стараюсь давать каждому поручение по его способностям. Какой резон использовать умелого вора для слежки, а ловкого шпиона для кражи? Никакого! Вы, Вера, – роковая обольстительница и ловкая воровка. Не спешите возмущаться и хмурить брови, ведь я говорю правду, говорю ее вам, а не кому-то еще, и, кроме того, если хмурить брови, то на лбу появляются некрасивые морщины. Я не осуждаю вас, я вообще никого никогда не осуждаю, я просто даю понять, что правильно понимаю ваше предназначение. Вы можете очаровывать, вы почти не вызываете настороженности и подозрений, разве что только у такого опытного человека, как я… Как, по-вашему, Вера, в какой момент там, у Крынкина, я заподозрил, что вы интересуетесь моей персоной?

Ах, оказывается, это случилось еще у Крынкина? Вера думала, что виной всему ее оплошность в трактире Дмитриева, когда она не заметила, что Спаннокки наблюдает за ней.

– Как только вы вошли! – Спаннокки явно наслаждался замешательством Веры. – Когда вы увидели меня, у вас на мгновение стало такое лицо, словно вы выиграли в карты пятьсот тысяч. Всего на мгновение, но я заметил. Меня провести невозможно…

«Поживем – увидим», – подумала Вера и решила, что надо тренировать умение владеть собой в любых ситуациях. Как? А хотя бы так – встать перед зеркалом и попросить Клашу кричать ей на ухо или громко хлопать крышками от кастрюль. Главное, чтобы внезапно. И наблюдать за своей мимикой и вообще за собой, добиваясь полного спокойствия. Если Клаша поинтересуется, зачем это надо (а она обязательно поинтересуется, потому что очень любопытная), можно соврать, что это такая особая тренировка для актеров. Уж то, что Вера мечтает стать актрисой, ни для кого не секрет, поверят все – и Клаша, и Владимир. А то и Владимира можно попросить. А Спаннокки-то каков? Заметил интерес и сам подошел знакомиться. Ушлый субъект, явно прошел огонь, воду и медные трубы, да не раз.

– У меня есть один конкурент, Вера, – Спаннокки придвинулся ближе, но рамок приличия не переходил. – Точнее, их у меня много, но этот сейчас интересует меня больше всего. Я говорю «конкурент», потому что речь идет о французском военном атташе. Слово «коллега» здесь было бы не вполне уместно. Зовут его месье Декассе, месье Теофиль Декассе, или полковник Декассе. Кстати, он обожает, когда женщины в минуты близости называют его «mon colonel»[30]…

Вера почувствовала, что у нее загорелись щеки и уши. Зачем ей знать такие подробности? Уж не воображает ли Спаннокки…

– Учтите на всякий случай, вдруг пригодится, – деловито продолжал Спаннокки, и эта его деловитость подействовала на Веру успокаивающе. – Декассе любит разыгрывать из себя покровителя. Он щедр, галантен, недурен собой, хоть уже и в годах. Вот, убедитесь сами.

Спаннокки достал из внутреннего кармана пиджака фотографическую карточку и протянул ее Вере. Декассе был сфотографирован в красивой военной форме (наверное, в парадной, решила Вера). На вид ему было лет пятьдесят. Высокий лоб, властный взгляд из-под густых бровей, галльский нос, задиристо торчащие в стороны усы, красиво очерченный подбородок, обрамленный короткой бородкой. Истинный галл, ни отнять, ни прибавить. Не красавец, нос слегка портит впечатление, но и не урод.

– Фотографу не под силу передать все обаяние Декассе. – Решив, что с Веры довольно, Спаннокки забрал у нее карточку. – Вот если бы его нарисовал художник… Впрочем, зачем вам портреты, если вы завтра же увидите оригинал.

– Где? – вырвалось у Веры, хотя на самом деле она хотела спросить «зачем мне его видеть?».

– На приеме у графини Олсуфьевой. Знаете, наверное, ее кривобокий особняк на Поварской?

– Почему кривобокий? – удивилась Вера.

– Потому что без симметрии, – ответил Спаннокки. – Красота в гармонии, а гармония в симметрии. Но не будем отвлекаться. Вот вам приглашение…

Из того же кармана Спаннокки достал голубой конверт с вытисненным на нем гербом, показавшимся Вере чрезвычайно пышным. Не заглядывая в конверт, Вера убрала его в сумочку и стала ждать дальнейших инструкций.

– Имя впишете сами, но можно и не вписывать, потому что никто в него заглядывать не станет, достаточно будет показать конверт. Супруга советую оставить дома. – Спаннокки оскалил зубы в улыбке, давая понять, что он шутит. – Я с удовольствием составил бы вам компанию, но не могу. Увы! Стоит только Декассе увидеть вас в моем обществе, и он не подойдет к вам даже на пушечный выстрел. Нет, все должно быть естественно. Вы скучаете, ваш кавалер не смог прийти… Ну, вы знаете, что говорить, не мне вас учить. Учтите, что Декассе – охотник и, как все охотники, не любит скорых побед. Распалите его как следует, прежде чем уступить. Не бойтесь, с крючка он у вас не сорвется, не тот человек…

Соображала Вера быстро. Пока Спаннокки говорил, она уже успела сделать два вывода. Если Декассе – конкурент Спаннокки, то нам он должен быть другом. Враг нашего врага – наш друг, разве не так? И вообще с Францией у России, кажется, хорошие отношения, даже конвенция есть, подписанная покойным императором Александром Третьим. Следовательно, никого Вере обольщать не придется, Алексей свяжется с Декассе, и они сообща решат, какие фальшивые документы подсунуть Спаннокки. Чем-чем, а честью Вере точно не придется поступаться.

Вера немного поспешила с выводами. Оказалось, что Спаннокки нужны не документы, а ключи.

– В рабочем кабинете Декассе есть несгораемый металлический шкаф, в котором он хранит наиболее важные документы. Интересное обстоятельство, Вера, посольство Франции находится на Французской набережной, тогда как ни Австрийской набережной, ни Австрийской площади, ни Австрийской улицы в Петербурге нет. И это несмотря на все то, что связывает наши империи. Удивительная политика! Российскому государю французские смутьяны ближе, чем наш император!

Спаннокки выдержал небольшую паузу, словно желая услышать Верино мнение, но Вера молчала, и ему пришлось продолжить.

– Ключи от шкафа Декассе всегда носит при себе, не доверяет их никому. Этот хитрый лис не верит в новомодные цифровые замки, потому что код можно узнать на слух по щелчкам. Я им, к слову будь сказано, тоже не доверяю, предпочитаю надежные замки, к которым трудно подобрать ключи. У шкафа Декассе целых два ключа, и мне очень нужны их копии. Причем снятые тайно, иначе затея не имеет смысла, потому что, заподозрив неладное, Декассе сменит замки на новые…

Леночка Мармаженская, с которой Вера пять лет просидела за одной партой (потом Леночкиного отца перевели служить в Петербург), утверждала, что все в мире бесконечно повторяется, идет по кругу, словно карусель. Леночка вообще была странной, увлекалась спиритизмом, оккультизмом, астрологией и еще много чем таким. Когда-то Вера над ней потешалась, а теперь поняла, что Леночка была права. Действительно все повторяется. С незначительной разницей. То к австрийскому военному атташе в портфель заглянуть надо, то к французскому в карман.

– Вот специальная глина. – Спаннокки снова полез правой рукой за пазуху и протянул Вере плоскую металлическую коробочку, наподобие портсигара, только немного больше. – Открывать не надо – высохнет. Откроете только тогда, когда ключи будут у вас в руках. Вдавите первый ключ в глину с одной стороны, затем с другой и то же самое сделаете со вторым ключом. Глубоко вдавливать не надо, и следите, чтобы отпечаток был четким. После протрите ключи, потому что глина сверху присыпана тальком…

Вера слушала заинтересованно. Ей еще никогда не приходилось снимать слепки с ключей. Она подумала, что, наверное, и не придется. Скорее всего, Алексей или Сильванский заберут коробочку и вернут с отпечатками. Только не с настоящими, а с другими. Пусть тайный агент Спаннокки во французском посольстве (ясно же, что у него там кто-то есть) попробует открыть ими шкаф!

– Да спрячьте же наконец! – раздраженно сказал Спаннокки. – Не привлекайте внимания.

Вера спохватилась и убрала коробочку, оказавшуюся весьма увесистой (глина же), в сумочку.

– Только на этот раз обойдитесь без снотворного! – строго предупредил Спаннокки. – Снотворное – грубый прием. Лучше используйте вина и коньяк, тем более что Декассе большой любитель выпить. В вашем обществе он непременно расслабится, будет чувствовать себя вольно, и вам не составит труда хорошенько его подпоить. Особенно если вы станете провозглашать тосты за Францию, за французов, за великую французскую культуру. – На губах Спаннокки мелькнула саркастическая усмешка. – За Наполеона Бонапарта тоже выпейте, ведь все французы бонапартисты. Только сами, смотрите, не напейтесь…

– Не напьюсь, – пообещала Вера. – Нет такой привычки.

– Оно и к лучшему, – одобрил Спаннокки. – Декассе пробудет в Москве до одиннадцатого июля. Он любит Москву и всегда остается в ней подолгу. Я уезжаю днем позже. Как только снимете слепки, дайте мне знать. Я остановился в «Лейпциге». Спрашивайте Франца Даукшу-Юркевича, коммерсанта. Не застанете, так оставьте записку. Подпишите своим именем, без фамилии, и напишите, что ваше желание исполнилось. Увидев эти слова, я буду знать, что слепки у вас, и свяжусь с вами по телефону. Ну и запомните на всякий случай, что по средам и субботам я бываю у Крынкина. Начиная с восьми часов меня наверняка можно застать там. Если я буду не один, то подходить не надо. Пройдите мимо, чтобы я вас увидел, и сядьте за свободный стол. Я подойду к вам сам. Пятьсот рублей аванса вы уже получили, в обмен на слепки получите еще пятьсот. Не вижу радости на вашем лице. Разве мало тысячи рублей за такой пустяк? Да вдобавок вам и от Декассе что-то перепадет…

– Не забывайтесь! – возмутилась Вера. – Что значит «перепадет»? Если вы воспользовались моими обстоятельствами и вынудили меня… То это не дает вам права… Это неблагородно… Я вам не публичная девка…

Возмущение было искренним только наполовину. Что толку возмущаться, когда имеешь дело с негодяем? Но Вера почувствовала, что возмущение пришлось бы весьма кстати, и решила разыграть его в полной мере. Так увлеклась, что в самом деле голос задрожал и глаза повлажнели.

– Как можно! – ужаснулся Спаннокки. – Вы – и публичная девка? Что за сравнения? Если уж сравнивать, то лучше с la Dame aux Camélias[31]! Вы читали этот роман?

«Хрен редьки не слаще», – вспомнила Вера грубоватое простонародное присловье.

– Читала, но не могу понять, что общего между мной и la Dame aux Camйlias? – с оттенком сварливости поинтересовалась Вера. – Она, кажется, была содержанкой…

– Она была благородной женщиной! – ловко вывернулся Спаннокки. – Так же, как и вы…

Наговорив Вере целую кучу комплиментов, Спаннокки вдруг заторопился и ушел в сторону Тверской. На этот раз портфелем не махал и шел быстрым, а не променадным шагом. Вера тоже поторопилась уйти, потому что сидеть на бульваре одной, даже без книги, было совсем неловко. Только пошла не к Тверской, а к Никитским Воротам. Букет намеренно забыла на скамейке, ну его. У Никитских Ворот она села на извозчика и поехала домой.

Вечером того же дня у Веры состоялась еще одна встреча, на этот раз с Сильванским, в Александровском саду. Сильванский сильно удивил. Во-первых, тем, что выслушал Веру совершенно спокойно, без каких-либо эмоций. Вера уже успела привыкнуть к участию, которое проявлял Алексей, и подобное отношение показалось ей обидным. В голове тут же зароились мысли о том, что она никому ничем не обязана и помогает Алексею, то есть старается на благо России исключительно по собственной воле и оттого заслуживает особого отношения, но Вера прогнала их, как неуместные и даже вредные. Помогаешь, так помогай, и нечего обижаться. Алексей – близкий родственник, а Сильванский – совершенно посторонний человек. Разумеется, и отношение к ней у каждого свое. У одного родственное, у другого – исключительно деловое. Иначе и быть не может.

Второму удивившему ее обстоятельству Вера не смогла найти объяснения, поэтому ограничилась неопределенным «наверное, так надо». Вера ожидала, что Сильванский заберет у нее коробочку с глиной и скажет что-нибудь вроде «не беспокойтесь, я все устрою», но он вместо этого сказал, что хотел бы получить слепки на пару часов прежде того, как они будут отданы Спаннокки. Сказано это было таким тоном, который полностью исключал сомнения в том, что Вере придется выполнить поручение Спаннокки.

Отказываться от сотрудничества было неловко, даже стыдно. Это означало не исполнить своего долга, подвести Алексея и потерять самоуважение. И в какой-то мере скучно, потому что Вере уже начинала нравиться такая жизнь, пусть и непростая, но интересная. Взыграло ретивое, как сказал поэт, проснулся доселе спавший авантюризм, короче говоря, коготок увяз, и увяз крепко. Как бы теперь всей птичке не пропасть.

Простившись с Сильванским, Вера отправилась на Моховую, в аптеку товарищества «Виснер и Эльгас», где за семьдесят пять копеек приобрела пузырек с новейшим патентованным снотворным средством «Бромогер».

– Всего дюжина капель, и сладкий десятичасовой сон вам обеспечен! – сказал седенький улыбчивый аптекарь, передавая Вере покупку, вложенную в бумажный пакетик с буквами «В» и «Э». – Действует почти сразу, «Отче наш» не успеете прочесть, как заснете. И что самое приятное, утром не будете испытывать ни головной боли, ни других неприятных ощущений. Последнее достижение фармацевтической науки…

Пузырек был маленьким, если не сказать – крошечным. «За семьдесят пять копеек могли бы и побольше наливать», – подумала Вера, но тут же сообразила, что пузырек такого размера можно легко спрятать даже в ее кулачке, а стало быть, и управляться с ним можно незаметнее.

Не хотелось дважды наступать на одни и те же грабли и еще больше не хотелось доводить общение с полковником Декассе до чего-то такого, непоправимого, о чем впоследствии пришлось бы жалеть. Долг долгом, а честь честью. С пузырьком патентованного снотворного средства «Бромогер» Вере было как-то спокойнее. Если Декассе, как сказал Спаннокки, любит выпить, то он не догадается, что заснул от снотворного, подумает, что просто хватил лишку.

12

«Талантливый композитор А. Н. Скрябин, музыка которого за последние годы приобрела чрезвычайную популярность, окончательно переселился в Москву из Бельгии, где жил долгое время. Лето композитор проводит в Подмосковье».

* * *

«В Малый театр к молодой актрисе Непрядвиной вчера днем явился ее бывший сожитель – распорядитель ресторана «Славянский базар» Сахно с намерением добиться восстановления между ними прежних отношений. Непрядвина ответила отказом и попросила Сахно удалиться, дабы не мешать репетиции. Тогда Сахно вытащил из кармана бутылку с серной кислотой, откупорил ее и плеснул кислотой в лицо Непрядвиной, а сам вслед за тем выпил оставшееся. Оба несчастных были доставлены в Екатерининскую больницу. Непрядвина лишилась зрения, но осталась жива, а Сахно умер».

Ежедневная газета «Русское слово», 30 июня 1910 года

Утром неожиданно позвонил Сильванский. Да еще так рано, в девятом часу. Вера только что проводила Владимира и вертелась перед зеркалом, прикидывая, что ей можно надеть сегодня вечером. Прием у графини Олсуфьевой – это не шутка. Великосветское общество. Ну, может, не совсем великосветское, раз Спаннокки добыл приглашение на две персоны, да еще и не заполненное, без указания имени. Впрочем, Спаннокки-то у нас аристократ, граф, да еще и с одним из римских пап в родстве. Ему такое приглашение достать нетрудно. Да и авантюрист он тот еще, вполне мог за рубль или, скажем, за три купить несколько приглашений в типографии, где графиня Олсуфьева их печатает.

Вечерние наряды у Веры имелись, были среди них и довольно неплохие, эффектные, взять хотя бы то платье, в котором она знакомилась со Спаннокки, но на прием к графине Олсуфьевой хотелось явиться в чем-то этаком. И непременно – в новом. Алексей упоминал о магазине Старобельского на Кузнецком Мосту и особом конфекционном счете их делопроизводства, но Алексея не было в Москве, а обращаться к Сильванскому с таким вопросом Вере было неловко. Но у нее было пятьсот рублей, полученных от Спаннокки в качестве аванса. А рублей за двести у тех же братьев Альшванг можно приобрести прекрасное платье, новейший образец парижской моды… Это же справедливо, если деньги, полученные от Спаннокки, будут потрачены на выполнение его поручения? Справедливо. А Владимиру можно будет сказать, что платье обошлось рублей в пятьдесят, он поверит. Владимир может отличить модное платье от немодного, но цену на глаз ни за что не определит. Нехорошо обманывать мужа, но это же делается не ради каких-то низменных целей и потом впоследствии Вера все ему расскажет. У мужчин такая интересная жизнь, они могут заниматься всем, чем им захочется, а как женщинам сделать свою жизнь интересной? Если не в актрисы, то хотя бы в секретные агенты. Это занятие тоже сродни актерскому, хотя актерство все же лучше. Ах, может быть, когда-нибудь еще удастся выйти на сцену и услышать аплодисменты. Нет, аплодисменты не главное, главное – быть актрисой! Создавать образы, покорять сердца зрителей! Счастье в том, чтобы заниматься тем, чем тебе очень хочется, а аплодисменты – дело десятое…

Должно быть, где-то там, в горних заоблачных высях, чья-то бесстрастная рука записала в этот миг в книге Вериной судьбы: «аплодисменты не нужны».

К зазвонившему телефону замечтавшаяся Вера бросилась стремглав, даже уронила на пол платье, которое держала в руках. Успела раньше Клаши, которая прибирала в спальне. Рывком сняла трубку и услышала голос Сильванского. Телефон существенно искажал голоса, делая их какими-то неживыми. Однако если у тебя острый слух, то некоторые особенности голосов можно улавливать и по телефону. Во всяком случае, Вере всегда или почти всегда удавалось узнать собеседника уже по первому произнесенному им слову.

Сильванский попросил Веру срочно приехать на Воронью улицу в двухэтажный особняк, который находится напротив фармацевтической фабрики Кёлера. Слово «срочно» Сильванский повторил трижды, о том, чтобы Вера никому не рассказывала, куда она едет, напомнил дважды и вообще говорил взволнованно, торопливо и с не свойственной ему резкостью. Упомянул и о том, что их срочная встреча имеет отношение к сегодняшнему делу. Вера подумала, уж не приготовил ли ей Сильванский модный вечерний туалет, но тут же отбросила эту мысль как глупую. В таком случае он бы не стал вызывать Веру куда-то к черту на кулички, а отправил бы к Старобельскому на Кузнецкий Мост или в какой другой магазин платья или к портному. Нет, к портному уже поздно, времени мало осталось.

Уже с порога Вера вернулась в спальню и взяла с собой триста рублей из аванса Спаннокки. От Сильванского можно будет сразу проехать на Петровку, купить платье и все, что к нему полагается – шляпку, перчатки, туфли, ридикюль. Вера рассудила, что трехсот рублей ей с лихвой хватит на все и про все. Сердце сладко заныло – еще никогда Вере не приходилось совершать столь дорогие покупки. Вера подумала о том, как приятно иметь много денег, и сразу же устыдилась своей мысли, вспомнив о матери, сестрах и бабушке. Как бы им пригодились лишние двести или триста рублей! Но, к сожалению, им и пятидесяти дать нельзя, потому что неизбежно начнутся расспросы – откуда, мол, деньги. Чего доброго, решат, что Вера тайком запускает руку в кошелек к мужу. Ох…

На Вороньей улице Вере еще никогда не приходилось бывать. Она только краем уха слышала, что есть, мол, такая в Москве, в Рогожской части. Но ничего, благодаря тому, что извозчик знал фабрику Кёлера, плутать не пришлось. Небольшой особнячок, притаившийся в густой тени деревьев, Вере понравился – красивый, с пилястрами, и весь какой-то уютный. Внутри, впрочем, впечатление слегка изменилось, потому что ничего уютного в особняке не было – канцелярия канцелярией. У входа Веру встретил хмурый коренастый мужчина в черной тройке, совершенно не похожий на привратника. Узнав, что она пришла к Сильванскому, мужчина попросил обождать, нажал кнопку на стене и уселся на стул, потеряв к Вере всяческий интерес. Стул, на который он сел, был единственным, поэтому Вере пришлось ходить взад-вперед по круглому, похожему на арену вестибюлю несколько минут, до тех пор, пока по лестнице со второго этажа не спустилась женщина лет тридцати – тридцати пяти в темно-синем платье строгого фасона. Смотрела женщина строго, голову держала высоко, походка у нее была решительная. «Настоящая классная дама», – подумала Вера, еще не успевшая отвыкнуть от гимназических реалий.

– Здравствуйте. Извольте следовать за мной.

«Классная дама» провела Веру на второй этаж. Пройдя через круглую комнату, в которой за расставленными в два ряда столами сидело пять или шесть человек (кто-то писал, кто-то читал газеты), они прошли по короткому, устланному ковровой дорожкой коридору и уперлись в обитую черной кожей дверь. Женщина открыла ее, не стучась, отступила в сторону и жестом попросила Веру войти внутрь, а сама входить не стала, закрыла за Верой дверь и ушла.

В небольшом и каком-то голом (стол, три стула вдоль стены, невысокий книжный шкаф) кабинете Вера увидела Сильванского.

– Как вы скоро! – обрадовался он, выходя из-за стола. – Очень, очень хорошо! Садитесь, прошу вас…

Вера села.

– Я вчера сразу и не сообразил, как можно облегчить вашу задачу, – Сильванский постучал себя пальцем по лбу, словно досадуя на собственное тугодумство. – Это же ваше первое поручение от графа Спаннокки, первое испытание. От того, как вы его выполните, будет зависеть многое. Первое впечатление, оно, знаете ли, самое сильное. Вот я и подумал…

Сильванский открыл ящик стола, вытащил оттуда желтый конверт, точь-в-точь такой же, который Вера получила от Алексея, и положил его на стол. Вера взяла конверт в руки. Он был запечатан, но не надписан.

– Здесь данные Комиссии о новых железных дорогах, касающиеся обсуждения проектов рельсовых путей в южной части Сибири, – пояснил Сильванский. – Данные эти не столь важны для французского правительства, сколько для самого Декассе. Он обладает некоторыми капиталами и предпочитает вкладывать их в проекты, сулящие большую прибыль. В частности, он вел дела с фон Мекком и Ададуровым…

О фон Мекках Вера от кого-то слышала. Напрягши память, она припомнила, что от Владимира. Фон Мекки, старший и младший, были такими же страстными автомобилистами, как и Верин муж.

– Декассе непременно заинтересуется этими сведениями. Не передавайте их сегодня, у Олсуфьевой, договоритесь о встрече тет-а-тет завтра или послезавтра…

Вера тотчас же оценила преимущества. Замечательно – не надо ждать, чтобы Декассе обратил на нее внимание (обратит ли вообще?). Можно подойти самой, сказать, что у нее есть сведения…

– Что здесь? – переспросила Вера.

– Данные Комиссии о новых железных дорогах, касающиеся обсуждения проектов рельсовых путей в южной части Сибири, – повторил Сильванский и добавил: – Конфиденциальные данные. Просите за них три тысячи рублей, а то и все пять. Они того стоят.

«Как хорошо!» – подумала Вера, проникаясь симпатией к Сильванскому. Можно сказать, совершенно посторонний человек, а проявил столько участия. Впрочем, почему посторонний? Совсем не посторонний. Коллега, можно сказать, товарищ. Вера спрятала конверт в сумочку и посмотрела на Сильванского в ожидании дальнейших инструкций, но никаких инструкций не получила.

– Жду хороших известий. – Сильванский улыбнулся и сунул правую руку под стол.

Должно быть, там у него была кнопка, потому что очень скоро дверь открылась, и Вера увидела женщину в синем платье.

– Проводите, – коротко распорядился Сильванский. – До свидания, Вера Васильевна…

Извозчика Вера ждала долго, с четверть часа, не меньше. Но зато попался такой бойкий, что в считаные минуты домчал ее на Петровку. В магазине братьев Альшванг Вера провела около полутора часов. Перемерила семь платьев, пока не остановилась на роскошном черном шелковом платье, отделанном шелковым же, плотной вязки, гипюром и только-только входившей в моду бахромой на корсаже. Войдя в раж, Вера приобрела комплект бордового белья. Кто выдумал, что цветное белье могут носить только распутницы? Это же так красиво! Разве любимый муж не заслуживает красивого зрелища? Платье и белье обошлись Вере в восемьдесят четыре рубля. Цена не главное, главное, чтобы вещи были к лицу.

От Альшвангов Вера отправилась на Кузнецкий Мост к Вандрагу, где купила прелестную черную шляпку и небольшой, шитый бисером, ридикюль. Еще сорок рублей, итого сто двадцать четыре. Разве можно было при такой экономии удержаться от посещения недавно открывшегося здесь же, на Кузнецком Мосту, магазина американской обуви The Vera. «Вера в Вере» – хороший каламбур. Цены в американском магазине приятно порадовали. Прелестные замшевые туфли с изящной серебряной пряжкой на удобном испанском каблуке обошлись Вере в восемнадцать рублей. Любезный до приторности приказчик соблазнял Веру лаковыми полуботинками с цельной союзкой, суля скидку в целых семь рублей, но Вера смогла преодолеть соблазн. Лаковые полуботинки были ей ни к чему. Ненужные покупки влекут за собой лишние расходы. Купишь вот так обувку, а потом придется докупать к ней платье, шляпку и перчатки.

– Королевна! – восхищенно ахнула Клаша, закончив помогать Вере наряжаться. – Вера Васильевна, вы такая красавица! Королевна!

– Ах, не льсти! – отмахнулась Вера. – Какая там королевна.

Приятно слышать такие слова, но сейчас ее мысли были заняты совсем другим – полковником Декассе и его ключами.

– Как тут не льстить? – простодушно удивилась Клаша. – Сегодня в театрах все не на представление смотреть станут, а на вас!

Из конспирации Вера велела передать Владимиру, что она собралась с Машенькой в театр «Фарс» на «Любителя сильных ощущений». Возвращаясь домой, Вера нарочно посмотрела афишу, чтобы убедиться в том, что этот спектакль действительно идет сегодня. Сюжет пьесы она знала от Машеньки. Ветреный муж потерял любовную записку от своей objet[32]. Жена (ее играла блистательная Надинская) нашла записку и решила подменить собой любовницу. Ну и так далее… «Фарс, но правдивый», – сказала о «Любителе…» Машенька. Насчет правдивости Вера сомневалась. Если бы она (не приведи господь!) нашла записку, написанную Владимиру его любовницей, то легла бы и умерла от горя. Да – легла бы и умерла, потому что после такого жить незачем. Или постриглась бы в монахини, отрешившись от всего мирского, суетного, непостоянного. Но ни за что бы не стала являться мужу под видом своей соперницы. Слишком много чести и вообще незачем! Само наличие соперницы указывает на то, что любовь прошла…

К особняку графини Олсуфьевой Вера подъехала не без робости. Впервые в жизни очутиться в таком обществе – шутка ли? Но реальность оказалась проще тех картин, которые рисовало воображение. Показав статному швейцару (не иначе как из отставных гренадеров) конверт, в котором лежало приглашение, Вера вошла внутрь, прошла через уставленный статуями вестибюль и очутилась в большой зале. Там она увидела настоящее столпотворение, множество людей в самых разнообразных одеждах, как роскошных, так и не очень. Попался ей на глаза весьма колоритный типаж в восточной чалме и в чем-то наподобие бурнуса. Типаж вел под руку умопомрачительно тонкую блондинку, настоящую тростиночку, тонкую, гибкую, с длиннющим мундштуком в правой руке, в который была вставлена не менее длинная папироса. А еще Вера увидела настоящего шотландца в клетчатой юбке и гетрах, совсем как из романов сэра Вальтера Скотта, только волынки ему недоставало. Весь этот Вавилон шумел, поражал, бурлил в непрестанном движении, и никому не было дела до окружающих, если эти окружающие не были ему знакомы. Прием был устроен а la fourchette[33], без горячих блюд и стульев. Гости подходили к столам, стоявшим вдоль одной из стен, брали тарелочки, накладывали себе то, что хотели, с больших блюд, которыми были уставлены столы. Лакеи, одетые в голубые ливреи, подносили гостям напитки. Людей с бокалами в руках было гораздо больше, нежели тех, кто держал тарелки. Вера взяла у первого же оказавшегося возле нее лакея бокал с шампанским, пригубила и начала расхаживать по залу.

Вера проблуждала в толпе около получаса (слава богу, не встретила никого из знакомых!), пока не нашла полковника Декассе, любезничавшего с двумя пожилыми дамами. Наткнувшись на пристальный взгляд Веры, Декассе (он был во фраке, и оттого найти его было непросто, потому что фраков вокруг кишела тьма тьмущая) быстро оставил дам и подошел к ней.

– Мы, кажется, знакомы, сударыня? – спросил он без особой уверенности.

– Нет, – ответила Вера, – но нам не мешало бы это сделать, потому что у меня есть кое-что, что может вас заинтересовать.

– Вот как? – наигранно удивился Декассе и сказал Вере столь пышный комплимент, что она не смогла вникнуть в его смысл, но суть все же уловила, поблагодарила вежливой улыбкой и ровным бесстрастным голосом поинтересовалась, не интересуют ли ее собеседника сведения, касающиеся прокладки рельсовых путей в южной части Сибири. Оказалось, что интересуют, причем сильно, настолько, что снулые глаза оживились, загорелись, а ноздри породистого носа затрепетали, словно у гончей, почуявшей дичь. Впрочем, не исключено, что старый селадон[34] больше заинтересовался Верой, нежели сведениями. Грудь колесом выпятил, нафиксатуаренные усы начал подкручивать, хотя они в том совершенно не нуждались, глаза засверкали. Павлин, увидев павлиниху, распускает свой красивый хвост. У мужчин свои приемы, но если вникнуть, то суть едина.

– Документы при вас? – нервно сглотнув, поинтересовался Декассе, на мгновение выпустив кончик левого уса.

Конверт лежал у Веры в ридикюле, но она ответила:

– Нет, но я могла бы передать вам их завтра. Тет-а-тет.

Декассе взялся рукой за правый ус, задумался ненадолго и спросил, сможет ли Вера встретиться с ним завтра в два часа дня в ресторане гостиницы «Метрополь», где он остановился. Вера, которую такой расклад весьма устраивал (из ресторана можно будет подняться в номер, где проще снять слепки с ключей), ответила, что сможет. Декассе осведомился, в какую сумму Вера оценивает сведения, которыми она располагает. Вера, недолго думая, ответила, что за сведения она хочет получить пять тысяч. Декассе хмыкнул, пожевал губами (выглядело это очень вульгарно и совсем не по-французски) и ответил, что столь большую сумму сможет уплатить лишь после ознакомления с документами. Вера не возражала – после ознакомления так после ознакомления, хотя, наверное, ей следовало поспорить, ведь, ознакомившись с документами, Декассе может ничего ей не заплатить – сведения ему уже будут известны. Нет, он так не сделает, офицер как-никак, хоть и французский, не станет поступаться честью, чай, не охотнорядский купец. Ознакомление весьма Вере на руку, ведь ясно же, что Декассе станет знакомиться с документами в приватной обстановке. Очень удобно, то, что надо для дела. Если Декассе возьмет с места в карьер, то есть станет усердно накачиваться вином (а лучше бы коньяком, он крепче), то Вера обойдется без снотворного. Если же нет, то так уж тому и быть. Для того чтобы все выглядело естественно, можно будет оставить уснувшему Декассе записку. Так и так, извините, мол, сударь, пришлось добавить вам моих успокаивающих капель, потому что уж больно развязно вы себя начали вести. Ну или что-то в таком роде, чтобы Декассе не гадал, зачем Вере понадобилось его усыплять. Такая записка, как маскировка истинных намерений, нравилась Вере гораздо больше, чем имитация кражи. Пыталась уже один раз воровку представить, довольно.

Декассе не отходил от Веры. Сказал пару комплиментов, за которые Вера поблагодарила его улыбкой, начал выспрашивать, знает ли она кого-то из присутствующих… То ли хотел вызнать про Веру побольше, то ли намекал на то, что может развлекать ее весь вечер. Вера и сама была бы не прочь слегка закрепить знакомство и выдать Декассе немного «авансов», но вдруг заметила среди публики Эрнеста Карловича Нирензее, in propria persona[35], разговаривавшего с каким-то багроволицым толстяком. Нирензее равнодушно скользнул взглядом по Вере, определенно не узнав ее, но искушать судьбу не хотелось. Вера улыбнулась Декассе на прощание и ушла кружным путем, так, чтобы не проходить вдоль столов, где движение публики было особо оживленным.

Возвращение домой получилось ранним, поэтому по дороге Вера сочинила для Владимира рассказ о том, как спектакль не понравился им с Машенькой настолько, что они ушли после первого действия. Существовала опасность того, что, пока Вера была на великосветском фуршете, Машенька могла заявиться к ней в гости, но эта опасность была чисто умозрительной, потому что Машенька в последнее время куда-то исчезла, не иначе как завела себе нового обожателя и проводила все вечера с ним. Или, может, ангажемент выгодный подвернулся.

Владимир, увидев Веру в новом платье, пришел в такой восторг, что пренебрег своим вечерним занятием – чтением бумаг и написанием речей. Обычно он уделял этому не меньше часа, а то и полтора, во время которых Вера отчаянно скучала. Физическая сторона любви, открывшаяся ей в браке, оказалась настолько приятной, что вечером ей хотелось заполучить мужа в свое распоряжение как можно скорее. Сегодня это желание исполнилось сразу же после ужина. Клаша с Ульяной гремели на кухне посудой (Ульяна была приходящей и оттого вечером торопилась навести порядок в своих владениях, дабы скорее уйти), а Владимир уже взял Веру за руку и повел в спальню. В самом начале супружества он пробовал относить Веру в спальню на руках, но дверные проемы в их доме были плохо приспособлены для подобной романтики. Приложившись пару раз о косяк (хорошо еще, что оба раза коленом, а не лбом), Вера сказала, что вполне в силах дойти сама, и тогда Владимир начал водить ее в спальню за руку. Или она его туда за руку увлекала. Очень, кстати, удобно – жест сразу же проясняет намерения и избавляет от ненужных объяснений и становится частью любовной игры.

В «Метрополь» Вера явилась не «королевной», а серой мышкой. Ну не совсем, конечно, мышкой, потому что и в простом сером платье, выбранном за свою неприметность, она тоже выглядела очаровательно. Настолько, что Декассе, вставая ей навстречу, опрокинул стул и едва не сшиб со стола графин с коньяком. Графин был далеко не полон, что Веру порадовало. Она намеренно опоздала на полчаса (даме позволительно), чтобы скучающий Декассе начал «разговляться». Он и разговелся – лицо красное, взгляд пылкий и в то же время сальный. Вере даже сделалось немного неловко. Она оглядела зал, более чем на две трети заполненный обедающей публикой, и подумала о том, что где-то здесь может быть человек Сильванского. Вера утром доложила ему по телефону о том, что с Декассе все сладилось и что они встречаются сегодня днем в «Метрополе». Конспирации ради (чтобы не давать любопытной прислуге повод для сплетен) называла Декассе «Дашенькой», но Сильванский все понял и похвалил Веру, как он выразился, «за оперативность». Не иначе как отрядил сюда кого-нибудь для наблюдения.

От сознания того, что она не одна, что о ней есть кому позаботиться даже в отсутствие Алексея, Вера ощутила чувство защищенности, такое особое чувство, словно тебя бережно-бережно укутали в огромный теплый пуховый платок.

В ресторане просидели недолго, почти не разговаривали. Декассе ел быстро (пил и того быстрее, рюмку за рюмкой), а Вере есть совсем не хотелось, но здешняя стерлядка, рекомендованная Декассе, была наисвежайшей и правильно приготовленной. Стерлядь – рыба нежная. Чуть зазевается повар – и пересушит. Если же лимонным соком не сбрызнет, а польет, то испортит вкус. Ну и так далее, нюансов в поварском деле великое множество, и чем нежнее продукт, тем больше от этих самых нюансов он зависит. От настойчиво предлагаемого ей вина Вера наотрез отказалась, попросив клюквенного морса. Сказала, что от вина бывает сама не своя, и при этом постаралась как можно томнее и соблазнительнее взмахнуть ресницами. Получилось, потому что Декассе замер с вилкой в одной руке и ножом в другой. Вера из озорства (и для приобретения опыта – надо же знать цену своим чарам) шепнула, даже не шепнула, а только изобразила губами одно слово – «после». Декассе просиял, улыбнулся, быстро доел все, что оставалось у него в тарелке, и предложил подняться к нему в номер. Вера заключила, что Декассе – скупец. Если мужчина при подобных обстоятельствах первым делом торопится доесть, то все с ним понятно. Французы вообще крайне рачительны, об этом и Бальзак писал, и Мопассан, и Золя.

У себя в номере Декассе усадил Веру в кресло, стоявшее у круглого стола, покрытого длинной, свисавшей до пола скатертью, попросил прощения и ненадолго вышел. Вернувшись, объявил, что сейчас принесут вино (подчеркнул, что заказал именно Шато д’Икем, хотя Вере было все равно), фрукты и сладости. Принесли не только все перечисленное, но и еще один графин с коньяком, о котором Декассе умолчал. Когда лакей ушел, Вера полезла в сумочку за конвертом, но Декассе снова попросил ее обождать, сказав, что хочет избавиться от своей «сбруи» (так он назвал саблю с портупеями). На сей раз он вышел в другую дверь, видимо, ведущую в спальню. Едва он вышел, Вере пришла в голову хорошая мысль, удивительно, что раньше она не приходила. Вера подумала, что было бы лучше спрятать пузырек со снотворным в лиф, благо его маленькие размеры позволяли без труда сделать это. Из лифа доставать удобнее, незаметнее, можно даже не дожидаться, пока Декассе выйдет, а просто заслонить спиной от него бокал и плеснуть туда из пузырька. Лезть в сумочку гораздо сложнее.

Порадовавшись своей сообразительности, Вера, то и дело оглядываясь, достала из сумочки пузырек. В тот миг, когда она уже собиралась сунуть его в лиф, за дверью, где был Декассе, что-то лязгнуло. Вера вздрогнула и выронила пузырек, который закатился под стол в щель между ковром и чуть приподнятой скатертью. Делать было нечего – пришлось лезть под стол. Как нарочно, в этот самый момент скрипнула дверь. Испугавшись, Вера быстро залезла под стол целиком. Декассе этого маневра не увидел и принялся звать ее, коверкая имя на французский лад с ударением на последнем слоге:

– Вера́! Вера́! Где вы?

Так-то они все время говорили по-русски, которым Декассе владел превосходно, но вот Верино имя он произносил по-своему.

Проклиная свою неловкость, Вера нашарила в темноте (скатерть была плотной и света не пропускала) пузырек, спрятала его в лиф и попыталась вытащить из правого уха сережку, чтобы было чем оправдать свое поведение.

Замок на сережке никак не желал раскрываться.

Скрипнуло кресло. Вера догадалась, что Декассе сел.

Звякнула пробка, вынимаемая из графина.

С резким стуком раскрылась входная дверь, и женский голос, отчего-то показавшийся Вере знакомым, громко воскликнул:

– Негодяй! Ты обесчестил и погубил меня, растоптал мою любовь и разбил мое сердце!

Вера замерла. Никогда еще ей не доводилось оказываться в столь пикантном, прямо водевильном, положении.

– Qui êtes vous…[36] – начал было Декассе.

Раздалось два громких хлопка и звук падения чего-то тяжелого совсем рядом. Вера сразу догадалась, что это были выстрелы и что Декассе убит или ранен. Сердце ее стучало так сильно, что того и гляди выпрыгнет из груди. Очень хотелось закричать. Вера крепко-крепко зажала рот обеими руками. О том, чтобы попытаться выглянуть из своего убежища, не могло быть и речи.

Быстрые шаги. Хлопок двери. Другой хлопок. Снова шаги.

– Где же она? – негромко и с досадой спросила непонятно у кого женщина.

Впрочем, Вере могло и почудиться со страху, но вот то, как женщина сказала грубое, площадное слово, она услышала явственно.

Шаги начали удаляться, и скоро их не стало слышно совсем.

Вера вылезла из-под стола, схватила с кресла сумочку и, бессердечно перешагнув через распростершегося на полу Декассе (испуг даже самых добрых людей делает бессердечными), выбежала в коридор. Побежала не к лестнице, а в противоположную сторону, чтобы не столкнуться случайно с убийцей. Когда свернула вправо, услышала за спиной женский визг. Громкий, пронзительный, леденящий душу. Визг напугал Веру еще больше (хотя, казалось, куда еще больше пугаться-то?), но в то же время и спас. Захлопали двери, в коридор начали выглядывать и выходить люди. Вера наскочила на какого-то осанистого пожилого мужчину. Тот вежливо поддержал ее и стал говорить что-то успокаивающее. Не иначе как решил, что Веру испугал крик. Несмотря на испуг и волнение, Вера сразу же сообразила, какой удачный шанс посылает ей судьба, и попросила мужчину проводить ее на улицу. Тот согласился, предложил руку и повел Веру обратно по коридору.

Возле номера Декассе толпился народ. Поминали какую-то женщину в черном с опущенной на лицо вуалью. На Веру и ее спутника никто не обратил внимания.

13

«В банкирской конторе «Толстопятов и К°» совершена загадочная кража. Из кассы похищено около 7 тыс. руб. в кредитных билетах и монете, однако при этом все процентные бумаги на большую сумму остались на месте. Нет сомнений, что кража совершена кем-то из своих».

* * *

«Вчера днем в гостинице «Метрополь» был убит один из постояльцев, которым оказался французский гражданин, военный атташе посольства Франции полковник Теофиль Декассе. Убийство, совершенное с необычайной дерзостью, повергло в шок как прочих постояльцев гостиницы, так и ее служащих. По сообщению тех, кто находился поблизости, убийство было совершено молодой женщиной, одетой в черное. Лицо убийцы было закрыто вуалью. Войдя в номер к г-ну Декассе, она громко обвинила его в том, что он разбил ее жизнь, после чего произвела почти в упор два выстрела и скрылась до того, как на шум явилась горничная Везломцева, первой обнаружившая тело. Примечательно, что в том же самом номере второго этажа в прошлом году был убит из револьвера своим родным братом штабс-ротмистр 3-го гусарского Елисаветградского полка Трощинский».

Ежедневная газета «Московский листок», 1 июля 1910 года

Потрясение было столь велико, что его никак не получалось скрыть. Все, начиная с извозчика, который битый час возил Веру по городу, потому что, опасаясь слежки, она называла ему разные адреса, и заканчивая Клашей, которая, открыв дверь, ахнула: «Да на вас же лица нет!» Лицо вроде бы было (в пролетке Вера то и дело доставала из сумки зеркальце и смотрелась в него), но лицо это было каким-то чужим. Слишком бледным, слишком печальным, губы некрасиво кривились, а левая щека то и дело дергалась. Но сильнее всего изменились глаза, ставшие какими-то стеклянными, другого слова для них Вера подобрать не смогла. И озноб, страшный по своей силе озноб, продиравший до самых косточек. Озноб в июльскую жару – это могло быть так смешно, если бы не было так грустно! Озноб то забирал Веру в свой страшный плен, то отпускал. Ненадолго.

Первым делом Вера отправила Клашу готовить горячую ванну, а сама прошла к буфету, налила себе большую рюмку коньяку (Владимир в шутку называл эти рюмки, более похожие на фужеры, царскими), выпила залпом, удивилась тому, как мягко пьется коньяк, ни горла не дерет, ни закуски не требует, и повторила еще раз.

Опьянение накатило, когда Вера сидела в ванне. К теплу внешнему, от горячей воды, добавилось внутреннее тепло. Стало хорошо, спокойно, и сердце уже не сжималось то и дело. Спокойствие это было немного странным, с каким-то привкусом меланхолии, основывалось оно на мысли о том, что все мы умрем, кто-то раньше, кто-то позже, но все равно лучше уж такое спокойствие, чем никакого. «На безмальчишье и старшая дочь – сын», – шутил иногда папа, намекая на чрезмерную самостоятельность и отчаянный характер Веры.

Папа, ахнула Вера, завтра же первое июля – годовщина его кончины. Как она могла забыть! Завтра надо ехать с родными на кладбище, а потом мама устроит традиционные поминки в узком семейном кругу. Будут мама, сестры, бабушка и тетя Лена. Надо сказать Владимиру, ведь он теперь тоже свой.

Глупая Клаша, проявляющая чрезмерное старание там, где его можно было бы и не проявлять, пока Вера сидела в ванне, протелефонировала Владимиру и попросила его срочно приехать домой. Обеспокоилась за Веру, называется, лучше бы заглянула лишний раз и поинтересовалась, не нужно ли подлить горячей воды.

Владимиру Вера сказала, что ездила в собор Покрова Пресвятой Богородицы, что на Рву, молиться за упокой души отца. Вечером долго просила Богородицу простить ей эту ложь и у папы тоже просила прощения. Увы, она плохая христианка и плохая дочь, но ей так хочется быть хорошей женой, как можно меньше волновать своего мужа и как можно чаще его радовать. Тем более что у нее такой замечательный муж, чуткий, внимательный, нежный. Сразу все понял (то есть ничего, слава богу, не понял, но поверил), усадил Веру на колени, гладил по голове, целовал, называл славной маленькой девочкой и говорил, что она всегда может на него положиться. Милый, милый Владимир. Даже не попенял на то, что Вера не сообщила ему об отцовской годовщине заранее, сказал, что непременно приедет завтра в Средний Кисловский к четырем часам. И не удивился тому, что от Веры пахнет коньяком (а от нее, наверное, не просто пахло, а прямо-таки разило), догадался, что это она нервы так успокаивала.

Вера не телефонировала Сильванскому – Владимир мешал, да и вообще не до того было, но Алексей, явившийся на следующий день в двенадцатом часу (Вера как раз одевалась, чтобы ехать к матери, а затем на кладбище), уже знал все или почти все. О том, что говорила убийца и что отвечал ей Декассе, ему рассказала Вера. Алексей охал, качал головой и просил прощения у Веры за то, что втянул ее в «эту авантюру». Вере даже жалко его стало – ну уж он-то никак не мог знать, что дело обернется подобным образом. И вообще никто ее никуда не втягивал, она сама согласилась помочь. Кода-то, совсем недавно, «эта авантюра» казалась таким увлекательным приключением. Увлекательным и совершенно безопасным. Когда это было? Вспомнить бы…

Сам собой возник вопрос о том, что Вере надо делать дальше со Спаннокки и «Иваном Ивановичем», про которого Вера совсем забыла. Алексей выдержал долгую значительную паузу и сказал, что «игру» (так у них называется, когда противника водят за нос) надо продолжать. Со Спаннокки, потому что «Ивану Ивановичу» регулярно отправляются отчеты, за которыми исправно является какой-то господин.

– Хитер и ловок неимоверно, – пожаловался Алексей. – Всякий раз прямо с почтамта идет в Верхние торговые ряды, а там словно сквозь землю проваливается. Чувствуются выучка и опыт.

Вера рассказала про конверт с загадочной карточкой, который она нашла в спальне. Алексей сказал, что не знает человека по прозвищу Румпельштильцхен. Припомнил только, что когда-то, года три-четыре тому назад, был в Варшаве преступник с таким прозвищем, промышлявший кражами драгоценностей из ювелирных лавок и богатых домов, но в газетах писали, что его поймали, судили и отправили на каторгу. Варшавский Румпельштильцхен Веру не заинтересовал. Во-первых, потому что он сейчас, скорее всего, был на Сахалине, а во-вторых, все Верины немногочисленные драгоценности были целы. И если уж на то пошло, не такими драгоценностями она обладала, чтобы ради них залезать к ним в квартиру. Да еще и известному похитителю драгоценностей, грозе ювелирных лавок. Для него Верины сокровища – тьфу, мелочь. Несколько колец, одно недорогое ожерелье, три пары серег, два браслета, три брошки, одна из которых, сделанная в виде черепахи, не с драгоценными камнями, а с простыми стекляшками, но очень красивая. Можно еще поживиться запонками Владимира и его булавками для галстука, можно столовое серебро унести. Но вряд ли такая добыча способна соблазнить серьезного вора.

Алексей попросил показать конверт с карточкой, но конверт так и остался у Владимира. Вере он конверта не вернул и больше о нем не заговаривал, а она не спрашивала. Вроде бы Владимир собирался показать конверт и карточку приставу. Наверное, показал, а может, и оставил как доказательство и ждет новостей. Если бы появились новости, Владимир непременно сразу же сообщил их Вере.

Немного подумав, Алексей высказал предположение, что у Веры появился какой-то тайный обожатель и что конверт вряд ли связан с гаражом.

– В гараж, вне всяких сомнений, залезли, желая чем-то поживиться, – сказал он. – Может, решили, что автомобиль из серебра сделан, мало ли дураков. Володя его так надраивает, что недолго и ошибиться. А про конверт расспроси прислугу.

– Расспрашивала уже, – ответила Вера.

– Еще расспроси, – посоветовал Алексей. – Или подожди, твой Румпельштильцхен скоро сам объявится. Корзину с цветами пришлет или билет в оперу. А то и послание в стихах напишет, он же, как я погляжу, оригинал.

«Ну его к черту!» – в сердцах подумала Вера, не очень-то поверившая предположениям Алексея.

Для продолжения «игры» Вере пришлось встретиться со Спаннокки. Не встречаться было невозможно, потому что подробности случившегося интересовали Спаннокки не меньше, чем Алексея, а может, даже и больше. Встречались в приватной обстановке, в номере гостиницы Фальц-Фейна на Тверской, угол Газетного, по словам Спаннокки, предназначенном для особо важных встреч, но это обстоятельство Веру совершенно не беспокоило – в приватной так в приватной. То ли некоторый опыт общения с «работодателем» сказывался, то ли сама Вера изменилась после того, как почти у нее на глазах был убит Декассе, но того, прежнего, страха перед Спаннокки у нее уже не было. Большой ужас вытесняет более мелкие страхи. Ну что Спаннокки может ей сделать? Убить? У Фальц-Фейна? В самом центре Москвы? При всех своих недостатках Спаннокки не идиот. Самое большее, что может грозить Вере в номерах Фальц-Фейна, так это посягательство на ее честь, но пусть его сиятельство только попробует сделать нечто подобное… Вера была уверена, что у нее хватит сил постоять за себя, а для того, чтобы уверенность была еще крепче, она прихватила на встречу с мужнина рабочего стола нож для вскрытия писем, сделанный в виде горского кинжала. Очень удобная штука – маленький, но острый с обеих сторон, с удобной костяной ручкой и в красивых узорчатых кожаных ножнах. И конверт можно вскрыть, и яблоко очистить, и сигару обрезать, и себя защитить. Спрятав нож в сумочку, Вера на мгновение усомнилась, сможет ли она, если понадобится, ударить Спаннокки ножом? Представила себе, как противный граф пытается повалить ее на диван (все до мельчайших подробностей, вплоть до раскрасневшегося от возбуждения лица), и поняла, что да, сможет.

Номер, предназначенный для особо важных встреч, удивил Веру своими размерами и великолепием. Две большие комнаты (а ведь должна быть еще и спальня, которой Вера не видела), передняя, размером с иную гостиную, высокие потолки, обильно украшенные лепниной, тяжелые люстры богемского хрусталя, мебель из палисандра, ковры, в которых нога утопала по щиколотку. Да в таком номере и императорскую особу незазорно принимать. В «Метрополе» или, скажем, в «Большой Московской» Вера еще могла бы ожидать такой роскоши, но не у Фальц-Фейна.

На столе перед Спаннокки лежал вчерашний номер ежедневной газеты «Московский листок», в котором сообщение об убийстве Декассе было обведено красным карандашом.

– Кто бы мог подумать?! – закатывал глаза-маслины Спаннокки. – Ах, какой ужас! Представляю, что вам пришлось пережить! Это ваш ангел заставил сережку так вовремя выпасть из вашего прелестного ушка…

Веру охватило раздражение. Солидный мужчина, офицер, дипломат, а причитает совсем как Ульяна. И что толку было приглашать ее сюда для того, чтобы она выслушивала причитания. Да еще и настаивать на срочности – телефонировал с утра, просил приехать «безотлагательно». Зачем нужна такая срочность? Или это демонстрация своей власти? Стань, мол, передо мной, как лист перед травой! Купеческие замашки! А еще аристократ.

Зачем нужна была срочность, выяснилось скоро. Спаннокки сказал, что нынче вечером он уезжает и что не мог не встретиться с Верой до отъезда. Действительно, не мог, потому что, перестав причитать, он битый час выспрашивал у Веры, как ей удалось столь скоро очаровать Декассе и не видел ли кто, как она приходила в номер к французу и, тем более, как она из него уходила. Про конверт, полученный от Сильванского, Вера, разумеется, Спаннокки рассказывать не стала. (Конверт она вернула Алексею нераспечатанным.) Сказала, что повезло – Декассе сразу же обратил на нее внимание, отпустил комплимент, она поблагодарила, так сам собой завязался разговор и состоялось знакомство. Ну а дальше надо было только смотреть особым образом и многообещающе улыбаться. Дело-то нехитрое, особенно для женщины, которая пробовала знакомиться с мужчинами, чтобы их обворовывать. И со всем остальным тоже повезло. По пути в номер к Декассе в коридоре им никто не встретился, а сразу же после того, как Вера выбежала, поднялся переполох. Сразу же начали поминать женщину в черном, а на Веру, одетую в серое платье, никто внимания не обратил.

– Я рад, что вам удалось столь счастливо избежать всех опасностей, – сказал Спаннокки, перестав мучить Веру уточняющими вопросами. – Везение – это хорошо. В нашем деле без везения нельзя. Можете не беспокоиться, все, что вы мне рассказали, останется между нами. До тех пор, пока… Но довольно! Не будем более о грустном, вы и так все понимаете.

Вера молча кивнула. Чего тут не понимать? До тех пор, пока она повинуется, Спаннокки не станет причинять ей вреда. Но стоит только ослушаться или выразить неповиновение, как репутация ее будет погублена… Вера посочувствовала тем несчастным, которые попались в сети к Спаннокки не как она, выполняя поручение отечественных борцов со шпионами, а в самом деле. Это же ужасно, поистине ужасно, оказаться в зависимости от такого человека, как Спаннокки! В зависимости? Уместнее сказать – в кабале!

– Аванс, так уж и быть, пускай остается при вас… – продолжал Спаннокки.

«Так уж и быть» неприятно кольнуло. Вера вообще не заговаривала о деньгах. Напрасно, кстати говоря. Уж в ее-то положении, не настоящем, а мнимом, выдуманном для Спаннокки, никак нельзя было пренебрегать деньгами. Хорошо, что Спаннокки сам вспомнил. Видимо, решил, что Вера стесняется первой заговаривать о деньгах.

– Половину дела вы все же сделали, а то, что его не удалось довести до конца, не ваша вина. Ах уж эти французы с их вечными интрижками! Значит, вы говорите, что она ему так и сказала: «Ты обесчестил и погубил меня, растоптал мою любовь и разбил мое сердце?!»

– Да, именно так, – подтвердила Вера.

– Прямо как в театре! – непонятно чему восхитился Спаннокки и спохватился: – Да, кстати, а коробочка с глиной у вас? Или вы ее там выронили.

– При мне. – Вера полезла в сумочку за коробочкой, про которую она совсем забыла.

– Пускай останется у вас, – неожиданно сказал Спаннокки. – Пригодится еще. Только не открывайте ее понапрасну. Если первый блин вышел комом, то… Как там дальше говорится?

– Никак, – пожала плечами Вера. – Так и говорится – первый блин комом. Если что-то в первый раз не удается.

– Люблю русские пословицы, – усмехнулся Спаннокки. – Особенно эту: «Если Бог даст, то и в окно подаст». Замечательное оправдание для того, чтобы ничего не делать.

– Еще говорят: «На Бога надейся, а сам не плошай», – заступилась за русские пословицы Вера. – А то, что если даст, то и в окно подаст, надо понимать так, что милость Божья безгранична и что если Он кого-то вознаграждает, так вознаграждает сполна. Если человек достоин, то…

– Ах, давайте оставим эту тему, – поморщился Спаннокки. – Несмотря на то что наш род дал миру одного из пап, в теософии я не силен. Давайте вернемся к делам. Я в скором будущем снова появлюсь в Москве, и тогда у меня будет к вам новое поручение, а пока что вам необходимо появляться в… м-м… определенных кругах, да по возможности чаще…

Вера насторожилась – о каких кругах идет речь? Великосветских или каких-нибудь низкопробных?

– Да что вы так сразу, Вера Васильевна, – мягко упрекнул Спаннокки, давая понять, что Вера снова оплошала, дав ему возможность понять, о чем она думает. – Под определенными кругами я подразумевал богему, а не что-то там еще. Приятное общество актеров, поэтов, художников – вот куда я намерен вас ввести. Вы же, насколько я понимаю, несмотря на наличие в родне тетушки-актрисы, довольно далеки от него?

– Далека, – ответила Вера и тотчас же испугалась того, что Спаннокки захочет втянуть в свои сети Елену Константиновну. – Но с тетушкой у меня отношения довольно прохладные, и я не представляю, как она…

– Тетушка ваша здесь ни при чем, – перебил Спаннокки. – Я ее к слову вспомнил. У меня есть кому ввести вас в это общество. Вам знакома такая специальность, как копфягер? Охотник за головами?

– Охотник за головами?! – ужаснулась Вера. – Но разве цивилизованные люди охотятся за головами? Я читала, что это делают дикари…

– Дикари охотятся за головами на свой манер, а цивилизованные люди на свой, – хмыкнул Спаннокки. – Мой человек работает в ателье Ханжонкова. Слышали о таком?

– Слышала, но краем уха, – призналась Вера.

Синематограф Вера не жаловала. В отличие от Владимира, чья любовь ко всему передовому, прогрессивному распространялась и на эту забаву, которую некоторые дерзают называть искусством. Владимир даже выписывал журнал «Сине-Фоно», посвященный синематографии, говорящим машинам и фотографии.

– Копфягерами в синематографе называются люди, которые находят нужных специалистов и переманивают их, – пояснил Спаннокки. – Дело-то новое, факультетов для него в университетах еще не завели.

Вера громко фыркнула (не очень прилично, зато от души). Какие могут быть факультеты? Это же забава, сродни волшебному фонарю[37]. Может, еще Императорское синематографическое училище учредить? То-то будет потеха!

– Запомните имя – Лужнев Степан Гаврилович. Я ему про вас уже рассказал. В эту среду, седьмого июля, в шесть часов вечера он будет ждать вас в кафе «Ле Шантеклер» на Пречистенке, угол Всеволожского. Если еще не были, то найдете сразу. Кафе находится в новом доме, принадлежащем купчихе Костяковой. Дом в пять этажей, его видно издалека.

– Дом я найду, но как мне узнать Лужнева?

– Он сам вас узнает и передаст от меня поклон. Вы, главное, будьте там в назначенное время. Познакомитесь и начнете выходить в свет. Ваша задача – обрастать полезными для нашего дела, то есть самыми разнообразными, связями. Это же так естественно – скучающая жена известного адвоката ищет развлечений на стороне. Ха-ха-ха!

«Дурачок скажет глупость и сам над собой посмеется», – вспомнила Вера мамино присловье. Развлечений на стороне? Впрочем, противный Спаннокки не сильно погрешил против истины, назвав Веру «скучающей женой известного адвоката». Ей действительно часто бывало скучно. Раньше, до того, как завертелась вся эта кутерьма.

Иногда Вере начинало казаться, что все происходящее происходит не с ней, а с какой-то другой Верой, ее тезкой. А иногда, проснувшись, она думала о том, какой чудной сон ей приснился, страшный и интересный одновременно. И лишь потом понимала, что то был совсем не сон.

14

«Художник Врубель, вновь заболевший психическим расстройством после кончины своего единственного сына, проходит лечение в Риге, куда он был отправлен родными из Москвы. Состояние Врубеля несколько улучшилось, однако врачи затрудняются сказать, когда он сможет покинуть психиатрическую больницу и вернуться домой».

* * *

«Чинами 2-го участка Мясницкой части составлен протокол на частного ассенизатора Ивана Кашурникова за расплескивание при вывозке помоев и неисправное устройство повозок».

Газета «Московские ведомости», 6 июля 1910 года

– Иногда бывают процессы, похожие на осеннюю слякоть. Увязаешь в них, как телега в грязи, по самые ступицы. Болото какое-то, а не процесс! Иногда люди судятся только ради того, чтобы судиться. Угораздило же меня связаться с этим Пешехоновым! А поначалу такое хорошее впечатление произвел!..

Видимо, Владимира сильно приперло, если он начал жаловаться жене на клиента. А с другой стороны, кому еще можно пожаловаться на клиента, как не жене? Вере льстило доверие Владимира. Она горячо сочувствовала ему. Скорее бы закончился этот «слякотный» процесс!

– Он решительно не в себе. Сегодня, представь только, заявил, что если проиграет процесс, то отомстит мне так же, как родственники княжны Шаховской отомстили профессору Снегиреву…

Эта некрасивая история давно стала московским анекдотом. Печальным, но анекдотом. Не старая еще княжна (ей было между тридцатью и сорока) тяжело заболела. Настолько тяжело, что понадобилась операция, которую сделал известный специалист по женским болезням профессор Снегирев (тетя Лена у него лечилась и очень его хвалила). То ли во время операции, то ли вскоре после нее несчастная княжна скончалась. Родственники решили, что в ее смерти виновен Снегирев, и не придумали ничего лучше, как написать на надгробии «скончалась от операции д-ра Снегирева».

– Сказал, что застрелится или как-то еще наложит на себя руки, а перед тем велит написать на его могиле «Доведен до самоубийства адвокатом Владимиром Холодным». С жизнью готов расстаться, лишь бы мне досадить! И притом от моих услуг отказываться не намерен. Я ему уже трижды предлагал расторгнуть наш уговор и вернуть аванс, но он не соглашается. «Нет уж, – говорит, – Владимир Григорьевич, вы начали, вам и заканчивать». Я на то отвечаю, что в таком случае прошу доверять мне, а он усмехается и говорит, что даже самому себе не доверяет. Вот такой человек. Чтобы я еще раз взялся отстаивать его интересы? Да за все золото мира не соглашусь!

– Не соглашайся, – поддержала Вера. – С такими вздорными людьми лучше совсем не иметь дел.

«Сказать или погодить?» – настойчиво свербела в голове мысль. Вера преодолела соблазн и решила погодить. Сама она уже была уверена, почти уверена, но лучше выждать еще немного и тогда уже поделиться радостной вестью с мужем. «Скажу в субботу», – решила Вера. Выходной день как нельзя лучше подходил для радостных вестей и всех прочих милых семейных дел. Интересно, как воспримет новость Владимир? Обрадуется? Или, может, скажет, что все произошло очень рано? Нет, не скажет, ни за что не скажет! Что значит рано? Пора бы уже…

Регулы у Веры ходили ровно, день в день. Задержка на целых две недели явственно свидетельствовала о беременности.

– Кабы знать наперед, – вздохнул Владимир. – Никогда не думал, что не смогу достичь взаимопонимания с клиентом. Предположить такого не мог. Привык, знаешь ли, исходить из того, что имею дело с разумными людьми.

– А что за процесс? – поинтересовалась Вера. – С кем судится этот твой…

– Пешехонов, – подсказал Владимир. – Он судится с бывшим компаньоном, делят ткацкую фабрику в Высоковске. Боюсь, что в итоге оба останутся ни с чем, все деньги уйдут на оплату адвокатам и издержки. Дело уже не столько в фабрике, сколько в принципе. Нашла коса на камень, каждая из сторон готова приплатить, лишь бы уесть противника. Хороши дельцы, нечего сказать. Им бы договориться полюбовно, вместо того чтобы судиться…

– Если все станут полюбовно договариваться, то адвокаты не у дел останутся, – рассудительно заметила Вера.

– Какая ты у меня умница! – восхитился Владимир. – Все понимаешь. Так-то оно так, но я предпочитаю настоящие дела, а не высосанные из пальца. И чтобы клиент мне доверял, иначе получается не дело, а одно сплошное расстройство…

– Прикажете подавать? – осведомилась появившаяся в дверях Клаша.

Голос ее был трагически скорбным, а лицо бледным как мел. Полтора часа назад, еще до приезда Владимира, на кухне произошел скандал, потребовавший Вериного вмешательства. Пока Ульяна ходила за провизией, Клаше вздумалось навести порядок на кухне. Она утверждала, что просто хотела помочь, но Ульяна увидела в такой помощи покушение на свою кухарочью власть и вместо благодарности начала ругаться. Более всего ее задело то, что Клаша посмела выбросить муку, объявив ее испорченной. Клаша начала оправдываться, Ульяну ее оправдания разозлили еще больше. Слово за слово, оскорбление за оскорблением, и женщины «сцепились языками» так, что уже были готовы вцепиться друг другу в волосы. Всерьез, не понарошку. Вера, прибежав в кухню на шум, увидела не Клашу с Ульяной, а двух разъяренных фурий с раскрасневшимися, искаженными злобой лицами.

– Мука крупчатошная! – кричала в лицо Клаше Ульяна. – Первого разбора! Десять копеек фунт! А ты выбрасывать?!

– Десять копеек фунт?! – заметив появление Веры, Клаша решила сделать ее своей союзницей. – Как бы не так! За семь небось купила, а три в карман положила!

– Три в карман! – задохнулась от ярости Ульяна. – Ах ты, змея!

– От змеи слышу! – парировала Клаша. – Спортила муку, так молчи! Я ж ее попробовала! Прелая была мука, совсем не такая по вкусу, как годная!

– Прелая?! Я спортила?! Я муку в берестяном туеске храню! Поглядите сами, Вера Васильевна!

Ульяна предъявила Вере пустой туесок, а затем для полноты впечатления и помойное ведро, где вперемешку с очистками и обрезками лежала мука.

– Да где хочешь храни! – не унималась Клаша. – И не забывай у своего туеска крышку как следует закрывать! Я и полезла туда, потому что крышка была плохо закрыта, а ну как, думаю, какая насекомая туда заползла. Ну и попоробовала, потому что странной мне мука показалась!

– Насекомая?! – взвилась Ульяна. – Да здеся окоромя тебя насекомых нет! И туесок я всегда закрываю как следовает! Не ври, лучше признайся, что захотела мою репуртацию испортить! Небось кто-то из твоей шелапутной родни на мое место позарился, вот ты и стараешься, позоришь меня почем зря!

От ведра плохо пахло, поэтому Вера велела Ульяне немедленно его вынести. То было не просто хозяйской прихотью, а хитрой уловкой. Пока Ульяна выносила ведро, Клаша немного успокоилась, а Вера успела объяснить ей, что припасы, даже испорченные, не следует выбрасывать, не спросив Ульяны. На кухне хозяйничает кухарка, это ее владения. Клаша пообещала, что более так поступать не станет. Вера дождалась возвращения Ульяны, которая была уже гораздо спокойнее, нежели перед уходом, заставила обеих женщин помириться, а когда они расцеловались в знак примирения, подарила им по полтиннику. И не забыла сказать, что при следующем скандале удержит с каждой по рублю. Умный правитель правит кнутом и пряником, но лучше все же пряник давать почаще, а про кнут вспоминать только на словах…

– Тебе нездоровится? – озабоченно спросила Вера, вставая со стула. – Ступай приляг, я сама все подам.

Ей вдруг подумалось, что Клаша может быть беременна. Больно уж разительная перемена с ней произошла. Совсем недавно на дикие крики сил хватало и лицо было красным, словно свекла, а сейчас… Или то ссора с Ульяной так на нее подействовала? Надо же, какая, оказывается, Клаша чувствительная.

– Я справлюсь, – пролепетала Клаша. – Ульяна поможет. Вдвоем справимся.

– Что с ней? – спросил Владимир, когда Клаша ушла. – Прямо как подменили Клашу.

Вера начала рассказывать ему о сегодняшней ссоре, но досказать не успела, потому что из коридора послышались грохот и звон, а чуть позже (Вера и Владимир еще не успели выйти из столовой) раздался истошный крик.

– А-а-а!

В коридоре Вера увидела страшную картину. Клаша лежала лицом вниз, точнее – вбок, глаза ее были закрыты, а изо рта толчками вытекала желтая пена. При этом Клаша негромко, но очень страшно хрипела и дергала ногами и руками (руками, кажется, больше). Перевернутый поднос валялся в аршине от Клашиной головы, пол был залит постными щами, среди осколков там и здесь валялись румяные пирожки. Владимир очень любил, чтобы к щам подавались пирожки, к постным – с капустной, а к скоромным – с мясной начинкой. В среду Ульяна готовила постные блюда, несмотря на шутки Владимира относительно того, что в коротком промежутке между Петровым и Успенским постами можно не поститься по средам, довольно и одних постных пятниц.

Ульяна, округлив глаза и прижав руки к щекам, стояла над Клашей и все тянула свое пронзительное:

– А-а-а!

– Уведи ее! – велел Владимир, опускаясь на колени возле Клаши.

Вера осторожно обошла лежавшее на полу тело, взяла Ульяну за плечи, встряхнула что было мочи и сказала:

– Пойдем!

После Вера удивлялась своему самообладанию. Впору было самой в обморок падать возле Клаши, а не Ульяну успокаивать. Но откуда что взялось. Вера была спокойна, почти спокойна, только на Клашу старалась не смотреть, очень уж страшно та выглядела.

В кухне Ульяна упала грудью на табурет и разрыдалась. Вера опустилась рядом с ней на колени и гладила ее по голове. Хлопнула входная дверь, потом хлопнула еще раз, послышались чьи-то тяжелые шаги, голос Владимира, голос дворника, чей-то еще голос… Вера ощутила настоятельное желание помолиться. Она трижды перекрестилась и обратилась к Богу с просьбой спасти Клашу. Ульяна перестала рыдать и тоже последовала Вериному примеру. Молились они долго. Когда закончили и выглянули в коридор, там уже никого не было. Осколки посуды вперемешку с раздавленными пирожками все так же лежали на полу, только подноса не было.

– Поднос украли, аспиды! – ахнула Ульяна. – Такой поднос рублей двадцать стоит, если не четвертной[38]! Ох, что творят! На глазах! Вот анчуткино племя!

– Давай приберем! – строго сказала Вера, которой сожаления по поводу подноса, да еще и чужого, хозяйского, в такой трагический момент показались неуместными.

– Сама справлюсь, – буркнула Ульяна. – Нечего вам руки марать, еще порежетесь стеклом-то.

Она принесла из кухни веник, совок и помойное ведро и бойко принялась наводить порядок. Вера, без труда догадавшись, что Владимир повез Клашу в больницу, спустилась во двор, надеясь выведать у дворника, голос которого она недавно слышала, какие-нибудь подробности. Настроение было взвинченное, хотелось что-то делать.

Дворник Егор пребывал в смятении, заметном с первого взгляда. Обычно румяный, порой после того, как выпьет водки, даже очень румяный, сейчас он был бледен. Подбородок Егора трясся, отчего по-козлиному дрожала его жидкая бороденка, что при иных обстоятельствах выглядело бы очень смешно. Глаза его никак не могли остановиться на чем-либо. Они постоянно бегали в разные стороны, и оттого казалось, что дворник кого-то испуганно высматривает. Бедняжка, подумала Вера, глядя на Егора, он ведь, кажется, был влюблен в Клашу, переживает. Свой всегдашний картуз Егор где-то оставил или потерял. Вера обратила внимание на то, что дворник, несмотря на свой молодой еще возраст, уже начал лысеть. «Странно, – подумала она, – а Машенька утверждала, что рыжие никогда не лысеют. Впрочем, Машенька мастерица выдумывать».

Вот ведь странное свойство человеческого ума – думать о неважном и незначительном в самые ответственные или самые трагические моменты. Пока Егор рассказывал, что Владимир вместе с соседом инженером Жеравовым повезли Клашу на извозчике в больницу (а рассказывал он долго, обстоятельно, с мельчайшими подробностями, вплоть до масти запряженной в пролетку кобылы), Вера старалась вспомнить, знаком ли ей кто-то лысый из числа рыжих.

– А поднос Владимир Григорьевич с собой увезли. – От волнения Егор начал путаться в ударениях, чего раньше Вера за ним не замечала. – Сперва его Виталий Константиныч, господин инженер, у Клавдии под головой держали, чтобы, значит, на ступеньки у ней изо рта не текло, а потом забрали с собой…

Вере это показалось удивительным настолько, что она перестала думать о рыжих. Ну натекло бы на ступеньки, так что с того? И зачем понадобилось увозить поднос с собой. Немного подумав, она решила, что Жеравов, наверное, действовал так с перепугу. Люди же иногда с перепугу теряются и совершают самые странные действия, смысл которых сами понять не могут. Об этом часто пишут в книгах, даже какой-то медицинский термин для подобных действий придумали. А почему поднос забрали с собой, понятно. Наверх его относить времени не было, а Егору оставлять не захотели, побоялись, что пропьет. Хотя Егор не настолько, кажется, глуп, чтобы пропивать полученную при свидетелях ценную вещь, но лучше не вводить человека в искушение, особенно если знаешь за ним слабости определенного рода.

Владимир приехал уже ближе к вечеру, хмурый, даже сердитый, и не один, а с полицейскими чинами. Полицейские были похожи друг на друга, словно единоутробные братья – здоровые, суровые, краснолицые, усатые, громогласные. Они представились, но Вера сразу же запуталась в том, кто из них пристав, кто околоточный, а кто надзиратель сыскной полиции. Первым делом один из полицейских поинтересовался ведром, в которое Клаша выбросила муку. Перепуганная донельзя Ульяна пролепетала, что вынесла ведро, и была тут же, совершенно безвинно, обозвана дурой. Когда же она сказала, что ведро велела вынести хозяйка, полицейский обернулся к Вере, поднес руку к козырьку фуражки и буркнул: «Прошу прощения, сударыня» – и велел Ульяне показать, куда она вылила помои.

– Куда, как не в выгреб[39]? – удивилась такому глупому вопросу Ульяна. – Нешто на улицу вылью?

Но пошла и показала. Судя по тому, что суровости на лице вернувшегося полицейского заметно прибавилось, осмотр выгребной ямы ничего не дал. А что он может дать, если туда сливаются помои из двух домов? Полицейские перебросились отрывистыми непонятными фразами, затем один, наверное, это был пристав – самый главный из троих, начал расспрашивать Веру, а двое других стали осматривать комнату Клаши и кухню. Во всей этой суете Вера не успела узнать у мужа о состоянии Клаши.

Вопросы сильно удивили Веру. В каких отношениях она была с прислугой? Ясное дело, в каких – в обычных. Не замечала ли за Клашей или Ульяной чего-то странного? Не замечала, если бы замечала, так рассчитала бы. Странных людей в услужении держать не резон. Единственным вопросом, ввергшим Веру в смущение, оказался вопрос о том, есть ли у нее враги. Но Вера тут же взяла себя в руки и ответила, что никаких врагов у нее нет. Во всяком случае, она о них ничего не знает.

После ухода полицейских Владимир рассказал, что Клаша умерла еще в пролетке, по дороге в больницу, а у соседа Виталия Константиновича от этого случился сердечный приступ, и его пришлось оставить в приемном покое. Ульяна, наводившая порядок после полиции, услыхала это (разговаривали при отрытых дверях, не до дверей было обоим) и снова начала голосить, но уже не очень громко и не очень рьяно. Можно даже сказать, что не голосила, а причитала, как обычно и причитают по покойникам. Верина бабушка по Вериному отцу тоже причитала, но Ульяна причитала искренне, пусть даже только сегодня и ссорилась с Клашей, а бабушка только для виду.

А дальше Владимир сказал ужасное. Оказывается, поднос он забрал намеренно. Для того чтобы собрать пену, которой рвало Клашу. Владимир умный, проницательный и внимательный к мелочам. Адвокату положено быть таким. Вера никогда бы не догадалась заподозрить, что в муке, которую попробовала Клаша, мог оказаться мышьяк. Откуда ей вообще знать такое? А Владимир сразу заподозрил, поэтому и рвоту решил собрать. Впопыхах, конечно, схватил то, что было под рукой, торопился. Но ничего, и того количества, которое оказалось в подносе, доктору Брускову из Пятницкой части, куда Владимир привез тело Клаши, хватило для анализа. Владимира в Пятницкой части хорошо знали, известных адвокатов вся полиция хорошо знает, поэтому и задерживать не стали (другого при подобных обстоятельствах непременно бы заперли на время в кутузку, заподозрив в нем возможного отравителя) и анализ сделали немедленно. Пока Владимир еще не успел подробно рассказать о случившемся приставу Слемзину, как доктор подтвердил, что в Клашиной рвоте действительно содержится мышьяк.

– Что меня больше всего расстраивает, так это наши дурацкие порядки, – сказал Владимир, закончив свой рассказ. – На всю Москву-матушку, этот Вавилон, есть всего семь конных карет «Скорой помощи», одни при полицейских участках, другие при пожарных депо. Но ни одну из этих карет обыватели не могут вызвать по телефону или еще как. Вызов могут сделать только полицейские чины или, скажем, чиновники городской управы. И по домам эти кареты не ездят, могут только с улиц больных забирать. Дикость! Карет надо завести раз в семь больше и принимать вызовы у всех, без исключения. Брусков сказал, что если бы Клаше удалось вовремя желудок промыть, то она могла бы и выжить. А для промывания умение нужно и кишка особая с воронкой. В карете «Скорой помощи», наверное, все необходимое для таких случаев имеется…

Вера обняла Владимира и крепко прижалась к нему. Она понимала, почему он вдруг завел речь о каретах «Скорой помощи». Хочет отвлечь ее от страшных мыслей. Это же так страшно сознавать, что кто-то тайно проник к ним домой и подсыпал в муку яд. Или вовсе высыпал муку и насыпал туда мышьяку. Зачем?

Через день после того, как Вера нашла в спальне конверт, пришел слесарь и заменил замки. Владимир сказал, что выбрал у Кенца самые надежные замки. Но это не смогло остановить Румпельштильцхена. Ужасно, когда даже дома не можешь чувствовать себя в безопасности! Бедная Клаша!

Кто мог все это сделать? Кто такой Румпельштильцхен? И зачем он захотел отравить их с Владимиром? Когда добавляют яд в муку, то намереваются отравить всех, кто живет в доме. За что?

Даже сейчас, рядом с Владимиром, Вере было страшно. Очень страшно. Она не представляла, как теперь сможет съесть что-либо дома или выпить стакан воды. И заснуть дома, в их уютной спальне, наверное, тоже никогда не сможет.

Владимир без расспросов понял Верино состояние. Зачем расспросы, если достаточно одного выражения лица. Он увел Веру в свой кабинет, усадил в кресло, достал из шкафа непочатую бутылку коньяку, налил Вере до краев большую рюмку и попросил выпить залпом. Вера немного удивилась, потому что коньяк положено пить мелкими глоточками, но послушно выпила. Коньяк обжег горло, на глазах выступили слезы, но на душе стало лучше, чуточку спокойнее. Вера меланхолично сжевала полученный от Владимира кусочек шоколадной плитки, выпила еще полрюмки (Владимир снова посоветовал выпить залпом) и подумала, что от такой жизни она скоро совсем сопьется. Стоило ли начинать жить, чтобы закончить таким вот образом?

О том, что на шесть часов вечера у нее назначена встреча с агентом Спаннокки, Вера от пережитого волнения забыла напрочь.

15

«В Кускове произошел трагический случай. Семеро членов семьи купца Чекулаева на собственной даче отравились мышьяком, который кухарка Кузина якобы по ошибке подсыпала вместо муки под пирог перед тем, как посадить его в печь. Из всей семьи избег отравления только сам Чекулаев, который в тот день опоздал к ужину».

* * *

«Управление железных дорог Московского узла опубликовало новые правила Министерства путей сообщения, касающиеся привлечения к судебной ответственности безбилетных пассажиров.

Согласно новому положению, виновные в проезде без билета в пассажирских поездах в первый раз будут подвергаться аресту на срок до 15 дней или штрафу от 5 до 50 руб.; при вторичном проезде без билета на виновного может быть наложен арест сроком до 1 месяца или штраф от 10 до 100 руб. В случае, если безбилетный пассажир предоставит контролеру уже использованный билет или именной билет, выданный другому лицу, он будет подвергаться тюремному заключению на срок от 1 до 3 месяцев. Последнее наказание может быть уменьшено наполовину, если будет установлено, что проезд без билета совершен ввиду бедности пассажира или по иным уважительным причинам, а также если стоимость билета не превышает 50 коп.

За проезд в товарных поездах виновные будут подвергаться аресту на срок до 15 дней или штрафу до 100 рублей. Помимо привлечения к судебной ответственности все безбилетные пассажиры обязаны уплатить в пользу железной дороги двойную стоимость отсутствовавшего у них билета».

Ежедневная газета «Московский листок», 7 июля 1910 года

Владимир ушел рано, Веру будить не стал. Ее разбудила Ульяна, оставшаяся ночевать (не иначе как Владимир попросил), и сообщила, что городовой принес поднос и не хочет отдавать его ей, а непременно требует хозяйку. В таких жизненных тонкостях Вера разбиралась превосходно, поэтому, наскоро одевшись и кое-как причесавшись, не забыла взять из кошелька полтинник, чтобы поблагодарить служивого.

Ульяна собралась идти за провизией. Вера прошлась по кухне, заглянула в каждый шкафчик, велела выбросить соль с сахаром, что были дома, и купить новых, да понемногу, соли полфунта, а сахару – фунт. И муки тоже не больше фунта. Смешные предосторожности, потому что отравить можно все что угодно, можно и в коробку с чаем какой-нибудь гадости подсыпать, и в коньяк тоже, но сегодня хотелось обновить все белое и сыпучее. Вторая мысль, касающаяся безопасности, была более умной. Вера спросила Ульяну, не согласится ли она пожить у них до тех пор, пока они не найдут новую горничную. Ульяна не выразила особой готовности, но и не отказалась – изобразила задумчивость в ожидании, пока Вера скажет, сколько она готова прибавить жалованья. Вера начала с полутора рублей в неделю, а дальше и набавлять не пришлось, потому что Ульяна сразу согласно закивала. Вера поставила Ульяне условие – не покидать квартиру в отсутствие хозяев, чтобы она не оставалась пустой ни на минуту, а сама решила, что по утрам, во время Ульяниных походов за покупками, станет сидеть дома.

К телефону Ульяна не подходила. Не ее кухарочье дело, и вообще она боялась телефона, считая его бесовской выдумкой, поэтому на звонок ответила Вера. И хорошо, что ответила сама, потому что звонивший не стал представляться приказчиком или, к примеру, аптекарем, а сказал:

– Пригласите, пожалуйста, Веру Васильевну. Скажите, что ее спрашивает Степан Гаврилович Лужнев.

Только сейчас Вера вспомнила о пропущенной встрече. Вспомнила и разозлилась. Не на себя, на себя незачем было ей злиться, а на Лужнева. Хороший конспиратор, нечего сказать. А если бы услышал мужской голос, то тоже бы назвался своим именем? Что бы тогда Вера сказала Владимиру?

– Я вас слушаю, – холодно сказала Вера.

Могла бы сказать и с пылким восторгом, все равно телефон превращает голоса в не поймешь что.

– Вера Васильевна, я вас вчера не дождался. Буду ждать сегодня там же, в то же время. Вы придете?

– Приду, – ответила Вера, и на том разговор закончился.

Вере понравилось, что Лужнев не стал спрашивать, почему она вчера не пришла, или как-то упрекать ее за это. Впрочем, это же не знакомый звонил, а агент. У агентов, наверное, так и принято – коротко, сухо, по делу и без эмоций. Интересно, какой он, этот Лужнев, охотник за головами?

Верино воображение взяло пристава Слемзина, уменьшило его в размерах, переодело в штатский костюм, сделало усы не такими воинственными и заменило багровость лица легким румянцем. Да, наверное, настоящий охотник за головами должен быть именно таким…

Настоящий Лужнев оказался высоким, худым, немного нескладным, но в то же время довольно обаятельным. Не красивым, потому что простоватое курносое лицо с маленькими глазками и белесыми бровями красивым назвать язык не повернется, а именно обаятельным. С хорошими манерами и располагающей улыбкой. Держался он просто, без какой-либо заносчивости или менторства. У Веры сразу же возникло чувство, будто они с Лужневым давно знакомы.

Причину вчерашней неявки Вера объяснила, не вдаваясь в подробности. Просто сказала, что задержали внезапно возникшие домашние дела, которыми никак нельзя было пренебречь. Лужнев в ответ на это улыбнулся и сказал, что он все равно бы заглянул в «Шантеклер», поскольку любит это кафе и уже успел стать здесь кем-то вроде завсегдатая.

– Мой личный опыт показывает, что на третьем году своего существования любое заведение начинает терять свою прелесть. Повара меньше заботятся о том, как им удалось то или иное блюдо, официанты становятся менее услужливыми, в буфетах начинают шалить с напитками – могут коньяк водкой разбавлять или дешевые вина переливать в бутылки от дорогих. Как сказал мне владелец одного ресторана: «Клиент прикормлен, можно и дух перевести». Печально…

– Что печально? – не поняла Вера.

То, что коньяк водкой разбавляют? Эка невидаль! В Москве еще и не то творят. Протухшее мясо в селитре выдерживают, чтобы запах отбить, а затем снова пускают в продажу. Спитой чай высушивают, мешают напополам с обычным и пускают в продажу. Это называется «лампопо», то есть как будто напополам по слогам сзади наперед прочитать. Термин из карточных игр, но им принято все ополовиненное обозначать. Ну а про те же гири и говорить нечего, редко у какого купца гири правильные, без обману.

– Печально, что все меняется только к худшему, – вздохнул Лужнев.

Подобная меланхоличность больше бы подходила какой-нибудь гимназистке в канун экзаменов, а не взрослому тридцатилетнему мужчине. Но Вера легко простила Лужневу этот недостаток. Несладко человеку в сетях у Спаннокки, вот он и пребывает в меланхолии. Про себя Вера уже поняла все про Лужнева, вернее, решила, что все поняла, хотя на самом деле напридумывала, основываясь на том приятном впечатлении, которое произвел на нее Лужнев. Мягкий, застенчивый человек, по глазам видно, что добрый. Небось оступился однажды (кто не оступается?) и дал Спаннокки повод для шантажа. Или виной всему какая-нибудь несчастная любовь к коварной обольстительнице. Может же быть среди агентов Спаннокки некая роковая красавица, которую он использует в качестве приманки для порядочных мужчин. Да не «может быть», а непременно должна. Роковые красавицы – непременные участницы любой интриги.

Расположившись к Лужневу окончательно, Вера спросила у него, зачем Спаннокки понадобилась вся эта затея? Уж не решил ли он сделать из нее вторую графиню де Кастильоне[40]?

– Не думаю, что планы патрона заходят столь далеко, – ответил, улыбаясь, Лужнев. – Мне представляется, что он хочет сделать из вас «почтовый ящик», то есть разные люди будут передавать вам сведения для патрона, а вы станете передавать их ему. Так для него удобнее и безопаснее. А чтобы встречи с вами не вызывали подозрений, вы должны как можно чаще бывать в обществе, на людях. Высший свет закрыт для тех, чей род не вписан в Бархатную книгу[41], а веселый мир служителей муз открыт для всех. Актеры, поэты, художники, меценаты, ценители, любители… Кого там только не встретишь. Любовь к искусству естественна и не вызывает подозрений, поэтому на наших вечерах, чтениях, выставках и прочих раутах кто угодно может встречаться с кем угодно. Патрон умен, он старается, чтобы все выглядело как можно естественнее и непринужденнее. Тайные встречи в полночь на заброшенном кладбище годятся только для романов…

Вере весьма пришлось по душе подобное намерение Спаннокки. Во-первых, лучше собирать сведения, нежели выкрадывать ключи. Ладно, пусть не выкрадывать, а снимать слепки, в сущности, это одно и то же. А во-вторых, благодаря Вере все секреты Спаннокки станут известны русскому Генштабу. Это куда лучше, чем раз-другой заглянуть в портфель. Ну, теперь держитесь, ваше сиятельство! Вера Холодная выведет вас на чистую воду, положит конец вашим шпионским делам!

Было еще и «в-третьих». Личное. Богема – это так интересно, так замечательно, особенно для человека, мечтающего о сцене. Этот мир, в котором Вера почти не бывала (редкие посещения театрального закулисья в компании подруги Машеньки не в счет), манил и завораживал. Там могут случиться совершенно неожиданные встречи, интересные знакомства. Вдруг какой-нибудь известный режиссер обратит внимание на Веру и найдет у нее сценические задатки? То есть не найдет, а заметит, чего их искать, ведь они определенно есть. А когда Спаннокки будет разоблачен (посрамлен и изгнан из пределов империи), Верины знакомства в большинстве своем останутся при ней, и можно будет продолжать общение уже для собственного удовольствия. Что поделать, если тетя Лена и Машенька не могут ввести Веру в этот мир (одна не хочет, а другой все недосуг, все у нее быстро-скоро), то пусть это сделает симпатичный господин Лужнев. Должна же быть Вере хоть какая-то польза от общения со Спаннокки! С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Лужнев сказал, что знает про Верины «обстоятельства» (выглядел он при этом немного смущенным) и потому предоставляет ей возможность выбирать время для встреч, но хорошо бы им встречаться не реже двух раз в неделю. Это aurea mediocritas, золотая середина, не редко и не часто. И впоследствии Вере будет надо появляться на людях с такой частотой. Желательно, чтобы один выход приходился на среду или четверг, а другой – на субботу или воскресенье. И еще желательно стать завсегдатаем в каких-либо заведениях. Много выбирать не надо, довольно двух, в которых Вера станет появляться регулярно. Чтобы люди, у которых возникла необходимость с ней встретиться, знали, где это можно сделать. Не станешь же каждому номер телефона сообщать, да и вообще телефонировать по делам подобного рода неудобно. Как для Веры, так и для того, кто телефонирует.

– Я вот люблю «Шантеклер», – сказал Лужнев, оглядывая небольшой, шумный, в то же время уютный зал. – Здесь премило. А еще по воскресеньям меня можно застать у «Макса и Морица». Это возле Мясницких ворот, наискосок от кондитерского магазина товарищества Эйнем. Вы запоминайте, я не просто так говорю.

– Я запоминаю. – Вера подумала, что «Шантеклер» ей тоже нравится, можно бывать здесь почаще, и поинтересовалась: – А что мы будем делать сегодня, Степан Гаврилович?

– С вашего позволения, не Степан, а Стефан, – поправил Лужнев. – Так мне нравится больше. И без отчества, прошу вас. Там, где вы станете вращаться, лишние церемонии не в чести.

– Тогда и вы меня зовите без отчества, – разрешила Вера. – Просто Вера, и все.

– А какой у вас псевдоним? – просто, как о чем-то само собой разумеющемся, спросил Лужнев и, наткнувшись на недоуменный взгляд Веры, пояснил: – Нынче модно иметь псевдонимы. Самые разные. Я вот просто переиначил свое имя на иностранный манер, а некоторые выдумывают нечто оригинальное. Актриса Гралинская представляется как Раба Любви, а Полинька Каптельцева просит называть ее Бедной Лизой, хотя ее папа фабрикант-миллионщик и зовут ее не Елизаветой, а Прасковьей. Хотя если вникнуть, то она бедная, потому что несчастная. Возвышенной душе трудно жить в старообрядческом доме с его строгими порядками. Но всех превзошла Лика Плышевская, слышали о такой, наверное?

Вера никогда о Лике Плышевской не слышала, но вопрос был задан таким тоном, что ответить на него отрицательно не было никакой возможности, поэтому она кивнула. Слышала, мол, как же.

– Она придумала себе имя Звезда Пленительного Счастья и на сокращенное Звезда отзываться не желает. Весьма смело во всех смыслах, но от Лики другого и ожидать невозможно. Она и Женечка Ланг не могут и дня прожить без того, чтобы не фраппировать[42]…

Кто такая Женечка Ланг, Вера тоже не знала, но очень надеялась вскоре узнать. «Стыдно!» – упрекнула себя Вера. Вышла замуж и чуть было не замкнулась в четырех стенах супружеского бытия. Оно, конечно, приятно, но кроме маленького славного мирка на Пятницкой есть еще и другой, большой мир, о котором не следует забывать. Маленькое личное счастье может сделать жизнь радостной, но не может сделать ее интересной. Примерно так.

– Хотите, вы будете Виолеттой? – предложил Лужнев. – Имя начинается с той же буквы, что и ваше настоящее, это очень удобно. И оно вам идет, во всяком случае, так мне кажется. Вы похожи на фиалку. Прошу прощения, если мое сравнение пришлось вам не по душе.

– Оно не очень подходит, ведь фиолетовый цвет – цвет вдовства, – мягко возразила Вера. – Но если уж псевдоним непременно нужен, то пусть я буду…

Вера призадумалась. Rose?[43] Не годится – слишком пошло. Еillet?[44] Тоже не нравится. Lis?[45] Совсем не то. Hortensia?[46] Царапает слух. Camélia[47] подходит для куртизанок и прочих дам полусвета. Интересно, а то общество, в котором ей предстоит вращаться, не относится к demi-monde?[48] Или богема – это нечто особое? Lavande?[49] La lavande, la lavande, oh lа lа… Слишком много «ля», лучше совсем без него. Ванда! То, что надо! Звучно, броско и тоже начинается с «в».

– …Вандой! – выпалила Вера и с надеждой посмотрела на своего собеседника – годится ли?

– Ван-да? – по слогам, будто смакуя, произнес Лужнев. – Хороший псевдоним, годится. Главное, чтобы он вам нравился. Так уже можно называть вас Вандой или вы еще подумаете?

– Можно, – разрешила Вера и сразу же озабоченно спросила: – А много ли женщин с таким псевдонимом вы знаете?

Не хватало еще назваться распространенным именем! Получится, как с Танями в гимназии. Окликнешь на перемене кого-нибудь из Тань, так добрая треть учениц оборачивается. Это все Пушкин виноват со своей Татьяной Лариной, сделал имя не просто модным, а очень модным, и эта мода все никак не проходит.

– Только вас. – Лужнев снова улыбнулся. – Есть еще Ванда Ружевич, но Ванда ее настоящее имя, и в Москве она бывает редко, наездами из Варшавы. У нее там постоянный ангажемент. Совсем запамятовал! Я давеча самой большой оригиналкой назвал Плышевскую, но это не так. Самая большая оригиналка – это дама без имени.

– Разве такое возможно? – усомнилась Вера. – А как к ней обращаются?

– Мадам или сударыня, а за глаза зовут Дамой Без Имени. Она вообще обожает напускать на себя таинственность. Ничего о себе не рассказывает, ни с кем не сближается, появляется всегда внезапно и столь же внезапно исчезает…

– И, должно быть, прячет лицо за вуалью? – предположила Вера, без всякой связи вспомнив, как в «Метрополе» говорили о даме в черном, лицо которой было скрыто под вуалью.

– Нет, лица она не прячет, – покачал головой Лужнев. – Грех прятать такую красоту. Ей уже хорошо за тридцать, но выглядит она подлинной Афродитой…

«Вуаль, – завертелось в Вериной голове. – Вуаль, вуаль, вуаль… Кажется, что она все объясняет, но на самом деле не объясняет ничего…» Лицо дамы, стрелявшей в Декассе, было скрыто под вуалью. Поэтому, раз за разом возвращаясь в мыслях к тому, что ей довелось услышать, Вера не находила ничего странного в том, что Декассе спросил: «Qui êtes vous?» Не узнал сразу ту, чье сердце он разбил, а любовь растоптал! Возможно ли такое? Милую и по голосу узнать нетрудно, и по фигуре, и по походке. Сколь бы любвеобилен ни был Декассе, сколько любовниц он ни имел бы, все равно ему не полагалось задавать подобного вопроса. Разве он султан турецкий, чтобы путаться в своих наложницах? Да и в годах он уже был, совсем уже не пылкий юноша… А как сказала убийца? «Ты обесчестил и погубил меня, растоптал мою любовь и разбил мое сердце!» Как-то неестественно, слишком уж напоказ – все перечислила. Обесчестил, погубил, растоптал, разбил…

Стефан что-то говорил, но Вера, всецело погрузившаяся в размышления, его уже не слушала.

Какое самообладание! Появилась, убила, исчезла. Хладнокровно застрелила любовника, столь же хладнокровно обошла номер в поисках возможных очевидцев убийства и ушла, ускользнула незамеченной… Ей бы ужаснуться тому, что она сделала, разрыдаться, упасть на колени возле Декассе и рвать на себе волосы да заламывать руки! А она проверяет, нет ли кого в других комнатах… И еще спрашивает сама у себя: «Где же она?» Нет, Вере это не почудилось, убийца действительно сказала что-то похожее. Получается, что она и ее хотела убить? Зачем? Устранить свидетельницу? Или еще с какой-то целью? Или то был таинственный Румпельштильцхен? Что же выходит? Выходит, что хотели убить Веру, а не Декассе? Нет, глупости. Это слишком сложно, убивать Веру в «Метрополе», где она оказалась, можно сказать, совершенно случайно. Скорее всего, убийца следила за Декассе, увидела, что тот поднимается в номер не один, вот и искала Веру… Для чего? Чтобы тоже убить, разумеется, для чего же еще? Но это же невообразимо! Немыслимо! Женщина, которую на столь страшный поступок толкнули отчаяние или боль оскорбления, так себя вести не сможет… Так могут вести себя наемные убийцы, всякие ассасины… То была никакая не оскорбленная и погубленная, а наемная убийца. Если допустить такое, то все остальное сложится, словно осколки разбитой тарелки… И почему она раньше не догадалась, ведь Декассе перед смертью успел подсказать разгадку, успел спросить: «Qui êtes vous?» Подумала, что под вуалью не узнал – как глупо. Вот, например, если Владимир закроет лицо платком на манер американских грабителей и предстанет перед Верой в таком виде, то она его все равно узнает. Даже если он еще и шляпу низко на лицо надвинет, все равно узнает…

Вера настолько увлеклась, что ей показалось, будто за единственный пустовавший до сих пор стол в дальнем углу садится Владимир. Она даже ойкнула от неожиданности, настолько незнакомый мужчина был похож на мужа. В кафе было шумно, здесь не принято было шептаться, говорили в полный голос, если, конечно, не собирались секретничать. Но незнакомец услышал Верино ойканье и обернулся.

Вера застыла, будучи не в силах вымолвить слово или пошевелиться, совсем как жена библейского Лота[50]. На нее смотрел не какой-то там незнакомец, похожий на мужа, а сам Владимир. Смотрел с удивлением, потому что, наверное, никак не ожидал встретить ее здесь, да еще и с незнакомым ему мужчиной.

Впрочем, Владимир тоже был не один, а с дамой. Судя по платью, шляпке и крупному бриллианту, блестевшему в повернутом к Вере ушке, дама была из богатых. По розовому цвету уха и гладкой шее можно было сделать вывод о том, что она молода, никак не старше двадцати пяти – двадцати семи лет. Красива ли дама, Вера рассмотреть не смогла.

Владимир неожиданно повел себя очень странно. Не кивнул Вере, не стал подходить, а склонился к своей даме, сказал ей что-то, и они ушли. Официант, стоявший рядом в ожидании заказа, только глазами хлопал.

– Что случилось? – встревожился Стефан. – Вам дурно? Вы побледнели. Хотите выйти на воздух?

– Нет-нет! – От испуга, вызванного перспективой столкнуться лицом к лицу с мужем на улице, Вера обрела дар речи. – Давайте останемся здесь. Все хорошо. Скоро все пройдет…

– Хотите воды? – предложил Стефан. – Или, может, лучше вина? Какое вы предпочитаете?

Вера отрицательно покачала головой. Сейчас ей хотелось только одного – сесть на поезд и уехать куда-нибудь далеко-далеко, на самый край земли, лучше всего во Владивосток. Дальше, кажется, некуда.

16

«Наездник Стар, недавно пойманный с поличным во время дачи своей лошади бодрящего эликсира, найден повесившимся в квартире дома страхового общества «Россия», на проезде Сретенского бульвара. Полиция не исключает возможность убийства, искусно замаскированного под самоубийство. Поговаривают, что все нити от беговых афер в обеих столицах тянутся в Варшаву».

* * *

«Сегодня при перевозке из Московского губернского казначейства на почту денег в мешках кассиром казначейства был обронен один мешок, в котором находилось девятьсот пятьдесят рублей серебром. Все поиски пропажи оказались безрезультатны».

Ежедневная газета «Русское слово», 8 июля 1910 года

Алексея Вера застала дома. Хоть в этом повезло. Она была так взволнованна, что ни разу не обернулась, пока ехала в пролетке, чтобы проверить – не следит ли за ней Лужнев. Впрочем, зачем ему следить за Верой, с какой стати? Он, кажется, поверил в то, что у Веры случился приступ мигрени. Мигрень – удобная болезнь, все на нее списать можно. Главное, твердо запомнить, какая половина головы у тебя болит, чтобы не запутаться. Вера решила, что у нее болит левая сторона. Стефан поверил, даже предложил проводить до дому, но сильно в провожатые набиваться не стал – деликатного человека сразу видно. Усадил в пролетку, пообещал телефонировать и куртуазно отсалютовал на прощание бывшей при нем тросточкой.

Рессоры у пролетки были никудышными, и Веру то и дело сильно встряхивало, но она не обращала внимания на это неудобство. Мысли были заняты другим. Мысли путались, сплетались в черный клубок, исчезали там, и на смену им приходили новые.

Что сказать Владимиру? Алексей непременно должен что-то придумать! Но поверит ли Владимир? Сказать, что с Верой был кто-то из знакомых Алексея? Зачем Вере с ним встречаться? Врать про Лужнева нельзя – вдруг Владимир запомнил лицо, память-то у него хорошая, цепкая, и при следующей встрече (мало ли где они могут встретиться, хотя бы и в том же «Шантеклере») захочет выяснить… А может, он не станет ждать встречи, а наведет справки у официантов. Лужнев же тамошний завсегдатай… Сказать, что она мечтает о синематографе? Фу! Мечтать о сцене, а вместо этого стать «звездой» иллюзион-театров[51]?! Этих темных сараев, куда ходят не столько для того, чтобы посмотреть на скачущие по полотну картинки, сколько для того, чтобы обниматься и целоваться в темноте. Во время тайного похода с подругами в иллюзион «Гранд-Электро» на Тверской (тайного, потому что гимназисткам посещение подобных мест категорически воспрещалось), чья-то дерзкая рука погладила Веру по колену, а другая дерзкая рука ущипнула Таню Лащилину. Знаем мы эти ваши иллюзионы! Господи, какая же она глупая! Это же только для того, чтобы Владимир поверил… Ложь во спасение!

Во спасение? А с кем был Владимир? Он тоже станет лгать? Впрочем, ему проще – всегда можно сказать, что встречался с клиенткой. В «Шантеклере»? Так Вера ему и поверила… Ужасно! Она не поверит мужу, муж не поверит ей… Что тогда? Конец счастью?

Счастью? Как она могла забыть о Декассе? Об этом, об этом надо рассказать Алексею в первую очередь! А потом уже решать, что говорить Владимиру… Нет, это еще с какой стороны поглядеть – для дела важнее убийство Декассе, а для нее самой то, что произошло сейчас в «Шантеклере». Да и для дела это тоже важно, ведь если Владимир запретит ей встречаться с Лужневым, то она, конечно же, послушается. К черту все дела на свете, если они могут плохо повлиять на ее отношения с Владимиром!

Но Отечество…

Но Владмир…

Вера не вошла, а ворвалась в квартиру Алексея. Упала на диван, молитвенно сложила на груди руки и начала бессвязно выкрикивать:

– В «Шантеклере»!.. Декассе!.. Владимир!.. Он меня видел!.. Кто эта дама?! Та, что убила Декассе!.. Она не та!.. Другая!.. Кто та, что была с Владимиром?! Лужнев не понял!.. Что делать?! Что?! Что?!!

Чтобы прийти в себя, Вере понадобилось изрядно времени и два стакана воды, которую она не столько выпила, сколько пролила себе на колени. Переодеваться было не во что, так и сидела, но мокрое платье было самой незначительной бедой. От всех прочих бы так легко избавиться, как платье высушить.

Алексей терпеливо слушал. Лицо его было совершенно непроницаемо. Иногда говорил «так-так», несколько раз начинал постукивать пальцами правой руки по подлокотнику кресла. Начав с догадок в отношении женщины, убившей французского атташе, Вера, не досказав, перешла к тому, как увидела в «Шантеклере» Владимира, но тоже не досказала и стала запальчиво убеждать Алексея в том, что Лужнев хороший, но запутавшийся человек, и определенно заслуживает снисхождения. Затем снова вернулась к убийству Декассе и досказала то, что не успела досказать. «Мысли всмятку» – так называл подобное умственное смятение Владимир. По его словам, это состояние часто наблюдалось в суде, когда люди с непривычки начинали путаться в ответах на самые простые вопросы и городили горы чепухи.

– Что теперь будет?! – выдохнула Вера, наконец-то окончив свой сумбурный рассказ. – Я погибла!

– Не стоит отчаиваться, – спокойно сказал Алексей. – Я не вижу поводов для отчаяния. Декассе мертв, его не воскресить. Убийца, какими мотивами она бы ни руководствовалась, намеревалась убить именно Декассе. Об этом неопровержимо свидетельствует выбор места убийства. Согласись, что никто, кроме тебя и Декассе, не мог знать, что вы подниметесь к нему в номер. Благодари Бога за чудесное спасение и забудь про Декассе…

– Как можно забыть? – запальчиво возразила Вера. – Ведь это убийство, и убийца еще не поймана!

– Русскую контрразведку и весь Генштаб в целом не интересуют причины и обстоятельства гибели французского военного атташе, – ледяным голосом отчеканил Алексей. – Господин президент Фальер пришлет другого. Возможно, они интересуют полицейских чинов третьего участка Тверской части, но мне, нам, нет до этого никакого дела. Каждый должен заниматься своим делом и не лезть в чужие, иначе порядка не будет, а порядок – это основа всего сущего. Нас по-прежнему интересует Спаннокки, им мы и продолжим заниматься. Это очень хорошо, что он захотел использовать тебя в качестве «почтового ящика». Это превосходно, лучшего подарка и ожидать было нельзя. При таком повороте дела мы можем не торопиться с высылкой Спаннокки. Старый друг лучше новых двух. Если мы будем знать о делах прыткого графа, так какой смысл менять его на кого-то другого, о чьих делах мы ничего знать не будем?

– Это сколько же мне придется иметь с ним дело! – ахнула Вера.

Сказала – и сразу же устыдилась своего эгоизма, но слово уже вылетело, не поймать.

– Недолго, – сказал Алексей, да так, что ему невозможно было не поверить, и после небольшой паузы добавил: – Совсем недолго, даю тебе слово. Ты справишься?

– Справлюсь, – пообещала Вера, сглатывая подкативший к горлу комок.

Только сейчас она сообразила, что и впрямь недолго ей осталось авантюрничать, и причиной тому беременность, о которой она так и не сказала Владимиру. Не было подходящего момента. Такую новость так вот запросто не выложишь, такой новости, как драгоценному камню, нужна соответствующая оправа. Собиралась было сказать, да Клаша отравилась, а сегодня… А сегодня и говорить уже не хотелось. Она носит под сердцем их малютку, а его отец шляется по сомнительным заведениям с посторонними дамами, причем молодыми и явно красивыми. О, проклятая соблазнительница!

Как мгновенно меняется отношение в зависимости от настроения! Только что «Ле Шантеклер» было приличным, даже модным кафе – и вот уже стало сомнительным заведением. Владимир уже не ходил, а «шлялся», а его спутница, о которой Вере ровным счетом ничего не было известно, оказалась «соблазнительницей», да еще и «проклятой».

– Тем более что скоро я не смогу участвовать в этом, – пролепетала Вера, опуская взор и смущенно краснея. – По некоторым причинам…

Смущение ее усугублялось еще и тем обстоятельством, что первым человеком, которому она сказала о своей беременности, был не муж, а его брат. Щеки и уши горели.

– Вера! – Алексей мгновенно догадался о том, какие причины имелись в виду. – Как я рад за вас с Володей! И за наше делопроизводство тоже рад! Впрочем, у нас теперь будут отделения, но это не важно. Важно, что ты в положении!

– При чем тут делопроизводство? – Вера смутилась еще сильнее.

– Как при чем?! Это же самый естественный способ для выведения тебя из игры! Никаких подозрений у Спаннокки не возникнет, верно? А имеющееся у нас время, до тех пор, пока… э-э-э… признаки не станут явными, мы используем для того, чтобы предложить господину Спаннокки новую кандидатуру на освобождающееся место. Не исключено, что придется сделать это с твоей помощью! Ты же можешь познакомить его с кем-то из своих подруг? С какой-нибудь беспринципной особой, готовой на все ради денег? Да, я понимаю, что среди твоих подруг таких не найдется, но откуда об этом знать Спаннокки? Он же знает тебя совсем другую. Ах, как удачно все складывается, как удачно…

Удачно-то удачно, но Веру покоробило, что родной брат ее мужа воспринимает ее положение не столько как семейную радость, сколько как полезное для дела обстоятельство. Впрочем, все мужчины таковы, дело для них превыше всего. Поэтому-то женщин не берут в армию. Редкие исключения вроде кавалерист-девицы Надежды Дуровой можно не принимать во внимание. Мужчине прикажи командир – и он пойдет под пули или на штыки. Потому что – приказ, дело. Потому что смысл жизни мужчины в победе над другими мужчинами. А женщина вспомнит о детях или, скажем, о младших сестрах и не станет лезть под пули. И тем более уж на штыки. Это же должно быть так больно, когда тебя пронзают штыком и поднимают на воздух. Больно и страшно. Смерть от пули куда приятнее, недаром же замена повешения расстрелом во все времена считается милостью…

– Вера! О чем это я! – спохватился Алексей, заметив, как нахмурилась Вера. – Прости меня, пожалуйста! Тут радость такая, а я сразу о делах заговорил! У меня же будет племянник или племянница! Как это восхитительно! Я буду любить ваших детей как своих!

Вера сразу же смягчилась и попросила.

– Только об этом пока Владимиру ни слова. Умоляю! Я же тебе первому сказала, он еще ничего не знает. Будет неловко, если он узнает от тебя, а не от меня.

– Считай, что я ничего не слышал, – улыбнулся Алексей. – Буду ждать, пока Володя не похвастается. Думаю, что он сделает это сразу же, как только узнает. А до тех пор мне ничего не известно. На чем мы остановились? Ах да… Скажи Владимиру, что с этим, как его… Лужневым тебя познакомил я. Скажи, что ты мечтаешь о синематографической карьере и потому решила…

– Никогда! – убежденно заявила Вера. – Чтобы я… Но – да-да, я понимаю. Я мечтаю и потому решила с ним познакомиться.

– Ты предубеждена против синематографа? – удивился Алексей, и было видно, что удивляется он искреннее, не иронизируя. – Почему? За этим видом искусства будущее!

– Искусства! – презрительно фыркнула Вера. – Ты, наверное, шутишь? Как можно сравнивать синематограф с театром? Это же все равно что сравнивать… – Вера замолкла в поисках подходящего сравнения, но так ничего и не нашла.

– Нисколько не шучу, – ответил Алексей, – но переубеждать не стану. Если хочешь, оставайся при своем мнении. Итак, Владимиру ты скажешь, что с Лужневым познакомил тебя я… Как его по имени-отчеству?

– Степан Гаврилович, но он предпочитает, чтобы его звали Стефаном.

– Скоро Ванек на Руси не останется, одни Жаны с Джонами будут, – проворчал Алексей. – Лужневу же скажи, что пришлось сослаться на деверя, который добр и любит по-родственному тебя настолько, что готов подтвердить любую твою ложь. Вот, собственно, и все. Брат мой, насколько мне известно, а я хорошо его знаю, не ревнив и очень тебя любит. Он не станет задавать лишних вопросов. Но если что, я подтвержу, что так оно и было. Лужнев-то этот хорош собой или как?

– Какое это имеет значение? – вздохнула Вера и вдруг вспомнила о «Иване Ивановиче». – Скажи, а письма до востребования отправляются по вторникам? Мне еще только с этой стороны неприятностей не хватало.

– Отправляются, – кивнул Алексей. – Пишет их одна наша сотрудница…

Вера подумала, уж не та ли это дама, что провожала ее к Сильванскому в особняке на Вороньей улице.

– Пишет умно, разбавляет правду ложью, но так, чтобы этого нельзя было заметить. Можешь не беспокоиться, с этой стороны тебе ничего не угрожает. Мы уже сумели выследить того, кто приходил за письмами, и сейчас выясняем, с кем он связан. Думаю, что к Успенью все выясним и возьмем голубчиков за жабры.

– А кто они такие? – обрадованно спросила Вера.

– Немцы, – усмехнулся Алексей. – Верные слуги его величества кайзера.

– Странно, – удивилась Вера. – А я всегда считала немцев союзниками австрийцев.

– Союзники тоже следят друг за другом. Все следят за всеми, такова жизнь…

Спохватившись, Алексей вознамерился напоить Веру чаем с печеньем и кренделями.

– Сегодня на Кузнецком к Бартельсу вдруг потянуло зайти, – сказал он. – Как чувствовал, что гости вечером будут…

Вера начала отказываться, ссылаясь на то, что ей пора ехать домой, но Алексей настоял на своем. Пообещал, что самовар поспеет мигом, потому что искусством его разжигания он владеет в совершенстве (прислугу Алексей держал приходящую), да вдобавок Вера вспомнила, что ей есть еще о чем спросить деверя.

Этот вопрос был сугубо родственным, личным, не имевшим ничего общего с делами, поэтому Вера колебалась – задавать его или не задавать. Вдруг Алексею покажется, что она вынуждает его сплетничать или переходит границы допустимого. Но все же решилась и за чаем спросила:

– Скажи мне, Алексей, только, умоляю тебя, скажи правду – у Владимира есть любовница?

Спросила – и выдохнула с облегчением. Рубикон перейден, теперь остается только ждать ответа.

– Я об этом не знаю, – просто ответил Алексей, совершенно не удивляясь Вериному интересу и тому, что она задала подобный вопрос ему, родному брату своего мужа. – Но поручиться за то, что у него нет любовницы, я не могу. Владимир очень скрытный человек, он делится со мной кое-чем, но душу наизнанку передо мной не выворачивает. С тобой он должен откровенничать больше. А разве женщины не чувствуют наличие соперницы? Я всегда думал, что чувствуют. Каким-то особым чутьем, по каким-то тайным, им одним лишь ведомым признакам?

Вера пожала плечами. Может, кто-то и чувствует, у кого есть опыт, а она всего без году неделя как замужем, да еще и сочетает первые шаги в супружестве с такой вот авантюрной кутерьмой.

Когда Алексей перевел разговор на вчерашнюю трагедию, Вера разрыдалась. И Клашу было жаль, боль в душе не улеглась, прошли всего лишь сутки, и страшно было представлять, как все они могли отравиться и умереть. Когда она успокоилась, Алексей сказал, что сегодня около полудня он проезжал по Милютинскому переулку и заглянул в контору к брату – подбодрить и узнать, не требуется ли какая-нибудь помощь. Похвалил Владимира за самообладание, Веру тоже похвалил за компанию, хоть и не заслужила она похвалы. Какое тут самообладание, когда она только что плакала? Была у Веры одна особенность. На людях, при чужих, ей легче удавалось сохранять самообладание при разных потрясениях, чем в кругу близких. Еще с детства так повелось. Получит, бывало, плохую отметку или замечание, в гимназии держится, по дороге домой держится, а как придет, так уронит ранец прямо в коридоре и расплачется в голос.

Вера осторожно поинтересовалась, не считает ли Алексей, что эта трагедия может быть связана с ее тайными делами, но Алексей решительно покачал головой и сказал, что здесь явно просматриваются происки кого-то из противников Владимира, у которых он выиграл дело. Может, чей-то клиент решил отомстить, а может, и адвокат. Адвокаты тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо, в том числе и жажда мести. Вся Москва помнит, как в феврале прошлого года присяжный поверенный Соргучко подослал убийц к своему коллеге Ергалинскому из-за того, что тот «обставил» Соргучко в суде. А Вера-то в наивности своей считала адвокатское дело спокойным занятием…

Ехать домой было страшно. Совсем как головой в омут, прыжок в неизвестность. Чем же все закончится? Мелькнула мысль попросить Алексея поехать с ней, но Вера тотчас же ее отогнала. Это уж совсем белыми нитками будет шито – приехала оправдываться вместе с защитником. Нет, она должна справиться сама.

Вера ехала и тряслась. На сей раз не по причине плохих рессор (пролетка была новехонькой, и извозчик был тоже «новеньким», молодым, с гладким, безбородым еще лицом), а по причине внутренней дрожи. Вере казалось, что сердце ее подвесили на ниточке, и чья-то злая настойчивая рука за эту ниточку то и дело дергает. Сердце трепыхается, а если ниточка не выдержит и оборвется, то сердце упадет куда-то вниз… Дурацкое было чувство, словами и не описать. Впоследствии Вера вспоминала о нем именно так – сердце, подвешенное на ниточке. Никогда в жизни ничего подобного она не испытывала. Боялась, волновалась, переживала, но вот так, чтобы понимать, что счастье твое висит на тонкой ниточке, на волоске. Одно неосторожное движение – и ничего уже нельзя будет поправить. А ведь Вере уже не только за себя теперь решать, но и за ребенка. Он еще не родился, но он уже есть… За двоих решать вдвойне страшно.

Вера настолько взволновалась, что когда Владимир открыл ей дверь, повисла у него на шее и разрыдалась в голос, по-простонародному, с подвываниями, подвизгиваниями и еще какими-то некомильфотными звуками. Владимир как стоял, так и остался стоять, только дверь закрыл, чтобы не беспокоить соседа, отпущенного днем из больницы на домашнее лечение. Он гладил Веру по голове, с которой свалилась шляпка, гладил по вздрагивающей спине, целовал в макушку, и это выражение нежной приязни придавало Вере уверенности в том, что их объяснение закончится хорошо. Ей от этого поскорее успокоиться бы, а она, напротив, все лила и лила слезы, словно хотела смыть ими все плохое. Рядом что-то спросила Ульяна и больше не спрашивала – должно быть, Владимир отослал ее жестом. Сам он ничего не говорил, только гладил и целовал, целовал и гладил, а когда Вера выплакалась, увел ее в спальню, где помог переодеться в домашний халат, усадил в кровати, заботливо укутал одеялом, принес сладкого чаю с коньяком и спросил, не голодна ли Вера. С коньяком Вера пить чай не стала, испугавшись, что от столь частого употребления коньяка ее малютка еще в материнской утробе станет горьким пьяницей, и попросила дать ей просто чаю с сахаром. Владимир посмотрел на нее своим коронным проницательным взглядом и осторожно осведомился, не припасено ли у Веры для него какого-нибудь радостного известия. Вера все и выложила, правда, с оговоркой, что сама еще до конца не уверена, поскольку не показывалась доктору.

– Вот так новость! – радостно повторял Владимир, хлопая себя ладонями по коленам. – Вот так радость! Мне кажется, что это непременно будет мальчик. Давай назовем его Коленькой? Милая, тебе нравится имя Николай?

– Нравится, – ответила Вера. – А если родится девочка?

– Девочку мы назовем Оленькой или Любочкой! – не раздумывая, решил Владимир. – Нет – Любочкой! Только Любочкой и никак иначе! Это же дитя нашей любви, стало быть, зваться ей Любовью!

– Хорошо, – покорно согласилась Вера, чувствуя, что ничего страшного сегодня уже не случится, и весьма этому радуясь. – Мальчика мы назовем Коленькой, а девочку – Любочкой. Но до рождения ребенка еще так далеко…

Владимир, однако, завелся, и его было не остановить. Совсем как его «Лорелею», когда она несется на полном ходу. Коленьке он напророчил блестящую адвокатскую карьеру («Это будет второй Плевако[52], вот увидишь!»), а Любочку сделал оперной певицей (у Веры завистливо, хоть и нехорошо завидовать собственным детям, сжалось сердце). Потом вдруг звонко хлопнул себя ладонью по лбу и виновато сказал:

– Что же это я! Ты, верно, хочешь знать, кто был сегодня со мной в «Шантеклере»? Алексей мне попенял по-братски на мое поведение…

– Алексей?! – переспросила Вера. – Когда?

– Как только проводил тебя, так сразу же мне протелефонировал и отчитал за то, что я, увидев тебя, не подошел, а, напротив, ушел, не сказав ни слова. Ты уж меня прости, выглядело это бестактно, но дело в том, что у меня имелись на то причины. Дама, которая была со мной, это моя новая клиентка, вдова Бландова-старшего. Знаешь братьев Бландовых? Молочный завод на Божедомке, колбасная фабрика на Новослободской и на Рыбинской макаронная? У них еще в Кисловодске сыроварни и магазины… Да, слышала, конечно, Бландовых все знают. Так вот старший из Бландовых, Владимир Иванович, которого все считали убежденным холостяком, незадолго до своей кончины женился. При дележе наследства его вдова почувствовала себя обделенной, и, должен заметить, что основания для этого у нее имеются, причем довольно веские. Около года она пыталась решить дело миром, а когда отчаялась, то обратилась ко мне. Полина Михайловна, так ее зовут, женщина крайне нервная и крайне недоверчивая. Ей меня рекомендовал профессор Нейдинг, Иван Иванович, наш общий знакомый, иначе бы она со мной дела иметь не стала, впрочем, это не важно… Важно то, что контора моя находится напротив конторы Московского попечительного комитета о бедных при Императорском человеколюбивом обществе, активным членом которого является младший Бландов, Николай Иванович, с которым вдова и собирается судиться. До поры до времени ей не хочется, чтобы Николай Иванович прознал о том, что она надумала обратиться к адвокатам. Она опасается, что он тогда может предпринять кое-какие шаги к сокрытию части капиталов. Я склонен подозревать, что при желании он давно скрыл все, что хотел, но Полина Михайловна категорически отказалась приходить ко мне в контору и потребовала встречи где-нибудь в таком месте, куда купцы и вообще солидные люди не ходят. А то увидит ее кто-нибудь со мной и расскажет деверю. Я и предложил «Шантеклер». Место новое, публика там совершенно несолидная и невозможно представить, чтобы Бландов или кто-то из его круга туда наведывался. А еще там в меру шумно. Не настолько, чтобы нельзя было разговаривать, но достаточно для того, чтобы за соседними столиками не могли подслушать нашего разговора. Когда же я увидел тебя с Алешиным приятелем…

Милый, милый Алексей, подумала Вера, преисполняясь благодарности к деверю. Поговорил с братом раньше ее, избавил от трудного объяснения. И устроил все так, чтобы Вера об этом разговоре заранее не знала. Как это тонко, как умно…

– …то испугался, что Полина Михайловна может воспринять эту случайную встречу плохо. Она очень нервная, очень странная, и это наша первая встреча, знакомство. Вот я и подумал, что нам нужно поскорее уйти в другое место. Сказал Полине Михайловне, что в «Шантеклере» нынче слишком шумно, и увез ее в «Глаз Оракула» на Арбате, куда, кроме поэтов и критиков, никто не ходит…

Владимир уже давно спал, а Вера все никак не могла заснуть – думала, думала, думала. То тихонечко, чтобы не разбудить мужа, вставала и уходила в гостиную, то снова ложилась, в надежде заснуть, но сон сегодня, кажется, совсем не собирался к ней приходить. Вера думала обо всем – о себе, о муже, о ребенке, о Спаннокки, о том, кто же все-таки подсыпал мышьяк в муку. О Клаше тоже подумала, пожалела ее бедняжку и помолилась за упокой ее души.

Заснуть удалось только в пятом часу, когда уже начало светать. Сон был неглубоким, тревожным, наполненным обрывками каких-то невнятных сновидений. Зато утром была Вере радость. Позвонил Лужнев, спросил, благополучно ли Вера вчера добралась домой, и сообщил, что господин Ханжонков срочно усылает его в Киев, набирать народ и готовить какую-то «натуру». Это затянется надолго, месяца на полтора, о приезде он сообщит, а до тех пор Веру никто беспокоить не станет.

Как удачно все складывается. Вера не прочь послужить Отечеству, но целых полтора месяца столь неожиданно свалившихся на нее каникул не могли не радовать.

Еще бы узнать, кто такой Румпельштильцхен, и избавиться от его козней! Неужели Алексей прав? Неужели кто-то из проигравших дело в суде мстит Владимиру подобным образом?

Совсем недавно, в мае, проходя мимо Пятницкой части, Вера посочувствовала приставу и прочим полицейским чинам, которые квартировали в здании части, точнее – в зданиях, потому что Пятницкая часть представляет собой большое подворье. Бедняжки, каково им жить прямо на службе. В части шумно и днем, и ночью – громкие разговоры, топот, крики, экипажи часто подъезжают… А теперь впору завидовать людям, которые живут пусть и в шумном месте, но зато под надежной охраной. Попробуй какой-нибудь Румпельштильцхен забраться в квартиру к приставу, городовые его живо скрутят. Почему адвокатов не селят при частях? Или раз так, то хотя бы могли выделять им городовых для охраны домов или квартир. Да и в конторы хорошо бы по городовому посадить. Предосторожности лишними не бывают, в этом Вера уже успела убедиться.

17

«В Грузинах, в Михайловском переулке, дворнику Камордину вчерашней ночью явился призрак женщины в белом платье. Призрак коснулся Камордина своей рукой, отчего тот испытал ледяной холод, и сказал, что спокойной жизни всем людям осталось четыре года. Камордин известен, как непьющий и аккуратный дворник, не имеющий склонности к вранью».

* * *

«Издательство «Просвещение» приобрело у вдовы писателя Достоевского авторское право на все сочинения ее покойного супруга за 140 тысяч рублей и уже приступило к изданию его сочинений.

1-й том выйдет уже в августе, а все издание будет закончено к Новому году».

Ежедневная газета «Московский листок», 23 июля 1910 года

– Иван Иванович удивлен вашим поведением. Вы уже дважды посылали чистые листы. Разве вам совсем нечего сообщить? Или вы решили самовольно освободиться от ваших обязательств?

Вера незаметно ущипнула себя за руку, чтобы убедиться в том, что женщина в модном палевом платье (талия завышена, юбка заужена, на бедрах драпировка) ей не привиделась. Две недели почти безвыходно просидеть дома (поездки к доктору и к родным не в счет), наконец выйти «проветриться», зайти поглазеть (местные цены ни к чему большему не располагали) в Петровский пассаж и встретить там посланницу от «Ивана Ивановича», о котором Вера почти уже позабыла. Она бы и о Спаннокки позабыла с великой радостью, но пока еще для этого было рано. Алексей, приезжавший обедать в прошлое воскресенье, улучив момент, шепнул Вере, что у контрразведки уже есть кандидатура ей на замену, только не объяснил, как и когда эту замену произведут и как это будет выглядеть. Вере придется знакомить кандидатуру со Спаннокки или все произойдет само собой? Когда обед закончился, Владимир взял Веру за руку и объявил, что у них скоро родится ребенок. Алексей (актер из него великолепный) изобразил ошеломление, переходящее в восторг, и долго поздравлял их. Если бы Вера не рассказала Алексею сама, то поверила бы, что он услыхал новость впервые, столь естественно он себя вел. А потом братья сразу же заспорили о том, можно ли Вере в ее положении ездить в автомобиле. Владимир утверждал, что автомобиль предпочтительнее, поскольку надежнее. Лошадь – она ведь и понести может, а с автомобилями подобных казусов не случается. Алексей на это заметил, что дурную кобылу сразу видно, а вот что у техники на уме, никто понять не в силах. Спорили так долго, что Вера даже заскучала немного, но все равно ей было приятно, что у нее такой заботливый муж и не менее заботливый деверь. Даже захотелось пойти и написать что-то радостное в дневник, только вот дневников Вера не вела с четвертого класса, с того самого дня, как застала бабушку за чтением ее сокровенных мыслей.

– В таком случае Иван Иванович сделает то же самое, и вы знаете, что тогда произойдет.

Женщина была красива и утонченна. Это впечатление создавали тонкие черты лица и хрупкие пальцы, а оттеняли – лихорадочный румянец на слегка впалых бледных щеках и блестящие влажные глаза, в которых затаилась не то печаль, не то боль. Про таких говорят – женщина с прошлым. И прошлое это всегда трагическое, хорошее прошлое не в счет, хорошее «прошлым» не называют. От незнакомки приятно пахло герленовским «Рю де ла Пэ». Не сильно, не слабо, а как раз столько, сколько нужно для образа, для впечатления. Многие люди, даже образованные, совершенно не умеют пользоваться парфюмерией. Выливают на себя за раз по полфлакона духов или одеколону, кладут помногу пудры, так, что она осыпается, помадят волосы так, что те превращаются уже не в прическу, а в какой-то шлем… Увы, чувство меры ведомо далеко не всем.

– Мне действительно нечего сообщить, – тихо ответила Вера, глядя прямо в глаза незнакомке. – Уже две недели, как я не встречаюсь ни с кем из интересующих вас особ.

– Почему?! – требовательным резким тоном спросила женщина.

– Потому что они заняты другими делами! – так же резко ответила Вера, немного повышая голос.

Нельзя было вдаваться в подробности, даже в мельчайшие, поскольку неизвестно, что она якобы сообщала «Ивану Ивановичу» и что еще будет сообщать. Но что-то ведь «сообщала». Раньше. Не в две последние недели, а раньше. И, видимо, сведения эти были интересными и выглядели правдивыми, иначе бы незнакомка или сам «Иван Иванович» встретились бы с ней раньше. Вера сообразила, что весьма к месту будет завести разговор об оплате.

– Насколько мне помнится, Иван Иванович говорил, что готов платить за сведения, – уже более мягким, даже немного просительным тоном сказала Вера. – Но я до сих пор не получала никакой платы.

– Мы так и думали, что дело только в этом, – сверкнула глазами незнакомка. – Вот, возьмите!

Она щелкнула замочком крохотного овального ридикюля и протянула Вере розовый конвертик. Вера взяла его и спрятала в свою сумочку.

– На первый раз этого достаточно, – прошипела незнакомка с таким выражением неприязни на лице, словно Вера забирала ее последние деньги. – Старайтесь и получите еще!

Незнакомка появилась, не здороваясь, и ушла, не прощаясь. То ли так заведено среди агентов «Ивана Ивановича», то ли ей захотелось подобным образом выказать Вере свое презрение. На фоне Спаннокки с его пятисотрублевыми авансами «Иван Иванович» выглядел скрягой – в конверте Вера нашла «николашу»[53]. Одного-единственного. Негусто.

Кое-какой опыт у Веры уже имелся, и она понимала, что этих пятидесяти рублей Алексей у нее не возьмет. Потому не удержалась от соблазна сделать кое-какие покупки. Но, как и полагалось девушке, выросшей в небогатой семье, Вера даже транжирству предавалась благоразумно. В баснословно дорогом Петровском пассаже она ничего покупать не стала, а отправилась на Кузнецкий Мост, в пассаж Солодникова, и там уж разошлась-разгулялась. Начала с флакона «Рю де ла Пэ» (подумала вдруг, что этот аромат ей нравится – не иначе как беременность повлияла на предпочтения). Затем потратила целых восемь с половиной рублей на баночку глицеро-вазелинового крема с соком клубники, который помогал сохранять кожу от морщин, и два куска такого же мыла. Когда морщины появятся, бороться с ними уже невозможно, разве что пудрой замазывать. Гораздо разумнее предотвращать их появление. Разглядев в Вере тароватую покупательницу, бойкий приказчик посоветовал ей приобрести розовую губную помаду («чистый перламутр, мадам, а блеск – ровно сияние звезд небесных!») и модную в нынешнем сезоне пудру Трифоли. Вера купила и то, и другое, причем помаду выбрала не в обычном картонном футляре, а в металлическом, в котором помада выдвигалась при поворачивании. Переплатила вдвое, но красивый и удобный блестящий футляр стоил двух с полтиной. К тому же продавец сказал, что магазин принимает пустые металлические футляры обратно с зачетом их стоимости при покупке новой помады. Выгодно. Молодцы, знают, чем привлечь покупателей.

После посещения парфюмерного магазина от пятидесяти рублей оставалось не так уж и много, но того, что осталось, хватило на покупку разных лакомств в кондитерской Яни. Вера начала с плитки шоколада с гаданием (предсказания – это так восхитительно), а затем купила две плитки с кремовой начинкой, плитку китайского, пряного, плитку фруктового, купила по коробке обычной и розовой халвы, банку вишневого шербета, по фунту клюквы и рябины в сахаре, фунт зефира-буше, фунт кизилового мармеладу, два фунта яблочной пастилы и фунт греческого пудинга. Если кто-то не покупал у Яни греческого пудинга, то приказчики смотрели на него с удивлением. Какой, мол, смысл приходить в кондитерскую к грекам и не купить их национального лакомства?

– Должно быть, у вас, сударыня, много младших братиков и сестренок, – сказал Вере волоокий курчавый приказчик, неся ее покупки на улицу, к пролетке. – Представляю, как они будут рады!

Глаза закатил, языком поцокал – греки без этого не могут. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что всю эту прорву сладкого Вера собиралась съесть одна. В последнее время ее одолела страсть к сладостям, да такая, что только держись. Вера всегда любила сладкое, но завзятой сластеной не была. А сейчас ехала домой и уже предвкушала, с каким удовольствием она сейчас полакомится. Начнет, разумеется, с «гадательного» шоколада. Известно же, что предсказание сбывается лишь в том случае, если плитка немедленно съедена до последней крошки. И делиться им ни с кем нельзя, даже если и Владимир попросил бы, то Вера ему отказала бы. Нельзя. Но Владимира не было дома, он трудился в конторе или, может, ораторствовал в суде, да и к шоколаду он был равнодушен.

Приехав домой, Вера отпустила Ульяну за покупками. Новую горничную все никак не удавалось найти. Лето, половина Москвы на дачах, из-за чего и желающих наниматься в прислуги мало. Летом больше в дачных поселках нанимаются, многие ведь оставляют московскую прислугу смотреть за квартирами, а на месте, в Кусково или Переделкино, обзаводятся временной прислугой. Ничего, скоро лету конец, после Успенья будет замена Клаше. А пока и Ульяна справляется, хозяйство-то небольшое.

Установленный порядок, касающийся того, чтобы не оставлять квартиру без присмотра, соблюдался строго. Румпельштильцхен больше ничем о себе не напоминал. Полиция вроде бы его искала, но поиски эти были какими-то скрытыми. К Вере с Владимиром никто не приходил, ничего не спрашивал. Только раз Вера видела в кухонное окно, как один из приходивших к ним полицейских разговаривает с дворником Егором. Но о чем они разговаривали, ей слышно не было. Может, и вовсе не о Клашиной смерти. Привычка часто посматривать в окна, то в одно, то в другое, сформировалась у Веры как-то сама собой. Началось все с того дня, когда она впервые заподозрила, что за ней следят. После трагической Клашиной смерти подспудно тлевшие в душе подозрения разгорелись, как угли на ветру. Теперь чуть ли не ежедневно Вера в разное время видела около дома одних и тех же людей. Не исключено, что она ошибалась, принимая за шпиков совершенно посторонних людей. Узнавала она их больше по одежке, нежели по чертам лица, а похожей, если не одинаковой, одежды много. Если бы у Веры в отношении кого-нибудь из прохожих возникли достаточно веские подозрения, то она бы непременно рассказала об этом Владимиру или Алексею, а то и телефонировала бы в полицейскую часть, благо та была рядом. Пусть задержат подозрительного субъекта и поинтересуются, кто он такой и что делал возле их дома. Но достаточно веских подозрений не было. Были одни лишь сомнения. Вот давеча пялился на витрины галантерейного магазина, что под Вериной квартирой, плечистый парень в накинутой на плечи поношенной студенческой тужурке, а сейчас вроде он прошел по другой стороне улицы и свернул в Черниговский переулок, только на этот раз тужурка была надета в рукава и картуз не лихо заломлен на затылок, а надет ровно. Кряжистый мужик в полотняной серой косоворотке, сутулый лоточник с закрытым, видимо, пустым лотком, господин в светлой чесучовой паре и соломенном канотье, грязный лохматый босяк в драной солдатской гимнастерке и широких черных портках… Все эти люди были настолько типичными, что нетрудно по ошибке принять одного за другого. Вера уже не столько боялась, сколько играла. Ну-ка, кто у нас сегодня под окном слоняется? Выходило так, что она обращала внимание только на мужчин, ни одну женщину ни разу в слежке не заподозрила.

Когда Ульяна ушла, Вера протелефонировала Алексею и рассказала, что к ней подходила в Пассаже знакомая «Ивана Ивановича», попеняла на то, что она две недели не дает о себе знать, и дала пятьдесят рублей. Если кто-то из телефонных барышень, любящих развлекаться подслушиванием чужих разговоров, и услышал Верин рассказ, то ничего необычного в нем не нашел. Алексей похвалил Веру и сказал, что в следующем письме непременно порадует «Ивана Ивановича» хорошими новостями. Закончив разговор, Вера распечатала купленную плитку, на этикетке которой была изображена девица в высоком кокошнике и нарядном сарафане. Девица сидела за столом и напряженно вглядывалась в стоявшее перед ней зеркало – гадала.

«Отправляясь в путешествие, тщательно выбирайте попутчиков, и тогда вашему путешествию гарантирован благоприятный исход» – было напечатано на светло-желтом фантике. Дурацкое какое-то гадание, даже не столько гадание или предсказание, сколько самый что ни на есть обычный совет, не содержащий ничего таинственного. Banalite![54] Но тем не менее плитку Вера сразу же съела. Вкусно, и пусть все ее путешествия благополучно заканчиваются. А уж попутчиков она будет выбирать как следует. Да, собственно, она уже выбрала себе попутчика – Владимира. Вместе по жизни, вместе и в путешествия. С кем еще путешествовать, как не с мужем? Свадебного путешествия у них не было, Владимиру дела не позволили, но все еще впереди. Жизнь только начинается…

Была пятница, 23 июля. До 1 августа, еще одного неблагоприятного дня, в который жизнь Веры в очередной раз едва не закончилась, оставалось восемь дней.

Август начался восхитительно – Вера открыла глаза и увидела мужа. Владимир, уже успевший привести себя в порядок и облачиться в халат, сидел на краю их ложа и смотрел на нее. В этом взгляде было столько любви, что у Веры перехватило дыхание. Как же славно, когда тебя любят, да еще так сильно! Что бы она делала без Владимира? Как она смогла бы жить без любви? А если они никогда не встретились бы? Что тогда?

«Тогда – ничего», – ответила самой себе Вера. Тогда действительно ничего не было бы, потому что жизнь без любви – это не жизнь, а так, жалкое существование.

– Мое солнышко проснулось! – Владимир наклонился и нежно поцеловал Веру в щеку.

Поцеловал бы еще, но Вера проворно увернулась, быстро поднялась и ушла умываться. Она предпочитала не показываться мужу только что проснувшейся. Волосы растрепаны, глаза со сна припухшие, на щеке отпечатался узор кружев наволочки… Пугало огородное, а не жена. Такую и разлюбить недолго. Хоть Владимир и утверждал, что Вера ему нравится всякая, в любом виде, в любом наряде (и непременно добавлял, наглец такой, что без нарядов, в первозданной своей красоте, она нравится ему больше всего), но Вера предпочитала, чтобы ее видели в должном виде. Умытой, причесанной, напудренной, надушенной. Драгоценные камни в оправе смотрятся гораздо выигрышнее, нежели без нее. Особенно во время беременности.

Беременность пока не успела заметно сказаться ни на чем, кроме усилившейся тяги к сладкому, но Вера ждала, что она со дня на день начнет сказываться, и оттого рассматривала по утрам себя в зеркало с особенным вниманием, придираясь к любой мелочи. Сегодня ей показался чересчур бледным цвет лица, и она решила, что на воздухе надо бывать чаще. Несмотря ни на какие обстоятельства, потому что это полезно для здоровья. Владимир несколько раз ласково пенял Вере на то, что она мало выходит из дому, а вчера на эту тему заговорил и бывший у них в гостях Алексей. Он даже посоветовал брату снять дачу, чтобы Вера остаток лета провела за городом, но Вера этому воспротивилась. Ей совершенно не хотелось селиться за городом, в чужом доме. Неудобно, далеко от Москвы, Владимиру придется ежедневно делать длинные концы, опять же, не хотелось затевать хлопоты с переездом ради неполного месяца. И разве сейчас, в начале августа, можно найти хорошую удобную дачу? Такие еще в апреле разбирают, а сейчас можно получить только то, от чего все другие отказались – развалюху, в которой невозможно жить, или же какое-нибудь подмосковное Фонтенбло, оставшееся неснятым из-за дороговизны. Квартиру оставлять без присмотра тоже не хотелось. А вдруг объявится Спаннокки? О делах тоже забывать не следует. Вера даже удивилась тому, что Алексей заговорил про дачу. Они же с Владимиром совсем не дачники, оба сроду такой привычки не имели. Алексей так вообще не любитель природы, сам несколько раз говорил, что бульвары для него – самый лучший лес и что от вида полей да лугов он впадает в уныние, ему непременно нужна городская толчея, только в городе он может жить полноценной жизнью. Владимир настроен не столь категорично, но он же автомобилист, а за городом нет автомобильных клубов, и гараж со всем, что в нем находится, на дачу перевезти невозможно.

Однако приятно, когда о тебе заботятся. Вера решила, что после возвращения Ульяны из церкви они с Владимиром поедут в Сокольники. Владимир с готовностью согласился, но перед самым их уходом в дверь зазвонили частыми отрывистыми звонками – дзинь-дзинь-дзинь. Так звонила только Верина подруга Машенька, которую жажда деятельности всегда переполняла настолько, что она не могла позвонить раз-другой и стоять спокойно в ожидании, пока ей откроют. Вера обрадовалась и поспешила встречать гостью.

Машенька ворвалась в квартиру радостным вихрем. С порога начала оправдываться за то, что так долго не давала о себе знать.

– У меня была уважительная причина! – несколько раз повторила она. – Мне вскружил голову такой обаятельный негодяй…

Не досказав толком про обаятельного негодяя, Машенька попробовала закружить Веру по комнате, но Вера воспротивилась и многозначительно посмотрела на свой живот. Машенька все поняла, расцеловала и тут же начала строить предположения относительно пола будущего ребенка. Так и не решив, кто должен родиться у Веры, похвасталась, что в новом сезоне будет играть в «Братьях Карамазовых» у самого Немировича-Данченко.

– Грушеньку, наверное? – предположила Вера.

– Грушеньку Германова играет. – Хорошенькое Машенькино личико на мгновение из радостного стало печальным. – Но ничего, придет время – я и Грушеньку сыграю, и Гертруду… Знаешь, говорят, что к нам Москву приедет сам Крэг, чтобы вместе со Станиславским ставить «Гамлета»…

Вера Крэга не знала. Машенька рассказала ей, что это самый знаменитый английский режиссер, красавец, умница и большой оригинал. С Крэга перескочила на его любовницу, знаменитую танцовщицу Айседору Дункан, которая танцует босиком, но вдруг спохватилась и спросила, куда это Вера собралась и не отвлекает ли она ее. Узнав о Вериных намерениях, сказала, что тоже хочет гулять в парке.

– Надела новое платье, так должна его «выгулять», – сказала она и исполнила перед Верой нечто вроде фуэте. – Красивое, правда?

Платье было красивым, из белого, с искоркой, атласа. Вера подумала о том, что Машеньке идет с искоркой, потому что она сама тоже с искоркой, но сказать об этом не успела, потому что в этот момент из кабинета вышел Владимир и пожаловался на срочные дела, о которых он, дескать, забыл и которые вынуждают его остаться дома. По глазам было видно (по крайней мере, Вере), что он врет, да и не таков был адвокат Холодный, чтобы забыть о деле. Вот об ужине, заработавшись, он вполне мог забыть, такое случалось. Вера оценила деликатность мужа, который понял, что в женской компании он будет третьим лишним, и поблагодарила его улыбкой.

Остановившегося извозчика Машенька замучила вопросами. Крепкая ли у него пролетка? Не тряская ли? Давно ли проверял ось? Крепко ли насажены колеса? Смирная ли кобыла? Не выкидывает ли фокусов? Если Вера ее не остановила бы, предварительно поблагодарив за заботу (это же все делалось для блага Веры, находящейся в положении), то она долго еще расспросами бы изводила. Он проникся почтением к своим пассажиркам и довез их в Сокольники наиблагороднейшим образом – мягко, плавно и без единого бранного слова, до которых столь охочи извозчики. Даже зазевавшийся и оттого едва не угодивший под лошадь мужик удостоился не бранного слова, а всего лишь междометия «эх!», произнесенного, правда, с большим чувством. Получив от Веры двугривенный сверх оговоренной платы, извозчик сказал:

– Благодарствую, сударыня. Абросим не просит, а дадут – не бросит.

Вере вспомнился старенький доктор Дмитрий Карлович, лечивший ее с сестрами в детстве, который часто, и к месту, и не к месту, повторял эту же поговорку.

В Сокольниках по воскресному дню было много народу, поэтому сразу же захотелось уйти с центральной аллеи куда-нибудь вбок, где тени побольше, а народу поменьше. Засидевшейся дома Вере хотелось гулять, несмотря на то что Машенька, окончательно вошедшая в роль заботливой хранительницы, предлагала ей присесть и отдохнуть едва ли не возле каждой скамейки. Когда захотели пить, вернулись в людные места и в первом же киоске выпили сельтерской воды и закусили ее пастилой, после которой снова захотели пить и на сей раз выпили по стакану замечательной холодной грушевой воды. Машенька рассказала, как шутники перед спектаклем налили актеру Москвину в графин вместо воды водку (актеры любят такие шутки) и как тот, не моргнув глазом, выпил стакан, налил другой, выпил и его, а потом доиграл спектакль до конца, и лишь после того, как опустился занавес, его развезло. Продавец воды, услышав этот рассказ, похвастал тем, что дома у него хранится стакан, из которого пил сельтерскую сам Шаляпин. Бойкая Машенька посоветовала ему добавить к «коллекции» и тот стакан, из которого пила она, поскольку она тоже намерена прославиться. Продавец заверил, что так и сделает. Вера позавидовала Машеньке, ее целеустремленности и ее уверенности в себе. Когда человек таким тоном, пусть даже и в шутку, говорит, что он намерен прославиться, то сразу чувствуется, что это намерение будет исполнено.

Снова ушли туда, где поменьше народу. Машенька наконец-то выговорилась и начала расспрашивать Веру о ее супружеском житье-бытье. К супружеству Машенька относилась двояко. С одной стороны, мечтала выйти замуж (разумеется, за красивого и богатого), а с другой – боялась, что муж станет ограничивать ее свободу. Страхи ее были обоснованными, Елена Константиновна рассказывала об актрисах, которых ревнивые мужья принуждали оставить сцену. Вера начала рассказывать, разумеется, умалчивая о том, о чем следовало умолчать. Вернее, она не столько рассказывала, сколько отвечала на вопросы подруги. Аллея, по которой они шли, была настолько тенистой, что зонтики не требовались, и совершенно пустой – ни одного человека. Вера свой закрыла, а Машенька не стала, потому что сильно пеклась о белизне лица и боялась даже редких лучиков солнца, пробивавшихся сквозь густую-прегустую листву. Из озорства Машеньке захотелось сойти с дорожки и пройтись по траве. Перспектива зазеленить белые туфельки или подол платья ее не испугала, задумала – и тут же осуществила свое желание.

Приметливая Машенька раньше Веры увидела бумажник, лежавший у скамейки, и с детским криком: «Чур, мое!» устремилась к нему, для чего ей пришлось обойти Веру.

Где-то громко хрустнула ветка. Машенька вдруг упала к ногам Веры, выронив из рук зонт и ридикюль. Вера не успела удивиться такой странной выходке подруги, как увидела, что из горла у той, пульсируя, льется кровь.

«Придет время – я и Грушеньку сыграю, и Гертруду…» – отчетливо прозвучал в ушах Машенькин голос.

Всю свою боль Вера вложила в крик. Страшный, пронзительный крик, которого сама она не слышала, только понимала, что кричит.

18

«Гласный московской городской Думы Прасолов разыскал в архивах забытый всеми рескрипт императора Александра I, в котором государь повелевает поставить в Москве памятник Кутузову. Повеление Александра Благословенного до сих пор не исполнено. Представляя этот рескрипт городскому голове Гучкову, Прасолов выразил надежду на скорое его исполнение».

Ежедневная газета «Русское слово», 3 августа 1910 года

* * *

В четверг, 5 августа, доктор разрешил Вере вставать и ходить по квартире.

– Только не переусердствуйте, – строго предупредил он, сверкнув пенсне. – На улицу ни в коем случае не выходите, избегайте наклонов и резких движений…

Вера подумала о том, что чем больше доктор запрещает, тем больше его хвалят. В докторах и педагогах люди в первую очередь почему-то уважают строгость, хотя и тем, и другим человечность с добротой гораздо нужнее.

Доктор занудствовал и не догадывался, что Вера, не дожидаясь его разрешения, вставала еще вчера, строго-настрого запретив Ульяне рассказывать кому-нибудь об этом. Вставала и подолгу стояла у окна, глядя на улицу. Высматривала, кто ходит возле дома, и думала о том, как ей теперь жить дальше. Жить, если честно, не очень-то и хотелось. Не меланхолия, а настоящее горе и настоящий, пронизывающий до костей страх. Странное состояние – вроде бы и жизнь не мила, а страшно. Правильнее было бы в таком состоянии ничего не бояться. Ну убьют, подумаешь! Все умирают рано или поздно. Главное, чтобы пуля попала прямо в сердце или в голову, а яд бы действовал мгновенно. Чтобы не мучиться так, как мучилась перед смертью бедная Машенька. Вину перед подругой Вера чувствовала двойную – Машенька погибла из-за нее, вместо нее, да вдобавок, когда она умирала, Вера к ней даже не наклонилась, не взяла за руку, не погладила по голове. Не смогла. Шок. Что подумала Машенька о Вере перед смертью? Когда-нибудь Вера это узнает и, может быть, выпросит прощение. Когда-нибудь, когда они встретятся Там… А вот с ребенком своим Вера никогда не встретится, ни на этом свете, ни на том. Он же погиб, не родившись, будто как и не было его никогда…

От таких мыслей хотелось биться головой о что-то твердое, потому что боль ненадолго прогоняла мысли. Но прогнать их совсем не удавалось, потому что приходила Ульяна и начинала, плача, уговаривать Веру поберечь себя. Ради чего? Ради кого?

Ульяна проявила неожиданную преданность, граничащую с самоотверженностью. Услыхав, как доктор советует Владимиру нанять сиделку для ухода за Верой, вмешалась в разговор и заявила, что никаких посторонних сиделок Вере не надо – она сама справится наилучшим образом. Напоит, накормит с ложечки, переоденет, перестелет, безотлучно будет находиться при хозяйке, а за покупками попросит ходить Анфису, кухарку инженера Жеравова. Та баба добрая и с понятием, выручит. Владимир засомневался было, но Ульяна перекрестилась на видимую в окно колокольню и пообещала, что «ради нашей Веры Васильевны» она даже по телефону позвонит, если потребуется. Пусть в нем и бес сидит, но ради хорошего дела и беса в телегу запрячь не грех, если, конечно, с молитвой. Владимир согласился.

Пока Вера была в беспамятстве, она, наверное, о чем-то проговорилась. Не «наверное», а точно, потому что Ульяна, округлив глаза и понизив голос до шепота, рассказала, что к Владимиру приходил Алексей, который был встречен крайне нелюбезно и сразу же уведен в кабинет, где Владимир кричал на него «громче труб иерихонских» и даже чаю подать не велел. Вере Владимир ничего не говорил, был донельзя внимательным, пытался изображать веселье, но в глазах его Вера видела затаенную, тщательно подавляемую боль и понимала, что главный разговор у нее впереди.

В четверг, к обеду, Владимир приехал не один, а с господином в черном судейском мундире и черной фуражке с зеленым околышем.

– Фамилия моя Герих, а не Генрих, – строго сказал Вере судейский чиновник, так строго, будто она уже успела переиначить его фамилию. – А зовусь Константином Викентьевичем. Я – следователь, расследующий обстоятельства убийства вашей подруги Марии Михайловны Плотниковой…

Вера как ни пыталась, толком ничего рассказать не могла. Поехали гулять в Сокольники, пили сельтерскую, ели пастилу, никаких подозрительных людей она поблизости не видела (она и не оглянулась ни разу в тот день), кто стрелял, она не видела, выстрела не слышала, но, кажется, был такой звук, нечто вроде хруста, как будто большую сухую ветку сломали… Негусто. Про Спаннокки и все, что было с ним связано, Вера ничего не рассказала.

Константин Викентьевич обедать не стал, выслушал ответ на последний вопрос и уехал. А за обедом у Веры с Владимиром состоялся разговор. Вернее, разговора как такового не было. Еще не приступая к еде, Владимир со значением посмотрел на Веру и сказал:

– Счастья у нас, Верочка, будет больше, несоизмеримо больше, чем было горя. На все воля Божья. Кого Он любит, того и испытывает.

Адвокат. Только адвокаты могут вместить столько всего в три недлинные фразы. Только адвокаты и актеры могут сказать взглядом и тоном голоса гораздо больше, чем словами. Только адвокаты и врачи умеют внушать надежду так, что хочется им верить даже в самом безнадежном существовании. Вера разрыдалась, бросилась на шею мужу, он начал ее утешать… К великому недовольству Ульяны, ели уже остывшее, но зато Вере стало легче.

– Алексей, конечно, подлец, – сказал Владимир, когда пили чай. – Как он мог за моей спиной втянуть тебя во все это? Уму непостижимо! Не был бы он моим родным братом… Эх, да что там говорить. У Алексея есть один существенный недостаток. Он весьма увлекающийся человек. Не порывистый, а именно увлекающийся. Не умеет вовремя останавливаться, вот беда какая. Мы с ним договорились вот о чем. Все твое участие в его делах немедленно прекращается. Он пустит в тех кругах, где надо, слух о том, что ты от нервного потрясения лишилась памяти и вообще не в себе. Тебе придется некоторое время безотлучно быть дома. Это надобно для твоего же блага и для подтверждения версии о твоем душевном расстройстве. К телефону не подходи, пусть Ульяна подходит, она, кажется, совсем освоилась. Недели через полторы-две мы с тобой уедем. В Ялту. На месяц или даже на два. Пусть это станет нашим свадебным путешествием. Ты не против?

– Безотлучно так безотлучно, – апатично согласилась Вера. – В Ялту так в Ялту…

Ясно же, почему Владимир выбрал Ялту. Не столько из-за ее благоприятного климата, сколько из-за того, что Ялта – один из самых спокойных городов Российской империи. В Ливадии любит бывать государь, отчего в Ялте полиции, жандармов и агентов Охранного отделения больше, чем отдыхающих. Там, говорят, настолько покойно, что даже по карманам лазить некому. Рай земной…

У Владимира в одном из ящиков письменного стола лежал охотничий бинокль в инкрустированном деревянном футляре. Владимир не охотился, у него и ружья не было. Бинокль подарил один из благодарных клиентов, банкир Тетеруковский, который был страстным охотником и не допускал мысли, что кто-то из мужчин, тем более такой приятный человек, как адвокат Холодный, может не разделять этого увлечения.

Вера вспомнила о бинокле в пятницу утром. Сначала подумала о том, что бинокль мог бы немного разнообразить ее заоконные виды, а потом сообразила, что с его помощью можно не только смотреть вдаль, но и досконально, до мелочей, рассматривать лица прохожих. А если рассмотреть лицо подозрительного человека, то сразу же станет ясно, насколько обоснованны твои подозрения в отношении его. Одинаковой одежды много, а вот лица все разные. Нет, определенно, после нервного потрясения голова стала соображать лучше. Вера пошла в кабинет, достала из ящика приятно тяжелый (сразу чувствуется, что серьезная вещь, а не какая-нибудь игрушка) бинокль, полюбовалась на оленей, вырезанных на костяных накладках, и начала учиться им пользоваться.

Учеба оказалась недолгой – поднеси к глазам и крути колесико, вот и вся премудрость. Жаль только, что колесико было тугим, и для того, чтобы его покрутить, надо было отрывать бинокль от глаз, перехватывать поудобнее левой рукой и действовать правой. Бинокль был сделан в расчете на мужскую руку. Владимир, наверное, смог бы вращать колесико, не отрывая бинокля от глаз.

Первым делом Вера рассмотрела дом, стоящий напротив. Видно было замечательно, до мельчайшей щербинки на стене, словно рядом стоишь. Рассмотрев через открытое окно обстановку чьей-то комнаты на втором этаже, должно быть кабинета, потому что там стоял письменный стол и книжные шкафы, Вера немного опустила бинокль и стала рассматривать выходящих из подворотни. Разглядела рябинки на лице почтальона и крошки, застрявшие в усах и бороде какого-то мужика, прочла название газеты, которую прохожий купил у пробегавшего мимо мальчишки-газетчика, даже рассмотрела номер проезжавшей мимо пролетки, и это при том, что та ехала довольно резво. Замечательная вещь этот бинокль! Жаль, что раньше не догадалась им воспользоваться, все равно без дела лежал.

От слова «раньше» пребольно кольнуло в груди и захотелось плакать. Вера ушла в спальню, уткнулась лицом в подушку и поплакала, да так, что подушку впору было выжимать. Затем умылась, попудрилась, поправила слегка растрепавшуюся прическу, взяла бинокль и пришла на кухню, где Ульяна начинала готовить обед.

При виде бинокля кухарка заметно насторожилась, не иначе как заподозрила, что Вера приготовила ей какую-то каверзу, но когда Вера встала у окна и начала разглядывать через бинокль двор, успокоилась и деловито загремела посудой и застучала ножом по доске. Делать что-либо тихо Ульяна не умела, или, может, считала, что тишина на кухне будет расценена хозяевами как ее бездельничанье.

Рассматривать двор оказалось еще интереснее, чем улицу, потому что перспектива была шире. Чей-то кот греется в лучах солнца на крыше гаража Владимира, два воробья что-то деловито клюют около дровяных сараев, дворник Егор стоит в теньке, под стеной дома и читает газету. Грамотный или притворяется для фасону, пуская пыль в глаза очередной своей пассии?

Тут сразу же вспомнилась Клаша, со дня смерти которой еще и сорока дней не минуло. Пришлось опускать бинокль, доставать из кармана платочек и промокать глаза.

– Лук нынче злю-у-ущий, – нараспев сказала Ульяна, не переставая стучать ножом. – Продирает до самого нутра.

Вера ничего не ответила, а продолжила свои наблюдения.

Егор читал не какой-нибудь бульварный «Московский листок», серьезную газету «Русское слово», но не что-либо из статей, а объявления. Вера смогла увидеть это благодаря тому, что Егор не разворачивал газету, а складывал и держал в одной руке. Судя по повторяющимся движениям головы, проглядывал он бегло, окидывал страницу взором сверху донизу, иногда задерживая взгляд на каком-то из объявлений.

Дворник, просматривающий объявления в «Русском слове», это интересно, потому что интригует. Объявления в «Русском слове» предназначены для благородной публики, а не для дворников и мастеровых. Барышни из хороших семей (непременно чтобы интеллигентные и образованные) объявляют о своем желании быть компаньонкой или гувернанткой. Люди, которым нужны гувернантки и помощницы по хозяйству, тоже дают соответствующие объявления. Бухгалтера, кассира, тапера или приказчика можно нанять через «Русское слово». Но вот кухарок или дворников через эту газету не нанимают, потому что подобная публика не читает «Русского слова». Кухарки большей частью неграмотные, как, например, Ульяна, а дворники если и знают грамоту, то через пень-колоду. Адрес на конверте или короткое объявление прочтут, подпись поставят, но чтобы газету, да так бегло… И что его может там интересовать?

Вера перешла к другому окну, распахнутому настежь, прикрыла одну из створок и стала смотреть, что будет дальше. А дальше было вот что – Егор закончил читать газету, свернул ее и небрежно сунул в карман своего дворницкого фартука. Ничего особенного, но вся соль была в том, как он свернул газету – сноровисто, привычным жестом, так, словно полжизни только этим и занимался, даже встряхнул ее, чтобы листы легли ровнее. Совсем так, как это делал Владимир.

Странное и непонятное всегда побуждает к размышлениям. Вера вообще любила разгадывать всякие загадки и, играя с подругами в шарады, неизменно выигрывала.

Дворник Егор умеет читать, бегло, как образованный человек. Кто он – самородок, подобный Ломоносову или Блинову, тому, что вагон с бесконечными рельсами изобрел. О Блинове Вере рассказывал Владимир и очень им восхищался. Вера никак не могла представить себе бесконечные рельсы, а спросить постеснялась. Если задавать слишком много вопросов, то Владимир может счесть ее глупой. Надо стремиться к тому, чтобы до всего своим умом доходить.

Что ж, Егор самородок? Вера прикинула и так, и эдак и решила, что нет. Был бы самородком, проявился бы как-нибудь. Хотя бы удивил Владимира какими-то техническими познаниями. И из дворников ушел бы, невелика наука метлой махать, ворота открывать да перед каждым «благородием» навытяжку тянуться. Положа руку на сердце, надо признать, что паршивая у дворников работа, особенно зимой, когда приходится часто чистить снег. Да еще и у такого строгого домовладельца, как господин Нирензее. Он никому спуску не дает, ни себе, ни людям. Владимир ему завидовал, говорил, что Эрнест Карлович может преспокойно работать по двадцать часов в день. Владимир смешной, нашел чему завидовать. Если по двадцать часов в день работать, то жить когда? Когда любить? Когда радоваться жизни? Когда в театры ходить или книги читать? Человек, в конце концов, не ломовая лошадь, чтобы только и знать, что лямку тянуть.

Нет, не самородок Егор. Определенно. Что же тогда? А тогда выходит, что он не тот, за кого себя выдает.

Разгадка тайны в чем-то похожа на раскладывание пасьянса. Ляжет в нужное место нужная карта, и раскладывается дальше все как по маслу. Сообразишь верно, и вот у тебя в руках ниточка. Дальше только успевай доводы на нее нанизывать, словно бусины.

В Вериной голове словно иллюзион заработал. Начали картины из памяти всплывать. Все про Егора. Про то, как крестился Егор по-католически, а Вера думала, что это от волнения или спьяну. Про то, как Егор ударения путал, тоже от волнения:

– А поднос Владимир Григорьевич с собой увезли… Сперва… господин инженер…

Точно так же, когда волновалась, начинала говорить Евочка Пуциловская, Верина одноклассница, которая до шести лет жила в Варшаве и никак не могла окончательно избавиться от привычки ставить ударения на польский манер, на предпоследний слог.

Еще Вера вспомнила, что говорил Алексей о варшавском воре по прозвищу Румпельштильцхен. Заодно вспомнила и о том, откуда приехал в Москву Эрнест Карлович Нирензее. В отношении Эрнеста Карловича у нее никаких сомнений не было, просто к месту вспомнилось. Невозможно предположить, что крупный домовладелец и известный архитектор будет связываться с преступниками, но нельзя исключать того, что из желания помочь земляку он может взять на работу варшавянина, который окажется преступником. Но Егор вроде бы не варшавянин, во всяком случае, не выдает себя за такового.

Егор! Он все время во дворе! Он видит, когда кто уходит и когда приходит! Он пытался ухаживать за покойной Клашей. Он вполне мог пробраться в квартиру…

Первым желанием было немедленно позвонить Владимиру и все ему рассказать, но, поразмыслив, Вера решила поступить иначе. Никто не мешает ей обратиться в полицию самой. Выйти из дома она уже в состоянии, полицейская часть недалеко, и прогулка только пойдет ей на пользу. А если полицейские чины сочтут ее подозрения глупыми, так то будет ее собственная глупость, не имеющая никакого касательства к мужу-адвокату и его репутации. Ну навыдумывала себе женщина, бывает.

Неожиданным препятствием оказалась Ульяна. Увидев, что Вера оделась к выходу, кухарка стала в дверях, раскинула в стороны руки и заверещала дурным голосом:

– Не пущу! Как Бог свят, не пущу! Владимир Григорьевич наказал не пускать! Если что, так он голову с меня снимет и места лишит! Не пущу! Так и знайте, Вера Васильевна! Владимир Григорьевич…

– Владимир Григорьевич места лишит, только если я соглашусь, – жестко сказала Вера, и причитания Ульяны сразу оборвались. – А вот я прогоню, его не спрошу. Тебе все ясно?

– Он надысь грозился, что голову с меня снимет, если я вас на улицу пущу… – сказала Ульяна, но уже без прежнего рвения.

– Не снимет, – успокоила Вера. – Он добрый, а я выйду недалеко, через час вернусь. Вот, возьми…

Полтинник окончательно смягчил сердце кухарки, возомнившей себя цербером. Она засуетилась, возжелав сопровождать Веру, но Вера велела ей сидеть дома, а если позвонит Владимир, отвечать, что она спит.

– Грех на душу беру… – вздохнула Ульяна.

– Успеешь замолить этот грех, пока меня не будет, – сказала ей Вера, в глубине души удивляясь своей суровости.

Что-то в ней определенно изменилось в последние дни. Как пришла в себя, так стала совсем другой. Взрослой. Строгой. Уверенной в себе. Словно через какую-то грань перешагнула, за которой свобода и уверенность. Или просто перешагнула через себя? Если такое возможно…

В Пятницкой части Вере повезло. Почти сразу же, как только вошла, она столкнулась с одним из тех офицеров, что приходили к ним в день смерти Клаши, и даже правильно вспомнила его имя и отчество – Сергей Никитич. Вопреки всем опасениям, Сергея Никитича не пришлось ни убеждать, ни уговаривать. Он провел Веру в какой-то кабинет (весьма и весьма убогий), усадил на жесткий стул и внимательно, не перебивая, выслушал. По выражению его лица чувствовалось, что он серьезно относится к тому, что рассказывает ему Вера. Настолько серьезно, что даже взял лежавшую на столе газету и попросил показать, как именно Егор ее свертывал. Вера показала. Сергей Никитич поблагодарил и сказал, что Вера может идти домой. Особо попросил никому, разве что кроме мужа, о своем визите в часть не рассказывать. Вера ушла довольная оказанным ей приемом и вернулась домой раньше обещанного. Придя домой, первым делом прошла на кухню и выглянула во двор, но Егора там не увидела.

Не в силах сдержаться, она начала рассказывать новости Владимиру, едва тот вернулся домой. Сначала муж слушал спокойно (но с интересом), а когда Вера дошла до своего похода в часть, попробовал было возмутиться, но Вера осадила его, сказав, что отлучалась она по важному делу и ненадолго. Не забыла рассказать и о том, как Ульяна не хотела ее пускать, чтобы Владимир не ругал ее зря.

– У американского писателя По есть рассказы о месье Дюпене, который распутывает преступления путем логических умозаключений, – сказал Владимир, когда Вера закончила. – Так вот отныне я стану звать тебя мадам Дюпен. Ты же поступила точно так же – увидела, как Егор читает газету, и выстроила целую теорию.

– Смотри, накличешь беду! – без тени улыбки сказала Вера. – Чего доброго, мы расстанемся и я выйду замуж за какого-нибудь Дюпена. Зови меня лучше мадам Холодная, если тебе так нравится français[55].

– Вера Холодная – королева русского сыска! – Владимир сдержанно и как-то робко улыбнулся, едва ли не первый раз за последнее время.

«Лучше бы королева русской сцены», – обреченно и печально подумала Вера.

Какое-то потаенное чувство подсказывало ей, что на сцену она никогда уже больше не выйдет. Поразвлеклась немного в Большом театре, сорвала положенную ей провидением порцию аплодисментов, и довольно с нее.

«Своей рукою Вседержитель к спасенью хочет привести. И уготована обитель, и предназначены пути…»[56], вспомнилось вдруг.

Когда-то, совсем недавно, гимназистка Верочка Левченко обожала Зинаиду Гиппиус, Надсона, Лермонтова и вообще все мрачное и трагическое. Трагическое казалось ей возвышенным, единственно заслуживающим внимания, а все обыденное, скучное – пошлым. Где сейчас Вера Левченко, милая резвая восторженная наивная девочка? Существовала ли она вообще? Или ее создало Верино воображение? Должно же быть у человека какое-то прошлое, вот Вера Холодная и выдумала Верочку Левченко…

Иногда в последние дни Вере казалось, что она появилась на свет такой, как сейчас – взрослой, печальной, с грузом невосполнимых утрат на душе. А все, что всплывает в памяти, было не с ней.

Не с ней, не с ней, не с ней…

19

«Статистическое отделение городской управы закончило разработку данных о числе детей школьного возраста в Москве. Всего детей школьного возраста насчитывается 114 225 человек. В числе их детей от 8—11 лет 86 818 человек, мальчиков – 42 550, девочек – 44 268.

Детей 12-летнего возраста насчитывается 27 407 человек, в том числе 14 368 мальчиков и 13 039 девочек. Если бы все дети школьного возраста обучались в городских начальных училищах, то городу необходимо было бы содержать 2850 школьных отделений. В действительности же город содержит 1920 отделений».

* * *

«Перронный сбор, введенный Московско-казанской жел. дор. на дачных станциях и полустанках, себя не оправдал. Дачные пассажиры совершенно не склонны пользоваться перроном и перронных билетов не берут, потому что подле каждой станции есть множество скамеек, на которых можно спокойно ожидать поезда, сэкономив гривенник, а то и двугривенный. Выходит, что только зря потратили деньги на устройство заборов на каждой станции.

Около станции «Томилино» был задержан железнодорожный контролер, ломавший скамейки. Он надеялся, что таким образом заставит публику брать перронные билеты. Вот уж воистину заставь дурака Богу молиться, так он себе лоб расшибет».

Ежедневная газета «Раннее утро», 4 августа 1910 года

В понедельник, 9 августа, Владимир уговорил Веру поехать с ним на Ходынку, где Общество воздухоплавания на пожертвования своих членов и прочих любителей авиации недавно устроило аэродром – разровняли дорожку для аэропланов и поставили шесть больших сараев для них же. Вера по привычке назвала эти сараи гаражами, но Владимир ее тотчас же поправил. Оказывается, гараж для аэропланов следует называть «ангаром», а не «гаражом». Ограды на аэродроме не было, должно быть, еще не успели ее соорудить, поэтому поле было оцеплено казаками.

Знаменитый авиатор Уточкин производил пробу первого аэроплана, построенного московским заводом «Дукс». Это зрелище привлекло много народу, как энтузиастов прогресса, так и просто любопытных. Много было военных, в том числе и несколько генералов во главе с командующим войсками Московского военного округа генералом Плеве, о котором Владимир отзывался с большим почтением. Он сказал Вере, что Плеве – единственный кавалерист в России, который понимает, что будущее за техникой. Кавалерист в Плеве узнавался сразу. Ни у кого не бывает таких роскошных усов, как у кавалеристов. Усы их отличительный знак вроде камергерского ключа[57].

Вере, в отличие от Владимира, совсем не понравилось наблюдать за полетом. Она боялась за пилота и за зрителей тоже – а ну как рухнет вниз такая махинища, да прямо на толпу. Но обошлось – Уточкин, отлетав свое, благополучно вернулся на землю, получил такие аплодисменты, каких ни один актер никогда не получал. Генерал Плеве сказал короткую речь. Вера с Владимиром стояли далеко, на поле было ветрено, да еще толпа шумела – слов не разобрать. Но и так было ясно, о чем говорит оратор – хвалит Уточкина, хвалит завод «Дукс» и пророчит великую славу русской авиации. Один из стоявших подле Веры мужчин говорил другому, что в этом году в «Метрополе» собираются устроить новогодний авиационный карнавал.

– Это будет нечто грандиозное, Митя, вот увидишь! Грандиозное! Они уже заказали модели аэропланов и дирижаблей, которые будут висеть под потолком.

Вера подумала, что ни за что не сможет заставить себя переступить порог «Метрополя». Ни за какие блага, ни ради кого. Слишком уж страшные воспоминания остались от этого заведения. И сразу же начало казаться, что кто-то в толпе следит за ней. Вера зябко передернула плечами и крепче взяла мужа под руку, как будто кто-то собирался разделить их.

– Тебе понравилось? – спросил Владимир, когда публика начала расходиться.

– Очень! – соврала Вера.

На самом деле ей понравилось только то, что она уже окончательно оправилась от потрясения. Настолько, что дальняя поездка с пребыванием в толпе нисколько ее не утомила. Владимир – молодец. Понял, что чрезмерные ограничения только вредят Вере, и вытащил ее сюда, на аэродром, причем обращался с ней, как со здоровой, не донимал опекой и беспокойными вопросами. Уже только за это нужно быть ему благодарной. Благодарность Веры к мужу была настолько велика, что она ощутила сильный прилив желания, а ведь еще два дня назад ей казалось, что после пережитого ужаса никакие земные радости для нее существовать не могут. Оказалось, что очень даже могут. Владимир давно уже заснул, а Вера все лежала с открытыми глазами и радовалась своему возвращению к жизни. Или, скорее, тому, что жизнь вернулась к ней. К радости примешивалась горечь, но лучше уж такая радость, чем совсем никакой.

Ни свет ни заря явился незваный гость, да еще какой – сам участковый пристав Слемзин. Подъехал на оглушительно громыхающей казенной пролетке, не менее оглушительно гаркнул: «Жди здесь!» Кучер громко ответил: «Слушаюсь, ваше высокоблагородие!» Вера, услышав это, подумала, что не иначе как в магазин к Крестовникову очередная комиссия с проверкой нагрянула с утра пораньше, но оказалось, что их высокоблагородие приехало к ним.

Сегодня пристав выглядел совсем не грозным. Глаз не таращил, щек не раздувал, цвет лица имел не багровый, а естественный. Вере пристав сказал, что она прекрасно выглядит, а Владимиру – что им вчера в Охотничьем клубе весьма и весьма восхищался какой-то Стабровский. По лицу Владимира было заметно, что эти слова ему приятны. От предложенного ему чая гость отказался столь категорично, что Владимир, несмотря на ранний час, предложил ему коньяку. От коньяка пристав отказываться не стал, махнул залпом рюмку, закусил лимонной долькой и перешел к делу.

– Примите, Вера Васильевна, мою глубочайшую благодарность, – сказал он. – Если бы все жители были столь наблюдательными, как вы, и обладали столь острым умом, то полиция занималась бы только извозчиками, которые промышляют без свидетельства…

От такой похвалы Вера сначала растерялась, а потом зарделась.

– Как вы вашего дворника разоблачили – мы все просто диву даемся! Знаете, кем он оказался? Во-первых, не Пронякиным, а Гульбиновичем, во-вторых, не крестьянином Моложского уезда Ярославской губернии, а варшавским мещанином. Дважды арестовывался за скупку краденого, но по недостатку доказательств оба раза был освобожден и оставлен в сильном подозрении. И прозвище уголовное у него есть – Фретка, что переводится как хорек. Он признался в том, что трижды проникал к вам в квартиру, и в сарае, где вы, Владимир Григорьевич, держите ваш автомобиль, тоже успел побывать, а также сознался в том, что он подсыпал у вас в муку мышьяк. Не пожадничал, говорит, целую горсть сыпанул. Вот негодяй!

– Так вот и признался, Александр Маркелович? – не поверил Владимир.

– Зачем ему это понадобилось? – одновременно с мужем спросила Вера.

Пристав галантно ответил сначала на Верин вопрос:

– Он пытался сделать вашу покойную горничную своей любовницей, а заодно и сообщницей. Когда же понял, что затея не удалась, решил отомстить столь страшным образом. Могу предположить, что это была не столько месть, сколько предосторожность. Соблазняя девушку неправедными заработками, Гульбинович не мог хотя бы немного не проболтаться, не показать своего истинного лица…

– Но почему он действовал именно таким образом? – спросил Владимир. – Какие претензии были у него к нам?

– К вам – никаких! Но зная, что вы и ваша прислуга питаетесь, образно говоря, из одного котла, он решил, что для него будет безопаснее и выгоднее отравить вас всех. Безопаснее, потому что следствие скорее всего решит, что это несчастный случай, дура-кухарка запамятовала-захлопоталась и высыпала белый порошок мышьяка в муку…

– Логично, – вполголоса заметил Владимир.

– А выгоду он видел в том, чтобы без помех порыться в вашей квартире. Ему казалось, что у вас должны храниться какие-то несметные богатства, уж больно ваша горничная хвалилась тем, какой богатый у нее хозяин. Опять же бедные люди в автомобилях не разъезжают. Он пробовал искать в квартире, искал в сарае, но времени у него было мало, а хотелось порыться в закромах как следует, с чувством, с толком, с расстановкой. Расчет был такой – то ли вы все потравитесь насмерть, то ли не совсем, но все равно одних в покойницкую увезут, а других – в больницу, и за квартирой присмотра не будет. Тут-то ему и раздолье. Вот так.

Вера хотела спросить, зачем Егору-Гульбиновичу понадобилось оставлять в спальне карточку, но ее опередил Владимир. Правда, спросил он другое.

– Как вам, Александр Маркелович, удалось в столь короткий срок получить признание от столь опытного преступника? Поделитесь, если не секрет, мне крайне любопытно.

Пристав отчего-то слегка смутился, хмыкнул, покосился на Веру и сказал:

– Вообще-то Гульбинович сам себя выдал. Когда двое моих ребятушек пришли за ним, он на одного, что в дверях встал, с бритвой набросился. По горлу хотел полоснуть, но тот успел схватиться за лезвие. Рука, правда, сильно пострадала, всю ладонь рассек, возили зашивать в больницу, и непонятно пока, будут ли пальцы гнуться, как прежде. Сами понимаете, что добропорядочный обыватель или какой-нибудь мелкий воришка на такое не пойдет. Это уже своего рода признание. Ну и знаете, конечно, какой у нас разговор с теми, кто полицию не уважает…

– Знаю, – невесело усмехнулся Владимир. – Такой разговор, что на все пойдешь, чтобы он скорее закончился.

– Вроде того, – дипломатично согласился пристав. – Это же в воспитательных целях. Одного учат, а дюжина слышит да сотне расскажет, каково на государевых слуг с бритвой кидаться. Вы же не ребенок, сами понимаете, что главная наша защита не в шашке да револьвере…

Тут пристав перевел взгляд на Веру, оборвал себя на полуслове и поинтересовался:

– Вы что-то спросить хотите, Вера Васильевна?

Догадливый человек, как и положено полицейскому приставу.

– Про карточку хочу узнать, которую я в спальне нашла. – Вера переглянулась с мужем. – Зачем он ее оставил? Ведь это он сделал, верно? Больше ведь некому. Вы же сказали, что у него другое прозвище, не Румпельштильцхен? Зачем вообще понадобилось обращать внимание на то, что в квартире был кто-то посторонний?

– Карточку мне Владимир Григорьевич показывал, – кивнул пристав. – У него и при обыске таких целую пачку нашли. Кстати, у него и мышьяк хранился в коробке от монпансье. Про карточки Гульбинович сказал, что они попали к нему случайно, кто-то из приятелей забыл, а он припрятал. Запасливый человек. А подложил он ее для куражу. Дело в том, что Гульбинович этот весьма самонадеянный субъект. Себя он считает умным, а всех остальных дураками. Ему подумалось, что, обнаружив у себя в спальне столь странный, с позволения сказать, подарок, вы сочтете это происками нечистой силы. Как он сказал Сергею Никитичу «непонятное всегда пугает». Мерзавец, одним словом. Прошу прощения, Вера Васильевна, служебный жаргон-с…

Выпив на дорогу рюмку коньяка, пристав отбыл столь же торжественно, как и прибыл. Даже обозвал внизу кого-то канальей, наверное, ожидавшего его нижнего чина, что был за кучера. Владимир повосхищался немного Вериными способностями (было бы чем восхищаться!) и уехал в контору. После его ухода Вера решила навести порядок в шкафах, стоявших в столовой. Старательная, но немного бестолковая Ульяна не имела привычки класть каждую вещь на свое место. В результате суповые тарелки смешались с десертными, столовые приборы лежали не по отдельности, а вперемешку, под выглаженными салфетками неожиданно обнаруживались неглаженые, а с чашками и стаканами творилось совсем невообразимое. Ульяне зачем-то вздумалось ставить рюмки в стаканы, а маленькие чашки – в большие. Место она, что ли, хотела выгадать таким образом? Но на полках и без того было достаточно места. В результате у посуды от такой расстановки быстро отбивались края, а что не отбивалось по краям, то разбивала Ульяна, когда, забывшись, доставала стакан, не вынув из него рюмку. Ругать ее Вера особенно не ругала, потому что нельзя ругать человека, который делает не свойственную ему работу. Кухарка – это же не горничная. Да и повернется ли язык отчитывать человека, который столь преданно за тобой ухаживал? Вера решила, что сейчас она наведет порядок, а потом пригласит Ульяну и устроит ей нечто вроде урока. Покажет, как надо расставлять и раскладывать содержимое по полкам, и попросит раз-другой поупражняться, чтобы лучше запомнилось.

Вера еще не успела отделить вилки от ложек (только ножи выбрала), как зазвонил телефон. Услышав звонок, Вера вздрогнула и забеспокоилась. Беспокоилась поделом, потому что звонил Спаннокки.

– Вера?! – не здороваясь, спросил он. – Вы узнали меня?!

Слышно было хорошо, без треска, и можно было, наверное, узнать голос, но Вере узнавать голоса не понадобилось. Никто из мужчин, которые могли называть ее Верой, не забыл бы поздороваться. И никто из них не разговаривал бы так напористо, бесцеремонно.

– Да, узнала, – негромко ответила Вера.

– Говорите громче! – потребовал Спаннокки. – Не слышу!

– Да, это я. – Вера повысила голос. – И я вас узнала.

– Слушайте, что вам следует сделать. В два часа дня вы должны быть в трактире «Золотой якорь» на Большой Ивановской. Там вас будет ждать один человек, барон фон Унгерн-Штернберг. Зовут его Эдуард Павлович. Он скажет вам все, что нужно. Не опаздывайте! Дело очень важное, и вознаграждение будет соответствующим! Вы меня поняли?

– Поняла, но…

Вера не успела выразить возмущение грубой приказной манерой разговора, потому что Спаннокки положил трубку. Поэтому возмущение пришлось высказывать про себя. Когда оно было высказано, Вера захотела позвонить Алексею, но вовремя остановилась. Как знать, вдруг Спаннокки подкупил какую-то телефонную барышню и поручил ей слушать Верины разговоры и передавать ему их содержание? От столь коварного субъекта можно было ожидать любой подлости. Тут дворники такие фортели выкидывают, чего же говорить об австрийском шпионе? Нет, по телефону разговаривать нельзя. Надо с глазу на глаз! Приватно! Иначе можно все испортить!

План, мгновенно родившийся в Вериной голове, был прост и изящен. У Веры не было сомнений, что ее хотели убить по приказу Спаннокки. По чьему же еще? Не по приказу же Алексея в конце концов! Спаннокки что-то заподозрил, видимо, Вера вела себя как-то не так, или произошло нечто такое, что изменило его отношение к Вере. Неспроста же Стефан, который собирался помочь ей освоиться в обществе и завести много знакомств, вдруг был вынужден срочно уехать. Так Вера ему и поверила! Точнее, тогда верила, а сейчас уже не верит. Спаннокки хочет ее убить, и вряд ли он успокоится, пока не осуществит свое намерение. Отсюда следует, что никакой пользы от Веры в этом деле не будет, потому что проклятый австриец перестал ей доверять. Нет, почему же, польза все же будет. Если не получится выведывать секреты, так хоть получится разоблачить его и его помощников-убийц – и то прибыль! Ясно же, что на Большую Ивановскую, которая, кстати говоря, находится в Сокольниках, Спаннокки вызывает ее только для одного. Для обычного разговора встретиться можно и поближе. Впрочем, убить могут и на Тверской, в «Метрополе», было бы желание. Но все равно встреча на окраине Москвы настораживает, наводит на определенные размышления. Спаннокки еще какого-то барона выдумал с непроизносимой фамилией! Зачем? Наверное, для того чтобы произвести на Веру впечатление титулом. Он же так кичится своим происхождением, что небось считает, что титулы на всех производят такое же магическое действие, как на него самого. Ну а фамилия такая для того, чтобы ее нельзя было запомнить. Вера и не запомнила, только и осталось в памяти, что ее будет ждать барон. Фон-барон, ха-ха.

Это были предпосылки, а сам план был таким. Вера приезжает в «Золотой якорь». Барон непременно попытается заманить ее куда-то для того, чтобы убить. Вряд ли он станет делать это среди бела дня в ресторане. Но за бароном станут следить коллеги Алексея. И схватят с поличным и барона, и его помощников, если таковые будут! Может, и самого Спаннокки схватят, если повезет. Это будет Верина месть. За несчастную Машеньку, на похороны которой Вера не смогла прийти, и вообще за все. Пора заканчивать с этим делом!

Становиться такой вот «приманкой» для убийц было очень страшно, но, кроме Веры, играть эту роль некому. Вера вспомнила умирающую Машеньку и поняла, что она справится. Непременно справится, надо только предупредить своих. И не следует забывать, что за ней могут следить…

Когда Вера выходила из квартиры, часы показывали пять минут двенадцатого. Времени у нее в запасе было достаточно.

По улице, от полицейской части, придерживая шашку и оглушительно топая сапогами, бежал городовой. Раскрасневшееся простое лицо его было усыпано бисеринками пота. Где-то раздавалась надсадная трель полицейского свистка. Городовой пробежал мимо вышедшей из парадного Веры и свернул за угол. Вера остановила извозчика и велела отвезти себя к Верхним Торговым Рядам. По дороге она ни разу не оглянулась, несмотря на то что так и подмывало проверить, не следит ли за ней кто. Но оглядываться было бы неразумно. Следовало изображать беспечность. Вера намеренно надела неприметное серое платье, в котором так легко затеряться в толпе.

Пересечь быстрым шагом пассаж, выйти с другой стороны, доехать на извозчике до Лубянского пассажа, его тоже пройти насквозь и уже оттуда поехать на Воронью улицу. Да еще и велеть извозчику поднять верх у пролетки, потому что день солнечный, а она забыла дома зонтик и боится обгореть. Зонтик был забыт намеренно. Начнешь водиться со шпионами, волей-неволей научишься мыслить так же, как и они, и становишься осторожнее и предусмотрительнее. Хотя бы в мелочах.

Только напрасными оказались все ухищрения. Вера влетела в особняк на Вороньей взволнованная и радостная. Незнакомый мужчина, стороживший вход, не хотел ее пропускать, несмотря на упоминание Алексея и Сильванского. Более того, он вознамерился выставить ее на улицу, бормоча под нос «Обождите снаружи, сударыня». Вера, уже достаточно уязвленная сегодня хамским обращением Спаннокки, не могла стерпеть такого. Она с силой оттолкнула грубияна, который от неожиданности упал, и устремилась мимо него к лестнице, ведущей на второй этаж. Страж погнался за ней, но догнать смог только в той большой комнате на втором этаже, которая по прихоти здешнего архитектора находилась между лестницей и коридором.

В комнате были люди, несколько человек. Сколько именно, Вера, увлеченная борьбой со своим преследователем, не заметила. Она пыталась вырваться из цепких рук «привратника» и громко объясняла окружившим ее сотрудникам:

– Срочное дело! Где Холодный? Где Сильванский? Найдите их! Спаннокки звонил мне! Спаннокки! Да оставьте же меня наконец!

Борьба на втором этаже не продлилась, наверное, и полминуты, но бедной Вере показалось, что она уже час пытается вырваться из обхвативших ее рук и добежать до кабинета Сильванского. Весьма удивляло равнодушие окружающих. Как можно стоять рядом и смотреть, как какой-то хам распускает руки?

Стоило только появиться Сильванскому, как руки тотчас же отпустили Веру.

– Стыдитесь, сударь! – выкрикнула Вера в раскрасневшееся лицо «привратника» и подумала, что сама, должно быть, выглядит не лучшим образом.

Но сейчас было не до красоты. Дело надо делать. Время идет. Скоро уже два часа.

Сильванский сообразил, что Веру привело сюда важное дело. Спрашивать ничего не стал. Поднял Верин ридикюль, оброненный ею в пылу схватки, взял под руку и увел к себе. Вера начала рассказывать сразу же, еще в коридоре, и рассказала все очень быстро, потому что от возбуждения проглатывала целые фразы. Но Сильванский – молодец, с полуслова все понял, по взгляду было видно. Усадив Веру на стул в кабинете, он налил ей воды и, сославшись на некое безотлагательное, но недолгое дело, вышел. Было ясно, что он просто дает Вере возможность привести себя в порядок. Вера как могла (насколько позволяло маленькое ручное зеркальце) это сделала. Вернувшись, Сильванский сел за стол, посмотрел Вере в глаза и строго сказал:

– Вера Васильевна, единственное, что вы сейчас можете сделать, это вернуться домой и ни на какую встречу не ездить.

– Но Спаннокки! – Вера усомнилась в том, понял ли ее Сильванский. – Он же неспроста вызывает меня туда! Это же такой удобный случай! Вы, видимо, не поняли смысла моего предложения. Суть его в том…

– Я все прекрасно понял. – Сильванский сдержанно улыбнулся. – Но прошу вас вернуться домой и ни на какую встречу не ездить. Алексей Григорьевич вам после все объяснит.

– А сейчас его здесь нет? – на всякий случай уточнила Вера.

– Сейчас нет, – ответил Сильванский.

Говорил он вежливо, спокойно, но по взгляду его чувствовалось, что ему не терпится отделаться от Веры и заняться своими делами. Но Вера не собиралась сдаваться так скоро. Как можно отвергнуть такой превосходный план? В своем ли уме Сильванский?

Примерно за полчаса Вера убедилась, что Сильванский в своем уме, только скрытничает и ничего толком ей говорить не намерен. Ничего, подумала она, Алексей расскажет.

– Хорошо, так уж и быть, я поеду домой, а не в «Золотой якорь», – сказала она с таким видом, словно оказывала Сильванскому великую милость. – Но что мне отвечать Спаннокки, если он будет мне телефонировать?

– Отвечайте, что не смогли прийти, и все. – Сильванский на секунду призадумался. – Только сдается мне, что он вам более докучать не станет…

«Видимо, у них изменились планы относительно Спаннокки», – догадалась Вера.

– Во всяком случае, сегодня, – закончил Сильванский и проводил Веру до выхода на улицу.

Увидев своего давешнего преследователя, Вера смущенно улыбнулась ему. Ей уже было стыдно за свою выходку. Получив в ответ такую же смущенную улыбку, она успокоилась и облегченно вздохнула.

Вера прождала Алексея весь день, но он не пришел.

В среду, 11 августа, Алексей тоже не появлялся и не отвечал на телефонные звонки. Вера вечером спросила Владимира, не видел ли он брата. Владимир ответил, что не видел с прошлой недели, и предположил, что Алексей мог обидеться на то, что недавно он с ним очень сурово обошелся. Однако добавил, что ничего, мол, страшного, бывали между ними и не такие размолвки.

В четверг, 12 августа, от Алексея тоже не было известий. Вера решила, что он скорее всего уехал куда-нибудь по срочному делу.

В пятницу, 13 августа, Владимир не приехал домой обедать и вообще вернулся очень поздно, в одиннадцатом часу вечера. Вера сильно беспокоилась, несколько раз пыталась связаться с ним посредством телефона, но в конторе никто не отвечал. Вера успокаивала себя тем, что Владимира могли срочно вызвать к кому-нибудь из клиентов, туда, где нет телефона, например, за город, в какой-нибудь дачный поселок. Придумывала и другие объяснения, но все они были надуманными, неубедительными и совсем не успокаивали. Скорее, наоборот, усиливали тревогу.

Владимир приехал сам не свой – осунувшийся, сутулый, с красными влажными глазами и сильно пьяный. Вошел, обнял Веру и заплакал. Это было очень непривычно – муж, плачущий у нее на плече. Вера сразу поняла, что произошло не просто нечто плохое, а нечто очень плохое, ужасное, непоправимое.

– Алексей застрелился, – услышала она сквозь рыдания. – У себя дома… Нет сомнений, что сам… Никак не объяснил… Ни письма, ни даже записки… Прости, Вера, мы не сможем поехать сейчас в Ялту…

– Какая Ялта! – возмущенно простонала Вера, чувствуя, что пол уходит у нее из-под ног. – Зачем нам Ялта?!

Пятница. Тринадцатое.

20

«10 августа тобольский миллионер Квашнин устроил дебош в буфетном зале Николаевского вокзала. Причиной послужил отказ других посетителей буфета от дармового угощения, выставленного Квашниным по случаю своего возвращения из Швейцарии. Потребовалось вмешательство полиции. Квашнин без пререканий оплатил на месте нанесенный буфету урон, после чего отбыл в Тобольск».

* * *

«Сильный пожар произошел вчера вечером на Донской улице в приюте для престарелых женщин, известном многим горожанам как дом Поповой, по имени его бывшей владелицы. Пожар полностью уничтожил один из флигелей. К счастью, обошлось без человеческих жертв. Ущерб от пожара оценивается в 7500 руб.».

Ежедневная газета «Московский листок», 11 августа 1910 года

Письмо принес не почтальон, а молодой розовощекий офицер, назвавшийся поручиком Кальнингом. Увидев его на пороге, Вера, уже успевшая привыкнуть к плохому, заподозрила, что по ее душу явился очередной убийца. Когда правая рука поручика потянулась не к кобуре, а к висевшему у него на боку планшету, Вера немного успокоилась. Окончательно она смогла успокоиться лишь после того, как увидела поручика в окно, садившимся в пролетку. Пролетка была похожа на обычную, извозчицкую, только вместо бородатого автомедона на козлах сидел солдат.

«Г-же Вере Васильевне Холодной» – было написано на конверте торопливым, размашистым почерком. Вера зачем-то поглядела конверт на свет, потеребила в руках, а затем прошла в кабинет к Владимиру, села за стол и вскрыла письмо. Развернула единственный бывший там лист и прочла следующее:

«Многоуважаемая Вера Васильевна!

Прошу Вас быть завтра к двум часам пополудни в доме Военного ведомства на Арбате. Покажите при входе это письмо, и Вас тотчас же проводят ко мне.

Искренно Вас уважающий пол. Ерандаков».

Вера не знала полковника с такой фамилией, она вообще ни с кем из Ерандаковых не была знакома. Владимир смог припомнить только одного Ерандакова, начальника Нижегородского губернского жандармского управления, но у того вряд ли возникла бы нужда встречаться с Верой.

Если бы письмо принес почтальон и Веру в нем пригласили бы в какое-то иное место, а не в дом, принадлежавший Военному ведомству, то она туда не пошла бы. Но манкировать подобным приглашением было несообразно и в какой-то мере неприлично. Ясно же, что встреча важная, иначе приглашение с офицером не прислали бы.

После 10 августа Веру больше не беспокоили. Она объясняла это двумя обстоятельствами – смертью Алексея и возвращением Спаннокки в Вену (об этом Вера прочла в «Ведомостях»). У того, кто занял место Алексея, должно быть, имеются свои помощники, а «Иван Иванович» не напоминает о себе, потому что знает об отъезде Спаннокки. Все закончилось.

Иногда было немножко жаль того, что все закончилось. Вера неизменно ужасалась этой глупой и неуместной мысли, гнала ее прочь, но вредная мысль любила возвращаться. Причем выбирала для этого самые неподходящие моменты, такие, как прогулка с мужем, тихий семейный ужин или еще что-то в этом же роде, вплоть до самых интимных моментов. Стоит только немного порадоваться тому, что жизнь стала много спокойнее, как что-то засвербит внутри: «Скучно, скучно, скучно…» Искушение, а известно кто любит так искушать, нечего поддаваться.

Терзаемая великим любопытством, Вера решила прибегнуть к гаданию. Взяла Библию, раскрыла наугад, ткнула пальцем, не глядя, а затем прочла выбранное место. Зачем-то вслух, хотя можно было читать и про себя.

– «Когда исполнится число семян в вас, ибо Всевышний на весах взвесил век сей, и мерою измерил времена, и числом исчислил часы, и не подвинет и не ускорит до тех пор, доколе не исполнится определенная мера…»

Чтобы придать гаданию побольше ясности, Вера поднялась на строчку выше и прочла вопрос, на который давался ответ. Тоже вслух, точно беседовала с кем-то.

– «Доколе таким образом будем мы надеяться? И когда плод нашего возмездия?»

Так и есть. Всему свое время, свой черед. Мерою измерены времена… Сердце тревожно сжалось, но Вера отругала себя за глупую выходку (Библия не для гаданий предназначена, а для благоговейного чтения) и весь вечер старалась как можно меньше думать о завтрашней встрече с неизвестным ей полковником. Вечером думать поменьше получалось, потому что Владимир был дома и отвлекал разговорами (в последнее время он старался вечерами больше бывать с Верой, а не сидеть в кабинете). А вот утром Вера от нетерпения места себе не находила. Встала ни свет ни заря и начала то и дело поглядывать на часы, как будто от этих поглядываний время могло бы ускорить свой бег. На Арбат приехала в четверть первого и до назначенного времени гуляла взад-вперед, любуясь деревьями в осеннем желто-багряном уборе и думая о том, что в красоте увядания есть своя, особая, прелесть. Эта красота мимолетна, и оттого при любовании ею пронзительно щемит сердце. Развела в уме такую сентиментальщину, что забыла о времени и в результате опоздала на пять минут. Сказать кому, что можно приехать сильно загодя и тем не менее опоздать, так не поверят.

От двухэтажного светло-желтого особняка веяло надежностью, основательностью. Вера с усилием потянула на себя тяжелую дверь, вошла в темноватый вестибюль, показала письмо мгновенно оказавшемуся около нее военному (не обратила внимания, офицер то был или кто-то из нижних чинов) и была препровождена им в один из кабинетов первого этажа.

Полковник Ерандаков, одетый в военную, как и положено полковнику, форму, сидел за столом и что-то писал. Увидев Веру, он встал, представился и пригласил ее сесть на стул, приставленный к его столу. Ерандаков Вере не понравился нисколько. Он был лыс, круглолиц, невысок, коренаст и вкрадчив. Внешностью и манерами он походил на кота, этакого Котофея Котофеевича, только усы не кошачьи, а небольшие, но по стальному блеску глубоко посаженных глаз Вера сразу поняла, что перед ней человек из числа тех, кто мягко стелет, да вот только спать на этом «мягком» бывает жестко.

– Пишу прошение на высочайшее имя о награждении особо отличившихся сотрудников, – зачем-то пояснил полковник, отодвигая в сторону недописанный лист. – Одни отличаются, другие предают. Такова жизнь. Прошу прощения, что принимаю вас в столь стесненных обстоятельствах, но у меня в Москве своего кабинета нет, приходится ютиться по углам…

Вера в кабинете ничего стесненного не видела. Обыкновенный кабинет, обставленный казенной мебелью. Два окна, на обоих распахнуты форточки, отчего в кабинете довольно свежо. Не хоромы, и ковра на полу не постелено, но и прощения просить не за что. «Подлизывается, – решила она. – Значит, ему что-то от меня надо».

– Я, к вашему сведению, Вера Васильевна, состою в должности начальника городского контрразведывательного отделения при Санкт-Петербургском губернском жандармском управлении. Отделение это новое, засекреченное, даже в самом управлении о нас мало кто знает, только те, кому положено. Формально я руковожу контрразведкой в столице, но на самом деле – по всей России. У нас все еще только создается, а пока создается, еще и меняться успевает… Но это не важно, наладится все должным образом, очень скоро наладится…

Ерандаков выдержал небольшую паузу, во время которой пристально, изучающе разглядывал Веру, отчего она немного смутилась. Но не сильно, поскольку понимала деловую подоплеку полковничьего интереса. Ерандаков, должно быть, хочет сообщить ей нечто секретное, вот и присматривается, изучает, составляет мнение.

Сегодня Вера производила серьезное и строгое впечатление. Так, во всяком случае, казалось ей самой. Серая касторовая шляпа с приопущенными полями, серое шерстяное пальто с меховым воротником, под которым белая блузка, надетая под темно-синий английский костюм, строгий, без каких-либо излишеств. Пальто, кстати говоря, Ерандаков Вере снять не предложил. То ли хотел подчеркнуть, что разговор будет официальный и недолгий, то ли побоялся, что Вера без него замерзнет.

Скорее всего Ерандаков побоялся, что Вера замерзнет, потому что разговор получился длинным и совсем неофициальным с самого начала. Закончив рассматривать Веру, полковник откинулся на спинку стула, уперся руками в стол, как будто хотел отодвинуть его от себя, и уже не прежним деловым тоном, а как-то по-свойски спросил:

– Расскажите, пожалуйста, Вера Васильевна, как вы вообще оказались втянутой в… затею штабс-капитана Холодного?

– В затею? – переспросила Вера, удивляясь тому, что официальное лицо и большой начальник называет ее служение Отечеству, пусть и весьма неуклюжее, неудачное, словом «затея». – Штабс-капитана Холодного?

– Штабс-капитана, – подтвердил Ерандаков. – После окончания Александровского училища он служил в девятом пехотном Ингерманландском полку, а затем был переведен в Огенквар. Состоял бы в жандармском корпусе, то был бы штаб-ротмистром. Вера Васильевна, неужели вы не знали, что брат вашего мужа был офицером?

– Нет, никогда об этом не слышала. И ходил он всегда в штатском.

– Этого требовали интересы службы. – Слово «служба» Ерандаков произносил веско и со значением. – С некоторых пор он старался не афишировать свою принадлежность к армии. Одни считали, что он вышел в отставку, а другие, что он вообще никогда не служил. Холодный умел создать нужное впечатление…

Вера была уверена, что Алексей окончил университет. Прямо он об этом ей никогда не говорил, но по отдельным оброненным им фразам можно было прийти к такому умозаключению. Но странно, что Владимир до сих пор ни словом об этом не обмолвился. Не иначе как Алексей попросил его не говорить Вере, вот он и не говорил. Какая поразительная скрытность… Одни секреты. Алексей просил не рассказывать брату об их делах, а Владимир ни словом не обмолвился о том, что его брат – офицер. Но кажется, Владимир действительно не знал о тайных делах Алексея? Или все же знал? Что за семья – секрет на секрете. Много ли у Владимира секретов от нее? А у нее от него разве не было секретов? И сколько секретов было у Алексея?

Перед Вериными глазами встало лицо Алексея. Живого. Алексей щурил левый глаз более обычного, и оттого взгляд его казался особенно хитрым. Штабс-капитан… Но почему тогда Алексея хоронили, как штатского, если он был штабс-капитаном? Офицеров хоронят в форме, непременно приходят другие офицеры, и, кажется, должен быть караул из солдат? Или караул положен только генералам? Или самоубийц нельзя хоронить в форме и с почестями?

Хоронили Алексея скромно, даже до неприличия скромно – кроме Веры и Владимира, у его могилы никого не было. Родственники самоубийц часто покупали у кого-то из сговорчивых докторов заключение о том, что покойник покончил с собой в приступе умоисступления, чтобы иметь возможность похоронить его, как обычного христианина, с отпеванием и в черте кладбища. Владимир сначала тоже собирался поступить таким образом, а потом раздумал. Сказал, что Бог все видит и ему заключения от докторов не нужны, суета это все, тлен, и взятку давать ему стыдно, и как христианину, и как адвокату. Поэтому Алексея похоронили в дальнем углу Лазаревского кладбища и без отпевания. Вера с Владимиром молились об упокоении его души. Бог милосерден.

– Почему же тогда Алексея хоронили, как штатского, если он был штабс-капитаном? – повторила вслух Вера.

– Именно что был! – нахмурился полковник. – Холодный разжалован за измену…

– Кому?! – ахнула Вера.

Пальцы ее, державшие сумочку, непроизвольно разжались. Сумочка упала на пол, но Вера этого даже не заметила. Ерандаков, кажется, тоже.

– Присяге! Трону! Отечеству! – отчеканил Ерандаков. – Супружеские измены меня не интересуют, да и потом, Холодный, насколько мне известно, был холост. Разве вы нисколько не догадывались о его предательстве?

Вера сидела сама не своя. Сказать, что она была поражена или ошеломлена, означало не сказать ничего. Алексей – изменник? Нет, невероятно, не может быть! Ерандаков шутит или сошел с ума. Но сумасшедших не держат на службе, и возможны ли шутки на подобные темы? Что же тогда? Ах, это, наверное, такое испытание характера! Вере приходилось читать о том, как главари шаек, желая испытать новичков, пытались привести их в замешательство при помощи какого-нибудь хитрого способа. У полковника способ, конечно, ужасный, но так ведь он не в бирюльки играет и не разбойничает на дороге, а занимается важными делами. По делам и способ…

Поняв, что ответа на свой вопрос он не дождется, Ерандаков продолжил:

– Известный вам граф Лелио фон Спаннокки, до недавних пор бывший военным атташе посольства Австро-Венгрии, привлек Холодного к сотрудничеству в мае девятьсот восьмого года. Холодный оказался очень ценным агентом. Он не только регулярно снабжал Спаннокки ценными сведениями, но и, пользуясь своим положением, создал в нашем московском делопроизводстве целую предательскую ячейку, в которую, помимо прочих, входили известные вам Николай Сильванский, Степан Лужнев и Анастасия Введенская… Вы же с ними знакомы, верно?

– Сильванского и Лужнева я знаю, а вот Введенскую нет, – ответила Вера. – Никогда не видела…

– Ну как же не видели? – прищурился Ерандаков. – Сильванский нарочно пригласил вас в известный вам дом на Вороньей улице, чтобы показать вас Введенской. Она провожала вас к нему. Передать вам секретные сведения о железных дорогах он мог бы и в другом месте.

Вера вспомнила «классную даму».

– Зачем ему это было надо? – спросила она и, спохватившись, подняла с пола сумочку. – У меня не было никаких дел с Введенской.

– Зато у нее было к вам дело. – Ерандаков неодобрительно покачал головой. – Она должна была убить вас…

– Как? – Сумочка снова упала на пол. – Когда? Зачем?

Так вот, оказывается, почему ее голос показался Вере знакомым.

Ерандаков вышел из-за стола, поднял сумочку, положил ее на стол, вернулся на свое место и спросил:

– Может, желаете воды или чего покрепче? Сдается мне, что вы побледнели?

– Благодарю вас, ничего не надо, – отказалась Вера. – Со мной все хорошо. Я вас внимательно слушаю. Итак, вы говорите, что Введенская должна была меня убить? Зачем?

– Сколько вам лет, Вера Васильевна? – вдруг спросил Ерандаков. – Неужели семнадцать?

– Да, – кивнула Вера. – А что?

– У вас поразительное для ваших лет самообладание. Это не комплимент, а правда. Я не говорю комплиментов на службе. Но, если позволите, я не стану сразу отвечать на ваш вопрос, а расскажу по порядку, правда, начну с самого конца…

Так, чтобы по порядку, но начиная с самого конца, Вере еще никто ничего не рассказывал.

– Только дайте мне слово, что все услышанное останется между нами, – попросил полковник.

– Даю вам слово, – сказала Вера и добавила: – Я все понимаю, не маленькая.

– Прекрасно! – хмыкнул Ерандаков. – Тогда слушайте. Ваш деверь Алексей Григорьевич Холодный был разоблачен нами как агент австрийской разведки. Он покончил с собой, потому что был поставлен перед выбором – или суд и суровый приговор, или быстрая смерть… Не надо, наверное, объяснять, к чему военный суд приговаривает офицера, изменившего присяге и принесшего много вреда своему Отечеству? Так вот Холодный пожелал обойтись без суда и выбрал револьвер с одним патроном. Но предварительно рассказал всю правду. Запираться не было смысла. Во-первых, мы об этом и так уже знали почти все, во всяком случае, знали все самое важное, а во-вторых, револьвер с одним патроном – это последняя милость изменнику. Ее надо заслужить. Тех, кто упорствует в запирательстве, ждут следствие и суд. А следствие…

Ерандаков вдруг осекся, кашлянул, на мгновение отвел взгляд к окну, а затем продолжил:

– То, что среди нас завелся вражеский агент, мы поняли давно, уже осенью девятьсот восьмого года, когда к нам стали поступать из Вены сообщения о возросшей осведомленности их военного министерства относительно наших секретов. Сначала даже не поверилось в такое. Перепроверили, уточнили, все подтвердилось, начали искать дыру, сквозь которую утекают секреты. Искали долго, потому что по воле рока в Москве этими поисками преимущественно занимался Холодный. Можете представить, как человек охотится на самого себя. Но мы тоже не лыком шиты, докопались все же до истины, но сразу Холодного и его подручных арестовывать не стали, потому что решили немного… поиграть с австрийцами в их же игру, но только уже по нашим правилам. Все осталось как прежде. Майор Спаннокки получал сведения, расплачивался, передавал их своему начальству и в мыслях уже, должно быть, видел себя полковником. Холодный и его подручные не знали, что они разоблачены и что сведения, которые они добывают, им на самом деле… подсовывают. Но долго хорошо не бывает, как говорят у нас на Дону. Я ведь с Дона, службу начинал в шестнадцатом Донском казачьем полку…

На казака Ерандаков, по мнению Веры, не походил совершенно. Казаки чубатые, бравые, лихие, а Ерандаков был лысый и какой-то кабинетный. Невозможно было представить его на коне с шашкой наголо.

– Простите, Вера Васильевна, отвлекся. Долго хорошо не бывает, сколь веревочке ни виться, а концу все равно быть, и Холодный, будучи человеком умным, это прекрасно понимал. А тут еще и Спаннокки потребовал сведений м-м… сведений такого рода, которые достоверно указали бы нашим агентам в Вене на их источник. То есть мы непременно узнали бы, что в московском отделении завелся предатель. Для того чтобы отвести подозрения от себя и своих подручных, Холодный придумал коварный план. Он решил подставить вместо себя другого человека. К такому же приему в девятьсот шестом году прибегал некто Разнотовский, впрочем, это не важно. Вы догадываетесь, кого Холодный выбрал на роль подставной жертвы? «Жертвы», потому что вы должны были умереть. Ну что же это сегодня со мной такое?! – воскликнул Ерандаков. – Сам задал вопрос и сам же на него ответил! Он решил привлечь вас к сотрудничеству, создать кое-какие обстоятельства, дополняющие картину вашего мнимого предательства, а затем убить…

– Но п-почему м-меня? – От волнения Вера начала заикаться, чего раньше с ней никогда не случалось. – П-пусть ему нужна б-была ж-жертва. Мы же р-родственники, я ж-жена его б-б-брата… Он мне прямо во время свадьбы…

Чтобы не разрыдаться, пришлось до боли закусить нижнюю губу. Ерандаков встал, подошел к шкафу, что стоял за Вериной спиной у двери, звякнул стеклом и вернулся со стаканом с водой, который поставил перед Верой. Сам еще раз отошел к шкафу, снова звякнул стеклом, на сей раз звук был тоньше, хмыкнул и вернулся за стол.

– Продолжайте, п-пожалуйста, – попросила Вера, отпустив губу.

Воду она пить не стала. Руки дрожат, губы дрожат, внутри все дрожит, так и облиться недолго. Неуютно будет возвращаться домой в мокром пальто.

– Вы не замерзли? – озабоченно поинтересовался Ерандаков.

– Н-нет-нет! – затрясла головой Вера, испугавшись, что полковник закроет форточки.

Свежий воздух бодрил и помогал сохранять остатки самообладания. Если бы в кабинете было душно, Вера могла бы и в обморок упасть, а прохлада не очень и располагает к обморокам.

21

«В Мясницкой больнице под руководством врача Молоденкова проведены опыты по применению для лечения больных люэсом знаменитого эрлиховского препарата «606». В беседе с нашим корреспондентом д-р Молоденков сообщил, что опыты дали обнадеживающие результаты».

* * *

«Вчера в Москву по приглашению Клуба автомобилистов прибыл двукратный победитель автомобильных состязаний на кубок Ван-дер-Бильта австриец Гранс. Появление Гранса на перроне Николаевского вокзала было встречено громкими криками «Ура!».

Газета «Московские ведомости», 8 октября 1910 года

– Спаннокки план Холодного одобрил и принял в нем самое деятельное участие…

– Спаннокки? – вырвалось у Веры. – Но ведь…

– Так я же говорю вам, что Холодный решил подставить вместо себя другого человека, чтобы обвинить его в передаче секретных сведений! – В голосе Ерандакова отчетливо зазвучало раздражение. – Только они решили сделать тонкий ход. Понимали, что мы сможем установить источник, поскольку эти сведения могли быть добыты только внутри московского отделения, а вот дальнейший путь их до Вены останется нам неведом. Спаннокки не хотелось попадать под подозрение, что означало для него немедленную высылку домой. Слишком много сил и средств потратил он на создание агентурной сети в России, чтобы так вот, запросто, отдавать ее в чужие руки. У нас на Дону в таких случаях говорят: «Отдай жену дяде, а сам…» Кхм… Прошу прощения, Вера Васильевна, совсем не то сказал…

«Значит, все это было искусно поставленным спектаклем? – думала Вера. – А выглядело так правдоподобно! Особенно когда Спаннокки уличил меня в том, что я добавила снотворного ему в бокал! Как же искусно он притворялся! Стал бы актером – непременно снискал бы мировую славу».

– Спаннокки хотел остаться в Москве, а свою роль перевести на кого-нибудь другого, желательно не из австро-венгерских подданных. – Ерандаков говорил не спеша и делал небольшие паузы между фразами, не то привык так говорить, не то намеренно давал Вере возможность лучше все понять. – Ну и не из германских, разумеется, союзники же, как-никак. Подведи он под монастырь германского атташе фон Хаусхофера, германцы наказали бы его прямо в Петербурге. У них это быстро – задушили, сунули в мешок, привязали камень к ногам, и в Неву. А то могут и не душить, просто оглушат и утопят. Концы в воду – типичный германский метод…

Веру передернуло. Какой ужас – очнуться в холодной воде, захлебываться, не имея возможности спастись или позвать на помощь. Тяжелый камень тянет вниз, на дно, вода проникает в легкие… Страшно. Разве могут люди делать такое с людьми?

– А вот господин Декассе идеально подходил для этой цели. Особенно с учетом своей вечной стесненности в средствах и великой тяги к женскому полу. От человека, испытывающего денежные затруднения, можно ожидать чего угодно в обмен на хорошую плату. Добыл ценные сведения, но передал их не своему начальству в Париже, а австрийскому Генштабу в Вену. Свое начальство так и так жалованье платит со всеми положенными надбавками, чего бы у австрийцев дополнительно не поживиться? Они разыграли все мастерски. Холодный детально обосновал необходимость привлечения новой заштатной сотрудницы, непременно – молодой женщины из общества. Хорошо расписал все выгоды, которые вы могли бы принести, и представил план вашего использования…

– И как он хотел меня использовать? – быстро спросила Вера.

– Для сбора сведений, а деталей я уже не помню, – уклонился от ответа Ерандаков. – Да и не важно это, все равно таким образом вас никто не собирался использовать. Вас собирались убить. В определенном месте при особых обстоятельствах. Итак, Холодный привлек вас и отправил с ложным заданием к Спаннокки, который был в курсе всего. Он притворился, что разоблачил вас и завербовал…

– Но зачем надо было отправлять меня к Спаннокки? – удивилась Вера. – Вы же говорите, что Спаннокки хотел остаться в стороне…

– Страховались на случай каких-либо срывов, – объяснил Ерандаков. – Не всякий план, даже самый хороший, осуществляется. Если бы что-то сорвалось с Декассе, как оно и случилось, то после вашей гибели к нам какими-нибудь достоверными и не вызывающими сомнений путями попала бы ваша расписка о сотрудничестве с австрийцами. И стало бы ясно, что именно вы передали им сведения. Увы, по плану человека, бывшего братом вашего мужа, вам было суждено погибнуть для его спасения.

– Никогда не могла бы предположить… – У Веры перехватило дыхание. – Чтобы Алексей… Как он смог так меня обмануть?

– Вера Васильевна, вы такая юная и совсем еще не знаете жизни. – Ерандаков по-доброму, отечески, улыбнулся, и взгляд его на мгновение потеплел. – Холодный обманывал всех нас, бывалых служак, прошедших огонь, воду и медные трубы. Я девятый год в Корпусе служу[58]. До этого столько же в армии прослужил, все, казалось бы, перевидал, но… Эх, да что там говорить! Ему все доверяли, даже покойный полковник Манзевитый, Роман Кириллович, царствие ему небесное. – Ерандаков перекрестился. – Холодный был коварным и осторожным человеком. Знаете, как мы его заподозрили? Методом исключения. Исключили всех, кого можно было исключить, и остался в списке один только штабс-капитан Холодный. Кстати, когда его спросили, почему он выбрал на роль жертвы жену своего родного брата, неужели никого другого найти не мог, он рассмеялся и ответил, что брата своего он всю жизнь ненавидел и не мог упустить такую возможность, как он выразился, «убить двух зайцев» – и себя обелить, и брату боль причинить.

Ерандаков помолчал немного, а затем сказал:

– Думаю, что об этом вы можете рассказать вашему мужу. Он имеет право знать, кем на самом деле был его покойный брат, кем на самом деле был человек, которого он считал своим братом. Только в лишние подробности не вдавайтесь…

– В лишние подробности вдавался Алексей, – сказала Вера. – После того как в Сокольниках на моих глазах убили мою подругу, у меня была горячка. Я как-то проговорилась обо всем этом, муж услышал, спросил Алексея, тот ему рассказал. Что именно рассказал, я не знаю, но могу предположить, что рассказал многое. Владимир на него очень сердился.

– Тоже ведь неспроста рассказал, наверное, – вздохнул Ерандаков. – Досадил брату, заставил за вас волноваться. Муж вас, наверное, очень сильно любит?

Вера предпочла не отвечать на этот вопрос, показавшийся ей совсем неуместным. И ответить «да, любит» с полной уверенностью она бы уже не смогла. Все так непонятно, неопределенно, неоднозначно. «Жизнь – клубок, который не распутать», – любит повторять бабушка. Когда-то эти слова казались Вере смешными. Когда-то…

– Любит, – утвердительно сказал полковник. – Могу представить, как он за вас волнуется. Значит, знает? И про то, что вы сегодня сюда пришли, тоже знает?

Вера кивнула.

– Ну что ж, раз знает, то знает. Адвокаты умеют хранить тайны. Мужу можете рассказать, если захотите, Вера Васильевна. Больше никому.

Вера снова кивнула.

– Через своего агента отставного ротмистра барона фон Унгерн-Штернберга… Знаете такого?

Вера отрицательно покачала головой.

– Что с вами, Вера Васильевна? – забеспокоился Ерандаков. – Вы только что разговаривали, а сейчас все молчите. Если в горле пересохло, то выпейте водички. Или распорядиться, чтобы чаю принесли?

– Все хорошо, благодарю вас, Василий Андреевич, – Вера понадеялась, что она правильно запомнила имя и отчество Ерандакова. – И чаю не надо, пить совсем не хочется.

– Тогда продолжим. Через своего агента отставного ротмистра барона фон Унгерн-Штернберга, который также подвизался и у британцев, Спаннокки рекомендовал вас им как весьма осведомленную сотрудницу австрийской разведки. То есть Унгерн-Штернберг рассказал им, что Спаннокки обзавелся новой сотрудницей, очень вам доверяет, и еще рассказал, что вы недавно вышли замуж и ваш муж ничего не знает о ваших тайных делах. Это случилось за несколько дней до вашего знакомства со Спаннокки. Британцы заглотнули наживку и начали за вами следить. Как только убедились в том, что вы в самом деле встречаетесь со Спаннокки, завербовали вас…

– Зачем Спаннокки понадобилось рекомендовать меня британцам? – Вера уже поняла, что Ерандаков не возражает против того, чтобы она перебивала его вопросами.

– Лишняя предосторожность. То есть дополнительная, потому что предосторожности никогда не бывают лишними. Семь раз отмерь… Спаннокки хотел создать вам определенную репутацию, выставить вас беспринципной и алчной особой, торгующей секретами налево и направо. Причем торгующей довольно давно.

– Как это «давно»? Но я же только-только начинала… – недоуменно пролепетала Вера и зачем-то добавила: – Я гимназию только в прошлом году окончила!

– Холодный принял меры заранее, – усмехнулся Ерандаков. – Разумеется, ему нельзя было долго держать вас в сотрудницах. Мало ли что, да и непонятно, какую пользу вы могли бы приносить на самом деле, и вообще… Но для того чтобы создать нужное впечатление, вам следовало некоторое время проработать в московском отделении, хотя бы фиктивно. Холодный привлек вас к сотрудничеству незадолго до вашей предполагаемой гибели. – Ерандаков снова перекрестился. – Но по спискам вы проходили как заштатный сотрудник с октября прошлого года. С окладом в пятьдесят два рубля, каковой ежемесячно вам выплачивался. Это помог устроить Сильванский, на которого были возложены обязанности казначея московского отделения.

– С октября? – У Веры уже не было сил удивляться, можно было бы и не поверить в то, что говорил ей Ерандаков, но официальная обстановка казенного учреждения, военная форма собеседника, его серьезный тон и, главное, логичность того, что слышала Вера, помогали, заставляли поверить. – Значит, он уже тогда собирался… Но я ничего не получала. Алексей всего лишь раз упомянул, что мне положено ежемесячно пятьдесят два рубля, но ничего мне не платил.

– Прикарманивал, – хмыкнул Ерандаков. – Копейка лишней не бывает. Если бы Холодный не был таким алчным, он не сделал бы того, что он сделал.

– А вот Спаннокки заплатил мне пятьсот рублей, – добавила Вера. – И британцы один раз заплатили пятьдесят. Они велели каждый вторник писать письма…

– О письмах я ничего не знаю, – заинтересовался Ерандаков, беря из лежащей на столе стопки чистый лист бумаги. – Я думал, что к вам за сведениями приходил кто-то из агентов. Расскажите, пожалуйста.

Вера рассказала. Полковник внимательно слушал. Он ничего не записывал, но время от времени делал на листе какие-то беглые пометки. Про деньги сказал, что Вера может оставить их себе, поскольку он не представляет, как можно их оприходовать, да и незачем это делать, казна без Вериной лепты не обеднеет.

– Представляю, какие сведения от вашего имени передались в Лондон. – Ерандаков покачал головой и снова усмехнулся, на этот раз усмешка была довольной.

– Да пусть передавали бы что угодно! – с досадой сказала Вера. – Лишь бы меня оставили в покое! Мне их слежка доставила столько неприятных ощущений! Я вся извелась! Мне за каждым углом кто-то мерещился! Из дому выйти боялась, и дома покоя не было.

– А дома-то чего? – Ерандаков недоуменно посмотрел на Веру. – Разве к вам на дом кто-то приходил?

Пришлось рассказать и про Егора.

– Тяжело вам пришлось, Вера Васильевна, – посочувствовал Ерандаков. – С обоих флангов вас атаковали. Вот дела… Кстати, кроме британцев за вами следили и люди Спаннокки – известный вам Лужнев и еще один субъект, некто Каротин. Были у них и помощники. Для слежки за одним лицом, если, конечно, следить как должно, ни на миг глаз не спускать, нужно несколько человек. Двое ведут, один на посылках, да еще и менять их надо. Лужнев, он на все руки мастер – искусный филер и не менее искусный стрелок. Это он стрелял в вас в Сокольниках, но об этом я скажу чуть позже. Сначала вас хотели убить вместе с Декассе. Хороший был план, простите мне, Вера Васильевна, такие слова. И нам ясно, кто предатель, потому что те же сведения о железных дорогах являлись секретными, а они и еще что-нибудь этакое подбросить могли, для полноты впечатления. И мужу вашему было бы очень неприятно, что жена его убита во время тайного свидания. Наши дела остались бы в тайне, о них знал бы только узкий круг посвященных, а вот такую пикантность газетчики непременно напечатали бы. С положенным соблюдением приличий, которые на самом деле приличиями не являются, поскольку лица, скрытые за инициалами, легко угадываются знакомыми. Мстительница в черном, попранные чувства… Спаннокки и Холодный хотели, чтобы ваша смерть выглядела случайной. Но при этом у вас должны были найти какие-нибудь секретные документы. Или они могли быть у Декассе… Те, кому следует, все равно догадались бы, что их передали вы. К счастью, Введенской не удалось убить вас. Где вы спрятались и как смогли это сделать? Холодный сказал, что вы что-то уронили и полезли под стол, а в этот момент вошла Введенская. Это правда или…

– Правда, – подтвердила Вера. – Мне просто повезло.

– Господь вас спас, – наставительно сказал Ерандаков и опять перекрестился.

Перекрестилась и Вера. Трижды. Не было и дня, чтобы она мысленно не благодарила за свое чудесное спасение. За свои чудесные спасения…

– Холодный уехал в Петербург не случайно. Он не хотел быть в Москве в день вашего убийства. Пытался отвести от себя любые подозрения, хотя порой это приводит к обратным результатам. Раз с Декассе не вышло, то на сцену выступил Лужнев. Ему поручили убить вас где-нибудь вне дома, так, чтобы это выглядело как убийство из ревности или как-то еще, и подкинуть вам что-то из секретных документов. Смысл такой – агент иностранной разведки является на встречу с тем, кому она должна передать документы, но внезапно случайно гибнет. Можно было бы и под конку вас толкнуть… Вы простите, Вера Васильевна, что я так вот… Это я просто рассуждаю. Отвлеченно. Но с Лужневым вышла осечка. В первую же вашу встречу вас увидел ваш муж. У адвокатов хорошая память, логический склад ума и широкие знакомства в полиции. Случись что, к Лужневу могла потянуться ниточка. А он был очень ценным агентом, жертвовать которым Спаннокки не хотелось. По характеру своей служебной деятельности Лужнев много и часто разъезжал, у него широкий круг знакомств, и он умеет разговорить собеседника…

Вера вспомнила, какое благоприятное впечатление произвел на нее при знакомстве Лужнев.

– Лужнева убрали в тень, приказали с вами больше не встречаться и решили убить вас другим способом. Время поджимало, пора уже было отводить подозрения, потому что те сведения, о которых шла речь, были уже переданы австрийцам, да кроме того, вы, пребывая под столом, услышали что-то такое, что побуждало вас к размышлениям. Так, во всяком случае, сказал Холодный.

Вера рассказала, что именно она услышала и к каким выводам пришла.

– Вы правы, – согласился Ерандаков. – Излишняя театральщина наводит на мысль о том, что все подстроено намеренно. Нельзя недосаливать, но и пересаливать не следует. Соли должно быть в меру. Следующий план нашего неистощимого на выдумки изменника был таков. Введенская, назвавшись вашим именем, взяла в аренду несгораемый шкаф в банке Лионский кредит на Ильинке и положила туда кое-какие документы, которые вы якобы выкрали во время очередного посещения особняка на Вороньей. Предполагалось, что вы бывали там не раз. После вашей гибели Холодный устроил бы так, чтобы контрразведка узнала об этом несгораемом шкафе и поинтересовалась его содержимым. Но вас и в Сокольниках не удалось убить…

– А как они узнали, что я поеду в Сокольники?

– Так следили же, Вера Васильевна. Лужнев сам следил в тот день за вами, сказал, что ему интуиция подсказала, что в воскресенье вы непременно выйдете из дома на прогулку. Интуиция, видите ли. Оделся под трактирного музыканта, взял скрипичный футляр, в котором у него разборное ружье хранилось… Видели бы вы это ружье. Немецкая работа! Торжество инженерной мысли! Разбирается на части, весит всего четыре с половиной фунта, а бьет без промаха на пятьсот шагов! Для войны, конечно, не годится, а для таких вот дел – то, что нужно. И стреляет тихо!

Вере было неприятно слушать похвалу оружию, из которого ее едва не убили. Понятно, что Ерандаков восхищается конструкцией, но тем не менее. Она вдруг вспомнила фразу, напечатанную на светло-желтом фантике: «Отправляясь в путешествие, тщательно выбирайте попутчиков, и тогда вашему путешествию гарантирован благоприятный исход». Теперь-то ей ясно, что то была никакая не banalite, а указующий перст судьбы, намек свыше. Как было бы хорошо, пойми она все тогда! А лучше бы – во время разговора с Алексеем в день свадьбы…

Ах, Алексей, Алексей… Кто бы мог подумать!

– После неудачи в Сокольниках Спаннокки разъярился и решил действовать самостоятельно. Приехал в Москву, пригласил вас встретиться с ним…

«Пригласил», – иронично подумала Вера, вспомнив, как с ней разговаривал Спаннокки.

– Но вы устроили такой переполох в штаб-квартире московского отделения с многократным упоминанием его имени, что Спаннокки, предупрежденный Сильванским, предпочел срочно вернуться в Петербург. Они, вне всяких сомнений, предприняли бы еще одну попытку убить вас, Вера Васильевна, но утром следующего дня им уже было не до этого. Все изменники в нашем московском отделении были арестованы, а Спаннокки, узнав об этом, не покидал посольства до дня своего отбытия в Вену…

Ерандаков продолжал говорить, но Вера уже не слушала его, а думала о том, что неспроста, наверное, ей удалось остаться в живых. Бог спас, иначе и не объяснить подобное везение. Видимо, она еще не исполнила своего предназначения, рано ей умирать. Дело совсем не в возрасте, а в чем-то другом. Некоторые в младенчестве умирают. Любопытно узнать, какое оно – ее предназначение? Может быть, сбудутся мечты об актерстве? Или она должна служить Отечеству?

На прощание Ерандаков сказал с намеком:

– У меня такое чувство, Вера Васильевна, что мы с вами расстаемся ненадолго.

Сказал – и выжидательно уставился на Веру. Внимательно так, даже не моргал, и немного строго.

– Кто знает, Василий Андреевич. – Вера пожала плечами и тут же спохватилась: – Или вы хотите сказать, что имеете на меня какие-то виды?

– Что, если так? – Ерандаков ответил вопросом на вопрос и при этом хитро прищурился.

«Да провалитесь вы с вашими видами!» – едва не сказала ему Вера, но ответить подобным образом было невозможно. Она раскрыла рот для того, чтобы объяснить Ерандакову, что ему не стоит иметь на нее никаких видов, потому что она хочет жить спокойно, но совершенно неожиданно для себя сказала другое:

– Возможно… Не знаю… Мне нужно прийти в себя…

Смысл слов был неопределенным, но прозвучали они как обещание.

– Я искренне вами восхищаюсь, Вера Васильевна! – Ерандаков поцеловал Вере руку. – До свидания!

На обратном пути Вера мучилась сомнениями относительно того, стоит ли рассказывать Владимиру правду про Алексея или не стоит. Сначала больше склонялась к тому, чтобы не рассказывать, потому что иметь брата-изменника неприятно. Пусть Алексея и нет уже в живых, все равно неприятно. А потом все же решила рассказать, потому что правда всегда важнее лжи. Ерандаков прав, Владимир имеет право знать, каким человеком на самом деле был его брат и как он к нему относился.

Вечером того же дня Вера спросила у Владимира, почему он скрыл от нее то, что Алексей был офицером. Ничуть не смутившись, Владимир ответил, что брату его никогда не нравилась армейская служба, что свойственное юности романтически-возвышенное отношение ко всему армейскому оставило Алексея еще в училище и что после своего на удивление скорого выхода в отставку («он и двух лет не прослужил, представь себе!») Алексей попросил никогда не напоминать ему о военном прошлом. А если уж не надо напоминать, то, значит, и рассказывать никому не следует. Владимир дал честное слово, что не знал ни о службе брата в контрразведке, ни о том, что брат вообще продолжает службу. После этого Вера проверила, хорошо ли притворены двери (новая горничная Таисия имела один-единственный недостаток – чрезмерное любопытство), и рассказала мужу то, что узнала от Ерандакова. Когда рассказала, то сразу же пожалела, потому что лицо Владимира как-то враз почернело, глаза стали чужими, а на красиво очерченных скулах вздулись совершенно некрасивые желваки. Не говоря ни слова, Владимир ушел к себе в кабинет, запер дверь и просидел там безвыходно всю ночь. Вера дважды стучалась, но муж ей не отвечал. Она не спала всю ночь, сидела в кресле в гостиной, пыталась читать «Дэвида Копперфильда», но прочла всего две или три страницы, потому что все время прислушивалась к тому, что происходит в кабинете, и боялась, как бы Владимир не совершил чего-то непоправимого.

Утром, когда муж вышел к завтраку, Вера увидела, что на переносице у него прорезалась вертикальная морщина, губы стали тоньше и по бокам их прорезались горькие складки. Взгляд Владимира тоже изменился, потяжелел.

Все изменилось.

22

«Следствие по обвинению в должностных преступлениях бывшего московского градоначальника отставного генерал-майора А. А. Рейнбота и его бывшего помощника отставного полковника В. А. Короткого затягивается. По сообщениям из заслуживающих внимания источников, слушание дела начнется не ранее чем весной следующего года и обещает быть сенсационным».

* * *

«Драматург А. А. Гаринский написал пьесу под названием «Любви покорно все». Действие пьесы происходит в Крыму. В качестве главных героев в ней выведены два небезызвестных в столичных кругах красавца проводника – братья Омаровы, с которыми так любят развлекаться многие столичные дамы. Поговаривают, что именно из-за одного из Омаровых семь лет назад отравилась в Москве вдова купца М-ва. По завещанию она оставила Омарову все свое громадное состояние, которое ее дочери успели отсудить. Одна из дочерей затем спустила все свои деньги в Монте-Карло и, подобно матери, отравилась. Пьесу Гаринского намерен поставить один из московских театров, название которого пока держится в тайне».

Ежедневная газета «Московские вести», 8 ноября 1910 года

Зимняя Ялта умиротворяла, радовала малолюдьем и немножко удивляла. Вере с Владимиром даже «повезло» увидеть снежную Ялту – редкое и недолгое зрелище, которым здесь принято любоваться, и солнце светит совсем не так, как зимой в Москве. Зима в Ялте – время дождей. Все зелено вокруг, будто весной, и море никогда не замерзает.

Про море Вера, забывшись, сказала вслух.

– Хорошо, что не замерзает, – заметил Владимир, глядя на пенные буруны волн. – Иначе было бы раздолье для контрабандистов и огромное беспокойство для властей. Морская контрабанда – дело хлопотное, а вот если бы можно было в Турцию зимой на санях, да еще и в отсутствие кордонов…

– Кордоны можно и на берегу устроить, – Вера нервно передернула плечами. – А сделать так, чтобы не было контрабанды, очень просто. Достаточно разрешить людям возить через границу все, что им хочется, и не станет никакой контрабанды.

Владимир в последнее время начал немного раздражать… нет, не так чтобы раздражать, а скорее разочаровывать. Вера стала замечать то, чего не замечала раньше. Люди недаром говорят, что глаза открываются только на третьем году брака. На третьем? Не всегда. Если пережить столько всего, что они пережили с Владимиром, то глаза открываются гораздо раньше. Правильнее даже сказать, что не глаза открываются, потому что они и не были закрыты, а начинает постепенно меркнуть придуманный тобой идеал, и его место занимает обычный человек, с достоинствами и недостатками. Вера сделала вывод – как только ты поймешь, что твой избранник обычный человек, это означает конец любви. Или начало конца. Обычного человека, такого же, как и все, любить невозможно. Можно уважать, можно ценить, можно испытывать к нему приязнь, можно в конце концов ненавидеть. Но не любить. Любят единственных, неповторимых, тех, кто значит для любящего больше, чем весь остальной мир. Нельзя любить и сравнивать, нельзя любить и закрывать на что-то глаза, нельзя любить и замечать недостатки. Пока еще недостатки подмечались через призму достоинств, но долго ли так будет продолжаться?

Владимир умен, это бесспорно. И жизненного опыта у него побольше, чем у Веры. Но он считает, что эти «преимущества» дают ему право диктовать жене свою волю. Пусть весьма мягко, деликатно, исподволь, но диктовать. Веру это огорчало.

Владимир – человек обеспеченный, причем всего, что он имеет, он добился самостоятельно. У него не было ни отца-банкира, ни дядюшки-камергера, которые могли бы оказывать ему протекции. Сам, все сам. Это заслуживает уважения и даже восхищения. Но у любой медали есть оборотная сторона. Владимир какой-то слишком приземленный, чересчур прагматичный. Вот как сейчас, например. Вера видит в зимнем волнующемся море некую таинственную субстанцию, живое существо, скрывающее в себе какую-то непостижимую тайну… Словами ее впечатления описать невозможно, но море для нее – это не просто много соленой воды, в которой живут рыбы. А он сразу о контрабанде заговорил. Фу, как прозаично.

«Но он все же хороший, и он мой муж», – напомнила себе Вера, косясь на Владимира из-под опущенных ресниц. На фоне зеленых кипарисов муж смотрелся замечательно – таким же высоким, стройным и красивым. И чуточку романтичным. Море навевало определенное настроение. Вере вдруг захотелось разуться и пробежаться по линии прибоя, увертываясь от больших волн и перепрыгивая через мелкие. И чтобы Владимир потом взял ее на руки, закутал ноги своим шарфом, расцеловал, отчитал за такое легкомыслие и унес бы на руках домой, где поил бы горячим вином с пряностями и медом. А туфли, забытые на пляже, Вере утром принес бы какой-нибудь местный мальчик, симпатичный с поволокой во взоре…

– «Это было у моря, где ажурная пена, где встречается редко городской экипаж…»[59] – приглашающе начала декламировать Вера.

– Это было где-то не здесь. – Владимир улыбнулся, и его улыбка показалась Вере какой-то покровительственной. – Здесь экипажей пруд пруди и пена совсем не ажурная.

И этот человек когда-то утверждал, что любит поэзию! Читал ей Гумилева, Надсона, восхищался Северяниным («Вонзите штопор в упругость пробки» – это так оригинально, так ново, так жизненно! Вонзить, именно вонзить! В упругость!»), а сейчас не узнал его нового стихотворения. Господин адвокат, да вы, оказывается, совсем не поэтичны!

Море умиротворяло, побуждало быть снисходительной, поэтому Вера дала мужу еще один шанс прочувствовать ее настроение и проникнуться витавшей в воздухе романтикой. Пропустила все про королеву с пажом и зачитала две последние строчки.

– «Это было у моря, где волна бирюзова, где ажурная пена и соната пажа…»

Пропущенное для сведущего человека, знавшего это стихотворение, прозвучало бы тонким намеком, вернее – не прозвучало и в том, что оно не прозвучало, что не прозвучало именно это, и крылся намек. Тонкий, изящный и в то же время пронзительный. Для сведущего.

Это же так удивительно, так странно, что с самым близким человеком невозможно поговорить по душам! Начинаешь – и не получается. Хочешь сказать – и язык не поворачивается. Откроешь рот – сделаешь глубокий вдох и закроешь. Почему? Потому что не получается сказать о сокровенном, если нет уверенности, что тебя поймут. А если нет уверенности, то нечего и начинать.

– Если «соната», тогда уж лучше, чтоб был не паж, а менестрель, – сказал Владимир, не отрывая глаз от моря.

Вера вспомнила гимназического учителя логики и истории Илью Васильевича, прозванного Сенекой не за какие-то замечательные качества, а по созвучию с фамилией Сенчилло. Сенека обожал выискивать во всем ошибки и несоответствия. Даже в учебнике Виноградова, по которому преподавал. А еще он обожал давать ученицам огромные домашние задания, с наказом дополнительно прочитать то-то и то-то, а не только учебник, и ехидно приговаривать при этом «Ad impossibile nemo obligatur»[60]. В этом он был прав. Никто и в самом деле не принуждается к невозможному.

– Все дело в ажурной пене, а совсем не в сонатах и в пажах, – грустно сказала Вера. – Пойдем в гостиницу, я замерзла.

– Не лучше ли будет поехать? – предложил Владимир.

Вот это и есть мрак и пошлость супружества, тот подводный камень, о который разбиваются и чувства, и сердца. Вместо того чтобы обнять замерзшую жену и согревать ее дыханием и поцелуями, муж предлагает взять извозчика! Мать намекала, что супружеская жизнь не так уж и радужна, как кажется поначалу, сначала сладко, а потом и горько бывает. Но Вера не ожидала, что с ней это тоже случится. И того, что это случится так быстро, тоже не ожидала. Сейчас декабрь, канун Рождества, всего восемь месяцев назад Вера венчалась… Восемь месяцев. Невозможно поверить.

В номер Вера подниматься не стала – прошла через большой и аляповато-безвкусно отделанный (колонны, тут и там лепнина прямо свешивается с потолка, будто виноградные грозди, а позолоты, позолоты-то сколько!) зал в ресторан. Ресторан гостиницы «Ореанда» считался лучшим в городе.

– И то верно, – одобрил Владимир. – Обедать пора, я уже проголодался.

До обеда было еще добрых два часа. Есть Вере совсем не хотелось. И уединения ей тоже не хотелось. Хотелось под крышу, в тепло, и чтобы вокруг было много публики. Публика отвлекает и отчасти развлекает. Но просто так в ресторане сидеть неудобно, поэтому Вера заказала цветную капусту под соусом самбаен, а на десерт маседуан. Есть зимой маседуан – это словно бросить вызов, непонятно только кому. Зима, а я ем фруктовый десерт. Откуда у них столько фруктов зимой? Из Турции, что ли, привозят? Контрабанда?

– Ты не против, если после обеда я полчасика побуду в курительной? – спросил Владимир. – Не станешь скучать?

В курительную Владимир ходил не столько для того, чтобы выкурить сигару, а больше для того, чтобы пообщаться с другими постояльцами, почитать газеты, обсудить новости. В Португалии неспокойно, в Тифлисской губернии живет женщина ста шестидесяти семи лет от роду, морское министерство собирается строить на Черном море какие-то огромные и непобедимые корабли-броненосцы… До всего Владимиру есть дело, все его интересует. Кроме семьи. Да и есть ли она, семья-то? Пора выяснить и определиться.

– После обеда нам нужно будет поговорить. – Вера посмотрела в глаза мужу. – О важном. О том, что касается нас двоих. А потом я хочу уехать в Москву. Чем быстрее, тем лучше. Желательно завтра.

– Но, Вера… – Владимир зачем-то начал оглядываться по сторонам, словно искал муху, внезапно укусившую его жену. – Мы же всего три дня как приехали… Летом не удалось, так хоть сейчас… Ты же только-только пришла в себя после парохода…

Волны немилосердно качали небольшой пароход. Вера испытала все «прелести» морской болезни. Страшнее всего было извергать содержимое желудка на глазах у мужа. Вера дико этого стеснялась. Славное зрелище – ничего не скажешь. Насмотришься – и совсем охладеешь.

– Ты так ждала, когда же мы наконец уедем из Москвы…

Растерянность во взоре Владимира увеличивалась с каждым словом. И адвоката можно поставить в тупик. Вера ценила в мужчинах силу, смелость, хладнокровие, но растерянность Владимира ей неожиданно пришлась по душе. Не такой уж он и сухарь и педант, каким хочет казаться. Или это маска?

– А теперь я не могу дождаться, когда мы уедем в Москву, – сказала Вера. – Прости, но я искренне верила, что эта поездка поможет нам что-то… исправить…

Вера чуть было не сказала «склеить», но вовремя остановилась. «Склеить» прозвучало бы как приговор. Приговор всему. «Исправить» – это правильное слово, все всегда можно исправить, стоит только захотеть.

Или почти все, но попытаться все равно стоит.

– Я никак не могу попасть в такт музыки этого милого города. – Вера умолчала о том, что, по ее мнению, в такт они могут попасть только вдвоем, – и как-то мне здесь… неловко.

– Может, нам стоит переехать в Коктебель? – Владимиру явно не хотелось возвращаться в Москву так скоро. – Там зимой пусто, легко можно найти свободную дачу и пожить вдвоем вдали от шума городского. Только ты и я… И еще море. Мне почему-то кажется, что там тебе понравится.

– Коктебель?

Вера покатала на языке это круглое слово и сразу же вспомнила, что Машенька в прошлом году ездила в Коктебель с каким-то литератором, у него еще была редкая и трудная для запоминания фамилия – не то Бортко-Зиновский, не то Зинько-Боровский, не то еще как-то похоже.

– Только ты и я? – Вера всмотрелась в глаза мужа, стараясь постичь смысл, вложенный им в эти слова. – Звучит заманчиво.

– Ну а если не понравится, то уедем. – Владимир заметно приободрился. – Что теперь поделать. Не всем нравится зимой у моря. Летом приедем, летом непременно…

– Сначала нам надо поговорить, – напомнила Вера. – О важном. А там будет видно…

Ее внезапно посетило странное видение. Сцена, рояль, возле рояля стоит худощавый бледный мужчина во фраке и под аккомпанемент невидимого пианиста поет что-то неслышное. При этом он смотрит на Веру своими большими выразительными глазами и протягивает к ней руки. Вера попыталась прочесть по губам, о чем поет незнакомец, но смогла разобрать всего два слова «ресницы» и «печаль».

Печаль, везде печаль. А еще говорят, что в семнадцать лет долго печалиться невозможно. Говорят, что надо верить в то, что все плохое осталось позади и впереди тебя ожидает только хорошее. Говорят, что в семнадцать лет в это можно поверить искренне. Во всяком случае, так считают мама и сестра Надя. То есть мама считает, а Надя ей подражает.

Повернуть бы все вспять, на восемь месяцев назад, а может, и года на полтора… Но как вернуть? Вернуть невозможно. Si jeunesse savait, si vieillesse pouvait[61]. Грустно…

«Какая «vieillesse»?[62] – вдруг ужаснулась собственным мыслям Вера. – До «vieillesse» мне так далеко, можно считать, что никакой «vieillesse» не существует! И вообще судьба человека зависит от него самого. Если я не хочу стареть, то не буду. Не буду, и все тут! Ни за что не соглашусь стареть! Не желаю!»

Где-то в горних заоблачных высях снова раскрылась книга Вериной судьбы, и все та же бесстрастная рука записала в ней: «Не желает стареть».

Примечания

1

Все даты даны по старому стилю (юлианский календарь).

2

Александр Алексеевич Горский (1871–1924) – русский артист балета, балетмейстер, реформатор театрального действия, заслуженный артист Императорских театров (1915).

3

Производства «Торгового дома Г. и Е. Леновы».

4

Производства «Товарищество Эйнем».

5

Вульгарность, пошлость (фр.).

6

Каламбур (фр.).

7

Муза астрономии.

8

Популярный в то время французский писатель, мастер авантюрно-приключенческого жанра, создатель серии романов о разбойнике Рокамболе.

9

Разновидность холодного десерта (от фр. parfait – безукоризненный, прекрасный). Представляет собой взбитые с сахаром и затем замороженные сливки с различными добавками (ваниль, фруктовый сироп, кусочки фруктов).

10

Контраст (фр.).

11

Эскапады, экстравагантные выходки.

12

«Красное и черное» (фр.), роман Стендаля.

13

И так далее (лат.).

14

Героини пьес А. Н. Островского.

15

Героиня пьесы В. Шекспира «Укрощение строптивой».

16

Героиня пьесы Ф. Шиллера.

17

К о н ф е к ц и о н – готовое платье и белье, а также магазин или отдел, торгующий подобным товаром.

18

Т. е. производства фабрики А. Прохорова в г. Белеве Тульской губернии.

19

А в т о м е д о н – в древнегреческой мифологии сын Диора, возница Ахилла. Его имя стало нарицательным для обозначения искусных возниц и извозчиков вообще.

20

Гусыня (фр.). В переносном значении означает простушку.

21

Убийцы (фр.).

22

Внештатному.

23

С л о в о е р с – название частицы «с», прибавляемой к концу отдельных слов. Изначально представлял сокращение от слова «сударь». В XIX веке употреблялся в знак почтения к собеседнику, к началу ХХ века вышел из употребления в культурных кругах, а если и употреблялся, то в ироничном смысле.

24

Газета «Московские ведомости».

25

К а с с а н д р а – персонаж древнегреческой мифологии, дочь Приама и Гекубы, прорицательница, которой никто не верил.

26

Поль Пуаре (Paul Poiret; 1879–1944) – известный парижский модельер, один из законодателей мод первой четверти XX века.

27

В. Шекспир, «Ромео и Джульетта», перевод поэта Аполлона Григорьева.

28

Вы очень красивая женщина! (фр.)

29

Персонаж романа французского писателя Эжена Сю «Парижские тайны».

30

Мой полковник (фр.).

31

Дама с камелиями (фр.).

32

Предмет страсти или поклонения (фр.); любовник, любовница.

33

Фуршет (фр.).

34

Волокита, ловелас.

35

Собственной персоной (лат.).

36

Кто вы? (фр.)

37

Старинный проекционный аппарат.

38

Четвертной, четвертная – обиходное название кредитного билета в 25 рублей (четверть от ста).

39

В ы г р е б – выгребная яма, куда в дореволюционной Москве выбрасывались помои. Оттуда ассенизационные обозы перекачивали их в бочки и вывозили.

40

Графиня Вирджиния де Кастильоне – знаменитая красавица, куртизанка и авантюристка XIX века, бывшая тайным агентом Италии во Франции.

41

Бархатная книга – родословная книга наиболее знатных боярских и дворянских фамилий России.

42

Ф р а п п и р о в а т ь (устар.) – поражать (чаще всего неприятно), шокировать, ошеломлять.

43

Роза (фр.).

44

Гвоздика (фр.).

45

Лилия (фр.).

46

Гортензия (фр.).

47

Камелия (фр.).

48

Полусвет (фр.).

49

Лаванда (фр.).

50

Бытие, глава 19, стихи 15–26:

«Когда взошла заря, Ангелы начали торопить Лота, говоря: встань, возьми жену твою и двух дочерей твоих, которые у тебя, чтобы не погибнуть тебе за беззакония города.

И как он медлил, то мужи те, по милости к нему Господней, взяли за руку его и жену его, и двух дочерей его, и вывели его, и поставили его вне города.

Когда же вывели их вон, то один из них сказал: спасай душу свою; не оглядывайся назад и нигде не останавливайся в окрестности сей; спасайся на гору, чтобы тебе не погибнуть…

Жена же Лотова оглянулась позади его и стала соляным столпом».

51

Распространенное в начале ХХ века название кинотеатров.

52

Плевако Федор Никифорович (1842–1908) – знаменитый русский юрист, адвокат, блестящий судебный оратор, действительный статский советник.

53

Обиходное название пятидесятирублевого кредитного билета с изображением императора Николая Первого.

54

Банальность (фр.).

55

Французский (фр.).

56

Зинаида Гиппиус, «Успокойся?» (1904).

57

Знак придворного звания камергера.

58

Имеется в виду Отдельный Корпус Жандармов.

59

Игорь Северянин, «Это было у моря» (1910).

60

Никто не принуждается к невозможному (лат.).

61

Если бы молодость знала, если бы старость могла (фр.). Из эпиграммы французского писателя Анри Этьена (1531–1598), которая была опубликована в его сборнике «Первые шаги» («Les Premices») в 1594 году.

62

Старость (фр.).

Content

Виктор Полонский
Загадка Веры Холодной

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Примечания